/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary / Series: Народный роман

Учитель пения

Эмиль Брагинский

«… – Перерыв! – объявил председатель. – Пошли в буфет, товарищи. Мы славно поработали и заслужили булочку с кефиром. – Извините, – вмешался Соломатин. – Я руководитель детского хора. Что мне сказать детям? Председатель недовольно поморщился, а один из членов жюри пошутил и сам рассмеялся собственной шутке: – Передайте им, чтобы хорошо учились! – Вы член жюри по юмору? – спросил Соломатин. – Мы сообщим наше решение, – уныло сказал председатель, – в установленном порядке! – Но это же дети! – повторил Соломатин. – Они установленных порядков не понимают! – Не скандальте! – Председатель двинулся к выходу, но Соломатин загородил ему дорогу. – Кроме «спасибо», товарищи, у вас не нашлось для детей ни одного человеческого слова1 И почему вы жуете, когда они поют? – Я не имею права высказываться заранее, – вздохнул председатель. – Это же конкурс. Но вы им передайте, пожалуйста, что на фестиваль они безусловно пройдут! – Спасибо большое! – растерянно ответил Ефрем Николаевич. Председатель двинулся к выходу, невесело добавив: – А жевать – я ничего не жую. Это у меня после гриппа воспаление лицевого нерва и тик! И Соломатин почувствовал, что у него самого задергалась щека, от смущения он прикрыл ее рукой. …»

Эмиль Брагинский Московские каникулы: сборник Азбука Санкт-Петербург 1998 5-7684-0619-0

Эмиль Вениаминович Брагинский

Учитель пения

Учителем пения называется человек, который ведет в школе уроки пения и получает зарплату, соответствующую важности предмета…

Дети вышагивали по улице, счастливые и гордые, и, задирая головы, поглядывали на Ефрема Николаевича. Длинный-предлинный Ефрем Николаевич возвышался над мальчишеской толпой, которая шумела как бы несколькими этажами ниже. Ефрем Николаевич нес что-то непонятное, завернутое в тряпку. Время от времени он смотрел на предмет, который держал, и на лице появлялась озорная улыбка. Потом улыбка исчезала и вновь уступала место виновато-растерянному выражению. Дело в том, что Ефрем Николаевич Соломатин торопился домой и точно знал, как его дома встретят.

Вся ватага ввалилась в просторный зеленый двор. Здесь Соломатин свернул в подъезд, а мальчишки остались ждать во дворе и сразу стали озабоченными.

Вскоре Соломатин уже стоял на пороге так называемой большой комнаты, в которой жена гладила белье, а младшая дочь, Тамара, недавно окончившая среднюю школу, разговаривала по телефону. В глубине маленькой комнаты старший сын, Дима, чертил на доске, откидывавшейся от стены. Квартира и так была тесной, но казалась еще меньше оттого, что в большую комнату был втиснут рояль.

– Вот, я принес! – робким голосом произнес Ефрем Николаевич.

– Что ты принес? – спросила жена, Клавдия Петровна, еще ничего не подозревая.

– Как бы это тебе сказать… – мялся Соломатин. – В общем, ты можешь взглянуть…

– Вова! – шепнула в трубку Тамара. – Позвони мне позже, тут папа что-то принес.

Клавдия Петровна поставила утюг на подставку. Из маленькой комнаты выглянул Дима.

– Только не сердись! – Ефрем Николаевич развернул скомканную тряпку, внутри которой… спал щенок.

– Что это такое? – Клавдия Петровна даже села и спросила тихо-тихо, потому что была потрясена.

– Разве ты не видишь? – переспросил муж. – Это собака!

– Колоссально! – высказался Дима и скрылся в маленькой комнате.

– Какая прелесть! – воскликнула Тамара. – Где ты ее достал?

– Мне хор подарил.

– Какая это порода?

– Хорошая, плохую я бы не взял.

– Зачем нам собака? – заговорила жена, и лицо Ефрема Николаевича приняло мученическое выражение. – Здесь и так повернуться негде. За собакой нужно ухаживать. Ее нужно водить гулять, ее нужно мыть, ее нужно кормить. Ведь неизвестно, какая вырастет собака – большая или маленькая…

– Это как получится… – неопределенно сказал Ефрем Николаевич.

– Если большая собака – ей нужно специально готовить. Кто будет этим заниматься? Ты знаешь, сколько это стоит?

– Не знаю… – ответил затюканный муж.

– Одним словом, – подытожила жена, – пойди и отнеси собаку туда, где ты ее взял!

– Клавдия Петровна! – Ефрем Николаевич даже выпрямился. – Эту собаку я не верну! Я давно мечтал иметь собаку, и я ее завел!

– Все равно, – пригрозила Клавдия Петровна, – когда ты уйдешь на работу, я ее выкину!

– Клава! – выкрикнул муж. – Ты не можешь выбросить живое существо! Это живая собака, Клава…

Клавдия Петровна взялась за утюг.

– Не хватало, – сказала она с явной издевкой, – чтобы ты приволок в дом дохлую собаку!..

Главное в семейной жизни – не терять чувства юмора. Ефрем Николаевич бочком-бочком протиснулся на маленький балкон, который выходил во двор.

Мальчишки, закинув головы, выжидающе смотрели на учителя.

– Нас поругали, – хитро улыбнулся Соломатин, имея в виду себя и щенка, – но нас не выгнали!

Итак, прошло какое-то время, щенок получил кличку Тинг, вырос и превратился в симпатичную взрослую собаку среднего размера. Как известно, несимпатичных собак не бывает. Привилегию быть несимпатичными люди оставили за собой. Тинг ежедневно сопровождал Ефрема Николаевича в школу, и в зале, где репетировал хор, у Тинга было свое персональное место – возле своей персональной ножки рояля.

Вошел Соломатин, и, как положено, дети встали.

– Садитесь! Здравствуйте! Меня зовут Ефремом Николаевичем. У нас с вами будет урок пения. – Это хорошо, что вы улыбаетесь! – продолжал Соломатин. – Потому что петь весело. Человек отчего поет? От радости.

– И от горя тоже! – вставила аккуратная светленькая девочка. – Я вот ходила на «Князя Игоря», и там Ярославна поет, потому что мужа в плен взяли!

Класс грохнул.

– Это тоже верно! – кивнул Соломатин. – И еще – у нас при школе есть хор мальчиков. Туда принимают всех желающих.

– Я желаю! – поднялся толстенький паренек, Кира. В каждом классе есть ребята, считающие своим долгом балагурить и паясничать. – Только у меня ни голоса, ни слуха.

– Сейчас проверим! – Соломатин открыл крышку рояля, взял аккорд и проиграл простенькую мелодию. – Повтори!

Кира охотно повторил, да так, что все, как говорится, зашлись, и Соломатин вместе со всеми.

– Вот видите! Я к музыке неспособный! – победоносно заявил Кира.

– Ладно, приходи на спевку! – проговорил сквозь смех Соломатин.

– Так я ведь не умею!

– А я научу!

После урока Соломатин вышел из класса и направился к двери, на которой было написано «Заведующий учебной частью».

– Наталья Степановна, – сказал Соломатин, входя, – сейчас проходит всероссийский смотр. Если мы попадем в финал, поедем в Москву и что-нибудь там получим, мы сможем всюду хвастать этим фестивалем…

– Правильно! – поддержала завуч. – У нас замечательный хор, я его так люблю! Если вы что-нибудь получите, от нас отвяжутся с тысячей других дел!

– Неправильно! – возразил Соломатин. – Если мы получим премию, мы сделаем нашу школу первой школой с певческим уклоном! Ну как? – Соломатин был горд своим предложением.

– А зачем? – оторопела завуч.

– В Венгрии уже есть, дети лучше учатся, и объем легких у них увеличивается, и дети становятся одухотвореннее…

– Не надо! – разволновалась завуч. – Если все дети начнут петь, от шума можно будет с ума сойти!

– Привыкнете! – пообещал Соломатин, направился к выходу, но в дверях обернулся. – Вы тоже будете петь вместе со всеми!

– Отметка по пению зря включена в аттестат зрелости! – крикнула завуч вдогонку, а руководство всегда право.

Хор мальчиков под управлением Соломатина заканчивал петь песню, когда отворилась дверь и в зал вошел Кира.

Тинг, который сидел под роялем на своем привычном месте, поднял голову и повилял хвостом. И только когда хор смолк, Тинг легонько тявкнул, приветствуя новичка.

– Значит, встретимся завтра на конкурсе! – объявил Соломатин.

– Ура! – грянул хор.

– Вот, я пришел! – доложил Кира. – А почему здесь собака, она тоже поет?

– Обычно аккомпанирует на рояле, – ответил Соломатин. – Только сегодня собака не в настроении. Для начала, Кира, ты поработаешь с ассистентом. Тинг, вперед!

Соломатин с собакой ушли, а Андрюша протянул новичку руку.

– Андрюша Минаев! Ты Баха любишь?

Кира не нашелся, что ответить.

– Прокофьева, Шостаковича?

Кира пожал плечами.

– Ну а Верди, Бизе?

– Бизе люблю! – обрадовался новичок. – Еще больше люблю наполеон и эклер с заварным кремом! – И победоносно поглядел на хористов, ожидая привычной реакции. Но ее не последовало.

– На первый раз прощаем, а на второй набьем… – Шура показал кулак. Среди певцов тоже бывают драчуны, и не только в детском возрасте.

Каждое утро в семье Соломатиных начиналось в принципе одинаково. Тинг вертелся возле стола, держа миску в зубах и стуча ею об пол. Непрерывно звонил телефон.

И вот сейчас Клавдия Петровна сняла трубку и, узнав, кого вызывают, сказала:

– Томы нет!

Звонили, как правило, дочери.

Тамара вышла из ванной, запахнувшись в халатик, как всегда, баснословно красивая.

Опять задребезжал телефон. Тамара сняла трубку.

– Тамары нет! – сказала она и добавила: – Надоели!

– Гогунцовым уже дали квартиру, – тараторила Клавдия Петровна, – и Бржезицким тоже… Если не ходить в исполком и не клянчить… А ты учитель, – она привычно нападала на мужа, – учителям что-то там полагается…

– Но я не умею клянчить…

– Вот если бы Дима уже защитился, стал кандидатом, ему бы полагалась дополнительная площадь…

Дима резко поднялся:

– Ночевать останусь в лаборатории!

– Почему? – огорчилась мать. На то она и мать, чтоб огорчаться.

– В этой давке работать нельзя! – Уходя, Дима коленкой стукнулся о рояль. – Когда наконец продадут эту рухлядь?

– Это не рухлядь, – возразил Соломатин, – это беккеровский рояль.

Тинг, которому надоело ждать, шмякнул миской об пол, сел на задние лапы и жалобно заскулил.

– Помолчи! – прикрикнула Клавдия Петровна. – Вот если бы ты, Ефрем, привел в дом породистую собаку, говорят, им тоже полагается дополнительная площадь!

