/ / Language: Русский / Genre:popular_business

Анатомия финансового пузыря

Елена Чиркова

Необычная по жанру и композиции, «Анатомия финансового пузыря» детально рассказывает о многих известных финансовых пузырях, имевших место хронологически – с XVI века до нашего времени, географически – от Японии и Кувейта до США; в ней сделан обзор психологических, социологических, экономических и финансовых объяснений подобных рыночных аномалий. Кроме того, исторические факты иллюстрируются дайджестами произведений мировой литературы, в которых они нашли отражение. Вместе с тем книга представляет собой серьезное научное исследование. В ней предложена цельная теоретическая концепция финансового пузыря: описаны предпосылки его возникновения и признаки наличия на том или ином рынке, прямые и косвенные «приметы» пузыря, опасности этого явления и его последствия для реального сектора. Эта работа имеет прикладное значение и в первую очередь предназначена для практиков, занимающихся торговлей и инвестированием на фондовом рынке. Знакомство с идеями, предложенными в книге, позволит уменьшить риски вложений в переоцененные активы. «Анатомия финансового пузыря» будет интересна студентам и преподавателям финансовых, экономических и исторических специальностей, всем увлекающимся экономической и финансовой историей, филологам и любителям литературы, интересующимся темой отражения экономических реалий в художественных произведениях. А также всем, кто хочет научиться разбираться в экономической ситуации, складывающейся в конкретный момент. Книга написана ярким, эмоциональным и образным языком, отличается оригинальным и доступным изложением сугубо экономических сведений, неожиданной интерпретацией известных фактов. Многие события и концепции, о которых рассказывается в этой книге, ранее в русскоязычных изданиях не освещались.

Елена Чиркова. Анатомия финансового пузыря ООО «Кейс» Москва 2010 978-5-91848-001-4

Елена Чиркова

Анатомия финансового пузыря

Единение умов может из самого заурядного материала создать «Позолоченный век».

Китайская пословица в вольном переводе Марка Твена

Если что-то не может продолжаться вечно, то это обязательно закончится.

Американское крылатое выражение

Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами без письменного разрешения владельца авторских прав.

В оформлении обложки использована картина фламандского художника Себастьяна Вранкса (15731647) «Слепой, ведущий слепых»

ВВЕДЕНИЕ

Как известно, почти у любого творца, будь то писатель или режиссер, любимое творение – последнее. Подобные чувства испытываю и я. Когда я закончила писать свою предыдущую книгу «Философия инвестирования Уоррена Баффетта, или О чем умалчивают биографы финансового гуру», я пребывала в состоянии интеллектуального замешательства. Было понятно, что книга получилась познавательная и увлекательная, что радовало. В то же время мне казалось, что я никогда уже не напишу ничего столь же интересного для читателя, ибо трудно отыскать более захватывающую тему из разряда финансовых. В результате решила, что отдохну от писательского труда и выпущу антологию – это гораздо проще, чем написать книгу: от автора антологии требуется лишь грамотно подобрать тексты, в случае необходимости – сократить их, написать комментарии и предисловие. Тема на примете была – финансовые пузыри. Идея сделать подобную антологию возникла у меня еще в конце 1990-х годов, но тогда я отложила ее реализацию в долгий ящик из-за других проектов. А сейчас, подумала я, – самое время вернуться к ней. Позвонила в издательство, будучи абсолютно уверенной, что такую книгу тотчас же примут, ибо аналогов нет даже на английском. Да и имя составителя сыграет не последнюю роль. Но не тут-то было. Оказалось, что антология, с точки зрения издателя, – проект очень сложный. Чтобы воплотить его, нужно закупать очень много различных прав у разных правообладателей, что и трудоемко, и дорого. Плюс не все доступно. Права на простой перевод целой книги получить проще: перевод – он и в Африке перевод. А если мы составляем антологию и собираемся в текстах сделать купюры, то правообладателю обязательно нужно рассказать, как именно: вдруг мы искромсаем его до неузнаваемости? Как я собиралась «выгрызать» наиболее интересные куски из длиннющих талмудов, я пока не знала. «Лена, что вам стоит, напишите про финансовые пузыри от себя», – посоветовала Татьяна Думп – в то время мой менеджер в «Альпине Бизнес Букс». Легко сказать! Писать на данную тему никак не входило в мои планы. Однако «руки тянутся к перу, перо – к бумаге»: я стала думать и писать про финансовые пузыри «отсебятину». Работа над книгой началась в декабре 2007 года, кризисом тогда и не пахло. В августе 2008-го выяснилось, что она, к сожалению, будет более актуальной, чем я рассчитывала.

Через какое-то время мне стало понятно, что тематика финансовых пузырей не менее интригующая, чем баффеттология. И все мои сомнения по поводу грандиозности замысла отпали сами собой. Удивительно, но две эти темы оказались к тому же связанными между собой весьма оригинальным способом. Буквально несколько лет назад на английском языке была опубликована книга «Одураченные случайностью» («Fooled by Randomness»), которую написал Нассим Николас Талеб (Nassim Nicolas Taleb), ливанец по происхождению, более 20 лет назад обосновавшийся в США, а в 2007-м вышло в свет «продолжение» – его же работа «Черный лебедь» («Black Swan»). Обе книги посвящены анализу исключительных (в смысле – редких) событий, которые не учитываются в стандартных финансовых моделях, и их влияния на доходность инвесторов на финансовых рынках. Талеб занимается редкими негативными событиями – кризисами и крахами, влияющими на доходность инвесторов в отрицательную сторону, вплоть до полного разорения. Моя книга о Баффетте тоже посвящена анализу финансовой «аномалии» (ведь возможность получения такой высокой доходности, как у него, на длительном интервале финансовой теорией отрицается), но только «положительной». Финансовые пузыри также можно рассматривать как «положительные» финансовые аномалии. Слово «положительный» взято здесь в кавычки не случайно. С одной стороны, такая аномалия дает возможность неплохо заработать. Любимый мною Баффетт в письме к акционерам в 2008 году рассказывает такую «байку в тему» про пузыри: «…в 2003 году на стикере, приклеенном на бампер машины в Силиконовой долине, было написано: “Господи, пожалуйста, еще один пузырь!”». С другой стороны, бесплатный сыр бывает только в мышеловке: в случае пузыря после периода процветания всегда приходит период расплаты. За пузырем неизбежно наступает крах (на всякий пузырь найдется спица, как выражается тот же Баффетт), и «положительная» аномалия плавно (а чаще – не столь уж плавно) перерастает в отрицательную. Но это пока не важно, главное, что финансовые пузыри – это редкие события, и если мы заявляем, что есть такое отдельное направление исследований, как редкие (неординарные) экономические события, то они туда и «ложатся».

Кому-то это покажется парадоксальным, но теория финансовых пузырей пока не создана. Вместо единой теории существует несколько различных направлений исследований.

Во-первых, к тематике пузырей напрямую относятся исследования маниакального поведения толпы, проводимые в рамках психологии и социологии. Здесь финансисты обычно ссылаются на труд Чарльза Маккея (Charles Mackey) «Наиболее распространенные заблуждения и безумства толпы», вышедший в свет в 1841 году, и две пионерские работы рубежа XX века, обе – французских авторов: «Психология народов и масс» (1897) Гюстава ле Бона (Gustave Le Bon) и «Мнение толпы» (1901) Габриэля Тарда (Gabriel Tarde). Книга Маккея пережила второе рождение в середине XX века: она была успешно забыта и вновь открыта известным оператором фондового рынка и общественным деятелем первой половины ХХ века Бернардом Барухом (Bernard Baruch), а затем распиарена сторонниками бихевиоризма в финансах. Работа Маккея носит описательный характер, а финансовые мании ставятся на одну плоскость с поиском философского камня и охотой на ведьм[1]. Две другие работы – более серьезные научные исследования, в которых сделаны попытки вскрыть причины стадного поведения. Можно сказать, что из Тарда выросла целая отрасль науки – экономическая психология, к основателям которой можно причислить и американских ученых Мориса Кларка (Moris Clark) и Джорджа Катону (George Katona). К данному кругу авторов можно с небольшой натяжкой отнести и немца Вильгельма Райха, чья «Психология масс и фашизм» посвящена сходной тематике, однако прямых выводов касательно финансовых пузырей вы там не найдете. Равно как и у Зигмунда Фрейда и Густава Юнга, которые тоже занимались коллективной психологией. Прекрасным источником по психологии масс являются и труды американского социолога французского происхождения Сержа Московичи (Serge Moscovici), чьи книги «Век толп» и «Машина, творящая богов», впервые изданные в 1981 и 1988 годах соответственно, стали классикой жанра. Тем читателям, которые не могут потратить время на изучение всех вышеназванных первоисточников, я рекомендую в первую очередь «Век толп» – Московичи прекрасно суммирует, комментирует и развивает то, что было сделано ле Боном и Тардом.

Во-вторых, к психологам подключились и социологи. Они, например, изучают, как социальное давление может заставить индивида принять вполне рациональное решение следовать мнению большинства, даже если большинство ошибается. Представителем этого направления является, к примеру, известный американский социолог второй половины XX века Леон Фестингер (Leon Festinger), другие имена будут названы в соответствующей главе. Для полноты и объективности картины нужно заметить, что в социологии есть и противоположное направление, исследующее вопрос о том, в каком случае толпа (а тогда она называется «группой») может приходить к правильным решениям, и даже более правильным, чем те, на которые способны самые выдающиеся эксперты. Основной популяризаторской работой, суммирующей основные достижения в данном направлении, является недавняя книга американского журналиста Джеймса Шуровьески (James Surowiecki) «Мудрость толпы» («Wisdom of Crowds»). Я эту книгу хоть и упоминаю здесь, но не слишком люблю – она недотягивает до уровня последовательной и аргументированной теоретической работы и написана в стиле «может быть так, а может быть и не так – ведь в жизни всякое бывает».

В-третьих, исследованием финансовых пузырей занимаются историки. Их труды обычно посвящены какому-то одному пузырю. Перечислять здесь основные работы мне не хочется, ибо их великое множество – как современных, так и написанных сразу же после сдувания конкретного пузыря, а самые ранние появились аж в XVII веке. К тому же на основные источники по конкретным пузырям я буду ссылаться в соответствующих главах.

Где-то посередине между социолого-психологическими теориями и историческими исследованиями находится книга 1970-х годов «Мании, паники и крахи: история финансовых кризисов» экономического историка Чарльза Киндлебергера (Charles Kindleberger), которую считают классической. Она ближе к финансовой проблематике, чем исследования поведения толпы в рамках психологии или социологии, и достаточно подробно описывает основные финансовые пузыри, но Киндлебергер – экономист старой школы – применяет нарративный стиль доказательства, а не математические модели (что не умаляет достоинств этой работы).

В-четвертых, попытки объяснить существование пузырей делают и традиционные (и нетрадиционные) макроэкономисты и финансисты-академики. Традиционные указывают на влияние на курс ценных бумаг таких факторов, как рост предложения денег, низкие процентные ставки и т. п. Нетрадиционные говорят о том, что финансовой системе по определению присуща внутренняя неустойчивость, она отнюдь не всегда находится в равновесном положении и амплитуда ее колебаний может увеличиваться. Самым известным представителем последнего направления является американский экономист Хейман Мински (Heyman Minski), который спрогнозировал возможность сегодняшнего финансового кризиса и объяснил, почему таковой обязательно когда-нибудь произойдет, еще в 1970-е годы. Макроэкономисты и ученые-финансисты также предлагают множество различных моделей равновесия цен финансовых активов, показывающих возможность «надувания» так называемого рационального пузыря, то есть отклонения цен активов от их реальной стоимости в случае, если даже все экономические агенты рациональны и вполне адекватно представляют себе, сколько на самом деле должен стоить данный актив.

В-пятых, за тему финансовых пузырей взялись и те, кто специализируется на поведенческих (бихевиористских) финансах. Бихевиористы ищут ответ на вопрос «откуда берутся пузыри?» в отклонениях инвесторов от рационального поведения, существование которых доказывается экспериментально. Из бихевиористских эффектов, которые могут влиять на надувание пузыря, можно назвать чрезмерную уверенность в себе, эффект экстраполяции событий, произошедших в недавнем прошлом, на будущее и т. п. Справедливости ради нужно отметить, что даже с позиций бихевиористов дело не только в этом: иногда инвесторы «хотят, но не могут» совершить некие действия, которые привели бы к коррекции пузыря, например продать переоцененные акции вкороткую (то есть не имея их на руках). Об этом подробнее я расскажу далее.

В-шестых, финансовыми пузырями начали заниматься даже физики и математики – по той причине, что они сочли возможным применить к данной проблематике инструментарий, разработанный в рамках теории катастроф, теорий хаоса и критической массы. Теория катастроф описывает резкие переходы, скачки – то есть внезапное и быстрое изменение поведения системы – при внешнем шоке. Она имеет прикладное значение в различных областях науки и техники. При помощи теории катастроф, например, анализировались долгосрочные изменения, происходящие в животном мире под влиянием таких событий, как падение метеоритов, встреча комет с Землей, извержения вулканов, приводящих к массовому вымиранию организмов. Сегодня основные положения теории катастроф нередко используются в социологии и экономике, а в рамках экономики – и для объяснения пузырей и крахов на фондовом рынке.

Применительно к финансам предпринимаются попытки скрестить подходы теории катастроф с аппаратом, разработанным в рамках теории хаоса. Теория хаоса описывает поведение таких динамических систем (иными словами – систем, развивающихся во времени), будущая динамика которых очень сильно зависит от начальных условий: малейшее отклонение – и результат будет совершенно не таким, как в предыдущем случае. Поведение таких систем выглядит хаотичным. В частности, теория хаоса отвечает на вопрос, почему долгосрочные прогнозы погоды так неточны. Наиболее известный пример из теории хаоса – из области метеорологии, и называется он «эффектом бабочки»: махание крыльями бабочки в Индии может через пару лет вызвать ураган в Нью-Йорке. Самым, пожалуй, известным автором, применившим теорию катастроф к финансам, является работающий в США геофизик Дидье Сорнетт (Didier Sornette), в 2003 году издавший книгу под названием «Почему фондовые рынки рушатся: критические события в комплексных финансовых системах».

Но упомянутыми специалистами круг исследователей финансовых пузырей не ограничивается. Пузыри можно анализировать и на основе литературных источников, в которых зачастую события переданы более объемно и красочно, чем в сухих научных трудах. Например, недавно некий Дэвид Лисс (David Liss) опубликовал ставший бестселлером детектив под названием «Заговор бумаг», действие которого разворачивается на фоне раздувания пузыря английской «Компании Южных морей» в 1720 году. Некоторые критики уже воспели Лисса как создателя нового жанра – историко-финансового детектива. Мне же это кажется некоторым преувеличением, ведь в конечном итоге вся интрига романа сводится к обращению поддельных бумаг, а это в чистом виде мошенничество, а не финансовый феномен. Гораздо интереснее о спекулятивных пузырях рассказывает классическая литература – например, «Черный тюльпан» Александра Дюма и «Фауст» Иоганна Вольфганга Гете. О литературных трактовках пузырей я тоже буду рассказывать.

Моя «классификация» направлений анализа пузырей получилась, правда, весьма условной – по аналогии с «китайской» классификацией Борхеса (напомню, что в ней животные делятся на «принадлежащих Императору, набальзамированных, прирученных, сосунков, сирен, сказочных, бродячих собак, включенных в эту классификацию, бегающих как сумасшедшие, бесчисленных, нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти, прочих, разбивших цветочную вазу, и похожих издали на мух» [Борхес 1994, с. 85]. Но я надеюсь, что моя «сборная солянка» дает читателю представление о сложности такого экономического феномена, как финансовые пузыри.

Какой же путь наиболее верный? Как говорят в Одессе, оба правы, в нашем случае – все правы. Пузырь на финансовом рынке – это некий пограничный феномен, к анализу которого применим только междисциплинарный подход. Именно этот факт и объясняет, на мой взгляд, почему общая теория пузырей до сих пор не создана – с позиций одной конкретной науки ее и не создашь.

А что если объединить наработки многих ученых разных специальностей в единое целое? Посмотрим, что получится…

Чтобы не заставлять читателя на протяжении всей книги гадать, к каким выводам я склоняюсь, скажу сразу, в чем состоит моя теория пузырей. В течение всего повествования я пытаюсь аргументировать две основные идеи.

Идея первая. Мне очень не хочется показаться ортодоксальным марксистом-ленинистом, но пузыри у меня в первую очередь ассоциируются с ленинским понятием революционной ситуации. Кстати, если вдуматься, сравнение пузырей и революций кажется мне логичным. И те и другие представляют собой серьезные отклонения системы (финансовой или социально-политической) от равновесного состояния (однако, как заметил мой друг-философ, когда я процитировала ему этот пассаж, революция – это качественный переход к новой системе, а пузырь – нет).

Про революционную ситуацию Ленин говорил так: для нее должны сложиться необходимые предпосылки, но одних их недостаточно – успешное осуществление революции возможно лишь в исключительных случаях, при стечении благоприятных обстоятельств. Дальше он продолжал, что в 1917 году такой момент настал именно в России, но наша книга не об этом. Коротко скажу только, что теория информационного каскада (о которой речь пойдет дальше и которая является одной из наиболее успешных попыток объяснить надувание пузырей, не обращаясь к идее о безумии толпы, а, наоборот, основываясь на предпосылке о рациональности экономических агентов), была применена к объяснению как финансовых пузырей, так и политических революций, в том числе Октябрьской 1917 года в России (а также Иранской 1979-го, распаду Восточного блока и т. п.) [Kuran 1989].

Но вернемся к пузырям. Для того чтобы надулся пузырь, кроме прочего нужно, чтобы сложились необходимые предпосылки – они во многом схожи для всех пузырей. С другой стороны, общих закономерностей недостаточно – если будут соблюдены только необходимые условия, то пузырь, может, и надуется, но, скорее всего, не сильно. Для возникновения настоящего пузыря нужно еще совпадение каких-то уникальных обстоятельств, способствующих пробуждению оптимизма инвесторов. Эти обстоятельства в каждом случае свои. Иными словами, как утверждает немецкая классическая философия, в каждом единичном есть частное и всеобщее. Разложить единичное, то есть в нашем случае каждый конкретный пузырь, на частное и всеобщее мы и попытаемся.

Идея вторая. Вопреки расхожему мнению о том, что диагностировать пузыри до того, как они лопнули, легко, и здравомыслящие люди, находящиеся «внутри» пузыря, должны были бы осознавать происходящее в режиме реального времени, я думаю, что это не совсем так. Приведу три примера: два – взятые из рассказов известных экономистов, а третий – из личной жизни.

Пример первый – не всякий специалист по пузырям может разобраться с текущей ситуацией. Роберту Шиллеру (Robert Shiller[2]) это удалось дважды. Так, в первом издании своей нашумевшей книги «Иррациональное возбуждение»[3] («Irrational Exuberance»), вышедшей буквально за несколько недель до краха интернет-пузыря, он его внятно предрекает, а в более позднем издании той же книги (2003) добавляет кусок, связанный с прогнозами относительно краха рынка недвижимости, который не заставляет себя ждать.

А вот Джону Кеннету Гелбрейту (John Kenneth Galbraith), выдающемуся американскому экономисту XX века, посвятившему часть жизни исследованию кризиса 1929 года, это не помогло стать оракулом: его предсказания насчет будущих пузырей не сбылись. В своей брошюрке «Краткая история финансовой эйфории», вышедшей в 1993 году, Гелбрейт пишет о том, что девелоперский проект в Лондоне, Canary Warf, – это заведомый пузырь [Galbreith 1993, p. xi]. Напомню, что Canary Warf – это масштабный план по застройке промзоны современными офисами, в которые впоследствии переехали из Сити все инвестиционные банки. На ранней стадии реализации процесс шел медленно, но с точки зрения современной перспективы этот проект никак нельзя назвать пузырем – он считается успешным. Вспоминаю, что когда я работала в инвестиционном банке Ротшильда, мы гордились тем, что наш банк был одним из консультантов по Canary Warf.

Еще Гелбрейт ставил себе в заслугу то, что предсказал крах на фондовом рынке зимой 1955 года. Действительно, незадолго до этого краха он говорил о надувающемся пузыре и утверждал, что 1929-й может повториться. Американские акции резко упали именно в тот момент, когда Гелбрейт выступал на эту тему в Конгрессе США, – и непонятно, было ли это случайным совпадением или произошло в результате произнесенной им речи. Но кто сейчас помнит этот день? Акции восстановились так же быстро, как и упали, а до ближайшего серьезного и затяжного падения оставалось всего… 18 лет.

Еще одна иллюстрация в подтверждение первого примера. Считается, что одним из немногих инвесторов, которые предсказали крах 1929 года, является Бернард Барух – один из двух самых известных фондовых спекулянтов той поры (второй – Джесси Ливермор, книгу о котором «Воспоминания биржевого брокера» вы наверняка читали). Барух прославился тем, что, как он утверждал в своих воспоминаниях, изданных в конце 1950-х, определил, что рынок в 1929 году достиг пика, по такому факту. Когда он как-то подходил к своему офису, попрошайка, которому он часто подавал милостыню, стал советовать, какие акции покупать. Барух говорит и том, что в 1929 году акциями владели все, включая его домработницу, а уличные бродяги отправляли на фондовый рынок его подаяния. Этот эпизод настолько известен, что в 1996 году журнал «Форбс» даже провел эксперимент. Журналисты вышли на улицы и пытались получить советы, куда инвестировать, у самых разных людей – от баристы в «Старбаксе» до плотника, чинившего рекламный щит. (Чем это закончилось, я расскажу в заключительной главе «Анатомия финансового пузыря».) А сейчас вернемся к Баруху. Так вот, достоверно известно, что накануне кризиса Барух говорил и писал другое. Гелбрейт ссылается на статью Баруха, в которой тот утверждает, что достигнутый высокий уровень рынка является нормальным. Эту мысль недавно «открыл» и американский журналист Мартин Фридсон (Martin Fridson). Хотя кто знает, может быть, Барух писал одно, а делал другое?

Второй пример – как современные ученые оценивают крах на фондовом рынке 1929 года. Интересна недавняя заочная дискуссия двух сотрудников Федеральной резервной системы США, Эдит Макграттан (Edith McGrattan) и Эдварда Прескотта (Edward Prescott) с учеными-финансистами Бредфордом де Лонгом (Bradford De Long) и Андреем Шлейфером (Andrei Shleifer). Последние опубликовали статью [De Long, Shleifer 1991], в которой утверждали, что в 1929 году рынок был переоценен… аж на 30%. Макграттан и Прескотт не готовы принять эти цифры – согласно их подсчетам, по отношению к состоянию экономики в 1929 году рынок… не был переоценен вовсе [McGrattan, Prescott 2003]. Давайте задумаемся вот над чем: 30%-ная переоценка – не такая уж большая, в пределах допустимой погрешности. В своей жизни я много раз оценивала компании. Разброс в 30% по «оптимистическому» и «среднему» сценариям (и уж тем более по «оптимистическому» и «пессимистическому») можно считать допустимым, то есть разумным, – с большей точностью будущее предсказывать сложно. Так что 30%-ную переоценку я вряд ли назвала бы пузырем. (Тот факт, что рынок в 1929–1932 годах в итоге упал больше, – это отдельная тема, которой мы коснемся позже.)

Третий пример будет нагляднее. В ноябре 2007 года я продала свою свободную квартиру в центре Москвы – без особой цели, а исключительно под влиянием инвестиционной философии Баффетта, который говорит о том, что нужно вкладывать деньги только в первоклассные активы. Свою квартиру я таковым не считала. Находилась она неподалеку от площади трех вокзалов, в доме с коридорной системой «после реконструкции»; но поскольку деньги на реконструкцию были украдены, в коридорах на этажах лежал рваный линолеум и висела открытая проводка, как в 1950-е годы; в подъезде было грязно, накурено. Рядом располагался завод, который, думалось мне, когда-то вынесут за пределы города, но не тут-то было – его территория начала вдруг застраиваться новыми корпусами, хотя и офисными, но все равно уродливыми. Как-то раз пришедшая ко мне домой косметолог, которая имела обыкновение читать детективы, пока я лежала с маской на лице, вдруг стала читать мне вслух очередной дамский детектив. Это было описание места преступления, которое наводило страх и которое нельзя было не узнать, – окрестности моего дома (три вокзала, троллейбусный парк и прочее).

Продав квартиру, я думала о том, что можно было бы купить другую, приличную, и начала ее искать. Я смотрела варианты в хороших районах (вблизи Ленинского проспекта, в районе метро «Университет») и, как мне казалось, в хороших домах. И что же я увидела? Двухкомнатные квартиры стоили около 400 тыс. долларов, при этом подъезды были непрезентабельными, а населяющие их люди – стесненными в средствах. Где-то в туалете с 1950-х годов сохранился бачок под потолком и с веревочкой, за которую нужно дергать. Где-то в квартире живут три (и даже четыре) поколения, которые никак не могут разъехаться (новый вариант коммуналки). Так, в одной «трешке» проживали тяжелобольная бабушка (она не вставала с постели после операции), две ее внучки с мужьями, причем у одной пары был маленький ребенок. Было очевидно, что когда затраты по содержанию домов лягут на жильцов, они станут для них непосильным бременем. В одном доме уже было проведено собрание жильцов, которые проголосовали за то, чтобы подъезд не ремонтировать (а ремонта там не было с момента ввода дома в эксплуатацию в 1950-е годы). Собрание решило, что первый этаж подъезда им должны привести в порядок… те мелкие конторки, которые расположились на нем, и это при том, что у каждой был свой отдельный вход с улицы (я не шучу). И это в хороших районах Москвы!

В США люди, владеющие домами стоимостью 400–500 тыс. долларов, не могут быть так бедны! Для примера: моя подруга в середине 1990-х годов купила дом площадью 280 кв. м с гаражом на две машины на участке около 6 соток в хорошем районе Хьюстона за 167 тыс. долларов. При этом дом продавался с полной отделкой, сантехникой, встроенной кухней, встроенной бытовой техникой и даже люстрой. В 2007 году, когда подруга выставила дом на продажу, она смогла выручить за него только 250 тыс. долларов, и это при том, что продажа произошла до краха цен на недвижимость, а в дом она существенно инвестировала (благоустройство участка, замена ковролина на дорогой паркет и т. д.). Заметьте, что в это время все начали кричать, что в США – пузырь на рынке недвижимости. А Хьюстон, между прочим, как и Москва, – 10-миллионный город и центр нефтедобычи США. Хорош, однако, пузырь (я имею в виду в Хьюстоне)! Если перейти на язык науки, то существует средний показатель стоимости недвижимости, измеряемый в доходах населения. Роберт Шиллер, например, считает, что цена недвижимости адекватная, если дом стоит не больше 2,5 годового дохода домохозяйства, – и это для США, с их дешевой ипотекой. Те семьи, которые проживали в московских квартирах стоимостью по 500 тыс. долларов, никак не могли иметь доход в 200 тыс. долларов в год, иначе бы у них нашлись деньги на новый унитаз. Я сравнила цены в Москве и Хьюстоне и подумала: у нас на рынке недвижимости самый что ни на есть пузырь, который непременно лопнет.

Но давайте попытаемся посмотреть на все это с другой стороны. Что происходило в тот момент? Цены на нефть штурмуют все новые высоты, страна купается в шальных деньгах. Москва – город с отрицательной безработицей, средними зарплатами, приближающимися к нью-йоркским, неограниченными карьерными возможностями. В Москве чрезвычайно высокая концентрация богатых людей, из списка «Форбс» и не только; этот город занимает второе место в мире по количеству проживающих в нем миллиардеров. Москва – единственный (за исключением Питера) город, где в общем есть все для жизни человека с серьезными культурными запросами, в том числе и развитая индустрия развлечений. Из Москвы проще, чем откуда бы то ни было, путешествовать – по всему миру. Если в западных странах качество жизни в провинции не намного хуже, чем в столице или главном городе страны, то у нас – существенно. Далее, дорожная инфраструктура Москвы очень плохая. Времени на стояние в пробках тратится столько, что нельзя жить далеко за городом и работать в центре или даже на окраине города, не проводя в пути на работу и с нее по 3–5 часов. Чтобы работать в центре и не пользоваться общественным транспортом, там же нужно и жить. А поэтому стоимость недвижимости должна нелинейно падать по мере удаления от центра и метро (то есть в интересовавших меня районах быть высокой). Зелени в Москве мало, а там, где я смотрела квартиры, она была – еще не испорченная точечным строительством сталинская застройка. И наконец, себестоимость строительства жилья в городе только растет. Цементный рынок монополизирован. Мощностей по электроэнергии не хватает, подключения к коммуникациям дорожают с каждым днем и уже астрономически дороги. Затраты на стадии аренды участка, получения всех разрешений и подключения к сетям, по неофициальным данным, могут достигать в спальном районе 2 тыс долларов за метр. Значит, жилье будет только дорожать?

Читателям, которым интересно, чем же закончились мои размышления, скажу, что другую квартиру я так и не купила. Не из-за боязни, что пузырь на рынке жилья сдуется, а потому, что квартиры без недостатков я так и не нашла. Этот пример иллюстрирует, как трудно бывает все же определить, является ли какое-либо экономическое явление пузырем или нет, и какой информированностью нужно обладать, чтобы принять правильное инвестиционное решение в режиме реального времени.

Ну а теперь приступим к рассказу об отдельных пузырях. Начнем аж с XVII века – то есть с самых ранних эпизодов. Сразу скажу, что если кто-то думает, что эти события неактуальны, то я с вами не соглашусь. В те годы финансовые рынки в Европе были довольно развитыми; например, как мы увидим, существовали и опционы, и фьючерсы. А параллели между тем, что происходило в XVII–XIX веках, и нашим временем просто поражают. Кроме того, я ставлю целью выявить закономерности надувания и схлопывания пузырей, а здесь без истории не обойтись. Ну и, как говорил Уинстон Черчилль, «чем глубже в прошлое мы смотрим, тем дальше мы видим будущее».

Я начну свой рассказ с первого пузыря, но это не означает, что книга построена по хронологическому принципу В ней исторические описания призваны проиллюстрировать теоретические рассуждения.

* * *

Как и знаменитый роман Хулио Кортасара «Игра в классики», мою книгу можно читать в той последовательности, как напечатано, а можно в другом порядке: сначала главы 1, 3, 4, 7, 9, 12–15, где речь идет о конкретных эпизодах, затем главы 6, 10, 16, 17, где я рассуждаю о том, как можно объяснить пузыри с позиций психологии, социологии, общей экомической теории и финансов, а потом главы 2, 5, 8, 11 – своеобразные дайджесты литературных произведений, в которых описываются финансовые бумы и мании. Эти главы можно вообще пропустить, если вы не любите «литературу» – в кавычках и без.

ГЛАВА 1. ТЮЛЬПАНОМАНИЯ

Первый хорошо задокументированный пузырь надулся и лопнул в Голландии в XVII веке (хотя я думаю, что если покопаться, что-то аналогичное можно было бы найти и в Древней Греции, и в Древнем Риме). Он получил название «тюльпаномания», поскольку был связан со спекуляциями клубнями тюльпанов. Эти события бесследно не прошли: любовь голландцев к тюльпанам сохранилась, а страна и по сей день является их крупнейшим мировым экспортером. Те, кто не слышал о самом пузыре, наверняка читали роман Александра Дюма «Черный тюльпан», который настолько хорошо описывает атмосферу тюльпаномании, что ему посвящена целая глава в моей книге.

О высокой степени помешательства голландцев на тюльпанах свидетельствует такая история, кочующая из книги в книгу: один английский матрос, который был не в курсе местных событий, прибыв в голландский порт, с голодухи забрался в чей-то огород, выкопал клубень тюльпана и съел его, приняв за обыкновенный репчатый лук; тут же был пойман и угодил в тюрьму на восемь лет! Я читала эту историю в разных версиях – от «выкопал и съел», до «стащил с подоконника в доме богатого купца, куда пришел передать посылку из Леванта, чтобы съесть на завтрак в качестве гарнира к селедке, подаренной за услугу». Этот «факт» приводится в упоминавшейся книге Маккея, а тот, в свою очередь, ссылается на более ранний источник, но XVIII, а не XVII века. Установить подлинность описанных событий не представляется возможным. Один из самых известных современных исследователей голландского пузыря Уильям Гарбер (William Garber) в историю не верит, даже в самой правдоподобной ее версии, и считает, что она может быть пересказом шутливого памфлета.

Масштабы спекуляции тюльпанами меня не удивляли бы (интернет-психоз был посильнее), если бы не тот факт, что клубни тюльпанов – отнюдь не золотые слитки, которым при хранении ничего не сделается. А клубни могут и испортиться, и не прорасти![4] Если вспомнить историю денег, то в моменты, когда их функции выполняли товары, например в первобытном обществе или в эпоху тотального дефицита при социализме, на эту роль все же претендовали те, которые не портились: у папуасов это были редкие ракушки, а в Стране Советов – «поллитра». Как поддавшиеся тюльпаномании люди рисковали вкладывать огромные средства в то, что может превратиться в гниющую кучку? Вот это у меня не укладывается в голове.

Почему мы начинаем с тюльпанов? Что общего между тюльпанами и Интернетом? На первый взгляд вопрос звучит странно, как в загадке: «Что будет, если скрестить ужа и ежа?» (для тех, кто не знает ответа, – «метр колючей проволоки»). Однако ответ, и вполне серьезный, на этот вопрос все же есть. И тюльпаны, и Интернет представляли собой нечто новое, доселе малоизвестное публике. Вот вам и первая теоретическая идея: новизна объекта спекуляции – ключевое условие надувания пузыря. Мы убедимся в этом и на других примерах.

Тюльпаны были завезены в Европу из Турции. Достоверно известно, что эти цветы попали туда не позднее 1562 года. Однако около 70 лет их разводили только специалисты – цветоводы и садовники. Цветок очаровал сначала профессионалов, а позднее и широкую публику. У тюльпанов была более яркая окраска, чем у любых других цветов, известных европейцам. Красный тюльпан был ярко-красным, а лиловый – такого насыщенного оттенка, что казался почти черным.

Но понятно, что редкости и красоты цветка мало для того, чтобы вызвать манию. Нужен еще целый ряд условий, да и они не гарантируют возникновения психоза.

Во-первых, мании возникают обычно в периоды экономического процветания (можете считать это второй теоретической идеей). Какова же была ситуация в Голландии в интересующий нас период?

Благодаря торговцам Соединенные провинции – так называлась территория Голландии в те времена – к началу XVII века стали самыми богатыми в Европе. С открытием серебряных рудников в Америке и торговых путей в Индию в Европе скопилось больше денег, чем когда-либо, и богатые искали возможности потратить их. В 1620-е годы страна находилась в депрессии, вызванной войной с Испанией и блокадой. Однако в 1631–1632 годах рецессия сменилась экономическим подъемом. 1630-е в Голландии стали годами самого настоящего процветания. В 1625–1640 годах голландцы установили практически полную монополию на торговлю с Ост-Индией и Японией, завоевали большую часть Бразилии, сделали своими колониями часть Карибских островов и даже основали город Нью-Йорк, купив у индейцев полуостров Манхеттен. В 1628 году они захватили в районе Карибов испанский корабль, груженый золотом и серебром, – это была годовая добыча всех испанских шахт в Латинской Америке. Голландия тех времен была урбанизированной. Основную часть экономики составляло не сельское хозяйство, как в других европейских странах, а торговля, банковское дело, мануфактуры. Были развиты судостроение, промышленное рыболовство, транспорт, производство текстиля и финансовый сектор. В Голландии строились почти все торговые суда Европы. Обладая самым большим флотом, эта страна контролировала перевозку зерна, металлов и других сырьевых товаров.

