/ / Language: Русский / Genre:sf_fantasy / Series: Иерусалимский квартет

Иерусалимский покер

Эдвард Уитмор

31 декабря 1921 года три человека садятся в Иерусалиме играть в покер: голубоглазый негр, контролирующий ближневосточный рынок молотых мумий; молодой ирландец, наживший состояние, торгуя христианскими амулетами фаллической формы; и бывший полковник австро-венгерской разведки, маниакальный пожиратель чеснока. Их игра, которая продлится двенадцать лет в лавке торговца древностями Хадж Гаруна, приманит сотни могущественных магнатов и лихих авантюристов со всего мира, ведь ставкой в ней — контроль над вечным городом, тайная власть над всем Иерусалимом. Впервые на русском — второй роман «Иерусалимского квартета» Эдварда Уитмора, бывшего агента ЦРУ и безупречно ясного стилиста, которого тем не менее сравнивали с «постмодернистом номер один» Томасом Пинчоном и латиноамериканскими магическими реалистами.

Эдвард Уитмор

Иерусалимский покер

Посвящается Эбби и Саре

Пролог

Ранним летом, в первом свете дня, голый барон-юнкер[1] и его голая жена — оба пожилые, обрюзгшие и потеющие — стояли на вершине Великой пирамиды, дожидаясь восхода солнца.

Воздух был тепел, пустыня тиха, шел 1914 год, и знатная чета из Померании только что осуществила давнишнюю мечту — заняться любовью на вершине Великой пирамиды на рассвете, — вплоть до окончательного и исчерпывающего удовлетворения.

Несколькими блоками ниже сидел человек, благодаря которому они и пережили эти незабываемые ощущения, — опытный чернокожий драгоман и бывший раб по имени Каир Мученик. Для барона и его жены то было редчайшее мгновение в их долгой жизни, но для Мученика — всего-навсего еще один рутинный рассвет, который принес ему двадцать фунтов стерлингов за оказанные услуги.

Он зевнул и закурил сигарету.

Солнце выскользнуло из-за горизонта, и барон с баронессой распахнули объятия, чтобы встретить его, — светловолосые и молочно-бледные, они были почти неразличимы в пустынном рассвете.

Блестящий пот и разлагающийся жир. Каир Мученик лениво затянулся и обратил взор к северу, услышав далекое жужжание аэроплана.

То был маленький триплан, перевозивший утреннюю почту из Александрии вверх по Нилу — в столицу. Мученик следил, как крошечная точка в небе постепенно растет, и вдруг понял, что аэроплан взял курс прямо на пирамиду. В следующий миг он смог разглядеть лихую фигуру в открытой кабине — пилот-англичанин в летных очках и кожаном шлеме весело скалится, белый шарф трепещет на ветру.

Пригнитесь, заорал Мученик. Пригнитесь.

Но сумасбродный барон и его жена не услышали ни его, ни аэроплана. Огромный красный шар на горизонте заворожил их, согревая теплом стареющие тела. Аэроплан весело покачал крыльями, приветствуя самый поразительный монумент из всех, когда-либо возведенных человеком, а потом грациозно сделал «бочку» и помчался на юг.

Каир Мученик вскочил на ноги, не веря своим глазам. Почти невидимые, мужчина и женщина все еще стояли на вершине, распахнув объятия, но уже без голов — они были начисто обезглавлены рубящим ударом нижнего крыла. Массивные тела помедлили еще несколько секунд, а потом неспешно перевалились через дальний край пирамиды и исчезли из виду.

Каир Мученик посмотрел на новое солнце. Сигарета обожгла ему пальцы, и он выронил ее.

Утренняя почта, 1914 год.

Привет древности, ха-ха.

И новый, невероятный летательный аппарат, одним движением перерубивший ленивые старые порядки девятнадцатого века, а с ними и весь мир, который не мог более существовать в набиравшую скорость эпоху машин, — аэроплан не устоял перед дешевым эффектом и неожиданно покачал крыльями.

С рассветом того дня к Мученику пришло головокружительное понимание того, что его викторианское рабство навсегда закончилось. Никогда больше он не будет пресмыкаться перед проводящими в Египте отпуск европейцами, ни в задних комнатах лавок, ни в весельных лодках, вяло дрейфующих по Нилу. Эра колониалистов, загорающих на пирамидах, закончилась. Викторианская эпоха лишилась головы.

И для немецкого барона и баронессы, и для Мученика девятнадцатый век внезапно закончился именно тем рассветом в начале лета 1914 года, хотя остальной мир лишь через несколько недель осознает, что положение дел изменилось навсегда.

Часть первая

Глава 1

Иерусалим, 1933

Вот и все. На стол лег Иерусалим. Победивший забирает вечный город.

Великий иерусалимский покер, игра, в которой на кон была поставлена тайная власть над городом, игра, приведшая к краху столь многих искателей приключений в период меж двумя мировыми войнами, продолжалась двенадцать лет, пока наконец не исчерпала себя.

За это время тысячи игроков со всего света разорились, пытаясь выиграть Священный город, но в конце концов за столом остались всего трое — те же трое, что и в самом начале.

Двенадцать лет отчаянной игры в покер на самые высокие ставки — после первой случайной раздачи холодным декабрьским днем 1921 года, казалось бы, просто чтобы убить время в тот серый день: небо было сплошь затянуто облаками, и ветер завывал в переулках, а в воздухе определенно пахло снегом.

Дешевая арабская кофейня в Старом городе, где юный О'Салливан Бир сидел в углу, скрючившись над стаканом никудышного арабского коньяка, — разочарованный ирландский патриот, в шестнадцать лет участвовавший в Пасхальном восстании.[2] Позже его прозвали эльфом-переростком за то, что он партизанил против «черно-рыжих»[3] в холмах южной Ирландии, а еще позже он бежал в Палестину, переодетый монахиней-паломницей ордена Бедной Клары.

Одинокий герой, которому от роду было всего лишь двадцать один, в тот день был довольно неправдоподобно переодет офицером легкой кавалерии экспедиционных сил ее величества в Крымской кампании 1854 года. Медали на его груди свидетельствовали о том, что он пережил знаменитую самоубийственную атаку легкой бригады и был удостоен Креста королевы Виктории. Вдали от дома, съежившись над стаканом арабского коньяка, толку от которого ровным счетом никакого, холодный декабрьский день, и жизнь пуста и бесцветна, такие вот дела.

В дымной комнате стучали кости.

Чертова арабская пародия на паб, пробормотал он. Просто кошмар, да и только. Даже пинты порядочного пива не дождешься — и все равно выпить не с кем.

Вдруг в лицо ему ударил ветер. Дверь открылась.

Высокий негр в роскошном арабском плаще и арабском головном уборе, черный до синевы, укрылся от ветра и теперь стоял, потирая замерзшие руки. На его плече свернулся маленький шарик белого меха — какое-то крохотное существо. Человек оглядел кофейню в поисках свободного столика, но их не было, сплошь потные арабы, увлеченные триктраком. Тут он увидел уголок, где в тусклом свете одиноко ссутулился О'Салливан Бир. Он подошел к столу, сел и улыбнулся.

Кофе, сказал он официанту.

Прокатились кости. О'Салливан вздрогнул. Улыбающийся негр смотрел на него светло-голубыми глазами.

Это еще что такое, подумал О'Салливан. Если по-хорошему, так не бывает. В Священном городе намечаются новые фокусы? И что это за белый зверек у него на плече? Белый как белок, пушистый как облако, ни головы, ни хвоста не видно.

Он кивнул чернокожему арабу.

Вот холодно-то снаружи, а?

Точно.

Вот-вот. А кого вы это носите с собой? Ручного зверька? Вы ему достопримечательности показываете? Это ваш добрый попутчик? Кажется, дрыхнет без задних ног, и ветер ему нипочем. Злой у него укус, у этого ветра.

Это обезьянка, сказал чернокожий.

Ах вот оно как.

Обезьянка-альбинос.

О'Салливан снова кивнул. Лицо у него было серьезное.

А почему бы, собственно, и нет, подумал он. Черный араб с белой обезьяной на плече? Штука не хуже других. Почему бы, собственно, и нет.

Несколько минут спустя в кофейню, спасаясь от холода и ветра, вошел еще один человек, на сей раз европеец, национальности неопределенной. В руках у него был лук изысканной работы.

А это что еще за номер? подумал О'Салливан. Что это здесь происходит? Час от часу не легче, все выходит из-под контроля. Точно не англичанин, не француз и не немец, и вообще он какой-то странный. И у него не что-нибудь, а лук, не больше не меньше, на случай, если зимним днем вдруг подвернется возможность пострелять. Что за чертова штука, ни к чему она в Святой Земле, это уж точно. Ей-же-ей, готовится какая-то пакость.

Вошедший окинул взглядом столики и направился прямо в угол, где сидели О'Салливан и чернокожий араб. На его плече висел длинный цилиндрический футляр из красного лакированного дерева. Он щелкнул каблуками с легким поклоном и сел. Стол заволокло облако безошибочно чесночных паров.

Извините, что прерываю ваши размышления, джентльмены, но, кажется, это единственный столик в кофейне, который пока не пал жертвой триктрака. С другой стороны, день безотрадный. Вы играете в покер?

Он посмотрел на О'Салливана. Тот равнодушно кивнул.

Да, готов поклясться, вы научились этому в армии. А вы, друг мой?

Чернокожий араб приятно улыбнулся и заговорил, демонстрируя изысканное произношение.

До войны мне случалось играть, но не уверен, что теперь вспомню правила.

Вот как? Что ж, может быть, освежим воспоминания?

Европеец достал колоду карт, перетасовал и сдал пять чернокожему и пять себе. Он перевернул карты и отложил двух королей. Затем перевернул карты араба и отложил его пару тузов.

Вы выиграли — проще простого. Не хотите сдать сами?

Чернокожий араб неуклюже собрал колоду, медленно перетасовал и сдал. Когда карты раскрыли на этот раз, у него были те же два туза, что и раньше, и еще один. К двум королям европейца добавился третий.

Чернокожий улыбнулся.

Кажется, я опять выиграл.

Да уж, задумчиво пробормотал европеец. Отличная память. Я Мунк Шонди. Из Будапешта.

Ну конечно, подумал О'Салливан. Пакости подкрадываются из туманов Центральной Европы, и не знаешь, откуда вылезут. Все верно, жди неприятностей.

Каир Мученик, сказал чернокожий араб. Из Египта, очень приятно. А скажите, что это у вас за футляр?

Колчан.

Для стрел?

Да. В средние века такие были у японских самураев. А эта маленькая зверушка у вас на плече?

Обезьянка. Обезьянка-альбинос.

Мужчины окинули друг друга оценивающим взглядом. Потом венгр повернулся к О'Салливану, который печально сгорбился над своим бокалом, поигрывая Крестом королевы Виктории. Взглядом профессионального военного он окинул ряды медалей на груди ирландца.

Крымская война, если мне не изменяет память.

Не изменяет. Она самая.

Сочувствую, поистине ужасная трагедия. Эта атака под Балаклавой — чистое безумие. Но вы таки выжили в конце концов. И поскольку дело было в середине прошлого века, может быть, скорби о павших товарищах пора притупиться? Ваша печаль не вернет их к жизни, ведь правда?

Не вернет, это уж точно. Но, даже так, мне все равно сегодня грустно. Грустно и гадко, по правде сказать.

Почему же, друг мой?

Да почем я знаю. Впрочем, если задуматься, сдается мне, что дело здесь вот в чем: я слишком многое пережил для своих лет. В смысле, непомерный опыт. Он истощил меня и состарил. И что в итоге? Мне двадцать один год от роду, а я уже ветеран войны, закончившейся, почитай, семьдесят лет назад. С этаким грузом жить нелегко. Понимаете?

Думаю, да, сказал Мунк Шонди. Вы, случайно, не ирландец?

Нет-нет. Случай здесь ни при чем. Там наверху все четко рассчитали, перед вами результат непостижимых решений, которые Творец принял за моих многострадальных отца и мать. Отец был бедный рыбак, питался одной картошкой, и было у него тридцать три сына — я самый младший. Зовут меня, коротко, Джо, но, произнесенное над пинтой крепкого, имя мое расцветает и превращается в Джозеф Инда Колумкилле Киран Кевин Брендан О'Салливан Бир. Это все святые с моего острова — вот уж не то место, куда бы вам сильно захотелось. Моя родина — голые Аранские острова, они ведь вымыты дождем и выглажены ветром, да вот бедный Господь не озаботился одарить их хоть какой-нибудь почвой, а оставил сотворение почвы верующим, если уж она им так нужна. Наверное, думал, что должен же в Его вселенной кто-нибудь истинно веровать. Просто торчат в Атлантике десятки скал, вот и все, они первыми встречают ужасные приливы и штормы западных морей. И вот теперь, когда вы все это знаете, поймите, что не только из-за погоды я тоскую. Я молод, но жизнь у меня была штормовая и беспочвенная, если вы понимаете, о чем я.

Что, совсем худо?

Очень. Так погано, что не выкарабкаться. Честно говоря, я думаю, для меня все кончено.

В вашем-то возрасте?

По-моему, вполне подходящий возраст. Дух, живущий во мне, — ветеран по меньшей мере восьмидесяти пяти лет от роду, он ужасающе стар и скрипит. Атака легкой кавалерии в Крыму, помните? Мне приходится более или менее соответствовать возрасту.

Чернокожий араб прервал их разговор, повернувшись к О'Салливану.

Да, бывают минуты отчаяния, но их можно преодолеть. Вы слышали об английском исследователе по имени Стронгбоу?[4]

Слышал. Слышал несколько невообразимых историй и забавных легенд, и не раз. Но если по правде, не было такого человека. Не мог он существовать, никак не мог. Англичанин просто не может быть таким ненормальным. Обычная байка, в окрестных пабах и не такое услышишь. Стоит местному арабу воспарить на своем ковре-самолете, и вот нате вам, готова очередная невероятная история. А это их основное времяпрепровождение. Называется опиум. Прошу присутствующих не принимать это на свой счет.

Чернокожий араб улыбнулся.

Не принял.

Вот и славно. Так при чем здесь этот мифический Стронгбоу, которого, собственно, никогда и не было?

Чернокожий собирался ответить, но венгр прервал его. Он повернулся к О'Салливану.

Покер, друг мой. Мы о покере говорили, а не о левантийских сказках прошлого века. Кстати, о прошлом веке: почему бы вам не отрешиться от болезненного крымского опыта и не попытать счастья в Иерусалиме с колодой карт? Кто знает, может, это хороший способ начать все заново. Ну так как? Присоединитесь?

   Начать заново? сказал Джо. Я, кстати, думал, что уже взвалил на себя этот груз, и кажется мне, он чертовски давит на спину.

Он посмотрел на свои руки, загрубевшие от постоянной возни с громадным каменным скарабеем, которым он пользовался в своих контрабандистских странствиях. Несколько дней назад он вернулся в Иерусалим со скарабеем, секретная полость внутри которого была начинена грузом оружия для Хаганы.[5] Впереди еще одна тайная поездка, еще один груз разобранных чешских винтовок, еще одна порция британских фунтов за оказанные услуги.

Но сегодня заняться ему было нечем.

И еще кое-что заинтриговало его — новые возможности. Чернокожий араб был, естественно, мусульманин, а венгр, кажется, иудей, о чем свидетельствовала звезда Давида на лацкане.

Ну и что они думают? Что им в Иерусалиме все позволено? Договорились по-тихому, так, что ли? Воображают, что могут облапошить бедного христианина только потому, что погода холодная, серая и мерзкая, а вовсе не та, что должна быть в земле, текущей молоком и медом? В Священном городе начинают фокусничать? И они думают, что выведут его из игры, со своими обезьянками-альбиносами и самурайскими луками и стрелами?

Постойте, сказал Джо. Я на все согласен. Но может быть, будем играть «по времени»? Чтобы все было по-честному?

Каиру Мученику было, кажется, все равно. Но Мунк Шонди явно обдумывал проблему; он взял стакан Джо, понюхал его, скорчил гримасу и вылил его содержимое на пол. Затем он попросил три пустых стакана и наполнил их коньяком из фляжки, которую достал из кармана пальто.

У меня как раз с собой первоклассная вещь.

Ну конечно, сказал Джо. Так что насчет времени? Я как-то недопонял. У меня иногда в ушах позванивает, и слышно худо. С самой войны.

А почему? спросил Мунк Шонди.

А я неплохо приложился с лошади, когда ее подо мной убили во время атаки легкой кавалерии. Приземлился как раз на голову, и с тех пор она уже не та, что раньше, моя бедная перекроенная голова. Такое впечатление, что ее кто-то постоянно держит в осаде, а кто — непонятно, и в ней все время свистит, кричит, воет и все такое, а я тут как бы ни при чем. Но, с другой стороны, я только потому и выжил, что лошадь упала, а я даже встать не смог. Наши рвались дальше на позиции русских, а я остался. Да благословен будет шум в моей голове, без него меня бы здесь не было. Так как насчет «по времени»?

Венгр достал крохотные золотые карманные часы и положил на середину стола. Он нажал на кнопку, крышка открылась, и все трое наклонились вперед.

Им открылся пустой эмалевый циферблат, полная луна, не оскверненная ни стрелками, ни четвертями, ни цифрами. Мунк Шонди снова нажал на кнопку, и пустой циферблат откинулся, открывая другие часы, с обычным циферблатом, но минутная стрелка двигалась по нему со скоростью секундной, а вместо секундной была стремительно движущаяся тень.

Вот, сказал Мунк Шонди.

Он еще раз нажал на кнопку, и открылся третий циферблат, тоже, казалось бы, обычный, но будто с застывшими стрелками. На самом деле секундная стрелка двигалась, вот только медленно-медленно. Все трое смотрели на нее несколько минут, и за это время она продвинулась на пару секунд, не больше.

Каир Мученик откинулся назад и оглушительно захохотал. Даже О'Салливан вяло улыбнулся. С тем же торжественным видом Мунк Шонди щелчком закрыл все три циферблата и убрал крохотные золотые часы в жилетный карман. Он собрал карты и начал тасовать.

Я так думаю, джентльмены, что у нас впереди долгий унылый день. Я не знаю, что привело нас в Иерусалим. Могу только предположить, что для всех нас это Священный город. В любом случае, вот мы сидим в последний день декабря, в холодный день, в воздухе определенно пахнет снегом, а завтра грядет новый год. Так что мне все равно, быстро или медленно идет время. А вы что скажете?

Каир Мученик засмеялся и снял карты. О'Салливан нехотя улыбнулся и в свою очередь снял. Мунк Шонди отложил лук и стрелы, и первые карты их двенадцатилетней игры легли на стол в Старом городе, в дымной арабской кофейне, где все и началось.

   Уже с самого начала стало очевидно, что трех более непохожих друг на друга стилей игры, чем стили трех основателей, не могло и быть.

Стиль Каира Мученика был наиболее оригинальным, поскольку он никогда не смотрел в свои карты, пока не сделаны все ставки, опираясь при этом на какой-то собственный закон больших чисел, приносивший ему выигрыш. Конечно, ему приходилось все время блефовать, но люди со стороны едва ли перехитрили бы человека, который мог честно заявить, что не знает, какие карты у него на руках.

Мунк Шонди пользовался своими широкими познаниями в области левантийских потребительских товаров. В соответствии с его правилами все мало-мальски ценное годилось для ставки. Таким образом, если на стол ложились горка талеров Марии Терезии и расписка, служившая эквивалентом срочных контрактов на египетскую вяленую рыбу, Шонди готов был обремизиться, лишь бы рыба досталась ему.

Шонди откуда-то точно знал, что персидские динары через несколько дней подешевеют по отношению к вяленой рыбе и что он получит солидный доход, если дисконтирует талеры Марии Терезии в Дамаске, увеличит вдвое стоимость своих срочных контрактов на рыбу, дешево купив динары в Бейруте, продаст четверть своих срочных контрактов и треть динаров в Багдаде, чтобы подмазать таможню на персидской границе, и, наконец, проследит, чтобы его курьер оказался в Исфахане в пятницу, в базарный день, как раз когда срочные контракты на рыбу будут пользоваться особенным спросом.

И только О'Салливан играл или говорил, что играет, руководствуясь математическим расчетом. Он заявлял, что приспособил к условиям покера баллистические таблицы, которые в свое время выучил наизусть в холмах южной Ирландии. Он был тогда в бегах, и знание дистанций требовалось ему, чтобы охотиться за «черно-рыжими». О'Салливан не мог близко подойти к врагу и вместо этого издали стрелял из своего старого мушкетона высоко в воздух, на манер гаубицы, так что правое дело, воплощенное в его пулях, описывало крутую параболу и низвергалось на врага, словно кара небесная.

На непостижимом блефе строилась игра Каира Мученика.

На невероятном знании левантийских торговых рынков — игра Мунка Шонди.

На баллистике, описывающей траектории пуль небесных, — когда ставил О'Салливан.

Чрезвычайно необычные методы игры да еще вызов, который игроки бросали слепому случаю, — все это сбивало с толку людей со стороны. А еще неистощимые финансовые ресурсы, которыми располагали три игрока-основателя.

Говорили, что Каир Мученик годами грабил могилы фараонов и теперь в его распоряжении огромный запас мумий. Как известно, порошок из мумий фараонов — надежный левантийский афродизиак, если его вдыхать или курить в виде мастики.

Этот порошок, если ежедневно употреблять его в достаточных количествах, дарил бесплодным женщинам стайку детишек, давал долголетие и мудрость мужчинам и вообще мог с успехом заменить собой что угодно.

И хотя запасы подлинного порошка из мумий фараонов, естественно, рано или поздно должны были истощиться, оставалось еще множество заботливо мумифицированных египтянами царских кошек. Наконец, никто не сомневался, что теперь, став главным поставщиком молотых мумий на Ближнем Востоке, Каир Мученик без зазрения совести будет производить порошок хоть из старых тряпок.

Что касается Мунка Шонди, хазарского еврея, никто не мог взять в толк, каким сокровенным чутьем он угадывает, что нынешняя стоимость йеменских ковриков и дамасских смокв как-то повлияет на стоимость грядущего весеннего приплода левантийских ягнят. Эти цены — и цены на тысячи других товаров — сплетались в сложные, запутанные законы, доступные ему одному.

И наконец, совсем недавно обретенное богатство О'Салливана, дела огромной важности, которые он вел, торгуя религиозными амулетами; наибольший доход приносили деревянные рыбы, грубо вырезанные из цилиндрических кусков дерева. Ассортимент был велик, но наибольшим спросом пользовались рыбы размером с ладонь. Ирландец заявлял, что эти абстрактные деревянные изображения — точная копия тех, которыми пользовались первые христиане, чтобы в те опасные времена тайно опознавать друг друга, не привлекая чужого внимания.

Но если это были просто примитивные амулеты, почему они вдруг стали столь популярны в современном Иерусалиме и распространились оттуда по всему Ближнему Востоку? И если это были христианские символы, то почему они пользовались равным спросом среди иудеев, мусульман и неверующих?

Женщины предпочитали носить их с собой тайно, пряча в сумочках и смущаясь, если продавец в магазине замечал амулет, когда они искали мелочь. Но мужчины достаточно открыто демонстрировали их на рынках, где амулетам находилось куда более конкретное применение, — приветствуя друг друга, мужчины с видимым удовольствием помахивали деревяшками в воздухе. В кофейнях они громко колотили ими по столам, чтобы подозвать официанта.

После кофе и табака деревянные рыбы ирландца были главным предметом спроса на Ближнем Востоке. Их можно было найти повсюду, в хижинах и дворцах, у людей всех национальностей, даже у бедуинов, которые и рыбы-то никогда не видели.

Порошок из мумий. Торговля, основанная на знании будущего. Религиозные символы.

С таким тылом эти трое были непобедимы. Год за годом они до нитки обирали приезжих — сбитых с толку эмиров, европейских контрабандистов и враждующих шейхов, набожных священников и разного рода коммерческих агентов, праведных фанатиков, всех странников-мечтателей, великое множество которых стекалось из разных краев в вечном стремлении покорить вершины Священного города и в поисках духовного золота, — Мученик, Шонди и О'Салливан Бир неумолимо сдавали карты, тасовали и сдавали вновь, безжалостно ввергая Иерусалим в пучину величайших беспорядков со времен Первого крестового похода. Бесконечный покер в комнате со сводчатым потолком, куда они перебрались уже в первую ночь, когда закрылась кофейня.

Не стоит прерываться только из-за того, что наступила полночь, сказал тогда Мунк Шонди.

Не стоит прерываться только из-за того, что приходит новый год, согласился Каир Мученик.

Что ж, джентльмены, если вы оба так считаете, сказал Джо, я знаю в Старом городе место, где мы всегда сможем играть без помех. Это бывшая лавка древностей, которой владеет мой друг, почти заброшенное местечко, поскольку он теперь вершит дела только в голове, странный бизнес, как вы сможете убедиться.

И так Великая иерусалимская игра началась в задней комнате пустой лавки, принадлежащей неприметному продавцу времени по имени Хадж Гарун.

   В тот последний день, спустя двенадцать лет игры, сдавал О'Салливан. Он предложил классический вариант покера, сбрасывать по три карты, и Каир Мученик и Мунк Шонди согласно кивнули, когда он объявил условия. Классический способ, стандартные карты на руках, ничего необдуманного и ничего случайного, — лучший и достойнейший способ закончить игру.

Они сознавали, что тот самый миг наконец настал, и потому играли неспешно и спокойно. О'Салливан распечатал бутылку нелегального ирландского самогона и начал неторопливо потягивать. Каир Мученик заправил кальян солидной дозой мастики из мумий и удовлетворенно затянулся. Мунк Шонди поставил на стол глубокую миску, наполненную головками чеснока, и принялся методично прогрызать путь ко дну.

Воинам-друзам,[6] охранявшим игру, дали денег и распустили по домам. На середине стола — колода карт, заказанная из Венеции специально ради такого события. Прежде чем аккуратно снять целлофановую обертку с колоды, все трое по очереди сделали на ней надрез.

Начали тасовать, каждый возился с колодой по пятнадцать-двадцать минут, чтобы прочувствовать ее, а потом еще двадцать минут они по очереди снимали. Но если учесть, что играли они уже двенадцать лет, никто не торопился. Мошенничество ушло в прошлое. Сейчас требовалось нечто большее, чем ловкость рук.

Пустой кальян, пустую бутылку из-под самогона и пустую миску из-под чеснока отложили в сторону. Каир Мученик уставился в потолок и объявил свою ставку.

Козы Мусульманского квартала, сказал он.

Остальные взглянули на него.

Предназначенные для содомии, торжественно добавил он.

Глаза О'Салливана сузились.

Козы Христианского квартала, парировал он. Мясо.

Козы Еврейского квартала, сказал Мунк Шонди. Молоко.

Они глядели друг на друга. За все эти годы они привыкли открывать карты именно так, чтобы люди со стороны не забывали: только настоящие товары и услуги имеют окончательную ценность в Священном городе. Ведь рано или поздно армии завоевателей придется отступить, и тогда пошатнется и рухнет созданная ею империя, как и все империи от сотворения мира, а имперская валюта станет в Иерусалиме чужой и ненужной.

Но, как беспечно заметил однажды кроткий Хадж Гарун, даже Священному городу нужны услуги. По правде сказать, гораздо больше, чем большинству мест на земле.

О'Салливан сдал. Он и Мунк Шонди медленно подняли свои карты к груди и одновременно заглянули в них. Поизучав их несколько минут, они сбросили по три. Каир Мученик, как всегда, и не подумал прикоснуться к своим картам. После некоторого размышления он сбросил первую, третью и пятую.

Каждый получил еще по три карты. Мунк Шонди с мрачным выражением быстро сопоставлял курсы всевозможных левантийских товаров на тот день. О'Салливан несколько лихорадочно высчитывал баллистические траектории патриотизма. Только Каир Мученик, с присущей ему самоуверенностью, сохранял совершенное спокойствие.

И поскольку он сидел слева от сдающего, он имел право первым открыть карты. Как всегда, он даже не заглянул в них.

Нечего медлить, сказал Каир Мученик. Не сейчас. Я не намерен терять время, поднимая ставки по крохам. Я начну с максимума, а вы сами выбирайте, играть вам или нет. Я думаю, вы оба согласитесь, что бизнес у меня разнообразный, не всегда законный, и что через него я контролирую Мусульманский квартал этого города.

Король молотых мумий сейчас нанесет удар, пробормотал О'Салливан. Но в то же время это была чистая правда, такая же, как его собственный контроль над Христианским кварталом и контроль Мунка Шонди — над Еврейским. Религиозные символы и торговля будущим так же необходимы Иерусалиму, как порошок из мумий.

Ну так как, да или нет? спросил Каир Мученик.

Да. Согласен.

Правильно. Так вот моя ставка. Контроль над Мусульманским кварталом. Я кладу Мусульманский квартал на стол. Если кто-то из вас выиграет — а этого не случится, — он ваш. Но для начала ваша ставка должна сравняться с моей. Не раскрываемся. Все всерьез.

О'Салливан негромко присвистнул.

Вот нахальство, а? пробормотал он. Ты хочешь сказать, Мусульманский квартал целиком?

Правильно. До последнего высушенного на солнце кирпича.

Люди? спросил Мунк Шонди.

До последнего нерожденного младенца, не знающего, во что его втянули.

Что ж, честно, сказал Мунк Шонди и пристукнул по столу. Коли так, ставлю Еврейский квартал.

Господи, черт с вами, заорал О'Салливан. Черт с вами! Если так, то я ставлю Христианский квартал.

Два последних слова он произнес по-гэльски, но его отлично поняли. Они достаточно изучили родные языки друг друга, чтобы распознать ставку на любом из них. Вот оно. Все трое откинулись, чтобы насладиться этим мгновением, шансом, который выпадает лишь раз в жизни, если выпадает вообще. Каждый поставил все, чем владел, и без слов было ясно, что четвертый район города, Армянский квартал, отойдет к победителю.

Вот и все. На стол лег Иерусалим. Победивший забирает вечный город.

Но прежде чем открылись карты, прошли двенадцать азартных лет в бывшей лавке древностей Хадж Гаруна, древнего защитника Иерусалима, который даже в тот знаменательный момент рассеянно бродил по комнате. До его трехтысячного дня рождения оставалось всего несколько дней.

Глава 2

Каир Мученик

Далеко едем? спросил Каир.

До самого конца, смиренно прошептала мумия.

Каир Мученик был рабом и с ранних лет собирал хлопок в дельте Нила бок о бок со своей прабабкой по материнской линии, женщиной гордой и неукротимой, впервые в жизни испытавшей страсть аж в 1813 году.

В тот год молодая женщина из деревни на краю Нубийской пустыни приютила у себя в хижине обворожительного странника по имени шейх Ибрагим ибн Гарун. Бойкий молодой шейх говорил, что он знаток исламских законов, а голубые глаза унаследовал от предков-черкесов.

Но позже Каиру Мученику доведется узнать, что его прадед-бродяга на самом деле был переодетый европеец, весьма одаренный швейцарский лингвист со страстью к деталям. Его прочим потомкам, известным и неизвестным, спустя век тоже суждено будет сыграть важную роль в Великом иерусалимском покере.

Юный шейх Ибрагим, как и положено, скоро затосковал в деревеньке на краю Нубийской пустыни. Со слезами расстался он со своей новой женой, дабы возобновить странствия, обещав вернуться через три месяца. Однако, вернувшись через положенный срок, он обнаружил, что деревня разрушена, а ее обитателей увел отряд мамелюков.

Этих вырождающихся преемников средневекового воинства, бывших монгольских и тюркских рабов, позже ставших правителями Египта, примерно за пятнадцать лет до того Наполеон оттеснил на юг, в пустыню. И хотя они уже девять веков назад покинули суровые русские степи, воспоминания о холодном северном ветре навечно запечатлелись в их вялых умах, и даже в ужасную нубийскую жару они носили толстое шерстяное нижнее белье. В роскошных одеяниях и огромных, расшитых самоцветами тюрбанах, с мечами, инкрустированными драгоценными камнями, с седельными сумками, набитыми золотом, возя при себе все свои богатства, они сквозь дымку тумана тяжело скакали на битву, а их катамиты бежали рядом, размахивая зелеными знаменами Пророка.

Мамелюки не могли продолжить свой род, потому что они все-таки были педерасты. Пока они правили Египтом, они покупали мальчиков на юге России и раскармливали их, чтобы те со временем их заменили, но этот канал закрылся, и каста воинов-мусульман потихоньку стала вымирать.

Те, кто еще держался, были стареющие обрюзгшие толстяки, пожилые астматики, которых изводил рак прямой кишки и кожные инфекции, особенно в паху и подмышках. Несмотря на столь буйный телесный распад — настолько ощутимый, что ветер, если дул в нужную сторону, мог предупредить местные племена об опасности, — мамелюки наслаждались варварской роскошью, все еще разоряли земли и продавали захваченных африканцев арабам-работорговцам. Немного возбудившись после очередной вылазки, они возвращались на свои нильские барки и снова впадали в подобный смерти ступор под навесами, которые их прислужники денно и нощно поливали водой в бесплодных попытках остудить их громадные храпящие тела.

Они никогда не снимали белья, а потому и чесаться смысла не было. Даже отмахиваться от мух было бесполезно. Вместо этого они лежали, тупо глядя в пустыню и удивляясь, как могло случиться, что их когда-то роскошная жизнь на Средиземноморье, с его легким ветерком, благоуханием и прочими наслаждениями, сжалась до рептильного существования в пропеченном солнцем забвении, в этой глуши.

На одной из этих барок в 1813 году прабабка Мученика родила девочку, черную, как она сама, но со светло-голубыми глазами ее обожаемого шейха Ибрагима. Мамелюкам девочка была ни к чему, и мать с дочерью продали арабскому работорговцу, а тот отправил их в дельту Нила собирать хлопок. В свой черед дочь родила дочь, а та — сына, такого же чернокожего со светло-голубыми глазами. Обе умерли от дизентерии вскоре после рождения детей, и мальчика воспитала прабабка. Но и она в 1892 году, вытерпев почти восемьдесят лет рабства, пала жертвой дизентерии.

После ее смерти хозяин освободил маленького Каира, проявив исламское милосердие.

И вот, в двенадцать лет выброшенный в широкий мир, неграмотный и ничего не умеющий, мальчик сделал то, что во второй половине девятнадцатого века в Египте сделал бы на его месте любой чернокожий ребенок. Он обернул голову куфией и по пыльным дорогам побрел в столицу, искать помощи бывшего раба по имени Менелик Зивар.

   Менелик Зивар занимал среди чернокожих в Египте весьма необычное положение.

Рабы воспитывались в религии своих хозяев, и абсолютное большинство исповедовало ислам. Но ветвь рода Зиваров, которой принадлежал Менелик, ухитрилась оказаться коптами, и Менелик принял на себя тяжкий труд изучить коптский язык, это мертвое египетское наречие, на котором говорили в Египте во времена первых христиан.

Такими знаниями мог похвастаться еще только один человек — глава коптской Церкви, он же патриарх Александрийский. В его обязанности входило назначение главы Церкви в Эфиопии, единственной стране, где эта христианская секта имела статус государственной религии, и единственной стране в Африке, которой не управляли европейцы.

Поскольку никто, кроме Менелика и патриарха, не знал коптского, они предпочитали обсуждать дела именно на этом языке. Конечно, понять, что они говорят, было невозможно, но чернокожие в Египте были уверены, что уж если у Менелика такие взаимоотношения с коптским патриархом, то он уж точно влиятельнее всех чернокожих в мире.

Даже его имя играло ему на руку, поскольку исторический Менелик был первым императором Эфиопии.[7]

Но не только его политические связи определяли его статус в черном сообществе. Кроме всего прочего, Менелик Зивар был виднейшим египтологом девятнадцатого столетия.

Прежний хозяин Менелика, зажиточный торговец хлопком по имени Зивар, отправил своего юного сына в Англию получать образование. Зивар-сын вернулся в Александрию, неплохо изучив археологию, но, прожив вдали от дома так долго, не имел никакого представления о современной египетской коррупции. Для полевых работ ему понадобился квалифицированный драгоман, то есть проводник и переводчик, который присматривал бы за вороватыми рабочими и раздавал бакшиш направо и налево по всему нильскому бассейну. Патриарх Александрийский заметил археологу, что не стоит далеко ходить — достаточно обратить внимание на собственного домочадца, проницательного раба Менелика.

Зивар-сын и Менелик объединили усилия и начали копать по всей дельте. Менелик быстро научился разбирать иероглифы и скоро стал сам предлагать, где вести раскопки. Здесь вполне проявился его природный ум, и вскоре раб стал учителем, а хозяин — учеником.

Но даже получив свободу, Менелик сохранил все качества превосходного драгомана. Он всегда скромно держался в тени. Поэтому, хотя открытия сделали знаменитым хозяина Менелика, ни один белый в Египте и никто в Европе не слыхивал о том Зиваре, который действительно заслуживал славы, — о Менелике, тайном ученом и африканском народном герое.

   Когда маленький Каир пришел к Зивару просить совета, чернокожий египтолог был уже стар. Годы, проведенные Менеликом в тесных могилах, напоминали о себе артритом, и теперь он уже не участвовал в раскопках лично. Вместо этого он объяснял, где искать, и оценивал археологические находки. Он давно привык сохранять инкогнито, и поэтому надиктованные им монографии публиковались под чужими именами.

Между тем бесконечным потоком со всех концов Африки к нему стекались юные почитатели — чернокожие мальчишки и девчонки, которые только начинали жизненный путь и жаждали его совета.

Из-за артрита Менелику было удобнее всего лежать на спине. А поскольку большая часть его жизни прошла в могилах, совсем не удивительно, что своей спальней он избрал самый любимый саркофаг, чрезвычайно массивный монолит, прежней обитательницей которого была мумия матери Хеопса. Отойдя от дел в 1880 году, Менелик велел опустить саркофаг в гробницу, которую сам же и обнаружил под городским садом в Каире, недалеко от Нила. С тех пор именно там собирался его двор, которым престарелый патриарх управлял со дна саркофага. Просителей по одному проводили в гробницу для бесед, которые могли продолжаться от нескольких минут до целого дня, в зависимости от того, насколько часто старый ученый задремывал в своем звуконепроницаемом и почти безвоздушном подземном склепе.

Маленький Каир стоял в очереди в городском саду несколько недель, прежде чем служитель подвел его к крутой лестнице, которая вела в склеп. Ему приказали сразу закрыть за собой дверь, потому что глаза учителя успели отвыкнуть от света. Он на цыпочках спустился по лестнице, сделал глубокий вдох и проскользнул в дверь.

Он оказался в маленькой угрюмой комнате. В темноте проступали очертания гигантского саркофага, в изголовье горела всего одна свеча. Он снова глубоко вдохнул, на цыпочках пересек комнату и заглянул внутрь.

Он даже приоткрыл рот от удивления. В самом низу, в полых глубинах камня, среди стопок книг и загадочных надписей, которым на вид было не меньше пяти тысяч лет, лежала иссохшая мумия с огромным увеличительным стеклом на груди. Маленький Каир был ошеломлен. Внезапно сморщенная рука мумии поднялась и схватила увеличительное стекло. Стекло гигантской линзы увеличило немигающий глаз, воззрившийся на него из древности, дюймов до двух, не меньше.

Попался, хихикнула мумия.

Маленький Каир затрясся. Его зубы застучали, лицо залил пот. Губы мумии исказила злорадная кривая улыбка.

Ну-ну, сынок, перестань. Я всего-навсего тот, к кому ты пришел. Как тебя зовут?

Маленький Каир прошептал свое имя.

Серьезно? спросила мумия. Ты уж точно получил это имя не от своего хозяина. Где ты его взял?

От прабабки, господин.

Ее фамилия была Мученица?

Нет, господин. У нее не было фамилии, господин. Но она дала мне это имя, господин.

Странно. Почему?

Я не знаю, господин.

Она тебе этого никогда не объясняла?

Нет, господин.

Она воспитала тебя?

Да, господин.

Все остальные рано умерли?

Да, господин.

От дизентерии?

Да, господин.

Хм, вот загадка. Нил дает нам землю, но требует за это жертв. Хорошая вода — в то же время плохая вода. Согласись, сынок. Секунду назад я поймал тебя на страхе перед прошлым, а это не лучший способ жить дальше, особенно если ты черный, вот как мы с тобой. И кстати, о прошлом: что ты знаешь о своем?

Я знаю, откуда была родом моя прабабка, господин.

Из Нубии, я бы сказал, глядя на тебя. За исключением глаз. Откуда они у тебя такие?

От моего прадеда, господин. Странствующего черкеса, господин.

Ах, вот что он ей сказал. Что еще ты о нем знаешь?

Он был знаток исламских законов, господин.

И это он ей тоже сказал, так?

Да, господин.

Ясно. А имя у него было?

Да, господин. Его звали шейх Ибрагим ибн Гарун, господин.

Губы мумии снова искривила усмешка.

Ах так, понятно. Этот молодой человек и вправду был путешественником, сомнений нет. В любом случае, он собрался и пошел своей дорогой, а твою прабабку после этого продали в рабство?

Да, господин.

Мамелюки?

Да, господин.

Все они уроды. Вялые жирные педерасты. Она их не жаловала, правильно я говорю?

Да, господин.

Точно. Но все это случилось в начале века, а начало века вряд ли можно считать прошлым. Истинное прошлое, которое может интересовать археолога, заканчивается в момент разрушения Нового Царства. Знаешь, когда это было?

Нет, господин.

Тридцатая династия. Несчастливое время. Да, теперь понятно.

Мумия закрыла глаза. Помолчав минут десять, она встрепенулась и почесала нос, потом снова подняла увеличительное стекло, и за линзой опять появился двухдюймовый глаз.

Ты сказал, ты ищешь работу, сынок?

Да, господин.

Говоришь хоть немного по-английски?

Нет, господин.

Ничего, нахватаешься. Ты мусульманин, я так понимаю.

Да, господин.

Конечно. У твоей прабабки была долгая память, и она хотела отдать кое-какие долги. Очень гордая женщина?

Да, господин.

Я так и думал, но это на будущее. Сейчас тебе нужна профессия, и, пожалуй, ты можешь начать драгоманом, как начинал я. Для нас многие профессии закрыты, а это хорошее дело на первое время. Тебе нужны связи.

Да, господин.

Правильно. Начнешь подручным и потихоньку будешь пробиваться. Теперь слушай внимательно, вот правила. Веди себя достойно, не льсти, не хнычь и не закатывай глаза. Будь учтивым, но заботливым и предупредительным с дамами, учтивым, но не столь чопорным с господами. Если ты чего-то не понимаешь, всегда говори Да, господин, бодро кивай и притворяйся, что понял. Получая вознаграждение, низко кланяйся и бормочи, как счастлив оказать эту услугу. Выполнив работу, давай понять, что, если попросят, ты можешь оказать еще более сложные услуги, для этого вполне достаточно секунду многозначительно помолчать. И прежде всего улыбайся. Улыбайся и улыбайся, пусть по тебе будет видно, что ты наслаждаешься своей работой, даже если она глупа и утомительна. В то же время будь очень сдержанным — иногда разве что можешь тонко намекнуть, как европейцев бодрит пустынный воздух. И будь мягок. Никогда никому не вреди. Твоя прабабка тебе об этом говорила?

Да, господин.

Я так и думал. Прикидывая, как ты будешь отдавать долги, она помышляла только о высоком. Так вот, о тебе. Служитель у входа даст тебе адрес. Скажи им, что тебя послал я, и через неделю возвращайся с отчетом о своих успехах. А потом возвращайся каждую неделю до получения дальнейших указаний.

Да, господин.

И знай, что я не спал, когда ты вошел, и несколько минут назад, когда внезапно замолчал, тоже не спал. Люди думают, что я сплю, хотя на самом деле я просто путешествую. Надо побывать в эпохе династии, чтобы ее уразуметь. Понимаешь?

Да, господин.

Бодро кивай, когда так говоришь.

Да, господин.

Хорошо. Приходи на следующей неделе.

Да, господин, прошептал маленький Каир, на цыпочках удаляясь от массивного каменного саркофага.

   Он стал учеником драгомана и, к своему удивлению, обнаружил, что его работа заключалась вовсе не в том, чтобы водить туристов по окрестностям или торговаться за них на базарах. Вместо этого оказалось, что в его обязанности входили прежде всего услуги сексуального плана.

Большинство европейцев, зимовавших в Египте, казалось, редко покидали просторные веранды своих отелей. Там они грациозно бродили, похваливая погоду и поругивая вялость и неопрятность местных жителей. Иногда попадались и те, кто шастал по окраинным улочкам в поисках сексуальных отношений, на европейский взгляд ассоциирующихся с Востоком, возможности поразвлечься вдали от дома, как раз того, что мог обеспечить драгоман.

В атмосфере безучастности, где викторианское пуританство скрывало имперские пороки, юный Каир без особенного интереса познавал азы своей профессии. Каждый день к полудню он являлся в контору Первого секретаря, главного драгомана в городе, в обязанности которого входило обучать новичков и раздавать задания. Поработать удавалось нечасто, что вполне соответствовало неторопливому ритму жизни, которую вели англичане в Египте. И в любом случае клиенты драгомана в основном спали, потому что и жара изнуряла, и опиум не вселял бодрости.