– Тинг сверхпородистый, помесь боксера с легавой!

– Мам, моя очередь! – весело напомнила Тамара.

– Да-да, – продолжала мать, – если бы ты не бросила теннис, стала мастером спорта, в институт бы попала – спортсменам всегда натягивают отметки, – и тебе тоже, как мастеру спорта, полагалась бы дополнительная площадь.

Уже в третий раз раздался телефонный звонок. Соломатин снял трубку и поздоровался:

– Вова, здравствуй! Сейчас!

Тамара взяла трубку из рук отца.

– Меня нет! – И повесила трубку на рычаг. – Я забыла вам сообщить: с Вовой все кончено.

– Воза – хороший мальчик, – жалобно сказала мать, – очень способный!

– Пока он выбьется в люди, – возразила Тамара, – я уже стану старухой, а я хочу жить хорошо в глубокой молодости!

– Цинизм – это гадость! – Отец поглядел на часы и напомнил: – На работу опоздаешь!

Каждое утро в семье Соломатиных одинаковое, но вместе с тем каждое утро приносит с собой что-нибудь новенькое.

– А мне торопиться некуда! – бесстрастно сообщила Тамара. – Я уволилась. – И добавила: – Сидеть в темноте, с этой дурацкой пленкой, чьи-то бесконечные физиономии, пейзажи Крыма, руки пахнут гипосульфитом – какая гадость!

– И что ты собираешься делать? – спросил отец.

Дочь ничего не ответила, а мать вздохнула:

– Я не жалуюсь, я никогда не жалуюсь, в нашей семье все хорошо!

Она встала из-за стола, чтобы отнести посуду на кухню, и, сделав неосторожное движение, ударилась о рояль.

– Почему ты играешь на рояле, – сказала Клавдия Петровна, – а не на скрипке?

После завтрака Ефрем Николаевич скрылся в ванной, где висело зеркало, достал из кармана галстук – «бабочку», прислушался (ничьих шагов не было слышно) и примерил его. Лицо Соломатина приняло строгое выражение, он, как дирижер, взмахнул руками…

И сразу зазвучал латинский текст «Магнифики» Баха.

– «Сикут лакутус…»

Солировал Андрюша, вдохновенно выводил латинские слова, и хор подхватывал их. Гордо и мощно звучал детский хор под управлением Соломатина. Ефрем Николаевич был одет в черный костюм. Ефрем Николаевич завязал галстук, «бабочка» лежала в кармане, нацепить ее он не рискнул. Ефрем Николаевич был торжествен, строг и артистичен.

– «Сикут лакутус…» – заливался хор.

Дети были в белых ослепительных рубашках. Они без всякого стеснения пели на сцене большого концертного зала.

Закончив петь, выдержали паузу. Наступила тишина. Ни одного хлопка, ни одного одобрительного возгласа.

В концертном зале прослушивали хор несколько человек. Они скучали, сидя за столом, поставленным в проходе. Лица их были, как водится у членов комиссии, усталые и постные.

– Спасибо, товарищи! Можете идти! – сказал председатель.

Дети понуро побрели со сцены. Соломатин плелся последним.

Когда вышли в коридор, дети сразу окружили Ефрема Николаевича и загалдели.

– Ну как? Как вы думаете?

– Тихо! – прикрикнул Соломатин. – Там может быть слышно. Вы пели хорошо. А понравилось ли им, я не знаю.

– По-моему, они спали, – сказал Федя.

– Вам не было видно, вы спиной стояли… – добавил Шура. – А председатель, он все время что-то жевал, наверное, во сне обедал!

– Идите в школу! – распорядился Соломатин. – И ждите там, а я тут… поразузнаю…

Теперь на сцене выступали юные циркачи. И члены жюри полусонно глядели на них, а председатель действительно что-то жевал.

Соломатин на цыпочках подкрался к столу жюри.

– Тише! – рассердился председатель. – Что вы тут топаете?

Соломатин рухнул на ближайший стул.

– Спасибо, товарищи! Можете идти! – сказал председатель.

В гробовой тишине циркачи покинули сцену.

– Перерыв! – объявил председатель. – Пошли в буфет, товарищи. Мы славно поработали и заслужили булочку с кефиром.

– Извините, – вмешался Соломатин. – Я руководитель детского хора. Что мне сказать детям?

Председатель недовольно поморщился, а один из членов жюри пошутил и сам рассмеялся собственной шутке:

– Передайте им, чтобы хорошо учились!

– Вы член жюри по юмору? – спросил Соломатин.

– Мы сообщим наше решение, – уныло сказал председатель, – в установленном порядке!

– Но это же дети! – повторил Соломатин. – Они установленных порядков не понимают!

– Не скандальте! – Председатель двинулся к выходу, но Соломатин загородил ему дорогу.

– Кроме «спасибо», товарищи, у вас не нашлось для детей ни одного человеческого слова1 И почему вы жуете, когда они поют?

– Я не имею права высказываться заранее, – вздохнул председатель. – Это же конкурс. Но вы им передайте, пожалуйста, что на фестиваль они безусловно пройдут!

– Спасибо большое! – растерянно ответил Ефрем Николаевич.

Председатель двинулся к выходу, невесело добавив:

– А жевать – я ничего не жую. Это у меня после гриппа воспаление лицевого нерва и тик!

И Соломатин почувствовал, что у него самого задергалась щека, от смущения он прикрыл ее рукой.

Потом Ефрем Николаевич весело шагал по улице, как вдруг вытянул шею и вгляделся. Он увидел Андрюшу, который доел эскимо, выкинул палочку и взял высокую ноту:

– А-а…

Очевидно, остался недоволен, достал из кармана монету и протянул ее продавщице.

– Еще!

– Андрей! – окликнул Соломатин. – Ты что, с ума сошел? – И отобрал эскимо.

Андрюша грустно спросил:

– Нас берут на фестиваль?

– Берут!

– Хочу охрипнуть! – сказал Андрюша. – Ем четвертую порцию – и никак!

– Не понимаю! – Ефрем Николаевич действительно не понимал.

– Если я охрипну и потеряю голос, мне будет легче! – делился горем Андрюша. – Отец пришел и сказал: «Перевожу тебя в школу-интернат с математическим уклоном». Чтобы, значит, я жил там, как в тюрьме. Меня будут кормить, а я за это буду решать задачки!

Отец Андрюши, Артемий Васильевич Вешняков, делал клиентке немыслимую прическу под названием «Вечерняя заря». У всех женщин, которые садились в кресло к знаменитому мастеру, появлялось на лице выражение счастья или глупое выражение, что, в сущности, одно и то же.

Соломатин заглянул в зал, увидел Артемия Васильевича и двинулся к нему.

– Добрый день!

Вешняков ответил доброжелательно:

– Привет педагогике! Как семья, все здоровы?

При этом пальцы его выплясывали на голове клиентки затейливый танец.

– Вы зачем Андрюшу забираете? – печально спросил Соломатин.

– Вот в Италии был мальчик Робертино Лоретта, – ответил Вешняков, – пел себе, а потом голос сломался, сломался и сам Робертино. Улавливаете?

– Вовсе не обязательно, чтобы Андрюша потом становился певцом. От общения с музыкой он сам делается красивее, добрее. Человек должен расти с музыкой в душе!

– Если бы я знал, – гнул свою линию парикмахер, – что из сына выйдет народный артист… Улавливаете?

– Но у него к математике нет особых способностей!

– Разовьются! – уверенно сказал Артемий Васильевич. – Учили бы меня с детства математике, я бы не стоял тут с ножницами, а был бы главный конструктор, точно! Сейчас технический век! Счастье – оно не в деньгах, я тут, может быть, зарабатываю больше, чем главный конструктор!

– Вас так уважают! – вставила клиентка. – К вам предварительная запись! Вы делаете современную, нужную голову!

– У нас поездка на фестиваль. – Голос у Соломатина против собственной воли стал просительным.

– Вот это уж ни к чему! – Артемий Васильевич был убежден в собственной правоте. – Самомнение развивать! Андрей где прячется?

– Тут, за углом! – признался Соломатин.

– С математикой вопрос решенный! Скажите ему, чтобы шел домой задачи решать. Улавливаете?

– Губите талантливого парня! – грустно вздохнул Соломатин.

Парикмахер покрутил головой:

– Наука людей не губит! Людей губит искусство! Это я вам твердо заявляю, как артист, как человек искусства!

Соломатин покивал, будто согласен, и полез в карман.

– Совсем забыл, я вам подарок принес!

Вешняков насторожился, но лицо у Соломатина было бесхитростное.

– Позволите?

И прежде чем Вешняков успел опомниться, он ловко развязал ему галстук, снял и нацепил «бабочку».

– Вот теперь вы артист, правда, пока еще не народный. Все артисты носят «бабочки». Волосы напомадить?

– Не надо! – испуганно сказал Артемий Васильевич, не зная, как себя вести.

– Смотрите, ваша женщина уже дымится, улавливаете? – И Соломатин медленно двинулся к выходу; держался он победителем, но настроение было паршивое.

А Вешняков испуганно рванул рубильник и содрал с головы клиентки сложное электрическое приспособление. Теперь ее волосы высились замысловатым сооружением под названием «Вечерняя заря». Клиентка выдохнула из легких дым, откашлялась, поглядела в зеркало – и стала счастливой. Женщине для этого так мало нужно…

Когда Ефрем Николаевич поднимался по школьной лестнице, из двери с табличкой «Заведующий учебной частью» выглянула Наталья Степановна и поманила Соломатина пальчиком.

– Что ж это вы, Ефрем Николаевич, Андрюшу отпускаете?

Когда сыплют соль на раны, становится, как известно, больнее, и Соломатин ответил зло:

– Быстро вам доложили!

– У вас заготовлен другой солист?

– Солисты не грибы, их впрок не заготавливают!

– У нас незаменимых нет! А начиная с сегодняшнего дня время ваших спевок вы согласовывайте с учителем физкультуры! – У завуча был характер, как говорили в школе, не приведи господь!

– Это еще почему?

– Я передала ваш зал ему! Он готовит детей к спартакиаде. А я так люблю его штангистов!

– Как вы можете сравнивать гири и музыку? – возмутился Ефрем Николаевич.

– Давно собираюсь спросить, – ехидно парировала завуч, – почему это вы приводите на занятия хора вашу личную собаку?

– Это не личная, а общественная собака! – Соломатин ушел, хлопнув дверью.

Детский хор обсуждал случившееся, собравшись в зале, где проходили репетиции.

– Надо пойти, – выкрикнул один из хористов, по имени Шура, – и набить Андрюшке…

– Спокойно! – прервал Соломатин. – Он тут ни при чем!

– Что значит «ни при чем»? – не согласился рыжий Федя. – Человеку двенадцать лет, и пора иметь собственное мнение!

– Люди, подобные Андрею, – вступил в дискуссию Костик и блеснул очками, – думают только о карьере.

