/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Войны богов

Запретная Магия

Энгус Уэллс

Прочесть книгу «Запретная магия» Энгуса Уэллса будет интересно не только любителям фантастики, но и всем тем, кто любит читать длинные, добрые, жизнеутверждающие книги. Светлые силы добра, олицетворенные в образах Каландрилла и его друзей, несущие в себе идеи дружбы, любви и мира, вступают в непримиримую борьбу с силами зла, алчущими войн, разрушения, торжества хаоса. Борьба непримирима, победить зло трудно, но возможно — эту уверенность вселяют в души читателей Энгус Уэллс и его книга.

Запретная магия Радуга 1995 0-7474-0490-9, 5-05-004279-3 Angus Wells Forbidden Magic

Энгус Уэллс

Запретная Магия

(Войны богов — 1)

Глава первая

Билаф ден Каринф, домм Секки, повелитель Восточных владений и избранник Деры, мрачно смотрел сквозь узкое, похожее на амбразуру, окно. Шорох свежего ветра, отскакивавшего от каменных стен дворца, только усугублял его природную угрюмость. Мозолистые от постоянного пользования мечом руки нервно дергали золотистую с проседью, как и его волосы, и пышную, как львиная грива, бороду. Он сжал кулак и с силой ударил по каменному подоконнику. Внизу, на песчаном плацу, под бдительным оком главного преподавателя фехтования Секки, Торваха Банула-младшего, тренировались его сыновья. Всего несколько минут назад домм даже крякнул от удовольствия, наблюдая за тем, как Тобиас, удачно отпарировав удар Торваха, сделал выпад вперед и приставил закругленное острие меча к груди учителя. Тобиас, заслуживший одобрительный взгляд отца, был слеплен из того же теста, что и отец. В жилах его течет настоящая каринфская кровь.

Неудовольствие же домма вызывал Каландрилл, все чаще казавшийся ему чужаком в семье, и хотя Билаф ни на секунду не усомнился в том, что Каландрилл — семя от семени его, младший сын казался ему едва ли не подкидышем. Да, у него были такие же золотистые, столь характерные для рода ден Каринфов волосы, а под толстой защитной кожаной курткой скрывалось столь же мускулистое тело, как у отца и брата, да и ростом он вышел в ден Каринфов. Но манерой поведения Каландрилл резко отличался от всего рода. Ну вот хотя бы сейчас… Разве так принимают приглашение учителя на схватку? Тобиас — тот другое дело. Стоит только Торваху поманить его мечом, как он с готовностью вскакивает на ноги, с радостью отдавая всего себя столь истинно мужскому занятию. А Каландриллу на все наплевать. Билаф тяжело вздохнул, сокрушаясь, что его младший сын настолько инфантилен. В общем-то, он неплохой фехтовальщик, но упражнения с мечом не доставляют ему ни малейшего удовольствия, не разжигают в нем желания победить. Вот и сейчас он столь вяло и неуклюже отпарировал удар Торваха, что подставил ему незащищенный левый бок, и не будь Торвах таким медлительным, схватка была бы уже за ним. В самый раз Каландриллу воспользоваться бы своей ловкостью, но нет, этот размазня тут же отдал всю инициативу Торваху. Можно подумать, что напористость Билафа перешла вся до капли Тобиасу, и Каландриллу не осталось ничего. Наблюдая за тренировкой младшего сына, Билаф сердито сжимал кулаки. Если бы Каландрилл проявлял на плацу столько же рвения, сколько в библиотеке; если бы государственным делам уделял столько же времени, сколько бессмысленному копанию в книгах! Может, тогда бы из него и вышел толк. Но нет, дела домма его вовсе не интересуют. А самое сокровенное желание его, как он осмелился заявить вчера, — это читать в уединении! Он, видите ли, предпочитает дворцовые архивы плацу! Домм заскрежетал зубами: да, придется на что-то решаться. Любовь к книгам, простительная для философа или педагога, никак не пристала отпрыску Великого рода.

Торвах вдруг прервал схватку и принялся упрекать младшего сына домма:

— Побойся Деры, Каландрилл! Ведь у тебя в руках клинок, а не книга!

Лишний раз убедившись в своей правоте, домм отвернулся от окна, плотнее закутался в плащ и пошел прочь. Он спускался по винтовой лестнице с таким мрачным видом, что слуги в страхе разбегались, а часовые, стоявшие вдоль коридоров, вжимались в стены. Подойдя к двери из черного дерева, инкрустированной пурпурными и зелеными оккультными символами, он резко толкнул ее и замер в проеме, привыкая к тусклому свету чадящих факелов в железных канделябрах, стоявших вдоль глухих стен комнаты. Воздух здесь был такой спертый, что домм даже поморщился. Ему почудилось, что отбрасываемые факелами тени скрывают нечто такое, чего лучше и не видеть. На запыленном столе посередине комнаты лежало несколько черепов и стояла мумия слепой кошки и пробирка с крошечным трупиком мертворожденного ребенка. Сидевший за столом маленький лысенький человечек с птичьими глазками и с бородавкой на носу обернулся на шум открываемой двери и встал, нервно моргая, навстречу домму.

— Повелитель? Ты хочешь услышать предсказание?

Билаф утвердительно хмыкнул, раздумывая над предназначением расставленных на столе предметов — действительно ли они необходимы для вершения его ремесла, или Гомус пользуется ими для отвода глаз?

Человечек выбрался из-за стола и поспешил закрыть за доммом дверь. В развевающейся черной мантии он походил на паука или питающуюся падалью птицу. Даже он, домм Секки, правитель сильнейшего города в восточном Лиссе, находясь рядом с этим колдуном, чувствовал себя не в своей тарелке.

— Я принял решение о будущем моих сыновей, Гомус, — заявил он. — И хочу знать, совпадает ли оно с линией судьбы.

Гомус кивнул и, пошарив в темноте, вытащил стул и рукавом смахнул с него пыль. Билаф с отвращением глянул на предложенный ему стул, но сел. Гомус встал с противоположной стороны стола и посмотрел на домма поверх черепов.

— И каково же оно, твое решение? — Голос у него был скрипучий, ветхий, как и его пожелтевшая, словно давным-давно не видевшая солнечного света, кожа.

— Моим наследником будет Тобиас, — сказал Билаф. — Это само собой разумеется. А Каландрилл пойдет в священники.

— В священники? — пробормотал Гомус. — Ему это не понравится. У служителей Деры нет времени на книги.

— Нравится, не нравится — это к делу не относится, — резко возразил домм. — Будь он прилежнее в занятиях фехтованием, я бы отправил его в Форсхольд, но ведь в нем же нет ничего от солдата.

— В этом ты прав, — дипломатично согласился колдун.

— У меня во дворце нет места для ученого принца, — продолжал Билаф. — Его присутствие будет угрозой для Тобиаса. У нас и так хватает завистников, только и ждущих подходящего момента, чтобы низложить род ден Каринфов. А я не намерен вкладывать им в руки оружие борьбы с объявленным наследником.

— Каландрилл не способен на предательство, — пробормотал Гому — Он любит книги, это верно, но он не предатель.

Домм сердито рубанул рукой воздух, и в темноте что-то зашипело.

— Да, по своей воле он не предаст, — согласился он, — но он витает так высоко в облаках, что им запросто могут воспользоваться нечистоплотные злоумышленники.

— Боюсь, домм недооценивает его, — отважился Гомус.

Билаф сердито фыркнул, и колдун неодобрительно улыбнулся.

— Но хоть он и тряпка, мне бы не хотелось, чтобы его убили, — продолжал домм. — Они с братом явно недолюбливают друг друга, и если вдруг Тобиас разглядит в нем угрозу, не исключаю возможности, что он прибегнет к услугам чайпаку.

— Верно, — пробормотал Гомус, согласно кивая головой.

— А какая угроза от священника? — продолжал Билаф. — Посвятив себя Дере, он будет вынужден отказаться от земных привязанностей.

— Включая и книги, — заметил Гомус и нахмурился. — А как с женитьбой, господин Билаф? Ведь у него, наверное, есть какие-то мысли.

— Он вздыхает по Надаме ден Эквин. Детская любовь, не больше. У меня другие планы относительно этой девицы. Она нравится Тобиасу, и небезответно. Я поженю их и породню ден Эквинов с ден Каринфами.

— Мудрое решение, — похвалил Гомус; Билаф хмыкнул, растянув толстые губы в кислой ухмылке.

— Мудрые решения — это те, что обеспечивают кровное родство, мудрец. Если Тобиас породнится с ден Эквинами, то власти его никто уже не будет угрожать.

— И ты хочешь услышать, что по этому поводу говорит оракул? — спросил Гомус.

— Я хочу знать мнение духов, — кивнул Билаф.

— Твоя воля для меня закон, — сказал Гомус.

— Именно, — подтвердил Билаф, вытирая слезящиеся от вонючего дыма глаза.

Колдун занялся приготовлениями к исполнению своего оккультного долга. С полки он достал почерневший огарок свечи; из запертого сундука — зеленый нефритовый фиал, а из ящика — кусок красного мела. Расчистив на загроможденном столе место, он положил на него побелевший череп, нарисовал круг мелом, а по окружности нанес мелкие символы, которые обвел еще одним кругом, более жирным, чем первый. Откупорив фиал, он взял щепотку порошка и посыпал его на оскаленные зубы и в пустые глазницы черепа. Поставив на череп свечу, он зажег ее от факела.

Свеча загорелась слабым зеленым мерцающим светом. Гомус начал водить ладонями по пламени, что-то тихо бормоча. Свеча таяла, и блестящий черный стеарин капал на кости черепа. Когда первые капли достигли глазниц и челюстей, те вдруг озарились бледным красным светом, словно внутри черепа вспыхнул огонь.

— Повелитель Билаф ищет знамения, — зашептал колдун. — Слышите ли вы его, мертвые?

— Я слышу.

Голос прозвучал как морская волна на пустынном берегу, как холодный ветер, прошуршавший среди голых ветвей иссохшего дерева. Билаф поежился — ему вдруг стало зябко.

— Спрашивай, — сказал Гомус.

Билаф откашлялся — каждый раз, как ему приходилось прибегать к колдовству, ему становилось не по себе.

— Я хочу безопасного будущего для моего старшего сына Тобиаса ден Каринфа, — хрипло произнес он. — Я хочу, чтобы он женился на Надаме ден Эквин.

— Он женится на Надаме ден Эквин; после тебя он станет доммом Секки.

Голос доносился отовсюду и ниоткуда. Билаф слышал его в пульсации крови и в стуке сердца, но не ушами. Голос отдавался в его плоти. Он содрогнулся.

— Я также хочу, чтобы мой младший сын Каландрилл стал священником, — продолжал он.

— Каландрилл будет служить Дере.

Тембр голоса изменился. Уж не насмехается ли он над ним?

— Не будет ли он представлять опасность для Тобиаса?

— Тобиас унаследует то, что останется после тебя, — шепотом ответил голос. — Каландрилл не будет посягать на это.

Билаф вдруг почувствовал, что, хотя его и знобит, по лицу его течет пот.

— Благодарю, — сказал он.

— Меня позвали, у меня нет другого выбора, я должен отвечать. Я должен говорить правду и только правду, и я сказал то, что ты хотел услышать.

Огарок свечи растаял, и стеарин растекся по черепу. Фитиль вспыхнул и погас; глазницы потухли; голос смолк. Билаф встряхнулся.

— Что он хотел этим сказать? — пробормотал домм.

Колдун пожал плечами.

— Мертвецы говорят загадками.

— Но он сказал мне правду?

Гомус кивнул.

— Ты же слышал — мертвые не могут говорить неправду.

— Тогда все сходится. — Билаф встал, собираясь уйти. — Тобиас станет наследником, а Каландрилл — священником. Благодарю, Гомус.

— Я здесь, чтобы служить тебе, — пробормотал колдун, услужливо улыбаясь Билафу, торопливо покидавшему освещенную красным светом комнату.

Хотя весна уже делала первые робкие шаги по побережью Лиссе, по-зимнему холодные волны все еще яростно набрасывались на берега залива. А по улицам Секки уже гулял теплый ветерок, и Каландриллу стало жарко в плаще, благодаря которому он хотел пройти неузнанным. Он выбрал самый дешевый плащ во всем дворце, но все же он был явно богаче того, что здесь привыкли видеть, и бросался в глаза прохожим. На узких улочках квартала у Ворот провидцев никто таких одеяний не видывал, и на него начинали пялить глаза.

Каландрилл поймал на себе несколько взглядов и заволновался. А что, если его узнают? Или запомнят? Он сгорбился, глубже закутался в голубой плащ, торопясь прочь от любопытных глаз. Его так и подмывало накинуть капюшон на светловолосую голову, но он сдержался, понимая, что в такое теплое утро это привлечет к нему еще большее внимание. Билафа или Тобиаса узнали бы тут же, хотя они никогда и не появлялись в этой части города, разве что с какой-нибудь державной миссией. Уж во всяком случае, без вооруженной охраны или слуг они сюда не заходили. Младший же сын был менее известен, и мало кто знал его в лицо. Домм не раз говорил ему, что, несмотря на золотистые волосы, унаследованные от матери, и на внешнее сходство с ним самим, в нем нет того, что выделяет ден Каринфов из толпы, которой они управляют: ни грана царского величия отца и самоуверенности брата. Однако это, может, и к лучшему — он обернется незамеченным, и домм ничего не узнает.

Ему оставалось только надеяться. Билаф не поймет младшего сына, вздумавшего вдруг отправиться к самой обыкновенной гадалке; а если он еще докопается до истинных причин этого визита, то Каландриллу совсем не поздоровится. Каландрилл грустно улыбнулся, раздираемый страхом и решимостью довести задуманное до конца. Во дворце немало провидцев, предсказывающих будущее самыми разнообразными оккультными способами: на кофейной гуще, на костях с выгравированными стихами, на картах; там же жили астролог и некромант; и домм советовался с каждым из них. Каландрилл тоже мог бы обратиться к любому из них, но весть об этом мини-восстании тут же дойдет до ушей Билафа, а именно этого Каландрилл и боялся. К тому же он не доверял дворцовым магам, они явно потакают домму. А Каландриллу нужно честное, непредвзятое предсказание, не искаженное страхом впасть в немилость.

И, дождавшись подходящего момента, он как мог изменил свою внешность и выскользнул из дворца, а теперь вот идет по улицам Секки по направлению к Воротам провидцев.

Оказавшись в лабиринте улочек рядом с заливом, у городской стены, он остановился и принялся рассматривать дома. Самые высокие из них имели не более двух этажей. Плоские крыши, увитые побитым ветром виноградом, кустарник с набухающими почками, стены, настежь раскрытые дыханию весны, прилетевшей с теплым ветерком, ставни. Здесь, рядом с заливом, запах рыбы и смолы перекрывал вонь из сточных канав, проложенных еще по приказанию его прадеда.

Эти запахи пробудили в нем какое-то особое волнение. Он упивался ими, как будто вдыхал тончайший букет альданского вина. Сыновья домма были оторваны от жизни города и почти не выходили за пределы дворца, без конца готовясь к исполнению будущих обязанностей. Лишь изредка им позволялось навещать аристократов Секки. Каландрилл не сомневался, что Тобиасу эти запахи показались бы отвратительными и он ужаснулся бы, если бы узнал, что они так нравятся его брату. Каландрилл улыбнулся и решительно направился вдоль вывесок, раскачивавшихся над его головой на слегка тронутых ржавчиной цепях.

Несколько прохожих обернулись на него, но теперь ему было все равно — он был слишком возбужден, да к тому же большинство горожан, которых он встретил на пути, были так заняты своими делами, что вряд ли его запомнили. Он внимательно вглядывался во фронтоны, ища вывеску со знаком Ребы. Самая верная гадалка, так по крайней мере отрекомендовало ее большинство слуг, которых он очень осторожно выспрашивал. Ее знак — полумесяц в окружении звезд. Он пощупал кошель на поясе и при этом случайно задел за рукоятку короткого меча. Он так редко носил его с собой, что тут же занервничал, вспомнив, что бедняцкие районы Секки совсем небезопасны для жизни, несмотря на твердое правление его отца. Он грустно улыбнулся — Тобиас бы не испугался: в отличие от Каландрилла старший сын домма, хотя и чрезвычайно заносчивый и горделивый, — прекрасный фехтовальщик.

Каландрилл стряхнул с себя сомнения и вновь отправился вдоль оштукатуренных стен домов. Он слишком далеко зашел, чтобы сейчас смалодушничать и остановиться, к тому же разбойники и воры предпочитают более поздний час, темень, когда на улицах меньше караулов. Он отыщет Ребу и уговорит ее предсказать ему будущее. И тогда сможет сделать целенаправленный, а не просто эмоциональный выбор. И он шел и шел вперед, не удостоив взглядом зазывавших его ясновидцев. Ему нужен знак полумесяца.

Он нашел его на перекрестке, на потемневшем железном шесте; сделанный из дерева, некогда серебристый месяц от времени пожелтел, а три звездочки были заляпаны птичьим пометом. Знак был непримечателен, как, впрочем, и сам дом — узкий и одноэтажный, с одним-единственным подслеповатым окошком рядом с пятнистой дверью на проржавевших петлях. С крыши по стенам спускался чахлый виноград. Со стороны переулка глухая стена была разрисована непристойными рисунками; голубоватая штукатурка кое-где обвалилась, обнажив желтые оспины голого камня.

Каландрилл сглотнул, пытаясь подавить последние сомнения, и поскребся в дверь.

— Входи.

Голос, едва долетавший из глубины дома, звучал намного моложе, чем он ожидал, и мягче, почти музыкально. Каландрилл толкнул дверь и вошел.

Тьма стояла кромешная. Услышав глухой стук закрывшейся за ним двери, он непроизвольно нащупал ручку меча; в носу у него защипало от приторного запаха фимиама. Он заморгал, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть, но — безуспешно. Держа правую руку на рукоятке меча, он вытянул вперед левую, пальцами нащупав грубую штукатурку.

— Ты хочешь знать свое будущее?

Здесь, не приглушенный дверью, голос звучал громче, и он пошел на него сквозь кромешную темень, осторожно скользя рукой по стене.

— Да, — ответил он.

— Иди сюда.

Дом оказался больше, чем можно было подумать, глядя с улицы. Здесь было несколько комнат и несколько коридоров, и голос, проходя через них, долетал до него уже искаженным. Он спросил:

Но куда «сюда»? Я тебя не вижу.

В ответ прозвучал сухой смех.

— Извини, я совсем забыла.

Он нахмурился, услышав скрежет кремня по металлу, затем где-то впереди забрезжил слабый огонек, зажегший лампу с ароматизированным маслом, и он увидел кривой коридор, справа по которому располагались темные комнаты.

Я здесь. Теперь видишь?

— Да.

Он пошел на свет. Наклонившись, чтобы не удариться головой о притолоку низкой арочной двери, он вошел в небольшую комнату, освещенную только в самом центре, где стоял стол, за которым сидела женщина.

— Так нормально? Или хочешь больше света?

Он кивнул, но она не ответила, и тогда он сказал:

— Да, пожалуй. Если, конечно, для твоего искусства не нужен сумрак.

— Свет или тьма — какое это имеет значенье?

Гадалка встала, подняв лампу, и вместо старухи он увидел женщину средних лет, которую даже можно было бы назвать красивой, не оставь оспа свои следы на ее лице. Теперь понятно, почему здесь такая темень — гадалки столь же тщеславны, как и все женщины. Но стоило ей сделать шаг, как он понял, что ошибся. Она двигалась осторожно, скользя рукой по стене, как и он несколькими мгновеньями раньше в темноте. Она дотронулась до лампы, зажгла фитиль и пошла к другим. Когда в комнате стало совсем светло, на глазах у нее он увидел бельмо — да она слепая! Слуги не предупредили его об этом, и от смущения он покраснел. Виновато улыбнувшись, Каландрилл сказал:

— Извини, я не знал.

— Ты учтив, только к чему это? Я вижу по-другому.

Она вернулась к столу, поставила лампу и мягко опустилась на подушки, жестом пригласив его сесть напротив. Ему было трудно заставить себя смотреть в ее невидящие глаза, даже труднее, чем на шрамы. Каландрилл попытался взять себя в руки, разглядывая комнату и одежду гадалки. Реба молчала, явно привычная к подобным паузам. Ее длинные рыжие волосы блестели, как полированная медь; зеленое платье на шее и на поясе было перехвачено ярко-красными лентами. В комнате не было ничего, что, по его представлению, должно было сопутствовать гаданию. Ни хрустального шара, ни птиц в клетках, ни кабалистических таблиц, ни карт, ни отполированных черепов. Только белые стены, деревянный пол красноватого, как и ее волосы, оттенка. Из мебели — лишь стол и подушки с неброским рисунком, положенные одна на другую.

— Ты разочарован? — с легкой усмешкой в голосе спросила она. — Я недостойна предсказывать сыну домма?

— Я… Нет, — он покачал головой и вдруг, поразившись, спросил: — Откуда ты знаешь?

Она рассмеялась и стала почти красивой.

— Ведь я гадалка, Каландрилл. Я еще вчера знала, что ты придешь.

— Да вчера я сам этого не знал, — медленно произнес он.

— А я уже тебя видела. Что бы я была за ясновидящая, если бы не видела даже этого. Ты не согласен?

Он кивнул и рассмеялся, успокаиваясь под влиянием ее безмятежного добродушия.

— Да, верно, — согласился он. — А другие тоже видят?

Реба пожала плечами.

— Сомневаюсь, но утверждать не могу. Провидец обычно в состоянии предсказать только какие-то особые события — вещи первостепенной значимости, те, о которых его спрашивают. Тебя это беспокоит?

Теперь плечами пожал он.

— Я бы предпочел, чтобы мой отец этого не знал.

— Видимо, именно поэтому ты и пришел ко мне, а не обратился к дворцовым магам.

— Они тут же поставят отца в известность. К тому же я не доверяю их предсказаниям. — Он помолчал, боясь обидеть ее. — Я хочу сказать, что они, ублажая отца, подстраивают свои предсказания, как ему хочется. Мне так кажется.

Он не мог скрыть смущения. Реба понимающе кивнула и мягко сказала:

— Домм суров, по крайней мере так я слышала. Их трудно в чем-либо обвинять.

Каландрилл согласно кивнул: неугодные для домма предсказания очень быстро оставляли предсказателя без работы.

— Ты ему ничего не скажешь? — спросил он.

Реба отрицательно покачала головой. Она больше не смеялась и теперь выглядела торжественной.

— То, что происходит в этом доме, касается только меня и моего клиента.

— Отлично, — пробормотал он. — Мне бы вовсе не хотелось, чтобы весть о моем визите дошла до дворца.

— Этого не произойдет, — пообещала она, — по крайней мере мои уста этого не произнесут.

Он вдруг с удивлением понял, что верит ей. Хотя и сам не мог бы сказать почему; что-то в ее спокойном голосе, в ее, хоть и обезображенных оспою, чертах вселяло в него уверенность. Он еще раз улыбнулся и постучал пальцем по кошельку, висевшему у него на поясе. Он не знал, сколько она берет за свои услуги и как об этом спросить, ему, сыну домма, с такими вещами сталкиваться не приходилось.

— Это будет стоить один золотой варр. Если же предсказание окажется трудным, то три.

Каландрилл ошарашено уставился на гадалку. Так вот оно какое, второе видение! Она рассмеялась, словно разглядела выражение его лица, и сказала:

— Я слышала звон монет. К тому же обычно это первый вопрос.

Сомнения вновь овладели им — может, он зря ей так доверяет? Слуги, с которыми он говорил, вполне могли предупредить ее об его расспросах; и на улице кто-то мог узнать его и быстро известить гадалку. Как бы то ни было, он вытащил один варр и сунул его в протянутую руку.

Она сжала ладонь, с секунду подержала в ней монету, затем бросила ее на стол и сказала:

— Дай руки.

Он протянул ей руки. Кожа у гадалки была мягкая и теплая, и прикосновение ее было удивительно успокаивающим. Она улыбнулась, и при ее следующих словах он опять сконфузился.

— О твоем приходе меня никто не предупреждал, Каландрилл. У меня нет шпионов ни на крыше, ни на улице, и слуги твои меня ни о чем не извещали. Послушай, я стала провидицей случайно, не по своей воле. Этот талант был мне дан, сама я его не искала. Может, взамен потерянного зрения, не знаю, но талант мой настоящий, не поддельный.

Я была замужем за Друмом, у нас была таверна, но потом его забрала оспа. Та самая, что оставила свои отметины и на мне и лишила меня зрения. Слепому трудно содержать таверну, к тому же мало кому нравится пиво, поданное женщиной с такими шрамами, как у меня. Я продала таверну и какое-то время жила на вырученные от этого деньги. Затем во мне стал проявляться этот талант, и я перебралась сюда. Теперь я провидица и могу видеть твое будущее или часть его. Тебе может не понравиться то, что я вижу, но я скажу тебе только правду, которая откроется мне.

Ну что, этого достаточно, чтобы развеять твои сомнения? Если нет, забирай свой варр и уходи.

Она выпустила его руки, и ему вдруг стало зябко, как будто ее прикосновение согревало его. Он вдруг испугался, что она прогонит его.

— Сомнения мои развеяны, — заверил он гадалку. — Но у меня есть несколько вопросов.

— Спрашивай.

— Я слышал споры между магами, философами и учеными моего отца. Между ними нет согласия. Кто-то говорит, что будущее наше предопределено и его невозможно изменить. Что путь человека предначертан ему с рождения, что мы не в силах изменить линию судьбы. Другие же утверждают, что никакой линии нет и что будущее человека зависит от его поступков. Что будущее — это целая куча возможностей, число которых постоянно растет, и что некоторые из них могут быть предугаданы, а другие — нет. Что скажешь на это ты?

— Некоторые истины неизменны, — отвечала она, — и некоторая линия существует. Очень часто она скрыта даже от провидцев. Обычно прорицатель видит лишь часть этой линии, часть возможностей; сколько именно — это зависит от его или ее способностей. Но ни один провидец не видит эту линию до конца, потому что она слишком велика, а переплетение возможностей столь запутанно, что разобраться в них невозможно.

— Значит, будущее неопределенно?

— В некотором роде.

— Тогда зачем я здесь? Зачем было беспокоить тебя?

Она рассмеялась, как ручеек прожурчал, но в ее смехе не было и намека на издевку.

— Ты обеспокоен и ищешь успокоения. Потому что тебе предстоит принять трудное, а может, и опасное решение. Потому что тебе нужна помощь, которой ты нигде больше не сыщешь. Потому что ты не просто чуть-чуть боишься своего отца.

Все это было истинной правдой, и Каландрилл вздохнул, соглашаясь.

— Ты младший сын домма Секки, — продолжала Реба. — Твой старший брат, Тобиас, достиг совершеннолетия и скоро будет объявлен наследником домма. Через два года и ты достигнешь совершеннолетия и должен будешь последовать обычным в таких случаях путем, хотя для этого надо, чтобы сначала Тобиас был официально объявлен наследником домма. А ты не хочешь становиться священником, и ты влюблен.

Все, что она сказала, было правдой, и Каландрилл, не произнося ни слова, с благоговением уставился на гадалку.

— Если бы тебе позволили, ты бы выбрал путь ученого. Ты предпочитаешь книги клинку и хочешь, чтобы тебе позволили заниматься тем, что тебе интересно; но отец твой собирается сделать из тебя священника, чтобы ты случайно не стал соперником брата. Священник дает обет безбрачия, но ты хочешь жениться, если она тебя любит и если тебе разрешат. Ты не совсем уверен, отвечает ли она тебе взаимностью, и знаешь, что отец твой будет возражать.

— Билаф не хочет, чтобы я стал ученым! — выпалил он, более не владея собой, и в голосе его прозвучала горечь. — А Тобиас сам хочет жениться на Надаме. Семейство ден Эквинов могущественно. Если Надама согласится выйти за меня, вся ее семья встанет на мою сторону, но тогда Тобиас будет смотреть на меня как на угрозу. Хотя у меня и в мыслях нет становиться доммом.

— Ты можешь бежать, — мягко сказала она. — В Альдарин или Вессиль, а может, и в Химе. Секка не единственный город в Лиссе.

— Но я навсегда останусь сыном домма Секки, то есть возможной угрозой. В другом городе меня могут использовать в борьбе против отца или Тобиаса. В любом городе меня могут сделать заложником. Или выдать Секке. И Тобиас, без сомнения, объявит меня бунтовщиком.

— И отец не разрешит тебе стать ученым.

В голосе ее прозвучала жалость, и он разозлился.

— Отец не уважает ученых, и еще меньше — сына, который предпочитает книги клинку и, как он говорит, «будущему Секки». Он знает, что я плохой солдат, поэтому и хочет сделать из меня священника, но Богиня знает, что я желаю только одного — чтобы меня оставили в покое. Чтобы мне позволили жениться на Надаме, если она этого захочет, и дали мне возможность расширять познания.

Он замолчал, сообразив вдруг, что говорит слишком громко. Он и злился на себя, и стыдился за это малодушие.

— Нелегко быть сыном домма, — мягко сказала Реба.

— Верно, — согласился он. — А людям кажется, что это чудесно: богатство, власть, роскошь. Но я бы предпочел свободный выбор.

— И все-таки ты пришел ко мне. Вот он — предел свободного выбора.

Каландрилл подумал немного и покачал головой.

— Нет, я так не думаю, — медленно произнес он. — Я не прошу тебя сказать мне, что делать; я прошу, чтобы ты просто предсказала мне будущее, так чтобы я мог принять решение.

— Слова настоящего ученого, — пробормотала Реба. — Дай мне руки.

Он вновь протянул ей руки, и она положила на них ладони, и пальцы их переплелись. От этой странной близости по коже его побежали мурашки, и на какой-то миг взгляд его затуманился — комната потемнела, а лицо гадалки расплылось. Но уже в следующее мгновенье оно вновь приобрело четкие очертания, а в ее тусклых глазах запрыгали золотистые отражения освещавших комнату огней.

— Обычно я вижу будущее четче, чем сейчас, но даже так я вижу, что перед тобой больше чем один выбор. Я вижу любовь, но, возможно, это не та любовь, к которой ты сейчас стремишься, — у любви много проявлений. Я вижу борьбу и разочарование, но и счастье тоже. Два человека, которых ты встретишь на жизненном пути, окажут на тебя огромное влияние. Но я не знаю, доброе ли то будет влияние или худое. Я вижу дорогу, поиск, который вполне подходит для твоего ученого ума.

Тебе придется вынести злость отца и брата; будь мужествен перед лицом их гнева, и ты победишь. Я…

Голос ее сорвался, и она покачала головой, высвобождая пальцы.

— Больше я ничего не вижу. Если хочешь, чтобы я за глянула дальше, плати еще два варра. Но я не обещаю, что дальше будет четче.

Он не колеблясь выложил монеты на стол. Реба кивнула и встала. Подойдя к алькову, она достала изящно инкрустированную темно-красную коробочку. Поставив ее перед собой, она подняла крышку и вытащила серебряную курильницу, мешочек и склянку. Очень осторожно, почти с благоговением, она поставила курильницу на стол между ними и, вытащив из мешочка щепотку порошка, посыпала его на серебро. Затем сунула указательный палец в склянку.

— Открой рот.

Каландрилл подчинился, и она приказала:

— Язык.

Он высунул язык, и гадалка помазала его мазью из флакончика. Он ощутил горечь. Она притронулась пальцем с мазью до своего языка, закрыла флакончик, отодвинула его, достала из шкатулки горелку и подожгла порошок. Каландрилл ожидал вспышки и дыма, но вместо этого из курильницы поднялся тонкий белый дымок, задрожавший под их дыханием.

— Вдохни глубоко, — приказала Реба.

Дым не имел ни запаха, ни вкуса, и, как ему показалось, вдох этот не оказал на него никакого воздействия. Реба же начала слегка раскачиваться из стороны в сторону, а золотистые блики в ее глазах зашевелились, закружились, запрыгали — каждый сам по себе. Они гипнотизировали Каландрилла, притягивая к себе его взгляд. Вдруг она заговорила, и Каландрилл даже вздрогнул, услышав низкий баритон, скорее мужской, нежели женский, словно ее устами, ее легкими, ее гортанью говорило другое существо.

— Ты будешь искать то, чего найти невозможно, и обретешь разочарование. Но ты много приобретешь — больше, чем потеряешь. Ты будешь учиться на том, что отвергаешь, и поймешь, что дружба связывает людей прочнее всяких других уз.

Я вижу воду — берегись ее, Каландрилл! Пересеки воду, и найдешь то, что ищешь, хотя люди и говорят, что этого не существует. Я вижу опасность, но тебя будут оберегать, ты не останешься один. Я вижу учителя, хотя его уроки не доставят тебе много радости. Доверяй ему! За ним придет еще один человек, ему ты тоже можешь довериться.

Ты будешь много путешествовать и повидаешь такое, чего не видел ни один южанин, а может, и вообще никто. Я вижу… Нет! Не вижу… Оно прячется за самим собой. Нет, это нельзя… Я не могу.

Голос ее стал хриплым, прерывистым. Реба закашлялась, и странное очарование оставило ее. Дымок качнулся и исчез. Реба щелкнула зубами, замотала головой, и волосы ее взлетели вокруг лица. Голова упала на грудь, и длинные локоны закрыли лицо. Плечи ее дрожали, и она распласталась по столу, словно на нее навалился сам оракул.

— Там… вино, — с трудом кивнула она в сторону двери. — Пожалуйста.

Перепуганный, Каландрилл вскочил на ноги, больно ударившись коленкой о ножку стола. Превозмогая боль, он заковылял из комнаты в темный коридор. Слева он разглядел слабый свет и, спотыкаясь, пошел на него. Наконец он нащупал дверь и толкнул ее — это была кухня. Открытое окно выходило в освещенный солнцем и наполненный пением птиц садик с колодцем. На столе стоял кувшин с вином и несколько глиняных чашек. Он схватил кувшин и две чашки и бросился назад в комнату к Ребе.

Она уже взяла себя в руки, но лицо ее еще оставалось бледным, отчего оспины проступали особенно сильно. Он налил вина в обе чашки и сунул одну ей в руки. Она выпила залпом и снова подставила чашку. Выпив свою в три глотка, он налил ей еще.

— Может, лучше тебе послушаться отца? — Голос ее звучал как обычно. — Одно ответвление очень для тебя опасно.

— Скажи, — потребовал он, заинтригованный, — ты всегда говоришь загадками?

Реба отрицательно покачала головой и пригладила волосы.

— Я говорю то, что вижу. Перед тобой очень много возможностей, но что-то затемняет их. Ты встретишь человека, который станет тебе другом и союзником. Может, ты не сразу это поймешь, но ты научишься доверять ему. И с ним ты будешь путешествовать, очень далеко.

— Я пересеку воду? — спросил он. — Хотя это и очень опасно? Я отправлюсь в Эйль? Или в Кандахар?

— Дальше. Ты заберешься так далеко, как никто.

— Почему вода опасна для меня? — спросил он.

— Вода — владение Бураша.

— Морского бога? — удивился Каландрилл. — Чем я прогневал Бураша? Почему он должен причинять мне вред?

— Не знаю. — Реба пожала плечами. — Что-то заслонило это от моих глаз. Все, что я видела, — это опасности.

— До Эйля я могу добраться и по суше, — пробормотал он. — Да и до Кандахара, хотя для этого надо пересечь Шанн.

Реба кивнула.

— Да, но ты пересечешь воду. Если последуешь этому пути.

— У меня есть выбор? — поинтересовался он.

— Выбор есть всегда, — ответила она. — Но в твоем случае он ограничен желанием.

— Подчиниться отцу? — прошептал он.

— Это один из выборов.

Он коротко кивнул.

— А зачем я буду путешествовать?

— Этого я не видела. За тем, что считается потерянным, хотя, что это такое, я не знаю. Тебе скажут.

— Тот друг, которого я найду?

— Возможно. — Она беспомощно покачала головой. — Все так смутно, так неясно. Если ты выберешь этот пути то тебя ждет великое будущее.

— Но ведь это не жизнь ученого?

Реба слабо улыбнулась.

— Ты можешь познать то, что никому не известно. Ты можешь узнать больше, чем самые великие ученые Секки. Больше, чем философы Альдарина.

Это ему понравилось, и он улыбнулся. Она же сама сказала, что его новый друг многому его научит.

— Я могу принести жертву Бурашу, — пробормотал он. — Снискать его милость.

Реба медленно наклонила голову вперед. Каландрилл нахмурился, засомневавшись.

— А Надама? — спросил он.

— Ты можешь приобрести ее или потерять, — сказала гадалка. — Насколько я понимаю, ты не совсем уверен в ее к тебе отношении. Тобиас тоже ищет ее руки, и я не могу предсказать, кого из вас она выберет. Для этого только тебя мне мало. — Видимо, она поняла, что он разочарован, ибо тут же добавила: — Ее будущее затуманено твоим стремлением к ней. Если бы ты привел ее сюда…

— Она ни за что не пойдет, — быстро возразил он.

— Тогда я ничего не могу о ней сказать, — пробормотала Реба.

Он смирился.

— Если я выберу этот путь, — спросил он, — сделаю ли я это по воле отца, как посол домма? Или по своей собственной воле?

— Как ученый, — без малейшего колебания ответила она, — объявленный в Секке вне закона.

— Как изгнанник?

Эта мысль уже и прежде посещала его. Если только он воспротивится воле отца, этого ему не миновать. Либо он станет изгоем, либо проживет жизнь в затворничестве в храме Деры, лишенный любимых книг, в безбрачии, запертый в золотой клетке религиозных ритуалов. Но когда Реба сказала ему об этом вслух, твердо, без малейшего колебания, мысль эта устрашила его.

— Да, — подтвердила Реба.

— Но у меня будут настоящие друзья?

— Да, — еще раз подтвердила она. — Такие, каких у тебя еще не было. Они наставят тебя на путь истинный, если ты выберешь его.

— В противном случае меня ждет постная жизнь, — сказал он как можно беспечнее.

— Зато и… более спокойная. Уж по крайней мере не столь опасная. Он фыркнул:

— Стать священником? Я уже думал об этом и отверг это. Скорее всего, я встану на тот путь, что ты начертала мне первым, и сбегу отсюда. Даже несмотря на то, что это сильно усложнит мне жизнь.

Тогда ему придется распрощаться с Надамой. Уж она-то из Секки никуда не пойдет; он понимал, что в нем говорит злость или обида, хотя что именно, точно он не знал.

— А разве от Надамы это не зависит? — спросила ясновидящая.

Каландрилл согласно вздохнул.

— Да, зависит.

— Если бы она приняла твое предложение, ее семья встала бы на твою сторону. А гражданская война вряд ли на руку твоему отцу. Отмени же он свадьбу, и она станет почти неизбежной.

— Я и сам бы не хотел втягивать Секку в войну, — в отчаянье сказал он.

— Да, не богатый у тебя выбор, — заметила Реба, — если все зависит от Надамы.

— Я люблю ее, — возразил он, словно этим было все сказано. — И если бы она выбрала меня, я бы с удовольствием отрекся от всех семейных притязаний. Может, отца это бы и устроило.

— Что же, тогда подойди к ней, — посоветовала ему Реба. — Я тебе больше ничем не могу быть полезной. Если вдруг она примет твое предложение, то перед тобой откроется еще один путь.

Каландрилл задумчиво кивнул. Теперь, когда первый шок от ее предсказания прошел, он уже мог думать спокойнее, и та часть его мозга, что привыкла анализировать, изучать, искать ответы и причины, заставляла его задавать ей все новые и новые вопросы.

— Ты говорила о разветвляющихся дорогах, и здесь я с тобой согласен, будущее таким и должно быть. Но в моем случае ты рассмотрела только один путь. Не означает ли это, что только он мне и остается?

— Нет, — покачала головой Реба. — Просто это самое вероятное. То, что ты мне рассказал, то, что я узнала о тебе и о твоих желаниях, — все вместе это высветило наиболее вероятный для тебя путь. Но окончательный выбор зависит от тебя.

— А тот самый друг, что наставит… или может, — поправил он сам себя, — наставить меня на этот путь, он что, не считается? Разве он не повлияет на мои действия?

— Он или она — возможно, — допустила Реба. — Но ты можешь отвергнуть его. Или ее.

— Женщину? — заинтересовался неожиданно для себя Каландрилл. — Ты говоришь, что я должен забыть Надаму? Что я встречу другую женщину?

Реба вздохнула.

— Возможно. В том твоем будущем, что мне открылось, я видела двух друзей. Один из них — женщина. В этом я не сомневаюсь. А вот второй — здесь я не уверена, мужчина это или женщина.

— Друзья, опасное путешествие неизвестно ради какой цели, — пробормотал он, — дорога в дальние края, изгнание. Все это очень романтично, но я ждал более ясного предсказания.

— Будь ты попроще, ты мог бы на это рассчитывать, — объяснила она. — Но ты человек непростой. Ты сын домма, это и предопределяет твое будущее. Ничего другого я тебе предложить не могу, Каландрилл.

— Ничего? — переспросил он. — У меня еще есть варры. Реба отрицательно махнула рукой, и он опять смутился.

— Прости, я не хотел тебя обидеть.

— Дело не в этом, — улыбнулась она. — И деньги твои ничего не изменят. Я видела, что видела, большего мне увидеть не дано. Перед тобой несколько разветвляющихся дорог. Какую из них ты выберешь? Это должен решать только ты. Все, что я могла увидеть, я тебе уже рассказала.

— Что ж, будь так, — согласился он. — А те друзья — как я их распознаю?

— Ты узнаешь их, когда встретишь, — уверенно заявила она.

— А Бураш? — спросил он. — Стоит ли приносить жертву морскому богу?

— Она не помешает, — ответила Реба. — Как и молитвы Дере. А теперь, извини, я устала. Мне больше нечего тебе сказать, а тебе лучше возвращаться во дворец, пока тебя не хватились.

— Верно, — согласился он. — Спасибо тебе, Реба. Она кивнула с таким видом, словно сама не была уверена, заслуживает ли благодарности.

— Да помогут тебе боги, — сказала она, когда он выходил. — Я буду молиться Дере, чтобы она помогла тебе сделать правильный выбор.

Каландрилл пошел по коридору и, выйдя на яркий свет, прищурился. Он взглянул вверх и по солнцу заключил, что провел у Ребы около часа. У него еще есть время. Отец на переговорах с послом Альдарина относительно кандийских пиратов — с окончанием зимних штормов прибрежные города ожидали резкого увеличения количества разбоев на море. Обсуждение это может затянуться на целый день, а то и дольше. Тобиас там же, и вряд ли кто-либо из тех, кто имеет право журить его, заметил его отсутствие. Он знал, что пользуется репутацией рассеянного человека — ненадежного, по выражению его отца, или мечтательного, будто влюбленная девушка, как говорит брат. За книгами он частенько забывал о намеченных встречах и вообще о времени и вспоминал о мире, только когда его начинал мучить голод. Его ждут на банкете сегодня вечером, но до тех пор он свободен.

Он решил подумать и для этого отправился на городскую стену, где, как он знал, его не побеспокоят.

Переулок, где стоял дом Ребы, вел к Воротам провидцев, выходившим к заливу. Каландрилл пошел по переулку, улыбаясь надписям на стенах домов. Улицы были почти пустынны. Лишь когда он вышел на широкую улицу, одну из главных кольцевых артерий города, как паутина соединенных между собой радиальными улочками, в центре которой и стоял дворец домма, ему стали попадаться прохожие. Улица проходила как раз между Воротами провидцев и Купеческим кварталом. Дома здесь стояли большие, а над тротуарами были натянуты разноцветные тенты; по проезжей части сновали кареты и повозки; теплый воздух наполняла людская разноголосица и запахи специй, кожи, красителей, тканей и металла. Чего здесь только не было! Каландрилл быстро пересек улицу, уворачиваясь от транспорта, и, пройдя меж двух рынков, вышел на военную дорогу прямо под стеной — по ней в случае осады города войска могли быстро добраться до любой его части.

На этой дороге было мало гражданских повозок, и он без труда пересек ее. У подножия громоздившейся стены ютились бараки, конюшни и склады оружия. Стена была толщиной в целый дом и могла выдержать натиск таранов и не развалиться от взрывов подложенных под нее мин. Солдаты слонялись без дела рядом с бараками, и, когда Каландрилл, перейдя через дорогу, поднимался на бастион, никто не обратил на него особого внимания.

Ступеньки были узкими и крутыми, словно втиснутыми в тесное пространство между конюшнями и складами, и неожиданно заканчивались сразу за блокгаузом. Когда Каландрилл, тяжело дыша, поднялся на стену, пять легионеров оторвались от игры в кости и посмотрели на него. Заметив, что он с трудом переводит дух, они усмехнулись. Офицер подхватил плащ и кивнул.

— Хороший денек для прогулки.

Видимо, он принял Каландрилла за мелкого аристократа.

— Да, — кивнул Каландрилл, думая о том, что Тобиаса они узнали бы сразу. И, не давая офицеру времени хорошенько себя рассмотреть, пошел по стене.

Ветер здесь был сильнее, чем внизу, и приносил с моря запах озона. Каландрилл плотнее закутался в плащ, подошел к внешней стороне стены и заглянул вниз.

Восточное море, по поверхности которого бежали белые барашки, отливало металлом и кипело вдоль длинного мола отгораживавшего гавань. Здесь стояли по большей части каравеллы, ходившие с товаром в северные земли Химе и Форсхольда, а также на юг и на запад — в Альдарин, Вессиль и Эрин. Помимо каравелл здесь стояли и трехмачтовые суда, поджидавшие смены ветра, чтобы через Узкое море отправиться в Эйль и Кандахар; и рыболовецкие лодки, казавшиеся карликами рядом со своими огромными сородичами. На дальней оконечности мола и с обеих сторон гавани возвышались устрашающие баллисты, а за Матросскими воротами огромный блокгауз охранял подступы к городу. Каландриллу не пришлось пережить ни одной войны. С последней осады, когда Билаф дал должный отпор Альдарину, а кандийские пираты, отказавшись от штурма укрепленных городов, переключились на купеческие суда в Узком море, города Лиссе поддерживали хоть и худой, но мир. Однако домм не допускал ни малейших послаблений в обороне города, и потому на баллистах и в блокгаузах находились полные военные расчеты.

Каландрилл перевел взгляд с кишащей жизнью бухты на спокойное серое море, казавшееся ему угрожающим после предсказаний Ребы. Море — постоянный источник опасности, и, несмотря на то, что Секка молилась Дере, рядом с Матросскими воротами стоял храм Бураша — моряки не выходили в море, не принеся жертву морскому богу. Бураш — бог непредсказуемый и частенько яростный. Если ему действительно предстоит путешествие, о котором говорила Реба, надо будет принести жертву Бурашу.

Если…

Если он изберет этот путь, то пройти его придется без Надамы. В этом он не сомневался. Она вообще не выходила за пределы семейных владений, раскинувшихся сразу за городской стеной, а когда он как-то заговорил о путешествии, она без обиняков дала ему понять, что дальше своих ворот идти не собирается. С другой стороны, если она примет его предложение, то он останется в Секке, чем рискует навлечь на себя гнев брата и отца. Женившись же на Надаме, он приобретет поддержку мощного клана ден Эквинов.

Если…

Он не великий фехтовальщик, да и перспектива быть поставленным вне закона его не привлекает, еще меньше ему нравится бегать от наемных убийц, к чьим услугам может прибегнуть брат.

Если бы только отец его нарушил традицию и позволил ему заняться наукой, он был бы счастлив. Даже без Надамы. Он любил книги так же — почти так же, — как и ее, и если он потеряет Надаму, если она предпочтет ему Тобиаса, то он утопит свое горе в познании. Но домм не согласится, в этом он не сомневался. Сделав полный оборот, как колесо, мысли его вернулись к первым двум вариантам.

Он оторвался от парапета и пошел вдоль стены, не обращая внимания на ветер, трепавший его длинные волосы. Низко опустив голову, он думал.

Реба говорила о приключении, это верно, но она же сказала, что он может и отказаться от него. Если он встанет на этот путь, то, по всей видимости, будет изгнан из города и потеряет Надаму. Если же она от него откажется, то он будет вынужден принять судьбу, уготованную ему отцом, — бесконечные скучные религиозные обряды. Если только Надама не предпочтет его.

Похоже, все зависит от нее. Без ее выбора он ничего решить не сможет. А как же тот человек, о котором говорила Реба? Он должен направить его на путь приключений, на путь познания. Но когда он его повстречает? Это неизвестно. А что, если прямо сейчас? Как тогда он сможет сделать выбор, не будучи уверен в намерениях Надамы? Что, если он встретит его прямо сейчас?

Он поднял голову, словно ожидая увидеть перед собой этого загадочного и могущественного товарища, но никого кроме чаек, взмывших при его приближении с громкими недовольными криками в небо, он не увидел. Ждать нельзя, решил он; необходимо что-то предпринимать. Он отправится к Надаме и потребует от нее ответа, а затем сделает свой выбор. Приняв такое решение, он успокоился и ускорил шаг, плащ его развевался на ветру. Он поднял голову и улыбнулся. Но, вдруг сообразив, что боится, резко остановился. Какой бы ответ ни дала ему Надама, он все равно что-то да теряет. Как там сказала Реба? «Ты будешь искать то, чего найти невозможно, и обретешь разочарование. Но ты много приобретешь — больше, чем потеряешь». Значит ли это, что он потеряет Надаму? Почему предсказатели всегда говорят загадками?

