/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Почти смешная история и другие истории для кино, театра

Эмиль Брагинский

«Учитель пения», «Суета сует», «Поездки на старом автомобиле» - лирические кинокомедии, веселые, добрые, ироничные, как их автор, рассказы, которые могли стать сценариями и фильмами, но в силу разных причин не стали ими, кинокадры, сцены из театральных спектаклей, неожиданные снимки, забавные подписи к ним - все это вы найдете в книге Эмиля Брагинского, посвятившего свою жизнь Комедии, и только Комедии.

Эмиль Брагинский

Почти смешная история и другие истории для кино, театра

Жене и сыну…

От автора

Еще в далекие школьные времена цыганка мне нагадала, что я проживу тридцать четыре года. Когда мне исполнились эти самые тридцать четыре, я чувствовал себя не то чтобы скверно, но неуютно. Теперь этот сборник выходит к моему семидесятилетию. Семьдесят — жуткое дело! В одной из моих пьес, написанных несколько лет назад, я невесело замечал, адресуясь, очевидно, к самому себе: «Хуже старости только глубокая старость!» Что мне придумать сейчас?…

Я отбирал для этой книги сценарии, рассказы, пьесы, вдруг мелькнуло название «Почти смешная история». Да, мне уже семьдесят, действительно, почти смешная история. Однако не ной и радуйся, что ты еще способен иронизировать по этому неторжественному поводу. А название, пожалуй, подходит и для всего сборника, точно определяет жанр, в котором я работаю, — смесь смешного и печального, это как в жизни, когда смех и слезы вечно ходят в обнимку.

Начинал я в газете, в Риге. Потом известный журналист Регинин взял меня в «Огонек». Когда я принес ему первый свой очерк, он начал читать и сразу перечеркнул вступительный абзац. «Василий Александрович! — взмолился я. — Вы же не читали дальше!» Регинин беззвучно засмеялся: «Молодой человек, неужели вы думаете, что вас будут читать дважды?!..»

Мои сценарии начали ставить только в пятидесятые годы. Тогда же появилась и театральная комедия «Раскрытое окно». В Ленинграде в ней играла юная Алиса Фрейндлих, в Москве — Ольга Бган, Евгений Урбанский, Евгений Леонов. Спектакль с успехом шел несколько лет. По поводу его 200-го представления одна столичная газета писала: «Зачем играть пьесу, на которую никто не ходит?!..»

С кинорежиссером Эльдаром Рязановым мы были давно знакомы, но до 1963 года оба не подозревали, что объединимся и появится на свет писатель с двойной фамилией Брагинский-Рязанов и скажет: «Берегись автомобиля». Мы с Рязановым совершенно разные люди во всем, особенно в характерах, мы сходимся только в одном, в главном для нас: комедия (мы это упрямо повторяем более двадцати пяти лет) — кратчайший путь к сердцу зрителя, комедии доступна любая проблематика, даже самая серьезная, юмор для нас не самоцель, а лишь средство общения, люди говорят на разных языках, но смеются одинаково. По сценариям, которые сочинил упомянутый автор с двойной фамилией, режиссер Эльдар Рязанов поставил девять кинофильмов. Я убежден, что он, то есть Рязанов, очень хороший режиссер. Вот они, эти фильмы: «Берегись автомобиля», «Зигзаг удачи», «Ирония судьбы, или С легким паром!», «Служебный роман», «Гараж», «Вокзал для двоих», «Забытая мелодия для флейты». Два фильма, которые мне нравятся меньше, я не назвал, наверное, случайно.

Конечно, я всю жизнь писал и в одиночку тоже. Когда ты один, это не так-то просто каждое утро писать именно комедию. А если совсем не комедийное настроение? Или неприятности у тебя самого или у твоих близких, а неприятности есть почти что всегда? Можно, разумеется, сделать перерыв, объявить выходной или несколько выходных, но это опасное мероприятие, выходные могут войти в привычку.

И все-таки единственное, что способно помочь драматургу, который осторожно заглядывает в восьмой десяток, и заставить забыть обо всем, о чем трудно забыть, — это начать писать новый сценарий или новую пьесу. Благо, для этого требуется только чистая бумага, шариковая ручка и тишина в квартире. Еще хорошо, чтобы у ног лежала собака. Я завел собаку — недавно подобрал за городом бродячую дворнягу, большую, белую с желтым. Что писать? Конечно, комедию…

Учитель пения

Фильм «Учитель пения» поставил в Ленинграде Наум Бирман. Фильм этот добрый я сердечный, как и сам режиссер. Глазную роль сыграл с поразительной нежностью один из моих самых любимых артистов, Андрей Попов. Собственно, этот сценарий и был написан на Попова.

К сожалению, мы так и не встретились с ним в театральной работе. Попов собирался ставить в ЦТСА комедию «С легким паром!» и хотел сам сыграть а ней. Но Главное политическое управление не разрешило пьесу как безыдейную и безнравственную. Основным партнером Попова был… беспородный пес, помесь легавой с боксером, по кличке Тинг. Кинозвезду приобрели на рынке. Старушки просила 15 рублей: «Купите, а то мне кормить не на что». Режиссер посоветовал не продавать, а заключить договор со студией, кажется, семь рублей съемочный день или что-то в этом роде. Старушка от радости чуть не свалилась в обморок.

После картины Тинга взял к себе режиссер Баснер. «Учитель пения», как и большинство моих комедий, имеет счастливый конец. Драматургия может быть разной — гневной, непримиримой, жестокой, но также вправе быть той, что дарит надежду. «Если и комедия будет заканчиваться плохо, то что же тогда в жизни будет заканчиваться хорошо?» Эта цитата из самого себя, из «Учителя пения».

Учителем пения называется человек, который ведет в школе уроки пения и получает зарплату, соответствующую важности предмета…

Дети вышагивали по улице, счастливые и гордые, и, задирая головы, поглядывали на Ефрема Николаевича. Длинный-предлинный Ефрем Николаевич возвышался над мальчишеской толпой, которая шумела как бы несколькими этажами ниже. Ефрем Николаевич нес что-то непонятное, завернутое в тряпку. Время от времени он смотрел на предмет, который держал, и на лице появлялась озорная улыбка. Потом улыбка исчезала и вновь уступала место виновато-растерянному выражению. Дело в том, что Ефрем Николаевич Соломатин торопился домой и точно знал, как его дома встретят.

Вся ватага ввалилась в просторный зеленый двор. Здесь Соломатин свернул в подъезд, а мальчишки остались ждать во дворе и сразу стали озабоченными.

Вскоре Соломатин уже стоял на пороге так называемой большой комнаты, в которой жена гладила белье, а младшая дочь, Тамара, недавно окончившая среднюю школу, разговаривала по телефону. В глубине маленькой комнаты старший сын, Дима, чертил на доске, откидывавшейся от стены. Квартира и так была тесной, но казалась еще меньше оттого, что в большую комнату был втиснут рояль.

— Вот, я принес! — робким голосом произнес Ефрем Николаевич.

— Что ты принес? — спросила жена, Клавдия Петровна, еще ничего не подозревая.

— Как бы это тебе сказать… — мялся Соломатин. — В общем, ты можешь взглянуть…

— Вова! — шепнула в трубку Тамара. — Позвони мне позже, тут папа что-то принес.

Клавдия Петровна поставила утюг на подставку. Из маленькой комнаты выглянул Дима.

— Только не сердись! — Ефрем Николаевич развернул скомканную тряпку, внутри которой… спал щенок.

— Что это такое? — Клавдия Петровна даже села и спросила тихо-тихо, потому что была потрясена.

— Разве ты не видишь? — переспросил муж. — Это собака!

— Колоссально! — высказался Дима и скрылся в маленькой комнате.

— Какая прелесть! — воскликнула Тамара. — Где ты ее достал?

— Мне хор подарил.

— Какая это порода?

— Хорошая, плохую я бы не взял.

— Зачем нам собака? — заговорила жена, и лицо Ефрема Николаевича приняло мученическое выражение. — Здесь и так повернуться негде. За собакой нужно ухаживать. Ее нужно водить гулять, ее нужно мыть, ее нужно кормить. Ведь неизвестно, какая вырастет собака — большая или маленькая…

— Это как получится… — неопределенно сказал Ефрем Николаевич.

— Если большая собака — ей нужно специально готовить. Кто будет этим заниматься? Ты знаешь, сколько это стоит?

— Не знаю… — ответил затюканный муж.

— Одним словом, — подытожила жена, — пойди и отнеси собаку туда, где ты ее взял!

— Клавдия Петровна! — Ефрем Николаевич даже выпрямился. — Эту собаку я не верну! Я давно мечтал иметь собаку, и я ее завел!

— Все равно, — пригрозила Клавдия Петровна, — когда ты уйдешь на работу, я ее выкину!

— Клава! — выкрикнул муж. — Ты не можешь выбросить живое существо! Это живая собака, Клава…

Клавдия Петровна взялась за утюг.

— Не хватало, — сказала она с явной издевкой, — чтобы ты приволок в дом дохлую собаку!..

Главное в семейной жизни — не терять чувства юмора. Ефрем Николаевич бочком-бочком протиснулся на маленький балкон, который выходил во двор.

Мальчишки, закинув головы, выжидающе смотрели на учителя.

— Нас поругали, — хитро улыбнулся Соломатин, имея в виду себя и щенка, — но нас не выгнали!

Итак, прошло какое-то время, щенок получил кличку Тинг, вырос и превратился в симпатичную взрослую собаку среднего размера. Как известно, несимпатичных собак не бывает. Привилегию быть несимпатичными люди оставили за собой. Тинг ежедневно сопровождал Ефрема Николаевича в школу, и в зале, где репетировал хор, у Тинга было свое персональное место — возле своей персональной ножки рояля.

Вошел Соломатин, и, как положено, дети встали.

— Садитесь! Здравствуйте! Меня зовут Ефремом Николаевичем. У нас с вами будет урок пения. — Это хорошо, что вы улыбаетесь! — продолжал Соломатин. — Потому что петь весело. Человек отчего поет? От радости.

— И от горя тоже! — вставила аккуратная светленькая девочка. — Я вот ходила на «Князя Игоря», и там Ярославна поет, потому что мужа в плен взяли!

Класс грохнул.

— Это тоже верно! — кивнул Соломатин. — И еще — у нас при школе есть хор мальчиков. Туда принимают всех желающих.

— Я желаю! — поднялся толстенький паренек, Кира. В каждом классе есть ребята, считающие своим долгом балагурить и паясничать. — Только у меня ни голоса, ни слуха.

— Сейчас проверим! — Соломатин открыл крышку рояля, взял аккорд и проиграл простенькую мелодию. — Повтори!

Кира охотно повторил, да так, что все, как говорится, зашлись, и Соломатин вместе со всеми.

— Вот видите! Я к музыке неспособный! — победоносно заявил Кира.

— Ладно, приходи на спевку! — проговорил сквозь смех Соломатин.

— Так я ведь не умею!

— А я научу!

После урока Соломатин вышел из класса и направился к двери, на которой было написано «Заведующий учебной частью».

— Наталья Степановна, — сказал Соломатин, входя, — сейчас проходит всероссийский смотр. Если мы попадем в финал, поедем в Москву и что-нибудь там получим, мы сможем всюду хвастать этим фестивалем…

— Правильно! — поддержала завуч. — У нас замечательный хор, я его так люблю! Если вы что-нибудь получите, от нас отвяжутся с тысячей других дел!

— Неправильно! — возразил Соломатин. — Если мы получим премию, мы сделаем нашу школу первой школой с певческим уклоном! Ну как? — Соломатин был горд своим предложением.

— А зачем? — оторопела завуч.

— В Венгрии уже есть, дети лучше учатся, и объем легких у них увеличивается, и дети становятся одухотвореннее…

— Не надо! — разволновалась завуч. — Если все дети начнут петь, от шума можно будет с ума сойти!

— Привыкнете! — пообещал Соломатин, направился к выходу, но в дверях обернулся. — Вы тоже будете петь вместе со всеми!

— Отметка по пению зря включена в аттестат зрелости! — крикнула завуч вдогонку, а руководство всегда право.

Хор мальчиков под управлением Соломатина заканчивал петь песню, когда отворилась дверь и в зал вошел Кира.

Тинг, который сидел под роялем на своем привычном месте, поднял голову и повилял хвостом. И только когда хор смолк, Тинг легонько тявкнул, приветствуя новичка.

— Значит, встретимся завтра на конкурсе! — объявил Соломатин.

— Ура! — грянул хор.

— Вот, я пришел! — доложил Кира. — А почему здесь собака, она тоже поет?

— Обычно аккомпанирует на рояле, — ответил Соломатин. — Только сегодня собака не в настроении. Для начала, Кира, ты поработаешь с ассистентом. Тинг, вперед!

Соломатин с собакой ушли, а Андрюша протянул новичку руку.

— Андрюша Минаев! Ты Баха любишь?

Кира не нашелся, что ответить.

— Прокофьева, Шостаковича?

Кира пожал плечами.

— Ну а Верди, Бизе?

— Бизе люблю! — обрадовался новичок. — Еще больше люблю наполеон и эклер с заварным кремом! — И победоносно поглядел на хористов, ожидая привычной реакции. Но ее не последовало.

— На первый раз прощаем, а на второй набьем… — Шура показал кулак. Среди певцов тоже бывают драчуны, и не только в детском возрасте.

Каждое утро в семье Соломатиных начиналось в принципе одинаково. Тинг вертелся возле стола, держа миску в зубах и стуча ею об пол. Непрерывно звонил телефон.

И вот сейчас Клавдия Петровна сняла трубку и, узнав, кого вызывают, сказала:

— Томы нет!

Звонили, как правило, дочери.

Тамара вышла из ванной, запахнувшись в халатик, как всегда, баснословно красивая.

Опять задребезжал телефон. Тамара сняла трубку.

— Тамары нет! — сказала она и добавила: — Надоели!

— Гогунцовым уже дали квартиру, — тараторила Клавдия Петровна, — и Бржезицким тоже… Если не ходить в исполком и не клянчить… А ты учитель, — она привычно нападала на мужа, — учителям что-то там полагается…

— Но я не умею клянчить…

— Вот если бы Дима уже защитился, стал кандидатом, ему бы полагалась дополнительная площадь…

Дима резко поднялся:

— Ночевать останусь в лаборатории!

— Почему? — огорчилась мать. На то она и мать, чтоб огорчаться.

— В этой давке работать нельзя! — Уходя, Дима коленкой стукнулся о рояль. — Когда наконец продадут эту рухлядь?

— Это не рухлядь, — возразил Соломатин, — это беккеровский рояль.

Тинг, которому надоело ждать, шмякнул миской об пол, сел на задние лапы и жалобно заскулил.

— Помолчи! — прикрикнула Клавдия Петровна. — Вот если бы ты, Ефрем, привел в дом породистую собаку, говорят, им тоже полагается дополнительная площадь!

— Тинг сверхпородистый, помесь боксера с легавой!

— Мам, моя очередь! — весело напомнила Тамара.

— Да-да, — продолжала мать, — если бы ты не бросила теннис, стала мастером спорта, в институт бы попала — спортсменам всегда натягивают отметки, — и тебе тоже, как мастеру спорта, полагалась бы дополнительная площадь.

Уже в третий раз раздался телефонный звонок. Соломатин снял трубку и поздоровался:

— Вова, здравствуй! Сейчас!

Тамара взяла трубку из рук отца.

— Меня нет! — И повесила трубку на рычаг. — Я забыла вам сообщить: с Вовой все кончено.

— Воза — хороший мальчик, — жалобно сказала мать, — очень способный!

— Пока он выбьется в люди, — возразила Тамара, — я уже стану старухой, а я хочу жить хорошо в глубокой молодости!

— Цинизм — это гадость! — Отец поглядел на часы и напомнил: — На работу опоздаешь!

Каждое утро в семье Соломатиных одинаковое, но вместе с тем каждое утро приносит с собой что-нибудь новенькое.

— А мне торопиться некуда! — бесстрастно сообщила Тамара. — Я уволилась. — И добавила: — Сидеть в темноте, с этой дурацкой пленкой, чьи-то бесконечные физиономии, пейзажи Крыма, руки пахнут гипосульфитом — какая гадость!

— И что ты собираешься делать? — спросил отец.

Дочь ничего не ответила, а мать вздохнула:

— Я не жалуюсь, я никогда не жалуюсь, в нашей семье все хорошо!

Она встала из-за стола, чтобы отнести посуду на кухню, и, сделав неосторожное движение, ударилась о рояль.

— Почему ты играешь на рояле, — сказала Клавдия Петровна, — а не на скрипке?

После завтрака Ефрем Николаевич скрылся в ванной, где висело зеркало, достал из кармана галстук — «бабочку», прислушался (ничьих шагов не было слышно) и примерил его. Лицо Соломатина приняло строгое выражение, он, как дирижер, взмахнул руками…

И сразу зазвучал латинский текст «Магнифики» Баха.

— «Сикут лакутус…»

Солировал Андрюша, вдохновенно выводил латинские слова, и хор подхватывал их. Гордо и мощно звучал детский хор под управлением Соломатина. Ефрем Николаевич был одет в черный костюм. Ефрем Николаевич завязал галстук, «бабочка» лежала в кармане, нацепить ее он не рискнул. Ефрем Николаевич был торжествен, строг и артистичен.

— «Сикут лакутус…» — заливался хор.

Дети были в белых ослепительных рубашках. Они без всякого стеснения пели на сцене большого концертного зала.

Закончив петь, выдержали паузу. Наступила тишина. Ни одного хлопка, ни одного одобрительного возгласа.

В концертном зале прослушивали хор несколько человек. Они скучали, сидя за столом, поставленным в проходе. Лица их были, как водится у членов комиссии, усталые и постные.

— Спасибо, товарищи! Можете идти! — сказал председатель.

Дети понуро побрели со сцены. Соломатин плелся последним.

Когда вышли в коридор, дети сразу окружили Ефрема Николаевича и загалдели.

— Ну как? Как вы думаете?

— Тихо! — прикрикнул Соломатин. — Там может быть слышно. Вы пели хорошо. А понравилось ли им, я не знаю.

— По-моему, они спали, — сказал Федя.

— Вам не было видно, вы спиной стояли… — добавил Шура. — А председатель, он все время что-то жевал, наверное, во сне обедал!

— Идите в школу! — распорядился Соломатин. — И ждите там, а я тут… поразузнаю…

Теперь на сцене выступали юные циркачи. И члены жюри полусонно глядели на них, а председатель действительно что-то жевал.

Соломатин на цыпочках подкрался к столу жюри.

— Тише! — рассердился председатель. — Что вы тут топаете?

Соломатин рухнул на ближайший стул.

— Спасибо, товарищи! Можете идти! — сказал председатель.

В гробовой тишине циркачи покинули сцену.

— Перерыв! — объявил председатель. — Пошли в буфет, товарищи. Мы славно поработали и заслужили булочку с кефиром.

— Извините, — вмешался Соломатин. — Я руководитель детского хора. Что мне сказать детям?

Председатель недовольно поморщился, а один из членов жюри пошутил и сам рассмеялся собственной шутке:

— Передайте им, чтобы хорошо учились!

— Вы член жюри по юмору? — спросил Соломатин.

— Мы сообщим наше решение, — уныло сказал председатель, — в установленном порядке!

— Но это же дети! — повторил Соломатин. — Они установленных порядков не понимают!

— Не скандальте! — Председатель двинулся к выходу, но Соломатин загородил ему дорогу.

— Кроме «спасибо», товарищи, у вас не нашлось для детей ни одного человеческого слова! И почему вы жуете, когда они поют?

— Я не имею права высказываться заранее, — вздохнул председатель. — Это же конкурс. Но вы им передайте, пожалуйста, что на фестиваль они безусловно пройдут!

— Спасибо большое! — растерянно ответил Ефрем Николаевич.

Председатель двинулся к выходу, невесело добавив:

— А жевать — я ничего не жую. Это у меня после гриппа воспаление лицевого нерва и тик!

И Соломатин почувствовал, что у него самого задергалась щека, от смущения он прикрыл ее рукой.

Потом Ефрем Николаевич весело шагал по улице, как вдруг вытянул шею и вгляделся. Он увидел Андрюшу, который доел эскимо, выкинул палочку и взял высокую ноту:

— А-а…

Очевидно, остался недоволен, достал из кармана монету и протянул ее продавщице.

— Еще!

— Андрей! — окликнул Соломатин. — Ты что, с ума сошел? — И отобрал эскимо.

Андрюша грустно спросил:

— Нас берут на фестиваль?

— Берут!

— Хочу охрипнуть! — сказал Андрюша. — Ем четвертую порцию — и никак!

— Не понимаю! — Ефрем Николаевич действительно не понимал.

— Если я охрипну и потеряю голос, мне будет легче! — делился горем Андрюша. — Отец пришел и сказал: «Перевожу тебя в школу-интернат с математическим уклоном». Чтобы, значит, я жил там, как в тюрьме. Меня будут кормить, а я за это буду решать задачки!

Отец Андрюши, Артемий Васильевич Вешняков, делал клиентке немыслимую прическу под названием «Вечерняя заря». У всех женщин, которые садились в кресло к знаменитому мастеру, появлялось на лице выражение счастья или глупое выражение, что, в сущности, одно и то же.

Соломатин заглянул в зал, увидел Артемия Васильевича и двинулся к нему.

— Добрый день!

Вешняков ответил доброжелательно:

— Привет педагогике! Как семья, все здоровы?

При этом пальцы его выплясывали на голове клиентки затейливый танец.

— Вы зачем Андрюшу забираете? — печально спросил Соломатин.

— Вот в Италии был мальчик Робертино Лоретта, — ответил Вешняков, — пел себе, а потом голос сломался, сломался и сам Робертино. Улавливаете?

— Вовсе не обязательно, чтобы Андрюша потом становился певцом. От общения с музыкой он сам делается красивее, добрее. Человек должен расти с музыкой в душе!

— Если бы я знал, — гнул свою линию парикмахер, — что из сына выйдет народный артист… Улавливаете?

— Но у него к математике нет особых способностей!

— Разовьются! — уверенно сказал Артемий Васильевич. — Учили бы меня с детства математике, я бы не стоял тут с ножницами, а был бы главный конструктор, точно! Сейчас технический век! Счастье — оно не в деньгах, я тут, может быть, зарабатываю больше, чем главный конструктор!

— Вас так уважают! — вставила клиентка. — К вам предварительная запись! Вы делаете современную, нужную голову!

— У нас поездка на фестиваль. — Голос у Соломатина против собственной воли стал просительным.

— Вот это уж ни к чему! — Артемий Васильевич был убежден в собственной правоте. — Самомнение развивать! Андрей где прячется?

— Тут, за углом! — признался Соломатин.

— С математикой вопрос решенный! Скажите ему, чтобы шел домой задачи решать. Улавливаете?

— Губите талантливого парня! — грустно вздохнул Соломатин.

Парикмахер покрутил головой:

— Наука людей не губит! Людей губит искусство! Это я вам твердо заявляю, как артист, как человек искусства!

Соломатин покивал, будто согласен, и полез в карман.

— Совсем забыл, я вам подарок принес!

Вешняков насторожился, но лицо у Соломатина было бесхитростное.

— Позволите?

И прежде чем Вешняков успел опомниться, он ловко развязал ему галстук, снял и нацепил «бабочку».

— Вот теперь вы артист, правда, пока еще не народный. Все артисты носят «бабочки». Волосы напомадить?

— Не надо! — испуганно сказал Артемий Васильевич, не зная, как себя вести.

— Смотрите, ваша женщина уже дымится, улавливаете? — И Соломатин медленно двинулся к выходу; держался он победителем, но настроение было паршивое.

А Вешняков испуганно рванул рубильник и содрал с головы клиентки сложное электрическое приспособление. Теперь ее волосы высились замысловатым сооружением под названием «Вечерняя заря». Клиентка выдохнула из легких дым, откашлялась, поглядела в зеркало — и стала счастливой. Женщине для этого так мало нужно…

Когда Ефрем Николаевич поднимался по школьной лестнице, из двери с табличкой «Заведующий учебной частью» выглянула Наталья Степановна и поманила Соломатина пальчиком.

— Что ж это вы, Ефрем Николаевич, Андрюшу отпускаете?

Когда сыплют соль на раны, становится, как известно, больнее, и Соломатин ответил зло:

— Быстро вам доложили!

— У вас заготовлен другой солист?

— Солисты не грибы, их впрок не заготавливают!

— У нас незаменимых нет! А начиная с сегодняшнего дня время ваших спевок вы согласовывайте с учителем физкультуры! — У завуча был характер, как говорили в школе, не приведи господь!

— Это еще почему?

— Я передала ваш зал ему! Он готовит детей к спартакиаде. А я так люблю его штангистов!

— Как вы можете сравнивать гири и музыку? — возмутился Ефрем Николаевич.

— Давно собираюсь спросить, — ехидно парировала завуч, — почему это вы приводите на занятия хора вашу личную собаку?

— Это не личная, а общественная собака! — Соломатин ушел, хлопнув дверью.

Детский хор обсуждал случившееся, собравшись в зале, где проходили репетиции.

— Надо пойти, — выкрикнул один из хористов, по имени Шура, — и набить Андрюшке…

— Спокойно! — прервал Соломатин. — Он тут ни при чем!

— Что значит «ни при чем»? — не согласился рыжий Федя. — Человеку двенадцать лет, и пора иметь собственное мнение!

— Люди, подобные Андрею, — вступил в дискуссию Костик и блеснул очками, — думают только о карьере.

— Да бросьте вы на него нападать! — сказал Соломатин. — У родителей — власть, а у него что? Бесправие!..

— Улавливаете? — вздохнул Федя.

Соломатин засмеялся.

— Что будем делать? Вносите предложения!

— Надо выдвинуть кого-нибудь другого! — Костик покраснел. — Давайте меня выдвинем, только я не уверен, что смогу…

— Федю! — Шура ухватил Федю за шиворот и потащил к роялю. — Федя может, а не сможет, мы ему набьем…

— Спокойно! — призвал к порядку Соломатин. — Отпусти его!

— Мне нельзя, я — рыжий! — возразил Федя.

— А что, это помеха? — с интересом спросил педагог.

— Смеяться будут! — убежденно заявил Федя. — Вот рыжий, а поет по-латыни!

Все рассмеялись.

— Видите! — сказал Федя.

— А мы его перекрасим! — предложил Шура. — Или наголо побреем. А будет сопротивляться, мы ему… так набьем…

— Ты держиморда какой-то, — улыбнулся Ефрем Николаевич, — все «набьем» да «набьем»… Подхода у тебя нет!

— В нашем возрасте, — сказал Шура, — я знаю, какой нужен подход! Пусть Федя попробует, а не захочет, мы ему…

— Рыжий я! — грустно повторил Федя. — У рыжих своя, трудная жизнь! Но я попробую…

Ефрем Николаевич взял аккорд, и Федя радостно заголосил:

… Быстрота, разгул, волненье,
ожиданье, нетерпенье,
веселится и ликует весь народ…
Нет, тайная дума быстрее летит,
И сердце, мгновенья считая, стучит.
Коварные мысли мелькают дорогой…

— Стоп! — оборвал Соломатин. — Что это ты так бодро поешь?

— Так это же веселая песня! — беззаботно ответил Федя. — Веселится и ликует весь народ!

— А что такое коварные мысли?

— Это значит шутливые! — пришел Федя к неожиданному выводу. — Вот в цирке — клоун, его тоже называют коварный!

— Не коварный, а коверный! — поправил Соломатин.

Дети опять рассмеялись.

— А ты бывал на вокзале? — спросил Ефрем Николаевич. — Помнишь — одни уезжают, другие прибывают… Встречи, расставания, и во всем такая непонятная, такая щемящая грусть… Понимаешь? Вот Глинка, когда писал, он это испытывал…

— А я не знал, что это вокзальная песня! — сказал Федя, оправдываясь.

— Не вокзальная, а попутная! — поправил Ефрем Николаевич.

— Когда мы к бабушке едем, — вспомнил вдруг Кира, — мама на вокзале всегда говорит: «Ничего руками не трогай, здесь сплошная инфекция…»

— Я люблю вокзалы, — заметил Костик, — уезжать и встречать тоже, мне всегда чего-нибудь привозят!

— Мне на вокзалах весело, а не грустно, как Глинке! — сказал неудавшийся солист Федя.

— Давайте я Феде набью, и он сразу загрустит! — нашел выход Шура.

— Ну-ка, ты сам! — вдруг предложил учитель пения.

— Кто, я? — испуганно переспросил Шура. — Солистом?

— Именно ты!

— Что вы, я стесняюсь…

— А мы тебе набьем, — задиристо предложил Соломатин, — и ты перестанешь стесняться!

Отворилась дверь. И на пороге возник учитель физкультуры.

— Здравствуйте! — сказал он. — Согласно договоренности с Натальей Степановной… Вносите! — сказал он.

И четверо юных молодцов, пыхтя и отдуваясь, внесли в зал штангу и опустили на пол.

— Вы когда кончите? — нагло спросил учитель физкультуры. — Больно вы долго! Дайте и другим культурно развиваться!

Не говоря ни слова, Ефрем Николаевич снял пиджак и повесил на стул.

Стало тихо.

И хористы, и физкультурники с интересом смотрели на учителя пения, думая, что он кинется сейчас на физрука.

А физрук — тот даже на всякий случай принял боевую позу.

Но Ефрем Николаевич подошел не к нему, а к штанге. Ефрем Николаевич вдохнул побольше воздуха, выдохнул, нагнулся, поднял штангу; шатаясь, вынес ее из зала и с грохотом уронил в коридоре.

— Вот так! — сказал Соломатин, тяжело дыша.

После этого он взял плакатик, на котором было написано: «НЕ ВХОДИТЬ! ИДЕТ РЕПЕТИЦИЯ!», и повесил на дверь.

В это время дом Соломатина посетил гость. Он был одет в темный териленовый костюм, в белую рубаху, шея перехвачена нейлоновым галстуком, ботинки начищены.

Тамара ставила в вазу букет цветов, очевидно принесенный гостем, а он оглядывался по сторонам, приглаживая волосы, которых оставалось, увы, немного.

— Тесно живете! — оценил Валерий, так звали лысого.

— Мы на очереди стоим! — сообщила Клавдия Петровна, она тоже была дома.

— Связи в исполкоме есть? — Валерий взялся за спинку стула. — Вы разрешите?

— Конечно, садитесь! — улыбнулась Тамара, а Клавдия Петровна добавила:

— Вот связей у нас нет!

— Благодарю вас! — Валерий сел. — Прошу понять меня верно. Я говорю не о блате, а о контактах. Блат — это когда не по-честному, а контакты — это когда широкая информация приводит к запрограммированному результату! Связи в исполкоме я налажу!

— Спасибо. Я чай поставлю! — Клавдия Петровна вышла на кухню.

Раздался телефонный звонок. Как обычно, не узнав, кого спрашивают, Тамара сказала:

— Тамары нету дома!

— Я их всех отважу! — пригрозил Валерий.

Тут вдруг стало слышно, как отворилась дверь, это вернулся домой Соломатин. В комнату влетел Тинг и залаял на Валерия.

— Спокойно, Тингуша! — погладила его Тамара.

— День добрый! — Валерий поднялся навстречу хозяину. — Приятно познакомиться.

Тамара не дала договорить.

— Папа, это Валерий! Он заместитель управляющего «Лакокраспокрытия». Он устраивает меня старшим лаборантом. Правда, я не умею, но Валерий говорит, что это не имеет принципиального значения. Там прилично платят…

Из-за спины Соломатина раздался смех. Смеялись Шура и рыжий Федя.

— Проходите в маленькую комнатку и репетируйте там! — распорядился Соломатин и виновато добавил, глядя на жену, выглянувшую из кухни: — Видишь ли, Клава, им надо работать, в школе негде, у Шуры от пения плачет маленький братик, а у Феди скандалят соседи по квартире…

Дети прошли в маленькую комнату и, не дав никому опомниться, в полный голос грянули песню.

Клавдия Петровна скрылась в кухне, а Валерий вздрогнул.

Соломатин посмотрел на него в упор.

— Меня зовут Ефремом Николаевичем, а ваше отчество?

— Если вы намекаете… — Валерий дотронулся до головы, — так мне всего тридцать один. Преждевременное облысение. И я надеюсь, что вы притерпитесь к моему внешнему виду!

— А зачем мне это? — искренне удивился Соломатин.

— Я надеюсь бывать у вас часто. Я ведь далеко пойду!

— В каком направлении? — спросил Ефрем Николаевич.

— В международном! — ответил Валерий. — Я настойчивый, изучаю язык, и лакокраспокрытие для меня только ступенька. Сейчас имеет смысл ездить в заграничные командировки, не обязательно в капстраны, можно в слаборазвитые…

— Ах, можно в слаборазвитые, я это учту!

Клавдия Петровна внесла поднос с чаем, и вновь зазвенел звонок. Ефрем Николаевич пошел отворять.

— Знаешь, мама, — Тамара прислушалась к пению, — они теперь повадятся ходить к нам петь каждый день!

— Значит, папе так нужно! — Клавдия Петровна заставила себя улыбнуться. — Это не имеет значения, но я лягу в психиатрическую лечебницу!

— У вас обаятельный муж! — Валерий старательно заводил дружбу с Клавдией Петровной. — Мы с ним понимаем друг друга с полуслова!

В этот момент появился Ефрем Николаевич. Он сделал несколько шагов и остановился. Руки его бессильно висели вдоль тела.

— Что с тобой? — испугалась Клавдия Петровна.

— Что случилось? — спросила Тамара значительно спокойнее.

— Вот! — Соломатин протянул жене какую-то бумагу.

— Прочти сам! — отшатнулась Клавдия Петровна. — Кто-нибудь умер, да?

— Повестка из исполкома! — тихо сообщил Ефрем Николаевич. — Подошла наша очередь, и нам дают новую квартиру!

— Ура! — крикнула Тамара.

— Вот видите, — сказал Валерий, — у нас всегда торжествует справедливость. Это я принес вам в дом счастье!

В маленькой комнатке по-прежнему в полный голос пели дети.

Новую квартиру ходили смотреть всей семьей.

Впереди шел Соломатин с Тингом, за ним — Клавдия Петровна, за ней — Дима, за ним — Тамара, а сзади шел Валерий, который тоже увязался за ними.

Новые дома, три здоровенных дома-башни, высились в центре гигантского пустыря. Работы по благоустройству, как это обычно бывает, не были выполнены, и поэтому, чтобы пробраться к домам, надо было преодолеть груды щебня и мусора и глубокие рвы, двигаясь по скользкому дощатому настилу. Причем Тинг все время предпринимал попытку спрыгнуть с настила в грязь.

— Зачем ты взял с собой собаку? — спрашивала Клавдия Петровна.

— Зачем ты взяла с собой Валерия? — вопросом отвечал Ефрем Николаевич.

— Он человек практичный, он может дать дельный совет!

— А я не нуждаюсь в советах практичных людей, я не хочу быть практичным!

А у Тамары с Валерием шел вот какой разговор.

— Вы очень красивая, — говорил Валерий, — но одной красоты мало. С красоты воды не пить. К красоте привыкаешь, перестаешь ее замечать.

Тамара усмехнулась:

— Просто вы меня не любите!

— Люблю. Но одной любви мало. Любовью сыт не будешь. С годами любовь переходит в привычку.

— Чего же вы хотите? — Тамара была настроена иронически.

— Чтобы вы шагали со мной в одном строю. Чтобы вы росли интеллектуально. Родство высоких душ не проходит никогда.

Тамара рассмеялась:

— Ну что вы из себя строите? Или вы не очень… я хотела сказать — не очень умны?

— Конечно, — ответил Валерий с нарочитой серьезностью. — Если б я был очень… Это хана, этого нигде не любят. Я в меру… Когда мне надо, я умен…

— И вам часто надо быть умным?

— Не юморите, — улыбнулся Валерий, — не ехидничайте! Насчет юмора у меня в порядке.

— Как мы здесь будем ходить, особенно вечером, в темноте, — сказала Клавдия Петровна. — Мы переломаем ноги.

— Было бы ненормальным, — отвечал муж, — если б строили сразу и дом и дорогу! Это было бы нарушением традиций!

Теперь они подошли к трем домам-близнецам.

— Наш корпус третий! — напомнила Клавдия Петровна.

— Если считать отсюда, то наш корпус тот, — показал Ефрем Николаевич на дальний дом, — но если считать оттуда, то этот!

Валерий, который слышал разговор, сказал:

— Минуточку! — и исчез куда-то.

— Вот видишь, от него польза! — заметила Клавдия Петровна.

— Даже рак и тот приносит пользу! — парировал Ефрем Николаевич. — Его едят с пивом!

Вернулся Валерий.

— Корпус номер три — посередине!

Когда квартиры пустые, без мебели, они кажутся больше, нежели есть на самом деле. А новая трехкомнатная квартира действительно была просторной.

Клавдия Петровна замерла на пороге центральной комнаты, с улицы щедро вливался в комнату солнечный свет, и она счастливо жмурилась. Сзади стоял Ефрем Николаевич. По его лицу плыла улыбка. Жестом он останавливал молодых людей, чтобы те не помешали Клавдии Петровне насладиться историческим мгновением.

— Вытрите ноги! — прошептала Клавдия Петровна.