Так что в первые одинокие месяцы в городе юному Каиру выпадало много тихих часов, когда, прислушиваясь к храпению мужчины (или женщины), он мог помечтать о будущем, и его грезы неизбежно возвращались к невероятному событию, которое так часто вспоминал Менелик, к беседе длиной в сорок лет, которую старик вел со своим задушевным другом, английским лордом и легендарным исследователем, Плантагенетом Стронгбоу.

   Менелик впервые повстречал Стронгбоу летом 1838 года, через несколько недель после того, как исследователь вернулся из, пожалуй, самой загадочной своей поездки, на сей раз по окраинам Персии.

Гигант семи футов и семи дюймов роста,[8] в тяжелом засаленном черном тюрбане и черном халате из немытой и нечесаной козьей шерсти (говорили, что одежду ему подарили где-то в Персии, в диком горном племени) — словом, на пыльных улицах Каира надменный английский герцог представлял собой несколько странное зрелище. Несмотря на юный возраст, его лицо было уже покрыто шрамами. Вдобавок на его внешности отразилась недавняя схватка с холерой, чуть было не стоившая ему жизни.

Но больше всего Менелика поразили, конечно, переносные солнечные часы, болтавшиеся у Стронгбоу на поясе, — невероятно тяжелый бронзовый гномон, выгравированная на котором легенда особо отмечала, что часы сделаны в Багдаде во времена пятого халифа из рода Аббасидов.

Менелик никогда не видел, чтобы европеец, пусть даже и английский герцог, был так диковинно одет, и уж точно никогда — чтобы костюм столь возмутительно не соответствовал удушающей жаре египетского лета. Он сразу заинтересовался Стронгбоу.

Говорили, что молодой английский герцог презирает соотечественников, но уважает компанию настоящих левантийцев, в особенности бедняков и бродяг, зарабатывающих на хлеб фокусами и свежими сплетнями. Памятуя об этом, Менелик однажды подошел к Стронгбоу на базаре и представился. Стронгбоу был, как всегда, настороже: под мышкой он держал отполированный изогнутый корень, короткую тяжелую дубинку, угрожавшую всякому, кто осмеливался обсуждать вопросы, непосредственно Стронгбоу не интересовавшие.

В то время Менелику было двадцать — на год больше, чем Стронгбоу. Он все еще был рабом и простым драгоманом, но уже говорил по-коптски и проявил наблюдательность, позволившую ему впоследствии раскрыть тайны столь многих могил. Не многие каирцы смогли бы рассказать о жизни низов родного города с такой точностью и вкусом, как Менелик.

Улыбаясь, он шагнул к Стронгбоу. Когда тот машинально поднял дубинку, Менелик выкрикнул грубое коптское приветствие, которого на Ниле не слышали уже больше тысячи лет, трехэтажное вульгарное выражение, которое употребляли только нильские лодочники, бывшие друг с другом на самой короткой ноге. Конечно, Стронгбоу не понял языка, но почувствовал общий настрой, и тот ему понравился. Он опустил дубинку и улыбнулся, а Менелик тем временем перешел на низкопробный арабский диалект и очаровал Стронгбоу еще больше, принявшись на чем свет стоит честить некоторых англичан, которые занимались в Каире темными делишками.

Жара базара невыносимо давила. Молодые люди решили, что неплохо бы чего-нибудь выпить, и вошли в первое заведение, которое обнаружили у берега Нила. Это оказалось убежище ничем не занятых в данный момент драгоманов, грязный ресторанчик на открытом воздухе, увитый диким плющом, утопающий в цветах, с бассейном, в котором плескались сонные утки, и клеткой, приютившей крикливых павлинов, время от времени равнодушно раскрывающих хвосты. Дешевое вино оказалось крепким, барашек с приправами — вкусным, а сморщенные арабы-официанты попыхивали опиумом и с каждым часом все менее уверенно передвигали ноги.

Там, под успокаивающий напев тени, Стронгбоу и Менелик провели длинный летний воскресный день. Они ели и пили, кормили невозмутимых уток, наблюдали, как спариваются нервные павлины, восторженно обсуждали все, что приходило на ум, и так надрались к вечеру, что им пришлось прыгнуть за перила и освежиться в мутной реке, перед тем как отойти ко сну.

В тот день у Нила завязалась крепкая дружба. И с той поры, когда бы Стронгбоу ни оказался в Нижнем Египте, он посылал гонца к Менелику, и они вновь встречались по воскресеньям в том же грязном ресторанчике на открытом воздухе, увитом плющом, утопающим в цветах, всегда за одним и тем же столиком, там же, где они сидели развалившись в первый раз, охрипшими голосами подхватывая нить бесед, словно те никогда и не прерывались, почесывая павлинов и прикармливая уток, наслаждаясь барашком с приправами и бесконечными кувшинами вина, с которыми им приходилось управляться самим, потому что ослабевшие от опиума официанты не могли считаться серьезным подспорьем, Менелик — делая блестящую научную карьеру, Стронгбоу — вечно расширяя географию своих путешествий, уже простиравшихся от Тимбукту до Гиндукуша.

   Каждую неделю приходя в гробницу под городским садом, маленький Каир восхищенно слушал истории из арсенала Менелика Зивара, истории о невообразимых приключениях и удивительных превратностях судьбы, которые и не снились одинокому мальчику двенадцати лет от роду, чужаку в великом городе.

Так, по крайней мере, казалось маленькому Каиру. Старый Менелик думал иначе.

Не так, говорила сморщенная мумия со дна саркофага, улыбаясь и подбадривая мальчика. Сейчас тебе, может, так и кажется, сынок, но никогда нельзя быть уверенным, что уготовила нам судьба. Подвиги и открытия? Удивительные превращения? Вот только вспомни о Камне Нумы.

Маленький Каир стоял, упираясь подбородком в край каменного саркофага. Чарующие имена, нездешние воспоминания — так было всегда в тихом склепе Менелика Зивара. В глазах мальчика появилось отрешенное выражение.

Камень Пневмы? прошептал он.

В глубине саркофага, из-за стопок книг и странных надписей, мумия подняла увеличительное стекло, и вновь на мальчика взглянул из древности гигантский глаз. Мумия сухо усмехнулась.

Как ты сказал? Нумы или Пневмы? Дыхание тоже играет свою роль в этой истории, особенно свежий воздух, но с греками это связано лишь косвенно. Короче, речь идет о Камне Нумы, и Стронгбоу рассказал мне о нем однажды в воскресенье, сорок или пятьдесят лет тому назад. Он шел из кухни с новым кувшином вина и еще одним блюдом барашка со специями, а его переносные солнечные часы весело болтались на поясе, когда он пробирался среди официантов-паралитиков, и вдруг на его лице появилась дьявольская усмешка. Мы сидели в ресторане уже давно, и я захмелел настолько, что едва ее различил. Но когда он рухнул на стул и надо мной нависло его огромное лицо, я ее увидел. Это была злобная усмешка. Воплощенная дьявольская хитрость.

Эй, говорю я, что это за штуки?

Менелик, ты, кладбищенский вор с Нила, заорал он, хватая меня за руку, и шмякнул блюдо с барашком об пол. Менелик, ты, чертов черный копт, обещай мне, что, если тебя спросят о Камне Нумы, ты будешь нем как рыба.

Это почему? спросил я, хотя никогда про этот камень не слышал.

А Стронгбоу тем временем заулыбался еще более жутко. Так жутко, что если бы я знал его похуже, то подумал бы, что у него начинается горячка. Вот какая сумасшедшая была ухмылка. И вдруг он сделал резкий жест, и его солнечные часы полетели через комнату, сметая все на своем пути. Кувшин упал в бассейн с утками, и вода покраснела от вина, стаканы разбились о клетку с павлинами, и спаривающиеся птицы в испуге разлетелись под дождем сверкающих осколков. Он стукнул кулаком по столу и захохотал так, что все затряслось, даже, кажется, официанты, хотя, может быть, и нет, кто его знает. Может, конечно, это вино сыграло шутку с моим зрением, но я видел своими глазами, как в ту минуту они в первый раз за долгие годы подали признаки жизни.

Почему? загремел Стронгбоу. Для блага Европы. Мы спасем Европу от ее собственного невообразимого лицемерия.

   Маленький Каир слушал, затаив дыхание.

Да, прошептала мумия, Камень Нумы — вызвавшая ожесточенные споры в научных кругах каменная плита, названная по имени ее первооткрывателя, Нумы Нуманция. Немецкий исследователь сексуальности — и защитник однополой любви, кстати. Недоброжелатели презрительно называли его Тетушкой Магнезией. Но надо признать, в те времена в Европе никто не осмеливался высказываться об этой стороне жизни с такой прямотой, как Нуманций, что, конечно, не могло не вызвать сочувствия Стронгбоу.

Неделя за неделей, продолжал Менелик, этот Нума Нуманций, он же Тетушка Магнезия, исследовал руины в верховьях Нила, у Карнака, пытаясь найти некую маленькую надпись, которая бы подтвердила, что у древних египтян не было наказаний за гомосексуализм. Но тщетно. Иероглифы на колоннах запечатлели неисчислимые дела на благо общества, совершенные фараонами, и неисчислимые добродетели этих фараонов, и при этом ни слова о сексе.

В тот вечер, когда Стронгбоу набрел на Нуманция, тот совсем упал духом, сидел в руинах храма и все вздыхал. Стронгбоу был тогда переодет нищим бедуином-землекопом из окрестностей первого порога и разговорился с Нуманцием, как со всеми, кого встречал на пути. Когда он узнал, что нужно немцу, то решил прервать странствие и помочь ему.

На следующее утро Нуманций перенес раскопки на другой берег реки. Тем временем Стронгбоу зарылся в несколько близлежащих могил, чтобы подыскать подходящую базальтовую плиту. Он несколько раз высек на плите надпись, пока не удовлетворился результатом, обработал ее химикалиями и закопал перед входом в храм, оставив один угол торчать над зыбучим песком, ну, чтобы открытие приписали случаю и работе ветра.

Через несколько дней Нуманций вернулся в Карнак, вздыхая еще тяжелее, чем прежде, решив напоследок помечтать у залитого лунным светом храма. Край базальтовой плиты с надписями бросился ему в глаза, и он быстро выкопал ее. Стронгбоу наблюдал за процессом из-за колонны.

Нуманций захлопал в ладоши. На базальтовой плите было три длинных ровных ряда надписей — иероглифы, демотический египетский и греческий, — параллельные переводы законодательного акта времен Тридцать первой династии. Во впечатляющих деталях статут гарантировал право совершеннолетних на гомосексуальные контакты при взаимном согласии в полном соответствии с их физическими возможностями и мастерством, в том случае, если таковые контакты осуществляются в виду Нила в присутствии бабуина, или скарабея, или другого священного животного, в том случае, если указанные физические возможности и мастерство не идут вразрез с божественным правом фараона объявлять и вести войны с целью приобретения рабов для устройства общественных работ для приумножения фараоновой славы.

Статут был формально обнародован жрецами Птолемея V, дабы возродить закон, издавна бытовавший в стране, но снискавший за предыдущее тысячелетие дурную славу, поскольку повторяющиеся набеги варваров с севера привели к зарождению в царстве солнца нецивилизованных сексуальных отношений.

В особенности не свойственных для Египта сексуальных отношений, подчеркивали вырезанные надписи. Слова эти были выделены зубилом в греческом и демотическом текстах и жирно обведены в иероглифическом.

Нуманций торжествовал. Со своей драгоценной плитой он спустился по Нилу и сразу вернулся в Европу со щитом. Там его уникальная находка потрясла ученый мир и породила жаркие дискуссии. Хотя Камень Нумы в конце концов признали подделкой, Нуманций успел обеспечить себе репутацию знатока в сфере античного гомосексуального права и гомосексуалистской египтологии.

Да, вот именно, задумчиво сказал Менелик Зивар со дна саркофага, улыбаясь маленькому Каиру через свое увеличительное стекло и глядя на него немигающим двухдюймовым глазом.

Да, сынок. Судьбоносный камень из прошлого, найденный в храме на берегу Нила. Судьба вносит в жизнь разнообразие.

   Каиру уже исполнилось двадцать, когда Менелик Зивар решился поговорить с ним о книгах, стопками громоздящихся в его саркофаге. Эти книги оказались не чем-нибудь, а тридцатью тремя томами монументального исследования левантийского секса. Труд этот вышел из-под пера Стронгбоу, был опубликован в Базеле примерно в год рождения Каира и навечно запрещен на всей территории Британской империи за низкое, презренное забвение английских традиций.

Когда старик рассказывал Мученику, как он несколько месяцев контрабандой переправлял полное издание труда в Египет внутри гигантского полого каменного скарабея, которого ему для этих целей одолжил Стронгбоу, в глазах у него стояли слезы. А еще он поведал о том, как в тот день, когда все тридцать три тома были надежно спрятаны в саркофаге, из Константинополя прибыл нарочный с огромным увеличительным стеклом Стронгбоу и запиской от него. Это были прощальные подарки старого друга. В записке говорилось, что Стронгбоу хотел бы оставить Менелику увеличительное стекло на память, тогда как сам он решил навсегда исчезнуть в пустыне и зажить жизнью святого.

В записке была просьба вернуть каменного скарабея одному человеку в Иерусалиме, одолжившему его Стронгбоу, что Менелик и сделал.

Но никогда его больше не увидеть? каркнула мумия, и по ее щекам побежали слезы. Никогда больше не услышать, как он ревет от смеха и стучит по столу, рассказывая о недавних открытиях? Забыть чудные воскресные вечера у берега Нила, когда мы были молоды и перед нами открывался весь мир? Вместо этого — только увеличительное стекло, хотя бы оно проехало тысячи миль и видело множество чудес?

Слушая всхлипывания старика, Каир понял, как глубоко ученый тоскует по другу даже сейчас, спустя два десятилетия. Но он сознавал также, что Менелик Зивар навсегда сохранит в памяти беседу со Стронгбоу длиной в сорок лет, длинные воскресные дни, наполненные вином и непристойностями, сплетавшимися под сводами плюща и цветов, среди безмятежных сонных уток и статуеобразных официантов, среди крикливых павлинов, в грязном ресторанчике на берегу Нила, дни, которые всегда заканчивались прыжком в прохладную отрезвляющую воду.

У Менелика есть эти воспоминания, думал Мученик, и великолепное исследование Стронгбоу. И увеличительное стекло, чтобы его прочитать.

На дне саркофага мумия отерла слезы. Наступил новый, 1900 год. Мумия вздохнула и открыла один из томов. Она быстро взглянула на Мученика через увеличительное стекло и приникла к странице.

Настал новый век, сказала она. Я думаю, стоит прочитать тебе несколько выдержек из прошлого.

С удовольствием послушаю, Менелик.

Хорошо. Начнем, том первый.

«Предисловие автора, в коем последний предпринимает попытку обсудить в объеме трехсот миллионов слов общеинтересную историческую тему, каковая до сей поры замалчивалась и существование каковой отрицалось: тему секса в Леванте, или, для точности выражения, левантийского секса, около двух третей каковой попытки отражают личные опыты автора с нежной персиянкой, в свое время его возлюбленной гражданской женой, ныне покойной, но незабвенной».

Держа в руке увеличительное стекло, Зивар читал дальше.

И следующие четырнадцать лет Каир еженедельно приходил в склеп под городским садом у реки, а старый египтолог читал вслух со дна саркофага отрывки из исследования Стронгбоу и посмеивался, узнавая в книге воскресные рассказы друга, а Мученик в это время слушал, раскрыв рот, мечтательно прислонившись к массивной каменной глыбе, слушал и слушал о невероятных событиях героического прошлого.

   Истории Стронгбоу, как волшебные грезы, неизменно сопровождали юность Каира Мученика, но он, в отличие от легендарного исследователя, не властвовал над своей судьбой. Проходили десятилетия, а он оставался обычным драгоманом.

Причина же, по которой Менелик Зивар с самого начала заинтересовался Каиром Мучеником, заключалась в давнем любовном приключении, в первом чувственном опыте Менелика, когда ему было шестнадцать.

Она была гораздо старше него. Вообще-то даже ее голубоглазая дочь в ту пору была старше Менелика. Она тоже была рабыней в дельте Нила, хотя происходила из деревеньки на краю Нубийской пустыни. И он всегда тепло вспоминал, как нежно и ласково она помогла ему впервые познать любовь.

Женщина рассказала ему о своем потерянном муже, и о том, как вскоре она попала в плен к мамелюкам, и о том, как после рождения голубоглазой дочери ее продали в рабство.

Такое не забывается, сказала она тогда. Однажды она отплатит мамелюкам за зверства.

Спустя много лет, когда у Менелика появились широкие возможности, он выяснил прошлое ее любимого мужа, в свое время известного в Египте знатока исламских законов. Оказалось, что странник, известный под именем шейха Ибрагима ибн Гаруна, на самом деле был швейцарским лингвистом.

Так что когда перепуганный нубийский мальчик, бывший раб по имени Каир Мученик, спустя шесть десятков лет пришел к нему за советом, Зивар сразу понял, откуда у него это необычное имя, дарованное прабабкой. Ее правнуку предстояло стать орудием мести, избранным этой гордой и нежной женщиной, которая некогда сделала шестнадцатилетнего Зивара мужчиной.

Зивар решил почтить ее память и, когда придет время, помочь Мученику. Но он был терпелив, зная, что миссия, тайно возложенная на Мученика его прабабкой, под силу лишь зрелому, опытному человеку.

Зивар решился действовать только в 1914 году и даже тогда подошел к делу издалека.

Это случилось во время одного из еженедельных визитов Мученика. Менелик только что окончил чтение примечания о нежной персиянке, той, что Стронгбоу любил в юности несколько недель, не больше, пока ее не унесла эпидемия холеры. Зивар вздохнул и отложил увеличительное стекло. Он задумчиво облизнул губы. Молчание продолжалось несколько минут, а потом Мученик встрепенулся и вышел из транса.

Что случилось, Менелик?

Да вот, одна фраза повторяется на всем протяжении труда Стронгбоу — несколько недель, не больше. Разве не удивительно, что столь краткое мгновение может так много значить? Только подумай, из десятков тысяч путешествий на протяжении этого хаджа длиною в жизнь он всегда возвращается в эти несколько недель. Тебе это не кажется странным?

Кажется, сказал Мученик.

Вот и мне кажется. Но, с другой стороны, в самом времени достаточно странностей. Я понял это, работая в могилах, я тогда был младше тебя. Ты знаешь, что у мумий могут отрастать волосы?

Нет.

Могут, еще как. Неожиданно обнаруживаешь молодой волос, растущий из лысой голове, которой уже три-четыре тысячи лет, не меньше. Это тоже странно. Кстати, Каир, сколько тебе было, когда умерла твоя прабабка и ты впервые пришел сюда?

Двенадцать.

Вот-вот, а теперь тебе уже далеко за тридцать. Ты был драгоманом, им ты и остался. Ну и что же нам делать? Чтобы не завязнуть во времени?

Не знаю. Я, кажется, уже завяз, но не знаю, что делать.

Ты, надеюсь, не хочешь стать Первым секретарем? Не хочешь к старости сделаться главным драгоманом города? К чему ты стремишься?

Уж точно не к этому.

Вот и я так думаю. Мне кажется, тебе бы хотелось жизни поинтересней, чем эта, и если так, самое время начать. Когда я был в твоем возрасте, мое имя было уже известно по всей Европе. Вот только никто не знал, что это мое имя.

Но ты ведь Менелик Зивар.

Правда. Но правда и то, что слава, добрая ли, дурная, — пустой звук. Может случиться, что никто и не услышит о тебе, когда ты найдешь себе дело по душе. И может статься, именно поэтому тебе удастся достичь в нем больших успехов.

В каком, Менелик? На что я способен? Что мне делать?

Хм, давай-ка подумаем. Но пока не мог бы ты оказать мне небольшую услугу?

Конечно.

У меня есть одна теория. Недавно я задумался, а не существует ли некий тайный склад царских мумий. За прошлый век мы неплохо продвинулись в этом направлении, но мне все равно кажется, что фараонов выкопали маловато. Ты можешь время от времени ездить в Фивы по работе? То есть в Луксор?

Да.

На западном берегу есть одна гробница, ее сейчас раскапывают. Если сможешь, поводи туда своих клиентов и поковыряйся возле входа. Ночью, конечно. Без свидетелей. Нам лишний шум не нужен.

Разумеется.

Ну вот. Посмотри, может, найдешь что-нибудь вроде тайного хода. Если честно, я уверен, что не ошибаюсь.

   Следующие несколько месяцев Каир Мученик возил всех своих клиентов в Луксор, на раскопки на западном берегу. В лунном свете, говорил он, вход в гробницу выглядит особенно романтично. Он обслуживал клиентов сидя на корточках, стоя и в самых невероятных позах и копал за спинами и над головами, копал и копал, но так ничего и не обнаружил.

Ничего не обнаружил до той ночи, пока одна грузная итальянка не повернулась лицом к стене из необожженного кирпича и не шепнула ему, чтобы он взобрался на нее сзади. Он подчинился. Потом она приказала ему проникнуть в другое отверстие, повыше, а чтобы сильнее ощутить его толчки, уперлась массивными кулаками в стену, и первые ответные толчки ее сотрясающихся ягодиц были настолько яростны, что Мученику пришлось самому схватиться за стену, чтобы не рухнуть наземь.

Он ухватился за стену, и его кулак пробил ее насквозь, уткнувшись во что-то плотное и тяжелое.

Теперь он опирался на стену, больше ему не нужно было держаться. Пока женщина взбрыкивала и постанывала, он извлек это что-то из отверстия в стене и уставился на серебряные кольца, сияющие в лунном свете, на золотые и сердоликовые браслеты, инкрустированные лазуритом и светло-зеленым малахитом.

Рука мумии. Может быть, царицы?

Каир Мученик снял рубашку и осторожно завернул в нее руку. Тем временем итальянка пять или шесть раз взвыла и содрогнулась, выкрикнула «Матерь Божья!», рухнула на землю и тут же захрапела. Каир заложил дыру в стене кирпичом и заделал щели.

Неужели он правда нашел тайное захоронение фараонов?

   Ну конечно, нашел, сказал Менелик Зивар. Он был настолько взбудоражен, что даже сел в своем саркофаге, дабы с помощью увеличительного стекла как следует изучить руку. В последний раз старый ученый поднимался с подушек четырнадцатью годами раньше, когда начал читать Мученику труды Стронгбоу.

Если быть точным, продолжал Зивар, это рука третьестепенной наложницы фараона по имени Джер. Слышал когда-нибудь? Нет? Не важно, он был просто пьяный болван. Эта гробница стала усыпальницей Озириса во время XVIII династии, и с тех пор тысячи людей проходили мимо той кирпичной стены, где ты нашел руку, и даже не подозревали, что она там. Кто был твоим клиентом, кстати?

Итальянка.

Грузная и толстая?

Очень.

С огромными ягодицами?

Да.

Со средиземноморскими предпочтениями?

Да.

И тебе пришлось держаться, чтобы эта массивная задница не сшибла тебя с ног? Твой кулак пробил кирпичную стену? И ты нашел руку наложницы?

Да.

Менелик Зивар кивнул и засмеялся.

Я так и представляю себе заголовок в научном журнале. Вообрази, таким впечатляющим шрифтом:

СРЕДИЗЕМНОМОРСКИЙ АНАЛЬНЫЙ СЕКС ПРОЛОЖИЛ ПУТЬ К САМОЙ ВАЖНОЙ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ НАХОДКЕ ДВАДЦАТОГО ВЕКА!

Что ж, остается только поздравить эту итальянку. Она доказала правильность моей теории.

Да?

Ну конечно. Видишь ли, мумии Джера и его женщин так никто и не обнаружил. Больше усыпальница Озириса нас не интересует. А интересует нас то, что около тысяча трехсотого года до нашей эры разграбление могил стало серьезной проблемой и жрецам пришлось действовать. Без мумии фараон не бог, он ничто. И вот они собрали все мумии, какие только смогли, и перезахоронили в тайной усыпальнице. Ее выкопали напротив Фив, как раз там и живут наши пропавшие мумии. Такая у меня была теория, и вот видишь, она подтвердилась.

Но что рука наложницы делала там отдельно от тела?

Ждала итальянскую толстуху, чтобы она постонала и побрыкалась в лунном свете. Для истории. В тысяча трехсотом году до нашей эры верховные жрецы предприняли все возможные меры предосторожности. Знаешь, когда они убивали рабочих, строивших усыпальницу, процесс жертвоприношения сопровождался ритуальными песнями. Но все равно, какой-то смышленый кладбищенский вор, видимо, узнал о новой тайной гробнице. Он как раз удирал с награбленным, когда жрецы несколько удивили его своим появлением. Он поспешно запихал руку наложницы в отверстие и заложил кирпичом — наверное, думал вернуться, но был убит на месте. И тайна осталась тайной еще на три тысячелетия, пока твоя итальянка не оказалась с нею лицом к лицу и не открыла ее нам.

Утомленный и взбудораженный, Зивар опустился на подушки и скрестил руку наложницы и увеличительное стекло у себя на груди.

Теперь слушай. Если мои расчеты верны, в этой усыпальнице должно быть не меньше тридцати трех фараонов, не считая женщин, слуг и кошек. Короче, самое большое известное хранилище мумий.

Он прикрыл глаза.

Какое открытие. Какое завершение моей карьеры. Теперь слушай внимательно, Каир. Я хочу, чтобы ты вернулся туда один — и побыстрее. Начинай копать сразу за тем отверстием, где нашел руку. Там должен быть подземный ход, ведущий в тайную усыпальницу. Нет, только подумай, тридцать три фараона. Мне придется много попутешествовать по разным эпохам. Эта толстуха-итальянка даже и не подозревает, какой вклад в изучение древней истории внесут ее анальные аппетиты.

Конечно, не подозревает, пробормотал Каир. Даже наоборот.

Почему ты это сказал?

Она мне подарила кое-что. Обезьяну.

Менелик Зивар открыл глаза. Казалось, он был разочарован.

Обезьянку? И ты позволяешь итальянке дарить тебе, африканцу, обезьяну? Так она оценивает твои способности? А мне казалось, у тебя есть чувство собственного достоинства.

Обезьянку-альбиноса, самца, весело добавил Каир. Он совершенно белый, за исключением гениталий цвета морской волны. Он умеет выделывать штуки — сворачивается на плече в маленький комок белого меха, притворяется, что спит, прячет голову и хвост так, что нельзя догадаться, что это за зверь. Но если прошепчешь его имя, он вскакивает и сразу приступает к делу.

И что он делает?

Энергично дрочит. И обеими руками, ни больше ни меньше. Впечатляющее зрелище.

Менелик Зивар сухо улыбнулся.

И как же его зовут, этого веселого паренька?

Бонго.

Старый ученый фыркнул со дна саркофага.

Что ж, Бонго, может быть, и прелесть, Каир, но все равно тебе нужна другая работа. Теперь я убежден в этом больше, чем когда-либо. Ты просто несерьезно относишься к жизни.

Менелик Зивар многозначительно кивнул и прикрыл глаза. И как толстуха-итальянка под луной, немедленно захрапел.

   Темной ночью, убедившись, что у гробницы никого нет, Каир Мученик отодрал от стены верхний слой кирпичей и принялся копать. Через несколько футов лопатка провалилась в пустоту.

Он расширил отверстие и посветил внутрь. Впереди был ход высотой три фута и достаточной для взрослого мужчины ширины. Он пополз на животе.

Мумии лежали по обеим сторонам туннеля, и пролезть мимо, не задев лицом их лиц, носом носов и ртом рта, было невозможно. Проход получился ужасно тесный, но туннель шел под уклон, и потому Каир Мученик невольно заскользил вниз под тяжестью собственного веса. Только так ему удавалось продвигаться вперед.

Он скользил, набирал скорость и в конце концов упал, увлекая за собой кости, ноги и руки, пролетев триста ярдов. Вслед ему катились головы, под его подбородком расплющивались кошки. Туннель резко расширился, и Каир свалился в усыпальницу, пробив телом слежавшиеся тряпки и деревянные ящики, в удушающее облако обломков.

Когда пыль улеглась, он зажег свечу и попытался разглядеть почерневшие стены и мумии, в смущении столпившиеся по углам. Они лежали и стояли в самых разнообразных позах, некоторые скалились, стоя на головах, другие ссутулились у стен, держась за камни иссохшими руками. Там были золотые креслица и носилки, золотые чаши и блюда, драгоценные камни и ожерелья, а на одной из пыльных голов даже красовалась золотая диадема в виде кобры, знак фараона.

Мученик поднял свечу и увидел, что длинная, узкая погребальная камера завершается квадратным отверстием. Он протолкался к нему и протиснулся внутрь другого купе той же формы и размера, тоже забитого мумиями.

Мученик протер глаза от пыли. А что в дальнем конце этой комнаты? Еще одна дверь?

Он неуклюже протиснулся в третье купе, затем в четвертое, пятое, шестое, седьмое. Или он сбился со счета? Все комнаты были одинаковы. Он пошел назад, с трудом дыша в невыносимом зловонии.

В одном дверном проеме он остановился, прислонился к стене и задумался. Есть ли дверь с другой стороны первой комнаты? Интересно, идут ли купе в обоих направлениях? Сможет ли он найти выход или придется вечно бродить спотыкаясь по набитым купе этого подземного поезда?

Вдруг свеча стала тускнеть. А вдруг от недостатка воздуха он скоро потеряет сознание? А вдруг этот неподвижный скорый поезд у Нила — ловушка?

Он усмехнулся. Куда идет скорый?

В вечность, конечно. Здесь, под пустыней, фараоны и их свита едут в вечность, и хотя бы ненадолго он к ним присоединился.

Мумия рядом с ним пошевелилась. Она была зажата между четырьмя-пятью другими пассажирами и выглядела утомленной.

Далеко едем? спросил Каир.

До самого конца, смиренно прошептала мумия.

Каир фыркнул, кивнул и начал протискиваться через купе. На его пути попалась кошка, получила пинок и растворилась. Он подошел к выложенному золотом креслу, загораживавшему проход.

Извините, мадам, сказал он, стараясь обойти царицу. Она чопорно сидела на своем троне, улыбаясь надменной улыбкой. На том, что, возможно, было когда-то пышной, а ныне увядшей грудью, сиял изумруд.

Каиру захотелось потрогать ее грудь, и он не удержался. Сквозь шитые золотом лохмотья его пальцы провалились в пустую полость. Он зажал нос от хлынувшего смрада, и улыбка королевы померкла. Челюсть отвалилась, явив миру плохие зубы и пенек на месте языка. Мученик засмеялся и стал протискиваться дальше.

Начальник!

Он остановился и обернулся. На него смотрела зажатая в углу мумия, маленький сгорбленный человечек со скорбным лицом.

Почему-то Каир не удивился, услышав простецкий говорок английского рабочего. Кажется, мумия и вправду была обычным работягой, и в любом случае, заговори она на древнеегипетском, понять ее было бы сложно.

Узкая впалая грудь мумии свидетельствовала о слабых легких, а вполне возможно, и о туберкулезе. Рабочему классу, подумал Каир, во все времена жилось нелегко. Мумия почтительно прикоснулась пальцами ко лбу. Она, кажется, старалась выказать ему уважение.

Не хотел вас беспокоить, начальник, светом не поделитесь? К нам сюда гости редко заглядывают.

Каир опустил свечу на уровень изможденного лица мумии и увидел, как она со вздохом что-то втягивает в ноздри. В твоем состоянии тебе это на пользу не пойдет, подумал Каир.

Ох, хорошо! сказала мумия. Спасибо, начальник. Не представляете себе, как тут скушно. Мы пытались поддерживать компанию, но несколько веков проторчали тут вместе — и говорить вроде как больше и не о чем. Вот какое дело. Мы замолкли уже три тыщи лет тому назад.

Каир кивнул.

И на самом деле я этот тур не покупал, они меня заставили, вот как. Я, в смысле, понимаю, зачем это фараону, он же вроде как бог, но я — то? Видите, как мы тут теснимся, воздуха уже почти не осталось, и все хужеет и хужеет с течением времени. Вы ведь вроде понимаете, о каком тут времени речь идет.

Мумия с отвращением оглядела комнату.

Вот я и говорю, начальник, мне-то это на что? Ежели ты не бог, какой смысл жить вечно? Но им-то все равно, им плевать, каково тебе. Ты вот метешь себе прихожую в квартирке какой-то третьеразрядной фараоньей бабы, тебя и послали-то туда на замену, все путем, делаешь свое дело, и все, а тут тебе говорят, фараон, мол, перекинувшись и теперь ты царский домочадец на том свете, и тебя спешно мумифицируют, пока объявлен траур. Вот потому-то я здесь, и конца не видно, без конца конца не видно, и все потому, что я делал себе свое дело. Это нечестно, ну вот не могу я не возмущаться.

Каир кивнул. Мумия скорчила гримасу.

А еще, начальник, верховные жрецы все напутали. Фараон умирает, и они его посылают в вечное странствие, как он есть бог. Правильно. Но что это им взбрело в голову, будто он захочет ехать вместе со своей царицей, с друзьями и со слугами? Хорошая компания? Да они сбрендили. Мы вот тут внизу толпимся, и ничего в этом нет ни нормального, ни естественного. Неужто они и вправду думали, что мы будем тут ему на цыпочках прислуживать, наложницы — на спины хлопаться, царица — улыбаться, а кошки — кренделя выписывать? Не-а. Вот нет, и все. Так оно не бывает. Он, может, и бог, и привык жить вечно, а вот мы до смерти устали от этой поездочки. Скажите правду, вы где-нибудь видели столько унылых лиц?

Каир покачал головой.

Ну конечно не видели. Все тут возмущаются этой поездкой не меньше моего. Ни одна наложница за все три тыщи лет даже в его сторону не взглянула. Ни одна кошка о ноги не терлась, ни один слуга и пальцем не шевельнул. А зачем? Любая наложница скажет, пусть сам с собой развлекается. А уж царица… — вы сами видели, что было, когда вы ее ткнули. Вонючие газы внутри и зубы плохие, и языка у нее больше нет. Улыбка у нее ненастоящая, ты же понял. Можно же догадаться, из-за чего у нее зубы сгнили, а от языка один пенек остался? Правильно, это потому, что вот такой уж у нас был царь Джер, ну, и пьянство, конечно. У нее всегда улыбка была ненастоящая. Но теперь, когда Джер странствует, ему нельзя даже маленькую, чтобы набраться смелости и встретиться с правдой лицом к лицу. Он сухой, сухой как я, вам и невдомек, какой это сушняк. Вот такая шуточка, но вы же не остаетесь здесь, начальник? Дурак будете, если останетесь. Может, вам кажется, что жить вечно — малина, но я вам скажу, ничего хорошего у нас тут нету.

Я заблудился, сказал Каир. Где выход?

Пройдете еще два вагона. Слева там будут большие носилки, как раз под туннелем. Их туда давно поставили, вроде стремянки. Хотя тот, наверное, получил свое, мы его больше не видели. Смылся с правой рукой моей хозяйки, а больше толком ничего не взял.

Спасибо, сказал Каир, я пойду. Кстати, а сколько здесь всего фараонов?

Я посчитал всю эту деревенщину, на которую работал, — их ровным счетом тридцать три. Наконец-то Египет избавился от этого сброда. Они ничего не делали, только смотрели, как мы строим им памятники. Только о себе и думали, а сейчас им больше ничего не остается, зато — вечно, и знаете, дядя, это очень греет душу. Удачи, дядя.

Свеча мигнула. Мумия скорбно наклонила голову. Каир помахал ей с другого конца купе и начал проталкиваться к носилкам через два вагона. Он подтянулся, влез в шахту и начал взбираться сквозь обломки рук, ног и голов, через облака пыли — в пустынную ночь.

   Следующее утро застало его на борту парохода, идущего вниз по Нилу. Когда пароход наконец пришел в Каир ясным весенним днем 1914 года, он сразу помчался в гробницу под городским садом у реки, чтобы поделиться своими впечатляющими новостями. И обнаружил, что на массивном саркофаге, возле которого так часто стоял, — незнакомая крышка, а на месте сухой кривой улыбки мумии — раскрашенное резное изображение мамаши Хеопса.

Менелик Зивар, бывший раб и блестящий ученый, заочно обнаруживший мумии тридцати трех фараонов, тихо умер во сне. Каир Мученик стал единственным владельцем самого большого священного хранилища в истории, пантеона древних богов. Мумии помогут ему отплатить за несправедливости, причиненные его народу.

   Последний день декабря, 1921 год.

Громадные снежинки то влетали, то вылетали из грязных окон арабской кофейни, где Каир Мученик, Мунк Шонди и О'Салливан Бир играли в покер. Они заигрались до вечера и не разошлись даже на следующее утро. В полночь они переместились в странное жилище в Мусульманском квартале, принадлежавшее другу ирландца.

В нем были две комнаты с высокими сводчатыми потолками. Все убранство первой составляли гигантские солнечные часы, вделанные в стену у двери. К ним были зачем-то приделаны куранты. Во второй, задней, комнате, где и шла игра, один угол занимал высокий узкий антикварный сейф, другой — огромный каменный скарабей с хитрой улыбкой на морде, и больше ничего.

Первого января они сделали перерыв на несколько часов, но вернулись к игре вечером того же дня. Еще не успело стемнеть. Они сидели на полу между сейфом и скарабеем, подстелив пальто. Мученик и Шонди играли в перчатках, О'Салливан Бир — в рукавицах. В комнате было не теплее, чем на улице, но, казалось, никто этого не замечал. Каир Мученик банковал. Он повернулся к О'Салливану.

Кто на самом деле этот твой друг, хозяин этой норы?

Зовут его вроде Хадж Гарун, сказал Джо. Раньше он был торговцем древностями, теперь на вечном посту, патрулирует Старый город.

Зачем?

А вдруг кто-нибудь нападет? Сейчас его беспокоят вавилоняне, а потом, смотришь, римляне или крестоносцы. Он за ними пристально следит. Что делать, говорит, приходится. Знает, какую заваруху они могут поднять в Священном городе.

И давно он на страже?

Почти три тысячи лет, ответил Джо, изучая свою раздачу. Каир улыбнулся и оглядел рубашки своих нетронутых, лежащих лицом вниз карт. Он выбрал одну и сбросил.

Мне тут кажется, сказал Джо, что вы мне верить не хотите, ну, насчет трех тысяч лет, — не верите, что служба может длиться так долго, я имею в виду. Многие не хотели верить. Вообще-то он говорит, что я единственный, кто ему поверил за последние две тысячи лет. Неплохая полоса невезения, а? Я возьму еще две, чтоб вы знали.

Каир улыбнулся еще шире и сдал дополнительные карты, три — Шонди, две — О'Салливану и одну себе. Он наклонился и почесал нос каменному скарабею.

Настоящий?

А то. Шестнадцатой династии, как говорит один старый тип.

Какой старый тип?

Тот самый Хадж Гарун, великий человек.

Вот оно что. А почему у него такая хитрая улыбка на морде?

А мне откуда знать? Может, он знает секрет, которого не знаем мы? Хитроумная штучка, это точно. Вы говорите, на валетах, не меньше? Я, наверное, начну прямо с этой аккуратной стопочки неподдельных фунтов стерлингов.

Вдруг куранты, приделанные к солнечным часам в передней комнате, громко крякнули и начали бить. Каир и Мунк подняли головы, считая удары.

Двенадцать? спросил Каир. В половине седьмого вечера?

Не обращай внимания, сказал Джо. У этих часов привычка — бьют, когда им вздумается, а на нас им плевать. Они теряют счет времени, это да, из-за темноты и облачных дней и тому подобного, а потом нагоняют. Со дня на день они перегонят время, чтобы потом вздремнуть. Это сильно осложняет дело. Вот мы слышали двенадцать ударов, а что это за время, было оно уже или еще будет — кто знает.

Каир кивнул.

А раньше они были переносными?

Интересно, что ты спросил, потому что так оно и было. Тяжелая штука. И я тому, кто с ней таскался, не завидую. Зачем это надо было, понять не могу.

Откуда они?

Мне сказали, из Багдада. Сделаны в какую-то эпоху, вроде как пятого халифа из рода Аббассидов, так говорит мой старик. То есть они, наверное, помнят события «Тысячи и одной ночи». Любимых сказок Хадж Гаруна. Это ему в прошлом веке подарил один человек. Снял эту комнату, чтобы тут писать исследование.

О'Салливан улыбнулся.

Хадж Гарун мне все говорил, что этот человек снял комнату на один день. Но старик, кажется, опять намудрил со временем, это я понял, когда он мне рассказал про то, какой большой был труд. Он его писал, поди-ка, лет десять, не меньше.

Почему? Большое было исследование?

Чтобы его отсюда целиком перевезти, потребовался караван, который перекрыл полпути отсюда до Яффы. Когда парень дописал, что хотел, он послал свой караван в Яффу, а оттуда и рукопись, и сам караван отправились в Венецию. Ее потом опубликовали где-то в Европе. Но у нас-то Новый год в Иерусалиме, и вы не хотите присоединиться ко мне и сыграть в эту увлекательную азартную игру?

Каир Мученик рассмеялся.

Переносные солнечные часы Стронгбоу? Стронгбоу писал свои тридцать три тома в этой самой комнате? Полый каменный скарабей, которого Стронгбоу позаимствовал в Иерусалиме для Менелика Зивара, чтобы тот смог переправить его труд в Египет?

Интересный расклад, вдруг подумал он, для покера в Священном городе.

Не заглядывая в карты, Каир Мученик поднял ставку.

Глава 3

Пирамида Хеопса

Попадались в основном только мелкие дилеры. Если при них обнаруживали порошок из мумий, то сажали в тюрьму.

После смерти Менелика Зивара в 1914 году, машинально продолжая выполнять обязанности викторианского драгомана, Каир Мученик обдумывал, что ему делать со своим внушительным мумиехранилищем.

Перед смертью Зивар рассказал пораженному Каиру, что давным-давно у него была недолгая любовная связь с его, Каира, прабабкой. В ту пору она дала обет отомстить за все унижения рабства, и поэтому, когда испуганный и одинокий двенадцатилетний мальчик пришел искать совета и помощи чернокожего ученого, Зивар сразу понял, что означает его странное имя.

Гордая женщина — долгая память, сказал тогда Зивар. Тупые и злобные мамелюки продали ее в дельту Нила, и ей хотелось вернуть им кое-какие долги. Но время шло, в рабстве умерли ее дочь и внучка, она знала, что и сама умрет в рабстве. Не многое было в ее власти, вот разве что дать тебе это имя, в надежде, что ты отомстишь за причиненное ей зло. Не отрекайся от нее, Каир. Она всю жизнь была сильна духом наперекор судьбе. Выполни ее желания, если сможешь.

Мученик и хотел бы, но как? Он все еще был простым драгоманом, пусть даже теперь ему принадлежал целый склад мумий. Но на что ему мумии?

А потом, ранним летом 1914 года, в первом свете дня на вершине Великой Пирамиды неожиданно произошло то потрясающее событие.

Английский триплан везет утреннюю почту в столицу. Неизвестный пилот в летных очках и кожаном шлеме весело скалится, белый шарф трепещет на ветру. Триплан царапает брюхом верхушку пирамиды и весело машет крыльями, радостно приветствуя самый поразительный монумент из всех, когда-либо возведенных человеком. И начисто сносит головы стареющему обрюзгшему немецкому барону и его стареющей обрюзгшей жене, тем самым как бы обозначая конец ленивых старых порядков, конец девятнадцатого века. С рассветом того дня Мученик с головокружительной ясностью осознал, что его викторианское рабство навсегда закончилось. И понял, почему Зивар послал его в Луксор именно тогда, а не раньше. Старый ученый, конечно, знал, что тайная усыпальница фараонов существует, и знал где. И все же он только перед самой смертью просил Мученика найти усыпальницу, чтобы тот стал единственным владельцем мумиехранилища и чтобы в его руках оказалось бесценное орудие возмездия, — и все ради памяти женщины, которую старый ученый когда-то любил.

Терпение.

Невероятное терпение.

Его прабабка ждала справедливости весь девятнадцатый век. Менелик Зивар ждал до 1914 года, скрывая от Мученика историю своей юношеской любви, и не торопился послать его на поиски тайного пантеона, который тоже ждал.

Терпение рабов и бывших рабов. И теперь ему придется запастись столь же огромным терпением, чтобы понять, как же с помощью этих орудий добиться власти.

Каир Мученик улыбнулся. Он стоял на вершине Великой Пирамиды. Несколькими ярдами ниже упокоились безголовые обнаженные тела жирных немецких аристократов. Солнце на горизонте, и он на вершине Великой Пирамиды. Новый век настал.

Мумии, орудия власти. И чтобы поразмыслить над их будущим, нет места лучше, чем единственное и неповторимое убежише, завещанное ему старым Менеликом, мудрейшим из мудрых.

   Ко второй неделе августа его караван был готов: верблюды навьючены огромными запасами мясных консервов, только мясных, — чтобы пережить тяготы драгоманства, Мученик с давних пор питался исключительно белковой пищей.

У основания Великой Пирамиды верблюдов разгрузили, и носильщики два дня перетаскивали запасы на вершину. Когда наверху уже не осталось места для консервных банок, Мученик расплатился с десятником.

Оно тебе здесь зачем? спросил пораженный десятник, пытаясь отдышаться.

Мученик улыбнулся.

Меня завтра утром заберет аэроплан. Везу это мясо в свою деревню в Судане. Там этим летом жуткая засуха.