Улыбка слетела с его губ, и он опять перевел взгляд на море. Волны словно насмехались над ним. Он отвернулся и посмотрел на город. Но и здесь ответа не было. Под ним шумел цветущий город с улицами, сбегавшимися к большому белому зданию дворца домма с зеленым газоном вокруг. За высокими стенами внутренних лужаек видно не было. Вот она — резиденция правителя, на которого с надеждой смотрит вся Секка; вот оно — средоточие власти.

Но власть не привлекает его, у него нет желания управлять другими. Он с радостью оставил бы все это Тобиасу, только вот отец и брат никак не хотят предоставить ему равную свободу. Он знал, что для отца он сплошное разочарование; а для брата… кто он для брата, этого он не знал и наполовину. Угроза, без сомнения, ибо Тобиас жаждет зваться доммом, а в этом деле любой родственник — соперник. О какой любви тут можно говорить? К тому же они соперники и по отношению к Надаме; оба стремятся завоевать ее любовь, но до сих пор она не дала надежды ни тому, ни другому.

Он выпалил проклятье, слышанное им однажды в дворцовых конюшнях, и в отчаянии заскрежетал зубами. О чем бы он ни думал, мысли его постоянно возвращались к предсказанию Ребы. Что оно означает? Как им воспользоваться? Он сложил руки за спиной и опустил плечи, пытаясь настроиться на научный лад. Сейчас ему очень нужна логика, чтобы разобраться в возможных вариантах и принять самое разумное решение, чтобы взвесить все как можно более беспристрастно. Ясно, что при любом варианте он что-то теряет, так что выбор надо делать, исходя именно из возможной потери. Он может завоевать на свою сторону Надаму, но потерять свободу; или потерять Надаму и стать свободным. Что ему дороже?

Это зависит от того, что думает она, значит, как он уже решил раньше, прежде чем выбирать, надо узнать, что скажет Надама. Такова его отправная точка, самый логичный шаг. Пусть она сделает выбор, тогда и он сможет сделать свой. Он кивнул, соглашаясь сам с собой, и опять ускорил шаг, спеша переступить неизбежный водораздел. Надама будет сегодня на банкете, тогда он ее и спросит.

Хмурясь, он изо всех сил пытался преодолеть дрожь, все более овладевавшую им с каждым шагом, приближавшим его к Бондарным воротам, а оттуда ко дворцу, его дому. Или его тюрьме — теперь он уже точно не знал.

Глава вторая

За этими думами Каландрилл совсем забыл, что во дворец, который он покинул через задние ворота, ему надо вернуться незамеченным. Занятый мыслями, он и не заметил, что вошел в главный двор через Великую церемониальную арку. О том, что он совершил ошибку, он сообразил, только услышав приветственный стук алебард о щиты стоявших на часах солдат, когда поворачивать назад было уже слишком поздно. Да он и не был уверен, хочет ли исправлять эту случайную ошибку, даже несмотря на то, что отец его будет недоволен, если ему донесут, что младший сын гулял по самым бедным кварталам города один. Он жестом ответил на приветствие часовых и вошел во двор, не обращая внимания на их насмешливые взгляды. Как и дворцовые слуги, они уже давно привыкли к странностям молодого наследника и не ждали от него поведения, достойного дисциплинированного солдата. Каландрилл — мечтатель, шептались люди между собой, он совсем не такой, как Тобиас. Слава богам, что он не первенец. Какой из него домм?

Каландрилл соглашался с этим и не обижался, тем более сейчас, когда почувствовал себя увереннее. Взвесив все он пришел, как ему казалось, к самым логичным выводам. Беспокоило только то, что, какое бы решение он ни принял, он все равно что-то теряет.

Он рассеянно ответил кивком на приветствие второго наряда и через обитые медью двери вошел в первую дворцовую гостиную, отсюда — в коридор, по которому сновали слуги, готовя предстоящий банкет. Они кланялись ему, может, не так учтиво, как Тобиасу или отцу, но ему было все равно. Они неплохо к нему относятся, и этого уже достаточно.

Оставив суету позади, он поднялся в свои комнаты, довольный тем, что отец вроде бы ничего не заметил.

Закрыв за собой дверь, он облегченно вздохнул, скинул плащ и бросил на стул пояс с мечом. Здесь, в знакомой обстановке, он чувствовал себя спокойнее, а книги, свитки и папирусы на стеллажах вдоль одной из стен казались ему старыми друзьями, одобрявшими его решение. Хотя, подумал он, пока что он решился лишь на то, чтобы принять решение. Сегодня он будет говорить с Надамой, и надо выглядеть как можно привлекательнее. Он прошел в спальню. Окна были открыты, кровать убрана, а книги, в беспорядке валявшиеся на столе, протерты от пыли; здесь было тепло и просторно, а солнечный свет золотил белые стены, отражаясь в большом зеркале, стоявшем у платяных шкафов. Он подошел к зеркалу и критически осмотрел себя с ног до головы.

Высокий юноша, нет, подумал Каландрилл, молодой человек, стройный и мускулистый. Непричесанные отросшие волосы, отливающие золотом в солнечном свете, обрамляли вытянутое лицо, самой замечательной частью которого были большие карие глаза. В общем, он далеко не урод. Может, конечно, не настолько привлекателен, как Тобиас, и, уж конечно, не столь величествен, но не урод. Если бы нос у него был чуть пошире, а подбородок — чуть попрямее, а глаза — чуть поменьше, то ему бы это вовсе не повредило; зато рот у него достаточно большой, а зубы — ровные. Он улыбнулся и, зная за собой привычку сутулиться, распрямил плечи. Нет, он очень даже привлекателен. Сейчас позовет парикмахера и подстрижется. Примет ванну. И выберет одежду на вечер.

А потом… Сомнения вновь овладели им, и улыбка слетела с его губ. Если бы он был Надамой, кого из двоих он предпочел бы? Он отвернулся от зеркала и подошел к балконной двери. Внизу раскинулся сад, огражденный каменными стенами, по которым ползли виноградные лозы; на кустах распускалась молодая весенняя зелень, из земли пробивались первые цветы; в центре журчал маленький фонтан. Любимое место матери. Он хорошо помнил их игры и развлечения, но она умерла от оспы, возможно, от той же самой, что не пощадила и Ребу.

Что бы она ему посоветовала? Он мало ее знал, и догадаться о совете матери ему было нелегко — она умерла, когда он был еще ребенком, и в памяти у него остались только ее тепло, материнская любовь, ласковые руки, в раскрытые объятия которых он бежал от сердитого Билафа. Во дворце было много ее портретов и скульптур, но все они были слишком церемониальны, и на них она выглядела величественно, с короной на черных волосах. Так она выглядела, но не такой она была; женщина на портретах не была его матерью, которую он, хоть и смутно, еще помнил.

Билаф, отличавшийся крутым нравом, когда-то был мягче и доступнее. Смерть ее оказалась для него тяжелым ударом, и отец замкнулся, посуровел, зачерствел, словно страшась еще раз полюбить. Да и на сыновей он смотрел как на источник боли, ибо любовь идет с ней рука об руку. Останься он прежним, подумал Каландрилл, и его жизнь, его чувства могли бы стать другими. Тобиас, который был на два года старше Каландрилла, легко приспособился к этому изменению, найдя в боевых искусствах, в жажде власти утешение, в котором им отказал отец. Для Каландрилла же это оказалось более болезненным, и он отдалился от отца; между ними росло отчуждение, и Каландрилл начал искать утешения в том, что любила его мать, — прежде всего в книгах; знания стояли для него выше даже благосостояния Секки. С годами эта тяга становилась сильнее и сильнее, и в конце концов Билаф отчаялся сделать из своего сына солдата.

В некотором роде это даже было на руку Каландриллу. Для доммов вообще не в новинку ссылать младших сыновей в Ганнсхольд или в Форсхольд — два крупных города, прикрывавших Лиссе со стороны суши, — чтобы, не дай бог, они не стали препятствием для старших братьев. Случалось, что старший брат нанимал убийц, дабы разделаться с возможным соперником: Каландрилл слышал, что нынешний домм Вессиля даже прибег к услугам загадочных чайпаку, чтобы избавиться от двух братьев; а домм Химе при помощи того же Братства избавился от четырех членов семьи. Но Каландриллу это явно не грозит. Билаф, думал он, считает своего сына настолько никудышным воином, что отправлять его на север не собирается. Что же касается Тобиаса, то тот просто презирает своего младшего ученого брата.

Если Каландрилл останется в Секке, то ему, скорее всего, суждено стать священником, при условии, конечно, что ему не удастся заручиться поддержкой семьи Надамы. Каландрилл вздохнул и отвернулся от балкона. Судя по песочным часам, до банкета еще оставалось время, и он решил заняться своей внешностью. Он дернул за шнурок подле кровати, и где-то в глубине дворца звякнул колокольчик; поджидая слугу, юноша взял книгу, которую читал еще прошлым вечером, и сел.

Это была «История Лиссе и мира» Медифа. С ее помощью он надеялся проникнуть в мысли посла, который будет сегодня на банкете, и хотя он и считал эту книгу менее познавательной, чем «Хроники южных царств» Сарниума, она оказалась достаточно интересной, и он настолько зачитался, что даже вздрогнул при появлении слуги.

— Господин звал меня?

Слуга смотрел на Каландрилла с меньшим, чем на Тобиаса, уважением и вел себя так, словно у него были дела и поважнее, чем служить младшему сыну домма. Каландрилл отметил страницу и отложил книгу.

— Мыться и стричься. Есть что-нибудь поесть?

— Домм уже перекусил, господин; кухня готовится к сегодняшнему банкету. Мы тебя не могли найти.

— Отец спрашивал обо мне?

Каландрилл подумал о том, как будет оправдываться, и щеки его покраснели.

Слуга задумался, затем покачал головой.

— Нет, господин. Домм трапезничал с послом и братом господина. Я попробую что-нибудь найти.

— Пожалуйста, — кивнул Каландрилл, думая о том, что, если бы эта просьба исходила от Тобиаса, слуга уже давно бы бросился ее исполнять.

— В какой последовательности, господин?

Каландрилл с трудом сдержал вздох — надо все-таки быть построже — и сказал:

Сначала есть, затем мыться. Стрижка в конце.

Слуга кивнул.

— Будет исполнено, господин.

Слуга ушел, и Каландрилл вновь принялся за книгу. Преимуществом Медифа были более современные карты, более точная, чем у Сарниума, картография. Секка лежала на востоке Лиссе, более или менее на той же параллели, что и Альдарин; Вессиль — к северу, а еще выше раскинулся большой залив, где, огражденные от морских бурь, работали верфи Эрина. Эйль и Кандахар расположились на другом берегу Узкого моря; Альдарин занимал очень выгодное географическое положение, как раз на пересечении торговых путей всех городов на обоих берегах моря; Секка же торговала в основном с городами Лиссе и далекой Джессеринской равнины. При желании домм Альдарина мог бы перерезать все торговые пути Секки, так что ей очень важно заключить договор о морских путях до Кандахара.

Кандахар расположен на южной оконечности полуострова, врезающегося в Южный океан, и, хотя формально он поддерживал мир с Лиссе, здесь находили пристанище кандийские пираты, державшие в напряжении всю торговлю Лиссе. Так что морской союз, борьба единым фронтом против корсаров — в интересах и Секки, и Альдарина.

Удовлетворенный своими выводами, он поднял глаза от карты и опять задумался о предсказанном ему Ребой путешествии в далекие края. Эйль и Кандахар не так уж и далеко от Секки, но даже Медиф ничего не пишет о землях более удаленных. По ту сторону Ганнских островов, охранявших северные подступы к Лиссе, лежала земля Керн, которая, судя по описанию Медифа, была прерией, бескрайним полем, покрытым травой, вокруг огромного леса Куан-на'Дру; к западу возвышались горы Валц, а еще дальше на север, за провалом Кесс-Имбрун, раскинулась Джессеринская равнина. Об этой загадочной стране ничего не было известно; купцы не забирались дальше Нивана, труднодоступного города в устье Марля. Полуостров, на котором, разделенные пустыней Шанн, лежали Эйль и Кандахар, делился пополам хребтом Кхарм-Рханна, а западная его оконечность почти полностью терялась в джунглях Гаша. На северо-западе от великого хребта Валц до самого моря тянулся Гессиф, о котором Медиф писал: «Это — заповедная земля, о которой лучше не вспоминать. Она сплошь покрыта вонючими топями, в которых, без любви человеческой, прозябают странные, забытые богом существа. Трое из моих людей погибли там, да и сам я едва не скончался от болезни». И больше ничего.

Каландрилл вспомнил, что у него есть еще одна, более подробная карта, хранившаяся где-то в дворцовых архивах. Как-то, копаясь в поисках карты Лиссеанского побережья, он натолкнулся на нее, но тогда не обратил внимания. Надо будет поискать. В случае, если Надама отвергнет его…

Слуга принес на медном подносе тарелку с холодным мясом и фруктами. Каландрилл закрыл книгу и отложил ее в сторону.

— Сейчас займутся приготовлением ванны, — объявил слуга и вышел, даже не удосужившись поклониться.

Каландрилл почувствовал, что голоден. Только он надкусил яблоко, как вошли еще двое слуг с чаном дымящейся воды; за ними две служанки несли ведра с холодной водой. Мужчины вылили горячую воду в ванну, а женщины встали в стороне, ожидая приказаний. Он отпустил их. Позволять кому-то мыть себя казалось ему убожеством, а любовь к Надаме не позволяла думать о других услугах, предоставляемых женщинами.

Когда Каландрилл выбрался из ванны, его уже поджидал парикмахер, и, сев на стул, он, односложно отвечая на вопросы, наблюдал за падавшими около его ног локонами. Приведя в порядок волосы, парикмахер принялся брить Каландриллу щеки; наконец он позволил осмотреть результаты своего труда.

— Спасибо.

Жестом Каландрилл отпустил парикмахера и уставился на свое отражение в зеркале. Теперь он выглядел явно опрятнее, хотя, может, и не намного привлекательнее. Что поделаешь? Без божественного вмешательства красивее ему не стать. Каландрилл взглянул на песочные часы — они показывали, что до банкета оставалось совсем немного. Он пошел в гардеробную.

Обычно Каландрилл не придавал одежде никакого значения, но сегодня он долго думал о том, что надеть, вытаскивая и отбрасывая в сторону то одну, то другую вещь. Наконец юноша остановил выбор на свободной рубашке из секкийского шелка и темно-синих штанах с темно-бордовым поясом, с которого на серебряной цепочке свисали ножны; рукоятка кинжала была украшена огромной жемчужиной, а синие кожаные ботинки прошиты серебристыми нитками, гармонировавшими с ножнами; на плечи Каландрилл накинул тунику, расшитую темно-бордовыми и синими ромбами. Он еще раз критически осмотрел себя в зеркале и, довольный своим необычным видом, налил чашу альданского вина.

Три бокала придали Каландриллу необходимую уверенность в себе. Когда раздался гонг, он еще раз оглядел себя с ног до головы, решаясь покорить Надаму. Едва сдерживаясь, чтобы не побежать, он решительно спустился по лестнице.

Оказавшись на первом этаже, он по кафельному полу прошел в Малый банкетный зал. Для послов обычно не устраивались грандиозные пиршества, это — привилегия доммов или равных монархам гостей. Сегодня на банкете собрались только те из родовитых жителей города, кто непосредственно имел отношение к переговорам, и их семьи; но и их оказалось достаточно — зал был переполнен. Отец Надамы, Тирас ден Эквин, тоже должен быть здесь с женой и дочерью. От этой мысли сердце Каландрилла заныло.

У входа в зал часовые приветствовали Каландрилла, и он махнул им в ответ рукой. Перед аркой он остановился. На улице сгущались сумерки, и поэтому вдоль стен уже горели факелы; сандаловое дерево, тлевшее в медной жаровне, наполняло воздух ароматным дымом. Билаф сидел за Высоким столом, стоявшим на черном мраморном возвышении в три ступеньки, лицом к арочному входу; по правую руку от него восседал посол, по левую — Тобиас. Справа от посла стул был пустой. Каландрилл задержался в дверях, осматривая зал. Все наиболее важные советники домма сидели за столом у подножия Высокого стола; там была и Надама.

Она выглядела восхитительно. На ее каштановых, высоко забранных, чтобы подчеркнуть бледную стройность шеи, волосах играли золотистые блики, отбрасываемые факелами. Глаза ее светились, она широко улыбалась, а когда повернулась к матери, белый шелк так выразительно натянулся на груди, что у Каландрилла даже перехватило дыхание. Глубоко вздохнув и пытаясь придать лицу достойное выражение, он ступил в зал.

Когда он подошел к Высокому столу, Билаф коротко взглянул на него и что-то пробормотал человеку, сидевшему по правую руку от него. Посол — высокий, стройный, с красивым орлиным носом и коротко подстриженными волосами — сидел прямо, и его темные глаза поблескивали на загорелом лице, оттененном бледно-голубой и золотистой одеждой. Он взглянул на Каландрилла и кивнул. Тобиас тут же с улыбкой что-то добавил ему в другое ухо, и Каландрилл понял, что они говорят о его опоздании. Юноша покраснел и инстинктивно ускорил шаг. Проходя мимо Надамы, он поймал на себе ее взгляд и улыбнулся, довольный ее молчаливым приветствием.

— Наконец-то.

Билаф смотрел на сына холодными серыми глазами, задумчиво теребя медаль, свисавшую с его шеи. Каландрилл покраснел еще сильнее и, пробормотав что-то в свое оправдание, сел.

— Мой младший сын, Каландрилл, — представил его послу Билаф. — Каландрилл, этот господин — Варент ден Тарль из Альдарина.

— Очень приятно.

Каландрилл вежливо поклонился, и Варент приветливо улыбнулся в ответ.

— Зачитался наверняка, — заметил Тобиас с издевкой.

— Ученье не такая уж плохая штука, — пробормотал Варент, и Каландрилл бросил на него благодарный взгляд.

— Но бессмысленная для того, кому уготована судьба священника, — заметил Тобиас.

Варент слегка пожал плечами и погладил бороду, как бы раздумывая.

— Знание — сила, — ровным голосом сказал он. — Даже если ему суждено быть священником, от учения он ничего не теряет.

Тобиас что-то хмыкнул, и на какое-то мгновенье стал похож на отца — крутые широкие плечи и сморщенное в насмешливой улыбке красивое лицо. Он был одного с Билафом, сохранившим былую силу, роста; рука, державшая чашу, была большой, с толстыми пальцами; темно-золотистые волосы обрамляли лицо, словно выточенное из темного камня. Каландрилл почувствовал себя карикатурой на своего родителя и очень приблизительной копией брата и попытался скрыть смущение, взяв в руки чашу.

— Чем ты сейчас занимаешься? — по-дружески спросил Варент.

Альдаринский посол понравился Каландриллу. Он сказал:

— Я читал Медифа.

— «Историю Лиссе и мира»? — кивнул Варент. — Прекрасная книга, хотя лично я считаю, что Сарниум — более надежный источник.

— У Медифа лучше карты, — возразил Каландрилл, чувствуя себя более уверенно.

— Верно, — согласился Варент, — у нас в Альдарине сохранились его оригинальные карты. Если когда-нибудь ты окажешь честь нашему городу своим посещением, я с удовольствием покажу их тебе.

Каландрилл расплылся в улыбке от такой перспективы, но стоило заговорить его отцу, как улыбка тут же слетела с его лица.

— Священники Секки не покидают свой город. Каландрилл поселится в храме.

Похоже, его будущее уже предрешено, и это только еще больше утвердило его в намерении переговорить с Надамой. Он посмотрел на нее, почти не слыша Тобиаса, который произнес:

— Там мне будет легче присматривать за ним.

Ему даже не надо было поворачивать голову, чтобы увидеть кривую насмешливую улыбку брата.

Надама улыбнулась ему, и он почувствовал себя увереннее, на несколько мгновений забыв о предсказании Ребы.

Если Надама любит его, то его будущее обещает быть счастливым.

— Ты чем-то взволнован, — мягко заметил Варент. — Тебе не хочется быть священником?

Каландрилл с трудом оторвал взгляд от Надамы и перевел его на посла, собираясь ответить отрицательно. Но, заметив взгляд отца, покорно произнес:

— Это — воля домма.

Билаф натянуто усмехнулся. Варент кивнул, сознавая, что затронул неприятную тему, и, будучи дипломатом, быстро сменил ее:

— Ты считаешь, что кандийские пираты могут представлять угрозу для Секки?

— Они угрожают всем нашим городам, — ответил Каландрилл, делая над собой усилие, чтобы говорить спокойно. — Хотя их набеги отражаются на Секке менее всего, нам нужна сталь Эйля и открытые торговые пути. Если вдруг корсарам удастся установить свое господство над Узким морем и постоянно угрожать береговой линии, нам не избежать участи Альдарина.

Варент удовлетворенно кивнул.

— Объединенный флот! Твой сын говорит дело, господин Билаф.

— Мы уже договорились об этом, — сказал Билаф.

— Вы уже решили? — спросил Каландрилл.

— Сегодня, — заметил Тобиас.

— Альдарин участвует двенадцатью галерами, — продолжал Варент, — и наши города подпишут договор о ненападении.

— Двенадцать наших галер, — вставил Тобиас, словно решение этого дела зависело только от него, — и двенадцать — нашего союзника — этого более чем достаточно, чтобы обезопасить морские границы. Хотя когда доммом стану я, то мы пересмотрим условия договора — я сторонник более решительных мер.

— Твой брат хотел бы напасть на кандийцев прямо в их Цитадели, — пояснил Варент.

— Это слишком рискованно и может спровоцировать войну с Кандахаром, — сказал Билаф. — Но вообще-то, идея привлекательная.

— Надо бить прямо в сердце! — яростно заметил Тобиас. — Надлежит преподнести корсарам хороший урок и раз и навсегда положить конец их угрозам.

Билаф согласился со старшим сыном, одобрительно улыбнувшись, но заметил:

— Давай-ка не будем торопиться. Для начала — союз, чтобы обезопасить торговые пути; нельзя себя переоценивать.

— Конечно, — быстро согласился Тобиас. — Я говорю о будущем, когда наш союзный флот окрепнет.

— А ты что думаешь? — вежливо спросил Варент.

Каландрилл нахмурился, размышляя. Он не привык к тому, чтобы у него спрашивали мнение по таким вопросам; честно говоря, он с большим удовольствием смотрел бы сейчас на Надаму и поразмышлял бы, как с ней поговорить, но отец взглянул на него так, словно от его ответа многое зависит.

— По-моему, самая мудрая политика — это осторожность, — медленно произнес он. — Если мы ввяжемся в войну с Кандахаром, то слабейшей стороной окажемся именно мы. Союз наших городов настолько необычен, что начинать надо с объединенного флота. Посмотрим, что это нам даст, а уж потом можно будет думать и о таком честолюбивом плане, как прямое нападение.

— Осторожен, как всегда, — пробормотал Тобиас.

Но Каландриллу показалось, что впервые отец согласился с ним. Воодушевленный этим, он продолжал:

— Поначалу, без сомнения, не избежать трудностей. Кто будет командовать? Где взять деньги? Где строить корабли — на судоверфях Эрина или в наших собственных городах? Присоединится ли Эрин к нашему союзу?

— Эрин сохраняет нейтралитет, — сказал Билаф. — Они согласны строить суда, но не собираются посылать на них своих людей; они не намерены к нам присоединяться.

— Эрин в безопасности на севере, — недовольно пробормотал Тобиас. — Корсары так далеко по Узкому морю не забираются, а Эрин слишком труслив, чтобы драться вместе с нами.

— А зачем ему? — спросил Каландрилл. — Кандийские пираты не представляют для Эрина никакой угрозы.

— Но наш союз беспрецедентен, — согласился Варент.

Он повернулся к Билафу:

— У твоего сына — прекрасная голова. Из него получится прекрасный дипломат.

— Он станет священником, — невыразительно заметил Билаф, и Каландрилл тут же спустился с небес на землю. — Я объявлю об этом сегодня же вечером.

На лице Тобиаса заиграло довольное выражение, и сердце Каландрилла ушло в пятки. Его судьба была решена без него, и хотя это и не стало для него неожиданностью, но лишний раз убедило его в необходимости как можно быстрее сделать выбор. Чтобы успокоиться, он начал думать о Надаме: если она согласится выйти за него замуж, влияние семейства ден Эквинов может изменить его будущее.

— Это не так уж и страшно, — пробормотал Варент так, чтобы его слышал только Каландрилл. — Даже у священников есть время заниматься наукой.

Каландрилл тоскливо покачал головой.

— В Секке священникам отказано в такой привилегии. Их единственное занятие — служение Дере. А я хочу жениться.

— Вон на той прекрасной девушке? — спросил Варент, проследив за его взглядом.

— Если она этого захочет.

Альдаринский посол задумчиво кивнул.

— А твой отец об этом знает?

— Нет, — пробормотал Каландрилл, поворачиваясь к Варенту. — И я не хочу, чтобы он об этом узнал до тех пор, пока не получу от нее ответ. Ее семья очень влиятельна, они могут подействовать на отца и заставить его изменить решение.

— Так что ты убьешь двух зайцев сразу, — прошептал посол, улыбаясь. — Ничего не бойся, Каландрилл, от меня о твоем секрете не узнает никто.

— Если бы только она согласилась, — повторил он.

— Ты опасаешься, что она откажет? — задумчиво глядя на него, спросил Варент.

— У меня есть соперник.

Темные брови вопросительно поднялись. Каландрилл сказал:

— Мой брат.

Глаза Варента сузились, но улыбка еще играла на его устах. Каландрилл не обратил на это особого внимания, хотя ему показалось, что Варент не очень-то жалует Тобиаса.

— И что ты будешь делать, если она откажет?

Он едва не рассказал послу о предсказании Ребы. Что-то в нем внушало доверие, и Каландриллу показалось, что этот человек сможет ему помочь. А может, он и есть тот друг, о котором говорила Реба? Нет, слишком уж все это быстро, он еще и сам не знает, что выберет. И он сказал:

— Не знаю.

Варент задумчиво посмотрел на Каландрилла, собираясь что-то сказать, как вдруг к нему обратился Билаф. Каландрилл занялся трапезой, и на какое-то время о нем забыли, позволив ему погрузиться в свои собственные мысли, которые, как собака, преследующая собственный хвост, кружили вокруг Надамы.

Он почувствовал облегчение, когда ужин закончился, но тут Билаф поднялся, зал стих, и Каландрилл опять переполошился. Билафу не нужен был глашатай, чтобы заставить всех замолчать. Его рост и врожденное величие впечатляли.

— Сегодня мы договорились о заключении очень важных договоров, — объявил домм. — Беспрецедентных в истории Лиссе. Секка заключает союз с Альдарином для борьбы с кандийскими пиратами.

Раздался рев одобрения. Билаф жестом приказал всем замолчать.

— Эрин будет строить для нас суда, а наши два города будут поставлять в объединенный флот воинов. Нам еще предстоит определить взаимные взносы, так что утром мне понадобятся советники. — Сузившимися сверкающими глазами он осмотрел присутствующих, словно хотел удержать вельмож от возможных возражений. — Но уже сейчас я хочу объявить, что мой сын Тобиас будет командовать судами Секки и потому получает титул адмирала.

Раздались рукоплескания. Каландрилл взглянул на брата, зная, что именно к этому он и стремился. Но не только к этому.

— В доказательство своей решимости я официально объявляю Тобиаса наследником. После меня он станет доммом Секки. — Билаф помолчал, дожидаясь, пока стихнут аплодисменты, и продолжил: — Официальная церемония возведения в сан наследника состоится на празднествах Деры. Далее: мой младший сын, Каландрилл, приступает к исполнению обязанностей священника. Это заявляю я, Билаф ден Каринф, домм Секки.

Он сел, и зал одобрительно зарокотал. Слова отца набатом звенели в ушах Каландрилла — отец и брат за него определили его будущее. И никто не спросил его мнения — союз с Альдарином действительно нечто новенькое, но ведь в Секке все течет по заведенному обычаю. Он представил себе бесконечную череду обязанностей, которые ему неизменно придется исполнять, если отец добьется своего. Единственной его надеждой была Надама, поскольку он не понимал, каким образом предсказание Ребы было связано с планами отца.

— Поздравляю.

Насмешливый голос Тобиаса вывел его из глубокой задумчивости — брат возвышался прямо над ним. Только теперь Каландрилл сообразил, что музыканты вовсю играют и гости уже пошли танцевать, не давая слугам убрать столы.

— Взаимно, — рассеянно ответил Каландрилл.

— Это решение было принято сегодня, — сказал Тобиас. — Если бы ты проявил хоть чуточку интереса, отец мог бы посоветоваться с тобой. Но поскольку ты даже не объявился… Что же, таков обычай. Теперь ты будешь в поле моей видимости. Веди себя прилично.

— Да, конечно, — хмуро пробормотал он.

— У тебя, естественно, — ухмыльнулся Тобиас, — не будет времени на книги. За исключением религиозных. Я об этом позабочусь. — Он по-дружески, но с тайной угрозой хлопнул Каландрилла по плечу и с улыбкой обратился к домму и послу: — Прошу прощения, господа. Меня ждет дама.

Улыбнувшись во весь рот, Тобиас соскочил с возвышения, на котором стоял Высокий стол, и энергичным шагом направился к Надаме. Она встала с божественной улыбкой на устах. Каландрилл сжал зубы. Надама улыбнулась Тобиасу.

Он сидел как оглушенный, наблюдая за тем, как они, держа руки на поясе друг друга, кружат в центре зала, словно одно единое целое — Надама не сводила с Тобиаса сверкающих глаз. Неужели он ошибается? Может, ему просто показалось, что она к нему неравнодушна? Он знал, что они с братом соперники, но никак не ожидал увидеть в ее глазах столько обожания. Обожания Тобиаса.

— У нас в Альдарине говорят, что на лозе много гроздьев, — услышал он сочувственный голос Варента.

— Это никак не относится к священнику, — мрачно пробормотал Каландрилл, не будучи в состоянии оторвать взгляда от парочки.

Ему даже не пришло в голову попросить прощения. Когда музыка смолкла, он встал, забыв обо всех приличиях, и, выйдя из-за стола, сквозь толпу направился к женщине, которую любил.

— Извини.

Не дожидаясь ответа Тобиаса, он взял Надаму за руку. Музыканты вновь заиграли, и Тобиас остался стоять в одиночестве. Уж в чем, в чем, а в танцах он брату не уступает.

Но слова, которые он должен был произнести, застряли у него в горле. Может, он неправильно ее понял? Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки.

— Поздравляю, — заговорила первой Надама, пока он приводил в порядок свои взбаламученные мысли. — Ты что, не рад?

— Да, не рад, — ответил он неожиданно резко. — У меня нет желания становиться священником.

Он замолчал — нет, не так надо.

— Прости. Я надеялся… — Он замолчал. — Я даже не знаю, на что я надеялся.

— Так обычно бывает, — сказала она, улыбнувшись настолько очаровательно, что он едва не задохнулся.

— Священник живет в безбрачии, — пробормотал он, ругая себя за смущение. — Священник не должен жениться. И не должен заниматься наукой, разве что Священным писанием.

Надама кивнула, все еще улыбаясь, и юбки ее шуршали в танце. От запаха ее духов у него кружилась голова.

— Да, ты не очень-то подходишь для роли священника.

— Я не смогу жениться! — воскликнул он.

— А почему тебя это так волнует? — Она все еще улыбалась, но это была не та улыбка, с которой она смотрела на Тобиаса. — Разве нет других путей, которыми священники удовлетворяют… свои желания?

Под ложечкой у него засосало. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

— Я хочу жениться.

— Ты? И на ком же? Неужели ты пойдешь против воли домма?

Она что, притворяется? Или играет в какую-то игру? Неужели она не понимает? Он похолодел от страшного предчувствия. Ему даже показалось, что он слышит, как в груди у него бьется сердце; она не может не слышать этого стука; она не может не понимать, чего он просит.

— На тебе, — сказал он. — Я хочу жениться на тебе. Твой отец не разговаривал с моим о том, чтобы он не делал из меня священника?..

— Каландрилл…

В ее голосе прозвучало предостережение; он не обратил на это внимания — говорил торопливо, словно опасаясь, что язык его вот-вот отсохнет.

— Я люблю тебя. Я хочу на тебе жениться. Пожалуйста.

— Каландрилл! — Она отодвинулась от него, и между ними образовалась пропасть. — Я тебе нравлюсь, я это знаю… Но то, что ты говоришь, — это сумасшествие. Я уже обещана другому.

— Я люблю тебя. Ты выйдешь за меня замуж?

Музыка смолкла. Подле них с протянутой вперед рукой стоял Тобиас. Надама взяла ее, бросив на Каландрилла полный сожаления взгляд, но стоило ей посмотреть на Тобиаса, и она вся засветилась, как солнце.

Они пошли к Высокому столу. Тобиас что-то сказал Билафу. Домм встал.

Вновь воцарилась тишина.

Билаф произнес:

— У меня есть еще одна хорошая весть: сегодня вечером мой сын выбрал себе невесту. Я благословляю их союз. Надама, дочь Тираса и Рошанне ден Эквин, выходит замуж за Тобиаса.

Каландрилл стоял как громом пораженный. Сердце его билось в похоронном марше, он почувствовал приступ тошноты. Тобиас подносит руку Надамы к губам; Билаф улыбается и обнимает ее. Варент приносит им свои поздравления; Тирас и Рошанне, улыбаясь, поднимаются на подиум. Толпа тоже направляется к ним, увлекая за собой и Каландрилла. Он долго и молча смотрел на них и наконец не своим голосом произнес:

— Да благословит вас Дера.

Голос его был лишен всякого чувства, он произнес это механически. Больше он не выдержит. Улыбка Надамы жжет его. Она — как нож, поворачивающийся у него в животе; Тобиас что-то сказал, широко улыбаясь, но он не расслышал из-за шума в ушах. Он повернулся и, не обращая внимания на сердитый окрик отца и на любопытные взгляды присутствующих, направился вон из зала, ощущая привкус золы во рту.

Он и сам не знал, как оказался у Ворот провидцев. Он не помнил, как вышел из дворца, как шел по улицам. Луна, словно вздернутая на дыбу, горбилась у него над головой; холодный ветер собирал тучи и обдувал его потный лоб, к которому прилипли недавно подстриженные волосы; рубашка на спине была мокрой. Белый знак игуаны скрипел на мачте, словно злобно посмеиваясь над ним. Дом Ребы был темен и неприступен. Он сообразил, что стучит в дверь, только когда из дома раздался резкий голос; тяжело дыша, он опустил стиснутые в кулаки руки, в отчаянии глядя на гадалку, открывшую ему дверь, — ее темная фигура едва выделялась на столь же темном фоне коридора.

— Кто там? Кто беспокоит меня в этот час? Да еще с таким остервенением?

В отчаянии он совсем забыл, что она слепа. Он горько сказал:

— А разве ты не знаешь?

— Каландрилл? — Она сделала шаг навстречу, ступив в лунный свет, и в ее белесых глазах отразилась столь же белесая луна. — Что привело тебя ко мне в столь поздний час?

Он почти вплотную подошел к ней, подняв кулаки, словно собираясь ударить ее, но вместо этого с силой ударил себя по бедрам. Реба не двинулась с места, высоко держа голову.

— Ты, кто зовет себя провидицей, не знаешь, зачем я пришел?

— Да, я провидица, и да, я не знаю.

Она говорила спокойно. Ее слепота была ее броней; злость потихоньку начала отступать, оставляя после себя лишь отчаяние. Он застонал, едва сдерживая слезы. Реба отступила в сторону.

— Проходи.

Он прошел мимо нее в темноту и остановился, дожидаясь, когда она закроет дверь и запрет ее на задвижку. Затем Реба проскользнула мимо него в комнату, где они сидели утром, вытащила трутницу и зажгла лампу, подтолкнув ее к нему.

— Зажги лампы, если хочешь.

Он взял чашу и поднес фитиль к лампам, висевшим по стенам комнаты. В их мягком свете он увидел обезображенное лицо ясновидящей, одетой в ночную рубашку, поверх которой был накинут зеленый халат. Длинные прямые волосы были распущены, лицо спокойное, как и голос.

— На кухне есть вино, если хочешь.

Он взял лампу и отправился на кухню, откуда вернулся с тем же кувшином и с теми же двумя чашками, что и днем. Но на сей раз пил в основном он. Он сообразил, что если еще чуть выпьет, то опьянеет, и эта мысль понравилась ему, но для начала он хотел кое-что ей сообщить.

— Она отвергла меня. Она собирается замуж за брата.

Реба медленно склонила голову.

— Я видела потерю.

— Но ты не сказала мне, что я потеряю Надаму.

Он задохнулся, произнося ее имя, и, проведя рукой по глазам, быстро наполнил свою чашку.

— Я сказала тебе все, что видела, — ровным голосом произнесла гадалка. — Я сказала тебе, что будущее твое в тумане, что перед тобой — несколько путей.

— Их становится все меньше, — хрипло возразил он. — Надама выходит замуж за Тобиаса, а мне приказано стать священником.

— Ты сам видел этот вариант, — пробормотала Реба.

— Но я не верил в него!

Реба вздохнула.

— Каландрилл, ты молод и еще не знаешь, что такое разочарование. Я видела потерю и сказала тебе об этом! Неужели ты не был к этому готов?

— Нет, не был. — Он медленно покачивал головой, не сводя с нее глаз. — Нет, я не был к этому готов. Я думал…

Он замолчал, чуть не всхлипнув. Реба сказала:

— Ты думал, что получишь то, что больше всего желаешь. Ты смотрел на мое пророчество только под этим углом зрения.

Он неохотно согласился.

— Теперь у меня ничего не осталось.

— Теперь тебе предстоит сделать выбор. — Голос ее пока еще был мелодичен, но в нем уже начинали звучать стальные нотки. — То, что я тебе сказала о будущем, остается в силе; ты сам должен решить, пойдешь ты по этому пути или нет. Надама выбрала свой путь. Разве в некотором роде это не освобождает тебя?

— Я хотел ее, — пробормотал он. — Я люблю ее.

— Ты всегда получал то, что хочешь. — Голос ее зазвучал насмешливо и резко. — Ты живешь за дворцовыми стенами, среди слуг и роскоши. Что бы ты ни пожелал — все у тебя под рукой. Ты и Надаму хотел получить так же просто?

Слезы, готовые вот-вот брызнуть у него из глаз, вдруг высохли, от удивления он даже открыл рот — в том, что она говорила, была истина.

— Я думал… — Он замолчал, беспомощно качая головой.

— Ты думал, что уже потому, что ты ее любишь, она должна ответить тебе взаимностью. Что ж, такое случается довольно часто, как и потери. Но Надама предпочла Тобиаса. От этого тебе теперь никуда не деться.

— Ты не говорила мне об этом, — негодуя, сказал он.

— Я видела и потерю, и приобретение. Ты сам решил, как это истолковать.

— Верно, — неохотно согласился он. — Верно.

— И вот сейчас тебе самому предстоит выбрать свой дальнейший путь. Я видела, что ты вовсе не обязан принимать то, что тебе противно.

Он грустно рассмеялся.

— Слишком уж расплывчаты твои предсказания, Реба.

— Я уже говорила тебе, что линия очень запутанна.

— Это выше моего понимания, — вздохнул он, а затем спросил: — А тот товарищ, которого мне предстоит встретить и с кем, возможно, я буду путешествовать… Сегодня вечером я встретил посла Альдарина, и он пообещал показать мне карты… Может, это он?

— Возможно. — Реба пожала плечами. — А может, и нет. Альдарин вроде не так уж и далеко.

Каландрилл выпил еще, успокаиваясь. В ее спокойствии было что-то стальное, что-то неподвижное, что успокаивало и его.

— Если бы это был он, я бы это понял, — пробормотал он. — Так ведь?

Реба опять пожала плечами.

— Возможно. Мне кажется, что сегодня твои суждения затуманены.

Он вспомнил, что говорил ему Варент.

— Он сказал: «На лозе много гроздьев».

— И это так, — ответила она. — А на берегу много гальки. Я старше тебя и потому говорю тебе: ты забудешь о Надаме. Сейчас я говорю не как провидица, а как женщина. Тебе трудно в это поверить, но это так.

Она была права: он ей не верил. И сказал:

— Боюсь, что мне это не удастся. И тогда мне придется уйти. Мне будет тяжело видеть ее рядом с Тобиасом.

Реба улыбнулась и сказала:

— Вот ты уже и начал выбирать.

Каландрилл пробормотал:

— Ты имеешь в виду путешествие, которое мне предсказала? В дальние страны?..

— Возможно. Возможно, твои ноги уже ступают по той тропе. Возможно, ты просто этого еще не понимаешь.

— Возможно, — согласился он.

— Ну, и что ты думаешь делать дальше? — спросила она.

Он немного подумал, прежде чем ответить.

— Думаю, я сейчас напьюсь.

— Это не ответ. По крайней мере не для меня и не для тебя.

— Но это привлекает.

Он немного успокоился, но боль еще не стихла, в сердце его все еще поворачивался нож, горячий, как раскаленное железо, и холодный, как могила. Реба вздохнула:

— На какое-то время, может быть. Но, рано или поздно, ты протрезвеешь.

— Может, предскажешь мне еще раз будущее?

Она покачала головой.

— Нет, Каландрилл, я этого делать не буду. Одного предсказания в день достаточно. Ничего нового я тебе не скажу, а что тебе делать, ты уже знаешь.

— Тогда можно я допью вино?

— Нет. — Голос у нее слегка дрожал. — Мне бы не хотелось, чтобы сын домма напивался у меня. Я не могу позволить себе роскошь злить твоего отца.

Обида вновь захлестнула его, и он вскочил на ноги.

— Тогда я ухожу, провидица, и поищу себе более гостеприимное место.

Реба слегка приподняла голову, словно следила за ним невидящими глазами. Ее глубокий голос зазвенел, как труба:

— Каландрилл! Отправляйся назад во дворец и напивайся там, если тебе это так необходимо. Улицы Секки не настолько безопасны, чтобы бродить по ним в таком виде. Поищи караул, и пусть он доставит тебя домой.

— Назад во дворец, где я оторван от вашего мира? — переспросил он. — От настоящего мира?

— На какое-то время, — согласилась она.

— Ты же сама говоришь, что у меня есть выбор. Что же, вот я и сделаю его прямо сейчас.

Он повернулся, пропуская мимо ушей ее возглас, и, спотыкаясь, пошел по коридору. Нащупав дверь, он долго возился с засовом и наконец открыл. Холодный воздух ударил ему в лицо, и он остановился; голова у него шла кругом, дома, казалось, покачивались. Он поморгал.

— Ну что за глупость, — произнесла у него за спиной Реба. Он покачал головой и пошел прочь.

Влажный ветер с соленым привкусом океана приглушил запахи, которые сегодня утром доставили ему столько радости, да и сама улица в лунном свете выглядела иначе. Подъезды и вывески, сверкавшие днем на солнце, сейчас были тусклыми, как подернутые пеленой глаза; переулки, не ведающие о его сердечной боли, темнели, словно разверстая в угрозе пасть. Он избегал их и, спотыкаясь, брел в направлении более широкой улицы, прилегавшей к Воротам провидцев.

Где же таверны? Где найти вино, чтобы притупить боль? Только не во дворце: он всегда был для него тюрьмой, а сейчас тем более. Празднество там в самом разгаре. Надама танцует в объятьях Тобиаса, глядя в лицо его брату с той самой улыбкой, которая, как ему казалось, была предназначена только ему. Тирас и его отец, видимо, пьют за заключенный союз, и Билаф, видимо, вне себя от того, что Каландрилл покинул дворец. Тобиас хорохорится, как петух, и от этой мысли Каландриллу стало невыносимо. Нет, он поищет другое место, чтобы залить горе; и до завтра он забудет о домме и о своей боли. Он приободрился и даже горько рассмеялся. Там, за Воротами провидцев и за Купеческим кварталом, есть Матросские ворота, а матросы пьют. Там же расквартирован портовый гарнизон, а солдаты, когда не на службе, тоже пьют. Да-да, гавань — это как раз то, что ему нужно; там полно таверн.

На нетвердых ногах он повернул назад и отыскал переулочек, по которому еще днем пересек Купеческий квартал; по нему он вышел на широкую дорогу, идущую на восток.

Ветер усилился, Каландрилл зябко поежился и даже несколько протрезвел. Он не хотел трезветь, потому что тогда, он знал это точно, он будет думать о Надаме и о Тобиасе, и нож вновь заворочается в его сердце, и он опять почувствует острую боль. Кошка, сидевшая над придушенной мышью, настороженно посмотрела на него, он остановился и зло зыркнул на животное. Кошка с вызовом распушила хвост, отстаивая добычу, желтые глаза сверкнули, и, вонзив клыки в окровавленную мышь, она мгновенно растворилась в темноте. Каландрилл пожал плечами и пошел дальше мимо видавших виды складов.

Ему казалось, что он идет уже несколько часов, но наконец он различил огонек; юноша ускорил шаг и даже неуклюже побежал и вскоре оказался на небольшой площади, освещенной несколькими фонарями, горевшими над Дверями таверн, обещая все, что нужно матросу с пересохшим горлом. Он резко остановился, взмахнув руками, чтобы не упасть, и осмотрелся. Из всех таверн он выбрал ближайшую, поправил накидку, пригладил волосы и толкнул дверь.

Под напором тепла и тяжелого духа спиртного Каландрилл заморгал, как сыч в луче фонаря охотника, и огляделся. На полу, посыпанном кое-где влажными опилками, стояло несколько грубых деревянных столов. За ними сидели мужчины с кружками и стаканами в руках, и все они повернулись к Каландриллу — кто с интересом, кто с полным безразличием. Рядом с мужчинами сидело несколько женщин, которых новичок явно заинтересовал. Светильники низко свисали с потолка, и Каландриллу пришлось наклониться, чтобы не удариться головой. В помещении было довольно светло как от светильников, так и от тлеющих в широком каменном очаге поленьев. Огромный кусок от туши быка жарился на вертеле, который вяло поворачивал паренек в истрепанной рубашке и рваных штанах с торчавшими из них босыми грязными ногами. Справа тянулась длинная стойка, за которой прислуживал толстый лысый человек в замусоленном переднике, за ним штабелями возвышались бочонки и бутылки, а на деревянных штырях висели, как трофеи, разного размера кружки.

— Что желает господин? — водянистые глаза сразу отметили, что зашел не простолюдин.

— Вино. Крепкое вино.

— У меня есть вино из Альдской долины, оно удовлетворит твой вкус. — Хозяин вытащил запыленную бутылку и стакан из дешевого стекла, быстро протер его грязным полотенцем. — Попробуй, молодой господин.

Каландрилл отхлебнул — вино действительно было крепким. Он кивнул, забирая бутылку и усаживаясь поближе к огню, рядом с низкой дверью, ведшей куда-то внутрь.

— Чем господин будет закусывать?

Каландрилл покачал головой, давая понять, что хозяин свободен: ему ничего не надо, налил себе стакан и обвел взглядом зал.

Посетители, судя по их одежде и тяжелым серьгам, висевшим в ушах, были в основном матросы. У всех на поясе были кортики, а у многих и мечи. Кое-кто был вдрызг пьян. Здесь же находилось и несколько телохранителей местных торговцев — на них были защитные кожаные куртки, а вооружены они были длинными клинками, свисавшими с пояса. Женщины походили на гулящих — на них были платья с глубоким вырезом, из которого выпирали их высоко вздыбленные груди, вокруг шеи и на пальцах местных красавиц сверкали дешевые побрякушки. Они изучали Каландрилла оценивающими взглядами. Он улыбнулся в пустоту, опустошил стакан, налил еще и выпил. Сам того не желая, он сравнивал всех женщин с Надамой, и потому выпил снова, пытаясь отогнать от себя болезненные воспоминания.

Очень скоро бутыль опустела, и он попросил еще одну и, развалившись на стуле, вытянул вперед ноги.

— Нравится, господин?

— Очень. Отличное вино. Прекрасный погребок.

Голос у него огрубел, и он хихикнул. Хозяин подобострастно улыбнулся и ушел. Каландрилл уселся поудобнее, глупо улыбаясь и не замечая, что вино залило ему на груди рубашку, — он был рад, что боль отступила.

Выпив еще полбутылки, он забыл, что пьет. Руки и ноги у него приятно отяжелели, и он с трудом удерживал в руке стакан; огонь в очаге грел ему бок. Юноша обвел комнату мутным взглядом с блаженной улыбкой на губах; все ему казалось расплывчатым, а голоса посетителей звучали как из колодца. Он неловко поставил на стол стакан, и тот опрокинулся, и вино, как алая кровь, растеклось по растрескавшейся поверхности стола. Каландрилл тупо смотрел на красную жидкость, капавшую на пол меж его широко расставленных ног. Он хихикнул, затем втянул воздух ноздрями и вдруг начал всхлипывать, но тут же разозлился на себя и выпрямился на стуле, небрежно проведя рукавом по лицу.

Подняв стакан, он с преувеличенной осторожностью наполнил его и остался доволен своей работой. Держа стакан, двоившийся у него в глазах, он вдруг заметил, как из-за ближайшего столика кто-то поднялся и направился прямо к нему. Приблизившись, фигура обрела очертания женщины.

Она была намного старше его, с крашенными хной волосами, ярко-красными губами и подведенными глазами с длинными ресницами. На ней было ярко-желтое платье с глубоким вырезом и завышенной талией с широким черным кожаным корсетом. Женщина наклонилась, позволяя ему получше рассмотреть грудь, и его ноздри уловили запах дешевых духов и пота. Она улыбнулась, обнажая далеко не белоснежные зубы.

— Ты пьешь в одиночестве. Но ты слишком хорош, чтобы пить в одиночестве.