– Да бросьте вы на него нападать! – сказал Соломатин. – У родителей – власть, а у него что? Бесправие!..

– Улавливаете? – вздохнул Федя.

Соломатин засмеялся.

– Что будем делать? Вносите предложения!

– Надо выдвинуть кого-нибудь другого! – Костик покраснел. – Давайте меня выдвинем, только я не уверен, что смогу…

– Федю! – Шура ухватил Федю за шиворот и потащил к роялю. – Федя может, а не сможет, мы ему набьем…

– Спокойно! – призвал к порядку Соломатин. – Отпусти его!

– Мне нельзя, я – рыжий! – возразил Федя.

– А что, это помеха? – с интересом спросил педагог.

– Смеяться будут! – убежденно заявил Федя. – Вот рыжий, а поет по-латыни!

Все рассмеялись.

– Видите! – сказал Федя.

– А мы его перекрасим! – предложил Шура. – Или наголо побреем. А будет сопротивляться, мы ему… так набьем…

– Ты держиморда какой-то, – улыбнулся Ефрем Николаевич, – все «набьем» да «набьем»… Подхода у тебя нет!

– В нашем возрасте, – сказал Шура, – я знаю, какой нужен подход! Пусть Федя попробует, а не захочет, мы ему…

– Рыжий я! – грустно повторил Федя. – У рыжих своя, трудная жизнь! Но я попробую…

Ефрем Николаевич взял аккорд, и Федя радостно заголосил:

… Быстрота, разгул, волненье,
ожиданье, нетерпенье,
веселится и ликует весь народ…
Нет, тайная дума быстрее летит,
И сердце, мгновенья считая, стучит.
Коварные мысли мелькают дорогой…

– Стоп! – оборвал Соломатин. – Что это ты так бодро поешь?

– Так это же веселая песня! – беззаботно ответил Федя. – Веселится и ликует весь народ!

– А что такое коварные мысли?

– Это значит шутливые! – пришел Федя к неожиданному выводу. – Вот в цирке – клоун, его тоже называют коварный!

– Не коварный, а коверный! – поправил Соломатин.

Дети опять рассмеялись.

– А ты бывал на вокзале? – спросил Ефрем Николаевич. – Помнишь – одни уезжают, другие прибывают… Встречи, расставания, и во всем такая непонятная, такая щемящая грусть… Понимаешь? Вот Глинка, когда писал, он это испытывал…

– А я не знал, что это вокзальная песня! – сказал Федя, оправдываясь.

– Не вокзальная, а попутная! – поправил Ефрем Николаевич.

– Когда мы к бабушке едем, – вспомнил вдруг Кира, – мама на вокзале всегда говорит: «Ничего руками не трогай, здесь сплошная инфекция…»

– Я люблю вокзалы, – заметил Костик, – уезжать и встречать тоже, мне всегда чего-нибудь привозят!

– Мне на вокзалах весело, а не грустно, как Глинке! – сказал неудавшийся солист Федя.

– Давайте я Феде набью, и он сразу загрустит! – нашел выход Шура.

– Ну-ка, ты сам! – вдруг предложил учитель пения.

– Кто, я? – испуганно переспросил Шура. – Солистом?

– Именно ты!

– Что вы, я стесняюсь…

– А мы тебе набьем, – задиристо предложил Соломатин, – и ты перестанешь стесняться!

Отворилась дверь. И на пороге возник учитель физкультуры.

– Здравствуйте! – сказал он. – Согласно договоренности с Натальей Степановной… Вносите! – сказал он.

И четверо юных молодцов, пыхтя и отдуваясь, внесли в зал штангу и опустили на пол.

– Вы когда кончите? – нагло спросил учитель физкультуры. – Больно вы долго! Дайте и другим культурно развиваться!

Не говоря ни слова, Ефрем Николаевич снял пиджак и повесил на стул.

Стало тихо.

И хористы, и физкультурники с интересом смотрели на учителя пения, думая, что он кинется сейчас на физрука.

А физрук – тот даже на всякий случай принял боевую позу.

Но Ефрем Николаевич подошел не к нему, а к штанге. Ефрем Николаевич вдохнул побольше воздуха, выдохнул, нагнулся, поднял штангу; шатаясь, вынес ее из зала и с грохотом уронил в коридоре.

– Вот так! – сказал Соломатин, тяжело дыша.

После этого он взял плакатик, на котором было написано: «НЕ ВХОДИТЬ! ИДЕТ РЕПЕТИЦИЯ!», и повесил на дверь.

В это время дом Соломатина посетил гость. Он был одет в темный териленовый костюм, в белую рубаху, шея перехвачена нейлоновым галстуком, ботинки начищены.

Тамара ставила в вазу букет цветов, очевидно принесенный гостем, а он оглядывался по сторонам, приглаживая волосы, которых оставалось, увы, немного.

– Тесно живете! – оценил Валерий, так звали лысого.

– Мы на очереди стоим! – сообщила Клавдия Петровна, она тоже была дома.

– Связи в исполкоме есть? – Валерий взялся за спинку стула. – Вы разрешите?

– Конечно, садитесь! – улыбнулась Тамара, а Клавдия Петровна добавила:

– Вот связей у нас нет!

– Благодарю вас! – Валерий сел. – Прошу понять меня верно. Я говорю не о блате, а о контактах. Блат – это когда не по-честному, а контакты – это когда широкая информация приводит к запрограммированному результату! Связи в исполкоме я налажу!

– Спасибо. Я чай поставлю! – Клавдия Петровна вышла на кухню.

Раздался телефонный звонок. Как обычно, не узнав, кого спрашивают, Тамара сказала:

– Тамары нету дома!

– Я их всех отважу! – пригрозил Валерий.

Тут вдруг стало слышно, как отворилась дверь, это вернулся домой Соломатин. В комнату влетел Тинг и залаял на Валерия.

– Спокойно, Тингуша! – погладила его Тамара.

– День добрый! – Валерий поднялся навстречу хозяину. – Приятно познакомиться.

Тамара не дала договорить.

– Папа, это Валерий! Он заместитель управляющего «Лакокраспокрытия». Он устраивает меня старшим лаборантом. Правда, я не умею, но Валерий говорит, что это не имеет принципиального значения. Там прилично платят…

Из-за спины Соломатина раздался смех. Смеялись Шура и рыжий Федя.

– Проходите в маленькую комнатку и репетируйте там! – распорядился Соломатин и виновато добавил, глядя на жену, выглянувшую из кухни: – Видишь ли, Клава, им надо работать, в школе негде, у Шуры от пения плачет маленький братик, а у Феди скандалят соседи по квартире…

Дети прошли в маленькую комнату и, не дав никому опомниться, в полный голос грянули песню.

Клавдия Петровна скрылась в кухне, а Валерий вздрогнул.

Соломатин посмотрел на него в упор.

– Меня зовут Ефремом Николаевичем, а ваше отчество?

– Если вы намекаете… – Валерий дотронулся до головы, – так мне всего тридцать один. Преждевременное облысение. И я надеюсь, что вы притерпитесь к моему внешнему виду!

– А зачем мне это? – искренне удивился Соломатин.

– Я надеюсь бывать у вас часто. Я ведь далеко пойду!

– В каком направлении? – спросил Ефрем Николаевич.

– В международном! – ответил Валерий. – Я настойчивый, изучаю язык, и лакокраспокрытие для меня только ступенька. Сейчас имеет смысл ездить в заграничные командировки, не обязательно в капстраны, можно в слаборазвитые…

– Ах, можно в слаборазвитые, я это учту!

Клавдия Петровна внесла поднос с чаем, и вновь зазвенел звонок. Ефрем Николаевич пошел отворять.

– Знаешь, мама, – Тамара прислушалась к пению, – они теперь повадятся ходить к нам петь каждый день!

– Значит, папе так нужно! – Клавдия Петровна заставила себя улыбнуться. – Это не имеет значения, но я лягу в психиатрическую лечебницу!

– У вас обаятельный муж! – Валерий старательно заводил дружбу с Клавдией Петровной. – Мы с ним понимаем друг друга с полуслова!

В этот момент появился Ефрем Николаевич. Он сделал несколько шагов и остановился. Руки его бессильно висели вдоль тела.

– Что с тобой? – испугалась Клавдия Петровна.

– Что случилось? – спросила Тамара значительно спокойнее.

– Вот! – Соломатин протянул жене какую-то бумагу.

– Прочти сам! – отшатнулась Клавдия Петровна. – Кто-нибудь умер, да?

– Повестка из исполкома! – тихо сообщил Ефрем Николаевич. – Подошла наша очередь, и нам дают новую квартиру!

– Ура! – крикнула Тамара.

– Вот видите, – сказал Валерий, – у нас всегда торжествует справедливость. Это я принес вам в дом счастье!

В маленькой комнатке по-прежнему в полный голос пели дети.

Новую квартиру ходили смотреть всей семьей.

Впереди шел Соломатин с Тингом, за ним – Клавдия Петровна, за ней – Дима, за ним – Тамара, а сзади шел Валерий, который тоже увязался за ними.

Новые дома, три здоровенных дома-башни, высились в центре гигантского пустыря. Работы по благоустройству, как это обычно бывает, не были выполнены, и поэтому, чтобы пробраться к домам, надо было преодолеть груды щебня и мусора и глубокие рвы, двигаясь по скользкому дощатому настилу. Причем Тинг все время предпринимал попытку спрыгнуть с настила в грязь.

– Зачем ты взял с собой собаку? – спрашивала Клавдия Петровна.

– Зачем ты взяла с собой Валерия? – вопросом отвечал Ефрем Николаевич.

– Он человек практичный, он может дать дельный совет!

– А я не нуждаюсь в советах практичных людей, я не хочу быть практичным!

А у Тамары с Валерием шел вот какой разговор.

– Вы очень красивая, – говорил Валерий, – но одной красоты мало. С красоты воды не пить. К красоте привыкаешь, перестаешь ее замечать.

Тамара усмехнулась:

– Просто вы меня не любите!

– Люблю. Но одной любви мало. Любовью сыт не будешь. С годами любовь переходит в привычку.

– Чего же вы хотите? – Тамара была настроена иронически.

– Чтобы вы шагали со мной в одном строю. Чтобы вы росли интеллектуально. Родство высоких душ не проходит никогда.

Тамара рассмеялась:

– Ну что вы из себя строите? Или вы не очень… я хотела сказать – не очень умны?

– Конечно, – ответил Валерий с нарочитой серьезностью. – Если б я был очень… Это хана, этого нигде не любят. Я в меру… Когда мне надо, я умен…

– И вам часто надо быть умным?

– Не юморите, – улыбнулся Валерий, – не ехидничайте! Насчет юмора у меня в порядке.

– Как мы здесь будем ходить, особенно вечером, в темноте, – сказала Клавдия Петровна. – Мы переломаем ноги.

– Было бы ненормальным, – отвечал муж, – если б строили сразу и дом и дорогу! Это было бы нарушением традиций!

Теперь они подошли к трем домам-близнецам.