Развитым здесь был и финансовый рынок. В Амстердаме котировались суверенные долги европейских стран, акции, сырьевые фьючерсы, были известны опционы. Здесь очень важно подчеркнуть одну особенность голландского регулирования финансового сектора, так как она станет ключевым фактором надувания пузыря. Торговля фьючерсами не была разрешена законодательно. За подписание фьючерсных контрактов никак не преследовали, но такие контракты оставались частным делом сторон и принудить к их исполнению через суд было невозможно. В большинстве случаев контракты все же исполнялись, так как неисполнение означало для спекулянта потерю репутации; но если исполнение могло повлечь за собой крупные убытки или банкротство, то риск оспаривания контракта через суд был высок [Garber 2001, p. 35].

Для надувания пузыря кроме общей благоприятной макроэкономической среды важна и ситуация с предложением денег. Бум практически всегда возникает, когда предложение денег велико и они дешевы (еще один теоретический момент). Так было и в Соединенных провинциях. Один из исследователей установил, что благодаря открытию золотых рудников в Латинской Америке в 1630-е годы в Амстердаме резко увеличилось количество монет и слитков (плюс захваченный корабль!). Существовали законы, которые позволяли владельцу слитка заявиться на монетный двор и потребовать отчеканить себе золотые монеты, чем богачи и пользовались. Как пишет этот исследователь, «рост предложения денег создал атмосферу, в которой спекуляция и бессмысленные инвестиции назрели, что и проявило себя в торговле тюльпанами» [French 2006][5].

Вернемся теперь к вопросу о том, как же именно тюльпаны оказались источником спекуляции. Посмотрим на свойства этих цветов. Cпецифика тюльпана как инвестиционного актива состоит в том, что новые сорта размножаются сначала очень медленно. Одна луковица ориентировочно может дать всего две луковицы на следующий год, четыре – через два года, восемь – через три и т. д. Если цветовод продает одну луковицу из двух во второй год, то лишается половины прироста и во все последующие годы. Таким образом, нужно лет десять, чтобы луковицы нового сорта тюльпанов появились на рынке в достаточных количествах. Тюльпаны могут размножаться и семенами, но в этом случае они начинают цвести только на седьмой год. Технологий, ускоряющих размножение этих цветов, в Голландии XVII века не существовало. Кроме того, редкие сорта растений – это еще и продукт длительной культивации. А огромным разнообразием тюльпанов мы обязаны вирусу, на который этот цветок реагировал специфически. Если клубень был поражен этим вирусом, то цветок мутировал самым неожиданным образом. Мутация была уникальной, поэтому возникший в результате нее новый цветок мог стоить очень дорого. Тюльпаны мутировали исключительно при размножении клубнями – при выращивании этих цветов из семян подобное не происходило. (В середине XVII века о существовании вируса не подозревали, но это не меняет сути дела.)

В годы описываемой мании редкие сорта тюльпанов существовали в очень небольших количествах – буквально по 10–15 луковиц каждого сорта на всю страну. Дефицит клубней определенных сортов был таков, что за них могли просить любую цену. Самым дефицитным был Semper Augustus (о ценах на него я расскажу дальше). Редкость этого сорта объясняется тем, что у его клубней жизнеспособные «детки» могли появиться только раз в несколько лет. К тому же цветок чаще заражался вирусом, чем другие, ранее выведенные и более распространенные сорта.

Для голландца, жившего в 1630-е годы, тюльпан все еще оставался редким цветком, несущим в себе обаяние и экзотику Востока. Однако постепенно цветок стал интересовать не только знатоков: оказалось, что на торговле клубнями можно зарабатывать деньги. Это случилось в 1634 году, до этого времени клубнями торговали или обменивались только цветоводы-профессионалы. По мнению Гарбера, этому способствовал возросший спрос на клубни во Франции, где цветок входил в моду. Известно, что в период пика тюльпаномании срезанный цветок редкого сорта там продавался по цене, эквивалентной 1000 гульденам. Тюльпаны были в моде при дворе Людовика XIII, а поскольку уже тогда Париж считался законодателем стиля и элегантности, парижскую моду заимствовали и на таких окраинах Европы, как Ирландия или Литва. В силу того что в провинции мода могла отставать от парижской на 10–20 лет, популярность цветку была обеспечена на долгие годы – в той или иной части Европы.

Тюльпаномания была специфическим экономическим явлением в том смысле, что она не охватила, даже на пике, профессиональных спекулянтов, торговавших на Амстердамской фондовой бирже. В спекуляцию втянулся простой люд. Многие первые торговцы луковицами тюльпанов были ткачами – им было легче вступить в игру, чем другим ремесленникам, поскольку они были самыми состоятельными среди представителей своего класса. Ткацкий станок в те годы ценился очень дорого, и, продав его или отдав в залог под кредит, ткачи получали стартовый капитал. Вскоре круг торговцев тюльпанами пополнился людьми других профессий – каменщиками, плотниками, стеклодувами, кондитерами, брадобреями, переплетчиками, свинопасами, а также людьми из более высоких социальных слоев – духовенством и юристами. Торгов на бирже не было, тюльпанами торговали в городских тавернах. Центром торговли стал Гаарлем – городок примерно в 20 километрах к западу от Амстердама. По мнению современных историков, именно гаарлемские ткачи подались в торговцы тюльпанами, так как в ткачестве город уступил первенство Лейдену.

Тюльпаномания не перекинулась на профессиональные рынки и никак, в отличие от биржевой торговли, не регулировалась. В частности, не существовало никакой проверки платежеспособности покупателя, что способствовало раздуванию пузыря. Торговля тюльпанами всегда существовала на задворках голландской экономики (именно по этой причине коллапс пузыря не вызвал экономической депрессии в стране). Один из исследователей называет торговлю этими цветами пародией на торговлю сырьевыми товарами и акциями, которая процветала на организованных биржах.

То, что торговля велась в тавернах, способствовало ее росту: сидеть можно было в тепле, регулярно прикладываясь к бокалу пива, и многие сделки совершались под хмельком. При таких тавернах создавались клубы торговцев тюльпанами (они почему-то назывались колледжами). Со слов Маккея, собрание членов клуба могло выглядеть так: в помещение набивается 200–300 человек, на столах стоят большие вазы распустившихся тюльпанов, и люди любуются ими во время трапезы.

Многие исследователи считают одной из причин, вызвавших тюльпаноманию, бубонную чуму, которая бушевала в стране с 1633-го по 1637 год. В Гаарлеме чума унесла 1/8 часть населения, в Амстердаме – 1/7, в Лейдене – треть. Считается, что именно из-за эпидемии чумы возникла нехватка рабочей силы, что, в свою очередь, вызвало рост зарплат и способствовало образованию у простого люда денежных излишков, которые и были инвестированы в торговлю луковицами. Кроме того, уверяют нас ученые, мироощущение было фаталистическим, люди жили с мыслью, что им осталось недолго, и не боялись бросить свое основное занятие ради более легкой жизни (будь что будет).

Сказалось и то, что торговля тюльпанами была относительно спокойным занятием по сравнению с заморскими операциями. Действительно, удачная экспедиция на Восток голландской Ост-Индской компании (East India Company) могла принести до 400% прибыли, но из-за размера капитала такие инвестиции были мало кому доступны, хотя снаряжение кораблей и спонсировалось пулом инвесторов. Кроме того, подобная экспедиция занимала два года, а вероятность того, что корабль не вернется, была огромной: поломки, болезни экипажа, нападения пиратов и атаки испанцев оставляли мало шансов на выживание. Да и груз мог испортиться.

Нужно отметить, что в те времена Голландия была демократичным государством, разбогатевший человек не просто мог изменить свой социальный статус – это считалось его гражданским правом, что невозможно было себе представить, например, во Франции XVII или даже XVIII века (мы это увидим на примере «Системы “Миссисипи”»). Можно сказать, что Голландия была прародиной «американской мечты».

Считается, что голландцы, жившие в XVII веке, имели одновременно склонность делать сбережения и играть в азартные игры. Один французский путешественник написал, например, что в Роттердаме невозможно найти носильщика. Если вы выберете кого-то, то к нему тут же подлетит другой и предложит сыграть в кости на деньги, которые предстоит получить.

Начать «дело», если так можно назвать спекуляцию тюльпанами, было довольно просто. Нужно было иметь немного денег и знать, где расположен ближайший цветник, – там могли продать луковицы.

Постепенно рынок клубней тюльпанов стал довольно «продвинутым», появились различные «производные инструменты». Как я уже упомянула, по луковице невозможно было определить сорт тюльпанов. По этой причине первоначально, когда луковицы покупали в основном знатоки, рынок торговли клубнями существовал только в короткий промежуток времени цветения тюльпанов – с июня по сентябрь. Но различие между сезонами было не столь важно для чистых спекулянтов, которых не интересовала красота цветка. Они рассматривали это растение исключительно как инструмент для зарабатывания денег. Эти люди не покупали клубни, чтобы высадить их и размножить, то есть заняться своего рода производством. Они рассчитывали на простую перепродажу. Постепенно торговля распространилась и на месяцы, когда клубни не могли сменить владельца физически – они были в земле. Соответственно, при совершении сделки стали выписываться векселя, в которых указывалась дата, когда цветок будет выкопан и доставлен; платеж тоже относился на более позднее время. Это нововведение сделало рынок клубней круглогодичным. Выражаясь современным языком, по сути дела был создан фьючерсный рынок клубней[6]. Максимальная известная нам отсрочка платежа на нем составляла один год.

Первоначально луковицами торговали поштучно, но с переходом на фьючерсную торговлю возникла и торговля на вес, что связано с желанием продавцов получить большие деньги за более мощные луковицы, которые к тому же могли иметь и отделимые отростки. При этом мера веса (ace) была крайне мелкой, заимствованной у торговцев золотом (некоторые исследователи считают, что это способствовало росту цен, но, на мой взгляд, вопрос о связи роста цен с переходом к торговле на вес – это вопрос о том, что первично – курица или яйцо). Даже если цена на единицу веса была фиксированной, вес клубня с момента, когда его сажали в сентябре, до июня, когда его выкапывали, увеличивался существенно, что приводило к удорожанию. Сохранились записи одного цветовода: клубень сорта Viceroy весом в 81 единицу, посаженный осенью 1636 года, весил 416 единиц; Admirael Liefkens, когда его выкопали в июле 1637 года, увеличился с 48 до 224 единиц, Paragon Liefkens – со 131 до 434 единиц и т. д.

Штучными луковицами и тюльпанами на вес торговали разные классы торговцев. Средний класс и ткачи – самые обеспеченные из рабочих – торговали только редкими сортами (Semper Augustus, Admirael Liefkens, Admirael van der Eyck и Gouda) поштучно, и лишь более бедные торговцы торговали дешевыми сортами на вес [Garber 1989, р. 545].

Возникла и торговля отростками, «детками», редких сортов. Они тоже не могли продаваться немедленно, так как должны были находиться в земле некоторое время. Таким образом, торговля отростками тоже была фьючерсной.

Помимо фьючерсов возникло подобие тюльпанных акций. Так, несколько бедных торговцев в складчину могли купить доли в дорогом клубне. Задокументирован, например, факт продажи одному торговцу 50%-ных долей в трех разных клубнях.

Опытные цветоводы быстро сообразили, что могут надувать новичков, выдавая дешевые клубни распространенных сортов за дорогие и редкие. Поэтому они с радостью принимали оплату и натурой – в виде одежды, посуды, домашней птицы и скотины, от людей побогаче брали картины. Лишь бы купили. Таким образом возник и бартерный обмен.

Пик мании пришелся на декабрь 1636-го – январь 1637 года. Представление о росте цен дают такие факты: сорт Admirael de Man, который до начала мании можно было купить за 15 гульденов, стоил теперь 175; сорта Bizarden и Ghell en Root van Leyde выросли в цене в 10 раз – с 45 гульденов до 550; Generalissimo весом 10 единиц – с 95 до 900, а очень редкий и красивый цветок с сокращенным именем Gouda («тезка» местного сыра) – со 100 до 750 (по другим данным, на вес он подорожал с 20 до 225 гульденов за ace). Semper Augustus – самый дорогой цветок, который стоил 5500 гульденов в 1633 году, то есть до начала мании, в 1637-м оценивался уже в 10 000 (согласно другому источнику, цена на этот сорт подскочила с 2000 до 6000 гульденов, то есть в три раза).

Сохранились и данные о росте цен за единицу веса (они пересчитаны на фунт). Один из самых дешевых сортов, Gheele Groonen, фунт которого стоил 20 гульденов в сентябре-октябре 1636 года, к концу января стоил 1200; сорт Switsers с сентября 1636 года, когда он стоил 60 гульденов, к 3 февраля 1637 года подорожал до 1500, при этом самый большой рост цен пришелся на январь-февраль этого же года (15 января этот сорт стоил еще 120 гульденов). В среднем цены с ноября 1636 года по февраль 1637-го выросли примерно в 20 раз.

Попробуем разобраться, как дороги были тюльпаны в 1637 году. Один вариант понять уровень цен на клубни – это сравнить их с примерными ценами тех лет на другие товары. Так, средний годовой доход ремесленника в Голландии составлял 200–400 гульденов. Маленький домик (таунхаус) стоил около 300 гульденов, а натюрморт известного художника с изображением цветов можно было купить за 1000 гульденов. Позволить себе купить Semper Augustus могли всего несколько десятков людей во всей Голландии. На те деньги, что он стоил, простая семья могла снимать жилье, покупать себе еду и одежду в течение половины жизни. Примерно за такую же сумму можно было купить прекрасный особняк с садиком в центре Амстердама, на канале, что и тогда было модно. Один из памфлетистов того времени подсчитал, что за 2500 гульденов можно было купить 27 тонн пшеницы, 50 тонн ржи, 4 тонны говядины, 8 откормленных свиней, 12 откормленных овец, 2 огромные бочки вина, 4000 литров пива, 2 тонны масла, 3 тонны сыра, кровать с постельным бельем, шкаф, полный одежды, и серебряный бочонок.

Гарбер предлагает другой подход к оценке стоимости клубня. Он перевел цену Semper Augustus в сегодняшнюю через золотой эквивалент. Получается, что если исходить из цены золота в 950 долларов за унцию (фактическая цена золота на момент сдачи книги в печать), то 10 000 гульденов – это около 190 тыс. долларов в сегодняшнем денежном выражении[7].

Однако, как мы видим, Semper Augustus стоил бешеных денег еще до начала активной торговли. Действительно, почти все источники говорят о том, что редкие сорта тюльпанов стоили дорого задолго до начала тюльпаномании. Согласно одному из них, в 1608 году за один клубень редкого сорта отдали мельницу, а за другой редкий клубень – пивоварню. В 1633-м за три редких луковицы якобы предложили целый дом. Достоверность этих фактов уже невозможно проверить, но большинство исследователей не считают их вымыслом.

Как стало ясно задним числом (а именно так и становятся очевидными многие вещи), большинство сделок в принципе не могло быть закрыто: продавцы сбывали клубни, которых у них не было или которых вообще еще не существовало в природе, а приобретали их покупатели, которые не могли заплатить. Может быть, кто-то помнит, что на заре перестройки существовал анекдот, описывающий типичную перестроечную сделку. Встретились двое, один сказал, что у него есть вагон апельсинов, а второй – что у него наготове чемодан денег, чтобы этот вагон купить. Встретились и разбежались – один побежал искать апельсины, а другой – деньги. Примерно по такому же принципу шла торговля клубнями тюльпанов и в конце 1636 года. Один гражданин, раздумывавший, не начать ли ему спекуляцию, получил такой совет: «Ты не платишь до лета, а к лету ты перепродашь» [Chancellor 2000, р. 19].

Как показал исторический опыт, практически в каждом эпизоде надувания пузыря свою роль сыграли и условия платежа: чем ниже задаток, тем выше могут расти цены, так как этот рост не ограничен физическим наличием денег у покупателя. Поскольку в случае покупки тюльпанов задаток вовсе не требовался, позиции, которые на себя принимали покупатели, практически ничем не ограничивались.

Гарбер предлагает и еще одно объяснение резкому росту цен. Он полагает, что цены на клубни нельзя считать ценами в классическом смысле. По его мнению, это были скорее цены исполнения опционов. Если вы ожидаете, что цена будет достаточно низкой, скажем, в диапазоне 50 долларов, но она волатильная (то есть сильно колеблется. – Е.Ч.) и может подскочить до 120 долларов, то вы вполне можете за 5 долларов купить фьючерсный контракт на покупку этого актива за 100 долларов в будущем, если только вы уверены, что сможете «открутиться» от большого убытка – то есть отказаться покупать товар, если цена не вырастет. В этом смысле 100 долларов – это не цена луковицы тюльпана, а цена исполнения опциона. А «открутиться» от убытка тогда было можно. Как уже было сказано, существовавшее законодательство это позволяло, и Гарбер уверяет, что торговцы прекрасно знали, что они ничем не рискуют. Последующие события это подтвердили.

Важно и то, что стоимость опциона была нулевой, так как предоплата не требовалась. Покупатель вносил лишь небольшую комиссию продавцу. Она составляла примерно 1/40 стоимости сделки, но не свыше 3/40 гульдена, и называлась «винными деньгами». Поскольку одно лицо было то покупателем, то продавцом, расход и приход уравновешивались [Garber 2001, р. 44]. По моему мнению, в силу данной специфики торговли тюльпанами предложение денег в экономике в целом, о котором говорилось выше, играет в эпизоде тюльпаномании второстепенную роль.

Первый «звоночек» краха, наверное, прозвенел еще в декабре 1636 года. Некий аптекарь и цветовод по имени Генрикус из города Гронингена продал тюльпанов на несколько тысяч гульденов с условием, что если цены до лета 1637 года упадут, то покупатель сможет отказаться от сделки, уплатив 10% от покупной цены.

После 3 февраля 1637 года началось обвальное падение цен на тюльпаны. В Гаарлеме – центре торговли–в этот день прошел слух, что покупателей на рынке больше нет. Слух этот вполне соответствовал действительности, и цены покатились вниз, точнее остановились все сделки – тюльпаны не продавались ни за какие деньги. Сделки продолжали заключаться, как, собственно, это происходило и до 1638 года, лишь среди узкого круга знатоков и нескольких богатых цветоводов, которые не зависели от выращивания тюльпанов материально. В итоге цены на эти цветы упали примерно так же стремительно, как и выросли. То, что стоило 5000 гульденов, стало стоить 50. В мае корзинка луковиц, которая стоила бы в январе 600 или 1000 монет, стала стоить 6 гульденов, ассорти клубней на сумму 400 гульденов в январских ценах было продано за 22 гульдена. В среднем новые цены составляли 5% от пиковых, а в некоторых случаях – всего 1 или 2%[8].

Чтобы описать пузырь, нужно предложить по крайней мере два объяснения – роста (выше я привела возможные идеи) и внезапного краха. В данном примере крах рынка тюльпанов можно объяснить сравнительно просто: для поддержания финансовой пирамиды (а это была классическая пирамида) нужен постоянный приток новых игроков и новых денег; как только этот источник иссякает, пирамида рушится. В январе 1637 года даже самые дешевые сорта тюльпанов стали так дороги, что новые игроки на рынок уже прийти не могли, так как их капитала не хватило бы для покупки даже одной луковицы.

Характерно, что крах тюльпаномании практически никак не отразился на торговле эксклюзивными цветами. Знатоки продолжали платить высокую цену за уникальные клубни.

Интересно (и поучительно, в частности для нынешних политиков), как же в итоге разрешилась эта ситуация. 23 февраля 1637 года в Амстердаме состоялся съезд торговцев тюльпанами, которые в основном были представлены бургомистрами (мэрами) городов. Собравшиеся искали пути выхода из кризиса. Те, кто выращивал тюльпаны, доказывали, естественно, что никакой мании не было, так как они были заинтересованы в том, чтобы покупатели рассчитались сполна. Однако большинством голосов была принята резолюция, согласно которой действительными объявлялись только сделки, заключенные до 30 ноября 1636 года, то есть до последнего резкого рывка цен. Более поздние могли быть аннулированы при условии уплаты 10% цены. Это решение было разумным. С одной стороны, оно давало возможность рассчитаться по своим долгам даже самым бедным; с другой – позволяло цветоводам покрыть все свои издержки по выращиванию клубней последнего урожая и оставляло их примерно в том же финансовом положении, в каком они пребывали до начала мании.

Принятая на съезде торговцев тюльпанами резолюция не была утверждена властями. Вначале, в апреле 1637 года, они предложили такое свое решение: продавец имеет право продать невыкупленные луковицы по рыночной цене, а несостоявшийся покупатель должен доплатить разницу между рыночной ценой и ценой «развязывания» контракта, которая будет установлена властями в будущем. Но это было невыполнимо – как по экономическим, так и по юридическим причинам. Голландские суды отказались бы рассматривать такие дела, так как считали фьючерсные сделки (а таковыми были все сделки с тюльпанами) чем-то наподобие игры в казино (сделками «пари»), а по закону такого рода долги долгами не являлись. Эта идея оказалась провальной. В итоге парламент Голландии и специальная государственная комиссия поддержали идею, предложенную съездом бургомистров, но лишь частично. Парламент согласился, что все фьючерсные контракты, подписанные после 30 ноября 1636 года и до открытия рынка в начале весны, должны интерпретироваться как опционы. Покупатели фьючерсов освобождались от обязательства покупать тюльпаны при условии компенсации продавцу всего 3,5% от суммы сделки. Вокруг этой цифры споры продолжались еще год. Решение было принято лишь в мае 1638-го. Дольше всего – до конца года – процесс развязывания сделок затянулся в Гаарлеме. Некоторые покупатели не платили и этих процентов. Они могли предложить и 1% – продавцы вынуждены были соглашаться.

Что касается общеэкономической ситуации в стране, то крах рынка тюльпанов никак не нее не повлиял, поскольку был явлением изолированным. Кроме того, под разведение тюльпанов использовался не очень большой процент сельхозплощадей. Связано это и с тем, что мания возникла после того, как тюльпаны были уже в земле (их сажают в сентябре), поэтому площади могли быть перераспределены в пользу тюльпанов только на следующий год, а к тому времени пузырь уже лопнул [Garber 1989, р. 555].

Гарбер провел исследование цен на тюльпаны в Голландии в период мании. Он сравнил цены на эти цветы, существовавшие в то время, с устоявшимися на рынке через 100 лет. Его выводы таковы: даже если за точку отсчета взять январь 1637 года – самое начало фазы безумия, когда цены еще не достигли своего пика, и рассчитать их падение с этого уровня, то получится, что через 100 лет цены составляли 0,5, 0,1 и даже 0,005% для разных сортов [Там же, р. 551–552]. Вместе с тем цены на самые редкие сорта тюльпанов практически не изменились [Там же, р. 553]. Редкие сорта продаются относительно дорого до сих пор. Так, в 1987 году (статья Гарбера вышла в 1989-м) была зафиксирована цена на новые эксклюзивные сорта на уровне 2400 долларов за 1 кг клубней, а небольшое количество луковиц одного из самых редких сортов лилии ушло за 480 тыс. долларов [Там же, р. 555].

Тюльпаномания является самой масштабной и наиболее известной из всех цветочных маний, но она не единственная. В 1838 году во Франции разразилась нарциссомания, и не в смысле самолюбования мужчин своим отражением в зеркале. Нарцисс, как и тюльпан, был сравнительно новым цветком в Европе, его завезли из Мексики в 1790 году. На пике «нарциссовой лихорадки» бежевый нарцисс стоил 70 тыс. франков и один цветок можно было поменять на бриллиант. В 1912 году короткий бум на гладиолусы случился в Голландии. В 1985 году нечто подобное произошло в Китае с лилией сорта «красный паук». Родом из Африки, этот цветок был завезен в Китай в 1930 году. Культивировалась эта лилия исключительно в одном городе (Чань Чунге), где цветок имелся примерно у половины семей. Мания разразилась почти сразу же, как только в Китае начались экономические реформы. В 1985 году стоимость «красного паука» достигала 200 тыс. юаней, или 50 тыс. долларов, и в сопоставимых ценах это превышало цену голландского тюльпана Semper Augustus на пике его стоимости в 1637 году. Цены на лилию упали очень резко, как только одна китайская газета опубликовала статью о тюльпаномании в Голландии XVII века.

Давайте подведем итог. Была ли на самом деле тюльпаномания и если была, то каковы ее рациональные предпосылки? Самым активным сторонником той гипотезы, что цены на клубни тюльпанов в XVII веке были вполне адекватными, среди современных ученых считается Гарбер: ну собирались в тавернах люди, напуганные чумой, хорошенько выпивали, а во время пьянки затевали глупую игру, заведомо зная, что у нее не будет негативных последствий [Garber 2001, р. 81]. Как выразился бы мой папа: если играть в преферанс не на деньги, можно блефовать сколько угодно.

Но некоторые обвиняют Гарбера в необъективности. Так, Едвард Чанселлор (Edward Chancellor), автор книги «Пусть дьяволу достанется последнее: история финансовой спекуляции» («Devil Take the Hindmost: a History of Financial Speculation»), полагает, что статья Гарбера о тюльпаномании, вышедшая вскоре после краха 1987 года, была нацелена на то, чтобы доказать бессмысленность введения регулирования фьючерсной торговли, которое тогда активно обсуждалось [Chancellor 2000, р. 24]. Я внимательно читала основные работы Гарбера, посвященные тюльпаномании и другим ранним пузырям, – и статьи, и книгу, вышедшую в 2001 году. Тенденциозности я там не заметила. Более того, нет у него и утверждений, что пузыря не было. Похоже, что работает «испорченный телефон» или же мы видим новый поворот: если раньше в финансовой теории безраздельно господствовала гипотеза об эффективности рынка, то сейчас, наоборот, вырисовывается тенденция всюду видеть иррационализм и мании.

Гарбер пишет о том, что мания, несомненно, имела место, но она ограничена коротким промежутком времени и распространялась только на дешевые сорта, а ценные стоили баснословно дорого как до, так и после явления, названного тюльпаноманией. Это полностью совпадает с моим пониманием эпизода. Предпосылки для мании существовали: экономическое процветание, рост денежной массы, новый объект спекуляции, стоимость которого к тому же невозможно разумно оценить (так как срезанными цветами не торговали и модель дисконтированных денежных потоков построить нельзя), изменение менталитета в сторону «может быть, последний день живем на этом свете» из-за чумы; и самое важное: надежды участников рынка на опционный характер сделок при практически нулевой стоимости опциона, то есть незначительный риск потерь. Действительно, некоторые исследователи считают, что контрактные цены взлетели именно в ноябре-январе, так как еще в конце октября (то есть до мании, а не после!) на рынок просочились слухи о том, что бургомистры собираются трактовать контрактные цены как цены исполнения опционов, выражаясь современным языком [Chancellor 2000, р. 7].

Но этого недостаточно, чтобы полностью объяснить данный феномен. Проблема с «объяснением», предложенным выше, одна: оно сделано задним числом, и если пойти обратным путем – проанализировать все эпизоды, в которых сложились аналогичные предпосылки, то мы увидим, что обычно при таких обстоятельствах мании не возникают[9]. То есть предпосылки эти не являются достаточными. Таким образом, резкий рост цен в пиковые месяцы (ноябрь-январь) трудно оправдать исключительно с позиций экономической науки, да еще и предполагая рационализм спекулянтов. Здесь могут оказаться правыми бихевиористы. Хотя если предположение о том, что участники рынка знали о предлагаемой трактовке фьючерсных контрактов как опционов, верно, то они были еще как рациональны, и тогда тюльпаномания окажется еще и примером рационального поведения толпы!

Мое понимание тюльпаномании состоит в том, что, напротив, взрывной, не оправданный никакими изменениями в реальном мире рост цен как раз и является признаком иррационального пузыря. В более длинных эпизодах, когда пузырь надувался несколько лет, такой резкий рост цен после длинного повышательного тренда («последний рывок») может оказаться признаком надвигающегося краха. Тенденция резкого роста цен именно в последние месяцы перед коллапсом прослеживается и в интернет-пузыре, и в японском, и в кувейтском эпизодах (я о них буду рассказывать), а также во всех ранних пузырях – «Компании Южных морей» и «Системе “Миссисипи”». То же самое случилось на рынке недвижимости в Москве в 2007–2008 годах. К осени 2008 года рыночные цены «стояли» уже год, казалось, что движение вверх выдохлось, и вдруг – резкий рывок на 60% с ноября по август. А после – сами знаете что.

Еще я хотела бы пояснить, почему высокие цены на эксклюзивные луковицы нельзя считать манией. У Дэвида Дремана (David Dreman), одного из ведущих теоретиков стоимостного инвестирования, взгляды которого я в общем и целом разделяю, я однажды вычитала: «Если бы мой сосед предложил мне купить тюльпанчик за 5000 долларов, я бы просто посмеялся… Глупо платить за цветок столько же, сколько за дом» [Dreman 1998, р. 52]. А вот это уже антинаучный подход. В мире есть (и всегда было) много вещей, которые стоят денег, несопоставимых ни с себестоимостью их производства, ни с их потребительской стоимостью, трактуемой прямолинейно. Самый простой пример – настоящие бриллианты. Известно, что они ни внешне, ни по своим потребительским свойствам (твердость, блеск) неотличимы от искусственных, однако гораздо дороже. Потому что обладать ими престижно. Мы платим огромные деньги, например, за коллекционное вино. Почему же тогда 5 тыс. долларов за редкий тюльпан, который можно потреблять, не уничтожая (любоваться, например), – это много, а за редкую бутылку вина, которую к тому же невозможно сохранить после дегустации (вино ведь не обладает свойством размножаться после раскупоривания, зато непременно портится), – нормально? Тем более странно слышать это утверждение от Дремана, который является коллекционером предметов искусства и покупает картины импрессионистов за миллионы долларов. Современные теории говорят о том, что люди платят за исключительность объекта, они повышают свой социальный статус за счет обладания чем-то уникальным. И это действительно некоторым греет душу. Интересная тема, но не актуальная для этой книги. Давайте-ка вернемся к нашим баранам.

ГЛАВА 2. «ЧЕРНЫЙ ТЮЛЬПАН»

Мотивами тюльпаномании пронизан роман Александра Дюма «Черный тюльпан». Его действие происходит в 1672 году, когда в Голландии произошло восстание против испанского владычества под руководством Вильгельма Оранского. Этот период отстоит от тюльпаномании на 35 лет, но что касается тюльпанов, в романе воспроизведен дух 1630-х годов: преклонение перед красивым цветком таково, что сосед готов отправить соседа на эшафот, чтобы украсть у него заветный клубень.

Главный герой романа Корнелиус ван Берле – очень состоятельный с рождения молодой ученый-врач и любитель природы, который увлекается ботаникой и зоологией и может себе позволить жить в свое удовольствие. Когда ему наскучили насекомые и крупные растения, он переключается на цветоводство[10]: «…стремясь создать себе благополучие по своему вкусу, Корнелиус стал изучать растения и насекомых. Он собрал и классифицировал всю флору островов, составил коллекцию насекомых всей области, написал о них трактат с собственноручными рисунками и, наконец, не зная, куда девать свое время, а главное – деньги, количество которых ужасающе увеличивалось, он стал выбирать среди увлечений своей страны и своей эпохи самое изысканное и самое дорогое увлечение. Он полюбил тюльпаны.

Как известно, то была эпоха, когда фламандцы и португальцы, соревнуясь в занятии этого рода цветоводством, дошли буквально до обожествления тюльпана и проделали с этим привезенным с Востока цветком то, чего никогда ни один натуралист не осмеливался сделать с человеческим родом, из опасения вызвать ревность у самого Бога.

Вскоре в целой округе, от Дордрехта до Монса, только и говорили о тюльпанах господина ван Берле. Его гряды, оросительные канавы, его сушильни, его коллекции луковиц приходили осматривать так же, как когда-то знаменитые римские путешественники осматривали галереи и библиотеки Александрии.

Ван Берле начал с того, что истратил весь свой годовой доход на составление коллекции; затем, для улучшения ее, он сделал почин своим новеньким флоринам, – и его труд увенчался блестящим успехом. Он вывел пять разных видов тюльпанов, которым дал названия “Жанна”, имя своей матери,“Берле” – фамилию своего отца,“Корнель” – имя своего крестного отца; остальных названий мы не помним, но любители, без сомнения, найдут их в каталогах того времени».

Соседом Корнелиуса является некто Исаак Бокстель – завистливый и непорядочный тип. Он тоже страстный любитель тюльпанов: «В Дордрехте, стена в стену с ван Берле, жил гражданин по имени Исаак Бокстель, который, как только он достиг вполне сознательного возраста, стал страдать тем же влечением и при одном только слове “тюльпан” приходил в восторженное состояние.

Бокстель не имел счастья быть богатым, как ван Берле. С большими усилиями, с большим терпением и трудом разбил он при своем доме в Дордрехте сад для культивирования тюльпанов. Он возделал там, согласно всем тюльпановодческим предписаниям, землю и дал грядам ровно столько тепла и прохлады, сколько полагалось по правилам садоводства.

Исаак знал температуру своих парников до одной двадцатой градуса. Он изучил силу давления ветра и устроил такие приспособления, что ветер только слегка колебал стебли его цветов.

Его тюльпаны стали нравиться. Они были красивы и даже изысканны. Многие любители приходили посмотреть на тюльпаны Бокстеля. Наконец Бокстель выпустил в свет новую породу тюльпанов, дав ей свое имя. Этот тюльпан получил широкое распространение – завоевал Францию, попал в Испанию и проник даже в Португалию. Король дон Альфонс VI, изгнанный из Лиссабона и поселившийся на острове Терсейр, где он развлекался разведением тюльпанов, поглядел на вышеназванный “Бокстель” и сказал: “Неплохо”.

Когда Корнелиус ван Берле, после всех предыдущих занятий, страстно увлекся тюльпанами, он несколько видоизменил свой дом, который, как мы уже говорили, был расположен рядом с домом Бокстеля. Он надстроил этаж на одном из зданий своей усадьбы, чем лишил сад Бокстеля тепла приблизительно на полградуса и соответственно на полградуса охладил его, не считая того, что отрезал доступ ветра в сад Бокстеля и этим нарушил все расчеты своего соседа.

В конце концов, с точки зрения Бокстеля, это были пустяки. Он считал ван Берле только художником, то есть своего рода безумцем, который пытается, искажая чудеса природы, воспроизвести их на полотне. Сейчас он пристроил над мастерской один этаж, чтобы иметь больше света, – это было его право. Господин ван Берле был художником так же, как господин Бокстель был цветоводом, разводящим тюльпаны. Первому нужно было солнце для его картин, и он отнял полградуса у тюльпанов господина Бокстеля.

Право было на стороне ван Берле. Bene sit.

К тому же Бокстель установил, что избыток солнечного света вредит тюльпанам и что этот цветок растет лучше и ярче окрашивается под мягкими лучами утреннего и вечернего солнца, чем под палящим полуденным зноем.

Итак, он был почти благодарен ван Берле за бесплатную постройку заграждения от солнца.

Может быть, это было не совсем так; может быть, Бокстель говорил о своем соседе ван Берле не совсем то, что он о нем думал. Но великие души в тяжелые минуты жизни находят удивительную поддержку в философии.

Но, увы, что сталось с этим несчастным Бокстелем, когда он увидел, что окна заново выстроенного этажа украсились луковицами, отростками их, тюльпанами в ящиках с землей, тюльпанами в горшках и, наконец, всем, что характеризует профессию маниака, разводящего тюльпаны!

Там находились целые пачки этикеток, полки, ящички с отделениями и железные сетки, предназначенные для прикрытия этих ящиков, чтобы обеспечить постоянный доступ свежего воздуха к ним без риска, что туда проникнут мыши, жуки, долгоносики, полевые мыши и крысы, эти любопытные любители тюльпанов по две тысячи франков за луковицу.

Бокстель остолбенел при виде всего этого оснащения, но он не постигал еще размера своего несчастья. Ван Берле знали как любителя всего, что радует взгляд. Он до тонкости изучил природу для своих картин, законченных, как картины Герарда Доу, его учителя, и Мириса – его друга. Может быть, он собирался писать картину – комнату садовода, разводящего тюльпаны, для чего и собрал в своей новой мастерской все эти принадлежности?