Каландрилл заморгал, вглядываясь в три фигуры, стоявшие перед ним, и тоскливо ответил:

— Надама так не думает.

Женщина приняла это за приглашение и опустилась на стул слева от него.

— Значит, твоя Надама не в своем уме. Меня зовут Лара.

Каландрилл повторил:

— Лара…

Голос у него был хриплый. Он повернулся к ней, пытаясь рассмотреть ее сквозь застилавший ему глаза винный туман.

В руках у нее он увидел стакан и наполнил его. Лара не колеблясь выпила и опять улыбнулась.

— Надама — твоя пассия?

— Я люблю ее, — торжественно произнес он. — Но она собирается замуж за моего брата.

— Тогда тебе лучше забыть Надаму, — посоветовала ему Лара. — Хочешь, я тебе помогу?

Каландрилл нахмурился и с трудом выдавил:

— Боюсь, мне это не удастся.

— Еще как удастся! — заверила его Лара. — Пошли со мной, и ты забудешь обо всех женщинах, которые у тебя до этого были.

Он нахмурился еще больше и сказал:

— У меня никого не было. Даже Надамы.

Она резко рассмеялась и придвинулась поближе, кладя ему руку на ногу.

— Так ты у нас еще девственник? Что, на самом деле?

Ему показалось, что его честь некоторым образом задета, но он ничего не смог из себя выдавить, кроме робкого «да».

— Что же, — Лара подвинула стул так, что он почувствовал на руке прикосновение ее груди; она гладила его по ноге, все выше и выше, а губы ее шептали ему прямо в щеку: — Пора становиться мужчиной. Пошли со мной.

— Куда? — спросил Каландрилл.

Лара кивнула в сторону двери.

— Там сзади есть комнаты. Старик Форсон просит всего лишь пятьдесят деций за ночь. А я беру только один варр.

Каландрилл повернулся к ней, но тут же отшатнулся, когда из ее рта в ноздри ему ударил запах перегара и гнили. Тут только он начал с трудом соображать, что не взял с собой денег; сквозь туман, окутывавший его мозги, он понял, что у него нет ни малейшего желания ложиться в постель с этой неопрятной шлюхой.

— Спасибо, — тщательно артикулируя, сказал он, — не надо.

— Не будь таким застенчивым. — Она провела рукой по его волосам, подобравшись другой к паху. — Я научу тебя, что надо делать.

— Я и так знаю, что надо делать.

— Тогда пошли, — настаивала Лара, беря его за руку. — Возьмем твою бутыль, и я подарю тебе такую ночь, которую ты никогда не забудешь. И будешь помнить меня еще долго после того, как забудешь свою Надаму.

Им вдруг овладела какая-то необъяснимая паника, он резко отдернул руку и покачал головой:

— Нет!

Поглаживания Лары стали более настойчивыми.

— Не будь таким застенчивым, — все повторяла она. — Пошли со мной.

Он сделал большой глоток вина, чувствуя, что, несмотря на отвращение к ней, начинает заводиться. Лара усмехнулась и сказала:

— Если дело в деньгах, то я могу сбросить и до полварра. Просто потому, что ты девственник.

— Дело совсем не в деньгах, — возразил он, но тут же пожалел о том, что сказал, заметив, как растаяла ее улыбка — Хотя… дело именно в деньгах.

— Полварра? — Она провела языком по губам. — У молодого вельможи наверняка найдется полварра.

— Нет, — с извиняющейся улыбкой произнес Каландрилл, — у меня вообще нет денег.

— Что?

Перестав гладить его, она выпрямилась, и глаза ее расширились от злости.

— У меня нет денег, — повторил он. — С собой.

— Ты, жулик! — завизжала Лара, привлекая внимание всех посетителей. — Да кого ты из себя строишь? Приходишь сюда, пьешь, и все задарма? Да лишит тебя Дера мужского достоинства! Это что же получается? До коих пор вельможи будут позволять себе издеваться над честными людьми?

Владелец таверны, Форсон, подошел к столу с озабоченным лицом.

— В чем дело? Караул мне здесь ни к чему, у меня приличное заведение.

— Приличное? Ты говоришь, приличное? — Лара вскочила на ноги — руки в боки, с раскрасневшимися щеками. — Вот тебе один приличный! Он высосал у тебя две бутыли вина, а в кармане у него — шиш!

Форсон заколебался — и Каландрилла обижать вроде бы нехорошо, но и деньги терять не хочется. В конце концов он, явно нервничая, спросил:

— Это правда, господин?

Каландрилл кивнул.

— Боюсь, что да. Но у меня есть кольцо.

Он торопливо снял с пальца печатку, однако Форсон, взглянув на нее, отрицательно покачал головой.

— Мне это ни к чему. Если я возьму печатку, то мне придется отвечать на вопросы охранников. Только деньги.

— Завтра, — пообещал Каландрилл, начиная злиться, поскольку посетители стали собираться вокруг них угрожающим полукругом. — Я принесу деньги завтра!

Толстяк Форсон отрицательно покачал массивной головой. Лара насмешливо расхохоталась.

— И ты поверишь ему, а? Этот сукин сын обведет тебя вокруг пальца и завтра будет вовсю смеяться над тобой.

— У тебя вообще ничего нет? — спросил Форсон.

— Ничего. — Наблюдавшие за сценой пропойцы неодобрительно загудели. У него начала болеть голова. Он попытался кротко и примирительно улыбнуться и сказал: — Завтра я заплачу. Я обещаю.

— Обещания вельмож — что ветер, — с издевкой сказала Лара. — Раз — и нету.

— Верно, — согласился кто-то из толпы. — Почему мы платим, а он нет?

— У него нет денег, — резко ответил Форсон.

— Это он так говорит, — с издевкой возразил один из посетителей. — Бьюсь об заклад, у него есть с собой кошелек. Надо только хорошо потрясти.

— Обыщи его, — посоветовал кто-то хозяину. — Пусть разденется.

— Нет у меня ничего! — испуганно вскрикнул Каландрилл. — Клянусь вам. Именем Деры! Завтра я заплачу сполна.

— Не богохульствуй! — раздалось из толпы. — Сукин сын приходит сюда и издевается над честными людьми только потому, что он вельможа. Проучить его!

— Я не хочу, чтобы здесь появился караул, — предупредил Форсон.

— А кто хочет? — спросили из толпы. — Мы сами с ним разберемся.

Каландрилл вскочил на ноги, отталкивая стул, но коленки у него дрожали. Кровь пульсировала в голове.

— Прошу вас, — произнес он, — клянусь вам, что завтра я все заплачу. Завтра я принесу вам деньги из дворца.

— Из дворца! — гикнула Лара. — Вы только послушайте — из дворца! Сейчас он нам начнет заливать, что сам он — домм!

— Чертовы вельможи! — сердито воскликнул кто-то. — Бей его!

— Не надо, умоляю вас!

Кто-то резко отдернул стол, и Каландрилл инстинктивно поднял руки, защищаясь. Бутыль и стаканы со звоном полетели на пол и разбились вдребезги. Кто-то вцепился в его плащ. Но тут же раздался голос:

— Осторожно, у него нож!

Он совсем забыл о кинжале, хотя проку ему от него все равно никакого не было, даже если бы его и не выдернули у него из-за пояса. На какое-то мгновенье он подумал, что Тобиас сумел бы им воспользоваться, но тут чей-то кулак ударил его в щеку, и теперь он думал только о боли.

Град ударов обрушился на него, и в животе у него все перевернулось. Он согнулся пополам, почти не чувствуя боли от ударов, сыпавшихся ему на спину. То, что он упал на пол, он понял, только когда к привкусу крови прибавился и привкус опилок, а в ребра ему ударил чей-то ботинок. Он попытался встать, но его тут же опять сбили с ног. Он подтянул колени к подбородку и обхватил голову руками. Его лупили ногами по спине, бедрам и груди, толпа все более разгорячалась.

Неожиданно раздался чей-то хриплый резкий голос:

— Прекратить!

И истязание прекратилось.

— Это еще кто такой? — насмешливо поинтересовался кто-то.

— Я!

Каландрилл раздвинул руки, приподнял разбухшие веки и разглядел пару поношенных черных кожаных ботинок, чьи трещинки, казалось, по-дружески ему улыбались. Чуть повыше он разглядел кожаные штаны, широкие ножны с мечом, длинный кинжал и черный кожаный плащ поверх черной рубашки из тонкой кожи. Лица он не видел, потому что человек смотрел на толпу.

— Ты приказываешь нам прекратить? — с презрением спросил кто-то.

— Я обязан это сделать. — Голос незнакомца звучал уверенно. — Он свое получил. Он уже все понял.

— Нет, мало, — настаивала Лара.

Смуглая рука легла на эфес меча, и металл заскользил по коже. Меч, гладкий, как змея в броске, выскользнул из ножен и засверкал в свете ламп. На клинке заиграли блики, а человек громко сказал:

— Мне бы не хотелось никого убивать.

По его акценту можно было заключить, что он не из Лиссе. В голосе его звучало столько уверенности, что никто не усомнился в его решимости. Меч с шумом опустился назад в ножны.

— Встань.

Каландрилл сплюнул кровью и уперся широко расставленными руками в грязный пол. Ему было больно, но он поднялся, покачиваясь и постанывая; когда он распрямился, жгучая боль пронзила его бок. Один глаз у него не открывался, в другом двоилось, но все же он разглядел, что его спаситель был такого же роста, что и он, и у него длинные черные, как и его одежда, волосы, завязанные сзади в «конский хвост». Глаза, взглянувшие на него, были поразительно голубыми, а вокруг них лучились бесконечные мелкие морщинки, словно ему часто приходилось щуриться, глядя на солнце; они глубоко сидели на его столь загорелом, почти черном, как и его рубашка, лице; нос у него был явно перебит, рот — широкий, а когда он заговорил, то Каландрилл увидел ровные зубы.

— Ты можешь идти?

Каландрилл попытался сделать шаг и кивнул, однако из носа его тут же потекла кровь.

— Тогда иди к двери, тебе никто не помешает. Так ведь?

Последний вопрос был задан сквозь зубы, и меч опять выглянул из ножен. Каландрилл направился к двери.

Его избавитель остановился, изучая толпу; ноги его были слегка согнуты в коленях, а клинок маячил прямо перед ним.

— А как насчет вина, что он выпил? — спросил Форсон.

Человек коротко рассмеялся.

— У тебя его нож, этого вполне достаточно. Клинок вовсе не плох. Оставьте его в покое и не вздумайте преследовать нас.

Он быстро отступил к двери, где все еще возился Каландрилл, и подставил ему плечо.

— Быстрее! — подогнал он. — Через минуту-другую они очухаются, а их столько, что даже я не смогу с ними справиться.

Он крепко взял Каландрилла за руку и быстро повел через площадь к ближайшему переулку. Каландриллу пришлось перебороть в себе боль, чтобы не отстать. Когда они были уже в переулке, сзади раздались сердитые голоса, и беглецы нырнули в следующий переулок, а затем еще в один, все более и более углубляясь в лабиринт улочек.

Наконец незнакомец остановился, и Каландрилл опустился на землю, прижимаясь спиной к стене, тяжело дыша и хватаясь руками за сильно болевшие ребра.

— Глупо ходить к Матросским воротам без единой монеты в кармане, — пробормотал его попутчик и тут же рассмеялся: — Да и носить с собой деньги такому невинному дитяти — тоже не лучшая затея.

— Я бы заплатил завтра, — глухо пробормотал Каландрилл, ощупывая языком зубы.

— Оставь Форсону кинжал, — сказал незнакомец. — И учись пользоваться клинком, если носишь его с собой.

Каландрилл кивнул, простонав:

— Я тебе очень благодарен.

Незнакомец пожал плечами.

— Не за что. Где ты живешь?

Каландрилл даже застонал при этом вопросе. Ему никак нельзя появляться во дворце в таком виде — окровавленный и взъерошенный, да еще и без кинжала.

— Нет, — пробормотал он. — То есть, пожалуйста, только не в таком состоянии. Завтра. Я вернусь туда завтра.

Незнакомец оценивающе взглянул на него и ухмыльнулся.

— Насколько я понимаю, это с тобой впервые.

— Да, — кивнул Каландрилл и опять застонал от боли в голове. — Со мной такое впервые.

— Тебе же лучше, если это больше не повторится. Но ты прав, не очень-то ты хорошо выглядишь. — Незнакомец помолчал, пожевав нижнюю губу, и опять пожал плечами. — Ладно, у меня есть комната, тебе там найдется местечко. Пошли.

Он оторвал Каландрилла от стены и, поддерживая, повел вперед. Каландрилл был ему безмерно благодарен за поддержку — сам он вряд ли заставил бы себя идти.

— Меня зовут Каландрилл, — сказал он. — А тебя?

— Брахт, — ответил незнакомец. — Меня зовут Брахт.

Глава третья

Через запыленное стекло прорубленного высоко в стене окна в комнату проник солнечный свет, и Каландрилл с трудом пришел в себя. Солнце светило ему прямо в лицо, наполняя глаза ярким красным пламенем, которое прожигало ему череп, добираясь до самых глубинных пластов.

Он застонал и протянул руку к кисточке звонка, чтобы позвать слугу и приказать ему принести холодной воды смочить пересохшее горло и какого-нибудь лекарства от головы, в которой стучало тысячью молотков. Но вместо кисточки он наткнулся на грубую штукатурку и от удивления открыл глаза, заморгав на ярком свете, от которого у него в голове поднялся нестерпимый перезвон. Скосив глаз, он вдруг понял, что никакого шнурка нет. Вокруг он увидел только грубо побеленные стены, простой деревянный подоконник под створным окном, сквозь которое и врывался этот яркий свет. Он со стоном сел и тут же пожалел об этом; он потер виски, пытаясь остановить бешеную пляску отрывочных воспоминаний в мозгу и с трудом напрягая гудящую голову. Он был в таверне, и там была женщина, и его избили. Он с удивлением осмотрел комнату. Нет, это не дворец; кто-то спас его. Брахт, да, да, так его звали. Смуглый, одетый во все черное человек; наемник. И Брахт позволил ему провести ночь здесь, потому что Каландриллу было страшно — или стыдно — возвращаться во дворец.

Так где же он находится? Каландрилл не имел ни малейшего понятия. Очень уж похоже на дешевый постоялый двор или на меблированные комнаты. Аккуратно заправленная койка, стул, умывальник и небольшой шкаф; пол голый, дощатый, вытертый и пыльный; потолок низкий; а судя по углу, под которым сходились выступающие балки, комната прилепилась где-то под самой крышей. Сам он лежал на одеяле, прикрытый другим; Брахта нигде не было.

Его передернуло от воспоминаний о том, что было вчера; но это еще полбеды по сравнению с тем, что его ждет дома; он резко сдернул с себя мышиного цвета шерстяное одеяло и обнаружил, что лежит голым, а на ребрах и бедрах проступили отвратительные синяки. Он посмотрел на умывальник в надежде, что в нем — чистая холодная вода, и начал подниматься. Тысячи игл пронзили ему грудь, мышцы ног судорожно задергались, и он откинулся назад, тяжело дыша и отворачиваясь от света, жегшего глаза. Самое мудрое — это просто закрыть их, что он и сделал, и опять заснул.

Когда он проснулся во второй раз, солнце уже переместилось по небосводу и больше не беспокоило его своими яркими лучами; голова у него все еще раскалывалась, а тело было словно сковано горячими обручами и болезненно реагировало на каждое движение. Жажда мучила его еще сильнее, а язык, словно обсыпанный песком, присох к гортани. Он сжал зубы и понял, что по крайней мере один из них качается. Перекатившись на живот, он с усилием приподнялся на руках и ногах, засомневавшись, что сможет встать. Мышцы живота дико болели, а когда юноша выпрямился, то даже испугался: спина сейчас переломится. Наклонившись вперед, волоча, как старик, ноги, он с трудом добрался до умывальника и дрожащими руками схватил кувшин. Вода была теплой, далеко не свежей, но он пил с жадностью, словно еще немного — и умрет от жажды; затем налил воды в умывальник и опустил в нее лицо.

Подобное омовение несколько освежило его, и он еще раз осмотрелся в поисках одежды. И нашел ее, с пятнами вина и крови, в шкафу, аккуратно сложенную. Кровь, видимо, была из носа и губ, распухших и чрезвычайно чувствительных. Он потрогал их, и его вновь передернуло: как он явится во дворец, что скажет отцу? Вздыхая, он натянул грязную одежду и, спотыкаясь, побрел к двери.

За дверью начинался низкий коридор, опоясывавший здание с трех сторон; по узкой лестнице можно было спуститься на нижние этажи. Держась обеими руками за перила, Каландрилл начал осторожно спускаться, с трудом преодолевая острую боль, которую вызывало в нем каждое движение, и наконец оказался перед дверью, из-за которой доносились голоса. Он толкнул ее и увидел кухню, запахи оттуда напомнили ему, что, несмотря на приступы тошноты, он голоден. Опираясь на дверь, он смотрел на огромную женщину с грязными седыми волосами, забранными в тюрбан, которая, ткнув в него черпаком, резко заявила:

— Еще ничего не готово.

— Брахт? — с трудом пробормотал он.

— Латник? Он во дворе, играет в свои игры.

Ковш указал ему в другой конец зала, Каландрилл с трудом поблагодарил и неуклюже зашаркал к открытой двери.

Яркое солнце будто дубиной ударило его по голове, но воздух был сладок, обещая весну. Он замер, заметив, что рука, которой он прикрывал глаза, дрожала. Облокотившись на косяк, он смотрел на покрытый галькой двор — с другой стороны тянулись стойла, откуда на него с полным безразличием взглянуло несколько лошадей; вдоль одной из высоких стен громоздились бочки.

Брахт стоял посредине двора с мечом в вытянутой руке; на клинке поблескивало солнце. Обнаженный торс блестел от пота. Мышцы так и играли у него под кожей, когда он, как в танце, двигался вперед и назад, нападая, защищаясь и контратакуя мечом невидимого противника. Резко повернувшись для бокового удара, он вдруг увидел Каландрилла.

— Каландрилл! — Брахт даже не заметил, как, здороваясь с Каландриллом, встал в оборонительную позу. — Ну вот ты и проснулся. — Каландрилл кивнул, и клинок опустился. Засовывая меч в ножны, Брахт улыбнулся. — Как ты себя чувствуешь?

— Ужасно. — Каландрилл слабо улыбнулся подошедшему к нему Брахту, заметив при этом бледные шрамы на его ребрах и груди. — Голова раскалывается, да и тело все ноет.

— Тебе здорово досталось. Да и к вину ты не очень-то привык. — Брахт улыбнулся, подходя к бочке с водой и обмывая лицо и торс. — Но кости у тебя целы, все заживет.

Вытащив из-за бочки кусок тряпки, он насухо вытерся и натянул рубашку. Каландрилл, обиженный, ждал хоть какого-нибудь сочувствия. Брахт зашнуровал рубашку, подошел к молодому человеку и критично осмотрел его с ног до головы.

— Целитель пропишет тебе мазей, и через неделю с небольшим ты будешь в полном порядке.

Каландрилл переполошился.

— Через неделю? А на кого я похож сейчас?

— На мяч, в который играли пьяные матросы. До тех пор, пока губы твои не заживут, тебе придется воздержаться от поцелуев, да и вряд ли кто-нибудь на это сподобится.

— Да помоги мне Дера! — простонал Каландрилл.

— Ничего, пройдет, — усмехнулся Брахт.

— Отец изничтожит меня, — пробормотал Каландрилл. — Он приставит ко мне охрану! Я не смогу выйти из дворца!

— Из дворца? — В голубых глазах засветилось любопытство. — Вчера вечером ты тоже говорил о дворце. Кто ты?

— Каландрилл ден Каринф, сын Билафа, — ответил он.

— Домма? — присвистнул Брахт. — Значит, ты не просто бахвалился?

Каландрилл покачал головой и опять застонал от боли.

— Нет, — сказал он. — Мой отец — домм Секки, а я попал в серьезный переплет.

— Интересная история. — Брахт ткнул пальцем в сторону кухни. — А истории лучше всего слушать на полный желудок и за кружкой пива.

— Я не могу есть, — пожаловался Каландрилл, — а пиво… ох.

Брахт не обратил на это никакого внимания и, развернув его за плечи, подтолкнул к дому и повел в просторную столовую.

— Поверь мне, — сказал он, — у меня больше опыта в таких делах.

Усадив Каландрилла на удобный стул, Брахт отправился в служебный амбар. Здесь было чище, чем во вчерашней таверне, и пахло свежими сосновыми опилками, рассыпанными по полу; сквозь открытые окна до него долетал запах ранней жимолости; несколько мужчин и женщин, сидевших за деревянными столами, бросили на него безразличный взгляд и тут же забыли о нем.

Брахт вернулся с двумя кружками — в одной пенилось пиво, в другой была какая-то темная жидкость.

— Выпей. — Он протянул ему вторую кружку. — Это прочистит тебе мозги.

Каландрилл с сомнением отпил несколько глотков и удивился приятному вкусу; постепенно шум в голове и тошнота прошли. Брахт залпом выпил полкружки пива, стер белую пену с верхней губы и откинулся на спинку стула.

— Ну, рассказывай.

Каландрилл понимал, что его спаситель заслуживает откровенности, и, потягивая живительную жидкость, начал рассказывать, как оказался у Матросских ворот.

Брахт встал и принес еще две кружки, за которыми вскоре последовали две миски жаркого. К своему удивлению, Каландрилл почувствовал, что аппетит победил отвращение, — к тому же жаркое было отменным, и в желудке у него стало лучше.

— Да, хорошенькая история, — ровным голосом сказал Брахт. — И как ты думаешь из нее выпутываться?

— Не знаю, — скорбно ответил Каландрилл.

— Думай, думай. Раз уж Надаму ты потерял, а священником становиться не хочешь, надо на что-то решаться.

— Если я сбегу из Секки — если смогу это сделать, — даже тогда Тобиас, скорее всего, наймет кого-нибудь из чайпаку.

Брахт ответил спокойно, будто считал такой вариант само собой разумеющимся:

— Жизнь в Лиссе — сложная штука, мой друг. В Куан-на'Форе все проще.

— Куан-на'Форе? — переспросил Каландрилл, не сводя глаз с нового знакомого; в нем вдруг заговорило любопытство, и он забыл о жалости к самому себе. — Мы называем твое отечество Керном. Ты из клана всадников?

— Да. Я родился в Асифе. Но оставил свой клан, поскольку… — Голубые глаза Брахта на мгновенье затуманились, а по лицу пробежала тень. — В общем, у меня были на то причины.

Он замолчал, и Каландрилл понял, что Брахт не хочет говорить об этих причинах. Неважно. Уже сам факт, что он встретил кернийца, очень знаменателен; эта северная земля была для него во многом загадкой; связи с этой землей в Лиссе сводились в основном к торговле животными, которых кернийцы пригоняли на рынки Ганнсхольда и Форсхольда.

— Как ты сюда попал? — спросил он.

Брахт пожал плечами.

— Мне захотелось посмотреть мир. Я украл лошадей и привел их для продажи в Форсхольд. К несчастью, владельцы лошадей последовали за мной, и мне пришлось выбирать — идти своей дорогой или сразиться с тридцатью рассерженными лошадниками, так что я предпочел прихватить свои денежки и отправиться бродить по Лиссе. Но поскольку деньги летят очень быстро, мне пришлось наняться на работу к одному торговцу. Вот так я и оказался в Секке.

— Ты наемник, — пробормотал заинтригованный Каландрилл.

Брахт кивнул:

— Да, мой меч сдается внаем. Хотя на данный момент претендентов на него нет.

— Может… — подумал вдруг Каландрилл, — может, у отца найдется для тебя место?

— В дворцовой охране? — усмехнулся Брахт и отрицательно покачал головой. — Благодарю, но это не по мне. Я не люблю церемоний и приказов.

— Чем же ты тогда будешь заниматься? — спросил Каландрилл.

— Что-нибудь да подвернется. — Брахт вытер тарелку куском хлеба. — Если не здесь, то, может, в Альдарине или в Вессиле. А может, отправлюсь в Эйль.

— Варент приглашал меня в Альдарин посмотреть библиотеку. — Каландрилл поднял глаза на женщину, поставившую перед ними фрукты и убравшую пустые тарелки, — он вдруг вспомнил предсказание Ребы. — Почему бы нам не пойти туда вместе?

— Отец разрешит?

Столь малоделикатное замечание мгновенно омрачило улучшившееся было настроение Каландрилла, и он опять впал в уныние: Альдарин далеко от Надамы. Но ведь она для меня все равно потеряна, с решимостью сказал он себе; ничто не держит его более в Секке, за исключением ненавистного будущего, уготованного отцом. Если Брахт может разгуливать, где ему вздумается, то почему этого не может сделать он?

— Я могу убежать, — с вызовом сказал Каландрилл.

— Да?

Керниец явно в этом сомневался, и Каландрилл уставился на своего нового друга.

— А почему бы и нет?

— Ты не готов к испытаниям, — без особых церемоний заявил Брахт.

— Я здоров. Я могу найти себе работу.

— В качестве кого?

— В качестве… — Каландрилл замолчал, нахмурившись, — в качестве учителя, например. Или архивариуса.

— Я в этих вещах ничего не смыслю, — беспечно пожал плечами Брахт. — Я не умею ни читать, ни писать, но, мне кажется, на рынке у латника больше шансов.

— Но ты же без работы, — возразил Каландрилл, задетый за живое пренебрежением, выказанным кернийцем по отношению к его способностям.

Брахт не обиделся и, пожав плечами, сказал:

— Пока. Но это ненадолго.

— Я тоже кое-что могу.

— Не сомневаюсь. Но даже в Лиссе дороги небезопасны, а ты не боец.

Это было сказано слегка покровительственным тоном, и Каландрилл разозлился: гордость юноши была задета. Неужели никто не принимает его всерьез?

— Надеюсь, мне поможет Варент, — сказал он.

— Но ведь Варент — гость твоего отца. Даже если предположить, что он готов пойти наперекор домму, как ты с ним встретишься, не вернувшись во дворец? А если ты вернешься во дворец, то, как ты сам говоришь, твой отец больше тебя оттуда не выпустит.

Эти слова были сущей правдой и грубо вернули его на землю. Еще несколько мгновений назад ему казалось, что он знает, как бороться со своим несчастьем, но вот небрежно оброненные Брахтом слова лишили его и этой надежды. Им вдруг овладело раздражение.

— Реба предсказала мне путешествие, приключение.

— Ах да, — согласился Брахт. — Предсказательница.

— Ты в ней сомневаешься?

— Я больше доверяю клинку, — ответил керниец. — По своему опыту знаю, что предсказатели указывают на слишком сложные для меня пути.

— Возможно, — сказал Каландрилл, рассматривая Брахта с новым интересом, — ты и есть один из тех, о ком она говорила.

— Нет! — воскликнул Брахт, протестующе поднимая руки. — Я свободный воин, а не детский наставник. Я ищу честного заработка, а не какого-то там неопределенного путешествия. Я доставлю тебя в целости и сохранности во дворец, но там наши пути-дорожки разойдутся.

— Как хочешь, — поджав губы, сказал Каландрилл; ему вдруг показалось, что керниец насмехается над ним. И ему это не понравилось. — Доведи меня до ворот, и я сделаю так, что тебя отблагодарят. Десяти варров будет достаточно?

— Вполне.

Брахт вовсе не обиделся. Да и с чего ему обижаться? — подумал Каландрилл. В конце концов, он же наемный солдат. Да, он пришел ему на выручку, не думая о выгоде. А может, он уже тогда думал о вознаграждении? Скорее всего, именно так, и больше ничего; не какая-то там уготованная судьбой встреча, а самая обыкновенная предрасположенность наемного меча подзаработать.

— Тогда пойдем? — разочарованно предложил он.

Брахт кивнул, и они встали. Каландрилл опять помрачнел. Если предсказанный ему друг не керниец, то, может это — Варент? Он решил рискнуть вернуться во дворец и предстать перед разгневанным отцом, чтобы после этого поговорить с послом. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что ему не хочется становиться священником. Прихрамывая, он шел за Брахтом по улицам.

Он не знал этого квартала и в угрюмом молчании следовал за кернийцем, уверенно шагавшим по лабиринту боковых улочек и переулков — в предвкушении вознаграждения, подумал Каландрилл.

Они прошли мимо Купеческого квартала и вышли на улицу, где располагались дома удовольствий — обещания любовных утех, развешанные над дверями, напомнили Каландриллу о гулящей женщине в таверне. Он даже поморщился от воспоминаний и сложил разбитые губы в презрительную гримасу. Если уж Брахт посещает такие заведения, то он, без сомнения, считает Каландрилла избалованным ребенком, сынком домма. Какой же он дурак, что предположил, будто он и есть тот человек, о котором говорила Реба!

Резкий окрик вывел его из мрачной задумчивости, и он оторвал глаза от земли — прямо на них шел наряд солдат. Их было пятеро, и у всех на одежде поверх кольчуги красовался герб Секки, сбоку свешивались мечи, а на плечах лежали кривые алебарды. Офицер еще раз что-то крикнул, и Каландрилл понял, что тот обращается к Брахту.

Латник остановился. Каландрилл — рядом с ним. Прохожие по обеим сторонам улицы задержались, чтобы поглазеть; на балконах появились любопытные женщины.

Стражники с алебардами на изготовку подошли к ним. Капитан с каменным лицом вышел вперед.

— Господин Каландрилл? Слава Дере, мы тебя нашли! Тебя разыскивают по всему городу.

Каландриллу стало неловко от всеобщего внимания. Люди показывали на него пальцами, а какая-то женщина крикнула ему:

— Хочешь, я займусь твоими ранами, дорогой?

Он покраснел.

— Что случилось? — спросил капитан стражников. — Дело в этом бандите?

Каландрилл открыл было рот, чтобы вступиться за Брахта, но тот опередил его, явно разозленный беспочвенным обвинением.

— У тебя слишком длинный язык.

— Попридержи-ка свой, — коротко ответил ему офицер. — Я разговариваю с господином Каландриллом.

— Он спас меня, — вставил Каландрилл, заметив, как рука кернийца скользнула на рукоятку меча. — Он спас меня от побоев.

Капитан нагло посмотрел на Брахта.

— Наемник? Кто ты? Табунщик?

— Да, — коротко ответил Брахт. — Я керниец.

Капитан пробормотал:

— Ладно, молодой господин спасен. Можешь идти восвояси.

— Мне должны десять варров, — возразил Брахт.

— Наемник он и есть наемник, — пробормотал капитан, не скрывая пренебрежения. — И ты намерен получить свои денежки?

— Конечно, — заверил его Брахт.

— Тебе что, недостаточно выпавшей тебе чести? — резко спросил стражник.

Брахт пожал плечами.

— Я обещал, — сказал Каландрилл. — Он спас мне жизнь.

— У меня приказ препроводить тебя во дворец, — сказал капитан. — Относительно вознаграждения для кернийского наемника у меня нет никаких указаний.

— Он может пойти с нами, — решил Каландрилл. И, повернувшись к Брахту, сказал: — Пошли во дворец, и тебе там заплатят.

— Очень хорошо, — согласился керниец.

Каландрилл надеялся, что проскочит во дворец незамеченным и что перед встречей с отцом избавится от заляпанной кровью рубашки и примет ванну, но его надеждам не суждено было сбыться. Капитан решительно провел свой небольшой отряд прямо к дворцовой гвардии. Каландрилл сразу же привлек к себе внимание гвардейцев, и в их глазах он заметил смех, хотя лица их и оставались серьезны. Дежурный офицер осмотрел его с головы до ног, взглянул на Брахта и вопросительно поднял брови.

— Я должен ему кое-какие деньги, — пробормотал Каландрилл. — Он спас мне жизнь.

Брахт ухмыльнулся офицеру, который, кивнув, сказал:

— Следуй за мной, господин Каландрилл.

— Мне надо переодеться, — заявил Каландрилл.

— У меня приказ незамедлительно доставить тебя к отцу, — возразил офицер и, круто развернувшись, отдал приказ пяти солдатам, которые тут же встали навытяжку вокруг Каландрилла, не оставляя ему никаких шансов на побег.

Его доставили в покои, где велели дожидаться домма. Брахт оглядывался по сторонам без особого интереса, словно дворцы Лиссе были ему столь же знакомы, как и его таверны. Когда вошли Билаф с Тобиасом, ему и в голову не пришло поклониться. Домм был багровым от злости, но, увидев, в каком состоянии находится его младший сын, побагровел, еще больше. Тобиас не скрывал насмешки.

Билаф жестом отпустил солдат и уставился на Брахта.

— Кто такой?

Он едва сдерживал ярость. Голова у Каландрилла опять разболелась, и он облизал губы. Наемник представился сам:

— Меня зовут Брахт. Я солдат из клана Асифа из Куан-на'Фора. Твой сын должен мне десять варров.

— Кернийский наемник? — с презрительным смешком спросил Тобиас. — Так теперь ты водишь дружбу с варварскими латниками, Каландрилл?

Брахт напрягся, не сводя голубых глаз с лица Тобиаса.

Каландрилл испугался, что он ответит оскорблением на оскорбление, и торопливо залепетал:

— Он спас мне жизнь! Меня избивали, а он остановил их. Он дал мне крышу, и я пообещал ему десять варров.

— Дешево же ты ценишь свою жизнь, — сказал Тобиас.

Он еще что-то хотел сказать, но Билаф жестом заставил его замолчать и блеснул глазами в сторону кернийца.

— Это правда?

Брахт кивнул. Билаф хлопнул в ладоши, и в дверь вошел слуга с бесстрастным выражением на лице.

— Десять варров! — резко приказал домм. — Быстро!

Слуга вышел. Четверо мужчин остались стоять в молчании, и только Брахт чувствовал себя непринужденно, словно он каждый день бывал в такой титулованной компании. Каландрилл переминался с ноги на ногу, раскачивая языком уже и без того качающийся зуб. Слуга принес небольшой кошелек; Билаф указал ему жестом на Брахта, и деньги перешли из рук в руки.

— Благодарю, — сказал керниец, едва заметно склонив голову.

— Благодарю тебя за услугу, — промычал Билаф. — Можешь идти.

Брахт с улыбкой посмотрел на Каландрилла.

— Прощай, Каландрилл.

— Прощай, — ответил Каландрилл. — Спасибо тебе.

Керниец кивнул и отправился вслед за слугой. Каландрилл распрямил плечи в ожидании взрыва отцовского гнева.

Ждать пришлось недолго.

— Ты, — начал Билаф, резко выкрикивая слова, словно хлестал его бичом, — ты сын домма Секки. У тебя есть определенное положение, и ты должен быть примером. У тебя есть и определенные обязанности. Самая главная из них — это покорность. Без покорности нет ничего, только хаос. Соблюдение протокола — часть твоих обязанностей. Но тебе на это наплевать. Тебя позвали на банкет, который имел огромное значение. Этот банкет был устроен в честь наших договоренностей с Альдарином и помолвки твоего брата. Ты же оскорбил и наших гостей, и свою собственную семью!

Он прервался, фыркнув, словно от злости у него отнялся язык. Тобиас стоял позади с наглой усмешкой, явно наслаждаясь унижением брата. Каландрилл молчал, дрожа и негодуя.

— Ты оскорбил Надаму, которая в один прекрасный день станет женой домма, — продолжал Билаф. — Ты оскорбил свою семью. Неужели в тебе нет и капли уважения к нам? — Он замолчал, но, поскольку Каландрилл не произнес ни слова, продолжал: — Ты разочаровываешь меня, мой мальчик. Я уже давно не возлагаю на тебя никаких надежд; но, во имя Деры, ты просто ничтожество. Ты не боец, да и дела государственные тебя не интересуют. Но — слава Богине! — у меня есть на кого положиться. Однако оскорблений от тебя я не потерплю! Если тебе приказано быть на банкете, то ты должен на нем быть. Ты не имеешь права исчезать. Ты не имеешь права появляться в таком виде…

— Как обыкновенный уличный драчун, — подсказал ему Тобиас и с усмешкой добавил: — Хотя Каландрилл бежит от драки.

— Что произошло? Где ты пропадал? — гремел Билаф. — Кто этот наемник? Тебе что, больше подходит компания латников?

Каландрилл понял, что ответа не избежать. Он облизал губы.

— Я был у Матросских ворот, — произнес наконец он. — Я был в таверне, и когда там узнали, что у меня нет денег, толпа набросились на меня. Брахт остановил ее. Он…

— О чем, ради Деры, ты думал, когда отправился к Матросским воротам? — не дал ему договорить Билаф, еще более распаляясь, когда представил себе сына среди простолюдинов.

— Я… — начал было Каландрилл и тут же запнулся, не желая рассказывать о своих чувствах, не желая доставлять Тобиасу новое удовольствие, не желая говорить о Ребе. — Я был… расстроен.

— Ради всех святых! — воскликнул Билаф. — Ты был расстроен? Мой сын оскорбил меня потому, что он был расстроен? — Он сделал шаг к Каландриллу, и юноше показалось, что сейчас он его ударит. Но голос отца неожиданно и угрожающе изменился: — Чем же ты был расстроен, мой мальчик?

Это ласкательное обращение было особенно обидным. Улыбка Тобиаса — оскорбительной. Каландрилл пожал плечами. Билаф поднял руку, но опустил ее, когда Каландрилл инстинктивно отступил назад.

— Что расстроило тебя, мой мальчик?

— Я люблю Надаму, — выпалил он.

Отец, пораженный, уставился на него, продолжая багроветь. Тобиас громко рассмеялся.

— Что? — переспросил Билаф, словно речь шла о кощунстве.

— Я люблю Надаму. И я подумал…

— Она выходит замуж за твоего брата, — покачал головой Билаф.

— И все равно я ее люблю.

— Какое это имеет значение? — спросил Билаф, и равнодушие, с каким он говорил, ранило Каландрилла сильнее, чем злость. Он в молчании уставился на отца. — Ты станешь священником.

— Нет.

Он и сам поразился своему ответу не меньше, чем его отец.

— Нет? Что ты сказал? Ты сказал «нет»?

— Я не желаю быть священником. — Слова вдруг потекли из него, как поток; обида и несправедливость, равнодушие отца и насмешливая улыбка Тобиаса оттеснили страх на второй план. — Я не чувствую в себе священного призвания. Почему я должен становиться священником? Я хочу учиться. Почему мне нельзя учиться? Почему я должен жить в безбрачии? Я хочу…

Билаф резко ударил Каландрилла по щеке. Юноша отшатнулся, вскрикнув от боли в разбитых губах. В нем что-то сломалось, но это что-то не было физическим, и поначалу Каландрилл даже и не сообразил, что именно разбила или укрепила в нем эта пощечина. Непрошеные слезы навернулись ему на глаза; сквозь звон в ушах он с трудом расслышал, как Тобиас, будто ни в чем не бывало, заметил:

— Да он плачет. Бедный братик.

Билаф же сказал:

— Что ты хочешь, никого не интересует. Ты подчинишься моей воле. Ты это понимаешь, мой мальчик? Ты сделаешь так, как говорю тебе я!

Каландрилл покачал головой, не столько возражая отцу, сколько пытаясь стряхнуть с глаз постыдные слезы. Но тут отец притянул его к себе и плюнул ему в лицо.

— Ты сделаешь так, как говорю тебе я, — повторил домм. — А я говорю, что ты станешь священником.

Он отпустил его, и Каландрилл, пошатываясь, отступил назад.

— Больше мы не будем возвращаться к этой теме. Я не хочу слышать твоих возражений. Ты сделаешь так, как я тебе велю. А сейчас отправляйся к себе и не думай высовывать нос, покуда я не позову.

Каландрилл задержал на нем взгляд, повернулся и, с трудом передвигая ноги, с опущенными плечами, ощущая солоноватый привкус крови во рту, направился к двери. Уже выходя, он услышал, как Билаф сказал Тобиасу:

— Слава Дере, что ты первенец.

Тобиас в ответ приглушенно рассмеялся.

По дороге к себе он не смел оторвать глаз от пола, не желая видеть насмешливых и любопытных взглядов слуг и солдат. Все, что он хотел, — это никого не видеть. Войдя к себе, он дернул за шнурок звонка и бросился на кровать. Когда вошел слуга, он приказал ему подготовить ванну и позвать целителя и стал снимать с себя грязную одежду. На улице день переходил в вечер, а с Восточного моря набегали тучи, такие же серые, как и его настроение.

Когда вошел целитель, Каландрилл уже сидел в ванне; он с трудом поднялся, отдавая себе отчет, что перед ним женщина. Она дотронулась до его ребер, и он поморщился от боли, затем осмотрела его разбитые губы, стараясь сохранять бесстрастное выражение на лице. Он вдруг сообразил, что его унижение, наверное, уже известно всем во дворце. Врачевательница возложила руки на его раны, и ее карие глаза стали совершенно пусты; сосредоточившись, она начала что-то едва слышно бормотать, вытягивая из него боль, пока от нее не осталось ничего, кроме тупого, легко переносимого зуда. Затем она помазала ему раны мазью и наложила повязки, смоченные в какой-то приятно пахнущей жидкости, и посоветовала избегать в ближайшие дни больших физических нагрузок. Когда она ушла, он надел рубашку и брюки и опустился в кресло с «Историей Лиссе и мира» Медифа в руках.

С отсутствующим взглядом переворачивал Каландрилл страницы, вспоминая то, что с ним произошло. Если он подчинится воле отца, то остаток жизни ему суждено провести в безбрачии, взаперти, а все его учение сведется к чтению религиозных книг, разрешенных орденом, и к исполнению обрядов. А если он не подчинится, то что произойдет? Если Реба не ошибается, то его ждет великое приключение. Но где? И с кем? Гадалка говорила ему о товарищах, и он даже подумал, что одним из них станет Брахт. Но керниец хотел только одного — вознаграждения. А может, Варент? А что, если, действительно, альдаринский посол и станет его сотоварищем? Вполне возможно, что в Альдарине он будет в безопасности. Но Реба сама сказала ему, что Альдарин недостаточно удален. К тому же захочет ли Варент ставить под удар альянс двух городов, накликая на себя гнев Билафа? Вряд ли. Может, скептицизм Брахта вовсе не безоснователен?

Ну нет! С этим он не примирится: у него есть выбор — либо смириться, либо обрести свободу. Единственное, что нужно, так это найти тот путь, о котором ему говорила ясновидящая, и сделать по нему первые шаги.

Но как?

Этого он не знал; он закрыл книгу и отложил ее в сторону, поднялся и, прихрамывая, подошел к окну.

Сгущались сумерки, и вокруг дворцовых стен носились тени летучих мышей. Громадные тучи в серебристой лунной бахроме потемнели, гонимые по небу тем самым ветром, что шелестел в листве. Каландрилла передернуло от мысли, что если он найдет свой путь, то ему придется бросить открытый вызов отцу, а это поставит его вне закона в Секке и лишит всего того, к чему он привык и где чувствует себя в безопасности. От него требовался очень важный шаг, и это путало юношу. Услышав стук в дверь, он отошел от окна — пришел слуга зажигать светильники. Каландрилл не сомневался, что и он уже слышал о гневе Билафа и обо всем, что приключилось с его младшим сыном. Он молча наблюдал за работой слуги. Интересно, смеется ли он над ним, или за этим непроницаемым выражением лица скрывается капля сострадания? Слуга не проронил ни слова, и Каландрилл молча проводил его взглядом до двери, думая о том, что, видимо, желая унизить его, отец лишил сына пищи. Это предположение разозлило его, как своенравного ребенка. Нет, он не согласится с той ролью, которую они для него уготовили! Он пойдет-таки по тому пути, какой ему предсказала Реба.

Каландрилл налил себе воды и неторопливо начал потягивать ее из кубка, расхаживая по комнате. Он решился, оставалось только придумать, как осуществить свое намерение.

Он все еще ходил взад и вперед по комнате, когда слуги принесли пищу и вино; накрывая на стол, они старательно избегали его взгляда и не проронили ни слова. Когда слуги выходили, за дверью он увидел двух стражей и бессознательно направился к двери.

Часовые преградили ему путь. Они были крепкими ребятами с широкими плечами и грудью, защищенной кирасой. Каландрилл остановился, глядя на них широко раскрытыми глазами.

— Мне надо выйти.

— Извини, господин Каландрилл, но ты должен оставаться в своей комнате. Это приказ домма, — бесстрастно сказал тот, что был выше.

Каландрилл бессильно сжал руки в кулаки.

— Что?

— Домм приказал, чтобы ты оставался в комнате. Нам приказано охранять твою дверь.

От унижения он страшно побледнел и заскрипел зубами, но тут же поморщился от боли в челюсти.

— Так, значит, мне нельзя отсюда выходить? — хрипло спросил он.

— Домм приказал, чтобы ты оставался у себя, — упрямо повторил часовой; спасибо уж и на том, что на лице его проступило стыдливое выражение. — Нам приказано проследить за этим.

Каландрилл с силой захлопнул дверь — это было все, что он еще мог сделать.

Как ребенка, подумал он. Отец запирает меня в комнате, как ребенка. Он расплакался бы, если бы не был так зол. И злость только укрепила его решимость к бунту. Он подбежал к балкону, распахнул двери и вышел. До земли отсюда не так уж и высоко, а из сада-то уж он найдет дорогу подальше от дворца. Куда он пойдет, он еще не знал: он был слишком зол, слишком унижен, чтобы все продумать. Только Каландрилл уперся руками в холодный камень балюстрады, собираясь прыгнуть вниз, как вдруг услышал тихий разговор. Лунный луч блеснул на металле, и в тени он увидел двух часовых. Он смотрел на них, с трудом веря в то, что он в заточении. Но это именно так. Поняв это, юноша выругался, чем привлек к себе внимание часовых. Они подняли головы, и их лица бледным пятном проступили в темноте под шлемами. Что это? Уж не усмехается ли один из них? Каландрилл резко развернулся и скрылся в комнате, так хлопнув дверью, что задребезжали стекла.

Он беспомощно опустился в кресло. Да над ним, видимо, весь дворец покатывается. Да что там дворец, вся Секка! Ведь слуги и стражи не будут держать язык за зубами. Он оттолкнул от себя тарелки и, не притронувшись к вину, бросился к книгам, ища в них утешения. Может, здесь он найдет какую-нибудь подсказку?

Теперь, как никогда, он был полон решимости бежать от той судьбы, что уготовил ему отец; но если он бежит из дворца, то, вполне возможно, как он говорил Брахту, навлечет на себя чайпаку: он решил почитать, что пишет про Братство Медиф.

О чайпаку, или о Братстве убийц, писал историк: «О них мало что известно — секта ревностно хранит в тайне свои обряды, а вот об их деяниях ходят легенды. То, что они убийцы, пользующиеся самой дурной славой, — это общеизвестно, хотя их редко преследуют за преступления, а пути их неисповедимы.

Секта происходит из Кандахара; уже сама по себе эта страна — прибежище пиратов и бандитов, имеющая мало общего с цивилизованными странами, как Лиссе, хотя Братства страшатся даже в Кандахаре. В самом начале они были священниками бога Океана Бураша; но их кровавые обряды вызвали недовольство кандийцев, которые убедили тирана Десмуса поставить их вне закона. В результате секта, или Братство (ни одна женщина не может стать чайпаку), оказалась вне закона, но продолжала вершить свои обряды втайне.

Многие тогда покинули секту, еще больше было убито по приказанию тирана; но те, кто остался верен своим варварским верованиям, замаскировались под обычных жителей Кандахара. Тиран Манориус (седьмой в этом роде) попытался было окончательно искоренить секту, поручив это своему брату Тароману; но, к несчастью, успехи Таромана были незначительны, а сам он скончался от лихорадки, которую, по общему верованию, чайпаку вызывают при помощи яда. Во времена правления Иеромиуса, восьмого тирана, был наведен кое-какой порядок; по крайней мере секта не отваживалась открыто нарушать закон тирана. Но она скрытно распространилась по всему Кандахару, по всем крупным городам, а по некоторым утверждениям, их ячейки есть даже в Эйле и Лиссе, хотя мы в этом и сомневаемся.

Доподлинно известно лишь то, что чайпаку, не довольствуясь более поклонением Бурашу, стали искать жертв и так превратились в наводящих ужас убийц. Их услуги доступны любому, имеющему достаточно денег и возможность встретиться хотя бы с одним из членов секты. По некоторым утверждениям, такая встреча может быть организована через священников Бураша, хотя последние и отрицают всякую причастность к чайпаку. В подтверждение того, что к ним обращаются беспринципные, способные на крайние меры люди, можно привести пример убийства Крима, домма Химе, Гарефа из Вессиля и наследников Балфана и Ролдана из Эйрина, чьи смерти описываются далее в этой книге. Таинственная гибель Телека, девятого тирана Кандахара, также приписывается чайпаку (см. «Тираны Кандахара»).

Молва утверждает, что в наши времена дети посвящаются в чайпаку с самого рождения и родители теряют на них права, а дети вырастают в полной уверенности, что они — наследники Бураша. Они прекрасно владеют всеми видами современных боевых искусств. Считается также, что чайпаку обладают нечеловеческими способностями. Как бы то ни было, несомненно то, что они умеют превосходно прятаться, что приходят и уходят незамеченными и, по большей части, легко избегают последствий своих ужасных деяний. Их страшная репутация основывается главным образом на том факте, что до сих пор ни один из них не был взят живьем, что неволе они предпочитают смерть».

Каландрилл оторвал глаза от книги, думая о том, знает ли Тобиас, как связаться с Братством? В окно раздался легкий стук, и он вздрогнул.