– Наш корпус третий! – напомнила Клавдия Петровна.

– Если считать отсюда, то наш корпус тот, – показал Ефрем Николаевич на дальний дом, – но если считать оттуда, то этот!

Валерий, который слышал разговор, сказал:

– Минуточку! – и исчез куда-то.

– Вот видишь, от него польза! – заметила Клавдия Петровна.

– Даже рак и тот приносит пользу! – парировал Ефрем Николаевич. – Его едят с пивом!

Вернулся Валерий.

– Корпус номер три – посередине!

Когда квартиры пустые, без мебели, они кажутся больше, нежели есть на самом деле. А новая трехкомнатная квартира действительно была просторной.

Клавдия Петровна замерла на пороге центральной комнаты, с улицы щедро вливался в комнату солнечный свет, и она счастливо жмурилась. Сзади стоял Ефрем Николаевич. По его лицу плыла улыбка. Жестом он останавливал молодых людей, чтобы те не помешали Клавдии Петровне насладиться историческим мгновением.

– Вытрите ноги! – прошептала Клавдия Петровна.

– Обо что? – шепотом же спросил Ефрем Николаевич.

– Не знаю.

– Здесь вытереть не обо что! – тоже шепотом сказал Дима.

– Но мы можем наследить! – тоже шепотом вставила Тамара.

– Я знаю, что надлежит сделать! – Клавдия Петровна сняла туфли.

Ефрем Николаевич нагнулся и стал расшнуровывать ботинки.

– Только вот непонятно, что же снимать Тингу.

– Привяжи его к двери!

Тинг был привязан. Все разулись и в носках вступили в храм. Здесь была большая комната и две поменьше, все изолированные.

– Какая замечательная квартира! – шепотом продолжала Клавдия Петровна.

Между прочим, Соломатины не отличались в этот момент от других новоселов. В новой квартире многие поначалу разговаривают шепотом, почему – неизвестно. Может быть, боятся, что кто-нибудь подслушает и отнимет квартиру?

Ефрем Николаевич привстал на цыпочки, поднял руку и дотянулся до потолка.

– Не трогай потолок! – быстро сказала Клавдия Петровна. – Осыпется!

А Тамара обнаружила Валерия в маленькой комнате.

– Значит, так, мы возьмем себе эту жилую площадь. – Валерий тщательно прикрыл дверь. – Она самая маленькая!

– Но почему мы должны брать самую маленькую? – иронически переспросила Тамара. – Нас будет двое, а Дима – один!

– Я вхожу в вашу семью и не должен выглядеть нахалом. Скромность, Тамара, скромность! Когда в одной квартире живут два поколения, принцип мирного сосуществования – уступать! Например, на кухне мы возьмем себе конфорку самую неудобную, у стены!

– Как это «возьмем конфорку»?

– Видите ли, кухня – это центр раздора! Чтобы не было конфликтов из-за питания, надо кормиться отдельно!

– Но мама этого не позволит!

– Мама будет сама по себе, мы – сами по себе. Только этим мы сохраним хорошие отношения. И поэтому надо поделить конфорки!

– Но я не хочу делить конфорки! Я еще не дала вам своего согласия, и я люблю маму!

– Я уже тоже активно люблю вашу маму!

Дверь распахнулась. Это были родители. Валерий официально предупредил:

– Чтобы не было конфликтов, давайте договоримся: вы к нам и мы к вам не вламываемся без предварительного стука в дверь!

Соломатин шагнул вперед.

– Ефрем, спокойно! – всплеснула руками Клавдия Петровна.

Но было уже поздно. Соломатин сгреб Валерия в охапку и потащил к двери. Его ноги шаркали по полу.

– Паркет у вас качественный! – Валерий и сейчас оставался вежливым. – Скользишь по нему, как по лыжне!

Соломатин выволок Валерия на лестничную площадку, и босой жених припустился вниз по лестнице.

– Извините, – закричал он снизу, – но вы нарушили нормы морального поведения советского человека!

– Обожди! – крикнул в ответ Ефрем Николаевич.

Он вернулся в квартиру, взял ботинки Валерия, вновь вышел на площадку и по одному кинул ботинки вниз, в лестничный пролет.

Потом Соломатин вернулся к семье.

– Куда ты его выбросил? – спросила Тамара.

– В мусоропровод! – Соломатин обнял дочь. – Не горюй! Ты его не любишь! Просто он тебе заморочил голову!

– Не успели переехать, – отшутилась Тамара, – а ты уже засорил мусоропровод!

– Надо срочно идти в исполком, – забеспокоилась Клавдия Петровна, – и поменять смотровой ордер на настоящий, пока они не передумали!

Математическая школа-интернат помещалась в саду, за забором. У входа дежурил вахтер. Хористы обошли вокруг забора.

– Дыры нет! – сказал Шура. – Придется лезть!

– Лезем мы с Шуркой! – распорядился Федя. – Остальные ждут здесь!

Он и Шура легко перемахнули через препятствие.

– Как нам его найти? – Шура задумался. – Если в дверь войти, так ведь выгонят!

– Очень просто! – Федя звонко запел по-латыни: «Сикут лакутус…»

Из-за забора дружно поддержал хор. На втором этаже распахнулось окно, и в нем появился Андрюша.

– Привет! Держите! – сказал он, кидая конфеты.

– Ну как ты здесь? – Федя ловко поймал конфету и сунул в рот.

– Плохо, – признался Андрюша, – я – троечник, а это здесь как сирота!

– Бьют? – по-деловому спросил Шура.

– Им не до этого. Они чокнутые. У нас в комнате один ночью вскакивает и в темноте пишет на тумбочке, формулы сочиняет!

– Сумасшедший дом! – вздохнул Федя, кладя в рот конфету.

– А может, мы сумасшедшие? – Андрюша был искренен. – Надо двигать науку, а мы распеваем!

– Уже обработали тебя? – заметил Федя.

– Я Ефрема Николаевича, конечно, люблю…

– Ефрема не трогай! – грозно остановил Шура. – Мы не математики, мы тебя так… набьем!

– Я его не трогаю… – примирительно сказал Андрюша. – А вы что, пришли, чтобы я смылся отсюда на фестиваль?

– Но музыка нужна человеку… – начал было рыжий Федя.

– Федя, не унижайся, пошли! – приказал Шура.

– Да что вы обижаетесь… – заныл Андрюша. – Я же не виноват, что здесь интересно…

– Федя, – строго вопросил Шура, – у тебя еще осталась во рту конфета? Свою-то я сжевал.

– Немножко!

– Выплюнь!

Федя покорно выплюнул.

И оба быстро перелезли через забор.

– Ну что? – спросил хор хором. – Он согласен убежать?

– Он не может, – объяснил Шура, – у него перелом!

– Ноги? – поинтересовался хор.

– Нет, мозгов!

– Значит, фестиваль – тю-тю… – вслух огорчился кто-то.

– Главное не фестиваль, – улыбнулся во весь рот рыжий Федя, – главное – чтобы мы росли с музыкой в душе!

Соломатин шагал по улице, ведя Тинга на поводке, и мурлыкал под нос песенку, которую он сочинял на ходу, как вдруг услышал: «Аве Мария…» – женский голос прекрасно пел Шуберта. Музыкальный Тинг поднял голову и тоже прислушался. Музыка доносилась из «Жигулей», где был включен приемник.

Соломатин подошел поближе и увидел элегантную даму, которая в полной растерянности стояла возле машины с задранным кверху капотом.

– Не заводится?

– Не заводится! Я вот водить научилась, а что внутри?.. А мне за ребенком в детский сад, бабушка приехала…

– Плохо ваше дело, – сказал Соломатин. – Но если бабушка приехала… Вы ручкой пробовали заводить?

– У меня сил нет! – вздохнула дама и подала заводную ручку.

– Минуточку! – Соломатин привязал Тинга к ближайшей водосточной трубе. – Садитесь за руль! Выключите зажигание! А мы сегодня ордер получили на квартиру, трехкомнатную!

– Поздравляю! – сказала дама.

– Включите зажигание!

Соломатин один раз крутанул, другой, третий. Машина не заводилась.

– И все-таки я ее заведу! – Соломатин полез под капот. – Дайте мне ключ на четырнадцать! Выключите зажигание!

Тинг, очевидно, решил, что там, у водосточной трубы, ему плохо слышна музыка. Он ловко высвободился из ошейника, подбежал к машине, забрался внутрь и, склонив голову набок, стал внимательно слушать.

– А сколько у вас в семье человек? – Элегантная дама любезно выказала интерес к делам Соломатина. Все-таки человек чинил ей машину.

– Четверо!

– Трехкомнатную… Вам хорошо дали!

– Хорошо! – согласился Соломатин. – Тряпку, пожалуйста, а то я тут весь перемажусь!

Опять крутанул, вытер со лба пот, еще раз крутанул и крикнул:

– Да подхватывайте, черт вас побери!

И дама «подхватила» – двигатель заурчал, заработал.

– Спасибо большое! – обрадовалась дама.

– Я когда-то в армии шофером служил! – улыбаясь, сообщил Соломатин. – Вам в какой район?

Дама назвала.

– Нам там-то и дали квартиру! – воскликнул Соломатин. – Вы нас не прихватите? Я хочу кое-что смерить, надо продумать, как все оборудовать!

Как известно, ни одно доброе дело на земле не остается безнаказанным.

– Не обижайтесь! – отказала дама. – Но с собакой я не возьму. Она мне чехлы перепачкает. Еще раз большое вам спасибо! – И дама поехала за ребенком, которого ждет бабушка.

Соломатин поглядел машине вслед, вздохнул, сказал: «Привет бабушке!», обернулся, чтобы отвязать Тинга, и… замер.

На водосточной трубе висел поводок с ошейником, однако собаки не было. Ефрем Николаевич растерянно огляделся по сторонам. Тинга нигде не было видно.

Соломатин побежал сначала в одну сторону, крича: «Тинг! Тинг!», потом в другую, тоже крича: «Тинг! Тинг!»

Собака не отзывалась.

Прохожие останавливались и смотрели на Соломатина как на сумасшедшего.

Соломатин снова постоял возле трубы и повертел головой в разные стороны, потом приметил на другой стороне газетный киоск и кинулся через дорогу, едва не попав под автомобиль.

Водитель резко притормозил и сказал сам себе:

– А вот если бы я его сбил, кто был бы виноват? Шофер был бы виноват…

А Соломатин, волнуясь, расспрашивал киоскершу:

– Скажите, вы не видели на той стороне собаку?

– А я не слежу за собаками. Я газеты продаю. У меня план.

– Собака была к трубе привязана. Желтенькая, в пятнышках…

– К какой трубе? – Киоскерша высунулась наружу.

– Вон к той, – показал Ефрем Николаевич. – Видите, поводок висит, а собаки нету.

– Куда же она девалась? – Киоскерша искренне удивилась. Ей было скучно сидеть тут целый день, а так происшествие, даже событие, будет о чем соседям рассказать.