Однако же, хотя Бокстель и убаюкивал себя этой обманчивой идеей, он все же сгорал от пожирающего его любопытства. Как только наступил вечер, он приставил к смежной их владениям стене лестницу и стал разглядывать, что делается у соседа ван Берле. Он убедился, что громадная площадь земли, раньше усеянная различными растениями, была взрыта и разбита на грядки; земля смешана с речным илом – комбинация, самая благоприятная для тюльпанов, и все было окаймлено дерном, чтобы предупредить осыпание земли. Кроме того, Бокстель убедился, что расположение грядок такое, чтобы они согревались восходящим и заходящим солнцем и оберегались от солнца полуденного. Запас воды достаточный, и она тут же, под рукой. Весь участок обращен на юго-запад, словом, – соблюдены все условия не только для успеха, но и для усовершенствования дела.

Сомнений больше не было: ван Берле стал разводить тюльпаны. Бокстель тут же представил себе, как этот ученый человек, с капиталом в четыреста тысяч флоринов и ежегодной рентой в десять тысяч, употребит все свои способности и все свои возможности на выращивание тюльпанов.

Он предвидел в смутном, но близком будущем его успех и заранее почувствовал такие страдания, что его руки разжались, ноги ослабли, и он в отчаянии покатился с лестницы вниз.

Итак, значит, не для тюльпанов на картинах, а для настоящих тюльпанов ван Берле отнял у него полградуса тепла. Итак, ван Берле будет иметь превосходное солнечное освещение и, кроме того, обширную комнату для хранения своих луковиц и отростков, светлую, чистую, с хорошей вентиляцией, – роскошь, недоступную для Бокстеля, который был вынужден пожертвовать для этого своей собственной спальней и, чтобы испарения человеческого тела не вредили растениям, заставил себя спать на чердаке.

Итак, стена в стену, дверь в дверь, у Бокстеля будет соперник, соревнователь, быть может, победитель. Этот соперник – не какой-нибудь маленький, безвестный садовод, а крестник Корнеля де Витта, человек знаменитый.

Как видно, Бокстель был менее рассудителен, чем индийский царь Пор, который, потерпев поражение от Александра Македонского, утешался тем, что его победитель – великая знаменитость.

Действительно, что будет, если ван Берле откроет когда-нибудь новый вид тюльпана и назовет его “Яном де Виттом”, после того, как первый вид он назвал “Корнелем”? Ведь тогда можно будет задохнуться от злобы.

Таким образом, в своем завистливом предвидении Бокстель, как пророк собственного несчастья, угадывал то, что должно произойти.

И вот, сделав это открытие, он провел самую ужасную ночь, какую только можно себе представить».

Посмотрите, как развивается зависть Бокстеля. От болезненного вуайеризма он переходит к вредительству, а затем и к настоящему предательству. И предмет зависти при этом – тюльпан! «С этого момента Бокстелем овладела уже не забота, а страх. Когда человек трудится над осуществлением какой-то заветной мысли, это придает усилиям его духа и тела мощь и благородство. Их-то Бокстель и утратил, думая только о вреде, который причинит ему идея соседа.

Ван Берле, как можно было предполагать, применил к делу все свои изумительные природные дарования и добился превосходных результатов, взрастив самые красивые тюльпаны.

Корнелиус успешнее кого бы то ни было в Гаарлеме и Лейдене (городах с самой благоприятной почвой и климатом) достиг большого разнообразия в окраске и в форме тюльпанов и увеличил количество разновидностей.

Он принадлежал к той талантливой и наивной школе, которая с седьмого века взяла своим девизом изречение: “Пренебрегать цветами значит оскорблять Бога”.

Посылка, на которой любители тюльпанов построили в 1653 году следующий силлогизм: “Пренебрегать цветами значит оскорблять Бога. Тюльпаны прекраснее всех цветов. Поэтому тот, кто пренебрегает тюльпанами, безмерно оскорбляет Бога”.

На основании подобного заключения четыре или пять тысяч цветоводов Голландии, Франции и Португалии (мы не говорим уже о цветоводах Цейлона, Индии и Китая) могли бы, при наличии злой воли, поставить весь мир вне закона и объявить раскольниками, еретиками и достойными смерти сотни миллионов людей, равнодушных к тюльпанам. И не следует сомневаться, что Бокстель, хотя и был смертельным врагом ван Берле, стал бы во имя этого действовать с ним рука об руку.

Итак, ван Берле достиг больших успехов, и о нем стали всюду столько говорить, что Бокстель навсегда исчез из списка известных цветоводов Голландии, и представителем Дордрехтского садоводства стал скромный и безобидный ученый Корнелиус. Так из черенка маленькой ветки вырастают прекрасные отростки и от четырехлепесткового бесцветного шиповника ведет свое начало гигантская благоухающая роза. Так иногда корни королевского рода выходили из хижины дровосека или из лачуги рыбака.

Ван Берле, весь ушедший в свои работы по выращиванию и сбору цветов, ван Берле, которого прославляли все садоводства Европы, даже и не подозревал, что рядом с ним живет несчастный развенчанный король, престолом которого он завладел. Он успешно продолжал опыты и в течение двух лет покрыл свои гряды чудеснейшими творениями, равных которым никогда никто не создавал, за исключением разве только Шекспира и Рубенса.

И вот, чтобы получить представление о страдальце, которого Данте забыл поместить в своем “Аде”, нужно было только посмотреть на Бокстеля. В то время как ван Берле полол, удобрял и орошал грядки, в то время как он, стоя на коленях, на краю грядки, выложенной дерном, занимался обследованием каждой жилки на цветущем тюльпане, раздумывая о том, какие новые видоизменения можно было бы в них внести, какие сочетания цветов можно было бы еще испробовать, – в это время Бокстель, спрятавшись за небольшим кленом, который он посадил у стены и из которого устроил себе как бы ширму, следил воспаленными глазами, с пеной у рта за каждым шагом, за каждым движением своего соседа. И когда тот казался ему радостным, когда он улавливал на его лице улыбку или в глазах проблески счастья, он посылал ему столько проклятий, столько свирепых угроз, что непонятно даже, как это ядовитое дыхание зависти и злобы не проникло в стебли цветов и не внесло туда зачатков разрушения и смерти.

Вскоре, – так быстро разрастается зло, овладевшее человеческой душой, – вскоре Бокстель уж не довольствовался тем, что наблюдал только за Корнелиусом. Он хотел видеть также и его цветы; ведь он был в душе художником и достижения соперника хватали его за живое.

Он купил подзорную трубу, при помощи которой мог следить не хуже самого хозяина за всеми изменениями растения с момента его прорастания, когда на первом году показывается из-под земли бледный росток, и вплоть до момента, когда, по прошествии пяти лет, начинает округляться благородный и изящный бутон, а на нем проступают неопределенные тона будущего цвета и когда затем распускаются лепестки цветка, раскрывая наконец тайное сокровище чашечки.

О, сколько раз несчастный завистник, взобравшись на лестницу, замечал на грядках ван Берле такие тюльпаны, которые ослепляли его своей изумительной красотой и подавляли его своим совершенством!

И тогда, после периода восхищения, которое он не мог побороть в себе, им овладевала лихорадочная зависть, разъедавшая грудь, превращавшая сердце в источник мучительных страданий.

Сколько раз во время этих терзаний, описание которых не поддается перу, Бокстеля охватывало искушение спрыгнуть ночью в сад, переломать растения, изгрызть зубами луковицы тюльпанов и даже принести в жертву безграничному гневу самого владельца, если бы он осмелился защищать свои цветы.

Но убить тюльпан – это в глазах настоящего садовода преступление ужасающее.

– Убить человека, – еще куда ни шло (курсив мой.–Е.Ч.).

Однако же непрерывные, ежедневные достижения ван Берле, которых он добивался как бы инстинктом, довели Бокстеля до такого пароксизма озлобления, что он замышлял забросать палками и камнями гряды тюльпанов своего соседа.

Но он соображал, что на другое утро, при виде этого разрушения, ван Берле произведет дознание и установит, что дом расположен далеко от улицы, что в семнадцатом веке камни и палки не падают больше с неба, как во времена амалекитян, и что виновник преступления, хотя бы он и действовал ночью, будет разоблачен и не только наказан правосудием, но и обесчещен на всю жизнь в глазах всех европейских садоводов. Тогда Бокстель решил прибегнуть к хитрости и применить способ, который не скомпрометировал бы его.

Правда, он долго искал его, но наконец нашел.

Однажды ночью он привязал двух кошек друг к другу за задние лапы бечевкой в десять футов длиной и бросил их со стены на середину самой главной гряды, можно сказать, – королевской гряды, где находились не только “Корнель де Витт”, но также “Брабантец” молочно-белый и пурпурно-красный,“Мраморный” – сероватый, красный и ярко-алый, “Чудо”, выведенный в Гаарлеме. а также тюльпан “Коломбин темный” и “Коломбин светлый”.

Обезумевшие от падения с высокой стены животные бросились сначала по грядке, пытаясь бежать каждое в свою сторону, пока не натянулась связывающая их бечевка. Но затем, чувствуя невозможность бежать дальше, они заметались с диким мяуканьем во все стороны, ломая своей бечевкой цветы. После пятнадцатиминутной яростной борьбы им, наконец, удалось разорвать связывавшую их бечевку, и они исчезли.

Бокстель, спрятавшись за кленом, ничего не видел в ночной тьме, но по бешеному крику двух кошек он представил себе картину разрушения, сердце его, освобождаясь от желчи, наполнялось радостью.

У Бокстеля было так велико желание убедиться в причиненных им повреждениях, что он оставался до утра, чтобы собственными глазами посмотреть, в какое состояние пришли грядки его соседа после кошачьей драки.

Он окоченел от предрассветного тумана, но не чувствовал холода. Он согревался надеждой на месть. Горе соперника вознаградит его за все страдания.

При первых лучах солнца дверь белого дома открылась. Показался ван Берле и направился к грядкам с улыбкой человека, проведшего ночь в своей постели и видевшего приятные сны.

Вдруг он замечает на земле, которая еще накануне была выровнена, как зеркало, борозды и бугры; вдруг он замечает, что симметричные гряды его тюльпанов в полном беспорядке, подобно солдатам батальона, среди которого разорвалась бомба.

Побледнев, как полотно, он бросился к грядам.

Бокстель задрожал от радости. Пятнадцать или двадцать тюльпанов, разодранных и помятых, лежали на земле, одни согнутые, другие совсем поломанные и уже увядшие. Из их ран вытекал сок – драгоценная кровь, которую ван Берле согласился бы сохранить ценой своей собственной крови.

О неожиданность, о радость ван Берле! О неизъяснимая боль Бокстеля! Ни один из четырех знаменитых тюльпанов, на которые покушался завистник, не был поврежден. Они гордо поднимали прекрасные головки над трупами своих сотоварищей. Этого было достаточно, чтобы утешить ван Берле. Этого было достаточно, чтобы повергнуть в отчаяние убийцу. Он рвал на себе волосы при виде совершенного им преступления и совершенного притом напрасно.

Ван Берле, оплакивая постигшее его несчастье, которое, в конце концов, волею судеб оказалось менее значительным, чем оно могло бы быть, не понимал причины случившегося. Он только навел справки и узнал, что ночью слышалось ужасающее мяуканье. Впрочем, он и сам убедился в том, что тут побывали кошки – по следам их когтей, по клочкам шерсти, оставленной ими на поле битвы, шерсти, на которой, так же как и на листьях раздавленного цветка, дрожали равнодушные капли росы. Желая избегнуть в будущем подобного несчастья, он распорядился, чтобы впредь в саду, в сторожке у гряд, ночевал садовник.

Бокстель слышал, как он делал это распоряжение. Он видел, как в тот же день принялись строить сторожку, и довольный, что остался вне подозрений, но возбужденный больше, чем когда-либо, против счастливого цветовода, стал ждать более подходящего случая».

Между тем зависть Бокстеля усиливается тем, что объявлена награда тому цветоводу, кто вырастит уникальный цветок – черный тюльпан. Пока это не удавалось никому, но похоже, что премия может достаться Корнелиусу: «…общество любителей тюльпанов города Гаарлема назначило премию тому, кто вырастит, мы не решаемся сказать “сфабрикует”, большой черный тюльпан без единого пятнышка, – задача еще не разрешенная и считавшаяся неразрешимой, так как в эту эпоху в природе не существовало даже темно-коричневых тюльпанов.

И все с полным основанием говорили, что учредители конкурса могли бы с тем же успехом назначить премию в два миллиона флоринов, вместо ста тысяч, так как все равно добиться разрешения задачи невозможно.

Тем не менее весь мир тюльпановодов переживал величайшее волнение.

Некоторые любители увлеклись этой идеей, хотя и не верили в возможность ее осуществления; но такова уж сила воображения цветоводов: считая заранее свою задачу неразрешимой, они все же только и думали об этом большом черном тюльпане, который считался такой же химерой, как черный лебедь Горация или белый дрозд французских легенд.

Ван Берле был в числе тех цветоводов, которые увлеклись этой идеей; Бокстель был в числе тех, кто подумал, как ее использовать.

Как только эта мысль засела в проницательной и изобретательной голове ван Берле, он сейчас же спокойно принялся за посевы и все необходимые работы, для того чтобы превратить красный цвет тюльпанов, которые он уже культивировал, в коричневый и коричневый в темно-коричневый.

На следующий же год ван Берле вывел тюльпаны темно-коричневой окраски, и Бокстель видел их на его грядах, в то время как он сам добился лишь светло-коричневого тона.

Быть может, было бы полезно изложить читателям замечательные теории, которые доказывают, что тюльпаны приобретают окраску под влиянием сил природы; быть может, нам были бы благодарны, если б мы установили, что нет ничего невозможного для цветовода, который благодаря своему таланту и терпению использует тепло солнечных лучей, мягкость воды, соки земли и движение воздуха. Но мы не собираемся писать трактат о тюльпанах вообще, мы решили написать историю одного определенного тюльпана, и этим мы ограничимся, как бы ни соблазняла нас другая тема.

Бокстель, снова побежденный превосходством своего противника, почувствовал полное отвращение к цветоводству и, дойдя почти до состояния безумия, целиком предался наблюдению за работой ван Берле.

Дом его соперника стоял на открытом месте. Освещенный солнцем сад, комнаты с большими окнами, сквозь которые снаружи видны были ящики, шкафы, коробки и этикетки, – подзорная труба улавливала все мельчайшие подробности. У Бокстеля в земле сгнивали луковицы, в ящиках высыхала рассада, на грядах увядали тюльпаны, но он отныне, не жалея ни себя, ни своего зрения, интересовался лишь тем, что делалось у ван Берле. Казалось, он дышал только через стебли его тюльпанов, утолял жажду водой, которой их орошали, и утолял голод мягкой и хорошо измельченной землей, которой сосед посыпал свои драгоценные луковицы. Но, однако, наиболее интересная работа производилась не в саду.

Когда часы били час, час ночи, ван Берле поднимался в свою лабораторию, в остекленную комнату, в которую так легко проникала подзорная труба Бокстеля; и там, едва только огни ученого, сменившие дневной свет, освещали окна и стены, Бокстель видел, как работает гениальная изобретательность его соперника.

Он видел, как тот просеивает семена, как поливает их жидкостями, чтобы вызвать в них те или иные изменения. Бокстель видел, как он подогревал некоторые семена, потом смачивал их, потом соединял с другими путем своеобразной, чрезвычайно тщательной и искусной прививки. Он прятал в темном помещении те семена, которые должны были дать черный цвет, выставлял на солнце или на свет лампы те, которые должны были дать красный, ставил под отраженный от воды свет те, из которых должны были вырасти белые тюльпаны.

Эта невинная магия, плод соединившихся друг с другом детских грез и мужественного гения, этот терпеливый, упорный труд, на который Бокстель считал себя неспособным, вся эта жизнь, все эти мысли, все надежды – все улавливалось подзорной трубой завистника.

Странное дело – такой интерес и такая любовь к искусству не погасили все же в Исааке его дикую зависть и жажду мщения. Иногда, направляя на ван Берле свой телескоп, он воображал, что целится в него из мушкета, не дающего промаха, и он искал пальцем собачку, чтобы произвести выстрел и убить ван Берле».

Случай погубить Корнелиуса Бокстелю действительно скоро представился. К ван Берле приезжает крестник – важный политический деятель того времени, противник Вильгельма Оранского. Он отдает ему на хранение какой-то сверток. Это происходит в сушильне для тюльпанов, поэтому сцену наблюдает в бинокль Бокстель. Он догадывается о том, что это могут быть «бумаги политического характера», важные документы для оппозиции.

Между тем Корнелиус на шаг от выведения черного тюльпана: «Мы застаем его около часу пополудни у одной из грядок. Он снимал с нее еще бесплодные луковицы от посаженных тюльпанов цвета жженого кофе; их цветение ожидалось весной 1673 года, и оно должно было дать тот знаменитый черный тюльпан, которого добивалось общество цветоводов города Гаарлема.

Итак, 20 августа 1672 года в час дня Корнелиус находился у себя в сушильне. Упершись ногами в перекладину стола, а локтями – на скатерть, он с наслаждением рассматривал три маленькие луковички, которые получил от только что снятой луковицы: луковички безупречные, неповрежденные, совершенные, – неоценимые зародыши одного из чудеснейших произведений науки и природы, которое в случае удачи опыта должно было навсегда прославить имя Корнелиуса ван Берле.

– Я выведу большой черный тюльпан, – говорил про себя Корнелиус, отделяя луковички. – Я получу обещанную премию в сто тысяч флоринов. Я раздам их бедным города Дордрехта… Хотя...

На этом слове Корнелиус сделал паузу и вздохнул.

– Хотя, – продолжал он, – было бы очень приятно потратить эти сто тысяч флоринов на расширение моего цветника или даже на путешествие на Восток – на родину прекраснейших цветов.

Но, увы, не следует больше мечтать об этом: мушкеты, знамена, барабаны и прокламации – вот кто господствует в данный момент.

Ван Берле поднял глаза к небу и вздохнул.

Затем, вновь устремив свой взгляд на луковицы, занимавшие в его мыслях гораздо больше места, чем мушкеты, барабаны, знамена и прокламации, он заметил:

– Вот, однако же, прекрасные луковички; какие они гладкие, какой прекрасной формы, какой у них грустный вид, сулящий моему тюльпану цвет черного дерева! Жилки на их кожице так тонки, что они даже незаметны невооруженному глазу. О, уж наверняка ни одно пятно не испортит траурного одеяния цветка, который своим рождением будет обязан мне.

Как назвать это детище моих бдений, моего труда, моих мыслей? Tulipa Nigra Barlaensis... Да, Barlaensis. Прекрасное название. Все европейские тюльпановоды, то есть, можно сказать, вся просвещенная Европа вздрогнет, когда ветер разнесет на все четыре стороны это известие.

– Большой черный тюльпан найден.

– Его название? – спросят любители.

– Tulipa Nigra Barlaensis.

– Почему Barlaensis?

– В честь имени творца его, ван Берле, – будет ответ.

– А кто такой ван Берле?

– Это тот, кто уже создал пять новых разновидностей: “Жанну”, “Яна де Витта”, “Корнеля” и т.д.

Ну что же, вот мое честолюбие. Оно никому не будет стоить слез. И о моем Tulipa Nigra Barlaensis будут говорить и тогда, когда, быть может, мой крестный, этот великий политик, будет известен только благодаря моему тюльпану, который я назвал его именем.

Очаровательные луковички!

– Когда мой тюльпан расцветет, – продолжал Корнелиус, – и если к тому времени волнения в Голландии прекратятся, я раздам бедным только пятьдесят тысяч флоринов, ведь в конечном счете и это немало для человека, который, в сущности, никому ничего не должен. Остальные пятьдесят тысяч флоринов я употреблю на научные опыты. С этими пятьюдесятью тысячами флоринов я добьюсь, что тюльпан станет благоухать. О, если бы мне удалось добиться, чтобы тюльпан издавал аромат розы или гвоздики или, даже еще лучше, совершенно новый аромат! Если бы я мог вернуть этому царю цветов его естественный аромат, который он утерял при переходе со своего восточного трона на европейский, тот аромат, которым он должен обладать в Индии, в Гоа, в Бомбее, в Мадрасе и особенно на том острове, где некогда, как уверяют, был земной рай и который именуется Цейлоном. О, какая слава! Тогда, клянусь! Тогда я предпочту быть Корнелиусом ван Берле, чем Александром Македонским, Цезарем или Максимилианом.

Восхитительные луковички!..

Корнелиус наслаждался созерцанием и весь ушел в сладкие грезы».

В этот момент его приходят арестовывать. На него донес Бокстель, зная, что за хранение таких документов полагается смертная казнь: «…он все же сначала содрогнулся при мысли о доносе и о том, что донос может привести Корнелиуса на эшафот. В злых мыслях самое страшное то, что злые души постепенно сживаются с ними.

…Может быть, завистник не поддался бы простой жажде мести, терзавшей его сердце, если бы демон зависти не объединился с демоном жадности.

Бокстель знал, каких результатов добился уже ван Берле в своих опытах по выращиванию черного тюльпана.

Как ни был скромен доктор Корнелиус ван Берле, он не мог скрыть от близких свою почти что уверенность в том, что в 1673 году он получит премию в сто тысяч флоринов, объявленную обществом садоводов города Гаарлема.

Вот эта почти что уверенность Корнелиуса ван Берле и была лихорадкой, терзавшей Исаака Бокстеля.

Арест Корнелиуса произвел бы большое смятение в его доме. И в ночь после ареста никому не пришло бы в голову оберегать в саду его тюльпаны.

И в эту ночь Бокстель мог бы перебраться через забор, и так как он знал, где находится луковица знаменитого черного тюльпана, то он и забрал бы ее. И вместо того, чтобы расцвести у Корнелиуса, черный тюльпан расцвел бы у него, и премию в сто тысяч флоринов вместо Корнелиуса получил бы он, не считая уже великой чести назвать новый цветок Tulipa Nigra Boxtellensis.

Результат, который удовлетворял не только его жажду мщения, но и его алчность.

Когда он бодрствовал, все его мысли были заняты только большим черным тюльпаном, во сне он грезил только им.

Наконец, 19 августа около двух часов пополудни искушение стало настолько сильным, что мингер Исаак не мог ему больше противиться. И он написал анонимный донос, который был настолько точен, что не мог вызвать сомнений в достоверности, и послал его по почте».

К его доносу отнеслись серьезно, ведь он был очень точен: указывалось, в каком ящике какого шкафа лежали бумаги. При обыске бумаги нашли, Корнелиуса арестовали, но он успел положить в карман самое ценное, что у него есть, – три луковички черного тюльпана.

Бокстель этой же ночью забрался в сад, а затем и в дом, но нашел только запись Корнелиуса в журнале, из которой следовало, что луковичек три. Бокстеля осенило, что ван Берле мог унести луковички с собой в тюрьму: «Вдруг изо всей силы он ударил себя по лбу и воскликнул:

– О я, несчастный! О, трижды проклятый Бокстель! Разве с луковичками расстаются?! Разве их оставляют в Дордрехте, когда уезжают в Гаагу! Разве можно существовать без своих луковичек, когда это луковички знаменитого черного тюльпана?! Он успел их забрать, негодяй! Они у него, он увез их в Гаагу!..

– В конце концов, если они у него, он сможет хранить их только до тех пор, пока жив...

И его гнусная мысль завершилась отвратительной гримасой.

– Луковички находятся в Гааге, – сказал он. – Значит, я не могу больше жить в Дордрехте.

В Гаагу, за луковичками, в Гаагу!»

Бокстель пускается вдогонку за ван Берле.

Корнелиуса действительно приговаривают к смертной казни, обвинение выглядит примерно следующим образом: «Любовь к тюльпанам прекрасно уживается с политикой, и исторически доказано, что много очень зловредных людей садовничали так рьяно, как будто это было их единственным занятием, в то время как на самом деле они были заняты совсем другим. Доказательством могут служить Тарквиний Гордый, который разводил мак в Габиях, и великий Кондэ, который поливал гвоздики в Венсенской башне, в то время как первый обдумывал свое возвращение в Рим, а второй – свое освобождение из тюрьмы.

…Или господин Корнелиус ван Берле очень любит свои тюльпаны, или он очень любит политику; в том и в другом случае он говорит нам неправду; во-первых, потому что найденными у него письмами доказано, что он занимался и политикой; во-вторых, потому что доказано, что он занимался и тюльпанами; луковички, находящиеся здесь, подтверждают это. Наконец – а в этом и заключается величайшая гнусность – то обстоятельство, что Корнелиус ван Берле занимался одновременно и тюльпанами, и политикой, доказывает, что натура у обвиняемого двойственная, двуличная, раз он способен одинаково увлекаться и цветоводством, и политикой, а это характеризует его как человека самого опасного для народного спокойствия. И можно провести некоторую, – вернее, полную аналогию между ним и Тарквинием Гордым и Кондэ, которые только что были приведены в пример».

Казнь должна быть совершена в тот же день, но Корнелиус каким-то чудом успевает передать луковички и объяснить, в чем их ценность, Розе – дочери смотрителя тюрьмы. А Бокстель уже в Гааге. За 100 флоринов он подкупает палача, и тот обещает отдать ему одежду казненного (Бокстель уверен, что луковички все же в карманах). Однако в последний момент «преступник» помилован, но не освобожден: смертная казнь заменена на пожизненное заключение. Корнелиус отправляется в тюрьму в отдаленном городе, вскоре вслед за ним приезжает Роза со своим отцом, который попадает в эту тюрьму «переводом».

Корнелиус и Роза влюбляются в друг друга. Роза начинает приходить на свидания под окна камеры. Корнелиус учит безграмотную Розу читать и писать. Бокстель не дремлет. Он знакомится с отцом Розы и под видом друга и под чужим именем проникает на территорию тюрьмы. Сначала кажется, что он интересуется самой Розой.

Наконец приходит пора сажать луковички. Одна посажена в камере в горшке, землю для которого принесла Роза. Две другие спрятаны у Розы. Один клубень решено высадить на грядку, которую приготовила Роза. Однажды тюремщик застает Корнелиуса с горшком – тот не услышал приближающихся шагов и не успел его спрятать, как он обычно делает. Тюремщик разбивает горшок и топчет тюльпан. Луковичек остается две. Бокстель проговаривается: он уверен, что луковичек должно быть три! Этот разговор слышит Роза. Откуда Бокстель может это знать? Теперь Роза вспоминает, что Бокстель за ней следил, когда она копала грядку. Эти факты приводят Корнелиуса к подозрению, что незнакомец (а лица его, ясное дела, Корнелиус не видел) интересуется не Розой, а тюльпанами. Корнелиус и Роза принимают все меры предосторожности. Роза делает вид, что сажает тюльпаны в грядку, уходит и подсматривает за Бокстелем. Тот действительно разрывает землю на грядке, но ничего не находит. Cтановится окончательно ясно, что Бокстель охотится за тюльпанами, а не за Розой.

Корнелиус напутствует Розу хранить две оставшиеся луковички как зеницу ока: «Завтра мы примем решение относительно вашей луковички. Вы будете выращивать ее, следуя моим указаниям. А что касается третьей, – Корнелиус глубоко вздохнул, – что касается третьей, храните ее в своем шкафу. Берегите ее, как скупой бережет свою первую или последнюю золотую монету; как мать бережет своего сына; как раненый бережет последнюю каплю крови в своих венах. Берегите ее, Роза. У меня предчувствие, что в этом наше спасение, что в этом наше богатство. Берегите ее, и если бы огонь небесный пал на Левештейн, то поклянитесь мне, Роза, что вместо ваших колец, вместо ваших драгоценностей, вместо этого прекрасного золотого чепца, так хорошо обрамляющего ваше личико, – поклянитесь мне, Роза, что вместо всего этого вы спасете ту последнюю луковичку, которая содержит в себе мой черный тюльпан». Доходит до того, что Корнелиус призывает Розу, если за ней следят, пожертвовать отношениями с ним, чтобы только сохранить тюльпаны. Роза очень расстроена и обижена: «Я вижу, – сказала, рыдая, девушка, – вы любите ваши тюльпаны так сильно, что для другого чувства у вас в сердце не остается места». Она не приходит к Корнелиусу целых две недели и отсиживается в своей комнате.

Одна в своей комнате Роза накручивает себя. «Корнелиус – ученый, Корнелиус – богат или, по крайней мере, был богат раньше, до конфискации имущества. Корнелиус – родом из торговой буржуазии, которая своими вывесками, разрисованными в виде гербов, гордилась больше, чем родовое дворянство своими настоящими фамильными гербами. Поэтому Корнелиус мог смотреть на Розу только как на развлечение, но если бы ему пришлось отдать свое сердце, то он, конечно, отдал бы его скорее тюльпану, то есть самому благородному и самому гордому из всех цветов, чем Розе, скромной дочери тюремщика», – думает Роза. Скорее отдал бы сердце тюльпану, чем девушке…

Мы не будем пересказывать весь сюжет. Скажем только словами Бальзака, что «в борьбе черного тюльпана с Розой побежденным оказался черный тюльпан... В тюльпане [Корнелиус] уже видел драгоценный цветок, чудесное соединение природы с искусством, нечто такое, что сам Бог предназначил для того, чтобы украсить корсаж его возлюбленной». Все закончилось тотальным хеппи-эндом, как в Голливуде. Тюльпан был выращен Розой в ее комнате и оказался очень красивым: «Тюльпан был прекрасен, чудесен, великолепен; стебель его был восемнадцати дюймов вышины. Он стройно вытягивался кверху между четырьмя зелеными, гладкими, ровными, как стрела, листками. Цветок его был сплошь черным и блестел, как янтарь». Разумеется, он был украден Бокстелем, и тот уже видел премию у себя в кармане и надеялся назвать цветок своим именем: «Тюльпан, вместо того чтобы быть названным Tulipa Riigra Barlaensis, будет назван Tulipa Nigra Boxtellensis Boxtellea».

Но в конце концов справедливость восторжествовала: Розе удалось доказать самому принцу Оранскому, что цветок выращен ею из второй луковички. Заодно была доказана и невиновность Корнелиуса. Его выпустили из тюрьмы, вернули все конфискованное имущество. Корнелиусу еще в тюрьме удалось убедить Розу, что он любит ее больше черного тюльпана, поэтому, выйдя на свободу, он женился на Розе. Бокстель умер от разрыва сердца, когда осознал, что пальма первенства в селекции черного тюльпана будет принадлежать не ему. Город Гаарлем, который за выведение черного тюльпана учредил премию размером в 100 тысяч гульденов, выплатил ее Корнелиусу и Розе и еще столько же потратил на народный праздник в честь цветка.

«Выявив свою специальность, заявив во всеуслышание о своей любви к цветам вообще и в особенности к тюльпанам в эту эпоху войн и восстаний, Гаарлем почувствовал неописуемую радость, достигнув идеала своих стремлений, с полным правом приписывая себе величайшую честь того, что при его участии был взращен и расцвел идеальный тюльпан. И Гаарлем, этот красивый город, полный зелени и солнца, тени и света, Гаарлем пожелал превратить церемонию вручения награды в праздник, который навсегда сохранился бы в памяти потомства…

И вот воскресенье, назначенное для этой церемонии, стало днем народного ликования. Необыкновенный энтузиазм охватил горожан. Даже те, кто обладал насмешливым характером французов, привыкших вышучивать всех и вся, не могли не восхищаться этими славными голландцами, готовыми с одинаковой легкостью тратить деньги на сооружение корабля для борьбы с врагами, то есть для поддержания национальной чести, и на вознаграждение за открытие нового цветка, которому суждено было блистать один день и развлекать в течение этого дня женщин, ученых и любопытных.

Во главе представителей города и комитета садоводов блистал господин ван Систенс (бургомистр и председатель общества цветоводов. – Е.Ч.), одетый в самое лучшее свое платье. Этот достойный человек употребил все усилия, чтобы походить изяществом темного и строгого одеяния на свой любимый цветок, и поторопимся добавить, что он успешно достиг этого. Черный стеклярус, синий бархат, темно-фиолетовый шелк, в сочетании с ослепительной чистоты бельем – вот что входило в церемониальный костюм председателя, который шел во главе комитета с огромным букетом в руках.

Позади комитета, пестрого, как лужайка, ароматного, как весна, шли по порядку ученые общества города, магистратура, военные, представители дворянства и крестьянства. Что же касается народной массы, то даже у господ республиканцев семи провинций она не имела своего места в этой процессии: ей предоставлялось глазеть на нее, теснясь по бокам.

Впрочем, это лучшее место и для созерцания, и для действия. Это место народных толп, которые ждут, пока пройдет триумфальное шествие, чтобы знать, что надо в связи с ним сделать.

На этот раз не было речи о триумфе Помпея или Цезаря. На этот раз не праздновали ни поражения Митридата, ни покорения Галлии. Процессия была спокойная, как шествие стада овец по земле, безобидная, как полет птиц в воздухе.

В Гаарлеме победителями были только садовники. Обожая цветы, Гаарлем обожествлял цветоводов.

Посреди мирного, раздушенного шествия возвышался черный тюльпан, который несли на носилках, покрытых белым бархатом с золотой бахромой. Четыре человека, время от времени сменяясь, несли носилки, подобно тому, как в свое время в Риме сменялись те, кто несли изображение Великой матери Кибелы, когда ее доставили из Этрурии и она торжественно, под звуки труб и при общем поклонении, вступала в Вечный город».

ГЛАВА 3. «РОБИНЗОН КРУЗО» И «КОМПАНИЯ ЮЖНЫХ МОРЕЙ»

Второй крупный финансовый пузырь, о котором помнят и который исследуют до сих пор, случился на рынке акций английской «Компании Южных морей» в 1720 году. Мы о нем сейчас поговорим, но прежде я расскажу о состоянии финансового сектора Англии в этот период. Считается, что в конце XVII века эта страна пережила финансовую революцию. Началось с того, что в 1685 году туда хлынули гугеноты, изгнанные из Франции. Они привезли с собой активы, оценивавшиеся в 3 млн фунтов, а также квалификации искусных ремесленников и неизвестные в Англии технологии.

Акционерные общества существовали в стране с XVI века, но до 1690 года их акции были неторгуемыми и не могли принадлежать иностранцам. Перепродажа акций требовала разрешения специального комитета, который за сделку с «аутсайдерами» мог наложить пеню. Крупнейшими компаниями были «Ост-Индская компания» (East Indian Company)[11], Royal African и Hudson Bay, и в каждом случае акционерами являлись богатые физические лица, которые владели крупными пакетами акций. В те годы была возможна спекуляция только сырьевыми товарами, но широкая публика этим не занималась. Однако к концу XVII века акциями крупных компаний стали свободно торговать. Ликвидность их была сравнительно высокой. Известно, например, что скорость оборачиваемости 100% акций «Ост-Индской компании» составляла примерно два года. «Ост-Индская компания» с точки зрения реального бизнеса была очень успешной: те, кто вложились в ее акции в 1660 году, к 1688-му получили доходность на инвестиции в 1200% сверх традиционного процента.

В 1687 году возникает волна создания новых компаний (или регистрации патентов)[12]. Она была вызвана следующим событием. Некий капитан Уильям Филиппс вернулся из плавания с 22 тоннами серебра и драгоценностями на борту, которые он поднял с затонувшего испанского корабля. После того как были выплачены доля государства и зарплаты и премии капитану и экипажу, инвесторы, которые спонсировали экспедицию, получили 190 тыс. фунтов, или 10 000% на вложенный капитал. Они озолотились, а Филиппсу, который до этого был пастухом, присвоили рыцарское звание. Моментально народились новые компании, созданные с целью поиска затонувших сокровищ или усовершенствования технологий погружения, и большинство из них разместило свои акции среди публики. Некоторые акции выросли в цене на 500%. Безумие прекратилось само собой, и акции дайвинговых компаний полностью обесценились, так как последующие экспедиции ничего ценного не нашли. Однако были и реальные научно-технические достижения: так, в это время изобрели водолазный костюм и водолазный колокол.