— Обо что? — шепотом же спросил Ефрем Николаевич.

— Не знаю.

— Здесь вытереть не обо что! — тоже шепотом сказал Дима.

— Но мы можем наследить! — тоже шепотом вставила Тамара.

— Я знаю, что надлежит сделать! — Клавдия Петровна сняла туфли.

Ефрем Николаевич нагнулся и стал расшнуровывать ботинки.

— Только вот непонятно, что же снимать Тингу.

— Привяжи его к двери!

Тинг был привязан. Все разулись и в носках вступили в храм. Здесь была большая комната и две поменьше, все изолированные.

— Какая замечательная квартира! — шепотом продолжала Клавдия Петровна.

Между прочим, Соломатины не отличались в этот момент от других новоселов. В новой квартире многие поначалу разговаривают шепотом, почему — неизвестно. Может быть, боятся, что кто-нибудь подслушает и отнимет квартиру?

Ефрем Николаевич привстал на цыпочки, поднял руку и дотянулся до потолка.

— Не трогай потолок! — быстро сказала Клавдия Петровна. — Осыпется!

А Тамара обнаружила Валерия в маленькой комнате.

— Значит, так, мы возьмем себе эту жилую площадь. — Валерий тщательно прикрыл дверь. — Она самая маленькая!

— Но почему мы должны брать самую маленькую? — иронически переспросила Тамара. — Нас будет двое, а Дима — один!

— Я вхожу в вашу семью и не должен выглядеть нахалом. Скромность, Тамара, скромность! Когда в одной квартире живут два поколения, принцип мирного сосуществования — уступать! Например, на кухне мы возьмем себе конфорку самую неудобную, у стены!

— Как это «возьмем конфорку»?

— Видите ли, кухня — это центр раздора! Чтобы не было конфликтов из-за питания, надо кормиться отдельно!

— Но мама этого не позволит!

— Мама будет сама по себе, мы — сами по себе. Только этим мы сохраним хорошие отношения. И поэтому надо поделить конфорки!

— Но я не хочу делить конфорки! Я еще не дала вам своего согласия, и я люблю маму!

— Я уже тоже активно люблю вашу маму!

Дверь распахнулась. Это были родители. Валерий официально предупредил:

— Чтобы не было конфликтов, давайте договоримся: вы к нам и мы к вам не вламываемся без предварительного стука в дверь!

Соломатин шагнул вперед.

— Ефрем, спокойно! — всплеснула руками Клавдия Петровна.

Но было уже поздно. Соломатин сгреб Валерия в охапку и потащил к двери. Его ноги шаркали по полу.

— Паркет у вас качественный! — Валерий и сейчас оставался вежливым. — Скользишь по нему, как по лыжне!

Соломатин выволок Валерия на лестничную площадку, и босой жених припустился вниз по лестнице.

— Извините, — закричал он снизу, — но вы нарушили нормы морального поведения советского человека!

— Обожди! — крикнул в ответ Ефрем Николаевич.

Он вернулся в квартиру, взял ботинки Валерия, вновь вышел на площадку и по одному кинул ботинки вниз, в лестничный пролет.

Потом Соломатин вернулся к семье.

— Куда ты его выбросил? — спросила Тамара.

— В мусоропровод! — Соломатин обнял дочь. — Не горюй! Ты его не любишь! Просто он тебе заморочил голову!

— Не успели переехать, — отшутилась Тамара, — а ты уже засорил мусоропровод!

— Надо срочно идти в исполком, — забеспокоилась Клавдия Петровна, — и поменять смотровой ордер на настоящий, пока они не передумали!

Математическая школа-интернат помещалась в саду, за забором. У входа дежурил вахтер. Хористы обошли вокруг забора.

— Дыры нет! — сказал Шура. — Придется лезть!

— Лезем мы с Шуркой! — распорядился Федя. — Остальные ждут здесь!

Он и Шура легко перемахнули через препятствие.

— Как нам его найти? — Шура задумался. — Если в дверь войти, так ведь выгонят!

— Очень просто! — Федя звонко запел по-латыни: «Сикут лакутус…»

Из-за забора дружно поддержал хор. На втором этаже распахнулось окно, и в нем появился Андрюша.

— Привет! Держите! — сказал он, кидая конфеты.

— Ну как ты здесь? — Федя ловко поймал конфету и сунул в рот.

— Плохо, — признался Андрюша, — я — троечник, а это здесь как сирота!

— Бьют? — по-деловому спросил Шура.

— Им не до этого. Они чокнутые. У нас в комнате один ночью вскакивает и в темноте пишет на тумбочке, формулы сочиняет!

— Сумасшедший дом! — вздохнул Федя, кладя в рот конфету.

— А может, мы сумасшедшие? — Андрюша был искренен. — Надо двигать науку, а мы распеваем!

— Уже обработали тебя? — заметил Федя.

— Я Ефрема Николаевича, конечно, люблю…

— Ефрема не трогай! — грозно остановил Шура. — Мы не математики, мы тебя так… набьем!

— Я его не трогаю… — примирительно сказал Андрюша. — А вы что, пришли, чтобы я смылся отсюда на фестиваль?

— Но музыка нужна человеку… — начал было рыжий Федя.

— Федя, не унижайся, пошли! — приказал Шура.

— Да что вы обижаетесь… — заныл Андрюша. — Я же не виноват, что здесь интересно…

— Федя, — строго вопросил Шура, — у тебя еще осталась во рту конфета? Свою-то я сжевал.

— Немножко!

— Выплюнь!

Федя покорно выплюнул.

И оба быстро перелезли через забор.

— Ну что? — спросил хор хором. — Он согласен убежать?

— Он не может, — объяснил Шура, — у него перелом!

— Ноги? — поинтересовался хор.

— Нет, мозгов!

— Значит, фестиваль — тю-тю… — вслух огорчился кто-то.

— Главное не фестиваль, — улыбнулся во весь рот рыжий Федя, — главное — чтобы мы росли с музыкой в душе!

Соломатин шагал по улице, ведя Тинга на поводке, и мурлыкал под нос песенку, которую он сочинял на ходу, как вдруг услышал: «Аве Мария…» — женский голос прекрасно пел Шуберта. Музыкальный Тинг поднял голову и тоже прислушался. Музыка доносилась из «Жигулей», где был включен приемник.

Соломатин подошел поближе и увидел элегантную даму, которая в полной растерянности стояла возле машины с задранным кверху капотом.

— Не заводится?

— Не заводится! Я вот водить научилась, а что внутри?… А мне за ребенком в детский сад, бабушка приехала…

— Плохо ваше дело, — сказал Соломатин. — Но если бабушка приехала… Вы ручкой пробовали заводить?

— У меня сил нет! — вздохнула дама и подала заводную ручку.

— Минуточку! — Соломатин привязал Тинга к ближайшей водосточной трубе. — Садитесь за руль! Выключите зажигание! А мы сегодня ордер получили на квартиру, трехкомнатную!

— Поздравляю! — сказала дама.

— Включите зажигание!

Соломатин один раз крутанул, другой, третий. Машина не заводилась.

— И все-таки я ее заведу! — Соломатин полез под капот. — Дайте мне ключ на четырнадцать! Выключите зажигание!

Тинг, очевидно, решил, что там, у водосточной трубы, ему плохо слышна музыка. Он ловко высвободился из ошейника, подбежал к машине, забрался внутрь и, склонив голову набок, стал внимательно слушать.

— А сколько у вас в семье человек? — Элегантная дама любезно выказала интерес к делам Соломатина. Все-таки человек чинил ей машину.

— Четверо!

— Трехкомнатную… Вам хорошо дали!

— Хорошо! — согласился Соломатин. — Тряпку, пожалуйста, а то я тут весь перемажусь!

Опять крутанул, вытер со лба пот, еще раз крутанул и крикнул:

— Да подхватывайте, черт вас побери!

И дама «подхватила» — двигатель заурчал, заработал.

— Спасибо большое! — обрадовалась дама.

— Я когда-то в армии шофером служил! — улыбаясь, сообщил Соломатин. — Вам в какой район?

Дама назвала.

— Нам там-то и дали квартиру! — воскликнул Соломатин. — Вы нас не прихватите? Я хочу кое-что смерить, надо продумать, как все оборудовать!

Как известно, ни одно доброе дело на земле не остается безнаказанным.

— Не обижайтесь! — отказала дама. — Но с собакой я не возьму. Она мне чехлы перепачкает. Еще раз большое вам спасибо! — И дама поехала за ребенком, которого ждет бабушка.

Соломатин поглядел машине вслед, вздохнул, сказал: «Привет бабушке!», обернулся, чтобы отвязать Тинга, и… замер.

На водосточной трубе висел поводок с ошейником, однако собаки не было. Ефрем Николаевич растерянно огляделся по сторонам. Тинга нигде не было видно.

Соломатин побежал сначала в одну сторону, крича: «Тинг! Тинг!», потом в другую, тоже крича: «Тинг! Тинг!»

Собака не отзывалась.

Прохожие останавливались и смотрели на Соломатина как на сумасшедшего.

Соломатин снова постоял возле трубы и повертел головой в разные стороны, потом приметил на другой стороне газетный киоск и кинулся через дорогу, едва не попав под автомобиль.

Водитель резко притормозил и сказал сам себе:

— А вот если бы я его сбил, кто был бы виноват? Шофер был бы виноват…

А Соломатин, волнуясь, расспрашивал киоскершу:

— Скажите, вы не видели на той стороне собаку?

— А я не слежу за собаками. Я газеты продаю. У меня план.

— Собака была к трубе привязана. Желтенькая, в пятнышках…

— К какой трубе? — Киоскерша высунулась наружу.

— Вон к той, — показал Ефрем Николаевич. — Видите, поводок висит, а собаки нету.

— Куда же она девалась? — Киоскерша искренне удивилась. Ей было скучно сидеть тут целый день, а так происшествие, даже событие, будет о чем соседям рассказать.

Соломатин уже кинулся обратно, но киоскерша его задержала:

— Постойте!

— Значит, вы видели? — с надеждой спросил Ефрем Николаевич.

— Может, ее украли? — выдвинула гипотезу киоскерша. — Им собака понравилась, а поводок не понравился, поэтому они собаку взяли, а поводок оставили…

Соломатин уже снова бежал через дорогу, опять метнулся в одну сторону, в другую, крича: «Тинг! Тинг!» Потом побрел к злосчастной трубе и отвязал поводок.

Из ближайшего телефона-автомата Соломатин позвонил домой.

— Тамара, не вешай трубку, это я!.. Тинг домой не возвращался?… Погляди на лестнице, я обожду… Значит, не возвращался. Тинг пропал…

Милая, очаровательная дама, которой Соломатин починил машину, ехала куда-то на край города. И неожиданно обнаружила Тинга. Он выдал себя, заскучал наверное, застенчиво тявкнул, лежа на заднем сиденье, на бесценных чехлах. Женщина немедленно остановила машину и без колебаний распахнула дверцу.

— Пшел вон!

Так началась для Тинга собачья жизнь. Когда собака живет в семье, собачья жизнь может быть только у хозяев.

Тинг — воспитанная собака и не хотел быть никому в тягость. Он выпрыгнул из машины и стал боязливо озираться по сторонам.

На городском вокзале, как обычно, все шумы перекрывал голос диктора:

— Объявляется посадка на поезд, следующий по маршруту…

— На третью платформу прибывает скорый поезд номер…

— Володя Комельков из Москвы, тебя ждет дедушка в комнате матери и ребенка…

Ефрем Николаевич Соломатин, все еще теребя в руках кожаный поводок, вошел в зал ожидания, пересек его и направился к телевизионному справочному бюро.

Соломатин нажал кнопку, подождал немного, на экране появилось лицо Клавдии Петровны:

— Слушаю вас, товарищ!

— Клава, это я! — убитым голосом сказал Соломатин.

— Ну как дела? — поинтересовалась жена, и это услышали в разных концах длинного зала, потому что телевизоров было несколько и изображение возникло одновременно на каждом из них.

— Плохо!

— Неужели ты и твой хор провалились на конкурсе?

— Нет, мы не провалились, хотя, в общем-то, с этим тоже плохо. Ты не можешь ко мне спуститься?

— Меня подменить некому! Я тебя не понимаю, о чем ты говоришь?

— Тинг пропал!

— Как «пропал»?

— Ты понимаешь, я его привязал к трубе…

— К какой трубе? Зачем ты привязал? Где? — нервничала Клавдия Петровна. — Иди и сейчас же найди Тинга!

— Но где? Где его искать?

— Не знаю. Но без собаки я не желаю тебя видеть!

Изображение на экране погасло.

— Когда-то ты вообще не хотела собаки! — пробормотал Соломатин, потоптался возле телевизора, потом зашагал обратно через зал.

Теперь многие смотрели на Соломатина — кто с любопытством, кто сочувственно, кто насмешливо. Пожилая женщина схватила его за рукав:

— Вы на живодерню сходите! Там из собак котиковые воротники делают. Может, успеете!

— Лучше в медицинский институт! — посоветовала другая. — Там на собаках болезни изучают. Привьют им болезнь и смотрят, как они от нее подыхают.

А третья пожалела:

— Да что вы человека пугаете! Вернется собака, вы знаете, как они дорогу находят? Вот у моей знакомой оставили собаку в Запорожье, так она в Ленинград домой пешком пришла…

Соломатин едва вырвался. А тут его окликнул шутник:

— У вас собака пропала?

— У меня! — грустно откликнулся Соломатин.

И тогда шутник, довольный сам собой — это типично для шутников, — сказал:

— Зато жена на месте. Лучше бы наоборот, а?

Соломатин не ответил, даже не обиделся, понуро зашагал дальше. На одном из телевизионных экранов он увидел, как появилась грустная Клавдия Петровна.

— Билет на московский поезд вы можете приобрести…

Соломатин покинул здание, но его слава еще раньше покинула здание, потому что на улице Соломатина окликнул мальчишка, он держал за шиворот взъерошенного рыжего пса.

— Вот, поймал! Это ваш?

— Не мой! — сокрушенно признался Соломатин.

— Тогда себе возьму! Советуете?

— Советую! — ответил Соломатин. — Славный пес.

В этот момент пленник изловчился, вывернулся и пустился наутек. Мальчишка бросился вдогонку.

Соломатин медленно поднялся по ступеням школьной лестницы и отворил дверь в зал, где его ждали ученики.

Как и положено, дети встали.

— Здравствуйте! — сказал Соломатин. — Все в сборе?

— Все! — улыбнулся Кира. — Даже я в сборе!

— А где же Тинг? — спросил Шура.

— Почему он прогуливает? — пошутил рыжий Федя.

— Случилась беда! — тихо сообщил Соломатин. — Тинг пропал!

— Как «пропал»?

— Где?

— Я все объясню после урока! — прекратил вопросы Соломатин. — Сегодня мы продолжаем разучивать…

— Мы его найдем! — пообещал Шура.

— Я тоже надеюсь на это! — искренне произнес Ефрем Николаевич. — Значит, поем старинную песню…

— Как же так! — воскликнул рыжий Федя. — Тинг пропал, а мы себе поем!

— Работа такая! — сказал Соломатин. — Мы — артисты, то есть труженики!

И под мелодию старинной грустной песни…

Объявления о пропаже Тинга расклеивали везде и повсюду…

Ефрем Николаевич… Клавдия Петровна… Дима… Тамара… Рыжий Федя… Шура… Костик…

Объявления возникали на домах, деревьях, на автобусах и трамваях, на будке регулировщика, афишных стендах, на витринных стеклах и даже на «скорой помощи», куда его прилепил Кира: «ПРОПАЛА СОБАКА».

Хозяева сидели за столом ссутулившиеся, несчастные — Соломатин, Клавдия Петровна, Тамара и Дима.

— Это я виноват, погубил собаку! — говорил Ефрем Николаевич.

— Да брось ты себя мучить! — возразил Дима.

— Погубил! — почти беззвучно прошептал Соломатин. — Я во всем виноват и никогда себе этого не прощу!

— Срок ордера кончается… — напомнила Клавдия Петровна.

— И нашу квартиру могут передать другим! — добавила Тамара.

Соломатин встал:

— Все очень просто: я пойду в исполком и продлю ордер!

— Правильно! — поддержала жена. — У нас уважительная причина.

— Они не продлят! — махнул рукой Дима. — Чиновники…

— Почему? — не согласился простодушный Соломатин. — Я им все толково объясню, и они продлят!

На двери было написано: «Отдел по учету и распределению жилой площади». В отделе по учету горбился за столом худой мужчина с изможденным лицом.

— Здравствуйте! — устало сказал он Соломатину. — Садитесь! Слушаю вас, товарищ! — И тоскливо взглянул на очередного посетителя.

— Я к вам с просьбой! — начал Ефрем Николаевич.

— Сюда без просьб не ходят! — вздохнул инспектор.

— О продлении ордера, мы не можем переехать…

— Изменение обстоятельств?

— Да, — признался Соломатин. — Сейчас я вам объясню. Дети подарили мне щенка. Они подобрали его на улице. Это было два года назад…

— Фамилия? — спросил инспектор.

— Соломатин.

— Слушаю вас! — Инспектор быстро достал из картотеки нужную карточку. — Вам предоставлена трехкомнатная…

— Значит, дети подарили мне щенка, он, конечно, вырос в собаку и теперь пропал… — продолжал объяснять Соломатин.

— Кто? — не понял инспектор.

— Пес.

— Какой породы?

— Это не важно.

— А при чем тут я? — Инспектор искренне недоумевал.

— Из-за этой печальной истории мы не можем переехать! — Соломатин виновато улыбнулся.

— Ясно! — сказал инспектор. — Теперь объясните, чтоб я хоть что-нибудь понял.

— Я начну сначала, — огорчился Соломатин. — Дети подарили мне щенка…

— Минутку! — Инспектор поглядел карточку. — Старшему ребенку двадцать четыре, младшему восемнадцать!

— У меня есть другие дети, — перебил Ефрем Николаевич. — Их четырнадцать! Правда, когда они подарили мне щенка, их было только семь. За два года число их возросло вдвое!

— Ясно! — Инспектор налил из графина воду в стакан и залпом выпил ее. — Все предельно ясно! Только я опять ничего не понял!

— Хорошо… — Соломатин был терпелив. — Дети подарили мне щенка…

— А если опустить в рассказе собаку? — робко намекнул инспектор.

— Как же ее опустить, если она пропала и в ней все дело? — удивился Соломатин.

— Значит, пропала шавка, и поэтому вы пришли в исполком?

— Я не могу переехать, это же очень просто! — Соломатин старался не нервничать. — Я должен подождать собаку!

— Люди годами ждут квартиру, а вы будете ждать собаку! — сделал вывод инспектор, на что Соломатин воскликнул:

— Предать собаку — значит предать детей!

— Которых двое или которых четырнадцать? — Профессия инспектора обязывала его быть дотошным.

— Сегодня их четырнадцать, — гордо сказал Ефрем Николаевич, — завтра будет больше! Музыка зовет!

— Музыка… — повторил инспектор. — У вас есть закурить?

— Я некурящий!

— Я тоже! — кивнул инспектор. — Меня били костылями, мне предлагали взятки, но никто не травил меня собакой! Не перебивайте! Дети подарили вам щенка, детей было семь, собака выросла, детей стало четырнадцать. Вы просите квартиру большей площади!

— Все неверно! — подытожил Соломатин.

— Вон! — тихо попросил инспектор.

— Вы не поняли суть вопроса! — мягко сказал Ефрем Николаевич. — Собака не знает нового адреса…

— А вы ей сообщите! — Инспектор не издевался. Он, как говорится, дошел.

— Как же я ей сообщу, если ее нет?

— Кого нет?

— Собаки.

— Оказывается, у вас нет собаки! — ахнул инспектор. — Вон!

— Значит, нельзя продлить ордер?

— Что?

— Ордер.

— Какой?

— На квартиру!

— Почему?

— Собака пропала.

— Которой нет, — прошептал инспектор. — За что?

Соломатин поднялся:

— Вы такой непонятливый, как вас на работе держат? — и ушел.

Есть такое выражение: два переезда — один пожар. Следовательно, один переезд — это полпожара, что тоже более чем достаточно. Правда, Соломатиным переезжать было несколько легче. Им помогал детский хор в полном боевом составе, внося в переезд немыслимый беспорядок, и четверо крепких молодых грузчиков. Один из них, увидев, что Ефрем Николаевич поднял тяжелую тумбу, немедленно отобрал ее у него и укоризненно покачал головой.

— Вы сами ничего не таскайте! Ваше дело — распоряжаться!

— Кто раздобыл таких уникальных грузчиков? — узнавал у жены Ефрем Николаевич. Клавдия Петровна держала в руках маленькую плетеную корзиночку, аккуратно прикрытую шерстяной тряпкой.

— Тамара…

— Сколько им заплатить?

— У нее и спроси!

— Эти грузчики такие старательные, такие вежливые… Наверное, сдерут втридорога!

Когда четверо грузчиков закончили свою творческую деятельность, Соломатин подошел к ним и виновато сказал:

— Не знаю, сколько вам обещали… по пятерке на брата, больше у меня нету…

Грузчики замялись, а Тамара отобрала у отца деньги.

— Баловать их не надо! Толик, Вова, Сева, спасибо — и по домам! Лева остается вешать люстру.

Лева счастливо улыбнулся. Соломатин захохотал и протянул Тамаре руку, явно надеясь получить двадцатку обратно.

— Зря смеешься, — сверкнула глазами Тамара, — эти деньги я откладываю на сапоги! Лева, что ты тут застрял, иди вешай!

И когда Лева вышел, объяснила:

— С «Лакокраспокрытаем» я уже рассталась!

— Почему?

— Я вся пропахла краской! И лаком тоже! Я стала не женщина, а хозяйственный магазин!

— Где же ты будешь работать? — устало вздохнул Соломатин.

— Лева — спелеолог. Специалист по пещерам. Он берет меня в спелеологическую экспедицию. Я начинаю новую, пещерную жизнь. А кем я, по-твоему, должна стать?

— Человеком! — ответил Соломатин. — Надо вещи разбирать, идем!

Лева стоял на столе посередине большой комнаты новой квартиры Соломатиных и пытался повесить старинную хрустальную люстру — самый ценный предмет в семье. Люстра была тяжелая, и Лева держал ее обеими руками.

— Только осторожно! — умолял Ефрем Николаевич.

— Дайте мне шнур, что ли, или здоровенный гвоздь, — обратился к нему Лева. — Боюсь, этот крюк слабоват, не выдержит…

— Клава! — Соломатин безнадежно оглядывался по сторонам. — Где в этом бедламе можно найти шнур или гвоздь, обязательно большой?

Клавдия Петровна сидела на чемодане в маленькой комнате и держала на коленях плетеную корзинку, прикрытую шерстяной тряпкой.

— Я здесь!

Соломатин направился к жене и прежде всего заметил странное выражение ее лица: по лицу плыла загадочная улыбка.

— Что с тобой, Клава?

— Вот, я принесла…

— Что ты принесла?

— Как бы тебе объяснить… В общем, ты можешь взглянуть…

Ефрем Николаевич откинул тряпку и увидел щенка, который безмятежно спал. Точно такой же щенок, каким был когда-то Тинг.

— Какая прелесть! — воскликнула Тамара, она стояла в двери. — Это вместо Тинга, да?

У Ефрема Николаевича перехватило дыхание, и он коротко распорядился:

— Перейдем в ванную!

— Подождите! — испугался Лева. — Я уже начал закреплять люстру, мне нужен гвоздь срочно и шнур, мне тяжело держать.

— Поговорите с Тамарой! — сказал Соломатин. — Я сейчас!

— Но как же я буду вот так стоять…

Тамара захохотала, а Соломатин, держась за сердце, уже спешил в ванную.

Там он вовсю отвернул кран, чтобы вода лилась с шумом и Лева не мог услышать, о чем здесь говорят.

— Это настоящий жесткошерстный! — оправдывалась Клавдия Петровна. — У него родословная… вот такая… — Клавдия Петровна показала, какая огромная родословная у этого крохотного щенка. — У него в роду сплошные золотые медалисты. Мне его по дешевке уступили, за двадцать рублей!

— Эх ты! — сказал Ефрем Николаевич. — Тинг ведь член семьи и член детского хора, а ты за двадцать рублей хочешь купить нового члена семьи!

— Тинга так давно уже нет… — слабо сопротивлялась Клавдия Петровна. — Нового тоже можно Тингом назвать… И он такой породистый!

— А почему ты считаешь, — возвысил голос Соломатин, — что собака с родословной лучше собаки с плохой анкетой?

Клавдия Петровна робко посетовала:

— Нет, я, конечно, не жалуюсь, хотя мне тащиться Бог весть куда и я не знаю, вернут ли двадцать рублей…

— Тот, кто сегодня может предать собаку, завтра… — Соломатин не закончил фразы, потому что в ванной возникла Тамара.

— Лева предупреждает, что он больше не может, что сейчас он свалится вместе с люстрой!

— До чего ж эта молодежь хлипкая! — возмутился Ефрем Николаевич, а Клавдия Петровна выставила дочь за дверь. — Найди ему все, что ему нужно!

— Где?

— Понятия не имею! Ищи. — И когда Тамара вышла, накинулась на мужа: — Ты все знаешь, как надо. Ты образцовый, непогрешимый, ты даже рояль перевез, вместо того чтобы продать его и купить порядочную мебель.

— Но как же я и без рояля? — ахнул Соломатин.

— Что ты, Святослав Рихтер? Ты учитель пения. — В голосе Клавдии Петровны звучало пренебрежение. — И еще бессребреник. Частные уроки не даешь. Тебе деньги не нужны, ты их презираешь, как все, кто не умеет зарабатывать!

— Как тебе не стыдно, Клава!

— Это мне-то стыдно? Я тяну на себе весь дом, а ты распеваешь с детишками на общественных началах. К фестивалю я себе платье сшила, хотела с тобой поехать. А он, конечно, сорвался, твой фестиваль. Какие у меня в жизни радости, скажи?

— Это ты устала от переезда, — мягко утешал Соломатин. — Ты-то великолепно знаешь, что у нас с тобой жизнь сложилась удачно.

— Иногда так удачно, что просто жить не хочется! — Клавдия Петровна всплакнула и порывисто обняла мужа. Ефрем Николаевич потрепал ее по голове.

В дверь опять заглянула Тамара:

— Лева уже падает.

Соломатин выбежал в столовую.

— Ефрем Николаевич, — повторил несчастный Лева, — я уже падаю. — Лева привык лазать по пещерам, но не привык висеть под потолком.

В этот момент возник Валерий. Он был величав и строг. В руках держал желтый портфель, почему-то расстегнутый. Словно не замечая ничего вокруг, Валерий обратился к Соломатину:

— Ефрем Николаевич, в прошлый раз вы меня справедливо наказали за недостойное поведение!

— А зачем вы опять явились? — грозно спросил Соломатин, но Валерий не уловил этой грозной ноты.

— У меня везде связи! — объяснил Валерий. — А у вас пропала собака. Мой знакомый возглавляет клуб собаководства. Теперь входят в моду борзые. Они длинные, плоские и занимают относительно мало места.

Валерий не замечал, что Соломатин весь напрягся. Валерий явился кстати, было на ком сорвать зло.

— Прошу принять от меня борзую! — Валерий полез в портфель. Оказывается, он тоже принес щенка. — Их даже в кино снимают!

— Да, — возбужденно сказал Ефрем Николаевич, пристально глядя на Валерия, — сегодня ничего выдался денек, но нервы у меня не железные.

После этих слов Валерия как ветром сдуло. Соломатин припустился было за ним, но успел лишь сделать несколько шагов, как услышал грохот и вскрик, и замер на месте.

— Наверно, это упал Лева! — догадалась Клавдия Петровна. Она тоже вышла в коридор и в ужасе прикрыла глаза.

— Нет, — ответил Лева из комнаты, — я еще держусь, но вашей люстры уже нету!

— Ну хорошо. — Соломатин уже завелся. — Вы тут собирайте люстру, склеивайте ее, реставрируйте ее. Лева пусть торчит под потолком вместо разбитой люстры, а я пошел!

— Куда ты пошел? — не поняла Клавдия Петровна.

— На старую квартиру!

— Что ты там забыл?

— Ничего.

— Тогда зачем ты туда идешь?

— Я там хочу пожить немножко… Тинг ведь, он нового адреса не знает… Если он придет, он придет по старому адресу…

— Что ж, ты на работу не будешь выходить, будешь сидеть там как на привязи? — ехидно спросила жена.

— На работу ходить придется. А вообще-то днем мы установим дежурство ребят из нашего хора!

— Вы говорите так, — появилась Тамара и тут же вмешалась в разговор, — словно папу новые жильцы пустили, нужен он им!

— Я их уговорю!

Соломатин поцеловал жену и решительно шагнул к выходу.

— Можешь не возвращаться. — Клавдия Петровна заплакала. — Видеть тебя не хочу!

— Клава, не расстраивайся, это ненадолго. Тинг придет! — И Соломатин исчез.

Лева все еще маячил под потолком, хотя теперь уже в этом не было ни малейшего смысла.

Ефрем Николаевич мрачно вышагивал по улице, не видя и не замечая ничего вокруг. Но услышал песню, и, пожалуй, это было единственное, что могло сейчас привлечь его внимание. В арке старого дома пристроились трое парней: один, обросший, патлатый, бренчал на гитаре, другой, в клетчатой кепке, притопывал в такт ногой, третий, солист, надрывно пел, вихляво изгибаясь тощим телом.

Соломатин остановился.

— Поешь бездарно! — оскорбил он солиста. — Слух у тебя, как у тетерева!

— Повтори! — угрожающе взревел солист.

— Поешь, как ржавая дверь! — охотно выполнил просьбу Соломатин.

Парень в клетчатой кепке схватил его за отвороты пиджака, но Ефрем Николаевич вырвался и как ни в чем не бывало завел ему руку за спину.

— Утихомирься, черт клетчатый! — И приказал солисту: — Дай-ка мне гитару!

Это было уже интересно. Солист протянул гитару и улыбнулся друзьям:

— Не бейте клоуна!

— Гитару довел, — сердито говорил Ефрем Николаевич, — царапаная вся… — Он повертел колки. — Настроить не можешь?… Отойди! Тут удобно стоять!

— Что тебе, места мало? — спросил солист.

— А ты мне не тыкай, капуста! — Соломатин провел рукой по струнам и прислонился к стене.

В ответ на оскорбление один из парней щелчком сбил с Соломатина кепку. Кепка упала на тротуар. Соломатин и не посмотрел. Он будто задумался о чем-то и запел. Он запел ту же песню, которую прежде хрипло орал солист. И тут свершилось чудо. Пусть маленькое, но все-таки чудо, которое всегда случается, когда в дело вступает талант. И парни поняли это, они слушали удивленно и с уважением, потому что настоящий талант нормальным людям всегда внушает уважение. Есть, конечно, люди, которым талант внушает страх или неприязнь, оттого что у них самих нет никакого таланта.

Соломатин пел и пел, забыв про все свои горести.

— Скинемся! — Солист достал из кармана полтинник и кинул в кепку.

— И у меня полтинничек, жалко, конечно, но надо! — Гитарист тоже пожертвовал крупной монетой.

— А у меня только двадцатничек! — присоединился «черт клетчатый».

Соломатин вернул гитару.

— Здорово у тебя получается! — не без снисходительности оценил солист.

— У вас! — поправил Соломатин.

— У вас! — уже дружески улыбнулся солист. Улыбка у него была приятная, совсем детская. Он нагнулся, чтобы взять из кепки деньги.

Но Соломатин опередил солиста.

— Не трогай, это мое! — Пересчитал монеты. — Я честно напел на рубль двадцать! — Сунул выручку в карман, напялил кепку и спокойно зашагал дальше.

Парни глядели ему вслед.

— Старик молоток! — пришел к выводу солист, и остальные согласились, что да, действительно молоток, а рубль двадцать жалко.

Внезапно полил дождь, который вечно имеет привычку начинаться внезапно. Соломатин заспешил, но оказался на остановке, опоздав на автобус буквально на несколько секунд.

Как вдруг рядом остановился «Москвич».

— Садитесь, Ефрем Николаевич!

Соломатин узнал учителя физкультуры; как говорится, из двух зол — ливень и физкультурник — выбрал меньшее.

— Такая незадача, Ефрем Николаевич, — плакался по дороге физрук, — аккомпаниаторша, которая на гимнастике, в декрет ушла…

— Вот вы зачем меня подвозите… — усмехнулся Соломатин.

— Два раза в неделю, — принялся уговаривать физкультурник. — Что вам стоит побренчать?

— Мне вот здесь! — Соломатин попросил остановиться.

— Это по трудовому соглашению, — физрук притормозил у входа во двор, — с завучем уже согласовано. Вот расписание! Разве вам деньги не нужны?

Соломатин взял расписание.

— Деньги всем нужны, к сожалению. — И вышел из машины. Преподаватель физкультуры поглядел ему вслед.

— Гад! — сказал он. — Гад, но умеет играть на рояле!

Пока ждали Тинга, искали Тинга, переживали из-за Тинга, сам Тинг, напрочь потерявший облик приличной домашней собаки, голодный, ободранный, грязный, тоскливо бродил по городу. Тинг искал, искал… музыку. Вот он услышал бодрые раскаты военного марша и тотчас заспешил им навстречу.

Во дворе, сверкая медными трубами, маршировал оркестр военно-морского училища. Музыканты, играя на ходу, ловко вышагивали нога в ногу, и только один, толстенький, все время сбивался с ритма.

Тинг огляделся — рояля нигде не было. Тинг присел где пришлось. Военно-морской оркестр маршировал — сначала слева направо, потом разворачивался и топал справа налево, потом снова слева направо, снова справа налево… Тинг вертел желтой башкой — справа налево, слева направо, справа налево… Голова у Тинга закружилась, Тинг поднялся, встряхнул головой, чтобы избавиться от кружения, и поплелся прочь.

Потом судьба привела его к музыкальному училищу. Здесь музыка лилась из каждого окна, самая разная музыка. Тинг прилег неподалеку от парадного входа. В это время появился мощный мужчина, рядом с ним нес в зубах тяжелую сумку отличный пес, такого же, как и хозяин, мощного телосложения, на груди у него позвякивало ожерелье из золотых медалей.

— Сидеть! — приказал хозяин, отворил входную дверь училища и исчез за ней.

Пес-медалист, звали его Брег, покорно сел и поставил сумку возле себя. Из сумки нахально и беспечно торчал батон колбасы.

Сначала, почуяв запах колбасы, Тинг крепился, лишь глотал слюну. А затем… А затем не выдержал и на брюхе пополз к сумке. Тинг не рискнул подползти вплотную, он замер на некотором весьма почтительном расстоянии и умоляюще поглядел на дипломированную немецкую овчарку по кличке Брег. Брег тоже поглядел на Тинга и понял, что творится у того на душе (у собак-то душа есть, владельцы собак утверждают, точно есть).

И тогда массивный, гордый Брег ловко вынул из сумки батон колбасы и… швырнул его Тингу. Тинг проследил глазами за полетом желанной колбасы, но все не решался взять ее. Брег улыбнулся (честное слово!) и двинул Тингу угощение — бери, мол, чего там, между своими…

Тинг жадно схватил колбасу, а Брег сунул морду в сумку и… вытянул из нее зеленый лук, другой батон колбасы, поменьше, и замаскировал ими недостачу…

На прежней квартире Соломатиных новая хозяйка, Анна Павловна, ползала по коридору, в коридоре был расстелен лист линолеума, и Анна Павловна крохотными ножницами отстригала лишние куски. Дочурка Анны Павловны пыталась помогать, то есть откровенно мешала.

Соломатин появился в дверях, в руках он вертел ключ.

— Извините, я по привычке открыл, вот…

Анна Павловна от неожиданности чуть не вскрикнула и испуганно уставилась на Соломатина. Из-за маминой спины выглядывала дочь.

— Я здесь раньше жил, — смущенно объяснил Соломатин. — Понимаете, у меня собака пропала… Желтенькая такая, в пятнышках. Если собака придет, она придет сюда, она ведь новый адрес не знает… — Потом взглянул на расстеленный линолеум. — Вы будто маникюр делаете. Дайте мне нож и линейку какую-нибудь…

Анна Павловна поднялась с пола:

— Семья у нас без мужчин. А найти кого-нибудь… Я вас понимаю — к собаке ведь так привыкают!..

Теперь уже Соломатин ползал, вымерял, чертил.

Появилась старуха, мать Анны Павловны, и увидела Соломатина.

— Все-таки стелешь на пол клеенку! Где ты его раздобыла, этого типа?

— Мама! — попыталась остановить ее Анна Павловна.

— Сколько этот мастер с тебя содрал?

— Мама, это не мастер!

— Мастер не мастер, больше чем на пол-литра не давай! — приказала мать.

Анна Павловна расхохоталась.

— Я непьющий! — отозвался Соломатин, все еще ползая на коленках.

— Знаем мы вас, непьющих, — ядовито ввернула старуха, — и не канючь! Трешницу получишь — и гуляй!

Соломатин улыбнулся:

— Ну что ж, по дороге к вам я уже рубль двадцать заработал…

— Чем? — спросила старуха.

— Пением… Пел на улице…

— Надо же! — заохала старуха. — Милостыню, выходит, просил.