Соломатин уже кинулся обратно, но киоскерша его задержала:

– Постойте!

– Значит, вы видели? – с надеждой спросил Ефрем Николаевич.

– Может, ее украли? – выдвинула гипотезу киоскерша. – Им собака понравилась, а поводок не понравился, поэтому они собаку взяли, а поводок оставили…

Соломатин уже снова бежал через дорогу, опять метнулся в одну сторону, в другую, крича: «Тинг! Тинг!» Потом побрел к злосчастной трубе и отвязал поводок.

Из ближайшего телефона-автомата Соломатин позвонил домой.

– Тамара, не вешай трубку, это я!.. Тинг домой не возвращался?.. Погляди на лестнице, я обожду… Значит, не возвращался. Тинг пропал…

Милая, очаровательная дама, которой Соломатин починил машину, ехала куда-то на край города. И неожиданно обнаружила Тинга. Он выдал себя, заскучал наверное, застенчиво тявкнул, лежа на заднем сиденье, на бесценных чехлах. Женщина немедленно остановила машину и без колебаний распахнула дверцу.

– Пшел вон!

Так началась для Тинга собачья жизнь. Когда собака живет в семье, собачья жизнь может быть только у хозяев.

Тинг – воспитанная собака и не хотел быть никому в тягость. Он выпрыгнул из машины и стал боязливо озираться по сторонам.

На городском вокзале, как обычно, все шумы перекрывал голос диктора:

– Объявляется посадка на поезд, следующий по маршруту…

– На третью платформу прибывает скорый поезд номер…

– Володя Комельков из Москвы, тебя ждет дедушка в комнате матери и ребенка…

Ефрем Николаевич Соломатин, все еще теребя в руках кожаный поводок, вошел в зал ожидания, пересек его и направился к телевизионному справочному бюро.

Соломатин нажал кнопку, подождал немного, на экране появилось лицо Клавдии Петровны:

– Слушаю вас, товарищ!

– Клава, это я! – убитым голосом сказал Соломатин.

– Ну как дела? – поинтересовалась жена, и это услышали в разных концах длинного зала, потому что телевизоров было несколько и изображение возникло одновременно на каждом из них.

– Плохо!

– Неужели ты и твой хор провалились на конкурсе?

– Нет, мы не провалились, хотя, в общем-то, с этим тоже плохо. Ты не можешь ко мне спуститься?

– Меня подменить некому! Я тебя не понимаю, о чем ты говоришь?

– Тинг пропал!

– Как «пропал»?

– Ты понимаешь, я его привязал к трубе…

– К какой трубе? Зачем ты привязал? Где? – нервничала Клавдия Петровна. – Иди и сейчас же найди Тинга!

– Но где? Где его искать?

– Не знаю. Но без собаки я не желаю тебя видеть!

Изображение на экране погасло.

– Когда-то ты вообще не хотела собаки! – пробормотал Соломатин, потоптался возле телевизора, потом зашагал обратно через зал.

Теперь многие смотрели на Соломатина – кто с любопытством, кто сочувственно, кто насмешливо. Пожилая женщина схватила его за рукав:

– Вы на живодерню сходите! Там из собак котиковые воротники делают. Может, успеете!

– Лучше в медицинский институт! – посоветовала другая. – Там на собаках болезни изучают. Привьют им болезнь и смотрят, как они от нее подыхают.

А третья пожалела:

– Да что вы человека пугаете! Вернется собака, вы знаете, как они дорогу находят? Вот у моей знакомой оставили собаку в Запорожье, так она в Ленинград домой пешком пришла…

Соломатин едва вырвался. А тут его окликнул шутник:

– У вас собака пропала?

– У меня! – грустно откликнулся Соломатин.

И тогда шутник, довольный сам собой – это типично для шутников, – сказал:

– Зато жена на месте. Лучше бы наоборот, а?

Соломатин не ответил, даже не обиделся, понуро зашагал дальше. На одном из телевизионных экранов он увидел, как появилась грустная Клавдия Петровна.

– Билет на московский поезд вы можете приобрести…

Соломатин покинул здание, но его слава еще раньше покинула здание, потому что на улице Соломатина окликнул мальчишка, он держал за шиворот взъерошенного рыжего пса.

– Вот, поймал! Это ваш?

– Не мой! – сокрушенно признался Соломатин.

– Тогда себе возьму! Советуете?

– Советую! – ответил Соломатин. – Славный пес.

В этот момент пленник изловчился, вывернулся и пустился наутек. Мальчишка бросился вдогонку.

Соломатин медленно поднялся по ступеням школьной лестницы и отворил дверь в зал, где его ждали ученики.

Как и положено, дети встали.

– Здравствуйте! – сказал Соломатин. – Все в сборе?

– Все! – улыбнулся Кира. – Даже я в сборе!

– А где же Тинг? – спросил Шура.

– Почему он прогуливает? – пошутил рыжий Федя.

– Случилась беда! – тихо сообщил Соломатин. – Тинг пропал!

– Как «пропал»?

– Где?

– Я все объясню после урока! – прекратил вопросы Соломатин. – Сегодня мы продолжаем разучивать…

– Мы его найдем! – пообещал Шура.

– Я тоже надеюсь на это! – искренне произнес Ефрем Николаевич. – Значит, поем старинную песню…

– Как же так! – воскликнул рыжий Федя. – Тинг пропал, а мы себе поем!

– Работа такая! – сказал Соломатин. – Мы – артисты, то есть труженики!

И под мелодию старинной грустной песни…

Объявления о пропаже Тинга расклеивали везде и повсюду…

Ефрем Николаевич… Клавдия Петровна… Дима… Тамара… Рыжий Федя… Шура… Костик…

Объявления возникали на домах, деревьях, на автобусах и трамваях, на будке регулировщика, афишных стендах, на витринных стеклах и даже на «скорой помощи», куда его прилепил Кира: «ПРОПАЛА СОБАКА».

Хозяева сидели за столом ссутулившиеся, несчастные – Соломатин, Клавдия Петровна, Тамара и Дима.

– Это я виноват, погубил собаку! – говорил Ефрем Николаевич.

– Да брось ты себя мучить! – возразил Дима.

– Погубил! – почти беззвучно прошептал Соломатин. – Я во всем виноват и никогда себе этого не прощу!

– Срок ордера кончается… – напомнила Клавдия Петровна.

– И нашу квартиру могут передать другим! – добавила Тамара.

Соломатин встал:

– Все очень просто: я пойду в исполком и продлю ордер!

– Правильно! – поддержала жена. – У нас уважительная причина.

– Они не продлят! – махнул рукой Дима. – Чиновники…

– Почему? – не согласился простодушный Соломатин. – Я им все толково объясню, и они продлят!

На двери было написано: «Отдел по учету и распределению жилой площади». В отделе по учету горбился за столом худой мужчина с изможденным лицом.

– Здравствуйте! – устало сказал он Соломатину. – Садитесь! Слушаю вас, товарищ! – И тоскливо взглянул на очередного посетителя.

– Я к вам с просьбой! – начал Ефрем Николаевич.

– Сюда без просьб не ходят! – вздохнул инспектор.

– О продлении ордера, мы не можем переехать…

– Изменение обстоятельств?

– Да, – признался Соломатин. – Сейчас я вам объясню. Дети подарили мне щенка. Они подобрали его на улице. Это было два года назад…

– Фамилия? – спросил инспектор.

– Соломатин.

– Слушаю вас! – Инспектор быстро достал из картотеки нужную карточку. – Вам предоставлена трехкомнатная…

– Значит, дети подарили мне щенка, он, конечно, вырос в собаку и теперь пропал… – продолжал объяснять Соломатин.

– Кто? – не понял инспектор.

– Пес.

– Какой породы?

– Это не важно.

– А при чем тут я? – Инспектор искренне недоумевал.

– Из-за этой печальной истории мы не можем переехать! – Соломатин виновато улыбнулся.

– Ясно! – сказал инспектор. – Теперь объясните, чтоб я хоть что-нибудь понял.

– Я начну сначала, – огорчился Соломатин. – Дети подарили мне щенка…

– Минутку! – Инспектор поглядел карточку. – Старшему ребенку двадцать четыре, младшему восемнадцать!

– У меня есть другие дети, – перебил Ефрем Николаевич. – Их четырнадцать! Правда, когда они подарили мне щенка, их было только семь. За два года число их возросло вдвое!

– Ясно! – Инспектор налил из графина воду в стакан и залпом выпил ее. – Все предельно ясно! Только я опять ничего не понял!

– Хорошо… – Соломатин был терпелив. – Дети подарили мне щенка…

– А если опустить в рассказе собаку? – робко намекнул инспектор.

– Как же ее опустить, если она пропала и в ней все дело? – удивился Соломатин.

– Значит, пропала шавка, и поэтому вы пришли в исполком?

– Я не могу переехать, это же очень просто! – Соломатин старался не нервничать. – Я должен подождать собаку!

– Люди годами ждут квартиру, а вы будете ждать собаку! – сделал вывод инспектор, на что Соломатин воскликнул:

– Предать собаку – значит предать детей!

– Которых двое или которых четырнадцать? – Профессия инспектора обязывала его быть дотошным.

– Сегодня их четырнадцать, – гордо сказал Ефрем Николаевич, – завтра будет больше! Музыка зовет!

– Музыка… – повторил инспектор. – У вас есть закурить?

– Я некурящий!

– Я тоже! – кивнул инспектор. – Меня били костылями, мне предлагали взятки, но никто не травил меня собакой! Не перебивайте! Дети подарили вам щенка, детей было семь, собака выросла, детей стало четырнадцать. Вы просите квартиру большей площади!

– Все неверно! – подытожил Соломатин.

– Вон! – тихо попросил инспектор.

– Вы не поняли суть вопроса! – мягко сказал Ефрем Николаевич. – Собака не знает нового адреса…

– А вы ей сообщите! – Инспектор не издевался. Он, как говорится, дошел.

– Как же я ей сообщу, если ее нет?

– Кого нет?

– Собаки.

– Оказывается, у вас нет собаки! – ахнул инспектор. – Вон!

– Значит, нельзя продлить ордер?

– Что?

– Ордер.

– Какой?

– На квартиру!

– Почему?

– Собака пропала.

– Которой нет, – прошептал инспектор. – За что?

Соломатин поднялся:

– Вы такой непонятливый, как вас на работе держат? – и ушел.

Есть такое выражение: два переезда – один пожар. Следовательно, один переезд – это полпожара, что тоже более чем достаточно. Правда, Соломатиным переезжать было несколько легче. Им помогал детский хор в полном боевом составе, внося в переезд немыслимый беспорядок, и четверо крепких молодых грузчиков. Один из них, увидев, что Ефрем Николаевич поднял тяжелую тумбу, немедленно отобрал ее у него и укоризненно покачал головой.

– Вы сами ничего не таскайте! Ваше дело – распоряжаться!