Бригадир втихомолку посмеялся — хороший ответ, чего еще ждать от чернокожего.

А что это за зверек спит у тебя на плече? спросил бригадир. Вылитый комок ваты.

Мученик улыбнулся еще шире.

Это только кажется, что он спит. Это дух, охраняющий меня. Он присматривает за мной и предупреждает об опасности. Бонго, пожми руку этому вороватому феллаху.[9]

Услышав свое имя, обезьянка вскочила на плече у Мученика и принялась энергично дрочить, выставив яркие гениталии цвета морской волны и перехватывая их то одним крохотным кулачком, то другим.

Десятник завопил и кинулся бежать вместе с носильщиками. Но Мученик следил за ними в бинокль до тех пор, пока они не скрылись из виду. Вечное проклятие Египта — носильщики, которые сначала доставляют поклажу к гробницам, а потом сами же возвращаются грабить.

Когда стемнело, он нажал на рычажки, спрятанные в трещинах одного из камней на вершине пирамиды.

Скрипнули тугие пружины. Огромный каменный блок повернулся на невидимой стальной оси и мягко отошел в сторону. Мученик вошел в вестибюль, чиркнул спичкой и зажег лампу.

У подножия короткой лестницы располагалась гостиная просторной квартиры Менелика Зивара. Мученик осмотрелся: роскошная тяжелая мебель темного дерева, ручка к ручке и спинка к спинке, везде кисточки, тесьма и салфеточки; ножки с когтистыми лапами на концах, вдавливающие головы деревянных грызунов в толстые ковры; покрытые пылью лампы, стоящие всего в нескольких футах друг от друга среди бесчисленных охотничьих гравюр на стенах; десяток лакированных китайских ширм, неизвестно зачем разделявших комнату; мебель стоила дороже, чем целый туземный квартал любого африканского города.

Жилище было выдержано в тяжеловесном викторианском стиле. Мученик прошел далее и обследовал большую библиотеку, затем — так называемую столовую уровнем ниже, хорошо оборудованную археологическую мастерскую двумя уровнями ниже, а потом — спальню хозяина и две гостевые спальни на четвертом уровне, кухню и буфетные — на пятом, комнаты для слуг — на шестом и кладовые — на седьмом.

А в самом низу был подвал, где хранились дрова. Просторная семиэтажная квартира, прочная и уютная перевернутая пирамида на вершине пирамиды Хеопса.

Мученик провел остаток ночи, перетаскивая консервы в свое новое жилище.

   Завещая Мученику свою квартиру всего за месяц до смерти, Менелик Зивар легко восстановил ее историю, будто сам был свидетелем событий, произошедших три с половиной тысячи лет назад.

Мои находки говорят сами за себя, сказал тогда старый египтолог. Попробуй перенестись в эпоху XVI династии. Эра беззакония. Царство завоевали таинственные гиксосы,[10] их еще называют царями-пастухами, и хотя об их происхождении ничего не известно, это определение, кажется, очень им подходит. Они, видишь ли, умом не блистали, как станет ясно позднее. Когда чужеземцы приходят в Египет, им нужно одно — добыча. Кладбищенские воры бродят тут и там, ищут, где бы поживиться. А с тех пор ситуация не сильно изменилась — во все времена не было куска лакомее, чем пирамида Хеопса. Внутрь пирамиды уже ведет множество туннелей — их прорыли в поисках сокровищниц, но они всегда идут горизонтально или в гору. Я это особо отмечу не потому, что прорыть их — тяжелая работа, а потому, что для нашей истории важно, куда копать.

Так вот, Каир. Однажды ночью мы с тобой оказываемся в мемфисской таверне, где банда крепких, но туповатых гиксосов строит козни за кружкой пива. Хозяин таверны, коренной египтянин, слышит, что они говорят об утраченном сокровище. И вот, поскольку хозяин коренной египтянин, эти безродные пастухи, а ныне вольные охотники за сокровищем испытывают к нему естественное уважение. Он же не просто какой-то гиксос, который пришел в историю неведомо откуда и неизбежно так же вернется в пустоту. Они готовы с ним считаться, а от этого добра не будет, потому что так уж случилось, что он идеалист. Сейчас это кажется невероятным, но в те времена существовали египтяне-идеалисты.

Ну, шепчет хозяин таверны, подавая новую порцию пива на всех, если у вас на уме сокровища, что, если вам попытать счастья в Великой Пирамиде?

Гиксосы угрюмо качают головами. Кто только там не искал, говорят они, и все без толку.

Правильно, говорит хозяин таверны, но все потому и потерпели неудачу, что копали исключительно вверх. А фараон, как он есть бог, ни за что бы не согласился, чтобы его мумию возносили в усыпальницу. Естественно, что ему бы скорее понравилось сойти туда со скрещенными на груди руками — гораздо более достойное положение. Если уж ты бог, ты не ползешь вверх, ты нисходишь с небес.

Другими словами, говорит хозяин таверны, мумию, скорее всего, спустили сверху вниз. Вот как надо копать.

Менелик Зивар тихонько хихикнул.

Это, видишь ли, бедняга все из чистого идеализма, — что поделаешь, иллюзии. И как это ни глупо, тупые пастушеские головы поверили ему. Они выпили еще по кувшину пива и в ту же ночь пошли с хозяином таверны к Великой Пирамиде, взяв все свои инструменты.

Первое, что он им велел, — это оборудовать базовый лагерь, то есть в данном случае не базовый, а вершинный, откуда они могли бы тайно рыть шахты. И вот они начали копать вниз и дорылись до каменной скалы, служившей фундаментом пирамиды. Но в усыпальницу они не попали, а вместо этого провалились в подземную речку.

Что нам хорошо, то гиксосам смерть. Нил разлился, а если бы он не разлился, как знать? Они все копали бы свои туннели до тех пор, пока не разрушили бы несущие структуры и пирамида не рухнула бы.

Менелик Зивар улыбнулся.

Великая Пирамида вдруг рушится сама по себе? Просто сдувается, как шарик? Ты вообще понимаешь, что там шесть с половиной миллионов тонн камня? Представляешь, какой был бы шум?

Он вздохнул.

Нас спасло загрязнение окружающей среды. Снова нильский парадокс. Нил разлился, и мемфисские стоки попали в подземную речку. Гиксосы и хозяин таверны, сходя с ума от жажды после долгого и пыльного пути с вершины, бросились в мутный медленный поток, чтобы напиться… — и все.

Зивар задумчиво покивал.

Я думаю, они умерли всего через несколько минут. Дизентерия в притоках Нила особенно опасна. У них еще хватило сил доползти в верхний лагерь, а вот чтобы отодвинуть камень от выхода — уже нет. Там-то я и нашел их скелеты. Кости гиксосов были невыразительны и тупы, как они сами, но вот хозяин таверны, к тому времени распрощавшийся с идеализмом, провел последние минуты, выписывая в пыли иероглиф пиво.

И Менелик Зивар быстро досказал историю.

О верхнем лагере и вертикальных туннелях никто не знал до тех пор, пока в 1844 году Зивар не догадался об их существовании, обратив внимание на необычные потоки воздуха в известных к тому времени помещениях пирамиды. Теперь, когда он понял, что туннели существуют, найти их было проще простого. Он осмотрел верхний лагерь и решил, что виднейшему египтологу-инкогнито в мире не найти более подходящего загородного дома и удачного места отдыха. Тогда он занялся оборудованием жилища и расходов не жалел.

Ремонт занял шестнадцать лет. За это время, объявляясь в Нижнем Египте, Стронгбоу часто останавливался в незаконченной квартире и неизменно ею восторгался, о чем свидетельствует его письмо из Адена, написанное в середине века.

Мой дорогой Менелик!

Дух твоего будущего загородного дома просто несравненен. Среди прочих достоинств не могу не отметить замечательный вид, открывающийся с вершины, ясные восходы и закаты и в особенности чувство совершенного одиночества — неизменный источник вдохновения для людей нашей породы. И наконец, безмятежное спокойствие, которое нельзя не почувствовать, отходя ко сну на вершине величайшего монумента на земле.

Поздравляю, друг мой. Совершенно восхитительный замысел. Большое спасибо за чудные каникулы на этом великолепном насесте.

Твой и т. п., Плантагенет

P.S. В знак благодарности прилагаю к письму редкую Соломонову печать.[11] Я наткнулся на нее в прошлом месяце в Гиндукуше и никогда не видел подобного ландыша.

P.P.S. Планы на следующее воскресенье не меняются?

   И Менелик Зивар был действительно уверен, что нашел идеальный загородный дом. Настолько уверен, что решил перебраться в новое жилище, только когда все будет готово.

Он приурочил это событие к своему сорок третьему дню рождения, к Рождеству 1860 года. Он был бы рад, если бы Стронгбоу провел этот знаменательный день вместе с ним, но исследователь в облике араба снова где-то бродил, и найти его было невозможно.

Целый день Зивар радостно обследовал новое жилище. Вечером его ждал праздничный стол — ростбиф, йоркширский пудинг, к нему три сорта вина и два вида овощей, печеная картошка и чабер. Ужин увенчался большой бутылкой шампанского и огромной порцией его любимой зелени — сорняка, хорошо известного в бедных кварталах Александрии, где он растет на пустырях. Ностальгическое воспоминание о голодной юности.

После ужина Зивар поставил брезентовый стульчик на вершине пирамиды и наслаждался закатом, покуривая сигару.

Похоже, день удался. Осоловев от еды и вина, он рано удалился в хозяйскую спальню и быстро уснул. Уснул только затем, чтобы несколькими минутами позже проснуться от ощущения падения, от бессознательного страха высоты, следствия жизни в потаенных подземельях.

Зивар понял, что еще одной ночи на насесте ему не вынести. Спать высоко в воздухе, над землей, он не мог. Когда придет время удалиться от дел, решил он, он укроется в уютном подземном саркофаге, предпочтительно в том, который раньше занимала Хеопсова мамаша. Все лучше, чем небесные палаты самого Хеопса.

Вот сюда-то 14 августа и переехал Мученик со своей обезьянкой-альбиносом и консервными банками. Днем он спал, читал и обследовал пирамиду, а ночью сидел на вершине, строя планы. Чудовищная война в Европе, гигантские армии, с неслыханной жестокостью уничтожающие друг друга в наполненных жидкой грязью окопах, совершенно его не трогали.

Там, на древней вершине над Нилом, Каир Мученик методично и безжалостно взвесил все страдания. которые за сотни лет пришлось пережить африканцам, все преступления, за которые он собирался отплатить сполна.

   Учитывая, где теперь обитал Каир, неудивительно, что для начала он решил разобраться с пирамидами. Для фараонов, вообразивших, будто они боги, их воздвиг рабский труд. Но что за бог из фараона без мумии, а Мученик владел величайшим хранилищем мумий в мире.

Примерно во время первой битвы при Марне он перенес все свои мумии на вершину пирамиды. Там, в археологической мастерской Зивара, он перемолол их в тонкую пыль.

С древними богами Египта покончено. Он низвел их в прах, но этого ему показалось мало. Длительные раздумья, совпавшие со второй битвой на Ипре, ознаменовались решением осквернить даже эти некогда священные останки фараонов.

Во время наступления при Сомме он превратил мастерскую Зивара в аптеку и осторожно перемешал половину порошка из мумий с мастикой, составив бальзам, который собирался продавать под видом афродизиака с многочисленными магическими свойствами. Так воздвигшие пирамиды тираны найдут свой постыдный конец. Щепотку порошка из них запустит в ноздри сопящий старик, жадный до долгой жизни, другой щепоткой обмажет свое немытое лоно бесплодная женщина, третья покроет коркой дряблые половые органы нервных купцов-импотентов.

Некогда славные фараоны, продающиеся в виде жалкого порошка в переулках. Доступные любому безграмотному балбесу, который сможет за них заплатить, такому же подонку общества, какими раньше были африканские рабы.

Теперь Мученик перешел от древних к современным тиранам Египта. Педерасты мамелюки попросту исчезли из истории. Но что касается работорговли, арабы с мамелюками — одного поля ягоды, и поэтому главная мишень — ислам. Мученик номинально мусульманин и может попасть во все святые места.

Осквернить и эти святыни? Сотворить какую-нибудь штуку, способную всколыхнуть весь мусульманский мир?

Каир Мученик улыбнулся. Он закурил сигарету. Вторая битва при Марне только что завершилась, и великая война скоро закончится. И ночь тоже. Близился рассвет, и он сидел на вершине пирамиды, созерцая последние минуты тьмы, когда на него снизошло откровение. Он нарочно сел лицом на восток.

Разумеется, Мекка. Исламский центр мироздания в Каабе. Святая святых, черный метеорит.

Он глубоко затянулся.

Черный. Ислам, лишенный главной святыни. Камень, поклониться которому приезжают паломники со всего света. Украсть черный метеорит из Каабы и оставить Святая святых опустевшим. Абсолютно пустым.

Абсолютно.

Каир Мученик засмеялся. А как поступить с самим черным камнем?

Увезти в Африку, конечно. В Африку, где арабы веками богатели на черном золоте, на его народе. За черное золото они заплатят черным метеоритом.

Справедливость.

Четыре года он разрабатывал свой замысел, но план того стоил, лучше не придумать. Он решил похитить с небес черный метеорит и похоронить его в жирном африканском черноземе, где ему и место.

   В конце Первой мировой войны задумчивый Каир Мученик, лоснящийся от четырех лет мясной диеты, покинул уединение на вершине Великой Пирамиды и окунулся в хриплые толпы и рои мух на базарах Ближнего Востока. Там он нанял оптовых торговцев, в обязанности которых входило получать контрабандный нерасфасованный порошок и мастику из мумий, перемешивать порошок с хинином, а мастику — с клеем или виноградным сахаром. Затем товар поступал к розничным торговцам, которые должны были продавать его на черном рынке в крохотных клеенчатых мешочках по пять фунтов стерлингов за каждый.

Доза была маленькая, и мужчине-импотенту или бесплодной женщине требовалось несколько мешочков в день. Три-четыре мешочка в день считались нормой, но не редкостью стала и доза в восемь-девять.

Цены зависели от сезона. В целом весной, когда пробуждались обманчивые надежды, спрос был выше некуда, а зимой, когда всеми овладевала апатия, мумии шли хуже всего. Но если начинался новый местный военный конфликт, от покупателей не было отбою независимо от сезона. Летом подобное происходило с острыми блюдами, а осенью — с кулачными боями.

Потребление товара напрямую зависело от региона и этнической принадлежности покупателей. Бедуины, кочевавшие в пустыне, яростные курды и ортодоксальные евреи, казалось, вовсе не поддавались действию порошка из мумий и были в этом отношении полными абстинентами. Зато оседлые арабы в городах, богатые персы и ленивые турки приносили немалую прибыль.

Сбыт существенно увеличивался у больших рек, у мечетей, субботним вечером и в полнолуние, драматически снижаясь в недели перед весенним закланием агнцев.[12] Порошок из мумий предпочитали мужчины и женщины до тридцати, мастика из мумий пользовалась повышенным спросом у людей пожилого возраста. Но убежденный мумиеман был счастлив получить мумии в любом виде.

Как только до европейских властей на Ближнем Востоке дошли слухи о новом нелегальном секторе рынка, они сделали все возможное, чтобы подавить торговлю. И порошок, и мастика были объявлены опасными препаратами, а судам даны соответствующие указания. Однако продажа мумий приносила такие доходы, что у Мученика не возникало проблем с развитием рыночной сети, вскоре проникшей во все уголки Леванта.

Попадались в основном только мелкие дилеры. Если при них обнаруживали порошок из мумий, то сажали в тюрьму. Однако меры предосторожности, принятые Мучеником, помогали избежать наказания крупным оптовикам.

И в тех редких случаях, когда власти все-таки арестовывали оптовиков, английский или французский полицейский судья, ведущий дело, немедленно получал большую взятку от неизвестного лица. К взятке прилагались детальные досье на десяток криминальных королей данного города, которым легко можно было предъявить любое обвинение, потому что они были замешаны в любом преступлении.

Тогда оптовик освобождался за недостатком улик и исчезал за границей, на Французской Ривьере. После организованного Мучеником отпуска он под новым именем возвращался в другую арабскую столицу, где его ценный опыт использовался в рамках той же операции.

Всего через три года тайная сеть Каира Мученика без сбоев функционировала по всему Леванту, а хозяин получал немалые средства. Теперь настало время приступить ко второй части хитроумного плана, к серии убийственных шагов, результатом которых станет похищение черного метеорита из Каабы в Мекке.

С присущим ему терпением Мученик решил приближаться к цели постепенно. Сначала он получит нелегальный контроль над Иерусалимом, третьим священным городом ислама. Получив его, он обратится ко второму городу ислама, Медине. И только тогда, создав себе крепкий тыл, он переведет свою кампанию в Мекку, где даст финальное сражение.

Но когда Мученик прибыл в Иерусалим осенью 1921 года, он обнаружил, что он не единственный, кто стремится достичь тайной власти над городом. В неразберихе и хаосе, последовавших за мировой войной, орудовали и другие комбинаторы, в частности хазарский еврей из Будапешта по имени Мунк Шонди, у которого, кажется, были свои собственные неиссякаемые ресурсы.

Если бы ему противостоял всего один противник, Мученик смог бы заключить с ним сделку — добычу пополам. Он даже в деталях разработал компромиссный договор. И вдруг столкнулся с Шонди в иерусалимской кофейне, куда случай занес их обоих, — был холодный декабрьский день, в воздухе определенно пахло снегом.

Но сделать предложение Шонди он тогда не смог, потому что в переполненной кофейне оказался третий, молодой ирландец, тоже изъявивший желание сыграть с ними в покер, — на взгляд Шонди, самое подходящее развлечение в такой угрюмый холодный день.

Покер. Развлечение в холодный день. На улице ветер дует по переулкам. В воздухе определенно пахнет снегом.

Странно сплелись их судьбы в ту ночь, когда они перенесли игру в странную, опустевшую лавку Хадж Гаруна. Там Мученик вскоре сделал новое открытие. По какой-то причине, пока непонятной, ирландцу тоже нужна была тайная власть над городом.

Случай свел их в последний день 1921 года, но теперь, казалось, никто не сможет выйти из игры, избегнуть загадочных чар, которые приковали их к карточному столу.

Почему? Что это за чары? Было ли это как-то связано с Хадж Гаруном?

Каир Мученик пожал плечами и улыбнулся.

Появились осложнения, которых он пока не понимал, но он был терпелив, как всегда, терпелив, как была терпелива его прабабка, как Менелик Зивар. Так терпелив, что никогда не смотрел в свои карты, прежде чем ставить. Он знал, что в конце концов не упустит удачу.

В конце концов он выиграет, потому что должен выиграть.

Потому что его дело правое. Потому что не может быть дела более правого, чем у него.

Даже если это означает, что ему придется выдержать в Священном городе осаду, каких не было со времен Первого крестового похода.

   В последние дни января 1922 года, после месяца непрерывной игры, трое игроков стали осознавать, что втянулись во что-то позначительнее обычного хронического покера. И еще стало очевидно, что если они хотят зарабатывать хоть какие-то деньги, то придется привлекать к игре людей со стороны, ведь они были равными соперниками, и ни один не мог выиграть у другого.

Эту идею предложил однажды ночью Мунк Шонди, сдавая карты.

Ну так как, Джо?

Я согласен.

Каир?

Идея отличная.

Тасуя карты, Мунк разглядывал высокий антикварный турецкий сейф в углу.

Смотрю я на него и удивляюсь, сказал он.

Да что ты, пробормотал Джо. Я вот вспоминаю, что я тоже удивлялся, когда вошел сюда в первый раз. Смотрю, стоит, такой из себя высокий и стройный. Не похож он на сейф, говорю я себе. Это скорее неприступная будка часового из службы местной охраны.

Джо кивнул сам себе. Он улыбнулся, вспоминая тот день почти два года назад. Он тогда постучал по сейфу и услышал эхо далеко из-под земли. Хадж Гаруну пришлось сказать ему правду.

Сейф был без дна. Внутри была лестница, которая вела вниз в пещеры прошлого, к руинам десятка Старых городов, двух десятков Старых городов. Хадж Гарун объяснял: Иерусалим находится на возвышенности, и с давних пор его бесконечно часто разрушали и восстанавливали. И почему-то никто не догадался раскопать то, что осталось от прошлого. Вместо этого строили всегда поверх руин, и священная гора вздымалась еще выше. И только Хадж Гарун знал о существовании пещер. Потому что он один жил во всех этих Иерусалимах прошлого.

Но он поделился тайной с Джо, поскольку Джо не только стал ему другом, но и поверил в его рассказы, — первый человек, поверивший Хадж Гаруну за последние две тысячи лет, Джо сразу поразил старика.

Почему ты мне веришь, спросил он тогда, а не просто бьешь, едва только я заговорил об этом? Все остальные так и делают. Они зовут меня старым дураком и бьют.

Нет причин тебе не верить, отвечал Джо. Я давно не был в Священном городе, нашем общем Священном городе. Но я вполне способен понять, что здесь все выверты надо принимать как есть. Это просто место такое, вот и все. Вечный город и так далее, обезумевшее время, которое вырывается из-под контроля на вершине священной горы. И вот ты говоришь, что ты прожил здесь три тысячи лет, а кто я такой, чтобы говорить, что это не так? Никто, вот кто. Человек вроде должен сам отвечать за свою память, иначе все вообще рухнет к чертовой матери. Если ты говоришь, я тебе верю, вот оно как должно быть.

Глаза Хадж Гаруна тогда наполнились слезами, и с тех пор он охотно делился воспоминаниями со своим юным другом. Вот только Хадж Гарун был так стар, что годы, казалось, сливались у него в памяти и он нечасто мог припомнить даже то, что знал.

Мунк Шонди все еще смотрел на высокий турецкий сейф в углу.

Что старик в нем держит? спросил он.

Да есть там одна вещь, сказал Джо, ты мне не поверишь. Прошлое. Вот как. Он в этом сейфе держит не что-нибудь, а прошлое.

Мунк улыбнулся.

Правда?

А то! Конечно правда. У него там внутри три тысячи лет истории, истории Священного города, вот хочешь — верь, хочешь — нет. Видишь ли, он вроде как считает себя стражем Иерусалима, единственным настоящим стражем. И я вот думаю, что он прав, знаешь ли.

Мунк Шонди перетасовал карты.

И кто же назначил его на эту высокую должность?

Он сам себя назначил. Пришлось. Никого рядом не случилось, чтобы оказать ему эту честь. Но и не то чтобы его совсем не избрали на эту должность. Под шумное одобрение граждан, сопровождаемое громкими аплодисментами.

Это когда было? спросил Мунк.

Ну-ка, дайте вспомнить, это вроде было около семисотого года до Рождества Христова. Примерно когда проклятые ассирийцы на своих чудовищных колесницах собрались пошерстить северные земли, перед тем как завоевать Иерусалим. Ну и естественно, все в городе перепугались. Коммерция и религиозная жизнь замерли, понимаешь? А вдруг скоро здесь не будет Священного города, вообще ничего, кроме скрежета зубовного и горестных стенаний. Следишь за рассказом, Мунк?

Да.

Тут надо иметь в виду, что тогда Хадж Гарун был совсем не то, что сейчас. Он был уважаемой личностью, истинным местным героем и особенно славился своими речами. Запоминаешь, Мунк?

Да.

Ну так вот. Он расправляет плечи и идет на рынок, чтобы решить проблему ассирийского нашествия и убедить всех, что бояться не стоит, ну, чтобы горожане его поддержали. В общем, он идет туда, чтобы принять на себя всю ответственность, просто чтобы его могучий голос и воинственный вид вселили в горожан мужество накануне ассирийского нашествия.

Граждане, кричит он, мужайтесь, я с вами.

И вот он стоит и все повторяет эти слова, но его сограждане иерусалимцы не внемлют. Они просто ужасно напуганы, слезные жалобы да скорбные плачи все множатся.

Ассирийцы идут, рыдают горожане. Но мы можем спастись, восклицает Хадж Гарун.

Как? вопят горожане. Мы спрячем наши святыни, кричит в ответ Хадж Гарун.

Ну конечно, святыни, об этом как-то никто и не подумал. Если им удастся на какое-то время, скажем на несколько веков, спрятать городские святыни, то ассирийская угроза исчезнет, как исчезали до того все угрозы, и ассирийцам придется отволочь свои чудовищно тяжелые колесницы обратно на север. И тогда горожане достанут свои святыни и будут процветать, как раньше. Нормальный Священный город, все святыни на месте.

Ну вот, святыни, и могучий вздох облегчения проносится по рынку.

Хорошо, кричат горожане, давайте спрячем их на два-три века. Но где?

И тут все испугались. Все кругом засомневались. Все знают, что у ассирийцев отвратительная привычка ломать и крушить все вокруг, лишь бы наложить лапы на священные предметы, особенно в Священном городе. Потому что если ассирийцы не святотатцы, то святотатцев вообще не существует. И толпа снова кричит.

Спрятать их любой ценой. Но где?

Здесь, победно кричит Хадж Гарун, распахивая накидку. На животе у него повязан гигантский пояс для денег, а на спине огромная пастушеская сумка, о существовании которых до той поры никто не подозревал, хотя горожанам в то утро и показалось, что их герой что-то слегка толстоват и горбат.

Отличная уловка, кричат они. А она сработает?

Хадж Гарун улыбается. Сработает, кричит он. Эти пояс и сумка помогли нам в свое время, когда на нас шли египтяне.

Египтяне, кричат горожане в смятении, да ты тогда был помоложе и посильнее. Помоложе — да, кричит Хадж Гарун, но я все еще силен.

Привередливый народ иерусалимцы, что тогда, что сейчас. Через город всегда проходит так много пророков, да еще все время говорят, в чем суть бытия, и всегда противоречат друг другу. Неудивительно, что горожане стали слегка недоверчивы.

А этот пояс, он достаточно велик? кричат они. А пастушья сумка? А квитанции ты будешь выписывать?

Ну, Хадж Гарун кричит, что будет и что размер проверен, и тут же изо всех уголков города к нему начинают сносить священные предметы, драгоценные камни и золото всех форм и расцветок и даже немного дерева, а Хадж Гарун набивает всем этим свой пояс и сумку и выписывает квитанции. А потом он пытается подняться на ноги.

Стоны толпы, стоны со всех сторон.

Ты даже подняться не можешь? кричат они. Если тебе придется просидеть здесь ближайшую пару веков, это, знаешь ли, не лучшее укрытие.

Бог свидетель, это тяжело. Это самая трудная вещь, которая выпадала на долю нашего парня, но он это делает — ему удается подняться на ноги. В конце концов, он должен, будущее вечного города зависит от него. Он поправляет накидку и делает один нетвердый шаг, потом еще. Посмотреть на него, так эта жирная бесформенная громадина похожа на иерусалимского купца, который пытается уползти с рынка, сгибаясь под весом выручки.

И как раз вовремя, потому что на крепостном валу уже звучат рога, возвещая неотвратимое наступление передового отряда ассирийцев, точнее, яростной и вызывающей заслуженный страх кавалерии.

Толпа рассеивается, спеша в укрытие. Рынок пустеет. Только Хадж Гарун остается, потому что не в силах идти быстро. Спотыкаясь под своим грузом общественного спокойствия, он протискивается в переулок. Понимаешь, Мунк?

Да.

Хорошо. Так вот, ворота со стуком распахиваются, и ужасная ассирийская конница грохочет по мостовой, выворачивая булыжники. И вот теперь наш парень понимает, почему их проклятая конница неизменно вызывает такой страх. В смысле, можешь поверить? Ассирийцы скачут не на лошадях, вот почему. Они скачут на крылатых львах, прямо как на картинке. Огромные львы ревут и скачут, крылья распростерты, гривы развеваются по ветру. Вот они, чертовы ассирийцы. Ты следишь, Мунк?

Да.

Так я и думал. Но тут возникла одна проблема. Наш парень только думал, что протискивается в боковой переулок. На самом деле он не протиснулся. На самом деле переулок оказался слишком узким, чтобы вместить его да еще и набитый пояс с огромной сумой. На самом деле он все еще на открытом пространстве, этакий переносной иерусалимский алтарь, прямо посреди улицы, а на него скачет конница, эти злобные крылатые львы дышат пламенем и ищут, где бы слопать кусок свежего мясца. Слопать мясца? Да они это с легкостью, со своим-то огненным дыханием. И что потом, как ты думаешь?

И что потом, Джо?

Чудо веры, вот что. Он не собирался сбросить товар и побежать, как сделали бы мы с тобой. Нет, он остался, где стоял, и быстро думал. Слушай, сказал он себе, если Валтасар смог сделать это, то и я могу. У него была вера, и у меня есть. Я всегда служил Священному городу и теперь его не брошу, с крыльями эти львы или без. Иерусалим навсегда, и все тут. Вот его слова. Ты еще слушаешь, Мунк?

Да, но кто этот новый персонаж на сцене?

Ты про этого парня Валтасара? Очевидно, тот, кого несправедливый царь бросил львам, но он выжил, потому что был невинен и знал это, прямо как Хадж Гарун. Вера, видишь ли. В любом случае, вот он Хадж Гарун, отстаивает свою землю посреди улицы, а ассирийский авангард приближается устрашающими темпами. Кавалерия, грохоча, налетает на него, и передовой лев, изголодавшийся по иерусалимятинке, разевает пасть и вцепляется в Хадж Гаруна.

Что ж, охрани нас святые угодники, очень легко можно представить, как клацнули эти челюсти. Лев решил перекусить Хадж Гаруна пополам, вот так, и его злобный укус пришелся на пояс, который был так плотно набит святынями, что стал крепче камня. И вот львиные зубы сделали хрусть, челюсть сделала клац, и зверюга покатилась по булыжникам у ног Хадж Гаруна, жалобно повизгивая.

Что ж, это слегка задержало атаку. Следующий лев кусал более продуманно, метил в то, что ему казалось огромным мясистым наростом, растущим из спины Хадж Гаруна, и обломал себе все передние зубы о пастушескую суму. Услышав вой, перемежаемый рыком, остальные львы поняли, что этот предмет посреди улицы кусать явно не стоит.

Что ж, не будем удаляться от темы, еще пара львов попробовала Хадж Гаруна на зуб, и зубов как не бывало. Атака кавалерии разбилась о сопротивление Хадж Гаруна, кругом прыгали беззубые львы, и Хадж Гаруну удалось уползти в отдаленный уголок Старого города. Через несколько десятилетий или веков ассирийцы утеряли свое могущество и, в полном соответствии с предсказанием, украдкой удалились на север вместе со своими колесницами. Хадж Гарун достал святыни и, покопавшись в памяти, как смог раздал их горожанам. Коммерция и религия снова начали процветать, и в Священном городе все опять наладилось. Горожане наградили Хадж Гаруна продолжительными аплодисментами и признали его неофициальным спасителем Иерусалима, поскольку официальный статус — явление временное и присваивается только пророкам до той поры, пока не придет время усомниться в них и убить.

Вот что я имел в виду, Мунк, когда сказал, что он не сам назначил себя на эту должность. Сначала он сам назначил себя, но потом это назначение было одобрено всеми заинтересованными лицами, ты сам только что слышал. На время по крайней мере. А вот позже, когда город захватили персы, дела Хадж Гаруна пошли под откос. Если честно, в его делах наступил упадок, от которого он так никогда и не оправился.

Упадок? Почему?

Да разве я знаю? Потому что время коварно, потому что любые времена коварны, все может быть. Но думаю, дело в этом его поясе. Во время ассирийского бедствия, когда Хадж Гарун служил переносным Иерусалимским алтарем, пояс ужасно давил на почки и бедняге приходилось мочиться каждые пару минут. И так продолжалось несколько десятков лет или несколько веков, а это уже свидетельство упадка, тебе не кажется? Я имею в виду, кто может достигнуть благоденствия и совершенства, если приходится каждую минуту бежать в сортир? В этих зловещих обстоятельствах, я думаю, любому не поздоровится. Вот так, Мунк. Ты в целом-то что думаешь об этом потрясающем случае с ассирийцами?

Я думаю, Хадж Гарун выказал невероятное мужество.

Конечно выказал.

Но тут одна маленькая деталька не на месте.

Да ну? И что же за деталька?

Да вот, когда львы приближались, Хадж Гарун вспомнил, как один парень по имени Валтасар спасся верою.

Ну да.

И это воспоминание помогло ему выстоять.

Твоя правда. Ну и?

Валтасар — это вавилонское имя того парня. На Западе он больше известен как Даниил. Его увели в Вавилонию в начале Пленения.[13]

Джо смутился.

Я знаю про Даниила в логове льва, Мунк, у меня просто как-то не связалось с тем именем, которое назвал Хадж Гарун. К чему этот вопрос?

Потому что, к сожалению, так уж получилось, что Даниил жил в шестом веке до Рождества Христова. Ты об этом знал?

Не знал и всегда рад узнать что-нибудь новенькое, но я все равно не понимаю, при чем здесь это. При чем, Мунк?

При том, что ассирийцы завоевали Палестину в восьмом веке до Рождества Христова. Как мог Хадж Гарун вспомнить Данииловы деяния, если они еще случатся двумя веками позже?

Джо улыбнулся и постучал себя по носу.

Ах, так вот что у тебя на уме. И все? Давай-ка я сниму, а ты будешь сдавать.

Мунк положил колоду на стол, и Джо снял. Карты зашуршали по столу.

Джо?

А?

Ну и где же решение этой загадки?

Какой загадки? Что Хадж Гарун вспомнил о том, чего еще не случилось? О том, что еще только произойдет через два века?

Да.

Да в этом-то вся и суть, Мунк. Хадж Гаруну это не важно. Я в смысле, прошлое — это то, что прошло, и все оно для него — часть Иерусалима. Он всегда защищал Священный город, хотя шансов на победу толком никогда и не было. Так всегда случается, когда защищаешь Священный город. Вавилонский царь кого-то бросил львам? Ассирийцы появляются на этих улицах верхом на здоровенных зверюгах? Все это просто этапы одного большого дела, Иерусалим защищать. Задача, как он говорит, одновременно огромная и вечная, поэтому-то он всегда и терпит поражение. Ты вроде сказал — меньше чем на валетах не раскрываемся?

Нет.

Ну да ладно, я все равно раскроюсь. Эй, что это ты смеешься, Мунк?

А мысль веселая — ну, что Хадж Гарун держит прошлое в сейфе.

Нечего смеяться, ты же сам все слышал. Ты теперь должен понимать, почему он этот сейф не отпирает. Если каждый начнет делать с прошлым что захочет, ну там, вспоминать события до того, как они случатся, и творить с памятью, что ему вздумается, то Иерусалим превратится в кровавую кашу, ты уж поверь, и перестанет быть Священным городом. Поэтому, черт возьми, и неудивительно, что старик держит время под замком. Так хотя бы нам более или менее ясно, что происходит. Да ты взгляни только на эти карты. Не по заслугам мне сплошь короли на руках, но уж поскольку они мне достались, пусть наш кон будет поцветистее, а потом посмотрим, что ты там замыслил, а, Каир?

Глава 4

Соломоновы копи

Ах вот оно что, коньяк, который крестоносцы привезли в святую землю, дабы облегчить страдания паломников. Ну и каков он на вкус? Не выдохся за восемьсот-то лет?

Жарким июльским днем 1922 года О'Салливан Бир лежал в задней комнате лавки Хадж Гаруна, прислонившись спиной к стене. Карточный стол опустел, игра почти прекратилась из-за ужасающей жары. О'Салливан вяло изучал пустой стакан из-под ирландского самогона и наконец решил, что легче остаться на месте, чем пересечь комнату и вновь наполнить стакан.

В комнату, волоча ноги, вошел Хадж Гарун, как всегда босой. Его внимание привлекло одно место на стене, где штукатурка начала осыпаться, и он остановился, чтобы взглянуть на себя в несуществующем зеркале. Затем, что-то бормоча под нос, Хадж Гарун поправил свой ржавый рыцарский шлем и перевязал зеленые ленты под подбородком. Потом он попытался поправить свою линялую желтую накидку, сплошь в лохмотьях и невообразимо измятую.

Черный день, пробормотал он. Черный. Черный для меня день. Черный. Черный день для Иерусалима. Черный.

Да ну? сказал Джо из угла. Мои соболезнования, хотя ничего удивительного, по такой-то жаре. Просто немилосердно жарко, вот что я тебе скажу.

Хадж Гарун подпрыгнул и удивленно уставился на Джо.

А я и не знал, что ты здесь.

А я вот он тут, хотя большего утверждать не стану — уж слишком жарко.

Что ты делаешь на полу?

Сила тяжести меня подкосила, тяжело мне сегодня. И потом, камни на полу все-таки прохладнее, чем стулья. И потом, теплый воздух поднимается вверх, а значит, чем ниже, тем лучше, что вполне соответствует моему упадочническому настроению. Присоединяйся. Здесь не так уж плохо.

Не могу, сказал Хадж Гарун. Не могу сегодня сидеть спокойно. Тревога меня гложет. Черный день сегодня. Черный.

Вижу.

Хадж Гарун кивнул своему отражению в несуществующем зеркале, шлем снова съехал, и на глаза ему посыпалась солидная порция ржавчины. Слезы потекли у него лицу, и он, все так же бормоча себе под нос, выплыл за дверь.

Черный, подумал Джо, вытирая лицо рукавом. Черный, и это еще только цветочки.

Всего два с небольшим года назад он сражался с «черно-рыжими» в холмах южной Ирландии, и все потому, что его отец сказал ему кое-что. Его отец, седьмой сын седьмого сына, и посему обладающий даром предвидения.

Было слишком жарко, чтобы пошевелиться, слишком жарко, чтобы жить в Иерусалиме.

Джо закрыл глаза и перенесся назад, на выглаженные ветром Аранские острова, в холодную июньскую ночь 1914 года.

   В эту ночь был праздник, один из немногих в году. Как обычно, бедные рыбаки собрались в доме Джо попеть, потанцевать и выпить. А отец Джо был бесспорным королем маленького острова, потому как у него был дар , да и тридцать три сына в придачу. Четырнадцатилетний Джо был младшим и последним, кто еще оставался дома. Это должен был быть великолепный вечер пророчеств и сказок о гоблинах, банши[14] и маленьком народце.

Но не та июньская ночь в 1914 году. В тот прохладный вечер отец уставился на дно кружки, не произнося ни слова, потом, все так же молча, угрюмо разглядывал пол и наконец в полночь начал пророчествовать.

Ладно, сказал отец, хорошо. Если хотите знать, что оно и как, я вам скажу, что вижу. Я вижу великую войну, она начнется через два месяца. И семнадцать моих сыновей будут сражаться в этой войне и падут на этой войне, по одному в каждой армии, участвующей в этой заварухе. Они уже взрослые и пусть решают сами за себя. Одно гложет это старое сердце — то, что никто из них не умрет, сражаясь за Ирландию. Вот они, наши люди, — готовы умереть за любое дело, лишь бы не за свое.

Ужасно, перешептывались соседи.

Да, ужасно, сказал отец. Но подождите, еще кое-что. Я вижу, как через два года ирландцы воспрянут, и тогда наконец у меня появится один сын, который будет сражаться за свою страну. Простой паренек, что и говорить, но все равно это он, маленький темненький мальчик, стоит со своей судьбой прямо позади вас.

И потом, добавил отец, паренек выполнит свой долг там, и пойдет дальше, и почему-то станет царем Иерусалимским.

Не богохульствуй, предупредили соседи, слегка опешив.

Никто и не думал, сказал отец, моментально раздражаясь. Я же не знаю, почему я это сказал.

Джо тоже не знал. Но Пасхальное восстание 1916 года наступило, как и было предсказано, и Джо был среди тех, кто удерживал дублинский почтамт. Когда тот пал, Джо скрылся на юге и четыре года сражался в одиночку в холмах Корка, пока «черно-рыжие» не выследили его и ему не пришлось бежать. Ему ничего не оставалось, как только переодеться монахиней ордена Бедной Клары, и среди десятка таких же монахинь он отплыл в паломничество в святую землю.

В Иерусалим. Там он лежал в канаве у францисканского монастыря в Старом городе, без гроша и без друзей, шепча в грязь по-гэльски имя ирландской революционной партии, «Мы сами»,[15] и моля Бога, чтобы один из проходящих мимо священников оказался ирландцем и сжалился над ним.

И один действительно оказался ирландцем. Бывший МакМэл'н'мБо, дряхлый старик и большой оригинал, в безрассудной юности служивший офицером легкой кавалерии в британской бригаде в Крыму. Он пережил знаменитую самоубийственную атаку, потому что под ним убили лошадь, и в результате первым в истории получил Крест королевы Виктории. Последние шесть десятков лет он выпекал хлеб в пекарне францисканского монастыря в Иерусалиме.

Кто ты, парень? — спросил престарелый священник у умирающего от голода в иерусалимской канаве изможденного Джо. Тот нашел в себе силы только прошептать девиз клана О'Салливан Бир.

Любовь протянет победе руку прощения.

Отец-писторий[16] спас Джо из той канавы и дал ему свою армейскую форму и бумаги, чтобы Джо смог поселиться в Доме героев Крымской войны в Старом городе. Ему было по меньшей мере восемьдесят пять, отцу-писторию, а он все приплясывал и напевал у печи, выпекая хлебы четырех форм, символизирующих четыре дела его жизни: Крест — символ Господа, Ирландия — его дом, Крым, где он отрекся от войны, и Иерусалим, где он нашел мир.

Приплясывая и напевая у печи, он убеждал Джо, что ни к чему волноваться из-за даты рождения в его армейских бумагах. Возраст здесь мало что значит, ведь в этом общем для всех Священном городе то, что есть, — не обязательно то, что кажется.

Он что, пек-пек хлебы да и сам спекся? удивлялся Джо. Шестьдесят лет потел, пел и танцевал у печи в Иерусалиме, а потом потихоньку спятил?

Но он понял, что отец-писторий не ошибался насчет Иерусалима, когда завел там второго друга. Иссохший старик в линялой желтой накидке и ржавом рыцарском шлеме, подвязанном двумя зелеными лентами под подбородком, полуголодный, он едва ковылял на длинных и тонких ногах. Кроткий рыцарь по имени Хадж Гарун скитался сквозь века и помнил приключения Синдбада-морехода и других героев прошлого, он рассказывал о постройке Соломонова храма и последние три тысячи лет безнадежно защищал свой Священный город от всех врагов, всегда выступая на стороне побежденных.

В тот день, когда они впервые встретились перед лавкой Хадж Гаруна, старик лишь взглянул на Крест Виктории на груди Джо и решил, что встретил пресвитера Иоанна, легендарного царя-священника, правившего древним царством, затерянным где-то далеко в Азии.

Заходи сюда, сказал тогда Хадж Гарун, счастливо улыбаясь. Я ожидал тебя, пресвитер Иоанн. Я знал, что в поисках твоего загадочного царства ты так или иначе объявишься в Иерусалиме. Все так делают.

И потом Мод. Американка и первая женщина в его жизни. Мод и весенняя любовь.

Они встретились в Иерусалиме весной и ушли в пустыню, чтобы остаться там наедине. Крохотный оазис на берегу Синайского полуострова. Для Джо тот месяц у Акабского залива стал счастливейшим в жизни. Но когда они вернулись в Иерусалим, Мод изменилась. И отказалась выйти за него замуж, хотя и ждала от него ребенка.

В горах к осени стало прохладно, и он нашел для них дом в теплой долине реки Иордан, маленький домик с цветами и лимонными деревьями у Иерихона, — и Джо показалось, что он нашел новый оазис, где к концу зимы родится их ребенок.

Но оказалось, что этой мечте не суждено сбыться. В Иерихоне ее постоянно что-то раздражало, ничто ее не радовало. Что бы он ни делал, Мод все равно сердилась и даже целыми сутками молчала.

Джо ничего не понимал. Да, он частенько бывал в отлучке — контрабандой переправлял оружие. Ему приходилось оставлять ее одну, а как еще беженцу свести концы с концами? И эти отлучки, казалось, приводили Мод в ярость. Отлучки и его мечта найти Синайскую библию, ту самую Библию с картами, на которых показано, где под Старым городом зарыты сокровища. Он услышал об этой Библии вскоре после приезда в Иерусалим.

Та самая Библия? Та, которую нашли в Синае в девятнадцатом веке? Даже мысль о том, что она существует, не давала Джо покоя и вселяла в него несбыточную надежду. Найти Синайскую библию стало для него, как и для многих его предшественников, заветной мечтой.

И так в Иерихоне все меж ними разладилось. Двадцатилетний Джо был совершенно потерян, а Мод совершенно от него отдалилась. Она, кажется, боялась чего-то, но не могла поговорить с ним, и он сидел поздно ночью в садике за домом и пил в одиночестве, пока не засыпал. Пил, пока не приходило время снова переправлять оружие в Палестину.

А ближе к концу зимы Мод бросила его. Ушла из их маленького домика в Иерихоне, даже не оставив записки, подумать только… Забрала с собой их сына, которого он так никогда и не увидел. Он родился, пока Джо таскал ружья, чтобы заработать денег.

Деньги. Вот что ему нужно, понял он тогда. Деньги не давали ему надолго вернуться в Иерихон. Если бы у него только были деньги, все вышло бы иначе, так он, по крайней мере, думал. И он не потерял бы единственную женщину, которую любил. Так он, по крайней мере, думал.