Книга выпала у него из рук, и ее старинные страницы смялись; он в ужасе вскочил на ноги и уставился на окно. На балконе стоял человек в черном — просто тень на фоне темного неба. Ужас перед чайпаку, о которых Каландрилл только что читал, был настолько велик, что в горле у него пересохло, и он не мог позвать на помощь. Человек поднес открытые ладони к лицу, и в свете, вырвавшемся, казалось, прямо из них, молодой человек узнал Варента ден Тарля.

Варент, поняв, что его узнали, улыбнулся и жестом попросил открыть дверь, но Каландрилл еще долго не мог пошевелиться. Варент поторопил его, и свет пропал; Каландрилл с трудом заставил себя подойти к двери, рука его помимо воли поднялась к задвижке. Когда он открыл дверь, ему показалось, что ночной воздух пахнет, миндалем.

— Спасибо, — приветливо сказал Варент, словно наносил визит вежливости старому приятелю, да и выглядел он как обычно, словно то, что происходило, было делом самым заурядным. — Мне не хотелось привлекать внимание твоих… стражей. — Он улыбнулся, подошел к столу, поднял бокал с вином и понюхал. — Прекрасный букет, — пробормотал он, наполняя кубок. — У твоего отца по крайней мере прекрасный погребок.

Каландрилл все еще не мог произнести ни слова. Варент отпил глоток и одобрительно кивнул, весело поблескивая глазами.

— Ты чайпаку? — с трудом сглотнув, спросил Каландрилл. — Ты здесь, чтобы убить меня?

Варент тихо рассмеялся и покачал головой.

— Чайпаку? Нет, мой друг, успокойся. Что же касается убийства, то я здесь как раз по обратному поводу. Я пришел тебе помочь.

— Помочь мне? — Каландрилл отступил назад, нервно глянув на дверь.

— Нет никакой необходимости звать на помощь, — по-дружески заметил Варент. — Я не причиню тебе вреда.

— Как… — Каландрилл с сомнением покачал головой, — как ты оказался на балконе? И тебя никто не заметил?

Варент пожал плечами, сбрасывая на стул черный плащ. Под плащом он был одет также во все черное и потому был незаметен в ночи.

— Волшебство, — небрежно сказал он. — Обыкновенное волшебство.

— Волшебство? — Каландрилл чувствовал себя полным идиотом и был в состоянии только повторять то, что говорил Варент. — Простое волшебство?

— Всякое волшебство простое, — кивнул Варент. — Я не могу назвать себя великим магом.

— Но… — с трудом выдавил из себя Каландрилл, — а часовые?.. А балкон?

— Я предпочел бы оказаться прямо у тебя в комнате, но чтобы где-то материализоваться, мне необходимо хотя бы одним глазком увидеть это место, — пояснил Варент. — К счастью, я видел твой балкон из своей комнаты. Так что я материализовался на балконе, и вот теперь я у тебя. Стражники ничего не слышали, а эта одежда… что же, — он жестом указал на свою темную одежду. — Конечно, это не очень модно, но эффективно, когда нужно избежать излишнего внимания. Может, присядешь? Ты вот-вот потеряешь сознание.

Каландрилл сел, вернее, упал на стул, и Варент подсел поближе, глядя прямо ему в лицо.

— Выпьешь вина? Оно великолепно.

Каландрилл бессильно покачал головой, и посол улыбнулся, наливая себе еще один кубок.

— Боюсь, что после вчерашнего во рту у тебя не самое приятное ощущение, а? Твой отец весь кипел, а по твоему лицу можно догадаться, что тебе сильно досталось.

— Досталось, — эхом отозвался Каландрилл.

— Насколько я понял из того, что… извини, но мне кажется, что наиболее подходящее для этого слово — это «лепет»… что, услышав о скорой свадьбе между твоим братом и прекрасной Надамой, ты бросился искать утешения в самых бедных районах Секки. — Варент отхлебнул вина и причмокнул. — Насколько я понимаю, на тебя набросились эти мерзкие псы, которых полно в любой грязной таверне и тебя спас какой-то наемник. Да, Каландрилл, надо быть более осмотрительным. Хотя вынужден признать, что ты оживил мой в остальном в общем-то очень скучный визит.

— Скучный визит, — чужим голосом повторил Каландрилл.

— Ну да, конечно, я заключил все необходимые договоры, в чем и состояла одна из целей моего визита. Кстати говоря, я на самом деле алъдаринский посол. Это так, просто на случай, если ты сомневаешься в моих верительных грамотах, — хмыкнул Варент и сделал небрежный жест рукой. — Но у меня есть и еще одна цель, и здесь ты можешь оказать мне услугу… А я могу оказать услугу тебе.

— Услугу? Мне? — переспросил Каландрилл.

— Ну да. — Варент потрепал его по колену. — Ты уверен, что не хочешь выпить? Ты несколько не в себе.

— Волшебство, — с трудом выговорил Каландрилл.

— А! — Варент почесал орлиный нос. — Ты хочешь сказать, что не очень знаком с чародейством?

Каландрилл отрицательно покачал головой.

— В общем-то, чародей я никудышный, — скромно пробормотал Варент. — Всему, что умею, я научился у одного человека благодаря природной склонности к этому ремеслу.

Каландрилл молча кивнул.

— Мне это помогает, — улыбнулся Варент. — Ну, хотя бы этот тайный визит. Я уверен, что ты уже в курсе, что отец заточил тебя в твоей же комнате. А вот знаешь ли ты, что никому не позволено навещать тебя? И что слугам запрещено с тобой разговаривать? Билафа не назовешь мягким человеком. Прости, что я об этом говорю, но мне показалось, что он несколько переборщил, а мне очень нужно было с тобой поговорить.

— Почему со мной? — Каландрилл наконец взял себя в руки.

Прежде чем ответить, Варент налил себе вина, а затем блестящими глазами посмотрел на Каландрилла.

— Потому что ты, пожалуй, единственный ученый человек во всем этом дворце. Ну да, есть еще твои учителя, я знаю, но они до ужаса боятся домма, и если бы я обратился к ним, до домма тут же дошли бы определенные слухи. Нет, мне нужна именно твоя помощь, ты единственный, кто мне может помочь.

Он откинулся на спинку стула, вытянув вперед скрещенные ноги в черном трико. Каландрилл все еще смотрел на него широко раскрытыми глазами, заинтригованный и несколько напуганный.

— Я пришел к этому выводу вчера вечером, — продолжал Варент. — Ты показался мне очень образованным молодым человеком, а твои замечания относительно Медифа и Сарниума заинтересовали меня. Более того, ты знаком с дворцовым архивом.

— С архивом?

— Ну да. С архивом. Там есть карта, на которую мне очень надо посмотреть.

— Карта? — переспросил Каландрилл.

— Да, карта, — кивнул Варент. — Я не сомневаюсь, что она валяется где-нибудь в самом дальнем углу и добраться до нее можешь, видимо, только ты.

— А что, отец мой не может тебе ее показать? — Варент был настолько естествен, что Каландрилл начал постепенно обретать уверенность в себе, оправляясь от шока, вызванного неожиданным появлением посла. Теперь в нем стало зарождаться подозрение.

— Сомневаюсь, чтобы он знал, где она, — услышал он в ответ. — А послу другого города, пусть даже союзного с Секкой, вряд ли кто позволит копаться в архивах. Кто знает, до каких секретов он там докопается?

— Что это за карта? — спросил Каландрилл.

— Это старинная карта, — улыбнулся Варент. — Вещь, представляющая интерес только для историков. Или для чародеев.

Подозрение Каландрилла, видимо, настолько явственно проступило у него на лице, что посол рассмеялся и сказал:

— Я не прошу тебя предавать свой город, мой друг. Карта эта не представляет никакого интереса для Секки, разве что как антиквариат. А как мне кажется, ни твой отец, ни твой брат не придают особого значения подобным вещам. Нет, никто и не хватится ее. Секка ничуть не пострадает. Скорее, наоборот. — Он жестом заставил замолчать Каландрилла, собиравшегося что-то сказать. — Сначала выслушай, а потом будешь решать, помогать мне или нет. Если ты скажешь «нет», то что ж, может, я попрошу у домма разрешения самому покопаться в ваших архивах, а когда он откажет, я отправлюсь в Альдарин с пустыми руками. А ты останешься здесь, чтобы стать священником.

Он так умело подбросил ему эту приманку, что Каландрилл тут же насторожился. Варент улыбнулся и кивнул.

— Да, я знаю, что тебя ожидает, и предлагаю помощь. Я помогу тебе бежать. Более того, я обещаю тебе покровительство в Альдарине, если только ты согласишься мне помочь. — Он посмотрел на валявшуюся на полу книгу. — Ты читал про чайпаку? Боишься, что Тобиас наймет Братство, чтобы убить тебя? Я могу тебе предложить кое-какую защиту и от них. Помоги мне, и им до тебя не добраться. Ну, ты готов меня выслушать?

Каландрилл кивнул, про себя подумав: Варент, видимо, один из тех, о ком ему говорила Реба.

— Прекрасно, — посол наклонился вперед, облокотившись на колени, с кубком в руках. Голос его посерьезнел, а глаза не отрывались от лица Каландрилла, словно гипнотизируя его. — Будучи ученым, ты не можешь не быть знаком с Евангелием. Ты читал Рассена? Отлично, в таком случае тебе будет легче меня понять. Как утверждает этот несколько скучный книжник, наши боги — Дера, Бураш, Бранн и остальные — сравнительно молоды. До них миром правили божественные братья, Фарн и Балатур; а еще раньше — самые первые из богов, Ил и Кита.

По утверждениям Рассена, Фарн и Балатур — дети Киты и Ила, если у богов могут быть дети, в чем я очень сомневаюсь. Люди поклонялись им, когда Земля еще была молода. Но со временем они, как самые обыкновенные смертные, слишком возгордились собой и стали соперничать. — Он пожал плечами, улыбнувшись, как будто это сильно веселило его. — Впрочем, ты и сам все это знаешь. Ты знаешь, что Фарн завидовал брату и выступил против него и война эта повергла все в хаос. И когда Фарн уже было взял верх, первые боги решили вмешаться и предали забвению и победителя, и побежденного.

Он замолчал, словно ожидая замечаний Каландрилла. Каландрилл кивнул — все это было хорошо известно любому ученому и историку.

— Так вот, — продолжал Варент, — опять серьезно, есть один маг, которого зовут Азумандиас. Он вознамерился оживить Безумного бога Фарна.

Варент помолчал, словно давая ему время осмыслить весь ужас подобного шага, и в темных глазах его, безотступно следивших за потрясенным юношей, поблескивали огоньки, а орлиные черты посуровели. Когда он заговорил вновь, голос его был угрожающе глух.

— Подумай об этом, Каландрилл, — Безумный бог опять жив! Конец света! Сумасшествие плюс божественная сила! Сошедший с ума Фарн могущественнее любого из нынешних более молодых богов, хотя я и сомневаюсь, что его наследники мирно примут отставку. Скорее всего, они окажут Фарну сопротивление. И подобное столкновение наверняка приведет к концу света.

Сам Азумандиас — маньяк. Он, естественно, надеется, что ему удастся обуздать бога своими науками, но все, на что он способен, — это приблизить катаклизм. Если только его не остановят.

Он замолчал, качая головой. Каландрилл был настолько потрясен, что не мог вымолвить ни слова. Он просто ждал, когда Варент продолжит рассказ, не понимая, какая роль уготована ему.

— Но надежда есть, — продолжал посол. — Азумандиас обладает достаточной силой, чтобы пробудить Безумного бога, но он не знает, где он покоится.

А я знаю, как это узнать.

Именно Азумандиас и обучил меня чародейству: я с удовольствием учился у него до тех пор, пока он не попытался заручиться моей поддержкой в осуществлении своего замысла. Когда я понял, сколь далеко простирается его честолюбие, я решил противодействовать ему. Я достаточно знаю о его намерениях, чтобы начать собственное расследование, и я придумал, как обуздать его.

— Карта? — прошептал Каландрилл.

— Нет, хотя она играет решающую роль в достижении нашей цели, — сказал Варент, и Каландрилл обратил внимание на местоимение «нашей». — Все не так просто. Карта вместе с документами, которыми я обладаю, дает нам средство борьбы с Азумандиасом. Усыпив своих детей, Ил и Кита очень хорошо их спрятали и заколдовали усыпальницу. Азумандиас знает заклятье, но не знает, где они покоятся. Это место указано в «Заветной книге». Она — в Тезин-Даре.

— Тезин-Даре? — едва слышно повторил Каландрилл.

— Именно, в Тезин-Даре, — подтвердил Варент.

— Но Тезин-Дара не существует, — возразил Каландрилл. — Да и сама «Заветная книга» — выдумка. Просто легенда, и все. Медиф отрицает, что они когда-либо существовали. Даже Рассен сомневается в их реальности.

— Однако они существуют, — твердо заявил Варент. — Тезин-Дар находится где-то в Гессифе, среди непроходимых топей. Может, это самое труднодоступное место в мире, но оно существует.

— И карта показывает, где? — спросил Каландрилл. Варент торжественно кивнул и поднял кубок, приветствуя его:

— Ты очень сообразителен. Мне это нравится. Одна из причин, почему я решил обратиться именно к тебе. У тебя цепкий ум.

— Но если все это правда, то почему бы не рассказать об этом отцу? — спросил Каландрилл. — Зная это, он не сможет тебе отказать.

— Твой отец — человек слишком земной, — возразил Варент. — Неужели ты думаешь, что он мне поверит? Скорее всего, он заподозрит, что Альдарин что-то там замышляет. Что-то такое, чтобы обойти Секку на Побережье.

Это было правдой, и Каландрилл кивнул.

— Более того, — продолжал Варент, — даже если домм и поверит мне и допустит меня до архивов, вряд ли он позволит мне довести это дело до конца так, как я считаю нужным. Он боец, он человек дела. И он непременно захочет послать экспедицию в Гессиф, может быть, под водительством твоего брата. А это насторожит Азумандиаса, который не преминет прибегнуть к своим чарам. Именно поэтому я и не отважился рассказать об этом кому бы то ни было в самом Альдарине. У Азумандиаса полно шпионов за границей, и если только он заподозрит, сколько я знаю, он покончит со мной в течение часа. Нет, друг мой, оружие здесь неприемлемо.

— Что же тогда? — хрипло спросил Каландрилл.

— Надо уничтожить «Заветную книгу», — сказал Варент. — Уничтожить до того, как Азумандиас откроет ее местонахождение. Но здесь необходима хитрость. Цепкий ум и знания ученого могут победить там, где армия бессильна. Эту задачу могут выполнить двое или даже один человек, не больше. Книгу надо найти и уничтожить до того, как о ней узнает Азумандиас.

Ну, поможешь мне? Или оставишь меня один на один с Азумандиасом?

Глава четвертая

Каландрилл не спускал с Варента расширившихся глаз, в голове у него стоял полный сумбур. Он не сомневался в том, что посол говорит правду, но правда эта была ужасна! Умалишенный колдун задумал вернуть к жизни Безумного бога? Да это приведет к катаклизму, к разрушению мира! И Варент ищет его помощи. Только его…

«Пересеки воду, и найдешь то, что ищешь, хотя люди и говорят, что этого не существует… Я вижу учителя… Ты будешь много путешествовать и повидаешь такое, чего не видел ни один южанин… — вспомнил он слова Ребы. — Ты будешь искать то, чего найти невозможно, и обретешь разочарование…»

По крайней мере до сих пор все сбывается — он потерял Надаму, и в Секке его ждет лишь разочарование. Он уже больше не сомневался, что Варент и есть предсказанный ему учитель. Так вот оно, испытание, о котором говорила ему провидица! Он торжественно кивнул.

— Что я должен делать?

— Я знал, что ты не откажешь! — с улыбкой воскликнул Варент. — Ты должен найти эту карту.

Разочарование: и это все?

— Я не могу выйти из комнаты, — ответил Каландрилл, вдруг погрустнев.

— Я поговорю за тебя, попробую умаслить твоего отца. В конце концов, я ведь действительно почетный гость. И когда тебя освободят, ты отыщешь карту и передашь мне.

— А как я ее узнаю? — поинтересовался Каландрилл.

— Она была начертана Орвеном во времена Фомы. На ней стоит печать домма и знак картографа. Ты наверняка знаешь печать домма. А знак Орвена выглядит вот так…

Варент поднял руку с вытянутым вперед указательным пальцем и нарисовал что-то в воздухе. Из пальца его вдруг заструился серебристый лунный свет, и перед глазами Каландрилла повис переливающийся рисунок.

— Запомнишь? — спросил Варент и, когда Каландрилл кивнул, сжал руку в кулак — серебристый воздушный рисунок исчез.

— А что потом? — спросил Каландрилл.

Неужели ему отведена лишь эта жалкая роль?

— Затем, — сказал Варент, вновь развеселившись, — я отплачу любезностью за любезность, как и обещал. В день моего отъезда я буду ждать тебя у себя, и мы уедем вместе.

— В Альдарин?

Только туда?

— Нет, мне и дальше понадобится твоя помощь, — глаза Варента маняще блеснули. — Сам я не могу уехать из Альдарина, боюсь, что Азумандиас заметит мое отсутствие и пошлет в погоню своих волшебных псов. Это будет конец. Нет, мой друг, я прошу у тебя очень — может, даже слишком — многого. Ты знаком с Древним языком, и ты один из немногих, кто способен отыскать «Заветную книгу». Ты должен пойти в Тезин-Дар.

«Ты будешь много путешествовать… и повидаешь такое, чего не видел ни один южанин…» Предсказание! Не иначе!

— Хорошо! — тут же согласился Каландрилл.

— Это опасно, — предупредил его Варент.

Каландрилл пожал плечами. Затем опять вспомнил предсказание: «…За ним придет еще один человек, и ему ты тоже можешь довериться…»

— Может, мне следует нанять телохранителя? — спросил он.

— Блестящая мысль, — согласился Варент. — У тебя есть кто-нибудь на примете? Человек, которому можно доверять?

Брахт уже услужил ему, к тому же керниец сейчас без работы.

— Есть человек, которого зовут Брахт, — сказал он. — Кернийский наемник.

— Твой спаситель? — Варент задумался, плотно сжав губы. Затем кивнул. — На кернийцев можно положиться. Где его найти?

Каландрилл нахмурился. Как называется тот постоялый двор?

— У него комната в доме прямо на окраине Купеческого квартала. Там еще вывеска такая, «Путник», что ли?

— Я наведу справки, — пообещал Варент, но тут же сурово посмотрел на Каландрилла. — Но он не должен знать ничего о нашей настоящей цели, а то еще сообщит Азумандиасу. Мы скажем ему, что ты бежишь из Секки в поисках неких знаний. Как думаешь, он этим удовлетворится?

— Думаю, да, — сказал Каландрилл.

— Прекрасно, я отыщу его, — пробормотал Варент. — Ну, а теперь мне, пожалуй, пора, а то меня здесь еще кто-нибудь застукает. Запомни: тайна — наше лучшее средство от чар Азумандиаса. — Он встал, накинул на плечи черный плащ и взял Каландрилла за руки. — Благодари Деру за то, что ты мне встретился, Каландрилл. Вместе мы победим Азумандиаса.

Каландрилл с улыбкой ответил на его рукопожатие. Так хорошо, когда к тебе относятся как к мужчине!

— Хорошо, — твердо сказал он.

Варент кивнул и вышел на балкон. Каландрилл подошел к двери. Ветер зашелестел в черных складках накидки, человек замерцал и вдруг пропал, оставив после себя запах миндаля.

Долго еще Каландрилл стоял и смотрел на опустевший балкон; наконец, улыбаясь, закрыл дверь. Первый шаг сделан, приключение началось. Он не станет священником. Он докажет и отцу, и Тобиасу, что уже не мальчик, что он мужчина, что у него есть собственная судьба, которой он намерен следовать. Он вернется героем. И что тогда подумает о нем Надама? Он был слишком возбужден, чтобы уснуть, и потому бросился в кресло, поднял брошенную книгу и быстро перелистал страницы в поисках того, что Медиф пишет про богов.

«Вначале, еще прежде, чем образовался этот мир, — читал он, — были Боги-Прародители, всемогущие Ил и Кита. Бесформенные, они носились над пустыней до тех пор, пока не решили обрести плоть, и тогда стали они мужчиной и женщиной. И вздумалось им придать форму миру, и они создали солнце и луну, звезды и все, что есть на небосводе, и в воде, и на земле. И так пустыня заполнилась и перестала быть пустым местом.

Поскольку Ил и Кита приобрели форму мужчины и женщины, они соединились, и от их союза появились дети, не столь великие, как их родители, но все же боги; и отправились они в мир.

Дети Первых Богов были братьями, и звали их Фарн и Балатур, и формы их были безупречны.

Дети Первых Богов росли и постепенно начали ощущать свою мощь, и тогда они попросили у родителей дать им обожателей с тем, чтобы не пропали втуне их мощь и божественное происхождение. Тогда Ил и Кита взяли землю и воду и из них сотворили человечество, чтобы потрафить своим детям — так люди дарят своим отпрыскам игрушки, а несомненно, что люди и являются таковыми для богов. Так появились первые люди, и населили они мир, который был тогда неисчерпаем и всем всего хватало — и пищи, и воды, и крыши над головой; и был это настоящий рай, и новые его обитатели молились на братьев-богов так, как того от них требовали Фарн и Балатур.

Но со временем дети Первых Богов устали от собственного совершенства и попросили родителей создать равные им существа, дабы ходить среди равных. Но Ил и Кита отказались, заявив: «Этого не будет, ибо мы создали вас, и этого достаточно». И разгневались тогда дети, ибо не было таких, как они, на всей тверди небесной, и они чувствовали себя одиноко. И тогда в гордыне своей они сами попытались создать себе подобных, но силой такой обладали только Ил и Кита, и потому существа, созданные братьями, оказались странными и неуклюжими, наводя трепет на людей.

Тогда Первые Боги увидели, что созданные их детьми существа не имеют места среди людей, и заключили их в пустынных местах, дабы не вредили они людям и не устрашали их своим ужасным видом и нечеловеческим поведением. И с тех пор считается, что эти существа населяют джунгли Гаш, и топи Гессиф, и леса Куан-на'Дру в Керне, и многие другие пустынные места этой земли, где им была дана возможность жить, как им заблагорассудится, не трогая человека, за исключением тех, кто отважится забрести к ним.

Балатур смирился пред мудростью родителей своих, но Фарн в гневе воскликнул: «Почему вы отказываете нам?», и «Почему вы бережете эту силу только для себя?», и еще; «Почему не можем мы быть, как вы?». И тогда он решил действовать по-своему и отвел очи свои от величия родителей своих и все пытался что-нибудь сотворить, как Первые Боги.

Но, несмотря на то что Ил и Кита не дали такой силы ни Балатуру, ни Фарну, этот последний не переставал гневаться до тех пор, пока не сошел с ума. Тогда он попытался привлечь на свою сторону брата, но Балатур ответил: «Нет, ибо родители наши мудрее нас, и я подчинюсь их воле». И тогда Фарн совсем обезумел и в ярости набросился на брата. Балатуру пришлось защищаться, дабы не погибнуть от руки брата и не позволить ему поставить людей на колени. И в те времена рассыпались горы, и образовывались расселины и трещины, и одни моря выкипали, а другие затопляли сушу. И райское время кончилось, а люди съежились пред противоборством богов в страхе быть растоптанными божественными созданиями, которые боролись по непонятным и потому страшным для смертных законам.

Тогда Ил и Кита решили вмешаться еще раз и встали меж детьми своими, дабы не позволить им разрушить мир до основания и изничтожить населяющие его существа, и попытались примирить их. Но Фарн, во власти безумия, не слышал слов Первых Богов, и страшно и грустно стало тогда Илу и Ките, ибо поняли они, что навсегда потеряли, детей своих, чьим единственным желанием было разрушение. И тогда обратились они к сердцам своим, но не находили ответа, и стало им страшно оттого, что творения их чресел предались безумию и были потеряны для них. Но поняли они также, что если позволят Фарну и Балатуру продолжать делать, что им вздумается, то мир погибнет. Однако им недостало сил убить своего ребенка, хотя они и понимали, что если не остановят его, то он разрушит все — и Балатура, и мир. И также они опасались, что стоит им только связать одного из братьев, как второй тут же попытается занять его место, ибо поняли они тогда, что дали детям своим слишком много власти и силы, а это развращает.

Долго они обсуждали, что же им делать, и в конце концов скрепя сердце согласились, что единственный выход это напустить чары на божественных братьев и усыпить их. И когда они сделали так, то укрыли их в потаенном месте, и заколдовали его, дабы не могли они вновь проснуться, и пребывали в забытьи, так чтобы даже имена их не вспоминались людьми, а это — самое суровое наказание для бога.

И тогда мир вернулся на землю, и люди стали размножаться и жить по законам мира и без богов.

И вот тогда поняли Ил и Кита, что люди не могут жить без богов, и, собравшись с мыслями, создали новые божества, Молодых Богов, но ограничили их власть, дабы не могли они досаждать людям своей борьбой, как Фарн и Балатур. И вот эти боги: Дера, чье благословение правит в Лиссе; и Хорул, который есть одновременно и человек и лошадь, и ему поклоняются на Джессеринской равнине; и Бураш, повелитель вод, которого почитают в Кандахаре; и Ахрд, Священное древо, пред которым падают ниц жители Керна; и Железный Бог, Бранн, чья кровь, как гласит молва, наполняет горы Эйля драгоценным металлом. Но в Гаше и Гессифе богов не было, да и сейчас их там нет, поскольку земли эти населены существами странными.

И тогда поняли Ил и Кита, что, создав детей своих, они повергли мир в горе, и в великой скорби удалились в Недосягаемую Землю, где только богам обитать дано, а людям остается лишь молиться им по мере способностей. Но прежде чем отправиться в эти земли, они написали книгу о своих детях, и указали в ней место, где покоятся они, и оставили этот фолиант под охраной в тайном месте, и книга сия называется «Заветная книга».

Вот так обстоит дело с богами сегодня».

Каландрилл зевнул, глаза у него устали от мелкого шрифта, и он отложил книгу. Медиф не стремится проникнуть в суть вещей и событий; его интересует физическая, а не теологическая сторона дела; мало из того, что он пишет, неизвестно последователям Деры. Каландрилл никогда особенно об этом не думал и считал, что «Заветная книга» — это легенда, как и исчезнувший город Тезин-Дар; но теперь, под впечатлением услышанного от Варента, он посмотрел на старинные писания по-новому, и его даже передернуло от мысли, что Азумандиас может отыскать книгу и разбудить Безумного бога. Это будет ужасно. Он еще раз судорожно зевнул и встал, потягиваясь и чувствуя тупую боль в ребрах. Он выглянул в окно. Ночь стояла темная, как смоль, безлунная. Он еще раз зевнул — усталость взяла-таки верх над возбуждением, — скинул туфли, с удовольствием забрался под одеяло и уже через несколько секунд глубоко спал.

Ему снился сон, но о чем, он не смог вспомнить; когда солнечный свет разбудил его, единственное, что он помнил, — это то, что он в сильном страхе плывет на корабле. Он протер глаза и вздрогнул, услышав стук в дверь; слуги, по-прежнему молчаливые, принесли ему завтрак и горячую воду. Он помылся, стараясь не замочить повязки, и оделся, раздумывая, не стоит ли начать собирать кое-что в дорогу. Но решил подождать, чтобы не вызвать подозрений у отца.

При ярком весеннем солнце отношение его к словам Варента не изменилось, и он завтракал в глубокой задумчивости, размышляя о том, когда бы ему лучше покопаться в дворцовом архиве.

У двери, как и предыдущим вечером, терпеливо стояли двое часовых, двое других патрулировали под окном в саду. К нему никто не заходил, за исключением целительницы, которая осталась довольна процессом заживления, и слуг, что приносили ему пищу. В эту ночь он плохо спал от разочарования; продолжающееся заточение только укрепило желание помочь Варенту — им двигал как мятежный дух, так и желание помешать исполнению ужасных замыслов Азумандиаса.

Еще целых три дня он оставался взаперти; но наконец отец позвал его к себе. К тому времени шишки и синяки уже прошли, повязки были сняты, и он стал забывать о том случае. Он тщательно оделся, надеясь смягчить отца покорностью, и, нервничая, отправился в его покои.

Билаф ждал его один, и Каландрилл был ему благодарен за то, что он не позвал Тобиаса: с него вполне хватало и домма, и насмешливая ухмылка брата была бы совершенно невыносимой.

Когда он вошел, отец посыпал песок на лист бумаги, на котором только что писал чернилами, а затем приложил свою печатку к сургучу. Билаф был одет для охоты, и по раздражению, с каким он отбросил лист бумаги, и по холодному взгляду, что он вперил в младшего сына, Каландрилл понял, что отец все еще зол.

— Надеюсь, этот урок не прошел для тебя даром. Или мне следует приставить к тебе сторожевого пса?

Каландрилл, не отрывая глаз от пола, с трудом подавил в себе ухмылку возбуждения.

— Ну? — нетерпеливо переспросил Билаф.

— Этот урок не прошел для меня даром.

Поднимая глаза на отца, он попытался придать лицу подобострастное выражение.

— Надеюсь, что это так. — Билаф встал, поскрипывая кожей амуниции, и подошел к окну. — Ты больше не попытаешься бежать?

— Не попытаюсь, — заверил его Каландрилл.

Отец довольно кивнул.

— Отлично. Здесь, во дворце, можешь ходить куда угодно. Но из дворца тебе выходить запрещено, понимаешь?

— Понимаю, — послушно сказал сын.

— Я приказал стражникам на воротах не выпускать тебя. А если ты попытаешься…

Лицо домма потемнело, глаза заблестели, предвещая суровое наказание. Каландрилл покачал головой.

— Я не попытаюсь.

— Хорошо. Могу ли я позволить себе немного отдохнуть и поохотиться, не беспокоясь о новом позоре, который ты надумаешь навлечь на наши головы?

— Ты можешь быть спокоен, — искренне пообещал он.

Билаф еще раз кивнул.

— Что же, иди. Вечером жду тебя на ужин, и без глупостей, пожалуйста!

— Хорошо, я обещаю, — сказал Каландрилл. — Спасибо.

Отец жестом отпустил его, он повернулся и зашагал по плиточному полу, едва сдерживаясь, чтобы не заорать во все горло от радости.

Ему стоило труда не побежать немедленно в архив; вместо этого он отправился на балкон, выходящий к парадному входу во дворец. Тобиас был уже там; на нем была коричневая охотничья куртка, на поясе висел кинжал, и одной рукой он обнимал Надаму. Она была прекрасна; болотно-зеленый цвет ее туники и свободных панталон прекрасно гармонировал с роскошными золотисто-каштановыми волосами; она что-то отвечала его брату, и глаза ее светились. Тобиас рассмеялся, откидывая голову назад, и, заметив Каландрилла, что-то зашептал Надаме на ухо. Она посмотрела на Каландрилла, и ее улыбка поразила его сердце будто нож, он так сжал руки на перилах балкона, что костяшки у него побелели. Что ты скажешь, когда я вернусь? — подумал он. Тогда ты уже не будешь больше смеяться. Он заставил себя улыбнуться, и Тобиас насмешливо поклонился. Тут появился Варент; на нем была клетчатая накидка и кепка на черноволосой голове. Заметив ухмылку Тобиаса; Варент проследил за его взглядом и поднял руку в приветствии, поблескивая темными глазами. Их связывала тайна. Каландрилл тоже помахал ему рукой и кивнул, и посол опустил голову, о чем-то заговорив с Надамой.

Затем появился Билаф; укоризненно поглядывая на Каландрилла, он сказал:

— Не забывай, о чем я тебе говорил.

— Да, отец, — ответил Каландрилл и проводил взглядом домма, спускавшегося по широкой лестнице; как только он вышел к парадному входу, где уже стояли готовые лошади, вокруг него собралась вся свита. Дождавшись, когда стихнет цокот копыт, Каландрилл бросился в архив.

Во дворце было два хранилища; одно из них представляло собой просторное помещение со стеллажами, на которых покоились документы, свитки, папирусы и книги, используемые со сравнительной регулярностью либо в делах правительственных, либо педагогических; соответственно здесь часто бывали дворцовые библиотекари, книжники и ученые, а содержимое стеллажей было каталогизировано и упорядочено. Другое находилось в подвале, неподалеку от мрачной комнаты Гомуса, и им редко пользовались. Здесь хранились старинные документы, которые прагматичный Билаф по каким-то причинам посчитал ненужными, — старинные карты и рассыпающиеся в прах книги, переходившие от домма к домму. Поскольку эти вещи бывали нужны очень редко, то и хранились они в беспорядке. Для Каландрилла это хранилище было настоящей сокровищницей удивительных вещей, где он провел не один счастливый час, копаясь в его закутках и на запыленных полках.

Дверь с низкой притолокой заскрипела при его прикосновении; при свете лампы, взятой из соседнего коридора, он начал спускаться по крутым каменным ступенькам в темные внутренности дворца. Стоило ему зажечь старинные проржавевшие светильники вдоль стен, как в разные стороны с писком побежали мыши; неровные своды опирались на низкие, опутанные паутиной арки; ниши были забиты забытыми воспоминаниями о прошлом Секки.

Каландрилл, не обращая внимания на пыль, садившуюся ему на лицо и одежду, пошел вперед под сводами, четко представляя себе рисунок, нарисованный в воздухе Варентом. Бумаги здесь лежали в полном беспорядке, вернее, порядок здесь наводило само время; никаких каталогов, никаких подсказок; но почему-то он был уверен, что без труда отыщет место, где хранятся документы, собранные Фомой. Насколько Каландрилл помнил, Фома был четвертым доммом Секки, и он целенаправленно пошел в дальний конец хранилища.

Да, он оказался прав — стоило ему развернуть несколько свитков в прокопченной нише, как он тут же обнаружил печать Фомы. Но где искать эту заветную карту? Он начал лихорадочно копаться в реликвиях.

Ему стоило определенного труда сдержаться, чтобы не развернуть и не прочитать каждый исторический документ, но он заставил себя торопиться, чтобы завершить работу до возвращения отца. У него может не быть другой возможности до отъезда Варента в Альдарин, а если он хочет отправиться с послом, то надо найти карту. Он старался не смотреть в сторону книг, борясь с владевшим им возбуждением и заставляя себя рассуждать здраво. Карта, скорее всего, свернута в рулон; возможно, она в футляре; он повернулся к нише, где в куче хранились старинные, потрескавшиеся кожаные свитки.

Каландрилл начал с самого верха и, сняв первый цилиндр, вытащил его содержимое. Пыль попала ему в ноздри, и он шумно чихнул, подняв огромную тучу пыли; на глаза навернулись слезы, и он начал усиленно их тереть грязными руками. Затем очень осторожно, принимая во внимание возраст свитка, он развернул его и увидел схему канализации города — сунув сверток назад в футляр, он поставил его рядом с собой на пол. В следующем футляре оказался план улиц; затем он обнаружил рисунок западного крыла дворца, сделанный архитектором; затем карту полей, прилегающих к городским стенам; затем карту залива; чертеж так никогда и не построенного храма; чертеж какого-то странного непонятного строения. Куча у его ног росла. Волосы его были все в пыли, рубашка стояла колом. В некоторых футлярах были только клочки бумаги, которые полетели на пол, как зола; в других — остатки насекомых. Каландрилл начал уже сомневаться в том, что отыщет карту Орвена.

Просмотрев последний футляр, он быстро вернул все бумаги на место, чтобы не оставлять следов. Во второй нише он тоже ничего не нашел; лишь только в третьей, где-то посередине груды свитков, Каландрилл натолкнулся на карту с вензелем картографа.

Он внимательно рассмотрел ее, мысленно сравнивая рисунок с тем, что в прозрачном воздухе нарисовал ему Варент. Ему казалось: это именно то, что он ищет, хотя и не понимал, неужели карта действительно может им помочь в достижении их цели. Потерев руки о грязные брюки, он поднес свиток поближе к свету, с бесконечной осторожностью расправляя его на бедре. Бумага была ветхой и очень хрупкой, несмотря на пропитывавшее ее масло; чернила выцвели, и он опасался, что они совсем исчезнут при первом же прикосновении. Судя по всему, это была карта мира каким его представляли во времена Фомы. Здесь не было ни Керна, ни Джессеринской равнины, а Лиссе был изображен как огромный выступ земли, на котором находились и Эйль, и Кандахар, а джунгли Гаш были изображены маленьким пятачком; Гессифа не было и в помине. Сбитый с толку, он свернул карту и собирался уже сунуть ее назад в футляр.

Но тут вдруг заметил еще один листок, прилепившийся к коже футляра изнутри. Положив первый свиток на пол, он попытался освободить второй. Эта карта была нарисована не на бумаге, а на каком-то другом, более тонком и менее хрупком материале, отличном от всех предыдущих свитков. Когда свиток выскользнул из футляра, он понял, что это — какая-то желтовато-коричневая кожа. На ней были нанесены тонкие линии и витиеватая надпись на Древнем языке. В правом нижнем углу он увидел ярко-пурпурный знак Орвена. Пропорции и здесь были еще нарушены, но Гессиф уже занимал столько же места, сколько и Лиссе. Наверху картограф вывел: «Карта мироздания, начертанная Орвеном для домма Фомы, избранника Деры».

Каландрилл облизал пыль с губ и сплюнул. Ему очень хотелось повнимательнее изучить карту, но он отогнал соблазн, не желая быть застигнутым здесь врасплох — у него еще будет время. Он осторожно свернул первую хрупкую карту и сунул ее в футляр, а вторую спрятал за пазухой и вернул все футляры на место.

Закончив работу и удостоверившись, что даже если кто-то и заметит, что здесь копались, то уж, что было взято, никто не сможет определить, он пошел прочь из хранилища, гася по ходу светильники.

Он вышел на свет божий грязный, но довольный тем, что ни на кого не натолкнулся, и заторопился к себе. Оказавшись у себя в комнате, Каландрилл почти с благоговением расправил карту на столе, а затем бросил взгляд в зеркало. На него смотрели возбужденные карие глаза, словно две прорези на запыленной маске. Волосы были совершенно черными. Картину дополняли потерявшие цвет под пылью брюки, рубашка и ботинки.

Взглянув в окно, он понял, что уже приближается вечер и что охотники вот-вот вернутся. Он быстро разделся, запихал грязную одежду в шкаф и дернул за шнурок, вызывая слугу.

Слуга, войдя, с неприкрытым любопытством посмотрел на Каландрилла.

— Горячей воды. Быстро! — приказал он, удивившись, как и слуга, тут же поспешивший исполнять его приказание, властности своего голоса.

Когда принесли воду, Каландрилл сам принялся оттирать лицо и отмывать волосы. Ему очень хотелось повнимательнее изучить карту, но он знал, что скоро вернется отец, и не хотел рисковать.

Отмывшись, он вытерся насухо и оделся в чистую одежду. Билаф не предупредил его, насколько формальным будет ужин, поэтому он выбрал нечто среднее, надев темно-синюю хлопковую рубашку и такого же цвета брюки, короткие черные кожаные ботинки и свободную зеленую накидку. Причесавшись, он усмехнулся своему отражению в зеркале, вспомнив, что в последний раз так прихорашивался для Надамы.

Что ж, теперь ей придется гадать, куда это он запропастился; может, она даже взгрустнет. А когда он вернется героем, Надама будет смотреть на него совсем другими глазами. Эта мысль понравилась ему, и он расплылся в улыбке. Он все еще улыбался, когда слуга пришел известить, что его ждут к ужину.

Ужин не был официальным. Слуга, которого послали за Каландриллом, сообщил ему, что Билаф ждет его в одном из малых залов вместе с Варентом и Тобиасом, — они сидели за круглым столом; за другими он увидел только самых приближенных советников отца. Надамы не было, и он не был уверен, хорошо это или плохо. Войдя, он вежливо поклонился.

Его усадили между Варентом и Тобиасом. Посол с улыбкой поприветствовал его, а брат взглянул на него безучастно. Билаф на секунду задержал взгляд на сыне, словно собираясь отругать его, но передумал и сказал:

— Благодари посла.

Каландрилл нахмурился, не поняв намека, и повернулся к Варенту, который, улыбнувшись, пожал плечами.

— Я не очень-то хотел тебя звать, — объяснил домм. — Но господин Варент попросил за тебя.

— Спасибо, — вежливо пробормотал Каландрилл.

— Молодые люди склонны к необдуманным поступкам, — быстро вмешался Варент. — Я уверен, что Каландрилл не хотел ничего плохого.

— Хотел он того или нет, к делу не относится, — сквозь зубы процедил Билаф.

— В Альдарине мы прощаем мелкие проступки, — возразил Варент с улыбкой. — А мне приятнее уехать из Секки, зная, что в вашем доме царит мир.

Билаф фыркнул, а Тобиас, насмешливо усмехнувшись, пробормотал:

— У меня такое впечатление, что если он хотел кого-нибудь оскорбить, так это меня. И Надаму.

Тобиас явно хотел его задеть, но Каландрилл пропустил его замечание мимо ушей, слушая только посла.

— Вы уже уезжаете? — спросил он, изо всех сил стараясь не выдать своего волнения.

Варент кивнул и сказал:

— Да. Твой отец гостеприимен, но завтра мне надо возвращаться в Альдарин.

— Значит, вы завершили свои дела? — спросил Каландрилл.

— Да, — ответил Варент. — Договор подписан, и мне следует доставить эту радостную весть в мой город без малейшего промедления.

— Вы добились всего, к чему стремились?

Нелегко было вести этот разговор с подтекстом: он бы с радостью выложил свою новость и напрямую бы спросил дипломата, как они покинут Секку. Но Варент сообщит ему все в свое время, в этом Каландрилл не сомневался. В конце концов, этот человек приходит и уходит как тень в ночи, и вряд ли он уедет без карты. А без Каландрилла у него не будет и карты.

— Думаю, да, — отвечал Варент, и Каландрилл попытался проникнуть в его мысли.

— Мы всего добились, — безапелляционно заявил Билаф. — В конце утрясли даже подробности.

— Еще можно было бы кое-что доработать, — улыбнулся Варент. — Но в основном мы достигли того, к чему стремились.

Слова эти были предназначены для домма, а легкая улыбка, сопровождавшая их, посылалась Каландриллу как вопрос. Он едва заметно кивнул в ответ, и посол на мгновенье прикрыл веки, давая понять, что все понял.

Слуги принесли яства, и на некоторое время за столом воцарилась тишина. Варент попробовал ложку супа и рассыпался в комплиментах. Тобиас тут же заметил:

— Сегодня у нас на ужин молодая оленина, братик. Моя добыча.

— Это был прекрасный выстрел, — похвалил Варент. — Да и вся охота была хороша.

— В Секке хорошая охота, — кивнул Билаф, с улыбкой поворачиваясь к Тобиасу. — А второй? Ты превзошел самого себя; а какие у него были рога!

Тобиас расплылся от удовольствия.

— Жаль, что с нами не было Каландрилла, — заметил он. — Когда он станет священником, у него не будет времени на подобные развлечения.

Билаф кисло рассмеялся.

— Каландрилл? Да он совсем не охотник.

— А как ты провел день? — поинтересовался Варент, словно пытаясь сменить тему. — Чем ты занимался, пока мы носились по лесам?

Каландрилл пожал плечами.

— Я читал. Изучал старинные карты.

— Читал, — коротко передразнил его Билаф. — Все, что тебе нужно читать, мой мальчик, так это послания Деры.

Он не заметил улыбку Варента и довольный взгляд, который посол бросил на Каландрилла.

— Они показались тебе интересными?

— Да, — кивнул Каландрилл. — Весьма интересными.

— Мое предложение остается в силе, — заметил Варент. — Если твой отец разрешит, я с удовольствием дам тебе возможность ознакомиться с моей скромной ученой коллекцией.

Каландрилл улыбнулся в ответ, не обращая внимания на оскорбительное замечание отца.

— Благодарю тебя, господин Варент, но Каландриллу суждено стать священником, так что Альдарин он посетить не сможет.

— Дело ваше, — покорно согласился Варент.

— Мы должны безропотно исполнять свои обязанности, — зловеще заметил Тобиас. — Так ведь, Каландрилл?

— Да, — ровным голосом произнес он. — Должны. Какими бы они ни были.

Тобиас и Билаф вперили в него удивленный взгляд. Домм нахмурился, но появление оленины, нарезанной толстыми кусками, огромных супниц с дымящимися овощами и подносов с густым кровяным соусом спасло Каландрилла от дальнейших расспросов.

— Восхитительно, — захлопал в ладоши Варент, умело отвлекая внимание от Каландрилла. — Твоя кухня не уступает твоему сыну как охотнику, господин Билаф.

Домм расплылся в улыбке; Тобиас тоже заулыбался, и разговор, умело направляемый Варентом, вернулся к охоте. Каландрилл ел молча, довольный тем, что посол понял его намеки, и тем, что получил ожидаемый ответ.

После ужина, когда дворец уснул, Каландрилл нетерпеливо ждал появления Варента. При полной луне, освещавшей балкон холодным серебряным светом, ночь казалась прозрачной. Мотыльки безмолвно порхали снаружи, а через раскрытые двери в комнату доносилось громкое пение ночных птиц. Теплый воздух предвещал весну. Каландрилл нетерпеливо ходил по комнате, останавливаясь, только чтобы посмотреть на карту, лежавшую на столе. Почему же Варент придает ей такое значение? Ведь это не больше чем очень сомнительный географический набросок Гессифа, просто несколько линий, без всяких комментариев. Он не понимал, как эта карта поможет им отыскать местоположение легендарного Тезин-Дара.

— Она это или не она?

Он вздрогнул, когда Варент появился у него в комнате и в воздухе мгновенно запахло миндалем. Посол скинул черный плащ и подошел к столу.

— Отлично! Ты прекрасно справился с заданием, мой друг. Ну, а теперь ты можешь оказать мне еще большую услугу и предложить мне вина?

Каландрилл кивнул и налил кубок. Варент с улыбкой поблагодарил его, отпил вина и сказал:

— Чудесно. Ужин был таким скучным! В твоем брате есть что-то от тех самых мощных животных, которых ему доставляет такое удовольствие убивать. А твой отец… теперь я понимаю, почему ты бежишь из Секки.

Он осушил кубок и отставил его в сторону, по-дружески положив руку на плечо Каландрилла.

— Но я отвлекаюсь, ах, эта дипломатия! Ты просто молодец.

— Это та самая карта? — спросил Каландрилл. — Та самая, что ты… мы ищем?

Варент склонился над столом, изучая карту.

— На ней есть знак Орвена, и здесь изображен Гессиф. Да, мой друг, это именно она.

— Но здесь все так странно, — сказал Каландрилл. — Где Тезин-Дар? На ней нет ни одного города, только линии, которые могут быть лишены всякого смысла.

— Нет, нет, они полны смысла, — Варент с уверенностью похлопал ладонью по пожелтевшей коже. — Она приведет нас — тебя — к «Заветной книге». Можешь мне поверить.

— Но ведь на ней нет ни одного города, — опять возразил Каландрилл. — Такое впечатление, что она начертана наобум.

Варент почесал себе нос.

— Фома был предусмотрителен, — пробормотал он. — Единственный из всех доммов Лиссе, он понимал, что эта карта может однажды понадобиться. И потому был очень осторожен, ибо знал, что если она попадет не в те руки, то это может привести к концу света. Поэтому он предпринял меры предосторожности. Ты знаешь, как она была составлена?

Каландрилл покачал головой.

— Фома послал Орвена в Гессиф, — пояснил посол. — Орвена и группу наиболее преданных ему людей. Годами они жили в этих богами забытых местах; более половины из них погибло. Многие умерли от лихорадки уже по возвращении. Все они были приведены к присяге, а Фома призвал колдунов и заставил их наложить на этих людей чары, дабы они не могли рассказать о том, что видели. Он был мудрым человеком, этот Фома.

— Но нам-то что от этого? — поинтересовался Каландрилл.

Варент усмехнулся.

— Фома был очень мудрым человеком, мой Друг. Он заставил Орвена нарисовать две карты.

Наконец на Каландрилла снизошло озарение.

— И вторая карта у тебя!

— Именно, — подтвердил Варент. — Для непосвященного это — просто какая-то старинная карта, какие-то наобум сделанные заметки на коже. Только та кожа еще тоньше, чем эта, она почти прозрачна. Сама по себе моя карта не представляет никакой ценности, как, впрочем, и эта. Но если наложить одну на другую…

— …то мы получим настоящую карту Гессифа, — закончил за него Каландрилл.

Варент с улыбкой кивнул.

— Единственная верная карта, Каландрилл.. Единственная карта на земле, на которой изображен Тезин-Дар. Более того, она описывает все опасности, подстерегающие путника. При отсутствии одной из этих карт Тезин-Дар теряется где-то в болотах и остается просто легендой. Но если наложить одну карту на другую, у отважного путешественника появляется возможность определить, где находится этот легендарный город; более того, полученная таким образом карта даже предупреждает его о возможных опасностях.

Он замолчал, и его орлиные черты приобрели торжественное выражение.

— Ты уже много сделал. Уверен ли ты, что хочешь сделать еще больше? Остаться в Секке — намного спокойнее, в этом нет никакого сомнения.

— И позволить Азумандиасу делать, что он хочет? Позволить ему пробудить Безумного бога? — Каландрилл покачал головой. — Нет, господин Варент, я с тобой.

Варент схватил его за руку.

— Сама Дера указала мне на тебя, Каландрилл, и я благодарю ее за то, что она дала мне такого стойкого товарища.

Каландрилл улыбнулся. Варент махнул рукой в сторону карты.