– Кто раздобыл таких уникальных грузчиков? – узнавал у жены Ефрем Николаевич. Клавдия Петровна держала в руках маленькую плетеную корзиночку, аккуратно прикрытую шерстяной тряпкой.

– Тамара…

– Сколько им заплатить?

– У нее и спроси!

– Эти грузчики такие старательные, такие вежливые… Наверное, сдерут втридорога!

Когда четверо грузчиков закончили свою творческую деятельность, Соломатин подошел к ним и виновато сказал:

– Не знаю, сколько вам обещали… по пятерке на брата, больше у меня нету…

Грузчики замялись, а Тамара отобрала у отца деньги.

– Баловать их не надо! Толик, Вова, Сева, спасибо – и по домам! Лева остается вешать люстру.

Лева счастливо улыбнулся. Соломатин захохотал и протянул Тамаре руку, явно надеясь получить двадцатку обратно.

– Зря смеешься, – сверкнула глазами Тамара, – эти деньги я откладываю на сапоги! Лева, что ты тут застрял, иди вешай!

И когда Лева вышел, объяснила:

– С «Лакокраспокрытаем» я уже рассталась!

– Почему?

– Я вся пропахла краской! И лаком тоже! Я стала не женщина, а хозяйственный магазин!

– Где же ты будешь работать? – устало вздохнул Соломатин.

– Лева – спелеолог. Специалист по пещерам. Он берет меня в спелеологическую экспедицию. Я начинаю новую, пещерную жизнь. А кем я, по-твоему, должна стать?

– Человеком! – ответил Соломатин. – Надо вещи разбирать, идем!

Лева стоял на столе посередине большой комнаты новой квартиры Соломатиных и пытался повесить старинную хрустальную люстру – самый ценный предмет в семье. Люстра была тяжелая, и Лева держал ее обеими руками.

– Только осторожно! – умолял Ефрем Николаевич.

– Дайте мне шнур, что ли, или здоровенный гвоздь, – обратился к нему Лева. – Боюсь, этот крюк слабоват, не выдержит…

– Клава! – Соломатин безнадежно оглядывался по сторонам. – Где в этом бедламе можно найти шнур или гвоздь, обязательно большой?

Клавдия Петровна сидела на чемодане в маленькой комнате и держала на коленях плетеную корзинку, прикрытую шерстяной тряпкой.

– Я здесь!

Соломатин направился к жене и прежде всего заметил странное выражение ее лица: по лицу плыла загадочная улыбка.

– Что с тобой, Клава?

– Вот, я принесла…

– Что ты принесла?

– Как бы тебе объяснить… В общем, ты можешь взглянуть…

Ефрем Николаевич откинул тряпку и увидел щенка, который безмятежно спал. Точно такой же щенок, каким был когда-то Тинг.

– Какая прелесть! – воскликнула Тамара, она стояла в двери. – Это вместо Тинга, да?

У Ефрема Николаевича перехватило дыхание, и он коротко распорядился:

– Перейдем в ванную!

– Подождите! – испугался Лева. – Я уже начал закреплять люстру, мне нужен гвоздь срочно и шнур, мне тяжело держать.

– Поговорите с Тамарой! – сказал Соломатин. – Я сейчас!

– Но как же я буду вот так стоять…

Тамара захохотала, а Соломатин, держась за сердце, уже спешил в ванную.

Там он вовсю отвернул кран, чтобы вода лилась с шумом и Лева не мог услышать, о чем здесь говорят.

– Это настоящий жесткошерстный! – оправдывалась Клавдия Петровна. – У него родословная… вот такая… – Клавдия Петровна показала, какая огромная родословная у этого крохотного щенка. – У него в роду сплошные золотые медалисты. Мне его по дешевке уступили, за двадцать рублей!

– Эх ты! – сказал Ефрем Николаевич. – Тинг ведь член семьи и член детского хора, а ты за двадцать рублей хочешь купить нового члена семьи!

– Тинга так давно уже нет… – слабо сопротивлялась Клавдия Петровна. – Нового тоже можно Тингом назвать… И он такой породистый!

– А почему ты считаешь, – возвысил голос Соломатин, – что собака с родословной лучше собаки с плохой анкетой?

Клавдия Петровна робко посетовала:

– Нет, я, конечно, не жалуюсь, хотя мне тащиться Бог весть куда и я не знаю, вернут ли двадцать рублей…

– Тот, кто сегодня может предать собаку, завтра… – Соломатин не закончил фразы, потому что в ванной возникла Тамара.

– Лева предупреждает, что он больше не может, что сейчас он свалится вместе с люстрой!

– До чего ж эта молодежь хлипкая! – возмутился Ефрем Николаевич, а Клавдия Петровна выставила дочь за дверь. – Найди ему все, что ему нужно!

– Где?

– Понятия не имею! Ищи. – И когда Тамара вышла, накинулась на мужа: – Ты все знаешь, как надо. Ты образцовый, непогрешимый, ты даже рояль перевез, вместо того чтобы продать его и купить порядочную мебель.

– Но как же я и без рояля? – ахнул Соломатин.

– Что ты, Святослав Рихтер? Ты учитель пения. – В голосе Клавдии Петровны звучало пренебрежение. – И еще бессребреник. Частные уроки не даешь. Тебе деньги не нужны, ты их презираешь, как все, кто не умеет зарабатывать!

– Как тебе не стыдно, Клава!

– Это мне-то стыдно? Я тяну на себе весь дом, а ты распеваешь с детишками на общественных началах. К фестивалю я себе платье сшила, хотела с тобой поехать. А он, конечно, сорвался, твой фестиваль. Какие у меня в жизни радости, скажи?

– Это ты устала от переезда, – мягко утешал Соломатин. – Ты-то великолепно знаешь, что у нас с тобой жизнь сложилась удачно.

– Иногда так удачно, что просто жить не хочется! – Клавдия Петровна всплакнула и порывисто обняла мужа. Ефрем Николаевич потрепал ее по голове.

В дверь опять заглянула Тамара:

– Лева уже падает.

Соломатин выбежал в столовую.

– Ефрем Николаевич, – повторил несчастный Лева, – я уже падаю. – Лева привык лазать по пещерам, но не привык висеть под потолком.

В этот момент возник Валерий. Он был величав и строг. В руках держал желтый портфель, почему-то расстегнутый. Словно не замечая ничего вокруг, Валерий обратился к Соломатину:

– Ефрем Николаевич, в прошлый раз вы меня справедливо наказали за недостойное поведение!

– А зачем вы опять явились? – грозно спросил Соломатин, но Валерий не уловил этой грозной ноты.

– У меня везде связи! – объяснил Валерий. – А у вас пропала собака. Мой знакомый возглавляет клуб собаководства. Теперь входят в моду борзые. Они длинные, плоские и занимают относительно мало места.

Валерий не замечал, что Соломатин весь напрягся. Валерий явился кстати, было на ком сорвать зло.

– Прошу принять от меня борзую! – Валерий полез в портфель. Оказывается, он тоже принес щенка. – Их даже в кино снимают!

– Да, – возбужденно сказал Ефрем Николаевич, пристально глядя на Валерия, – сегодня ничего выдался денек, но нервы у меня не железные.

После этих слов Валерия как ветром сдуло. Соломатин припустился было за ним, но успел лишь сделать несколько шагов, как услышал грохот и вскрик, и замер на месте.

– Наверно, это упал Лева! – догадалась Клавдия Петровна. Она тоже вышла в коридор и в ужасе прикрыла глаза.

– Нет, – ответил Лева из комнаты, – я еще держусь, но вашей люстры уже нету!

– Ну хорошо. – Соломатин уже завелся. – Вы тут собирайте люстру, склеивайте ее, реставрируйте ее. Лева пусть торчит под потолком вместо разбитой люстры, а я пошел!

– Куда ты пошел? – не поняла Клавдия Петровна.

– На старую квартиру!

– Что ты там забыл?

– Ничего.

– Тогда зачем ты туда идешь?

– Я там хочу пожить немножко… Тинг ведь, он нового адреса не знает… Если он придет, он придет по старому адресу…

– Что ж, ты на работу не будешь выходить, будешь сидеть там как на привязи? – ехидно спросила жена.

– На работу ходить придется. А вообще-то днем мы установим дежурство ребят из нашего хора!

– Вы говорите так, – появилась Тамара и тут же вмешалась в разговор, – словно папу новые жильцы пустили, нужен он им!

– Я их уговорю!

Соломатин поцеловал жену и решительно шагнул к выходу.

– Можешь не возвращаться. – Клавдия Петровна заплакала. – Видеть тебя не хочу!

– Клава, не расстраивайся, это ненадолго. Тинг придет! – И Соломатин исчез.

Лева все еще маячил под потолком, хотя теперь уже в этом не было ни малейшего смысла.

Ефрем Николаевич мрачно вышагивал по улице, не видя и не замечая ничего вокруг. Но услышал песню, и, пожалуй, это было единственное, что могло сейчас привлечь его внимание. В арке старого дома пристроились трое парней: один, обросший, патлатый, бренчал на гитаре, другой, в клетчатой кепке, притопывал в такт ногой, третий, солист, надрывно пел, вихляво изгибаясь тощим телом.

Соломатин остановился.

– Поешь бездарно! – оскорбил он солиста. – Слух у тебя, как у тетерева!

– Повтори! – угрожающе взревел солист.

– Поешь, как ржавая дверь! – охотно выполнил просьбу Соломатин.

Парень в клетчатой кепке схватил его за отвороты пиджака, но Ефрем Николаевич вырвался и как ни в чем не бывало завел ему руку за спину.

– Утихомирься, черт клетчатый! – И приказал солисту: – Дай-ка мне гитару!

Это было уже интересно. Солист протянул гитару и улыбнулся друзьям:

– Не бейте клоуна!

– Гитару довел, – сердито говорил Ефрем Николаевич, – царапаная вся… – Он повертел колки. – Настроить не можешь?.. Отойди! Тут удобно стоять!

– Что тебе, места мало? – спросил солист.

– А ты мне не тыкай, капуста! – Соломатин провел рукой по струнам и прислонился к стене.

В ответ на оскорбление один из парней щелчком сбил с Соломатина кепку. Кепка упала на тротуар. Соломатин и не посмотрел. Он будто задумался о чем-то и запел. Он запел ту же песню, которую прежде хрипло орал солист. И тут свершилось чудо. Пусть маленькое, но все-таки чудо, которое всегда случается, когда в дело вступает талант. И парни поняли это, они слушали удивленно и с уважением, потому что настоящий талант нормальным людям всегда внушает уважение. Есть, конечно, люди, которым талант внушает страх или неприязнь, оттого что у них самих нет никакого таланта.

Соломатин пел и пел, забыв про все свои горести.

– Скинемся! – Солист достал из кармана полтинник и кинул в кепку.

– И у меня полтинничек, жалко, конечно, но надо! – Гитарист тоже пожертвовал крупной монетой.

– А у меня только двадцатничек! – присоединился «черт клетчатый».