Деньги. Карты сокровищ из Синайской библии, той самой Библии, которая лежит себе сейчас где-нибудь под Старым городом. Чтобы найти ее, ему нужна тайная власть над Иерусалимом. И с тех пор, как Мод оставила его, ключи к прошлому из Библии стали главным и единственным интересом его жизни, так он, по крайней мере, думал.

Много лет назад отец напророчил, что ему суждено стать царем Иерусалимским. Отец не знал, почему так сказал. Но пророчества отца всегда сбывались, и Джо знал, что может стать тайным царем города. Он знал, что может выиграть в Великий иерусалимский покер и тогда станет искать Синайскую библию. Надо только очень-очень захотеть.

И он этого очень сильно хотел, он не хотел ничего больше. Деньги, власть и Синайская библия стали для него всем.

Так он, по крайней мере, думал.

   Черный день, загрохотал Хадж Гарун, неожиданно врываясь в комнату и рассерженно топнув босой ногой об пол.

Черный, черный, самый черный, крикнул он. Черный, как кишки дьявола. Черный. Черный.

Джо встрепенулся и удивленно взглянул на него. Он не помнил, чтобы кроткий рыцарь когда-нибудь говорил с таким жаром.

Слушай, парень, почему ты все повторяешь это по такой-то жаре?

Хадж Гарун угрюмо уставился в стену и перевязал зеленые ленты у себя под подбородком.

Потому что мне этого не забыть, сказал он. Я этого никогда не забуду, а это случилось в такой же июльский день, как сегодня.

Когда это случилось?

Хадж Гарун нахмурился.

Около восьмисот лет назад? Так?

Может быть. А ты про что, собственно?

Хадж Гарун застонал. Джо понял, что ему не хочется даже говорить об этом, настолько отвратительно для него само воспоминание о тех днях. И когда старик, ежась от страха, наконец заговорил, он выплевывал слова, как самое ужасное проклятие в мире.

Крестоносцы взяли Иерусалим.

Джо запнулся — ему стало жаль старика. Он мрачно кивнул.

Ах, это. А я — то только что воображал, будто это мне гаже всех. Даже и не вспоминал об этой ужасной резне.

Хадж Гарун, нахмурившись, уставился в стену.

Я вот думаю, хватает ли у них заносчивости до сих пор праздновать победу.

Где?

В пещерах.

Джо поднял голову и улыбнулся.

В пещерах, ну конечно. И как я об этом не подумал? Там, наверное, гораздо прохладнее, чем здесь. А ты говоришь, они праздновали победу?

Еще как. Бесстыдно наслаждались своими жестокостями.

Ну-ну, а все ж таки там прохладнее. Давай-ка туда спустимся и посмотрим, что там творится. Согласен?

   У подножия лестницы, которая вела куда-то вниз из турецкого сейфа, в полной черноте неожиданно сверкнула слабая старческая улыбка Хадж Гаруна. Он зажег факел. Джо подпрыгнул от неожиданности.

Господи боже мой, не надо пугать бедную душу вроде моей в этом подземном мире. Откуда я знаю, настоящий ты или нет? Вдруг ты — наскальный рисунок пещерного человека, или блуждающий призрак, или кто-нибудь еще похлеще?

Нет большего счастья, пробормотал Хадж Гарун, чем быть слугой света. К крестовым походам — сюда. Только, пожалуйста, не шуми, пресвитер Иоанн. Лучше будет, если они нас не услышат.

Это уж точно, прошептал Джо. И в туннелях прошлого я молчалив и благоговеен есмь. Только, пожалуйста, не уходи слишком далеко с этим своим факелом. Я-то, в отличие от тебя, не знаю, куда нам. И хоть там наверху и жарко, мне бы все-таки не хотелось остаться навечно в каком-нибудь уголке истории.

   Они спускались по туннелям и все время куда-то сворачивали. Джо занервничал.

Ты уверен, что помнишь дорогу?

Да. Мы уже близко.

Откуда ты знаешь?

Понюхай!

В воздухе и в самом деле ощущался странный запах, Джо уже успел учуять его. Запах был кислый и усиливался с каждой минутой. Линялая желтая накидка Хадж Гаруна исчезла за углом, и вдруг они оказались в темноте. Джо врезался в стену.

Господи, спасибо, что все уже кончилось, пробормотал он. Надо же, слепой, в подземном мире и с проводником-призраком.

Он на ощупь завернул за угол, и вдруг в лицо ему ударил холодный воздух.

Господи Иисусе!

Где пресвитер Иоанн?

Здесь, боже мой, здесь! Где этот чертов факел?

Ветер его задул. Подожди минутку.

Джо услышал скрежет. Где-то совсем рядом с ним откашлялся Хадж Гарун. И вдруг громкий скорбный крик разорвал черноту. Джо чувствовал, как он вибрирует на коже.

Иисусе и святые угодники, да что ж это?

Снова зажегся факел. В нескольких ярдах от Джо стоял Хадж Гарун, победно улыбаясь. В руках у него был бараний рог.

Понравилось? спросил он.

Понравилось? Ты говоришь, понравилось? Нет, черт возьми, не понравилось. Я до смерти перепугался.

А он для этого и предназначен. Я его держу здесь, чтобы при случае отпугивать рыцарей. Они, кажется, пока не пронюхали про этот подвал, но лучше перестраховаться.

Перестраховаться, вымолвил Джо и поперхнулся зловонием, о котором было позабыл. Хадж Гарун уже обвязывал лицо платком, и Джо сделал то же самое. Они попали в большую сводчатую комнату, где рядами стояли врезанные в скалу шкафы, уставленные рядами пыльных бутылок. Хадж Гарун взял одну и показал Джо этикетку с необычным гербом белый крест на черном поле. Крест был составлен из наконечников стрел, кончики которых почти сходились в центре. Под крестом римскими цифрами была написана дата — год от Р. Х. 1122.

Узнаешь?

Нет. Но я бы сказал, что она принадлежала средневековому пьянице, который исповедовал христианство.

Вот именно, все они такие. Ни больше ни меньше как рыцарям святого Иоанна. Они же рыцари Иерусалима, рыцари Родоса и, наконец, рыцари Мальты, потому что именно там им пришел конец, а их настоящее имя — госпитальеры. Этот орден со временем стал самым могущественным из всех рыцарских орденов, но изначально их послушанием было печься о госпиталях для паломников.

Что в бутылках?

Коньяк.

Правда, что ли?

Да, они привезли его из Франции восемьсот лет назад. В медицинских целях. Чтобы облегчить страдания паломников.

Джо тихо присвистнул.

Ах вот оно что, коньяк, который крестоносцы привезли в святую землю, дабы облегчить страдания паломников. Ну и каков он на вкус? Не выдохся за восемьсот-то лет?

Боюсь, что выдохся, сказал Хадж Гарун. Коньяк вроде бы должен только улучшаться с возрастом, но это, кажется, не тот случай. Но я — то хорошо знаю, что в свое время он был хоть куда.

За все эти эпохи успел ухватить глоток-другой?

Ну, не регулярно. Я не могу пить по-настоящему с тех пор, как посадил себе печень, сразу после смерти Александра Македонского.

Чем это?

Испорченными моллюсками. Грек-торговец сказал, что устрицы только что получены с Кипра, и. вполне вероятно, не соврал — суп из них получился великолепный. Но моллюски все равно уже подгнили.

Ах вон оно что, гниющие мускулы — так ты сказал? Что ж, я думаю, нам всем приходится мириться с тем, что со временем в нас накапливаются всякие яды. Вот если бы моя печень сдала двадцать два века назад, думаю, я бы сейчас был жуткой развалиной.

Но было время, задумчиво сказал Хадж Гарун, когда этот коньяк спас мне жизнь. Это когда у меня была чахотка.

Вот погано. А когда это было?

В шестнадцатом веке, когда пришли турки. Их дыхание источало столь нестерпимое зловоние, что ослабило мои легкие.

Неужели тяжелое дыхание так опасно?

Такое тяжелое, как у них, — опасно. Даже не могу себе представить, в каком состоянии у них были желудки в шестнадцатом веке. Упоение победами повлияло, так мне кажется. Турки наняли меня торговать гашишем и козами, мои покупатели дышали мне в лицо, и в результате у меня началась чахотка.

Ужасно.

Я обратился к местному врачу, и он посоветовал мне побольше отдыхать, пить много жидкости и не поднимать тяжести.

Хороший совет.

И вот я спустился сюда и провел здесь год, отдыхал, попивал коньяк и курил сигары, восполнял пробелы в образовании и не брал в руки ничего тяжелее книги и бутылки. И к концу года я был совершенно здоров.

Естественно.

И с тех пор ни одного рецидива. Ни одного.

Да уж, точно. А бутылок-то в этом крестоносном погребке, видать, не одна тысяча.

Так оно и есть.

Да, подумал Джо, отец-писторий хорошо знает латынь, и ничто не помешает ему подделать письмо от кого-то кому-то, датированное тысяча сто двадцать вторым годом от Рождества Христова, из которого станет ясно, что эта штука — подлинный коньяк крестоносцев и стоит целое состояние? Это большие деньги, точно, и у нас тут нарисовалось сокровище, хотя карту я еще не нашел.

Кто управлял орденом госпитальеров?

У них был великий магистр.

Письмо от великого магистра, вот наша цель. Соблюдающее все условности этикета, но изящное по стилю послание великого магистра королю Франции, в котором он тепло благодарит монарха за рождественское пожертвование на добрые дела, совершаемые нашими мальчиками в Иерусалиме. Позвольте смиренно поблагодарить вас, сир, за то, что теперь мы имеем честь принять десять тысяч бутылок ценного редкого коньяка для жаждущих паломников в Священном городе.

Хадж Гарун отбил горлышко бутылки о стену.

Хочешь глотнуть?

Пары ударили Джо в лицо. Он подавился и согнулся пополам, закашлявшись, потому что то, что пять или шесть веков, очевидно, было уксусом, сейчас стало единственным в своем роде ядовитым газом. Он вытащил Хадж Гаруна из комнаты, и старик последовал за ним, все еще сжимая бараний рог. Они молча шли две-три минуты, потом Хадж Гарун остановился и шепнул, что это сразу за углом.

Что это?

Большой Зал собраний крестоносцев. И нужно быть поосторожнее, у них всякие копья, мечи и шипастые булавы. Ужас, страшнее, чем у вавилонян.

Джо взглянул на свою потрепанную, испятнанную униформу. Он нерешительно потрогал Крест королевы Виктории.

Это, конечно, крест, и все такое, ошибиться нельзя, это может помочь установить его религиозную принадлежность. Но мундир? Откуда им знать, что это форма офицера легкой кавалерии времен Крымской войны? Форма героя, пережившего знаменитую самоубийственную атаку в войне, начатой во имя христианской добродетели? Да они и не слышали об этой атаке.

Ты готов? шепнул Хадж Гарун.

Безоружен, пробормотал Джо. Но готов, если вообще можно противостоять мощи Первого крестового похода.

   Хадж Гарун опустился на четвереньки и знаками велел Джо сделать то же самое. Факел потушили. Джо вгляделся в темноту туннеля и заметил в конце его слабый свет.

Потолок туннеля постепенно становился ниже, и вскоре они стали задевать его головами. Наконец Джо и Хадж Гарун протиснулись в отверстие и залегли на гладком уступе. Джо заметил, что из соседних скал когда-то вырезали четырехугольные блоки. Они подобрались к краю уступа.

Глаза Джо сузились. Перед ним открывался квадратный зал с высокими сводами, не естественный, а рукотворный. По стенам горели факелы, а в каких-нибудь десяти футах под ними расположились несколько сотен человек в одеждах ярких цветов и удивительных шляпах, по большей части высоких и остроконечных.

Повсюду были развешаны знамена и флаги. В дальнем конце подземного зала возвышался деревянный помост. На нем сидели человек шесть столпов ордена в особенно роскошных одеяниях и внимательно слушали, как один из них обращается к собранию.

Улучшенный, исправленный и дополненный конклав кардиналов, подумал Джо. Рим в конце концов потерпел неудачу. Они переехали сюда и сейчас, наверное, только что выбрали нового Папу. В конце концов Иерусалим победил.

Хадж Гарун прикоснулся к его руке.

Тот, кто говорит, — Готфрид Бульонский, прошептал он.

Голос у него прямо как у английского сержанта на плацу, подумал Джо.

А человек справа от него, прошептал Хадж Гарун, это его брат, Болдуин Первый, — первый католический правитель Иерусалима. Остальные на помосте — это Раймунд Тулузский, Роберт Нормандский, Роберт Второй Фландрский, Боэмунд и Танкред. Вон и те двое, которые и заварили эту кашу, Петр Пустынник и Вальтер Голяк.[17]

Грязный сброд, пробормотал Джо, пытаясь прочесть девизы на знаменах.

Он не многое мог разобрать из загадочных символов, но понял, что в пещере собрался Орден тайного храма, общество вольных каменщиков, в которое входили люди с высокими степенями масонского посвящения. Оратор говорил, что множество масонов из лож самых разных стран проделали долгий путь в Иерусалим, чтобы принять участие в этом международном тайном конклаве, в первом конклаве, который видят эти палаты, вырезанные в скалах под западной крепостной стеной Старого города, давно и широко известные как Соломоновы копи, место, где, как гласит предание, древние каменщики вырезали и обрабатывали камни для Соломонова храма.

И поскольку мы таким образом можем проследить историю вольных каменщиков, начиная с тех, древних, продолжал оратор на помосте, сейчас настал воистину великий момент в истории, хотя мир никогда о нем и не узнает. Мы собрались здесь, чтобы в этих палатах, там, где Соломонов храм восстал из недр земли, совершить тайные обряды нашего орденского братства. Это место с полным правом можно назвать Соломоновым храмом, воздвигшимся в вечности, а эти просторные палаты, где мы с вами сейчас находимся, однажды вырезанные в скалах нашими братьями, есть не что иное, как материальная форма духовного Храма, которую все мы храним в душе и безмерно почитаем.

Знамена затрепетали. Раздались крики да-да, слушайте-слушайте, верно-верно. Оратор снисходительно улыбнулся и поднял руки, призывая к молчанию.

Богом клянусь, вот здорово, подумал Джо. Вот он, тайный язык камней. Довольно лицемерный язык, а вместо голов — опустевшие копи. Да уж, загадочно, по крайней мере для меня. Что бы все это значило?

Хадж Гарун уже давно настойчиво тянул его за рукав, и Джо никак не мог понять, что он так горячо шепчет.

Что ты говоришь?

Я говорю, надо их остановить, пока еще не поздно, пока у них не появился шанс вернуться к своим армиям. Больше такой возможности может и не представиться — все вместе в одном зале, можно покончить с ними одним ударом. Пошли. Надо спускаться.

Мы в осаде, прошептал Джо. Кругом «черно-рыжие».

Когда защищаешь Иерусалим, ты всегда в осаде.

Но силы неравны. Нас только двое, а их сотни.

Когда защищаешь Иерусалим, силы всегда неравны, скороговоркой прошептал Хадж Гарун. Просто перевес врагов всегда то больше, то меньше. Пошли.

Нет, я все равно предлагаю подождать развития событий. Может быть, они сожгут себя сами, ну или там что-нибудь. Ну, например, эти остроконечные шляпы могут легко заняться от факелов.

Хадж Гарун тихо застонал.

Но в последний раз они убили тысячи наших. Мы просто не можем допустить, чтобы это повторилось. Я когда об этом думаю, у меня в голове шумит.

Спокойно, прошептал Джо, все нормально. В решающий исторический момент в голове шуметь не должно — это явно лишнее.

Шумит, отчаянно повторил Хадж Гарун, я слышу, как они приближаются. Звенят мечи по булыжной мостовой, и они убивают невинных, все убивают и убивают, пока по улицам не польются потоки крови, — это ужасно. На улицах было по колено трупов.

Хадж Гарун затрясся. Потом выражение его лица переменилось и он вызывающе поднял голову.

Они первыми заставили меня носить желтую накидку. Я теперь припоминаю.

Зачем?

Чтобы я не забывал, что я — собака-еврей.

Джо был в замешательстве.

Ты хочешь сказать — ты еще и еврей ко всему прочему?

Хадж Гарун неопределенно помахал рукой.

Если бы ты жил в Иерусалиме столько, сколько я, и видел те времена, когда людей не разделяли по всем этим признакам, ты бы знал, что ты только тот, кем хочет тебя считать враг. Но я наотрез отказался унижаться. Вместо этого я с достоинством носил свою желтую накидку. Я всегда носил ее с достоинством. Но все равно, пресвитер Иоанн, у меня в голове шумит все сильнее.

Нет, подожди. Закрой глаза, и они исчезнут.

Шумит, прошептал Хадж Гарун и вскочил на ноги. И тут он оглушительно затрубил в рог. Все лица в зале изумленно повернулись к ним. Хадж Гарун потряс рогом в воздухе и закричал на весь зал.

Вальтер Голяк. Я же вижу, как ты прячешься там внизу, ты и все твои интриганы франки. Вы хотите вновь завоевать Иерусалим. Но этого не случится, хватит! — это я тебе говорю, и не упорствуй в своих пороках. Этот город вечен, и его не завоевать ни тебе, ни кому бы то ни было еще, когда ты это наконец поймешь? Так что уводи отсюда свои орды и никогда больше не осаждай нас, не мори голодом и не убивай. Нас тебе не завоевать. Мы не сдадимся!

Хадж Гарун вновь затрубил в рог.

Слушайте меня, вы, там внизу! Если вы наотрез отказываетесь уйти, я вызываю храбрейшего из вас на поединок. Выступай вперед тот, кто осмелится. Танкред? Боэмунд? Петр Пустынник? Поднимайте мечи — любой из вас. Я готов.

И Хадж Гарун в третий и последний раз затрубил в рог. Джо попытался было остановить его, но поздно — длинные и тонкие ноги Хадж Гаруна уже болтались в воздухе, взметнулась его желтая накидка, он соскользнул с уступа и обрушился прямо на изумленную толпу внизу.

Послышался тяжкий удар и жуткий треск костей.

Джо в ужасе заглянул за край уступа. Хадж Гарун лежал, скорчившись на каменном полу и все еще пытаясь размахивать рогом. На его ржавом шлеме виднелась свежая блестящая вмятина.

Масоны в смятении закричали. Знамена и остроконечные шляпы сгрудились возле невероятного видения на полу. Один легонько пнул Хадж Гаруна ногой, и старик с тихим стоном вздрогнул. Казалось, он хочет поднести рог к губам и вновь затрубить, но было совершенно очевидно, что он не может даже пошевелиться.

Хорошо хоть жив, подумал Джо.

Вдруг он понял, что их лица все еще закрыты повязанными в винном погребе платками.

Боже, спаси и сохрани, подумал Джо, два чертова бандита в подземном мире, вот что они о нас думают. Кто-то нанял двух подземных головорезов, чтобы помешать их глупенькому веселью и шпионить за их идиотскими играми. Мы на это подписались, и что бы нам здесь посоветовал отец-писторий? Да что угодно, вот как. Что угодно, лишь бы оно быстро.

Джо вскочил на ноги и поднял сжатый кулак.

А ну охолони, заорал он, охолони, вы, масонский сброд. От моего лица с вами говорит Ирландская республиканская армия, и вы видите специальную, слышите, сволочи, специальную форму, в которой ИРА ведет подземные военные действия в Иерусалиме. Мы эти копи заминировали такой взрывчаткой, что вам и не снилась, ждали только вашего прихода. Ждали, чтобы вы произнесли вслух вашу дьявольскую хулу на иезуитов, и теперь, услышав ее, мы поднимаемся наверх и идем прямиком к Папе. И плохо придется тому фанатику, который попытается нас остановить. Считайте, что в ту самую секунду, как эта грешная мысль взбрела в его слабоумную башку, он уже покойник. Стоять, или я велю этому старику в четвертый раз затрубить в рог, а это будет сигналом к наступлению конца света, — святая правда, как и то, что Иоанн написал Откровение. Еще один звук из рога — и бомбы взорвутся, и тогда вы уж точно встретитесь с Соломоном, это я вам обещаю, а католики всего мира будут избавлены от ваших черных козней. А ну замерли, если хотите жить.

Джо мягко спрыгнул на пол и медленно осмотрелся, окинув недобрым взглядом оцепеневших масонов. Он опустился на колени и подобрал несчастного Хадж Гаруна, который беспомощно ползал кругами, потому что шлем съехал ему на нос. По лицу его катились слезы, ведь глаза ему засыпала ржавчина.

Мы победили, прошептал Джо ему на ухо.

Победили?

Да. Никто из них не решился принять твой вызов. Ни Боэмунд, ни Танкред, ни этот интриган и мерзавец Вальтер Голяк. Они оцепенели от страха и теперь убираются домой, даже не обнажив мечи. Ты это сделал. Иерусалим спасен.

Спасибо, Господи, бормотал Хадж Гарун, пока Джо поднимал легкое тело старика на спину и проталкивался через массы знамен, остроконечных шляп и мерцающих факелов. Вскоре они уже выползали из-под северо-западной стены Старого города, а жаркое июльское солнце как раз проваливалось за крыши нового.

Часть вторая

Глава 5

Мунк Шонди

Ты ешь чеснок, ничем не заправляя?

Да.

И сколько?

Большую головку до еды и две после.

Я вижу, ты завел какую-то грязную средиземноморскую привычку?

Человек с трехслойными часами и самурайским луком не в путешествиях обрел свои широкие познания в области левантийских потребительских товаров. Вместо этого он изучал уникальное собрание писем, хранящееся в архивах дома Шонди.

Эти письма написал его предок, появившийся на свет в Базеле в 1784 году, — Иоганн Луиджи Шонди. Его отец, наполовину швейцарец, наполовину немец, был педант, зарабатывавший на хлеб насущный изготовлением крохотных часов. Чем меньше были часы, тем больше они нравились отцу. Часто отец делал такие маленькие часы, что невозможно было разглядеть циферблат. Поэтому только немногие экземпляры имели шанс стать чьей-то собственностью. Большинству суждено было остаться на стенах в доме часовщика. Там они висели, точно крохотные бусины, неслышно тикали и с бесцельной точностью отмеряли время.

Но, к счастью, мать Иоганна Луиджи, наполовину итальянка, наполовину швейцарка, обладала непревзойденным талантом пекаря. Лучше хлеба в Базеле было не найти, и поэтому, пока отец Иоганна Луиджи занимался сведением времени в точку, мать ходила по городу, продавая огромные батоны горячего хлеба, и семья не голодала.

В конце века родители умерли, и сразу стало понятно, что Иоганн Луиджи не обычный швейцарец. Он начал изучать химию, медицину и языки, а чтобы как-то прокормиться, рубил дрова. Не по годам развитой и бойкий юноша с бледно-голубыми глазами, всего восемнадцати лет от роду, он год изучал арабский в Кембридже, а потом решил пройти пешком весь Левант.

Иоганн Луиджи был невероятно обаятелен, а значит, легко находил ночлег. В Албании ему довелось постучать в ворота замка, принадлежавшего главе могущественного клана Валленштейнов. Его пригласили переночевать как раз вовремя. Хозяин замка с христианским именем Скандербег[18] был последним в длинной череде Скандербегов и отсутствовал по случаю очередной войны, что, впрочем, неудивительно, поскольку на протяжении последних ста пятидесяти лет его предки, кажется, ничем больше не занимались.

Поэтому Иоганна Луиджи занимала милая супруга отсутствующего хозяина. После ужина над замком разразилась страшная буря, и молодая женщина пригласила гостя полюбоваться молниями из окна своей спальни. Проливной дождь хлестал по стенам замка весь остаток ночи.

К утру буря утихла. Одарив молодую хозяйку очаровательной улыбкой, Иоганн Луиджи взвалил свой мешок на спину и продолжил путешествие. Он и не подозревал, что заронил в нее семя, из которого в будущем произрастет набожный отшельник, человек, который столь искусно подделает первую Библию, что все примут ее за подлинник, траппист-отступник и лингвистический гений, последний из Скандербег-Валленштейнов.

Иоганн Луиджи быстро обошел Левант, и то, что он увидел, ему понравилось. К началу следующего года он уже дошел пешком до Будапешта, где начал изучать медицину, вновь зарабатывая на жизнь рубкой дров. Он получил медицинскую степень и основал частную практику. Особое его внимание привлекали случаи истерии. Вскоре он перешел в иудаизм, чтобы жениться на одной из своих бывших пациенток, молодой хазарской еврейке. Ее семья еще с девятого века промышляла в Будапеште мелкой торговлей.

Вскоре у них родился сын, и его назвали Мунк, по странной традиции, вывезенной предками жены из Закавказья еще до того, как в восьмом веке вся семья дружно перешла в иудаизм. По этой традиции старшему отпрыску мужского пола в каждом поколении давалось одно и то же имя. В семье Сары это традиционное имя было Мунк, хотя припомнить его значение не мог уже никто. Сам Иоганн Луиджи был более чем доволен таким именем, поскольку слышал в нем какой-то отзвук собственных монашеских устремлений.

Примерно в то же самое время Иоганн Луиджи задумал новую краткую поездку по Леванту. Он посуху доедет до Алеппо, сказал он жене, и проведет там несколько недель, совершенствуясь в арабском. Потом он спустится по Тигру к Персидскому заливу, найдет корабль, идущий в Египет, и оттуда вернется в Европу. В целом он будет отсутствовать три месяца, сказал он и пообещал писать каждый день. Он, правда, не сумел объяснить ни как его письма дойдут до Будапешта, ни как покрыть с такой скоростью предполагаемые расстояния.

Но о географии Ближнего Востока в те времена было известно чрезвычайно мало, а уж тем более в будапештской семье, занимающейся мелкой торговлей.

И все же Сара и ее семья просто должны были что-то заподозрить хотя бы исходя из того, как молодой врач готовился к поездке. Вместо того чтобы оформлять бумаги, Иоганн Луиджи исчез в венгерской глубинке. Там он в любую погоду ходил босым, спал на открытом воздухе без одеяла, питался исключительно травами и приехал в Будапешт только в середине года, чтобы побыть с женой, когда родилась их дочь Сара.

Но никто не комментировал его странное поведение. Женщины в семье Сары всегда искренне любили своих мужчин. Пусть Иоганн Луиджи занимается чем угодно, лишь бы был счастлив, считала Сара, даже если это означает, что на какое-то время им придется расстаться.

И вот прохладной осенью 1809 года Иоганн Луиджи нежно обнял жену и двоих детей и отбыл в краткую поездку по Леванту. Его путь отмечали ежедневные письма домой, Саре.

   Вот так все и получилось. Иоганн Луиджи действительно писал домой ежедневно, иногда по пять раз на дню.

Детали были его страстью, и потому неудивительно, что его письма представляли собой подробные отчеты обо всем, что он повидал, вплоть до мелочей. Вперемежку с лирическими пассажами о вечной любви к Саре в Будапешт поступала бесконечная информация о сельскохозяйственных культурах и торговле, а также анализ местных обычаев. Все сплеталось в этом своеобразном и обстоятельном дневнике его странствий.

Два года тяжелые пачки писем регулярно приходили из Алеппо. За это время пытливый молодой швейцарец успел отрастить длинную бороду и выучить сто пятьдесят арабских слов, служащих для обозначения вина. По всему он теперь был образованным арабским купцом: носил богатую турецкую одежду и именовался шейх Ибрагим ибн Гарун, а свои голубые глаза объяснял примесью черкесской крови.

Он настолько проникся арабским образом мыслей, что перед отъездом в Сирию для забавы переложил отрывок из «Гаргантюа» на арабский и вставил его в опубликованное за свой счет издание «Тысячи и одной ночи», столь искусно его стилизовав, что ее немедленно объявили утраченным багдадским подлинником.

Следующие два года письма Иоганна Луиджи приходили в Будапешт нерегулярно. Иногда о нем ничего не было слышно месяцами, а потом на Сару в один день обрушивались сотни писем. Теперь он был в Египте, на пути туда посетив Петру.[19] Со времен средневековья он был, пожалуй, первым из европейцев, кому довелось увидеть этот опустевший каменный город.

Он розовый, моя любовь, написал он Саре о Петре. И всего вдвое младше времени.

В Каире он приобрел репутацию знатока исламского права. Его соблазняли высоким постом в исламском суде, но он вежливо отказался — у него, мол, неотложное дело в верховьях Нила. Следующая весточка была из Нубии — он питается финиками и проходит пешком по десять часов в день и по девятьсот миль в месяц.

Но в 1813 году, в Нубии, неутомимый Иоганн Луиджи все-таки прожил несколько недель в безмятежном спокойствии. Там, в деревеньке на краю пустыни, он полюбил гордую молодую женщину, которая однажды станет прабабкой Каира Мученика.

Потом он отправился на юг, от Шенди[20] до Красного моря, а потом в Джидду.[21] Там он исчез — только для того, чтобы однажды утром Сара увидела у своего дома процессию повозок, нагруженных конвертами. Оказалось, что за то время, пока от него не было вестей, Иоганн Луиджи в облике шейха Ибрагима ибн Гаруна проник в Мекку и Медину и поцеловал черный метеорит в Каабе.

Он был одним из первых, кому довелось увидеть Абу Симбел, в те времена почти полностью похороненный под песками. Он писал, что Рамзесово ухо трех футов и четырех дюймов в длину, его плечи двадцать один фут в ширину, и таким образом по мало-мальски приблизительной оценке рост фараона должен составлять где-то шестьдесят пять семьдесят футов, несмотря даже на все излишества, которым он предавался при жизни.

И Иоганн Луиджи опять поехал в Каир, чтобы прочесть там курс лекций по исламскому праву. Но на город обрушилась чума, и, спасаясь, он удалился в монастырь Святой Екатерины в Синае. Там в 1817 году, за два года до рождения на юге Англии великого английского исследователя Стронгбоу, Иоганна Луиджи быстро сразила дизентерия, и он был похоронен без отправления обрядов в безымянной мусульманской могиле у подножия горы Синай. От могилы открывался вид на ту пещеру, где неведомый ему сын, последний из Скандербег-Валленштейнов, со временем изумительно, мастерски подделает подлинную Библию.

Иоганн Луиджи умер всего в тридцать три, посетив Мекку за добрых пятьдесят лет до Стронгбоу — следующего европейца, которому это удастся. Замечательные открытия Стронгбоу затмят исследования Иоганна Луиджи. Но, с другой стороны, хадж англичанина растянется на целых сорок лет, а не на какие-то восемь.

   Еще долго после смерти Иоганна Луиджи письма, написанные знакомым почерком, все приходили и приходили в Будапешт из всех уголков Африки и Ближнего Востока. Нежные письма дышали любовью и всегда обещали, что их автор вернется домой самое позднее через три месяца. Так они и приходили год за годом — последнее через сорок лет после смерти Иоганна Луиджи.

Но Сара не знала, что он мертв, и кто мог предположить, что новое письмо — последнее?

Вдруг еще одно письмо найдет дорогу в Будапешт из какого-нибудь захолустного уголка Леванта, где Иоганн Луиджи доверил его сонному купцу, который медленно движется сквозь время на спине верблюда?

Поэтому Сара, оглядываясь на прошлое, считала свой брак идеальным. Она дожила до восьмого десятка, и большинство ее сестер и кузин давно овдовели, потеряв своих домоседов мужей. А вот ее муж все еще посылал ей любовные письма. И даже слегка загуляв, не забывал писать домой.

И Сара умерла, обнимая свои воспоминания. Она слушала, как одна из внучек читает ей вслух то, что потом оказалось последним письмом Иоганна Луиджи. Его принесли утром того дня, когда она умерла, — чудесное описание заката у горы Синай, а в конце — привычное обещание, что скоро, теперь уже совсем скоро, они с возлюбленной Сарой снова будут вместе.

И вот это случилось. Нежно улыбаясь, она закрыла глаза. Последнее, что она услышала в жизни, были ласковые слова мужа.

   Не перечесть любовных писем Иоганна Луиджи, отправленных Саре за все эти годы. Но не успел он далеко отъехать от Будапешта, как Сара поняла: во-первых, письма начали заполнять книжные шкафы от пола до потолка, которые она поставила на кухне, чтобы хлопотать по хозяйству в незримом присутствии мужа.

Во-вторых, эти письма оказались самым полным в Европе источником информации о Ближнем Востоке.

Сара была женщина предприимчивая и талантливая, а домашние хлопоты не доставляли ей большой радости. Поэтому, как только ее дети вышли из младенческого возраста, она начала подумывать о том, как бы найти применение своим способностям.

Однажды в пятницу она перечитывала письмо мужа о столовых приборах дамасской стали, и тут ей в голову пришла любопытная мысль. Коммерции в письмах мужа уделялось явно не меньшее внимание, чем любви. Что мешает ей использовать эти сведения для собственного дела?

Она втайне от всех пошла к ростовщику и заложила дом, обеспечив тем самым начальный капитал. Столовые приборы были успешно проданы, и на выручку от дамасской стали она приобрела партию персидских ковров, исчерпывающее описание которых содержалось в другом письме. Доходы от продажи ковров позволили ей выкупить дом, а за коврами последовали египетский хлопок и багдадские драгоценные камни.

Бизнес расширялся, и Сара начала нанимать сестер, тетушек и кузин, чтобы те вели бухгалтерию.

Письма от странствующего Иоганна Луиджи все приходили и детально информировали Сару о возможностях новых рынков. Дело набирало обороты. Вскоре Саре показалось, что выплачивать проценты банкам — бесцельная расточительность, и она решила основать собственный торговый банк.

Банковское дело вскоре увлекло ее не меньше, чем торговля, и она открыла коммерческий банк. Его операции множились, и вскоре она купила еще несколько банков. Когда ей исполнилось сорок, ее банковские активы стали крупнейшими в Будапеште, а к пятидесяти годам отделения ее банка в Вене, Праге и в других городах контролировали там львиную долю финансов. Активы росли, и рос товарооборот с Левантом.

Росли так, что ко времени ее смерти дом Шонди, как его начали называть, стал самым могущественным финансовым учреждением в Центральной Европе.

   Способ управления домом Шонди остался без изменений и после смерти Сары. С самого начала в советы директоров банков входили ее родственницы, сначала сестры и тетушки, а потом племянницы — родные и внучатые.

Генеральный совет директоров всех банков, получивший коллективное имя «Сары» в честь своей основательницы, собрался после ее смерти и, естественно, решил, что новым главой дома будет дочь, а не сын.

Сара Вторая охотно приняла пост директора-управляющего. Но, будучи менее целеустремленной, чем мать, она обратила свой взор и на мужчин семьи. Учитывая богатство дома Шонди, мужья, сыновья и отцы членов совета директоров не могли по-прежнему заниматься мелкой торговлей.

Даже старший брат директора, Мунк, все еще владел магазином дешевой мануфактуры в восточной части Будапешта. Там он работал от зари до зари, складируя второсортные простыни и наволочки.

Сара Вторая знала, что ее брат всегда втайне любил играть на скрипке. Иногда он играл дома, в маленькой, не больше шкафа, комнате без окон. Играл таясь, потому что музыка в среде, где предполагалось, что интересы мужчин должны ограничиваться только практической сферой, считалась легкомысленным, пустым времяпрепровождением.

И вот Сара Вторая предложила брату сделать тайное явным и полностью посвятить себя своей настоящей страсти, — и тогда она будет обеспечивать его до конца дней. Естественно, Мунк с радостью согласился.

На следующем собрании «Сар» она объявила о нововведении, в результате которого возникла новая семейная традиция. Совет директоров быстро последовал ее примеру, и среди мужчин семьи объявились новые тайные музыканты. К Мунку тут же присоединились три его кузена, люди с такими же недюжинными музыкальными талантами и дешевыми магазинами в восточной части Будапешта. Вместе они оказались замечательным струнным квартетом, которым быстро заинтересовались антрепренеры.

Следующее мужское поколение Шонди уже с самого детства было окружено музыкой. Братья, племянники и двоюродные дедушки репетировали вместе под управлением Мунка, и через несколько десятилетий мужской симфонический оркестр Шонди стал не менее знаменит в музыкальных кругах Центральной Европы, чем женский дом Шонди — в мире финансов.

   Так, пока женщины делали деньги под руководством царствующей Сары, мужчины исполняли музыку под началом царствующего Мунка. Но в соответствии с новыми матриархальными традициями семьи первый мальчик в каждом поколении, новый Мунк, был сыном не Мунка, а Сары и, следовательно, старшим племянником последнего Мунка. Эту сложную нисходящую линию родства не понимал никто, кроме самих Шонди.

Естественно, женщины рода Шонди подолгу изучали семейные архивы с целью улучшить деловую хватку, но и у мужчин Шонди были в этом отношении особые обязательства.

Каждую весну они откладывали в сторону инструменты и возвращались в просторную старую кухню Сары Первой. Там они месяцами избавлялись от иллюзий, уйдя с головой в изучение источников материального и артистического благосостояния семьи. В саду щебетали птицы, в комнату на спинах нежных ветерков врывались ароматы цветов, а мужчины внимательно читали тысячи и тысячи любовных посланий, которые странствующий Шонди-муж однажды отправил своей верной Шонди-жене.

   Тот Мунк, которому доведется сыграть в Великий иерусалимский покер, родился в 1890 году. Своим музыкальным инструментом он избрал виолончель и, разумеется, овладел ею в совершенстве. Но он был неправильным Шонди, потому что не довольствовался одной музыкой. Он смутно стремился к чему-то, хотя точно и сам не знал к чему.

Еще ребенком Мунк перепробовал все мыслимые занятия, жадно увлекаясь каждой новой ролью. Какое-то время он был почтальоном, потом пожарником, потом проводником. Свою девятую весну он встретил хирургом и оперировал у себя в спальне. А уже летом он начал охотиться на тигров и слонов в городских садах. К последовавшей за этим осени он уже попробовал быть садоводом, живописцем и плотником, уже не говоря о том, что успел побыть выдающимся судьей.

Когда ему исполнилось одиннадцать, он подпал под очарование писем своего прадеда, Иоганна Луиджи Шонди, и все время воображал его поразительные странствия по Нилу и всему Ближнему Востоку. Он тоже восхищался каменным городом в пустыне и пересекал Нубию, питаясь финиками, проходя по девятьсот миль в месяц, а потом останавливался, чтобы измерить длину Рамзесова уха — три фута и четыре дюйма, — перед тем как отправиться из Шенди на Красное море.

Но вышло так, что ни одно из этих поприщ его не удовлетворяло, даже великолепные путешествия прадеда, — быть может, потому, что эти путешествия на самом деле проделал не он. Он начал понимать, что хочет отойти от семьи и ее традиций, которые в последнее время угнетали его. Но никто из Шонди не замечал этого, потому что юный Мунк почти всегда был сдержанным и замкнутым. Если бы они присмотрелись к нему получше, то поняли бы, что он удивительным образом соединял в себе черты первой Сары и ее странствующего мужа — энергию, воображение и страсть к деталям.

Чем ты собираешься заниматься, юный Мунк? в отчаянии спрашивали его родственники.

Но Мунк только улыбался, пожимал плечами и говорил, что не знает. А потом возвращался к семейным архивам, пытаясь разгадать тайну, которая там точно таилась, он был в этом уверен. Секрет необычной жизни, которая стала уникальной, потому что прошла согласно ее собственной природе и ничему больше.

Что за тайна заставила прадеда совершить все эти невероятные вещи? Простое любопытство? Восхищение чужими обычаями? Желание увидеть то, чего никто не видел?

В удобной кухне Сары Первой, среди огромных шкафов с тысячами и тысячами любовных писем, юный Мунк сидел, смотря в окно, а точнее, на что-то далекое-далекое. Конечно, прадед наверняка все это ощущал, как же иначе. Но что двигало Иоганном Луиджи? Где секрет?

Когда ему исполнилось восемнадцать, семья настояла, чтобы он выбрал себе профессию, и он наконец принял решение. Решение это изумило всех до крайности.

Но почему именно это, юный Мунк? Хорошо, ты не хочешь быть музыкантом. Мы бы поняли, если бы ты выбрал торговлю. Этим, по крайней мере, мы занимались с давних пор. Или ученую карьеру, или какое-нибудь ремесло. В конце концов, твой прадед был одновременно ученым и врачом. Или химию и языки, он и этим занимался. Но Шонди в армии? В австро-венгерской армии? Это неслыханно.

Да, тихо сказал Мунк, улыбаясь. Я так и думал.

   Но, прослужив недолго в драгунском полку под Веной, Мунк понял, что армейская рутина не для него.

Он попросил перевести его на службу за границу, и на его счастье в ту же самую неделю, отведав несвежего мяса, умер адъютант военного атташе Австро-Венгрии в Константинополе. И вот летом 1908 года Мунк был откомандирован в столицу Османской империи.

Он успел пробыть там чуть больше месяца, когда Австрия аннексировала Боснию, вызвав тем самым еще один балканский кризис. Турки начали тайно готовиться к войне. Отчеты с места событий, вышедшие из-под пера лейтенанта Шонди, были признаны настолько ценными, что уже в начале декабря он получил звание капитана.

А на Рождество атташе и все сотрудники миссии ели дикого вепря. Мунк избежал отравления, потому что с самого начала пребывания в Турции ел много чеснока. О таком простом, но эффективном средстве он узнал из писем своего прадеда, который успешно пользовался этим лекарством во всех своих путешествиях.

Немногие из офицеров дотянули до Нового года, но к Крещению умерли все поголовно. Поскольку в Константинополе не оставалось никого, кто мог бы занять высокую должность, посол объявил Мунка исполняющим обязанности военного атташе — невероятная ответственность для столь юного офицера.

Но быстрый взлет Мунка только начинался. Бывший атташе не нашел времени отослать начальству годовой отчет о положении дел в Османской империи, и Мунк воспользовался возможностью полностью пересмотреть его.

Конечно, его начальство и не подозревало, что тайные архивы Шонди в Будапеште — неисчерпаемый кладезь информации. Начальство знало только, что угроза, которой подвергались все без исключения европейцы в Константинополе, — испорченное мясо — неожиданно открыла им глаза на блестящего молодого офицера, знающего Османскую империю как свои пять пальцев.

Мунк получил рекомендации. Его представили к чину майора и сделали постоянным исполняющим обязанности атташе.

Теперь у Мунка наконец появился интерес в жизни. Следующие четыре года, горстями поедая чеснок и удовлетворяя свою страсть к деталям, он без устали путешествовал по Балканам, где как раз началось невероятное смятение — Османская империя распадалась. Никто из европейских военных атташе не мог с ним соперничать, поскольку несвежее мясо косило их десятками. За заслуги Мунка вскоре произвели в подполковники.

Весной 1912 года турки объявили о проведении маневров под Адрианополем, а все балканские государства провели спешную мобилизацию. Первая Балканская война началась, когда болгары, сербы и черногорцы, албанцы и македонцы выступили вместе против турок. Тем временем Россия и Австро-Венгрия готовились к войне.

В запутанном лабиринте интриг, угроз и неожиданных нападений молодой Мунк неустанно перемещался с фронта на фронт, собирая информацию. Попутно он с равным энтузиазмом проводил тайные встречи в Константинополе, да и не только там.

Неутомимый и дерзкий молодой подполковник Мунк Шонди приобретал известность, которая скоро станет невыносимой для главного врага Австро-Венгрии.

   Одним из его частых спутников в те последние лихорадочные недели 1912 года был японский военный атташе в Константинополе, некий майор Кикути,[22] миниатюрный аристократ. Он стал героем Русско-японской войны потому, что приказал своим солдатам выстроить баррикаду из громоздившихся на маньчжурской равнине трупов казачьих лошадей, чтобы защититься от атак казаков. Этот отчаянный ход позволил его батальону пережить резню, устроенную русскими, за восьмифутовой стеной разлагающегося мяса.

То ли потому, что майор был буддистом, то ли потому, что память о зловонии маньчжурских равнин была неизгладима, но Кикути совершенно не ел мяса и поэтому был в Турции столь же мобильным, как и Мунк.

И вот они часто путешествовали вместе, сравнивая свои заметки и засиживаясь за полночь в неуклюжих вагонах покачивающихся на ходу поездов, переезжая с фронта на фронт. Между ними завязалась краткая, но крепкая дружба, которая однажды позволит Мунку найти то, что всегда искал, в странной музыке монастыря в пустыне.

   В конце ноября Мунк раздобыл документы, положившие конец Первой балканской войне, — достоверные секретные сведения из Москвы, подтверждавшие, что Россия не станет воевать за балканских славян. Сербам пришлось отказаться от территориальных претензий, несмотря на то что русские уже объявили мобилизацию.

Эти разоблачения привели русских в ярость, и они согласились принять участие в мирных переговорах только в обмен на жестокое и необычное возмездие. Они потребовали, чтобы печально известного австро-венгерского военного атташе, столь удачно действовавшего на Балканах, изгнали из армии. Более того, чтобы он больше не влиял на военную политику на Балканах, изгнать его потребовали в Османскую империю. А уж там за ним присмотрят русские агенты.

Приказы пришли в начале нового года, и Мунк с грустью сел в Восточный экспресс до Вены, где должен был пройти последний день его военной службы.

Гвардейцы в парадной форме салютовали ему на вокзале. В сопровождении эскорта кавалерии его отвезли в штаб-квартиру командующего и с соблюдением всех подобающих воинских почестей произвели в полковники. Он стал самым молодым полковником австро-венгерской армии — ему было всего двадцать два года. Его наградили орденом Золотого руна.