Один бум сменялся другим. Следующий состоялся в 1692–1695 годах. Волна инкорпорирования длилась с июня 1691-го по октябрь 1693 года. Всего разместилась (зарегистрировала патенты) 61 компания, из них 11 планировали заниматься двигателями для погружений в море. То, что это пузырь, а идеи – в основном липовые, понимали уже тогда. Одна из сатир того времени, а точнее 1692 года, высмеивала эмиссионные «проспекты» размещавших акции компаний: в одной из сцен брокер говорит о компании, планирующей производить «мышеловки, которые будут заманивать любых мышей, хотят они этого или нет; цена акций до получения патента – 15 фунтов, после получения патента она легко доберется до 60, ведь такие мышеловки будут в каждой семье»[13] [Chancellor 2000, р. 39].

В 1694 году с успехом проходит размещение акций только что созданного Банка Англии (Bank of England). Акции покупали и особы королевской крови, и простые фермеры, аптекари, швеи, вышивальщицы, моряки… Соответственно спешно стали создаваться и другие банки, например такой экзотический, как Банк сирот (Orphans Bank), капитал которого предполагалось наполнить из Лондонского фонда сирот. Но бум почему-то закончился на Банке Англии. Последней в июне 1695 года «проскочила» некая шотландская компания Darien, целью которой было создать поселение в Панаме[14]. Впоследствии эта идея вдохновила Джона Лоу на его «Систему “Миссисипи”», но об этом мы расскажем в следующей главе.

Все же к концу 1695 года в Англии насчитывается как минимум 150 публичных компаний, бумагами которых торгуют в кофейнях. Известный экономический историк Ларри Нил, автор исследования «Становление финансового капитализма: международные рынки капитала в эпоху Просвещения» («The Rise of Financial Capitalism: International Capital Markets in the Age of Reason»), вышедшего в 1990 году, считает основными новыми секторами, появившимися в то время, три: 1) производство продукции по технологиям, которые привезли с собой гугеноты (например, белая бумага и ткани с люрексом); 2) военный сектор – производство селитры, клинковых лезвий и ружей; и 3) финансовый сектор – это Банк Англии, Million Bank (Миллионный банк) и Банк сирот. Старые сектора – это добыча сырья, судоремонт, рыболовство, водоснабжение, производство изделий из железа. Совокупный уставный капитал публичных компаний составил, по оценкам, около 4,2 млн фунтов, при этом 3/4 приходилось на крупнейшие Банк Англии, Million Bank, African Company, «Ост-Индскую компанию», Hudson’s Bay Company и New River Company [Neal 1990, р. 46].

Рост фондового рынка останавливался среди прочего еще и потому, что государство из-за высоких расходов на войну с Испанией начало мухлевать с металлическими деньгами, уменьшая содержание в них драгоценных металлов. Люди в ответ стали прятать полноценные монеты. Начались волнения, остановилось кредитование. Правительству короля Уильяма III Оранж-Нассау (Уильяма Оранжского), созданному английской революцией 1688 года, перестали доверять, так же как и его деньгам. В 1694 году доверие к власти почти сошло на нет, так что в Лондоне было практически невозможно занять сколь-либо значимую сумму – кредит отсутствовал [Bagehot 2005, р. 37]. Государственные долги упали в цене на 40%, разместить государственный лотерейный займ не удалось. Попадали и акции: «Ост-Индской компании» – примерно в 5,5 раза, Hudson Bay – на 70–90%. Большинство мелких компаний, включая все дайверские, перестали существовать.

Но в финансовой сфере начались реформы. Еще в 1693 году были введены парламентские гарантии по государственным долгам, что привело к созданию такого финансового инструмента, как национальный долг. В 1694-м вновь созданный и разместившийся Банк Англии – частный банк, но с правом печатать бумажные деньги и с переводом в него всех государственных счетов, получил монополию на ведение банковской деятельности в стране на условиях предоставления правительству займа в размере 1,2 млн фунтов под ежегодные проценты в размере 100 тыс. фунтов. В 1696-м Банк Англии зашатался и не смог погасить некоторые обязательства, но в результате выстоял [Bagehot 2005, р. 44]. В 1696 году в обращение были введены казначейские векселя. В 1697-м Банк Англии впервые конвертировал в собственные акции госдолг. В 1704 году были приняты законы, которые сделали все долговые бумаги передаваемыми (transferable). Эта практика была списана с более развитого голландского законодательства. Но так было на бумаге, а на деле продать госбумаги было очень сложно. Изменения в государственный реестр не вносились, проценты продолжали поступать первоначальному владельцу; кроме того, не было деления на лоты, за каждым владельцем долга числилась вся сумма, зачастую крупная, и было неясно, что делать, если требовалось продать только часть ее. В результате продать государственные долговые бумаги было труднее, чем акции акционерных обществ, которые самостоятельно вели реестры и оперативно вносили в них соответствующие изменения.

Следующие 20 лет на фондовом рынке Англии все было тихо и вяло, пока не закончилась война с Испанией и во весь голос не заявила о себе «Компания Южных морей».

Она была учреждена актом парламента в 1711 году. Ее основным акционером являлся Sword Bank – один из двух самых крупных банков Англии той поры. Название банка – а на русский Sword Bank переводится как «Банк меча»[15] – связано с тем, что банк был учрежден компанией, которая ранее специализировалась на производстве мечей, – Sword Blade Company. Постепенно она превратилась в земельный банк, а затем начала предоставлять займы английской короне, финансы которой были в плачевном состоянии из-за затяжной Войны за испанское наследство. Основателем компании, а затем и банка был некто Джон Блант – предприниматель-авантюрист.

Другими инициаторами создания «Компании Южных морей» стали Георг Касвалл, лондонский купец, финансист и брокер, и Роберт Харли, министр финансов Англии той поры. Когда компания была учреждена, Харли, выражаясь современным языком, занял должность председателя ее совета директоров[16].

Некоторые исследователи событий тех лет сводят создание «Компании Южный морей» к инициативе Харли и Бланта, которые «нашли друг друга»; другие смотрят на это шире. Так, Вирджиния Коулс (Virginia Cowels), автор популярной книги «Великое мошенничество» («The Great Swindle») рассматривает создание компании в контексте борьбы двух партий того времени – тори и вигов – за экономическое господство. Если кратко, тори – сторонники англиканской церкви и монархии, «мутировавшие» позднее в партию консерваторов, а виги – «отступники» от англиканства и к середине XIX века – сторонники верховной власти парламента над королем, которые впоследствии стали лейбористами. В партии вигов состояли знатные аристократы, а позже – богатые купцы и промышленники. Ядро тори составляли крупные землевладельцы и государственные служащие. Банк Англии контролировался вигами. Вигам принадлежала и «Ост-Индская компания» – вторая после Банка Англии экономическая сила в стране. Харли был, разумеется, тори. Тори путем голосования на собрании акционеров предприняли попытку установления контроля над Банком Англии: они рассчитывали, что виги, которые владели большей долей в банке, не явятся на собрание. Но об их планах стало известно герцогине Мальборо – члену партии вигов и одной из самых влиятельных политических фигур тех времен; она разослала письма всем своим сторонникам и друзьям с просьбой прийти на собрание и голосовать за нужных членов совета директоров, что и провалило план тори. В результате Харли отступился от банка и решил создать ему противовес.

Как бы там ни было, в 1711 году Sword Bank подрядился разместить финансовый инструмент, который сегодня мы назвали бы государственными облигациями, а в то время эти бумаги именовались лотерейными билетами – по ним начислялись проценты и можно было выиграть приз. Всего через подписку на лотерейные билеты было собрано 5,3 млн фунтов[17]. К этому времени государство было должно всем: ему ссужали золотых дел мастера, оно платило проценты держателям лотерейных билетов, бумаг, выпущенных казначейством, армией, морскими силами и даже главным интендантом. Занимать государство больше не могло.

Руководство Sword Bank придумало, как быть с государственным долгом, который казна не могла обслуживать. Идея состояла в том, чтобы создать торговую компанию, которая одновременно стала бы финансовым институтом. Цели, которые ставились перед компанией, были весьма амбициозными. Планировалось, что она возьмет на себя обязательства по обслуживанию и погашению 10 млн фунтов национального долга. Компания предложит кредиторам государства конвертировать свои долговые бумаги в ее акции. Взамен государство гарантировало, что оно будет платить компании 6% годовых до бесконечности, а та брала на себя обязательство выплачивать аналогичный дивиденд акционерам. Плюс компания рассчитывала зарабатывать на торговле с той частью света, которая сейчас называется Латинской Америкой, – она получала на это монопольное право. Выигрыш государства состоял и в том, что проценты могли финансироваться за счет торговых пошлин, налагаемых на компанию. Таким образом, с точки зрения бизнеса «Компания Южных морей» должна была представлять собой некий гибрид между Банком Англии и «Ост-Индской компанией».

Держателям государственных бумаг предложенная схема была выгодна. Им предлагалось обменять на акции компании краткосрочные долговые бумаги, которые было трудно продать, особенно если речь шла о части пакета; к тому же из-за неликвидности продать их можно было только со скидкой. Акции же компании обещали быть высоколиквидными. К концу 1711 года 97% (!) держателей краткосрочных бумаг добровольно обменяли их на акции «Компании Южных морей» (соответственно платежи со стороны государства в адрес компании должны были составлять 576 534 фунта ежегодно). Однако государство тут же принялось задерживать выплаты в адрес компании, ее акции упали и вышли в плюс только в 1716 году. Но как только ситуация нормализовалась, котировки превысили номинал примерно на треть. Это давало рыночную доходность на акции в размере 4,5% – ниже, чем на гособлигации (их доходность составляла 9% с учетом того, что они котировались существенно ниже номинала), но, по мнению Нила, это отражает разрыв в ликвидности бумаг [Neal 1990, р. 92]. Так что конвертация прошла успешно. Но совсем не так обстояло дело с заморской торговлей.

В то время Англия с завистью смотрела на прибыль, которую извлекала из своих колоний Испания: в нее прибывали суда, груженые золотом, серебром и драгоценными камнями. Кроме этого Испания создала в Новом Свете сахарную империю, основанную на дешевом труде рабов, которых поставляли в основном португальцы.

Считалось, что в Южной Америке можно озолотиться (в прямом и переносном смысле слова). Однако для успеха дела было нужно, чтобы в идею поверили не только ее инициаторы, но и широкие массы. Для этого была запущена государственная пропагандистская машина, на благо которой работали такие мастера эпистолярного жанра, как Даниэль Дефо и Джонатан Свифт. В частности, они составили и напечатали список экспортных товаров, которые могли быть востребованы на рынках Южной Америки, начиная с шелковых носовых платков и заканчивая чеширским сыром. Эта пара сочиняла истории о богатстве Южной Америки, готовых экспортных рынках и огромных прибылях, которые будут заработаны на работорговле [Balen 2002, р. 31].

В качестве лирического отступления я расскажу, что Дефо был задействован в пиаре «Компании Южных морей» отнюдь не случайно. Эту работу ему поручил сам Роберт Харли. На момент знакомства с Харли Дефо был человеком с темным прошлым. В молодости он затеял ряд предприятий – торговал акциями, организовал кирпичную фабрику, создал ферму по выращиванию виверр – хищных млекопитающих из Юго-Восточной Азии, железы которых вырабатывают пахучее вещество, использующееся в парфюмерии. Честностью Дефо не отличался: он несколько раз перепродал ферму и неоднократно привлекался к суду; свекровь обвинила его в краже 400 фунтов. Наконец, в 1692 году он обанкротился, не вернув долг в 17 тыс. фунтов. А в те времена, как известно, за невозврат долга сажали в долговую тюрьму. Дефо пустился в бега. Он выходил на улицу только по воскресеньям – в дни, когда должников было запрещено арестовывать. В итоге за несколько лет он все же выплатил 12 тыс. из 17. Параллельно Дефо занимался писательством. В то время он писал политические и экономические памфлеты. Экономика всегда интересовала Дефо, и он в своих памфлетах то и дело предлагал государству новые идеи, которые должны были, как ему казалось, озолотить Англию (что, однако, так и не помогло лично ему стать финансово состоятельным гражданином). Дефо считается пионером экономической журналистики. В итоге он угодил-таки в тюрьму, но не за долги, а за свои политические памфлеты – один из них был признан атакой на англиканскую церковь. Из тюрьмы Даниэля и вызволил Харли, оценивший его талант памфлетиста. Это произошло в 1703-м, то есть за несколько лет до создания «Компании Южных морей», но недоплачивая и задерживая гонорары, Харли долгие годы держал Дефо на коротком поводке: писатель всегда нуждался в деньгах, а следовательно, – в работе. В момент создания компании Дефо все еще был литературным «рабом» Харли. «Робинзон Крузо» был опубликован в 1719 году, когда афера с «Компанией Южных морей» была в самом разгаре. Крузо, кстати, в этих самых Южных морях и потерпел крушение – действие романа происходит на одном из Карибских островов.

«Путешествие Гулливера» Свифта также было навеяно аурой Южных морей – его герой отправляется в путешествие именно туда. Чуть отвлекаясь от темы, расскажу читателям, что Свифт задумывал книгу отнюдь не как детскую сказку, а как пародию на роман Дефо «Робинзон Крузо» и памфлет о политике того времени (например, сцена, когда Гулливер помочился на дом лилипутов, трактуется литературоведами как метафора сепаратного мира Англии с Испанией 1713 года, но современному читателю без дополнительных комментариев к тексту этого смысла не разглядеть). «Путешествие Гулливера» было издано в 1726 году. Свифт побоялся опубликовать книгу под своим именем. Существует легенда, что он подбросил манускрипт на крыльцо дома издателя, проезжая мимо в экипаже; рукопись понравилась, и ее опубликовали, но, согласно некоторым источникам, с публикацией помогли влиятельные друзья. Вполне возможно, что эта легенда была придумала самим Свифтом. В любом случае имя автора книги еще долгое время не было известно широкой публике.

Вернемся теперь к «Компании Южных морей». Дело оставалось за малым: Англия, Германия и Голландия – с одной стороны, Испания и Франция – с другой находились в состоянии войны, а для успешного коммерческого предприятия был нужен мир. Военные действия разворачивались на землях Фландрии, хотя предметом спора была не только ее территория, но и испанские колонии в Латинской Америке. Вскоре, а точнее в марте 1713 года, мир был заключен, но для Англии, как считают ее историки, это был позорный мир. В ходе войны Англия надеялась отвоевать себе право беспрепятственной торговли с испанскими колониями Латинской Америки и получить какие-нибудь земли на этом континенте. Держателем монополии на эту торговлю была Франция, но особой выгоды из нее не извлекала – не давали английские военные корабли. Согласно мирному договору, Фландрия отошла Франции, а что касается Латинской Америки, то в результате нескольких десятилетий военных действий Британия получила право посылать туда один торговый корабль в год, да еще на условиях дележа прибыли от торговли с Испанией. При этом корабль мог заходить только в один из семи портов: Буэнос-Айрес, Каракас, Картахену, Гавану, Панаму, Портобелло или Веракрус. Ни территорий в Латинской Америке, ни прав создавать там поселения Британия так и не добилась. Кроме того, Англия подписала 30-летний контракт на поставку рабов в Южную Америку. Годовая квота составляла 4800 человек. На это испанский король пошел охотно. Морские походы в Африку были очень длинными и затратными, смертность среди рабов – высокой, на суда часто нападали пираты. К тому же у самых берегов Латинской Америки корабли нередко останавливала испанская береговая гвардия под тем предлогом, что никаких инструкций из Мадрида относительно беспрепятственного прохода судов не было получено. Согласно договору, испанский король претендовал на четверть прибылей от торговли, а оставшаяся часть облагалась 5%-ным налогом.

Но и этого было достаточно для начала операций «Компанией Южных морей» в 1714 году. Она снарядила семь кораблей, на которых было перевезено 2500 рабов. Поскольку живых денег у компании не было – одни долги, для финансирования этой экспедиции она привлекла 200 тыс. фунтов, выпустив облигации. Но прибыли эта спецоперация не принесла: налоги испанцев на живой товар были непомерно велики, да еще английская королева вдруг объявила, что и ее корона претендует на четверть всех прибылей, если таковые появятся. Кроме того, расплодились и конкуренты – официальная монополия компании на торговлю рабами нарушалась частными английскими судами, что подрывало рынок. Неудачи компании частично были связаны и с менеджерскими ошибками, как выразились бы сейчас. Плачевно завершилась и единственная торговая операция: груз шерсти почему-то доставили в Картахену, где для нее не было рынка, а не в Веракрус, где он был, и шерсть в итоге пришлось оставить на съедение крысам. На этом торговые операции компании (кроме поставок рабов) закончились – торговля оказалась отнюдь не золотым дном. В 1714–1716 годах она фактически была заморожена, в основном из-за новых ограничений, введенных испанцами. В 1717–1718 годах «Компания Южных морей» снарядила 45 кораблей с рабами в рамках своего контракта по работорговле. Всего в Америку было доставлено 13 тыс. рабов. Однако и эти операции прибыли не принесли, а в 1718-м, несмотря на окончательную победу Англии в войне, суда компании и ее зарубежные активы были арестованы Испанией. Таким образом, прогорела торговля и живым, и неживым товаром[18].

Но мир сделал свое дело – экономика страны в целом стала бурно развиваться. Богатство Англии тех времен происходило из двух основных источников – обширных земельных угодий, которые кормили население численностью немногим более 5 млн человек, и торговли с Азией и Африкой. И аристократию, и купцов охватил дух предпринимательства. Инвестиции шли в строительство, добычу угля и меди, инфраструктуру (водоснабжение), морской транспорт. Некоторые аристократы женили своих сыновей или выдавали замуж дочерей за богатых купцов, другие сколотили состояния на государственных должностях.

В 1714 году Роберт Харли, один из авторов идеи создания «Компании Южных морей», был снят со своего государственного поста. А в 1715-м ему пришлось уйти и с должности председателя совета директоров компании. Джон Блант обратил эти перемены к своей выгоде. Занять освободившуюся почетную должность он предложил самому принцу Уэльскому – сыну правящего короля Георга I. Тот легко согласился, ибо этот пост сулил немалые деньги, а расходы на образ жизни, достойный особ королевской крови, были тогда весьма высоки. В этом же году в честь принца Уэльского было начато строительство нового корабля под названием The Royal Prince («Королевский принц»).

Заключение мира в 1713 году способствовало буму на фондовом рынке. В начале 1717-го котировки акций достигли в среднем 120% номинала. Правительство пришло к мнению, что настало время избавиться от части высокопроцентного, но неликвидного долга, конвертировав его в низкопроцентный, но высоколиквидный долг. В том же году была проведена конвертация отдельных выпусков – лотерейных займов 1711–1712 годов и погашаемых аннуитетов выпуска 1705 года – в погашаемые 5%-ные аннуитеты. Этим занимался Банк Англии, который грамотно вел реестр, вносил в него всех новых собственников. Также стало можно продать любое количество бумаг, а не только весь пакет, как раньше. Это делало бумаги ликвидными, и их котировки быстро выросли по отношению к номиналу. Две эти конвертации – так называемого отзывного (floating, дословно – плавающего) долга, то есть долга, который государство могло в любой момент погасить при наличии средств, в акции «Компании Южных морей», в 1711 году и конвертация, проведенная Банком Англии в 1717 году, – существенно сократили государственные затраты по обслуживанию долга. Однако оставалась еще одна часть – так называемый неотзывный долг, который нельзя было погасить до истечения его срока. Нил полагает, что эту конвертацию, скорее всего, блокировали своими лоббистскими усилиями золотых дел мастера Англии, которые служили расчетными агентами по долгу и хорошо наживались на его неликвидности [Neal 1990, р. 94].

Между тем фондовый рынок рос, что создавало почву для конвертации оставшегося долга. Она была проведена в начале 1719 года – в акции «Компании Южных морей» был конвертирован лотерейный займ 1710 года[19]. В результате капитал компании превысил 12 млн фунтов. От этой сделки, так же как и от предыдущих, выиграли и правительство, добившееся снижения процентного бремени; и компания, акции которой выросли в цене из-за капитализации правительственных аннуитетных платежей; и держатели долгов, которые заработали на том, что на момент обмена акции компании торговались с премией около 14% к номиналу, а обменивались на долги – по номиналу[20]. В проигрыше остались золотых дел мастера, ведь объем их бизнеса уменьшился.

Вскоре король лично пожелал стать председателем совета директоров компании, а его сын, принц Уэльский, стал соответственно заместителем председателя. По всей видимости, король был столь великодушен по отношению к компании из-за общих трений с сыном. Он часто уезжал в континентальную Европу и боялся, что сын тем временем узурпирует власть, а семейные разногласия (например, принц пожелал сам выбрать крестных для своего сына, что в те времена считалось недопустимым) только подливали масла в огонь. Вторая причина податливости короля состояла в том, что сам он был по уши в долгах, поскольку тратил больше, чем выделял ему парламент, на сотни тысяч фунтов в год.

Как бы то ни было, о таком развитии событий Блант мог только мечтать. Председательство короля означало королевское одобрение предприятия и его благословение. Этим был подан сигнал: компании можно доверять. Король, по сути, являлся гарантом успеха дела. А предпосылок для успеха на самом деле почти не было. В конце 1718 года возобновилась война с Испанией. Все семь портов, куда могли заходить корабли «Компании Южных морей», были оккупированы испанцами. В результате The Royal Prince ждал своей первой экспедиции (в Веракрус) два года[21], но когда она все же была предпринята, корабль был атакован испанским флотом и на долгих шесть лет застрял в этом порту. А заложенный в 1718-м корабль The Royal George, названный так в честь короля Георга I, вообще не вышел в море из-за войны.

Между тем рост на фондовом рынке продолжался. К концу 1719 года котировки английских акций в среднем составляли от 130 до 140% номинала. Было задумано провести еще одну конвертацию долгов государства в акции компании, на этот раз широкомасштабную.

К этому времени долги правительства составляли астрономическую сумму: 3,4 млн фунтов государство было должно Банку Англии, 3,2 млн – «Ост-Индской компании», 11,8 млн фунтов было перевешено на «Компанию Южных морей» в ходе двух предыдущих конвертаций. Широкой публике государство было должно 31,5 млн фунтов, из которых 16,5 млн – отзываемые (по первому требованию) долги, а 15 млн – неотзываемые и долги с очень длинным сроком погашения (22 года). Одни процентные выплаты по долгу широкой публике превышали 1,5 млн фунтов. Блант предложил государству отдать эти долги его компании, да еще готов был приплатить за эту «привилегию». «Чем больше долг, тем выше прибыль», – говорил он. Это кажется безумием, но не все так просто. Идея Бланта состояла в том, чтобы выкупить долги по номиналу, но на этот раз конвертировать их в акции по цене выше номинала, «рисуя» таким образом прибыль компании. Например, если бы одна акция номиналом 100 фунтов выросла в цене до 300 фунтов, то он мог бы, продав одну акцию, погасить 300 фунтов долга, а две акции на сумму 600 фунтов оставить себе для последующей продажи и показать эти 600 фунтов как прибыль компании. Блант рассчитывал, что он сможет поднять цену до 300 фунтов.

Понятно, что компания, единственным бизнесом которой было обслуживание долга и ничего более, в конечном итоге ничего бы на этом не заработала, и схема Бланта без того, чтобы вкладывать деньги в реальный бизнес, была бы схемой Понци. Возникает вопрос: а кто же вложится в ее акции, кто пойдет на этот риск? Чтобы конвертация все же состоялась, Блант должен был убедить держателей долга в том, что после конвертации акции вырастут в цене и они смогут заработать, продав бумаги, что, в случае если ты держишь сам долг, невозможно.

Сначала Блант замахнулся на весь оставшийся госдолг, но в правительстве быстро сообразили, что идея с конвертацией долгов перед Банком Англии и «Ост-Индской компанией» не пройдет. Это были экономические форпосты вигов, и трудно себе представить, чтобы они стали акционерами контролировавшейся тори «Компании Южных морей». Блант внял аргументам против этой идеи и умерил свой пыл. Скорректированное предложение предполагало конвертацию 31 млн фунтов, то есть только публичного долга.

Сделка по переуступке долга должна была утверждаться парламентом. Государство, конечно, было кровно заинтересовано в том, чтобы скинуть с себя обязательства: ведь оно не только не могло погасить долг, но и просто его обслуживать. В ноябре 1719 года сам король выступил с речью, в которой поддержал идею Бланта. Лейтмотив звучал красиво: государство должно освободиться от долгов! Благими намерениями…

Согласно предлагаемым «Компанией Южных морей» условиям, государство должно было платить ей проценты по национальному долгу, но со временем они сокращались: 5% – в течение первых семи лет и 4% – во все последующие годы. Сокращение процентов давало годовую экономию в размере 300 тыс. фунтов. Если бы она целиком шла на погашение основной суммы долга, то он был бы полностью выплачен через 20 лет. Кроме того, компания готова была заплатить правительству 3 млн фунтов за «привилегию» обслуживать госдолг, и эти деньги можно было бы использовать на выплаты тем, кто не хотел конвертировать государственные бумаги в акции компании, а также на другие цели.

Однако у идеи нашлись и противники в лице все тех же Банка Англии и «Ост-Индской компании»: их руководство считало, что конвертация госдолга в акции «Компании Южных морей» усиливает последнюю. Блант знал о мощнейшей оппозиции идее. Поэтому, для того чтобы провести идею о конвертации через парламент, он направо и налево раздавал взятки нужным людям – от секретаря казначейства, министров и членов парламента до любовниц короля: деньгами, акциями по льготной цене, обещаниями бесплатных акций или в виде возможности конвертировать государственные долги частных лиц на льготных условиях. Минимальная такса составляла 10 тыс. фунтов. Те, кому предлагались акции по льготной цене, вовсе не должны были их оплачивать деньгами – полагалась отсрочка до того момента, когда акции вырастут и их можно будет продать, оставив прибыль себе; то есть такая сделка предполагала нулевой риск со стороны получателя акций. По оценкам, на прямые взятки, то есть, как сказали бы сейчас, налом, пошло около 1,3 млн фунтов, они были выплачены из живых денег, полученных в результате первой подписки на акции за деньги (о ней – речь чуть ниже).

По счастливой случайности в 1719 году Испания согласилась заключить мир с Англией, что возродило перспективы торговли с Латинской Америкой. Но «Компанию Южных морей» это уже не интересовало – манипуляции с государственным долгом привлекали ее теперь больше.

Между тем усилением компании был обеспокоен Банк Англии, который также выразил готовность взять на себя госдолг. Началась аукционная война, в которой ставки только повышались. В итоге Банк Англии согласился на сокращение процентов на один процентный пункт уже через четыре года и на плату правительству в размере 5,6 млн фунтов за привилегию взять на себя госдолг. Банк в своем предложении указал и коэффициент конвертации долгов в его акции, он предлагал собственные акции номиналом 1700 фунтов в обмен на бумагу, которая приносила их владельцу доход в 100 фунтов.

В ответ на это предложение «Компания Южных морей» согласилась заплатить правительству 4 млн фунтов немедленно и до 3,5 млн фунтов дополнительно в зависимости от результатов конвертации и тоже пошла на сокращение процентов уже в 1724 году. Правительство предложило Бланту разделить долг с Банком Англии, на что тот ответил: «Мы никогда не согласимся распились ребенка!» Госдолг, который до недавних событий был тяжелым бременем для государства, стал вдруг необыкновенной ценностью.

Я хотела бы кое-что прояснить. Первые две конвертации долга в акции компании никакого «экономического криминала» в себе не содержали. Компания просто становилась кредитором правительства – вместо множества мелких кредиторов. Выражаясь современным языком, публичный долг замещался непубличным. Государство же продолжало платить по долгу проценты и сохраняло обязательства погасить его. Третья конвертация уже была ближе к мошенничеству. Плата, предлагаемая за «привилегию» конвертировать долг, была колоссальной – 25% от суммы долга, что качественно меняет доходность схемы. К тому же торговая часть бизнеса компании умерла и осталась только финансовая. И это должно было прекрасно понимать и государство.

В конечном итоге было принято предложение «Компании Южных морей», в котором, в отличие от предложения от Банка Англии, не предполагалось никаких ограничений на выпуск акций и коэффициент конвертации оставался на усмотрение самой компании. Как уже упоминалось, она собиралась обменивать долги на акции не по номинальной стоимости акций, как Банк Англии, а по рыночной, а цену перед обменом предполагалось максимально задрать. И здесь Блант перенял французский опыт Лоу, о котором мы будем говорить в следующей главе. Блант считал, что Лоу заимствовал у «Компании Южных морей» саму идею обмена государственных долгов на акции, но развил ее. Стремясь сделать акции доступными, он добился от государства, чтобы оно печатало деньги и давало их в виде кредита тем, кто хочет купить акции Compagnie de Indes (французский аналог «Компании Южных морей». – Е.Ч.), что подогревало спрос на акции. Блант печатать деньги не мог, но он мог предоставить кредит за счет средств самой компании.

Его кредитная схема была такова: Блант давал кредит под залог акций – 250 фунтов за акцию номиналом 100 фунтов, но не более 3000 фунтов одному заемщику. Процентная ставка составляла 5%. Всего в виде кредита было выдано около 1 млн фунтов. И это подталкивало котировки вверх. Акции росли в цене как на дрожжах. В это время котировки акций компании находились в диапазоне от 270 фунтов (когда казалось, что предложение Банка Англии не будет перебито) до 380 фунтов (когда указ, отдававший государственные долги компании, прошел второе чтение в парламенте). Когда указ прошел одобрение в нижней палате парламента – Общей палате, а это случилось 21 марта 1720 года, акции подскочили до 400 фунтов.

7 апреля 1720 года указ обсуждался в верхней палате – Палате лордов. Некоторые ее члены яростно выступали против, говоря о том, что в результате утверждения указа обогатится узкая группа лиц за счет грозящего обнищания многих и что по сути указ является мошеннической схемой, поощряет спекуляцию и отворачивает человеческий гений от занятий торговлей и промышленностью. Некоторые выступающие прямо заявляли о том, что если указ пройдет, то люди, скопившие деньги честным трудом, могут погнаться за мифическим богатством (а к вложению в акции подстегивал рост их курса) и потерять все. Но указ все же прошел большинством голосов: за проголосовали 72 члена, против – только 55. В тот же день он был одобрен королем, который с большой помпой инвестировал в акции компании личные 100 тыс. фунтов. Как выяснится позже, он купил акции в рассрочку, заплатив лишь небольшую часть суммы.

Поскольку разумные люди понимали, что финансовая схема конвертации долгов смысла для новых акционеров компании не имела и в результате котировки неизбежно должны были упасть, были запущены слухи, которые возбуждали бы надежды публики. Так, циркулировала информация, что торговля рабами возобновится и будет только расти (это по случайному стечению обстоятельств оказалось потом правдой); что испанский король готов передать Англии четыре порта в Перу в обмен на Гибралтар, контролировавшийся Англией, и порт Магон на острове Менорка; что компания ведет переговоры относительно прав на торговлю с Африкой. Запуск слухов для подталкивания курса акций был нормальной практикой того времени.

Между тем котировки начали падать и упали ниже 300 фунтов. Дело в том, что многие инвесторы предпочли на хороших новостях акции продать. 14 апреля компания провела первую «подписку за деньги» (в 1711 и 1719 годах подписки проводились, как вы помните, в целях конвертации госбумаг). Инвесторам было предложено акций на 2 млн фунтов по цене 300 фунтов, но из-за высокого спроса объем выпуска был увеличен до 2,25 млн фунтов. При этом 20% нужно было заплатить сразу же, а оставшуюся часть – долями через каждые два месяца. Это делалось для поддержания цены. Выпуск акций состоялся на падающем рынке, но рассрочка сделала свое дело: в первый же час после объявления подписки было раскуплено акций на 1 млн фунтов (согласно другим данным, вся подписка была распродана за час). Нил так объясняет энтузиазм публики по поводу этого выпуска: помимо учета торговых перспектив компании-инвесторы понимали, что, во-первых, полученная наличность могла использоваться для поддержки котировок, а во-вторых, эти акции не могли выйти на рынок до декабря 1720 года, когда они будут занесены в книги; таким образом, предложение акций на рынке в ближайшее время не увеличивалось [Neal 1990, р. 99]. То есть инвесторы были все же не просто иррациональными глупцами, как это часто пытаются представить.

Эта подписка в общем была нарушением договоренностей с правительством, ведь компании запрещалось выпускать акции с оплатой деньгами до начала конвертации госдолга. У современных исследователей есть подозрения, что это было сделано намеренно: проведение подписки до конвертации аннуитетов затрудняло подсчет справедливой стоимости акций, так как никто не знал, какую прибыль компания могла извлечь из конвертации.

Наконец компания предложила еще более льготные условия – не просто рассрочку, но кредит на покупку акций на общую сумму 5 млн фунтов, но не более 3000 одному заемщику. 29–30 апреля 1720 года проходит вторая подписка на акции за деньги в размере 1 млн фунтов. Среди покупателей – король и принц Уэльский.

Успех «Компании Южных морей» вдохновил целую волну предпринимательства. Англичане ринулись придумывать бизнес-проекты, регистрировать компании и размещать акции новых предприятий. Бум затронул все сферы. Одно только перечисление бизнес-идей свидетельствует о том, насколько развитой была экономика страны уже в то время. Выражаясь современным языком, целевое использование средств было таким: страховое дело, в том числе традиционное страхование судов и такие экзотические его виды, как страхование господ от потери слуг и брачующихся от развода; строительство жилья в Лондоне и других частях Англии; строительство приютов и больниц для незаконнорожденных детей; скупка конфискованной недвижимости; строительство дорог; уборка улиц в Лондоне; снабжение Лондона углем, сеном и соломой; подвод воды к Лондону и Ливерпулю; строительство турбины для снабжения водой городов Кента и Дила; превращение рек Ди и Дуглас в судоходные; разработка оловянных, свинцовых и медных рудников; производство пожарных карет; откорм свиней на мясо; импорт ослов из Испании; покупка земли под выращивание кукурузы; селекционирование лошадей; улучшение породы британских мулов; улучшение почвы; выращивание льна и конопли; производство рапсового масла; производство масла из маковых семян; отжим подсолнечного масла; производство семян редиса; рафинирование сахара; «отбеливание сахара без потери веса»; внедрение новых технологий производства солодовых напитков; выпаривание солода на солнце; торговля маслом, солью и сахаром; строительство плавучего бассейна для доставки в нем свежей рыбы к берегам Англии12; создание рыболовецкой артели; производство батиста и муслина; пошив одежды для матросов; «превращение серебра в изящный ковкий металл»; извлечение серебра из свинца; производство теплоустойчивой краски по патентованной технологии; создание похоронной конторы с представительствами по всей стране; производство селитры из экскрементов туалетов; и конечно же создание вечного двигателя[22].

Здесь и финансовый сектор, и добывающая и обрабатывающая промышленность, и сельское хозяйство, и инфраструктура, и торговля, и новые технологии, а большинство идей – вполне здравые. Многие из компаний создавались высокопоставленной знатью. Так, принц Уэльский создал «Уэльскую медную компанию», герцог Бриджуотерский строил дома в Лондоне и Йоркшире, герцог Чандос создал «Строительную компанию Йорка» и т. д. Мне хотелось бы выделить две компании, которые прямо или косвенно стараются эксплуатировать идею «Компании Южных морей» и французской Compagnie de Indes. Это «Компания лондонских искателей приключений для торговли и создания колоний в Terra Australis» и «Компания для покупки и продажи акций “Компании Южных морей” и всех других акций публичных компаний».

Хотя большинство компаний было реальными, расцвело и мошенничество. Один предприниматель собирал деньги под компанию, которая «воспользуется колоссальным преимуществом, о котором никто не должен знать». Самое удивительное, что деньги ему несли. Он объявил, что продает акции в кредит, и требовал депозит всего в 2 фунта. Как мы видим, кредитованием инвесторов занималась не только «Компания Южных морей». Мошенник обещал, что каждый, кто внесет этот депозит, в конечном итоге получит годовой доход в размере 100 фунтов. Таким образом ему удалось собрать 2000 фунтов, а затем он исчез.