— У меня пропала собака, — вернулся к главной теме Ефрем Николаевич. — Желтенькая такая…

— Желтенькая! — повторила старуха. — Ясное дело — алкоголик! Желтые собаки ему мерещатся, серые крысы, зеленые змеи… Неужели во всем городе нельзя было сыскать трезвого мастера?

— Если собака придет, — мямлил Соломатин, — и вас увидит — она убежит!

— Я такая страшная! — пошутила Анна Павловна.

— А он чужих не признает. У собак это бывает… Конечно, квартира наша, то есть ваша, небольшая… — гнул свою линию Соломатин, — но я на раскладушке, скромно…

— То есть как — на раскладушке? Зачем? — ахнула Анна Павловна.

— И думать не смей! — крикнула старуха. — Дочь мне скомпрометируешь!

— Это я-то? — удивился Ефрем Николаевич. — Пустите меня, пожалуйста… На лестнице жить холодно. Я где-нибудь в уголке, я мешать не буду… Собака придет — и мы сразу исчезнем.

— А если она год не придет?! — вслух подумала Анна Павловна.

— Не надо смотреть на жизнь так мрачно, — посоветовал Соломатин, чувствуя, что хозяева сдаются.

— Мы-то, — вздохнула старуха, — мечтали об отдельной квартире, а тут жилец навязался…

— Может быть, вы не поняли, — осторожно пояснил Соломатин. — Я ведь только на ночь! Днем я мешать не стану, днем здесь будут дежурить дети!

— Дети! — радостно повторила девочка. — А как зовут вашу собаку?

— Тинг!

Тут в двери появился Шура и, вытягиваясь по-военному, доложил:

— Ответственный дежурный по собаке Ельцов!

— Караул! — в ужасе прошептала старуха.

Назавтра в школе привычно репетировал хор. Только лишь под роялем не было видно Тинга.

И тут отворилась дверь — и, пылая щеками, вошла, нет, вплыла торжествующая завуч.

— Стоп! Стоп! — недовольно покрутил головой Ефрем Николаевич. — Извините, Наталья Степановна, на двери ведь вывешено: «Идет репетиция».

— Но у меня для вас сюрприз!..

Наталья Степановна сунулась в дверь, взяла за плечико и ввела в зал Андрюшу. Он застенчиво улыбался.

— Андрюша согласился поехать с нами на фестиваль! — Завуч не говорила, а сладостно пела. Не хватало лишь музыкального сопровождения. — Я директора интерната уговорила и Андрюшиного отца тоже уломала!

— Отец так сказал. — Тут Андрюша стал подражать голосу Вешнякова: — «Ну, раз ты по геометрии схватил пятерку, ну, если они там без тебя погибают, заваруха такая, все ходят, шумят, выдай им гастроль, чтобы отвязались. Но только в первый и последний раз. Улавливаешь?…» Я, конечно, уловил. Почему не смотаться в Москву на три дня, раз заменить меня некем. Хотя, конечно, дни уходят…

— Пусть коллектив решает! — медленно сказал Соломатин.

— Какой еще коллектив? — переспросила завуч. — И что он должен решать? — А Андрюша, который несколько лет занимался у Соломатина, сразу понял и помрачнел.

— Коллектив — это мы! — Шура шагнул вперед и повернулся к Феде. — Рыжий, говори!

— Но почему я? — начал было сопротивляться рыжий Федя.

— Говори! А не то мы тебе так набьем! — пригрозил Шура.

— Что за слова! — возмутилась завуч. — Почему вы молчите, Ефрем Николаевич?

Но тот не проронил ни слова.

— Конечно, — мечтательно сказал Федя, — очень хочется в Москву, но совесть у нас есть? — Он повернулся к товарищам.

— Есть! — хором ответил хор.

— Вот именно! — грустно продолжал Федя. Теперь он обращался к Андрюше: — Для тебя это так, развлечение! А я, например, всю жизнь буду в хоре петь!

— А у меня ни слуха, ни голоса, я только ноты перелистываю! — с чувством сказал толстый Кира. — Но я тоже против Андрея, который задается!

— Но я же не виноват! — воскликнул Андрюша.

— Ты не виноват, что такой родился! — воскликнул Шура. — Раньше мы сами за тобой бегали, это была наша ошибка. Забирайте, Наталья Степановна, вашего, как это… вспомнил… вундеркинда…

— Ефрем Николаевич, — завуч окончательно растерялась, — вмешайтесь наконец, вы же педагог!

— Вот поэтому я и не вмешиваюсь! — ответил Соломатин.

— Я хотел, чтобы по-хорошему, — всхлипнул Андрей.

— Я тебе верю, — кивнул Соломатин, — но Федя уже сказал!

— Ладно, ребята, пока! — Андрюша обиженно направился к выходу.

— Когда у нас будет концерт, — издевательски крикнул Кира, — ты приходи, мы пропуск дадим!

— Я этого так не оставлю! — пообещала завуч. — Какие-то мелочные счеты, какое-то дешевое упрямство вам, Ефрем Николаевич, дороже чести школы!

И тоже ушла, еще сильнее пылая щеками.

— Ну что, ребята? — спросил Соломатин. — Жалеете, что не едем в Москву?

— Жалеем! — ответил хор.

— Я тоже жалею. Но самолюбие у нас есть?

— Есть! — снова хором сказал хор.

— Правильно! — подтвердил учитель. — И мы еще сделаем нашу школу школой с певческим уклоном.

После уроков Ефрем Николаевич вернулся на старую квартиру, собственным ключом отпер дверь, новый замок еще не успели врезать. Первым встретил Соломатина дежурный Костик.

— Тинг еще не вернулся!

— Иди скорее домой! — отпустил дежурного Соломатин.

— Притащился, жилец непрошеный! — услышала голос Соломатина старуха, мать Анны Павловны. — Картошку я тебе наказывала?

— Принес! — сказал Соломатин.

— А свеклу?

— Тоже принес!

— Снеси на кухню! — распорядилась старуха. — И ступай балкон красить!

— В шахматы сыграем? — С партией шахмат в руках возникла дочь Анны Павловны.

— Обожди ты с шахматами! — прикрикнула на нее старуха. — Сейчас дядя перила на балконе выкрасит, потом полку на кухне повесит, потом наличник на входной двери надо поправить, чего-то он покосился, потом в ванной две кафельные плитки слетели, надо починить, а потом уж сыграет с тобой в шахматы!

Соломатин ничего не возразил, вышел на балкон и взялся за кисть. В дверь позвонили.

Соломатин обернулся.

— Крась, не останавливайся! — прикрикнула старуха. — Вона дел сколько.

И отперла дверь.

Это пришла Тамара.

— Извините, — сказала Тамара, — мой папа у вас?

— На балконе! Ноги оботри!

Из-за спины Тамары выглядывал симпатичный толстяк.

— А ты постой тут! — не пустила его старуха.

Тамара прошла на балкон.

— Папа! — сказала она. — Я вижу, Тинг не возвращался?

— Нет… — ответил Соломатин, крася перильца.

— Меня на курсы приглашают. Художник по озеленению. Озеленение города. Это творческий процесс.

— А как же твои любимые пещеры?

— В пещерах темно, сыро и летучие мыши. Художник с курсов, он на лестнице ждет.

Отец пошел к выходу. Отворил дверь.

— Я ее отец!

— Здравствуйте! — заулыбался толстяк.

— До свидания! — мягко уточнил Соломатин. — И уходите мирным путем. Не заставляйте меня применять насилие! — И хлопнул дверью перед носом растерявшегося парня.

— Папа, — сказала Тамара, — я тебе завидую, у тебя призвание.

И тотчас раздался звонок.

— Сейчас я ему покажу! — возмутился Соломатин.

Сам открыл дверь. На пороге стояли… хористы. Чуть ли не все.

— Ефрем Николаевич, — пожаловался Федя, — мы тут без вас разучивали, как вы велели, но завуч пришла и выгнала.

— Можете не продолжать! — сказал Ефрем Николаевич. — Входите!

Хор ввалился в квартиру.

— Это еще что значит? — перепугалась старуха.

— Они тут в маленькой комнатке немножко попоют. Балкон я кончил. Полка где?

Хор проследовал в комнатку и грянул песню.

— Вот это жизнь настала! — Старуха готова была разреветься. — Полка вон стоит…

— Тамара, подержишь! — приказал Соломатин. — Поможешь! — Он понес полку на кухню и принялся ее вешать.

Опять раздался звонок в дверь. На этот раз старуха впустила Диму.

— Мой отец здесь? Извините…

— На кухне! — подавленно ответила старуха.

— Идем! — Дима вел за руку какую-то девушку. — Папа! — сказал Дима, входя в кухню. — Я вижу, Тинг не возвращался… Папа! Раньше я не мог жениться — нам жить было негде, а теперь, когда мы получили квартиру… Познакомься, папа, это Наташа…

— Поздравляю! — Соломатин стоял на лестнице. — Только я не могу слезть.

В дверь позвонили.

— Кого еще не хватает? — Старуха снова открыла дверь.

— Извините, — сказала Клавдия Петровна, входя. — Муж мой здесь?

— Все здесь!

Клавдия Петровна прошла на кухню. В руке Клавдия Петровна держала тяжелую сумку.

— Ты что, за домработницу? А я тебе поесть принесла. Тинг не возвращался?

В дверь позвонили, в который раз.

— Вот несчастье! — прошептала старуха. — Будь она проклята, эта новая, а для них старая квартира!

При входе стояли Кира и крепенький веснушчатый паренек с независимым, бойким видом.

— Ефрем Николаевич тут?

— Иди! Теперь уже все равно полы затоптаны. Ты что, только одного привел? Мало, веди всю улицу!

— Эй! — закричал Кира. — Перестаньте голосить! Я-то сам петь не умею, но я Павлика нашел!

Теперь все собрались в большой комнате.

— Он только сегодня перешел в наш класс, он из Ярославля, а там все поют, их так и называют — ярославские ребята… Павлик, спой!

— Я, конечно бы, не пришел! — Павлик держался раскованно. — Но Кирка мне рассказал, что собака пропала! Собак я люблю. А по заказу я не пою!

Пришла Анна Павловна и от удивления замерла.

— Что здесь происходит, мама?

— Они все сюда переехали, — сообщила старуха. — Только я не пойму: если им так нравится эта квартира, может, они с нами поменяются на новую?

— Пой, Павка! — пригрозил Шура. — А не то мы тебе так набьем!..

— А я вас потом по одному подкараулю! — не испугался Павлик. — Сейчас я могу спеть, потому что, когда пропадает собака, — это горе. Но я спою песню про собаку. А вы подпоете?

— Попробуем! — сказал Соломатин и слез с лестницы.

И Павлик запел песню про собаку. Голос у Павлика оказался чистый-чистый, звонкий-звонкий.

У нас вчера пропал щенок,
Сбежал куда-то он,
И все мы прямо сбились с ног
И потеряли сон…
Рыжий щенок, веселый щенок,
Щенок по имени Пес…{1}

Ефрем Николаевич немного послушал Павлика, а потом неожиданно попросил:

— Повтори, пожалуйста. «Сикут лакутус…» — Он прочел четыре первые строчки.

— «Сикут лакутус…» — Павлик без запинки повторил латинские слова. — Это чепуха. А вот вы повторите: поп, пугая галок с ветки, попугая не пугай!

Соломатин взглянул на часы:

— Бежим! Комиссия еще заседает!

Они сорвались и исчезли: Соломатин, хор в полном боевом составе, Павлик, последней побежала дочь Анны Павловны, но мать успела ее перехватить.

— Что происходит? — нервничала Анна Павловна. — Поют, бегут… — Она оглядела незваных гостей семьи Соломатина. — Раз вы пришли… сейчас я чай поставлю, что ли?

— Спасибо! — поблагодарила Клавдия Петровна. — Я вот тоже тут принесла много вкусных вещей. — И полезла в сумку.

— Мама! — сказал Дима. — Я чуть не позабыл тебя познакомить. Это Наташа. Я на ней женюсь.

Клавдия Петровна стала медленно-медленно оседать на пол.

Дима и Тамара едва успели ее подхватить.

— Не волнуйтесь! — успокоила старуха. — Моя дочка — врач, она ее спасет.

Хор дружно мчался по улице.

— Куда бежим? — спрашивал Павлик.

— В Москву хочешь съездить? — вопросом отвечал Шура.

— А деньги на билет?

— Задаром! — пообещал рыжий Федя.

— Конечно, хочу!

— Тогда беги вместе с нами!

Хор изо всех сил бежал по улице. Ефрем Николаевич Соломатин несся одним из первых.

И все-таки они опоздали.

Примчались к зданию, где заседала отборочная комиссия, как раз тогда, когда председатель и члены комиссии вышли на улицу.

— Здравствуйте! — сказал Соломатин, тяжело дыша. — Вот мы опять!

— Все! — оборвал председатель. — Вы сами отказались! Вы уже вычеркнуты! И мы знаем, что у вас нет теперь солиста!

— У нас новый солист, вы послушайте! — попросил Соломатин.

— Поздно! — не согласился председатель. — Мы весь день смотрели пляски. Мы не каторжные!

— Тогда мы споем по дороге, можно? — И Ефрем Николаевич, не дожидаясь ответа, скомандовал: — Павлик, запевай!

И тут же на улице Павлик затянул песню про собаку.

— Мне на автобус! — неуверенно произнес председатель.

— Ничего, мы проводим! Спасибо! — добавил зачем-то Соломатин. — Ребята, подхватывайте припев!

И вместе с хором подхватил припев к песне о собаке, о верном и добром друге, о том, что человек, у которого есть собака, становится… человечнее!

Уличное выступление хора, конечно же, собрало зрителей. И вскоре хор и члены комиссии во главе с председателем уже стояли в центре толпы. А хор заливался на всю улицу… Потом хор прекратил пение, и Соломатин спросил председателя:

— Ну как?

— Замечательно! — растерянно оцепил председатель. — Только протоколы уже подписаны, решения приняты…

— У нас нет другого выхода! — грустно признался Ефрем Николаевич. — Мы будем петь до победного конца! Павлик, запевай! Мы будем петь, потому что не петь мы не можем!

Ободранный, измученный, давно уже не желтый, а серо-буро-непонятного цвета, Тинг плелся по городу. Спросить дорогу он не умел, и поэтому не было у него иного выхода, как найти дорогу самому. Много дней ушло на то, чтоб добраться до заветной двери и из последних собачьих сил поскрестись в нее.

Дверь отперла неизвестная Тингу женщина, а неизвестная Тингу девочка радостно запричитала:

— Тинг! Тингуша! Тинг!

Ефрем Николаевич оказался прав: Тинг не знал нового адреса и пришел по старому… Все мы рано или поздно приходим по старым адресам.

А детский хор под управлением Е. Н. Соломатина последний раз перед поездкой в Москву выступал в родном городе. На этот раз хор выступал на сцене концертного зала. Ефрем Николаевич дирижировал в строгом черном костюме, и мальчики тоже были одеты торжественно. Ефрем Николаевич даже рискнул нацепить «бабочку»…

Хор уже исполнял последний латинский куплет «Магнифики» Иоганна Себастьяна Баха, как вдруг из-за кулис осторожно выглянула девочка, дочь Анны Павловны. Девочка держала на поводке Тинга. Увидев и услышав родимый хор, Тинг рванулся, бесцеремонно, на виду у зрителей, выбежал на сцену и… залез под рояль на свое законное место.

Комедия должна заканчиваться счастливым финалом. Это традиция. Это закон жанра. Ибо, если и комедия будет заканчиваться плохо, то что же тогда в жизни будет заканчиваться хорошо?

 1971 г.

Седые волосы. Просто так. Полина Андреевна. Маркел Владимирович

Рассказ «Седые волосы» был напечатан в «Неделе». Мой., друг режиссер Юрий Егоров прочел рассказ, и было решено, что на этот сюжет я напишу для него сценарий. И, как это часто бывает, сейчас уже не помню почему, данная затея не состоялась, С Егоровым мы встретились в работе над двумя фильмами: «Если ты прав…» и «Человек с другой стороны».

Зато по рассказу «Просто так» я принимался писать сценарий несколько раз, но каждый раз что-то мне мешало.

Основной мотив рассказа — желание уйти от повседневной, унылой, постылой жизни, сойти с поезда на первой попавшейся станции и пойти навстречу неведомым вечерним огням, не имея перед собой конкретной исторической цели — я использовал в моей театральной комедии «Гостиница».

«Седые волосы» и «Просто так», в отличие от двух последующих новелл не писались специально для кино. А «Полина Андреевна» и «Маркел Владимирович» должны были войти, в фильм, где я размахнулся аж на одиннадцать новелл. Сценарий поначалу так и назывался «Одиннадцать». Но в картин, которую снимал на «Ленфильме» Бирман, хватило места только шести сюжетам, не считал сквозного, но на экране осталось пять. Было так — при утверждение сценария в Госкино мне было брошено стандартное обвинение в мелкотемье, в политической незрелости и предложено, категорически, добавить хотя бы одну новеллу высокоидейную! Чего греха таить, я такую новеллу сочинил. И тогда в Госкино сказали, естественно, прочтя новеллу, что теперь хорошо, ну не совсем, но все-таки хорошо, и картину можно запускать. При приемке фильма именно эту высокоидейную историю из него вырезали в том же Госкино, как… безыдейную. Режиссер оказал яростное сопротивление, я добавил к этому сопротивлению свои хилые силенки, меня только выписали из больницы после инфаркта. (Новелла получилась на экране симпатичная и человечная, но в борьбе победило, естественно, Госкино.) «Полину Андреевну» не снимали вообще, а вот «Маркел» в картину попал, и мне приятно сообщить, что играл Маркела Андрей Миронов. Называлась картина «Шаг навстречу».

Седые волосы

Сбитнев рано поседел. Первые седые волосы появились у него в двадцать лет. Он часами стоял у зеркала и выдергивал их пинцетом, специально купленным в магазине. «Медицинские принадлежности». Года через два дергать седые волосы стало занятием безнадежным. Вся голова была уже белой. Сначала Сбитнев сильно расстраивался, потом привык, а потом осознал, что ему повезло.

Когда он кончал институт, его сокурсников продолжали звать по именам, а он уже стал Олегом Сергеевичем. Его не послали на периферию, а сразу взяли в Министерство и за седые волосы охотно потащили вверх по служебной лестнице. Его выдвигали как молодого и способного специалиста (он действительно был способным), но так как выглядел Сбитнев не по летам солидно, то не раздражал тех, кто его выдвигал.

В тридцать лет Олег Сергеевич Сбитнев стал начальником крупного технического Главка и сознательно приобрел замашки сорокалетнего. Изредка баловался биллиардом, в поезде требовал нижнюю полку, на юге не пересиживал на солнце и, открывая газету, начинал с раздела «международная жизнь».

Только что Олег Сергеевич удачно женился на дочери Большого человека. Он ухаживал за ней три месяца. Водил на балеты с Плисецкой, водил к Образцову, а однажды, желая показать себя человеком разносторонним, взял билеты в театр «Современник». Он повел девушку на выставку живописи и толково объяснил про невежество молодых художников. Он присылал ей цветы. В воскресенье возил на черной «Волге» за город, они выходили из машины и прогуливались по опушке леса или по берегу реки. Он не мял Люду по подъездам и не тискал под деревом. Он ухаживал солидно, как и положено серьезному человеку с серьезными намерениями.

Ровно через три месяца (он отмечал в записной книжке дату знакомства и даты встреч) Обитнев сказал себе — хватит тянуть волынку, старательно завязал галстук, надел новые чешские ботинки, галстук показался слишком ярким, он заменил его на другой. Сбитнев сильно волновался и, пока они ехали по загородному шоссе, молчал. Его волнение передалось Люде. Она сразу поняла, что вскоре произойдет что-то необычное. Они долго гуляли по полю, как вдруг Обитнев нагнулся, сорвал цветок и, подавая его девушке, сказал срывающимся голосом:

— Я люблю вас, Люда, я прошу выйти за меня замуж!

Люда, дородная девушка, ростом выше Сбитнева, расплакалась, наклонила голову и уткнулась Сбитневу в плечо.

Он растерянно погладил Люду по тугой спине.

— Ну так как же? — спросил он, не поняв, обозначают слезы согласие или протест, и, затаив дыхание, ожидал ответа.

— Я тоже… — всхлипнула Люда. — Я давно ждала… Седенький мой…

— Тогда позволь, я тебя поцелую!

Теперь, когда дело было сделано, Сбитнев с удовольствием поцеловал девушку в губы, считая, что не совершил ничего предосудительного, не стесняясь шофера, который мог наблюдать живописную сцену, сидя в черной «Волге».

Сбитнев поцеловал невесту второй и третий раз и, когда вернулись в машину, сообщил шоферу, что они собираются пожениться, и шофер сказал:

— Поздравляю, Олег Сергеевич! Можно ехать?

На обратном пути Сбитнев все время порывался спросить у Люды, как отнесется к этому ее отец, с которым он еще не был знаком, но не рискнул.

С отцом все обошлось. Он внимательно оглядел будущего зятя, который, как школьник, переминался с ноги на ногу, понял его состояние и усмехнулся.

— Что это вы такой молодой, а уже седой? Я вон держусь.

— Не каждому дано… — виновато улыбнулся Сбитнев.

Они поговорили о Министерстве, в котором работал Сбитнев и о котором высказал ряд резких критических замечаний. Это сегодня было модно и должно было представить его человеком мыслящим.

По дороге во Дворец бракосочетания Сбитнев общался только с невестой и, казалось, не замечал никого другого, что выгодно показывало его влюбленным женихом.

— Он симпатичный… — тихонько сказала мужу мать невесты, а отец высказался уклончиво:

— Поживем — увидим…

Но Сбитнев этого не слышал.

Он был совершенно счастлив, огорчало лишь то, что Людин отец улетел в командировку, разумеется, ответственную, и он не успел наладить с ним отношения.

Сбитнев написал матери, что, мол, поздравь, женился. Мать ответила строгой телеграммой:

— Приезжайте оба, и сразу!

Сбитнев решил съездить. Пусть жена посмотрит, что он, Сбитнев, родом из пустякового городишки и добивался, как говорится, всего своим горбом.

Сбитнев показал жене телеграмму.

— Надо было позвать маму сюда, когда мы расписывались! — сказала Люда.

— Она бы все равно не приехала, ей тяжело, — ответил Сбитнев.

Городишко стоял на бугре, подставленный солнцу. Когда-то на бугре скрещивались проезжие дороги. Теперь дороги захирели. Городишко продвинулся в районные центры и так в районных и застрял. Семь часов езды от столицы по железной дороге. Скорые поезда не останавливаются. Пассажирские останавливаются. Стоянка две минуты.

Молодые прибыли вечером. С вокзала пошли пешком — такси в городе не было. Сбитнев собственноручно нес чемодан.

Над домами торчали кресты антенн. В окнах алела герань. На лавочках возле домов в коричневых и синих плащах «болонья» сидели парни и девушки. Многие узнавали Сбитнева и здоровались, и он здоровался в ответ. Здоровался он часто, и Люду это смешило.

Возле отчего дома дежурил милиционер. Увидев приезжих, он радостно кинулся им навстречу:

— Чего же не сообщил-то? Вот тип! Я бы встретил!

Это был младший брат, Яша.

Олег Сергеевич поморщился;

— Когда же это ты в милицию поступил?

— Не одобряешь? — ухмыльнулся Яша, в упор разглядывая невестку.

— А с учебой как же? — спросил Олег Сергеевич, но Яша отмахнулся:

— Ты бы хоть познакомил!

— Людой меня зовут! — протянула руку молодая.

Ну а дальше было все как полагается — мамины ахи, слезы да причитания: вот отец не дожил… и тридцать три родственника, которые зашли как бы случайно… и «выпьем за счастье!», и «горько», и «как там Москва?».

Поздно ночью, когда Люда заснула, Сбитнев, в одних трусах, встал с постели, тихонечко перешел в соседнюю комнату к матери и шепотом сообщил ей, кто Людин отец.

— А это худо или, может быть, обойдется? — перепугалась мать.

— Да нет, значения не имеет… — сказал сын, подумав при этом, что даже с родной матерью нельзя быть до конца откровенным… — Люда девушка славная…

— Добротная девушка! — согласилась мать, глаза у нее озорно сверкнули. — У нас говорят про таких — не девушка, а мотоцикл с коляской. Про характер не скажу — не разобралась. Ну а что красоты нет. Так это ничего.

От матери Сбитнев уходил огорченный, неприятно, когда жену не считают красивой или, на крайний случай, хорошенькой. И нетактично говорить об этом. Грубо!

Утром Сбитнев вышел на улицу и, как нарочно, увидел мотоцикл с коляской. Он стоял у самого крыльца. Верхом на мотоцикле лихо, как на коне, восседала молодая, немного раскосая черноглазая женщина, похожая на киноартистку.

Сбитнев обомлел. Он не ожидал встретить Наташу, которая давно уже уехала из этого города, а, увидев, удивился и несколько испугался и даже оглянулся — не идет ли Люда? А Наташа перехватила его взгляд и понимающе улыбнулась, и Сбитнев тоже улыбнулся, сначала осторожно, заискивающе, а потом не удержался — улыбнулся широко и весело, и от этого стало ему легко, и он сказал просто и обрадовано:

— Здравствуй, Наташа!

— Здравствуй! — ответила Наташа. — Яков учит меня мотоцикл водить. Это милицейский, видишь, сбоку написано.

Она с нескрываемым любопытством рассматривала Сбитнева, а он тоже рассматривал ее и замечал, что располнела, но все так же хороша, и ноги, как были, так и есть, замечательные призовые ноги.

Наташа опять перехватила его взгляд и одернула юбку, чтобы закрыть колени, но юбка не одергивалась, и колени остались видны — загорелые коленки, и Обитнев не хотел на них смотреть, но не отводил глаз. И становилось ему все веселее, и голова слегка закружилась, и казалось, он никогда не расставался с Наташей, не причинял ей зла и обиды.

— А ты, слыхала, жену привез? — спросила Наташа.

— Привез! — согласился Сбитнев.

— Лучше меня? — в голосе Наташи Сбитнев уловил скрытую насмешку и догадался, что Наташе поторопились доложить, какая у него жена.

— У каждой свое… — ответил он уклончиво.

— Помнишь, на литературе. Олег, скажи, за что Онегин полюбил Татьяну? За что ты ее полюбил?

— Брось дразниться! Ты-то как?

— Тоже к матери приехала. Я теперь тульская. Там новый цирк выстроили, в нем и служу.

— Как же ты служишь в цирке? — поразился Сбитнев.

— Под куполом работаю… — усмехнулась Наташа. — Я, конечно, шучу. В буфете. У нас красиво придумано. По всему фойе возле окон столы. На каждом — самовар. Пряники. Пирожные. Бутерброды с отдельной колбасой, в Туле очень даже съедобная отдельная колбаса. У нас в буфете уютно, и зритель чувствует себя по-домашнему.

— Замужем? — не удержался Сбитнев.

— Была.

— Чего разошлись?

— Не разошлись. Его машиной сшибло. Вот и пришлось пойти в буфет. А здесь у меня сын, у матери. Я ведь вечерами работаю, не с кем его оставлять.

Из дома вышла Люда. Наташа уставилась на нее и без всякого стеснения вдруг предложила:

— Садитесь, прокачу! Наверно, не раскатывали на милицейском мотоцикле?

Люда охотно полезла в коляску.

— Слушайте, все-таки служебная… — смутился Сбитнев. Он не ожидал от этой прогулки ничего хорошего. — Неудобно.

— Неудобно пешком топать! — засмеялась Наташа. Нажала на ручку, и мотоцикл запылил по улице.

Вернулись через полчаса. Сбитнев стоял на прежнем месте, ждал. Наташа высадила Люду и с некоторым сожалением признала:

— Девка у тебя хорошая! Прощай! Яша меня у милиции ждет!

И укатила.

Люда глядела вслед:

— Чего ты мне о ней не рассказывал?

— А что рассказывать? — всполошился муж. — Что она тебе наболтала?

— Она-то ничего не болтала. Я по тебе вижу. Завтракать пошли!

После завтрака Люда полола с матерью огород.

Сбитнев сначала постоял возле, но дачником торчать было неловко, а копаться в земле, согнувшись в три погибели, Сбитневу не хотелось.

— Я, пожалуй, пройдусь, — сказал он, стараясь не встретиться с женой глазами.

— Пройдись! — Жена резко выдернула из земли вредную травинку.

Сбитнев подошел к милиции. Возле милиции грелся на солнышке незнакомый младший лейтенант. Он искоса поглядывал на новенький погон. Очень он ему нравился.

— Вот такие дела, — смутившись, сказал он Сбитневу и ушел в помещение.

От милиции до Наташиного дома было рукой подать, но Сбитнев выбрал кружной путь. Вскоре он оказался возле городошной площадки. На ней играли парни в черных поплиновых рубахах, парни двигались медленно, словно бы нехотя, и нагибались за палками будто бы с трудом. И не смотрели на зрителей. А зрители — дети и девушки — стояли за оградой, и, когда парни промахивались, мальчишки свистели, а девушки фыркали. Сбитнев тоже вроде заинтересовался игрой, постоял немного, но Наташи среди зрительниц не оказалось.

Он медленно приближался к Наташиному дому и толком не мог объяснить — зачем вообще сюда шел. Пожалуй, он был уверен, что больше не встретит Наташу, и где-то в самой глубине разумно и подленько шевелилось — и хорошо, и не надо, и ни к чему… И все-таки шел, а когда вовсе вплотную приблизился, то растерялся и не знал, как поступить.

Занавески на окнах были задернуты. Самое простое было взять и позвонить, вон звонок, слева от двери, и, если не она откроет, спросить:

— Наташа дома?

Между прочим, звонок был тот же. Тут он понял, что стоит на виду у всей уяицы. Как в плохом детективе, поспешно нагнулся и сделал было вид, что у него развязался ботинок. Но когда нагнулся, то увидел, что ботинки-то без шнурков! Он сразу вспотел и огляделся — вроде никто за ним не подсматривал. Неожиданно из соседней калитки выскочил петух, а за петухом девочка лет шести. Петух ловко увертывался от нее. Девочка обежала вокруг Сбитнева и только тогда приметила его, остановилась и шепотом спросила:

— Ты чего?

— Я ничего… — шепотом же ответил Обитнев. — Ты иди!

— Лучше ты первый уйди!

Сбитнев, послушно кивнув в знак согласия, стал пятиться от девочки.

Он пятился, посматривая на Наташины окна, занавески не шевелились, наверно, Наташа не стояла у окна и не смотрела тайком на Сбитнева. Он споткнулся о камень, девочка, рассмеялась, Сбитнев погрозил ей пальцем, повернулся и пошагал домой. О Наташе он старался не думать, заставляя себя рассуждать о посторонних вещах. Вот, например, поломался пылесос. Чинить не стоит, один раз починишь — и начнется. Дешевле новый купить, но какой — круглый или продолговатый. И тогда Сбитнев велел себе идти и тихонечко повторять вслух

— Пылесос, пылесос… пылесос.

Так с этим пыльным словом во рту он и добрался до дома.

Мать и жена сидели за столом и дружелюбно беседовали.

— Девка у тебя хорошая! — Наташиными словами сказала мать, — А что отец у нее крупный мандарин — стерпишь!

— Мама! — попытался остановить ее сын, но это было не так просто сделать. А Люда не поднимала глаз.

— Люда работать может, и мысли у нее чистые. Вот Наташка — вроде в красавицах… — продолжала мать. — А мужа выбрала — пьянчугу, можно сказать, алкаша. В непотребном виде и под машину угодил, ребенка сиротой оставил. Я бы за пьянство как за контрреволюцию судила! Одна осталась Наташа, в буфет работать пошла, мечтала врачом, людей спасать, а теперь все ждет, чтобы ее саму кто-нибудь спас.

— В Москву мне пора возвращаться! — соврал Сбитнев.

Он вдруг понял, что, если останется здесь, может произойти неприятная история. — Я на почте был, с Министерством разговаривал…

— Обещался пожить… — вздохнула мать. — Взрослые дети — это как здоровье — подолгу не бывают.

Люда резко поднялась и скрылась в другой комнате, плотно затворив дверь.

— Что с тобой? — забеспокоился Сбитнев и поспешил за женой.

— Давай обойдемся без сцен! — попросила Люда.

— Что я такого сделал?

— Не оправдывайся и не мешай мне складывать чемодан, а то я что-нибудь позабуду!

Сбитнев опять вышел на улицу и решительно зашагал к Наташиному дому. Конечно, вполне можно было уехать не попрощавшись, но чем больше он уговаривал себя, что прощаться не следует, что это лишь трата нервов, тем все более убыстрял шаг. На этот раз он выбрал кратчайший путь и в одном давно знакомом ему месте ловко перелез через плетень и даже засвистел.

Уже приближаясь к цели, Сбитнев услышал где-то позади треск мотоцикла, остановился, смелость его тотчас исчезла, и он снова отвратительно вспотел, тут его догнала Наташа. Она попридержала мотоцикл и резко спросила:

— Все меня ищешь?

— Тебя! — тихо сознался Сбитнев, опять посмотрел на загорелую коленку, и мысли в голове стали путаться.

— Чего ты Люде жизнь сгубил? — накинулась на него Наташа. — Не любишь, а взял? Какая тому причина? Три дня женатый, а меня увидал — и будто с цепи сорвался! А еще седой… пес!

И помчалась дальше…

А Сбитнев с удивительной ясностью в мгновенье понял, что если сейчас не остановит Наташу и не скажет ей что-то особенное и очень важное, то потеряет ее навсегда. И еще показалось ему, что жизнь без этой Наташи будет жалкой и бессмысленной.

— Наташа! — заорал он изо всех сил и побежал за мотоциклом.

Но Наташа то ли не слышала крика, то ли не хотела останавливаться.

— Наташа! — кричал Сбитнев.

Он бежал и бежал по булыжной мостовой. И каждый, кто выглянул на крик из окна или просто разгуливал по улице по делу или без дела, точно знал, что это бежит сбитневский сын. Он теперь в Москве выдвинулся в начальство, вон какой важный — седой, жену привез — здоровую такую, мощную бабу, а догоняет Наташку, которая служит буфетчицей в тульском цирке.

Мотоцикл давно исчез из виду. Сбитнев бежал, пока были силы. Потом уже плелся, не видя дороги. Затем свалился на обочину, на серую, забитую пылью траву. Поднял голову и прочел на дощатом павильоне «Парикмахерская».

Сбитнев полежал, пришел в себя. Встал, отряхнулся, зашел в парикмахерскую и наголо обрил превосходные седые волосы, которые так помогали ему в жизни.

Бритый, он медленно пошел по улице, уже в обратном направлении. И люди, знакомые и незнакомые, шепотом передавали друг другу, что сбитневский сын рехнулся, наверно, на почве застарелой любви.

Когда он вернулся домой, то мать нашел заплаканной.

— Что ты голову под кеглю бреешь? — возмутилась мать. — Жена от тебя ушла! Уехала она, слышишь?

— Ну и хрен с ней! — отмахнулся Сбитнев. Однако скоро одумался. Приехав в Москву, вымаливал у Люды прощение. Люда, которая любила Сбитнева, смилостивилась, и они помирились. Сбитнев уже не вспоминал Наташу, будто ее и не существовало.

Он сильно волновался по другому поводу — не рассказала ли Люда об их размолвке отцу. Но спросить не решался.

Людин отец вернулся из командировки, и молодых позвали ужинать. Увидев обритого Сбитнева, тесть сильно развеселился, острил, и у Сбитнева отлегло от сердца — не знает! Он и сам принялся охотно острить на собственный счет.

После ужина мужчины вышли в коридор подымить.

— Слушай, — как бы невзначай сказал тесть, разминая сигарету, — все собираюсь тебя спросить, ты жену-то любишь?

— А как же? — залепетал растерявшийся Сбитнев. — Зачем я тогда женился?

— Если ты женился на ней из-за того, что она моя единственная дочь, — спокойно подытожил тесть, — держись, Олег Сергеевич! — и перешел на обычный тон: — Идем в шахматишки сразимся!..

1966 г.

Просто так

В поезде Юрий Сергеевич Толоконников в преферанс не играл, книг не читал и не пил в ресторане коньяк. В поезде Толоконников торчал в коридоре, смотрел в окно. И вечно его разъедало желание слезть на какой-нибудь станции и зашагать по дороге, не имея перед собой конкретной исторической цели.

Происходило это, наверное, потому, что незнакомые города обладают притягательной силой, особенно вечерами, когда города сверкают огоньками, а про далекие огоньки всегда говорят «манящие»… А быть может, этот странный порыв диктуется страстью к путешествиям, которая живет в человеке со времен Ноева ковчега. Однако Толоконников умел обуздывать неправильные желания и жить, как все живут. Был он по профессии дорожный инженер, служил в министерстве, и его часто гоняли по командировкам. Юрий Сергеевич ухитрялся существовать на положенные два шестьдесят в сутки, следовательно, командировки оказывались выгодными. Сейчас Толоконникову особенно нужны были деньги, потому что он получил в Москве квартиру на двенадцатом этаже нового дома, а новая квартира всегда требует расходов. Квартира была удобной и по площади, и по планировке и для Толоконникова имела только один недостаток — большие окна. Когда он смотрел в них вечерами и видел огни, близкие и далекие, то у него начинало беспокойно клокотать внутри. Он поспешно отходил от окна и подсаживался к телевизору или шел к сынишке, а жене говорил, что не может стоять у окна, потому что боится высоты и его тянет вниз.