После официального обеда с офицерами полка состоялся торжественный парад в его честь. Только на закате он вернулся в штаб-квартиру командующего, снова в сопровождении эскорта кавалерии. Там ему прочитали вслух приказ о его увольнении из армии, а заодно послание императора, в котором тот выражал соболезнования и обещал в случае заключения мира вернуть его из ссылки в течение недели.

В тот же вечер Мунк прибыл в Будапешт, чтобы попрощаться с родственниками. Дома были только мужчины, потому что совет директоров дома Шонди по какому-то важному поводу собрался на экстренное заседание.

Получив инструкции от родственников, полковник в отставке Шонди помчался в старый дом над Дунаем, где некогда жила Сара Первая.

   «Сары» заседали в конференц-зале совета директоров — в кухне с высокими шкафами, скрывавшими семейные архивы. Сквозь широкие окна можно было наблюдать за движением торговых судов по реке.

Мунк по-армейски четко остановился посреди кухни и замер по стойке «смирно», оказавшись лицом к лицу с бабушкой, царствующей председательницей Сарой Второй. Справа от старухи сидела будущая глава дома, мать Мунка Сара Третья. Далее по рангу разместились тетушки, кузины и прочие родственницы Мунка, весь совет директоров дома Шонди.

Добрый вечер, бабушка, сказал он, щелкнув каблуками и изящно отдавая честь. Приятно видеть вас в добром здравии. Вы замечательно выглядите.

Старуха поморщилась.

Замечательно? Перестань молоть чепуху, выгляжу я ужасно и знаю об этом. В этой сырости и волосы-то толком не уложишь. Что это за гадостью пахнет у тебя изо рта?

Чесноком.

Ты ешь чеснок, ничем не заправляя?

Да.

И сколько?

Большую головку до еды и две после.

Я вижу, ты завел какую-то грязную средиземноморскую привычку?

Ни в коем случае. Это строго в лечебных целях.

Из-за несвежего турецкого мяса?

Да.

Ах да, теперь я вспоминаю, об этом упоминалось в одном из писем. Что ж, постарайся не дышать на нас, насколько это возможно, и поздоровайся со всеми.

Добрый вечер, мама, сказал Мунк. Добрый вечер, повторил он, вежливо кивая собранию «Сар»; у всех до единой на коленях лежало вязание.

Те, чьи спицы сейчас не мелькали сердито в воздухе, нервно приглаживали волосы или оправляли лифы платьев. Несколько десятков женщин — все в черном, без косметики, волосы забраны назад в тугой пучок, скрепленный единственной заколкой с треугольной бриллиантовой головкой. На каждой была черная шляпа, черные перчатки и скромная бриллиантовая брошь треугольной формы над левой грудью, обычный наряд для официального заседания совета директоров «Сар».

Возмутительное безрассудство, воскликнула его бабушка, открывая заседание. Мы долгие годы не требовали от наших мужчин ничего, — пусть занимаются музыкой, лишь бы нам не мешали, вели себя прилично и раз-другой выступили на семейных собраниях. И что мы видим? Что ты делал на этих Балканах? Выставлял себя на посмешище. Привлекал всеобщее внимание. Мы банкиры, юный Мунк, а банкирам ни к чему сплетни на каждом углу.

Комната огласилась яростным щелканьем спиц. Крещендо уже оглушало, и тут бабушка откашлялась. Щелканье тотчас замолкло. Старуха подалась вперед. Все взгляды были прикованы к ней. Она прищурилась.

Мы слышали, тебя сегодня наградили орденом Золотого руна. Поздравляем.

Спасибо, бабушка.

Как прошел парад в твою честь?

Очень эффектно.

А обед? Сколько было перемен блюд?

Двенадцать.

Ты уж, конечно, не упустил своего.

Конечно.

Ты все равно бледненький. Ешь побольше, вот что я тебе скажу. Правда, что тебя встречал и провожал кавалерийский эскорт?

Да.

И сам командующий прочел приказ о твоем изгнании? И его императорское величество прислал тебе свои личные соболезнования?

Да.

Старуха откинулась назад и мечтательно прикрыла глаза. Она причмокнула губами. Спицы застучали мягко и ритмично.

И все это мой внук, пробормотала она, только подумайте. Самый молодой полковник в императорской армии. Ты гордишься собой?

Да. Очень.

Конечно, так и надо. Русские — варвары, им нельзя доверять. Ты поступил с ними так, как они того заслуживают. Что ж, теперь перейдем к делу.

Старуха задумчиво почесала подбородок. По всей комнате ее родственницы мрачно изучали свое вязание. Когда бабушка вновь заговорила, спицы тихо защелкали.

Если честно, юный Мунк, твоя военная карьера закончилась в самое подходящее для нас время. Дом Шонди оказался в очень печальном положении. Женщина просто не может заниматься делами в арабских и турецких странах, это тебе не Европа. И хотя ты провел там некоторое время, я не рассматривала твою кандидатуру всерьез — ты еще слишком молод. Но когда мы узнали, что ты отправляешься в ссылку, то сразу поняли, что это не простое совпадение. От наших музыкантов мало проку в такой миссии. Но я надеюсь, что твой военный опыт позволит тебе добиться успеха, а твоя молодость не станет в этом помехой. В любом случае, я решила, что это будешь ты.

Мунк отдал честь.

К вашим услугам, мадам.

   Бабушка внезапно нахмурилась, а лицо его матери вдруг омрачилось. Остальные были то ли растеряны, то ли испуганы. Щелканье спиц вновь стихло. Когда бабушка заговорила, в кухне воцарилась тишина.

Никто из мужчин нашей семьи не знает об этом — мы не хотели волновать вас. Но мы уже довольно давно стоим на пороге серьезного кризиса. Первые угрожающие сведения стати поступать лет двадцать назад и, очевидно, были случайны, но тем не менее на всякий случай мы приняли их во внимание. В бизнесе нельзя быть слишком осторожным. Ты не сведущ в тонкостях банковского дела, и поэтому я не буду вдаваться в детали. Я просто скажу, что есть совершенно определенные способы узнать, когда консорциум или другая финансовая группа покупает предприятие. Особенно если предприятие настолько большое, что его можно приобрести только частями. Тебе не трудно следить за моей мыслью?

Нет, бабушка.

Хорошо. Именно так и произошло в нашем случае. Все двадцать с небольшим лет, что мы следим за процессом — и, очевидно, еще до того, как мы об этом узнали, — кто-то мастерски скупал куски этого предприятия. Прямо у нас из-под носа. А наши базовые капиталы с давних пор размещены там, и для дома Шонди это может плохо кончиться.

Какое предприятие купили у вас из-под носа?

Старуха мрачно взглянула на него поверх очков. Ее лицо потемнело.

Османскую империю, прошипела она.

Что?

Ты не ослышался. У нас есть доказательства, несомненные. Как бы странно это ни звучало, чуть больше тридцати лет назад кто-то принялся тайно скупать Османскую империю.

Вы имеете в виду, что русские опять сговорились с французами или англичанами? Заключили тайный союз с немцами?

Нет, не это. Политика здесь ни при чем. Это исключительно деловое предприятие, и оно в руках только одного человека. Один человек купил Османскую империю.

Но это невозможно, бабушка.

Конечно невозможно. Все эти годы мы только это себе и повторяли. Правда, девочки?

Она сурово оглядела комнату. Мать, тетушки и кузины живо закивали. А потом они враз заговорили, громко и быстро, не слушая друг друга.

Хватит, девочки, крикнула бабушка. В комнате тут же воцарилась тишина.

Так вот, молодой человек, ситуация, в которой мы оказались, более чем странная. Положение критическое и, возможно, фатальное. Основа дома Шонди — торговля со странами Леванта, и вдруг мы узнаем, что один человек скупил весь Левант. Кто он и что ему нужно? Почему он его купил? Что он собирается с ним делать?

Вы уверены, что это он? Почему не она? спросил Мунк.

Бабушка презрительно фыркнула.

Конечно, это мужчина; женщина не стала бы действовать так грубо. У женщины может быть какая-то значительная закулисная роль. Но не целая же империя в одном беспощадном кулаке. Это работа мужчины.

Мунк щелкнул каблуками.

Да, бабушка.

Пожалуйста, не перебивай.

Да, бабушка.

Теперь продолжим. Мы постарались восстановить события с самого начала. Самая ранняя стадия — туманные отчеты о том, как в тысяча восемьсот восьмидесятом году в Константинополе египетский эмир, багдадский банкир и правитель Персии начали теневые переговоры. Сидя. Запомни это: сидя. Этот человек, кажется, огромного роста, но наши информаторы не знают, какого точно, потому что он ни разу не встал. Я говорю человек, а не люди, потому что нам совершенно ясно, что и эмир, и банкир, и правитель — одно и то же лицо. Притворщик, который может изменять внешность. И только посмотри, кем он переодевался. Всегда левантинцем, а это значит, что он европеец и очень хитрый. Итак, вот какими фактами мы располагаем. Это европеец, невероятно богатый и настолько высокий, что он боится, как бы рост его не выдал. Он очень умно поступил, когда сидя, ни разу не встав с места, скупал все колодцы в Мекке и все колодцы на пути паломников в Мекку, приобретал должность тайного казначея турецкой армии и флота, скупал все правительственные долговые обязательства и выписывал новые. Сидя держал совет с пашами и министрами и принимал опекунство над их внуками. Сидя увольнял, нанимал и перенанимал всех духовных лидеров на Ближнем Востоке. Он одновременно совершал сотни таких сделок, и все ради одной цели — сделаться единственным владельцем Османской империи. Только один европеец в девятнадцатом веке подходит под это описание. Знаешь, кто он?

Нет, бабушка.

Стронгбоу. Плантагенет Стронгбоу. Англичанин, двадцать девятый герцог Дорсетский. Рост семь футов и семь дюймов. Он получил в Кембридже степень по ботанике и был признан величайшим фехтовальщиком и ботаником викторианской эпохи. Но променял растения на путешествия. В тысяча восемьсот сороковом году он исчез из Каира после торжественного дипломатического приема в честь двадцать первого дня рождения королевы Виктории. Он просто обожал нарушать приличия и появился на этом приеме абсолютно голым. На нем были только переносные солнечные часы, они висели у него на поясе и мало что скрывали. Во второй раз он объявился лет сорок спустя. Ровно перед тем, как он возник из небытия в Константинополе, в Базеле вышла его книга. Странно, но его книга не имела никакого отношения ни к бизнесу, ни к банковскому делу. Если бы он написал об этом, мы, возможно, догадались бы, что готовится в Константинополе.

А чему была посвящена книга?

Бабушка слабо улыбнулась и подняла подбородок.

Сексу. Это исследование левантийского секса в тридцати трех томах.

Старуха замолчала. Щелканье спиц в комнате переросло в какофонию. Мунк стоял, внимательно глядя на бабушку, а она наконец опустила глаза и вынула из рукава кружевной платочек. Медленными изящными движениями она промокнула капельки пота, выступившие у губ.

Мда, юный Мунк. Мда-мда. В любом случае, это к делу не относится, но ты, кажется, ждешь объяснений, и я тебе объясню, но только потому, что тебе многое предстоит для нас сделать. Так вот. Труд Стронгбоу был опубликован в Базеле, и, естественно, дом Шонди приобрел один экземпляр. Это было совершенно необходимо. Все, что относится к Леванту, становится предметом нашего самого пристального внимания. Мы не можем проигнорировать даже небольшую научную статью, а исследование Стронгбоу уж точно не относится к этой категории. Но оно все же было запрещено, и к тому же это довольно-таки откровенная работа, вот мы и решили держать ее под замком и не слишком распространяться, что она у нас есть.

Мунк в изумлении взглянул на бабушку.

Вы хотите сказать, что никто из мужчин в семье никогда о ней не знал?

Не знал, и ты им не говори. Такие вещи могут только навредить музыканту. Музыканту нужна дисциплина и концентрация. Его жизнь должна быть упорядочена, чтобы он мог творить. А сведения, изложенные в труде Стронгбоу, невероятно беспорядочны, скажу я тебе. Они определенно не способствуют концентрации и уж точно отвлекают от дисциплины.

Я в этом не сомневаюсь, сказал Мунк. Но неужели вы хотите сказать, что годами тайно почитывали все эти тома?

Исключительно в профессиональных целях, юный Мунк. Исключительно потому, что это мы занимаемся делами в семье. А если мы не будем вести дела добросовестно, то наши мужчины не смогут заниматься музыкой. Если дом Шонди хочет и впредь процветать, мы просто обязаны быть в курсе всех последних событий в Леванте. Вот в чем неизбежный долг «Сар». И еще я могу добавить, что к концу рабочего дня нам необходимо отвлекаться от работы. Монография Стронгбоу весьма способствует рассеянию и отдыху.

Начинаю понимать. Другими словами, вы имеете в виду, что после важных заседаний вы здесь читаете вслух отрывки?

Бабушка убрала кружевной платок. Она выпрямилась на стуле.

Достаточно, юный Мунк. Повестки дня собраний совета директоров не имеют к тебе никакого отношения, и обсуждать все это на нашем сегодняшнем чрезвычайном собрании совершенно ни к чему. Наш предмет — сам Стронгбоу, а не его труды. Точнее, Стронгбоу в Константинополе тридцать три года назад. В какие дьявольские игры он тогда играл? Что это он о себе возомнил, бродит, видите ли, по окрестностям и похищает у нас из-под носа Османскую империю?

Старуха затряслась от злости, голос у нее стал низкий и угрожающий.

Да. Дьявольские игры. Наши мужчины и представить себе не могут всю глубину их мерзости. Мы всегда щадили вас и скрывали от вас жестокие стороны жизни. Мы оберегали вас от печального опыта, неизбежного, когда имеешь дело с деньгами. Но жизнь — не только музыка, мой мальчик, не только прекрасный концерт в исполнении ансамбля виртуозов в чудный летний день. У жизни есть и грозная сторона, и этот англичанин — ее представитель. Этот бывший герцог, исследователь и сексолог, который всегда притворялся, что бизнес его не интересует! Не интересует? Тогда к чему весь этот константинопольский маскарад тридцать три года назад? Он очень умно привел в движение всевозможные финансовые инструменты, чтобы купить Османскую империю. И что он сделал после этого? Дьявольский ход!

И что он сделал после этого?

Снова исчез, просто исчез. Я уже говорила тебе, что банкир остерегается известности. Чем меньше люди знают о банкире, тем лучше, тем проще ей работать и совершать сделки. Но исчезнуть бесследно, как Стронгбоу? Так действуют только банкиры-пройдохи, у которых совести вовсе нет. В дьявольские игры он играет. Что за жестокий план? Почему он покупает империю, не раскрывая карт, а потом исчезает, будто у него нет никакого интереса в этой империи? Этого мы не знаем, а хотелось бы знать. И ты должен выяснить это для нас. Юный Мунк?

Мунк щелкнул каблуками и отдал честь.

Мадам?

Моя яхта ждет тебя на пристани. Ты должен отправиться немедленно. Как и муж твоей прабабки, ты отплываешь в Левант, и я хочу, чтобы твои отчеты были не менее подробны, чем его. Теперь иди. Ешь побольше чеснока, и удачи тебе.

Все женщины в комнате встали. Мунк шагнул вперед и уважительно поцеловал бабушку в щеку. Он поцеловал мать и пошел по кухне, по очереди обмениваясь поцелуями с тетушками и кузинами.

Поздний ужин, судя по запаху, уже поспевал, когда он строевым шагом вышел из кухни и направился к Дунаю, улыбаясь ясному воспоминанию детства — мать подзывает его и говорит, что не вернется домой к ужину, пусть ее не ждут. Дел слишком много, и «Сарам» приходится допоздна засиживаться в конторе.

   Дождливым днем в 1924 году — прошло уже больше двух лет после того, как к покеру были впервые допущены посторонние, благодаря чему слава о нем разнеслась по всему Ближнему Востоку, — в заднюю комнату, где шла игра, вошел Хадж Гарун со стремянкой.

Хадж Гарун приставил стремянку к высокому турецкому сейфу, забрался наверх и уселся. Он поправил ржавый рыцарский шлем и перевязал зеленые ленты под подбородком, расправил испятнанную желтую накидку и задумчиво уставился в пустоту перед собой.

Каир и Мунк улыбнулись ему. Джо махнул ему рукой. Но игра остановилась, потому что остальные игроки повернулись посмотреть на иссохшую фигуру, оседлавшую сейф, которая как раз болтала в воздухе длинными, тонкими ногами.

Он настоящий? испуганно шепнул иракский принц.

Никаких сомнений, сказал Джо, изучая свои карты.

А кто он такой?

Джо поднял глаза.

Вполне вероятно, что он — судьба. А почему бы и нет. То есть я думаю, это ничуть не противоречит тому, чем мы тут с вами занимаемся. Игре случайностей. Судьба на страже случая и все такое.

Так что он там делает? Стоит на страже?

Кто знает! Может, разглядывает века, чтобы вспомнить то, что нужно вспомнить. Настоятельно необходимо. Чья ставка, джентльмены?

Но что он оттуда видит? Спроси его, что он видит.

А что! Эй там, наверху! Хадж Гарун, что ты видишь?

То есть, пресвитер Иоанн?

Мне просто интересно, что нас сегодня может поджидать за дождливым горизонтом. Как пейзаж?

Хадж Гарун повернулся и долго изучал кусок обвалившейся штукатурки на стене в двух футах от своего лица. Он кивнул.

Не хотелось бы мне в это верить, но, кажется, могут нагрянуть мидийцы.[23]

Ты уверен? Снова этот сброд?

Может быть.

Плохо, что дождь. Как крепостные стены? Держатся? Крепки, как всегда? Ворота закрыты надежно? Не мешало бы проверить, чтобы нам легче дышалось.

Я проверю, пресвитер Иоанн.

Хадж Гарун снова посмотрел в угол. Он прищурился, шлем съехал, а в глаза ему вновь пролился дождь ржавчины. По морщинистому лицу потекли слезы.

Почему он тебя все время называет пресвитером Иоанном? спросил сириец, чьим главным ремеслом была кража драгоценностей.

Потому что в первый раз, когда он меня увидел, у меня на шее был Крест королевы Виктории. Я тогда был в отставке и жил в Доме героев Крымской войны, вот он и принял меня за этого легендарного царя. У него большое царство, где-то в Азии.

Где именно в Азии?

Я не знаю — он, правда, тоже не знает. Я думаю, можно спросить скарабея, он-то наверняка осведомлен. Но что-то я сомневаюсь, что он сегодня будет разговаривать. Они, скарабеи, зимой обычно впадают в спячку. Так вот, как я есть пропавший царь, он и подумал, что я пришел в Иерусалим, чтобы найти себя. Ну и чья ставка?

Сириец усмехнулся.

Вы оба сбрендили. Он просто уставился в стену.

Ни в коем случае, сказал Джо. Он смотрит не в стену, а в зеркало. Зеркало разума называется. Верьте — не верьте, а это правда.

Сириец по-прежнему усмехался.

Ну а про него он что думает? спросил он, указывая через стол на Мунка Шонди.

Он не думает, сказал Джо, он знает. Вот смотри. Эй там, наверху, Хадж Гарун, или Аарон, как зовут тебя евреи и христиане. Кто этот тип тут, внизу?

Старик вытер слезы с глаз и поглядел на стол.

Это Бар-Кохба.[24]

Эй, Мунк, похоже, он тебя раскусил, прошептал Джо. Кажется, он тебя пришпилил к конкретному историческому периоду. Он прав? А какой момент истории был уготован этому джентльмену Бар-Кохбе?

Первая половина второго века, ответил Мунк, изучая свои карты.

Роль? спросил Джо.

Защитник иудейской веры, сказал Мунк.

Будущее?

Смерть в битве. Погибну, взбунтовавшись против непобедимых римских легионов.

А это правда? обратился Джо к Хадж Гаруну. Римские легионы и вправду непобедимы? Что тебе оттуда видно?

Хадж Гарун повернулся спиной к стене. Он улыбнулся.

Только поначалу, пресвитер Иоанн. Потом их тоже громят.

Ну вот. Видишь, Мунк, видишь, как оно выходит? Римляне-то, оказывается, вполне победимые. Время опять все определяет. Время как оно есть или как оно будет. Время — это все.

Время — это да, мечтательно пробормотал Хадж Гарун со своего насеста на сейфе.

Что-нибудь еще видишь? спросил Джо.

Для Бар-Кохбы — да. Я провижу, что эта игра случая будет для него очень удачной. В конце концов, в лунном цикле девятнадцать лет.

Джо удивился.

По еврейскому календарю, прошептал Мунк.

И поскольку, продолжал Хадж Гарун, вы начали эту игру в год по еврейскому календарю пять тысяч шестьсот восемьдесят второй, Бар-Кохбе действительно очень повезет.

Джо удивился еще больше.

А почему бы это?

Потому что тот год был первым годом трехсотого лунного цикла, отвечал Хадж Гарун. И я думаю, это добрый знак, в свете того, что эту игру начали вы трое.

Джо мягко присвистнул.

Кругом одни факты, джентльмены. И насколько можно доверять этой лунной прикидке с вершины сейфа? Снова метим в судьбу: как всегда. Ну-ка, погодите. Мне кажется, сейчас мы услышим, как о себе заявит не столь отдаленный момент времени.

Куранты, приделанные к солнечным часам в передней, крякнули и начали бить. Было четыре часа пополудни. Они пробили двенадцать раз.

Полночь, сказал Джо. Я думаю, через час стоит сделать перерыв. Мы ведь согласились играть «по времени»?

Хорошая мысль, сказал Мунк. Я что-то приустал.

И я, добавил Каир, проглотив зевок.

Другие игроки, которым последние три часа крупно не везло, запротестовали. Богатый французский купец из Бейрута был особенно зол.

Мошенники, взвизгнул он, потрясая кулаками. Откуда вы знаете, что сейчас полночь? С таким же успехом сейчас может быть и полдень.

Может, но сейчас-то полночь, сказал Джо, улыбаясь. Куранты пробили полдень за час до твоего прибытия. А ты что думал, когда ты сюда пришел?

Я-то знаю, когда я пришел, завизжал француз. Был час дня.

Ну вот видишь. Теперь ясно как день, что куранты пробили полночь, а не что-нибудь. Кто-нибудь собирается делать ставки? У нас все равно впереди добрый час игры. Мунк, не ты сдаешь?

Наверное, я. И поскольку Хадж Гарун говорит, что луна ко мне благоволит, я собираюсь воспользоваться своими преимуществами и утроить ставку, которую только что объявил наш высокородный гость из Багдада. Джентльмены, во имя лунатизма ставки повышаются.

Отлично, сказал Джо, просто великолепно. Не надо отступать только потому, что в дождливый февральский день между полуднем и полуночью всего три часа. Это все время случается в плохую погоду. Но скоро весна, и мы наверстаем упущенное.

Глава 6

Монастырь Святой Екатерины

Выбор — вот стрела.

В начале 1913 года Мунк вернулся на Ближний Восток и начал заниматься делами «Сар». Не прошло и года, как он смог отрапортовать, что хотя кто-то когда-то и мог владеть Османской империей, сейчас ею точно никто не владеет, и меньше всего сами турки.

Старая кляча ковыляет к своей могиле, написал он в одном из писем в Будапешт. Когда-то величавая, а ныне изнуренная, стенает и плачет она в сумерках, оскорбленная и униженная всеми. И скоро ее поглотит ночь.

Мунк догадывался, что описывает и приближающееся падение Австро-Венгрии, хотя и предположить не мог, как быстро это произойдет. И уже через несколько лет не только империю «Сар», но и когда-то могущественный дом Шонди сметет Вторая мировая война.

Мунк наблюдал за всем этим издалека, не интересуясь более делами военными. Он, как обычно, искал смысл жизни и обдумывал вопрос, который волновал его с детства: он размышлял над загадочной силой, двигавшей его прадедом, Иоганном Луиджи.

В годы войны, ведя дела по всему Ближнему Востоку, Мунк путешествовал один. Он делился мыслями лишь с одним человеком — с необычным, но самым близким на тот момент его другом, со старым богатым греком-распутником из Смирны.

На первый взгляд это действительно была необычная дружба: Сиви тогда было уже за шестьдесят, и он был на сорок лет старше Мунка. Но в свое время он знал всех и вся, был в курсе всех левантийских интриг и, несмотря на свои знаменитые сексуальные излишества, стал мудрым и заботливым другом Мунку просто и естественно, будто в этом и заключалась цель его жизни.

И вот Мунк раз за разом возвращался на прекрасную виллу Сиви в Смирне с видом на море скрываясь от эпохи, которая скоро перестанет существовать.

   Вот, считай, почти все и кончилось, сказал он Сиви однажды весной 1918 года. Моя семья жила в Будапеште с девятого века, но эта война унесет с собой весь привычный уклад жизни.

Они сидели в саду, и Сиви разливал чай. Как всегда, он выглядел необыкновенно элегантным в длинном шелковом халате, из тех, что обычно носил до заката, переодеваясь потом, чтобы ехать в театр или оперу. Он замер, любуясь крупными рубинами на пальцах. Как всегда, он едва заметно улыбнулся одними глазами, а в голосе у него послышалось лукавство.

Как же это, Мунк? Неужели ты впадаешь в меланхолию? Я бы на твоем месте по-другому воспринимал вещи. Десять веков взаперти, в дождях и туманах Центральной Европы? Пора от всего этого удирать, сказал бы я, и сейчас для этого самое подходящее время. Да, весна, моря и далекий берег. Вот что нужно, чтобы ощутить радость жизни, когда ты уже о ней и забыл. Ты же всегда говорил, что хочешь удрать, и вот ты удрал. И к лучшему, поверь мне. Ностальгия гложет, да?

Мунк пожал плечами.

Думаю, да.

Конечно, и ничего страшного здесь нет. Но если позволишь мне высказать собственное мнение, это приступ ностальгии не по Будапешту. Скорее уж по времени, я подозреваю. Ты ведь был там ребенком, не обремененным виной, под защитой близких. Это редкое состояние, по нему любой может испытывать ностальгию. Я прав?

Да уж. Но я действительно чувствую, что старею.

Сиви озорно засмеялся.

Конечно стареешь, юный Мунк. Далеко за двадцать? Глубокая старость. У меня был друг, который почувствовал то же самое, когда приблизился к тридцати. Юность осталась позади, а единственным выходом казалось самоубийство. Он попросил меня достать яд, и я сказал, что достану, но это займет несколько часов. Тем временем я предложил ему сходить куда-нибудь и купить себе новое шляпу и платье — причем достаточно экстравагантное, — расположиться в одном из лучших кафе в гавани и ждать меня там. Я сказал, что уж если он собрался умереть, то должен выглядеть блестяще.

И он купил одежду?

Конечно. Но когда я пришел в кафе, его там уже не было. Кажется, симпатичный молодой морячок проходил мимо и подмигнул ему, и они вместе выпили, а там одно за другим — и я не мог разыскать его три дня. Когда я все-таки его нашел, то сказал, что достал яд. Какой там яд, откликнулся он, я влюблен. Вот как оно было, хотя, конечно, в тысяча восемьсот восьмидесятом году, одежда тогда была гораздо более пышной, чем сейчас, и некоторые особенности покроя — да хотя бы турнюр — гораздо легче могли возбудить мужчину.

Мунк рассмеялся.

Этот твой друг, он был высокий?

Да.

Высокий и статный?

Пожалуй.

И время от времени покручивал свои весьма эффектные усы?

Конечно, именно это, кажется, и привлекло морячка.

И долго длилась эта любовь?

Неделю или около того, — до тех пор, пока морячок снова куда-то не уплыл. А когда все закончилось, сердце моего друга было разбито.

И ты опять решил оприбегнуть к яду?

Конечно нет. Я уже знал, что делать. Я купил новое пышное платье и снова засел в одном из лучших кафе. Не прошло и часа, как события начали развиваться по заранее намеченному сценарию, и меня увлекло новое захватывающее приключение. Видишь ли, в этой истории есть мораль, хотя она, конечно, не ко всем применима. Я хотел покончить с собой, потому что моя юность прошла, но вдруг нашел самое простое решение. Мне надо было просто пройти еще через одного юношу.

Мунк снова рассмеялся, а Сиви счастливо закивал.

Это ужасно, Сиви. Что за гадость.

Правильно. Но я все еще следую этой мудрости, и она неплохо ведет меня по жизни.

Сиви изящно поднес ко рту чашку и пригубил чай.

Какие новости от «Сар», Мунк? Чем они собираются заниматься после войны?

Они собираются эмигрировать.

Что? Сразу все?

Да, сразу все.

Невероятно. Куда?

Некоторые — в Канаду, Австралию и Штаты. Большинство — в Южную Америку.

Сиви вздохнул.

Новая диаспора, конца им нет. Да, не так уж это невероятно. Банкам пришел конец, так я понимаю? Война?

Да.

Сиви слегка кивнул.

Это бывает, конечно. Для некоторых Старый Свет уж слишком устарел. У меня в Аргентине есть двоюродные братья, которых я никогда не видел. А что мужчины? Теперь во всех уголках Нового Света будет много-много мужских симфонических оркестров?

Не думаю. Им придется бросить музыку и снова торговать мануфактурой по сниженным ценам, чтобы прокормить «Сар». Снова мелкая торговля, только теперь в Сан-Паулу, Сиднее и Нью-Йорке.

Но только на время, Мунк. «Сары» очень умны, так что это продлится недолго.

Пожалуй.

Да, дела у них пойдут, я уверен. Я в основном о тебе беспокоюсь. Могу я быть откровенным?

Мунк улыбнулся.

Ах ты, старый греховодник. Да ты ведь и не умеешь по-другому.

Сиви одобрительно покивал и полюбовался ниспадающими складками халата, кое-где их расправив.

Во всяком случае, в последние лет сорок-пятьдесят не могу. Не могу с тех пор, как в детстве решил познакомиться поближе с существом, что косилось на меня из зеркала. И потом, у меня было преимущество — я вырос в прекрасной Смирне, где свет так чист и море так сверкает — здесь все кажется естественным, даже я. Оказалось, что похотливый зверь, глядящий на меня из зеркала, — вовсе не зверь, а просто я, по большей части безобидный и влюбленный в любовь, просто ненасытный, когда речь идет об удовольствиях, которые можно найти на укрытой от посторонних взоров полоске пляжа, где солнце стоит высоко, и белый песок мягко согревает кожу, и сверкающее синее море шепчет теперь и потом, теперь и всегда, — любовь, и жизнь, и всеисцеляющее море.

Мунк улыбнулся. Он театральным жестом отвел левую руку и начал читать стихи.

Трубадур дотронулся до струны,
Возвращаясь домой с войны.
Из Палестины песня придет,
К дому дорогу найдет.

Сиви рассмеялся.

Вот именно, сказал он. Стареющий трубадур, вечный скиталец, вечно поет о том, что грехи — и не грехи вовсе, когда они лежат обнаженными на солнце, о том, что только тьма и отчаяние превращают любовный акт в акт сожаления и печали. Но мы говорили о тебе, юный Мунк, и я собирался быть откровенным. Все очень просто. Ясно, что ты хочешь чего-то и сам не знаешь чего. Я хочу сказать, чего-то большего, чем просто работа, дом, семья, друзья или что там еще бывает. Это так, не правда ли?

Конечно.

Да, кровь говорит внятно. Моя кровь — это кровь древних греков, веселившихся в ясном солнечном свете, твоя — кровь твоего замечательного прадеда, Иоганна Луиджи Шонди, судя по одному его имени, заметь, у него были самые невероятные предки. Этот загадочный исследователь, неустанные путешествия которого так и остались для тебя загадкой. Все это всего за восемь, кратких лет? Проникнуть в Мекку и Медину и измерить Рамзесово ухо? Питаться финиками в Нубии и проходить по девятьсот миль в месяц? Разглядывать камни опустевшего розового города лишь вполовину младше времени? Да, удивительные деяния.

Я не хочу уходить, резко оборвал его Мунк. В его словах слышалась такая решимость, что Сиви даже растерялся.

Уходить? Да и я не хочу. Но откуда? Из жизни? Из Смирны? Из этого сада, утопающего в весенних цветах?

Из этой части мира, сказал Мунк.

Сиви расслабленно откинулся на спинку стула.

Ах да, Восточное Средиземноморье. Никто в здравом уме и не захочет отсюда уходить. Но разве тебе кто-то предлагал такую глупость?

Ты.

Я? сказал Сиви, еще более пораженный, чем прежде. Я? Быть такого не может. Даже и говорить не о чем.

Да, ты. Ты говорил о весне, и море, и о далеком береге, но я не собираюсь уезжать в Америку и вообще никуда не собираюсь.

Сиви наклонил голову и счастливо рассмеялся.

Ах, так вот в чем дело. Кажется, ты совсем не так меня понял, юный Мунк. Пойдем, и я покажу тебе кое-что. Как всегда, смысл всего в нескольких шагах от нас.

   Мунк и Сиви прошли через сад и поднялись в дом. На третьем этаже виллы Сиви распахнул балконные двери. Солнце затопило гавань, где все еще теснилось множество кораблей. Толпы гуляющих наводнили набережные.

Вот что я хотел тебе показать, юный Мунк. Эгейское море. Ты уже на далеком берегу, холод и сырость Европы остались далеко-далеко на севере. А ты уже поставил парус, здесь и сейчас, среди солнца и света, вот и все, что я имел в виду. Теперь понимаешь?

Сиви улыбнулся. Мунк улыбнулся в ответ.

Да, понимаешь. Вот и хорошо. Мне говорили, что ты добился особых успехов, торгуя срочными контрактами. Что ж, если ты уже, по сути, торгуешь будущим, почему бы тебе не попробовать поторговать своим?[25]

Торговля для меня мало что значит, сказал Мунк. У тебя есть твоя мечта о Великой Греции. Но ты же сам сказал: я не знаю, чего хочу.

Сиви рассмеялся. Он раскинул руки, будто хотел обнять море.

Чего ты хочешь? Ну конечно же ты знаешь, чего хочешь. Тебе нужна мечта, как и любому. Но неужели мечта — это все? Просто посмотри, что лежит у твоих ног, посмотри и успокойся. Потому что был ли когда-нибудь человек, который стоял на этих берегах и не мечтал? Это Восточное Средиземноморье, юный Мунк, здесь рождаются все мечты. Люди, давшие западному миру его богов и цивилизацию, пришли отсюда, и тому есть веская причина.

Какая причина?

А я уж испугался, что ты никогда меня об этом не спросишь. Странно, как это молодежь отрицает мудрость старости и хочет дойти до всего своим умом. Духовный опыт не может быть передан, только пережит, и с мудростью то же самое. А в чем причина, Мунк? В свете. В чистоте здешнего света. В этом свете человек чувствует, что для него нет пределов. Здесь он учится видеть, и зрелище, что предстало ему на здешних берегах, опьяняет его. Оно вдохновляет на странствия и подвиги. Не останавливаться на достигнутом, идти дальше, проникать глубже, еще и еще. Отсюда любопытство древних греков и бесстрашие, с которым они познавали человеческую душу. Драмы, которые разыгрывались на этих берегах двадцать пять веков назад, три тысячи лет назад, навсегда останутся непревзойденными. Это был смех, это была трагедия, и вот такой-то мы и знаем жизнь. Даже сегодня мы знаем о жизни ничуть не больше. И странно, что они скромно объясняли свой смех и свои трагедии вмешательством богов. Это было совсем не так. Это чудо принадлежало только им. Они и были этим чудом. Они стояли на этих берегах, плакали, смеялись и жили этими жизнями.

Старик улыбнулся и погладил усы.

Ну и что ты думаешь обо всем этом?

Ты бесстыжий романтик, Сиви, вот что я думаю.

Может быть. Все равно свет здесь другой. Его можно ощутить, его воздействия не избежать. Поэтому-то Греция всегда была скорее идеей, чем местом. Когда в прошлом веке появилась современная нация, Александрия и Константинополь были великими городами, а Афины — просто пустынной равниной, на которой горстка пастухов пасла стада у подножия Акрополя. Но это не важно. Идея не умирает. Она только дремлет, и ее всегда можно разбудить. Скажи мне, услышал бы кто-нибудь когда-нибудь о дорийцах, если бы они остались у себя на севере, кочуя вдоль Дуная? Всего-навсего очередное ничего не значащее племя в Центральной Европе три тысячи лет тому назад, которое заботится только о своем зерне и домашних животных и замышляет очередной набег на несколько миль вниз по течению? Этого вполне достаточно, чтобы школьник уснул над учебником. Но дорийцы там не остались. Они сообразили, что надо мчаться сюда, а здесь они научились мечтать — и мечтали, — и результатом стала Древняя Греция во всем ее блеске. Да, Мунк, дорийцы должны послужить тебе уроком. Кстати, когда ты выполнял задание «Сар», до каких пор тебе удалось проследить следы Стронгбоу?

До южных окраин святой земли, вот и все. Ничего более конкретного.

Вот как? Что ж, могу тебе сообщить, что его путь закончился в Йемене. Там он умер.

Стронгбоу мертв?

Да, уже четыре года. Это случилось как раз перед войной. Вовремя, ты не находишь? Одна из крупнейших фигур девятнадцатого века, наследник Иоганна Луиджи в этой части мира, умирает накануне великой войны, которая положит конец его веку.

Откуда ты все это знаешь?

Откуда? промурлыкал Сиви. Разве я не знаю все чужие тайны? Такая уж у меня репутация, но в этот раз все оказалось куда проще. Мне сказал сын Стронгбоу.

Сын? Я не знал, что у него есть сын.

Тем не менее он есть, но я не могу открыть тебе, кто это. Он носит другое имя.

Мунк рассмеялся.

В этой части света вообще существует хоть кто-нибудь, кто не откровенничал бы с тобой?

Они вернулись в сад. Сиви откупорил бутылку узо, стоявшую на столе, и принюхался к горлышку. Он одобрительно кивнул и наполнил стаканы.

Чай нам сегодня не поможет. Определенно нужно узо, замутим прозрачную жидкость солидной порцией льда.[26] Очистим сознание перед наступлением вечера. А пооткровенничали со мной еще не все. Но я не удивлюсь, если кто-то, кто еще не успел собраться с мыслями, решит воспользоваться моими услугами сегодня вечером, разумеется после того, как стемнеет. Видишь ли, дело в том, что, когда я сопоставляю факты, это вселяет в людей уверенность и спокойствие. С одной стороны, мой отец был вождем войны за независимость Греции и большим другом Байрона. Мужественная героика, иными словами, звуки горна, атака, развевающиеся плащи, занесенные мечи и сурово сдвинутые брови, поэт-воин в стремительном галопе и все такое. И есть другая сторона: все знают, что когда я приду в оперу и сниму плащ, то мое платье и мои украшения окажутся столь элегантны, что ни одной женщине и не снилось. Я, короче говоря, есмь воплощение причудливых противоречий жизни. И потому достоин доверия.

Мунк рассмеялся.

А почему ты вспомнил о Стронгбоу, Сиви?

Мечты, разумеется. Мечты, грезы молодости.

   Да, задумался Сиви. В твоем возрасте я мечтал стать великим ученым, и все из-за труда Стронгбоу.

Что? Ты хочешь сказать, у тебя тоже есть экземпляр?

Конечно. Тридцать три тома, посвященные левантийскому сексу, и чтобы у меня их не было? Это немыслимо. Но почему «тоже»?

Выяснилось, что у «Сар» хранился экземпляр. Никто из мужчин в нашей семье об этом не знал.

Сиви весело хихикнул.

Правда? Что ж, очевидно, их жизнь прошла не так однообразно и нудно, как я думал. Кажется, дождливыми вечерами на берегах Дуная, когда «Сары» допоздна засиживались в конторе, они не без приятности проводили время. Но может быть, они просто были немного сентиментальны. Ведь этот труд — далеко не то, чем его обычно считают. Вообще-то две трети его посвящены описанию любовной связи Стронгбоу и нежной персиянки, когда ему было девятнадцать, и это наиболее совершенная история любви, которую я знаю, пастораль, идиллия, она любую женщину способна довести до обморока. Я хотел сочинить парный к этому труд о византийском сексе. Левантийский — это одно, но византийский? Книга у меня получилась бы действительно захватывающая.

А что случилось?

Я написал ее план на двух страницах, и меня начали терзать сомнения. Стронгбоу правильно замечает, что существует девять полов, а поскольку я могу похвастаться принадлежностью лишь к нескольким из них, как бы, по-твоему, мне удалось соблюсти точность? Я понял, что не смогу быть равно компетентен во всем, и отказался от этой затеи. Время великих свершений, кажется, прошло. Теперь Александр Великий стал бы гораздо тщательнее готовиться к своим подвигам. Кстати, об Александре: мы знаем, что он любил нескольких женщин и нескольких мальчиков, свою лошадь, одного-двух друзей и по меньшей мере одного евнуха. И если мы знаем все это, только представь себе, чего мы не знаем. Конечно, в те времена у людей были куда более разнообразные вкусы.

Сиви рассмеялся. Он поднял почти опустевший стакан с узо и наклонил его, разглядывая молочно-белый осадок. Мунк покачал головой.

Ты не просто бесстыжий романтик, Сиви. Ты бесстыжий стареющий романтик, а хуже и быть ничего не может. Быть молодым романтиком — это понятно. Но в твоем-то возрасте? После всего горя и всех мук, которые ты изведал в жизни?

Сиви кивнул. И погладил кончик седого уса.

Твоя правда. Я пытался бороться с этим, вставать каждое утро, проклинать эту жизнь и погружаться во мрак. Тут колет, там ломит? Ни ум, ни тело не работают так, как вчера. Это вроде бы доказательство, что мир и в самом деле ужасное место. Да, у меня были благие намерения проклясть свою жизнь раз и навсегда, но этим намерениям ни разу не удалось выйти за дверь спальни, в которой я просыпался, не важно, насколько отвратительной была эта спальня. Я просыпался и думал, боже милосердный, что ты наделал? Во что ты ввязался на этот раз? Как ты мог так себя вести прошлой ночью? Вчера в этот час ты был полной развалиной, но во что ты превратился сегодня? Это невозможно. Это конец.

И так далее. Рассветная мгла, иными словами. Полнейшее отчаяние на восходе солнца. Более скверных мыслей не приходило на ум еще никому в этой грешной земной жизни. Ну и что же мне помогало, когда я лежал в каком-то жутком логове без всякого проблеска надежды? Что же, как не окно. Даже в самых ужасных спальнях в Смирне есть окна. И вот я подходил к окну, поднимал ставень и высовывал голову, вернее то, что от нее еще осталось, и как ты думаешь, что ждало меня там? Эгейское море и свет Эгейского моря. И в такие минуты я понимал, что любое отчаяние в сей день обречено на сокрушительную неудачу. Снаружи было слишком много всего, на что стоило посмотреть, что стоило почувствовать, услышать, понюхать и попробовать. И со временем я перестал с этим бороться. У меня не было выбора — я мог только принять мою любовь к жизни и любви. Это неизлечимо.

И еще я был ленив: вот настоящая причина, по которой я никогда бы не справился с фундаментальным научным трудом. Мне бы пришлось ради этого отказаться от множества вещей, добавил Сиви, покачивая головой и сладострастно глядя на молочного цвета осадок в стакане узо.

Мунк рассмеялся.

Все, что попадает тебе в руки, становится неприличным.

Нет, сказал Сиви. Просто в моих руках все обретает свой истинный облик, а истинный облик всегда обнаруживает свою особую чувственность.

Боюсь, солнце с его истинным светом уже село, слышишь, старый плут. Поставь стакан — он у тебя вызывает какие-то непристойные ассоциации.

   Прошло почти три года, прежде чем Мунк нашел свою мечту — как и предсказывал Сиви, — но не у моря, а в пустыне. И нашел он ее по странному стечению обстоятельств, благодаря неожиданному посредничеству старого товарища по лихорадочным неделям Первой балканской войны, миниатюрного офицера, бывшего японского военного атташе в Константинополе.

Тогда майор, а ныне полковник, Кикути вернулся в Японию перед Первой мировой войной. В конце зимы 1921 года он прислал Мунку письмо из Токио: он только что узнал, что его старший брат-близнец, бывший барон Кикути, эстет, коллекционировавший полотна французских импрессионистов, по пути из Европы заехал в Иерусалим и там принял иудаизм. Сейчас он в Сафаде,[27] в Палестине.

Полковник объяснял, что у его брата всегда было хрупкое здоровье, и поэтому условия жизни в Палестине представлялись ему не совсем подходящими для брата. Более того, в последние месяцы письма его брата дышали какой-то непривычной экзальтацией, обеспокоившей полковника, — тот хорошо помнил, как в дни Османской империи болезни косили иностранцев, и в его памяти была еще свежа угроза, исходившая от турецкого мяса.

Так же ли опасно положение, как и до войны? писал полковник своим изящным четким почерком. Или союзники уже добили врага на Ближнем Востоке? Пока мой брат был буддистом, он, конечно, не ел мяса, но я даже представить себе не могу, что едят иудеи. Пожалуйста, дорогой Мунк, не мог бы ты съездить в этот Сафад, который на картах кажется удручающе маленьким, и посмотреть, как там мой брат?

Мунк немедленно телеграфировал, что выезжает в Сафад. Нежные воспоминания о майоре Кикути в любом случае заставили бы его поехать, но обстоятельства этого дела и без того возбудили его любопытство.