Всего в 1720 году было создано 190 новых компаний, причем месячная статистика показательна: 5 – в январе, 23 – в феврале, 27 – в апреле, 19 – в мае и 87 – в июне. Они привлекли существенные средства. Рыболовецкая артель, например, смогла собрать 1,5 млн фунтов (для сравнения – капитализация всего фондового рынка Англии на начало года составляла 18 млн фунтов). Акции этих компаний также растут в цене, в некоторых случаях в 1 0–3 0 раз. Вновь созданные страховые компании Royal Exchange и London Assurance на пике котировались по цене, в 25–26 раз превышавшей оплаченный капитал. Забегая вперед, скажу, что из них пережили кризис только четыре, причем две – это Royal Exchange и London Assurance, дела которых пошли великолепно.

Дорожали акции и «старых» компаний: акции «Ост-Индской компании» выросли со 100 до 445 фунтов, Royal Africa – с 23 до 200, Million Bank – со 100 до 400. Совокупная капитализация лондонского фондового рынка летом 1720 года превысила 500 млн фунтов, и это было в 100 раз (!) больше, чем в 1695 году[23].

В стране царило небывалое процветание. День рождения короля отпраздновали с большой помпой – только красного вина было выпито 1000 бутылок. Обогатившиеся директора «Компании Южных морей», которые активно спекулировали акциями и на этом заработали, стали заниматься недвижимостью и землей. Один «пачками» скупал дома в Лондоне, чтобы снести их и на освободившемся месте возвести новые, более роскошные. Не избежал такой участи даже дом, принадлежавший династии Тюдоров: его выкупил и разрушил еще один директор. Третий пышно декорировал особняк в Челси и скупил несколько гектаров земли в провинциальной Англии.

Бурный рост котировок акций компании создавал впечатление, что страна переживала финансовую революцию, наподобие французской. Ученые расходятся во мнениях относительно того, почему крушение французской схемы еще в январе 1720 года не оказало отрицательного влияния на английскую. Одни утверждают, что широкая публика в Англии попросту не знала, что французская схема рухнула: информации в прессе было мало, излагались только факты, и то скупо, анализ отсутствовал. Кроме того, на момент краха никто в Англии не понимал причин падения французской схемы, поскольку в плане расширения кредита она была пионерской; впервые в Англии столкнулись и с инфляцией. Другие говорят о том, что крушение французской схемы повлияло с точностью до наоборот: «умные» инвесторы, которые успели вынуть деньги из «Схемы “Миссисипи”», перекладывали их в «Компанию Южных морей», пузырь на рынке акций которой пока еще не надулся. Третьи утверждают, что коллапс схемы не уронил репутации Лоу в Англии. Англичане считали, что схема рухнула из-за заговора против Лоу, нелюбовь к которому во Франции была вызвана тем, что он шотландец.

19 мая наконец были объявлены следующие условия конвертации государственного долга в акции компании: держателю госбумаг, который должен был получать по ним 100 фунтов ежегодно вплоть до бесконечности, предлагалось обменять их на финансовый пакет рыночной стоимостью не менее 3200 фунтов. Этот пакет состоял из 500 фунтов в виде облигаций компании и семи акций, которые котировались в диапазоне 380–400 фунтов. Иными словами, если бы эти бумаги были проданы немедленно, то можно было бы получить 3300 фунтов. А если вы верили в будущее компании, то можно было не продавать, ждать роста курса и выручить еще больше. Условия выглядели заманчивыми, поскольку доходность по госдолгам составляла около 5%, то есть рыночная цена аннуитета, дававшего 100 фунтов ежегодно, составляла 2000 фунтов. Суть оферты можно объяснить и по-другому: если исходить из номинальной цены акций компании, то компания предложила держателям бумаг великолепные условия по доходности (капитализация годовых процентов с фактором 32, тогда как рыночная ставка капитализации была равна 20); однако она тут же оговорилась, что аннуитеты будут обмениваться не по номиналу, а по цене, близкой к рыночной, – 375 фунтов. Это делало схему осмысленной для владельцев аннуитетов только по той причине, что рыночные котировки были немного выше и можно было заработать моментальную прибыль, продав акции.

Финансовая система была накачана деньгами – казначейские векселя на 1 млн фунтов, наличные компании, кредиты Sword Bank (согласно уставу, сама компания кредит давать не могла и использовала для этого дружественный банк). Компания предлагала плечо в 300 фунтов на 400 фунтов инвестиций. Акции выросли до 450, 460 и наконец (29 мая) вплотную приблизились к 500 фунтам. За неделю было размещено акций на 3 млн фунтов. 2 июня котировки достигли 830 фунтов. За этим (со 2 июня) последовал небольшой спад.

Наиболее осторожные инвесторы начали фиксировать бумажную прибыль: продавать акции и перекладываться в земельные активы. На простых людей, которые играли в акции «Компании Южных морей», свалилось неожиданное богатство, и они решили его «обналичить». Ситуация была совершенно аналогична той, которая складывалась во Франции. Простые горожанки скупали драгоценности, нанимали прислугу, приобретали загородные дома, а разбогатевшие джентльмены – выезд и поместье. Один носильщик заработал 2000 фунтов и купил себе экипаж. Журналист того времени написал, что до бума в Лондоне насчитывалось всего 200 экипажей, а в 1720 году было заказано около 4000 новых, да еще богато украшенных, и куплено 3000 золотых женских часов [Balen 2002, р. 112]. Откуда он взял эти цифры, сейчас уже установить не представляется возможным, но о масштабе «бедствия» такая статистика представление дает.

Продавала акции и знать. Многие высокопоставленные знатные люди из свиты короля в начале лета уезжали из страны надолго. Сам правитель, немец по национальности, по полгода, c весны до осени, находился на родине – в Ганновере. Перед долгой поездкой туда двор, включая самого монарха, акции продал. Король, инвестировавший в покупку акций первой денежной подписки 20 тыс. фунтов, выручил за них 106 тыс.

Продала акции и герцогиня Сара Мальборо, но отнюдь не по причине отъезда. Она переложила деньги в Банк Англии и страхование морских судов. Сару можно назвать профессиональным инвестором. Она неплохо разбиралась в стоимости активов, в которые инвестировала. Герцогиня Мальборо в открытую заявила в газете Daily Post, что те, кто что-нибудь понимает в цифрах, видят, что котировки не имеют смысла. Дословно она сказала: «Нельзя иметь кредит на 400 млн фунтов, имея в казне лишь 15 млн. Это заставляет меня думать, что через некоторое время проект взорвется и превратится в ничто» [Цит. по Cowles 1960, р. 135]. Так прямо и сказала!

Блант решил бороться с потенциальным падением цен на акции расширением кредита. Он предлагал кредиты в размере до 4000 фунтов. С 19 мая до 14 июня было выдано кредитов на 3,5 млн фунтов, но к 14 июня цена на акцию опустилась до 750 фунтов. Проблема состояла в том (и Блант отдавал себе в этом отчет), что акции компании могли продолжать расти в цене, только если бы они росли непрерывно. Если бы они остановились, то падения было не избежать. Бланта заботило то, что бум был повсюду – в Голландии, в Гамбурге, в Лиссабоне и в самой Англии, где успешно размещались новые компании, делавшие ставку на вышеперечисленные идеи. Деньги, которые текли в эти предприятия, могли бы потенциально достаться «Компании Южных морей», и это не давало Бланту покоя. Наконец у него созрел план.

Блант замахнулся на то, чтобы провести указ, который бы запрещал создание компаний, продающих воздух, – «Указ о пузырях» («Bubble Act»). Указ требовал разрешения парламента на создание новых компаний, а также запрещал уже существующим компаниям заниматься деятельностью, не указанной в уставе. Разумеется, предлог был самый благовидный – защита интересов народа. На самом деле это нужно было для того, чтобы как можно больше свободных денег текло исключительно в «Компанию Южных морей». Этот указ если и не делал ее де-факто монополией на рынке, то создавал олигополию из нескольких крупных компаний[24]. Это был уже жест отчаяния. Становилось все труднее и труднее предотвращать неизбежное падение цены на акции. Указ был утвержден парламентом 9 июня, но на первых порах не оказал никакого влияния на курс акций недавно разместившихся относительно мелких компаний.

В этот же день Блант получил от короля рыцарский титул. Ведь финансовая революция, которую он вызвал, привела к росту котировок всех акций, в том числе акции таких «мастодонтов», как Банк Англии и «Ост-Индская компания» (правда, не в таких масштабах), и к процветанию страны.

15 июня была объявлена третья денежная подписка на акции. Предполагалось разместить 50 тыс. акций по 1000 фунтов за штуку, то есть с существенной премией к текущей рыночной цене. Однако первоначальный взнос составлял всего 10%, а оставшиеся 90% нужно было уплатить равными траншами через каждые полгода, то есть рассрочка была очень длинной. Спрос оказался огромным, пришлось даже поставить на улице у здания компании дополнительные столы. Подписка маркетировалась при помощи всех возможных связей среди политической элиты страны. Джонатан Свифт писал: «Я расспрашивал тех, кто приехал из Лондона, какая там сейчас религия. Компания Южных морей, – отвечали мне. В чем состоит политика Англии? – В Компании Южных морей. Чем там торгуют? – Опять Компанией Южных морей. А в чем состоит бизнес? – Только в Компании Южных морей» [Balen 2002, р. 113]. Помните, как у Шарля Перро: «Чей это луг? – Маркиза Карабаса. – А чьи это поля? – Маркиза Карабаса…»

Выпуск распродался за несколько дней, и компания получила 5 млн фунтов наличными, но большая часть этой суммы была тотчас же выдана в виде кредитов. Размер кредита одному покупателю советом директоров был ограничен 5000 фунтами, однако это правило нарушалось. До нас дошли записи о суммах кредитов: герцог Портлендский – 78 тыс. фунтов, лорд Кастелмейн – 41 тыс., лорд Хиллсборо – 31,8 тыс., лорд Розес – 18,5 тыс., граф Данмор – 26,5 тыс., лорд Четвинг – 12,5 тыс., герцог Монтроз – 13,8 тыс., лорд Белхейвен – 10 тыс., лорд Арчибальд Хамильтон – 10,5 тыс., герцог Монтегю – 9 тыс., лорд Фицвильям – 8 тыс., лорд Лондонберру – 8 тыс. фунтов и т. д. Самая большая сумма составила около 98 тыс. фунтов, и современные историки не знают, что это за персонаж, которому такие деньги были выданы (может быть, это фиктивная проводка?).

После этого котировки акций компании начали безудержно расти. Их максимум на пике составит 950 фунтов, что эквивалентно капитализации в размере 300 млн фунтов. Долги инвесторов в акции перед компаний (за покупки акций в кредит) достигли 60 млн фунтов. Для сравнения: всего компания перевела на себя государственных долгов на сумму 30 млн фунтов.

Важно пояснить (ниже я скажу, почему это так важно), что компания закрыла учетные книги на период с 22 июня по 22 августа, и акции нельзя было перерегистрировать. На это была техническая причина – подготовка к выплате дивидендов 29 июня; но, скорее всего, такой длинный срок был обусловлен и желанием поддержать котировки. Нет сделок – нет и падения цены. (Вспоминаются современные остановки торгов регулятором, когда биржевой индекс падает слишком сильно. В те годы проблема решалась остановкой перерегистрации.) Но торги продолжались, просто сделки вынужденно становились форвардными.

Пик цен до закрытия книг составлял 830 фунтов, а на момент закрытия акции котировались примерно по 730–740 фунтов. Но затем цены вновь начали расти и к началу августа достигли исторического пика – 950 фунтов и выше. Однако во второй половине лета акции снова зашатались и упали до 900 фунтов. Причины все те же: многие местные инвесторы закрывали позиции и использовали заработанное на развлечения (балы и т. п.) и вкладывали в недвижимость. Участились и продажи акций иностранными инвесторами и репатриация прибыли, в частности для того, чтобы переложиться в акции, котировавшиеся на Гамбургской и Амстердамской биржах, где бум только начинался. Так, продал свой пакет швейцарский инвестор – кантон Берна. Удорожился и кредит. Летом процентная ставка подскочила до 20%, но денег, чтобы давать ссуды под залог акций даже под такую ставку, не было ни у компании, ни у банкиров в Сити[25]. В это же время зашатались и котировки других крупных компаний – «Ост-Индской компании» и Банка Англии.

Блант решил наконец атаковать крупные компании с помощью «Указа о пузырях». Тогда директора «Компании Южных морей» инициировали дела против трех компаний, операции которых выходили за пределы устава. Блант не осмелился поднять руку на Royal Exchange и London Assurance Company – крупнейшие из вновь созданных компаний. Они купили права на свое учреждение у парламента за 600 тыс. фунтов, а вырученные государством деньги пошли на погашение долгов короля перед бюджетом. Кроме того, и у «Компании Южный морей» рыльце было в пуху – кредитовавший ее акционеров под залог акций Swоrd Bank, по уставу, мог только… ковать лезвия для клинков. Блант решил выступить против Royal Lustring (lustring – это как раз ткань с люрексом, созданная по гугенотской технологии), Yorks Buildings, English Copper Company и Welsh Copper Company, хотя это были компании с историей, а в последней и вовсе председателем совета директоров состоял принц Уэльский. Операции трех из них (кроме English Copper Company) были признаны нелегальными 18 августа, и Блант уже праздновал победу.

Кстати, один из современных экономистов-историков высказал мнение, что при помощи «Указа о пузырях» не удалось перераспределить капитал в пользу «Компании Южных морей» в сколь-нибудь существенной мере, и в этом смысле этот документ не достиг своей цели. Во-первых, под него не подпадали Банк Англии и «Ост-Индская компания», а именно они предcтавляли собой основные альтернативы вложениям в «Компанию Южных морей»; во-вторых, были исключены, как указано выше, Royal Exchange и London Assurance Company; а в-третьих, указ не мог предотвратить утечку капитала на иностранные рынки, в основном в Амстердам. Кроме того, указ повсеместно нарушался [Harris 1994, р. 622].

Однако реакция рынка оказалась совсем не такой, как рассчитывал Блант. Началась паника, акции «компаний, действующих нелегально», упали практически до нуля. За неделю цены акций благополучных Royal Exchange скатились с 250 до 60 фунтов, а London Assurance – со 175 до 30 фунтов, то есть стали падать акции даже первоклассных компаний с длинной историей. Блант просчитался, так как не учел того факта, что большинство инвесторов имели акции нескольких компаний и почти все они были куплены в кредит. Падение акций одной компании вызывало необходимость продажи других из-за требований по донесению капитала (margin calls). Понеслись вниз и акции «Компании Южных морей». Если 17 августа за них давали 900 фунтов, то 28 сентября они будут стоить только 190.

Но пока до этого было далеко. Блант думал, как остановить падение акций. Он приказал использовать 2 млн фунтов со счетов Sword Bank для поддержки акций, но это была капля в море для компании, чья капитализация на пике составила 300 млн фунтов. В итоге Блант решился на еще одну – четвертую – подписку на акции. Цена была зафиксирована на уровне 1000 фунтов. Размещение началось 24 августа 1720 года. Блант активно агитировал и своих друзей, и известных политиков принять участие в подписке. Желающие подписаться нашлись (все дело в кредитном плече), несмотря на то что рыночная цена акции уже сползла ниже 900 фунтов.

Чтобы поддержать курс акций, через несколько дней компания объявила о дивиденде в размере 30% (к номиналу) на акцию номиналом 100 фунтов в текущем году и гарантированном дивиденде в размере 50% в течение следующих 12 лет. Это была попытка остановить краткосрочную спекуляцию и связать деньги инвесторов в акциях компании на длительный срок. Но для этого компания должна была зарабатывать около 15 млн фунтов в год, а она по-прежнему не вела никакой деятельности. И опять эффект от этой меры был ровно противоположным. Объявленные дивиденды позволили удержать цену за акцию около 800 фунтов всего на несколько дней. Инвесторы наконец осознали, что у «Компании Южных морей» концы с концами не сходятся. У нее нет денег для выполнения своих обязательств. 1 сентября цена акций на момент закрытия составила 800 фунтов, а дневной минимум – 770, а затем началось обвальное падение: за неделю цена на акцию скатилась до 380 фунтов. Не помогло и собрание акционеров, созванное 8 сентября с целью успокоить инвесторов.

В это время сам Блант тайно, но очень активно сбрасывал акции. Ему удалось продать свой пакет на самом пике, прибыль была вложена в земельные участки. Он даже продал больше акций, чем имел, в расчете на падение цены, то есть сыграл вкороткую. Когда речь зашла об участии в четвертой подписке на акции самих директоров компании, Блант велел всем директорам подписаться на 3000 фунтов каждому, а сам вложил только 500, для вида.

Директора компании не могли теперь показаться на улицах города без того, чтобы их не атаковала толпа. В Лондоне начинается волна самоубийств. В сентябре по причине убытков самоубийство совершил даже племянник одного из директоров «Компании Южных морей» (напоминаю, что в XVIII веке невозврат долга мог привести к пожизненному заключению в долговой тюрьме). Ожидались серьезные общественные волнения.

Блант предпринимал последние отчаянные попытки спасти компанию. Пришлось даже обратиться к злейшему врагу – Банку Англии. Первые переговоры прошли 19 сентября. Сначала Блант предложил выдать компании трехмиллионный кредит, потом – купить пакет акций по 400 фунтов за акцию на сумму 3 млн 750 тыс. фунтов. Договоренностей вроде бы достичь удалось, был даже составлен и подписан проект договора. Но следующая неделя принесла радикальные изменения в рыночной ситуации. Sword Bank, оказывавший поддержку компании, истощил свои денежные запасы и вынужден был закрыться. Он рухнул не без помощи Банка Англии – тот потребовал погашения обязательств в монете или банкнотах Банка Англии. Это только усилило панику. 24 числа акции стоили уже 190 фунтов, и договоренности Банка Англии и «Компании Южных морей» устарели.

Цена акций падала слишком быстро, и предложения Бланта за ней не поспевали. В этой ситуации Банк Англии заявил, что договоренности между ним и «Компанией Южных морей» недействительны без согласия парламента, и отказался закрывать сделку по спасению. Тем более что и у него самого возникли проблемы с ликвидностью. Люди спешили менять банкноты на монеты. Чтобы не потерять ликвидность, банк привлек крупные вклады – 50 тыс. фунтов от принца Уэльского и 100 тыс. фунтов от самого короля. Кроме того, пошли на хитрость: банк ставил своих людей впереди очереди, те выносили деньги через парадный вход и заносили обратно через черный. Паника постепенно улеглась.

В итоге большинство инвестировавших в акции компании обанкротились, и это – несмотря на то, что невыполненные обязательства по оплате акций последних траншей были списаны. «Стало модным быть банкротом», – широко цитируемое выражение тех дней. Многие потеряли свои состояния. В первую очередь коллапс затронул богатых, так как люди закладывали поместья, чтобы вложить полученные деньги в рынок акций. Герцог Чандос потерял 300 тыс. фунтов, и после его смерти имение, в которое он вложил 200 тыс. фунтов, было разобрано на стройматериалы. Герцог Портлендский обнищал до такой степени, что вынужден был просить короля назначить его губернатором в какую-нибудь колонию; он получил пост губернатора Ямайки и удалился туда до конца своих дней. И это еще был хороший исход. Один лорд получил небольшой пост на Малых Антильских островах, а другой – на Барбадосе, и это тоже считалось удачей.

Вслед за фондовым рынком рухнул и товарный. В первую очередь – рынок предметов роскоши, таких как экипажи, дорогая одежда, ювелирные изделия, произведения искусства. В одной мастерской по производству экипажей, например, клиенты отменили 38 заказов из 40. Рынок оказался наводнен бывшими в употреблении каретами, золотыми часами и часами с бриллиантами. Люди начали сбывать картины, мебель, дорогую посуду, фарфор. Обрушились цены на землю и поместья.

Обесценились векселя, в первую очередь – бумаги Sword Bank. Оказалось, что в экономике было создано столько кредита, что он уже не был обеспечен золотом и серебром. Упали акции многих компаний. Немало должников «Компании Южных морей» предпочли затаиться – они рассчитывали, что во время всеобщего хаоса о них не вспомнят.

Разумеется, английский парламент начал расследование махинаций внутри «Компании Южных морей». Для этого всех брокеров, торговавших акциями компании, обязали представить списки всех сделок с акциями, совершенными начиная с 1719 года государственными чиновниками из министерства финансов или в их интересах. Закончилось расследование тем, что директора компании, которые все же заработали деньги, были вынуждены вернуть почти все. Лицам, связанным с махинациями с акциями «Компании Южных морей», разрешили оставить состояния в среднем в размере в 5 тыс. – 10 тыс. фунтов. Бланту оставили только 1 тыс. фунтов из 185 тыс. Сохранить состояние удалось только двум директорам. Один избежал конфискации по той причине, что вскоре после избрания в совет директоров тяжело заболел, не участвовал в заседаниях и не голосовал. Такой исход неудивителен. На момент коллапса акциями компании владели более 450 членов парламента и 122 (из 200) пэра Англии, то есть сыграли свою роль и личные причины. Кроме того, парламент, который одобрял все выпуски акций и конвертацию государственных долгов, своими действиями после краха попытался переложить всю ответственность за случившееся на саму компанию и сделать козлом отпущения ее.

В декабре, когда парламент ушел на рождественские каникулы, котировок на акции не было. Владельцы акций первой подписки с трудом избавлялись от них за полцены, а участники последующих подписок не могли найти покупателей вовсе.

Большинству высокопоставленных лиц «Компании Южных морей», включая директоров, казначея и главного кассира[26], было предписано не покидать страну. Однако главный кассир Роберт Найт – самый важный свидетель, поскольку он знал все о том, как распределили миллион, потраченный на взятки, – бежал в Европу. Он старался избегать стран, у которых с Англией существовали договоренности о выдаче преступников. Найт был пойман в Бельгии местными властями, но его возвращение в Англию и дача им свидетельских показаний были для многих, в том числе для самого английского короля, нежелательны. Задействовав дипломатические каналы, англичане уговорили бельгийского монарха дать Найту возможность бежать. В результате Роберт Найт действительно скрылся, и следы его затерялись.

Компания и инвесторы прошли через финансовую реструктуризацию. Во-первых, государство простило компании 7,5 млн фунтов, так и не уплаченных за привилегию выкупить государственные долги. Во-вторых, задним числом снизило цену второй, третьей и четвертой подписок на акции – для акций всех подписок она была установлена на уровне 400 фунтов. Это сократило долг акционеров перед компанией на 9 млн фунтов (с 20 млн до 11 млн фунтов). В-третьих, государство освободило от обязательств по погашению долга тех, кто занимал под залог акций, при условии уплаты 10% суммы и потери залога. Это привело к списанию еще 7 млн фунтов, то есть большей части из оставшихся 11 млн фунтов. В-четвертых, находившиеся на балансе компании акции стоимостью 8 млн фунтов, а также отобранные у ее директоров (еще на 2 млн фунтов) были распределены среди существующих акционеров в пропорции 33 фунта на каждые 100 фунтов. Уже в августе 1721 года небольшое количество акций досталось и тем, кто конвертировал свои аннуитеты в акции компании.

Все это делалось не в последнюю очередь в интересах членов парламента, вложившихся в акции «Компании Южных морей»: 138 из них брали акции в долг. В результате всех этих мер инвесторы смогли вернуть в среднем 50% вложенного капитала – просто потрясающий результат для падения такого масштаба. Никто этого не ожидал. Правда, распределение было неравномерным: те, кто вкладывался в конце, потеряли гораздо больше.

При том что инвесторы в среднем потеряли, некоторым удалось неплохо заработать, даже не обладая инсайдерской информацией. Упоминавшийся кантон Берна вынул из схемы почти 2 млн фунтов, вложив всего 200 тыс. Задокументировано также, что один небольшой банчок, созданный золотых дел мастерами и называвшийся Hoare’s, сделал прибыль, не имея инсайдерской информации [Temin, Voth 2004]. С прибылью из инвестиции вышла герцогиня Сара Мальборо, а также выдающийся экономист своего времени Ричард Кантильон, которого современные ученые считают самым первым монетаристом. Кстати, Кантильону удалось получить сверхприбыль и на спекуляциях во Франции (об этом – в следующей главе). Удивляет и тот факт, что самые активные заемщики под акции компании – брокеры – не объявляли дефолтов по своим долгам, в отличие от простой публики. Это конечно же ничего не доказывает, просто объясняет, что даже в аналогичной ситуации можно не только проиграть, но и выиграть.

По мнению Нила, инвесторы осознали, что директора компании манипулируют ценой акций в сторону повышения, примерно в конце мая 1720 года, и решили, что они могут следовать тренду, так как какое-то время им нечего терять. Это соответствует концепции «рационального пузыря» Оливера Бланшара (Oliver Blanchard) и Марка Уотсона (Mark Watson), о которой мы подробнее поговорим в главе 16. Нил считает, что движение акций компании можно разделить на три этапа – качественное изменение фундаментальных условий, выражавшееся в финансовой инновации (рост со 130 фунтов в феврале до 355 фунтов 19 мая 1720 года); рациональный пузырь, существовавший до закрытия учетных книг 22 июня; и иррациональный скачок летом. Кстати, Гарбер со ссылками на другие источники отмечает, что справедливая стоимость акций «Компании Южных морей» составляла около 400 фунтов. Этот расчет делался исходя из стоимости будущих поступлений от правительства в счет обслуживания долга и с учетом отсутствия потенциальных доходов от торговли [Garber 1990].

Кроме того, Нил полагает, что пиком стоимости акций все же стоит считать цену на акцию перед закрытием учетных книг компании (напоминаю, что пик до закрытия составлял 830 фунтов, а на момент закрытия одна акция стоила 730–740 фунтов). Пиковая цена примерно равна цене после открытия учетных книг в августе, а рост котировок до 950 фунтов летом Нил относит за счет жесточайшего кредитного кризиса. Напомню, что когда учетные книги компании закрыты, сделки становятся форвардными, а форвардные цены на какой-либо товар тем выше, чем выше процентные ставки. По этой причине прямое сравнение простых и форвардных цен некорректно. Если принять за справедливую стоимость акции 400 фунтов, а за пиковую – 830 фунтов, то получается, что справедливая цена была превышена «всего» в два раза; а если учесть возможность доходов от торговли, то и того меньше.

Нил считает заведомой аферой только третью денежную подписку на акции. Во-первых, цена акций уже была слишком высока и публика могла отвернуться от компании в принципе. Во-вторых, это размещение «высосало» с рынка 5 млн фунтов – колоссальную сумму. Даже при условии, что эти деньги вскоре были розданы обратно в виде кредитов, это не остановило кризиса ликвидности.

В целом из анализа данного эпизода картина складывается такая. Цены на акции были завышены примерно в два раза, инвесторы в среднем сохранили около 50%, а многим удалось и неплохо заработать. Пузырь на финальных стадиях роста курса, безусловно, был. Но его размеры гораздо меньше, чем кажется, если смотреть на рост с самой низкой базы и так же измерять падение. Часть роста, так же как и падения, объясняется фундаментальными причинами. Создание «Компании Южных морей» и последующие сделки по конвертации государственного долга были крупными финансовыми инновациями и, безусловно, имели смысл, особенно на начальном этапе. На поверку оказывается, что все не так страшно, особенно по сравнению с интернет-лихорадкой.

К сожалению, прочитав несколько современных популярных работ о «Компании Южных морей», я могу констатировать, что авторы сгущают краски. Возможно, потому, что без этого в книге не будет сенсационности. Если журналист напишет, что «размещение акций прошло успешно, невзирая на неудачи компании в торговой деятельности» (речь идет о второй неденежной подписке в начале 1719 года), то серьезный ученый скажет о том, что в ходе этой подписки из-за колоссальных преимуществ в ликвидности, которые давали акции, к конвертации было предъявлено до 70% аннуитетов. Если журналист назовет английские размещения 1690-х годов пузырем без всяких оговорок, то ученый скажет о том, что в Англию переселились гугеноты и привезли с собой новые технологии и т. д. И только из серьезных научных публикаций мы можем узнать, что отнюдь не все получатели патентов предлагали инвесторам пустышки.

К сожалению, многие популярные книги способствуют распространению ложного представления о том, что причиной всплеска цен на акции «Компании Южных морей» было всего лишь «безумие толпы». Такой подход не менее опасен, чем попытки замалчивания факта пузыря на рынке технологических акций во время интернет-бума. Современный инвестор, внимая этому посланию, рождает ложные надежды, что отделить разумный рост цен от спекулятивного проще простого. Вот и в случае с «Компанией Южных морей» было «очевидно» (думает он), что это был чистый пузырь. Это было понятно, но не столь очевидно, причем не с самого начала и не для всех. Так что принимать решения о том, пора ли уже продавать акции на спекулятивном рынке, гораздо труднее, чем кажется. Другие исторические эпизоды это только подтверждают.

Если ученые более-менее единодушны во мнении, что пузырь на рынке акций «Компании Южных морей» все же был, и расходятся только в том, какого он был размера, то оценки ими влияния взлета и коллапса рынка акций «Компанией Южных морей» на экономику страны разнятся вплоть до противоположных. Так, Джон Карсвел (John Carswell) – автор одного из самых известных и глубоких современных исследований этого исторического эпизода – считает, что коллапс затормозил экономическое развитие Англии на многие годы и отодвинул промышленную революцию как минимум на 50 лет [Сarswel 1960].

А историки Петер Диксон (Peter Dikson) и Джон Бривер (John Brewer), которые занимались исследованиями по вопросам истории государственных финансов Англии, отмечают, что, несмотря ни на что, схема была реализована успешно. Она решила проблему государственного долга, привела к сокращению процентных расходов бюджета, сделала долг погашаемым и создала новый круг кредиторов государства. По их мнению, государственная финансовая система Англии стала более эффективной, устойчивой и даже менее коррумпированной. Ларри Нил и некоторые другие исследователи пришли к выводу, что «Компания Южных морей», хотя и затормозила экономическое развитие Англии, усилила связи между рынками Западной Европы, особенно между Лондоном и Амстердамом; в долгосрочной перспективе ускорила создание интегрированного и эффективного финансового рынка [Neal 1990, р. 14]. Нил утверждает, что рост цен акций на начальных этапах пузыря был отражением готовности инвесторов платить премию за конвертацию аннуитетов, которые было трудно и дорого перерегистрировать на нового владельца, в ликвидные акции, и результатом этого стало более дешевое обслуживание кредита для правительства. По его мнению, и французское, и английское правительства использовали ослабление позиций некогда могущественной Испанской империи после Войны за испанское наследство, чтобы конвертировать выпущенные ими аннуитеты в акции крупных монополистических торговых компаний, которые должны были эксплуатировать богатства Испанской империи [Там же, р. 13].

«Компания Южных морей» существовала еще многие годы. Она не была ликвидирована, в частности, из-за того, что реструктуризация шла очень долго. Как я уже упоминала, в 1720-е годы компании все же удалось наладить торговлю рабами между Африкой и Южной Америкой. Она также занялась ловлей китов у берегов Гренландии, но безуспешно. В 1723 году на крайне выгодных для себя условиях в ее капитал вошел Банк Англии. В 1733 году компания была расчленена на четыре части, а в 1854-м прекратили существование ее «останки». Гораздо более живучим оказалось слово «пузырь», которым англичане окрестили события на рынке акций этой компании [Neal 1990, р. 62]. Оно и по сей день используется в том же значении – для описания чисто спекулятивного движения цен.

ГЛАВА 4. «СИСТЕМА “МИССИСИПИ”»

Ну а теперь поговорим поподробнее о французском варианте «Компании Южных морей» – во Франции аналогичная схема называлась «Системой “Миссисипи”». Эту «систему» придумал шотландский финансист по имени Джон Лоу, и он же назвал ее Системой с большой буквы. Основная идея состояла в создании банка, который бы эмитировал бумажные деньги, обеспеченные запасами золота и серебра, давал ссуды под фиксированный процент и параллельно занимался бы коммерческой деятельностью, например спекуляциями недвижимостью. Идея была пионерской для времени, когда в большинстве стран, в том числе и во Франции, в обращении в качестве средства платежа использовались лишь металлические деньги.

В 1706 году Лоу предложил эту идею в своей родной Шотландии, которая в те годы была еще независимой от Англии[27] страной. Предложение Лоу понимания в обществе не встретило. Вскоре и сам автор был вынужден покинуть страну и перебраться на континент: он убил человека на дуэли и ему грозила тюрьма. Лоу скитался по Европе девять долгих лет – с 1706-го по 1715 год, предлагая свою «систему» в разных местах – в Турине, Вене, Гааге. В Турине он был близок к успеху, но в результате дело так и не пошло.

Во времена безденежья Лоу зарабатывал на жизнь, играя в казино и другие азартные игры. Очевидцы утверждают, что в карты он играл великолепно. В наше время Лоу мог стать, например, чемпионом мира по бриджу. Игровая стратегия Лоу во многом базировалась на применении теории вероятностей. В частности, он предлагал сыграть с ним в такую игру: вы ставите одну монету, три раза кидаете две кости, и если все три раза выпадает по две шестерки, Лоу дает вам миллион монет. Вероятность здесь не в его пользу, но шансы на счастливый исход крайне малы, и якобы Лоу удалось на этой игре много заработать.

Наконец он попал во Францию, которой правил в те годы Людовик ХIV. Экономика страны находилась даже в худшем положении, чем английская. Вы читали роман «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя» Александа Дюма? Помните, что жизнь двора – это сплошные охоты, пиры, балеты, балы, амурные истории и интриги? Действие книги происходит в 1660-е годы, но примерно так же все шло и дальше, вплоть до смерти «короля-солнца». Праздно-богемный образ жизни короля и его окружения был очень затратным для казны. В начале XVIII века положение дел усугубила Война за испанское наследство 1701–1714 годов.

По ее окончании национальный долг Франции составлял 3 млрд ливров[28], а годовые проценты по нему – 80–90 млн ливров. Государство израсходовало все налоги за 3–4 года вперед. Многим госслужащим задержали зарплату за несколько лет, король был вынужден занимать деньги у ростовщиков-евреев в частном порядке. Государство уже не могло платить по своим долгам – часть долга была списана, проценты на оставшийся – понижены. Соответственно, и кредиторы государства не могли расплачиваться по своим задолженностям, в итоге возник дефицит кредита, а это тормозило развитие реальной экономики: сельскохозяйственные земли не обрабатывались, торговля была в упадке, потребление сократилось вполовину по сравнению с довоенными годами и т. д. В стране не было ни крупного банка, ни крупной торговой компании, как в Англии. Деловую активность душили и высокие налоги. Когда в 1715 году «король-солнце» умер, на трон в качестве регента при малолетнем Людовике ХV взошел герцог Орлеанский. Он объективно, без розовых очков, смотрел на состояние финансов страны и даже рассматривал возможность объявить Францию банкротом. Лоу предлагал свою схему герцогу, когда тот еще не был регентом. Доработанная под ситуацию Франции, схема предполагала избавление от внешнего долга за счет конвертации его в акции банка, погашаемые через 25 лет, и сокращение процентных выплат с 7 до 5% годовых: Лоу также обещал, что он сам понесет расходы на создание этого банка – во Францию он приехал с состоянием в размере 1,5 млн ливров, которое сколотил за счет успеха в азартных играх, и готов был его потратить на реализацию своей идеи. Он также обещал, что финансовое положение и, выражаясь современным языком, кредитный рейтинг французской короны будут выше, чем у английской. Став регентом, герцог Орлеанский вспомнил о Лоу и решил дать ему шанс – это случилось 1 мая 1716 года, когда государственным вердиктом Джону Лоу было позволено создать банк.

В июне того же года Лоу создал Banque Generale, который на первых порах базировался в его доме. Его капитал составлял 4 млн ливров. В тот момент Лоу во многом заимствовал свои идеи в Англии[29]. Он хотел превратить свой банчок в аналог Банка Англии, создать компанию, которая стала бы французской «Ост-Индской компанией» и «Компанией Южных морей» одновременно.