— Пусть она останется у тебя. Я не совсем уверен, не подвергнет ли твой отец мой багаж проверке. Что же касается тебя… правильно ли будет сказать, что это бегство? Я отыскал твоего наемника, и он будет ждать нас за воротами города. Я заплатил ему сто варров и пообещал еще четыреста по прибытии в Альдарин и еще пять сотен по твоем возвращении из Гессифа. Его верность нам гарантирована. Что касается тебя, то я сдержу слово. Можешь ли ты прийти ко мне незамеченным?

Каландрилл кивнул.

— Хорошо, — сказал Варент. — Я отправляюсь сразу же после завтрака. Приходи тогда ко мне.

— Предстоит церемония. Отец будет сопровождать тебя до самых ворот, — нервно заметил Каландрилл. — И он увидит меня. Мне запрещено выходить за пределы дворца. У стражников есть приказ…

Варент нетерпеливо замахал рукой.

— Доверься мне. Приходи ко мне, и, даю тебе слово, ты покинешь Секку вместе со мной. — Темные глаза весело и таинственно поблескивали. — Прибегнем к волшебству, Каландрилл. И волшебство сделает тебя свободным.

У Каландрилла была еще масса вопросов, но Варент улыбнулся, подхватил черный плащ, накинул его на плечи и направился к балкону. Как и в предыдущий раз, под изумленным взглядом Каландрилла Варент ступил на балкон и пробормотал несколько слов так тихо, что их невозможно было разобрать; настоянный на лунном свете воздух задрожал, как вода на поверхности, когда рядом проплывает рыба, и Варент исчез, оставив после себя слабый запах миндаля.

Каландрилл закрыл балкон, раздумывая над способностями посла. В Лиссе волшебство тоже не неизвестно, но оно мало распространено, и то, что ему приходилось видеть, было скорее проявлением земного тщеславия. Он присутствовал на представлениях при дворе — одни создавали из воздуха живых животных, а затем делали так, что взятые у публики вещи вдруг испарялись; а некромант домма несколько раз по требованию Билафа оживлял призраки. Но видеть человека, который так легко переносил бы себя с одного места на другое, как Варент, ему еще не приходилось. Видимо, именно так посол и собирается вывести его за пределы Секки. Размышляя обо всем этом, он спрятал карту в одежде и приготовился ко сну.

Каландриллу опять снился сон. Но только теперь ему не было страшно и он не испытывал дурных предчувствий. Он летел над городом и сверху смотрел на забитые народом улочки; отец и брат нетерпеливо ходят туда и сюда, разыскивая его, но поднять голову и посмотреть на него, парящего над ними, не додумались. В возбуждении он подлетел к городской стене, перелетел через бастионы и теперь парил над полями, а затем, когда Секка растворилась в воздухе позади него и он почувствовал на губах пьянящий вкус свободы, услышал свой собственный хохот. Юноша проснулся от солнечного света, игравшего у него на лице, и сон еще был свеж в его памяти; он спрыгнул с постели, и, когда слуги внесли горячую воду и завтрак, он уже был на ногах.

Он быстро привел себя в порядок, наспех проглотил завтрак и оделся. Коричневые брюки из мягкой кожи и высокие ботинки, свободная белая рубашка, короткая облегающая кожаная куртка — самая подходящая для путешествия одежда, которая в то же время не должна была вызвать никаких подозрений. Он подумал было прицепить к поясу меч, но в последний момент отказался от этой затеи, посчитав, что так выдаст себя с головой. Сунув карту в складки куртки и состроив беспечное лицо, он вышел из комнаты.

В коридорах дворца работали слуги, но никто не обратил на Каландрилла внимания — все уже привыкли к тому, что он постоянно бродит по дворцу без всякой видимой цели, так что юноша без приключений добрался до комнаты посла.

Прежде чем толкнуть дверь, он осмотрелся. Три женщины натирали мозаичный пол, отвернувшись от него в другую сторону; Каландрилл постучал и вошел.

Варент дожидался его за остатками обильного завтрака. Он уже был одет в синие с золотом одежды с поблескивавшим гербом Альдарина на груди; темные, зачесанные назад волосы серебрились от масла. Он встал и с улыбкой приветствовал Каландрилла.

— Тебя никто не видел?

— Нет, — Каландрилл покачал головой. — Мне встретилось лишь несколько слуг, но они не видели, куда я пошел.

— Карта с тобой?

Каландрилл кивнул, постучав себя по куртке.

— Отлично. — Варент поманил его пальцем. — Подойди ко мне, настало время изменить твою внешность.

Когда Каландрилл приблизился, посол, подняв руки ладонями вверх, что-то едва слышно забормотал. В воздухе поплыл запах миндаля. Варент протянул руки и дотронулся до щек Каландрилла — прикосновение его было столь интимным, что Каландриллу стало немного не по себе. Кожа у него горела, а волосы встали дыбом; Варент положил руки ему на голову, продолжая что-то бормотать. Запах миндаля усилился, а затем вдруг исчез. Варент отступил на шаг от Каландрилла.

— Готово — теперь тебя никто не узнает. Держись поближе ко мне, и тебя примут за моего слугу.

Каландрилл осмотрел себя с ног до головы: все вроде бы по-прежнему. Он повернулся к зеркалу и, увидев свое отражение, нахмурился.

— Доверься мне, — проникновенно сказал Варент. — Ты не заметил изменений, но они есть. Для окружающих ты сейчас самый заурядный парень, брюнет, с огромной бородавкой на подбородке. Мне это даже нравится.

— Я навсегда останусь таким? — осторожно спросил Каландрилл.

— Нет! — рассмеялся Варент, качая головой. — Как только мы выберемся за владения твоего отца, я верну тебе твой прежний облик. Обещаю!

Каландрилл кивнул, начиная нервничать.

— Теперь нам остается только ждать, когда нас позовут, — сказал Варент твердым голосом, — и тогда мы отправимся восвояси. Не расстраивайся, поверь мне, все обойдется.

Каландрилл опять кивнул — ему не терпелось побыстрее выбраться за пределы Секки и положить конец томительному ожиданию. Во рту у него пересохло, а сердце бешено колотилось в груди. Несмотря на спокойствие Варента, он вовсе не был уверен в успехе, и, когда вошел слуга и объявил, что домм ожидает посла, Каландрилл воспринял его как носителя добрых и худых вестей. Он ни в чем не был уверен до конца.

— Что же, пошли.

Варент хлопнул его по плечу и уверенно вышел из комнаты; Каландриллу ничего не оставалось, как последовать за ним. В коридоре посла ждал маленький паж и почетный караул из дворцовых солдат. Варент улыбнулся им, весело поприветствовал и неторопливо прошел к широкой лестнице, спускавшейся к главному входу. Каландрилл держался как можно ближе к нему, и сердце его бешено колотилось, ему даже казалось, что он сам всем возвещает о своем бегстве.

Билаф дожидался их около дверей. Соответственно случаю на нем была зеленая накидка, а на шее — тяжелая церемониальная цепь. Рядом стоял Тобиас в легкой кирасе с мечом на поясе, а на изгибе руки он держал шлем. Сзади них по стойке «смирно» стоял эскадрон из двадцати уланов — ни один из них даже не шелохнулся, пока домм прощался со своим гостем.

Каландрилл, низко опустив голову, слушал торжественные речи. Пот выступил у него на лбу. Отец взглянул на него, и Каландрилл с трудом сглотнул, но Билаф, не обратив на него внимания, отвел взгляд, и Каландрилл с облегчением вздохнул, поднял голову и уставился прямо на Тобиаса. Брат с безразличием посмотрел на него — так обычно он смотрит на безликих слуг. Отец принес послу извинения за отсутствие Каландрилла, но Варент успокоил его, что все в порядке, и они вышли во двор.

Там стоял небольшой, весело раскрашенный фургончик — слуги Варента погрузили вещи в повозку, и посол подтолкнул к нему и Каландрилла.

— Забирайся внутрь.

Он сел рядом с возницей, у которого было торжественное лицо, — поглощенный созерцанием происходящего, он даже не обратил на Каландрилла внимания. Его молчаливость была как нельзя кстати, и юноша устроился поудобнее, начиная наслаждаться своим новым положением.

Варент взобрался на высокую гнедую лошадь в сине-золотой попоне, под стать его одежде; Билаф и Тобиас встали по обе стороны от него, а пажи заняли место позади. Уланы, вскочив на коней, разделились на две группы — одна впереди, другая — позади посла; Билаф кивнул Тобиасу, тот поднял руку и отдал приказ к выступлению.

Кучер взмахнул вожжами, четверка белых лошадей тронулась, и обитые железом колеса фургона застучали по вымощенному булыжником двору. Зацокали копыта. Дворцовые ворота были открыты, и охранники, стоя в ряд, салютовали процессии алебардами.

Тень ворот пробежала по лицу Каландрилла, и он расплылся в улыбке — перед ним лежала широкая дорога, ведшая вон из Секки. Вдоль дороги стояли жители города, они махали руками и что-то весело кричали, провожая посла. Да, волшебство Варента столь же могущественно, как и крепко его слово.

Они въехали в Господский квартал — из окон на них смотрели аристократы. Каландрилл увидел Надаму — она была такой красивой в белом платье и с волосами, перевязанными золотой тесемкой. Тобиас склонил голову, и Надама замахала ему рукой; Каландрилл перестал улыбаться. Она не видела Каландрилла, во все глаза глядя на его брата, и Каландрилл даже обмяк, его возбуждение поутихло: теперь он не увидит ее до самого возвращения; может ей и не суждено ничего узнать о его великом предназначении? До самого его возвращения.

Но тогда… Что она подумает тогда? Может, тогда она будет улыбаться только ему?

Пока он утешал себя этими мечтами, фургон с грохотом катил по кварталу лучников, а затем уздечников и пивоваров; и вот вдали замаячили городские ворота.

На ясном голубом небе светило солнце, отбрасывая на белые камни стены золотые блики и отражаясь в доспехах легионеров, рядами выстроившихся вдоль бастионов. Массивные створки Западных ворот открылись, и по сигналу Тобиаса, поднявшего руку, колонна остановилась. Возбуждение Каландрилла возросло настолько, что он даже забыл о Надаме. Билаф, не оставляя седла, наклонился и обнял Варента; Тобиас пожал послу руку. В следующее мгновенье они уже опять ехали вперед, и уланы расступались перед ними; Варент пустил своего гнедого рысью, и свита последовала за своим господином. Каландрилл проехал мимо отца и Тобиаса, не сводивших глаз с посла.

В следующее мгновенье они уже были позади; фургон выехал за городские ворота и оказался на залитом солнцем просторе. Ворота закрылись за ними, и возница впервые заговорил:

— Хорошо возвращаться домой, а? Секка — неплохой город, но с Альдарином ей не сравниться.

— Да, — Каландрилл неопределенно улыбнулся, глядя назад.

Стены родного города, высокие и белоснежные, как его мальчишеские мечты, громоздились посреди равнины; он понимал, что покидает не просто знакомое место; на какое-то мгновенье у него даже защемило сердце. Но стоило ему подумать о том, как будет беситься Билаф, не найдя его дома, и улыбка его стала шире. Что подумает домм? Что Каландриллу каким-то образом удалось проскользнуть мимо дворцовых стражей и что теперь он бродит где-то в городе? Будут ли его преследовать? Будет ли опять послан караул разыскивать его по Секке? Никто, ясное дело, не поверит в то, что он проскользнул прямо у них под носом вместе с Варентом. Он посмеивался про себя.

— Я смотрю, ты доволен, — сказал возница, посчитавший, что он радуется возвращению в Альдарин.

— Еще как, — ответил Каландрилл. — Очень доволен.

Возница улыбнулся.

— Что-то я тебя не припомню. Ты давно с господином Варентом?

— Нет, совсем недавно, — ответил Каландрилл.

— Я так и подумал, новенький. Как тебя зовут? Меня — Шадим.

— А меня Каландрилл.

— Каландрилл, — повторил Шадим. — У домма Билафа одного из сыновей, кажется, тоже зовут Каландриллом.

— Верно, — подтвердил Каландрилл.

— Ты их родственник, что ли? — рассмеялся Шадим. — Что, Билаф посеял дикие семена, пожинать которые пришлось твоей матушке?

— Нет, — быстро ответил Каландрилл.

— Я не хотел тебя обидеть, — тут же заметил Шадим, неправильно поняв Каландрилла.

Каландрилл улыбнулся, покачав головой.

— Я и не обиделся.

— Ну и ладно. Нелегкая была бы у нас дорога, если бы ты на меня надулся.

Каландрилл кивнул, не сводя глаз с Варента. Отъехав в сторону, посол смотрел за продвижением колонны. Когда фургон поравнялся с ним, он повернул коня и махнул рукой Каландриллу.

— Выходи, есть дело.

Каландрилл кивнул, не обращая внимания на удивленный взгляд Шадима, встал и легко спрыгнул с повозки. Варент жестом отправил возницу дальше и позвал одного из всадников, ехавшего сзади.

— Дарф, пересядь пока в повозку.

Человек послушно кивнул и, остановившись, спрыгнул с лошади. Подведя ее к Каландриллу, он передал ему поводья и побежал за повозкой. Каландрилл, не скрывая удивления, забрался на коня.

— Поедем к твоему наемнику, — объявил ему Варент. — Да и тебе надо вернуть прежнее обличье.

— Твои люди… — начал было Каландрилл, но Варент жестом заставил его замолчать.

— Решат, что мой слуга с бородавкой отправился впереди колонны, — пояснил ему посол, — а взамен ему появились два наемника. Они вообще уже привыкли к моим выходкам.

Не произнося больше ни слова, он пустил лошадь в легкий галоп, Каландрилл — следом. Медленно продвигавшаяся вперед колонна скоро осталась позади; они быстро скакали по ухоженной дороге, стрелой прорезавшей поля вокруг Секки. Уже к вечеру путники подъехали к постоялому двору в небольшой укрытой низине, и Варент остановил лошадь.

— Для начала вернем тебе прежнее обличье, — с улыбкой предложил он. — А то еще керниец растеряется.

Каландрилл согласно кивнул и соскочил на землю. Варент тоже спешился и поднял руки. Он начал что-то бормотать, и в теплом воздухе Каландрилл учуял запах миндаля. Варент дотронулся до него, и Каландрилл почувствовал легкое жжение на коже. На какое-то мгновенье ему показалось, что волосы у него встали дыбом.

— Что же, так тебе значительно лучше, — улыбнулся посол. — Бородавка была как нельзя к месту, но не очень тебя красила. Как бы то ни было, мы тебя неплохо замаскировали, тебе не кажется?

— Отец видел меня, — сказал Каландрилл, качая головой, — и… и все-таки не видел.

— Он видел то, что мы хотели, чтобы он увидел, — как бы между прочим заметил Варент. — Волшебство временами бывает очень полезно, Каландрилл.

— Да, — согласился тот, посмеиваясь.

— Ну, а теперь, — сказал Варент, вставляя ногу в стремя, — поедем проверим, можно ли доверять кернийцам. А что, если он взял мои сто варров и был таков?

Каландрилл вскочил в седло и поскакал за послом.

Постоялый двор был построен вокруг колодца; вдоль трех его стен располагались стойла для лошадей и склады, а вдоль четвертой — жилые комнаты для людей. Грум принял у них коней, и Каландрилл прошел вслед за Варентом в прохладную просторную гостиную. Несколько путников, сидевших за столом, подняли на них глаза, а хозяин задумчиво осмотрел не совсем обычную для этих мест одежду Варента.

— Через некоторое время сюда прибудет колонна в двенадцать человек, — сказал посол. — Нам понадобятся стойла и кровати.

— Я позабочусь об этом, господин, — пообещал хозяин.

— А где керниец? — спросил Варент, оглядываясь.

— Он там.

Каландрилл указал рукой на дальнюю стену, возле которой, развалившись на стуле, с вытянутыми вперед ногами сидел одетый во все черное человек. На столе перед кернийцем стояла кружка пива, а рядом, у стены, — меч; он смотрел на них с удивлением, смешанным с раздражением.

— Ты сделал, как я тебя просил, — улыбнулся Варент.

— Ты заплатил мне, — ответил Брахт.

— Ты человек чести. — Варент взял стул.

— А ты ожидал чего-то другого?

— Нет! — покачал головой Варент. — Слово кернийца — словно железо, так ведь, кажется, у вас говорят?

Брахт холодно рассматривал посла голубыми глазами. Каландрилл сел, чувствуя, что наемник сердится. Хозяин, не спрашивая, принес две кружки пива.

Варент поднес одну к губам и сделал глоток. Каландрилл сказал:

— Приветствую тебя, Брахт.

Керниец даже не взглянул на него. Варент пробормотал:

— Отличное пиво…

— Ты меня о нем не предупреждал, — сказал Брахт, кивая на Каландрилла.

— Я сказал, что нанимаю тебя для охраны путника, — возразил Варент. — Этот путник — Каландрилл.

— Сын домма Секки? — Брахт покачал головой. — Как скоро его папочка прибежит за ним? А если он обнаружит рядом с ним меня, мне крышка.

— Домм понятия не имеет, где его сын, — миролюбиво произнес Варент. — И у него нет никаких оснований полагать, что именно я вывел его из города.

Пусть даже так, — настаивал Брахт.

— Ты же взял деньги, — возразил Варент. — И можешь заработать намного больше.

— Это другое дело, — согласился Брахт.

— Тысяча варров, — сказал Варент. — Большие деньги.

Брахт уставился на свою кружку, словно взвешивая все «за» и «против», затем пожал плечами.

— Что же…

— Отлично, — улыбнулся Варент. — Может, перекусим?

Глава пятая

— Чем я тебе не угодил? — поинтересовался Каландрилл.

Как только керниец отправился в стойло, посмотреть на лошадь, Каландрилл тут же увязался за ним, чтобы переговорить. Пока они ждали людей Варента, а затем обедали, наемник просто источал холодную антипатию, хотя и принял все условия Варента. Эта холодность беспокоила Каландрилла, ожидавшего более радушного приема.

Брахт пожал плечами и, не проронив ни слова, принялся чистить щеткой блестящий бок своего жеребца. Но Каландрилл не отставал.

— Нам придется проводить много времени вместе. Если ты что-то против меня имеешь, то лучше высказаться прямо сейчас.

Брахт провел щеткой по крупу лошади и замер, созерцая свою работу.

— Я взял у Варента деньги; я принял комиссионные. Разве этого недостаточно?

— Недостаточно! — воскликнул Каландрилл, удивляясь своей настойчивости. — Нет, этого недостаточно. Я не хочу, чтобы между нами были напряженные отношения.

Брахт прочесал гриву, плечом заставил жеребца отодвинуться и задал ему овса. Сунув щетку в мешочек, он бросил его на солому за стойлом, а затем, облокотившись на перегородку, оценивающе посмотрел на Каландрилла.

— Против тебя я ничего не имею, Каландрилл, по крайней мере не то, что ты думаешь.

— Тогда что?

Брахт напряженно улыбнулся.

— Варент сделал мне предложение, — сказал он. — Он предложил мне тысячу варров за то, чтобы я охранял путешественника, отправляющегося в Гессиф. Это больше, чем я рассчитывал заработать за три или четыре года работы наемником. Я согласился, так что я связан словом, как говорит Варент. Я мало что знаю о Гессифе, но даже того, что я знаю, достаточно, чтобы понять: это очень опасное место. Мне казалось, я буду сопровождать какой-нибудь купеческий караван, и тут я узнаю, что сопровождать мне придется тебя.

— А ты бы предпочел наняться на службу к какому-нибудь толстобрюхому купцу?

Брахт покачал головой, тихо посмеиваясь.

— Маловероятно, что купец, отправляющийся в Гессиф, будет толстобрюхим; скорее всего, это был бы ищущий приключений торговец. Человек, умеющий пользоваться клинком. И тут на голову мне сваливается сын домма Секки, которого наверняка уже разыскивает отец. Но это бы еще полбеды, хуже то… — он замолчал, натолкнувшись на разъяренный взгляд Каландрилла, — что мне придется присматривать за молодым человеком, который мало что смыслит в мече, каковому предпочитает науки.

— Именно поэтому Варент и нанял тебя, — резко ответил Каландрилл. — Именно потому, что я ученый. Именно потому, что я могу читать на Древнем языке, потому что я могу отличить…

Он оборвал себя на полуслове, сообразив, что и так уже наболтал лишнего.

— Отличить что? — насторожился Брахт; Каландрилл клял себя за болтливость: керниец не сводил с него голубых глаз, требуя объяснений.

— Книгу, — пробормотал он, сердясь на себя и на кернийца. — я могу отличить редкий античный документ, который господин Варент хотел бы приобрести для своей коллекции. Да и мечом я владею.

На Брахта это не произвело никакого впечатления; глаза его сузились.

— Так ты хочешь сказать, что Варент платит мне тысячу варров только для того, чтобы приобрести книжку?

Каландрилл кивнул:

— Это очень редкая книга. Уникальная. А господин Варент, — импровизировал он, — коллекционер.

— А сколько он платит тебе? — поинтересовался Брахт.

Каландрилл покачал головой.

— Мне — ничего. Я согласился на это, потому что я ученый. К тому же он помог мне бежать из Секки. Ради Деры, Брахт! Отец собирался сделать меня священником!

— Я могу понять, почему тебе так не хочется стать священником, — согласился керниец, — но отправиться в Гессиф за спасибо?..

Он покачал головой, недоверчиво ухмыляясь. Он явно считал Каландрилла круглым дураком. Как можно соглашаться на подобный шаг, не требуя вознаграждения? Молодой человек покраснел от смущения и злости.

— Есть вещи поважнее денег, — раздраженно произнес он.

— Конечно, — согласился Брахт. — Но их не так уж много.

— Я не наемник!

— Верно. — Керниец все еще ухмылялся. — Это уж точно.

— Что ты хочешь этим сказать? — поинтересовался Каландрилл.

— Я видел, как тебя били в таверне, — последовал ответ, — и там я понял, что ты не умеешь защищаться. А насколько я знаю, Гессиф кишмя кишит всякими чудищами, опасности поджидают путника на каждом шагу. Я бы предпочел, чтобы мой подопечный хоть немного владел мечом.

— Я владею мечом, — повторил Каландрилл. Черные брови Брахта взметнулись в сомнении. — Да, да! — воскликнул Каландрилл, покраснев от гнева: спокойный взгляд кернийца жег его не меньше, чем насмешка Тобиаса. — Я докажу тебе! Подожди меня здесь.

Он повернулся, намереваясь выбежать вон из стойла за мечом, но ровный голос Брахта остановил его на пороге:

— Конюшня — не самое подходящее место для демонстрации твоих способностей. Я буду ждать тебя в амбаре.

И он ткнул пальцем в сторону амбара. Каландрилл коротко кивнул и бросился через освещенный луной дворик гостиную. Варент и его люди пили. При появлении Каландрилла посол удивленно поднял брови.

— Мне нужен меч, — сказал Каландрилл.

— Зачем? — с любопытством поинтересовался Варент.

— Брахт сомневается в моих способностях, он думает, что я не выдержу путешествия. И я хочу показать ему, что могу за себя постоять.

— Он наемник, — пробормотал Варент. — У тебя нет никаких шансов.

— По крайней мере я смогу его убедить, — резко от нетерпения и злости ответил Каландрилл. — Он ждет меня в амбаре. Может, кто-нибудь одолжит мне клинок?

Люди посла посмотрели на своего господина, ожидая приказа; Варент задумался, плотно поджав губы, с загадочным блеском темных глаз, затем медленно кивнул.

— Хорошо, бери мой.

Он вытащил клинок из посеребренных изнутри ножен с тонким рисунком на рукоятке и с головкой эфеса в форме золотого шара. Каландрилл кивком головы поблагодарил и схватил оружие; рукоятка удобно помещалась в его ладони. Люди Варента направились было за ним, но посол жестом остановил их.

— Им зрители ни к чему, — пробормотал он так, что Каландрилл ничего не расслышал. — Оставьте его.

— Керниец разрежет его на кусочки, — запротестовал человек по имени Дарф.

— Нет, — Варент покачал головой. — Но он преподаст ему хороший урок. Вреда он мальчику не причинит. Пусть, пойдем-ка спать. Становится поздно, а мне бы хотелось пораньше отправиться завтра в путь.

Каландрилл вновь пересек двор; тяжело дыша, он попытался взять себя в руки. Он прекрасно понимал, что не сможет противостоять Брахту из-за отсутствия опыта. Брахт ведь наемник. Однако по воле отца Каландрилл довольно много занимался фехтованием и надеялся доказать кернийцу, что не такой уж он и безнадежный случай.

Он вошел в амбар. Брахт зажег несколько светильников, свет от них смешался с лунным, проникавшим сюда сквозь высокие окна. Стало достаточно светло. Толстые опоры поддерживали полати с соломой; посредине по всей длине строения был широкий проход. Керниец ждал его у двери, и, едва Каландрилл вошел, он пинком закрыл дверь. В правой руке он небрежно держал оружие.

— Надень это, — Брахт бросил ему кожаную куртку на подобие тех, что Каландриллу приходилось надевать во время тренировок.

Молодой человек подхватил ее и, нахмурившись и отставив в сторону меч, сунул руки в широкие рукава и крепко зашнуровал тесемки на груди. На Брахте была такая же куртка. На лице его играла отвратительная, как показалось Каландриллу, улыбка.

— Запомни, мы деремся не до крови, — предупредил керниец. — Не меть в голову.

— Мне уже приходилось участвовать в тренировочных схватках, — сказал Каландрилл, принимая стойку. — Защищайся!

Брахт покачал головой, хотя и не спускал с Каландрилла глаз.

— Первый урок: если ты кого-нибудь намерен убить, не предупреждай его об этом.

— Тебя я убивать не собираюсь.

— Понятно, — Брахт улыбнулся. — Тем не менее.

— Мне кажется недостойным нападать на человека без предупреждения, — заметил Каландрилл.

— Иногда честь отступает на второй план перед необходимостью выжить, — пробормотал Брахт и, сделав резкий выпад, направил свой меч прямо Каландриллу в грудь.

Каландрилл отпрыгнул и полукруглым движением меча парировал удар. Но меч Брахта, отбив в сторону клинок Каландрилла, заставил его повернуться так, что ребра его оказались незащищенными, и Брахт не заставил себя упрашивать. Каландрилл даже зарычал от полученного удара. Он отступил в сторону, ожидая второго, и сделал ложный выпад. Брахт отпарировал и так высоко поднял меч Каландрилла, что следующий удар пришелся ему прямо в живот.

— Сейчас ты уже истекаешь кровью и кишки твои вывалились наружу.

Увидев ухмылку Брахта, Каландрилл забыл обо всем на свете и со сжатыми зубами ударил по мечу наемника сверху вниз, пытаясь раскрыть его. Но у Брахта была великолепная реакция, и уже в следующее мгновенье он скользнул сверкнувшим в лунном свете клинком по мечу Каландрилла и приставил его к груди противника.

— Второй урок: не давай злости волю. От злости фехтовальщик теряет голову.

Он стал отступать, позволив Каландриллу приблизиться к нему, но с такой легкостью парировал все его удары, что Каландрилл не смог сдержать себя в руках. Ему все никак не удавалось прорваться сквозь оборону наемника; каждый выпад натыкался на меч — казалось, в его руках клинок был живым существом, извивавшимся змеей. В конце концов Каландрилл стал задыхаться.

— Еще один урок, — уже по-дружески продолжал Брахт. — Старайся использовать недостатки противника. Не набрасывайся на него, как лев.

Каландрилл вытер пот со лба и занял оборонительную стойку. Брахт сделал шаг вперед, и мечи их опять скрестились. На сей раз Каландрилл даже и не заметил, как меч противника добрался до его ребер.

Они продолжали фехтовать, и Каландрилл опять стал задыхаться; лицо его блестело от пота, а меч казался ему все тяжелее и тяжелее. И если бы не злость, подогреваемая гордостью, он уже давно бы сдался и признал себя побежденным. Несколько раз меч его был совсем рядом от заветной цели, но каким-то чудом клинок противника всегда оказывался у него на пути, и атака юноши заканчивалась тем, что наемник шлепал его мечом по груди, по боку или по животу.

— У меня такое впечатление, — сказал наконец Брахт, улыбаясь и дыша совершенно ровно, — что ты уже давно мертв.

Каландрилл через силу кивнул и опять поднял меч. Брахт остановил его.

— На сегодня хватит, мой друг. Я вынужден признать, что ты не такой уж безнадега.

— Что?

Каландрилл опустил меч, открыв от удивления рот: он-то считал себя полным ничтожеством. Керниец ухмыльнулся и сказал:

— Тебе еще многому надо учиться, но основа у тебя уже есть. Может, мне удастся сделать из тебя настоящего фехтовальщика еще до того, как мы доберемся до Гессифа.

— Ты снимаешь свои возражения?

Брахт склонил голову, и на какое-то мгновенье Каландриллу показалось, что он просто над ним издевается, но керниец произнес:

— Ты совсем не тряпка, как мне вначале показалось. Да, я снимаю свои возражения.

— И ты научишь меня фехтовать?

— Постараюсь, — пообещал керниец. — А теперь пойдем выпьем пива за нашу сделку.

Каландрилл кивнул: он чувствовал, что сдал экзамен, и вот теперь наемник предлагает ему нечто вроде дружбы. Он с радостью принял предложение.

— Мне как раз хочется пить, — согласился он.

— Так пойдем и утолим жажду, — предложил еще раз Брахт, засовывая меч в ножны.

Направляясь из глубины амбара к двери, они гасили один за другим светильники, но на полпути Каландрилл вдруг почувствовал запах миндаля. Он обернулся, глядя по сторонам и ожидая увидеть Варента, но посла нигде не было. Запах становился все сильнее и сильнее, и вот воздух между ним и дверью вдруг заколебался, поблескивая серебром в лунном свете.

— Что это?

Брахт почувствовал беспокойство и резко развернулся, держа руку на рукоятке меча. На лице его читалась тревога.

— Сам не знаю. — Каландрилл указал на то место, где воздух начал сгущаться. — Похоже на колдовство.

Брахт посмотрел туда, куда указывал его палец, и, выругавшись, выхватил меч; Каландрилл охнул, поднимая меч Варента.

Воздух уже больше не дрожал, он затвердел, превратившись в жуткие, как в страшном сне, существа. Их было четыре, и по форме они кощунственно напоминали человека, хотя ничего человеческого в них не было. Волчьи головы сидели на бычьих шеях и массивных плечах; под серой, как у пресмыкающихся, кожей перекатывались мышцы «рук». От бедер начинались длинные птичьи ноги, покрытые перьями и заканчивавшиеся непропорционально большими желтыми лапами, из которых торчали изогнутые когти. Глаза красные, а челюсти утыканы ужасными клыками, меж которыми сочилась липкая красновато-желтая слюна. У каждого в лапах был длинный меч с черным клинком. Запах миндаля сменился вонью навоза, и страшный квартет двинулся прямо на них.

Каландрилл смотрел на чудовищ широко раскрытыми от ужаса глазами. Брахт схватил светильник, который только что собирался загасить, и швырнул его в омерзительное существо в центре. Хрупкое стекло рассыпалось, и масло, растекшись по монстру, быстро загорелось; огонь мгновенно объял весь серый торс и аурой взвился вокруг покрытого перьями черепа. Монстр отбросил назад голову и издал жуткий рев боли и ярости, беспорядочно размахивая клинком и мешая продвижению других. Брахт, издав воинственный клич, бросился на ближайшее к нему существо и пронзил ему грудь, из которой вырвалась струя черной крови. Существо, казалось, и не заметило, что его проткнули, и так махнуло мечом, что, не поднырни под него керниец, его голова покатилась бы сейчас по полу. Но Брахт не только увернулся от этого удара, но и воспользовался моментом и вонзил меч в живот чудища. Вытаскивая его, он вовсю вращал кистью, расширяя рану в том, что можно было бы назвать животом существа; черная кровь, медленно пульсируя, вытекала из раны и закипала, коснувшись пола.

Чудище закачалось, отчаянно рыча, и кожа у него начала лопаться и слезать с костей; Каландрилл был просто парализован ужасом. Но тут вдруг черный меч рванулся прямо ему в лицо, и он отреагировал мгновенно, не успев даже подумать, — меч его взлетел в воздух, отводя удар, но тот был настолько силен, что ему чуть не вывернуло руку. Несмотря на это, он уже в следующее мгновенье, задыхаясь от вони, бросился вперед и нанес чудищу удар по ребрам. На щеку ему попала обжигающая слюна монстра, и ему тут же пришлось увернуться от удара, от которого щепки посыпались по амбару. Красные глаза с ненавистью не мигая смотрели на Каландрилла. Третий удар был направлен ему прямо в грудь. Он отпарировал его, но силы удара выронил меч, и чудище издало звук, отдаленно напоминающий смех победителя, и подняло лапу последнего удара. Он резко дернулся в сторону, и черный меч вонзился в стойку амбара. Быстрее, чем он сам ожидал, Каландрилл схватил свой клинок двумя руками и резко, как топор, опустил его на чудище.

Удар пришелся прямо по запястью монстра, и волосатая серая лапа покатилась по полу, все еще сжимая эфес меча. Из культи вырвался мощный фонтан черной крови и чудище по инерции сделало шаг вперед и грохнулось на пол. Каландрилл поднял меч и сбоку нанес удар по груди монстра. Раздался отчаянный вопль, перешедший в хрюканье, когда меч вонзился в незащищенную спину монстра и начал яростно вращаться. Клинок крошил кости, и Каландрилл получал от этого какое-то странное кровожадное удовольствие.

Вскочив на ноги, он увидел, как Брахт оставил на груди четвертого монстра огромную рану — и тут же отскочил назад, когда раненое существо вдруг набросилось на него с новой силой. Вообще-то, чудище должно было бы уже умереть — из живота у него свисали кишки, а грудь была вся заляпана черной кровью, толчками выливавшейся из раны, нанесенной Брахтом. Но оно все еще двигалось и вместе с другим монстром стало преследовать Брахта по проходу в глубь амбара. Тот, которому досталось первому, стоял и горел, выронив меч, и когтями раздирал себе грудь и морду, сдирая длинные полосы кожи, и кровь с шипением лилась на землю. Каландрилл бросился на помощь Брахту.

Наемник отбил удар и нанес ответный прямо в живот существу, одновременно уворачиваясь от удара в голову, и тут же бросился ко второму монстру и воткнул ему меч меж ребер. Развернувшись на пятках, он протащил чудище на своем мече, а затем, выхватив клинок из ребер, вонзил его прямо в пасть, меж раскрытых челюстей. Каландрилл набросился на чудище сзади, рубя сплеча. Монстр зарычал и так резко повернулся к нему, что Каландрилл выронил оружие. Он отпрыгнул назад. Брахт, фехтуя с другим, крикнул:

— Сзади!

Каландрилл резко развернулся и чуть не столкнулся лицом к лицу с монстром, которого уже считал мертвым.

Черная кровь текла из раскроенной груди, когтистые лапы были перепачканы липкой кровью, оставлявшей на полу черные отпечатки. Обе «руки» чудища были вытянуты вперед, из культи фонтанировала кровь, а другая лапа сжималась и разжималась — вот-вот она схватит его и потащит к челюстям. Одуряющий запах ударил ему в нос из пасти чудища, но тут он вдруг скорее почувствовал, чем услышал пал свист меча позади себя и резко бросился в сторону.

Он тяжело приземлился на перегородку амбара, а меч, ударившись о каменный пол, высек целый сноп искр; на кое-то мгновенье ужасные чудища оказались лицом к лицу. Затем оба повернулись к Каландриллу. Он вскочил на ноги и бросился вдоль прохода. Эти невероятные существа, казалось, не реагировали на раны — у монстра, с которым дрался Брахт, кровь хлестала из распоротого горла, кое-где ребра выступали наружу, а живот был весь исполосован; а те двое, что, переваливаясь, преследовали Каландрилла, давно уже должны были бы сдохнуть — одно было разрублено от живота до грудины, у другого в спине торчал меч Варента. Но они были живы. Единственное из четырех, не принимавшее участия в схватке, было то, которое в самом начале поджег Брахт: оно перестало вопить и теперь лежало обожженной грудой в центре амбара. Каландрилл схватил светильник с подвески и швырнул его в вооруженное чудище.

Дикая радость наполнила его, когда горящее масло объяло чудище длинными языками пламени. Оно остановилось, волчьи челюсти его раскрылись и издали страшный агонизирующий вопль; тогда он схватил еще один светильник и швырнул его в безлапого. Тот завыл, безуспешно пытаясь сбить с себя пламя, которое мгновенно охватило весь его торс. Каландрилл бросился по проходу, на бегу схватив третий светильник, а затем и четвертый, он швырял их по дуге в уже горевших чудищ.

Амбар вдруг озарился адским сиянием. Бледный лунный свет растворился в свете страшных живых факелов, что ревели и кружились в жутком предсмертном танце, наполняя помещение мерцающими красными всполохами; невероятные тени заметались по амбару, когда черный меч одного из чудовищ вдруг начал молотить другого, невооруженного.

Каландрилл поискал глазами Брахта. Наемник был гибок и ловок, как кошка, и его мастерство владения мечом было выше всяческих похвал, но страшное чудище, что преследовало его, обладало неестественной силой, да и раны совершенно его не беспокоили. Искусство обращения с мечом еще помогало кернийцу оставаться в живых, но со временем и он устанет и тогда падет жертвой страшного меча, размахиваемого чудищем. Каландрилл осмотрелся: рядом с ним не было больше ни одного светильника. Ему больше ничего не пришло в голову, как крикнуть:

— Их убивает огонь!

Брахт ухмыльнулся, уворачиваясь от нового удара, который бы прикончил его, будь он чуть медлительнее, и попятился. Чудище преследовало его, Брахт парировал еще один удар и вдруг бросился бегом по проходу. Чудище побежало за ним. Брахт остановился, заманивая его. Парировав вероломный удар, керниец ответил выпадом в брюхо, а затем продолжил отступление. С каждым шагом он приближался к горящим существам. Каландрилл закричал:

— Осторожно, огонь!

И бросил быстрый взгляд на горящих чудищ.

То, что еще было живо, поспешно бежало по проходу с высоко поднятым мечом. Каландрилл закричал:

— Нет!

Брахт, казалось, поскользнулся и, сделав шаг назад, упал на колени. Черный меч опускался на него сверху. Керниец перекатился на бок и, подняв меч, вонзил его прямо в покрытый перьями пах чудища. От удара монстр, все еще двигаясь по инерции вперед, взмыл в воздух и, перелетев через наемника, грохнулся на своего сородича, бежавшего ему навстречу, и обнял его, пытаясь удержаться на лапах, и пламя тут же переметнулось с одного на другого. Раздался душераздирающий, усиливающийся по мере распространения огня вопль. Одно из чудищ бешено закружилось на месте, рубя мечом направо и налево, второе отвечало тем же, так что какое-то время они нещадно молотили друг друга.

Брахт быстро поднялся на ноги и приготовился парировать удар, но его не последовало. Все три существа, пошатываясь, кружили на одном месте, сдирая с себя кожу; черная кровь с шипением выливалась на землю, а раны, которые они сами себе наносили, только подпитывали снедавший их огонь; в конце концов чудовища со стонами рухнули на землю и через секунду превратились в кучу золы.

И вдруг, в вони их разлитой крови, Каландрилл уловил легкий запах миндаля, и воздух опять задрожал. Затем, столь же неожиданно, чудища исчезли. Запах миндаля испарился, и вонь от черной крови тоже. Ясный лунный свет озарял амбар, пахнущий, как и до этого, соломой и кожей. Словно и не было никакой схватки.

— Ахрд! вздохнул Брахт, качая головой. — Что это было?

Каландрилл пожал плечами. Меч Варента, чистенький, лежал на полу, и он поднял его. Он должен был бы быть весь в зарубках и запачкан кровью, но меч блестел как новенький. Каландрилл посмотрел на стойку амбара, в которой застрял черный меч чудовища, но и он тоже исчез, а на стойке не осталось ни зарубки. Он покачал головой и посмотрел на Брахта. Затем вдруг в животе у него закрутило, он наклонился вперед, и весь его ужин оказался на полу. Конвульсии сотрясали его тело, а на глаза навернулись слезы, во рту он почувствовал горький привкус желчи. Брахт положил ему на плечо руку.

— Ты хорошо дрался, — сказал наемник. — И хорошо соображал.

Каландрилл безмолвно кивнул, вытирая глаза. И вдруг холодный ужас обуял его. Он не подумал — у него не было времени подумать — и потому только сейчас испугался, сообразив, что это ужасное нападение было подготовлено колдуном. Животные материализовались так же просто, как и Варент у него на балконе; и у них было явное намерение убить его — и им бы это удалось, если бы Брахт не был так ловок и если бы он сам не сообразил прибегнуть к огню. Откуда они взялись? Азумандиас? Если это так, то, видимо, враги Варента уже подозревают его; для того чтобы напасть на них, они должны были знать, где он находится; возможно, они даже видели его — от этой мысли его опять начало выворачивать наизнанку.

Неужели это правда? Он сплюнул и сглотнул, поморщившись от горечи во рту, а затем дико огляделся по сторонам.

— Их нет, — сказал Брахт, неправильно истолковав его жест. — Мы победили.

— Дера! — воскликнул Каландрилл. — Неужели он знает, где мы? Мне надо поговорить с Варентом.

— Кто он? — В голосе кернийца зазвучало подозрение. — Ты что-то скрываешь от меня?

Теперь к ужасу примешалось еще и чувство вины — Брахт имеет право знать, на что идет. Но Варент просил его хранить тайну; к тому же, если Брахт узнает настоящую цель их путешествия, он может расторгнуть договор. Каландрилл покачал головой.

— Я ничего от тебя не скрываю, — пробормотал он. — Просто мне кажется, что господин Варент может объяснить то, что с нами произошло. Не больше.

Дружеское расположение, которое он только что прочитал в глазах наемника, испарилось — они стали холодными, как зимнее небо. Схватив молодого человека за шнуровку на груди, Брахт с сердитым лицом резко поднял его на ноги.

— Я согласился доставить тебя в Гессиф ради этой… книги. И едва я узнаю, что мой подопечный бежал из Секки, как на меня нападают демоны. Они ревут и горят, но никто ничего не слышит, никто не бежит нам на помощь, и ты говоришь о ком-то, кто разыскивает нас. Я почти ничего не знаю в этом деле, но я узнаю.

Каландрилл беспомощно кивнул, напуганный холодной яростью кернийца. Смелость, владевшая им во время кошмарного колдовского нападения, покинула его, и он пока не знал, как объяснить произошедшее.

— Пожалуйста, — пробормотал он. — Пожалуйста, Брахт, пойдем к господину Варенту.

Керниец отодвинул его от себя на расстояние вытянутой руки и холодно посмотрел на него. Затем вдруг разжал руки и сказал:

— Пошли.

Каландрилл закачался на ватных ногах.

— Пошли, — повторил Брахт ледяным, не допускающим возражений тоном и направился к двери. Каландрилл засеменил рядом; когда они вышли на воздух, пот на лице его стал остывать.

— Подожди, — сказал он, заметив колодец, вытащил ведро свежей воды, прополоскал рот и сполоснул лицо.

Каландриллу стало легче, и он отправился за хмурым кернийцем прямо на постоялый двор.

В гостиной никого не было, если не считать двух слуг, спавших у огня. Брахт, не глядя на них, направился прямо к лестнице, ведшей в спальные комнаты. Отыскав комнату Варента, он громко постучал. Дверь открылась. Посол в голубом шелковом халате удивленно смотрел на них.

— Тебе незачем было возвращать мне меч до утра, — побормотал он, — но раз уж ты пришел, заходи. Выпьешь?

Не дожидаясь ответа, он налил три кубка. Каландрилл принял свой с благодарностью и тут же выпил его до дна закашлялся, почувствовав, как ему обожгло горло.

— Водка, — с сочувствием сказал Варент. — Ее надо пить маленькими глотками. Это крепкий напиток и прекрасное снотворное.

Каландрилл откашлялся и осторожно отпил еще глоток. Брахт залпом опустошил свой кубок и посмотрел на Варента. Взгляд его был холоден и тяжел, а когда он заговорил, то голос его звучал враждебно.

— На нас напали, — объявил он. — Демоны.

— Демоны? — брови Варента удивленно взметнулись над темными глазами. — Что-то я ничего не слышал.

— Их было четверо, — добавил Каландрилл, — но мы расправились с ними.

— Слава Дере! — чистосердечно обрадовался Варент. — Может, присядете и расскажете, что произошло?

Брахт вкратце рассказал ему о произошедшем. Варент молча выслушал, задумчиво кивнул и повернулся к Каландриллу.

— Твой отец или твой брат могли бы сотворить что-нибудь подобное?

Столь простое объяснение ему и в голову не приходило, и он не задумываясь покачал головой.

— Откуда им знать, где я? Даже если бы они и знали, они не смогли бы напустить на меня демонов. В Секке нет колдунов, способных на такое.

— Ты в этом уверен?

Он не уловил раздраженного подтекста в вопросе Варента.

— Совершенно.

Темные глаза на мгновенье затуманились, и посол, дотянувшись до бутыли, налил им еще по полному кубку. На мгновенье Каландрилл столкнулся с его сердитым взглядом и понял, что совершил ошибку — если бы он согласился с предположением, что чудища были напущены на них Билафом или Тобиасом, то для Брахта все встало бы на свои места, и тогда можно было бы избежать дальнейших объяснений. Он со вздохом пожал плечами: спирт погасил огонь у него в желудке, и ужас уступил место страшной усталости; ему вдруг непреодолимо захотелось спать.

— Хорошо уж и то, что вы спаслись, — пробормотал Варент.

— Но на нас таки напали, — настаивал Брахт ледяным голосом. — И это заставляет меня думать, почему?

— Почему? — переспросил Варент.

— Вот именно, — настаивал керниец. — Тот, кто наслал на нас этих чудищ, явно желал нашей смерти. Почему?

Варент поднял руку, как бы приглашая наемника изложить свою точку зрения. Он был и спокоен, и озабочен, хотя в темных глазах его все еще поблескивало раздражение.

— Ты предложил мне заработать небольшое состояние, — продолжал Брахт. — Странно, но мне не пришло в голову поинтересоваться, почему ты выбрал именно меня. Мне и в голову не приходило, что мою кандидатуру предложил тебе молодой человек, которого мне выпала честь спасти. Но вот я узнаю, что мой подопечный — сын домма Секки и что он ищет для тебя какой-то там старинный документ в Гессифе. И только мы встречаемся, как на нас нападают чудища, словно из самой преисподней, а когда мы берем над ними верх, Каландрилл вдруг задает себе вопрос: неужели некий загадочный человек может нас найти? Видимо, специально для того, чтобы наслать на нас чудищ. Так что тебе предстоит дать мне кое-какие объяснения. Я должен знать, что нас ждет. Либо я прямо сейчас оставляю вас.

— А слово? — спросил Варент.

— Когда я давал слово, я думал о смертных опасностях, а не о колдунах и чудищах.

Брахт говорил ледяным голосом, с решительным лицом. Довольно долго они с Варентом смотрели друг другу в глаза, и наконец посол вздохнул.

— Ты доказал свою отвагу, — согласился он. — Ладно… Каландрилл — ученый, он знает Древний язык. Мало кто в наше время может этим похвастать, а он к тому же еще и один из немногих, кто может определить именно то, что мне нужно. Твоя задача — охранять его.

— Он упомянул о какой-то загадочной книге, — кивнул Брахт. — Насколько я понимаю, это очень ценный документ.

— Для коллекционера, — быстро вставил Варент.

— Настолько ценный, что кому-то даже не лень насылать на нас чудищ?

Варент пожал плечами.

— Видимо, — согласился он.

Брахт покачал головой, не сводя с посла жесткого взгляда.

— Я взял твои деньги и дал взамен свое слово, но… — он угрожающе замолчал, — я никому не позволю водить себя за нос! Так что или ты выкладываешь всю правду, или я прямо сейчас ухожу восвояси.

Красивое лицо Варента окаменело. Пальцы его сжались на кубке, и когда он заговорил, то в голосе его было столько же льда, сколько и в голосе Брахта.

— Я — Варент ден Тарль из Альдарина, и никто еще не называл меня лжецом.

— Если ты хочешь вызвать меня на дуэль, я с удовольствием приму твой вызов, — столь же твердо ответил Брахт.

Они смотрели друг на друга, ведя какую-то молчаливую борьбу. Каландрилл вдруг сообразил, что у него даже перехватило дыхание. Наконец Варент улыбнулся.

— У тебя слишком обостренное чувство чести для простого наемника, Брахт.

Керниец не ответил ему улыбкой на улыбку. Лицо его оставалось по-прежнему тяжелым.

— У меня обостренное чувство выживания, Варент. И когда на меня нападают демоны, я хочу знать, почему.

— Видимо, они искали Каландрилла.

— Возможно, но, как ты только что сказал, я нанят для того, чтобы защищать его.

— Именно. — Варент опустил голову и вздохнул. — Что ж, будь по-твоему. Я хотел сохранить это в тайне, но, насколько я понимаю, ты стоишь выше обычного наемника.

— Мне необходимо знать врагов, — сказал Брахт, не давая умаслить себя комплиментом.

— Тогда знай, что твой враг — волшебник, по имени Азумандиас, — сказал Варент, словно бы и не замечая враждебности наемника. — Этот колдун обладает определенной силой и стремится к тому же, к чему и я. Эту штуку называют «Заветной книгой». Говорят, что она находится в городе Тезин-Даре, который, как тебе, наверное известно, многие считают сказкой.

Он замолчал, потягивая из кубка вино; Брахт ждал дальнейших объяснений.