В Сафаде он узнал, что бывший барон Кикути готовился стать раввином и для этого серьезно изучал средневековый еврейский мистицизм. Он теперь был известен под именем рабби Лотмана и в оккультных кругах считался очень уважаемым, но в высшей степени эксцентричным человеком. Оказалось, что он несколькими неделями ранее покинул Сафад, хотя никто не мог вспомнить, когда именно. Никто не мог сказать также, когда он вернется или куда он уехал. Когда Мунк расспрашивал ученых, ему показалось, что они уклоняются от ответа.

Почему? Что такого он мог обнаружить?

Я же еврей, уверял Мунк, и конечно, им это тоже известно, уж слишком приметная у меня фамилия, спасибо «Сарам». И все равно талмудисты ничего ему не сказали. Тогда Мунк пошел к верховному раввину Сафада, чтобы ему объяснили, почему ему был оказан такой прием.

Если речь идет о рабби Лотмане, торжественно объявил старик, недостаточно того, что вы еврей.

Недостаточно?

Да.

Но почему?

Потому что в наше время этого недостаточно. И я ничего больше не скажу.

Мунк был совершенно сбит с толку и поехал в Иерусалим, чтобы встретиться там еще с одним человеком. Он познакомился с ним во время Первой балканской войны, с этим евреем арабского происхождения по имени Стерн. Тот торговал оружием, которое в дальнейшем обращалось против англичан и французов на Ближнем Востоке, и знал все о темных делах в Палестине да и во всем остальном мире.

К счастью, Стерн оказался в Иерусалиме. Как всегда, он попросил у Мунка денег, и Мунк ему не отказал. Потом Мунк объяснил, кого он ищет, и рассказал, как его встретили в Сафаде.

Стерн кивнул. На лице у него медленно появилась улыбка.

Японский раввин? Да, слышал о нем. Подпольный сионист. Неофит, но очень ревностный.

Мунк был потрясен. Стерн заулыбался шире.

Согласен, Мунк. Может быть, и происходили в последнее время более странные вещи, но я не слышал. Тут вроде бы англичане начали за ним следить, и там решили, что он должен на какое-то время скрыться.

Куда? В Европу? В Турцию?

Стерн покачал головой.

Только не он. Скрыться он еще может. Но убежать — нет. Он все еще здесь, на Синае. В монастыре Святой Екатерины. И советую приближаться к нему с осторожностью. Говорят, он отлично стреляет из лука. Попадает в шиллинг со ста ярдов.

Что?

Стерн рассмеялся.

Дзен и лук, путь японского воина. Кажется, бывший барон Кикути получил старомодное воспитание. Да, Мунк, и возьми с собой пальто, когда отправишься на Синай. Ночи там по-прежнему очень холодные.

   Это был первый приезд Мунка в монастырь Святой Екатерины. Он узнал, что рабби Лотман живет в монастыре под своим японским именем, чтобы информаторы не узнали в нем оккультиста Лотмана из Сафада, подозреваемого в сионизме. Поэтому он представился греческим монахам как христианин-несторианин[28] из Китая, паломник в святую землю. Свое желание остановиться в монастыре он объяснил тем, что ему очень хочется помолиться у горы Моисеевой.

Монахи этой отдаленной обители никогда не слышали восточных имен, история этого бренного мира была им незнакома, или они просто до нее не снисходили, и поэтому они с готовностью приняли у себя набожного христианина-китайца по имени барон Кикути, не подозревая, что имя у него вовсе не китайское и что несториане в Китае перевелись несколько веков назад.

Мунку сказали, что в светлое время суток китайский паломник уходит на дальнюю сторону горы, чтобы там в одиночестве молиться у складного алтаря, который сам туда и относит. Молитва у складных алтарей определенно была частью несторианского ритуала.

Возвращаясь на закате, китайский паломник ужинал и допоздна сидел у себя в келье, славя Господа музыкой. Он играл на необычном струнном инструменте, который лежал на полу. Определенно еще один несторианский обычай. Этот странный восточный ритуал ночного поклонения Богу, сказали монахи, продолжался по три-четыре часа каждый вечер.

Из описания Мунк понял, что барон Кикути играл на кото,[29] японской цитре, как и майор Кикути в Константинополе. Что такое складной двустворчатый алтарь, Мунк понял, только впервые увидев возвращение рабби Лотмана. На плече у него висел деревянный футляр, покрытый красным лаком, а в руке он нес легкий полотняный чехол более шести футов в длину.

Самурайский лук и колчан.

Очевидно, бывший барон Кикути воспользовался пребыванием в монастыре, чтобы поупражняться в стрельбе из лука.

После ужина Мунк присоединился к монахам в темном коридоре у кельи Кикути, где они собирались каждый вечер, садились на пол и внимали экзотической музыке. Отрывки, исполненные в тот вечер, были очень разнообразны — от священной японской придворной музыки до Но.[30] Кикути сидел поджав ноги держась очень прямо, в настоящем японском кимоно, и перед исполнением объявлял название каждого музыкального номера ошеломленной братии.

Заключительный отрывок звучал в ушах Мунка особенно прекрасно — кагура[31] тринадцатого века, предназначенная для самых торжественных японских религиозных обрядов. Блюдя инкогнито, Кикути объявил, что сейчас исполнит странное китайское музыкальное сочинение. В любом случае, греческим монахам оно показалось совершенно непостижимым.

Концерт завершился, монахи перекрестились и удалились. Только тогда Мунк вышел из тени и встал у входа в келью Кикути, освещенную единственной свечой. Он решил говорить по-немецки, на случай, если заплутавшему в коридорах монаху станет любопытно, о чем они беседуют.

Барон Кикути, это было прекрасно.

Спасибо, сэр.

Полагаю, это была самая странная музыка, какую только можно услышать в монастыре Святой Екатерины.

Полагаю, вы правы.

Особенно последний отрывок. Ваше странное китайское музыкальное сочинение, как вы его назвали.

Странное, пробормотал Кикути. Именно так, вы правы.

Из-за полутонов?

Что?

Полутона. Вы весь вечер исполняли хроматическую музыку, построенную на полутонах.

Вот теперь действительно странно. Но вас-то что навело на эту мысль?

Мне говорили, что в китайских гаммах нет полутонов. А в японских — есть.

Правда? Вы хотите сказать, что, хотя я китайский паломник, я исполняю японскую музыку? Еще более странно… Как вы думаете, что, если от Священной горы исходит какое-то божественное излучение и разделяет мои тона? Просто разрубает их пополам прямо на месте, так сказать?

Кикути весело рассмеялся.

Да уж, это и впрямь странно. Странно. Вот оно, верное слово. Кстати, откуда вы знаете о тонкостях восточной музыки?

От друга. Он герой Русско-японской войны, спас свой батальон на голой маньчжурской равнине, соорудив баррикаду из трупов казачьих лошадей. Позже, могу добавить, мы оба служили военными атташе в Константинополе, а турецкое мясо немногим лучше разлагающейся лошади.

Маленький японский аристократ вскочил на ноги.

Значит, вы Мунк? Брат часто рассказывал о вас.

Кикути в восторге затряс руку Мунка. Они проговорили большую часть ночи, а на утро, не прекращая разговора, пошли прогуляться. Кикути иногда останавливался, целился в какой-нибудь едва заметный вдали островок песка и пускал в него стрелу.

Изящный и хрупкий новоявленный рабби Лотман унаследовал звание главы могущественного клана землевладельцев на севере Японии. Но когда он принял иноземную веру, и титул, и многочисленные имения перешли к младшему брату-близнецу. Подобное бескорыстие всегда свидетельствует об искренности неофита, но Мунка еще больше потрясло то, что Кикути на этом не остановился и стал ярым сионистом.

Сам Мунк хотя и понимал привлекательность сионизма для угнетенных евреев Восточной Европы, никогда им особенно не интересовался. Это было как-то неуместно в империи Габсбургов перед войной.

А тут аристократ из далекой страны, богатый эстет, принадлежащий к уникальной древней культуре, посвятивший первые тридцать пять лет своей жизни стрельбе из лука и живописи, теперь топчет подножие горы Синай и с удовольствием цитирует на память «Юденштаат»,[32] чтобы доказать абсолютную необходимость существования еврейского государства.

Мунк был поражен. Пыл маленького человечка был абсолютно искренним, а его аргументы — убедительнее некуда. Сионистская идея все больше и больше захватывала Мунка.

На третий день его пребывания произошло то, что он запомнил на всю жизнь. Ближе к вечеру они вдвоем шли вдоль пологого склона горы, по песку. Поднялся сильный ветер и хлестал их с востока.

К тому времени Мунк слегка отупел от долгой беседы. Ветер отвлекал его, и он понял, что прислушивается к ветру. Кикути заметил это и ненадолго замолчал.

Неожиданно Кикути остановился и концом лука стал чертить на песке иероглифы. Он быстро ходил по склону и взметал песок, позади него оставались длинные колонки замысловатых кривых, сходящихся линий и смягченных углов, без усилий перетекавших из одного знака в другой. Потом он вернулся, скользя по склону, и встал рядом с Мунком, опершись на лук и улыбаясь своему мастерству.

Это скоропись, сказал он. Теперь ею редко пользуются, к сожалению. Даже мы с трудом ее понимаем.

Что здесь написано? мечтательно спросил Мунк.

Кикути рассмеялся.

Несколько вещей. В начале вот оттуда направо — это хайку, написанное бедным поэтом на смерть младшей дочери. У него было двенадцать детей, и все умерли прежде него, но эта малышка была его любимицей. Это переводится Мир росы есть мир росы, и все же. И все же. Под хайку — название знаменитого синтоистского храма на севере Японии, там, где земли наших предков. Вверху — несколько технических терминов, использующихся в эстетике. Под ними — имя седьмого мудреца Дао, а ниже — имя моей матери, она научила меня играть на кото. А следующая колонка — это завтрак.

Завтрак?

Да, завтрак, который нам с братом неизменно подавали в детстве. Рис, маринованные овощи и белая рыба, жареная, ее едят холодной. Барон Кикути и рабби Лотман. Этот склон — я, если говорить коротко. Смотри.

Он положил стрелу на тетиву и прицелился. Она вонзилась глубоко в склон посреди лабиринта иероглифов. Мунк смотрел на стрелу в песке. Через секунду Кикути тронул его за рукав.

Ну?

Извини, я что-то не улавливаю. Что ты сказал?

Склон, Мунк, Что ты видишь?

Мунк вгляделся в склон. Ветер стирал иероглифы, заполняя линии песком. Они уже почти исчезли. Оставалось всего несколько растворяющихся на глазах штрихов. Кикути громко засмеялся и потянул его за рукав.

Все исчезло так быстро, и ничего не осталось, кроме моей стрелы? Что случилось с моей изящной каллиграфией? Все эти прекрасные иероглифы, о которых можно размышлять бесконечно, тысячи значений и воспоминаний, сокрытых в них для меня? Куда они делись?

Бывший барон Кикути вынул стрелу из песка, и склон снова опустел, разглаженный ветром. Нынешний рабби Лотман фыркнул и рассмеялся. Они повернули назад к монастырю.

Когда ты рассказал мне о своем прадеде, Мунк, об исследователе, ты думал, что какая-то тайная сила двигала им, иначе он не смог бы совершить столь многое за восемь кратких лет. Но я думаю, что никакой тайны нет. Он просто решил пустить стрелу в склон, вот и все, и сделал это. Твоя семья помнит эту стрелу — это были его письма к жене. Но как бы замечательны они ни были и как бы важны ни стали для твоей семьи, я думаю, для него все было по-другому. Его стрелой была гордость. Он гордился этими восемью годами.

Кикути снова фыркнул и рассмеялся.

Да. Несмотря на непостижимость Вселенной, есть одна маленькая истина, из которой мы можем черпать силы. Выбор. Никогда не принимать покорно то, что преподносит нам жизнь, или то, что мы унаследуем, а выбирать. Это, может быть, странная аналогия, но смыслы и воспоминания, растворяющиеся в песке, не похожи на те, что в песке не растворяются. Выбор — вот стрела. Потому что тогда мы сможем хотя бы отчасти создавать самих себя.

   На следующее утро Мунк сказал, что уезжает на несколько дней — побыть наедине с собой. В ответ Кикути только кивнул. Лицо его ничего не выражало.

Когда Мунк вернулся в монастырь, ночной концерт для кото уже начался. Мунк тихо прошел по коридору к келье Кикути, неся с собой стул и большой чехол, и уселся у двери. Греческие монахи удивленно взглянули на него, но Кикути, казалось, не обратил на него внимания.

Первые звуки виолончели Мунка не сочетались со звуками кото, но через несколько минут они подстроились друг под друга, и диссонанс перерос в гармонию.

Кикути блаженно ему улыбался.

Мудрое решение, Мунк, стрела, вонзившаяся в склон. Нет лучшего дела, чем родина, для людей, у которых ее нет. И сегодня вечером, я думаю, мы определенно слышим самую странную музыку, когда-либо звучавшую в монастыре Святой Екатерины.

   Начав свою сионистскую деятельность в Иерусалиме, Мунк возвратился в монастырь, чтобы повидаться с рабби Лотманом. Он догадался, что японец плохо себя чувствует, и наконец Лотман признался, что страдает какой-то тяжелой болезнью и что из его организма выделяется слишком много жидкости. Врачи в Палестине оставляли желать лучшего, и за последние несколько недель японец заметно сдал. Мунк уговорил своего учителя вернуться в Японию, где за ним будут должным образом ухаживать. Рабби Лотман скрепя сердце согласился, что это лучший выход.

В последний день мая они стояли на пирсе в Хайфе. На глазах Мунка выступили слезы, но лицо Лотмана было невозмутимо.

Я скоро вернусь, прошептал он.

Конечно.

Не позже чем к началу будущего года.

Хорошо.

Крохотный рабби Лотман потянулся к своей тележке с багажом и достал красный колчан из лакированного дерева и знакомый полотняный чехол.

Я никогда с ними не расставался, сказал Кикути. Я не знаю точно, сколько им лет, но они издавна принадлежат моей семье. Теперь мой настоящий дом здесь, и я хочу, чтобы здесь они и остались. Ты сохранишь их до моего возвращения?

Разумеется.

Лотман улыбнулся и достал из жилетного кармана крохотные золотые часы. Он вложил их в руку Мунка.

Я нашел их несколько лет назад в антикварной лавке в Базеле. Что мне понравилось, так это их потрясающие размеры. Ты представляешь, какие крохотные здесь детали? Но взгляни, они даже меньше, чем кажется. Внутри этих часов спрятано больше, чем можно предположить. Как во Вселенной, правда?

Кикути рассмеялся и открыл крышку. Мунк увидел черный эмалевый циферблат. Лотман снова нажал на кнопку, и пустой циферблат откинулся, открывая другие часы, с обычным циферблатом, но минутная стрелка двигалась на нем со скоростью секундной, а вместо секундной было размытое пятно. Кикути еще раз нажал на кнопку, и открылся третий циферблат, тоже по виду обыкновенный, но со стрелками, которые, казалось, совсем не двигались.

Они движутся, сказал рабби Лотман, но очень медленно. В зависимости от погоды, приливов и твоего настроения секундная стрелка может описывать полный круг за два-три часа.

Он фыркнул и рассмеялся.

Сохрани и это для меня, Мунк. Мне они всегда нравились, и мне будет приятно знать, что они ждут меня. Ждут моего возвращения.

Пароход загудел. Кикути поднялся на борт и стал у поручня. Когда отдали концы и корабль отплыл, Мунк вскинул самурайский лук в воздух, салютуя другу. Он долго глядел вслед уменьшающемуся кораблю, а крохотные золотые часы почти неслышно тикали у его уха, отсчитывая быстрое, медленное и несуществующее время.

Антикварная лавка в Базеле.

Один из шедевров отца Иоганна Луиджи Шонди?

   В то лето Лотман написал, что ему поставили диагноз диабет и он удалился в свой дом в Камакуре. Там он прожил еще четверть века, переводил Талмуд на японский и с удовольствием получал ежемесячные отчеты Мунка об успехах сионистов в Палестине.

Но добрых близнецов Кикути ожидал страшный конец. В 1938 году Мунк узнал, что генерал Кикути нелепо погиб в ночь, когда его армия заняла Нанкин. А в 1945 году вдова генерала написала, что рабби Лотман убит американской зажигательной бомбой в конце войны. Загадочным образом он исчез вместе со всеми своими переводами, поглощенный внезапно взорвавшимся огненным шаром, который, как ни странно, пощадил дом и сад, где он работал.

Мунку смерть Лотмана невольно напомнила об огненной колеснице, на которой любимый пророк рабби, Илия, вознесся на небеса в вихре ветра.

   Ветер посвистывал в переулках Старого города в начале марта 1925 года, когда патриарх Сирийской православной церкви в Алеппо[33] встал из-за карточного стола. Остальные игроки со стороны — богатый работорговец с острова Суматра и двое бельгийцев расхитителей помощи голодающим родом из Фландрии, — выбыли еще до рассвета. Игра началась вчера в полдень, и все успели подустать. Каир и Мунк расслабленно вытянулись на стульях, полуприкрыв глаза.

Очень любопытно, пробормотал патриарх, грузный человек с окладистой седой бородой и водянистыми глазами. Джо в знак уважения тоже встал вместе с патриархом и теперь потягивал из стакана стоя и очень внимательно слушал.

Что именно, батюшка?

Симметрия. Те трое, что выбыли из игры, потеряли огромные деньги, но суммы разнились в несколько тысяч фунтов. А вы трое выиграли почти по столько же, и лишь я ничего не получил, но и не потерял. Как это странно. Если честно, уже давно было видно, что этим все и кончится, но я все равно не могу поверить.

Игра случая, батюшка. Нельзя предугадать, как карты себя поведут.

В моем случае это божественное вмешательство, задумчиво сказал патриарх. Потрясающе.

Может быть, батюшка. Я вот и не подумал бы, что игрой руководят высшие инстанции.

Истинно божественное вмешательство, задумчиво проговорил патриарх. Это перст Божий, Господь в неизреченной мудрости своей указует мне на тщету и развращенность такого образа жизни. Велит мне отринуть сей недуг.

Недуг, батюшка?

Азартные игры. Выбрасываю церковные деньги на карты. Диавольский и погибельный карточный стол манит меня, и я иду, и пожертвования на бедных расточаю на мои собственные греховные удовольствия. Годы грешил я так, но более не стану.

Ой не знаю, батюшка. Насколько я могу судить, карты приходят и уходят, как ветер на улице. Чистый случай в иерусалимских переулках — а больше ничего.

В водянистых глазах патриарха появилось мечтательное выражение.

Может быть, для тебя, сын мой, но не для меня более. В эту ночь, Его неизреченной милостью, навсегда избавился я от своего порока. Это божественное вмешательство. На мне была десница Всемогущего.

Слишком возвышенно для меня, батюшка. Но у нас же на холмах Священного города все равно ветреное мартовское утро. Весна наступила, я так думаю.

Весна души, задумчиво промолвил патриарх. Моей души.

Каир почесался. Когда начался разговор, он беспокойно заерзал. У него на плече, как обычно, свернувшись клубком, лежал маленький пушистый зверек. Судя по всему, он спал — ни головы, ни хвоста не видно. Когда патриарх произнес моей души, Каир ни с того ни с сего громко испортил воздух. Затем поднял глаза и осклабился.

Вы знаете, что я думаю, батюшка? Я думаю, что некоторые люди ничем не лучше обезьян. Вот вы, например. Смешно.

Патриарх был ошеломлен, но, поскольку этого требовало его новое состояние просветления, быстро обрел самообладание. Мягко улыбнувшись в ответ, он осенил Каира крестным знамением.

Нет уж, спасибо, батюшка. Кстати, об обезьянах — у меня есть одна. Она мне постоянно напоминает, что на самом деле имеют в виду люди, когда говорят возвышенные вещи. Бонго, поздоровайся с этим набожным скрюченным уродцем, который называет себя патриархом.

Услышав свое имя, шарик белого меха на плече у Каира взорвался. Маленький альбинос немедленно вскочил на ноги, выставил вперед свои гениталии цвета морской волны и принялся энергично дрочить сначала одним кулачком, а потом вторым, меняя ручки каждые несколько секунд, в яростном ритме не пропуская ни единого движения.

Патриарх в ужасе отпрянул. Мунк рассмеялся. Джо взял патриарха под руку и подтолкнул его к двери.

Да смилуется Господь над этим человеком, пробормотал патриарх.

Не берите в голову, батюшка, сказал Джо, никогда не знаешь, какие извращенцы появятся за карточным столом. Шли бы вы лучше отсюда. Есть такие люди, они сбились с пути, вот и все, это я в том смысле, что случай это безнадежный. Сбрендивший араб с белой обезьяной на плече, только и всего. У него свои проблемы, у них обоих, иначе бы их здесь не было. Забудьте о них, говорю я вам, всех спасти все равно не удастся. Должны же хоть некоторые сбиваться с пути, как вы считаете? Те, о ком и говорить-то нечего, безнадега. Здесь полно таких безнадежных, здесь — особенно, Иерусалим их к себе приманивает. Они, конечно, ищут исцеления, они же помешались раз и навсегда, им всем от Священного города нужно только одно: быстрое и по возможности чудесное исцеление. Порченые, вот они какие, лучше о них сразу забыть. В Алеппо все будет по-другому, точно. Уверен.

Джо вывел патриарха в переулок, вернулся и рухнул на стул. Обезьянка вновь свернулась на плече Каира.

Наглая ложь, сказал Мунк, улыбаясь. Рука Господня? Я тут вспоминаю, что всего минуту назад видел в руке Всевышнего стакан с ирландским самогоном.

Господи, да что ж это такое, почему твое сердце сегодня недоступно благодати? И ты с ним заодно, Каир?

Представление затянулось на целых три часа, пробормотал Каир. Его надо было вышвырнуть отсюда еще до рассвета, вместе с тремя другими мерзавцами.

Ну конечно, сказал Джо, я знаю, виноват. Но этот жирный скользкий тип с водянистыми глазками просто не замечал рассвет, и все тут. Все надеялся, что скоро ему привалит удача, пока ваш болотный житель раскидывал по всему столу карты, изо всех сил стараясь его разубедить. Ну что ж, наконец-то все кончилось, но Господи Иисусе, это чертовски трудно — вот эдак ходить по краю.

Какая там была разница? спросил Мунк, протирая глаза и зевая.

В его деньгах, ты хочешь сказать? Двадцать часов от приезда до отбытия, и у него два шиллинга в запасе. Но он столько же потратил на минеральную воду, так что наш парень вышел вчистую. Ни полпенни больше, ни полпенни меньше.

Великолепно, Джо.

Но стоило ли тратить на него лишние три часа? спросил Каир, позевывая.

Мне, черт возьми, кажется, да. По-моему, любая чертова церковь в этом воровском логове под названием Алеппо, одновременно сирийская и греческая, нуждается во всевозможной поддержке, и особенно в реформации церковных иерархов, — мы положили хорошее начало. По-моему, там творятся какие-то темные делишки, а об их истинном размахе мы даже не подозреваем. Сирийские штучки с греческими штучками вдобавок да еще и с именем Господа нашего на фасаде? Лично меня это пугает. Настоящие извращенцы, и все эти дела просто криком кричат, что на самом верху нужно что-то менять.

Каир улыбнулся. Мунк рассмеялся. Они сгорбились в креслах — слишком устали, чтобы куда-то идти. И вдруг откуда-то издалека донесся зловещий лай и наполнил собой комнату.

Что это? спросил Мунк.

Просто ветер на улице, быстро сказал Джо, выпрямился в кресле и присвистнул. Слышите? Просто ветер на улице, такой интересный акустический эффект — это все из-за узких извилистых улочек.

Он не снаружи, сказал Мунк. Клянусь, он звучал откуда-то отсюда.

Из угла, добавил Каир.

Вот и я о том же, сказал Мунк. Из угла, где сейф.

Сейф? спросил Каир.

Голову даю на отсечение.

Из сейфа, Мунк?

Мне так показалось.

Ну-ну, сказал Джо. Я думаю, мы все очень устали, это просто у нас в головах шумит. Скоро с нами каменный скарабей заговорит. А что, не бывает такого? Давайте навострим уши — что там?

Джо сложил ладонь лодочкой, прикрыл рот, и из угла, откуда огромный скарабей смотрел на них с хитрой улыбкой на морде, зазвучал голос, больше похожий на скрежет.

«Ага, проклятые смертные. Вы и вправду думали, что можете узнать тайну скарабея? Никогда, говорю вам. Она заперта здесь, в моем черном сердце, навечно, тайна — камень в улыбающемся скарабее вечности».

Со скрежетом рассмеявшись напоследок, голос умолк. Мунк и Каир застонали. Джо задумчиво кивнул.

Ну и какой мы из этого делаем вывод? Довольно-таки очевидно, что нам всем нужен отдых после утомительной ночи у карточного стола. Ах, я вас задерживаю? Давайте-ка я все тут уберу, а вы оба пойдете по домам, вы заслужили отдых. Нет-нет, никаких возражений, я свои обязанности знаю. Пошли-ка, Мунк, мой дорогой. Давай-ка, Каир, детка. Господи боже, какие ж вы тяжелые, когда двигаться не хотите.

Джо поднял обоих на ноги и вытолкнул в переулок. Он стоял в дверях, улыбался и смотрел, как они уходят, махнув им рукой на прощание, но как только они завернули за угол, он проскользнул внутрь и плотно закрыл за собой дверь. Он рухнул на стул и взгромоздил ноги на стол, бормоча про себя.

Господи, еще чуть-чуть — и… Еще минутка — и наш старик показался бы на поверхности, и пришлось бы все это расхлебывать — тайна пещер раскрыта, и ничего уже не вернешь.

Он встрепенулся. Ручка на высоком сейфе начала поворачиваться. Скрипнули пружины. Дверь открылась, и из сейфа вышел Хадж Гарун, держа в руках стопку аккуратно свернутого белья, а под мышкой — рог.

Здравствуй, пресвитер Иоанн. Я-то думал, ты уже в постели.

Я тоже думал, но меня занесло прошлой ночью, возился с десницей Божией и все такое.

Что-то случилось? Ты чем-то расстроен?

Только из-за себя самого. У нас тут едва не произошла катастрофа.

Что случилось?

Ранним утром пошли слухи, что крестоносцы возвращаются.

Что? Снова? А мы-то здесь сидим! Быстро, мы должны подать сигнал и занять посты.

Охолони, это просто слухи, оказалось, что никто на нас не нападает. Хорошо, правда?

Хадж Гарун вздохнул, шлем у него опять съехал. На глаза старику пролился дождь ржавчины.

Конечно. Какое облегчение.

Вот и я о том же.

Расскажи-ка мне.

О чем?

О слухах.

Ах да. Что ж, все предзнаменования были правильными. Крестоносцы экипировались как следует, с ног до головы в доспехах, с чудовищными лошадьми и неуклюжими осадными машинами, мечи звенят, палицы болтаются, шипастые булавы и тяжелые копья, все звенит, грохочет и лязгает, словом, при полных регалиях.

На глазах у Хадж Гаруна выступили слезы.

Не нужно, прошептал он. Я знаю, как они выглядят.

Ой, прости, конечно знаешь. Ну так вот, эти благородные христианские рыцари дошли аж до Константинополя и решили там отдохнуть, а заодно разграбить этот добрый христианский город, как положено добрым христианским рыцарям, и всласть повеселиться, поубивать, пожечь, пограбить, а потом делили добычу, как пристало добрым христианам, — упоительно, такая интересная игра, но вот зверства им прискучили, они сказали: «Хватит!» — и решили: да и бог бы с ним, с Иерусалимом.

Это был Четвертый крестовый поход, сказал Хадж Гарун, вытирая слезы и улыбаясь. Ему явно полегчало.

Конечно. Он самый.

А все походы с пятого по девятый не принесут большого вреда.

Рад слышать. Значит, у нас с тобой есть время расслабиться и отдохнуть. Я вижу, у тебя с собой твой надежа-рог. Ну и мощный сигнал ты подал несколько минут назад.

Я был в конце туннеля, как раз подходил к лестнице.

Ясно. Так ты просто возвещал о себе или в этом сигнале была необходимость?

Мне показалось, кто-то промелькнул за скалой.

Ага.

Но это была игра воображения.

И все?

Да, это была тень от моего факела.

Уж это они запросто, я — то знаю. И как там внизу? Что-нибудь необычное было?

Нет, я просто стирал белье на персидском уровне.

Почему именно на персидском?

Там горная вода, кристально чистая и свежая.

Ясно.

И потом я ждал, пока белье высохнет. Я обычно вывешиваю белье просушиться на ночь.

Да ты что. А почему?

Становится гораздо белее.

Да ну. А почему?

От луны.

Конечно. Я и позабыл.

Белье в лунном свете делается гораздо белее.

Теперь я понял, хотя раньше даже и мысль такая мне в голову не приходила. Ты просто кладезь новых сведений.

Смотри, пресвитер Иоанн. Ты когда-нибудь видел такие белые кухонные полотенца?

Конечно нет. Они просто удивительно белые, вот что я тебе скажу.

Спасибо. Не хочешь прогуляться?

Отличная мысль, просто замечательная. Мне позарез нужен свежий воздух, надо освежить голову после ночи у карточного стола в табачном дыму. Прогулка, да, вот именно то, что нам сейчас нужно.

Они заперли рог в сейф и вышли. Хадж Гарун прихватил с собой кухонные полотенца и гордо нес их, демонстрируя людям на улице.

Вот оно как, подумал Джо, очередное доказательство безумного вмешательства луны в дела смертных. Просто никуда от них не деться, от этих новых доказательств, а время-то все идет, раз — и настало. Прямо-таки удивительно. Впечатляюще. Чем дольше я живу, тем больше впечатляюсь.

Глава 7

Хадж Гарун

Да я себя неплохо чувствовал во времена персидского нашествия. Просто из-за тогдашних своих сексуальных опытов я век-другой был несколько не в себе.

Хадж Гарун и О'Салливан брели по Мусульманскому кварталу, в целом придерживаясь восточного направления.

Прямо перед нами, сказал Хадж Гарун, знаменитая церковь крестоносцев. Ты ее знаешь?

В смысле, Святой Анны? Знаю.

А ты бывал в гроте?

Это где родилась мать Пресвятой Девы? Бывал.

Хадж Гарун задумчиво кивнул.

Может, тогда ты мне объяснишь, почему в Писании так много важных вещей происходит в гротах. Почему так? Почему все всегда случалось в пещерах? Просто потому, что там уютнее?

Пещеры, пробормотал Джо. Христианство поначалу было гонимой религией, как и большинство других, я полагаю. Слушай, а почему ты так редко разговариваешь при Каире и Мунке? Они тебе не нравятся?

Да нравятся, застенчиво отвечал Хадж Гарун. Вообще-то очень даже нравятся. Они добрые и честные, и мне нравится их целеустремленность. Они хорошие люди.

Ну и что? Почему же ты не хочешь при них разговаривать?

Хадж Гарун повернулся к Джо и открыл рот. Большинства зубов у него уже не было, во рту оставалось всего несколько пеньков.

Камни, прошептал он. Две тысячи лет люди кидали в меня камнями, кричали на меня и оскорбляли, потому что считали, что я безумец. Что ж, может, оно и впрямь так.

Джо обнял старика за плечи.

Ну что это такое, так сразу вдруг? Ты не безумец и не дурак, мы-то знаем. Город полагается на тебя, он выжил только благодаря тебе. Кто патрулирует стены и защищает ворота, кто трубит тревогу, когда враг близко? Если бы не ты, кто бы восстанавливал город каждый раз, когда его разрушали? Как бы иначе росла гора? Кто бы обходил дозором пещеры?

Хадж Гарун опустил голову. Он тихо всхлипывал.

Спасибо, пресвитер Иоанн. Я всегда был неудачником, но все равно хорошо, когда кто-то знает, что я, по крайней мере, пытался делать свое дело.

Не пытался, парень, сказал Джо, ты делал. Теперь возьми себя в руки, и давай забудем про эти глупости.

Хадж Гарун вытер глаза. Как только он сделал это, шлем тут же съехал и в глаза ему пролился дождь ржавчины. Слезы снова потекли у него по лицу.

Спасибо, прошептал он. Но мне все равно нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что у меня могут быть друзья. Чтобы снова поверить в людей. Столько насмешек и унижений, столько пинков и затрещин — после этого невольно приучаешься бояться. Когда мы с тобой познакомились и ты поверил моим словам, а не побил меня за них — это было чудесно, ничего лучше со мной не случалось за последние две тысячи лет, с тех самых пор, как я утратил доверие Иерусалима. Но в случае с Мунком и Каиром я не хотел торопить события, мне нужно снова немного побыть наедине с собой. Я очень боюсь, как бы они не подумали, что я безумец, а когда люди так думают, это ужасно, и это ранит больше, чем пинки и затрещины. Ты ведь понимаешь? А? Ну хоть немножко?

Конечно понимаю, целиком и полностью. А теперь давай-ка расправим плечи. Мартовское утро, впереди весна, и мы идем по улицам твоего города. Улыбнемся и мы.

Хадж Гарун попытался, и застенчивая кривая улыбка скользнула по его лицу. Два хорошо одетых молодых человека проходили мимо, и он в порядке эксперимента развернул и показал им одно из своих только что выстиранных кухонных полотенец. Одним взглядом они окинули кухонные полотенца, линялую желтую накидку старика, тонкие босые ноги, ржавый рыцарский шлем и две завязанные под подбородком зеленые ленты.

Как по команде молодые люди громко харкнули и сплюнули старику под ноги. Они развернулись и зашагали прочь, один при этом зажал нос, а второй сделал неприличный жест.

Хадж Гарун отшвырнул полотенце и с тяжелым вздохом съежился у стены.

Видишь? грустно прошептал он. Молодое поколение больше не верит в меня. Совсем. Они думают, что я просто бесполезная старая развалина.

Что? Эти жирные оборотни из купеческих семей? Да кому они нужны? Уже приняли по кальяну с утра и сейчас под таким кайфом, что вряд ли поверят хоть во что-нибудь. Черт с ними, мы ведь говорили о Мунке и Каире, двух очень милых ребятах. Я в том смысле, что тебе не стоит беспокоиться, они ведь такие славные ребята.

Может быть, но я все равно пока очень их стесняюсь. Время придет, пресвитер Иоанн, и я лучше подожду, пока не найду в себе мужества сблизиться с ними. Они мне уже нравятся. Разве этого не достаточно?

Достаточно, вполне достаточно, так что пусть все будет, как ты хочешь. Слушай, а я тебе когда-нибудь рассказывал, что у меня было настоящее имя до того, как пять лет назад я приехал в Иерусалим?

У всех были другие имена до того, как они здесь оказались.

Верю. Но что, если ты время от времени будешь называть меня этим именем?

Хадж Гарун был озадачен.

А зачем?

Да просто чтобы я не путался — я ведь с этим именем родился. Бывает, что мы с тобой разговариваем и я начинаю путаться. Знаешь, время и все такое, иногда это такой кавардак, что просто ужас.

Время — это да, пробормотал Хадж Гарун.

Да я уж знаю. Ну хотя бы иногда. О'Салливан Бир, вот оно, имя. Или просто О'Салливан, если это слишком длинно.

Ирландское.

Оно самое. Можешь меня так называть, чтобы я почувствовал твердую почву под ногами?

Если хочешь.

Будет славно.

Они вошли в садик возле церкви Святой Анны и присели на скамью. Хадж Гарун развязал зеленые ленты под подбородком, снял ржавый шлем и протянул его О'Салливану.

Видишь эти вмятины рядком, О'Рурк? Они появились пять или шесть веков назад, когда я выходил из этого самого грота.

Ты бился до последнего? Выходил из пещер, а крестоносцы перегородили все выходы?

Нет-нет. Я и правда выходил из пещер, но никого кругом не было, к несчастью для меня. Ты помнишь, какой низкий потолок на лестнице, ведущей к выходу из грота? Мой факел погас, была ночь, и я бился головой о свод на каждом шагу. Наконец я так разозлился, что боднул потолок, и застрял.

Застрял?

Мой шлем, О'Бэнион, шлем застрял в расщелине между двумя камнями в потолке. И тут я потерял опору и повис в воздухе, зацепившись шлемом. Мне казалось, будто у меня сейчас оторвется голова.

Ну, это чувство нам знакомо. У меня так иногда с утра бывает. И как ты выбрался?

Никак. Мне пришлось провисеть там остаток ночи. На следующий день пришли паломники и освободили меня. Они тянули меня за ноги, а это было еще ужаснее. Тогда я и впрямь почувствовал, что у меня отрывается голова.

Хадж Гарун нерешительно замялся.

О'Доннелл?

Да?

О'Дрисколл?

Я здесь, от ушей и до самого хвоста.

Знаешь, мой разум вдруг совершенно опустел.

И почему?

Не представляю себе. Я должен это обдумать.

Хорошо.

Но это не поможет, потому что разум-то у меня опустел. Не с чего начать. Господи, мне кажется, что я сегодня заплутал, бродя по кругу.

Неожиданно Хадж Гарун рассмеялся.

Я знаю почему. Это потому, что мы здесь. Это для меня особенное место.

Старик хихикнул и снова водрузил шлем на голову. Он побрел к церкви и начал изучать стену. Он внимательно оглядел себя в маленьком несуществующем зеркале и отступил на шаг, чтобы осмотреть себя в полный рост. Все это время он что-то бормотал, улыбался и поигрывал бровями.

Кажется, серьезно озабочен собственной внешностью, подумал Джо.

О'Брайен?

Да?

Я никогда не видел шлема, на котором было бы больше вмятин, чем на моем. Не похоже ли это на самое историю? Всегда наготове очередная порция ударов по голове? Неизбежных и неотвратимых?

Вроде бы так.

Но есть и другие минуты в жизни, О'Коннор, действительно незабываемые минуты. Вот, например, в этом самом саду, во времена моей юности.

Твоей юности? Ничего себе крюк. Куда тебя на сей раз занесло?

В эпоху персидского вторжения. Вот были времена, ты и представить себе не можешь.

Хадж Гарун мягко рассмеялся.

Такие длинные, неторопливые дни, О'Дэйр. Пока мы жили под персами, я без конца ел чеснок и всегда носил кожаный браслет, в который было вшито правое яичко осла.

Да ты что. Что за странный обычай?

Чтобы умножить мою мужскую силу.

Ах вот как.

Да. И когда это было необходимо, я мог вызвать у женщины выкидыш через рот.

Это как?

Да вот так. В те времена такое все еще было возможно.

Понимаю.

И я тогда очень часто общался с дамами, поэтому мне приходилось этим вплотную заниматься. Горячие были деньки, О'Кейси, когда персы были здесь.

Горячие?

Секс. Только секс и еще раз секс. Секс без правил. Я был ненасытен.

Жар в паху, другими словами. Все не мог утолить жажду?

Да, не мог. До тех пор, пока царевна наконец не взяла меня в любовники. Я даже год помню. Четыреста пятьдесят четвертый до Рождества Христова.

Да иди ты! Чеснок и правое яичко осла в четыреста пятьдесят четвертом году до Рождества Христова сделали свое дело? Это поразительно уже само по себе, ведь такая точная датировка тебе, мой друг, не свойственна. Обычно мы с тобой можем разве что определить эпоху, да и то приблизительно.

Но здесь я не ошибаюсь. Тот год был действительно особенный. Давай покажу, где все начиналось.

Джо последовал за ним в сад. По дороге Хадж Гарун останавливался, и восхищался цветочками, и все называл Соломоновой печатью.

Что ты такое несешь? спросил Джо. Они же все разные. Разве они не по-разному называются?

Не здесь. Здесь каждый цветок есть печать Соломонова. Видишь эту купель, О'Нолан?

Провалиться мне на этом месте, ежели не вижу.

Вот здесь-то я ее и встретил, прямо на этом самом месте. И в руке у нее была Соломонова печать.

У кого?

У царевны.

Куда делось солнце? спросил Джо. Почему мне кажется, что сейчас пойдет дождь?

   Джо уселся у купели и скручивал самокрутку, а Хадж Гарун бродил у воды, иногда по рассеянности ступая в грязь. Каждый раз он останавливался и вскрикивал.

Вот здесь, О'Райен. Тогда купель называлась Вифезда, ты знал?

Теперь я еще и О'Райен, пробормотал Джо. И все в одном лице. Какое созвездие, если, конечно, от этого есть хоть какой-то толк, когда иерусалимское время напрочь вышло из-под контроля. Бессмысленные небеса над нами и бессмысленная возня кланов здесь, внизу, в Священном городе. В городе, священном для всех.

Он расслабился и закрыл глаза.

В воздухе пахнет дождем, но все равно неплохо было бы сейчас вздремнуть. Прошлой ночью игра шла такая, что даже патриарх из Алеппо прозрел. Солидная порция ирландского самогона, а потом хороший послеобеденный сон, почему бы и нет.

Сигарета выпала у него из пальцев. Голова склонилась на траву. Тихий стон пришел в его сон издалека.

Я тону, О'Мира. Тону.

И впрямь тонет, подумал Джо, и все мы вместе с ним. Час за часом, день за днем, вот что с нами происходит.

О'Бойл, глиняные ноги, стонал голос все громче и ближе.

Точно, подумал Джо. Уж этого-то у нас не отнять, что есть, то есть.

О'Хэллоран, прошу тебя.

Глас отчаяния? Джо открыл глаза и увидел Хадж Гаруна посреди купели. Старик вошел в купель, чтобы посмотреть на свое отражение в воде, и попал ногой в вязкий ил. Он увяз по колено и не мог пошевелиться. Джо поискал шест, нашел и вытянул старика.

Еще бы чуть-чуть — и в самое яблочко, прошептал Хадж Гарун.

Да не так все страшно, сказал Джо. Тут не глубоко.

Не глубоко? Две тысячи четыреста лет назад — это, по-твоему, не очень глубоко?

Ах да, а я уже и забывать начал. Садись-ка рядом со мной, тут ты, по крайней мере, в безопасности.

Хадж Гарун улыбнулся и сел.

Все равно, прошептал он. Мне не надо было оттуда кричать, это во-первых. Нехорошо, когда слышат чужие люди. Это может их перевозбудить. Видишь ли, сексуальные подвиги вроде моих в наше время — вещь неслыханная.

Ты прав.

Ну, прошептал Хадж Гарун, и с чего же мне начать?

Ты начни сначала. Прямо отсюда, от купели, где ты ее встретил.

Хорошо, гордо сказал Хадж Гарун. Ты не забудешь, что в те времена я был другим человеком?

Не забуду.

Не то что сейчас? Сильным и энергичным, юным? В расцвете своей сексуальной мощи?

В самом расцвете, а как же еще.

Ну что ж, я встретил эту персидскую царевну, и она была так прекрасна, что я немедленно в нее влюбился. Я сказал ей об этом, и она разделяла мои чувства. Но вначале, сказала она мне, она должна убедиться, что я действительно смогу ее удовлетворить. Конечно, у меня уже была отличная репутация соблазнителя, но она все равно хотела убедиться, тем более что она все-таки была персидская царевна, а я — простой юноша из покоренного Иерусалима.

Само собой. А как же иначе. Что было дальше?

Она сказала, что я должен пройти три испытания. И для начала в следующее полнолуние прийти к ней во дворец и лишить девственности восемьдесят невинных дев из ее приближенных, не кончив ни разу.

Охрани нас святые. Ты в те дни действительно был на коне.

И это было только первое задание из трех. Ты следишь, О'Маккарти?

В том или ином облике, и некоторые из них столь же неслыханны, как сексуальные приключения твоей молодости.[34] Продолжай, пожалуйста. Как же ты совершил это героическое деяние?

Как положено. Наевшись чеснока, в кожаном браслете, сгорая от любви к царевне, я сделал все, что от меня требовалось.

Это правый причиндал осла сработал, я это прямо-таки воочию вижу.

Вот именно. И на следующее утро царевна назначила мне новое испытание. Я должен был целый месяц стоять совершенно обнаженным во дворце, в полной боевой готовности, а придворным дамам было спущено распоряжение посещать меня в той степени обнаженности, которую они сочтут уместной, и ласкать меня, как захотят и сколько их душе угодно, а я все это время не должен был ни кончить, ни обвиснуть. Это испытание, О'Гара, должно было начаться в следующее полнолуние.

И здесь без луны не обошлось. И что потом?

Пришло полнолуние, и я занял свой пост. Это была адова мука, но так велика была моя любовь к царевне, что я выдержал. Наконец месяц закончился, и я видел, что царевна смягчается.

Я бы тоже увидел.

В ее взгляде даже появилось некое благоговение.

Неудивительно. А третье и последнее испытание?

Она скрывала от меня, что это будет. Возвращайся в следующее полнолуние, сказала она мне, для деяния, которое займет сорок дней.

Так, подтверждается присутствие луны и намечается сюрприз. И как же ты готовился к этому хроническому сексу неизвестной природы?

Хадж Гарун улыбнулся.

Ел чеснок.

Ах да, я было и забывать начал.

Я ел чеснок.

Ел, правда.

Целыми мисками.

Конечно целыми.

И еще.

Конечно.

И больше.

Ну разумеется.

И еще больше.

Хорошо.

И еще.

Отлично.

И еще, еще и еще, все ел и ел.

Господи, да хватит, у меня уже изжога. Давай перейдем к самому событию. Наконец наступила ночь, сияла полная луна. Каково у тебя было на душе?

Никакой души, прошептал Хадж Гарун. Внутри меня было слишком горячо. Внутри меня бушевало пламя, и огонь полыхал из каждого отверстия, клянусь.