И вот сейчас, когда Юрий Сергеевич Толоконников, инженер министерства с командировочным удостоверением в бумажнике, сорока двух лет, беспартийный, женатый, возвращался в Москву, он чувствовал в душе зов предков, был готов совершить необдуманный поступок и точно знал, что никогда его не совершит.

Он смотрел в окно, был вечер, за окном подмаргивали ему огоньки неведомых городов. В купе находиться было невозможно, потому что на верхней полке визгливо храпел толстяк: он сильно набрался на проезжем вокзале, и теперь соседи должны были расплачиваться за это. На нижней полке одна пожилая женщина рассказывала другой не менее пожилой женщине, что хороший творог можно приготовить из обыкновенного кефира. В коридоре орало радио — передавали концерт по заявкам пассажиров, которые не давали никаких заявок. Мужчина в майке сосал помидор, и с волосатых пальцев капало на пол.

«Выхожу! — неожиданно решил Толоконников. — Сейчас вот возьму и выйду на любом полустанке. Нет, скорый поезд на полустанках не останавливается. Сойду в каком-нибудь городе, это даже лучше».

Тут Юрий Сергеевич еще раз посмотрел в темное окно и перепугался: «Куда же я сойду на ночь глядя?»

От этой мысли ему стало легче, но он пресек в себе трусость. Еще раз посмотрел на мужчину, который сосал уже новый помидор, и нашел третейское решение:

«Сойду утром! Правильно! Утро вечера мудренее!»

Толоконников изучил расписание и узнал, что в 9 часов 06 минут поезд останавливается в городе Крушине!

— Прекрасно! Пусть будет Крушин!

С этой мыслью Толоконников вернулся в купе, влез на верхнюю полку и заснул, невзирая на храп и на беседу внизу. Когда он собирался поспать, ему ничего не мешало, потому что он вырос и закалился в коммунальной квартире.

Проснулся Толоконников около восьми. Он открыл глаза и ощутил некоторое беспокойство. С чего бы это? И сразу вспомнил — он же собирался выходить в городе Крушине! Чепуха какая!

Желание бежать навстречу слепой судьбе возникало у Толоконникова вечерами, но никогда не посещало его утром.

Он слез с полки, довольно быстро проник в туалет, умылся. Выпил чаю. Было без пяти минут девять. За окном побежали домишки, окруженные тронутыми желтизной деревьями, еще не обитыми сентябрьским ветром. Приближался Крушин.

Вдруг, безо всякой логики, Толоконников схватил портфель, выскочил из купе, ворвался к проводнице и закричал:

— Дайте мой билет! Я передумал, не еду в Москву и выхожу здесь!

Оставалась последняя надежда, что проводница не отдаст билета.

— Ну и люди пошли, сходят где попало! — сказала проводница, возвращая билет и даже не подозревая, как она права.

Когда поезд ушел — а задержался он в Крушине минуты две, не больше, — Толоконников все еще не осознавал, что он натворил. В смутном настроении он проследовал через вокзал на площадь и за неимением другого дела принялся ее осматривать. В центре был разбит газон с анютиными глазками и мелкими красными цветочками, названия которых Толоконников не знал. Вокруг газона шла заасфальтированная мостовая, а на тротуаре пестрели ларьки, дощатые, фанерные, а один, аптекарские изделия, почему-то новомодный — стеклянный. Бабы с мешками дружно атаковали рейсовый автобус. Равнодушный шофер держал на коленях «Спидолу» и слушал «Маяк». Две машины с шашечками на боках скучали на стоянке. Возле такси топтались пассажиры, но в обеих машинах, конечно, не было водителей. Но самым интересным из всего, что заметил Толоконников, был лилипут, который чего-то ожидал, стоя на краю плиточного тротуара, и держал на привязи большого бурого медведя. Тот растянулся во всю длину и мирно спал.

— Эй, товарищ! — окликнул Толоконников. — Этот медведь живой?

— Нет! — серьезно ответил лилипут. — Ручной. А живые медведи не бывают ручными.

Толоконников обрадовался. Приключение начиналось со встречи с медведем, и теперь уже все должно было пойти отлично.

— А что вы здесь делаете? — спросил Юрий Сергеевич.

— Отвечаем на вопросы! Люди любят задавать вопросы, некоторые даже выслушивают ответы.

— Большое спасибо! — поблагодарил Толоконников. — Вы не знаете, где здесь гостиница?

— Нас с медведем в гостиницу не пускают! — закончил беседу лилипут, а медведь поднял голову и поглядел — с кем это разговаривает хозяин?

Гостиница оказалась от вокзала в нескольких минутах ходьбы. Гостиница называлась «Луч», и это было единственным светлым пятном во всем ее сером облике. В вестибюле от натертых полов пахло мастикой. На окошке администратора раз и навсегда была прибита табличка «Мест нет», а ниже прикноплена записка, написанная от руки: «Обращайтесь в „Зарю“. У нас никто не выезжает. Ушла в трест» — и подпись: «Катя». Над окошком висела большая-пребольшая картина, «Жатва» наверное, а может быть «Посев». Толоконников точно не разобрал, хотя пытался.

Он присел на вполне современный стул из разноцветных электрических шнуров и задумался в некоторой рассеянности: где он, например, будет жить и что он, собственно говоря, намеревается здесь делать?

По большому командировочному опыту он знал, что идти в «Зарю» бессмысленно, оттуда пошлют обратно в «Луч»…

В вестибюле появился швейцар, одетый в коричневую униформу. Толоконников пошарил в кармане, отыскал трешницу и кинулся навстречу:

— Послушай, друг…

— Мы взяток не берем! — на корню пресек его преступные намерения швейцар.

— Да какие там взятки! — смутился Юрий Сергеевич и сжал деньги в кулаке. — Я к тебе с просьбой…

— Вы не тыкайте, я постарше вас!

— Извините, отец…

— Я вам не отец…

— Товарищ! — смешался Толоконников. — Выручите! Хоть за деньги, хоть задаром…

— А мы со вчерашнего дня, — сказал швейцар трибунным голосом, — приняли на себя большие обязательства, и нехорошо назавтра же нарушать. Что у вас в руке? — Он взял Толоконникова за кулак и разжал его: трешка… — Трешку пьющим дают. А у меня язва… — И ушел вверх по лестнице.

Вконец растерянный Толоконников услышал смех. Это смеялась женщина, которую Толоконников прежде не приметил. Он приметил ее только сейчас, когда проследил за швейцаром взглядом, потому что женщина стояла на лестнице, держалась за перила и весело хохотала.

Толоконников криво улыбнулся:

— Вам, конечно, смешно, а мне ночевать вот здесь, на этом стуле, если, конечно, по этим проводам ночью не пропускают ток.

Женщина продолжала смеяться, откидываясь всем телом назад, от этого платье ее задиралось, и Толоконников обратил внимание, что у нее были весьма симпатичные колени, круглые, с ямочками, потом он перевел взгляд на ее лицо и увидел, что и на щеках были такие же ямочки, и нос симпатичный — курносый. А сегодня по настроению Толоконникову должна была понравиться первая попавшаяся женщина, потому что без женщин не бывает приключений, и вот сразу понравилась эта, хотя ей было уже за тридцать, и Толоконников, чтобы поддержать знакомство, тоже захохотал. Тогда женщина перестала смеяться и строго спросила:

— В командировку?

— Нет.

— К родственникам приехали?

— Нет.

— А зачем вы приехали?

— Просто так. Ехал в поезде и сошел. Вас повидать! — глупо добавил Толоконников.

Теперь смех стал сотрясать женщину с такой силой, что она не удержалась на ногах и села на ступеньки.

А Толоконников замер как болван, не зная, что ему делать, и ждал, чтобы женщина прекратила свой издевательский смех. Ждал он долго.

— Кто же за трешницу получает теперь номер, — сказала наконец женщина. — Вы бы ему десятку предложили…

— Я могу и десятку… — сказал Толоконников, а женщина приподнялась со ступенек и спросила тихо-тихо:

— А зачем вы сюда приехали, по-честному? Я жутко любопытная.

— Ни за чем. Ехал в поезде, понимаете, окна, а за ними неизвестно что… и жизнь по-другому… понимаете… надоело… человек, он ведь так живет — вроде все у него хорошо, а где-то грызет — нет, не так… упускаешь.

— Я понимаю, — кивнула женщина. — И у меня это бывает. Я даже про это читала. Это называется раздвоение личности.

— Может быть, раздвоение… — согласился Толоконников. — Неважно, как это называется.

— А куда вы ехали?

— Домой, в Москву.

— И вместо Москвы сошли в Крушине?

— В Крушине!

— Вы сумасшедший! — сказала женщина.

— Конечно! Только вы укажите мне нормального. Меня зовут Юрием Сергеевичем. Юрой меня зовут.

— А меня Лидой. То есть Лидией Васильевной.

— А я на вокзале видал лилипута с медведем, — сказал Толоконников и добавил: — Лида.

— Ну ладно, сидите и ждите! Номер я вам добуду! — пообещала женщина.

— За десятку? — осмелел Юрий Сергеевич. И Лидия Васильевна охотно включилась в игру, видимо, ей тоже было здорово скучно, потому что как мужчина Толоконников не представлял собой ничего интересного. Заурядный тип — лицо среднее, рост средний, залысины и животик уже намечается.

— За десятку вы со мной не поладите! — озорно сказала Лидия Васильевна и исчезла. Толоконников покорно ждал ее минут сорок. За эти сорок минут Лидия Васильевна из милой полной женщины, и не более того, превратилась в его мечтах в Софи Лорен крушинского масштаба, а сам он в Мастроянни.

— Держите ключ! — вернулась женщина. — Номер двести сорок второй. Вы на сколько?

— На сутки!

— Тогда прописываться не надо. Пошли! — И Лидия Васильевна повела Юрия Сергеевича на второй этаж и показала ему номер двести сорок второй, славную конуру с деревянной кроватью, с тумбочкой возле нее, с канцелярским столом, украшенным телефоном, и современным эстампом на стенке — снег, много снега и синие деревья.

— Входите, Лида! — пригласил Толоконников.

Лидия Васильевна покачала головой:

— Что вы! В номер я не пойду!

— Тогда мы вынуждены будем разговаривать в коридоре! — сказал Толоконников, стоя в дверях с табличкой «242». — Как вы это раздобыли?

— Здешний администратор Катя — моя приятельница. Я к ней хожу за рижской туалетной бумагой.

— За чем? — поперхнулся Толоконников.

— А к нам ее завозят только в гостиницы. Ну прощайте, Юра… — усмехнулась Лидия Васильевна.

— Как, вы уходите?

— Конечно, ухожу. Вы думаете, я бездомная? Семья у меня, дочка.

— А как же я? — спросил Толоконников.

Лидия Васильевна ничего не ответила и пошла по коридору. А Толоконников смотрел ей вслед, мир рушился на его глазах, и он ничего не мог поделать.

Вдруг Лидия Васильевна задержала шаг, обернулась и засмеялась таким низким грудным смешком:

— Эх вы! Вам же охота меня остановить!

— Да! — признал Толоконников.

— Так чего ж вы?

— Так я… я… просто…

— Без четверти пять… — сказала Лидия Васильевна. — Вы выйдете из гостиницы и пойдете налево. Там будет мастерская, где чинят телевизоры. Вот возле нее.

И быстро ушла.

А Толоконников стал ждать без четверти пять. Ждать надо было долго, сейчас была половина двенадцатого. Он попробовал уснуть, но, конечно, не уснул, потому что мучительно думал, во-первых, придет ли Лида, не пошутила ли? А во-вторых, если придет, куда с ней подаваться и что делать?

Толоконников пошел шататься по городу. Старые здания стояли здесь вперемежку с новыми пятиэтажными. Причем они не возникли, как это часто бывает, на голом месте, вокруг росли тополя, которые никто варварски не обрубал, и поэтому тополя росли буйно и весело.

Толоконников гадал, в каком доме живет Лида, в старом или новом. И если она все-таки придет на свидание — что же тогда? Хорошо ли это, порядочно ли? Ведь он действительно приехал только на сутки, потому что послезавтра в главке совещание и он специально для этого совещания ездил в командировку. И вообще, незнакомая женщина — удобно ли к ней приставать? Вдруг обидится и еще, чего доброго, скандал устроит? И потом… как он покажется в Москве жене? Если ей повиниться — она-то наверняка устроит скандал и всю жизнь будет попрекать, и еще матери своей расскажет, а это все равно что объявить по радио. Нет, жене говорить не надо, но ведь он, Толоконников, ничего не умеет скрывать, жена сразу учует, что он что-то скрывает, и тут начнется…

Нет, конечно, лучше будет, если Лида не придет. Может, Бог даст, у нее ребенок заболеет или муж ее не отпустит.

«Нет, если она не придет, — думал Толоконников, — на кой черт я тогда сошел в этом Крушине? И вообще, годы уходят. А вспомнить нечего. А так будет приятно вспомнить — вот какая история случилась со мной… Нет, все-таки лучше, если из этого не произойдет никакой истории…»

Толоконников слонялся без дела по городу. Время тянулось медленно, потому что время никогда не движется с нормальной скоростью — либо спешит, либо опаздывает.

Потом Толоконников захотел поесть. В ресторан не пошел, а на ходу, в уличном кафе, взял сосиски, булочку и все это торопливо запил молоком. Пил он прямо из бутылки, забыв, что ему вместе с ней дали бумажный стаканчик. Уборщица, которая составляла на поднос грязную посуду, укоризненно поглядела на Толоконникова:

— Ох и надо работать над вашей культурой, чтобы вы ели как людям положено!

— Извините! — сказал Юрий Сергеевич и побежал искать мастерскую, где чинят телевизоры. Найти ее оказалось легко, и Толоконников начал ждать. Он успел как раз вовремя — была половина четвертого, а вдруг он не расслышал и Лида сказала, что придет без четверти четыре. Потом набежало без четверти, потом четыре, и половина пятого, и нервы Толоконникова начали шалить, а к пяти часам ровно он совершенно распсиховался и забегал по улице взад и вперед, как иногда бегают мужчины перед родильным домом. В четверть шестого Толоконников был близок к самоубийству, но осознал, что ему нечем совершить малодушный акт. В половине шестого Толоконников понял: это к лучшему, что Лида не пришла, так как он в подобных делах не ушлый и не знает, как обращаться с чужими женами, и только он это установил, как Лида примчалась и объяснила, запыхавшись, что муж забежал с работы, какие-то списки ему потребовались, и он никак не мог их найти, потому что в бумагах у него всегда беспорядок, но теперь ее муж ушел надолго. Ну, куда они пойдут?

И Толоконников честно признался, что он передумал о многом, а вот это как-то упустил… То есть об этом он тоже думал, но не пришел к конкретному решению.

И Лидия Васильевна сказала голосом родной жены Толоконникова:

— Ну что мне с вами делать?…

— Что хотите, то и делайте! — повинился Юрий Сергеевич и подумал, что Лида и обликом своим похожа на жену и, наверное, этим ему понравилась, потому что таким недотепам, как Толоконников, на роду написано любить только жену. — Может быть, в ресторан сходим?

— Ну да еще, — усмехнулась Лидия Васильевна. — Чтобы меня весь город увидел? Я и стоять здесь с вами не могу.

— Может быть, поедем куда? — мучительно искал выход Юрий Сергеевич.

— Больше нет предложений? — спросила Лидия Васильевна.

— Нет!..

— Тогда идемте к вам! — приказала женщина, которая, как большинство женщин, была в житейских делах мудрой. — Только не вместе. Вы идите, а я потом сама приду!

Толоконников рысью побежал в номер. И, волнуясь, стал ждать. Лидия Васильевна пришла очень скоро, в руках она держала три рулона рижской туалетной бумаги.

— Теперь, — сказала она с торжеством, — если меня кто видел — так вот оно, оправдание. — А потом села на кровать и опять стала хохотать и хохотала так долго, что Толоконников разозлился и спросил:

— Ну что? Что смеетесь-то?

— Целый день у вас был, а вы ничего не приготовили. Ни вина не купили, ни конфет…

— Так вы же сами предупредили, что в номер ко мне не войдете!

— Боже мой! — вздохнула Лидия Васильевна. — Вы дурак или очень неопытный?

— И то и другое! — смутился Толоконников, а Лидия Васильевна приняла руководство на себя. Она так и объявила:

— Значит, я теперь командую! Быстро сбегайте и купите чего-нибудь. Вы пьющий?

— Как вам сказать…

— Я так и думала. Ну а я люблю иногда рюмочку… Значит, купите крепкого чего-нибудь. Это раз. Гастроном тут направо, за углом. Закусывать — сыр возьмите. И бутылку воды обязательно. Иначе я пить не умею. И конфет — я жуткая сластена. Хороших конфет тут не получишь — надо в центр ехать. Ладно, обойдемся «Ласточкой». Только не берите «Ну-ка, отними». Они хоть и дороже, но им сто лет! Быстро…

И Толоконников побежал. И даже успешно справился с ответственным поручением. Все приобрел и по собственному почину, сам не зная, как его осенило, присовокупил к этому букетик полевых цветов.

— Этого я от вас не ожидала! — удивилась Лидия Васильевна. — Спасибо! Теперь пойдите и стащите в холле вазочку.

Толоконников пошел и стащил вазочку. Сам, правда, не догадался налить в нее воды, пришлось еще сходить в умывальню. А когда вернулся, Лидия Васильевна поставила в вазочку цветы и спросила:

— Вы в окно глядели?

Толоконников подошел и выглянул. Напротив в новом доме со всех балконов валил пар.

— Пожар? — испугался Толоконников.

— Нет! — успокоила Лидия Васильевна. — Это им горячую воду пустили, а холодной еще нет. Они набирают горячую воду в тазы и остужают на балконах. Ну, давай кутить!

На двоих приходился только один стакан.

— Я схожу еще один добуду! — предложил Толоконников, но Лидия Васильевна схватила его за руку:

— Вы что? Разве можно! Поймут ведь! Будем по очереди. Кто первый?

— Пейте вы! — Толоконников откупорил бутылку, запечатанную чем-то вроде липучки от мух.

— Нет! — сказала Лидия Васильевна. — Сейчас мы погадаем:

Ехал повар на кастрюле,

Таракана задавил…

Эту считалку Толоконников слышал не раз от собственного сынишки. Он вспомнил его и покраснел.

И за это преступленье

Три копейки заплатил…

— закончила Лидия Васильевна. — Вам выпало первым!

Она налила Толоконникову полстакана, не меньше, пить надо было до дна, неудобно иначе, у Толоконникова перехватило дыхание, он принялся жадно заглатывать воздух, а Лидия Васильевна на этот раз не засмеялась, сказала только:

— Занудный вы. Анекдот расскажите, что ли…

— Не помню я анекдотов, — хрипло отозвался Юрий Сергеевич, — мне как расскажут какой-нибудь, через секунду он из меня выскакивает.

— Мне-то налейте!

— Простите! — спохватился Толоконников и налил на донышке.

— Лейте — не жалейте! — потребовала гостья. И выпила свои полстакана легко, играючи, потом охладила горло напитком «Листопад», потом тыльной стороной ладони отерла губу, нижняя губа у нее оттопырилась и придала лицу задорное выражение. — Гадость! — весело сказала Лидия Васильевна. — Значит, анекдотов вы не знаете, пить не умеете, веселых историй тоже, наверное, не знаете?

— Ни одной! — понурил голову Толоконников.

— И за женщинами ухаживать тоже не доводилось?

— Времени нет! — сказал Толоконников. — Замотанный я!

— А для чего же вы тогда все это затеяли? Налейте мне еще!

Толоконников ничего не ответил. Он и сам не знал, зачем он все это затеял: сошел в Крушине, с женщиной этой познакомился, ему было неловко, он мысленно ругал себя за это, но неловкость не проходила.

Лидия Васильевна опять выпила водки с «Листопадом», закусила конфетой «Ласточка» и сказала:

— А что вы про меня думаете? Думаете, я потаскушка, по номерам шляюсь с кем придется…

— Как вы можете! — возмутился Толоконников.

— Нет, вы такого не думаете! — кивнула женщина. — Вы святой! И я святая. Только святым живется скучно-скучно. Особенно в Крушине. И они хотят в Москву. А которые в Москве — рвутся в Крушин. Я мужа люблю, честное слово. И городок у нас — жить можно. А мысли у меня заплетаются…

— Споем! — вдруг предложил Толоконников.

— Что? — испуганно переспросила Лидия Васильевна.

— Споем, говорю. Я люблю хором петь. Мы вот на массовки ездим. Всегда хором поем. Романсы поем, песни советских композиторов.

— Ну пой хором! — разрешила Лидия Васильевна. — Ой, голова кружится, я прилягу! — И действительно прилегла на постель. — Пой! — прикрикнула она. — Тебе говорят!

— «Издалека долго, — запел Толоконников, — течет река Волга…»

У него оказался приятный сладенький голосок, лет сто назад он бы пел жестокие романсы и кружил головы барышням.

… Течет река Волга, конца и края нет.

Среди хлебов спелых, среди снегов белых

Течет река Волга, а мне семнадцать лет…

— пел Юрий Сергеевич и забыл про номер в гостинице, размером в шесть квадратных метров, и про женщину, которая лежала на постели в ожидании, и про то, что во рту не пропал едкий вкус дрянной водки. Он знал в песне все слова и пел, не пропуская ни одного. Лидия Васильевна слушала и поражалась, а Толоконников пел до тех пор, пока в коридоре не включили пылесос, а петь на пару с пылесосом он не желал.

— Здорово! — тихо сказала Лидия Васильевна. Толоконников не расслышал, потому что пылесос буквально надрывался.

— Наверное, это «Вихрь», — громко сказала Лидия Васильевна. — Он самый мощный и поэтому самый шумный.

— Выпьем! — предложил Толоконников.

— Тебе больше не надо! — запретила Лидия Васильевна. — А то от тебя и так толку на грош!

Но то ли песня разобрала Толоконникова, то ли водка подействовала, но он вдруг осмелел, подумав при этом, что если сейчас же не переступит грань, которая отделяет его от настоящего мужчины, то и перед женщиной стыдно, и вспомнить про это будет еще стыднее. Он кинулся на Лидию Васильевну, как коршун на добычу, и стал ее целовать.

— Ой, господи! — Она сердито высвободилась. — А ты еще хотел принять! Отстань ты от меня, что ты, с цепи сорвался? — И, будто прочтя его мысли, сказала: — Это тебе для форсу ведь. Так ты и так можешь потом хвастать, что вот была у тебя в Крушине мировая баба…

Толоконников, раскрасневшийся и вспотевший, смущенно отодвинулся и пересел на стул.

— Ты что? — улыбнулась Лидия Васильевна. — Обиделся? Скажи пожалуйста, какой ты…

— Ты меня не дразни! — пригрозил Толоконников. — В тихом омуте…

— А может, я только чертей и уважаю!

Толоконников понял ее слова по-своему, встал и объявил громко, как на собрании:

— Давай лезь под одеяло! — и стал снимать пиджак.

— То ты тихий, то ты хам! — передернула плечами Лидия Васильевна.

Толоконников налил себе еще водки, но, боясь опьянеть, пить все-таки не стал и начал расшнуровывать ботинки.

— Ну что ты со мной как с женой обращаешься! — с укором сказала Лидия Васильевна.

Толоконников не понял, что она имела в виду. Он стоял без пиджака, в мятых носках и понуро наблюдал, как Лидия Васильевна поднимается с постели и поправляет прическу.

— Мне пора!

— Вот беда! — с горечью признал Толоконников. — Раз в жизни решился, так ты уходишь! И правильно делаешь!

— Понимаешь, мне действительно пора, — слабо утешила женщина.

— Правильно, уходи! — повторил Толоконников. — Целоваться я не умею, и ни черта я в жизни не знаю, кроме того, как возводить мосты над естественными и искусственными препятствиями. Только ты меня не жалей. Ты меня лучше возненавидь! Тогда я человеком себя почувствую, красивая женщина меня ненавидела за то, что я к ней полез!

— Иди сюда! — позвала Лидия Васильевна.

Толоконников опять не понял.

— Занавеску задерни! — сказала Лидия Васильевна. — Все-таки темнее будет.

А потом он лежал с ней в постели, а в коридоре надсадно гудел пылесос «Вихрь» и кричали, переругивались горничные, все это было слышно, свет проникал сквозь тонкие занавески, Толоконников видел свою щуплую безволосую грудь и с тоской, боясь признаться в этом самому себе, ясно ощущал, что все это не то, что все это хуже, чем дома…

— Ты сегодня уезжаешь? — заговорила Лидия Васильевна. — Покурить у тебя нету? Хотя ты, конечно, некурящий…

— Но ты понимаешь… — начал было оправдываться Толоконников, и от мысли, что он сегодня уедет, ему вдруг стало на душе легко и радостно, но Лидия Васильевна не дала договорить:

— Ну и выкатывайся!

— Чего ты так?

— Так! — сказала Лидия Васильевна, и Толоконников на этот раз понял, что она раскусила его, потому что умнее.

— А билет ты хоть закомпостировал? — практично спросила женщина.

— Трудно, что ли?

— Дай мне трубку!

Толоконников дотянулся до телефона, снял трубку и передал Лидии Васильевне.

— Город тут через восьмерку. — Она набрала восьмерку, потом еще какой-то номер и спросила: — Алло, вокзал? Мне Степанчикова… Я обожду… — и шепотом сказала: — Его сын у моего тренируется.

— А твой кто? — также шепотом спросил Толоконников.

— Тренер по боксу!

«Определенно, прибьет! — подумал Юрий Сергеевич. — Все это плохо кончится». — И вслух добавил: — Слушай, не надо! Я сам достану.

— Это Степанчиков? — Лида вынула из-под одеяла полную загорелую руку. — Это Лида Васильевна. Ну как жена? Маринует? Нет, я соленые больше… Слушай, тут мне нужно один билет на скорый до Москвы, билет-то есть, плацкарту нужно… Он к вам от меня подойдет… Ага… Конечно хахаль… Ладно, спасибо… Передам… Мы с мужем придем к вам на грибы… — Повесила трубку и сказала Толоконникову: — С билетами устроилось.

— А тебе ничего… если муж…

— Это мое дело… Но вот если бы он тебя сцапал… Налей мне, или не стоит, дай конфетку… Или обожди, я дочке позвоню…

— Неудобно! — застеснялся Толоконников. — Потом позвонишь!

— Сейчас! — поправила Лидия Васильевна. — Тут дочке должны были достать географию. Прозевали мы с ней учебник. — Она набрала номер. — Любочка? Это я… Достали тебе географию? Вот черти… Папа пришел?… Скажи, я скоро… Я в гостинице, за бумагой ходила… Гриша, это ты?… Сейчас мне ее принесут, и я приду… — Она повесила трубку и порывисто прижалась к Толоконникову. — Дурошлеп ты… Со мной можно счастливым быть… Мы с мужем знаешь как счастливо жили, а потом он руку потерял…

— Как — потерял?

— В катастрофу попал, на железной дороге, все на свете бывает, и характер у него… очень изменился характер… Встань, отвернись, я одеваться буду…

Но теперь Толоконникову вдруг не захотелось, чтобы она уходила, потому что с ее уходом исчезало из жизни что-то другое, где-то тягостное, ненужное, но в то же время мучительное и притягательное. Он обнял Лидию Васильевну и стал говорить, говорить, слова сами собой получались, и больше никогда в жизни не будут у него получаться такие слова:

— Лида, славная ты… я вот встретил тебя… и не выходит у нас… а вдруг, дорогая ты… ты хорошая… я точно знаю… хорошая, только все мы дураки, все нам чего-то нужно, чего у нас нет… никогда мы больше не встретимся, а могло бы нам быть хорошо…

— Пусти, я пойду! — резко оборвала Лидия Васильевна. — А то мне расхочется уходить, а вот это уже ни к чему!

Она быстро оделась, сказала коротко: «Спросишь Степанчикова» — и ушла, даже не оглянулась, только взяла со стола розовые и синие рулоны, а Толоконников даже не смог вдогонку хоть помахать ей, потому что лежал голый, а встать голым стеснялся.

Когда она ушла, Толоконников оделся, вынес в туалет остатки еды и еще недопитую бутылку, все это кинул в картонную коробку, на которой было написано: «Шоколад „Слава“» и которая заменяла мусорную корзину.

Затем Толоконников сдал номер и отправился на вокзал. По дороге на маленькой боковой площади он увидел разноцветные вагончики и брезентовые палатки, оклеенные афишами с надписью «Цирк». Возле одной из палаток стоял лилипут и держал на привязи бурого медведя. Медведь поднял глаза, быть может, узнал Толоконникова, во всяком случае, ему показалось, что он прочел бурые медвежьи мысли:

«Хорошо бы сейчас в лес, только в такой лес, где ни охотников, ни дрессировщиков, ни добрых лилипутов…»

На вокзале Толоконников разыскал комнату Степанчикова, но его в ней не оказалось. Толоконников сунулся было в кассу, там его обсмеяли, мол, на почтовый — пожалуйста, а на скорый — ишь чего захотел…

Толоконников вернулся в комнату Степанчикова, в ней по-прежнему не было хозяина, но зато сидел на его месте мрачный мужчина в спортивном свитере, и, конечно, Толоконников сразу заметил — нет у мужчины левой руки.

Юрий Сергеевич пожалел, что не уехал почтовым поездом.

— К Степанчикову? — грубо спросил однорукий. — Билеты доставать по блату?

Конечно, это был муж Лидии Васильевны, конечно, подумал Толоконников, он уже все знает и сейчас одной оставшейся рукой набьет ему, Толоконникову, морду, и, между прочим, правильно сделает.

— Этого Степанчикова я ненавижу за то, что он склочник! — продолжал боксер.

— А зачем тогда пришли? — робко спросил Толоконников.

— Мне тут надо одному типу шею свернуть! — Однорукий показал, как будет сворачивать: повернет набок — и кряк…

У Толоконникова поплыло перед глазами, и он почувствовал, как заболела шея — от подбородка до ключицы.

— Мне этот Степанчиков позвонил, — начал откровенничать боксер. Незнакомым людям часто рассказывают то, что лучше бы вовсе не рассказывать. — И говорит мне: твоя Лида просила билет какому-то мужику. Вот гад!

— Кто?

— Оба… А Лида моя как раз ушла в гостиницу, у нее там подружка — администратором служит — Катя. Ну а гостиница — это такое место… В общем, я позвонил Катьке и спрашиваю: Лида моя у тебя? А Катька, значит, насмехается: Лида твоя шуры-муры разводит с заезжим клиентом… У меня все вместе связалось. И я подумал: что такое происходит? Как же это так?

Тут вошел Степанчиков, совсем старенький, сухонький, несчастненький, ему уже вроде поздно было сплетни разводить, а может быть, рано, потому что еще не вышел на пенсию:

— Здравствуйте, Гриша, ну как там дела у моего Володи?

— Пусть он дома нажмет на скакалку, — ответил боксер. — Скакалка у него хромает.

— Вы ко мне? — повернулся Степанчиков к Юрию Сергеевичу, и тот, понимая, что отступать некуда, поднялся со стула, левой рукой прикрыл шею, чтобы не задушили сразу, а так, может быть, прибежит кто-нибудь на помощь, успеет.

— Я к вам насчет билета… — поглядел на боксера и прошептал: — Тут вам звонили…

Однорукий тоже поднялся со стула, потому что понял. Поднялся и пошел на Толоконникова, и тот, к собственному удивлению, первым ударил его. А получилось — сухо толкнул в плечо, под которым не было руки. Боксер и плечом не повел и тоже легко-легко, вроде одной кистью, смазал Толоконникова по лицу, и тот мгновенно очутился на полу. Ему было не больно и даже не страшно, и думал он только о своем невезении: вот поухаживал за женщиной, а теперь лежит на полу, который пахнет селедкой.

— Ну да! Так я и знала, что ты дерешься! — услышал он знакомый женский голос.

А Степанчиков как ни в чем не бывало, словно каждый день поколачивали посетителей в его кабинете, нагнулся и спросил:

— Вам нижнее место?

Толоконников поднялся с пола и увидел Лидию Васильевну, которая сразу, не давая мужу передышки, начала выговаривать:

— Вижу, дома тебя нет и сразу догадалась, что ты пошел безобразничать!

— Это еще вопрос — кто из нас безобразничает! — запальчиво выкрикнул боксер.

— Пожалуйста, где ваш билет? — вежливо обратился Степанчиков к Юрию Сергеевичу. — Пиджак почистите. В чем-то вы перепачкались! — добавил он, будто не видел, как Толоконников лежал на полу.

Юрий Сергеевич полез в карман за билетом и слышал, как Лидия Васильевна с досадой продолжала:

— Ну чего ты достиг? Он же теперь разнесет по всему городу! — Толоконников сообразил, что Лидия Васильевна имеет в виду Степанчикова.

Толоконников нарочно стоял так, чтобы не видеть ни однорукого, ни Лиды. Он старался не вслушиваться, но все-таки слышал каждое слово, и почему-то ему было неприятно, что муж все больше терял уверенность и в его голосе появлялись виноватые ноты. Толоконников знал теперь точно, что верховодит в семье Лида и сильнее всего на свете боится боксер, чтобы Лида, красивая и сильная, не бросила его, калеку.

— Ты на него погляди, Гриша! Нет, ты погляди! Повернитесь, пожалуйста! — Лидия Васильевна дернула Толоконникова за руку.

Он покорно повернулся, заглянул ей в глаза, понял, что она пришла на вокзал его проводить, а так вот неудачно вышло, и теперь она изо всех сил спасает семейное счастье, и нельзя на нее обижаться.

— Ну, видишь его? Ни лица, ни фигуры! Похож он на такого, с кем по номерам ходят?

Толоконников стоял не двигаясь и терпел эту муку.

— Нет, не похож! — обрадовался муж. Его голос прозвучал теперь почти весело. — К такому невзрачному ты не пойдешь!

— И побил ты этого гражданина зазря! Зазря! — повторила Лидия Васильевна, вкладывая в эти слова смысл непонятный мужу, но зато понятный Толоконникову и оскорбительный для него.

Тут однорукий шагнул вперед. Толоконников понял, что сейчас он станет извиняться и это будет уже чересчур, и поспешно отодвинулся:

— Не надо. Я понимаю. Ну мало ли что бывает…

А Степанчиков, видя, что самое интересное уже прошло, отдал Юрию Сергеевичу билет и плацкарту:

— Поезд через десять минут!

— Я провожу! — с отчаянием решилась Лидия Васильевна. — А ты обожди здесь! — наказала она мужу.

Как ни хотелось Толоконникову, чтобы Лида пошла с ним на перрон, обняла на прощание, поцеловала, что-то в нем изменилось за этот день. Он понял, что не имеет права вмешиваться в чужую жизнь, и сказал по-новому, твердо:

— Нет, не стоит!

И быстро ушел. И даже в последний раз не взглянул на Лидию Васильевну, чтобы не унижать мужа.

В поезде Толоконников постоял у окна, но далекие огни уже не манили его. Он закрылся в купе, прилег и закрыл глаза. Однако не спалось. В голову упрямо лез однорукий боксер, который делает шаг вперед, чтобы извиниться. На душе было скверно. Толоконников промучился, наверно, часа три, затем все-таки заснул. Во сне он кричал. Каждый раз с верхней полки свешивался мужчина, трогал Толоконникова за плечо и говорил:

— Товарищ, вы кричите!

Проснулся Толоконников довольно поздно — в девятом часу. Глянул в окно, где светило солнце, было небо без облаков и разноцветные осенние деревья, вспомнил про вчерашнее и искренне изумился, что такое могло произойти с ним, с Толоконниковым. При этой мысли он заулыбался, и улыбался все время, пока под одеялом натягивал рубашку и штаны.

Встав, Толоконников взял у проводника чаю, пачку дорожных сухарей и принялся с аппетитом завтракать. В стакан он положил сначала три куска сахара, а потом добавил четвертый, чтоб было послаще.

Толоконников пил чай, грыз сухари и вспоминал то одно, то другое, стараясь не упустить ни одной детали, и это было так интересно!..

Сегодня Толоконников ни о чем не жалел, а только радовался тому, что вот решился и сошел в Крушине, стоящий город, между прочим, провел там день с красивой женщиной и даже схлопотал за это по физиономии, и не от кого-нибудь, а от настоящего боксера!

Огорчало другое, что обо всем ну никак нельзя будет рассказать жене, по которой Толоконников соскучился и которую сейчас любил особенно сильно, а без этого удовольствие было неполным.

1967

Полина Андреевна

— Петр Игнатьевич, — скорбно сообщил жене Вениамин Иванович, — празднует сегодня свое шестидесятилетие!

Семья сидела за столом, завтракала. Четверо — муж, жена, девочка восьми лет и мальчик — десяти.

— Зачем он это устраивает? — скорбно спросила жена, — такая морока, расходы! Что ему, подарки нужны?

— Кстати, и нам придется подарок купить! Двадцатку выкинуть — не меньше! — вздохнул муж.

— Четырнадцать, — отрезала жена. — За шесть рублей я себе лучше колготки куплю. Вон смотри, как ходит твоя жена! Коля! — прикрикнула она на сына. — Не ешь руками!