Соломатин вернул гитару.

– Здорово у тебя получается! – не без снисходительности оценил солист.

– У вас! – поправил Соломатин.

– У вас! – уже дружески улыбнулся солист. Улыбка у него была приятная, совсем детская. Он нагнулся, чтобы взять из кепки деньги.

Но Соломатин опередил солиста.

– Не трогай, это мое! – Пересчитал монеты. – Я честно напел на рубль двадцать! – Сунул выручку в карман, напялил кепку и спокойно зашагал дальше.

Парни глядели ему вслед.

– Старик молоток! – пришел к выводу солист, и остальные согласились, что да, действительно молоток, а рубль двадцать жалко.

Внезапно полил дождь, который вечно имеет привычку начинаться внезапно. Соломатин заспешил, но оказался на остановке, опоздав на автобус буквально на несколько секунд.

Как вдруг рядом остановился «Москвич».

– Садитесь, Ефрем Николаевич!

Соломатин узнал учителя физкультуры; как говорится, из двух зол – ливень и физкультурник – выбрал меньшее.

– Такая незадача, Ефрем Николаевич, – плакался по дороге физрук, – аккомпаниаторша, которая на гимнастике, в декрет ушла…

– Вот вы зачем меня подвозите… – усмехнулся Соломатин.

– Два раза в неделю, – принялся уговаривать физкультурник. – Что вам стоит побренчать?

– Мне вот здесь! – Соломатин попросил остановиться.

– Это по трудовому соглашению, – физрук притормозил у входа во двор, – с завучем уже согласовано. Вот расписание! Разве вам деньги не нужны?

Соломатин взял расписание.

– Деньги всем нужны, к сожалению. – И вышел из машины. Преподаватель физкультуры поглядел ему вслед.

– Гад! – сказал он. – Гад, но умеет играть на рояле!

Пока ждали Тинга, искали Тинга, переживали из-за Тинга, сам Тинг, напрочь потерявший облик приличной домашней собаки, голодный, ободранный, грязный, тоскливо бродил по городу. Тинг искал, искал… музыку. Вот он услышал бодрые раскаты военного марша и тотчас заспешил им навстречу.

Во дворе, сверкая медными трубами, маршировал оркестр военно-морского училища. Музыканты, играя на ходу, ловко вышагивали нога в ногу, и только один, толстенький, все время сбивался с ритма.

Тинг огляделся – рояля нигде не было. Тинг присел где пришлось. Военно-морской оркестр маршировал – сначала слева направо, потом разворачивался и топал справа налево, потом снова слева направо, снова справа налево… Тинг вертел желтой башкой – справа налево, слева направо, справа налево… Голова у Тинга закружилась, Тинг поднялся, встряхнул головой, чтобы избавиться от кружения, и поплелся прочь.

Потом судьба привела его к музыкальному училищу. Здесь музыка лилась из каждого окна, самая разная музыка. Тинг прилег неподалеку от парадного входа. В это время появился мощный мужчина, рядом с ним нес в зубах тяжелую сумку отличный пес, такого же, как и хозяин, мощного телосложения, на груди у него позвякивало ожерелье из золотых медалей.

– Сидеть! – приказал хозяин, отворил входную дверь училища и исчез за ней.

Пес-медалист, звали его Брег, покорно сел и поставил сумку возле себя. Из сумки нахально и беспечно торчал батон колбасы.

Сначала, почуяв запах колбасы, Тинг крепился, лишь глотал слюну. А затем… А затем не выдержал и на брюхе пополз к сумке. Тинг не рискнул подползти вплотную, он замер на некотором весьма почтительном расстоянии и умоляюще поглядел на дипломированную немецкую овчарку по кличке Брег. Брег тоже поглядел на Тинга и понял, что творится у того на душе (у собак-то душа есть, владельцы собак утверждают, точно есть).

И тогда массивный, гордый Брег ловко вынул из сумки батон колбасы и… швырнул его Тингу. Тинг проследил глазами за полетом желанной колбасы, но все не решался взять ее. Брег улыбнулся (честное слово!) и двинул Тингу угощение – бери, мол, чего там, между своими…

Тинг жадно схватил колбасу, а Брег сунул морду в сумку и… вытянул из нее зеленый лук, другой батон колбасы, поменьше, и замаскировал ими недостачу…

На прежней квартире Соломатиных новая хозяйка, Анна Павловна, ползала по коридору, в коридоре был расстелен лист линолеума, и Анна Павловна крохотными ножницами отстригала лишние куски. Дочурка Анны Павловны пыталась помогать, то есть откровенно мешала.

Соломатин появился в дверях, в руках он вертел ключ.

– Извините, я по привычке открыл, вот…

Анна Павловна от неожиданности чуть не вскрикнула и испуганно уставилась на Соломатина. Из-за маминой спины выглядывала дочь.

– Я здесь раньше жил, – смущенно объяснил Соломатин. – Понимаете, у меня собака пропала… Желтенькая такая, в пятнышках. Если собака придет, она придет сюда, она ведь новый адрес не знает… – Потом взглянул на расстеленный линолеум. – Вы будто маникюр делаете. Дайте мне нож и линейку какую-нибудь…

Анна Павловна поднялась с пола:

– Семья у нас без мужчин. А найти кого-нибудь… Я вас понимаю – к собаке ведь так привыкают!..

Теперь уже Соломатин ползал, вымерял, чертил.

Появилась старуха, мать Анны Павловны, и увидела Соломатина.

– Все-таки стелешь на пол клеенку! Где ты его раздобыла, этого типа?

– Мама! – попыталась остановить ее Анна Павловна.

– Сколько этот мастер с тебя содрал?

– Мама, это не мастер!

– Мастер не мастер, больше чем на пол-литра не давай! – приказала мать.

Анна Павловна расхохоталась.

– Я непьющий! – отозвался Соломатин, все еще ползая на коленках.

– Знаем мы вас, непьющих, – ядовито ввернула старуха, – и не канючь! Трешницу получишь – и гуляй!

Соломатин улыбнулся:

– Ну что ж, по дороге к вам я уже рубль двадцать заработал…

– Чем? – спросила старуха.

– Пением… Пел на улице…

– Надо же! – заохала старуха. – Милостыню, выходит, просил.

– У меня пропала собака, – вернулся к главной теме Ефрем Николаевич. – Желтенькая такая…

– Желтенькая! – повторила старуха. – Ясное дело – алкоголик! Желтые собаки ему мерещатся, серые крысы, зеленые змеи… Неужели во всем городе нельзя было сыскать трезвого мастера?

– Если собака придет, – мямлил Соломатин, – и вас увидит – она убежит!

– Я такая страшная! – пошутила Анна Павловна.

– А он чужих не признает. У собак это бывает… Конечно, квартира наша, то есть ваша, небольшая… – гнул свою линию Соломатин, – но я на раскладушке, скромно…

– То есть как – на раскладушке? Зачем? – ахнула Анна Павловна.

– И думать не смей! – крикнула старуха. – Дочь мне скомпрометируешь!

– Это я-то? – удивился Ефрем Николаевич. – Пустите меня, пожалуйста… На лестнице жить холодно. Я где-нибудь в уголке, я мешать не буду… Собака придет – и мы сразу исчезнем.

– А если она год не придет?! – вслух подумала Анна Павловна.

– Не надо смотреть на жизнь так мрачно, – посоветовал Соломатин, чувствуя, что хозяева сдаются.

– Мы-то, – вздохнула старуха, – мечтали об отдельной квартире, а тут жилец навязался…

– Может быть, вы не поняли, – осторожно пояснил Соломатин. – Я ведь только на ночь! Днем я мешать не стану, днем здесь будут дежурить дети!

– Дети! – радостно повторила девочка. – А как зовут вашу собаку?

– Тинг!

Тут в двери появился Шура и, вытягиваясь по-военному, доложил:

– Ответственный дежурный по собаке Ельцов!

– Караул! – в ужасе прошептала старуха.

Назавтра в школе привычно репетировал хор. Только лишь под роялем не было видно Тинга.

И тут отворилась дверь – и, пылая щеками, вошла, нет, вплыла торжествующая завуч.

– Стоп! Стоп! – недовольно покрутил головой Ефрем Николаевич. – Извините, Наталья Степановна, на двери ведь вывешено: «Идет репетиция».

– Но у меня для вас сюрприз!..

Наталья Степановна сунулась в дверь, взяла за плечико и ввела в зал Андрюшу. Он застенчиво улыбался.

– Андрюша согласился поехать с нами на фестиваль! – Завуч не говорила, а сладостно пела. Не хватало лишь музыкального сопровождения. – Я директора интерната уговорила и Андрюшиного отца тоже уломала!

– Отец так сказал. – Тут Андрюша стал подражать голосу Вешнякова: – «Ну, раз ты по геометрии схватил пятерку, ну, если они там без тебя погибают, заваруха такая, все ходят, шумят, выдай им гастроль, чтобы отвязались. Но только в первый и последний раз. Улавливаешь?..» Я, конечно, уловил. Почему не смотаться в Москву на три дня, раз заменить меня некем. Хотя, конечно, дни уходят…

– Пусть коллектив решает! – медленно сказал Соломатин.

– Какой еще коллектив? – переспросила завуч. – И что он должен решать? – А Андрюша, который несколько лет занимался у Соломатина, сразу понял и помрачнел.

– Коллектив – это мы! – Шура шагнул вперед и повернулся к Феде. – Рыжий, говори!

– Но почему я? – начал было сопротивляться рыжий Федя.

– Говори! А не то мы тебе так набьем! – пригрозил Шура.

– Что за слова! – возмутилась завуч. – Почему вы молчите, Ефрем Николаевич?

Но тот не проронил ни слова.

– Конечно, – мечтательно сказал Федя, – очень хочется в Москву, но совесть у нас есть? – Он повернулся к товарищам.

– Есть! – хором ответил хор.

– Вот именно! – грустно продолжал Федя. Теперь он обращался к Андрюше: – Для тебя это так, развлечение! А я, например, всю жизнь буду в хоре петь!

– А у меня ни слуха, ни голоса, я только ноты перелистываю! – с чувством сказал толстый Кира. – Но я тоже против Андрея, который задается!

– Но я же не виноват! – воскликнул Андрюша.

– Ты не виноват, что такой родился! – воскликнул Шура. – Раньше мы сами за тобой бегали, это была наша ошибка. Забирайте, Наталья Степановна, вашего, как это… вспомнил… вундеркинда…

– Ефрем Николаевич, – завуч окончательно растерялась, – вмешайтесь наконец, вы же педагог!

– Вот поэтому я и не вмешиваюсь! – ответил Соломатин.

– Я хотел, чтобы по-хорошему, – всхлипнул Андрей.

– Я тебе верю, – кивнул Соломатин, – но Федя уже сказал!

– Ладно, ребята, пока! – Андрюша обиженно направился к выходу.

– Когда у нас будет концерт, – издевательски крикнул Кира, – ты приходи, мы пропуск дадим!