Лоу выпустил бумажные банкноты (обязательства банка), которые обменивались на монеты по первому требованию держателей. Он гарантировал немедленный обмен бумажных денег на монеты в любой части страны и без комиссии. Это был первый опыт выпуска бумажных денег за всю историю Франции[30]. Отличие банкнот Лоу состояло в том, что по его замыслу они должны были стать настоящими бумажными деньгами, а не правами требования на металлические деньги. Бумажные деньги должны были войти в обращение и заменить собой монеты. Наказанием за подделку бумажных денег была смертная казнь. Лоу заявил, что банкир заслуживает смерти, если он выпускает необеспеченные банкноты.

Сначала газеты заклеймили Лоу как шарлатана, но постепенно он все же завоевал благосклонность общества. Сказались и его убежденность в правоте и реализуемости своей системы, и поддержка регента. Поддержка была весьма материальной – герцог Орлеанский разместил в банке 1 млн ливров золотом. Кроме того, он приказал сборщикам налогов на местах собирать их именно в банкнотах, а не монетах. Лоу стал давать кредиты в банкнотах «реальному сектору», что запустило промышленность и торговлю. Довольно быстро банкноты стали цениться выше, чем монеты. Это было связано с тем, что они обменивались на монеты по курсу на момент выпуска, тогда как золотые и серебряные деньги постоянно обесценивались из-за изменения номинала властями. Как писал герцог Сен-Симон, «денег, точнее банкнот, Лоу, которые предпочитали металлическим деньгам, было так много, что четыре миллиона было выплачено Баварии, три миллиона – в счет старых долгов» [Saint-Simon 2004, chapter 99].

В августе 1717 года Лоу организовал Compagnie d’Occident («Восточную компанию»). Уставный капитал компании был ограничен законодательно 200 тыс. ливрами. Создание компании финансировалось через выпуск акций, которые по настоянию регента оплачивались по большей части государственными долговыми бумагами. Это несколько ограничивало Лоу в воплощении его масштабных планов, так как он не получал живых денег и мог вкладывать в дело только проценты по долгам. В оплату акций бумаги принимались по номиналу, а рыночная стоимость бумаг номиналом 500 ливров составляла не более 160 ливров [Маккей 2003, с. 32].

В 1717 году Лоу поглотил обанкротившуюся компанию «Миссисипи», созданную еще в 1684 году, что полностью соответствовало его планам экспансии внешней торговли. Она была присоединена к Compagnie d’Occident. Эта компания, в отличие от «Компании Южных морей», занималась настоящим бизнесом, а именно пыталась торговать с колониями в Америке. Французской колонией на континенте была Луизиана, и через поглощение компании Лоу получил монопольное право на торговлю с ней, а также право на импорт бобровых шкур из Канады.

В Луизиане французы впервые высадились в 1682 году и через 20 лет основали поселение. Кстати, название «Луизиана» происходит от имени короля Людовика, по-французски – Луи, а столица штата – город Новый Орлеан – назван в честь герцога Орлеанского. Ходили слухи, что Луизиана богата полезными ископаемыми, а возможно, даже залежами драгоценных камней – жадеита, изумрудов и серебра. Слухи возникали из рассказов путешественников-«очевидцев», которые сочиняли больше, чем видели. Один из путешественников писал, что Луизиана – самый богатый край в мире, в прибрежных водах там полно жемчуга, берега рек – из золотого песка, а залежи драгоценных металлов находятся прямо на поверхности. На самом деле это была совершенно неисследованная заболоченная местность. Новый Орлеан, основанный лишь в 1717 году, представлял собой забытое богом поселение, чье население не превышало 700 человек и подвергалось регулярным атакам индейцев. Колония с момента основания не росла, в год основания из-за штормов и нехватки питьевой воды погибли примерно половина жителей. Два фрегата, которые должны были снабдить колонию всем необходимым, до нее не добрались – они были поглощены волнами.

Однако перспективы (хоть и весьма отдаленные) казались весьма заманчивыми: в дополнение к Луизиане Франция контролировала территории, на которых сегодня расположены американские штаты Миссисипи, Арканзас, Миссури, Иллинойс, Канзас, Оклахома, Небраска, Северная и Южная Дакота, Айова, Висконсин и Миннесота. Лоу имел весьма смутное представление о регионе, так как сам дальше Шотландии не был, но в его перспективность искренне верил и задумал собрать 100 млн ливров для освоения этих территорий компанией «Миссисипи». Чтобы торговля с Америкой росла, нужно было увеличить население колонии. Лоу решил послать туда 6 тыс. колонистов и 3 тыс. рабов. Для осуществления затеи он развернул масштабную рекламную кампанию: в частности, издал брошюры, убеждавшие читателя в том, что на торговле мехом и драгоценными камнями из этого региона можно будет заработать состояние. Он призывал французскую знать организовывать на континенте поселения. Французы не высказали особого желания ехать в Новый Свет, а те, кто попался на удочку и добрался в Америку живым, видели, естественно, не молочные реки с кисельными берегами, а прерии, населенные дикими быками и оленями. Тогда Лоу решил создать прецедент. Он основал поселение в Арканзасе и стал рекрутировать в него немцев. Но и это не помогло. Отчаявшись, Лоу решил принудительно посылать в колонию сумасшедших, мошенников, заключенных и ожидающих суда. Дошло и до насильственного выселения ни в чем не повинных граждан, но об этом чуть дальше.

В сентябре 1718 года Лоу купил монополию на торговлю табаком, в ноябре – Sengalese Compagnie, торговавшую с Африкой. В течение 18 месяцев цена акций Compagnie d’Occident только падала. В мае 1719 года она составляла 300 ливров при номинальной стоимости акций 500. Лоу применил такой трюк: он объявил, что через шесть месяцев выкупит 200 акций по номиналу. Целью Лоу было заставить инвесторов спекулировать бумагами, и ему это удалось. Гарантии выкупа взбодрили рынок. Объявление Лоу заставило инвесторов поверить в Compagnie d’Occident, тем более что по рынку ходили слухи о несметных природных богатствах Луизианы. Кроме того, подозревали, что Лоу знает о какой-то важной концессии, которую ему собирается представить регент, то есть действует на инсайде. Отчасти рынок был прав: Лоу действительно готовился к масштабным действиям.

Весной и летом 1719 года Лоу поглотил французскую Compagnie de Indes Orientales («Ост-Индскую компанию»), Compagnie de Сhine («Китайскую компанию») и Compagnie de L’Afrique («Африканскую компанию») и в результате получил монопольное право на торговлю с соответствующими регионами, а затем преобразовал свой холдинг в единую компанию – Compagnie des Indes. У него был теперь контроль над всей колониальной торговлей Франции (а французские купцы были разорены). Для финансирования этих приобретений французское правительство разрешило Compagnie des Indes разместить 50 тыс. акций по номиналу – 500 ливров. Те, кто не хотел платить все сразу, могли купить акции по 550 ливров, но в кредит, заплатив 75 ливров в виде первоначального взноса и остальную сумму внеся в виде 20 ежемесячных платежей. Все акции были размещены, и Лоу собрал 25 млн ливров – в виде живых денег и обязательств. Еще до наступления срока второго платежа цена акций возросла до 1000 ливров. Для тех, кто заплатил только 75 ливров и продал акции, прибыль составила 425 ливров – колоссальная доходность!

Между тем еще в январе 1719 года Banque Generale был выкуплен у Лоу самим регентом и переименован им в Banque Royal («Королевский банк»), но Лоу оставался у руля. Когда Лоу был хозяином банка, он вел дела очень осторожно – стоимость выпущенных им бумажных банкнот не превышала стоимости золота на балансе. Теперь, считал Лоу, доверие к бумажным деньгам было завоевано, владельцем банка был сам регент, что еще больше его укрепляло, и можно было выпускать деньги во все большем количестве. Весной 1719 года правительство выпустило банкнот на 5 млн ливров, в июне-июле – еще на 15 млн, а во второй половине года – на 40 млн ливров. К тому же регент считал, что бумажные деньги – это хорошо, так как они оздоровили экономику, а «хорошего должно быть много». Вот такая финансовая логика XVIII века. Об угрозе инфляции тогда не знали.

А Лоу продолжал добывать для Compagnie des Indes важные концессии от государства. Так, он получил эксклюзивные права на разработку эльзасских соляных шахт, на торговлю с «варварскими» странами. В июле 1719 года Лоу также за 50 млн ливров выкупил права на всю прибыль Королевского монетного двора за 9 лет. Чтобы финансировать эту покупку, он выпустил еще 50 тыс. акций, на этот раз – по 1000 ливров. Их рыночная цена подскочила до 2 тыс. ливров.

В августе 1719 года за ежегодный платеж в размере 52 млн ливров Джон Лоу купил право собирать все непрямые налоги (а в октябре – прямые). Он задумал отменить тысячу разных налогов, существовавших во Франции на тот момент, и заменить их единым национальным налогом. Параллельно сокращался штат сборщиков налогов, что должно было принести существенную экономию на издержках. Устранялись такие экзотические должности, как инспекторы по мясу, инспекторы свинячьих языков и т. п. Действия Лоу, и особенно упрощение налогообложения, были популярны в народе. Он вытащил страну из банкротства и преображал ее. Цены на основные продовольственные товары, уголь и дрова упали примерно на треть, бедные стали получать от правительства вспомоществование, получил финансирование Парижский университет, были затеяны масштабные общественные работы – строительство казарм для армии и мостов, а также прокладка каналов. Лоу даже задумал превратить Париж в порт.

В результате компания «Миссисипи» проникла практически во все сферы экономики страны. В августе цена акции выросла до 3 тыс. ливров и продолжала расти. Когда в сентябре она вплотную приблизилась к 5 тыс. ливрам, Лоу предложил выкупить весь национальный долг. Его номинальный размер оценивается в 2 млрд ливров, но рыночная стоимость была ниже из-за предыдущих дефолтов – примерно 1,5 млрд ливров. Предполагалось, что Лоу даст деньги государству, а оно выкупит бумаги у других держателей. Лоу же будет получать проценты по долгу – 3%, это на 1% ниже, чем практиковалось раньше. Джон Лоу также надеялся, что люди, у которых государство выкупит долги, вложат свободные деньги в акции его компании. Но разрешалась и прямая оплата акций государственными долговыми бумагами.

Для финансирования приобретения долга Лоу выпустил еще 300 тыс. акций номиналом по 500 ливров (равными траншами 12 и 28 сентября и 2 октября, по некоторым данным в реальности было размещено 324 тыс. акций). Цена размещения составляла 5 тыс. ливров, что было гораздо выше цен размещения предыдущих выпусков (500, 550 и 1000 ливров), но Лоу обещал дивиденды в размере 4%. К тому же для приобретения акций достаточно было внести только 500 ливров, а остальную сумму – в рассрочку: 1/10 часть стоимости ежемесячно. Акции могли оплачиваться либо рентой (это форма госдолга), либо банкнотами Banque Royal. Держатели ренты не имели никаких преимуществ перед другими инвесторами.

Всего с момента создания компании Лоу выпустил 600 тыс. акций номиналом 500 ливров (то есть общей стоимостью 300 млн ливров). Очень важно отметить, что Лоу приурочивал крупные эмиссии банкнот к эмиссиям акций. Так, до июля 1719 года ему было разрешено эмитировать банкнот только на 159 млн ливров, 25 июля 1719 года он получает разрешение на дополнительные 240 млн ливров, в сентябре и октябре – на такие же суммы, 29 декабря 1719 года и 6 февраля 1720-го – на 360 и 200 млн ливров соответственно.

Акции теперь были настолько популярны, что в Париж приезжали их покупать инвесторы не только со всех концов Франции, но и из Англии, Голландии, Германии и итальянских городов-государств. Практически невозможно стало получить место в дилижансе, идущем в Париж, за разумную плату. Осенью 1719 года в Париж приехало около 30 тыс. иностранных спекулянтов [Carswell 1960, р. 101].

Целью Лоу было довести рыночную цену акции до 10 тыс. ливров, чтобы понизить дивидендную доходность до 2%. Современные ученые так суммируют условия, которые он для этого создал: 1) дробление акций на доли, чтобы покупать их могли и инвесторы с небольшим капиталом; 2) возможность покупки в рассрочку (сначала это было 10% в месяц, а затем Лоу разрешил относить платежи первого и второго месяца на третий и т. д., и это означало, что крупные платежи должны были поступить в декабре и марте); 3) предоставление кредита Bank Royal под залог акций, даже если акции были оплачены частично [Neal 1990, р. 75].

Бычий рынок акций Compagnie des Indes стал международным. В Женеве выросли цены на недвижимость, в Гамбурге случился бум IPO новых страховых компаний, в Австрии кинулись создавать национальную «Восточную торговую компанию».

Рост котировок акций Compagnie des Indes сопровождался ростом цен на недвижимость и строительным бумом. Торги акциями проходили на улице Кинкампо, где цены были самыми высокими. Особенно озолотились те, кто владел недвижимостью на самой этой улице, поскольку ее стали сдавать под брокерские конторы. Один местный обувщик, занимавшийся ремонтом, умудрился за 200 ливров в день сдать даже свою скамейку. На въезде и выезде с улицы установили ворота, которые запирались на ночь. Как только в восемь утра они открывались, толпа прорывалась и начинались торги. Улица кишела людьми целый день.

Те, кто купил акции на несколько сотен, не могли поверить своему счастью. Продавшие акции переключились на потребление, что вызвало рост цен на землю и недвижимость. «Новые французы» покупали лошадей, мебель, книги, произведения искусства, ювелирные изделия. Страна в невиданных масштабах импортировала художественные ценности. Джентльмены теперь покупали пальто только с золотым шитьем. Леди хранили вуали в коробках, украшенных настоящим жемчугом, и меняли их постоянно. Появились новые разновидности этого аксессуара дамской одежды: «галантная» вуаль – доходящая до середины щек, и «страстная» – едва прикрывавшая глаза.

Лоу часто резервировал акции для «важных друзей», что в условиях роста курса было практически эквивалентно подаркам больших сумм денег. Важнейшим акционером компании был сам регент[31], который в феврале 1720 года продал свой пакет размером 100 тыс. акций практически на пике – по 9 тыс. ливров за акцию. Правда, регент получил на счет в банке только треть суммы, остальное должно было быть выплачено ему в рассрочку в течение трех лет. Одним из самых обогатившихся был герцог Бурбонский, который заработал около 15 млн ливров и потратил их на обустройство своего дворца в Шантильи, а также привез из Англии 150 скаковых лошадей. Некий герцог де ля Форс все заработанное вложил в торговлю специями и фарфором и привез их во Францию в таких количествах, что его собратья-аристократы объявили, что герцог превратился в купца и недостоин более считаться знатной особой. Обогатились и некоторые англичане. Лорд Белхейвен, хранитель спальни принца Уэльского (если помните, его имя фигурировало в списке тех, чье состояние, нажитое на «Компании Южных морей», было конфисковано), по слухам, покупал акции для своего хозяина. Еще один англичанин – некто Джозеф Кейдж – разбогател так, что предложил 3 млн фунтов стерлингов польскому королю Августу, чтобы тот отказался от трона в его пользу; а когда тот предложение отклонил, решил купить себе правление островом Сардинией. Сам Лоу приобрел у графов, маркизов и другой знати несколько поместий, цены на которые были космическими.

Во французском языке появилось слово «миллионер», которое до того употреблялось только в Англии. Это слово распространялось с бешеной скоростью, и не случайно – вся страна спекулировала акциями и скоро благодаря Лоу все французы должны были стать миллионерами. Ведь обогащались не только богатые, но буквально все сословия, из низших слоев – в первую очередь слуги. Например, в каждой книге о «Системе “Миссисипи”» повторяется такая расхожая байка. Один слуга был послан продать акции по 8 тыс. ливров, но в этот день бумаги очень быстро росли. Он дождался, пока цена на них поднимется до 10 тыс., продал по этой цене, а разницу, которая составила ни много ни мало 1 млн ливров, положил себе в карман. Известны такие факты: один камердинер заработал 50 млн ливров, чистильщик сапог – 40 млн, а официант – 30 млн ливров. Широко известна и история про кучера самого Джона Лоу. Он тоже разбогател на спекуляциях акциями Compagnie de Indes, подал в отставку и предложил Лоу двух кандидатов на свое место. Когда Лоу сказал, что ему нужен только один кучер, старый кучер ответил: «Не проблема, второго я найму для себя». Вообще-то, у кучеров, разъезжающих в новых экипажах, сплошь и рядом случались конфузы: они норовили взобраться на козлы – привычное для них место.

Пример с кучером характерен. Бывшая беднота тоже наращивала потребление и приобщалась к роскоши. Теперь не только господа, но также кухарки и камеристки носили шелка и сатин, они заявлялись в оперу в платьях, сравнимых по цене с платьями их бывших господ. Простые работницы покупали дорогие украшения для своих натруженных, покрасневших рук, деревенские парни заводили себе модные парики (соответственно парики знати становились все пышнее и пышнее – нужно же было как-то отличаться). Кстати, подобные нарушения социальной стратификации – это характерный признак финансового пузыря, и в наше время тоже. Во время интернет-бума, например, многие ИT-компании выдавали опционы на акции даже уборщицам офисов, и некоторым повезло – удалось конвертировать их в деньги и обзавестись недвижимостью.

На парижских улицах царило веселье. Бродячие музыканты, акробаты, жонглеры и фокусники развлекали публику в местах прогулок богатых людей. Страна не работала, все только и думали о «Системе “Миссисипи”» и об этой великой империи в Луизиане, которая озолотит Францию («при чем тут обед, когда такие дела на кухне», как писал Жванецкий).

Однако эти уличные перформансы отнюдь не всегда были стихийными. Часть из них можно расценить, как пиар-компанию «Системы “Миссисипи”», организованную самим Лоу. Так, на улицах появлялись мужчины с красновато-коричневой кожей и темными глазами, странно выбритыми и украшенными перьями головами, на которых были только челки. Они давали представления прямо под открытым небом. Как правило, индейцы театрально сражались друг с другом, демонстрируя свою недюжинную силу и используя оружие, незнакомое французам. Аборигены из новой французской колонии появились даже в Итальянском театре, где обычно выступали только известные артисты. Публика валом валила посмотреть на их силу и умения. Никогда раньше во Франции не видели таких таинственных танцев и таких танцоров – с раскрашенными лицами и оперением на голове. Впервые слышали и индейский барабан. В соборе Нотр-Дам толпа собралась посмотреть на крещение индейской девочки в традиционном индейском костюме. В Булонском лесу индейцы разыгрывали сцены охоты на оленя, они бегали между деревьями и кустами, как в своих родных лесах, скакали на лошадях, издавали странные звуки, которые эхом разносились по всему лесу, – словом, вели себя, как самые настоящие индейцы! «Эти молодые индейцы великолепны, – говорили французы. – Какая у нас прекрасная империя за океаном!»

Откуда же они взялись? Все очень просто. Лоу как-то разнюхал, что один французский офицер привез из путешествия в Миссури нескольких аборигенов, среди которых была дочь вождя племени. Их-то и уговорили поработать индейцами. Более того, удалось склонить дочь вождя (ту самую, которую крестили в церкви) выйти замуж за французского сержанта. Свадебные подарки вручались от имени самого короля. После пышной свадьбы пара уехала обратно в колонию. С их отъездом были связаны надежды на то, что аборигенов удастся обратить в католичество. Но этого произошло. Муж-француз дочери вождя наскучил, и она попросила своего папу уничтожить французский гарнизон, а с ним – и своего мужа. Папа не смог отказать любимице…

Лоу стал настолько популярным, что его общества искали все. Так, одна знатная дама перед домом, где проходил прием, в котором участвовал Лоу и куда ее не пригласили, кричала «пожар!», чтобы ее кумир выбежал на улицу. Другая заставила своего кучера перевернуть карету перед офисом Лоу, чтобы тот не мог ни войти, ни выйти, не наткнувшись на хозяйку кареты. Как писал в своих воспоминаниях граф Сен-Симон, Лоу, «заблокированный в своем доме докучливыми просителями, наблюдал, как люди силой открывали двери, влезали в окно из сада и падали в его кабинет из дымовой трубы!» [Saint-Simon 2004, chapter 99]. Пэры, которые приходили в ярость, если им полчаса приходилось ждать аудиенции у регента, спокойно просиживали в приемной Лоу по шесть часов. Слуги Лоу получали колоссальные взятки только за то, чтобы имя посетителя было объявлено хозяину.

Как утверждает Марк Фабер, известный современный управляющий деньгами, автор замечательной книги «Золото завтрашнего дня» («Tomorrow’s Gold»), британский посол во Франции, герцог Стэар, не поддался желанию инвестировать в акции схемы и на повышенных тонах убеждал Лоу, что его схема – сумасшедшая и что она разорит Францию, но отнюдь не приведет ее к могуществу. В результате о прохладных отношениях Лоу и герцога Стэара стало известно в Англии, и последний лишился своего поста. Лоу пользовался репутацией самого успешного министра финансов во всей Европе[32], восхищались им и в Англии [Faber 2008, р. 241].

Между тем Лоу предпринимает отчаянные усилия, чтобы населить Луизиану. Для этого использовались все средства. Еще одна попытка отправить туда людей заключалась в том, что Лоу пообещал выпустить преступников обоего пола из тюрьмы, если те согласятся пожениться. Многие на это клюнули. О том, что потом придется ехать в колонию, им не сообщили. Времени на раздумья не давали – просто выстроили мужчин и женщин в две линии, велели разбиться на пары, тут же отвели в церковь, а оттуда под охраной – на корабль.

Дошло до того, что если кого-то ловили на улицах Парижа «бесцельно слоняющимся», то это считалось нарушением закона, и этого человека можно было сослать в колонию. Кучер, у которого был выходной, не казал носа на улицу. Потерявший работу был обязан найти новую в течение четырех дней. В противном случае он признавался тунеядцем. Таких «тунеядцев» отлавливали банды вооруженных солдат в серо-голубой униформе, патрулировавшие улицы Парижа в огромном количестве. Эти французские «опричники» схватили, например, ничего не подозревавшего деревенского мальчишку, который приехал в Париж по делам и шел по улице небыстро, озираясь по сторонам, – видно, что «не местный».

Вскоре Париж разделился на два лагеря: одни могли быть пойманы и высланы в колонию – такие прятались и уезжали; другие сообразили, что могут под шумок избавиться от своих врагов, нужно только на них донести. «Опричники» информацию от стукачей принимали с радостью – им нужно было выполнять план. Достаточно было письменного заявления, выражающего подозрения. Действовали солдаты быстро, времени на оправдание не было, к тому же в ход шли и взятки, в отдельных случаях – немалые. Одна женщина, имевшая любовника, попыталась избавиться от собственного мужа – она хотела выдать его за вора, забравшегося в дом. К счастью, мужу свою личность удалось доказать. Но большинству пойманных «бродяг» не повезло – их отправляли в Луизиану целыми кораблями. Так, одни родители сдали «опричникам» непослушную дочь, ревнивая жена – молодую и красивую любовницу мужа, а некоторые мужья избавились от жен. На лиц женского пола был особенный спрос – колонистам не хватало жен. За несколько дней на улицах поймали 500 девочек. В некоторых районах Парижа в колонию забирали каждого третьего ребенка. В Луизиану отправляли и сирот из городских приютов. Таким способом всего удалось заслать в Луизиану 7,5 тыс. новых колонистов, из них 5 тыс. были молодые девушки.

Параллельно Лоу распространяет информацию о том, что колонисты отправляются разрабатывать золотые рудники в Новом Орлеане. Их вооружают мотыгами и лопатами и заставляют маршировать по улицам Парижа. Согласно Маккею, 2/3 пойманных и отправленных в Луизиану людей туда так и не отплыли. Они умудрялись сбегать на пути из Парижа в порт, продавали лопаты и мотыги и возвращались к прежней жизни. Но эти действия властей все же вызвали последний всплеск котировок акций – некоторые подумали, что золото и в самом деле обнаружено.

5 января 1720 года Лоу был назначен на самый высокий административный пост в стране – главным контролером финансов, что примерно соответствует сегодняшнему рангу премьер-министра. Вскоре после этого котировки Compagnie des Indes, находившиеся в момент назначения около отметки 8 тыс. ливров, вплотную приблизились к 10 тыс. ливров – целевому уровню Лоу. И это был пик. Достижение пика цены на акции после назначения Лоу на высокий пост – не случайность. В этот момент он контролировал все государственные финансы, расходы бюджета, а также печатание новых денег Bank Royal. Было совершенно очевидно, что препятствий со стороны государства для осуществления масштабных планов Лоу не будет.

В начале 1720 года банкноты Лоу торговались с 10%-ной премией к золотым монетам того же номинала. На бумажные деньги можно было купить недвижимость, землю, драгоценности. Казалось, что идея внедрения бумажного обращения удалась. Между тем капитализация компании превысила стоимость всего золота и серебра, имевшегося во Франции. На пике капитализация компании составила 5,4 млрд ливров, что примерно в четыре раза превышало номинальную стоимость рентных бумаг, вносившихся в оплату за акции, которыми обладала компания. Оценки золотого запаса Франции на тот момент разнятся не сильно – 1,2 –1,3 млрд ливров. Сам этот факт для Лоу не был тревожным сигналом, поскольку он считал, что основное богатство страны – в земле, а ее стоимость «превышает стоимость всего золота, включая еще не найденное, в рудниках Перу». Лоу оценивал все национальное богатство Франции в 30 млрд ливров. Кстати, с сегодняшних позиций кажется, что он мог быть и прав.

В то же время Лоу прекрасно понимал, что акции Compagnie des Indes только тогда имеют ценность, когда они рассматриваются как долгосрочные инвестиции, а не спекулятивный инструмент, и когда инвесторы будут «покупать и держать» их, а доходность получать за счет дивидендов, не перепродажи [Garber 2001, р. 100].

К тому же ключевым фактором успеха предлагавшейся Лоу схемы было доверие к бумажным деньгам, а оно стало исчезать. Печатание денег в больших масштабах быстро привело к гиперинфляции. После первоначального снижения цен все снова подорожало, но уже в больших масштабах. Хлеб, молоко и мясо выросли в цене в шесть-семь раз, а одежда – примерно в четыре раза. Совершенно неадекватными были и цены в тавернах – жареный цыпленок мог обойтись в 100–150 ливров. Правда, согласно Маккею, зарплаты возросли примерно пропорционально – раза в четыре. Среднемесячная инфляция с августа 1719-го по сентябрь 1720 года составляла 4%, на пике в январе – 23%. В обращении теперь находилось около 3 млрд ливров – в три раза больше, чем до обмена акций.

Инвесторы в акции Compagnie des Indes стали продавать акции за банкноты, а банкноты обмениваться на золото (прямая продажа за золото была невозможна). Принц Конти обменял на золото три повозки денег[33]. Конвертировал бумажные деньги на золото и герцог Бурбонский. Лоу понимал, что с его резервами банк не переживет малейшего роста спроса на золото. Действовать нужно было быстро. Для того чтобы восстановить доверие к бумажным деньгам, Лоу сначала убедил парламент опубликовать указ, согласно которому номинал металлических денег уменьшался на 5, затем – на 10%; но все эти действия были что мертвому – припарка.

В конце января – начале февраля 1720 года Джон Лоу издал ряд «драконовских» указов, ограничивающих обмен банкнот на золото, а заодно и покупку драгоценных камней (чтобы ради их покупки не продавали акции). Эти указы запрещали носить украшения с бриллиантами и другими драгоценными камнями в публичных местах, за исключением предметов религиозного культа; золотых дел мастерам не разрешалось изготавливать изделия из золота, а также импортировать их; монетами можно быть расплачиваться только за мелкие покупки (не больше 100 ливров). Свыше этой суммы нужно было использовать банкноты Bank Royal, которые указом Лоу от 22 февраля стали полноценными деньгами. Согласно указам Лоу, Франция прекращала использование золота и серебра в качестве платежных средств. Ими нельзя было погашать долги, даже суверенные. Прекращалась чеканка золотой и серебряной монеты. Но это не решало проблему черного рынка.

Чтобы побороть нелегальное обращение золота, в золоте и серебре было запрещено хранить сбережения – держать дома золота и серебра можно было на сумму в 500 ливров, и не более. Указ был тоталитаристким, а Франция превратилась в полицейское государство. Полиция обыскивала дома в поисках денег – она получила право входить в любой дом в любое время. Поощрялись доносы – информаторам обещали большие премии, что провоцировало слуг доносить на своих господ. Если спрятанные монеты обнаруживали, то их конфисковывали и заставляли уплатить штраф – примерно такую же сумму сверху. Можно было угодить и в тюрьму. Кстати, обыскали и дома принца Конти и герцога Бурбонского, но у них ничего не нашли. История умалчивает о том, было ли золото хорошо спрятано или эти люди откупились от полиции взятками.

Наконец Лоу объединяет банк и компанию. Когда нужно спасать двух утопающих и понятно, что как минимум один из них утонет, Лоу сначала делает ставку на банк. Он закрывает офис компании для торговли акциями, его цель – сохранить доверие к банкнотам и обращение в стране, пусть даже акции упадут. Потом Лоу меняет свое мнение и бросается поддерживать акции. В марте он объявляет, что компания готова выкупить акции за банкноты по фиксированной цене 9 тыс. ливров за штуку, что выше рынка (к этому времени акции скатываются почти до 8 тыс. ливров). Цена была вполне приемлемая для тех, кто покупал акции в ходе любой из подписок. Поскольку акции размещались по ценам от 500 до 5 тыс. ливров, это оставляло инвесторов с прибылью. Но вот за счет каких источников компания могла выкупать акции по таким ценам? За счет печати новых бумажных денег!

Выкуп по фиксированным ценам действует с 5 марта по 21 мая 1720 года. Для этого Лоу печатает новые банкноты в таких масштабах: 300, 390, 438 и 362 млн ливров – 25 марта, 5 апреля, 19 апреля и 1 мая соответственно, что удваивает количество денег, находящихся в обращении, практически за один месяц!

Как мы помним, Лоу уже прибегал (в самом начале пути) к выкупу акций самой компанией, и тогда это сработало. В этот раз – нет. Желающих обменять акции на деньги так много, что для этого обмена нужно напечатать новые банкноты на 2 млрд ливров (такое право у Лоу было)[34]. Лоу понимает, что в этом случае он не сможет поддержать стоимость банкнот. В общем, все получалось, как в присказке: «Голова вылезла – хвост увяз, хвост вылез – голова увязла». Еще недавно он сам утверждал, что стоимость банкнот в обращении лишь отражает силу или слабость национальной экономики и что банкноты – это не конечная цель, а способ, при помощи которого происходит обмен товарами. Понимая все это, Лоу все же решается напечатать деньги[35].

Чтобы остановить падение акций, Лоу объявляет о том, что раз выкуп акций самой компанией работает, то частные сделки на вторичном рынке больше не нужны. Согласно его указу, торговля акциями запрещается не только на улице Кинкампо, но и по всему Парижу. Это превращает легальный рынок в нелегальный.

Поскольку угрозы обмена банкнот на золото больше нет, Лоу решает бороться с инфляцией. Он видит единственный способ – уменьшать количество денег в обращении как минимум на 50 млн ливров ежемесячно, для чего указом от 21 мая вводит деноминацию банкнот и параллельно уменьшает «рыночную» цену акций «Миссисипи». Столивровая банкнота через неделю должна стоить 80 ливров, через две – 70, через три недели – 60 и наконец – 50 ливров. Параллельно цена акций должна быть снижена к 1 декабря 1720 года с 9 тыс. до 5 тыс. ливров – в семь этапов.

Надо сказать, что до этого указа многие еще верили в гений Лоу, в то, что произойдет какое-нибудь чудо. Теперь все иллюзии были развеяны. Народу стало понятно, что волшебной палочки у Джона Лоу не было. Настроения толпы настораживали настолько, что парламент отказывается утверждать указ о деноминации из-за боязни массовых волнений. Правительство объявляет об отмене указа уже через неделю, а Лоу лишается должности министра финансов. На следующий день толпа нападает на жену и дочь Лоу, когда они возвращаются домой в карете, и регент высылает в дом Лоу охрану из швейцарских наемников. Однако вскоре Лоу вновь назначают министром финансов, и он продолжает бороться с инфляцией.

Разбираться с ситуацией приглашают и бывшего канцлера д’Агессо, отправленного в отставку в 1718 году за его противодействие проектам Лоу. Начиная с июня золото принимают в качестве средства платежа, отменяются соответствующие указы, запрещающие владеть золотом и серебром. И это в момент, когда у простого люда драгметаллов на руках уже не осталось. Чтобы как-то защитить самых бедных, объявляют о том, что на золото можно будет поменять самые мелкие 10-ливровые банкноты. «Обменник» открыт в течение трех часов в день, очередь занимают в 2 часа ночи.

В Париже начинаются волнения. 17 июля на улицы вышло 15 тыс. человек. Люди столпились на маленькой улочке, поэтому 16 человек было задавлено. Эти смерти привели к новым беспорядкам. Толпа прорвалась к дому Лоу, и он вынужден был спасаться во дворце самого регента.

В течение лета Лоу изъял из обращения банкнот на сумму 700 млн ливров. Изъятые купюры прилюдно сжигались на костре, что должно было продемонстрировать публике: оставшиеся у нее на руках бумажные деньги стали ценнее. Но народ проинтерпретировал этот сигнал по-другому: бумажные деньги не годятся больше ни на что, кроме как на разжигание костра. Все это только удлинило очереди желающих обменять бумажные деньги на металлические.

К октябрю Лоу изъял и сжег половину всех банкнот, находящихся в обращении. Экономика вернулась к уровню марта, когда Лоу запустил печатный пресс. Лоу рассчитывал, что инфляция прекратится, а компания наконец сможет выплачивать нормальные дивиденды. Но доверие к «Системе “Миссисипи”» было полностью подорвано. Акции продолжали снижаться и упали ниже 5 тыс. ливров, а цены продолжали расти и выросли еще на 60%. Теперь уже от «схемы» Лоу отступился и сам регент. Было объявлено, что компания лишается всех привилегий (в части торговли, управления монетным двором и сбора налогов), бумажные банкноты изымаются из обращения. Цена акций упала до 2 тыс. ливров в сентябре 1720 года и до 1000 ливров в декабре. Но это отражало и изменившуюся ситуацию компании – сокращение текущих и потенциальных объемов ее бизнеса. К сентябрю 1721 года – до 500 ливров. Но к этому моменту обстановка вокруг компании была враждебнее некуда, а 2/3 ее акций были попросту конфискованы у держателей.

Как пишет Маккей, «всех, кто подозревался в получении нелегальных доходов во время расцвета массового психоза, разыскали и наказали крупными штрафами. Перед этим было приказано составить список первоначальных собственников; если они владели акциями, то должны были вернуть их компании, а те, кто не успел оплатить акции, на которые они подписывались, должны были теперь выкупить их у компании по 13 500 ливров[36] за каждую акцию стоимостью 500 ливров. Не дожидаясь, пока их заставят выплатить эту огромную сумму за фактически обесценившиеся акции, их держатели собрали свои пожитки и попытались найти убежище в других странах. Официальным лицам в портах и на границах немедленно приказали схватить всех путешественников, пытающихся покинуть королевство, и держать их под стражей, пока не будет удостоверено отсутствие у них золотой и серебряной посуды или ювелирных изделий или доказана их непричастность к биржевой игре. Немногие сбежавшие были приговорены к смертной казни заочно, в то время как большинство жестоких судебных преследований было начато против тех, кто остался» [Маккей 2003, с. 63].

Сохранить заработанный капитал удалось немногим. Среди них – английский экономист Ричард Кантильон, который продал акции практически на пике. Будучи очень мудрым человеком и выдающимся экономистом своего времени, он понимал, что рост предложения денег в конечном итоге вызовет рост цен. Кантильон заблаговременно переправил все заработанное в Голландию и уехал туда сам, что свидетельствует о том, что этот человек разбирался не только в экономике, но и в том, как работала государственная машина того времени. Его пытались судить, правда, не именем государства, даже через 10 лет, когда он попытался вернуться во Францию, но безуспешно. Марк Фабер даже приводит этот эпизод современным инвесторам в назидание – как пример того, что им нужно делать в аналогичной ситуации на развивающихся рынках сегодня.