— Покупай что хочешь! — сказал муж.

— С меня и так хватит покупок! — мгновенно отреагировала жена, которую звали Полиной Андреевной. Была она еще совсем молодой, а отчество приобрела потому, что заимела двух детей.

— Но у меня такой день! — взмолился муж. — Ты что, забыла? Наконец-то обсуждается мой проект. У самого замминистра…

— А у меня всегда такой день! — вспылила жена. — И мой такой день — с утра и до вечера. День! Такой! С утра и до вечера кручусь… Ты пойдешь на работу и будешь в коридоре лясы точить… у тебя министры или там заместители, а у меня — картошка, мясо, сметана… у нормальных людей утром час «пик» и после работы — час «пик»… А у меня жизнь «пик»!

— Полина, перестань! Ну я сам куплю!

— Вот еще! — отрубила жена. — Аллочка, не сутулься! Что за поколение растет! Все сутулятся! Ты купишь! Такое купишь, что стыдно будет нести. Будь он неладен, твой Петр Игнатьевич! Шестьдесят уже, стыдиться надо, скрывать, в пенсионеры высунулся, а он празднует! Коля, не ешь руками! — И строго поглядела на мужа. — Веня, надень другую рубашку! Все-таки обсуждение проекта… Два года работы, а ты в мятой рубашке!

Муж встал из-за стола и покорно полез в платяной шкаф.

— Мама! — заговорила дочь. — Зайди к учительнице…

— Что, опять? — чисто механически спросила Полина Андреевна.

— Не знаю…

— Эта рубашка годится? — Муж показал рубашку.

— Галстук к ней полосатый! — приказала жена.

— Папа! — позвал сын. — Тебя тренер вызывает!

— Хорошо, я зайду! — пообещала Полина Андреевна.

— Так он отца вызывает! — попробовал было спорить сын.

— Я сказала — зайду! — повысила голос Полина Андреевна. — А ты дорогу переходи как следует. Вчера перебежал на красный свет…

— Нет, на зеленый!

— Я наблюдала, на красный! Голову оторву!

— Не успеешь! — заметил современный ребенок. — Меня раньше машина переедет! — И выскочил из комнаты.

— Твое воспитание! — сказал Вениамин Иванович. — Как я завязал галстук? Проверь!

Полина Андреевна вышла из дома, держа за руку дочь.

— Вот ты меня в школу провожаешь, — зудила дочь, — а Витю Викторова никто не провожает!

— Наверное, некому!

— Нет, очень даже есть кому. У него все три родителя дома работают.

— Как это — три родителя?

— Папа, мама и дедушка. И никто не провожает! Почему?

— Ну, не знаю почему!

— А почему все-таки?

— Что ты пристала! — разозлилась мать. — Может, у него родители алкоголики?

— Все три? — серьезно спросила дочь.

В школе, в учительской комнате, Полина Андреевна стояла с понуро-виноватым видом, а хорошенькая молодая учительница привычно выговаривала, она уже наловчилась отчитывать детей и их родителей.

— Ваша Алла чересчур мобильна и постоянно эмоциональна!

— Я ей скажу!

— Ее эмоциональные всплески нарушают нормальный школьный ритм!

— Я ей всыплю! — пообещала мать.

— Бить не надо, устарело! — возразила учительница. — Есть современные методы наказания, например запретить смотреть вечернюю сказку!

— Да она уже и так ее давно не включает, она смотрит «Голубой огонек».

Учительница подумала и сказала:

— Это нехорошо! Лучше пусть смотрит программу «Время». А я вас вызывала… я попросила прочесть любимое стихотворение, и ваша Алла, — тут учительница понизила голос, — стала декламировать упаднические стихи!

— Упаднические? Алла? — переспросила Полина Андреевна и, откровенно растерявшись, принялась теребить край плаката «Берегите природные ресурсы».

— Оставьте плакат в покое, вы его сорвете со стены! — нахмурилась хорошенькая учительница. — Упаднические стихи не соответствуют передовому образу мыслей, который я воспитываю в детях. Сначала там про ветер, который не зовет вперед, а, наоборот, вздыхает, а в конце вообще какие-то чары, какие еще чары в нашей жизни? И к тому же пессимистический черный челн! Кому сегодня нужен черный челн, когда у нас есть белоснежные лайнеры! И называется как стыдно: «Челн томленья»!

— Постойте! — Полина Андреевна даже вскрикнула и с чувством начала читать:

«Вечер. Взморье. Вздохи ветра,

Величавый возглас волн.

Близко буря. В берег бьется

Чуждый чарам черный челн…»

Я тоже люблю эти стихи. Это Бальмонт!

— Ну и любите себе на здоровье, — учительница оставалась невозмутимой, — за вас я не отвечаю. Лично для меня Бальмонт — холодный эстет, далекий от надежд народа!

— Не сердитесь! — попросила мать. — Девочка музыкальная, она учится по классу скрипки, очевидно, ее привлекала музыка слов. Но я обязательно запру Бальмонта на ключ. А что ей вы рекомендуете читать?

— То, что предусмотрено программой для внеклассного чтения. Именно там можно найти любимые стихи!

И тут из коридора донесся отчаянный крик и визг. И учительница, и Полина Андреевна обе одновременно выскочили в коридор. На полу валялись Алла и Витя Викторов, который нещадно тузил девочку.

— Викторов! — приказала учительница. — Немедленно перестань бить Белоногову и встань с нее!

Послушный Викторов нехотя поднялся:

— А пусть Белоногова не обзывается!

— Как она обзывается? — голосом следователя спросила учительница.

— Что у меня все три родителя — алкоголики!

На улице из автомата Полина Андреевна позвонила на работу мужу:

— Вениамина Ивановича… Это жена говорит, здравствуйте!.. У замминистра?… А оттуда известий нет, как там проходит?… Ну ладно, я позже позвоню…

В овощном магазине народу было немного.

— Почему картошка мелкая? — Полина Андреевна была недовольна.

Продавщица ответила равнодушно:

— Студенческая… студенты копают… Я, что ли, картошку делаю? Нам какую завозят…

Полина Андреевна собралась было платить, но увидела, что кассирша куда-то ушла.

— Кассирша где?

— По телефону разговаривает… — тем же небрежным тоном бросила продавщица.

— Ну, знаете ли… — Полина Андреевна готова была вспылить.

— А вы-то знаете, почему она разговаривает? — уже с вызовом сказала продавщица. — Они с отпуска вернулись, с мужем, а сын в дверях в обнимку стоит с девицей. Не падайте, говорит, в обморок, папа и мама, это моя жена. А сыну-то шестнадцать!

— Где кассирша? — возмущенно крикнул кто-то.

— Несчастье у нее! — отозвалась Полина Андреевна и поторопила продавщицу: — Ну а дальше, дальше?

— Дальше у матери аллергия. По телу пошли лиловые треугольники.

— Ну уж и треугольники! — не поверила Полина Андреевна.

— Пусть не треугольники, пусть кружочки, от этого ей не легче.

— Где кассир, вечно шляются? — зашумел еще кто-то, и кто-то объяснил:

— Беда у нее.

— Какая еще беда?

— Какая у них бывает беда — проворовались, наверно… — ответила старушка.

— А у меня у приятельницы сын, — теперь уже Полина Андреевна рассказывала продавщице, — на двоих женился.

— Как это — на двоих? — переспросила продавщица.

— Одной в Калинине обещал, другой — в Клину. Обе приехали с чемоданами, одновременно.

— Ужас с этими детьми! — сказала продавщица. — У вас сколько?

— Двое.

— И у меня. Старший учиться не хочет. Ему только дискотека. Дайте-ка вашу авоську, я вам другой картошки насыплю, покрупнее… — шепотом добавила продавщица.

— Это, конечно, некрасиво… — вздохнула Полина Андреевна и… протянула авоську… — Четыре кило, больше тащить тяжело, но крупную легче чистить…

— Где продавец? — позвал кто-то

— Иду! — откликнулась продавщица. — Все спешат! Всем некогда.

Полина Андреевна отошла к кассе, кассирша уже вернулась:

— Ну, как у вас с сыном?

— Он теперь не мой сын! — печально вымолвила кассирша. — Он теперь ее муж! — Она сделала ударение на «ее».

— Четыре кило картошки выбейте!

Потом, с авоськой в руках, Полина Андреевна вышла на улицу и с трудом отворила дверь ближайшего автомата. Кто-то, из умных, придумал ставить на автоматы такие увесистые металлические двери.

— Алло… Попросите Вениамина Ивановича!.. Это ты? Так скоро. Ну что?

— Да ничего…

— Как — ничего? Разбирали проект?

— Да ему не к спеху! Отложили на неопределенный срок! — упавшим голосом пожаловался муж.

— А ты на него нажми! Это же несправедливо! — возмутилась Полина Андреевна.

— Как я могу нажать на замминистра? — Вениамин Иванович был подавлен и даже раздавлен.

Полина Андреевна швырнула в сердцах трубку, мгновенно приняв ответственное решение.

В гардеробе Министерства Полина Андреевна сняла пальто, а затем попросила гардеробщика:

— Авоську не положите?

— Не разрешают нам!

— Да возьмите, пожалуйста, сбоку же можно пристроить.

— Нельзя!

Полина Андреевна сдержалась, чтоб не устроить скандал, и с картошкой полезла было в лифт, но остановилась в радостном изумлении. Потому что из лифта выскочила Наташа, ее институтская подруга, и тоже радостно замерла:

— Поля, ты куда, к Вене? Авоську-то оставь в гардеробе!

— Не берут!

Наташа отобрала авоську, отнесла гардеробщику:

— Дядя Миша, положите!

— Не позволяют нам! — Дядя Миша сделал одолжение, взял авоську, всем видом изображая недовольство.

— Ты в ажуре! — Наташа повертела приятельницу. — Еще бы, на работу не ходишь!

— Лучше бы я на работу ходила, — посетовала Полина Андреевна, — чем целый день с кастрюлями и с ребятами…

— Лучше бы я дома сидела, — посетовала Наташа, — тоже в бегунках с утра и до вечера, детский сад черт-те где. На работе миллион дел, еще продукты надо покупать… Я тебе, Полина, завидую!

— А я тебе завидую! — искренне призналась Полина Андреевна. — Вот я тоже в один прекрасный день что-нибудь с детьми придумаю и начну ходить на работу.

— Ты бы позвонила…

— Да и ты бы могла бы позвонить…

— А помнишь, в институте, — улыбнулась Наташа и оборвала себя, — ладно, я в магазин, пластилин нужен, детский сад не может обеспечить детей пластилином.

— А мне еще привести Аллу домой, покормить обедом, отвести в музыкальную школу и после съездить к Коле в спортивную школу, тренер отца вызывает…

Обе засмеялись.

На двери было написано: «ПРИЕМНАЯ ЗАМЕСТИТЕЛЯ МИНИСТРА…»

Полина Андреевна просунулась осторожно в дверь.

В просторной комнате виднелась в глубине еще одна дверь, очевидно, заместитель пребывал за ней, а возле той, второй, будто на страже, сидел за столом молодой человек в наутюженном костюме, в белой накрахмаленной рубахе и при галстуке.

— Здравствуйте! — робко поздоровалась Полина Андреевна. — Мне бы повидать товарища заместителя министра!

— Запись по коридору направо третья дверь! — вежливо разъяснил молодой человек, не поднимая головы.

— А мне сейчас надо! Он у себя?

Молодой человек поднял голову, обнаружил Полину Андреевну и повторил все так же вежливо:

— По коридору направо, третья дверь! Пожалуйста!

— А мне сейчас! — Полина Андреевна продвинулась вперед к заветной двери.

— Выйдите! — приказал молодой человек. — Пожалуйста!

Полина Андреевна упрямо продвигалась вперед, дистанция, отделявшая ее от входа в кабинет, была велика, и молодой человек успел вскочить со стула, прыжком оказаться на нужном месте и преградить Полине Андреевне путь:

— Выйдите или вас выведут! Пожалуйста!

Полина Андреевна попыталась обойти молодого человека сбоку, но он снова преградил ей дорогу.

— Караул! — неожиданно закричала Полина Андреевна, — Товарищ заместитель министра! Караул!

— Замолчите! — в бешенстве зашипел молодой человек.

— Замолчу! — совершенно спокойно пообещала Полина Андреевна. — Пропустите меня к нему!

И тут отворилась дверь кабинета, и появился заместитель министра. В глазах его было удивление.

— Извините, Николай Михайлович, — побледнел молодой человек, — вот тут, эта… рвется к вам, не говорит — ни почему, ни зачем…

— А он не спрашивает! — Полина Андреевна несколько оторопела, но тщательно скрывала это… — Я думала, он секретарь, а он охранник!

— Почему вы здесь шумите? — сердито спросил заместитель министра.

— Я вам сейчас все расскажу… У вас тут работает Белоногов, это мой муж… У него проект… Он его делал два года и уже дошел, не проект, а муж…

Заместитель улыбнулся, и это ободрило Полину Андреевну:

— У него уже точка кипения… еще немного — и его перехлестнет через край, и это будет ваша вина!

— Моя? — удивился заместитель министра.

— Ваша! — Полина Андреевна была уже в ажиотаже. И теперь ничто не могло ее остановить. — У вас этих проектов уйма, и вы его рассмотрение отложили, для вас все одинаковые, как шпалы, — с вызовом произнесла жена, защищавшая интересы мужа, — а человек сколько работал, а с ним коллектив!..

— Позвольте это решать мне самому! — Заместитель министра повернулся к Полине Андреевне спиной и возвратился в кабинет.

Полина Андреевна молча смотрела, как закрылась за ним тяжелая дубовая дверь.

— Что достигли-то? — со скрытым торжеством спросил молодой человек.

Полине Андреевне было на ком отыграться:

— Бестолковый ты, подлипала ты и трус. Он появился — по струнке стоишь! — Полина Андреевна круто повернулась и специально неторопливой, даже небрежной походкой направилась к выходу.

Дома Алла нехотя, как большинство детей, расправлялась с обедом, а мама трудилась перед зеркалом — приводила в порядок лицо.

— Мама! — услышала Полина Андреевна. — Я знаю, что ты делаешь, — это называется макияж.

— Ешь быстрее! — поторопила мать. — Опаздываем!

— А почему ты делаешь макияж днем, а не утром? — не унимался настырный ребенок.

— Утром не успела…

— А почему ты делаешь макияж днем только в те дни, когда отводишь меня в музыкальную школу?

Полина Андреевна вздрогнула, будто застигнутая на месте преступления, и невпопад оправдалась:

— Вечером в гости идем. Надо еще купить подарок!

— За четырнадцать рублей! — проявил осведомленность ребенок. — За шесть ты себе лучше купишь колготы!

Музыкальная школа располагалась в старинном особняке, и прохожие обычно ускоряли шаг, ибо изо всех окон буйно и оглушающе рвались музыкальные звуки.

Родион Петрович поджидал Полину Андреевну у входа, и, когда появилась Полина Андреевна, неся в одной руке футляр с детской скрипкой, а другой рукой сжимая Аллину ладошку, Родион Петрович отступил в глубокую тень и весь напрягся.

— Здрасте, Родион Петрович, — поздоровалась Алла, — почему вы прячетесь, вы ведь маму ждете? — и напомнила матери: — У меня две скрипки и одно сольфеджио… — выхватила у Полины Андреевны футляр и побежала вверх по лестнице.

— Опять вы меня ждете! — со вздохом выговорила Полина Андреевна, — ставите в неловкое положение, даже дети замечают!

— Дети замечают все, — мудро заметил Родион Петрович, — даже то, чего нет.

Родион Петрович был недурен собой и шевелюру имел длинную, как положено музыканту. Однако сквозь редеющие волосы уже просвечивала сизая кожа.

— Ваша дочь занимается у меня по классу композиции, я имею право вас ждать! Вы были на выставке шедевров испанской живописи?

— Мне не до шедевров, — усмехнулась Полина Андреевна. — У меня жизнь сплошной шедевр!

— Сейчас мы схватим такси, — Родион Петрович порылся в кармане, — тут два билета на ближайший сеанс, там пускают по сеансам, вы как раз успеете вернуться и забрать Аллочку…

— Что вы такое еще придумали! — возмутилась Полина Андреевна. И вот что любопытно, от возмущения она всегда хорошела, и, конечно же, знала об этом. — Никуда я с вами не поеду. Я замужняя женщина.

— Это я знаю, — согласился Родион Петрович, — еще я знаю, что у вас двое детей…

— О том, что я с вами поеду — куда бы то ни было, — безжалостно нанесла последний удар поклоннику Полина Андреевна, — об этом не может быть речи — никогда! Запомните это!

Вскоре они ехали в такси. И Родион Петрович тихо, обволакивающе говорил:

— У одного племени был такой обычай: если ты любишь женщину, то ради нее должен поймать гепарда!

— Кого поймать? — Полина Андреевна вдруг проявила живой интерес.

Родион Петрович обрадовался:

— Гепард — это вид леопарда, самый быстрый. Со старта буквально за две секунды он развивает скорость семьдесят два километра в час! Ради вас я согласен поймать гепарда!

— Идея заманчивая, — с лукавинкой протянула Полина Андреевна, — где водятся гепарды, в Африке, наверно? Значит, я с вами должна съездить в Африку?

— Почему вы себя хороните в вашем семейном котле? — Родион Петрович сахарно таял, — Вы еще достаточно молодая, вы еще бесконечно красивая!

Полина Андреевна потерла пальчиком подбородок. Была у нее такая привычка.

— А я всегда буду красивая! Меня ничего не берет — ни кухня, ни очереди, вот гладить я ненавижу! Стирать еще куда ни шло!

Родион Петрович взял ее за руку, так осторожно, словно это была не рука, а бомба!

— Поля! — У Родиона Петровича остановилось сердце. Перестало биться, и все тут.

— Что-нибудь еще придумайте вроде леопарда, — отдернула руку Полина Андреевна. — Это у вас здорово вышло, это меня развлекает, а вот пыхтеть и закатывать глаза не надо!

— Вы, пассажиры, не видите, что приехали? — сердито спросил таксист, возвращая Родиона Петровича к реальной жизни. Родион Петрович посмотрел на показания счетчика и полез за кошельком.

К зданию музея имени Пушкина тянулась длинная очередь. У кованых ворот, ведущих во двор музея, дежурил милиционер.

— Если бы вы знали, как я ждал субботу! — с чувством произнес Родион Петрович.

— Кого вы ждали? — насторожилась Полина Андреевна и задержала шаг.

— Субботу!

— При чем тут суббота, когда сегодня пятница. В чем подвох, выкладывайте! — приказала Полина Андреевна, мгновенно вспылив.

На Родиона Петровича было больно глядеть. Если бы это было возможно, он бы провалился сквозь землю и исчез.

— Но у меня билеты в музей на субботу! — пролепетал он в испуге. — Я замотался, перепутал, — и добавил почти шепотом: — Простите и опять… простите!!!

Однако Полина Андреевна ему не поверила:

— А теперь вы предложите заглянуть на часок к вам — раз так получилось! У нас ведь есть только один часок!

— Полтора! — автоматически уточнил Родион Петрович. — Даже два часа! Но ко мне мы не успеем!

— Врете! — разбушевалась Полина Андреевна. — Вы живете поблизости, вы живете где-нибудь за углом! Паспорт!

Родион Петрович судорожно полез в карман.

— По счастью, он у меня с собой! — дрожащей рукой достал паспорт и отдал. — Я живу в другом конце города — улица Коненкова, это Алтуфьевское шоссе!

Полина Андреевна дотошно изучала паспорт.

— Правильно, Коненкова, — и вернула документ злополучному владельцу. — Не здесь, за углом, живет у нас закадычный и холостой друг?

— В этом районе нет у меня ни одного знакомого. Клянусь! — И Родион Петрович молитвенно прижал ладони к груди.

— Ладно, прощаю! — смилостивилась Полина Андреевна. — Давайте билеты!

Она взяла входные билеты на выставку шедевров испанской живописи и решительным шагом направилась к милиционеру.

— Очередь начинается за углом! — предупредил служитель порядка. — И билеты есть у всех!

— Да вы сначала выслушайте! — снова вспыхнула Полина Андреевна. И снова похорошела. — Видите, у нас билеты, но на завтра! Но мы не перепутали, понимаете, у меня… пятеро детей!

Милиционер не выдержал и улыбнулся:

— Пятеро, у вас? — Он внимательно оглядел молодую женщину. — Непохоже что-то!

— Сдашь дежурство, — перешла в лобовую атаку Полина Андреевна, — поедешь ко мне проверить, я заставлю, так, увидишь, что про детей это правда, так, и я не поленюсь, я съезжу с тобой к твоему начальству, и я тебе устрою такую испанскую живопись…

— Что вы от меня хотите?

— Пропустите сегодня, — теперь уже ласково попросила Полина Андреевна, — сегодня мне было куда распихать детей, а завтра… И без очереди!

— Идите! — разрешил милиционер.

Полина Андреевна миновала кордон. Родион Петрович двинулся за ней, но милиционер пресек его намерения:

— А вы придете завтра!

Полина Андреевна обернулась весело, послала несчастному Родиону Петровичу прощальный привет и поспешила смотреть выдающиеся произведения живописи из музеев Мадрида и Толедо.

На хоккейной площадке шла тренировка. Дети, упакованные в хоккейные доспехи, выглядели не по годам солидно. Сейчас они мчались по катку как угорелые и вдруг до команде все одновременно валились на лед.

— Ужас какой! — вырвалось у Полины Андреевны.

— В хоккее надо уметь падать! — возразил тренер.

— К сожалению, не только в хоккее! — углубила тренерскую мысль Полина Андреевна. — Я вас слушаю!

— Я просил, чтобы хоть когда-нибудь явился отец!

— Он не может явиться! — твердо заявила мать и пронзила тренера твердым мужским взглядом.

— Почему?

— Он? — Полина Андреевна задумалась, чтобы такое придумать, а выглядело, будто не решается сказать… — Он… он на сверхсекретной работе!

Тренер посерьезнел:

— Тогда извините! Дело вот в чем… Мы сейчас играем по нашей возрастной группе на первенство города…

— Слышала… — усмехнулась Полина Андреевна, — вчера вас приложили четыре — три, эх вы!

— В этом вина прежде всего вашего сына! Он у нас центр нападения в первой тройке, но все время грубит и отсиживается на скамье штрафников…

— В кого это он? — удивилась Полина Андреевна.

— Вам лучше знать! — не удержался от колкости тренер. — Но кроме того, он вечно спорит с судьями и вчера заработал поэтому дополнительный десятиминутный штраф!

— А если судья не прав? — озадачила тренера Полина Андреевна.

— Все равно, с судьями не спорят! С судьями вообще нельзя вступать в разговоры!

— Что это за рабство такое! — проявила бойцовский характер Полина Андреевна и, увидев выражение лица тренера, вздохнула. — Ладно, ладно, что требуется от секретного отца?

— Чтоб он воздействовал на сына!

— Давайте мы заберем его из вашего ледяного хоккея, Коля же весь в синяках!

— Забирать нельзя, — убежденно возразил тренер. — У вашего сына талант!

— Лучше бы у него был талант к чему-нибудь другому, дельному! — погрустнела Полина Андреевна. — До свидания! — И пошла прочь.

А старший тренер, который беседовал с Полиной Андреевной, сказал своему помощнику:

— С Белоноговым все ясно! Она тут сочиняла про засекреченного отца — обычная история, нет у парня никакого отца, с матерью живет, безотцовщина — вот парень и расхулиганился!

— Да нет, — покачал головой помощник, — не в этом дело. Похоже, Белоногов характером в мать!..

Когда муж вернулся с работы, он уже в дверях занервничал:

— Ты зачем ходила к замминистра? Кто тебя просил? Кто?

— Куда ходила, кто ходила? — не растерялась жена. — Ты не мельтеши, зайди в комнату, сядь!

— Меня замминистра вызывал, а секретарь спрашивает: — Вы давно женаты? — Давно, отвечаю. А он говорит: — Сочувствую вам! Я сразу догадался — ты и туда пролезла, в кабинет замминистра!

— А ты ему дал по физиономии?

— Кому? — Муж побледнел.

— Конечно, секретарю!

— За что?

— За то, что он твою жену оскорбляет! А я, между прочим, в кабинет не ходила!

— Не ходила?

— Да, не ходила! Где мне времени взять на эти походы!

— Замминистра меня вызвал, я проект докладывал! — сообщил Вениамин Иванович, несколько успокоившись.

— Ну!

— Там народу пришло… Замечаний накидали… Половину неверных!

— Половину-то верных!

— Не твое дело! Срочно собирайся, надо идти к Петру Игнатьевичу!

— А ты не кричи! Я тебе не прислуга!

— А подарок купили? — вспомнил муж.

— Забыла! — всплеснула руками Полина Андреевна. — Помнила про подарок, а после совсем забыла. Это… это хоккей виноват!

— Ну вот, — возмущенно сказал муж. — Если для меня — то ты всегда забываешь!

— Слушай, помнишь, нам подарили индийскую вазу, на твое рождение, — нашлась жена, — а Петра Игнатьевича на твоем рождении не было, он, слава богу, болел…

Разнаряженные, торжественные Полина Андреевна и Вениамин Иванович вручали вазу юбиляру, и в этот момент Полина Андреевна увидела, что на комоде, где стоят подношения, уже имеются две точно такие же. Вениамин Иванович тоже увидел, и у него помутилось в голове. Но Полина Андреевна тотчас отыскала выход из безвыходной ситуации!

— Дорогой и любимый Петр Игнатьевич, сколько у вас комнат?

— Три! — Петр Игнатьевич не понял, почему его об этом спрашивают.

Полина Андреевна счастливо улыбнулась:

— Я читала книгу об Индии, там есть поверье — если в каждой комнате поставить по одинаковой индийской вазе, но обязательно совершенно одинаковой, то это принесет хозяину здоровье!

— Ваша как раз третья! — заставил себя улыбнуться хозяин.

— Значит, это удача, это к вашему бесконечному здоровью! — И Полина Андреевна расцеловала юбиляра.

— Прошу всех к столу! — пригласила жена Петра Игнатьевича.

— Одну секунду, мы сейчас! — извинилась перед ней Полина Андреевна и потащила мужа в коридор.

— Здорово ты вывернулась, — оценил Вениамин Иванович. — А что, ничего нельзя купить, кроме этих ненужных вазочек?

— Да они везде понатыканы, во всех магазинах. — Тут Полина Андреевна нагнулась к мужу и прошептала: — Веня, ты меня любишь?

Жены часто задают этот вопрос в самый неподходящий момент и в самом неподходящем месте.

— Гости дорогие, к столу! — откуда-то издалека снова пропела хозяйка.

— Ты меня любишь? — тихо, но настойчиво повторила Полина Андреевна.

— Нашла время! — Вениамин Иванович был раздосадован. — Я после работы еще ничего не ел!

— Нет, скажи!

— Люблю, люблю, мы же вон уже сколько лет женаты, пошли, нас ждут!

Но от Полины Андреевны было не так-то просто отвертеться…

— Обождут… Веня, — протянула жена, — скажи, а ради меня ты можешь поймать гепарда?

Вениамин Иванович поглядел на жену пристально:

— Все-таки тебе надо пойти на работу, ты от безделья совсем рехнулась!

В глазах Полины Андреевны стояли слезы:

— Веня, скажи, я искренне прошу, ты можешь ради меня поймать гепарда?

1972 г.

Маркел Владимирович

Надевая на ходу белый халат, задыхаясь от бега радости, Маркел Кочетков пронесся по длинному коридору, ворвался в зубной кабинет и закричал с порога:

— Я по лотерее выиграл… Поездку в Венгрию!

Один из врачей, он уже вел прием, ответил просто:

— Дуракам счастье!

— В Венгрию еду… по лотерее… — сообщил Маркел первому пациенту.

— Главное, чтобы в дороге не болели зубы, — ответил тот. — А я вот вычитал в журнале английскую остроту: у больного перестали болеть зубы, и он слез со стены…

Следующим пациентом была молоденькая хорошенькая женщина. Правда, она перестала быть хорошенькой, как только разинула рот, а остальная часть ее лица исказилась от страха.

— Я по лотерее выиграл… — сообщил Маркел. — В Венгрию еду.

— Но вы успеете поставить пломбу? — встрепенулась женщина. — А то один доктор начнет, потом другой… Так и зуб загубить недолго!

В кабинет вошел Главный врач:

— Александр Евгеньевич! — кинулся к нему Маркел. — Нв закрывайте рот! — успел он сказать пациентке. — Я по спортивной лотерее выиграл! Поездку в Венгрию!

— Возьмите деньгами! — коротко отрубил Главный врач. — Я вас не отпущу! Может быть, вы слышали, Маркел Владимирович, — добавил он иронически, — у меня не хватает стоматологов!

Маркел заныл:

— Ни за что не возьму деньгами! Вы не имеете права! Это лотерея… Я буду жаловаться. К вам начнут ходить комиссии…

Главный врач повернулся и ушел, Маркел повторил пациентке:

— Нв вздумайте закрывать рот! Посидите! Потерпите! — И побежал догонять Главного.

На аэродроме перед вылетом счастливчика поймал корреспондент спортивной газеты.

— Довольны ли вы, товарищ Кочетков, что выиграли именно по спортивной лотерее?

Маркел смущенно покивал.

— Так я и думал! — сказал корреспондент.

— Как отнеслись в вашем коллективе к вашему выигрышу?

— Никак! — ответил Маркел.

— Давайте погрешим против истины и запишем, — предложил корреспондент, — что-нибудь вроде — коллектив ответил на выигрыш… так… новыми успехами в лечении… и так далее. И последнее: вы летите на соревнования пловцов. Какой вид плавания вы предпочитаете сами?

— В ванной! — ответил Маркел.

— Отличная шутка! — кивнул корреспондент. — Было бы время, я бы посмеялся. Я напишу, вы любите кроль. А теперь мы вас снимем вместе со спортсменами.

Худенькая, скромно одетая женщина, жена Маркела, только вздохнула:

— Лучше бы мы деньгами взяли…

Маркел поцеловал жену и пошел сниматься.

Пока корреспондент нацеливался на группу своим «Кодаком», маленький Маркел привстал на цыпочках, чтобы казаться повыше.

— Улыбайтесь! — попросил корреспондент. — Товарищ руководитель делегации, — тот обнимал Маркела за плечи, — вы тоже улыбайтесь, у вас зажигательная улыбка!

Маркел поглядел в рот руководителю, у того действительно были прелестные белые зубы.

— Хороший протез! — оценил Маркел. — Где делали?

Прошло десять дней, и Маркел возвращался из Венгрии. Он шел вместе со спортсменами и нес точно такую же сумку венгерской авиакомпании.

Какая-то девушка кинулась наперерез делегации:

— Кто здесь Кочетков?

— Я! — ответил Маркел.

Девушка схватила его за руку и потянула за собой:

— Скорее, опаздываем!

В зале телестудии Маркел сидел на стуле между детиной гигантского роста и женщиной, настолько толстой, что она едва помещалась на двух стульях сразу.

— Георгий Смородинцев, — представил ведущий. — Выиграл по спортлото. Угадал все шесть цифр.

Встал детина.

— Было такое дело!

— Как вы их потратили?

— На квартиру внес в кооператив, ну и отметили…

Но опытный ведущий не дал договорить:

— Клавдия Семененко. Выиграла по денежно-вещевой лотерее автомобиль «Запорожец».

Толстуха с трудом подняла многопудовое тело:

— Главное — влезла в «Запорожец», приехала на телестудию и вылезла из него!

Ведущий улыбнулся.

— Антонина Купцова. Выиграла по книжной лотерее полное собрание сочинений Мамина-Сибиряка.

— Дочитываю последний том! — гордо заявила Антонина.

— Андрей Злотник. Выиграл по художественной лотерее сервиз на тридцать шесть персон!

— Теперь кормлю сразу тридцать шесть гостей. Жена в восторге! — мрачно пошутил Злотник.

— Маркел Кочетков. Выиграл по спортивной лотерее поездку в Венгрию!

— Присутствовал там на всех соревнованиях! — улыбнулся Маркел. — Отличаю теперь брасс от баттерфляя. Сам совершал круг почета. Чуть не потонул.

— Товарищи! — ликовал ведущий, — Итак, у нас сегодня первое заседание клуба победителей лотерей.

Потом в том же самом зубном кабинете Маркел занимался своим повседневным делом — лечил больным зубы.

— Так он у меня не болит, — жаловался пациент, — и от холодного не болит, и от горячего не болит. Но стоит начальству меня вызвать, как он начинает дергать…

— Какой зуб-то?

— Откуда я знаю какой. Я в этот момент плохо соображаю…

— Откройте рот! — распорядился Маркел.

Но тут в кабинет вошел рассерженный Главный врач:

— Что это еще за манера, Маркел Владимирович? — В руках он держал телеграмму.

— Не закрывайте рот! — распорядился Маркел, взял телеграмму и радостно изменился в лице:

— Меня вызывают на заседание клуба!

— Никуда вы не поедете! — сердито ответил Главный. — Или я вас уволю!

— Не имеете права! — твердо возразил Маркел. — Нельзя увольнять человека за то, что он занимается общественной деятельностью!

— А если из-за этого он ничего не делает по своим прямым обязанностям? — с иронией спросил Главный.

— А это — либо-либо… — со знанием жизни заметил Маркел.

Главный повернулся и пошел к выходу.

— Не закрывайте рот! — бросил Маркел пациенту и кинулся догонять Главного.

Какое-то время спустя на аэродроме Маркел опять давал интервью тому же спортивному корреспонденту.

Маркела было не узнать. Он был одет во все заграничное, и даже тон у него появился заграничный, то есть несколько снисходительный. И жену Маркела было не узнать — в мексиканском пончо, в расклешенных брюках, на голове парик, а взгляд почему-то отсутствующий…

— Клуб победителей лотерей, — новым бархатным голосом говорил Маркел, — разворачивает свою международную деятельность. Сейчас я лечу в Югославию на встречу с западными коллегами.

— Значит, Маркел Владимирович, с врачебной профессией кончено? — корреспондент закрыл блокнот.

— Нет, отчего же, — Маркел был абсолютно серьезен. — Я с удовольствием надеваю белый халат. Правда, редко. И жену даже редко вижу. Обязанностей много. Просто задыхаюсь. Понимаете, одна из главных проблем века — проблема коммуникабельности. Надо налаживать коммуникабельность между людьми, пусть они даже живут в разных странах… Надо, чтобы человек жил не для себя, а для других…

— И все-таки, — вздохнула жена, — лучше бы мы взяли деньгами…

Маркел наклонился к жене и поцеловал ей руку.

— Сейчас после Югославии, — сказал Маркел корреспонденту, — надо лететь, например, в Испанию. Я отказывался, но мой отказ не принимают. Надо! Понимаете, надо!

Тут по радио объявили:

— Самолет, следующий рейсом до Белграда…

— Извините, мне пора! — И, неся чемоданчик «дипломат», Маркел Владимирович двинулся в заданном направлении. Потом обернулся, согнул руку в локте и приветственно поднял ее. У Маркела это здорово получилось, и, главное, уже привычно.

1972 г.

Суета сует

Замысел этого сценария возник у меня так: когда мой сын женился, я во время обрядовой речи, которую произносила дама, опоясанная алой лентой, случайно наступил на ковер, который украшал паркет в свадебном зале. Дама коротко бросила мне: «Сойдите с ковра» — и продолжала торжественно-трогательную речь. Я послушно сделал шаг назад и… придумал «Суету сует». Когда я сдал сценарий на «Мосфильм», там начали искать режиссера. Однажды у меня раздался телефонный звонок. Я снял трубку и услышал:

— Здравствуйте, меня зовут Алла Сурикова. Я буду ставить ваш сценарий.

Я обомлел.

Я еще ни разу не работал с режиссером-женщиной. Однако мы с Аллой быстро поладили. А после «Суеты сует», своей первой комедий, Алла стала снимать исключительно комедия в посему шутя прозвала меня… первоисточник. Мы собирались продолжить наше сотрудничество, но так и не получилось. Зато мы до сих пор перезваниваемся и спрашиваем друг друга, как идут дела, и, главное, даже выслушиваем ответы.

Думаю, будет справедливым назвать и других кинорежиссеров, с которыми мы трудились в добром согласий, Александр Столпер (правда, нашу с ним картину закрыли по высочайшему повелению, но я многому научился у Стоплера), Анатолий Рыбаков, Варис Круминь, Алоис Вренч, мы с ним и сценаристом Освальдом Кублановым работали над двумя фильмами; Эдуард Бочаров, Леонид Квинихидзе, Владимир Кучинский (сценарий «Любовь с привилегиями» мы написали с Валентином Черных).

В зале для торжественной регистрации брака (подобный зал имеется в каждом районном загсе) Марина Петровна стояла гордо выпрямившись. Марина Петровна стояла за столом, на котором лежали государственные бумаги. Жгуче-алая лента пересекала Марину Петровну по маршруту плечо — грудь — талия — верхний край бедра, в этом месте лента пряталась за спину.

— Перед актом торжественного бракосочетания необходимо заявить, является ли ваше желание взаимным, свободным и искренним, — наизусть спрашивала Марина Петровна, не заглядывая в шпаргалку, которая лежала на столе так, на всякий случай.