– Я этого так не оставлю! – пообещала завуч. – Какие-то мелочные счеты, какое-то дешевое упрямство вам, Ефрем Николаевич, дороже чести школы!

И тоже ушла, еще сильнее пылая щеками.

– Ну что, ребята? – спросил Соломатин. – Жалеете, что не едем в Москву?

– Жалеем! – ответил хор.

– Я тоже жалею. Но самолюбие у нас есть?

– Есть! – снова хором сказал хор.

– Правильно! – подтвердил учитель. – И мы еще сделаем нашу школу школой с певческим уклоном.

После уроков Ефрем Николаевич вернулся на старую квартиру, собственным ключом отпер дверь, новый замок еще не успели врезать. Первым встретил Соломатина дежурный Костик.

– Тинг еще не вернулся!

– Иди скорее домой! – отпустил дежурного Соломатин.

– Притащился, жилец непрошеный! – услышала голос Соломатина старуха, мать Анны Павловны. – Картошку я тебе наказывала?

– Принес! – сказал Соломатин.

– А свеклу?

– Тоже принес!

– Снеси на кухню! – распорядилась старуха. – И ступай балкон красить!

– В шахматы сыграем? – С партией шахмат в руках возникла дочь Анны Павловны.

– Обожди ты с шахматами! – прикрикнула на нее старуха. – Сейчас дядя перила на балконе выкрасит, потом полку на кухне повесит, потом наличник на входной двери надо поправить, чего-то он покосился, потом в ванной две кафельные плитки слетели, надо починить, а потом уж сыграет с тобой в шахматы!

Соломатин ничего не возразил, вышел на балкон и взялся за кисть. В дверь позвонили.

Соломатин обернулся.

– Крась, не останавливайся! – прикрикнула старуха. – Вона дел сколько.

И отперла дверь.

Это пришла Тамара.

– Извините, – сказала Тамара, – мой папа у вас?

– На балконе! Ноги оботри!

Из-за спины Тамары выглядывал симпатичный толстяк.

– А ты постой тут! – не пустила его старуха.

Тамара прошла на балкон.

– Папа! – сказала она. – Я вижу, Тинг не возвращался?

– Нет… – ответил Соломатин, крася перильца.

– Меня на курсы приглашают. Художник по озеленению. Озеленение города. Это творческий процесс.

– А как же твои любимые пещеры?

– В пещерах темно, сыро и летучие мыши. Художник с курсов, он на лестнице ждет.

Отец пошел к выходу. Отворил дверь.

– Я ее отец!

– Здравствуйте! – заулыбался толстяк.

– До свидания! – мягко уточнил Соломатин. – И уходите мирным путем. Не заставляйте меня применять насилие! – И хлопнул дверью перед носом растерявшегося парня.

– Папа, – сказала Тамара, – я тебе завидую, у тебя призвание.

И тотчас раздался звонок.

– Сейчас я ему покажу! – возмутился Соломатин.

Сам открыл дверь. На пороге стояли… хористы. Чуть ли не все.

– Ефрем Николаевич, – пожаловался Федя, – мы тут без вас разучивали, как вы велели, но завуч пришла и выгнала.

– Можете не продолжать! – сказал Ефрем Николаевич. – Входите!

Хор ввалился в квартиру.

– Это еще что значит? – перепугалась старуха.

– Они тут в маленькой комнатке немножко попоют. Балкон я кончил. Полка где?

Хор проследовал в комнатку и грянул песню.

– Вот это жизнь настала! – Старуха готова была разреветься. – Полка вон стоит…

– Тамара, подержишь! – приказал Соломатин. – Поможешь! – Он понес полку на кухню и принялся ее вешать.

Опять раздался звонок в дверь. На этот раз старуха впустила Диму.

– Мой отец здесь? Извините…

– На кухне! – подавленно ответила старуха.

– Идем! – Дима вел за руку какую-то девушку. – Папа! – сказал Дима, входя в кухню. – Я вижу, Тинг не возвращался… Папа! Раньше я не мог жениться – нам жить было негде, а теперь, когда мы получили квартиру… Познакомься, папа, это Наташа…

– Поздравляю! – Соломатин стоял на лестнице. – Только я не могу слезть.

В дверь позвонили.

– Кого еще не хватает? – Старуха снова открыла дверь.

– Извините, – сказала Клавдия Петровна, входя. – Муж мой здесь?

– Все здесь!

Клавдия Петровна прошла на кухню. В руке Клавдия Петровна держала тяжелую сумку.

– Ты что, за домработницу? А я тебе поесть принесла. Тинг не возвращался?

В дверь позвонили, в который раз.

– Вот несчастье! – прошептала старуха. – Будь она проклята, эта новая, а для них старая квартира!

При входе стояли Кира и крепенький веснушчатый паренек с независимым, бойким видом.

– Ефрем Николаевич тут?

– Иди! Теперь уже все равно полы затоптаны. Ты что, только одного привел? Мало, веди всю улицу!

– Эй! – закричал Кира. – Перестаньте голосить! Я-то сам петь не умею, но я Павлика нашел!

Теперь все собрались в большой комнате.

– Он только сегодня перешел в наш класс, он из Ярославля, а там все поют, их так и называют – ярославские ребята… Павлик, спой!

– Я, конечно бы, не пришел! – Павлик держался раскованно. – Но Кирка мне рассказал, что собака пропала! Собак я люблю. А по заказу я не пою!

Пришла Анна Павловна и от удивления замерла.

– Что здесь происходит, мама?

– Они все сюда переехали, – сообщила старуха. – Только я не пойму: если им так нравится эта квартира, может, они с нами поменяются на новую?

– Пой, Павка! – пригрозил Шура. – А не то мы тебе так набьем!..

– А я вас потом по одному подкараулю! – не испугался Павлик. – Сейчас я могу спеть, потому что, когда пропадает собака, – это горе. Но я спою песню про собаку. А вы подпоете?

– Попробуем! – сказал Соломатин и слез с лестницы.

И Павлик запел песню про собаку. Голос у Павлика оказался чистый-чистый, звонкий-звонкий.

У нас вчера пропал щенок,
Сбежал куда-то он,
И все мы прямо сбились с ног
И потеряли сон…
Рыжий щенок, веселый щенок,
Щенок по имени Пес…[1]

Ефрем Николаевич немного послушал Павлика, а потом неожиданно попросил:

– Повтори, пожалуйста. «Сикут лакутус…» – Он прочел четыре первые строчки.

– «Сикут лакутус…» – Павлик без запинки повторил латинские слова. – Это чепуха. А вот вы повторите: поп, пугая галок с ветки, попугая не пугай!

Соломатин взглянул на часы:

– Бежим! Комиссия еще заседает!

Они сорвались и исчезли: Соломатин, хор в полном боевом составе, Павлик, последней побежала дочь Анны Павловны, но мать успела ее перехватить.

– Что происходит? – нервничала Анна Павловна. – Поют, бегут… – Она оглядела незваных гостей семьи Соломатина. – Раз вы пришли… сейчас я чай поставлю, что ли?

– Спасибо! – поблагодарила Клавдия Петровна. – Я вот тоже тут принесла много вкусных вещей. – И полезла в сумку.

– Мама! – сказал Дима. – Я чуть не позабыл тебя познакомить. Это Наташа. Я на ней женюсь.

Клавдия Петровна стала медленно-медленно оседать на пол.

Дима и Тамара едва успели ее подхватить.

– Не волнуйтесь! – успокоила старуха. – Моя дочка – врач, она ее спасет.

Хор дружно мчался по улице.

– Куда бежим? – спрашивал Павлик.

– В Москву хочешь съездить? – вопросом отвечал Шура.

– А деньги на билет?

– Задаром! – пообещал рыжий Федя.

– Конечно, хочу!

– Тогда беги вместе с нами!

Хор изо всех сил бежал по улице. Ефрем Николаевич Соломатин несся одним из первых.

И все-таки они опоздали.

Примчались к зданию, где заседала отборочная комиссия, как раз тогда, когда председатель и члены комиссии вышли на улицу.

– Здравствуйте! – сказал Соломатин, тяжело дыша. – Вот мы опять!

– Все! – оборвал председатель. – Вы сами отказались! Вы уже вычеркнуты! И мы знаем, что у вас нет теперь солиста!

– У нас новый солист, вы послушайте! – попросил Соломатин.

– Поздно! – не согласился председатель. – Мы весь день смотрели пляски. Мы не каторжные!

– Тогда мы споем по дороге, можно? – И Ефрем Николаевич, не дожидаясь ответа, скомандовал: – Павлик, запевай!

И тут же на улице Павлик затянул песню про собаку.

– Мне на автобус! – неуверенно произнес председатель.

– Ничего, мы проводим! Спасибо! – добавил зачем-то Соломатин. – Ребята, подхватывайте припев!

И вместе с хором подхватил припев к песне о собаке, о верном и добром друге, о том, что человек, у которого есть собака, становится… человечнее!

Уличное выступление хора, конечно же, собрало зрителей. И вскоре хор и члены комиссии во главе с председателем уже стояли в центре толпы. А хор заливался на всю улицу… Потом хор прекратил пение, и Соломатин спросил председателя:

– Ну как?

– Замечательно! – растерянно оцепил председатель. – Только протоколы уже подписаны, решения приняты…

– У нас нет другого выхода! – грустно признался Ефрем Николаевич. – Мы будем петь до победного конца! Павлик, запевай! Мы будем петь, потому что не петь мы не можем!

Ободранный, измученный, давно уже не желтый, а серо-буро-непонятного цвета, Тинг плелся по городу. Спросить дорогу он не умел, и поэтому не было у него иного выхода, как найти дорогу самому. Много дней ушло на то, чтоб добраться до заветной двери и из последних собачьих сил поскрестись в нее.

Дверь отперла неизвестная Тингу женщина, а неизвестная Тингу девочка радостно запричитала:

– Тинг! Тингуша! Тинг!

Ефрем Николаевич оказался прав: Тинг не знал нового адреса и пришел по старому… Все мы рано или поздно приходим по старым адресам.

А детский хор под управлением Е. Н. Соломатина последний раз перед поездкой в Москву выступал в родном городе. На этот раз хор выступал на сцене концертного зала. Ефрем Николаевич дирижировал в строгом черном костюме, и мальчики тоже были одеты торжественно. Ефрем Николаевич даже рискнул нацепить «бабочку»…

Хор уже исполнял последний латинский куплет «Магнифики» Иоганна Себастьяна Баха, как вдруг из-за кулис осторожно выглянула девочка, дочь Анны Павловны. Девочка держала на поводке Тинга. Увидев и услышав родимый хор, Тинг рванулся, бесцеремонно, на виду у зрителей, выбежал на сцену и… залез под рояль на свое законное место.

Комедия должна заканчиваться счастливым финалом. Это традиция. Это закон жанра. Ибо, если и комедия будет заканчиваться плохо, то что же тогда в жизни будет заканчиваться хорошо?