Все имущество Лоу и его семьи на территории Франции было конфисковано, включая даже купленную им на детей и жену ренту, которая не могла быть аннулирована ни при каких обстоятельствах, поскольку при ее покупке это было оформлено специальным указом. Однако в то время как народ и парламент выступали за повешение Лоу, регент дал ему возможность спокойно покинуть страну и даже предложил выдать ему любую сумму денег, которую тот пожелает получить, но Лоу благородно отказался.

Надо отдать должное Лоу в том, что он искренне был уверен в правильности своей «системы». Даже Маккей, который больше других исследователей склонен видеть в подобных эпизодах исключительно мании или заведомые аферы, довольно благожелательно отзывается о Лоу: «С благородством большим, чем можно было ожидать от человека, который большую часть своей жизни был явным авантюристом, он отказался от собственного обогащения за счет разоренной нации. В разгар массовой неистовой охоты за “Миссисипскими” акциями он ни на секунду не сомневался в конечном успехе своих проектов, призванных превратить Францию в богатейшую и влиятельнейшую страну Европы. Все свои доходы он вложил в покупку земельной собственности во Франции, что является надежным доказательством его веры в незыблемость собственных предприятий. Он не запасся столовым серебром или ювелирными изделиями и не перевел, в отличие от бесчестных маклеров, никаких денег за границу. Все его состояние, кроме одного алмаза стоимостью около пяти-шести тысяч фунтов стерлингов, было вложено во французские земельные угодья; и когда он покинул эту страну, то сделал это почти нищим. Один этот факт должен был спасти память о нем от обвинений в мошенничестве, столь часто и столь несправедливо выдвигаемых против него[37]» [Маккей 2004, с. 6 4–65].

А вот как характеризует Джона Лоу Сен-Симон: «Он был вежливым, хорошим, уважаемым человеком, которого не отравили ни слава, ни богатство и чьи манеры, экипажи, стол и мебель не вызывали скандала» [Saint-Simon 2004, chapter 100].

Когда «туман рассеялся», обнаружилось, что не все инвесторы потеряли свои деньги. Оказалось, что больше сотни человек сколотили состояния от 20 млн ливров и более и продолжали ими владеть. Тех, кто заработал меньше, было очень много. Люди старались прятать свои активы. Государство решило средства, заработанные на «Системе “Миссисипи”», обложить специальным налогом. Соответствующий указ был опубликован в июле 1721 года. Это решение было вопиющим, ведь власть сама поддерживала и провоцировало спекуляцию.

Характерно, что этот налог не распространялся на знать, его собирали только с простого люда – нечего со свиным рылом лезть в калашный ряд. (Во Франции того времени налогов для знати не существовало – французское государство строилось на принципах неравенства и привилегий.) А сформулировано это было примерно так: пени налагаются на тех, кто был беден два года назад, а теперь обладает богатством, несоответствующим социальному статусу. В реальности налог стал конфискационным, так как ставка в случае больших выигрышей достигала 90%. Отобранные деньги и не подумали направить на компенсации проигравшим. Тщательной ревизии подвергся и государственный долг. Специальная правительственная комиссия разделила всех кредиторов на тех, кто купил бумаги на «честно заработанные деньги», и тех, кто не смог представить доказательства происхождения своих средств. Их бумаги просто-напросто аннулировали. В результате проценты по госдолгу были снижены. Некоторые исследователи того периода полагают, что именно данный указ дает ответ на вопрос, почему Великая французская революция была неизбежна.

Надо сказать, что в аналогичной ситуации английские власти поступили гораздо демократичнее – сверхприбыли отбирались у директоров «Компании Южных морей», а честным игрокам все состояния оставили. Существует мнение, высказываемое, разумеется, английскими учеными, что это демонстрирует либерализм английской аристократии по сравнению с французской и объясняет, почему она до сих пор играет определенную роль в политической жизни страны.

По-разному оценивают и авторов того и другого бума. Директора «Компании Южных морей» вошли в историю как мошенники, тогда как Джон Лоу – как зашедший в тупик, но в общем-то честный человек, даже несмотря на попытки личного обогащения и многочисленные «подарки» (на самом деле взятки) французской знати.

Последствия коллапса пузыря были катастрофическими. Как вспоминает Сен-Симон, «недовольство было тотальным и ужасным. В стране не осталось богатого человека, который не считал бы себя лишившимся средств, и не осталось бедных, которые бы не думали, что их положение стало как у попрошаек» [Saint-Simon 2004, chapter 100].

В результате было надолго подорвано доверие к банкам и бумажным деньгам. Во Франции долгие годы даже не предпринимались попытки выпустить банкноты или ввести банковские депозиты. По мнению Киндлебергера, последствия финансового пузыря во Франции в части подрыва доверия к банкам были такими серьезными, что слово «банк» не осмеливались произнести и 150 лет спустя [Kindleberger 1984, р. 90].

Если мы зададимся вопросом о степени безумия покупателей акций Compagnie des Indes, то ответ будет неоднозначным. Акции выросли в цене в 10 раз – много это или мало? К сожалению, в отличие от акций «Компании Южных морей», их справедливую стоимость рассчитать очень трудно из-за специфики деятельности компании «Миссисипи». Но в защиту инвесторов говорят следующие аргументы. Во-первых, если рост скорректировать на инфляцию, то он будет гораздо меньше. Во-вторых, Джон Лоу использовал беспрецедентную власть, которой обладал, а именно единоличный контроль за фискальной, монетарной и политикой обменного курса Франции, чтобы сдвинуть фундаментальные факторы, влияющие на стоимость бизнеса, в пользу Compagnie des Indes [Neal 1990, р. 76]. Резкое падение цен на акции началось как раз после отстранения Лоу от должности и лишения его привилегий. Эдгар Фор (Edgar Faure), известный французский исследователь «Системы “Миссисипи”», различает две фазы плана Лоу: фазу «умного плана» и фазу «сумасшедшего плана». По его мнению, «умный план» вполне мог сработать, если бы дело не дошло до «сумасшедшего» [Там же, р. 76].

Опять получается, что мы имеем пузыри в реальной жизни и пузыри на бумаге – когда современными журналистами и отдельными учеными преувеличивается «пузыристость» того или иного экономического явления, когда ничего рационального в нем не видят. Усматривать во всех подобных эпизодах исключительно мании стало модно с усилением в современной науке бихевиоризма. Как пишет Гарбер, «“Система «Миссисипи»” и создание “Компании Южных морей” были грандиозными макроэкономическими схемами, начатыми властями самого высокого уровня и поддерживавшимися всем административным аппаратом. А теперь их подают как важнейшие примеры сумасшествия, возможного на частных финансовых рынках, и необходимости государственного контроля и регулирования» [Garber 2001, р. x]. Я полностью согласна с Гарбером – не в том смысле, что рынки не надо регулировать, а касательно его мнения по поводу современных перегибов в оценке ранних пузырей.

Что касается Compagnie de Indes, то она была обанкрочена в 1721 году, но уже год спустя вновь вела дела. У компании сохранились государственные концессии на торговлю табаком и кофе, а также право на проведение лотерей. Удалось наладить и заморскую торговлю. Компания была импортером фарфора, обоев, лаковых изделий и чая из Китая, хлопка и шелка из Индии и Китая и кофе с арабского Востока. Она была национализирована и ликвидирована только в 1770 году.

ГЛАВА 5. «ЛЮДИ ГИБНУТ ЗА МЕТАЛЛ»

Поэма «Фауст» Иоганна Вольфганга фон Гете – произведение не только о продаже души дьяволу, но и, как ни странно, настоящий экономический трактат. В одном из действий, происходящем при дворе средневекового императора, описывается внедрение в обращение бумажных денег. Одни исследователи считают, что Гете списал сюжет этой сцены с событий во Франции во времена Джона Лоу, другие – что он описал введение в обращение бумажных денег Банком Англии в конце XVII века. На мой взгляд, описание ближе к французскому сценарию, нежели английскому, и вы сейчас сами в этом убедитесь. Гете был знаком с этой проблематикой не понаслышке. Одно время он служил министром финансов при дворе герцога Веймарского. Над «Фаустом» Гете работал целых 57 лет – с 1774-го по 1831 год.

Коротко напомню читателю сюжет книги. Действие происходит в Германии XVI века. Главный герой – доктор Иоганн Фауст, исторический, то есть реально существовавший персонаж. Реальный Фауст скитался по городам протестантской Германии в бурную эпоху Реформации и крестьянских войн. Он был либо ловким шарлатаном, либо настоящим ученым – врачом и смелым естествоиспытателем. В поэме Гете Фауст – ученый, ищущий истину. У Бога и Мефистофеля (Cатаны) возникает спор о том, сможет ли Мефистофель, подвергнув Фауста любым искушениям, извести его в бездну. Бог уверен, что Фауст – его верный и наиусерднейший раб – выйдет из тупика. Начинается грандиозная борьба между добром и злом. Мефистофель искушает престарелого Фауста, которому жизнь стала не мила, «изведать после долгого поста, что означает жизни полнота», тот соглашается и выпивает ведьминого зелья. Фауст теперь молод, красив, полон сил. Первое искушение – прекрасной девушкой Маргаритой, или Гретхен. В земной жизни заканчивается оно плачевно (для Маргариты). Второе искушение – богатством. Оно-то нас и интересует.

Мефистофель приводит Фауста к императорскому двору. В государстве, куда они попали, царит разлад по причине оскудения казны. Но император больше озабочен балами, чем экономикой.

Вот как встречает он собравшихся придворных[38]:

Вы в добрый час сошлись у трона,
Могу порадовать собранье:
К нам звезды неба благосклонны
И нам сулят преуспеянье.
Но точно ль совещаться надо
И портить скукой и досадой
Приготовленья к маскараду?
Вот этого я не пойму.

Все придворные единогласно доказывают, что ситуация критична. Начальник военных сил констатирует угрожающее положение с финансами в армии:

Нетерпелив солдат наемный
И требует уплаты в срок.
Не будь за нами долг огромный,
Все б разбежались наутек.
Казначей жалуется, что казна совсем оскудела:
Пришел конец союзным взносам.
И денег никаким насосом
Теперь в казну не накачать.
Иссяк приток подушных сборов,
У нас что город, то и норов,
И своевольничает знать.
У всех желанье стать богаче,
На всех дверях замок висячий,
Но пусто в нашем сундуке.
Смотритель дворца сетует на оскудение запасов:
И я в таком же тупике.
Пусть экономией мы бредим,
Мы прямо к разоренью едем.
Не знают меры повара.
Олени, зайцы, гуси, куры,
Поставки свежею натурой
Не убывают для двора.
Зато вина, к несчастью, мало.
Где в прежние года, бывало,
Переполняли нам подвалы
Его отборные сорта,
Теперь не то что мелководье,
А я ростовщику-жиду
Так много задолжал в году,
Что по своей бюджетной смете
Концов с концами не сведу.
От недокорму чахнут свиньи.
Хозяйство все по швам трещит.
Спим на заложенной перине
И даже хлеб едим в кредит.

Никто не знает, как поправить дело, кроме Мефистофеля, выдавшего себя за шута. Искуситель развивает план пополнения денежных запасов. Дьявол уверяет, что в земле зарыто множество золота – кладов, нужно только их найти:

У каждого – своя беда.
Здесь денег нет, и в них нужда.
Их с полу не поднять, мы знаем,
Из-под земли их откопаем.
В горах есть золото в избытке,
Под зданьями зарыты слитки.
Ты спросишь, кто отроет клад?
Пытливый дух с природой в лад.

Сначала в эту идею не очень-то верят. Особенно канцлер:

Мы нечестивцев на кострах сжигаем
За эти лжеученья и обман.

Однако за эту идею выступает император, для которого находка кладов была бы решением проблемы:

Не помогают нам беседы.
Ты действуй, а не проповедуй.
Что пользы от вниканья в суть?
Нет денег, ты их и добудь.

Поддержка императора раззадоривает Мефистофеля:

Добуду больше, чем нужда,
Руками голыми добуду,
Легко, без всякого труда,
Вся трудность только в том, откуда?
В века нашествий и невзгод,
Когда огни пожаров тлели,
Спасаясь бегством, в подземелья
Сносил сокровища народ.
Так будет век, так было в Риме.
Все, что зарыто в землю встарь,
То, вместе с землями твоими,
Твое по праву, государь.

То ли из-за видимой убежденности Мефистофеля, то ли из-за того, что императору здесь не перечат, и другие придворные вдруг проникаются идеей. Мефистофелю начинает подпевать казначей:

Шут разбирается в законе,
Земля принадлежит короне.

Идея обнадеживает и смотрителя дворца:

Хотя б я и в грехах увяз,
Пополню кладовых запас.

Начальник военных сил тоже подхватывает:

Дурак неглуп. Откуда вклад,
Не станет спрашивать солдат.

Мол, деньги не пахнут.

Из скептиков – один канцлер, поэтому он предупреждает:

В мечтах о золотой казне
Не попадитесь сатане.

В идею не верит пока народ:

Сошлись у трона руки греть
И людям расставляют сеть.
Что шут нашепчет на ушко,
Мудрец объявит широко.
И слушать лень их дребедень.
Врать мастера, и песнь стара.
Слыхал сто раз. Вот и весь сказ.
Он шарлатан, и все – обман.

Но Мефистофель продолжает «агитацию»:

Земля – источник сил глубокий
И свойств таинственных запас.
Из почвы нас пронзают токи,
Неотличимые на глаз.
Когда на месте не сидится
И кости ноют и мозжат
Или сведет вам поясницу,
Ломайте пол, под вами клад.

Но слов – мало, Мефистофель физически влияет на толпу, гипнотизирует ее. Толпа рокочет:

Чего-то заломило бок
И палец на ноге затек.
Корежит, локоть онемел,
И, кажется, в спине прострел.
Так, значит, если он не врет,
Тут золота – невпроворот.

Это, в свою очередь, еще больше убеждает императора в правоте Мефистофеля:

Так к делу, к делу, пустомеля!
Не увернешься все равно.
Где своды этих подземелий
И это золотое дно?
На время я сложу державу
И сам займусь копаньем ям,
Но если ты надул, лукавый,
Проваливай ко всем чертям!

Мефистофель продолжает подзуживать:

Туда я сам найду дорогу.
Но если б знали вы, как много
Богатств, забытых по углам,
Валяется и ждет владельца!
Вдруг вывернет у земледельца
Кубышку золотую плуг;
Со всей бесхитростностью, вдруг,
Селитру роя на задворках,
Найдет бедняк червонцы в свертках
И в страхе выронит из рук.

Но вот что он думает на самом деле про всю эту возбудившуюся при мысли о золоте публику:

Им не понять, как детям малым,
Что счастье не влетает в рот.
Я б философский камень дал им, –
Философа недостает.

Устами Мефистофеля глаголет на этот раз истина. Таков Гете.

Настает время маскарада. Мефистофель в образе мальчика-возницы разбрасывает золотые украшения, но золото исчезает, стоит только к нему прикоснуться:

Толпою кинулись к добыче.
Посередине, в толкотне,
Бросает в сотню рук возничий
Свои подарки, как во сне.
Но это – плутовские штуки:
Чуть схватят драгоценность в руки,
Ее внезапно нет как нет.
Была браслетка, где браслет?
Кто думал, что на самом деле
Владеет ниткой жемчугов,
Сжимает вместо ожерелья
Горсть копошащихся жуков:
Одни с жужжаньем вверх взлетают,
Другие бабочек хватают.
Кто ждал несметного добра,
Трезвеет от мечтаний сразу:
Все речи мальчика – проказы
И золото все – мишура.

Появляется Плутус – бог богатства:

Теперь пора с сокровищ снять запоры.
Взмахнем жезлом и в руки их получим.
Сундук открылся. Медные амфоры
Полны до края золотом текучим.
Короны, цепи, кольца и булавки
Текут и тают, раскалясь от плавки.

Толпа в экстазе:

Смотрите, золота струя
Перетечет через края!
Сосуды плавятся, и вслед
Рулоны золотых монет.
Дукатов новеньких игра,
Как из монетного двора.
Пустите! Денег сколько! Страсть!
Неужто дать им так пропасть?
Вот деньги, на полу лежат,
Возьми, и будешь ты богат,
А лучше сзади подойдем
И завладеем сундуком.

И лишь один персонаж, Герольд, не поддается на провокацию – он понимает, что это мистификация:

Вот дурачье! Какой сундук?
Ведь это – маскарадный трюк.
Тут в шутку все, а вы всерьез.
Так вам и дали денег воз!
Для вас не то что медный грош,
Вид фишки чересчур хорош!

Появляется депутация гномов, которые якобы нашли золото. Они обращаются к Пану – в его костюм переоделся на маскараде сам император:

К жилкам золота в граните,
К залежам железных руд
Вместо путеводной нити
Гному дан волшебный прут.
Мы поблизости открыли
Новый чудный ключ средь скал,
Изливающий в обилье
То, о чем ты не мечтал.

Не успевает император опомниться, как придворные рапортуют о том, что проблема с финансами решена. Клады еще не найдены, но уже выпущены бумажные банкноты, обеспеченные этими будущими находками, и эти банкноты пользуются огромной популярностью.

Следующая сцена – наутро после маскарада. В покои императора торопливо входит смотритель дворца и радостно докладывает:

Не чаял я дожить до этой чести:
Тебя порадовать такою вестью.
Мой повелитель, это сон, мечта,
Оплачены, подумай, все счета!
И я освобожден от верховенства
Ростовщиков и не боюсь банкротства!
Я на верху блаженства! Кончен ад,
Я словно на седьмое небо взят!

Отчитывается и начальник военных сил:

Ландскнехтам дан задаток в счет
Походов будущих вперед.
Безмерен радости масштаб
Солдат, трактирщиков и баб.

Император в недоумении. Откуда что взялось? Ситуацию проясняет канцлер:

Я рад. Ты можешь старика поздравить.
Вот лист, где бедствий тяжкая пора
Навек избыта росчерком пера…
Объявлено: означенный купон –
Ценою в тысячу имперских крон.
Бумаге служат в качестве заклада
У нас в земле таящиеся клады.
Едва их только извлекут на свет,
Оплачен будет золотом билет.

Император не помнит, чтобы подписывал подобную бумагу, но казначей ему напоминает, как это было:

Ты подписал билет собственноручно,
Когда, одетый Паном на балу,
Остановился с канцлером в углу.
Мы с ним для нужд общественного блага
Тебя просили подписать бумагу,
И эту подпись короля вчера
Размножили несчетно мастера.
Чтоб сделать дело доброе мгновенным,
Мы отпечатали по разным ценам
Билеты казначейские в дукат,
А также в десять, тридцать, пятьдесят.
Восторг на улицах неописуем,
И вместе с населеньем мы ликуем.
При имени твоем уже и так
Одушевлялся радостью бедняк,
Теперь, под казначейскою печатью,
То имя стало знаком благодати.

Император несказанно удивлен:

И вместо золота подобный сор
В уплату примут армия и двор?
Я поражаюсь, но не протестую.

Смотритель дворца подтверждает, что спрос на банкноты – ажиотажный:

Беглянки разлетелись врассыпную.
Бумажек не вернуть уж. Первый вал
Вкатился с улиц в лавочки менял.
Там разменяли каждую кредитку
На золото с положенною скидкой.
И деньги потекли из кошелька
К виноторговцу, в лавку мясника.
Полмира запило, и у портного
Другая половина шьет обновы.
В трактирах – людно, стук тарелок, чад,
Все: «Пьем за императора!» – кричат.

Ему поддакивает Фауст:

Твоя земля таит без пользы тьму
Сокровищ, не известных никому.
Мысль самого высокого полета
Не может охватить богатств без счета.
Восторженный мечтатель и фантаст
Понятья никогда о них не даст,
Но дальновидный риска не боится
И в безграничность верит без границы.

А Мефистофель делает настоящий экспресс-анализ преимуществ банкнот перед металлом и продолжает талдычить об их обеспеченности:

С билетами всегда вы налегке,
Они удобней денег в кошельке.
Они вас избавляют от поклажи
При купле ценностей и их продаже.
Понадобится золото, металл
Имеется в запасе у менял,
А нет у них, мы землю ковыряем
И весь бумажный выпуск покрываем,
Находку на торгах распродаем
И погашаем полностью заем.
Опять мы посрамляем маловера,
Все хором одобряют нашу меру,
И с золотым чеканом наравне
Бумага укрепляется в стране.

Император, как в сказке, где за спасение царевны давали полцарства, вознаграждает гениальных авторов схемы, Фауста и Мефистофеля, назначая их заведовать и недрами, и казной:

Благополучьем край обязан вам.
По мере сил я равным вам воздам.
Даю вам на храненье наши недра,
Заведуйте статьею этой щедрой.
Разметьте на поверхности земли,
Где надо рыть, где клады залегли,
Вдвоем казной заведуя, без шума
Копите государственные суммы,
Чтобы у нас в гармонии одной
Слились подземный мир и мир земной.

А придворные мечтают, на что они употребят свалившееся с неба богатство:

Один паж: «Я зачащу к знакомым на пирушки».
Другой паж: «Цепочку и кольцо куплю подружке».
Камергер: «Запью еще сильнее, но с разбором».
Другой камергер: «Сыграю в кости с новеньким партнером».
Титулованный землевладелец: «Я замок выкуплю из ипотек».
Другой титулованный: «Я средства округлю на весь свой век».

Понятно, что горькие плоды аферы рано или поздно скажутся, но пока при дворе царит эйфория, устраивается бал, а Фауст как один из чародеев пользуется невиданным почетом.

Как понятно из текста, Мефистофелю удается выпуск по сути дела ничем не обеспеченных бумажных денег (ведь клады еще не найдены). В предыдущих главах я упоминала, что Маккей относил к маниям и попытки алхимиков найти философский камень. Один из исследователей творчества Гете, современный швейцарский политэконом Ганс Бинсвангер (Нans Binswanger), считает, что Гете в «Фаусте» показал, что современная экономика – «это продолжение алхимии другими средствами[39]» [Binswanger 1994; Binswanger 1998]. Алхимики старались создать золото, то есть богатство, путем химических манипуляций, что не сработало, а современная экономика пытается делать то же самое при помощи бумажных денег, которые ускоряют создание реального богатства. Бинсвангер видит в анализируемом эпизоде не только экономический, но и философский смысл – создание смысла за счет бессмысленных знаков. Символизм бумажных денег состоит в том, что они являются идеей, оторванной от источника смысла и стоимости. И хотя необеспеченные бумажные деньги могут породить бурную деловую активность, империя неминуемо придет к банкротству, если только золото не будет извлечено на поверхность. Иными словами, настоящее богатство создается самой природой, а не искусственными имитациями реальных ценностей. Очень актуально!

Проходит время. Скитавшиеся по миру Мефистофель и Фауст возвращаются ко двору императора. И что же они там видят? Император

…пожил всласть!
И при начавшемся развале
Несостоятельную власть
В стране сменило безначалье.
Всех стала разделять вражда.
На братьев ополчились братья
И города на города.
Ремесленники бились с знатью
И с мужиками господа.
Шли на мирян войной попы,
И каждый встречный-поперечный
Губил другого из толпы
С жестокостью бесчеловечной.
По делу уезжал купец
И находил в пути конец.
Достигло крайнего размаха
Укоренившееся зло.
Все потеряли чувство страха.
Жил тот, кто дрался. Так и шло.

Иными словами, ситуация сложилась еще более плачевная, чем до аферы с бумажными деньгами. Мы наблюдаем это же и в современной экономике – чем сильнее раздувается пузырь, тем больнее падать.

«Фауст» Гете – самое известное произведение о продаже души дьяволу. Сюжет этот очень популярен в литературе – популярнее, пожалуй, только повествование о Дон Жуане. Вспомните, например, «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда. С нашей, экономической, колокольни крайне интересна подзабытая даже филологами новелла Оноре де Бальзака «Прощенный Мельмот». Книга написана в 1835 году. Главный герой новеллы – кассир банкирского дома Нусингенов, Кастанье, – погряз в долгах: он содержит слишком дорогую женщину, которая не считается с его материальными возможностями. Кастанье решает прихватить кассу банкирского дома (а это ни много ни мало 500 тыс. франков) и бежать из страны. План тщательно подготовлен. Но его останавливает вечно странствующий и наделенный сверхъестественным могуществом Мельмот и предлагает сделку, от которой тот не может отказаться: Мельмот погасит все его долги и даст денег, чтобы вернуть их в кассу, а за это Кастанье станет Мельмотом, что даст последнему возможность спокойно умереть. Теперь Кастанье обречен на вечную жизнь. Постепенно муки его становятся невыносимыми, и он начинает искать жертву, с которой можно было бы провести аналогичный обмен. Кастанье отправляется на биржу, чтобы «приторговать себе душу». Он ищет того, кто находится в таком же отчаянном положении, как и сам Кастанье накануне сделки с Мельмотом. Он уверен, что такого найдет, поскольку «человек отчаявшийся все принимает всерьез… страдающий человек становится легковерным и отвергает какой-нибудь замысел только в случае полной его неудачи, подобно пловцу, уносимому течением, который отпускает веточку прибрежного куста, если она оторвется…»[40]. Он действительно такого находит – некого спекулянта-неудачника Клапарона, которого через четыре часа должны объявить банкротом. Клапарон соглашается на условия Мельмота-Кастанье, а Кастанье теперь может умереть.

И вот так развиваются события потом.

«– Хватит ли мне времени достойно принять кончину? – сам себе сказал Кастанье жалким голосом, поразившим Клапарона.

Извозчик увез умирающего. Спекулянт поспешил в банк заплатить по векселям. Впечатление от внезапной перемены в физиономии их обоих стерлось в толпе, как след от корабля расходился по морю. Внимание биржевого мира привлекла гораздо более важная новость. Когда вступают в игру все денежные интересы, тогда сам Моисей, появись он здесь со своими светящимися рогами, едва ли был бы удостоен даже каламбура, – люди, занятые репортами, отвергли бы его. После оплаты векселей Клапарона объял страх. Он уверился в своей власти, вернулся на биржу и предложил сделку людям, также запутавшимся в делах. “Запись в главной книге адского казначейства и связанные с пользованием оной права”, по выражению нотариуса, ставшего преемником Клапарона, были куплены за семьсот тысяч франков. Свои права по дьявольскому договору нотариус переуступил за пятьсот франков подрядчику, который избавился от них за сто тысяч экю, передав договор торговцу скобяным товаром, а тот переуступил его за двести тысяч франков плотнику. Наконец, в пять часов уже никто не верил в этот удивительный контракт, и сделки остановились за отсутствием доверия.

В половине шестого держателем этой ценности оказался маляр, который стоял, прислонившись к двери временного здания биржи, в те годы находившегося на улице Фейдо. Маляр был человек простой и не знал, что с ним творится. “Со мной было этакое”, – сказал он жене, вернувшись домой». Маляр оказался последим в этой цепочке…

ГЛАВА 6. ТЕОРИИ ПСИХОЛОГИИ ТОЛПЫ

На рубеже XIX–X X веков европейские философы и психологи начинают заниматься новым научным направлением – психологией толпы. Основная идея ранних представителей этого течения состоит в том, что толпа стоит ниже по интеллекту и морали, чем индивидуум. Как пишет Джеймс Шуровьески, современный американский журналист, автор книги «Мудрость толпы» («Wisdom of Crowds»): «Генри Дэвид Торо (американский писатель и общественный деятель XIX века. – Е.Ч.) сокрушался: “Толпа никогда не достигнет уровня своего лучшего представителя – напротив, она деградирует до уровня худшего”. Фридрих Ницше в своей книге “По ту сторону добра и зла” писал: “Безумие – это исключение для индивидуумов, но правило для групп”. А английский историк Томас Карлайл выразился более лаконично: “Я не верю в коллективную мудрость индивидуальных невежеств”» [Шуровьески 2007, с. 14].

Пионерами этого научного направления считаются французы – Гюстав ле Бон с его книгой «Психология народов и масс» (1895) и Габриэль Тард – автор «Мнения толпы» (1901)[41]. Самый известный – конечно ле Бон. Званием патриарха психологии толпы он обязан не столько тому, что затронул эту тему первым, сколько бойкому популяризаторскому стилю (его книга очень легко читается) и хорошему обобщению витавших в воздухе идей, во многих случаях заимствованных у предшественников, ссылаться на которых ле Бон зачастую «забывал».

В 1878–1884 годах французский историк Ипполит Тайн публикует многотомный труд «Происхождение современного французского государства» («Les Origin de la France Contemporaine»), несколько томов которого посвящены Французской революции 1789 года. Его выводы таковы: это была даже не революция, а распад власти и общества; революция вылилась в спонтанную анархию и власть толпы и на улицах, и в парламенте; она отвернула от себя ответственных граждан и открыла пути для неудачников и демагогов; захват власти якобинцами был возможен лишь в результате систематического устрашения несогласных; нищета и деспотизм при революционном правительстве были куда хуже, чем при старом режиме [Цит. по Van Ginneken 1992, р. 39]. Тайн посвящает целую главу (глава 3 тома 5) психологическому состоянию народа до и во время революции, где он рассуждает как раз о психологии толпы. Как выражается Тайн: «разъяренное животное уничтожает все на своем пути, пусть даже ценой собственных ранений, c ревом устремляясь к препятствию, которое должно быть устранено. Это происходит из-за отсутствия лидеров и организации, из-за того, что оно всего лишь часть стада» [Цит. по Van Ginneken 1992, р. 38]. Таким образом, Тайн, несмотря на то что он был историком, а не психологом, становится одним из первых ученых, заговоривших о психологии толпы.

Спустя почти десять лет, в 1891 году, в Италии выходит небольшая книга молодого 23-летнего криминалиста Сципиона Сигеле (Scipio Sighele) «Преступная толпа». В конце XIX века в Италии бурно развивается криминалистика и такое, ныне считающееся реакционным, направление, как криминальная антропология – поиск закономерностей между внешним видом человека и преступными наклонностями (отсюда недалеко и до теории Гитлера о превосходстве арийской расы). Из известных российскому читателю фигур, представлявших этот жанр, назову Чезаре Ломброзо. Поклонник теории естественного отбора Чарльза Дарвина и трудов Ипполита Тайна, Ломброзо утверждает, что существует принципиальная разница между неизбежной революцией, которая является здоровым явлением, и деструктивными беспорядками, которые можно считать патологией. Ломброзо предлагает анализировать биологические, психологические, социальные и другие условия возникновения революций и беспорядков. Впоследствии исследованиями толпы занимаются и менее известные сейчас, но видные в свое время итальянцы – криминолог (и учитель Сигеле) Энрико Ферри (Enrico Ferri) и психолог Джузеппе Сержи (Guiseppe Sergi). Последний, в частности, пишет: «Все знают, что существуют душевные болезни и специальные учреждения для душевнобольных. Но лишь немногие верят в возможность коллективного помешательства – психологической болезни, распространяющейся как опасная эпидемия. В ходе моего анализа различных исторических периодов и современных событий я пришел к выводу, что коллективные психологические болезни таки существуют и распространяются, как любые другие эпидемии, поэтому я назвал их эпидемическими психозами» [Цит. по Van Ginneken 1992, р. 42].

Взращенный на идеях Ломброзо, Сержи, раннего Тарда и некоторых других итальянских и французских авторов, в «Преступной толпе» Сигеле говорит о том, что не только животные, но и люди имитируют поведение друг друга. Предыдущие авторы, в частности Тард, о котором речь пойдет ниже, уже предлагали этому разные объяснения: нравственная эпидемия, социальная имитация и гипнотическое внушение. Спигеле добавляет: в толпе легче распространяются примитивные (эмоциональные) тенденции, нежели цивилизованные (рациональные). Чем больше людей охвачено определенной эмоцией, тем она будет сильнее. В результате в толпе возникает некое ментальное единство, что-то вроде «души толпы».

Сигеле пишет: «Демонстрации образуются всегда меньшим числом людей, чем то, которое в конце концов принимает в них участие. В этом случае подражательное внушение оказывает свое влияние не только непосредственно, в том смысле, что к первой группе демонстраторов присоединяются из любопытства уличные праздношатающиеся, но и косвенным образом, в том смысле, что большинство, узнав из газет или каким либо иным образом, что такая-то демонстрация состоится в такой то день и в таком-то месте, скажет себе: нужно будет пойти посмотреть! – и пойдет туда на самом деле.

Таким образом, во всех сборищах – лиц, знающих истинную их цель, очень мало: большинство идет, как оно само выражается, посмотреть.

В этом и заключается психологическое условие первых моментов образования толпы; не следует, однако, полагать, что так дело продолжается долго. Мало-помалу, по мере того как демонстрация увеличивается и раздалось уже несколько криков или, если речь идет о митинге, по мере того как речи ораторов зажигают аудиторию, в разнородном агрегате толпы происходит довольно странное явление: разнородность заменяется почти совершенной однородностью. Более трусливые, видя, что дело становится серьезным, удаляются при первом удобном случае; те же, которые остались, волей-неволей доходят до одной и той же степени возбужденности: мотив, соединивший несколько первых индивидов, становится известным всем, проникает в ум каждого, и тогда толпа приобретает единодушие» [Сигеле 1998, c. 4 5–46]. Согласно Сигеле, толпа всегда более эмоциональна и менее рациональна, чем отдельный человек.

А во Франции начинающий антрополог Анри Фурниаль (Henry Fournial) в 1892 году защищает диссертацию, посвященную «преступной толпе», но с фокусом на ее психологические закономерности. Он говорит об имитации, подчеркивая, что низкие инстинкты более заразительны, чем благородные порывы. Он обращает внимание на то, что в истории Запада и Востока в основе широких движений масс зачастую лежал престиж лидера. Механизм влияния лидера – внушение, гипнотизм, сомнамбулизм. Но иногда имитация принимает и нездоровые формы. Иллюзии и заблуждения толпы принимают форму эпидемии, как это случилось во время Французской революции и Восстаний Парижской Коммуны (1870–1871).

«Психология толпы» ле Бона была опубликована в 1895 году. Это труд зрелого ученого. К моменту выхода книги ле Бон чем только в жизни не занимался – антропологией, историей древних цивилизаций, этнографическими исследованиями на Ближнем Востоке и в Индии, где провел несколько лет. К концу 1880-х годов его интересы смещаются в сторону актуальной темы – психологии толпы. Актуальность была не только теоретическая. 1880–1890-е годы во Франции – это годы зарождения фашистских и социалистических движений. Из французских фашистским ныне считается буланжизм – движение, лидером которого был крайне популярный генерал и «министр войны» – так тогда называлась должность министра обороны – Георг Буланже. Он провел в армии радикальные реформы, направленные на повышение ее боеспособности и улучшение условий жизни солдат и офицеров. Но главное – Буланже обещал французам «как только так сразу» освободить от немецкой «оккупации» Эльзас-Лотарингию, которая отошла Германии после победы во Франко-Прусской войне в 1871 году. Всеми своими действиями он показывал, что готовится к войне: закрыл границу, отменил отпуска в армии, готовился к мобилизации, составил текст ультиматума; на вопрос журналистов о том, не означает ли это войну, заявлял: «Да, но я готов!» Когда воинствующий генерал был снят с поста, он быстро стал национальным героем шовинистического толка. Возникло движение его сторонников. Считается, что фашистские настроения в обществе зарождаются на фоне экономического кризиса и после проигрыша войны, поскольку это оскорбляет национальные чувства. Так было во Франции 1880-х годов. По мнению исследователей этого периода французской истории, Буланже победил бы на президентских выборах, если бы баллотировался, но он от президентской гонки отказался. Почему он не захотел высшей власти, не до конца понятно. Сорок лет спустя в Германии в аналогичных условиях Гитлер захотел ее – и получил!