— Да! — отозвалось сопрано невесты.

— Да! — отозвался бас жениха.

Теперь Марина Петровна незаметным движением нажала кнопку под крышкой стола. И полилась над залом свадебная мелодия, утвержденная высокой инструкцией, адажио из «Раймонды».

— В соответствии с законом о браке и семье, — голос Марины Петровны звучал проникновенно и вместе с тем официально, изредка это удается совместить, — объявляю вас мужем и женой! Сойдите с ковра, пожалуйста! — без паузы добавила Марина Петровна, заметив, что кто-то из гостей позволил себе наступить на ковер машинной работы — он занимал большую часть зала.

Родственники и друзья молодоженов послушно отступили на узкую паркетную полоску возле стены. Началась небольшая давка, объятия, поцелуи, слезы.

Марина Петровна с привычной гордостью оглядывала происходящее, как вдруг в проеме двери обнаружила собственного мужа.

Вид у мужа был сомнительный — глаза затравленные, галстук сбился набок.

Воспользовавшись поздравительной суматохой, Марина Петровна быстро подошла к мужу.

— Марина! — срывающимся голосом заговорил Борис Иванович. — Я пропал, я, можно сказать, погиб!

— Сегодня во время завтрака я как-то не заметила, что ты погибаешь! — Она поправила мужу галстук.

— Не трогай меня! — отстранился Борис Иванович. — Мне понравилась посторонняя женщина!

— Что значит «понравилась»? — изумилась жена.

— Это значит, что она понравилась мне как женщина!

Марина Петровна буквально зашлась от возмущения:

— У меня ответственная работа! Когда я поздравляю молодых, у меня всегда частит пульс! Я волнуюсь — я еще не зачерствела душой! Сегодня это тридцать второй по счету брак, значит, я буду переживать в тридцать второй раз, а ты… приходишь, говоришь пошлости, портишь мне вдохновение…

— Я еще не все сказал, худшее впереди! — начал было Борис Иванович, но жена уже не слышала его. Она вернулась на свое главенствующее место.

— Дорогие молодожены! — Голос Марины Петровны затрепетал. — В вашей жизни сегодня самый радостный и самый счастливый день! Будьте счастливы!

Молодожены снова принялись целоваться, родители всхлипывать, друзья — поздравлять. Марина Петровна отерла увлажнившиеся глаза:

— Сойдите с ковра! — И опять подошла к мужу: — Возьми себя в руки. Это минутная слабость!

— Нет, уже трехмесячная слабость!

— И ты… с ней… был? — с трудом выговорила Марина Петровна.

— Был!.. — тихо признался муж.

— Какая гадость! — Марина Петровна метнулась к столу, на председательский пост. — Дорогие супруги! — Теперь уже другая пара стояла у стены и снова звучало утвержденное адажио. — Прошу в знак взаимности и бесконечной любви друг к другу обменяться кольцами. Сначала жених надевает кольцо невесте!

— Какая разница? — Невеста пожала голыми плечиками.

— Семья — это ячейка общества! — серьезно ответила Марина Петровна. — Следовательно, в ней с самого начала должен быть порядок!

— Жених! — закричал фотограф. — Жених, снимите кольцо и наденьте еще раз! Я не успел снять! Товарищ! — на этот раз он обращался к Борису Ивановичу. — Вы не попадаете в кадр!

Борис Иванович покорно подвинулся и запечатлелся вместе со всей компанией.

Марина Петровна вновь подошла к нему и выдернула из праздничной толпы:

— Почему ты ворвался? Не мог обождать до вечера?

— Я хотел исключить момент внезапности! — печально ответил Борис Иванович. — Вечером я к ней ухожу!

Марина Петровна качнулась, помолчала и, шатаясь, вернулась к исполнению служебных обязанностей:

— Товарищи! Семья, брак — это прекрасно, это почти священно! Да сойдите вы с ковра! Вас много, а ковер один!

Вечером Марина Петровна стояла в дверях, прокурорски скрестив на груди руки, и мрачно следила за тем, как муж укладывал чемодан. Чемодан, набитый до отказа, никак не хотел закрываться.

— Накидал туда все как попало. Разве так обращаются с вещами?

— Это мои личные вещи! — Борис Иванович нажал на чемодан всем телом.

— Нужно все уложить аккуратно, сломаешь хороший чемодан!

Борис Иванович поднажал, чемодан, захлопываясь, лязгнул замками. Борис Иванович, слегка задыхаясь, выпрямился:

— Не тебя первую муж бросает!

— А я-то думала, меня первую! — усмехнулась Марина Петровна.

Борис Иванович поволок свой чемодан к выходу.

— Смотри, надорвешься! — почти издевательски продолжала жена. — Зачем ты ей будешь нужен, надорванный?

Борис Иванович поставил чемодан на пол и перевел дух:

— Держишь фасон?

— Фасон дороже денег! — Марина Петровна грустно улыбнулась.

— Не тебя, а меня нужно жалеть. Я виноват, и меня совесть поедом ест! — вздохнул Борис Иванович. — Если я что из барахла забыл, Наташка мне принесет!

Из соседней комнаты вышла Наташка, длинное тонкое существо в джинсах и батнике.

— Ничего я тебе не принесу! Ну, завел, с кем не бывает, но зачем обнародовать, зачем травмировать мать, ломать ей жизнь! — И, недовольно покрутив головой, Наташа вернулась к себе в комнату.

Борис Иванович вздохнул, поднял чемодан, потащил к выходу:

— Разводиться будем в твоем загсе!

— Лучше в другом… — вскинулась Марина Петровна — Там… где живет эта особа…

— Она тоже живет в нашем районе… Только она не особа, а хороший человек! — И Борис Иванович ушел насовсем.

Борис Иванович, волоча чемодан, понуро плелся по улице.

Как только он покинул дом, бодрое состояние духа его покинуло.

От темной стены отделилась женская фигура, довольно-таки полная фигура, кинулась к Борису Ивановичу, обняла:

— Борюся, не переживай!

— Я не переживаю!

— Борюся, это трудно только вначале…

— В конце будет легко… — отозвался Борис Иванович.

— Борюся, ты начинаешь новую жизнь, и ты счастлив!

— Я начинаю новую жизнь, и я счастлив! — эхом откликнулся Борис Иванович.

И оба, Борис Иванович и полная женщина, растворились в темноте.

Марина Петровна сидела на кухне, в извечном убежище женщин.

Неслышно появилась Наташа:

— Не плачется?

— Нет.

Наташа присела напротив:

— Мама, давай поговорим как баба с бабой!

— Давай! — согласилась Марина Петровна.

— Мама, были и будут женщины, которые крадут чужих мужей… Сколько у вас там в загсе разводов?

— Много… — тихо признала Марина Петровна.

— Но я-то у тебя есть. И я тебя очень люблю, но если тебе меня одной мало, хочешь, я для тебя ребенка рожу?

Марина Петровна застонала.

— Забота о ребенке, — увлеченно продолжала Наташа, — займет тебя целиком, ты не только про отца, ты и про меня забудешь. Все ведь на тебя свалится. Я-то ведь не стану заниматься ребенком!

— Но тебе всего восемнадцать…

— Теперь рожают и в четырнадцать!

— Но ты еще не замужем!

— Какое это имеет значение?

— Но ты еще не получила образование!

— Чтобы иметь детей, диплома не требуется!

— Наташа, прекрати! — перешла на крик Марина Петровна. — Что ты несешь околесицу!

— Громче! — поддержала Наташа. — Тебе необходимо выплеснуться. Хочешь, ударь меня!

И тогда Марина Петровна заплакала. Наташа тотчас тоже пустилась в рев.

— Он подлец! — сказала сквозь слезы Марина Петровна. — И развратник!

— Они все подлецы и развратники! — тоже сквозь слезы проговорила Наташа. — Поверь моему опыту!

По понедельникам в районном загсе браки не регистрировали. В понедельник заведующая районным загсом Марина Петровна вела прием посетителей:

— Следующий!

Но вместо следующего в кабинет вошла заместительница, на щеках ее выступили багровые пятна.

— Обождите минуточку, — сказала она кому-то, приблизилась к Марине Петровне и зашептала: — Извините… но там… пришел ваш муж… и он принес заявление.

— Варвара, спокойно! — приказала Марина Петровна. — Ишь какой шустрый. В субботу меня бросил, а в понедельник бежит разводиться, невтерпеж!

— Ну как же это вдруг… бросил…

— Это всегда бывает вдруг! Иди, Варвара, и скажи ему, чтобы зашел с заявлением ко мне, но в порядке живой очереди!

Заместительница ушла, что-то пришептывая, и в кабинете появился парень в очках. Вид у него был прескромный.

— Ваша заместительница отказывается принять у меня заявление с просьбой о регистрации.

Марина Петровна устало вздохнула:

— Вы в который раз женитесь, Сергиенко?

— Закон не ограничивает число браков.

— Верно. Но все-таки в который, в восьмой? Нам надоело вас регистрировать и разводить!

— За это вы получаете зарплату! — сказал Сергиенко.

— А ваша невеста номер восемь знает о предыдущих? — в ответ на хамство едко спросила Марина Петровна.

— Конечно, — улыбнулся Сергиенко. — Чувствуется, что вы далеки от лирики жизни… Из-за этого она любит меня еще больше…

— Идите к заместительнице! — резко приказала Марина Петровна. — Она примет заявление.

Сергиенко ушел, столкнувшись в дверях с Борисом Ивановичем.

— Строишь из себя начальство? В очереди держишь? Правильно делаешь!

— Скажи, пожалуйста, вторая сторона согласна с твоим заявлением? — сухо спросила Марина Петровна.

— Это ты вторая сторона?

— Да, я.

— А зачем тебе соглашаться или не соглашаться? Я кругом виноват, и я беру на себя расходы!

— Расходов не будет! — твердо заявила Марина Петровна. — Я согласия на развод не даю!

— То есть как — не даешь? — ахнул Борис Иванович.

— В суд обращайся! Я на одно заседание не приду, на другое, на третье! Все по уважительным причинам, я из тебя все нервы повытаскиваю, эта особа все твои нервы повыдергивает…

— Где твое самолюбие? — перебил Борис Иванович. — Все равно я к тебе не вернусь!

— Не ко мне, а к дочери!

— Наташа уже не маленькая, восемнадцать лет!

— Маленькая может и без отца, а вот в восемнадцать… Словом, не задерживай очередь!

Борис Иванович гордо выпрямился:

— К вопросу о дочери. Наташа… сегодня вечером… придет в гости… к нам!

— Врешь! — Марина Петровна стала вся красная. — Врешь, врешь, врешь!

Борис Иванович ничего не ответил и вышел. Марина Петровна взяла себя в руки и с усилием вызвала:

— Следующий!

Но вместо следующего в кабинете опять возникла заместительница.

— Одну минуточку, обождите! — сказала она в дверях кому-то и запела: — Дорогая наша Марина Петровна!

— Варвара, ты подслушивала! — В голосе Марины Петровны зазвучал металл.

— В приемной отчетливо слышно каждое слово, вы сами знаете. Марина Петровна, если вы не даете ему развода, значит, вы… его…

— Варвара, выйди! — на нерве перебила Марина Петровна.

Заместительница сделала шаг назад.

— Есть путевка, горящая, пожарная путевка, на теплоходе, то ли в Кижи, то ли в Ташкент…

— В Ташкент теплоходы не ходят, — усмехнулась Марина Петровна, — там реки нету.

— Это я не знаю, я только знаю, что за эти путевки люди убиваются, а пылающая путевка у Фроловой, ее зять оперировал женщину, которая сидит на теплоходных путевках, а Фролова плыть не может…

— Следующий! — громко перебила Марина Петровна.

В этой комнате всего было много, с избытком: много мебели, безделушек, на стенах много репродукций, и все в рамочках, и хозяйки тоже было много — много тела, много прически, много краски. И по всей комнате было что-то накидано и набросано.

Наташа сидела за празднично накрытым столом прямая как палка. А отец суетился, заглядывал ей в глаза, и от этого у Наташи противно сосало под ложечкой.

— Наташенька, поешь студня, смотри какой аппетитный! Или тортика хочешь, его Катерина сама испекла, положить тебе вон тот кусочек, с шоколадной загогулиной?

— Спасибо, но я берегу фигуру! — откашлялась дочь. — Сейчас модно, чтобы торчали все позвонки, а живот западал.

— Ты, Борюся, не юли перед ней! — Низкий голос хозяйки исходил откуда-то из глубины. — Не желает она есть в этом доме. Я бы на ее месте тоже меня ненавидела!

— Ненависть — сильное чувство, — сказала Наташа хозяйке, — по отношению к вам я испытываю отрицательные эмоции, и не более того!

— Но ты же, Наташка, тоже в кого-нибудь втрескаешься, — усмехнулась хозяйка, — и не спросишь — женатый, разведенный или вообще бабник!

Наташа порывисто поднялась:

— Спасибо за содержательную беседу и за торт. Наверное, он хорош. Вы рискните, вам терять нечего! — И выразительно поглядела на хозяйку.

— Я этот торт наверну, это точно! — добродушно согласилась та. — Не наладятся у нас отношения, а то отец изводится?

— Нет, больше не приду!

Наташа пошла к выходу. Отец засеменил следом.

— Наташа, как у тебя финансовые дела?

— Сколько ребенку ни давай, все мало, поэтому лучше не давать ничего! — И Наташа хлопнула дверью.

Хозяйка тоже вышла в коридор, обняла, прижалась к Борису Ивановичу:

— Борюся, она скоро-нескоро выпрыгнет замуж, все одно станет чужая!

— Для меня она никогда не станет чужая! — печально сказал Борис Иванович.

Наташа спрыгнула со ступеньки троллейбуса, быстро свернула за угол и решительно зашагала к дому, на котором висела вывеска «Булочная-кондитерская».

А по этой самой улице двигался автомобиль «Москвич», совсем старенький, можно сказать древний, битый и перебитый, крашеный и перекрашенный. За рулем сидел волосатый, бородатый парень, а рядом с бородачом ерзал на сиденье Гена, веселый и беззаботный, который увидел Наташу, входившую в булочную, и заорал:

— Вася, тормози!

«Москвич» охотно остановился, потому что в таком возрасте лучше стоять, чем двигаться.

— Сейчас подсадим роскошный кадр! — пообещал Гена. — Я с ней в школе учился.

Наташа вышла из булочной, в руках она держала торт.

— Наташа! — позвал Гена. — Садись, подвезем!

— Вот на этом драндулете? — улыбнулась Наташа.

— На Западе все миллионеры ездят на старых машинах, — ответил Гена, пытаясь открыть заднюю дверцу.

— Не мучайся, она не открывается, — сказал Вася, — надо лезть через переднее сиденье!

Гена вышел из машины, и Наташа через переднее сиденье полезла на заднее.

— Это Вася, — представил водителя Гена, — он из Новгорода.

— Куда везти? — спросил Вася.

— Можно изловчиться и включить заднюю скорость? — спросила Наташа. — Нам надо отъехать назад.

Вася тщетно пытался включить заднюю скорость, раздался скрежет, лязг, тогда Вася принял решение:

— Она не врубается, мы дадим кругаля!

«Москвич» с неожиданной бодростью взял старт.

— У вас налево руль выворачивается? — насмешничала Наташа. — Вы знаете, где лево?

Вместо ответа Вася вывернул руль налево, ловко сделал разворот, и «Москвич» покатил по другой стороне улицы в обратном направлении.

— Давайте опять налево! — весело скомандовала Наташа.

Вася опять вывернул руль, и «Москвич» оказался вновь на той стороне, где булочная.

— Стоп! — закричала Наташа.

Вася остановил машину:

— Так вы же здесь садились!

— Нет у вас глазомера. Я садилась на десять шагов дальше, булочная в соседнем подъезде!

— Мы тебя доставили по назначению, — сказал Гена, — а ты нас за это зовешь на торт!

— Пусти, дай вылезти! — сказала Наташа.

Гена вышел из машины. Наташа через переднее сиденье выбралась на тротуар.

— К себе не зову, много чести! — И исчезла в подъезде.

— Ну? — спросил Гена. — Как тебе этот товарищ?

— Больно лядащая, — ответил Вася, — подарочный набор из одних костей. У нас в Новгороде эти диетные, недокормленные штабелями лежат.

Как только Наташа появилась дома, мать гневно шагнула навстречу:

— Ты была там?

Наташа ловко обогнула мать и направилась на кухню:

— Если я сейчас не поем этого дешевого торта за рубль шестнадцать, я умру. Мама, они пытались меня затортить!

— Значит, ты была там!

— Они пытались купить меня с помощью умопомрачительного самодельного торта!

— Зачем ты была там? — закричала мать.

— Что ты заладила — там-там-там… На экскурсию ходила! — Наташа отправила в рот огромный кусок торта. — Но я там ни крошки не съела, помнишь у Монте-Кристо — в доме врага не едят! Я изошла слюной, у меня температура повысилась до сорока.

— Ты была там, и это предательство по отношению ко мне! Это нарушение всех нравственных норм…

— Мама, прекрати, ты не на собрании! Мне было интересно узнать, на что он польстился. Мам, у нас идеальный порядок, а там всюду раскиданы самые неожиданные вещи, даже теоретически неприличные лифчики, трусики…

— Значит, он ушел к ней, потому что она неряха? — не выдержала Марина Петровна.

— Мама, ты покупаешь полуфабрикаты, суп ты вообще варишь какой попало, а она, мама, на еде чокнутая.

— Значит, он к ней ушел из-за супа?

— Нет, мама, она уютная женщина. Мама, она с ним сюсюкает, она называет его Борюся!

— Значит, он ушел, чтоб она называла его этой идиотской кличкой?

— Мама, она липучая!

— Липучая? — не поняла Марина Петровна.

— Да, то есть ласковая! Мое поколение склонно к анализу. Он ушел потому, что жизнь у нас как прямая линия. Тебе все ясно — наденьте кольцо, сойдите с ковра. А она, мама, раскованная. Тебе тоже нужно себя искривить и пойти в загул! Вот тогда ты про него забудешь!

— Мне путевку предлагают на теплоход… — растерянно сообщила Марина Петровна, несколько потрясенная логическими построениями дочери.

— Езжай! На теплоходе, самолете, на байдарке! На чем угодно, только перемени обстановку!

Утром Наташа выскочила из подъезда, сразу увидела облезлый «Москвич», решительно шагнула к нему, открыла дверцу и села на переднее сиденье.

— Я знала, что ты будешь тут дежурить.

— Откуда такая прозорливость? — удивился бородатый Вася.

— Ты вчера, когда машину вел, все время глазел на меня вон в то зеркальце. — Наташа показала на зеркальце, которое у водителей называется зеркалом заднего вида.

— Как же на тебя не глядеть, — не стал спорить Вася, — когда ты вся такая тонкая, звонкая и прозрачная.

— Понятно, — сказала Наташа, — значит, ты сквозь меня смотрел на дорогу. Ты откуда Генку Мулярова знаешь?

— Двоюродный брат, — ответил Вася. — Куда везти?

— В училище, на Часовую улицу!

— Ты в каком училище? — Вася включил двигатель.

— В театрально-художественном. На гримера учусь. Меняю людям внешний вид, поскольку внутренний вид никому поменять нельзя!

— А ну вылезай! — послышался грозный голос.

— Это моя мама, узнаю! — Наташа покорно выбралась из машины. — Ее зовут Марина Петровна. Мама, это Вася. Я ему нравлюсь. Он двоюродный брат Генки Мулярова из двадцать четвертой квартиры.

К полному удивлению и Наташи, и Васи, Марина Петровна полезла в автомобиль на то самое место, где только что сидела Наташа:

— Пусть этот долго небритый Вася отвезет меня на службу, я опаздываю!

— Мне, безусловно, приятней везти вас, а не Наташу! — Вася нажал на газ, и машина тронулась с места.

На тротуаре смеялась Наташа.

— Куда вы опаздываете? — спросил Вася.

— На бракосочетание. Пока езжайте прямо!

— Какой малохольный с утра расписывается?

— Всех брачующихся обслужить вечером практически невозможно. Поверните направо! И, пожалуйста, чтобы я вашу машину возле моего дома больше не видела. Мне отвратительны все эти патлатые и бородатые бездельники!

— Я, Марина Петровна, работаю, — примирительно сказал Вася. — Я таксист!

— Остановите, приехали! Все таксисты — махинаторы! Стоишь голосуешь, а он с зеленым огоньком едет себе мимо! Спасибо!

Марина Петровна вылезла из машины и вошла в помещение загса.

Вася тоже вышел из машины и тоже направился в загс. И сразу услышал знакомый голос:

— Дорогие молодожены! В вашей жизни сегодня самый радостный и самый счастливый день!

Вася пошел на голос. Остановился в дверях зала торжественной регистрации, увидел Марину Петровну, опоясанную лентой с гербом, и от смеха его согнуло пополам.

— Прошу в знак взаимности и бесконечной любви друг к другу обменяться кольцами!

Защелкал затвором фотограф.

— Товарищ! — закричал фотограф Васе. — Бородатый товарищ! Вы не в кадре, подвиньтесь к остальным!

Вася улыбнулся и подвинулся.

Заместительница по имени Варвара, воспользовавшись паузой, во время которой родственники и друзья поздравляли молодых, проникла в зал и приблизилась к Марине Петровне:

— Фролова принесла путевку! Ехать завтра!

Марина Петровна гневным знаком дала Варваре команду исчезнуть и трепетно заговорила:

— Дорогие супруги! Жизнь сложна… Сложна жизнь…

И слезы выступили у нее на глазах.

Назавтра лил проливной дождь. С силой бил по тротуару и по мостовой.

Борис Иванович буквально нырнул в телефонную будку. Быстро набрал номер:

— Наташенька, это я… Что слышно?… Как мама? Ты скажи, она сильно переживает?

— Вы не туда попали! — ответила Наташа и положила трубку. В другой руке она держала чемодан.

Мать и дочь вышли из подъезда в море дождя, ежась под зонтом.

— Куда я еду в такую ливнюгу? — нервничала Марина Петровна. — И такси мы позабыли заказать!

— Вон он, я вижу! — Наташа тащила мать за собой.

— Когда тебя бросают, надо уходить не в отпуск, а в работу! В созидательный труд надо уходить!

— Что ты там созидаешь, счастливые семьи? — Наташа подвела мать к знакомому «Москвичу». — Ты почему так далеко встал?

— Там хлеб разгружали! — Вася распахнул дверцу.

— Я с ним не поеду! — решительно отказалась Марина Петровна. — Раз он здесь, я вообще никуда не поеду!

— Мама! — Наташа кинула чемодан в машину. — Он уезжает в Новгород и забросит нас по дороге! — И полезла через переднее сиденье на заднее.

— Ну, если по дороге в Новгород! — Марина Петровна тоже втиснулась в машину.

— Речной вокзал по пути! — заговорил Вася, явно стремясь наладить контакт. «Москвич» шустро катил по мокрой улице. — Вы в Кижи едете?

— Какое вам до этого дело? — грубо оборвала Марина Петровна.

— Да нет, просто я в Кижах был.

— Какое мне до этого дело? Вы таксист? Смотрите на дорогу, скользко!

— Мама! — Тон у Наташи был умоляющий.

Но в это время «Москвич» неожиданно сбавил ход, дернулся и встал посередине мостовой.

— Кажется, мы приехали! — сказал Вася и выскочил под дождь.

Теперь он голосовал проходящим машинам.

— Этого следовало ожидать! — возмутилась Марина Петровна. — Безобразный водитель, безобразная развалюха, теперь я не успею, это даже к лучшему.

Но тут Вася отворил дверцу:

— Скорее! Наташа, подай чемодан!

Марина Петровна вылезла под несмолкаемый дождь, Вася подхватил ее под руки и подсадил в самосвал.

— Легковую машину вы не могли найти?

Самосвал уехал, увозя негодующую Марину Петровну.

Вася вернулся в свой драндулет.

— К кому ты ее подсадил? — спросила Наташа.

— Правительственная «Чайка»! — Вася включил двигатель.

— Что? — крикнула Наташа. — Ах ты…

— Ах я! — ответил Вася. — Терпеть не могу, когда мной командуют! Я из-за этого в такси ушел, целый день один, без всякого руководства! Ну, едешь со мной в Новгород?

— Зачем?

— С родителями буду знакомить. У меня серьезные намерения. Потом твоя мама будет нам говорить речь.

— Как же я поеду в Новгород без вещей? — сказала Наташа.

Марина Петровна, сунув водителю рубль, выпрыгнула из кабины самосвала, не раскрывая зонта, побежала с чемоданом по тротуару, дождь по-прежнему надрывался, лил изо всех сил. Марина Петровна влетела в здание Речного вокзала, мокрая и злая, огляделась, увидела окошко с призывом: «Регистрация пассажиров», кинулась к окошку. За ним сидел мужчина в морской форме, с модными шелковистыми усами, уголки которых сползали к подбородку.

— Я на «Антона Чехова», зарегистрируйте меня, будьте любезны! — Марина Петровна расстегнула сумочку. — Хоть путевка не намокла. Пожалуйста, поскорее, а то я опаздываю!

Мужчина смотрел на Марину Петровну сочувственно.

— Уже! — сказал мужчина, дежурный по регистрации пассажиров.

— Как «уже»?

— Взгляните на часы!

Марина Петровна взглянула на часы и ахнула.

— Только вы не расстраивайтесь! — попросил дежурный.

И тогда, неожиданно для него, Марина Петровна принялась смеяться. Она смеялась и приговаривала:

— Все-таки опоздала, надо же… Поехала, называется…

— Это у вас нервное! — сказал дежурный. — Догнать теплоход — пара пустяков. Пока он будет шлюзоваться… Давайте посмотрим, где первая остановка…

— Не надо! — решительно отказалась Марина Петровна.

— Что «не надо»? — не понял дежурный.

— Догонять. Ни вплавь, ни на машине… Будем считать, не судьба. Конечно, сто двадцать девять рублей… не в деньгах счастье, но жалко…

И тут заволновался дежурный:

— Вы на самом деле отказываетесь?

— Вернусь на работу, в родной коллектив, даже лучше…

— Минуточку! — почти закричал дежурный. — Деньги не пропадут! — Он снял телефонную трубку, быстро набрал номер. — Клава, ты не верила, что я тебя люблю? Теперь поверишь. Ты сейчас же едешь на теплоходе, каюта первого класса, на корме, Клавочка, на корме ведь тише — далеко от музыкального салона… Правда, теплоход ушел, но мы его догоним, Клава… Нет, я ехать с тобой не навязываюсь, путевка только одна.

Оставшись без путевки, зато вернув сто двадцать девять рублей, Марина Петровна вышла на улицу и была приятно изумлена. Жарко палило солнце, на небе не было ни тучки, а от асфальта поднимался светлый пар.

Марина Петровна невольно улыбнулась и не повернула к шоссе, а направилась к пристани. И увидела вдали белый пароход, может быть, какой-нибудь другой, надпись уже нельзя было прочесть.

И тут Марину Петровну осенила счастливая мысль. Она решительно поднялась на второй этаж, где располагался ресторан, и выбрала место у окна с видом на реку.

Время было раннее, ресторан недавно открылся, и официант подошел быстро.

— Хочу рыбы! — сказала Марина Петровна.

— Рыбы нет! — ответил официант.

— Ресторан на реке! — напомнила ему Марина Петровна.

— Что же, нам самим ловить? — Официант был невозмутим.

— А что есть? — спросила Марина Петровна.

— Гуляш с макаронами.

Марина Петровна поморщилась:

— А икра есть?

— Икра зернистая в тарталетках.

— В чем?

— В таких вроде вафельных коробочках.

— Понятно, — проявила недюжинную сообразительность Марина Петровна, — чтобы не видно было, сколько туда положено. Тащите, пожалуйста, штуки три, чтобы раз в жизни поесть икры как следует.

— Водочки? — спросил официант.

— Лимонад!

— Кто же ест икру с лимонадом?

— Я! — ответила Марина Петровна. — Ем икру и запиваю лимонадом! Это мое право! И еще принесите пирожное!

И тогда за соседним столиком захохотал мужчина, которого Марина Петровна раньше не заметила.

— Вы мне нравитесь! — воскликнул мужчина. — У вас боевое настроение! Вы хотите есть икру всем чертям назло!

— Правильно! — ответила Марина Петровна. — Вы психолог.

— Можно я подсяду? — Мужчина, не дожидаясь ответа, уже пересел к Марине Петровне. — Я иногда прячусь в таких вот ресторанах от семьи!

— Хотите сказать — от жены? — грозно спросила Марина Петровна.

— Нет, что вы. Но у меня шестеро детей. И мы ждем седьмого. Я смотрю на пароходы, на реку и забываю о том, где мне добывать деньги, чтобы прокормить всю эту ораву!

Официант принес икру, лимонад и пирожное эклер.

— А меня муж бросил! — неожиданно сообщила Марина Петровна. — Икры хотите?

— Один крохотный бутерброд! — не стал отказываться мужчина. — У меня самого денег на бутылку пива. За что это он вас бросил?

— Понимаете, у меня нет заскоков, со мной размеренно и, наверно, скучно.

— Понимаю! — кивнул мужчина. — Пива глоток?

— Нет.

— Пожалуйста, я ведь ем вашу икру. А вы его любите?

— Не знаю… — задумчиво протянула Марина Петровна. — Мы жили, и все; когда за него выходила, конечно, любила, а потом просто не знаю… Надо было знать?

— Надо было! — сказал незнакомый мужчина.

— Значит, я дура? Да?

— Да! — согласился мужчина.

— Наверно, женщинам следует поменьше думать о работе, — сделала вывод Марина Петровна. — Зря я не поехала на теплоходе…

Потом Марина Петровна вернулась домой и с порога позвала:

— Наташка! — и добавила, смеясь: — Видишь, я уже отъездилась!

И неожиданно услышала в ответ:

— Марина, скажи, где наше брачное свидетельство, мне для суда.

Марина Петровна нахмурилась:

— Ушел и уйди! Что ты меня мучаешь?

— Но я же не виноват, куда ни пойди — нужны какие-то бумажки…

Марина Петровна полезла в шкатулку, достала.

— Держи исторический документ!

— А может быть, мы по-хорошему… — начал было Борис Иванович. — Ну зачем все эти суды, судьи, заседатели, мы же не чужие люди!

И тогда Марина Петровна улыбнулась и даже развела руками:

— Нет, от тебя можно сойти с ума! Ты прожил со мной двадцать лет!

— Девятнадцать! — уточнил Борис Иванович.

— Потом ты меня бросаешь ради какой-то толстухи, и, здрасте, мы не чужие… Ты еще меня в гости позови!

— Марина! Это было бы замечательно! Если б вы нашли общий язык!

— Уйди! — попросила Марина Петровна. — Я тебя душевно прошу!

— Ты меня гонишь! Наташа меня не впускала! Дожил! — Борис Иванович поплелся к выходу. — И не понравился вовсе мне ее бородач!

Марина Петровна вздрогнула:

— Где ты ее видел с бородачом?

— Она вещи складывала. Она уехала с ним в Новгород.

Марина Петровна пошатнулась, но взяла себя в руки и стойко выдержала удар:

— Да, я в курсе. А бородач — прекрасный парень, таксист-отличник. Они уехали в Новгород с моего разрешения. И отношения у них чисто дружеские, платонические!

— Это она с меня берет пример! — Борис Иванович вышел на лестничную площадку. — Это я оказываю на нее тлетворное влияние!

Марина Петровна тоже выбежала на лестницу:

— Не клевещи на дочь! Они уехали в Новгород смотреть, да, смотреть выставку новгородских икон!

— Врать, Марина, ты никогда не умела! — Борис Иванович зашагал вниз по лестнице. — А такие, как я, вообще не должны иметь детей!

Марина Петровна потопталась на лестничной площадке, потом неожиданно побежала вверх. Она задыхалась, но не сдавалась, бегом взобралась на самый верхний этаж и изо всех оставшихся сил нажала кнопку звонка квартиры двадцать четыре.

Гена Муляров сам отворил дверь.

— Ага, вот ты где! — Марина Петровна вцепилась в Гену, схватила за воротник. — Я тебя придушу!

— Да отпустите вы! — стал вырываться Гена. — Вы что, вы мне рубашку рвете!

— Где Вася?

— Какой Вася?

— Родственник из Новгорода! Немедленно дай его адрес! — И Марина Петровна выпустила Гену.

Гена, все еще испуганно поглядывая на Марину Петровну, достал из кармана записную книжку:

— Вот. Темно-зеленая, два, квартира тоже два.

— Телефон?

— У него нет телефона. А что случилось?

— Он женатый?

— Нет, а почему?

— Был женатый?

— По-моему, нет.

— И детей на стороне у него нету?

— Не знаю, не проверял…

— До свидания! — Марина Петровна стала спускаться по лестнице. — Ты где учишься?

— В автодорожном…

— Тройки есть?

— Есть.

— Исправь на четверки!

Гена перегнулся через перила:

— А все-таки, зачем вам Вася?

— Я еду в Новгород, — сухо объяснила Марина Петровна, — и мне там нужно такси!

Борис Иванович пришел домой подавленный.

— Ну что? — встревожилась Катенька. — Она не отдала свидетельство?

— Отдала. Только вот Наташка сбежала с таксистом.

— Куда сбежала?

— В Новгород!

— Ну, это не очень далеко, — заметила Катенька, — километров пятьсот!

— Как ты можешь об этом так спокойно говорить! Моя дочь…

— Борюся, у них теперь свобода любви!

— Замолчи! — неожиданно для самого себя закричал Борис Иванович.

— Ого! — удивилась новая жена. — А ты, Борюся, дочку-то любишь больше, чем меня.

— Неправда, — возразил Борис Иванович. — Просто ее я люблю восемнадцать лет подряд, а тебя лишь три месяца…

Катерина нисколько не обиделась, а лишь поглядела на него сочувственным взглядом и легко погладила по голове. И такой исходил от нее ласковый покой, что напряжение спало и Борис Иванович по-детски уткнулся лицом в мягкое плечо.

Тем временем шустрый старенький «Москвич» бодро катил к Новгороду. К вечеру он уже отмахал положенные пятьсот километров с гаком и от гостиницы «Садко» повернул направо.

— Слева, — сообщал Вася, — церковь Спаса на Ильине, четырнадцатый век, в ней фрески Феофана Грека… А вот — Федора Стратилата, она еще постарше… Тебя это волнует?

— Это будет меня волновать несколько позже, — ответила Наташа, — в настоящий момент меня волнует встреча с твоими родителями.

Вася повернул «Москвич» налево, свернул с главной улицы.

— Насчет встречи с родителями, это не будут лучшие минуты в твоей жизни. Я тебе обещаю. Отца зовут — Яков Андреевич, мать — Серафима Ильинична. Повтори.

— Яков Андреевич и Серафима Ильинична. Я запомнила. Я способная.

— Есть еще большой подарок — младшая сестра. Лида.

— Сколько лет подарку?

— Четырнадцать. Самый подарочный возраст. Мы приехали.

— Значит, ты убежден, что меня встретят плохо?

— Очень плохо. Можно сказать, в штыки. Вылезай!

— Ничего. — Наташа покорно вылезла из машины. — Нервная система у меня крепкая… Может, мне лучше, не заходя в дом, отправиться на вокзал?

— Билета не достанешь! Пошли!

Улица была тихая, зеленая-зеленая. Дома старые, каменные, в два и три этажа, с балконами. Наташа оглядела улицу, оглядела дом, балконы. На одном из них приметила девчушку, очень симпатичную, курносую, вихрастую, которая вдруг свесилась вниз и закричала:

— Вася, ты кого это опять привез?

— Ах вот что, — засекла Наташа, — весьма любопытная деталь. Значит, я не первая.

— Это Лидка, я тебя предупреждал! — сказал Вася, и они вошли в дом.

Квартира была с большим коридором, заставленным разной мебелью и рыболовными снастями. Вася поставил чемодан Наташи на пол. Обнял ее за плечи.

— Внимание, дается старт!

И ввел Наташу в комнату, где отец и мать ужинали. Лида тоже ужинала и даже не глядела на вошедших, словно только что ее не было на балконе.

— Добрый вечер! — сказал Вася. — Познакомьтесь, это Наташа.

— Добрый вечер! — сказала Наташа. — Добрый вечер, Яков Андреевич, добрый вечер, Серафима Ильинична, добрый вечер, Лида.

— С приездом! — отозвался отец, не замечая Наташи. — Как машина бегала?

— Нормально! — ответил Вася. — Нас пригласят ужинать?

— Садитесь! — позволила мать. — А вы что же, девушка, местная или приезжая?

— Я из Москвы.

— А зачем вы сюда приехали из Москвы? — встряла Лида.

— Замуж выходить! — спокойно ответила Наташа и уселась на стул, который ей подвинул Вася.

— За меня! — уточнил Вася.

— Господи, надо же, — выдохнула мать. А Яков Андреевич вскочил с места:

— Вася, я рад! Я даже больше чем рад, я счастлив. Знаешь, когда невеста долго ходит в дом к жениху, родители ее обсуждают, будто на весах взвешивают: хорошая, нехорошая, ленивая, работящая, а так невеста как с неба свалилась, плюх! Без проволочек, все решено, заметано. Я — за!

— Я тоже за! — сказал Вася, делая вид, будто не замечает отцовской иронии.