— Азумандиас — фанатик, — торжественно продолжал Варент, не сводя с кернийца глаз. — Сумасшедший, ищущий книгу для того, чтобы пробудить Безумного бога Фарна. Если ему это удастся, то миру придет конец. Я хочу помешать этому сумасшествию.

— Книга может это сделать? — поинтересовался Брахт. Слова Варента, казалось, не произвели на него особого впечатления.

— «Заветная книга» может это сделать, — пояснил Варент. — Она — ключ к тому месту, где покоятся Фарн и Балатур. Азумандиас уже обладает достаточными чарами, чтобы пробудить Безумного бога. Нельзя позволить ему завладеть «Заветной книгой»!

— Безумный бог принадлежит прошлому; он был предан забвению Первыми Богами.

В голосе кернийца звучало недоверие. Варент пожал плечами и развел руки.

— Все в мире так считают. Но Азумандиас — и я вместе с ним — знает больше других. Если ему удастся отыскать книгу, он отыщет и место, где покоится Фарн, и с помощью своего волшебства пробудит бога.

Брахт не мигая смотрел на посла, затем протянул руку к кувшину и наполнил свой кубок.

— Так, значит, эта «Заветная книга» находится в Тезин-Даре? В том самом легендарном месте? У меня такое впечатление, что мы гонимся за ветром.

— Это не сказки, — серьезно возразил Варент. — Тезин-Дар существует. И «Заветная книга» хранится именно там. В этом я ничуть не сомневаюсь. Каландрилл отыскал для меня карту. С помощью его и моей карт мы сможем отыскать Тезин-Дар. Отправляйся туда вместе с Каландриллом и принеси мне «Заветную книгу», или мир погибнет.

Брахт потягивал вино. Каландрилл внимательно следил за его лицом, надеясь, что тот согласится.

— А почему бы тебе самому туда не пойти? — спросил наконец Брахт. — Почему бы Альдарину не поднять войско и не отправиться за книгой?

Варент коротко усмехнулся.

— Ты соображаешь так же быстро, как и орудуешь мечом мой друг, но этого я сделать не могу. Как и ты, домм Альдарина не верит в существование «Заветной книги», а стоит мне попытаться убедить его, как это сразу станет известно Азумандиасу. К тому же армия — штука громадная. Пока ее поднимешь, враг мой сто раз успеет применить свои чары. А если он захватит карты? Нет, на такой риск я пойти не могу. Скрытность — мое главное оружие. «Заветную книгу» необходимо уничтожить, а с твоей помощью Каландрилл может отыскать Тезин-Дар и принести мне книгу прежде, чем у Азумандиаса появится возможность помешать нам.

— Зачем? — спросил Брахт с подозрением в голосе.

— Зачем? Не понимаю, — сказал Варент.

— Зачем нести тебе эту книгу? Почему не уничтожить ее там же?

— Если бы все было так просто, — с сожалением пробормотал Варент. — «Заветная книга» — сама по себе штука волшебная. Обычным путем ее не уничтожишь. Она заколдована. Ее можно уничтожить только волшебством.

— И ты знаешь, как это сделать?

Варент кивнул:

— Да.

Брахт откинулся на стуле, протягивая вперед ноги, с задумчивым выражением на лице.

— Ты хочешь слишком многого, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы я сопровождал сына домма Секки в Гессиф — уже само по себе это место очень опасно. Но ты также хочешь, чтобы он отыскал тебе город, который люди называют сказкой, и принес тебе книгу, которая, как ты сам говоришь, может пробудить Безумного бога. На нас уже напали демоны, посланные — как ты говоришь — сумасшедшим колдуном, который тоже хочет завладеть книгой. Какие еще опасности поджидают нас на этом пути?

— Этого я не могу тебе сказать. — Варент, хмурясь, смотрел на наемника. — Все, что я могу, — попросить тебя сделать это. Взамен обещаю тебе свою вечную благодарность. И пять тысяч варров.

Каландрилл не смог сдержать удивления — целое состояние! Брахт хранил спокойствие. Затем сказал:

— Очень высокая плата.

Варент кивнул.

— Но достаточная ли, чтобы убедить тебя пойти на риск?

Брахт невесело ухмыльнулся.

— Ты предлагаешь хорошую цену, Варент.

— На карту поставлена судьба мира, — ответил посол. — Так ты согласен?

Брахт резко опустил голову.

— Половину в Альдарине, остальное — по возвращении. Независимо от того, добудем мы эту книгу или нет.

Варент задумался, и на какое-то мгновенье Каландриллу показалось, что он вот-вот откажет, но посол пожал плечами и, улыбнувшись, сказал:

— Договорились. Даешь слово?

— Даю.

— Отлично! — Варент опять стал приветлив. — Очень рад, что нам удалось преодолеть это… недопонимание.

— Я тоже, — Брахт встал. — Пойду-ка спать. И надеюсь, что ночью меня не побеспокоят.

— Сомневаюсь, чтобы Азумандиас опять попытался на вас напасть, — успокоил его Варент. — По крайней мере на несколько дней вы в безопасности. Для того чтобы произвести на свет существа, подобные тем, о которых вы мне рассказывали, нужно большое усилие. Думаю, что на какое-то время он ослаб. К тому же я изменю маршрут, чтобы сбить его с толку. А в Альдарине вам бояться нечего.

— Отлично.

Брахт направился к двери. Каландрилл встал, намереваясь отправиться за ним, но в последний момент посмотрел на Варента. Посол жестом отпустил его, и вслед за кернийцем он вышел в темный коридор.

У них были смежные комнаты, и, когда они уже поравнялись с дверями, Каландрилл, нахмурившись, спросил:

— Неужели ты мог бы отказаться?

Брахт стоял в тени, и Каландрилл не разглядел выражения его лица.

— Демонов я не ожидал, — пробормотал он. — Но, кстати говоря, я не ожидал и того, что моим подопечным кажется сын домма Секки.

— Какое это имеет значение? — поинтересовался Каландрилл.

— А ты не понимаешь? — Ему показалось, что Брахт ухмыляется. — Если бы я отказался, как ты думаешь, что предпринял бы Варент? Ему нужно только дать знать твоему отцу, что я помог тебе бежать, и в Секке я вне закона. А поскольку он посол Альдарина, то, скорее всего, меня поставили бы вне закона и там. Два города назначают выкуп за мою голову, не слишком ли это много, а? Могущественные враги. А так по крайней мере в Альдарине у меня есть союзник. — Каландрилл уже не сомневался в том, что он ухмыляется. — К тому же мне обещано пять тысяч варров.

— Неужели деньги имеют для тебя такое значение? — Каландрилл пытался разглядеть в темноте лицо Брахта. — Неужели само по себе приключение не интересует тебя?

— Деньги делают меня сговорчивее, — заметил Брахт. И добавил: — Варент мне что-то не очень нравится.

Каландрилл вздохнул. Ему и в голову не приходило, что два его друга, о которых говорила ему Реба, не будут связаны между собой дружескими узами. В тоне кернийца он услышал металлические нотки. Брахт, видимо, уже успел оценить Варента. Хорошо уж и то, что наемник принял его. К своему удивлению, Каландрилл был ему за это благодарен. У них было мало общего, но он вдруг сообразил, что дорожит дружбой кернийца. Он зевнул, больше не в состоянии скрывать усталость.

— Иди спать, — посоветовал ему Брахт неожиданно дружеским тоном.

Каландрилл сонно кивнул и толкнул дверь своей комнаты, отчасти ожидая увидеть там какое-нибудь чудище. Но за дверью он обнаружил самую обыкновенную комнату и страшно привлекательную, освещенную лунным светом кровать. Он вошел, чувствуя, что Брахт стоит сзади с рукой на эфесе меча, и благодарно улыбнулся.

Брахт кивнул и сказал:

— Завтра надо будет раздобыть тебе клинок.

— Да.

Наемник отправился к себе и закрыл дверь.

В комнате, скромно обставленной, Каландрилл слегка расслабился. Это было место для отдыха, а не для борьбы с колдовством; к тому же Варент говорит, что Азумандиас не скоро оправится от последней атаки. А Каландрилл доверял Варенту; раз Варент сказал, значит, нового нападения не будет. Он прошел по скрипящим половицам, тяжело сел на кровать, развязал и скинул ботинки. В небольшом гардеробе было достаточно места для его одежды; здесь же он нашел и укромное местечко для карты. Затем забрался меж прохладных простыней. Полная луна загадочно улыбалась ему с усыпанного звездами вельветово-черного неба. Эта же луна освещала и амбар, когда на них напали демоны Азумандиаса…

Неожиданно в голову ему пришла мысль, от которой сон его как рукой сняло: материализовываясь у него на балконе, Варент сказал, что для этого необходимо знать место, где будешь материализовываться. Значит, Азумандиас знает этот постоялый двор?

Он нахмурился, забыв о сне, в котором так нуждалось его изнуренное тело. Для того чтобы материализоваться в амбаре, Азумандиас должен был побывать здесь раньше… Следовательно, он мог побывать уже во всех тех местах, через которые они должны будут проезжать… Значит, колдун может наслать на них демонов в любой момент. На мгновенье ему стало страшно. Но он тут же улыбнулся, вспомнив, что Варент уже подумал об этом и решил изменить маршрут. Он отвернулся от освещенного лунным светом окна и натянул на голову простыню. Беспокойство отступило, и сон начал овладевать Каландриллом. Но тут вдруг новое сомнение пробудило его: откуда Азумандиас мог знать, что они в амбаре?

И зачем ему понадобилось насылать на него демонов?

Почему он не набросился на Варента?

Без посла вся затея была обречена на провал. Они с Брахтом — лишь исполнители, а вот Варент — тот сама движущая сила. Так зачем же Азумандиасу нападать на мелкую сошку?

Эти мысли не давали ему покоя, и он ворочался с боку на бок, не в состоянии забыться. Волшебство Варента охраняло его, решил он наконец. Вот тебе и весь сказ. По крайней мере это хоть что-то объясняет. Каландрилл все думал и думал о том, как колдун смог узнать, где они находятся, однако усталость взяла наконец верх, и он погрузился в сладкий сон.

На следующий день юноша проснулся от яркого блеска солнца; судя по шуму, доносившемуся со двора, и по тому как низко стояло солнце в голубом, слегка усеянном легкими облаками небе, было еще рано. Сбросив простыню, он выбрался из кровати, быстро умылся и оделся. Карта лежала там, где он ее и оставил накануне. На какое-то мгновенье он задержал на ней взгляд и спрятал за пазуху, чувствуя свиток кожей, — более надежного места не найти. Довольный, он заторопился вниз в общую комнату, желая получить ответы на вопросы, которые с самого утра опять начали донимать его.

Просторная комната была почти пуста; за одним из столов у стены сидел Варент; он улыбнулся Каландриллу и поманил его к себе. Хорошо, что нет никого — ни Брахта, ни слуг посла. Ему надо было поговорить о своих сомнениях наедине с послом.

— Вчерашние неприятности, похоже, не оставили на тебе никаких следов, — приветствовал его Варент. — Позавтракай со мной. Фрукты великолепны.

Он пододвинул к Каландриллу чашу с фруктами и позвал хозяина, заказав ему еще одну кружку. Каландрилл отпробовал фруктов и свежевыпеченного хлеба, и Варент налил ему чашку горячего дымящегося чая.

— А где Брахт? — спросил Каландрилл.

— Возится с конем, — бодро ответил Варент. — Видимо, правильно говорят, что для кернийца комфорт его коня важнее своего собственного.

Тонким ножом он срезал полоску яблока и добавил к нему кусочек сыра. Он был в прекрасном настроении, словно накануне ничего не произошло. Каландрилл сказал:

— Я вот все думаю о демонах.

— Что и неудивительно, — мягко пробормотал Варент. — Но, как я тебе говорил, мне кажется, что на ближайшее время мы можем об этом больше не беспокоиться.

— Дело не в этом, — Каландрилл покачал головой. — Я думал о том, как они там появились.

— Да? — Варент поднес салфетку к губам. — Насколько я понимаю, они там появились благодаря Азумандиасу.

Каландрилл нахмурился. Варент олицетворял собой беспечную воспитанность. По всему видно, что он находи этот предмет несколько утомительным.

— Откуда он мог знать, где я нахожусь? — настаивал Каландрилл.

— Он умелый колдун, — сказал Варент, отламывая себе хлеба.

Но Каландрилл не сдавался.

— Видимо, он знает, где мы находимся.

— У тебя беспокойный ум, Каландрилл; мне это нравится! — кивнул Варент с улыбкой. — Ты думаешь о том, как он мог догадаться, что мы остановимся именно здесь? Ну, это же совсем просто. Обыкновенная логика, и все. Это первый постоялый двор на пути из Секки в Альдарин; а Азумандиас достаточно попутешествовал в поисках карты Орвена. Он, без сомнения, догадался, где мы сделаем первую остановку.

— А откуда он мог знать, когда мы здесь остановимся? — настаивал Каландрилл.

— Шпион, — беспечно пожал плечами Варент. — Он запросто мог прибегнуть к услугам самого обыкновенного шпиона в Секке, который послал бы ему почтового голубя. Он также мог прибегнуть к услугам и тайного агента. Как бы то ни было, самая обыкновенная логика могла подсказать ему, что мы остановимся именно здесь.

Каландрилл еще более нахмурился. А улыбка Варента стала шире.

— Ты, наверное, думаешь, почему он не напал на меня? Откуда он узнал о твоем существовании? Ответы на эти вопросы также лежат в сфере логики. Существа, которые ты мне описал, непредсказуемы, они запросто могли бы уничтожить вместе со мной и карту. Азумандиас, видимо, считает, что карта у меня. Именно поэтому я и просил тебя оставить ее при себе. К тому же он вполне может переоценить мои колдовские способности. А о тебе он мог узнать от шпиона.

— В таком случае он может сообщить отцу о том, что ты причастен к моему исчезновению.

Каландрилл даже побледнел, представив себе, что его отец посылает за ним в погоню целый легион кавалерии — это напутало его даже больше, чем чудища. Но смех Варента успокоил его.

— Нет, — сказал посол, — если бы он избрал этот путь нас бы остановили еще до того, как мы выбрались из Секки. Насколько я понимаю, Азумандиас считает, что карта У меня, и он хочет, чтобы я ее оттуда вывез. Но он слишком торопится! Он выдал себя, и теперь я могу предпринять кое-какие шаги, чтобы обезопаситься.

Каландрилл кивнул. Объяснение показалось ему вполне логичным. Ему хотелось верить Варенту, но у него все еще оставалось одно сомнение.

— Когда ты появлялся у меня в комнате, — сказал он, осторожно подбирая слова, — то сказал, что необходимо знать место.

— Верно, — ровным голосом ответил Варент. — Материализация вслепую чрезвычайно опасна. Можно материализоваться в стене или в стуле, например. Даже волшебство подчиняется некоторым законам физики, а один из них гласит, что два предмета не могут одновременно находиться в одном и том же месте без катастрофических для них последствий.

— Это значит, что Азумандиас уже бывал в амбаре.

Варент кивнул.

— Откуда ему было знать, что я буду именно там?

На мгновенье посол потерял самообладание. Прикрыв глаза, он поднес салфетку к губам.

— У тебя действительно беспокойный ум, — сказал он наконец. — Откуда мог Азумандиас знать, что ты в амбаре? Может, он просто догадался? А может, оставил здесь скрытого шпиона? Дера, Каландрилл! Ты ставишь меня в тупик своей логикой! Об этом я даже и не подумал! Слава Богине, что хоть ты об этом подумал.

Он резко поднялся на ноги с озабоченным выражением на красивом лице. Каландрилл оттолкнул недоеденный завтрак и отправился вслед за ним. Варент небрежно бросил хозяину несколько монет и взмахнул рукой в ответ на его благодарность. Они вышли во двор.

Вещи уже были погружены в фургон, люди Варента сидели в седлах. Брахт стоял у своего жеребца, с любопытством поглядывая на Варента, который в сопровождении Каландрилла быстро забрался под тент. Каландрилл бросил в кибитку куртку, а Варент открыл маленькую, украшенную орнаментом шкатулку и покопался в ней.

— Что-то не так?

Каландрилл повернулся к Брахту, ведшему коня в поводу.

— Господин Варент считает, что у Азумандиаса есть здесь шпион.

Керниец тут же осмотрелся, и рука его скользнула на эфес меча. Из фургона высунулся Варент и, поднеся левую руку к губам, что-то тихо пробормотал. Затем он подул в ладонь, и в воздух поднялось облачко, осевшее вокруг него розовой аурой. Он поднял к глазу правую руку с толстым круглым стеклом в серебряной оправе. Все еще что-то бормоча, он медленно обернулся вокруг себя, осматривая двор.

— Он колдун? — поинтересовался Брахт. Каландрилл кивнул.

— Он обладает волшебными чарами.

Керниец что-то недовольно промычал. Казалось, подобные качества отнюдь не возвышали Варента в его глазах.

— Здесь что-то было, но оно уже пропало, — заявил Варент. — Дера! Мне надо было подумать об этом еще вчера вечером.

— Может, — спокойно заметил Брахт, — это избавило бы нас от некоторых неприятностей.

Варент, казалось, не слышал его; он спрятал стекло в шкатулку и улыбнулся Каландриллу.

— Все хорошо, слава Богине. Я не сомневаюсь, что у Азумандиаса здесь был шпион, но ваша победа над его посыльными заставила бежать нашего противника. — Все еще улыбаясь, он повернулся к Брахту: — Вы оба сослужили мне хорошую службу. Благодарю.

Каландрилл улыбнулся, довольный похвалой. Сомнений у него уже не оставалось. Брахт же просто кивнул без всякого выражения на лице.

— Что же, поехали, — предложил Варент. — Каландрилл, садись на лошадь Дарфа. Брахт, ты будешь рядом с ним?

— Мне платят за то, чтобы я был рядом с ним, — зал наемник, протягивая руку к седлу. — Каландрилл, возьми.

И бросил молодому человеку меч в ножнах. Подхватив его Каландрилл прицепил оружие к поясу. Затем, вытащив из ножен клинок, он взвесил его на руке. Он был легче, чем меч Брахта и Варента, но зато удобно лежал в руке. Клинок, тускло поблескивавший на солнце, был прямым, как делают в Эйле, рукоятка обернута в кожу, с небольшим шариком из матовой стали на конце. Он перебросил его пару раз с руки на руку, примеряясь, и вновь спрятал в ножны.

— Ты должен мне пять варров, — сказал Брахт.

— Дера! — посмотрел на него Варент сверху вниз, уже сидя на лошади. — Кроме денег, у тебя есть еще что-нибудь на уме?

— Я наемник, — холодно ответил керниец.

— У меня нет денег, — извиняясь, сказал Каландрилл.

Варент фыркнул, покопался в кошельке и раздраженно бросил Брахту монеты. Наемник ловко поймал их и, ухмыляясь, сунул в карман.

— Благодарю, — пробормотал он и вскочил в седло.

Каландрилл тоже забрался на коня, сожалея о том, что Реба не сказала ему, будут ли его товарищи друзьями между собой. Пришпоривая коня Дарфа, он пристроился в общую колонну, и кавалькада выехала со двора.

Варент, возглавлявший колонну, вывел их на широкую дорогу, связывающую Секку с Альдарином. Поля, кормившие город, остались позади; перед ними лежал пустырь; очень скоро они проехали мимо каменных нагромождений, отмечавших границу сферы влияния Секки. Несмотря на все заверения Варента, только сейчас Каландрилл вздохнул свободно. Теперь он чувствовал себя в большей безопасности. За пределами этих камней, отмечавших границу владений его отца, легионеры Билафа не имели никакой власти. Здесь они уже не могли потребовать его возвращения. Он начал улыбаться, настроение его поднималось. На голубом с легкими перистыми облаками небе птицы чертили черные линии, восхваляя свободу. Перед ним простиралась слегка волнистая, с рассыпанными тут и там рощицами зеленая равнина, по которой текла широкая и такая же голубая, как и небо, река; от ее берегов доселе ровная дорога пошла по ухабам и рытвинам.

Они переправились через реку, и Варент повернул югу. Они ехали по открытому лугу.

— Если Азумандиас приготовил нам еще один сюрприз, — объяснил посол, — то это где-то на дороге. Мы же срежем путь и доберемся до Альдарина раньше, чем он нас там ожидает.

— А его мистические шпионы? — спросил Брахт.

— А что с ними? — живо отреагировал Варент. — Даже Азумандиас теперь не знает, где мы. На какое-то время мы в безопасности. Доверьтесь мне.

Брахт что-то такое промычал в ответ и чуть придержал коня. Ему явно что-то не нравилось, и Каландрилл тоже задержался.

— Почему он тебе не нравится? — спросил он.

Керниец пожал плечами и покачал головой, но ничего не ответил.

— Я вот ему доверяю, — настаивал Каландрилл. — И пока, кроме дружеского расположения, ничего от него не видел.

— Он себе на уме, — пробормотал Брахт. — Ты ему нужен, потому что знаешь Древний язык. Но теперь ты, кажется, в его власти.

— То есть? — Каландрилл непонимающе уставился на наемника. — Он вытащил меня из Секки, увел от участи священника, хотя и мог навлечь на себя гнев отца. Разве это не похоже на поступок друга?

— А если бы ты отказался от путешествия? Что было бы тогда?

— Гадалка предсказывала мне это путешествие, — возразил Каландрилл. — Варент, скорее всего, как раз и есть один из тех друзей, о которых она мне говорила. А ты, видимо, второй.

— Возможно, но это не ответ на мой вопрос, — настаивал Брахт. — Ты в его власти.

Каландрилл нахмурился, не понимая, куда он клонит.

— Ты сбежал от отца, — объяснил Брахт. — Теперь ты не можешь вернуться в Секку. У тебя нет денег. Ахрд! Варент был обязан купить тебе меч! Конь, на котором ты едешь, принадлежит ему; пищу, которую ты ешь, он оплачивает. Если бы ты не согласился отправиться с ним, ты бы стал обыкновенным бродягой — без кола и двора. Тебе некуда податься, кроме Альдарина; а когда ты там окажешься, то и положиться-то тебе будет не на кого, кроме как на него. Без него ты, скорее всего, умрешь с голоду. Вот и получается, что ты у него в руках.

— Ну и что? — возмутился Каландрилл. — Ты-то тоже.

— Мне он платит, — просто ответил Брахт.

Неужели это путешествие больше ничего для него не значит?

— Я доверяю ему. Я верю ему, — холодно сказал Каландрилл.

Брахт опять пожал плечами, не скрывая сомнения.

— В Куан-на'Форе говорят, — заметил он, — что у колдуна много лиц. А вот настоящее он всегда скрывает.

Его скептицизм начал раздражать Каландрилла. И потому он коротко заметил:

— Ну, и что это значит?

— Что я ему не доверяю, — ровным голосом ответил Брахт.

— Тогда почему ты согласился охранять меня?

Брахт улыбнулся, не обращая внимания на его раздражение.

— Потому, что он мне платит, — повторил он.

Глава шестая

Постепенно путешествие, несмотря на манящий дух приключений, становилось для Каландрилла настоящим кошмаром, который не оправдывала даже высокая цель. Ему редко когда доводилось быть в седле несколько часов подряд — он садился на лошадь только при выезде на охоту или на церемониальный парад. Теперь же ему приходилось забираться в седло с рассветом; около полудня путешественники делали небольшой привал, чтобы перекусить, а затем опять отправлялись в путь и ехали до самого заката. Каждый мускул в нем протестовал, а ночью ему еще приходилось спать под открытым небом, под тонким одеялом, на голой земле. Впервые в жизни он ночевал под открытым небом. Ему еще ни разу не приходилось спать вне городских стен. Он с трудом выдерживал тяготы пути и не осуждал Брахта за насмешливый взгляд. Гордость не позволяла юноше жаловаться, и он страдал и мучился молча.

Поскольку Варент выбрал окольный путь, постоялые дворы им больше не попадались, а фургон, настолько маленький, что в нем и один-то человек с трудом помещался, был отдан Варенту. Каландрилл, как и все остальные, спал на твердой земле, подложив седло под голову. Нельзя сказать, чтобы этой ранней весной ночи были очень уж холодны, а в лесах, что попадались им на пути, было предостаточно хвороста, но все же земля слишком мало походила на кровать, и очень скоро радость от путешествия померкла. Теперь Каландрилла все больше занимали комья грязи, впивавшиеся ему в ребра ночью, и роса, от которой каждое утро волосы и лицо, а когда во сне он случайно скидывал одеяло, то и одежда, у него оказывались сырыми. Как бы он хотел быть таким же закаленным, как Брахт: керниец каждый вечер просто заворачивался в одеяло, прижимая к себе меч, как любовницу, и тут же крепко засыпал. Никакие сновидения не нарушали его отдых.

Каландрилл же каждую ночь видел сны, которые долго не оставляли его в покое даже после того, как он, проснувшись, вытирал от росы лицо, постанывая от боли в мышцах и спине и от мысли, что впереди его ждет еще один день в седле. Некоторые из его снов были расплывчатыми и настолько подернутыми дымкой, что оставляли после себя только дурное предчувствие и неопределенную усталость; но были и такие, что западали в память.

Поначалу ему снились чудища с волчьими головами, кошмарные существа с пастью, утыканной острыми клыками, и с глазками, полными ненависти. Этот сон не удивлял его, и он довольно легко примирился с ним. Но бывали и такие сны, что еще долгое время не давали ему покоя.

Самым страшным из них было видение Варента: вот он с улыбкой на красивом лице рассказывает ему о предстоящем путешествии; но вот поворачивается, чтобы уйти, и Каландриллу вдруг предстает ужасное в своем ухмыляющемся оскале лицо, постепенно становящееся похожим на волчью морду тех демонов, что напали на них, а черный плащ, развеваясь, вдруг превращается в пару огромных черных крыльев, поднимающих сильный ветер, и он взлетает в воздух, как летучая мышь с волчьей головой, ввинчивающаяся с насмешливым хохотом в небо. Временами ему снился голос Брахта: «…у колдуна много лиц». Иногда же наемник снился ему с мечом в одной руке и зажатыми монетами в другой, а в голубых глазах его блестели презрение и укоризна. То ему снилась Реба, и ее музыкальный голос все повторял и повторял предсказание, а затем он вдруг видел и Варента, и Брахта вместе, и они появлялись из тени за спиной у слепой провидицы и оба манили его, каждый к себе. Тогда он поворачивался к Ребе, ища ее совета, а она качала головой и растворялась в пламени свечи, оставляя его одного выбирать между двумя.

Иногда, значительно реже, чем он думал раньше, ему снилась Надама. Он видел ее то во дворце, то в саду, то в пустынной зале. Надама с улыбкой протягивает к нему руки, и он пытается бежать к ней, но ноги его каменеют, он с трудом передвигает ими, и вдруг Тобиас обгоняет его и заключает девушку в объятья, и они припадают друг к другу в долгом поцелуе, который кажется Каландриллу насмешкой над ним, а их плотно прижимающиеся друг к другу тела вдруг пропадают за огромной фигурой отца, который с осуждением поднимает руку и указывает на него пальцем, а его лицо пылает бешенством.

Всякий раз, видя подобный сон, Каландрилл просыпался в поту, одеяло валялось у ног или сбоку, и потом он долго лежал и смотрел в ночное небо, прислушиваясь к храпу людей Варента и стреноженных лошадей. Он и жаждал сна, столь необходимого его телу, и боялся опять увидеть тот же кошмар. Ему очень хотелось поговорить с толкователем снов, но до Альдарина это невозможно, а стоило только ему опять заснуть, как его тут же будили.

Он вставал, не желая ни с кем делиться своими беспокойными снами, тупо съедал завтрак, изо всех сил стараясь держать себя в руках, когда Варент начинал дипломатично извиняться за то, что не может обеспечить больший комфорт, и чувствуя на себе критический взгляд Брахта, затем устало седлал лошадь и без всякого энтузиазма взбирался в седло. Они редко разговаривали по дороге, Варент в основном ехал вместе с колонной, в то время как Брахт держался рядом с Каландриллом. Наемник был достаточно хорошо воспитан, и Варент, казалось, был им доволен, но, когда они останавливались на привал, молчание кернийца, даже несмотря на то, что посол игнорировал его, становилось едва ли не вызывающим. Каландрилл понимал, что Брахт изучает Варента, словно надеется получить подтверждение своим подозрениям с минуты на минуту.

Спустя дней семь с начала путешествия Каландрилл, к своему удовольствию, вдруг обнаружил, что мышцы его перестали болеть, а руки и ноги стали лучше ему подчиняться, когда он запрыгивал на лошадь, да и сама верховая езда начинала ему нравиться. Настроение юноши улучшилось, сны беспокоили его реже и реже. Спал Каландрилл хорошо, поводов для раздражения становилось все меньше.

— Ты окреп, — заметил как-то Брахт, когда Каландрилл пустил коня в легкий галоп в обгон кавалькады; наемник не отставал от него.

— Да, — согласился он, не желая больше говорить о прошедших трудностях.

— Ты был неженкой.

— Да, я не привык спать на голой земле, — согласился он.

— Ты больше привык к постелям, — продолжал керниец. — К городам и слугам; к роскоши.

Все это было истинной правдой, но Каландриллу не хотелось с этим соглашаться. Чувства его к кернийцу были двойственны: с одной стороны, ему хотелось завоевать симпатию Брахта, доказать, что он заслуживает доверия, выказанного ему кернийцем после схватки с демонами; с другой — он не мог забыть, что тот ехал рядом с ним только потому, что ему за это платили. Недоверие, которое Брахт питал к Варенту, раздражало Каландрилла, поскольку сам он безоговорочно доверял послу, а прохладные отношения между ними беспокоили его. Он пришпорил коня, пуская его в галоп. Конь был хорош, но не шел ни в какое сравнение с лошадью кернийца — Брахт, словно единое целое со скакуном, легко догнал его.

— Но теперь ты закалился. — Керниец пытался перекричать свист ветра.

Это прозвучало почти как похвала, и Каландрилл обернулся к нему с улыбкой. Брахт улыбнулся в ответ, и Каландрилл почувствовал себя польщенным, утверждаясь в желании завоевать расположение наемника.

Они вихрем промчались по широкому лугу, окруженному молодыми, серебристыми в утреннем свете березками; голубого неба ярко светило солнце; на западе, там, где земля сходилась с морем, курились легкие облачка. В небольших рощицах вовсю пели птицы, и Каландрилл с удовольствием отдался радости движения. Словно беспокойные сны остались там, позади, вместе с колонной; словно галоп смыл с него все заботы, оставив только удовольствие от приключения. Похвала Брахта успокоила и утвердила его в своем намерении. Он припал к шее коня, все погоняя и погоняя его.

Впереди стеной поднимался лес; трава сверкала светлыми брызгами солнечных пятен, и по ней летели их лошади — шея к шее. Каландрилл повернулся — керниец сидел в седле прямо, небрежно держа повод в левой руке, черные длинные волосы его развевались на ветру. Он все еще улыбался, суровые черты его были расслаблены — он тоже получал удовольствие от езды.

Но вдруг на землю упала тень — они нырнули куда-то вниз и вместо редко стоящих березок оказались в густой чаще. Вдоль края полукруглой поляны росли ясени, буки и дубы, чьи тяжелые высокие ветви закрывали собой небо. Брахт придержал жеребца, и тот перешел на шаг; жестом керниец приказал Каландриллу сделать то же самое: дорога превратилась в небольшую тропку, над которой нависали сучковатые ветви, от столкновения с которыми неосторожный всадник мог запросто оказаться на земле. Под копытами лошадей перемешивался жирный черный перегной, поглощавший все звуки, и топот копыт был столь же приглушенным, как и свет в этой чаще. В лесу чувствовалась какая-то торжественность; воздух был неподвижен, лишь кое-где оживая под ярким лучом солнца; Каландриллу стало не по себе — как в храме, где полумрак нарушается лишь узкими полосками света, проникающими сквозь щели ставен. Пение птиц доносилось откуда-то издалека, приглушенное массой деревьев. Каландрилл вдруг сообразил, что сдерживает дыхание, словно из уважения к этой чаще, а взглянув на Брахта, понял, что и его друг находится под сильным впечатлением.

Они медленно въехали в буковую рощу и вдруг, будто выйдя из-под навеса, оказались на залитой солнцем поляне. Брахт остановился, Каландрилл тоже, пораженные огромным деревом, возвышавшимся над поляной. Это был дуб, и размеры его производили потрясающее впечатление; крона у дерева была такой огромной, что под ее мощным сводом могло запросто разместиться сразу несколько просторных комнат. Земля вокруг дерева была густо усыпана опавшей на зиму листвой, и этот рыжий ковер контрастировал с яркой весенней зеленью, тянувшейся к солнцу. Брахт спрыгнул на землю, Каландрилл последовал его примеру и, как и он, привязал коня и пошел к дубу.

Под ногами у них шуршала и хрустела сухая листва, и это был единственный звук, нарушавший мертвую тишину, стоявшую на поляне. Ни пения птиц, ни жужжания насекомых, ни легкого шелеста ветерка, словно мощное дерево поглощало все звуки. На лице кернийца было такое выражение, какого Каландрилл раньше не видел: это было выражение священного поклонения. Брахт медленно подошел к огромному дереву с поднятыми, словно в молитве, руками, затем припал ладонями к шершавому стволу, бормоча что-то на языке, который Каландрилл определил как кернийский, но в его бормотании он различил лишь одно слово: «Ахрд».

Брахт долго стоял так, опираясь о дерево руками, а Каландрилл терпеливо ждал; потом керниец выпрямился и с торжественным лицом посмотрел на Каландрилла.

— Мне не довелось бывать в Куан-на'Дру, и я никогда не видел Священного древа, но мне кажется, что это — родственник Ахрда. Наверное, это знамение, хотя я и не понимаю, к чему.

Каландрилл нахмурился: он знал, что кернийцы почитают дерево Ахрд как своего бога, но чтобы Брахт был настолько набожен — это ему и в голову не приходило; к тому же он не понимал, как можно боготворить неодушевленную природу. Однако он не мог отрицать, что дуб производил впечатление потрясающей мощи. Здесь, на залитой солнцем поляне, эта мощь была почти осязаемой; ему даже показалось, что он вдыхает ее с пахнущим землей воздухом, чувствует ее в окрашенном в зеленое свете, ласкавшем его лицо. Он кивнул.

В следующее мгновенье он уже хватался за эфес меча — неизвестно откуда до них долетел голос:

— Брахт знает.

Впечатление было такое, будто говорило само дерево или земля под ним: такими мягкими, как шелест листьев на ветру, показались ему слова — легкий скрип качнувшихся сучьев. По коже у него побежали мурашки, а Брахт начал медленно вытаскивать меч; переливы света заиграли на полированном клинке, когда он поднял его на изготовку; только тут Каландрилл сообразил, что и сам уже обнажил меч, готовый к обороне.

Над поляной раздался мягкий смех, и тот же голос произнес:

— Я ничем вам не грожу. Я, скорее, предлагаю вам защиту.

Они обернулись, осматривая деревья по краю поляны. Каландрилл взглянул на дуб, ожидая любого подвоха и даже града стрел.

— Спрячьте мечи, здесь вы в безопасности.

Брахт опустил клинок, внимательно глядя на дерево.

— Ахрд?

Голос у него был хриплый, но Каландрилл, воспитанный на почитании Деры, не был расположен согласиться с таким предположением.

Голос раздался опять, из ниоткуда, словно был везде вокруг них. Казалось, он исходит из воздуха, из дуба, из солнечного света.

— Спрячьте мечи. Здесь вам ничто не угрожает, кому-кому, только не вам.

Брахт сунул меч в ножны; Каландрилл последовал его примеру, хотя и с меньшей готовностью. И вдруг ему показалось, что солнце засветило ярче, просачиваясь сквозь широко расставленные сучья и освещая поляну мягким зеленоватым свечением. Каландрилл резко выдохнул через нос, ожидая, что сейчас появится запах миндаля, предвестника колдовской материализации, но ноздри его улавливали лишь свежий запах земли и леса. Запахи усиливались вместе со свечением, и на одно краткое мгновенье ему даже показалось, что он ослеп, и потому он уже не мог сказать, что видит; ему оставалось только догадываться, и он по-прежнему все еще страшился подвоха. Неохватный ствол дуба вдруг зашевелился, словно в нем была какая-то своя внутренняя жизнь; неровная кора покорежилась, корни вдруг стали выпирать из-под земли, а прямо из ствола медленно выступила вперед тень, спокойно шагнувшая им навстречу. Он опустил руку на рукоятку меча, но Брахт тут же схватил его за руку. Фигура подошла к ним поближе, с каждым шагом становясь все отчетливее, и у него даже перехватило дыханье.

Существо отдаленно напоминало человека, но было ясно, что это не человеческая плоть; оно казалось вырубленным из дуба. Кожа у него была серая, словно у старого дерева, из круглой головы росли зеленолистные лозинки; глаза и рот — как щелки; торс — как пень, из которого торчали узкие руки, заканчивавшиеся тонкими прутиками; ноги — как корни, уходящие в землю и опавшую листву.

— Вы пришли с миром, и я отпущу вас так же, — сказал он.

— Ахрд? — тихо переспросил Брахт.

— Нет, я не Ахрд, — ответило существо, — но я из рода Ахрда, как ты и подумал.

Брахт поднял руку с широко расставленными в знак почтения пальцами. Вновь раздался мягкий смех, спокойный и сильный, как сам массивный дуб. Он, как солнечный свет, обдал их теплом и успокоил: сомнения Каландрилла стали рассеиваться.

Существо остановилось, взглянуло на них, и тут Каландрилл понял, что его ноги-колонны действительно уходят в землю меж корнями — там, видимо, оно черпало силу. Каландрилл посмотрел туда, где, как ему казалось, должно было быть лицо, и увидел что-то, напомнившее ему улыбку, хотя это и могло быть просто игрой солнечного света на шероховатой поверхности.

— Послушайте, что я вам скажу, — начало существо, — это будет вам предупреждением. Обман застилает ваш путь, тщательнее выбирайте друзей. Будьте осторожны, но не держите тайн друг от друга, ибо вы связаны, как корень и ветвь, и в одиночку ни один из вас не сможет совершить то, на что вы идете сейчас вдвоем. Помните об этом, когда лжец раскинет свои сети: взаимное доверие — ваш союзник и ваша сила.

— Ты говоришь о Варенте? — спросил Брахт.

— Я говорю о колдунах и богах, — ответило существо.

— Ты говоришь загадками, — сказал Каландрилл. — Ты не можешь говорить яснее?

Веточки на голове существа зашелестели, словно оно отрицательно покачало головой.

— Не могу. Есть… некоторые ограничения. Если бы Брахт не был рожден в Куан-на'Форе, я вообще не стал бы с вами говорить. А теперь идите, большего я вам сказать не могу.

Голос умолк, словно замер ветерок. Деревоподобное существо повернулось, вырывая корни из земли, и направилось к дубу. Каландрилл не сводил с него расширенных глаз; свет задрожал, когда оно слилось с деревом, как будто никогда из него и не выходило. Он посмотрел на Брахта — тот опять поднял руку с растопыренными пальцами, затем поклонился и отправился к лошадям.

— Святое место, — пробормотал Брахт.

— Странное место, — допустил Каландрилл.

— Ты только что видел душу дерева, — сказал Брахт. — Ты слышал того, кто сродни Ахрду.

— Я видел существо, сотканное из волшебства. — Каландрилл обернулся: дуб гордо стоял на поляне, но теперь он казался просто старым деревом, и сомнения вновь начали одолевать его. — Но в последние дни я видел много волшебства.

— Ты сомневаешься в его предупреждениях? — спросил Брахт.

— Я слышал сплошные загадки, — возразил Каландрилл.

— Он говорил о Варенте, — твердо заявил Брахт.

Каландрилл внимательно посмотрел ему в лицо и пожал плечами.

— Или об Азумандиасе.

— Ты из Лиссе, — сказал Брахт. — Что ты знаешь об Ахрде?

— Я знаю, что кернийские племена боготворят его, хотя мало кто его видел, — ответил Каландрилл. — Кажется, вы зовете его Священным древом? И оно находится где-то в Куан-на'Дру? и никто не осмеливается туда войти?

— Вы поклоняетесь Дере, а ты видел ее хоть раз? — возразил ему Брахт.

Каландрилл покачал головой.

— Нет, но Дера была рождена от Первых Богов. Разве можно в ней сомневаться?

— Она — богиня Лиссе, — сказал Брахт. — А Ахрд — бог Куан-на'Фора.

— Сейчас мы в Лиссе, — возразил Каландрилл.

— Ты хочешь сказать, что это предупреждение не было нам послано Ахрдом?

В голосе и в глазах Брахта было столько уверенности, что Каландрилл беспомощно покачал головой.

— Я совсем не уверен в том, что это было. Может, это Азумандиас послал нам кого-то, чтобы сбить нас с толку?

— Варент сказал, что Азумандиас не сможет нас найти. Откуда ему знать, что мы здесь?

— Не знаю. — Каландрилл был совсем обескуражен. — Ты считаешь, что он предупреждал нас о Варенте?

— Да, именно. — Брахт кивнул.

Каландрилл молча смотрел на него, и сомнения все больше овладевали им.

— Почему ты ему не доверяешь? — спросил он.

Брахт пожал плечами.

— Есть в нем что-то странное.

— Что-то, что тебе не нравится. Неужели этого достаточно, чтобы подозревать человека?

— Подозрение не раз спасало мне жизнь, — ответил Брахт.

— Но ты принимаешь от него деньги.

В голосе его прозвучала укоризна, но Брахт не обратил на это никакого внимания.

— А почему бы и нет? Он неплохо платит.

Каландрилл сердито фыркнул.

— Ага, и ты принимаешь его комиссионные. Хотя и не доверяешь ему.

— Может, я и ошибаюсь, — согласился Брахт. — Но сейчас… со мной говорил биах.

— Биах? — нахмурился Каландрилл.

— Дух дерева. Проявление Ахрда.

— Ахрд — бог Керна, — сказал Каландрилл, — а мы в Лиссе. Я не уверен в том, что это не проделки Азумандиаса.

— Я знаю, — просто сказал Брахт.

— Дера! — Каландрилл в отчаянии воздел руки к небу. — Какая разница, кто его послал — Ахрд или Азумандиас, да хоть сама Дера! Главное — что он говорил загадками, а ты почему-то все вешаешь на Варента. Как ты можешь быть уверен в том, что он не предупреждал нас об Азумандиасе?

Брахт пожал плечами; Каландрилл вздохнул.

— Если ты так в этом уверен, то почему не оставишь его?

— Я дал слово, — сказал Брахт, хмурясь, словно считал вопрос глупым.

— Ты хоть кому-нибудь веришь?

— Верю, но только после того, как мне докажут, что им можно верить, — кивнул Брахт.

— Не понимаю.

Керниец натянуто улыбнулся.

— Неужели в Лиссе не знают, что такое честь?

— Знают, конечно, — жестко ответил Каландрилл, чувствуя себя уязвленным.

— Я взял у него деньги и взамен дал слово, — объяснил Брахт. — И это слово связывает меня с ним до тех пор, пока он не разоблачит свою предательскую сущность.

— Тогда может быть слишком поздно, — возразил Каландрилл.

— Возможно, — Брахт кивнул, — но, как бы то ни было, я дал слово.

— И это единственное, что тебя удерживает?

— Именно, — сказал Брахт, — это меня и удерживает. А что я без этого?

Каландрилл внимательно посмотрел ему в лицо. Керниец ответил простодушным взглядом; не выдержав, молодой человек отвернулся и покачал головой, поняв, что Брахта ему не переубедить: его связывает честь, и он будет служить послу до тех пор, пока тот не проявит свое вероломство. Но такого не произойдет, в этом Каландрилл не сомневался. Варент преследует благородную цель, и рано или поздно, но Брахту придется это признать. Что же касается цели биаха, то в этом Каландрилл не был уверен. Когда деревянное существо говорило с ними, сомнений у него не возникало, но вот теперь, когда его нет рядом, он опять засомневался. Все, что сказало существо, казалось двойственным: напрямую ведь не говорилось о Варенте, так почему бы не допустить, что имелся в виду Азумандиас? Это вполне логично, если, как утверждает Брахт, речь идет о проявлении Ахрда. Но разве может Священное древо иметь силу в земле Лиссе? Разве не может быть это еще одной выходкой Азумандиаса? Юноша решил поговорить об этом случае с Варентом, и как можно быстрее.

— Поехали.

Брахт прервал его размышления, и Каландрилл, вскочив на коня, устремился за кернийцем через лес.

Колонна петляла по дороге, обрамленной березками; Варент ехал рядом с фургоном и разговаривал с Дарфом.

— Мне кажется, — пробормотал Брахт, когда тележка подъехала ближе, — что лучше держать мои сомнения при себе.

Каландрилл согласно кивнул: если Варент узнает о подозрениях кернийца, он может запросто с ним распрощаться, а Каландриллу очень не хотелось оставаться одному без наемника.

— Но мне бы хотелось поговорить с ним о биахе, — сказал он.

— Попробуй, — согласился Брахт. — Но только не упоминай о том, что я об этом думаю.

Каландрилл кивнул, и они остановились, дожидаясь колонну, затем Брахт махнул рукой в сторону леса:

— Там чаща, там фургону будет трудно.

— Я знаю тропинку, — улыбнулся Варент. — Ну как, порезвились?

— Да, — протянул Каландрилл, — очень хорошо…

— Что-то случилось?

Темные глаза Варента внимательно рассматривали Каландрилла; взглянув на Брахта, Каландрилл помрачнел. Керниец ничего не ответил, и тогда он продолжал:

— Мы встретили волшебника.

Брови Варента удивленно взметнулись, показывая, что он ждет дальнейших объяснений.

— Мы нашли поляну, — продолжал он, — на которой растет огромный дуб, прямо по центру. И из дерева появилось живое существо, Брахт называет его биахом. Оно говорило с нами.

— Мне уже приходилось слышать о биахе. — Варент наклонился в седле, глядя мимо Каландрилла прямо на молчаливого Брахта. — Кажется, это проявление Ахрда?

— Да, — кивнул Брахт.

Варент улыбнулся, словно это доставило ему удовольствие.

— Биах! Как жаль, что меня там не было! — с сожалением сказал он. — Обычно он появляется только перед теми, кто поклоняется Дубу. Если не ошибаюсь, это добрый дух, который дает добрые советы. Вам он тоже дал совет?

— Он посоветовал нам опасаться лжи, — кивнул Каландрилл. — Он сказал, что наш путь устлан обманом и что мы должны доверять друг другу.

— Хороший совет, — улыбнулся Варент, — особенно когда имеешь дело с Азумандиасом. Биахи появляются очень редко, насколько я знаю. Сомневаюсь, чтобы он вновь появился. Как ты думаешь, Брахт?

— Я думаю, что он выполнил свою миссию, — ответил керниец. — Больше он не появится.

— А жаль, — вздохнул Варент. — Мне бы так хотелось на него посмотреть. Но ведь дерево-то должно стоять там же. Может, покажете мне его?

— Ты не удивлен? — спросил Каландрилл, несколько сбитый с толку поведением посла.

— Нисколько, — подтвердил Варент. — А почему я должен быть удивлен? Из того, что я читал, я знаю, что Ахрд — отец лесов и что его можно встретить везде, где растут большие дубы. Точно так же, как и Бураш заправляет в океане…

— Но ведь Лиссе — это владения Деры, — возразил Каландрилл.

— Верно, — согласился Варент. — Но это не означает, что для других богов здесь нет места. У меня есть чрезвычайно интересная книга о теогонии. Марсиуса, ты его знаешь?

Каландрилл отрицательно покачал головой.

— В Альдарине я дам тебе ее почитать, — пообещал Варент.

— А Азумандиас не мог бы создать этого биаха? — поинтересовался Каландрилл.

— По крайней мере не здесь. — Варент махнул рукой в сторону деревьев, среди которых петляла их дорога. — Откуда ему знать, где мы? Нет, друзья мои, на какое-то время мы в безопасности, и его чары нас не достанут.

Каландрилл искоса взглянул на Брахта, надеясь, что того удовлетворил этот ответ. Варент отреагировал на их рассказ естественно, как обыкновенный ученый. Если бы биах предупреждал их о нем, вряд ли ему удалось бы так искусно скрыть свое беспокойство, и, уж конечно, он совсем не захотел бы видеть это дерево. Варент же, казалось, был уверен, что биах не являлся происком его врага. Все, что он сказал, полностью совпадало с верованиями Брахта; разница была лишь в толковании предостережения. Нет, Брахт явно ошибается, решил Каландрилл. Как он и предполагал, подозрение не позволяло кернийцу мыслить трезво, ясно. Успокоив себя таким образом, он кивнул и улыбнулся — как же ему повезло, что он встретил Варента!

— Ну? — спросил посол. — Покажете мне ваше волшебное дерево?

Каландрилл опять взглянул на Брахта, не решаясь сказать «да» без кернийца, однако тот кивнул утвердительно и развернул жеребца. Варент крикнул своим людям, чтобы они продолжали ехать вперед, и отправился за ними в чащу.

На поляне они соскочили с лошадей. Дуб, по-царски возвышавшийся в центре поляны, теперь казался самым обыкновенным деревом, огромным, старым, с широченной кроной, но все же самым обыкновенным деревом. Солнечный свет здесь был ярче, чем вокруг, в чем, впрочем, не было ничего удивительного, поскольку дуб стоял особняком от других деревьев, а утренняя тишина, придававшая ранее этому месту какую-то торжественность, теперь уступила место птичьей разноголосице и шелесту листвы под легким ветерком. Варент подошел к дубу и посмотрел на распростертые сучья. Каландрилл отметил, что Брахт внимательно следит за каждым его движением, словно ожидая, что Варент вот-вот выдаст себя. Но интерес посла был чисто научным, размеры дуба его явно потрясли. Он подошел поближе и дотронулся до ствола, улыбаясь белке, зацокавшей на суку, а затем медленно обошел дуб вокруг.