Не клянись, я и так это отчетливо себе представляю. Ты был готов взорваться, когда принцесса назначила тебе третье и последнее испытание.

Да, я был готов. Любовь переполняла меня.

Господи Иисусе, да продолжай же. Триста женщин? Сразу? Я этого не переживу.

Нет, прошептал Хадж Гарун. К чему-то подобному я был готов, но оказалось, что мне придется быть лишь с одной женщиной.

С одной? Правда? И все?

Да, но этого оказалось достаточно, О'Донахью. Среди придворных дам царевны была одна огромная женщина, вся сплошь круглая и толстая, ее прелести были безмерны и желание наполнить их — неутолимо. Целыми днями она лежала с полузакрытыми глазами и не могла думать ни о чем другом, и все почему? Потому что, к сожалению, никто не мог наполнить прелести этой огромной, круглой и толстой женщины, и никто никогда не мог насытить ее. Никогда. Ни разу. Можешь себе представить, каково ей было?

Не могу. Многие пытались, но эта огромная круглая женщина даже не моргнула? Никакого удовлетворения? Сохрани нас Господь.

Вот именно, так все и было. И мое третье и последнее испытание было неустанно трудиться над этой женщиной сорок дней и ночей подряд и добиться успеха.

Обычному бабнику такое не по плечу.

Никоим образом, О'Салливан.

Кто? Как ты сказал?

В смысле, О'Рейли. Что ж, дыша испепеляющими парами чеснока, я подошел к роскошной кровати этого громадного существа женского пола и увидел. Что это было за создание! Ее груди были как барханы в пустыне, ее животы громоздились как горы, а у подножия этой гряды был огромный колтун, окутанный паром и источающий сок девственных джунглей. Хотя, если честно, я никогда не видел джунглей.

И вкратце?

Вкратце, она была великолепна, великолепна как любое божье творение, и она-то уж точно могла проверить мою силу.

Я уже притомился.

Ха! Я приступил к делу, и через десять дней одна из служанок царевны на цыпочках вошла к нам, чтобы посмотреть, как идут дела. Мой материк женского пола, кажется, слегка приоткрыл глаза.

Он уже устал? шепнула девочка на ухо материку.

Не-е-е-е-е-е-е-е-е-ет, вырвался из недр громовой звук.

Это правда?

Да, О'Ши. Девочка вернулась, когда прошло двадцать дней, и уже без слов было видно, что глаза моего материка выпучились, остекленели и уставились в пустоту.

О господи. Через месяц дело еще немного сдвинулось?

Тогда-то все и началось. Сначала глухой стон из-под земли, потом центральный хребет сотрясся в долгом спазме. И так продолжалось следующие десять дней, О'Флаэрти, десять дней без отдыха и без перерыва. Глаза зажмурены, вскрики, бульканье и икота потрясали джунгли, горы и пустыни целых десять дней. И так долго она ждала минуты, когда оно придет, что оно пришло, сильное и долгое.

Поразительно.

Да, О'Риган. И на сороковой день, изнуренная, она перекатилась на бок и наконец захрапела.

Захрапела наконец? Вот это да… Какое испытание. И после этого царевна приняла тебя?

Приняла.

Очень мило.

Очень, О'Лири. Вообще-то это было несравненно.

Могу поверить.

Джо встал, закурил сигарету и пошел прочь от купели.

Думаю, скоро пойдет дождь, сказал он.

Хадж Гарун повернулся и уставился на него. На его лице появилась улыбка.

О чем ты, О'Терати? Дождь уже идет.

Джо пожал плечами.

Ты прав. Знаешь, будет лучше, если ты опять станешь звать меня пресвитером Иоанном. Может быть, тогда я смогу уследить за собой.

Если хочешь — пожалуйста.

Да.

Видишь ли, начал Хадж Гарун, взбираясь на берег и оглядываясь на илистую купель. Понимаешь, о подвигах, которые я совершил, чтобы завоевать сердце царевны, в Иерусалиме говорили несколько веков.

Я не знал, но могу понять. Твои подвиги и впрямь удивительны.

Потом их записали и опубликовали. Но знаешь, ни разу не упомянули моего имени. Ни разу. Они всегда приписывали эти подвиги другим, людям, чьи имена сами же и придумали.

Может быть, так оно и должно быть, сказал Джо. Может быть, это и есть судьба героя.

Как вмятины на моем шлеме, ты хочешь сказать?

Как это?

Никто, кроме меня, не знает, как они там появились.

Гляди-ка, так оно и есть.

Любопытно, пробормотал Хадж Гарун.

   Ну-ка постой-ка, сказал Джо, мне тут вот что в голову пришло. Разве не ты мне говорил, что именно во времена персидского нашествия ты начал терять влияние в Иерусалиме?

Правильно.

Это из-за царевны и подвигов? Тебя перестало хватать или что-то вроде этого? Это все же довольно утомительно.

Хадж Гарун вздохнул.

Да я себя неплохо чувствовал во времена персидского нашествия. Просто из-за тогдашних своих сексуальных опытов я век-другой был несколько не в себе. Я был полностью поглощен сладострастными видениями, и это сильно сократило мой словарный запас. Когда я открывал рот, все, что я мог сказать, было письки и сиськи, трахни и отсоси. Эти слова были такие чудные, когда мы с царевной шептали их друг другу, но на публике они как-то меняли смысл. Они становились прямо-таки неприличными. Если честно, я оперировал десятком слов, не больше.

Действительно, запасец не ахти.

И после того как я сто лет вел себя таким образом, естественно, все перестали принимать меня всерьез. Особенно мои выступления на базарной площади. Раньше мои речи потрясали воображение, мое влияние на жителей Иерусалима было безгранично, но за те сто лет, пока я произносил всего десяток слов, люди привыкли смеяться надо мной.

Понимаю.

И когда я наконец смог говорить по-человечески, всякое доверие ко мне уже было утрачено. Я не то чтобы упрекаю в чем-то сограждан, что поделаешь, сам виноват. В конце концов, когда ты говоришь человеку доброе утро, а он всегда отвечает письки, а потом ты говоришь добрый день, а он отвечает сиськи, а потом ты говоришь добрый вечер, а он отвечает трахни, а потом желаешь доброй ночи, а он тебе на это — отсоси, как ты начнешь относиться к этому парню через какое-то время?

Без особой теплоты.

А через сотню лет?

Скорее враждебно.

То-то и оно, со вздохом сказал Хадж Гарун, и вот так со мной и вышло. Но если бы я мог прожить жизнь заново, я бы снова поступил именно так, не изменил бы ничего. Я бы любил царевну точно так же, как тогда, даже зная, что это разрушит мою жизнь.

Правда?

Хадж Гарун застенчиво улыбнулся. Он кивнул.

Да, пресвитер Иоанн, чистая правда. Сейчас мы с тобой святые люди, ты и я, и нас заботят только духовные ценности. Но даже одна-единственная ночь с царевной стоит того, чтобы целый век быть не в себе.

Вот что я называю истинным чувством.

И стоит двадцати трех веков оскорблений, насмешек и унижений.

Истинное, ей-богу.

Да, пресвитер Иоанн. Если бы к нам снова вернулась молодость, дамы узнали бы об этом, я уверен. Они бы слышали, как мы стучим в двери, увидели бы огонь у нас в глазах и узнали бы, для чего мы явились.

Мы были бы решительны, да? Не слушали бы никаких нет? Сладострастие мы превратили бы здесь, в Иерусалиме, в восхитительную обязанность и ни разу не увильнули бы от ее исполнения!

Оделяли бы милые души даром Божиим, промурлыкал Хадж Гарун. Не дрогнув, давали бы им любовь.

Не дрогнув, ух ты. А почему бы и нет.

Но мы, к несчастью, уже немолоды, Иоанн пресвитер, и у нас своя миссия.

Да, у нас своя миссия, и впереди дождливый мартовский день тысяча девятьсот двадцать пятого года. Я, конечно, не всегда чувствую себя на свои лета, но ты знаешь, сколько мне на самом деле?

Ты уж точно моложе меня.

Правильно. Если быть точным, скоро отмечу двадцать пятый день рождения.

Но это настоящий возраст, а он, знаешь ли, здесь ничего не значит.

Я-то знаю. Мне уже сообщили в мои первые голодные дни в Священном городе. Мне сказал монах, чье послушание — печь хлебы в пекарне при монастыре, он же дал мне этот мундир, наградил меня Крестом королевы Виктории и поселил в Доме героев Крымской войны. Возьми форму и медаль «За отвагу», сказал он, и твой настоящий возраст перестанет быть проблемой в Иерусалиме. Так сказал бывший МакМэл'н'мБо, монастырский пекарь и мой первый здешний благодетель.

Хадж Гарун наклонился и подобрал плоский стершийся камень. Он вгляделся в него.

Монастырский пекарь, ты сказал?

Да, именно, он самый. И когда, приехав сюда, я скинул рясу монахини ордена Бедной Клары и стал одним из иерусалимских бродяг и отщепенцев на вершине горы, именно он поставил меня на ноги.

Я его знаю, сказал Хадж Гарун, вглядываясь в камень.

Знаешь?

Это ведь он печет хлебы четырех разных форм?

Да, это он.

Одни — в форме его родины, другие — в форме его бога, третьи — в форме земли, где он осознал всю бесплодность своей борьбы, четвертые — в форме Иерусалима, где он обрел мир.

Все это так, это он. Ирландия, крест, Крым и Иерусалим.

Он больше ничего не делает. Печет и печет свои хлебы в Старом городе — и доволен.

Точно. Но откуда ты его знаешь?

Я с ним знаком уже очень давно, с тех самых пор, как он появился здесь. В Иерусалиме всегда есть кто-то, кто играет такую роль.

Вот оно что. И когда он появился?

В первом веке нашей эры. Вскоре после смерти Христа.

Ух ты.

Да. Пек свои хлебы в Старом городе — жизнерадостный парень, что тогда, что сейчас. Приплясывал у печи, месил тесто, и сандалии стучали по камням, когда он плясал.

Он весь в этом.

Свои хлебы он приправлял, точно тмином или имбирем, мудростью — смехом, весельем и стихами, — он бормотал сказки, и всегда в его глазах горел веселый огонек.

Господи, да точно это он.

Веселый он человек, жизнерадостный, наш монастырский пекарь, мы всегда на него полагались. Конечно полагались. Мы бы без него не смогли.

Хадж Гарун поднял глаза от каменного зеркала. Он улыбнулся.

Да. У Иерусалима должен быть свой монастырский пекарь со своей закваской и смехом — со своей закваской и танцами у печи. Он дает нам что-то, без чего нельзя обойтись в Священном городе, что-то простое, но особенное, без чего нам не прожить. И мы благодарны ему за это.

Я готов, прошептал Джо. И что это за кое-что?

Хадж Гарун мягко кивнул.

Хлеб, пресвитер Иоанн. Даже здесь люди не могут жить одною пищей духовной.

Глава 8

Дикий джокер

Вся суть в том, чтобы сменить точку зрения. Если ты у моря, вали в горы. Если ты в горах, вали на берег. Следишь за мыслью?

Опять Старый город, священный для всех. В лавке Хадж Гаруна, в задней комнате, на высоком круглом столе громоздятся банкноты, драгоценные камни, золото и серебро. Великий иерусалимский покер отметил девятый день рождения, и слава о нем распространилась по всему Ближнему Востоку. Здесь можно с легкостью разбогатеть и с такой же легкостью проиграться в пух и прах. У кормила по-прежнему стоят трое основателей — загадочный африканец, хитроумный венгр и лукавый ирландец.

На дальнем конце стола Мунк Шонди прищелкнул пальцами, чтобы воин-друз, приставленный следить за порядком, заново наполнил миску головками чеснока. Воин пошел в угол, где висели связки чесночных головок, отсек одну саблей и поставил полную миску на стол.

Мунк немедленно вгрызся в чесночную головку и зевнул. Вечер был длинный, играли по семь карт, и дело двигалось медленно. Перед Мунком лежала маленькая горка расписок, которым предстояло воплотиться в срочные контракты на иерихонские апельсины, сирийское оливковое масло и кое-что еще по мелочи. Мунк вздохнул — его карты прогнулись под чесночными парами — и устало оглядел стол.

Слева от него — сухощавый, выдубленный солнцем британец, бригадный генерал, командир Бомбейской уланской дивизии в бессрочном отпуску.

Рядом с ним — хромой подобострастный ливиец, торговец коврами. Проездом в Иерусалиме: задержался, чтобы помолиться у Храма в скале,[35] а незадолго до этого где-то на востоке он бесстыдно насмерть забил палкой своего умирающего двоюродного брата, чтобы заполучить принадлежавшую тому уникальную коллекцию бухарских ковров.

Далее по часовой стрелке разместились:

Француз, торгующий крадеными византийскими иконами, — хитроглазый педераст, которого поиски доступных мальчиков по всему Леванту частенько заносили в Иерусалим.

Пожилой землевладелец-египтянин, толстый, как тюк хлопка, который начинал нервически подергиваться, стоило ему хоть немного взволноваться. О нем говорили, что его одолевает импотенция, если его любимый ловчий сокол, в клобучке, не сидит на огромном зеркале в спальне.

Двое огромных, наголо бритых русских, переодетых фарсовыми кулаками; они ковыряли ножами в зубах и притворялись горными инженерами, ведущими разведку месторождений серы на берегах Мертвого моря; это, естественно, были большевистские агенты, присланные насаждать в святой земле атеизм.

Другими словами, ничем не примечательная компания, кто-то приходит, кто-то выбывает из игры.

Где-то справа от Мунка сгорбился над кальяном Каир Мученик. Он тоже был не в лучшей форме — перед ним лежала небольшая горка крон Марии Терезии, к которым африканец время от времени прикасался, вяло полируя обширные груди бывшей австрийской императрицы гладким большим пальцем.

А где-то слева от Мунка, как всегда, сидел О'Салливан Бир, который для разнообразия держался тихо и, пожалуй, больше интересовался не столько своими картами, сколько древней коньячной бутылкой, содержимое которой уже сменил огненный виски домашней выделки. Ирландец рассеянно водил пальцем по необычному кресту, нарисованному на всех его бутылках; перед ним лежала скромная кучка турецких динаров и вдобавок совершенно ни на что не годный запас польских злотых.

Мунк снова зевнул и посмотрел в свои карты. Ставить выпало ему.

Я пас, проговорил он, сунув руку под стол, чтобы почесаться. Джо тоже решил спасовать, Каир присоединился.

Подобострастный торговец коврами и французский иконокрад уже почти выигрывали. Но и бригадир-британец, и нервный египтянин крепко держались весь вечер, а двое шумных большевиков так и вообще были на грани прорыва. Удача уходила к чужакам.

Эй, Мунк, позвал Джо через стол. Как у нас со временем в сей безнадежно нудный вечер?

Мунк вынул свои трехслойные часы и защелкал циферблатами. Наконец он нашел нужный и взглянул на него, а потом содрогнулся от оглушительной чесночной отрыжки.

Эй, Мунк, позвал Каир со своего конца стола. Что там?

Медленно, ответил венгр.

Правильно, сказал африканец.

Похоже на правду, пробормотал Джо.

Все трое неопределенно кивнули друг другу и вернулись к своим развлечениям: к чесноку, виски и грудям бывшей австрийской императрицы. Когда тасовали карты, Джо произнес вслух несколько строчек по-гэльски.

Не узнаешь, Мунк? Каир? Я этот стих все про себя повторял, пока отплясывал джигу вокруг «черно-рыжих». Он, грубо говоря, про то, что человек не должен сидеть сложа руки, когда дела идут туго. Вся суть в том, чтобы сменить точку зрения. Если ты у моря, вали в горы. Если ты в горах, вали на берег. Следишь за мыслью? Надо попасть туда, где ты побывал или мечтал побывать, вот тогда-то и появится шанс, что что-нибудь да произойдет. И вот это, джентльмены, и есть, вкратце, смысл моего стиха.

Хотя было всего одиннадцать вечера, Мунк и Каир закивали чрезвычайно сонно. Мунк зевнул и отпихнул стул, собирая немногие оставшиеся апельсиновые и оливковые расписки. И тут куранты, приделанные к солнечным часам, проснулись и пробили двенадцать раз.

Ранняя полночь — мне пора в кроватку, сказал Мунк. Думаю, никто не станет возражать, если проигравший выйдет из игры?

Никто не возразил. Мунк выплыл из комнаты, как раз когда снова начали сдавать. Ливиец сыграл по-крупному и выиграл, француз сыграл по маленькой и тоже выиграл. Каир спасовал на следующей партии, и в его собственности остались всего две груди Марии Терезии.

Это вы в азарте так проигрались? промычал британский бригадир. Тоже не ваш денек?

Каир пожал плечами и вышел, прошуршав пышным арабским одеянием и оставив после себя сладковатый дымок последней кальянной затяжки. Куранты в передней комнате крякнули и удивительным образом снова пробили полночь, хотя была только четверть двенадцатого. Сначала спасовали русские, потом египтянин и бригадир. Следующий банк поделили педераст-француз и хромой ливиец, причем ковровый вор сыграл по маленькой, а иконокрад — по-крупному.

У Джо осталось всего три польских злотых, когда воин-друз, стоявший на посту в переулке, вошел и встал по стойке «смирно» позади Джо.

Кажется, к вам вестовой, промычал бригадир.

Джо поднял голову, и воин-друз вручил ему визитную карточку с золотыми буквами. Джо только взглянул на нее и от удивления открыл глаза. Он выпрямился и негромко присвистнул.

Что такое? спросил кто-то.

Гос-споди.

Новый игрок? спросил один из русских.

Во имя Отца, Сына и Святого Духа.

Три новых игрока? спросил другой русский.

Уже поздно, промычал бригадир, но все равно, если у кого-то есть лишние деньги, место найдется, даже с избытком.

Джо присвистнул еще тише и постучал карточкой по столу, а потом откинулся на спинку стула и жадно облизнул губы.

Какая жалость, пробормотал он, что Мунк и Каир собрались и ушли. Хотел бы я сейчас посмотреть на их обалделые рожи.

   Ну и? спросил кто-то.

Ну потрясен я, что вы на меня так уставились, протянул Джо. Я только хочу сказать, кто бы мог поверить, что этот тип осмелится вновь показаться здесь, проиграв огромные деньги в двадцать четвертом? Уж не я точно, я и представить себе такого не мог. Сидел прямо вот здесь, на вашем месте, господин бригадир, и с самым что ни на есть невозмутимым выражением лица проиграл три виллы в Будапеште и две в Вене, со всеми сокровищами, картинами и статуями без числа — настоящие дворцы, понимаете? Да что там, он швырнул на стол поместье с охотничьими угодьями в Чехии, целый лес в Богемии и хорватское озеро, в котором рыба не переводится, а все из-за двух тузов, представляете? Два туза! Так вот, он чертовски расточителен. Можно подумать, он бывший владелец Австро-Венгерской империи, и пожалуй, это недалеко от истины. А еще в ту ночь он не поскупился и поставил на карту инструменты.

Что? промычал бригадир.

Вот-вот, скрипки, виолончели и все такое. Того, что он проиграл, хватило бы на десяток струнных оркестров. Лично я не рискнул бы поставить даже жалкие два злотых на двух тузов в игре вроде нашей, но он просто удержу не знал. Он совсем голову теряет, как завидит хоть одного туза. У него, наверное, что-то навсегда повредилось в башке, если он решил вернуться в игру, ведь огребет-то он все то же самое.

Джо недоверчиво помотал головой. Все за столом наблюдали за ним. Он открыл жестянку ирландского масла и щелкнул пальцами. Воин-друз, следивший за порядком, подтащил к столу тяжелый бесформенный мешок. Джо порылся в нем — там оказалась холодная вареная картошка, — выбирая штучку себе по вкусу.

Кто же этот сумасшедший богач? спросил кто-то.

Джо разломил картофелину пополам, потыкал в нее пальцем и щедро намазал маслом.[36] Он попробовал, решил, что маслица стоит добавить, и принялся задумчиво жевать. Наконец он наклонился к слушателям и произнес заговорщическим шепотом.

Кто он, спрашиваете? Не хочу посеять ни в ком зерно тревоги — Господь ведает, у нас за столом попадаются всякие-разные мошенники и головорезы. Но этот парень — покруче будет, и если бы у меня шла сегодня карта, я бы поставил все против этого дуралея. Смекаете, о чем я? Когда он видит туза, то просто теряет всякий здравый смысл. Всегда ставит на туза, а на остальное и не смотрит. Сбрасывает по три короля в надежде получить хоть одного туза, вот что это за сумасброд. Конечно, это преступление — вот эдак швыряться деньгами, но он чертовски богат, так что ему все равно. Просто обрушивает на стол деньги, вроде как урожай оливок будущего года. Говорю вам, эх, если бы мне только сегодня везло.

Никто не пошевелился. В комнате стояла полная тишина. Джо шумно высморкался и изучил свой носовой платок. Он откусил еще кусочек холодной картофелины и начал жевать.

Какой шанс, пробормотал он с набитым ртом. Человек, который поставит такие деньжищи на двух одиноких тузов? Я рассказал об этом моему другу, монастырскому пекарю, и тот немедленно послал меня к мессе. Берегись, сказал он мне, твоя душа в смертельной опасности. Любой, кто так швыряется деньгами, наверняка продался дьяволу. Искушает бедные души грязными деньгами и низвергает их в бездну, вот что он делает. Иди-ка ты и хорошенько покайся, хотя обычной мессы тут будет маловато. Так сказал священник-пекарь, чтоб мне провалиться.

Джо энергично кивнул. Остальные шестеро не спускали с него глаз. Он вытащил остатки масла из жестянки, намазал на картофелину и закрыл глаза, чтобы насладиться мгновением.

Замечательно, пробормотал он. Лучше не бывает.

Но кто он? прошептал кто-то.

Простите, не понял?

Господи, да новый игрок. Кто он такой?

Ах, этот. Хуже разбойника не выползало из Центральной Европы, вот он кто. Не то чтобы он был родом из Центральной Европы, начнем с этого, его черная душонка для этого слишком порочна, а Центральная Европа — это слишком просто для такого, как он. Нет, он родом откуда-то с востока, с Волги, говорят. Или даже из Закавказья, кто его знает.

Двое русских едва заметно прищурились.

В любом случае, впервые он появляется в Будапеште перед войной, а потом переезжает в Вену, где делает карьеру с помощью лжи и еще раз лжи и каким-то образом входит в доверие к императорской фамилии. Как? Во-первых, он вроде как исцеляет молитвами. Потом начинает советовать, куда вкладывать деньги. И все время интригует, наушничает, тут намекнет, там умаслит. Может быть, чтобы дела шли легче, он добавлял немного зелий в безобидную чашечку чаю, и вот уже герцоги и герцогини и шагу без него ступить не могут. Я в смысле, если вы слышали, что в туманах Центральной Европы рыщут оборотни и вампиры, забудьте. Это дьявольское чудовище будет похуже. Так вот, он вел свои темные делишки решительно и, говорят, связался с Троцким. Расширял свои горизонты, что называется — ловил момент. Вот такая картина.

Русские, кажется, даже дышать перестали. Их бритые головы покрылись бисеринами пота. Джо нырнул в мешок и вылез с очередной вожделенной картофелиной.

Планы, прошептал он. Дьявольские планы на будущее, вот что он лелеял, а что ожидало мир в будущем? Великая война,[37] вот что. Это уж не он ли так все устроил, чтобы Австро-Венгрия сковырнулась, а он на ее жалких развалинах подобрал все, что пожелает? И поэтому-то он и договаривался с Троцким? Знаешь, Лева, старина, у нас тут война намечается, бери что хочешь там у себя, а я возьму что захочу здесь? И просто чтобы все начиналось как полагается, знаешь, Лева, хрен моржовый, давай-ка я позабочусь, чтобы наш эрцгерцог получил пулю в лоб? Естественно, это будет делом рук патриота, ха-ха.

Бригадный генерал был в смятении.

Да-да, прошептал Джо. Есть люди, которые клянутся и божатся, что так все и было, но я не настаиваю ни на одной версии событий, потому что предвоенные интриги для меня — тайна за семью печатями. Но факт остается фактом — ему хватило времени награбить чертову кучу и вывезти все в Бразилию, где добро будет в безопасности. А потом он просто уселся поудобнее и стал наблюдать, как старая слабоумная империя Габсбургов рушится и разлагается, что твой труп. И вы думаете, он хоть на секунду задумался о герцогах и герцогинях, которым, по сути, был обязан всем? Да ни хрена он не задумался. Идите к черту, сказал он с дьявольской улыбкой на лице, когда старая империя рухнула. Извини, старушка, но теперь тебе пора на кладбище. Понимаете, к чему я? Он получил то, что хотел, и ушел со своей добычей. Настоящий имперский шакал, вот я о чем. И конечно, он все это время торговал направо и налево, теперь-то мы об этом знаем.

Оружием? в изумлении шепнул француз.

Вот так хладнокровно следил за падением империи, тоскливо пробормотал египтянин, лихорадочно пытаясь дрожащими пальцами разложить громоздящиеся перед ним купюры по двум стопкам — валюты, имеющей хождение в Британской империи, и валюты, такового не имеющей.

И он честно играет? бодро спросил бригадир.

Это да, сказал Джо, карты — единственное, во что он играет честно. И еще у него любопытная привычка — любит играть с «диким»[38] джокером. Говорит, ему нравится, что в игре есть лишняя карта. Может быть, потому, что у него появляется шанс заполучить целых пять тузов.

Честная игра, сказал бригадир, это очень важно, а откуда у него деньги — не наше дело, в конце-то концов.

И что, после войны он стал влиятельным человеком в Бразилии? спросил один из русских.

Влиятельным? Слабо сказано. Половина этой чертовой страны принадлежит ему, а второй половиной он управляет железной рукой. Но никто об этом не догадывается, потому что он работает под прикрытием женщин, они совершают для него все финансовые операции. Он называет их «Сары», всех без разбору, и притворяется, что они ему тетушки, двоюродные бабушки и всякие кузины и тому подобное, хотя, конечно, никто не осмелится состоять в родстве с таким дьяволом. И он всегда переодевается, вот еще что. Обычно — в своих врагов. Я вот помню блондинистый паричок и яркую военную форму. Знаете, вроде он — чертов прусский аристократ.

Мать твою, сказал француз, да кому какое дело, пусть он хоть десять париков напялит.

Управляет Бразилией железной рукой, задумчиво прошептал один из русских.

Габсбурги платили огромные деньги за хорошие ковры, пробормотал ливиец. Особенно за бухарские. Бухарские они любили.

Самая большая страна в Южной Америке, прошептал второй русский. Когда-нибудь она разбогатеет не хуже Штатов, а он управляет ею железной рукой.

Мне он не нравится, сказал Джо. Этот его монокль и надменная ухмылочка прусского аристократа, все смотрит на тебя свысока. Простые люди для него вроде крепостных, и все дела.

Джо недовольно фыркнул и скорчил гримасу. Он залез в мешок, не глядя, достал оттуда еще одну картофелину и шумно прожевал ее в три приема. Остальные молча смотрели на него. Одни замечтались, других загипнотизировал его жующий рот.

И вдруг француз взорвался и хрястнул кулаком по столу.

Мать твою, что ж это мы здесь сидим? Он, может быть, уже устал ждать и ушел. Быстро. Зовите его, пока не поздно.

Все дружно закивали. Джо пожал плечами.

Если вас это устраивает. Мерзавец из Центральной Европы вступает в игру, хорошо, сказал он, визируя карточку с гербом и отдавая ее воину-друзу, несущему службу в переулке.

   В комнату строевым шагом вошел новый игрок, державшийся весьма надменно, в форме драгунского полковника австро-венгерской императорской армии со всеми регалиями, какую, по воспоминаниям английского бригадного генерала, носили как раз перед войной. Самая высокая награда вошедшего, орден Золотого руна, тоже была знакома генералу. На боку у полковника позвякивала парадная сабля, а из-под мышки у него торчала слоновой кости рукоять кожаного хлыста.

Он носил блондинистый парик, как и предсказывал Джо, по виду немецкий и очевидно фальшивый, и коротко подстриженную блондинистую бородку, тоже фальшивую. У него был не один монокль, а целых два, со стеклами разных цветов, так что угадать настоящие черты его лица было почти невозможно. Посреди комнаты он резко остановился и щелкнул каблуками.

Мое почтение ирландскому крестьянству, сказал он Джо. По-английски он говорил с сильным акцентом. Джентльмены, сказал он, отвесив остальным придворный поклон.

Ливиец уже вскочил на ноги и с льстивой улыбкой освободил для полковника место рядом со своим. Тот поправил парик и принял стул; на лице у него было написано безграничное презрение к ливийцу. Генерал тем временем изучал многочисленные награды на груди полковника. Он многозначительно откашлялся.

Чрезвычайно эффектное собрание медалей, полковник. Но вы, надеюсь, простите мне мое невежество, когда дело касается старых наград империй, канувших в Лету. Вот эта маленькая черная ленточка, например…

За верную службу на Балканах, сказал полковник. За особые заслуги в боснийском кризисе тысяча девятьсот восьмого года.

Ах так. А эта, пурпурная с черным?

Снова за Балканы — опять Босния. За кризис одиннадцатого года.

А оранжево-пурпурно-черная?

Еще раз Босния. На сей раз за кризис двенадцатого года.

Очень интересно, полковник. У вас, кажется, была узкоспециализированная карьера.

Полковник щелкнул под столом каблуками.

Мелкие местные дела, сэр. Не вызовут никакого интереса вне ныне несуществующей империи Габсбургов.

Да, признаться, эти утомительные балканские кризисы большинству из нас наскучили немилосердно. Но когда вашего эрцгерцога убили в Боснии несколькими годами позже, у всех нас на руках оказались совсем другие карты, не так ли? По крайней мере у большинства.

Полковник вновь щелкнул каблуками под столом.

На первый взгляд это так, сэр. Но ведь в Боснии с самого начала не было стабильности. Босния как самостоятельное государство — что за бред, смех да и только! Вот о чем свидетельствуют мои награды, не более. Перейдем теперь к более насущным делам.

Полковник достал из-под мундира толстый пакет и положил его на стол, а потом повернулся к Джо, который мрачно жевал очередную картофелину.

Возможно, обстоятельства моего последнего визита сюда, молодой человек, позволят вам вспомнить — я придерживаюсь мнения, что не деньги красят человека, а наоборот. Я не сноб. Но сейчас я обращаюсь к вам. Выньте эту отвратительную овощную массу изо рта немедленно, или я ухожу.

Джо положил картофелину на стол. Остальные следили за ним. Неотесанный ирландский крестьянин, негромко пробормотал полковник. Джо пригладил бороду возле губ, вытряхнув крошки картофеля себе на колени.

Теперь начнем сначала, сказал полковник. У меня здесь документы, подтверждающие владение золотыми копями в Южной Америке, в основном в Бразилии. Сойдет за ставку? Да или нет?

Джо хотел что-то сказать, но остальные уже взорвались.

Мать твою, заорал француз, да конечно.

Истинное наслаждение, взвизгнул египтянин.

А почему бы нам не сыграть с диким джокером? нервно предложил ливиец. Просто чтобы оживить нашу игру хай-лоу[39] по маленькой?

Хай-лоу на бразильские золотые копи, прогремели русские, в возбуждении вскочив из-за стола и чуть не сбив друг друга с ног.

Отличненько, сказал генерал. Давайте начнем игру, пока есть время.

Джо неохотно отодвинул от себя картошку. Он вытер руки о рубашку и начал сдавать. Полковник крупно проиграл на единственном тузе до короля египтянину и одному из русских. В следующей партии он опять же солидно проиграл еще на одном-единственном тузе до валета, на сей раз французу и ливийцу. В третий раз генерал разделил выигрыш со вторым русским.

Никто не был уверен в том, играет ли полковник со своим единственным тузом по-крупному или все-таки по-мелкому. Но все, кроме Джо, вдруг стали выигрывать такие суммы, что забыли обо всем на свете. Они не обратили внимания даже на то, что полковник обнаружил миску чеснока, оставленную Мунком Шонди, и теперь грыз головки горстями. Когда на столе такие деньжищи, остальное не важно.

Игра теперь шла быстро, карты и золотые копи разлетались по столу. Джо как раз обменял свой последний польский злотый на сто ни на что не годных польских грошей, когда воин-друз из переулка появился вновь еще с одной визитной карточкой.

Снова ваш вестовой, промычал генерал.

Джо вгляделся в карточку и вслух прочел имя.

Ивлин Бэринг? Это он или она?[40] Кто-нибудь знает?

Не все ли равно, если при деньгах? хихикнул египтянин, нервно ткнув Джо под ребра.

Мать твою, впустите это, кем бы оно ни оказалось, весело вскричал француз, поглаживая пачку бумаг в кармане.

Я, кажется, где-то слышал это имя, промычал генерал.

Еще! взревели русские, которые уже успели откупорить бутылку водки и теперь опустошали ее ударными темпами.

Решение должно быть единогласным, хмуро сказал Джо, таковы правила. Вы играете только с теми, с кем хотите играть. Слово ливийской стороне.

Согласен, проклокотал ливиец.

Мнение учтено и зафиксировано. Полковник?

Мне все равно.

Тогда хорошо. По результатам референдума Ивлин принимается в игру.

Джо завизировал карточку, и воин-друз удалился. В комнату с достоинством вошел высокий негр в темных очках, длинной черной мантии и белом парике, очень напоминавшем те, что носят английские судьи на заседаниях. На плече у него, свернувшись, спал маленький зверек, белый как снег и пушистый — ни головы, ни хвоста не видно.

Чернокожий судья положил на стол пачку английских банкнот и уселся рядом с французом. Выражение лица у него было высокомерное и даже дерзкое. Но особого внимания на него никто не обратил. Все изучали только что выигранные документы на золотые копи.

Или делали вид, что изучают. К этому времени все европейцы за столом были пьяны. Ливиец и египтянин заправили кальян Каира Мученика и теперь лениво передавали друг другу мундштук, глядя друг на друга остекленевшими глазами. Русские товарищи гладили друг друга по головам и мурлыкали «Третий Интернационал».

Джо проиграл свои сто грошей и встал из-за стола. Он протер глаза и вынул из мешка на полу последнюю оставшуюся картофелину. Генерал криво ухмыльнулся ему.

И с тебя уже хватит, старина? Ух ты, неужели знаменитый спец по хай-лоу, О'Ураган из Иерусалима, наконец-то разнообразия ради проиграл.

Боюсь, и вправду проиграл. Вроде как еще один нищий ирландский засранец склоняется перед могущественным британским львом.

Хочешь, верну тебе сто грошей? спросил бригадир. Мог бы отдать их нищему, который не знает, что такая валюта вообще существует, а теперь…

Джо покачал головой. Вид у него был измученный и унылый.

Нет, спасибо, поплетусь-ка я лучше домой. Играйте сколько хотите, парень у двери присмотрит, чтобы к вам не нагрянули незваные гости.

Когда он выходил, куранты на солнечных часах в передней комнате удивительным образом пробили полночь, в третий раз за этот вечер.

   В следующие полчаса надменный чернокожий судья в белом парике присоединился к безрассудному полковнику в парике блондинистом — их ставки все возрастали, а проигрыш все увеличивался. Уже прошел по крайней мере час после очередной полуночи, когда воин-друз из переулка вошел опять и объявил об очередном желающем вступить в игру. Француз, кончиком пальца теребивший волосы в одной ноздре, прочитал карточку и хихикнул.

Что это вы там делаете со своим носом? вопросил полковник.

Это очень чувственно, уверяю вас, промурлыкал француз.

Тогда прекратите немедленно, приказал полковник, или я прикрою все золотые копи, которые вы выиграли.

Француз неохотно вытащил палец из носа. Он снова хихикнул.

Эта карточка — розыгрыш. По крайней мере, похоже на то.

Что там за имя, сэр?

Никакого имени. Просто нацарапан рисунок карандашом, медведь с бутылкой в лапе. Вот и все.

Полковник перегнулся через стол и взял карточку. Потом он мрачно добавил:

Не карандашом, идиот, а углем. И эта бутылка — его постоянная визитная карточка. Перестаньте хихикать как последний болван.

Кто это он?

Я имею в виду, что узнал его символ. Большинство жителей Нового Света узнали бы. Удивительно только, что он оказался так далеко от дома.

От дома?

Его дом — на западе Северной Америки. Древние земли, которыми испокон веку владели вождь Пьяный Медведь и его предки. Ни одному американскому индейцу такая власть и не снилась. К тому же он наследник семи затерянных городов Сиболы.[41]

Затерянных городов чего? изумленно промычал генерал, наливая себе очередную порцию виски.

Разумеется, сэр, сказал полковник, вы наверняка слышали подобные истории в Индии. Семь затерянных городов Сиболы — это легендарные золотые города, сокрытые где-то в сердце юго-западных пустынь США. Их искали конкистадоры, но так и не смогли найти, потому что их перехитрил Пьяный Медведь, который в ту пору правил племенем. Со своей стороны, я как эмигрант могу только приветствовать за нашим столом столь знаменитого игрока.

И я, быстро сказал египтянин. В затерянных городах на Ниле сокровищ всегда было не перечесть.

Историческое наследие, взревели русские. Введите угнетенного краснокожего.

Ливиец присоединился, подозревая, что если уж американские индейцы живут в пустыне на манер бедуинов, то у них наверняка найдется какое-то количество ковров. Бригадир признался, что ему всегда любопытно увидеть новую породу туземцев. Что касается чернокожего судьи по имени Ивлин Бэринг, он просто выразил одобрение, стукнув по столу.

Единогласно, вскричал француз, приглашаем вождя Пьяного Медведя из Нового Света.

Интересно, перепил бы он О'Салливана? шепнул полковник суровому Ивлину Бэрингу, который на секунду расплылся в широкой улыбке, блеснув белыми зубами, особенно выделявшимися на фоне иссиня-черного лица.

   Дверь со стуком отворилась. Вид у странной личности, появившейся в дверном проеме, был, конечно, не аристократический, но и не дикарский, как можно было бы заключить из комментариев полковника. На деле это оказался довольно безобидный оборванец.

Он был маленький, темноволосый, грудь и лицо у него были беспорядочно расписаны тускло-коричневыми вертикальными полосами, а всю его одежду составляла набедренная повязка, подвязанная на поясе веревкой. Его мокасины напоминали сильно поношенные дешевые арабские сандалии, а обветшалая накидка, которой он укутал плечи, — какой-то предмет армейского гардероба столетней давности, из второсортной шерсти. Головная повязка с перьями была какая-то кособокая и все съезжала на один глаз, так что его легко было принять за артиста дешевого варьете или жалкого шарлатана. Перья тоже были не орлиные и, скорее всего, выдранные из хвоста какого-нибудь грязного городского голубя.

За веревочным поясом вошедший носил грубый томагавк — камень, прикрученный к деревянной дощечке, которая, по-видимому, в прежней жизни была палкой от метлы. А вот лук у него в руках был изысканной работы — изящное грозное оружие с искусной отделкой. Да еще колчан из дерева, покрытого красным лаком, — под стать луку. Непонятно, как такое изысканное оружие попало в руки жалкого индейца.

И такие доставили столько неприятностей белому человеку? хихикнул француз.

Он безнадежен, пробормотал египтянин.

Коротышка, промычал генерал. Да, взгляни на него — и поймешь, что империя нам нужна как никогда.

Если он это считает накидкой, то интересно, что у него за ковры, сказал ливиец.

Угнетенный краснокожий, мрачно пробормотали русские.

Полковник застонал и в отчаянии покачал головой. Чернокожий судья вздохнул и уставился в потолок сквозь черные очки, словно ожидая вмешательства какой-то высшей силы.

Однако, несмотря на свою сомнительную внешность, индеец, кажется, решительно не стеснялся. Он нахмурился и закрутился в медленном танце вокруг стола, шаркая, подпрыгивая, поднимая колени и потрясая луком. Он запел военную песнь на каком-то варварском языке. Генерала особенно заинтересовал колчан.

Я такие видел, изумленно шепнул он.

Да ну? удивился ливиец.

Да, на Востоке. Это японский. Такими пользовались самураи.

Ценный? спросил француз.

Да уж, не дешевка. Ему наверняка шесть-семь сотен лет.

Самураи? пробормотал один из русских. Их время настанет.

А разве в Америке живут японцы? в растерянности спросил египтянин.

Вот-вот, поддакнул генерал. На что он ему?

Чепуха, перебил полковник, неожиданно вновь обретая хладнокровие. Все знают, что американские индейцы родом из Азии, а предки Пьяного Медведя всегда были бесстрашными воинами — в лучших самурайских традициях. Наследие предков.

Эти сандалии, засопел ливиец, точь-в-точь как те, что носят мои слуги.

Но отпустить еще несколько замечаний по поводу нового игрока они не успели, потому что вождь заставил всех замолчать внезапным воинственным кличем. Военная пляска вокруг стола подошла к концу. Вождь потряс луком в воздухе, снова издал клич и уставился на игроков.

Мой — Пьяный Медведь, великий вождь Запада. Хау.

Полковник стукнул хлыстом по столу, призывая к порядку. Он поднялся и щелкнул каблуками.

Само собой. Хау. Добро пожаловать, вождь. Мы играем в семикарточный стад, хай-лоу, с диким джокером. Мы хотим увидеть цвет твоего вампума.

Индеец достал из колчана кожаный мешочек. Внутри оказался золотой слиток величиной с голубиное яйцо. Он вынул из мешочка еще три таких же слитка и положил их на стол вместе со своим томагавком. Француз хотя и был пьян, с удивлением заметил, что дикарь случайно разложил слитки и томагавк на столе в форме креста.

Вот камешки из Сиболы, проворчал индеец, ударяя себя в грудь и отчаянно закашлявшись. Вся Сибола из таких, мой подобрал на улице — вот он вампум.

Отлично, вождь, с этим проблем нет. Скажи мне, как ты оказался в этой части света?

Мой приходить смотреть Святой город Востока. Завтра уезжать обратно на закат, вигвам ждет. Но теперь играть дикий джокер, Святой город Востока.

Что ж, хорошо. Устраивайся поудобней.

Вождь заметил коньячную бутылку, забытую Джо, и, завладев ею, лихо присосался к виски.

М-м-м, огненная вода хорошо, Пьяный Медведь любить огненная вода. Сегодня играть покер, получать деньгу. Завтра танцевать солнечный пляска на закат, идти домой. Теперь давай карта.

Он довольно заворчал и снова потянулся к своему колчану, на сей раз достав оттуда початок кукурузы.

Еда Нового Света, сказал он, оскалившись и вгрызаясь в початок. Одновременно он подозрительно оглядел стол и поднял томагавк.

Нет карта для великий вождь? Нет карта — мой вступить на тропу войны. Нет играть с индейцем?

Остынь, старина, сказал генерал. Никто тут ничего против индейцев не имеет.

Правильно, добавил полковник. Это дружеская игра.

До поры до времени, неожиданно загремел чернокожий судья, пока не проронивший ни слова. В его суровом голосе слышалась такая сила, что все невольно обернулись к нему. И в тот же момент впервые заметили маленькое белое пушистое существо, свернувшееся клубком у него на плече.

Я ставлю, объявил чернокожий судья. Да, пришел мой черед, и я думаю, что именно сейчас время познакомиться с моим духом-хранителем. Это только кажется, что он дремлет у меня на плече, потому что он не спит — никогда. Бонго, поздоровайся с этими жадными мошенниками.

Услышав свое имя, маленькая обезьянка немедленно вскочила на ноги, выставила вперед свои яркие гениталии цвета морской волны и замолотила кулачками, в сумасшедшем темпе меняя ручки.

Этот зверь из джунглей, зловеще сказал судья, любит огурцы. И хотя он маленький, съесть их может на удивление много. Ставка на следующую партию повышается на три сотни фунтов стерлингов или их эквивалент. Хочу взглянуть на блеск ваших денег.

Чернокожий судья с размаху пристукнул рукой по столу.

Время, джентльмены. Заседание суда продолжается. Вождь Пьяный Медведь? Сделай что-нибудь, чтобы эта бутылка не танцевала у тебя перед глазами, уйми ее. Полковник? Ваша Босния для меня — пустой звук, поэтому не дышите чесноком мне в лицо. Что касается остальных, я предлагаю вам покрепче держаться за свою удачу. Она вам пригодится.

У сидящих за столом поотваливались челюсти, а чернокожий судья захохотал. Маленькая обезьянка жизнерадостно спрятала свои пылающие причиндалы — и карты вновь полетели в неверной дымке алкогольных паров и облаков гашиша, которые заволокли стол, увлекая умы в странствие по темной иерусалимской ночи. А солнечные часы в передней неожиданно поймали призрачный лучик света, и куранты пробили невидимый час.

   Сразу после трех утра оцепеневший ливийский торговец коврами, обмякнув, соскользнул со стула под стол, по пути вцепившись в штанину своего соседа, бывшего австро-венгерского драгунского полковника.

Извините, я на минуту отлучусь, сказал полковник, не обращаясь ни к кому в отдельности и наклоняясь, чтобы выяснить, что происходит. Ливиец мешком лежал под столом, сжимая одной рукой сапог полковника.

Ну, ну, прошептал полковник. Так не пойдет.

Разорен, тихо взвыл ливиец. Вы видели расписки, которые я ему давал?

Давал кому?