Яков Андреевич наклонился к Наташе:

— И давно вы, Валя, знакомы с Василием?

— Несколько дней. Если пересчитать в часы — это уже много!

— А если на секунды пересчитать… — съязвила Лида.

— Лидка, тебя не спрашивали! — строго оборвал ее отец. — Несколько дней, в этом страшного нет ничего, теперь, как ее, акселерация… — Он снова обратился к Наташе: — Сколько вам лет, Валя?

— Восемнадцать!

— Правильно, — поддержал отец все в той же слегка насмешливой интонации. — Замуж надо рысью бежать. Школу кончили — и прыг замуж! Тоже акселерация. Вы-то школу кончили?

— Да! — ответила Наташа.

— Образованная! — вставила Серафима Ильинична.

— Я тоже в газете читал, — сказал Яков Андреевич, — шустрая одна в восьмом классе замуж вышла, в девятом уже разошлась, а в десятом за другого выскочила. Так что вы, Валя, можно сказать, замуж сильно запаздываете!

— Я с дороги устала, — тихо сказала Наташа, — я пока отбиваюсь, но скоро силы иссякнут, и я закачу истерику!

— Меня радует, — улыбнулся отец, — что вы, Валя, истеричка!

— Хватит называть меня Валей, — перешла в атаку Наташа, — я понимаю, Наташа — трудное имя.

— А я не понимаю, на что вы обижаетесь, — опять улыбнулся Яков Андреевич. — Разве мы вас плохо встретили? Хозяйка сейчас начнет блины печь! Вы любите гречишные блины? А имена я от возраста путаю, у вас акселерация, и у нас тоже акселерация, только в другую сторону — ранний склероз!

— Ты, Наташа, — вступила в разговор мать, — пришла и расселась как ни в чем не бывало, а у меня в голове гудит и сердце ходуном ходит! Кто ты, что ты? Может, ты разведенная, почему бы нет, может, вообще в тюрьме сидела?

— Так ведь Вася на мне женится, а не вы! — вспыхнула Наташа.

Теперь уже не сдержался отец:

— Выход через коридор! Вы сами напросились!

Наташа снова взяла себя в руки, поднялась с достоинством:

— С будущей невесткой нельзя ссориться, рискуете потерять сына!

— Что скажет молчаливый сын? — спросил отец.

Вася тоже поднялся:

— У меня в гостинице администратор знакомый. Наташа стойко выдержала вашу неслыханную бестактность!

И вместе с Наташей пошел к выходу.

— Прощайте, Валя! — крикнул вдогонку отец.

— Все-таки она столичная штучка! — добавила мать.

Лида выскочила на балкон, увидела выходящих на улицу Наташу и Васю:

— Вы в какую гостиницу?

Вася обнял Наташу за плечи, они свернули за угол, и тут Наташа заплакала:

— За что они меня? И ты тоже, не заступился!

— Все нормально, — сказал Вася. — Все законно. Увидишь, завтра они испекут тебе пироги!..

Уже вечерело. И церковь Спаса на Ильине, ее ясные, белые стены, украшенные затейливым декором, золотило вечерним солнцем. Возле церкви, на пышной траве, ребятишки гоняли мяч.

— Родители у меня замечательные… — говорил Вася.

— Я это сразу заметила… — невесело согласилась Наташа.

— А что ты хочешь, чтобы они при виде тебя от радости прыгали? Ура!.. Вот она, которая у нас отнимет сына… — Они подошли к входу в церковь. — Зайдем?

— Зайдем! — сказала Наташа. — Это тут Феофан Грек? Должна же я в Новгороде получить хоть какое-нибудь удовольствие?

В полутемной церкви разметались по стенам грозные и величественные святые — тот, кто создавал их, был человеком неумеренным, страстным.

— Эта «Троица» не хуже рублевской… — сказал Вася.

— Рублев нежнее и мудрее…

— Нежнее — да, а мудрее — тут я не согласен! — заспорил Вася. — Я тебя, Наташа, полюбил сразу, как только увидел!

— Ты мне тоже сразу понравился, но обожди… — тихо сказала Наташа. — Я кажусь скороспелкой, но это я наигрываю. Если бы мама не уплыла на пароходе, я бы не поехала с тобой на автомобиле. Спасибо, что ты привел меня посмотреть эти замечательные фрески. — И повернула к выходу. — Кстати, кого звали Валей?

— Мою первую любовь. Ее я привез из Калинина. Она не пошла за меня, потому что я таксист. Вот если бы я тогда прошел на физмат…

— А я какая по счету любовь?

— Вторая!

— Врешь!

Вася загородил Наташе дорогу:

— Хочешь, уговорю священника, чтобы нас повенчали?

— Опять врешь! — улыбнулась Наташа. — Во-первых, это недействующая церковь, а во-вторых, венчают только по предъявлении брачного свидетельства, уж это я от мамы точно знаю! — И вышла из церкви.

Потом они молча шли вдоль Волхова. К вечеру Волхов стал темно-лиловым. А суда на нем — аспидного цвета. Потом они оказались возле таксопарка.

— Тормози! — остановил вахтер. — С барышнями сюда не ходят.

— Это жена! — ответил Вася.

— Где на ней написано, что жена? — спросил вахтер.

— Татуировка на спине! — ответила Наташа. — Только вот раздеваться зябко.

— Вымогатель! — сказал вахтеру Вася и дал ему рубль.

Они с Наташей прошли внутрь таксопарка.

— Моя машина в отдельном боксе, — сказал Вася. — Сменщик на бюллетене!

— А где же твоя гостиница? — спросила Наташа.

— Вот она! — Вася показал на гараж.

— А знакомый администратор?

— Я при тебе дал ему рубль!

— С тем же успехом я могла переночевать в твоем «Москвиче».

— Он безгаражный. Я боюсь, что его угонят вместе с тобой!

Стандартная светло-зеленая «Волга» стояла не то чтобы в отдельном боксе, но невысокая перегородка действительно отделяла ее от остальных машин.

— Ты перегородку специально поставил, чтобы девочек сюда водить? — усмехнулась Наташа.

— Специально! — Вася открыл ключом дверцу машины. — Залезай и спи! Вставать рано. Смена у меня с семи утра!

Он разложил в машине сиденье, добыл откуда-то подушечку.

Наташа попробовала прилечь:

— Вполне терпимо!

Теперь Вася прикрыл Наташу телогрейкой.

— Скажи, — Наташа устраивалась поудобнее, — ты будешь ночью ко мне приставать?

— Нет!

На полу, рядом с машиной, Вася расстелил подстилку, кинул на нее пальто, лег.

— Обидно! — сказала Наташа. — Ты бы полез, я бы дала тебе по физиономии, возникли бы отношения!

Наташа выглянула из машины. Вася уже лежал с закрытыми глазами.

— Спишь? Все-таки ты хам!

— Мне завтра работать! — пробормотал засыпающий Вася. — Извини!

Марина Петровна бодро вышагивала по городу Новгороду и была исполнена решимости. Марина Петровна легко отыскала Темно-зеленую улицу и обеими руками забарабанила по калитке.

Отворила Серафима Ильинична.

— Мне Васю! — потребовала Марина Петровна. — Который таксист!

— А он сегодня работает!

— Как «работает»? — ахнула Марина Петровна. — Но ничего, я обожду!

— Как это вы обождете… — сердито переспросила Серафима Ильинична. — Когда он к ночи вернется!

— Ничего, я до ночи подожду! — стояла на своем Марина Петровна. — Деваться мне все равно некуда! Я в передней на стуле посижу, а то я всю ночь не спала, у меня голова кружится!

Серафима Ильинична отступила на шаг, так, на всякий случай:

— А зачем вам мой Вася так уж позарез нужен?

— Он мне совсем даже не нужен!

— То вы его до ночи будете дожидаться, то он вам не нужен! — И Серафима Ильинична предприняла попытку закрыть дверь, однако Марина Петровна успела втиснуться в проем:

— Не жмите! Не для того я из Москвы ехала, чтоб вы меня дверью раздавили!

Теперь Серафима Ильинична поняла, кто перед ней:

— Выходит, вы мама этой… московской персоны…

— Не продолжайте! — вскрикнула Марина Петровна. — Тем более Наташа никакая не персона, а прекрасный человек! И не перечьте! Терпеть не могу, когда мне перечат!

Серафима Ильинична улыбнулась и неожиданно спросила:

— Есть с дороги хотите?

— Когда я нервничаю, я всегда умираю хочу есть. А где моя Наташа?

— А я почем знаю где?

Потом они сидели за столом.

— Девочку иметь — такая морока, — говорила Марина Петровна, — сплошная нервотрепка. Хоть милиционера к ней приставляй, только ведь в милиции тоже сплошные мужчины…

— Мне ваша спичка не понравилась, ешьте капусту, домашняя…

— Она не спичка, у нее современная фигура…

— Поставь ее в профиль — не видно будет… И нахалка к тому же!

— Просто она умеет за себя постоять, наверно, вы ее обижали…

— Да уж не целовали… Три дня как знакомы, и вот те — замуж!

— Что? — закричала Марина Петровна. — Кто замуж?

— Ваша современная Наташка за моего дурня!

— Замуж?

Марина Петровна стала сползать со стула, шумно хватать губами воздух.

Серафима Ильинична вскочила и подхватила гостью:

— Вам что, плохо?

— Ничего особенного, — с трудом ответила Марина Петровна, — просто сердце останавливается.

Серафима Ильинична занервничала:

— Сейчас я валокордин накапаю. Что ж вы при слове «замуж» брякаетесь? Значит, если просто так, то можно вертикаль держать, а по-моему, если просто так переночуют в машине или где попало, это хуже. — Серафима Ильинична кончила капать лекарство. — Выпейте!

Но Марина Петровна не подавала признаков жизни.

— Эй! — повысила голос Серафима Ильинична. — Как вас зовут? Очнитесь! Вы что ж это такое делаете?

— Умираю от горя, — тихо призналась Марина Петровна.

Ехало по Новгороду такси «НОВ 41–41». За рулем бородатый Вася, рядом Наташа.

Возле тротуара голосовала женщина с авоськами. Была она маленького роста и, голосуя, подпрыгивала.

Вася подъехал к тротуару.

— На Московский закинешь?

— Садитесь!

Женщина полезла в машину. Вася включил счетчик.

— Что ж это ты мухлюешь? Пассажирку везешь, а счетчик-то невключенный?

— Это практикант, — сказал Вася.

Как всегда, откуда-то из небытия возник милиционер и повелительным жестом приказал Васе остановиться.

— Сейчас он тебе покажет практиканта! — возликовала добрая женщина. — У них на мухлеж чутье!

— Он решил, — Вася покорно притормозил, — что я вез пассажира, а по пути подсадил еще одного. Они к этому вечно вяжутся, хотя мы имеем на это полное право!

Прежде чем Вася собрался выйти из машины, Наташа уже выскочила из нее и бежала к милиционеру.

— Боевая девка! — одобрительно сказала пассажирка. — Станет на такси работать — дачу купит!

— Я буду разговаривать только с водителем! — строго предупредил постовой.

— Нет, со мной! — решительно возразила Наташа. — Я люблю этого водителя, и я приехала к нему из Москвы всего на один день. А он, как назло, работает. И я всю смену буду ездить с ним. Если бы я любила вас и приехала бы из Москвы к вам, я бы всю смену торчала рядом с вами посреди мостовой! Как тебя зовут?

— Витя! — растерянно ответил молоденький милиционер.

Наташа уже бежала обратно к машине. Вася быстро отъехал.

— Что ты ему наплела?

— Пообещала на свидание прийти!

— Пока ты с ним калякала, — сердито сказала пассажирка, — на этом сумасшедшем счетчике наколотило тридцать две копейки. Я их вычитаю. И чаевых тоже не будет. Я вот на фабрике работаю, мне никто на чай не кидает! Стоп! Прибыли!

Борис Иванович появился в новгородском таксопарке, спросил вахтера:

— Где у вас начальство?

— Начальства у нас с перебором!

— Мне бы узнать адрес водителя!

— Вона, два шага, отдел кадров, они с удовольствием, им все одно делать нечего… Разве бумагу жевать… — популярно разъяснил вахтер, у которого был, очевидно, приятный характер.

В отделе кадров Бориса Ивановича встретили настороженно.

— Мне бы адрес вашего водителя, зовут Василием, борода у него!

— А зачем? — нахмурилась кадровичка. — Если жалоба, пишите заявление, мы разберемся.

— Мне нужно его повидать.

— А зачем? — повторила кадровичка. — Отказался вас везти, требовал чаевых?

— Дайте мне адрес, пожалуйста! — настаивал Борис Иванович.

— А зачем? — Кадровичку было не прошибить. — Может, вы что оставили, позабыли в машине?

— Оставил… — усмехнулся Борис Иванович. — Но не позабыл!

— Что именно?

— Дочь! — коротко ответил Борис Иванович.

— Позабыли в машине ребенка, — поняла кадровичка. — С мужчинами бывает. Сколько ребенку месяцев?

— Восемнадцать лет. Дайте адрес. Я тихий, дайте адрес, я из Москвы приехал, дайте адрес! Я нервный, я ваш таксопарк на части разнесу, дайте адрес — зовут Василий, и с бородой!

— А зачем? — Кадровичка скрестила руки на груди, всем своим видом показывая, что идти в атаку на отдел кадров бессмысленно.

Вечером Яков Андреевич возвращался с работы домой. Но стоило ему открыть ключом дверь, как Серафима Ильинична опрометью бросилась навстречу и загородила дорогу:

— Тсс!

— Что случилось? — шепотом осведомился Яков Андреевич.

— На нас свалилась мама!

— Чья мама? Откуда свалилась?

— Ну, мамочка, мамаша этой, вчерашней…

— Васиной вертихвостки? — догадался Яков Андреевич.

— Для тебя вертихвостка, а для нее любимая дочь!

— Сейчас я ее вышвырну! — Яков Андреевич решительно отвел жену в сторону и зашагал в комнату.

Жена побежала следом:

— Не вышвырнешь, она цепучая!

Яков Андреевич увидел Марину Петровну, которая лежала на диване, завернутая в плед, и читала журнал. Яков Андреевич вырвал у нее журнал:

— Я вижу, вы здесь разлеглись надолго!

— А вы, оказывается, грубиян! — спокойно парировала Марина Петровна. — Пока не вернете дочь, вы меня с этого дивана трактором не стащите!

— Я ее искать не нанялся!

— Поскольку именно вы выгнали ее на улицу! — все так же спокойно произнесла Марина Петровна.

Яков Андреевич сердито обернулся к жене.

— Сообщило местное радио по кличке Лида… — вздохнула Серафима Ильинична.

— Достаньте мне Наташу хоть из-под земли! — продолжала Марина Петровна. — Иначе я вас со свету сживу.

— Говорят, перед тем как жениться — погляди на невестину мать, твоя невеста станет потом такая же! — неожиданно улыбнулся Яков Андреевич. — Бедный Вася!

— А может быть, она в отца! — возразила Марина Петровна. — Может быть, у ее отца душевный характер! Может, он замечательный человек!

И тут раздался звонок.

Серафима Ильинична пошла отворять. В дверях появился Борис Иванович:

— Здравствуйте, извините, здравствуйте!

— Здравствуйте! — растерянно поздоровалась хозяйка.

— Извините… Если меня не обманули… таксист с бородой… зовут Вася, живет здесь?

— Здесь, только его дома нету и когда заявится, неизвестно…

— Тогда я подожду, — стеснительно сказал Борис Иванович, — это, конечно, не очень прилично… но я в уголочке, тихонечко…

— Вы что тут все повадились ждать Васю? — повысила голос Серафима Ильинична.

— Я обожду, чтобы, извините, поставить его на место, он у меня дочь украл!

— Пройдите в комнату! — скомандовала Серафима Ильинична. — Она там!

— Наташенька! — закричал Борис Иванович. — Что ты наделала?

Он вбежал в комнату и… увидел Марину Петровну, которая все еще лежала на диване.

— Не кричи! — строго сказала Марина Петровна. — Ты не у себя дома! Подойди поцелуй меня!

— А зачем? — не понял Борис Иванович. — И где Наташа? И почему ты здесь лежишь?

— Подойди ко мне! — приказала Марина Петровна и, когда бывший муж приблизился, порывисто обняла его за шею, поцеловала, повисла на ней, запричитала:

— Пропала наша Наташенька!

Борис Иванович пытался вырваться, но Марина Петровна держала его крепко.

— Ты меня задушишь! — сердился Борис Иванович.

— Я по тебе соскучилась! — не отпускала его Марина Петровна. — Ты мое утешение в эти трудные минуты!

— Все прибыли? — издевательски спросил Яков Андреевич. — Или еще кто ожидается?

— Все! — ответила Марина Петровна. — И не мешайте нашей встрече с мужем. Это негостеприимно. У вас есть и другие комнаты.

— Кажется, Сима, — сказал Яков Андреевич, — незваная гостья выживает нас из нашей квартиры. Давай обедать! — И вышел из комнаты.

Серафима Ильинична поспешила за ним.

Как только хозяева удалились, Марина Петровна выпустила Бориса Ивановича из цепких рук.

— Ты зачем меня обнимала? — усмехнулся Борис Иванович. — Ты все еще хочешь меня вернуть?

— Какой ты недалекий! — прошептала Марина Петровна. — Им нельзя знать, что ты меня оставил.

— А почему? — громко вопросил Борис Иванович.

— Тихо! — оборвала его Марина Петровна. — Это бы бросило тень на светлый образ невесты. Наташа собирается замуж!

— Ты сошла с ума! — ахнул отец.

— Не я сошла, а Наташа! — уточнила мать. — Рано или поздно они с Васей придут сюда, и я попробую вмешаться. Тихо! Кто-то идет!

В дверях появилась Лидка:

— Вас приглашают обедать!

— Спасибо, не стану вас обременять, — отказался Борис Иванович, — схожу поем в столовую.

— Это хорошо, — поддержала его намерения Лида. — А то у нас на всех не наготовлено. И вообще, доставать продукты, таскать их, готовить — такая каторга!

— А я у вас с удовольствием отобедаю! — поднялась с дивана Марина Петровна.

В это же время Вася пытался добыть Наташе номер в гостинице.

— Если администратор женщина, — шептал Вася, — тогда расчет на мое обаяние, если мужчина — на твое.

Администратор гостиницы сидела за длинным деревянным барьером. Вася шагнул вперед, но тут администратор неожиданно встала, и радушная улыбка поплыла по ее лицу.

— Добрый вечер! Как доехали?

— Спасибо, хорошо! — осторожно ответил Вася.

— Вам номер? Не стесняйтесь!

— Мне нужен на одного, — с неожиданной для нее робостью сказала Наташа, — на сутки, я вас очень прошу…

— Спасибо, — администратор продолжала сиять, — я так рада, что могу помочь. Вам с ванной или без?

— Если можно, с ванной, — почти прошептала Наташа.

А потрясенный Вася молчал.

— Вы, наверное, устали с дороги? — ласково сказала администратор. — Вы оставьте паспорт и пройдите в номер триста двадцать пять, передохните, а потом спуститесь и заполните листок прибытия, так удобнее, верно?

— У меня нет слов! — вымолвил Вася.

— Я потрясена, наверное, мне это снится! — Наташа отдала паспорт и, взяв у администратора направление, пошла к лифту.

— Главное, мы миновали родителей! — улыбнулся Вася. — Надо дать им время раскаяться.

А по лестнице спускалось вниз какое-то важное лицо. И важное лицо, проходя мимо администратора, сказало ей:

— Вашу систему обслуживания клиентов одобряю.

— Спасибо! — хором запели администратор и лица, сопровождавшие важное лицо.

Гости покинули гостиницу, администратор облегченно вздохнула, достала откуда-то снизу плакатик: «Свободных мест нет» — и водрузила на видное место.

И тут возник Борис Иванович.

— Извините, — начал он раболепно, — мне бы хотя бы не номер, а место, на одну ночь…

— Вы что, слепой, — рявкнула администратор, — или неграмотный? Видите, написано: «Свободных мест нет»!

Вечер уже клонился к ночи, и собор, который был виден из окна, высился темно-серой громадой.

Марина Петровна лежала на диване и иронически глядела на бывшего мужа, который застрял у окна:

— Я не приехал сюда смотреть на соборы! Бред, бред, бред! Я не хочу ночевать с тобой в одной комнате и тем более на одном диване!

— Тут не гостиница, — пожала плечами Марина Петровна, — и у них нет лишнего дивана!

Борис Иванович заметался по комнате:

— Где этот чертов Вася?

— Где-нибудь с твоей дочерью!

— Я его разберу на составные детали!

— Не надо! — посоветовала Марина Петровна. — Нам нужен целый зять, а не разобранный!

— Тебе весело! — продолжал бушевать Борис Иванович. — А я спать хочу. Где мне лечь, на полу?

— Абсурд! Ты лежал со мною рядом двадцать лет…

— Девятнадцать…

— Лишняя ночь ничего не меняет, а если ты ляжешь на полу и они войдут?…

— Зачем они среди ночи должны входить?

— Вдруг им что-нибудь понадобится? В шкафу, например…

— Двигайся! — решил Борис Иванович. — Ляжем валетом!

И тогда Марина Петровна начала смеяться:

— Мы с тобой лежали двадцать лет…

— Девятнадцать! — Борис Иванович взял подушку, кинул к ногам Марины Петровны и лег как был — в рубашке и брюках.

— И первый раз лежим валетом! — как говорится, от души смеялась Марина Петровна. — Слушай, а все эти двадцать лет…

— Девятнадцать… — стоял на своем Борис Иванович.

— Ты меня любил? Ну, сначала-то любил, я знаю, а потом это была привычка или чувство?

— Все было, чувство было, привычка была, а теперь я поставил на тебе крест! Ясно?

И тут Марина Петровна окончательно зашлась от смеха.

— Ты что? — не понял Борис Иванович. — Ты чокнулась?

— Нет… я представляю… твоя толстуха… узнает… что ты… сегодня спал со мной в одной постели!

Борис Иванович вскочил:

— Я ухожу!

— Куда? — Марина Петровна продолжала развлекаться. — Я ее никогда не видела, но я отлично представляю выражение ее лица, когда она узнает…

И тут в дверь постучали.

— Ложись! — скомандовала Марина Петровна. — И рядом со мной!

Борис Иванович схватил подушку, лег рядом, голова к голове.

— Входите! Кто там? — нарочно сонным голосом проговорила Марина Петровна, успев накинуть одеяло на бывшего мужа.

В двери появились Яков Андреевич и Серафима Ильинична.

— Вы уж извините! — сказала Серафима Ильинична. — Вы тут спите, как голубки, а мы извелись — переживаем!

— Значит, я их из дому шуганул, и что же теперь? Не приходят они! — добавил Яков Андреевич.

— Вы думаете, у вас и у нас нет выхода? — напрямую спросила Марина Петровна.

— У родителей всегда нет выхода! — вздохнул Яков Андреевич.

— Выход один — печь пироги! — закончила Серафима Ильинична. — Если вы, конечно, согласные. Беда-то общая.

Когда хозяева ушли, бывшие муж и жена остались лежать рядом, и бывший муж спросил:

— Где они будут жить? Наташа уедет в Новгород?

— Через мой труп! — образно высказалась бывшая жена. — Он переедет к нам. У нас теперь места хватает!

— Это точно, насчет места… — грустно согласился Борис Иванович. — Но в восемнадцать лет выскочить замуж, да еще за таксиста!

— Рано! — не стала спорить Марина Петровна. — И физик был бы лучше или какой-нибудь другой конструктор. А она полюбила таксиста. Таксисты, между прочим, прекрасно зарабатывают!

— С каких это пор ты стала меркантильной?

— Как всякой безмужней женщине, мне приходится думать о деньгах!

— Я забыл, что ты теперь безмужняя! Как тебе, кстати, без меня?

— Конечно, плохо! — откровенно призналась Марина Петровна. — И непривычно!

— Я тоже часто про тебя думаю. За годы совместной жизни я к тебе привык и привязался. Я вот завидую — где-то на Востоке можно иметь две жены!

— А ну переляг валетом! — гневно выкрикнула Марина Петровна. — Или нет, на пол! Только на пол!

Борис Иванович жалобно покивал головой, сполз с постели и стал укладываться на дощатый пол.

Наутро Наташа, с чемоданчиком в руке, весело сбежала по ступенькам гостиницы к обшарпанному «Москвичу», возле которого улыбался Вася.

— Билет взял?

— Вагон четыре, место одиннадцатое, нижнее. Выходит, ты приезжала глядеть на исторические памятники?

— И не более того! — Наташа полезла в машину. — Где ты провел ночь? Дома?

— А у меня вырабатывается привычка спать в гараже. Поскольку ты уезжаешь, я прошу об одолжении, хоть на секунду зайдем к родителям, я хочу, чтобы у них осталось о тебе симпатичное впечатление!

— Не пьешь, не куришь, — пожала тонкими плечиками Наташа, — любишь родителей, твоей будущей жене будет мучительно скучно. Ладно, сделаю тебе одолжение!..

Наташа первой распахнула дверь в комнату, где собрались две пары родителей, и, распахивая дверь, громко произнесла:

— Доброе утро, Серафима Ильинична и Яков Андреевич. Доброе утро, Лида! Я пришла сделать Васе прощальное одолжение! — и осеклась, потому что обомлела, не поверила своим глазам.

А Вася, который стоял сзади Наташи, растерянно поздоровался:

— Здрасьте, Марина Петровна! — и не удержался: — Вы откуда взялись?

В наступившей паузе послышался голос хозяйки дома:

— Вася, ты завтракал?

— Мама, — очнулась от шока Наташа, — это уже из области фантастики. Ты же плывешь на пароходе в Кижи!

— Мне тоже кажется, что плыву, и от всего происходящего меня сильно укачивает!

— Вы приплыли из Москвы на пароходе, во красота! — вставила Лидка.

— Наташенька, — позвал Борис Иванович, — я тоже изволновался, и я тебя тоже нашел.

— Мама, все-таки как ты сюда попала? — Наташа не могла ничего понять.

— Долго рассказывать! — отмахнулась от вопроса Марина Петровна. — Главное, я здесь!

— Как ты могла, Наташенька, — включился Борис Иванович, — уехать в Новгород, с мужчиной!

И тут Наташа взорвалась:

— А ты, Борюся, молчи! Ты вообще кто такой? Специалист по сытым женщинам?

— Вот это да, — оторопел Яков Андреевич, — фирменная семейка!

— Вася, где билет? — по-деловому спросила Наташа.

— Вот!

— Борюся, возьми! — приказала Наташа. — Вагон номер четыре, место одиннадцать, нижнее.

Борис Иванович растерянно взял билет и поднялся с места:

— Но я же твой папа!

— Бывший! — уточнила Наташа. — Может быть, ты забыл, но ты нас бросил! И нас связывают только фамилия и отчество. И то и другое можно сменить, стоит это совсем недорого.

— Господи! — воскликнула Серафима Ильинична. — Марина Петровна, вы-то смолчали, и мы вас в одну кровать.

Лидка радостно захохотала.

— Хороши сватья! — вставил Яков Андреевич. — То разводятся, то в обнимку лежат.

Борис Иванович поплелся к двери:

— Я, конечно, виноват, но я, конечно, ушел по большой любви!

Борис Иванович вышел на Темно-зеленую улицу, сел на скамейку на другой стороне и стал потерянно глядеть на дом номер два.

На балкон прокралась Лидка и громким таинственным шепотом заверещала:

— А я вам сочувствую!

— Спасибо!

— Ловите! — крикнула Лидка. Борис Иванович поднялся и поймал пакет. — Это мой школьный завтрак, а у меня склонность к полноте. Они вас не понимают, а я понимаю! Любовь оправдывает любой поступок, кроме убийства и измены Родине!

Борис Иванович вздрогнул и пошел не оглядываясь по Темно-зеленой улице.

А в квартире Марина Петровна говорила торжественным голосом, как на бракосочетании:

— Уважаемые Серафима Ильинична и Яков Андреевич. Люди вы вполне симпатичные, и к вам никаких претензий я не имею.

— Спасибо и на том! — раскланялся Яков Андреевич.

— Наташа, — распоряжалась Марина Петровна, — бери чемодан, негодяйка, и попрощайся!

— Прощайте! — улыбнулась Наташа.

— Прощайте! — повторила Марина Петровна. — Бог даст, больше не увидимся!

И ушла вместе с дочерью.

— А я пироги поставила… — вздохнула Серафима Ильинична.

— Сами съедим! — успокоил Яков Андреевич. — Без этой грубой женщины и без ее костлявой дочери. Как ее все-таки зовут, Валя или Наташа?

Как только Марина Петровна с Наташей оказались на улице, за ними стремительно выбежала Лидка:

— Вы с чемоданами? Уезжаете? А с Васей вы уже поженились или уже развелись?

И тут Вася, который вышел из подъезда, коротко сказал:

— Лидка, исчезни! — Он сказал это так, что Лидка хоть не исчезла, но замолчала.

— Вас довезти до вокзала или на автобусную станцию? — спросил Вася у Марины Петровны.

— Вася, не подходите близко! — посоветовала Марина Петровна. — Я не отвечаю за свои поступки, я в состоянии аффекта!

Она обняла Наташу за плечи, и они пошли по Темно-зеленой улице, каждая несла по чемодану.

— Вася! — осторожно поинтересовалась Лидка. — Что такое аффект?

Междугородный автобус «Новгород — Москва» шел с крейсерской скоростью сто километров в час.

Марина Петровна устроилась у окна. Наташа рядом.

Парень, который сидел сзади Марины Петровны, перегнулся к Наташе:

— Может, хотите у окна, могу уступить.

— Она не хочет у окна, — ответила за Наташу Марина Петровна, — она хочет сидеть рядом с матерью!

— Тебя я не понимаю, — сказала Наташа матери, — как ты могла находиться с ним в одной комнате, в одной кровати после всего!

— Во-первых, мы лежали валетом, во-вторых, то, что он приехал в Новгород, благородно, в-третьих, может быть, я по нему скучаю…

— Вы по-английски читаете? — снова обратился к Наташе парень. Был он востроносый, в очках. — У меня чудный детектив!

— Она не только по-английски, она по-русски не читает! — ответила за дочь Марина Петровна.

— Хотите конфетку «Вечерний звон»? — Настырный парень снова обращался к Наташе: — Их невозможно достать.

— Она конфет не ест!

— Хочу конфету! — Наташа взяла ее из рук парня и тотчас положила в рот.

— Послушайте, — Марина Петровна решительно обернулась назад, — что вы пристаете к дочери? Я ее с трудом вывезла из Новгорода, там у нее бородатый жених!

— Вместо бороды у меня очки! — Парень был невозмутим. — И можете не волноваться. Мне в голову не придет жениться!

Автобус затормозил.

— Пассажиры, желающие пообедать, — объявил водитель, — у вас имеется тридцать минут!

В столовой народу набилось битком. И когда вошли Наташа и Марина Петровна, места свободного не было видно ни одного.

— Сегодняшняя наука считает, что голодать полезно, — грустно заметила Марина Петровна.

— А завтрашняя наука, — Наташа оглядывалась по сторонам, — будет доказывать, что нужно есть без перерыва с утра и до ночи.

Тут Наташа заметила востроносого парня. Он призывно махал рукой.

— Смотри, — показала Наташа, — этот наглец занял нам место!

— Даже от наглеца бывает польза! — Марина Петровна решительно зашагала в заданном направлении.

— Я объясню вам мои мотивы! — сказал парень. — Я реставратор. Восстанавливаю старинную живопись. У вас, Наташа, лицо, как на фресках…

— Спасибо! — перебила Наташа. — Вы уже что-нибудь заказали?

— Для того чтоб заказать, как минимум нужна официантка!

— А почему она не подходит? — спросила Марина Петровна.

— Сейчас подойдет! — послышался сзади знакомый голос. — Танюша!

И Марина Петровна и Наташа сразу узнали голос, но не обернулись, а парень мгновенно оценил ситуацию и замолчал.

Подбежала официантка.

— Три обеда на твой вкус, срочно, Танюша!

— Четыре обеда! — уточнил востроносый.

— Четыре! — согласился Вася. — Сейчас я добуду себе стул.

— Вы что же, нас преследовали? — вспыхнула Марина Петровна.

— Да! — ответил Вася.

— Ты мчался на своем «Москвиче» со скоростью нашего автобуса? — спросила Наташа.

— Да! — ответил Вася.

— И ты едешь в Москву? — спросила Наташа.

— Да! — ответил Вася.

— Какой вы, Вася, приставучий! — поморщилась Марина Петровна. — Наташа не хочет вас видеть!

— Не хочу! — подтвердила Наташа.

— А меня? — спросил востроносый.

Вася взял востроносого за шиворот и приподнял.

— Не болтай ногами, и так тяжело! — И понес востроносого к выходу.

Официантка принесла четыре обеда и, не снимая тарелок с подноса, смотрела, как Вася выносит востроносого на улицу.

— Оставить три обеда? — замешкалась официантка по имени Танюша.

— Нет, четыре! — попросила Марина Петровна. — Четвертый обед я беру на себя!

Вася вернулся к столику, за которым обедали Наташа и Марина Петровна, и принялся есть суп.

— Сегодня ты выдал гигантскую промашку, — сказала Наташа, — я не люблю громил!

— Я тоже! — вставила Марина Петровна. — Применять силу против слабого!..

Вася молча ел суп.

— Лишний шницель, — сказала Наташа, — мы возьмем тому парню!

В дверях столовой появился водитель:

— Пассажиров рейсового автобуса прошу занять свои места!

Возникла официантка:

— С вас четыре восемьдесят!

— Идите, я заплачу! — первый раз нарушил молчание Вася.

— Но мы не нуждаемся… — начала было Марина Петровна, но Наташа ее прервала:

— Пусть платит, должен он получить радость!

И женщины вместе с другими пассажирами заспешили в автобус. Когда автобус тронулся, Наташа и Марина Петровна поглядели в окно и увидели Васю, который грустно оглядывал свой облезлый «Москвич». Шины у «Москвича» были спущены, и он буквально лежал на обочине…

— Это я, — востроносый парень жевал бутерброд, — спустил ему шины. Спасибо за шницель!

Тем временем Борис Иванович уже возвратился домой. Жена кинулась навстречу:

— Ну, успокоился, нашел Наташу?

— Нашел, но не успокоился. Она хочет менять отчество!

— Борюся, скоро она не только отчество, но и фамилию сменит!

— Не смей! — зашумел Борис Иванович. — Называть меня этим дурацким именем! — Он устало опустился в кресло, подскочил как ужаленный и брезгливо, кончиками пальцев поднял груду дамского белья. — Что у тебя за страсть всюду раскидывать свое белье?

— Хорошо, хорошо… — Жена выхватила тряпки из рук мужа. — Ради тебя я согласна прятать белье в шкаф. Только не нервничай. К твоему приходу я запекла утку с черносливом и изюмом. Это, Борюся, так вкусно!

Борис Иванович грозно двинулся на жену:

— Ненавижу чернослив, его дают при больном кишечнике, ненавижу изюм! Дай мне простую человеческую котлету! И если ты еще раз назовешь меня Борюсей…

— Не назову и сбегаю принесу тебе котлет по шесть копеек штука, — жена заспешила к выходу, — я эту пакость обваляю в тесте, залью яйцом, и ты, Борюся, поешь с удовольствием!

Борис Иванович некоторое время выжидал, а потом кинулся к телефону и набрал номер.

— Наташка? — Лицо Бориса Ивановича, выразило крайнюю радость. — Как это вы вернулись так быстро? Что слышно?… Ты вышла замуж или не вышла?… Как мама?

— Ты потрясающий человек! — ответила Наташа. — Сначала ты нас бросаешь, потом ты мчишься за нами в Новгород, надоедаешь, звонишь. Оставь нас в покое, и меня, и тем более маму! Понятно?

— Нет! — сказал Борис Иванович. — Мне непонятно, почему я не могу звонить. Мне ведь интересно… — Прислушался, а в трубке были уже короткие гудки.

Погрустневший Борис Иванович еще подержал ее в руках, а потом медленно опустил на рычаг. И порывисто обернулся.

За спиной стояла жена. Борис Иванович не заметил, как она подошла.

— Подслушиваешь! — мгновенно вспылил Борис Иванович. — Незаметно в квартиру вошла, на цыпочках, да?

— Я тебя люблю! — горько сказала жена. — Я тебя очень люблю. Ты страдаешь, а мне тоже плохо… Не перебивай! Я понимаю, у каждого свои привычки, и ты никак не можешь привыкнуть к моему, то есть к нашему, дому.

— Я привыкаю, — улыбнулся Борис Иванович, — я тоже очень тебя люблю.

— Ты прав, — продолжала жена, — я не буду готовить, пойдем в столовую!

— Пойдем! — озорно подхватил Борис Иванович. — Ты молодец!

И они зашагали к выходу.

— Отравимся, — так же озорно продолжала жена, — оба! И нас на одной машине свезут в больницу! Чтобы тебе было хорошо, я согласна травиться!

И Борис Иванович захохотал.

Когда Марина Петровна пришла на работу в районный загс, сотрудники во главе с Варварой окружили ее:

— Как съездили?

— Бесподобно! Сплошной комфорт!

— Каюта была на двоих? — расспрашивала Варвара. Сегодня она готовилась поздравлять молодоженов и потому была уже опоясана алой лентой.