— Ты все еще считаешь, что биах предупреждал нас о нем? — прошептал Каландрилл.

Брахт молча кивнул; Каландрилл даже фыркнул, раздраженный тупым упрямством кернийца.

— Чудесно! — Варент подошел к ним с довольной улыбкой. — Если уж биаху и суждено было где-то появиться, то это должно было случиться именно здесь, у этого великолепного дерева.

Он остановился и повернулся, еще раз взглянув на дуб. Брахт сказал:

— Ты производишь впечатление человека, знакомого с обычаями Куан-на'Фора.

Варент рассеянно кивнул, думая о чем-то своем.

— Я изучал почти все религии. Как я уже говорил Каландриллу, Марсиус — замечательный писатель, вам стоит его почитать. — Но тут он рассмеялся и с извиняющимся видом замахал руками: — Прошу меня извинить, я забыл, что ты не умеешь читать.

Брахт смолчал, и Варент подошел к лошади.

— Потрясающе. Я очень рад, что мне довелось его увидеть. Но пора возвращаться.

Он вскочил на гнедого, бросил на поляну прощальный взгляд, словно ожидая еще что-то увидеть, и направил коня по тропинке через березки. Каландрилл последовал за ним. Брахт замыкал процессию с бесстрастным выражением на смуглом лице.

Два с половиной дня они следовали по лесу и наконец выехали в березовый перелесок на поросшей густой травой равнине; одичавший скот и табун лошадей, пасшиеся здесь, завидев кавалькаду, бросились врассыпную, раскачивая рогами и высоко поднятыми хвостами. Путники переправились через три ручья и реку и провели остаток дня на другом берегу, суша одежду и снаряжение; уставшие лошади впервые получили возможность вдоволь попастись на сочном лугу, да и люди Варента были довольны передышкой. Каландриллу же отдыхать не пришлось, ибо Брахт тут же заявил, что самое время им потренироваться с мечом, а поскольку теперь он уже не жаловался на боль в мышцах, преследовавшую его в самом начале пути, то огласился. В конце концов, они все ближе и ближе подходят к Альдарину, где и должно начаться настоящее приключение, когда владение мечом может оказаться ему кстати.

С полудня до самых сумерек, а затем во время каждого привала керниец натаскивал его в тонкостях фехтования, а Варент и его свита постоянно наблюдали за ними, давая советы и подбадривая. Каландрилл с удовольствием отметил про себя, что с каждым днем он становится все более ловким: Брахт верно сказал — он окреп. И сейчас он вовсю старался не ударить лицом в грязь.

Похвала Брахта была приятна Каландриллу, он вдруг полюбил фехтование, хотя раньше занятия с Торвахом Банулом на плацу в доме отца никогда не доставляли ему удовольствия. Теперь и сон для него стал отрадой — стоило ему только прилечь, как он тут же засыпал.

Однако после встречи с биахом сны вновь стали навещать его, словно сами деревья посылали ему смутные видения. Едва Каландрилл смыкал глаза, как ему начинало казаться, что вот он стоит на освещенной лунным светом поляне, а сквозь огромные ветви дуба просачивается серебристый свет, и ночь вокруг стоит тихая и неподвижная. Биах опять выходит из самой сердцевины дерева и идет к нему с простертыми вперед руками, и тонкие веточки-пальцы расставлены так широко, что он никак не может понять, предохраняет его дух или угрожает. Он что-то говорит ему, но вдруг поднимается холодный и яростный ветер, за которым не слышно слов, и существо из дерева начинает трястись на этом страшном ветру, поворачивается и медленно уходит, словно сдаваясь, и опять сливается с дубом. И когда оно уходит в дерево, из тени, окружающей дуб, вдруг появляются Брахт и Варент, и каждый манит его к себе, один справа, другой слева, и он все никак не может решиться, куда пойти, хотя и понимает, что обязан сделать выбор.

Этот сон не давал ему покоя до тех пор, пока они не выбрались из леса, словно власть дерева распространялась лишь на него, и как только они вышли на открытую местность, беспокойные сны прекратились.

И тогда он решил, что этот сон не был послан ему биахом, а явился продуктом его собственного воображения, результатом его раздвоенной преданности. Он не сомневался, что цели Варента благородны, но недоверие Брахта было настолько сильным, что не переставало беспокоить его. После схватки с демонами они становились все ближе и ближе, что и понятно, ведь они проводили вместе долгие часы. Он перестал смотреть на него как на обыкновенного платного телохранителя, единственной корыстью которого были деньги Варента; он стал ему другом. Да и Брахт не издевался больше над ним за его изнеженность и неопытность; он все чаще смотрел на него как на ровню, как на товарища. Словно после того, как они поговорили с биахом, Каландрилл сдал еще один экзамен, поднявшись по шкале ценностей Брахта еще на одну отметку, и он ценил это.

С другой стороны, он доверял Варенту; ему нравилось общаться с ним не меньше, чем с кернийцем. Часто по вечерам, после занятий фехтованием или в дороге, Варент начинал рассказывать ему историю Лиссе, или мировых религий, или что-нибудь еще — знания посла были воистину безграничны, и Каландриллу нравилась его эрудиция не меньше, чем физические упражнения с Брахтом.

Позже он не раз будет с ностальгией вспоминать это время — время невинности, идиллия, да и только.

Когда они пересекли долину, перед ними встали невысокие холмы; трава исчезла, обнажив иссохшую красновато-коричневую с серыми и черными вкраплениями камней землю, словно с нее содрали кожу. Было безлюдно, но и колдуны их больше не беспокоили; они шли вдоль извилистого берега реки, поднимаясь все выше и выше, и наконец, на третий день, оказались на плато. Варент поднял руку, останавливая процессию.

— Альдарин сразу за этим плато, — объявил он. — На Альде.

Каландрилл всмотрелся в зыбкую от жары даль. Сильный ветер раздувал его теперь уже длинные волосы, хвосты и гривы лошадей, и его порывы доносили до ноздрей запах океана. Там, на западе, земля сливается с Узким морем, а травянистая зелень переходит в лазурную голубизну; пока же перед ними расстилалась роскошная весенняя зелень долины. Он разглядел окрашенные в синий цвет, как туника Варента, приземистые, огороженные заборами домики, как маленькие крепости, с плоскими сверкающими на солнце крышами.

— Хутора, — пояснил Варент, — отсюда в город поступает мясо.

Сгорая желанием как можно быстрее попасть домой, он и его люди помчались по плато.

По дороге им встречались ехавшие верхом на крепких пони гуртовщики, дочерна загоревшие, в поношенных туниках и кожаных брюках, с длинными копьями. Завидев герб на фургоне, они приветствовали их, но Варент, не останавливаясь, вел колонну вперед и вперед; привал они сделали в открытом поле в двух днях езды от города.

Где-то ближе к полудню третьего дня пути по этой земле плато вдруг стало резко опускаться к широкой долине с разбросанными тут и там хуторами и виноградниками; вдали серебром переливалась полоска Альды. Там вдали, на горизонте, где река сливается с морем, и стоял Альдарин.

Как и в Секке, да и вообще в Лиссе, дома альдаринцев притаились за крепостной стеной. Вымощенная камнем дорога вилась вдоль реки и ныряла в огромные деревянные, обитые железом ворота, по обеим сторонам которых угрожающе стояли баллисты. Со склона, где они сейчас находились, была хорошо видна гавань с кораблями, казавшимися игрушечными; к гавани с обеих сторон примыкала крепостная стена с блокгаузами. Хорошо укрепленный, приспособленный к длительной осаде город, который тем не менее выглядел веселым — цветные домики, светлые суетливые улочки, свежий воздух, настоянный на винограде и морской соли. Они продвигались вперед по гуртовой дороге, петлявшей вниз по холму, и наконец вышли на широкую столбовую дорогу, бегущую прямо к серо-голубому морю. К полудню они достигли городских ворот, где отряд одетых в кольчугу солдат под командованием капитана приветствовал Варента поднятием копий.

— Добро пожаловать, господин Варент, — приветствовал его офицер поклоном головы. — Поездка была удачной?

— Весьма, — ответил Варент. — Домм будет доволен.

Офицер кивнул.

— Нужен ли вам эскорт?

— Думаю, что нет, — с улыбкой отказался Варент. — У меня и без того большая свита. К тому же, прежде чем отправиться к домму, я хочу побывать у себя.

— Как тебе будет угодно.

Капитан резко отдал команду, и солдаты выстроились в колонны, пропуская их в город. Во главе процессии ехал Варент; Каландрилл и Брахт следовали сразу за ним; проехав под аркой ворот, они оказались на широкой торговой площади с веселыми палатками; здесь было полно народу, но все почтительно расступились, уступая им дорогу. От площади начиналась вымощенная голубым камнем дорога, такая же прямая, как и дороги Секки; они проезжали через площади, освещенные полуденным солнцем, и через кипевшие жизнью кварталы, столь похожие на родной город Каландрилла.

Чуть не доезжая до центра, Варент свернул на узкую дорожку, и вскоре они оказались меж садов и возвышавшихся за оградой богатых домов, соответствующих рангу их обитателей. После оживленных улиц здесь было прохладно и спокойно. Варент остановился перед лазурными воротами, за которыми виднелись верхний этаж и крыша великолепного здания из белого камня. Он крикнул, и тут же люди в голубых с золотом одеяниях бросились отворять ворота.

Они кланялись, бормоча приветствия, и Варент въехал во двор.

— Добро пожаловать в мой дом, — сказал он, соскакивая с коня.

Каландрилл и Брахт спешились. Слуги наперегонки пытались угодить своему господину. Варент повернулся к кернийцу.

— Я не сомневаюсь, что ты захочешь осмотреть конюшню, хотя и заверяю, что о твоем коне хорошо позаботятся.

Он бросил поводья слуге. Каландрилл же, после секундного колебания, отказался передать свою лошадь ожидавшему рядом слуге, и посол тихо рассмеялся и одобрительно кивнул Брахту.

— Я жду вас в доме.

Варенту почему-то его отказ передать поводья слуге показался смешным, и Каландрилл смутился, словно он уже сделал выбор. В конце концов, этот конь ему не принадлежит, хотя он и заботится о нем как о своем — еще один урок, усвоенный от Брахта. Он улыбнулся с извиняющимся видом и последовал через двор за кернийцем.

Конюшни располагались позади дома. Это был длинный ряд просторных стойл под навесом, где приятно пахло сеном и ухоженными животными. Люди Варента, оставили фургон во дворе, передали лошадей на попечение грумов, а сами скрылись в доме. Каландрилл снял седло, протер коня, проверил, полны ли ясли и поилки, — никогда еще он не уделял лошади столько внимания, и от этой мысли он улыбнулся. Да, влияние Брахта оказалось очень сильным. Удовлетворившись, он отправился за кернийцем и терпеливо поджидавшим их слугой в дом.

Особняк Варента был меньше дворца домма Секки, но не уступал ему в роскоши. Через высокие окна сюда врывался свежий морской воздух, а гостиная, куда они зашли вслед за слугой, была наполнена ароматами росших в огромных нефритовых и малахитовых урнах растений. Пол был выстлан голубой и золотистой мозаикой; голубизна стен сливалась с лазурью потолка; впечатление было такое, словно они вошли в подводный сад. В нишах начинавшегося здесь коридора стояли бюсты, освещенные солнечным светом, проникавшим сквозь искусно вырезанные в противоположной стене амбразуры. Коридор заканчивался дверью, обитой листовым серебром. Слуга открыл ее, и они оказались в прохладной просторной комнате, где их поджидал Варент.

Стены здесь были выкрашены в белый цвет, паркетный пол блестел; в камине лежало несколько неразожженных поленьев. Варент сидел расслабившись на стуле с высокой спинкой, положив ноги в запыленных сапогах на низкий лакированный стульчик. Свет, падавший из окон на противоположной от двери стене, выгодно подчеркивал его тонкие орлиные черты. Когда они вошли, он улыбнулся и налил в кубки вино густого красного цвета, жестом пригласив их сесть на стулья, расставленные полукругом напротив камина.

— Предлагаю тост за наше прибытие. Здесь Азумандиас вас не тронет.

Каландрилл и Брахт приняли кубки.

— Может, что-нибудь перекусите? — спросил Варент. — Или вначале помоетесь?

Брахт сказал:

— Хорошо бы.

Каландрилл тоже кивнул.

— Отлично. — Варент уселся поудобнее, потягивая вино. — Слуги отведут вас в ваши покои и исполнят любое ваше желание. Мне же придется оставить вас на некоторое время. Домм ждет от меня отчета о визите в Секку. Вероятно, я вернусь не скоро, может, даже завтра. И хочу вас попросить об одном. Пока вы внутри этих стен, Азумандиас не может причинить вам вреда. — Он взглянул на Брахта со смешанным выражением предостережения и извинения, словно понимая, что керниец недолюбливает волшебство. — Я прибег к некоторым чарам, чтобы обезопасить это место, но вне его вы можете оказаться в опасности. Азумандиас уже наверняка знает о моем приезде и теперь будет наблюдать за домом. Не выходите отсюда под страхом смерти!

— Азумандиас в Альдарине? — поинтересовался Брахт.

— Возможно. — Варент пожал плечами. — Наверняка я могу сказать только то, что здесь полно его соглядатаев. А он, как вы уже знаете, обладает достаточной силой.

— Так почему бы не прикончить его? — прямо спросил наемник. — Ткнуть ему мечом меж ребер, и дело с концом.

Варент рассмеялся.

— Если бы все было так просто, друг мой. К сожалению, это невозможно! Азумандиас настолько знающий колдун, каким мне никогда не стать. Колдовство охраняет его. К тому же в Альдарине есть свои законы. За убийство здесь полагается виселица.

— Человек, пославший против нас этих демонов, не может рассчитывать на защиту закона, — возразил Брахт.

— С этим согласен, — терпеливо ответил Варент. — Но какие у нас доказательства, что это сделал именно Азумандиас? Кроме тебя и Каландрилла, никто их не видел. А если я воспользуюсь вами как свидетелями, у Азумандиаса не останется никаких сомнений в том, что вы здесь.

— Не надо быть колдуном, чтобы догадаться об этом, — пробормотал Брахт.

— Возможно, — кивнул Варент. — Однако никто не может быть окончательно в этом уверен. За городской стеной у меня есть имение, и я вполне мог бы спрятать вас и там. Пока вы находились бы там, Азумандиас был бы в полном неведении, где вы.

— А ваши слуги? — поинтересовался наемник. — Те, кто сопровождал нас? Не проболтаются?

Варент одобрительно кивнул.

— Ты очень осторожен, — похлопал он в ладоши, — но не беспокойся на этот счет. Мои люди заслуживают доверия. Они не проболтаются.

— А что будет, когда мы отправимся в путь?

Варент заговорщически поднял палец.

— Когда вы выйдете отсюда, вы прямиком отправитесь в гавань, — сказал он. — Там вас уже дожидается судно, и, если вам будет сопутствовать удача, вы благополучно отплывете до того, как он об этом узнает.

— Когда это произойдет? — поинтересовался Брахт.

— Скоро, — пообещал Варент. — Но сначала мне надо найти подходящее судно с заслуживающим доверия капитаном. Только после этого вы сможете отправиться.

— Значит, — медленно произнес Брахт, — мы просто пленники.

— Я бы не стал употреблять это слово, — сухо рассмеялся Варент. — Вы почетные гости. Надеюсь, вам здесь понравится.

Брахт что-то промычал и допил вино. Каландрилл спросил:

— А карты?

— Карты… — улыбнулся Варент. — Да, карты. Мы займемся ими, как только я утрясу все с доммом. Затем займусь судном. Вполне возможно, сегодня вечером мне придется остаться во дворце. Скорее всего, мы займемся ими утром. — Каландрилл удовлетворенно кивнул. Варент сказал: — Ну что ж, может, перекусим?

Он встал и жестом пригласил их в соседнюю комнату.

Варент был хорошим хозяином и умело поддерживал разговор, так что в продолжение всей трапезы к дальнейшим планам они уж не возвращались, и Каландрилл начал расслабляться, с удовольствием слушая умные рассуждения посла. Брахт угрюмо молчал, но в этом не было ничего необычного. Когда Варент встал и сказал, что ему нужно домму, тот не возражал, и посол оставил их на попечение слуг.

Брахта и Каландрилла провели в смежные комнаты, где их ждали ванны и обворожительные женщины в тонких шелковых халатах. Несмотря на настойчивость соблазнительниц, Каландрилл отпустил их и забрался в ванну. Привлекательные лица и манящие тела женщин напомнили ему о Надаме. Странно, подумал он, залезая в горячую воду, вот уже несколько дней, как я о ней не вспоминаю, а ведь я здесь только потому, что она мне отказала. Если бы она выбрала его, где бы он сейчас был? В Секке? Уж по крайней мере не убегал бы из дворца, чтобы напиться в таверне подле Матросских ворот; следовательно, не встретил бы Брахта, а Варент вряд ли бы сделал ему предложение — ведь, выбери его Надама, отец не объявил бы его священником. Реба лишь общими штрихами начертала ему предписанный, но не предопределенный путь, и, если бы Надама приняла его предложение, вряд ли бы он сделал первые шаги по той тропинке, что привела его сюда.

Интересно, чем занят сейчас отец? — подумал он. Может, его люди рыщут по городу? А патрули прочесывают деревню за деревней? А может, Билаф что-то прослышал о постоялом дворе? А что, если ему взбредет в голову послать особую миссию в Альдарин с требованием вернуть блудного сына? Осмелится ли Билаф обвинить Варента в помощи беглому сыну? Вряд ли — политические соображения наверняка возьмут верх. Да, впрочем, Варенту будет достаточно просто отвергнуть подобные обвинения. Очень маловероятно, чтобы домм Альдарина заподозрил собственного посла в подобном деянии. Так что здесь, под покровительством Варента, он в безопасности.

Юноша ухмыльнулся, представив себе ярость отца; но тут же улыбка сошла с его губ, когда он сообразил, что без покровительства Варента его безопасность может закончиться. Как и говорил Брахт. Без Варента он погиб, без Варента он просто беглец, поставленный вне закона в своем городе и, вполне возможно, преследуемый чайпаку.

От этой мысли по коже у него побежали мурашки, и он резко встал, расплескав воду, и замотал головой, отгоняя от себя панические мысли.

«Я вижу учителя… Доверяй ему… За ним придет еще один…»

Он шлепал босыми ногами по кафельному полу, размышляя о словах Ребы. Видимо, речь шла о Варенте и Брахте. Один помог ему бежать и дал прибежище, что соответствовало предсказаниям провидицы; другой стал ему товарищем, с мечом в руках защищавшим его. Настороженность Брахта по отношению к Варенту проистекает просто из антипатии. Пока он под покровительством Варента, он в безопасности. Каландрилл раздраженно замычал, сердясь на себя и на Брахта. Что там сказал биах?

Взаимное доверие — ваш союзник и ваша сила.

Что же, он доверяет Варенту. Если Брахт предпочитает не доверять ему, это — его дело.

Тщательнее выбирайте друзей, сказало им существо, вышедшее из дерева, и он выбрал Варента. Все зависит от того, как на это посмотреть. Удовлетворившись этим выводом, он вышел из ванной в комнату, надеясь найти смену белья.

Слуги Варента забрали его запыленную в дороге одежду, а взамен у него был целый гардероб, из которого он выбрал рубашку из тонкого белого хлопка и темно-синие штаны, пару ботинок и свободную серую шелковую куртку. Он решил, что карта здесь будет в безопасности, и, оставив ее в гардеробе, отправился на поиски Брахта.

Он постучал, из-за двери раздался приглушенный голос, и, приняв это за приглашение, он толкнул дверь и вошел. Из-под простынь на него смотрели глаза Брахта и золотоволосой девицы; покраснев, он пробормотал слова извинения. Наемник ухмыльнулся.

— Варент очень гостеприимен.

Каландрилл, красный как рак, выскочил в коридор. Из комнаты до него донесся резкий смех девицы и приглушенное хихиканье Брахта, и ему стало совсем не по себе. Он выругался, сердясь на самого себя, хотя и не был уверен, что, собственно, его разозлило — неужели он просто ревнует Брахта? Чтобы успокоиться, он решил поискать библиотеку, о которой говорил ему Варент.

Слуга проводил его в забитую книгами комнату; полки поднимались прямо от натертого пола из соснового паркета до самого потолка с белой лепкой; проникающий сюда через единственное окно свет падал на стол из красного дерева; перед столом стоял обтянутый кожей стул, еще два стояли подле потухшего камина.

У Варента был хороший каталог, и Каландриллу не составило труда найти томик, о котором говорил ему посол. Марсиус, «Сравнение религий». Он уселся за стол и очень скоро забыл обо всем на свете. С наступлением сумерек Брахт нашел его там же, поглощенного чтением. Керниец бодро улыбался; Каландрилл закрыл книгу.

— Слуги нашего хозяина очень исполнительны, — ухмыльнулся Брахт, наваливаясь грудью на стол. — Рита хоть немного скрасила это заточение.

— Я рад, что ты… — Каландрилл все никак не мог найти подходящее слово, — удовлетворен.

— Это да, — кивнул Брахт, выпрямляясь и глядя в окно. — Но есть вещи, которые меня не устраивают.

— Что теперь не дает тебе покоя? — поинтересовался Каландрилл.

Брахт повернулся и посмотрел ему прямо в глаза, затем нахмурился.

— Что, ты обиделся на меня из-за этой девицы?

— Нет! — выпалил он слишком поспешно. — Почему бы тебе, на самом деле… не поразвлечься?

Брахт покачал головой, ухмыльнувшись, обнажая белые зубы.

— Значит, нет? — переспросил он.

— Конечно, нет. Я… Нет, нет.

Керниец хотел что-то сказать, но передумал и только пожал плечами; Каландрилл, смущенный собственной неопытностью, попытался сменить тему разговора.

— Что тебя беспокоит? — повторил он свой вопрос.

— Наше заточение.

Брахт сел, вернее, упал на стул. Каландрилл стал возражать:

— Варент же объяснил, почему мы должны оставаться в доме.

— Да, конечно, — кивнул Брахт. — И очень даже убедительно.

— Так что же тогда тебе не нравится?

Брахт опять пожал плечами.

— Мы прибыли в Альдарин неизвестной дорогой; а вот теперь и в городе нам приходится торчать в стенах его дома. Слишком уж это отдает тюрьмой.

— Мне так не кажется, — возразил Каландрилл, — да и господин Варент все четко объяснил.

— Ты никогда не обращал внимания на то, что, занимая его сторону, всегда добавляешь к его имени слово «господин»?

Вопрос был задан очень мягко, но Каландрилл покраснел, ему он не понравился, он, кажется, был готов взорваться.

— Он просто хочет обезопасить нас от Азумандиаса. Дера, Брахт! Ты же знаешь, что колдун может с нами сделать!

— «Обман застилает ваш путь, тщательнее выбирайте друзей», — процитировал Брахт. — Ты же слышал, что сказал биах, Каландрилл.

— Да! — резко ответил он. — И я считаю, что он имел в виду Азумандиаса.

— А я считаю, что Варента, — мягко возразил Брахт.

Каландрилл со вздохом покачал головой.

— Мы уже об этом говорили. Поступил ли он хоть раз некрасиво? Что такого сделал господин Варент, чтобы заслужить твое недоверие?

— Скорее всего, ничего, — пробормотал Брахт. — Возможно, я и ошибаюсь. Но мне кажется, что наслать на нас демонов — это слишком уж прямолинейно. Ложь всегда тоньше.

— Это все софистика, — заявил Каландрилл.

Брахт нахмурился, не понимая, что он хочет сказать.

— Ты сам опровергаешь свои же аргументы, — пояснил Каландрилл. — Кто еще мог послать на нас демонов, если не Азумандиас? Уже одно их появление подтверждает честность господина Варента.

— Я уверен только в одном: Варенту нужна «Заветная книга», — сказал Брахт. — В этом я ничуть не сомневаюсь. Мы же — пешки в его тайной игре.

Каландрилл устало покачал головой — он больше не в силах бороться с подозрениями кернийца.

— Лично я с удовольствием принимаю эту роль, — сказал он.

— Я тоже… пока, — согласился Брахт и с ухмылкой добавил: — Пять тысяч варров купили мое доверие. До поры до времени.

— Ну, а если ты что-то такое узнаешь? — поинтересовался Каландрилл. — Предположим, что ты убедишься в своей правоте?

Улыбка Брахта стала волчьей.

— Тогда мы доберемся до этой книги, и она даст нам разгадку. Когда мы завладеем ею, станет ясно, чего хочет от нас Варент.

Каландрилл вздохнул, не в силах более переубеждать наемника.

Глава седьмая

Этой ночью Варента они не дождались и поужинали без него; слуги были вежливы, предупредительны, но и тактично-уклончивы, когда керниец попытался расспросить их о хозяине дома. Все, что ему удалось узнать, так это то, что господин Варент ден Тарль происходил из стариннейших родов Альдарина, что он холост и является доверенным советником домма Ребуса. Об Азумандиасе они ничего не знали, а когда Брахт задал им вопрос о колдовских способностях их хозяина, они пробормотали в ответ что-то такое, что мало просветило кернийца. Наконец, к радости Каландрилла, Брахт сдался и сосредоточился на потрясающих блюдах, по крайней мере до тех пор, пока они не закончили трапезу и слуги не оставили их наедине с кувшином крепкого вина в уютной гостиной, смежной со столовой.

— Они заодно с ним, — упрямо заявил Брахт.

Каландрилл в отчаянии покачал головой. Ему нравилась роскошь обители Варента, особенно когда он начинал думать о том, что скоро они отправятся морем в Гессиф, где о подобном им придется надолго забыть, — и сейчас ему хотелось выпить без споров.

— Им просто нечего тебе сказать, — возразил он.

Брахт устремил на него тяжелый взгляд голубых глаз.

— Ты слишком доверчив.

— Ты слишком подозрителен, — возразил он.

Керниец пожал плечами, встал и подошел к окну. Ночь стояла темная, безлунная, по небу с моря плыли облака; шум города приглушенно доносился из-за стены. Светильники освещали комнату мягким светом, переливавшимся на полированной мебели; в камине горел огонь, напоминая Каландриллу об уюте его собственного дома. Он подумал было сходить в богатую библиотеку Варента, взять там книгу и провести пару часов перед сном за приятным чтением, но Брахт не оставил ему шансов.

Наемник отвернулся от окна и направился к двери, остановившись, только когда Каландрилл задал ему вопрос:

— Ты уже спать? — Он думал, что, скорее всего, Брахт собрался провести время с Ритой или с какой-нибудь другой покладистой девушкой, но Брахт покачал головой и сказал:

— Нет, я хочу прогуляться.

— Где? — спросил Каландрилл, подумав, что прогулка по саду Варента может стать приятным времяпрепровождением.

— По городу, — ответил Брахт.

— Ты же слышал, что сказал господин Варент! — запротестовал Каландрилл. — Он ведь предупреждал, что Азумандиас, скорее всего, наблюдает за домом.

— Ты считаешь, он нашлет на нас новых демонов? — спросил Брахт. — Я уже думал об этом и решил, что демоны Азумандиаса какие-то недоделанные — целых четыре штуки ничего не смогли сделать с двумя; к тому же и двигались они как-то уж очень медленно. Если мне еще такой встретится, я просто убегу.

— Дера! — Каландрилл вскочил на ноги. — Неужели ты не можешь немного подождать?

— Нет, — сказал Брахт и вышел из комнаты.

Каландрилл поспешил за ним, пытаясь отговорить кернийца, но все напрасно: наемник уже нацепил меч. Каландрилл схватил свой, не совсем понимая, что им движет верность Брахту или верность Варенту; но одно он знал твердо: керниец не должен идти один.

— Тебе бы лучше остаться здесь, — предложил Брахт.

— Не останусь, — заупрямился Каландрилл. — Если уж тебе вздумалось противиться господину Варенту, я пойду с тобой.

Брахт кивнул и отправился по коридору. Каландрилл шел за ним. Они нашли парадную и вышли во двор. Прохладный воздух был пропитан солью и обещаньем близкого дождя; одинокая пташка наполняла серенадами беззвездное небо. Когда они подошли к воротам, из тени арки выступили два человека и преградили им путь. Кольчуги и полушлемы поблескивали в лучах света, падавшего из окон дома.

— Я хочу сходить в город… — сказал Брахт.

— Прошу прощения, но господин Варент приказал никого не выпускать. — Стражник говорил вежливо, но непреклонно.

Брахт резко оборвал его:

— Прочь с дороги!

— У меня распоряжение господина Варента, — повторил стражник. — Ради вашей же безопасности.

Брахт сердито вздохнул, и Каландрилл испугался, что сейчас керниец набросится на стражника. Но тот лишь спросил:

— Значит ли это, что мы пленники?

— Я подчиняюсь приказаниям господина Варента, — упрямо повторил стражник. — Город может представлять для вас опасность.

— Я сам могу о себе позаботиться, — резко возразил Брахт.

— Не сомневаюсь. — Стражник не шелохнулся: — Но у меня четкие приказания.

Керниец внимательно посмотрел на стражников, взвешивая свои возможности. Они же пододвинулись друг к другу и положили руки на рукоятки мечей.

— Брахт, — осторожно позвал Каландрилл.

— Что случилось?

Каландрилл повернулся и увидел Дарфа и еще троих из свиты Варента.

— Нам не позволяют выйти в город, — ответил Брахт.

Дарф сухо рассмеялся, пожал плечами и сказал:

— Господин Варент заботится о вашей безопасности.

Я сам могу о себе позаботиться, — недовольно прорычал наемник.

— Без сомнения, если тебе будет противостоять клинок. Но что ты можешь сделать против колдовства? — Дарф понизил голос, поглядывая на ворота: — У господина Варента есть враги, которые будут не прочь разделаться и с вами, так я понял. Пошли лучше в дом и выпьем. Если не ошибаюсь, Рита уже греет тебе постель.

Он ухмыльнулся и подмигнул. Его приятели тоже улыбнулись, но от Каландрилла не ускользнуло, что они, как бы невзначай, выстроились в ряд между Брахтом и воротами.

— Ну, хватит, — настаивал Дарф, кивнув подбородком в сторону стражей. — Эти двое только исполняют свой долг.

— А ты? — поинтересовался Брахт.

— Я служу господину Варенту, — сказал Дарф. — А господин Варент оставил нам распоряжение…

Брахт провел пальцем по мечу и сказал, пожав плечами:

— Ладно.

Каландрилл с облегчением вздохнул, когда наемник пошел за Дарфом через двор к дому. Он отправился следом, но отказался от предложения Дарфа присоединиться, сославшись на то, что хочет зайти в библиотеку.

С книгой Марсиуса он удалился к себе в спальню. В этом тяжелом томе он надеялся найти что-нибудь о «Заветной книге», но ничего нового для себя не открыл и через какое-то время, позевывая, отложил ее и очень скоро крепко и без сновидений уснул.

Проснулся Каландрилл от солнечного света, наполнявшего комнату, и быстро вскочил на ноги, гадая, вернулся Варент или нет. Слуги принесли теплую воду и сообщили, что хозяин уже дожидается его; он быстро умылся и оделся, торопясь услышать новости от Варента.

Посол завтракал в столовой — на столе стояли свежевыпеченный хлеб и фрукты. Увидев Каландрилла, он улыбнулся и жестом пригласил его к столу. Каландрилл сел и принялся за завтрак.

— Насколько я понимаю, вчера вечером произошло легкое недоразумение, — пробормотал Варент.

— Брахту вдруг взбрело в голову погулять по городу. — На какое-то мгновенье Каландриллу показалось, что нужно рассказать Варенту о подозрениях кернийца, но он тут же отогнал от себя эту мысль — это было бы предательством по отношению к доверявшему ему Брахту.

Варент вздохнул, словно считал Брахта необходимой, но беспокойной частью их дела.

— У нашего кернийского друга весьма независимая натура. — Пробормотал он. — Ведь я же объяснил, почему этого делать не следует.

Он задумчиво смотрел на Каландрилла, с трудом сдерживая раздражение.

— Да, — согласился Каландрилл, — но Брахту не нравится сидеть взаперти.

— Это — печальная необходимость, — заметил Варент. — И только до вашего отъезда. Чем быстрее, тем лучше, насколько я понимаю.

В этот момент в столовую вошел Брахт. Каландриллу показалось, что глаза у него красные, с темными кругами. Варент приветствовал его, но Брахт только что-то промычал в ответ и тяжело опустился на стул.

— Видимо, Рита пришлась тебе по душе, — ухмыльнулся Варент.

Каландриллу показалось, что Варент хочет расположить наемника к себе, оказывая ему больше чести, чем тот заслуживает по своему положению. Но даже если это было так, Брахт не заметил — или сделал вид, что не заметил, — этого. Он лишь кивнул и сказал:

— Ваши стражники не выпустили нас в город.

— Мне казалось, что мы об этом договорились, — спокойно возразил Варент.

— Я и не думал, что нахожусь под арестом.

— Ты гость, — мягко сказал Варент. — О чьей безопасности я забочусь.

Брахт бросил на него быстрый взгляд и налил ароматного чая.

— Я как раз говорил Каландриллу, что постараюсь как можно быстрее найти судно. — Варент поднес к губам салфетку. — Сразу после завтрака приступим к картам.

— Деньги? — напомнил Брахт.

— Да, конечно. Половина по прибытии в Альдарин, как мы и договорились.

Брахт кивнул.

— За исключением сотни, что уже была уплачена.

— Какие мелочи, — заметил Варент.

— Кому как, — настаивал Брахт.

— Ты очень щепетилен, — улыбнулся Варент. — Дело чести?

— Угу, — кивнул Брахт, не сводя с посла прямого взгляда. — Честь — штука важная, ты не согласен?

В голосе его прозвучал какой-то намек или вызов, и на губах Варента появилась ледяная ухмылка, но он тут же опустил голову:

— Да, конечно.

— Мы отправимся прямиком в Гессиф? — спросил Каландрилл, пытаясь избежать стычки.

— Вряд ли. — Варент покачал головой. — В это время года редкий капитан отважится пойти на Вишат'йи. Так что я буду говорить о Мхерут'йи. А оттуда вы по суше отправитесь в Нхур-Джабаль и дальше на Харасуль. У кандийцев есть торговый путь от Харасуля до Гессифа, а оттуда вы и отправитесь на болота.

Он замолчал, осторожно очищая апельсин, затем взглянул на Брахта, и уголки его рта слегка дернулись.

— Я дам вам денег, чтобы вы могли расплачиваться по дороге. А когда доберетесь до последнего селения, может, вам удастся нанять проводников.

— Кто там живет? — спросил керниец.

— Охотники, — объяснил Варент. — Они охотятся на болотных драконов и продают их шкуры кандийским торговцам. Из этих шкур делают отличные доспехи.

Брахт нахмурился и спросил:

— Это люди?

— Некоторые из них — да, — объяснил Варент. — В основном это — изгнанные кандийцы.

— А остальные?

— Полукровки.

Каландрилл ни разу не видел полукровок.

— Как они выглядят? — поинтересовался он.

— Они странные, если я не ошибаюсь, — сказал Варент. — Некоторые из них выглядят совсем как люди, а некоторые…

Он пожал плечами.

— Дело рук молодых богов, — пробормотал Брахт.

— Именно, — кивнул Варент. — Но вы, без сомнения, сможете с ними найти общий язык.

— Без сомнения, — сказал Брахт, словно действительно в этом сомневался. Отодвинув тарелку, он сказал: — Ну что, займемся картами?

Варент согласно улыбнулся.

— Для начала уладим дела финансовые. Мне бы не хотелось, чтобы у тебя оставались сомнения.

— Хорошо, — согласился Брахт, впервые хмуро улыбнувшись.

Варент провел их из столовой в отделанную деревом комнату с одним-единственным окном под потолком, сквозь которое на заваленный бумагами стол падал свет; за столом сидел лысый человек в сине-золотистой тунике, какую носили домашние слуги. Когда они вошли, он оторвался от бумаг и посмотрел на них поверх очков.

— Две тысячи четыреста варров, Симеон, — сказал Варент.

Лысый дернул носом; с пера, что он держал в руках, капнули чернила.

— Монетами или декурисами?

Варент взглянул на Брахта.

— Декурисами.

Симеон на мгновенье задержал взгляд на наемнике, словно размышляя, подчиняться или нет распоряжению, затем вытер руки о тунику, медленно поднялся и встал на колени перед металлической дверью, встроенной в стену. Вытащив ключи из кармана брюк, он открыл дверь, достал сундучок и поставил его на пол. Наклонившись над сундучком всем телом, он стал отсчитывать тяжелые золотые монеты, откладывая их в кожаный мешочек.

Затем, так же не торопясь, он закрыл сундучок и спрятал его назад в сейф, запер дверь и выпрямился, слегка посапывая.

— Двадцать четыре декуриса. Пересчитай, если хочешь, он передал мешочек Брахту, который покачал головой.

— У меня нет оснований не доверять тебе.

Каландриллу показалось, что это замечание предназначалось скорее Варенту. И что в нем не хватало одного слова: пока.

Если даже Варент это и понял, то не подал виду.

— Ну, а теперь займемся картами, — сказал он.

Они оставили Симеона заниматься подсчетами и отправились в библиотеку. Варент запер дверь на задвижку и снял с полки несколько книг. Он нажал на кнопку, искусно вделанную в стену в этом месте, и в стене открылась дверца, откуда Варент достал рулон вощеной бумаги, перевязанный ярко-красной тесемкой.

Он распустил тесемку и расправил рулон на столе. Внутри лежал такой же листочек, как и тот, что Каландрилл нашел в архивах Секки, но тоньше, почти прозрачный, с паутинкой рисунка и с яркой печатью Орвена внизу. Отложив рулон в сторону, Варент почти с благоговением расправил карту на столе и вопросительно посмотрел на Каландрилла.

Каландрилл расстегнул рубашку, вытащил и передал Варенту свою часть карты. Посол наложил их одну на другую, выравнивая края, и вдруг торжествующе улыбнулся.

— Клянусь кровью Деры, друзья, вот оно!

Каландрилл и Брахт наклонились, внимательно рассматривая карту. Наложенные одна на другую, они показывали Гессиф в таких подробностях, до каких было далеко и Медифу, и Сарниуму, да и любой другой карте, которую Каландриллу когда-либо доводилось видеть. Орвен тщательнейшим образом изобразил береговую линию Западного океана и внутреннюю часть Гессифа, отметив места вдоль побережья, где могло пришвартоваться судно и где была пресная вода; здесь же были помечены и крупные заливы, которыми было изрезано это болотистое побережье. На мысе стояло поселение охотников за шкурами драконов. Помимо этого, на карту были занесены объяснения, написанные на Древнем языке. Каландрилл смотрел на нее с благоговением.

— Вот он, — пробормотал он, дотрагиваясь до красной точки, около которой было написано: Тезин-Дар.

— А ты сомневался? — Варент похлопал ладонью путь картам. — Видишь? Как я и обещал, здесь обозначен путь. И возможные опасности.

Каландрилл во все глаза смотрел на карту, пораженный ее возрастом и тщательностью, с какой она была выполнена уже давно умершим картографом. Поразительная, ценная карта! Указывающая путь к легендарному Тезин-Дару!

— Дера, — прошептал он, дотрагиваясь дрожащими пальцами до карты. — Здесь много опасностей.

— Переведешь?

Вопрос Брахта вернул его к действительности, и он начал переводить.

— Деревья, пожирающие плоть, — произнес он, не замечая фырканья кернийца и продолжая с упоением изучать карту. — Болотные драконы; какие-то там насекомые; ядовитые цветы; рыбы, питающиеся плотью.

Керниец промычал что-то, более пораженный этим перечислением, чем возрастом карты.

— Полезная информация, — согласился он. — Мы возьмем ее с собой?

— Лучше ее перерисовать, — предложил Варент. — Каландрилл, возьмешься? Пока я буду подыскивать судно?

Каландрилл, все еще под впечатлением, молча кивнул.

— Я прикажу принести тебе бумагу и ручки, — пообещал Варент.

В последующие три дня Каландрилл с головой ушел в работу, перерисовывая карту. Варент предоставил ему все необходимое и приказал не беспокоить его в библиотеке. Брахт раздраженно бродил по дому или развлекался с ласковой Ритой. Каландрилл же отсутствовал для всех. Задача оказалась намного более трудной, чем юноша предполагал, и несколько раз он рвал на мелкие клочки свое произведение. От его точности зависит жизнь его и Брахта, и он был полон решимости воспроизвести сказочное творение Орвена в мельчайших подробностях. Однако его руке и глазу не хватало умения древнего картографа, и, когда ему уже казалось, что достиг совершенства, он вдруг замечал какую-нибудь неточность и со стоном отчаяния бросал свое творение в огонь и начинал все сызнова. В конце концов ему пришла в голову мысль скопировать карту через прозрачную бумагу. Разложив копию на более плотной бумаге и надавливая тупым карандашом, он обвел контуры и получил точный оттиск. Теперь оставалось только обвести его тонкой кисточкой и нанести дополнительные пометки Орвена.

В итоге Каландрилл остался доволен результатами своего труда, и хотя голова у него шла кругом, а глаза щипало, он чувствовал себя победителем. В этот вечер он пока зал свою работу Варенту.

— Великолепно! Все до мельчайших подробностей.

Каландрилл облегченно вздохнул. Брахт, прагматичный как всегда, спросил:

— А как там насчет судна?

— Вчера вечером в гавани пришвартовалось судно кандийского купца, — кивнул Варент. — Я переговорил с капитаном, и сегодня вечером мы встречаемся еще раз. Если мне удастся его уговорить, вы отправитесь вместе с ним.

— Сколько еще ждать? — поинтересовался керниец — ему явно не терпелось поскорее отправиться в путь.

— Дня три, может быть, — пожал плечами Варент. — Ему надо кое-что продать и кое-что купить. Продержишься?

Брахт промычал что-то неопределенное, не спуская с посла проницательного взгляда.

— Значит, — задумчиво произнес он, — у нас все-таки будет судно. У нас есть карта, и ты даешь нам денег, чтобы пересечь Кандахар и добраться до Гессифа. Если полукровки, болотные драконы или масса других опасных существ, о которых говорит карта, не покончат с нами, мы, возможно, доберемся до Тезин-Дара. А что потом?

— Потом вы отыщете «Заветную книгу», — сказал Варент. — И привезете ее мне.

Брахт с издевкой рассмеялся.

— Неужели такая ценная книга не охраняется? — спросил он. — Приходи и бери?

Варент посерьезнел. Он наклонился вперед, глядя кернийцу прямо в глаза.

— Я не знаю, — сказал он. — О Тезин-Даре мне известно только то, о чем я уже рассказывал. Я не могу сказать, что вас ждет и насколько трудно будет раздобыть эту книгу. Надо учесть одно: если вам это не удастся, завладеет Азумандиас. А если он ею завладеет… — Варент замолчал, качая головой, словно сама мысль пугала его. — Вам придется изворачиваться, — продолжил он через кое-то время. — Другого совета я вам дать не могу.

— Если мы не преуспеем, — предположил Брахт, — то окажемся в жутком положении.

— Только Дере известно, насколько ты прав, — мягко и серьёзно сказал Варент. — Но я не вижу другого выхода. Если Азумандиас завладеет «Заветной книгой», он пробудит Безумного бога и разрушит мир.

— Надо попробовать, — нетерпеливо сказал Каландрилл. — Разве можно спокойно смотреть на разрушение мира?

Брахт взглянул на него с кривой ухмылкой и покачал головой.

— Я и не думаю отказываться. Я просто говорю, что мы можем не достичь цели.

— Надо постараться, — сказал Каландрилл. — Давай не будем суетиться раньше времени.

— Помнишь ли ты демонов? — тихо спросил Брахт. — Тогда я сказал тебе, что хороший боец стремится определить, на что способен и на что не способен его противник, а не бросается на него очертя голову.

— У нас нет выбора, — возразил Каландрилл. — Мы ничего не знаем о Тезин-Даре. Как же взвесить наши возможности?

— К несчастью, Каландрилл прав, — заметил Варент. — Только в самом Гессифе вы узнаете, что вас ждет.

Брахт кивнул.

— Мне это не нравится, — пробормотал он.

— Ты слишком далеко зашел, чтобы теперь поворачивать назад, — сказал Каландрилл.

— Я и не думаю поворачивать назад. — Брахт холодно взглянул на него. — Я согласился сопровождать тебя, и сделаю это. Но мы идем в Тезин-Дар вслепую.

— Вы моя единственная надежда, — сказал Варент серьезно. — «Заветную книгу» надо уничтожить.

Керниец, глядя на карту, продолжил:

— Предположим, что мы заполучили книгу. Но из Тезин-Дара до моря — путь далекий, особенно если предположить, что за нами будет погоня.

— А что, разве нам обязательно возвращаться морем? — спросил Каландрилл, указывая пальцем на Тезин-Дар и переводя его к горам Валц. — А может, лучше попробовать пробраться в Керн через Геффский перевал? А затем по горам до Ганнсхольда и дальше на юг, в Лиссе?

— Геффский перевал? — Брахт пожал плечами. — В Куан-на'Форе это место называют Пастью дьявола. Здесь обитают существа, от одного вида которых у человека кровь стынет в жилах. А дальше — земля Лыкард. — Он отрывисто рассмеялся. — А я… не пользуюсь большой любовью… у лыкардов.

Каландрилл уставился на кернийца, ожидая объяснений, но Брахт только покачал головой.

— Лучше возвращаться уже проторенным путем — так будет быстрее.

— Ну что ж, значит, в путь? — спросил Варент.

— Даю слово, — просто сказал Брахт.

Варент с облегчением вздохнул.

— Я могу вам кое-что предложить, хотя и немного, — он улыбнулся. — Если, конечно, вы захотите воспользоваться колдовством.

Брахт, на секунду задержав на нем взгляд, кивнул.

— Боюсь, нам не следует пренебрегать ничем.

— Подождите здесь.

Варент встал и быстро вышел. Каландрилл и Брахт ждали его в молчании: Брахт с довольно кислым видом, а Каландрилл — просто задумавшись. Он с сожалением признал, что все это время был слишком возбужден и ни разу не подумал, на что идет. Цель благородна, в этом он не сомневался; к тому же Варент предложил ему путь к избавлению от несносного будущего, уготованного ему отцом. Он полагал, что при помощи Брахта и своего собственного, хотя еще и далеко не совершенного, владения мечом запросто войдет в Тезин-Дар, заберет «Заветную книгу» и с победой вернется в Лиссе. Как в балладе, но теперь, глядя на Брахта, на его серьезное лицо, он забыл о романтике.

— Ты считаешь, что мы можем погибнуть? — мягко спросил он.

— Конечно, — ответил Брахт и ухмыльнулся: — Но ведь смерти все равно не миновать. По крайней мере это не причина для отказа.

Каландрилл кивнул, чувствуя, как внутри у него все обрывается.

— Ты боишься? — спросил Брахт, по-прежнему ухмыляясь.

Каландрилл подумал и кивнул:

— Да.

— Это хорошо, — сказал наемник, — чуть-чуть страха сделает тебя более осмотрительным.

— А если его будет не чуть-чуть? — спросил Каландрилл.

— В таком случае погибнешь, — бодро заключил Брахт. — Держи страх в руках, и тогда он станет твоим союзником. Если же он возьмет над тобой верх, то, почитай, ты мертв.

Каландрилл не мог бы сказать, что означал озноб, неожиданно пробежавший по его коже, — стал он бояться больше или меньше? Опасности, подстерегающие их на пути, обретали реальные очертания, чему в немалой степени способствовала железная логика наемника. Да, они не знали, что их ждет впереди. Но раз уж он влез в это дело, то назад пути нет. От них зависит судьба мира: если они проиграют, то Азумандиас завладеет «Заветной книгой» и пробудит Безумного бога. Этого не должно случиться! Он распрямил плечи и заставил себя улыбнуться.

— Я сделаю то, что от меня требуется, — заявил он.

— Конечно, — отозвался Брахт с таким безразличием, что Каландрилл даже был раздосадован.

В этот момент вошел Варент, держа в руках маленькую деревянную шкатулку, обитую серебром. Он поставил ее на стол и открыл. Внутри шкатулка была обита бордовым вельветом, на котором лежал ничем, не примечательный камешек с дыркой, сквозь которую был продет кожаный ремешок. Варент вытащил камешек за ремешок, и он плавно качнулся — самый обыкновенный сердолик, правда, внутри у него будто играл какой-то огонек.

— Этот камень служит сразу двум целям, — объяснил Варент. — Мало кто обладает талантом колдовства, да и те у кого он есть, не всегда могут им воспользоваться. Для этого надо много трудиться. Так вот этот камень помогает использовать дремлющие возможности человека и позволяет тому, кто его носит, воспользоваться самым простым заклинанием, чтобы стать невидимым. К тому же этот камень распознает колдовство, и тогда он нагревается, а огонек внутри разгорается. Если такое случится, можете быть уверены, что где-то рядом — колдун. Я бы просил тебя всегда носить этот камень с собой.

Каландрилл кивнул; Брахт непонимающе нахмурился. Варент улыбнулся, повесил красный камень себе на шею и что-то пробормотал мягким гортанным голосом.