Этому черному.

Нет, я был занят собственной игрой. Сколько вы проиграли?

Все. Сначала бухарские ковры, мои драгоценные ковры — я их только неделю назад купил. Потом все ковры в моей лавке в Триполи, потом саму лавку. Потом мой городской дом и другой, у моря. Потом моих жен, детей и слуг.

Именно в этой последовательности?

Да.

А ваша борзая?

Он и ее забрал. Потом он забрал мой билет на пароход, так что я здесь застрял и теперь полностью от него завишу. И наконец — та фатальная ставка.

Какая?

Козы. Я подписался служить пастухом весь следующий год. Уже завтра вечером я буду стоять на склоне холма, есть простоквашу и болтать с козами.

Полковник попытался шевельнуть ногой. Слезы ливийца затуманили блеск его сапог.

Другими словами, он вас вымел вчистую? Хм, да. Что ж, он, кажется, судья, если судить по этому парику и черным одеждам. Предположим, он судил вас и признал виновным в том, что вы получили эти бухарские ковры от своего умирающего двоюродного брата бесчестным путем.

Он судья?

Подозреваю. Только взгляните.

Ливиец поднялся на колени и через край стола впился взглядом в чернокожего.

Видите, как сурово он сжал губы? прошептал полковник. Какой у него крупный орлиный нос? Угрюмый пристальный взгляд?

Я не вижу его глаз. Он же в очках.

Нет, но вы, конечно, можете себе их представить. Холодно-голубые и неумолимые. Даже безжалостные, я бы сказал.

Голубые глаза? У негра?

Да, голубые. Готов поклясться жизнью. И только взгляните, каким царственным жестом он сдает карты. Как фараон, взмахивающий волшебным божественным жезлом.

В испуге и смущении ливиец скользнул обратно под стол. Полковник вдруг ударил его рукоятью кнута по голове.

Что случилось? прошептал ливиец.

Это невероятно. Только взгляните, что он надел на голову.

Ливиец осторожно выглянул из-за края стола. Чернокожий надел поверх парика золотую диадему а в виде кобры, знак фараоновой власти.

Ивлин Бэринг, прошептал полковник, конечно. Я должен был вспомнить. Он теперь больше известен под именем графа Кромера.

Кто это?

Вы не знаете? Современный фараон, генеральный консул в Египте. На рубеже веков он лет двадцать пять, по сути, правил страной.[42] В этой части мира не было человека могущественнее.

Англичанин?

Конечно.

Английский лорд? Не знал, что они бывают черные.

О да. Его родословную можно проследить до тех времен, когда на островах еще не было никаких англосаксов.

Кого?

Да вот этих людей, которых вы привыкли считать англичанами, этих светлокожих. История его семейства начинается еще в те времена, когда финикийцы плавали в Англию за оловом. По пути они останавливались на севере Африки, чтобы пополнить запасы питьевой воды, и, очевидно, один из его предков вступил в такое торговое предприятие.

И вот поэтому-то у него на плече белая обезьяна? Потому что его предки родом из Африки?

Может быть. В любом случае, однажды в Англии один его предок вплотную занялся оловом и стал Титулованным магнатом. Вот так-то и появилась в английской голубой крови черная струйка. У него и помимо этого было много знаменитых предков. Вот Мерлин, например.

Кто это Мерлин?

Волшебник и, в общем, умелец по части магии. Королю Артуру без него пришлось бы туго.

Кто это — король Артур?

Мой милый, по вашим речам нельзя усомниться в том, что вы пастух. Ваши познания в истории просто потрясающи.

Ливиец вновь скользнул вниз к сапогам полковника.

История? Да как я могу думать об истории, когда я потерял все, даже будущее.

Ах, будущее, срочные контракты, я и забыл. Я очень люблю срочные контракты, а на столе как раз лежит кое-что интересное.

Полковник выпрямился, заглянул в свои карты и три раза стукнул рукояткой хлыста по столу в знак того, что утраивает ставку.

   Часом позже русские нетвердо вышли из комнаты, поддерживая друг друга и шумно всхлипывая. Они не только промотали фонды, выделенные на поддержку атеизма в Иерусалиме, но и продали все секреты большевиков. Теперь им ничего не оставалось, как только вернуться в Москву и подписать признание в том, что они тайные троцкисты и что их услуги щедро оплачивали Рокфеллер, Крупп и украинские националисты. Далее им предстояло удушение в подвале ОГПУ, недавно отведенном для казни преступников, обвиняемых именно по этим статьям.

В переулке чернокожий судья в диадеме, изображающей кобру, только что помочился у стены. Он уже застегивал одежду, когда русские, пошатываясь, вышли в переулок, одновременно споткнулись и вповалку рухнули на брусчатку под ноги судье, рыдая друг у друга на плече.

Время вышло, джентльмены?

Разорены, выпалили русские одновременно.

Действительно, я видел, что полковник просто непримиримо настроен против вас сегодня. Но знаете, австро-венгерская армия всегда стремилась укрепить восточный фронт.

   В четыре пятнадцать нервный египтянин-землевладелец трясущимися руками вцепился в руку индейского вождя.

Ты понимаешь по-английски?

Индеец перестал жевать початок кукурузы, который торчал у него изо рта, и ткнул им себя в грудь.

Плохо английский, но мой великий вождь, понимать слова сердцем. Огненная вода хорошо, твой пить.

Спасибо, но у меня голова кружится. Тот черный с белой обезьяной, почему он так жестоко меня обыграл? Почему я ему не нравлюсь? Он выиграл у меня урожай хлопка на десять лет вперед. Со мной все кончено. Почему?

Хлопок. Черный думать только про хлопок. У твой есть хлопок, он брать.

Все кончено, застонал египтянин. Он откуда-то прознал даже о моем соколе и забрал его.

Ты уже старый, старый для зеркала, старый для сокола. Твой уходить на покой, смотреть, как солнце садится за пирамиды. Хау.

Что?

Сердце. Сердцем понимать. Пьяный Медведь знает.

   В пять тридцать английский генерал упал грудью на стол, уронив голову на руки. Полковник подтолкнул его локтем.

Вас что-то волнует, сэр?

Это катастрофа. Просто поверить не могу. Вы понимаете, что в последней партии я просто проиграл все мои полки? Этот оборванец в набедренной повязке, хлещущий огненную воду и завернутый в старую армейскую плащ-палатку, теперь командует бомбейскими уланами.

Полковник задумчиво погладил свою фальшивую блондинистую бороду.

Катастрофа, я вас понимаю. Конечно, я всегда знал, что вождь славится своей хитростью, но и подумать не мог, что он хитер настолько, чтобы завладеть целой британской бригадой в Индии.

Но что мне делать?

Ничего, вот разве что найдете ирландца, который сумеет его уболтать и вернуть ваши полки. Это, кажется, единственная надежда. Вам надо найти ирландца и умолять его помочь.

Ирландца?

Да. По какой-то странной причине у этого вождя всегда была слабость к ирландцам.

Почему, ради всего святого?

Кто знает. Может, он думает, что они любят огненную воду не меньше, чем он сам. В конце концов, его зовут Пьяный Медведь.

   В шесть двадцать французский иконокрад и педераст вскочил из-за стола и стал биться головой об стену. Чернокожий судья схватил его в охапку и вывел на улицу.

Тихо, парень.

Мать твою, вы же видели, что этот жалкий дикарь сотворил со мной, жуя кукурузу? Он выиграл у меня все иконы, которые я уже украл, и все, которые мне еще предстоит украсть. Десять лет подряд я должен отдавать все ему и говорить, откуда я это взял. И мальчиков тоже. И вдобавок я должен провести какое-то время в чистилище.

Где это?

Где-то здесь, в Старом городе. Пожилой священнослужитель, больше известный как монастырский пекарь, заправляет там всем. Я должен прийти туда завтра после полудня, меня туда отведет ирландец, тот, что с нами играл. И каждый день, пока угодно монастырскому пекарю, я буду рабски трудиться у горячей печи, выпекая хлеб в форме креста и восхваляя в молитвах Святую Деву. Этот монастырский пекарь будет моим поручителем.

Чистилище, задумался чернокожий судья, рабство у горячей печи. И все из-за украденных икон. Кажется, индейский вождь и впрямь избрал тебя сегодня особой мишенью. Не кажется ли тебе, что, несмотря на свое примитивное мышление, он не пришел в восторг от того, что ты торгуешь крадеными святынями христианской религии?

Мать твою, да почему? Он же дикарь! Просто в голове не укладывается. Зачем только я приехал в Иерусалим и ввязался в эту чертову игру!

Многие, сказал чернокожий судья, многие говорили так до тебя, и подозреваю, еще многим суждено это повторить.

   А в комнате, где играли в покер, вождь Пьяный Медведь плясал финальную джигу вокруг стола. Вошел чернокожий судья, подобрал мундштук кальяна и уселся рядом с драгунским полковником, который довольно хрустел зубчиками чеснока. Он затянулся. В комнате оставались всего трое.

Джокер — Святой — город — Востока, орал вождь. День приходит — ночь уходит, время помочиться, время смотреть — счастливые — сны — в райских — охотничьих — угодьях, счастливо — спит — вождь — Пьяный — Танцующий — Медведь, вождь — Истинный — О'Салливан — Бир.

Издав счастливый воинственный клич, он, приплясывая, вышел за дверь. Чернокожий судья снял диадему в виде кобры и поправил белый парик.

Нам по пути, полковник?

Полковник кивнул и сунул хлыст под мышку. Они вместе вышли в переулок и побрели прочь от лавки Хадж Гаруна. На город спускался рассвет.

Длинная ночь, сказал Мунк.

Такие здесь часто бывают, отвечал Каир.

Они завернули за угол и столкнулись лицом к лицу с английским полисменом. Он в удивлении воззрился на их парики и маскарад. Мунк прикоснулся рукоятью хлыста к фуражке.

Офицер, мы вполне в состоянии найти дорогу. Это верховный судья Судана, а я его адъютант, откомандированный сюда покойным императором Францем Иосифом, согласно предпринимаемым в святой земле мерам безопасности. Мы вышли на утреннюю прогулку, чтобы взглянуть на некоторые достопримечательности, прежде чем соберутся толпы.

Сэр, гавкнул полисмен, отступая и отдавая честь. Каир милостиво кивнул, а Мунк улыбнулся. И пошли дальше.

Знаешь, сказал Каир, этой ночью стоило потрудиться хотя бы для того, чтобы разорить того француза.

Мерзкий негодяй, поделом ему. Но ты не хочешь ли сказать, что он к тому же из РБУ?

Да, около месяца назад его завербовали молодчики Нубара из Управления Мертвого моря. У меня в тех краях есть дилер, он держит меня в курсе.

Мунк кивнул.

Нубару, наверное, это дорого обходится — все время посылать к нам игроков и терять такие суммы. Я уж думал, ему это поднадоест. Отчаянный он, этот маленький албанец.

Сумасшедший — будет вернее, сказал Каир. Но все равно. Не вечно же нам его терпеть.

А что с ним?

Сифилис. Лет десять назад заразился через задний проход. И кажется, переходит в третичную стадию.

Это кто тебе сказал, Каир?

Люди из РБУ доносят о нем моим дилерам в обмен на скидки. И это еще не самое страшное. Другая нездоровая страсть достанет его раньше. Очевидно, маленький Нубар Валленштейн — безнадежный ртутный наркоман.

Мунк улыбнулся.

В некоторых эзотерических областях твои познания просто потрясают. Каковы, черт возьми, симптомы ртутной наркомании?

В его случае, сказал Каир, тяжелая мания величия, осложненная галлюцинациями. На каком-то этапе он добровольно откажется от пищи. Это, конечно, необычный способ в наше время. На самом деле в Европе с шестнадцатого века и не слыхивали о ртутных наркоманах — а вот в то время их было довольно много среди алхимиков. А до того та же напасть одолевала алхимиков арабских — в двенадцатом веке. Другими словами, редкая болезнь.

Мунк снова улыбнулся.

Понимаю. Кстати о двенадцатом веке: тебе не показались странными коньячные бутылки, в которых Джо держит самогон?

Ну разве что они ручной работы и даты на этикетках написаны римскими цифрами. Я вспоминаю, что на бутылке, из которой он пил сегодня, стояла дата: тысяча сто двадцать второй год от Рождества Христова. И что?

А то, что на всех этикетках — одна и та же надпись и белый крест на черном фоне, а составлен он из наконечников стрел, почти сходящихся в центре. Тебе знаком этот крест?

Нет.

Так вот, сказал Мунк, это эмблема рыцарей Святого Иоанна Иерусалимского, более известных под именем госпитальеров, потому что их орден был основан вскоре после Первого крестового похода, чтобы открыть госпитали для паломников. Но вскоре они стали одним из самых могущественных орденов и на несколько веков подчинили себе все Средиземноморье. Они награбили невероятные богатства.

И что?

А то, что мне интересно, откуда у Джо коньячные бутылки с их эмблемой.

Каир неожиданно улыбнулся. Он-то знал, что это значит. В конце концов, у него был широчайший опыт исследования тайных хранилищ истории.

Ты говоришь, рыцари в свое время держали госпиталь в Иерусалиме?

Просто побочное занятие, отвечал Мунк, некий способ начать свое дело. Вскоре они превратились в мародеров и богатых угнетателей.

Фараоны тоже были богатыми угнетателями, сказал Каир. И были не рыцарями, которые притворялись, что сражаются за какого-то бога. Они действительно были богами.

Ну и что?

А теперь они — просто порошок из мумий, который можно купить на любом ближневосточном базаре. За большие деньги, конечно, если хочешь отменного качества, но все равно любой, кто осилит определенную сумму за одну понюшку, может себе это позволить.

Ты все о своем, сказал Мунк.

Нет, я о бутылках Джо. Разве в госпитале можно обойтись без коньяка — в медицинских целях?

Каир улыбнулся еще шире. Мунк остановился и уставился на него.

Ты хочешь сказать, что бутылки подлинные?

Да.

И рыцари привезли их в святую землю в двенадцатом веке?

Исключительно в медицинских целях, отвечал Каир, смеясь.

Мунк вынул свои часы и открыл циферблат, показывающий несуществующее время. С минуту он смотрел на него.

И тогда получается, что Джо раскопал тайный винный погреб, который когда-то принадлежал рыцарям?

Да.

Но где?

Ногой в изящной лакированной туфле Каир слегка притопнул по булыжнику.

Там внизу? Где-то под городом?

Глубоко-глубоко под городом, я бы сказал. За все это время Иерусалим несколько раз успели разрушить и восстановить.

Мунк остановился и в изумлении уставился на булыжную мостовую.

Пещеры прошлого? Но как он в них пробрался? Да если бы стало известно, что они существуют, то многие авантюристы готовы были бы головы прозакладывать, только бы туда попасть!

Может быть, всего один человек знает, что они существуют, и поведал этот секрет Джо. Человек, которому никто никогда не верил и которого никто никогда не слушал.

Мунк спрятал часы. Они немного прошли в молчании.

Очевидно, Хадж Гарун, сказал Мунк.

Очень вероятно.

Но он сумасшедший.

Конечно.

Он ведь даже говорит, что прожил три тысячи лет.

И поэтому его никто не слушает. Но скажи мне, Мунк, ты бы заинтересовался этими пещерами, если бы они и вправду существовали?

Не очень-то. Моя специальность — разного рода будущее, ты же знаешь.

Да, новое еврейское государство. Знаю.

А ты? спросил Мунк.

Тоже не моя стезя. Я по-своему тоже смотрю в будущее.

Зачем?

Чтобы свершить правосудие, сказал Каир с улыбкой.

Он достал из-под одежды маленькую золотую коробочку, вынул из нее щепотку порошка, втянул порошок ноздрями, и зрачки его прозрачных голубых глаз расширились. Мышцы у рта привычно расслабились. Мунк и Каир вышли из переулка у Яффских ворот.

Порошок из мумий потрясающе на тебя действует, сухо прокомментировал Мунк.

Каир улыбнулся в пространство и нежно кивнул. Они разошлись — каждый побрел своим путем.

Часть третья

Глава 9

Нубар Валленштейн

Это была колоссальная преступная группировка, действовавшая по всему Балканскому полуострову, не больше и не меньше, причем ее участники отбирались лично Нубаром исключительно за умение интриговать и запугивать, вымогать и воровать.

В башне албанского замка, где в начале девятнадцатого века его дед заучивал Библию наизусть, Нубар Валленштейн задумчиво сидел над отчетом. Отчет гласил, что найден еще один, до сей поры неизвестный трактат, принадлежащий перу самого известного алхимика за всю историю человечества, Бомбаста фон Гогенгейма, он же Парацельс.

В библиотеке Нубара хранились все без исключения труды, обычно приписываемые великому швейцарскому магистру шестнадцатого века, и в дополнение к ним — тысячи засаленных листов неразборчивых подделок. Эта собранная за последние шесть лет коллекция была результатом неимоверных усилий сети его агентов на Балканах.

Парацельс Бомбаст фон Гогенгейм.

Гогенгейм Парацельс фон Бомбаст.

Для Нубара эти слоги таили в себе мистический смысл. Эти сочетания звуков манили его тайными знаниями, в которые он с головой нырнул, как только в 1921 году, в пятнадцатилетнем возрасте, впервые на них натолкнулся.

София, его бабушка, баловала его. И он списался с книготорговцами и библиофилами по всем Балканам, предлагая огромные деньги за любые работы Парацельса, которые только удастся раздобыть. Великая война круто поворачивала судьбы. Могущественные семьи приходили в упадок, исчезали огромные состояния. Фолианты и трактаты все прибывали, и к концу войны, благодаря невероятному богатству и влиянию Софии, Нубар оказался владельцем самой большой коллекции трудов Парацельса в мире.

Но этого Нубару было мало. Нубар подрастал в родовом замке Валленштейнов в Албании и рано пал жертвой наследственной подозрительности и безотчетных страхов, которые обуревали первого Валленштейна еще в семнадцатом веке. Эти страхи унаследовали все поколения Скандербег-Валленштейнов, кроме последнего, деда Нубара. Этот фанатичный вероотступник, монах-траппист, нашел на Синае ветхий манускрипт, в действительности оказавшийся древнейшей Библией в мире. К ужасу своему, дед понял, что эта Библия противоречила всем религиозным истинам всех верующих на свете. Движимый благочестием, дед подделал ее и создал текст, способный служить верующим хоть какой-то духовной опорой.

Парабаст Гогенцельс фон Бомбгейм.

Первого Валленштейна обуревал страх, что враги его давно убитого дяди, в свое время всемогущего генералиссимуса Священной Римской империи, пытаются убить и его руками своих агентов.[43]

Следующие Скандербеги, эти неграмотные воины, всю жизнь проводившие вдали от замка, сражаясь в любой армии, которая желала их принять, были неспособны совмещать любовь с чувственным наслаждением и поэтому бессильны со своими женами. Страсть в них возбуждали только маленькие девочки, не старше девяти лет. От Скандербегов Нубар унаследовал подозрительность.

Подозрения питались самими собой и в конце концов порождали отдельную реальность. Последующие Скандербеги в юности всегда ощущали, что их отцы — им чужие, и, вырастая, понимали, что отцами их собственных сыновей будут чужие люди. Ужасное бремя изоляции, неуверенность и подозрительность длиною в жизнь, сыновья без отцов и отцы без сыновей — поколение за поколением они обитали в темном и сыром замке, мрачно примостившемся на дикой албанской скале. В продуваемом ветрами неуютном форпосте на ненадежной границе, отделяющей христианскую Европу от мусульманского царства турок.

Гэгенбомб фон Цельс Парагейм.

Невероятные сомнения и наследственные страхи изводили Нубара, как веками мучили всех мужчин рода Валленштейнов, этих не связанных родством друг с другом подозрительных воинов. Дома они изводили себя яростным недоверием ко всем подряд, а вдали от дома воображали самые немыслимые заговоры. Весь миропорядок можно было объяснить этими неопределенными, но вездесущими кознями. В их сознании вся вселенная тайно точила ножи против небогатых хозяев отдаленного албанского замка.

То же самое чувствовал и Нубар, несмотря на то что замком, как и семьдесят пять лет назад, все еще правила его бабушка, София, — с тех самых пор, как ее гражданский муж, дед Нубара, вернулся домой из святой земли, сломленный и обезумевший. Нубар нутром чуял все эти козни прошлого, и его попытки преодолеть свои страхи увенчивались не бо́льшим успехом, чем попытки подчинить левое веко, чтобы оно не дергалось от возбуждения, — еще один недуг первого хозяина замка, который впоследствии поражал всех мужчин-Валленштейнов.

Что было совершенно необъяснимо. До того как родился дед Нубара, ни один мужчина-Валленштейн не состоял с другим в кровном родстве. Почему же все они были так похожи друг на друга?

Ответить на этот вопрос никто не пытался, и по вполне разумной причине. Ведь это означало бы признать, что на Балканах причинно-следственные связи дают сбой, уступая место хаосу, бесчеловечно сложной алогичной круговерти, так что от подобного признания благоразумно шарахались.

Гогенбаст фон Гейм Парабомб.

Или, вкратце, Парацельс, величайший алхимик всех времен и народов.

В начале шестнадцатого века он недолго состоял профессором медицины в Базеле. Его вынудили покинуть этот пост из-за того, что он отрицал традиции — объяснял вещи, которые никому и в голову не приходило объяснять, связывал то, что никто никогда между собой не соединял, и, наоборот, отрицал связь между вещами, которая другим виделась нерасторжимой. А проще говоря, сеял смуту по той сумеречной области, что раскинулась промеж причиной и следствием.

Он был блестящ, эксцентричен и любил поспорить; он взял себе имя Парацельс, потому что имя, данное ему при рождении, показалось ему недостойным его честолюбивых замыслов. Он получил замечательное образование, в спорах был язвителен, саркастичен и патологически самоуверен; он верил в четыре элемента греков — землю, воздух, огонь и воду, и в три начала арабов — ртуть, соль и серу. Он открыл философский камень, позволяющий жить вечно. Он был известным ученым, геологом, он соединял металлы в мрачных подвальных лабораториях, он был путешественником-мечтателем, политиком-радикалом, босоногим христианином-мистиком.

И наконец, он был маг во плоти, Фауст, первый современный исследователь человеческой души. Этот гений первым начал использовать минералы, чтобы лечить внутренние болезни, он презирал такие знахарские средства, как кровопускание, слабительные и потогонные.

Неустрашимый поборник опиума и соединений ртути как средства в поисках духовных озарений.

Цельсгейм Парагоген фон Бомб.

   Нубару мало было того, что он владеет величайшим собранием трудов мага, — ему нужны были все труды. Потому что если упустить хоть одну книгу, значит, любой сможет использовать неизвестную страницу трудов магистра алхимии, чтобы навредить ему.

И София снова баловала его, на этот раз снабжая неограниченными финансовыми средствами, чтобы нанять агентов, чья работа, как невинно объяснял им Нубар, будет заключаться в отыскании и скупке всех малоизвестных трудов Парацельса.

Восхитительно, думала София. Ему всего шестнадцатый год, а он уже проявляет такие научные склонности — весь в деда.

Но Нубар на самом деле был мало похож на ученого. Склонности у него были несколько иные, и сеть его литературных агентов вскоре превратилась в частную разведывательную службу со своими информаторами и региональными филиалами. Это была колоссальная преступная группировка, действовавшая по всему Балканскому полуострову, ни больше ни меньше, причем ее участники отбирались лично Нубаром исключительно за умение интриговать и запугивать, вымогать и воровать.

Эти навыки, безусловно, требовались в работе, так как труды, которые теперь разыскивал Нубар, были настолько редкими или же столь высоко ценились владельцами, что купить их за деньги не представлялось возможным, — только выманить у владельцев или, в случае неудачи, похитить.

И вот последние шесть лет, начиная с конца 1921 года, сидя в своей албанской штаб-квартире, в башне родового замка Валленштейнов, Нубар регулярно получал тайные отчеты. Эти отчеты он тщательно изучал, а затем давал своим агентам ежедневные указания, а потом в библиотеке Нубара появлялся новый экземпляр, результат шантажа или удара дубинкой, доставленный из македонского монастыря, или от болгарского книготорговца, или даже из какой-нибудь частной библиотеки в Трансильвании.

Цельс Геймбомб фон Бает.

Основав в 1921 году свою организацию, Нубар решил назвать ее Разведывательным бюро уранистов, потому что с удовольствием отождествлял себя с греческим Ураном, воплощением небес и первым властителем Вселенной, а заодно отцом этих странных древних существ — циклопов и фурий.

Неуклюжие глупые пастухи, которые провожают единственным круглым глазом овечьи зады? Буйные женщины, настолько нелепые, что даже вместо волос у них змеи?

Да, эти образы немало радовали Нубара. Их скрытая суть была близка его сердцу, и поэтому именно Уран дал название его тайной сети.

И еще потому, что он знал: если какая-то планета и управляет его судьбой, то это Уран, отдаленный и таинственный, природа его неизвестна, а астрологическое его обозначение — вариация мужского символа, перекрученного, проткнутого черной дырой.

Параго фон Бомб фон Гейм. Вечный Бомбаст.

Поскольку агентов РБУ набирали из людей, пользующихся самой дурной славой на Балканах, не все они могли быть профессиональными преступниками. Естественно, попадались среди них и хитрые шарлатаны, всегда готовые обмануть новую жертву, дилетанты и жулики, елейные изготовители всякого рода фальшивок, с помощью замысловатых и фантастических схем умело выманивающие Нубаровы деньги.

Нубар догадывался об этом. Он отлично знал, что благодаря ему в 1920-е на Балканах возникла целая индустрия — недобросовестные предприниматели продавали ему поддельного Парацельса, притворяясь, что получают деньги за переводы подлинных, давно утерянных работ.

Чтобы обмануть Нубара, эти подделки, естественно, были состряпаны на малопонятных языках вроде баскского и латышского, а иногда и на местных мертвых языках, например на церковнославянском. Однажды ему предложили Парацельса на наречии настолько древнем, что никто из говоривших на нем не мог и слышать о Парацельсе, — нелепая тарабарщина из Средней Азии, известная ученым под названием тохарский-Б.

И все же Нубар был настолько страстно увлечен Парацельсом, что в конце концов всегда платил, чтобы эксперты могли проверить подлинность этих наглых подделок. Для ученых это стало еще одним источником доходов, и в послевоенный период на Балканах образовалась еще одна отрасль экономики. Нубар неизменно предпочитал потратить огромную сумму на мятую пачку неудобочитаемой чепухи, чем упустить хоть одно творение великого магистра.

Бомбаст Парагейм фон Цельсго.

Нубар отвернулся от своего рабочего стола и посмотрел на огромный меч, стоявший в углу комнаты, — точную копию меча, который великий доктор привез из путешествий по Ближнему Востоку, перед тем как уехать на какие-то венецианские ртутные копи на берегу Далмации, — точное положение было неизвестно, может быть, это совсем недалеко от замка Валленштейнов.

Великий доктор говорил, будто получил меч от палача. В полой рукояти он хранил запас своего чудесного лекарства, настойки опия, сделанной по рецепту, найденному в Константинополе. Настойка опия была главным сокровищем Парацельса, и он никогда, даже во сне, не расставался с мечом.

Нубар тоже хранил настойку опия в полой рукояти и тоже никогда не ложился спать без меча. Холодный и твердый, тот лежал в его постели по ночам и на удивление его успокаивал.

Парабаст Цельсен фон Геймбомб.

На его рабочем столе громоздились тома Парацельсовой «Проницательной философии» и «Архимудрости». Эти работы имелись у Нубара по меньшей мере в нескольких десятках экземпляров каждая, и все экземпляры жестоко противоречили друг другу. Абзацы в них могли быть переставлены или искажены, от чего смысл полностью менялся. Формулы не согласовывались, и одна пропозиция отменяла другую. Где выпущено несколько страниц, где вставлено несколько глав. Короче говоря, лабиринт расхождений.

Вся проблема была в том, что великий доктор никогда не перечитывал написанное, оставляя эту задачу другим.

И потом, многие работы, опубликованные под его именем, были просто конспектами лекций, которые записали сонные студенты, или материалом, надиктованным тупым секретарям, неспособным уследить за блестящими диатрибами мастера. Кроме того, ученые никак не могли сойтись во мнении, какие именно работы следует считать подлинными.

Казалось, великий целитель людских душ, маг и Фауст, проникнув во все загадки, рассеял составляющие своего знания в воздухе, чтобы на протяжении веков они подверглись череде бесконечных превращений и вечно обретали новую форму, — неоспоримые истины, глубокие и противоречивые, как сама жизнь.

А еще напускал туману алхимический шифр.

Как все алхимики той эпохи, великий швейцарский магистр замаскировал свои открытия и описал последовательные методы превращения основных металлов в золото посредством метафор. Так, душа и хаос могли означать золото. Хаос мог означать смысл и газ. Но и сера могла означать газ. Или хаосом назывался элемент, о котором мастер предпочитал в данный момент умолчать. В то же время ртуть была первым грядущим метафизическим раем, за которым следовало множество других.

Геймбомб Цельсгоген фон Пара.

Расхождения, догадки, тайнопись.

Пропущенные в шестнадцатом веке звенья цепи.

Сонные писцы в тусклом свете свечи, ослабев от недоедания, с неожиданно идущими кругом головами, старались не заснуть над пергаментом в сводчатых средневековых лабораториях и безнадежно тщились записать бормотание великого доктора, произнесенную шепотом сокровенную мудрость, витавшую в парах, что поднимались от бесконечных рядов пеликанов и перегонных кубов,[44] от тиглей и атаноров.[45] По какому принципу следовало отделять зерна от плевел в книгах мастера, так и оставалось загадкой.

Подавляя головокружение, усталые писцы корпели в дыму, а великий доктор то появлялся из тени, то вновь исчезал в ней, а не то, бормоча, совершенно растворялся во тьме за своим рабочим столом, чтобы через минуту опять возникнуть, выкрикивая вечные формулы и потрясающие истины, которых на земле еще никто никогда не слышал. Он объяснял секреты Меркурия, бога знаний и торговли, и ртути — его символа, лекарства от сифилиса, ртути, матери металлов, которую надо было очистить перед тем как через семь стадий трансформации она превратится в золото, в седьмой рай. Газ, хаос и душа.

Газ — маг. Хаос — душа. Фауст в дыму вглядывается в пеликаны и перегонные кубы, воспламеняя все новые и новые тайные растворы в тиглях и атанорах времени.

Гогенбаст фон Гейм фон Го.

Газ с ревом взорвался внутри Нубара. Он пернул так мощно, что рвущийся изнутри газ поднял его со стула. Он болезненно и громко рыгнул и рухнул обратно на стул, содрогаясь в утихающей отрыжке и извержениях, которые во все стороны исходили из его живота, наполняя воздух его собственным газом.

Отравление ртутью. Результат его постоянных алхимических экспериментов с этим металлом. И это только один из симптомов. Конечно же, вредно, а может быть, даже опасно годами вдыхать пары ртути. Но Нубар принимал такое положение, зная, что иначе ему не разгадать тайны великого доктора.

Только один из симптомов. Были еще другие. Воспаление пищеварительного тракта. Обильное слюнотечение и отхождение газов. Урологические осложнения. Дрожание конечностей. Язвы на коже. Депрессия.

Магистр, хаос. Душа тайных паров, газообразное золото, которое обретет совершенство в седьмом раю. Вкратце, маг и загадка.

Го Парабаст фон Гейменбомб.

Проработав в своей лаборатории шесть лет, Нубар иногда мрачно размышлял, сможет ли он когда-нибудь достичь поставленной цели. Как же ему заполучить все труды мастера, если исследователи так и не сошлись во мнении, какие именно работы считать подлинными? Если подделка работ магистра стала на Балканах доходной отраслью экономики? Если проверка этих подделок на подлинность стала отраслью экономики не менее мощной? Оба этих гигантских предприятия были замкнуты на Нубаре и полностью финансировались из его кармана. Целые армии шарлатанов и ученых жили за счет его страсти.

Вот, например, «Проницательная философия». Какая версия подлинная? Есть ли вообще правильная версия или все они истинные? Или одинаково фальшивки?

И сам ты станешь проницательным, коли помыслишь себя таковым? Проницательный, как вам это нравится?

Полон пеликан дрожи, газа и язв? Перегонный куб, в котором душа смешалась с урологическими осложнениями? Целый тигель слюны? Атанор хаоса и депрессии? Архимудрость, стремящаяся к бесконечности?

Нубар встряхнулся. Нет. Осторожнее, он снова плывет. Точно соскальзывает в это смутное состояние неуверенности, часто наступающее за кислой отрыжкой и внезапными извержениями газов, за новым мучительным приступом. Надо работать, до обеда еще нужно многое сделать. Для человека двадцати одного года от роду задачи, которые он перед собой ставил, были просто грандиозны.

Был теплый декабрьский день 1927 года. Нубар выпрямился на стуле. Он решил разобрать бумаги на рабочем столе. Его внимание привлекла брошюра, переплетенная в бледно-сиреневый велюр, удобно помешавшаяся в кармане пальто и при этом остававшаяся незамеченной.

Это уж точно не великий доктор. Он вытащил брошюру из стопки документов, в которой она пряталась.

Неофициальный путеводитель странствующего болгарина по сиротским приютам для мальчиков на Балканах. С иллюстрациями, подробными схемами пожарных выходов и множеством разнообразных маршрутов. Анонимно, 1924.

Нубар улыбнулся и запихнул брошюру в ящик стола. Он никак не мог понять, почему один из агентов РБУ счел необходимым послать ему этот сомнительный путеводитель в качестве дополнительного материала к разведывательному отчету. Нубар прочитал отчет и не нашел никакой связи с брошюрой, вышедшей из-под пера странствующего болгарина. Ошибся ли агент или это хитрый выпад в адрес Нубара? Ладно, схемы пожарных выходов можно будет изучить и вечером, пока он будет проводить эксперименты со ртутью. Сейчас на повестке дня более насущная проблема.

Уже в третий раз за это утро Нубар перечитывал загадочный документ, прибывший сразу после завтрака, — приложение к ежемесячному отчету о деятельности управления в болгарском порту Варна, отслеживавшего всю деятельность организации в черноморском регионе.

   Приложение будто бы являло собой стенограмму разговора, который произошел между одним из агентов Нубара в Болгарии и информатором из преступного мира с Брача, острова в Адриатическом море. Агент поехал на остров, чтобы разузнать, верен ли слух, переданный конфиденциальным источником в Варне.

По слухам, безработный хорватский крестьянин с острова Крк в Адриатическом море украл у одного туриста изрядно потрепанный манускрипт и скрылся на Браче. Похищенный манускрипт якобы не что иное, как «Три главы о французской болезни» Парацельса, труд, созданный магистром в 1529 году и изданный в Нюрнберге в 1530-м.

Информатор из преступного мира говорил, что основное времяпрепровождение хорватского крестьянина — напиваться сливовицей до скотского состояния. Но, несмотря на то что сливовица изрядно затуманила его мозги, он все равно упрямо требовал три тысячи болгарских левов — иначе не разрешит агенту взглянуть на манускрипт.

Агент добавлял, что информатор из преступного мира, хотя и был пьян не меньше крестьянина — и, кстати, хлестал ту же сливовицу, — проявлял столь же ослиное упрямство и требовал три тысячи болгарских левов — иначе не покажет место, где на Браче прячется крестьянин, и агент не сможет лично с ним побеседовать.

В заключение агент рекомендовал выплатить обе суммы, и его начальник в Варне не возражал. У Нубара просили, как обычно, разрешения приступить к действиям.

Как обычно?

Нубар фыркнул. Что может быть обычного в старинной рукописи, если, возможно, это подлинный Бомбаст? Вообще-то чем дольше Нубар обдумывал отчет, тем больше подозрений закрадывалось в его душу.

Почему, например, эта информация с Адриатики не поступила через белградское управление? Управление в Варне должно следить за черноморским бассейном — так зачем они затевают операцию на другом краю Балкан?

А кстати, хорошо ли агент владеет стенографией? Он болгарин? Хорошо ли он говорит по-хорватски?

На первый взгляд всяких несоответствий и противоречий тут немало.

Зачем, например, нужен информатор из преступного мира на крохотном острове Брач? Что он там вообще делает?

Почему крестьянин, украв манускрипт, бежит с острова Крк на Брач? Что это его вдруг заинтересовали написанные по-латыни труды шестнадцатого века о французской болезни? Откуда пьяному хорватскому крестьянину знать, что такое французская болезнь? Или крестьянин сам болен и болезнь уже в той стадии, когда наступает помрачение рассудка?

А вот турист, он-то зачем повез с собой на каникулы на крохотный островок Крк такой ценный документ?

Или, если взяться с другого конца, откуда конфиденциальному источнику в Болгарии знать о слухах, которыми полнится Брач? И как мог безработный хорватский крестьянин, во-первых, позволить себе роскошь бродить по острову Крк, а во-вторых, напиваться допьяна импортной сливовицей? В-третьих, оставался непроясненным тот факт, что сливовица, которой пьяны были, кажется, все без исключения в этой истории, оказалась болгарской.

Далее, почему все в этой истории просят расплатиться болгарскими левами, хотя оба островка принадлежат Югославии? Чем их не устроили добрые югославские динары?

Нубар выпрямился на стуле, держа наготове карандаш и отчетливо осознавая свою роль в истории. Великий доктор скрыл свои исследования завесой тайны, чтобы недостойные устрашились трудностей, но Нубар намеревался стать достойным гения, и его так просто не проведешь. Можно ли доверять хоть кому-то на острове Крк? Чего на самом деле добиваются его люди на Черном море, прося разрешения «действовать» на Адриатике?

Крк-Брач. Вкратце, где правда?

Нубар записал множество вопросов, на которые нужно было получить ответ, прежде чем финансировать операцию Крк-Брач. Суммировав их, он почувствовал себя гораздо лучше. Он встал из-за стола и подошел к окну — вдохнуть свежего воздуха.

Вдалеке простиралась Адриатика. Нубар посмотрел вниз, на долины, где крестьяне обрабатывали земли Валленштейнов. В нескольких сотнях футов внизу рабочие очищали ров замка, чтобы заново наполнить его водой — прошло чуть больше века после того, как его дед исчез в святой земле и замок пришел в запустение.

Это была идея Нубара, и София с энтузиазмом поддержала ее, но он внес предложение не для того, чтобы почтить память деда. Теперь, когда ему исполнился двадцать один год и с юридической точки зрения он стал совершеннолетним, он мог предпринимать любые перестройки в замке, а успокоительная защита рва была ему необходима, чтобы в гигиенических целях отгородиться от внешнего мира.

Он оперся на подоконник и заметил, что один из камней в стене расшатался. Левое веко Нубара резко задергалось от возбуждения. Он вытащил камень из стены и высунулся в окно, метя в работающего во рву крестьянина.

Вниз, сильней размахнуться, вниз, вниз. Камень не ударил крестьянина по голове, как он надеялся, а попал в плечо. Но этого было достаточно, чтобы сбить его с ног. Внизу раздался рев боли, сменившийся ревом ярости. Последнее, что увидел Нубар, было то, как ушибленный рабочий карабкается из рва, грозя киркой рабочим наверху.

Нубар хихикнул и втянул голову обратно в окно.

   Порядок. Точность. Гигиена.

Остаток утра Нубар приводил в порядок книжные шкафы, поправляя книги так, чтобы их переплеты выстроились в абсолютно прямую линию. Чтобы облегчить эту ежедневную работу, он придумал хитроумное устройство: в корешки всех его книг были вмонтированы маленькие металлические пластины, края которых соприкасались со встроенными в шкафы контактами, которые, в свою очередь, вели к рубильнику. В оба конца каждой полки были встроены керамические изоляторы. Нубару нужно было просто включить рубильник, чтобы проверить, насколько совершенен порядок.

Ж-ж-ж-ж.

Нубар вдвинул книгу-нарушительницу на миллиметр и перешел к следующему шкафу.

Ребенком, сидя на унитазе, он любил наклоняться вперед и смотреть, что происходит. Сначала появлялась коричневая круглая головка, она медленно становилась все длиннее и длиннее. Он задерживал дыхание. Плюх. Еще одна. Внизу уютно сворачивались маленькие коричневые червячки. Тогда он тянул за цепочку и, пока они в вихре воды уносились вниз, махал им рукой.

До свидания, мои маленькие друзья.

Когда ему было девять, он увлекся бабочками и захотел научиться их засушивать. София написала в Венецию, и вскоре в замок приехал стройный молодой итальянец, специалист по чешуекрылым, и принял возложенные на него обязанности учителя. Но итальянец научил его еще кое-чему, когда Нубар наклонялся над подносом с бабочками, широко открыв глаза и нежно прикасаясь губами к чудесно окрашенным крыльям.

По воскресеньям учитель-итальянец возил его на концерты в разные города Адриатического побережья. Морщась от боли на жестких деревянных стульях, но блаженно счастливый, Нубар сидел, загипнотизированный эффектным видом оркестрантов в униформах. Особенно ему нравилась форма дирижера, украшенная золотым шитьем.

Когда-нибудь, решил он, у него тоже будет роскошная форма.

В ту зиму ему неожиданно понравился один из их, замковых, механиков. Это был волосатый увалень, вечно перемазанный машинным маслом. К тому времени Нубар уже освоил, как засушивать бабочек, и итальянца отослали обратно в Венецию. Долгими промозглыми дождливыми днями Нубар стоял в ремонтной яме гаража, упершись руками в холодные липкие стены, а волосатый механик взбрыкивал и хрюкал позади, и эксперименты маленького Нубара были гораздо более неистовы, чем томные летние сношения со стройным молодым итальянцем над подносом с бабочками.

К концу Великой войны Нубар превратился в невысокого подростка с необычайно большой головой, узкой впалой грудью и заметным брюшком. У него было круглое маленькое лицо и крохотные близорукие глаза, очень близко посаженные. Он носил круглые очки в золотой оправе, отчего глаза казались еще ближе друг к другу. Два передних зуба были золотые.

У него был маленький нос и маленький рот и такие тонкие губы, что он не мог свистеть. Он отрастил короткие прямые усы и низко зачесывал прямые черные волосы на лоб, чтобы скрыть лысину, потому что, как только Нубару исполнилось пятнадцать, волосы у него начали редеть.

Теплый декабрьский день 1927 года, башня родового замка Валленштейнов.

Нубар выровнял все книги. Он хмурился, вспоминая сон, от которого недавно проснулся в холодном поту. В этом сне он вошел в ресторан с младенцем на руках и велел шеф-повару зажарить его с кровью. Шеф-повар в высоком белом колпаке уважительно поклонился, а за столом сидели трое молодых людей, они жевали цыпленка и похотливо ухмылялись Нубару, с рук и подбородков у них капало масло. Его разбудил мерзкий хруст цыплячьих костей, и ему смертельно захотелось помочиться.

Неужели и это отравление ртутью?

Парабомбгейм фон Го фон Цельс. Бессмертный Бомбаст.

Во внутреннем дворе прозвенел гонг; пора обедать, его ждет София. Нубар собрал свои заметки по операции Крк-Брач и спустился вниз по длинной винтовой лестнице.

Глава 10

София Черная Ручка

Она окунула свой крохотный правый кулачок в хрупкую фарфоровую чашку с нефтью, поболтала там и вытащила. С руки падали черные капли. Властным движением, всеми пятью пальцами она припечатала центр карты.

Когда София вошла в столовую, на балконе в дальнем конце комнаты загремел орган: раздались первые ноты Мессы си-минор Баха. Это была любимая музыка ее гражданского мужа, деда Нубара, и София распорядилась, чтобы ее всегда исполняли в замке во время обедов и ужинов. Нубар мазнул губами по губам бабушки и сел на свое место посреди стола. На дальнем конце, лицом к Софии, ближе к органу, было место покойного деда.

Софии шел восемьдесят шестой год. Она уже полвека носила только черное — с тех самых пор, как последний из Скандербег-Валленштейнов перестал узнавать ее после того, как родился их незаконный сын, Екатерин, в конце концов потерявший рассудок, а ныне покойный отец Нубара. На ней была плоская черная шляпа, черные перчатки и тонкая черная вуаль, которую она поднимала только за едой. Но ее лицо не было изборождено морщинами, и она казалась гораздо моложе своих лет.

Судя по фигуре, ее тоже можно было принять за молодую женщину. София была миниатюрна, а годы сделали ее еще меньше — она все уменьшалась и уменьшалась с возрастом, и сейчас была ростом с большую куклу. Вообще-то Нубар иногда гадал, что же с ней произойдет, если она проживет еще лет десять-пятнадцать. Если она уже давно постепенно исчезает, вдруг она когда-нибудь умалится до росточка младенца?

А может быть, дело не в этом. София, безусловно, женщина с причудами. Когда-то она росла, так не логично ли предположить, что теперь она решила пройти все этапы собственной жизни в обратном порядке?

У Софии был специальный высокий стул со встроенной складной лесенкой, чтобы без помех садиться за стол. Она без конца курила через проделанное в вуали отверстие черные турецкие черуты[46] — очень мягкие сигары, которые специально для нее привозили из Стамбула. В детских воспоминаниях Нубара нежное белое лицо в черной вуали склонялось над его колыбелькой, и его неожиданно окутывал аромат лаванды в сочетании с едким дымом сигар.

Тогда она казалась Нубару огромной, но он, конечно, не знал, что она стояла у его колыбельки на стуле.

Давным-давно, когда она потихо