— Конечно. И на корме. Это тише, дальше от музыкального салона. И соседка попалась симпатичная… кандидат наук.

— А как кормили?

— Нормально. А главное, — вдохновенно врала Марина Петровна и сама уже почти верила тому, что говорила, — вокруг немыслимая красота. Теплоход, он плывет исключительно по воде. А вода… девочки… ночью искрится.

Сотрудницы застонали.

— Стоишь на палубе… Луна… вода… рыбаки…

— Где рыбаки? — не поняла Варвара.

— Где? — задумалась Марина Петровна. — Где им быть? На берегу. С удочками. Только удочки ночью плохо видны.

— А из памятных мест? — спросила Варвара. — Что вам больше всего…

— Кижи! Церковь из дерева… Она… как бы парит в воздухе. Ничего не весит, ни грамма. Вот закрываю глаза, — Марина Петровна закрыла глаза. — Закройте глаза!

Все сотрудницы закрыли глаза.

— Видите Кижи — памятник деревянного зодчества Древней Руси?

— Видим, — сказала Варвара. — Только смутно…

— Варвара, я тебе в Кижах сувенир приобрела. — Марина Петровна развернула пакет. — Видишь, графин в форме медведя.

Растроганная Варвара взяла графин:

— Я тронута до самой глубины… — и изумилась. — А почему на нем написано «Новгород»?

— Знаешь нашу торговлю, — мгновенно нашлась Марина Петровна. — В Кижи завезли только с надписью «Новгород»!

— Марина Петровна! — предложила Варвара. — Ко мне один человек приехал, почти родственник. Он тоже собирается в Кижи. Придите ко мне и поделитесь с ним впечатлениями!

— А что? Приду и запросто поделюсь! А теперь отдавай ленту!

И скоро Марина Петровна уже стояла в зале торжественной регистрации брака в торжественной позе и говорила проникновенно:

— Дорогие молодожены! В этот необыкновенный день…

Родственник Варвары оказался здоровенным, громогласным командированным.

Он увидел вошедшую Марину Петровну и гаркнул:

— Вот она какая, значит, начальница? Володя меня зовут!

— А вы, Володя, всегда такой большой? — спросила Марина Петровна.

— Только в командировке. Дома, как увижу жену, так два или три сантиметра долой! — И захохотал, довольный собственной остротой.

— За стол, давайте за стол! — позвала Варвара.

— С чего начнем? — сел за стол Володя. — С водочки или интеллигентно, коньячок?

— Спасибо, я не пью! — отказалась Марина Петровна.

— Можно звать вас по имени? — спросил Володя. — Просто Мариной.

— Нет, нельзя.

— Про непьющих, Марина, я только в газетах читал. Ну! — Он поднял рюмку. — Со свиданьицем, со знакомством, чтобы елось и пилось, чтоб гулялось и жилось!

Марина Петровна отпила маленький глоток:

— Варвара, ты говорила, Володя хочет ехать в Кижи?

— Хочет, — быстро сказала Варвара. — Володя, верно, ты хочешь в Кижи?

— Брехня! — рубанул Володя. — Марина, вы почему халтурите, не допили? Марина, Варвара вас любит, она мне говорит: «Володя, такой начальницы свет не рождал. А ты, Володя, весельчак».

— Володя, замолчи! — крикнула Варвара.

— Нет, продолжайте, — попросила Марина Петровна, — это очень интересно. — И выразительно поглядела на Варвару.

— Варвара, она моего друга жена. Она мне говорит: «Володя, ты человек заводной, развлеки начальницу! А то у нее беда»…

Марина Петровна поднялась из-за стола:

— Этого, Варвара, я тебе никогда не забуду!

— Но, Марина Петровна… — Варвара вся сжалась в комок.

Однако Володя взял Марину Петровну за плечи, хватка у него была такая, что Марина Петровна, как ни рвалась, вырваться не смогла.

— Это не по-людски, не по-нашенски. Я тебе говорил — Варвара тебя любит!

— Не смейте говорить мне «ты»!

— Не пугай, не боюсь! Варвара дельно придумала нас познакомить, потому что ты женщина классная!

— Что ты несешь, я старше тебя лет на десять!

— Тебе сколько? — Володя все еще не выпускал Марину Петровну. — Мне тридцать семь.

— А мне сорок!

— Разница то что надо! — сказал Володя. — А теперь без трепу. Ты забудь, что начальница, и вспомни, что ты женщина. Сядь!

К собственному удивлению и к еще большему удивлению Варвары, Марина Петровна села.

— Значит, Варвара, ты мне ухажера нашла? Спасибо тебе за заботу. Теперь давайте гулять!

— Вот это разговор! — обрадовался Володя. — Я сразу засек, что у тебя взгляд озорной! Я еще за тобой так приударю, что вся Москва ходуном пойдет!

— Марина Петровна, вы его не слушайте, — пролепетала Варвара, — я просто хотела…

— А ты, Варвара, — перебилд Марина Петровна, — не забудь на работе всем рассказать в подробностях, что было и не было.

— Варвара болтать не будет! — сказал Володя. — Она свой парень. Марина, давай выпьем за твое счастье!

— А в чем оно, мое счастье? — подумала вслух Марина Петровна.

И Володя серьезно ответил:

— Счастье в том, чтобы уметь, будь оно все неладно, чувствовать себя счастливой!

И Марина Петровна выпила, и голова у нее закружилась, и она вдруг сказала:

— Хочу танцевать!

— Варвара, есть у тебя в наличии музыка? — спросил Володя.

Варвара включила магнитофон.

— Будем плясать, — спросил Володя, — по-современному, как на пружинах, или как раньше, волоком?

— По-современному! — убежденно сказала Марина Петровна. — Только я не умею!

Они танцевали, смеялись, Марина Петровна, подражая Володе, отчаянно вертела плечами и бедрами, а потом Володя приподнял Марину Петровну и перекинул через себя.

— Еще примем, — предложил Володя, — по маленькой, по беленькой?

— Муж меня бросил, подлец, а? — Марина Петровна еще задыхалась от танца.

— Не подлец, а дурак! — сказал Володя. — Таких, как ты, не бросают, таких на руках носят!

— Врешь!

— Не сойти мне с этого места! — поклялся Володя. — Чтоб на меня парша напала, чтоб я мыша съел!

Вечером Володя провожал Марину Петровну домой.

— Ты чего так рано сорвалась? Время детское — десять!

— Устала! — честно призналась Марина Петровна.

— Я тебе вот что скажу, — искренне заговорил Володя, — вначале я так, дурака валял, а потом — присмотрелся, пригляделся… Я ведь в Москве бываю — в месяц раз…

— Намек поняла! — улыбнулась Марина Петровна. — Только ты лучше себе молоденькую подбери, чтобы ножки точеные и рот до ушей, как теперь модно!

— Пробовал! — откровенно ответил Володя. — Только все они одноночки!

— Одноночки? — повторила Марина Петровна, сначала она не поняла, а потом рассмеялась.

— Говорить с ними о чем?!

— Ах, я тебе нужна для разговора!

— Ты пойми, — продолжал Володя, — в тебе опора есть, обстоятельность, верность.

— Зато в тебе-то верности перебор! — усмехнулась Марина Петровна. — У тебя ведь жена. И не понравился мне этот разговор. Испортил ты вечер, Володя!

— Когда я был молодой, — сказал Володя, — я боролся в полутяже. А у борцов, когда тебе худо, уползают с ковра. Так вот, если по-настоящему, надо стоять, как телеграфный столб, но с ковра не уползать!

— Сойдите с ковра! — улыбнулась своему Марина Петровна.

— Я с тобой не финтю, баки не забиваю, я с тобой на ковре, я тебе говорю — ты мне здорово понравилась как женщина и как товарищ. Напои меня чаем, пить хочу!

— Пойдем, — пригласила Марина Петровна, — товарищ!

-Ты умеешь заваривать чай? — как всегда громогласно, спросил Володя, когда они вошли в комнату.

— Я бездарная! — гордо ответила Марина Петровна. — Я вообще не умею готовить!

— Я тебя научу заваривать чай, и я тебя научу готовить сациви! Будешь учиться?

— Буду!

— Есть в хозяйстве чайник фарфоровый или чайник фаянсовый?

— Есть, на кухне, товарищ начальник! — весело доложила Марина Петровна.

— Вперед, на кухню!

И тут из своей комнаты вышла Наташа и удивленно воззрилась на Володю:

— Мама, что это за громада?

— Ты кто? — спросил Володя. — Дочь?

— Я не с вами разговариваю!

— Это моя Наташа! — представила дочь Марина Петровна.

— Во, здорово! — гаркнул Володя. — И у меня дочь Наташа! И тоже задается, потому что тоже красивая… деваться некуда от ее красоты!

— Что здесь происходит? — строго продолжала Наташа.

— Я развлекаюсь! — объяснила Марина Петровна. — Я буду учиться готовить сациви!

— Кто этот баскетболист? Откуда ты его выкопала? — Наташа делала вид, будто не замечает Володю.

— Я тебе не баскетболист! — строго одернул Володя. — Я нормальный советский инженер, которому сильно понравилась твоя мама. И если ты будешь так со мной разговаривать, я тебя прихвачу за шкирку, снесу обратно в комнату и привяжу к кровати!

Марина Петровна захохотала.

— Мама, — Наташа не могла прийти в себя, — ты ли это?

И тут раздался звонок в дверь.

— Открой! — приказала Марина Петровна. — А мы уходим на кухню!

И действительно ушла с Володей на кухню. А Наташа открыла дверь и… увидела Катерину, новую жену Бориса Ивановича.

— Вы?… — Сегодня Наташе суждено было изумляться. — Как вы смели прийти?

— Тсс! — зашептала Катерина. — Наташенька, Борюся тебе звонит, а ты трубку кидаешь… А я тебе не посторонняя, я тебе все-таки мачеха!

— Выйдите! — потребовала Наташа, но Катерина осталась и плотно прикрыла дверь.

— Меня допекло! И поэтому, как только Борюся уехал на аэродром…

— Он сбежал от вас на самолете?

— Нет. Министерство послало его в Караганду, на какое-то совещание, на четыре дня. Он весь извелся… Ты мне скажи — ты вышла замуж? Или я с матерью поговорю…

Наташа задиристо улыбнулась:

— Проходите на кухню, правда, мама там не одна, а со своим Володей!

— У нее есть Володя? — обрадовалась Катерина. — Это большая удача для всех нас.

Катерина поспешила на кухню, а Наташа, которая следовала за ней, объявила:

— Мама, к тебе пришла за помощью новая жена твоего бывшего мужа!

Марина Петровна не нашлась что и сказать. Она сразу осунулась и стала беззащитной. А Володя поморщился:

— Чего на свете не бывает!

— Что вам нужно? — опомнилась Марина Петровна.

— Мариночка Петровна, мой Борюся из-за Наташеньки совсем пошатнулся, у него шея дергается… — Катерина показала, как у Бориса Ивановича дергается шея. — Он не может без контакта с дочерью. Пожалейте его!

— Контакта не будет, пусть дергается! — ответила из-за спины Наташа.

— Наташа вам ответила! — повторила Марина Петровна.

— Зря я к вам приходила, — обиженно поджала губы Катерина. — Я думала, вы люди, а вы — бессердечные какие-то…

— Она еще и обижается! Это колоссально! — Володя наконец-то нашел повод захохотать.

Катерина быстро пошла к выходу. Наташа за ней.

— Ты, Наташа, язва! — сказала Катерина. — А он меня обожает!

— Обожать легко, — мудро заметила Наташа, — вот если бы любил…

Катерина ушла.

На кухне Володя спросил:

— И вот из-за этого студня он от тебя мотанул?

Наташа услышала и улыбнулась.

А Марина Петровна заплакала. Сначала она тихонько плакала, потом губы у нее запрыгали, и она заплакала навзрыд.

— Да нет, — принялся успокаивать Володя, — это непорядок. Надо уметь забывать… — И так как Марина Петровна не переставала плакать, Володя позвал: — Наташа, помоги!

Пришла Наташа:

— Ну что ты, мама… Ну, не надо…

— Надо! — сказала сквозь слезы мать. — Эта особа мне жизнь разбила!

Володя печально поглядел на Наташу:

— Может, все-таки попьем чаю?

— Я поставлю чайник! — кивнула Наташа.

— Давайте пить чай! — вздохнула Марина Петровна. — Володя, не забудь, ты обещал научить меня готовить, — и пошутила: — А то я не умею, а меня из-за этого муж бросил.

Поздним вечером Борис Иванович в обнимку со своей новой женой смотрел телевизор.

— Во мне есть изюминка? — Жена склонила голову на плечо Бориса Ивановича.

— В тебе кило изюма!

— Нет, я серьезно. Ты счастлив?

— Да!

— По-настоящему?

— По-настоящему, говорят, счастливы только дураки! — улыбнулся Борис Иванович.

Толстушка тоже улыбнулась и приподняла голову:

— А ты знаешь, твоя бывшая жена…

— Она меня не интересует! — перебил Борис Иванович.

— Она завела себе кой-кого… мощный, как тягач!

— Мне это безразлично! — Борис Иванович порывисто встал. — Мне хорошо с тобой! Выключи телевизор, я есть хочу!

— Я тоже! — просияла жена. — Люблю поесть на ночь глядя. Пирог с капустой пойдет? — И выключила телевизор. — Борюся, ты не обижайся, что я тебе рассказала. Но я просто хотела, если тебя иногда мучает совесть…

— Я бессовестный! — с подчеркнутой беззаботностью отозвался Борис Иванович. — А насчет Марины, пожалуйста, перестань волноваться на эту тему!

— По-моему, это ты волнуешься!

— Я спокоен, и я буду есть пирог с яблоками!

— С капустой!

— Ну конечно, ты сказала «с капустой»! — Борис Иванович обнял жену. — Как это я мог спутать капусту с яблоками!

Утром Марина Петровна вышла из дома, спеша на службу, увидела возле дома светло-зеленую «Волгу» с шашечками на боку и услышала, как водитель пригласил ее:

— Садитесь, вам куда ехать?

— Спасибо, — отказалась Марина Петровна, — я на такси не езжу, я живу на зарплату!

— А вас, Марина Петровна, я довезу даром!

И тут Марина Петровна изумленно обернулась и увидела Васю, который как ни в чем не бывало вышел из машины.

— Здравствуйте!

— Ты еще как здесь оказался? Приехал на такси из Новгорода?

— С сегодняшнего дня в Москве работаю!

— Ты бессовестный, ей всего восемнадцать!

— Этот недостаток можно ей простить! — сказал Вася.

Тут к такси подбежал мужчина:

— На Казанский вокзал, срочно!

Вася быстро сел в машину и на прощание крикнул Марине Петровне:

— А в наших с вами отношениях наметился явный прогресс!

— В чем ты нашел прогресс? — возмутилась Марина Петровна.

— В том, что вы стали говорить мне «ты»! — сообщил Вася и уехал.

Марина Петровна задумчиво смотрела ему вслед.

А когда Марина Петровна, ошеломленная событиями, добралась наконец до своего загса, то у входа ей загородил дорогу… Борис Иванович.

— Что за безобразие! — встретил он свою бывшую жену. — Почему ты опаздываешь на работу? Когда я теперь попаду в министерство!

— Пусти, дай пройти!

— Нет! — Борис Иванович был неожиданно решителен. — Не пущу!

— Меня ждут посетители!

— Обождут, ничего им не сделается! Ты мне можешь сказать, что это все значит? Мы прожили с тобой двадцать лет!

— Девятнадцать!

— Мне надоели твои уточнения, и стоило мне от тебя уйти, как ты… сколько прошло времени, месяц?

— Больше!

— Ты… вроде порядочная женщина, а заводишь себе верзилу с мышцами? Это отвратительно!

— Ты зря, Володя симпатичный. Он не замухрышка, как некоторые. Он честный, сильный, он прямодушный!

— А ты… ты… распущенная… Ты беспутная…

И тогда Марина Петровна принялась хохотать. Ее буквально трясло от хохота.

— Перестань! — нервничал Борис Иванович. — На нас смотрят!

— Значит, ты… закатываешь мне сцену ревности?

— Это не сцена ревности!

— Нет, типичная сцена ревности! Ты ушел к другой, а прибегаешь меня ревновать!

— Я не ревную!

— Нет, ревнуешь!.. — И тут Марина Петровна вдруг перестала смеяться, стала серьезной и сказала тихо, очень тихо: — Ой, Борька, ты меня любишь!

— Нет, не люблю! — снова заспорил Борис Иванович.

— Любишь!

— Нет!

— Нет?

— Да!

— Значит, да?

— Да, что не люблю! Я забочусь о дочери, а ты подаешь ей дурной пример!

— Я тебе даю развод, без суда! Пошли! — неожиданно предложила Марина Петровна.

— Пошли! — согласился Борис Иванович. — Только у меня нет с собой заявления!

— Новое написать — пара пустяков!

— А паспорт нужен?

— Нужен!

— А у меня нет с собой паспорта!

— Просто ты уже не хочешь со мной разводиться!

— Нет, хочу! Я принесу паспорт и заявление! — И Борис Иванович зашагал по улице.

Вечером, когда Марина Петровна вернулась домой, Наташа поспешно вышла ей навстречу:

— Мама, я должна тебе что-то сказать…

— Все, что ты скажешь, я знаю заранее. Зато я тебе расскажу! — В голосе Марины Петровны звенела счастливая гордость. — Сегодня твой отец закатил мне сцену ревности! Я думаю, он бы меня прибил, но на улице было слишком много прохожих!

— Мама, наш папа — прошедший этап, а я тебе должна сообщить…

— И прошедший и, быть может, будущий! Он готов был меня растерзать, он меня любит!

И только сейчас Наташа очнулась.

— И ты его пустишь обратно?

— Конечно, я с ним прожила двадцать лет.

— Девятнадцать!

— С годами люди в ком-то нуждаются. Подожди. — Марина Петровна решительно предупредила попытку дочери заговорить. — Да, я знаю его недостатки, но, сложенные вместе, они превращаются в достоинства.

— А ты уверена, — язвительно спросила Наташа, — что он снова не сбежит к толстухе?

— Знаешь, как говорится, хорошо там, где нас нет, а он побывал там, где нас нет, и понимает теперь, что лучше там, где мы есть! Суета сует…

Раздался звонок. Наташа посмотрела на мать.

— Наверное, Вася! — беспечно сказала Марина Петровна.

— Откуда ты знаешь?

— И знаю, и догадываюсь!

— Мама, — тихонько призналась Наташа, — возможно, даже очень возможно, что я его люблю!

— Ну, это уж черт знает что! — мгновенно вспыхнула Марина Петровна. — У меня, вероятнее всего… нет, почти наверняка, восстанавливается личное счастье, а ты вот так по голове — бесчеловечно, без подготовки, без обработки — бах — люблю!

— Мама… ты не волнуйся, ты мне лучше посоветуй, что делать?

— Что делать? — Марина Петровна на секунду задумалась. — Во всяком случае, не держать его на лестнице, а впустить в дом!

Она сама открыла дверь и… замерла от удивления.

За дверью из-за груды чемоданов, коробок, пакетов улыбались Серафима Ильинична и Яков Андреевич.

— Здрасьте, родственнички! — почти пропел Яков Андреевич. Обнял оторопевшую Марину Петровну и расцеловал в обе щеки. — Здравствуй, доченька. — Он проделал то же самое с окаменевшей Наташей.

— Здрасьте, родные. — Теперь полезла целоваться Серафима Ильинична. — Яша, тащи вещи в квартиру! Где Вася? Пусть поможет!

— Васи нет! — сухо сообщила Наташа.

— Ничего, обождем! — Яков Андреевич уже перетаскивал чемоданы. — Нам торопиться некуда, мы недели на две, не больше!

— На две недели! — эхом отозвалась Марина Петровна. — И главное вовремя!

— А где Вася-то? — спросила Серафима Ильинична.

— Наверное, на работе! — ответила Наташа. — Или у себя в общежитии!

Стало тихо, Яков Андреевич взялся за чемодан.

— Поехали обратно на вокзал! — Серафима Ильинична взялась за другой чемодан.

— Поставьте ваши чемоданы! — неожиданно громко потребовала Марина Петровна. — Наташа обрадовалась! Поглядите на нее — видите, какая она счастливая!

Серафима Ильинична и Яков Андреевич как по команде поставили чемоданы и поглядели на мрачную Наташу.

— Она не улыбается, — продолжала Марина Петровна, — потому что взволнованна, а то, что молчит, — влияние Васи, он всегда молчит!

— Это верно… — осторожно поддержал Яков Андреевич.

— Пока они не расписаны, Вася не может здесь жить, я этого не допустила. Все должно быть по правилам! Вы согласны?

— Я согласна! — осторожно сказала Серафима Ильинична.

— И я тоже! Согласен! — поддержал Яков Андреевич.

— Наташа, пригласи ужинать! — попросила Марина Петровна.

— Мама, — Наташа наконец-то улыбнулась, — последнее время ты меня постоянно изумляешь. Гости, пожалуйста, ужинать!

— Сейчас, — сказал Яков Андреевич, — только я вещи внесу!

— Вещи внесу я! — Вася появился в дверях. — И если меня позовут, тоже поем!

— Тебя позовут! — грустно улыбнулась Марина Петровна. — У родителей всегда нет выхода!

В зале для торжественной регистрации брака Марина Петровна стояла, гордо выпрямившись.

Жгуче-алая лента пересекала Марину Петровну по маршруту плечо — грудь — талия — верхний край бедра. В этом месте лента пряталась за спину.

— Дорогие молодожены! — говорила Марина Петровна, и ее голос трепетал. — В вашей жизни сегодня самый радостный и самый счастливый день. Вы вступаете в новую жизнь. Теперь по большому жизненному пути вы пойдете рядом! Будьте счастливы!

Она отерла увлажнившиеся глаза и в проеме двери увидела мужа. Вид у мужа был сомнительный — глаза затравленные, галстук сбился набок.

Марина Петровна быстро подошла к Борису Ивановичу.

— Ну? — спросила Марина Петровна. — Ты принес паспорт и заявление? А сегодня я не развожу, сегодня только регистрирую!

— Я ничего не принес! — сказал Борис Иванович. — Марина, возьми меня обратно!

— Я об этом подумаю, — пообещала Марина Петровна, — но почему у тебя такой взлохмаченный вид? Она тебе задала трепку?

— Да!

— Но ведь я не умею готовить.

— Я согласен есть полуфабрикаты!..

— У меня в доме никогда не будет художественного беспорядка!

— А я люблю чистоту и порядок!

— И я не буду придумывать тебе слюнявые клички, я просто не умею этого делать.

— Пожалуйста, не придумывай! Знаешь, сколько лет мы без кличек прожили?

— Девятнадцать, — улыбнулась Марина Петровна.

— Нет, двадцать!

— Девятнадцать!

— Нет, двадцать!

— Девятнадцать!

— Нет, двадцать! Вспомни, какое сегодня число, Марина, именно сегодня двадцать!

Жених не выдержал. Он по ковру заспешил к Марине Петровне, остановился на некотором расстоянии и сказал не без возмущения:

— Товарищ с лентой! Сколько можно ждать? Вы должны дать нам команду меняться кольцами? Вы на работе, это ваш долг!

— Хватит! — неожиданно закричала Марина Петровна. — Целый день я всех поздравляю, всем говорю приветственные слова… — Она передразнила сама себя: — В знак бесконечной любви друг к другу. Я повторяла это сегодня тридцать один раз! Могу я когда-нибудь сама выйти замуж? И сойдите с ковра!

1978 г.

Почти смешная история

Дома у меня висит на стене пейзаж, написанный Василием Васильевичем Мешковым на Оке, в тех самых дивных местах, где пишет пейзаж один из главных персонажей фильма, художница Таисия, и где Петр Фоменко снимал «Почти смешную историю». С известным театральным режиссером Петром Фоменко мы встречались в работе для сцены, для теле- и для киноэкрана, то есть во всех трех вариантах, возможных для режиссера и для драматурга. Сценарий «Почти смешной истории» я послал Фоменко в Ленинград, где он возглавлял тогда Театр Комедии. В главных ролях фильма были заняты замечательные артисты: Ольга Антонова и Михаил Глузский. Сыграли они, по-моему, превосходно. Если Глузского знают буквально все зрители, то Антонову, поскольку она появляется на экране редко, — не все. Она популярна, пожалуй, лишь в Ленинграде как театральная актриса. Мне очень хотелось сопроводить сценарий большим количеством иллюстраций, но, увы… Фильм снимался на телевидении, где почему-то по штату на картине не положено иметь фотографа. Удалось разыскать лишь два фото, случайно кем-то снятые.

В «Почти смешной истории», так же как и в «Поездках на старом автомобиле», Фоменко вместе с драматургом, говоря словами режиссера, обращаются ко всем, кому уже порядочно за тридцать, или даже за сорок, или даже за пятьдесят «Эй, не унывайте! Все еще возможно…»

Портить жизнь может кто угодно и что угодно, даже собственный чемодан.

Сначала Иллария Павловна довольно легко достала сверху, с багажной полки, этюдник и здоровенный холщовый зонт, ручка которого имела внизу металлическое острие.

Картонки, перехваченные бечевкой, и чемодан лежали в ящике под нижней полкой. Таисия Павловна приподняла полку, а Иллария Павловна легко выволокла картонки. Зато чемодан никак не давался. Иллария раскраснелась и запыхтела, чемодан то отрывался от пола, то снова бухался на место.

— Надо было брать не один большой, а два маленьких! — сказала Таисия Павловна.

— Тогда получалось пять предметов, как их нести в четырех руках? — Иллария собрала все свои силы, выдернула проклятый чемодан из ящика и опустила на пол.

Поезд уже тормозил, за окном потянулись почернелые кирпичные строения — депо и склады, — поезд приближался к станции.

Иллария ногой проталкивала чемодан по коридору. Чемодан, комкая ковровую дорожку, нехотя продвигался к тамбуру.

Таисия Павловна вынесла на платформу этюдник и зонт, приняла у Илларии картонки и теперь смотрела, как сестра мучается с чемоданом, который отказывался покидать поезд.

— Безобразие! — злилась Таисия Павловна. — Ни одного носильщика!

Иллария догадалась и стала сдвигать чемодан на край, словно собираясь скинуть его вниз, потом накренила и сначала одним углом поставила на ступеньку, потом другим. Так чемодан сошел на платформу.

— Слава Богу! — обрадовалась Таисия. — Пошли!

— Сейчас! — попросила Иллария. — Я немножечко наберусь сил.

Левой рукой она подхватила картонки, правой сжала ручку чемодана, оторвала его от платформы, сделала несколько шагов и остановилась:

— Я пас… Он меня одолел!..

— Давайте-ка вашу бандуру! — внезапно раздался мужской голос.

Обе сестры подняли головы и увидели мужчину, ничем не примечательного мужчину, шляпа, усы щепоткой, глаза серые, прищуренные, плащ стандартный, румынский. Зимой этот плащ можно носить на подстежке. Мужчина был уже немолод, лет так что-нибудь около пятидесяти. Он тоже шел с поезда, в руках у него был только портфель.

Мужчина приподнял чемодан.

— Ого! — сказал мужчина. — Что вы туда напихали, золото?

— Краски! — объяснила Иллария. — Краски в тюбиках. Большое вам спасибо. Без вас мы бы просто пропали…

Теперь мужчина шел впереди. А за ним едва поспевали сестры. Иллария несла теперь картонки и зонтик, а Таисия этюдник.

Мужчина шел быстро, и Таисия прошептала:

— А он не хочет украсть чемодан? Почему он спросил, что там внутри?

— Зачем ему твои краски? — вопросом ответила Иллария.

В этот момент чемодан вырвался у мужчины из рук и грохнулся на перрон. Мужчина засмеялся.

— Не вижу ничего смешного! — возмутилась Таисия Павловна. — Вы оторвали ручку! Как мы теперь его понесем?

— Возьмите ручку и ждите меня здесь, — коротко приказал мужчина и исчез.

— Исчез! — Таисия была вне себя. — Не надо было давать чемодан этому проходимцу.

— Ручка совсем развалилась, — вздохнула Иллария. — Я думаю, он пошел за тачкой.

— За тачкой, за телегой! — передразнила сестра. — Какая ты хилая стала, чемодан не можешь нести. Я бы запросто донесла, только мне нельзя перегружать руку, мне потом трудно рисовать.

Возле пострадавших остановился элегантный пассажир в элегантном пальто, элегантной шляпе и с элегантным чемоданчиком «дипломат».

— Я вам сочувствую, — деликатно сказал он. — У меня был похожий случай в Чернигове. Иду по перрону, несу чемодан, о чем-то задумался. Как вдруг ощущаю — мой чемодан стал необычайно легким. Смотрю — в руке у меня только ручка, а чемодана нет… до сих пор.

— Всего хорошего! — попрощалась Таисия Павловна.

— Вам тоже всего наилучшего, и вам, и вашему чемодану! — Незнакомец элегантно приподнял шляпу и элегантно двинулся в направлении вокзала.

Тут вновь появился мужчина в румынском плаще, принес моток веревки.

— В камере хранения выклянчил… — сказал он, приподнимая чемодан и перевязывая его.

— Веревка не выдержит! — заметила Таисия, а Иллария поблагодарила:

— Огромное вам спасибо за веревку!

— Вы куда, на квартиру, в гостиницу? — спросил мужчина, снова пускаясь в путь.

— Нам на такси, мы в гостиницу!

— На такси жуткий хвост! — возразил мужчина. — Поедем на трамвае!

— Конечно, — проворчала Таисия Павловна, — если бы вы не устроили всю эту катавасию с чемоданом, мы были бы одними из первых.

Мужчина взглянул на Илларию и подморгнул ей.

— Не моргайте ей! — вспыхнула Таисия Павловна. — Что вы ей моргаете!

— Тася! — взмолилась Иллария.

Ехали в трамвае на задней площадке. Мелькал городок, где среди церквей, белого камня лабазов, двухэтажных домов, низ каменный — верх деревянный, среди всего этого древнего вырастали блочные, или панельные, или крупнопанельные, или еще какие-то башенным краном собранные коробки.

Площадку трамвая на поворотах поводило из стороны в сторону, тогда мужчина ногой придерживал чемодан, а сам цеплялся за решетку, которая была укреплена на окнах. Иллария тоже держалась за решетку, а старшая сестра стояла широко расставив ноги, не выпускала из рук этюдника, и у трамвайного вагона не хватало силы сдвинуть ее с места. Была Таисия Павловна широкая в кости, крепкая женщина что-нибудь под сорок. Лицо имела даже приятное, если бы не выражение решительности, которое его никогда не покидало.

— Художники? — спросил мужчина.

— Только Таисия Павловна, — охотно отозвалась Иллария, — а я сбоку припека…

— Прекрати! — поморщилась сестра.

— Художники любят старинные города, — продолжал мужчина.

Таисия Павловна мотнула головой:

— Да! Я больна стариной! Я была в Италии! Я была в Ассизи! — При этом она посмотрела мужчине прямо в глаза. Но тот даже не моргнул.

— В Ассизи работал Джотто… — подсказала Иллария. И теперь лицо мужчины не изменилось. Он не вздрогнул и не ахнул.

Художница презрительно отвернулась, не головой, всем телом.

— Джотто был великий итальянский живописец! — Это опять Иллария.

— Я по этой части темный… — Мужчина взялся за чемодан. — Нам вылезать!

— Каждый человек должен… — начала было Таисия Павловна, но мужчина ее перебил:

— Нет, не должен! Я никому и ничего не должен!.. Позвольте пройти с багажом…

— Еще раз огромное спасибо! — сказала Иллария, когда мужчина поднес чемодан к деревянной стойке, за которой сидела администратор гостиницы. — Нет, в самом деле, мы бы без вас погибли!

— Да, признательны! — Таисия Павловна протянула крепкую, чисто мужскую длань. — Только можно ли починить в этом городе чемодан, который вы поломали!

— Граждане, здесь не переговорный пункт! — одернула администратор.

— Я давала телеграмму… — начала Таисия Павловна, но администратор прервала:

— Минуточку! — и вопросительно поглядела на мужчину.

— По брони. Мешков! — представился мужчина.

— Заполните карточку! — Администратор протянула Мешкову бланк, а сама повернулась к художнице: — Телеграмму мы получили, но помочь не можем. Мест нет. У нас областное совещание.

— Пустое! — отрубила Таисия Павловна. — Все эти совещания, конференции — перевод государственных денег. Всех отрывают от дела! Я художник. Мне, в отличие от тех, которые на совещании, надо работать. Вызовите директора! Вы меня не знаете, я вас всех наизнанку выверну!

— Я в Новгороде работала в гостинице «Садко», — администратор сохраняла спокойствие, — меня один клиент лыжей по голове трахнул!

— Что же нам, на тротуаре жить? — грустно произнесла Иллария.

Мешков, который уже заполнил карточку, протянул ее администраторше, поглядел на расстроенную Илларию и предложил:

— Завтра сюда должен приехать Лазаренко, я его к себе возьму, а вы уж поселите товарищей!

— Послушайте, — Иллария вся просияла счастьем, и сейчас можно было догадаться, что если бы маленькая Иллария следила за своей внешностью, причесывалась бы у хорошего парикмахера, употребляла косметику, одевалась бы с подобающим вкусом, то и сегодня, в свои тридцать пять лет, Иллария оставалась бы хорошенькой, — вы просто маг и волшебник. Мне надо знать, как вас зовут.

— Виктор Михайлович! — сухо представился Мешков.

— Значит, внесем раскладушки! — Администратор протянула сестрам бланки для приезжающих.

— А что это вы за палочка-выручалочка! — Таисия Павловна гневно поглядела на Мешкова. — Я не люблю быть обязанной.

— Не хотите, так не надо! — пожал плечами Мешков.

— Нет, надо! — Таисия Павловна рванула у администратора бланки.

— Минуточку! — Администратор протягивала еще какие-то бумаги. — Вот, распишитесь, что я предупредила, — она успела передать Мешкову ключи и сказать: «Триста восьмой», — если Лазаренко будет протестовать, я вас, товарищи женщины, выселю!

Номер был крохотный, и непонятно было, как туда втиснуть раскладушку. Зато из окна открывался славный вид. Рыжела на солнце пожарная каланча, а пустырь между гостиницей и пожарными строениями густо порос темно-зеленой травой и ушастыми лопухами. На пустыре, как триста или четыреста лет назад, паслась коза — символ вечности.

— Все-таки на свете есть благородные люди! — патетически воскликнула Иллария, пряча пальто в шкаф. — Вот этот Мешков…

— Я не верю в бескорыстие, — Таисия отвернулась от окна, — есть у него какой-нибудь свой интерес…

— Зачем мы ему сдались?

— Должно быть, у него есть виды на тебя, либо на меня, либо на нас обеих.

Иллария расхохоталась:

— Как это — «на обеих»?

— Завтра к нему приезжает приятель… Ты слышала?

— Лазаренко, — запомнила Иллария.

— Я знаю этих командировочных наизусть. На безрыбье и рак рыба…

— Не согласна, — обиделась Иллария, — мы еще не раки, мы вполне симпатичные, обаятельные женщины!

Раздался стук.

— Кто там?

Вошел Мешков:

— Давайте чемодан, я знаю, где есть мастерская.

— Иллария Павловна пойдет с вами, — сказала старшая сестра. — Мы не нуждаемся в том, чтобы в довершение ко всему вы еще платили за починку нашего чемодана!

Иллария и Мешков шли по улице. Мешков нес чемодан и шел быстро, Иллария едва поспевала.

— Скажите, Виктор Михайлович, почему вы вздумали так о нас заботиться? У вас есть какой-нибудь свой интерес?

Мешков промолчал.

— Таисия Павловна не верит в бескорыстие.

Мешков опять ничего не ответил, только лишь выразительно посмотрел на Илларию.

— Вы всегда такой молчаливый? — спросила она.

— Нет.

— Это я вас раздражаю своей болтовней?

— Да.

— Я буду молчать, — пообещала Иллария. — Но в самом деле, вдруг ни с того ни с сего вы беретесь нести этот проклятый чемодан, потом устраиваете номер в гостинице, из-за этого вам придется жить вдвоем, потом вы сами несете чемодан в мастерскую. Я думаю, вы добряк, а вот Таисия Павловна считает, что вы за кем-то из нас ухаживаете или за нами обеими ухаживаете…

Мешков уничтожающе взглянул на Илларию, но ее это нисколько не смутило, она лишь сказала:

— Я молчу, я рта не раскрываю…

Над распахнутой дверью висела вывеска: «Ремонт чемоданов, зонтов и сумок».

В проеме двери на табурете, заложив нога на ногу, сидел мастер и щурясь смотрел на улицу, залитую солнцем. В руках вихрастый мастер с модными бакенбардами держал транзисторный приемник «Старт». Маленький приемник производил довольно большой шум. Увидев клиентов, которые несли чемодан, мастер неохотно выключил приемник, поставил его куда-то за спину и, не встав с табурета, сказал:

— Чем могу быть полезен?

Мешков протянул чемодан, а Иллария добавила, показав сломанную ручку:

— Видите, совсем рассыпалась.

Интеллигентный мастер осматривал чемодан.

— Вырвана с корнем, какая жалость! Вы клали в чемодан что-нибудь весомое?