Воздух вокруг него задрожал, переливаясь радугой, и в следующее мгновенье посол исчез, а в комнате появился запах миндаля. Каландрилл уставился на пустое место. Он видел стены, видел окно, но между ним и этими предметами было какое-то искаженное пространство, словно воздух колебался, словно субстанция его была изменена. Если бы Каландрилл не знал, что Варент где-то неподалеку, он, возможно, не обратил бы на это искажение никакого внимания. Но, напрягая глаза, прищуриваясь, он все-таки разглядел нечто похожее на человека. Варент опять заговорил, и комната вновь наполнилась запахом миндаля.

— Возможно, это как раз и есть путь к «Заветной книге», — предположил он.

— Полезная штука, — сухо согласился Брахт.

— Прекрасно! — возбужденно воскликнул Каландрилл.

— Надо только произнести несколько слов, — сказал Варент, снимая с себя талисман. — Их нужно хорошенько запомнить и научиться правильно произносить. Ну и, конечно, стоит только снять с себя этот талисман, как чары тут же пропадают.

Он повторил оба заклинания, медленно и тщательно произнося странные, труднопроизносимые слоги. Каландрилл попытался воспроизвести их, но ему это плохо удалось.

— Ниже, — посоветовал Варент. — Слова должны как бы цепляться одно за другое, а ударение — всегда на втором слоге.

Каландрилл попробовал еще раз, горя желанием овладеть этой хитрой наукой. Брахт, от рождения не любивший колдовства, сразу отнесся к камню с предубеждением, и у него тоже почти ничего не получалось с произношением, хотя, подстегиваемый Каландриллом и Варентом, он изо всех сил старался правильно произнести непонятные слоги.

Фрикативные согласные и долгие гласные оказали труднопроизносимыми — словно язык этот не был предназначен для человеческой глотки. Они тренировались до тех пор, пока Варент не остался доволен, и тогда он разрешил Каландриллу попробовать. Надевая талисман на шею и произнося волшебные слова, Каландрилл был очень взволнован. Вдруг он почувствовал пощипывание кожи, и ноздри его уловили запах миндаля.

— Отлично, — подбодрил его Варент.

Каландрилл довольно улыбнулся и стал передвигаться по комнате. Он чувствовал себя как обычно, но по глазам Брахта понял, что керниец растерян и не знает, где он сейчас находится. Усмехаясь, он встал прямо перед ним и произнес обратное заклинание. Опять странное пощипывание кожи и запах миндаля, и он материализовался прямо около плеча Брахта, который даже отпрянул. Посмеиваясь, Каландрилл снял камень и протянул его Брахту.

Керниец взял талисман с большим недоверием — ему явно не хотелось испытывать его на себе.

— Это может спасти тебе жизнь, — сказал Варент, и Брахт, кивнув, надел камень на шею.

Он произнес, заклинание, но ничего не произошло. Он повторил странные слова, но по-прежнему оставался видимым. Третья попытка опять не увенчалась успехом, и он почти с облегчением пожал плечами. Каландрилл сказал:

— Попробуй еще раз.

Однако Варент покачал головой.

— Боюсь, что у твоего товарища нет даже зачатка таланта. Ничего страшного: именно ты владеешь Древним языком, и, когда вы доберетесь до Тезин-Дара, именно тебе предстоит распознать «Заветную книгу»; а у меня все равно только один камень.

— Бери, — сказал Брахт, снимая талисман с шеи и протягивая его Каландриллу. — Я как-то больше доверяю клинку.

Он с сомнением посмотрел на волшебный камень, освобождаясь от него с явным облегчением. Каландриллу казалось даже, что он впервые видит Брахта в замешательстве.

Но сам он был настолько взволнован, что позабыл о всяких сомнениях и с довольной улыбкой повернулся к Варенту.

— С этим камнем мы добьемся успеха! — заявил он. — Мы принесем «Заветную книгу» из Тезин-Дара и победим Азумандиаса!

— Будем надеяться, — сказал Варент, улыбаясь. — Не забывай волшебных слов, мой друг. Повторяй их постоянно, ибо ваш успех может зависеть именно от этого.

— Обязательно, — пообещал Каландрилл.

— А как он распознает книгу? — поинтересовался Брахт.

— Ему подскажет камень. Волшебство, что будет охранять его, укажет ему и на «Заветную книгу». Когда она будет где-то рядом, камень начнет сильно жечь. А теперь, — Варент посмотрел на темнеющее небо, — я должен вас покинуть. Меня ждет кандиец. Я хочу договориться с ним до того, как он напьется до беспамятства и напрочь забудет о нашем уговоре.

Он вежливо поклонился. Каландрилл ответил ему так же, а Брахт лишь коротко кивнул.

Каландрилл, довольный как мальчишка, повесил камень на шею. Но тут заметил кислую физиономию Брахта, и весь запал его испарился.

— Что с тобой? — растерянно спросил он. — Дера! Господин Варент дает ответы на все твои вопросы, подыскивает нам судно, а ты стоишь с такой кислой миной, что от одного только вида молоко может свернуться.

— Я не любитель колдовства, — мрачно заметил Брахт. — Даже если оно и может нам помочь, мне это не нравится.

— Как сказал господин Варент, я буду носить этот камень.

Каландрилл повторил заклятье и, посмеиваясь, посмотрел на Брахта.

— От волшебства проку не бывает, — проворчал Брахт в пустоту.

Каландрилл материализовался.

— Тогда пойдем поедим, — предложил он. — Может, после этого ты повеселеешь.

Брахт кивнул, и они отправились в столовую.

Через два дня они были готовы к отправлению. Солнце еще не поднялось, и во дворе особняка Варента стоял густой туман, отчего их отъезд приобрел некую загадочность; Каландриллу показалось, что это как нельзя лучше соответствует моменту. Альдарин еще спал, когда они погрузили легкую поклажу в повозку Варента и сидели, дожидаясь его, во дворе. Красный камень висел у Каландрилла на шее, а сложенная карта лежала в сумочке, напоминавшей по форме кошелек. Деньги, данные Варентом — более чем достаточно для выполнения их миссии, — они разделили пополам, а плату за услуги Брахт спрятал в пояс под курткой. Они наблюдали за послом, готовившимся к тому, чтобы запутать шпионов Азумандиаса. Синим мелком он нарисовал на обеих стенках повозки и на копытах лошадей какие-то фигурки, а затем спрыснул животных и повозку бесцветной жидкостью. Наконец он повернулся к ним.

— Кандийского капитана зовут Рахамман эк'Джемм, а судно его называется «Морской плясун». Оно отплывает с утренним приливом. Дарф отвезет вас на причал. — Он кивнул в сторону возницы. — Я заплатил эк'Джемму пятьдесят варров, и вы заплатите ему столько же по прибытии в Мхерут'йи. — Варент с торжественным выражением на орлином лице взял Каландрилла за руки: — Ты отправляешься в героическое путешествие. Отыщи Тезин-Дар и принеси «Заветную книгу», и мы навсегда покончим с угрозой миру. Судьба мира — в твоих руках! Да хранит вас обоих Дера.

Он посмотрел на Брахта; наемник ответил ему бесстрастным взглядом.

— Верь нам, господин Варент, — сказал Каландрилл.

— Я верю, — услышал он в ответ. — А теперь отправляйтесь, а то опоздаете. Я останусь здесь, чтобы отвлечь внимание шпионов.

Он выпустил руки Каландрилла, и тот забрался в повозку; Брахт уселся рядом. Варент поднял на прощанье руку, и Дарф взмахнул вожжами и выехал через раскрытые ворота.

Вот они и на улице; вот и дом Варента пропал за поворотом. Что это — волшебство? Они не проронили ни слова, словно бы их языки налились свинцом; цель их миссии вдруг предстала перед ними во всем своем величии. Каландрилл думал о предсказании Ребы, которое пока полностью сбывалось: он потерял Надаму, но приобрел двух товарищей и очень скоро отправиться в дальние странствия.

Через море.

«…Берегись воды, Каландрилл!»

— Дера! — простонал он. — Я совсем забыл.

— О чем? — Брахт посмотрел на него.

— Предсказательница предупреждала меня о воде. Я собирался принести жертву Бурашу.

Брахт пожал плечами.

— Вполне возможно, что на кандийском судне есть алтарь.

— Возможно. — Каландрилл нервно теребил красный камень. — Будем надеяться.

Он посмотрел в окна повозки, но ничего не увидел кроме мглы, прорезаемой то здесь, то там слабым огоньком светильника — люди начинали просыпаться. Кое-где тявкали собаки. Воздух был влажный и соленый.

— В Кандахаре у нас будет полно всяких храмов, — сказал Брахт.

— Все же жаль, что я не вспомнил раньше.

Каландрилл опять отвернулся, глядя на смутные, искаженные туманом очертания домов, проплывающих мимо; дорога была пустынна, солнце пока еще не показывалось. На молоденьких листиках деревьев лежали крупные капли росы, а дерн в парке блестел каким-то неземным серебристым светом, словно фосфоресцируя. Он понял, что они поравнялись с городской стеной, — повозка остановилась, и около нее, как привидения из тумана, появились солдаты. Дарф обменялся с ними несколькими словами, солдаты взглянули на его документы, Каландрилл услышал имя Варента, после этого ворота открылись, и повозка загромыхала по булыжнику красного от факелов тоннеля.

Едва слышный шум прибоя подсказал ему, что они уже около мола. Легкий ветерок шевелил волны, запах соли, смешанный с запахом смолы, влажной пеньки и рыбы, усилился. Туман начал рассеиваться, и из мглы стали проступать раскачивающиеся мачты; корабли, поскрипывая снастями, словно просыпались, готовясь к отправлению. Повозка остановилась, Дарф спрыгнул на землю.

— «Морской плясун» вон там. — Он указал на темную глыбу, словно подвешенную в сером тумане, с тремя высокими мачтами и оживавшими под поднимающимся ветром парусами.

Каландрилл и Брахт вышли из повозки на скользкую гальку, неся на плечах всю поклажу.

— Мой конь… — сказал керниец Дарфу, — если я не вернусь, он твой.

— Благодарю. — Возница кивнул. — Да направит вас Дера.

— Мой бог — Ахрд, — поправил его керниец.

Дарф пожал плечами.

— Могу я попросить об одолжении? — спросил Каландрилл.

Дарф кивнул.

Каландрилл вытащил варр и протянул его Дарфу.

— Принеси жертву Бурашу. Попроси его, чтобы он благосклонно отнесся к нашему путешествию.

Он бы предпочел сделать это сам, но и так сойдет.

— Хорошо, — кивнул Дарф.

В этот момент к ним приблизился грузный человек.

— Вы мои пассажиры?

Голос у него был резкий, и говорил он с сильным кандийским акцентом. Он был невысок и толст, с платком, повязанным вокруг талии, отчего казался еще толще; черная борода, в каждом ухе по золотой серьге и белый тюрбан на голове.

— Ты Рахамман эк'Джемм? — спросил Каландрилл.

— Шкипер Рахамман эк'Джемм, — поправил его кандиец. — На судне будете называть меня капитаном.

— Мы твои пассажиры, — сказал Брахт, добавив: — …капитан.

Эк'Джемм, смерив их взглядом, кивнул, а потом пробормотал:

— Пошли. Начинается прилив, скоро отплываем.

Не проронив больше ни слова, он развернулся на каблуках и вразвалку пошел к судну. Каландрилл последовал за ним. Брахт медлил, и Каландрилл, обернувшись, посмотрел на него. Наемник, казалось, нервничал, не горя желанием подниматься по трапу, проступавшему в тающем тумане.

— Я ни разу не был на судне, — пробормотал он.

Каландрилл едва не рассмеялся: хоть здесь он обошел кернийца.

— К этому быстро привыкаешь, — сказал он.

— Бураш вас раздери! Идете или нет? — Раздался сверху голос капитана, и Каландрилл поманил за собой товарища. Брахт, шумно вздохнув, начал подниматься по трапу.

Рахамман эк'Джемм ждал их на борту. Махнув рукой сторону кормы, он сказал:

— Подождите меня там. Надо не упустить прилив, так что прошу пока не мешать. — Затем, словно вдруг вспомнив, добавил: — У вас будет одна каюта на двоих, покажу вам ее позже.

Он торопился, и здесь его походка вразвалку уже не казалась Каландриллу странной — она прекрасно гармонировала с раскачивающейся палубой, много лучше, чем их «наземная». Каландрилл отправился на корму мимо суетившихся матросов и пристроился под высоким полуютом. Сбросив багаж на палубу, он прислонился к борту.

Брахт сел рядом.

«Морской плясун» был просторным кораблем, построенным в типичном кандийском стиле. Под крики эк'Джемма на трех мачтах, тут же наполняясь ветром, поднимались квадратные паруса. Судно стало медленно выходить из гавани, сильно раскачиваясь. Брахт застонал. Каландрилл посмотрел на бледнеющего смуглолицего кернийца.

— Это морская болезнь, она проходит, — бодро успокоил он Брахта, который в ответ только вздохнул, а Каландрилл все смотрел на исчезающий вдали Альдарин.

Клочья тумана еще цеплялись за город, но в сырой белизне уже начали проступать городские стены, а сзади, по мере того как солнце приближалось к горизонту, начинало светлеть. С другой стороны устья от одного холма к другому тянулась красно-золотистая полоска, над которой проступала синь, постепенно поглощавшая серый туман. Едва взошло солнце, как по Альде побежали прозрачные переливы, последние остатки тумана рассеялись, и город окунулся в расплавленное золото. Каландрилл посмотрел в другую сторону и увидел висевшую низко над горизонтом Луну; там небо еще было темным, хотя тоже начинало понемногу светлеть; день вступал в свои права. Скоро весь небосвод стал голубым; высоко над головой проплывали белые-белые облака, гонимые тем же ветром, что наполнял паруса их судна, уходившего в Кандахар; возбуждение вновь овладело им — начиналось настоящее приключение. Из восторженного состояния его вывел стон Брахта.

Каландрилл обернулся — керниец, неуклюже передвигаясь, подошел к фальшборту и перегнулся пополам, плечи его вздрагивали — он отдавал океану весь свой завтрак.

— Сухопутная крыса, — хрипло и с некоторым пренебрежением заметил Рахамман эк'Джемм. — Откуда он? Из Керна?

Каландрилл кивнул.

— А ты? — поинтересовался капитан.

— Я не подвержен этой болезни, — Каландрилл покачал головой. — Мне доводилось бывать в море, хотя и не на таком большом судне.

Капитан остался явно доволен, его полное лицо расплылось в улыбке. Он одобрительно кивнул.

— Старина «Морской плясун» — крепкое судно, это точно. А на чем ходил ты? На тех игрушках, что вы в Лиссе называете судами?

Каландрилл вспомнил маленькое суденышко, на котором плавал по гавани Секки, и кивнул:

— Ага, на прогулочных шлюпках. А однажды на каравелле.

Эк'Джемм презрительно фыркнул.

— Прибрежные деревяшки. Чтобы пересечь Узкое море, нужно настоящее судно. — Он ткнул пальцем в сторону Брахта: — Когда ваш друг закончит, я пришлю человека, который покажет вам каюту.

— Спасибо, — сказал Каландрилл. — У вас случайно нет алтаря Бурашу, капитан?

Кандиец был явно удивлен, зеленые глаза его сузились и почти полностью скрылись за складками кожи.

— Если ты из Лиссе, то ты молишься Дере. Ты не моряк, с чего это ты вдруг решил принести жертву Бурашу?

— Я же путешествую по воде, а море — это его владение.

Объяснение было вполне логичным, и кандиец махнул рукой в сторону моря.

— Когда он повсюду вокруг нас, нам не нужны алтари море — его храм.

Каландрилл кивнул.

— Есть ли у вас какие-либо обычаи, которые мы должны соблюдать? В его честь?

— У священников есть ритуалы, — промычал эк'Джемм, — но Бураш и так тебя услышит, если пожелает, а священников у нас на борту нет. Жертва? Отдай ему то, чем дорожишь.

Каландрилл на мгновенье задумался. Для него представляли ценность книги, но книг у него с собой не было, а карта и красный камень были слишком дороги, чтобы отдать их. Меч тоже ему пригодится.

— А это он примет? — спросил он, снимая с безымянного пальца печатку.

Эк'Джемм пожал плечами. Каландрилл решил, что печатки хватит. Он подошел к лееру с наветренной от Брахта стороны, поскольку того все еще выворачивало наизнанку, и протянул руку за борт.

— Слушай меня, Бураш, — пробормотал он. — Прошу твоего содействия. Мы путешествуем по твоим владениям, так позволь нам пересечь твои воды.

Он раскрыл ладонь, и кольцо, блеснув, упало в воду. Такова была принесенная жертва Каландрилла.

Он повернулся и обнаружил на себе взгляд Брахта. Лицо у кернийца было зеленоватым, он хватал ртом воздух, словно каждый его вздох мог оказаться последним. Каландрилл подумал, что Брахт сейчас над ним посмеется, но тот только сказал:

— Может, с твоей жертвой он и меня избавит от этой болезни? Ахрд, никогда бы не подумал, что морское путешествие может быть таким неприятным.

Каландрилл открыл было рот, но наемник вновь перегнулся через леер.

— У меня есть одно снадобье, должно помочь, — объявил Рахамман эк'Джемм, спокойно глядя на кернийца. — Я прикажу поставить у вас в каюте тазик.

— Спасибо, — ответил Каландрилл за своего товарища. — Брахт говорить не мог.

Капитан промычал что-то в ответ и стал подниматься на полуют. «Морской плясун» набирал скорость, и палуба его все больше раскачивалась; паруса наполнились ветром, хлопавшим флагами на мачтах. Пронзительные крики чаек их воздушный эскорт — нарушали равномерный плеск воды о борта и шуршание наполненных ветром парусов. Каландрилл с развевающимися на ветру волосами схватился за стойку, чтобы не упасть от качки. Он был вне себя от радости: путешествие по морю настолько приятно, что губы его непроизвольно сложились в улыбку — соль капала ему на лицо, и легкие его наполнились пахнущим озоном воздухом. Он посмотрел на Брахта, перегнувшегося через леер, — желудок его уже был, видимо, пуст, поскольку теперь из него шла только желчь. Это плохо, а эк'Джемм и словом не обмолвился о судовом лекаре. Каландрилл положил Брахту руку на плечо.

— Пойдем вниз. Ляжешь, и тебе станет легче. — Брахт тупо кивнул, и Каландрилл сказал: — Подожди меня здесь, — и стал подниматься по трапу.

Рахамман эк'Джемм с широко расставленными ногами держался за штурвал; рядом с ним стоял матрос, готовый в любой момент заменить его. Эк'Джемм сбросил плащ и теперь был в желто-черном одеянии, а концы его тюрбана развевались на ветру. Он с некоторым раздражением посмотрел на Каландрилла, словно пассажирам было запрещено подниматься на это священное место.

— Я отведу его в каюту, — сказал Каландрилл.

Эк'Джемм кивнул и крикнул:

— Мехеммед!

Каландрилл, повернувшись, увидел молодого, его возраста, парнишку без рубашки. На белозубом темно-коричневом лице играла любопытная улыбка; в следующее мгновенье он был уже на полуюте.

— Да, капитан?

— Отведи пассажиров в каюту. И принеси им тазик.

Мехеммед кивнул и направился к Каландриллу, который взял на себя смелость напомнить капитану:

— Ты обещал какое-то снадобье.

Рахамман эк'Джемм насупился.

— Ты понимаешь по-кандийски?

— И даже говорю, — ответил Каландрилл на том же языке.

Эк'Джемм фыркнул и сказал:

— Когда отведешь их в каюту, сходи ко мне и возьми в аптечке голубой флакончик. Три капли и немного воды утром, днем и вечером.

Эти последние слова уже были обращены к Каландриллу, который с улыбкой поблагодарил капитана и спустился с Мехеммедом вниз.

Они оторвали Брахта от леера и помогли ему спуститься через люк. Каландрилл подхватил их пожитки, а Мехеммед осторожно спустил бледного кернийца к каютам. Воздух здесь отдавал плесенью, и Каландрилл порадовался иллюминатору: пока Мехеммед усаживал Брахта на койке, Каландрилл распахнул его.

— Я принесу лекарство и тазик, — сказал Мехеммед.

— О, Ахрд, помоги мне, — простонал Брахт. — Если бы я знал, что меня ждет…

— Это еще что, сейчас море спокойное, — ухмыльнулся Мехеммед и исчез в двери.

Каландрилл бросил вещи на верхнюю полку и осмотрелся. Каюта была совсем маленькой: две койки занимали почти все ее пространство, оставалось место для двух запирающихся шкафчиков и узкого прохода. Потолок был настолько низок, что постоянно приходилось пригибаться. Он сел, с сочувствием и с легкой насмешкой глядя на Брахта.

Мехеммед принес тазик, флакончик из голубого стекла, графин и мензурку. Он налил воды, отсчитал три капли из флакончика и протянул мензурку Брахту. Керниец выпил и состроил гримасу.

— Не очень вкусно, — усмехнулся Мехеммед. — Но это тебе поможет.

— Если я сейчас же не умру, — простонал Брахт и упал на полку.

— Ему надо что-нибудь поесть, — посоветовал юноша. — Сейчас принесу.

Он принес блюдо с хлебом и холодной свининой. Брахт взглянул на блюдо и отрицательно замотал головой.

— Ему надо что-нибудь поесть, — повторил Мехеммед и посмотрел на Каландрилла. — Покормишь его?

Каландрилл кивнул и взял у него блюдо. Кандиец явно не торопился уходить, с любопытством смотрел на происходящее от двери.

— Твой телохранитель? — поинтересовался он.

Это было самым простым объяснением, и Каландрилл кивнул.

— А ты кто?

— Меня зовут Каландрилл.

Он решил, что лучше не называть своего полного имели — отец мог известить кого надо в Альдарине, может, даже пообещал вознаграждение за его возвращение домой.

— Ты купец?

Они уже раньше обсуждали это с Варентом и пришли к выводу, что лучше всего представляться купцом, посланным для установления связей с купцами Кандахара, а Брахт — его телохранитель, как он только что и сказал.

Мехеммед улыбнулся:

— На море он неважный телохранитель. Лучше было нанять кандийца. Бураш примешал соли в нашу кровь.

— Нет, ничего, он хороший телохранитель, — заступился Каландрилл за Брахта. — По крайней мере на суше.

— Будем надеяться, что на нас не нападут корсары, — бодро произнес юноша и вышел.

Каландрилл уложил багаж и попытался убедить Брахта поесть. Керниец проглотил несколько кусочков, но тут же оттолкнул тарелку и склонился над тазиком.

— Надо было отправляться сушей, — простонал он.

— Это заняло бы у нас несколько месяцев, — возразил Каландрилл. — Для этого надо было бы пересечь половину Лиссе, а затем повернуть на юг через Эйль. А там нам пришлось бы идти по пустыне Шанн. А так мы доберемся до Мхерут'йи за какую-нибудь неделю.

— За неделю? Ты думаешь, я столько протяну? — пробормотал Брахт.

— Протянешь, — пообещал Каландрилл.

Брахт опять застонал и отвернулся к стене.

Через несколько минут он уже спал, и Каландрилл вышел на палубу. «Морской плясун» шел довольно резво; за кормой таял берег Лиссе, теряясь за морем и небом. С северо-востока дул ровный ветер, и эк'Джемм приказал поднять все паруса. Что бы он там ни вез в Кандахар, груз играл роль балласта, и судно имело хорошую остойчивость. Представив себе, что было бы с Брахтом, если бы судно шло порожняком, — его швыряло бы по волнам, как пробку, — Каландрилл улыбнулся. Он старался не мешать матросам, когда любопытства ради бродил по палубам, желая узнать о судне как можно больше. Прогулка длилась до тех пор, пока не прозвучал гонг, возвещающий об обеде.

Каландрилл поел с командой на палубе. Рахамман эк'Джемм обедал отдельно на полуюте. Матросы с интересом смотрели на Каландрилла, хотя разговаривал с ним только Мехеммед. В основном беседа свелась к расспросам о городах Лиссе. Он узнал, что эти люди проводят большую часть жизни на воде, плавая между Кандахаром и его родиной или вдоль большого полуострова. Пища у них на судне была очень простая, особенно если сравнить с роскошным столом Варента, но Каландрилл был голоден и с удовольствием поел. Пообедав, он отнес тарелку с едой Брахту. Тот уже проснулся, без возражений выпил снадобье и даже попытался съесть мяса, но по-прежнему был мрачен и вскоре заявил, что больше не может проглотить ни кусочка и что лучше он будет спать. Каландрилл оставил его одного.

Он поднялся на палубу, сожалея, что не захватил ни одной книги: команда занималась своими делами, у нее не было времени на разговоры со скучающим пассажиром. Каландриллу стало ясно, что плавание будет длинным и скучным. Он принес меч и занялся упражнениями, которые показал ему Брахт, не обращая внимания на насмешливые взгляды команды, наблюдавшей за тем, как он рассекает и колет клинком воздух.

Неожиданно его тренировку прервал Мехеммед.

— Капитан хочет с тобой поговорить, — объявил юноша. — Быстро.

Каландрилл спрятал меч в ножны и с любопытством поднялся на полуют. Эк'Джемм передал штурвал матросу и, стоя около кормового прибора для определения высоты звезд, смотрел в подзорную трубу.

— Господин Варент сказал, что ты его посланник, — заявил он. — Что ты идешь в Мхерут'йи с торговой миссией.

— Да, — подтвердил Каландрилл.

— Договариваться о контрактах, — продолжал капитан.

— Да.

Каландрилл пока не понимал, к чему клонит Рахамман эк'Джемм.

— Секретная миссия?

— Да.

— У тебя есть враги? Могут ли они знать о твоем отплытии?

Каландрилл, уставившись в круглое лицо капитана и похолодев от страшного предчувствия, пожал плечами.

— Может быть. А в чем дело?

Эк'Джемм передал ему подзорную трубу.

— Видишь?

Юноша посмотрел в трубу, но поначалу ничего не увидел. Постепенно он различил темную тень; по мере того как он всматривался, тень становилась более четкой. Квадратный парус на единственной мачте, высоко задранный нос, узкий тонкий корпус, что-то похожее на морское животное. Стремительное судно, словно созданное для того, чтобы ходить на большой скорости.

— Похоже на военный корабль, — заявил эк'Джемм. — Как у пиратов.

С сильно бьющимся сердцем Каландрилл опустил трубу и посмотрел на капитана.

— Пираты в эту пору? — спросил он.

— То-то и оно, — кивнул кандиец. — Мое судно первым вышло в море этой весной. К тому же за нами не следовало ни одного пирата. Это — военное судно, и оно из Лиссе.

— Может, нас поджидали в засаде?

Каландрилл очень надеялся, что капитан с ним согласится; если нет, то оставалось только одно объяснение: судно послано Азумандиасом. Возможно, на нем сам колдун. Рахамман эк'Джемм отверг его предположение. Покачав головой, он сказал:

— Нет, оно вышло из Лиссе. Похоже, это погоня за тобой.

Каландрилл передал ему трубу.

— Что ты собираешься делать?

— Молиться Бурашу, чтобы он помог нам перехитрить их. А если нет, то будем драться. Или…

Он замолчал, рассматривая Каландрилла.

— Или?..

— Отдадим им то, что они ищут, — спокойно закончил эк'Джемм. — Я не собираюсь рисковать судном за сотню варров.

Глава восьмая

— Но ты же подрядился! — воскликнул или, скорее, завизжал Каландрилл от бешенства и тревоги. Он откашлялся и, сознательно понизив голос, продолжал: — Ты подрядился доставить нас в Кандахар.

Эк'Джемм кивнул в сторону нагоняющего их военного корабля.

— Я подрядился доставить двух пассажиров в Мхерут'йи. О погоне речи не было.

Каландрилл схватился за эфес меча, едва сдерживаясь, чтобы не вытащить его из ножен и, приставив к горлу кандийца, не припугнуть его. Но взял себя в руки, понимая, что это бессмысленно: если бы Брахт был с ним, они еще могли бы что-то сделать, но даже в том случае, если бы наемник находился сейчас с ним рядом, им пришлось бы драться со всей командой… и со своими преследователями. Он подумал было предложить капитану большое вознаграждение, но отверг и эту мысль: деньги, которые им дал Варент, будут нужны в Гессифе — без них они не смогут сделать и шага по незнакомой земле. К тому же этой суммы едва хватит, чтобы оплатить судно. Если бы капитан знал, сколько у них денег, он, может, просто отобрал бы их. Единственным выходом были переговоры.

— Господин Варент будет недоволен, если ты передашь нас в руки врагов, — сказал он, изо всех сил стараясь говорить ровным, холодным, с угрожающими нотками голосом. — Вполне возможно, тебе запретят заходить в гавань Альдарина.

Кандиец, плотно поджав губы, внимательно посмотрел на него и сказал:

— А как он узнает?

— Узнает, — пообещал Каландрилл. — Даю слово.

Эк'Джемм рассмеялся, глядя за борт.

— У тебя крепкие нервы, вынужден с этим согласиться. У нас еще есть время, чтобы принять решение, — этот морской волк очень быстр, но при таком ветре ему понадобится день или два, чтобы догнать нас. Может, мы и оторвемся от них. А если нет, что же… Тогда и решим.

— Надо драться, — торопливо сказал Каландрилл. — Господин Варент хорошо вознаградит тебя.

Эк'Джемм кивнул.

— Возможно. Но зачем мне вознаграждение, если я буду лежать рядом с Бурашем? — Каландрилл ничего не смог возразить, и кандиец опять рассмеялся, теперь уже весело: — Видишь, в каком я положении? Мне надо думать о судне и о команде. Давай-ка лучше молиться, чтобы нас не догнали.

Каландрилл состроил гримасу и посмотрел назад. Небо темнело, солнце уже касалось горизонта, и корабль-преследователь растаял в сумраке.

— «Морской плясун» — ходкое судно, — сказал эк'Джемм уже несколько теплее. — Может, ночью мы и оторвемся от них. Может, их отпугнут наши арбалеты. — Он нежно погладил огромный лук и опять повернулся к штурвалу. — А теперь отправляйся с мостика. Не мешай команде — нам надо не ударить в грязь лицом. И не зажигать никаких огней!

Каландрилл спустился с полуюта и вернулся в каюту, где спал Брахт.

В каюте стояла вонь; прежде чем разбудить наемника, Каландрилл вынес тазик и вылил его содержимое за борт. Ему показалось, что команда была уже на взводе; кое-кто смотрел ему вслед с укоризной, но никто не проронил ни слова. Тьма, скрывшая под своим покровом преследователей, быстро сгущалась; солнце зашло, и горизонт на западе окрасился в оранжевые краски. Взошла луна, на небе, как сверкающие алмазы, высыпали звезды. На «Морском плясуне» огней не зажигали, но в фосфоресцирующем блеске моря и звезд Каландрилл различил несколько фигур около арбалетов, готовящих оружие к бою. Он нырнул в люк и спустился в каюту.

Когда он вошел, Брахт пошевелился — темная тень в темной каюте. Каландрилл поставил тазик, выпрямился и тут же выругался, ударившись головой о низкий потолок.

— А что, света нет? — спросил керниец.

— Мы не зажигаем огней, — объяснил Каландрилл и описал ему ситуацию.

— Это — Азумандиас? — промычал Брахт. — Неужели Варенту не удалось замести наши следы?

Каландриллу даже показалось, что он рад такому обороту дела, словно подозрения его оправдались. Каландрилл пожал плечами, но Брахт не увидел этого в темноте; Каландрилл отыскал снадобье и дал ему очередную порцию. Брахт выпил и со стоном опустил ноги на пол. Он был еще очень слаб для того, чтобы драться, и Каландрилл толкнул его назад на кровать.

— Ты ничего не можешь сделать, — сказал он. — Эк'Джемм говорит, что нас могут догнать за день или два, если не переменится ветер; к тому же ночью они нас могут потерять. Так что постарайся поскорее прийти в себя.

Керниец вздохнул и опять упал на постель.

— Если бы мы отправились на конях, как цивилизованные люди…

— С нами могло бы случиться то же самое, — прервал его Каландрилл. — Если это судно послано за нами Азумандиасом, то и на суше он бы не оставил нас в покое.

— Но на суше я мог бы драться, — упрямо простонал Брахт. — А здесь я могу только лежать. Чтоб она провалилась, эта морская болезнь!

— Будем надеяться, что снадобье эк'Джемма поставит тебя на ноги до того, как нас догонят, — сказал Каландрилл, чтобы успокоить его. — А может, это вовсе и не Азумандиас? Если так, то это судно просто охотится за «Морским плясуном», и эк'Джемму придется драться.

Однако Брахт все не унимался:

— Значит, у меня есть выбор: или этот толстый кандиец передаст меня в руки Азумандиасу, или я отправлюсь на дно стараниями пиратов, — пробормотал он. — Мне не нравится ни то, ни другое.

Он говорил упавшим голосом: сейчас, мучаясь морской болезнью, Брахт вовсе не походил на гордого всадника, каким его привык видеть Каландрилл. Он с большим трудом подавил в себе смех.

— Мы еще подеремся, — успокаивающе сказал он Брахту. — На судне есть арбалеты — на корме и на носу.

— Если на том судне Азумандиас, он прибегнет к колдовству, — возразил Брахт. — Если эк'Джемм надумает драться.

— Вдвоем мы можем его заставить это сделать, — сказал Каландрилл. — Если его держать на кончике меча, он будет драться.

— Зачем? — уныло спросил Брахт. — Азумандиас своим колдовством может запросто отправить эту посудину на дно.

— Тогда он не завладеет картой. — Каландрилл похлопал себя по кошельку. — А, скорее всего, он именно к ней и стремится. Если они даже и потопят судно, Азумандиас сделает все, чтобы взять нас живыми и заполучить карту.

Брахт кивнул с едва различимой ухмылкой.

— До этого я не додумался. Если дело обстоит так, то у нас есть шанс.

— Именно, — бодро заявил Каландрилл, хотя вовсе не был в этом уверен, ибо держать Рахаммана эк'Джемма на кончике меча означало поставить себя против всей команды, может, даже в ходе морского боя.

Но керниец повеселел. Он поудобнее уселся на койке, крепко держа в руках меч в ножнах, словно оружие придавало ему силы, и кивал своим собственным мыслям.

— Да, вот именно, надо взять этот… как его называют?

— Полуют, — подсказал Каландрилл.

— Да, полуют, и объяснить этому эк'Джемму, что мы перережем ему глотку, если он попытается нас выдать. Этим займешься ты, а я позабочусь о команде. Если ты прав, Азумандиас не захочет отправлять нас на дно, зная, что карта отправится вместе с нами. Так мы еще можем добраться до Мхерут'йи живыми.

— Но Азумандиас будет у нас постоянно на хвосте, — практично добавил Каландрилл.

— Да, — согласился Брахт, — но на суше у нас больше шансов. А что еще нам остается?

— Больше ничего, — согласился Каландрилл.

В этот момент в дверь просунулась голова Мехеммеда, который, почуяв запах, скривил нос.

— Я принес ужин, но, видимо, придется сбегать за чем-нибудь от этой вони.

Он поставил две тарелки и исчез, вернувшись через несколько мгновений со свечами. Сунув парочку в щели между досками, он высек искру из трутницы и зажег их. От свечей стал исходить сладкий запах, очень быстро вытеснивший все прочие.

— Так-то лучше, — сказал юноша. — Как ты себя чувствуешь?

— Нервничаю, — ответил Брахт.

Мехеммед ухмыльнулся.

— Очень интересно, да? Я уже пять раз ходил с капитаном, но за нами ни разу никто не гнался.

Каландрилл внимательно посмотрел на юношу и только тут заметил, что на поясе у него болтается длинный кортик в ножнах.

— А ты не боишься? — спросил он.

— Немного, — Мехеммед пожал плечами. — Но все-таки все это очень интересно. Не думаю, что они нас догонят. Мы идем под всеми парусами, и капитан считает, что ветер еще продержится какое-то время. Может, ночью они нас потеряют.

Он кивнул своим собственным мыслям и оставил их. Каландрилл с удовольствием поужинал и с радостью отметил, что Брахт тоже немного поел и что после этого его не вывернуло. Когда они закончили, он отнес тарелки на камбуз и передал кандийцу, который с кислой миной на лице что-то проворчал, всячески избегая его взгляда. Мехеммед, видимо, был их единственным другом из всей команды — когда Каландрилл вышел на палубу, матросы старательно избегали его, словно боялись накликать беду. Он даже услышал обрывки приглушенных разговоров о злосчастных пассажирах и порадовался, что при нем меч, но тут же подивился этой странной для него радости. Еще совсем недавно он считал оружие ненужной безделушкой, а тренировки с Торвахом Банулом — утомительным перерывом в научных занятиях; но сейчас плотно облегавший его талию кожаный пояс, на котором висел меч, был для него утешением. Он очень надеялся на то, что «Морской плясун» оторвется за ночь от военного судна, но если нет… Тогда они поступят так, как и договорились с Брахтом, — они заставят Рахаммана эк'Джемма драться.

Он взглянул на полуют, но капитан стоял там так, что Каландрилл его не увидел. В небе, усеянном звездами, нарождался полумесяц. Каландрилл посмотрел на паруса — они были полны ветра, флаги развевались, снасти поскрипывали, и волны равномерно бились о нос судна. На фоне звездного неба четко выделялись два облокотившихся на арбалет человека, и он подумал, что, может, эк'Джемм будет драться. А может, матросы стоят там только для отвода глаз?

Здесь ему было делать нечего, и он вернулся в каюту, где, бросившись на койку, очень быстро уснул.

Впервые за много недель он видел сон — ему снилось стремительное судно с черным, как ночь, квадратным парусом, неотступно преследовавшее его; оно все приближалось и приближалось, несмотря на все его старания отдалиться; человек в черном развевающемся плаще стоит за арбалетом на носу, целясь прямо в него. А он вовсе и не на борту судна, он плывет в воде, а может, сам он судно? Может, ялик или каравелла, что-то очень неповоротливое, чему ни за что не увернуться от стрелы, пущенной из арбалета…

Он проснулся как от толчка, протирая глаза, и даже вскрикнул, не понимая, где находится, а узнав каюту, заморгал и покачал головой — солнечный свет отражался от воды, сверкавшей, как стрела арбалета.

Брахт еще спал, и Каландрилл осторожно встал и поднялся на палубу, на которую матросы таскали ведрами воду из моря. День стоял ясный, чистое, без единого облачка, небо сверкало голубизной, солнце, поднявшись над горизонтом на целую ладонь, уже обжигало кожу. Он умылся, и прохладный ветер, наполнявший паруса, обдул его. Натянув рубашку, он пошел к полуюту.

Рахамман эк'Джемм стоял около штурвала, словно и не уходил отсюда всю ночь, хотя сейчас на поясе у него он заметил широкий меч. Его зеленые глаза сузились, когда он увидел голову Каландрилла.

— Можно, капитан? — спросил Каландрилл, поднимаясь на полуют, не давая тем самым кандийцу возможности прогнать его. Эк'Джемм пожал плечами и поманил Каландрилла к себе.

— Они идут за нами.

Он ткнул указательным пальцем на северо-восток. Каландрилл прищурился, но ничего не увидел.

— Возьми. — Эк'Джемм протянул ему подзорную трубу.

Каландрилл взял трубу, поднес ее к глазам и прищурился. Он пошарил по горизонту и наконец обнаружил темный квадрат паруса. Кандиец, как ему показалось, был невесел. Но почему, ведь преследователи даже отстали по сравнению со вчерашним днем.

— Если нам удастся сохранить дистанцию, мы доберемся до Мхерут'йи раньше, чем они нас настигнут, — сказал он.

— Если ветер продержится, — кивнул эк'Джемм. — Но только при условии, что он продержится.

— А ты думаешь, не продержится?

Ветер казался довольно сильным — паруса были полны, а флаги развевались под прямым углом к мачте.

— Может, и продержится, — не очень уверенно сказал кандиец. — Но я чувствую, он скоро переменится.

— Но если мы встанем, то и они — тоже.

Эк'Джемм взглянул на него свысока.

— Если ветер ослабнет или установится штиль, мы встанем. А у этого морского волка есть весла, и они прямиком пойдут на нас.

— Неужели они смогут догнать нас на веслах?

— Еще как! — убежденно сказал эк'Джемм. — И тогда — пиши пропало.

Каландрилл махнул рукой в сторону арбалетов:

— Если они попробуют прибегнуть к веслам, разве вы не сможете разбить их?

Кандиец пожал плечами.

— Если повезет, то да. Но обычно военное судно трудно остановить. Лучше уж молись, чтобы Бураш принял твою жертву.

— Верно, — согласился Каландрилл и отправился за завтраком.

Он взял две тарелки и понес их в каюту — Брахт уже проснулся и наливал себе снадобье.

— Я вроде как поправился, — заявил наемник. — Когда поплывем в Гессиф, надо будет достать еще такого снадобья.

Он становился похож на самого себя. Зеленоватая бледность спала, и глаза у него светились ярче, чем вчера. Тазик был пуст, а когда Каландрилл поставил тарелки, Брахт без промедления приступил к трапезе. Выбросив кусок соленой свинины через иллюминатор в море, он прикончил хлеб с сыром. Его не вывернуло, а закончив завтракать, он объявил о намерении подняться на палубу. Керниец пристегнул меч, и они вышли на солнечный свет. Задержавшись перед люком, Брахт сделал глубокий вдох и рывком поднялся на палубу.

И тут же замер, беспомощно ища опору, — палуба «Морского плясуна» ходила ходуном у него под ногами. Каландрилл взял его под руку и помог ему добраться до леера, в который Брахт вцепился мертвой хваткой.

— Ахрд знает, — угрюмо пробормотал он, — так люди не путешествуют.

Каландрилл улыбнулся, довольный тем, что его товарищ пришел в себя.

— Ладно, — сказал Брахт, — пойдем посмотрим на ту посудину, что нас преследует.

Эк'Джемм был раздражен, когда они появились на полуюте, но передал кернийцу подзорную трубу, злорадно ухмыляясь при каждой его попытке удержаться на ногах; схватившись за арбалет, он смотрел в подзорную трубу.

— Так вот он, военный корабль, — пробормотал керниец. — А что там у него на носу?

— На носу? — Каландрилл выхватил трубу. — Ты видишь нос?

Он поправил линзы и вдруг увидел, что преследующее их судно значительно приблизилось. Оно уже не было на корпус ниже горизонта, оно было уже по эту сторону горизонта, так что его нос в форме дракона был хорошо виден.

— Дай посмотреть, — раздался резкий голос эк'Джемма, и Каландрилл протянул ему трубу.

Кандиец долго стоял с приложенным к глазу окуляром, затем что-то пробормотал и повернулся, глядя на паруса своего судна.

— Бураш их побери, — пробормотал он. — Этого я и боялся.

— Ветер ослабевает, — сказал Каландрилл Брахту. — А у них есть весла.

Брахт проследил за взглядом капитана и кивнул; Каландрилл смотрел на паруса. Пока они выбирались из трюма и поднимались на полуют, ветер ослаб. Он все еще наполнял паруса «Морского плясуна», но судно двигалось вперед уже не так резво. Эк'Джемм прокричал какие-то приказания, и матросы полезли наверх, подправляя паруса. Капитан выругался и приказал матросу перенять у него штурвал. Судно слегка накренилось на правый борт, паруса вновь наполнились ветром. Эк'Джемм сказал:

— Отправляйтесь вниз.

— Лучше уж мы побудем здесь, — ответил Брахт.

Кандиец сердито уставился на него, но Брахт натянуто улыбнулся, не спуская левой руки с рукоятки меча, а правой держась за арбалет. Эк'Джемм рассмеялся. Каландрилл пододвинулся к Брахту, не совсем понимая, что происходит. Неужели Брахт надумал драться на вздымающейся палубе?

— Ты угрожаешь мне?

Эк'Джемм был зол, не веря своим глазам.

— Мы не хотим, чтобы с нами обращались, как со скотом, который везут на бойню, — сказал Брахт.

— Мне кажется, что если ты вытащишь свой меч, то тут и упадешь, — ехидно заметил капитан и в подтверждение прокричал какую-то команду на своем языке — судно резко легло на левый борт. Палуба накренилась. Каландрилл схватился за первый попавшийся предмет и едва удержался на ногах. Брахт же закричал и, выпустив арбалет, покатился по палубе, удержавшись только за гакаборт. Эк'Джемм рассмеялся; Брахт с трудом встал на ноги. Бледность вернулась на его лицо, и Каландрилл понял, что его приятель не настолько оправился от болезни, как ему показалось. Только сила воли помогла ему подняться на полуют, и сейчас она же помогала ему держаться левой рукой за леер, а правой сжимать эфес. Блестящие голубые глаза яростно сверкали на смуглом лице; Брахт вытащил меч.

Эк'Джемма это, кажется, еще больше развеселило; на толстогубом лице появилась кривая усмешка, словно смелость кернийца пришлась ему по душе. Затем он сделал жест рулевому, и тот еще чуть повернул штурвал. Это движение совсем немного изменило курс судна, но палуба вдруг вздыбилась у них под ногами, и Каландрилл едва удержался на ногах, резко взмахнув руками, Брахта же просто вдавило в леер, и, пытаясь не свалиться в воду, он едва не выронил меч. Каландрилл скользнул по палубе и, вцепившись в кожаную рубашку Брахта, едва успел затащить его назад на палубу. Когда керниец поднялся на ноги, на лице его была опять та же зеленоватая бледность, а на лбу и на верхней губе поблескивал лихорадочный пот.

— Мне кажется, — сказал эк'Джемм удивительно мягким голосом, — что тебе лучше спрятать меч в ножны, если не хочешь отправиться за борт.

Брахт выругался и попытался подняться к кандийцу. Эк'Джемм покачал головой, словно журя непослушного ребенка, и выкрикнул еще одну команду. Два матроса, стоявшие около арбалета, тут же появились перед ним с двумя кривыми саблями в руках.

Брахт повернулся к ним лицом, высвободившись из рук Каландрилла.

— Не сомневаюсь, что такой боец, как ты, запросто разрубит на кусочки этих двух ребят, но на суше, — заметил эк'Джемм уже не так доброжелательно. — Но не забывай, что ты на палубе моего судна, и здесь у тебя нет шансов. Так что давай-ка спрячь в ножны проклятый Бурашем меч!

Каландрилл понял бессмысленность сопротивления и кивнул Брахту, пытаясь успокоить его.

С большой неохотой и не без труда Брахт сунул меч в ножны. Эк'Джемм сказал что-то штурвальному, и судно выровнялось, палуба встала на место. Каландрилл и Брахт стояли плечом к плечу, спиной прижимаясь к гакаборту, перед двумя вооруженными матросами. Эк'Джемм прокричал что-то, и еще два матроса заторопились по ступенькам вверх.

— По морским законам Кандахара я могу вас повесить за это, — сказал капитан. — Но я не буду этого делать. Я восхищаюсь вашим мужеством, если, конечно, это не простая глупость. А теперь передайте им ваши мечи.

Четыре сабли подкрепили его приказ — Каландрилл и Брахт расстегнули ремни и бросили мечи на палубу.

— Они останутся здесь, — сказал эк'Джемм и отдал команду на кандахарском наречии: — Отведите их вниз и заприте в каюте!

Каландрилл перевел это Брахту. Четыре матроса выполнили приказание капитана. Дверь каюты с шумом захлопнулась за ними, и Каландрилл с другом услышали грохот засова. Брахт со злостью бросился на койку; его бледность отступила под напором краски ярости, раскрасившей его лицо. Каландрилл выглянул в иллюминатор. Угол, под которым шел «Морской плясун», позволял ему видеть преследующий их корабль. Теперь он был еще ближе и уже не казался крохотным пятнышком; теперь его можно рассмотреть даже невооруженным глазом; сколько еще ему понадобится времени, чтобы догнать их? Он бросился на койку, время от времени поглядывая на Брахта.

Керниец лежал со скрещенными на животе руками, не сводя глаз с верхних переборок, и его ястребиный профиль резко выделялся на фоне стены. Каландрилл сказал:

— Ничего не поделаешь.

— Он забрал у меня меч, — ледяным тоном констатировал Брахт.

Каландрилл пожал плечами.

— У нас не было другого выбора. Откажись мы, и он приказал бы им убить нас.

— Никому не позволено отбирать у меня меч, — резко сказал Брахт. — Никому!

По крайней мере за яростью он забыл о болезни, подумал Каландрилл.

— Он, скорее всего, вернет их нам, — сказал он. — Если мы уйдем от этого корабля.

— Это при таком-то ветре?

Брахт выругался и повернулся спиной к Каландриллу. Каландрилл открыл было рот, но ничего не сказал и вытянулся на спине, глядя в потолок, — им ничего не оставалось, как надеяться, просто надеяться.

День тянулся медленно. Время от времени «Морской плясун» менял курс, закладывая виражи то влево, то вправо; иногда они видели преследующий их корабль, он все еще был далеко, но расстояние между ними постоянно сокращалось. Около полудня молчаливый Мехеммед принес им пищу и свежую воду, и Брахт выпил еще лекарства. Каландрилл очень жалел, что не взял с собой книг, но удовлетворился внимательным изучением карты.

— Ты зря теряешь время, — раздраженно заметил Брахт.

— Возможно, — согласился Каландрилл, несколько раздраженный поведением товарища. — А может, и нет.

Брахт приподнялся на локте, чтобы выглянуть в иллюминатор.

— Корабль приближается, — сказал он. — Очень скоро он нас догонит, и этот толстый трус выдаст нас.

Каландрилл отложил карту и встал на колени подле Брахта, внимательно разглядывая судно через иллюминатор. Да, оно приближалось: у него был такой же черный квадратный парус, как у корабля в его сне, резко выступавший на фоне голубого неба, обтекаемый корпус и выточенная на носу корабля фигура.

— Морской дракон, — пробормотал он.