В это же время набирает силу и рабочее движение. В одном только Париже в 1890 году праздновать Первое мая выходят 100 тыс. человек. В 1893 году левые получают по результатам выборов 171 место в парламенте[42], а также становятся членами кабинета. Социалистическое движение угрожает скинуть правящую элиту. В 1894 году итальянский анархист убивает французского президента Карно, кстати, родственника ле Бона. Ощущение коллапса режима становится все более явственным. На этом фоне и появляется книга ле Бона, которая становится интеллектуальным бестселлером (между прочим, ле Бон чуть позже публикует и книгу, посвященную социализму).

Ле Бон, смотревший на толпу сверху вниз, отзывался о ней самым нелицеприятным образом. По его мнению, толпа неумна, неспособна к размышлению, но, как мы могли видеть на основе анализа работ предшественников ле Бона, эта мысль автора не является пионерской. Известный современный французский социолог Серж Московичи, автор замечательной книги «Век толп», приводит примеры еще более ранних «выходов на тему»: «…Солон утверждал, что один отдельно взятый афинянин – это хитрая лисица, но когда афиняне собираются на народные собрания в Пниксе, уже имеешь дело со стадом баранов. Фридрих Великий очень высоко ценил своих генералов, когда беседовал с каждым из них по отдельности. Но при этом говорил о них, что собранные на военный совет, они составляют не более чем кучку имбецилов. Поэт Грильпарцер утверждал: “Один в отдельности взятый человек довольно умен и понятлив; люди, собранные вместе, превращаются в дураков”» [Московичи 1996, с. 3 8–39]. Вопросом, почему толпа не мыслит, задавался еще Ги де Мопассан: «Одно народное изречение гласит, – пишет он, – что толпа “не рассуждает”. Однако почему же толпа не рассуждает, в то время как каждый индивид из этой толпы, взятый в отдельности, рассуждает? Почему эта толпа стихийно совершит то, чего не совершит ни одна из ее единиц?» [Цит. по Московичи 1996, с. 42].

Толпа восприимчива, принимает иллюзии за действительность. «Как у всех существ, неспособных к рассуждению, – пишет ле Бон, – воспроизводительная способность воображения толпы очень развита, очень деятельна и очень восприимчива к впечатлениям. Вызванные в уме толпы каким-нибудь лицом образы, представление о каком-нибудь событии или случае по своей живости почти равняются реальным образам. Толпа до некоторой степени напоминает спящего, рассудок которого временно бездействует и в уме которого возникают образы чрезвычайно живые, но эти образы скоро рассеялись бы, если бы их можно было подчинить размышлению. Для толпы, неспособной ни к размышлению, ни к рассуждению, не существует поэтому ничего невероятного, а ведь невероятное-то всегда и поражает всего сильнее.

Нереальное действует на нее почти так же, как и реальное, и она имеет явную склонность не отличать их друг от друга. «Все склонны принимать возможное за невозможное вплоть до того момента, когда оно происходит: отсюда войны и научные открытия» [Московичи 1996, с. 94].

Как пишет ле Бон: «Могущество победителей и сила государств именно-то и основываются на народном воображении. Толпу увлекают за собой, действуя главным образом на ее воображение. Все великие исторические события – буддизм, христианство, исламизм, реформа и революция и угрожающее в наши дни нашествие социализма – являются непосредственным или отдаленным последствием сильных впечатлений, произведенных на воображение толпы» [Лe Бон 1995, кн. 2, отд. 1, гл. 3]. «Начиная с самой зари цивилизации, толпа постоянно подпадала под влияние иллюзий… Человек иногда повергает в прах эти иллюзии ценой ужасных переворотов, но он всегда бывает вынужден снова извлечь их из-под развалин» [Там же, кн. 2, отд. 2, гл. 2].

Немыслящая и впечатлительная толпа легко поддается воздействию. Как позднее выразился Серж Московичи: «Человек-индивид и человек-масса – это две разные вещи, как достояние в один франк и в миллион. Эту разницу я подытожил бы одной фразой: индивида убеждают, массе внушают» [Московичи 1996, с. 62]. На воображение толпы «очень легко действовать, в особенности образами. Такие образы не всегда имеются в нашем распоряжении, но их можно вызывать посредством умелого применения слов и формул. Искусно обработанные формулы получают действительно ту магическую силу, которая им приписывалась некогда адептами магии. Они могут возбудить в душе толпы самые грозные бури, но умеют также и успокаивать их. Можно было бы воздвигнуть пирамиду, гораздо более высокую, чем пирамида Хеопса, из костей лишь тех людей, которые пали жертвами могущества слов и формул» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 2].

По мнению ле Бона, психологические превращения индивида, включенного в группу, во всех отношениях подобны тем, которым он подвергается в гипнозе. «Коллективные состояния аналогичны гипнотическим состояниям» [Московичи 1996, с. 116]. А в этом случае «можно получить власть над мыслями и решениями загипнотизированного заранее, на какое-то время вперед, когда гипнотизера уже не будет с ним рядом. Более того, внушенным решениям можно придать видимость добровольности. К тому же можно сделать такое внушение, когда загипнотизированный и не заподозрит вовсе, что это побуждение пришло к нему от гипнотизера» [Там же, с. 119]. «Такие отсроченные эффекты явно напоминают разные формы воздействия, наблюдаемые в обществе. Разве мы не встречаем на каждом шагу людей, безотчетно и не желая того воспроизводящих много времени спустя жесты или слова, которые они видели или слышали, считающих своими идеи, которые кто-то, не спрашивая их, самым категоричным образом вдолбил им в голову? Эти эффекты, кроме всего прочего, доказывают, какое огромное множество мыслей и действий, кажущихся намеренными, осознанными и обусловленными внутренним убеждением, в действительности представляют собой автоматическое исполнение внешнего приказания» [Там же, с. 119–120].

Параллели с гипнозом у ле Бона не случайны. Гипноз страшно популярен в обществе. Им лечат больных, публика собирается на гипнотические сеансы. В огромной парижской больнице для умалишенных на 5 тыс. мест Салпетриер работает Жан Мари Шарко, специализирующийся на эпилепсии и истерии. Он обнаруживает, что под воздействием гипноза истерические симптомы могут быть приглушены или, наоборот, истерическое состояние активировано. Шарко устраивает публичные «перформансы» (и есть свидетельства, что их посещал ле Бон). Так называемая «салпетриерская школа» доминирует в науке вплоть до начала 1890-х, когда Шарко под давлением врачей из других больниц признал, что часть его экспериментов была сфальсифицирована[43].

Подобные аналогии приводят и современные экономисты, анализирующие закономерности возникновения финансовых пузырей: «Причина, по которой пузыри вводят нас в заблуждение, ровно та же, по которой нас вводят в заблуждение профессиональные иллюзионисты. Когда умные люди становятся профессионалами по обману людей и посвящают годы оттачиванию своего мастерства, они проворачивают ловкие трюки у нас на глазах и одурачивают нас, по крайней мере, на время» [Shiller 2001, p. 76]. Но продолжим рассказ об идеях ле Бона.

Толпа опасна тем, что душою толпы (выражение ле Бона, но, по всей видимости, заимствованное у Сигеле и Тарда), а не только действиями правителей, порождается насилие: «Когда историки рассказывают нам, что Варфоломеевская ночь была делом короля, то они лишь указывают этим, что психология толпы им так же незнакома, как и психология королей. Подобного рода манифестации порождаются только душою толпы; самый абсолютный из монархов, самый деспотичный может только или ускорить их появление, или же замедлить их. Не короли создали Варфоломеевскую ночь, религиозные войны, и не Робеспьер, Дантон или Сен-Жюст создали террор. Во всех этих событиях действовала душа толпы, а не могущество королей» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 4].

По мнению ле Бона, могущество толпы пригодно только для разрушения. Закон толпы – это варварский закон. Цивилизации же создавались только узким кругом интеллектуальной аристократии, никогда – толпой. «В толпе идеи, чувства, эмоции, верования – все получает такую же могущественную силу заразы, какой обладают некоторые микробы» [Там же, кн. 2, отд. 2, гл. 3]. Как говорил Ленин, идея, овладевшая массами, становится материальной силой[44]. Московичи расшифровывает: «Идеи управляют массами, но масса с идеями неуправляема. Чтобы решить эту насущную задачу, произвести эту алхимию, необходима определенная категория людей. Они преобразуют взгляды, основанные на чьих-то рациональных соображениях, в действие всеобщей страсти. С их помощью идея становится материальной» [Московичи 1996, с. 163].

Кажется, что идеи овладевают толпой быстро, но это лишь видимость, и если так происходит, то, значит, почва подготовлена: «Действительно, некоторые идеи зачастую возникают в толпе и приводятся в исполнение с быстротой молнии, но это так лишь с первого взгляда, так как на самом деле этот взрыв всегда является результатом долгой предшествующей работы» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 1].

По мнению ле Бона: «…не факты сами по себе поражают народное воображение, а то, каким образом они распределяются и представляются толпе» [Там же, кн. 2, отд. 1, гл. 3]. Он фактически набрасывает концепцию эффективной пропаганды. «Идеи,– резюмирует ле Бон, – никогда не утверждаются оттого, что они точны, они утверждаются только тогда, когда с помощью двойного механизма повторения и заражения оккупировали области подсознания, где рождаются движущие силы нашего поведения. Убедить кого-либо – не значит доказать ему справедливость своих доводов, но заставить действовать в соответствии с этими доводами» [Московичи, 1996, с. 160]. Согласно ле Бону, чтобы пропаганда была эффективной, идеи должны быть: а) простыми и б) часто повторяемыми.

Поскольку толпа глупа, она не поймет слишком заумные или сложные по форме мысли: «Каковы бы ни были идеи, внушенные толпе, они могут сделаться преобладающими не иначе, как при условии быть облеченными в самую категорическую и простую форму» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 1, гл. 3]. И «в интересах вожаков позволять себе самые невероятные преувеличения» [Там же 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 5]. Как выразится Московичи: «достаточно вспомнить некоторые лозунги: “Свобода или смерть”, “Да здравствует Франция”... Формулы должны быть краткими, поражающими, такими как: “Пришел, увидел, победил” Юлия Цезаря или более близкое нам “Франция проиграла сражение, но не проиграла войну” – этим призывом 18 июня 1940 года де Голль вдохновил французов, павших духом… если враг у наших границ, слова “К оружию, граждане!” звучат как сигнал горна и становятся коллективным паролем. Имея минимум смысла, но вместе с тем повелительную форму, такое слово может многое утверждать, не заботясь ни о логике, ни о правде» [Московичи 1996, с. 187–188].

Повторяемость важна, поскольку «…часто повторяемая идея в конце концов врезается в самые глубокие области бессознательного, где именно и вырабатываются двигатели наших поступков» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 3]. Московичи расшифровывает: «С помощью повторения приказ, формулировка отделяются от личности вождя. Они живут собственной жизнью и обретают автономную действительность, подобно заговору или молитве. Затем они проникнут в подсознание и станут элементом коллективного верования. Этот процесс пойдет быстрее, когда толпу призовут отвечать вождю, как верующие отвечают священнику во время мессы и хором повторяют провозглашаемое слово, которое отдается громким эхом, повторяемое тысячами уст. С помощью повторения мысль отделяется от своего автора. Она превращается в очевидность, не зависящую от времени, места, личности. Она не является более выражением человека, который говорит, но становится выражением предмета, о котором он говорит. Клевещите, клевещите, что-нибудь непременно останется. Повторяйте, повторяйте, что-нибудь непременно останется, хотя бы молва. А молва, как и предрассудки, как и клевета, – это сила.

Утверждение и повторение имеют результатом коллективное внушение. Они сливаются в поток верований, которые распространяются со скоростью эпидемии. Заражение происходит тем быстрее, чем сильнее вызванные чувства и чем скорее действие соединилось, словно в коротком замыкании, с мыслью» [Московичи 1996, с. 191–192].

Кроме того, «повторение имеет двоякую функцию: будучи навязчивой идеей, оно также становится барьером против отличающихся или противоположных мнений. Таким образом, оно сводит к минимуму рассуждения и быстро превращает мысль в действие, на которое у массы уже сформировался условный рефлекс, как у знаменитых собак Павлова» [Там же, с. 190].

Раз толпа ведома, возникают и вожди (свято место пусто не бывает). Но чтобы зажечь толпу, вожак сам должен быть увлечен идеей: «Вожак обыкновенно сначала сам был в числе тех, кого ведут; он так же был загипнотизирован идеей, апостолом которой сделался впоследствии» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 3]. «Великие фанатики, увлекавшие душу толпы, Петр Пустынник, Лютер, Савонарола, деятели революции, только тогда подчинили ее своему обаянию, когда сами подпали под обаяние известной идеи. Тогда им удалось создать в душе толпы ту грозную силу, которая называется верой и содействует превращению человека в абсолютного раба своей мечты» [Там же, кн. 2, отд. 2, гл. 3]. Сравните у Московичи: «Сектантский фанатизм исходит от вождя, и любой великий вождь – фанатик. Массы заражаются фанатизмом с поразительной легкостью. Несокрушимая уверенность в себе фанатиков порождает безмерное доверие других. Они говорят себе: “Он знает, куда идет, тогда пойдем туда, куда он знает”» [Московичи 1996, с. 164].

Не всякий подходит на роль вожака. Толпа подчиняется вождю, пока боготворит его: «…для толпы надо быть богом или ничем» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 1, гл. 4].

Вот пример подходящего вожака: «Много раз мне приходилось наблюдать особенное состояние опьянения, которое овладевает даже самыми благоразумными англичанами при виде и общении с каким-нибудь пэром Англии. Они заранее уже любят его, лишь бы богатство его соответствовало его положению, и в его присутствии они все переносят от него с восторгом. Они краснеют от удовольствия, когда он приближается к ним или заговаривает с ними; сдерживаемая радость сообщает непривычный блеск их глазам. У них “лорд находится в крови”, если позволено будет так выразиться, как мы выражаемся, например, про испанца, что у него танцы в крови, про немца – что у него музыка в крови, и про француза – что у него в крови революция. Их страсть к лошадям и Шекспиру менее сильна, и они менее извлекают из нее наслаждений. Книга пэров имеет огромный сбыт и ее можно найти в самых отдаленных местах и у всех, так же как Библию» [Там же 1995, кн. 2, отд. 2, гл. 3 ].

Развивая идеи ле Бона, современные социологи говорят о том, что мы испытываем потребность в «погоне за экспертом» [Larrick, Soll 2003]. Возникает теория «пророков и простаков»: «Сколько бы ни доказывали, что пророков на свете не бывает, простаки всегда будут расплачиваться за их мнимое существование» [Armstrong 1980].

Хочу привести более современный пример выбора вожака – из мира моды. В книге «Модный Вавилон» («Fashion Babylon») английской писательницы Имоджен Эдвардс-Джонс есть сцена, в которой совладельцы английского дома моды (модельер, от чьего лица идет повествование, и ее партнер – опытный делец по имени Александр) поучают молоденькую ассистентку, кому она должна рассылать бесплатно вещи из коллекции haut couture, а кому – нет. А разговор этот возникает по той причине, что эта девушка (ее зовут Триш) пыталась отправить одной телезвезде платье в подарок, думая, что тем самым она обеспечивает дому рекламу. Но не тут-то было.

«Вчера я едва успел перехватить платье, отправляющееся к Кейт Торнтон из “Икс-фактора”.

– Кто это допустил? – спрашиваю я и мгновенно сосредотачиваюсь.

– Э... я... – мямлит Триш.

– Ты?

– Мне нравится ее передача. – Она слабо улыбается.

– Да, но это платье не для Кейт Торнтон!

– А в чем дело? – недоумевает Триш.

– Не всякая реклама хороша. Платье можно запросто загубить, если отдать его не тому человеку, – объясняет Александр.

Он, конечно, прав. В наши дни в мире моды все происходит с невероятной скоростью. Раньше уходило примерно полгода на то, чтобы знаковое платье перестало быть достоянием исключительно элитного рынка и стало доступным для знаменитостей второго ряда, но сейчас это – дело нескольких дней. Подтверждение тому – сапоги выше колена от Stella McCartney. В понедельник их надела Мадонна, а в пятницу – Виктория Бэкхем. Таким образом, сапоги отправились в небытие в течение недели. Фирмы наподобие Balenciaga постоянно выпускают новые варианты одной и той же сумочки, и причина отчасти в том, что предыдущие были скомпрометированы “неправильными” людьми. Можете себе представить, как Ролан кусал себе локти, когда увидел свое платье на Кэрол Уордерман из “Обратного отсчета”. За три месяца оно спустилось от Скарлетт Йоханссон, через Кэмерон Диас и Рэйчел Уайз, к Кэрол. В результате Скарлетт теперь обходит платье Galaxy за милю. В конце концов, такова, наверное, цена успеха…

– Итак, – объявляет Александр…

– Давайте примем такое правило: “Никаких компрометирующих знакомств”.

– Компрометирующих знакомств, – бормочет Триш, делая пометку в маленьком блокноте.

– Кто входит в эту категорию? – спрашиваю я.

– Все, кто ведет реалити-шоу, участвует в проектах наподобие “Острова любви” или спит с футболистом, – говорит Александр.

– Значит, никакой Колин Руни, или как там ее?

– Разумеется. Скажем ей “нет”, – отвечает Александр. – Она способна зарубить что угодно. Знаете, один мой приятель как-то был ее стилистом и говорил, будто парочка пиар-агентов отказалась ссужать ей одежду под тем предлогом, что им вернут весь товар.

– Правда? – изумляется Триш. – Хотя неудивительно. Она – типичная “жена футболиста”. Носит весьма пикантные платья – и это с ее ужасным желтым загаром и накладными ногтями. Кто ей сказал, что это красиво?

Могущество кинозвезд становится очень полезным, когда ты пытаешься сбыть какую-нибудь сомнительную вещь. Точно так же, как “неправильная” звезда может поставить крест на хорошем платье, так и “правильная” знаменитость, появившись на публике в заведомом барахле, заставит покупателей ринуться в магазины. В результате пиар-агенты всегда предлагают стилистам взятки, чтобы те помогли им спихнуть какой-нибудь неходовой товар. Предположим, в магазине висит шестьдесят юбок, которые никто не берет. Стилист надевает эту юбку на нужного человека, освежает ее красивым поясом, и все довольны. Магазин получает деньги, а стилист – прочие блага жизни: право первым порыться в новом товаре, приглашение на распродажу, стильную зимнюю куртку. К сожалению, все, что с этого имеет знаменитость, – фотография в журнале.

– Значит, договорились, – продолжает Александр. – В разряд сомнительных знакомых входят те, кто участвовал в “Большом брате” или “Икс-факторе”.

– Даже победители? – уточняет Триш.

– Особенно они, – подчеркивает Александр. – А также те, кто зарабатывает деньги, выставляя напоказ сиськи; те, кто появляется на страницах мужских журналов и расставляет ноги на всеобщее обозрение; те, кто раньше вел детские телепередачи, а теперь расхаживает по подиуму в бикини, – вроде Джоди Марш, Джордан и Ферн Коттон...

– Разве она вела не утренний канал? – спрашиваю я.

– Нет, это Ферн Бриттон.

– Так их две? – говорю я. – А в чем разница?

– В весовой категории, – парирует мой партнер.

– Что отвечать, если кто-нибудь из них позвонит? – спрашивает Триш.

– Ну... – Александр тянется через стол и берет карандаш.

– Можно просто сказать “нет”, – намекаю я.

– Вот этого делать нельзя, – говорит Александр. – Однажды они могут нам понадобиться. Если исправятся.

– Разве такое бывает? Когда-нибудь было?

– А Кайли? – напоминает он. – С помощью Майкла Хатченса она из девчонки в кудряшках превратилась в настоящую принцессу.

– Ты прав, – соглашаюсь я.

– И еще одна актриса из “Соседей”. Натали Имбрулья. За два года превратилась из подружки Майка в звезду.

– Да.

– В “Соседях” снимался даже Рассел Кроу – или, точнее, Расе ле Рок. Так его звали, когда он зажигал на школьных дискотеках у себя в Новой Зеландии.

– Ты слишком много знаешь, – вздыхаю я…

– Итак, что же мы будем им говорить? – настаивает Триш, нацеливаясь записывать.

– Что все вещи отправлены в Японию... – отвечает Александр.

Она записывает: “В Японию”.

–...и что пока там и останутся, – заканчивает он.

– Ясненько. – Триш захлопывает блокнот. – А если позвонят еще раз?

– Вещи все еще в Японии. Постоянно в Японии. Насовсем в Японии» [Эдвардс-Джонс 2008, с. 173–176].

Настроения толпы переменчивы, она может поменять как кумира, который перестал быть для нее богом, так и идеи, в которые верит. С толпой может случиться то, что с «нигилистом, историю которого нам рассказывает глубокий писатель Достоевский. Озаренный в один прекрасный день светом разума, этот нигилист разбил изображения божества и святых, украшавшие алтарь его часовни, потушил восковые свечи и, не теряя ни минуты, заменил уничтоженные изображения творениями философов-атеистов, таких как Бюхнер и Молешотт, и снова благоговейно зажег свечи» [Ле Бон 1995, кн. 2, отд. 1, гл. 4]. Смена кумиров редко проходит так мирно: «Верующие всегда с особенной яростью разбивают богов, которым поклонялись некогда» [Там же, кн. 2, отд. 2, гл. 3].

Суть теории ле Бона блестяще суммировал Московичи. По его мнению, первый, ле-боновский вариант психологии толп содержит следующие значительные идеи: «Толпа в психологическом смысле является человеческой совокупностью, обладающей психической общностью… Индивид действует, как и масса, но первый – сознательно, а вторая – неосознанно… Толпы консервативны, несмотря на их революционный образ действий. Они всегда кончают восстановлением того, что они низвергали… Массы, каковы бы ни были их культура, доктрина или социальное положение, нуждаются в поддержке вождя. Он не убеждает их с помощью доводов рассудка, не добивается подчинения силой. Он пленяет их, как гипнотизер, своим авторитетом. Пропаганда (или коммуникация) имеет иррациональную основу, коллективные убеждения и инструмент – внушение... Критический ум, отсутствие убежденности и страсти являются двумя препятствиями к действию. Внушение может их преодолеть, именно поэтому пропаганда, адресованная массам, должна использовать язык аллегорий – энергичный и образный, с простыми и повелительными формулировками. Политика, целью которой является управление массами (партией, классом, нацией)… должна опираться на какую-то высшую идею (революции, родины), даже своего рода идею-фикс, которую внедряют и взращивают в сознании каждого человека-массы, пока не внушат ее. Впоследствии она превращается в коллективные образы и действия» [Московичи 1996, с. 128–129].

Ле Бона и в меньшей степени Сигеле обвиняют в том, что на их идеях учились диктаторы-фашисты – Муссолини в Италии и Гитлер в Германии, которые поняли, что «преступную толпу» можно использовать в своих интересах, если ее направить в нужную сторону. Муссолини, например, заявил о том, что «настал час превратить толпу в партию» [Van Ginneken 1992, р. 42]. Дуче написал в своей автобиографии, что «Психология толпы» ле Бона – одна из самых заинтересовавших его книг, он даже вступил с автором в переписку (инициатором, по всей видимости, был все же сам ле Бон, а не Муссолини). В одном из писем ле Бон спросил Муссолини о том, как тот понимает демократию, на что последний ответил: «Это форма государственного правления, которая дает или пытается дать народу иллюзию того, что он владыка». В отношении Гитлера доказано, что целые куски «Майн кампф» заимствованы у ле Бона. Впоследствии Московичи определил политику как «рациональную форму использования иррациональной сущности масс» [Московичи 1996, с. 65–66]. Как сказал поэт, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется» [Van Ginneken 1992, р. 186][45].

Габриэль Тард – второй патриарх психологии толп – был провинциальным судьей и, как Сигеле, криминологом. В 1892–1893 и 1898–1899 годах он публикует четыре статьи, посвященные психологии толпы. Тард задается вопросом о том, как формируется толпа. «Каким таким волшебным способом так много людей – когда-то разобщенных и безучастных по отношению друг к другу – порождают солидарность, объединяются в намагниченную цепочку, выкрикивают одно и то же, бегут в одном направлении и действуют согласованно?» Его ответ: «В результате симпатии, источника подражания и жизненного принципа социальных тел» [Цит. по Van Ginneken 1992, р. 193].

Подражание – это ключевая идея Тарда. Как позже сформулирует Московичи: «в большинстве случаев мы предпочитаем один объект другому потому, что один из наших друзей уже его предпочитает, или потому, что предпочтение представляет заметное социальное значение. Как и дети, взрослые, когда они голодны, ищут те продукты, которые ищут другие. В своих любовных связях они ищут женщину или мужчину, которых любят другие. Они отвергают того или ту, кто нелюбим. Когда говорят о мужчине или женщине, что они желанны, это значит, что другие их желают. Не потому, что они одарены каким-то особым качеством, а потому, что они отвечают образцу, соответствуют моде этого момента… мы имеем те же вкусы, любим те же вещи и тех же людей. Мы ждем, чтобы нам сказали, что нужно ценить или любить, чтобы желать и приобретать эти предметы – большие американские машины или маленькие английские, отпуск у моря или в горах, стройных женщин или дородных и т. п.» [Московичи 1996, с. 315, 317]. На идеях Тарда о подражании строится «Теория праздного класса» Веблена, о которой мы поговорим в главе 11.

Тард различает рождение новых идей (инновацию) и их копирование – подражание или имитацию. Некоторые люди охотно подражают, а некоторые сопротивляются нововведениям. Для социума характерно и распространение нового (мода), и консервация устоев (традиция). Распространение инноваций зависит и от объективных причин, например их практической значимости, и от субъективных – психологических и социальных. Так, инновацию скорее воспримут те, кто находится ближе к источнику, имитировать поведение «сильных мира сего» (или, как сказали бы сейчас, звезд) будут охотнее, чем простых смертных.

Московичи так суммировал суть идей Тарда насчет инновации и имитации: «Человек, который изобретает, нарушает порядок вещей. Человек, который подражает, его восстанавливает. Первый совершил последовательные изменения, то есть эволюцию, второй – повторяющиеся монотонности, короче говоря, традицию, моду.

Другими словами, в недрах каждого дремлет овечья натура, заставляющая избегать страданий и риска изобретателя и просто с наименьшими затратами воспроизводить изобретение, которое потребовало значительной энергии. Понятно, что существа податливые позволяют себя увлечь кем угодно, если тот желает ими руководить. Он их гипнотизирует помимо прочего своим авторитетом. Само общество создает гипнотическую среду, сферу отпущенных на свободу образов и автоматизмов. Оно погружено в атмосферу иллюзий, которые история сохранила в своей памяти».

«Общественное состояние, – утверждает Тард, резюмируя свою концепцию, – как и состояние гипнотическое, – это не более чем разновидность сна: сон управляемый и сон под воздействием. Иметь лишь внушенные идеи и считать их спонтанными – вот иллюзия, свойственная сомнамбуле и точно так же общественному человеку». С помощью этих захватывающих сопоставлений Тард напоминает нам, что человек – это, вне всякого сомнения, социальное животное. Но он является таковым тогда и только тогда, когда он внушаем. Конформизм – вот первое социальное качество, создающее основу внушаемости. Благодаря ему из самых глубин появляются на свет мысли и чувства, о которых не ведает бодрствующий разум. Природа и организация общества благоприятствуют этому конформизму. Он объединяет людей и погружает их в туманный мир сновидений. Они подражают, подобно автоматам, они подчиняются, как сомнамбулы. И все вместе растворяются в огромном людском море» [Цит. по Московичи 1996, с. 203–204].

Как и его предшественники, Тард говорит о том, что в толпе подавляются высшие и разрастаются низшие инстинкты. Он задается вопросом «почему?», но ответ ищет не столько во взаимном влиянии однородных людей друг на друга, сколько во влиянии тех, кто ведет, на тех, кого ведут[46]. Ведущие зачаровывают ведомых своим обаянием. «Сколько великих людей, от Рамзеса до Александра, от Александра до Магомета, от Магомета до Наполеона, овладели таким образом народным духом! Сколько раз продолжительная фиксация такой блестящей точки, как человеческий гений или слава, заставляли впадать в каталепсию целые народы» [Цит. по Сигеле 1998, с. 5 0–51].

Тард был первым, кто заговорил о таком явлении, как общественное мнение. Возникновение общественного мнения, то есть мнения широких слоев населения, связано с развитием массовых средств информации. В описываемый период оно представляло собой широкое распространение газет. В 1880 году совокупный тираж газет Франции составляет 2,75 млн копий – это одна газета на 14 человек населения: в 1912 году – 9,5 млн копий (одна газета на 4,2 человека) [Van Ginneken 1992, р. 206]. Именно газеты становятся выразителями общественного мнения. Первым примером считается дело Дрейфуса. Коротко напомню, что французский еврей Дрейфус, сотрудник военного ведомства, был обвинен в шпионаже в пользу Германии, практически без доказательств осужден и сослан во Французскую Гвиану. «Доказательством» служила бумажка, найденная в мусорной корзине, из которой можно было заключить, что ее писал шпион. Дрейфус попал под подозрение из-за имени, звучавшего по-немецки. Свою виновность и авторство записки он отрицал. Дрейфуса не освободили, даже когда стало понятно, что после его заключения шпионаж продолжался, был найден второй подозреваемый и материалы, уличавшие его, причем новый подозреваемый даже признался, а офицер, сфабриковавший доказательства против Дрейфуса, покончил жизнь самоубийством! Дело Дрейфуса стало активно обсуждаться в прессе, которая разделилась на два лагеря – сторонников Дрейфуса и его противников. Тиражи антисемитской и антидрейфусовской газеты La Libra Parole достигли 500 тыс. экземпляров, а продрейфусовской L’Aurore – 300 тыс. В антидрейфусовскую «Лигу защитников французского отечества» вступило 100 тыс. человек. Эмиль Золя, который тогда находился на вершине славы, написал длинное обращение к президенту в защиту Дрейфуса и передал его L’Aurore. Ее редактор опубликовал обращение на первой полосе, вынеся в заголовок заключительные слова: «Я обвиняю!» Это обращение явилось шоком для нации, а Золя стал лидером общественного мнения. После Золя в защиту Дрейфуса выступили другие интеллектуалы страны. Противники ответили погромами еврейских кварталов в Марселе, Бордо, Анжере, Нанте, Руане, Дижоне, Лионе и других городах. На Золя подали в суд, и он вынужден был покинуть страну. Дрейфус был помилован только через семь лет и только новым президентом.

Вот как Московичи продолжает мысль Тарда о роли прессы в формировании общественного мнения: «С наступлением массового общества пресса становится первейшей основой мнений, которые распространяются мгновенно и без посредников во все уголки страны, даже по всему миру. Отчасти заменив разговор, она в какой-то степени господствует над ним. Пресса не непосредственно создает свою публику и влияет на нее, а именно посредством бесед, которые она стимулирует и порабощает, чтобы сделать их резонаторами. Вот как об этом говорит Тард: “Достаточно одного пера, чтобы привести в движение миллионы языков”» [Московичи 1996, с. 238]. «Тард превращает коммуникацию в разновидность внушения и сближает деятельность журналиста с воздействием гипнотизера… он вводит в психологию толп… быстро расширяющуюся область явлений коммуникации» [Там же, с. 201]. Ту роль, которую во времена Тарда в формировании общественного мнения играла пресса, в наше время можно отнести и к радио и телевидению.

По мнению Джаапа ван Гиннекена, одного из ведущих современных исследователей развития психологии толпы, на блестящую книгу которого «Толпы, психология и политика, 1871–1899» я в этом разделе несколько раз ссылаюсь, ранние исследования психологии толпы ле Бона, Тарда и других породили две линии в современной психологии. Одна – та, которая выросла из ле Бона, занимается деиндивидуализацией индивида в группе (толпе). Она представлена Леоном Фестингером, о взглядах которого мы будем подробнее говорить в главе 11. Другая – та, которая выросла из Тарда, занимается общественным мнением, теорией массовых коммуникаций, массовой культурой. Первая имеет большую объяснительную силу для «толп», которые физически собираются вместе, вторая – для рассеянных «групп» типа общественных движений. (Я же полагаю, что идеи Фестингера применимы для рассеянных групп в той же мере, что и для собравшихся под одной крышей. Но об этом позже.) Закончим на этом разговор о ранних теориях психологии толпы и посмотрим, как эти идеи преломляются для ситуации на финансовых рынках.

* * *

Законы манипуляции мнением толпы, о которых говорили Тард и ле Бон, никуда не делись и в наше время и в полной мере применимы для манипулирования инвесторами-непрофессионалами при принятии ими решений. Как пишет Марк Фабер «жизнь инвестиционной мании может поддерживаться гораздо больше, чем можно было бы подумать, умной пропагандой, которая нацелена на подогревание “энтузиазма” и “интереса” инвестирующей публики» [Faber 2008, p. 142].

Роберт Шиллер в своем бестселлере «Иррациональное возбуждение» приводит многочисленные свидетельства того, что средства массовой информации действуют по канонам этого жанра.

В частности, со ссылкой на исследование Джеймса Гамильтона он отмечает, что «на американском телевидении в течение последних десятилетий в вечерних новостях сокращается количество серьезных новостей, которые замещаются либо историями, либо практически полезными для зрителя новостями». Гамильтон связывает это с растущей конкуренцией новостного медийного бизнеса, конкурентное преимущество которого во все большей степени зависит от привлечения и сохранения маргинальных клиентов, которые не заинтереcованы в глубине понимания» [Shiller 2001, р. 44]. А вот как объясняет тот факт, что телевидение меняется к худшему, известный современный американский социолог, главный редактор журнала Newsweek Фарид Закария: «Сегодня не найдешь менеджера, который бы рискнул наскучить зрителю в течение одной минуты. Всех терроризирует пульт дистанционного управления телевизором» [Закария 2004, с. 256].

Похожие мысли есть и у Фабера: «Роль CNBC может быть понята в свете взглядов Гитлера об интеллектуальном уровне пропаганды. По Гитлеру, пропаганда должна быть нацелена на интеллект самых необразованных людей толпы, и чем шире массы, тем ниже должен быть уровень. CNBC, чьи прибыли зависят от количества зрителей, которых он может привлечь, должен любой ценой поддерживать интерес инвесторов к покупке и владению акциями, а также взращивать интерес публики к финансовым рынкам при помощи разного рода “хороших новостей”» [Faber 2008, p. 142–143].

Со ссылками на другие источники Шуровьески отмечает, что «во время наибольшего подъема на рынке выпуски CNBC смотрели семь миллионов человек, и, если вас в принципе интересовал фондовый рынок, это было неизбежно… CNBС было повсюду: операционный зал биржи и брокерские помещения – это само собой, но это и оздоровительные клубы, рестораны, цветочные магазины, нефтяные вышки, заводы, студенческие общежития, комнаты присяжных и тюрьмы.

CNBC обеспечивал круглосуточное освещение ситуации на рынке, постоянную бегущую строку с биржевыми курсами внизу экрана и регулярно поступающие последние новости с разных фондовых бирж. В определенном смысле телеканал был всего лишь вестником, позволявшим участникам рынка общаться друг с другом. Но по мере роста популярности CNBC возрастало и его влияние. Вместо обычных комментариев о состоянии рынков он начал (невольно) манипулировать ими. Не важно, что говорится на CNBC, после чего люди начинают активно покупать и продавать те или иные акции, – важен сам факт, что это говорится именно на CNBC» [Шуровьески 2007, с. 242].

Шуровьески рассказывает об одном научном исследовании реакции рынка на упоминание имени той или иной компании в новостях, а точнее в рубрике Midday Call. Исследование показало, что «цены почти моментально, в первые же пятнадцать секунд после появления в эфире этого фрагмента, поднимались… число сделок в первую минуту после выхода сюжета с упомянутыми акциями увеличивалось шестикратно. С одной стороны, темпы реакции свидетельствуют об эффективности рынка в плане распространения новой информации. Но исследование свидетельствует и о том, что инвесторы реагировали не на конкретное содержание информации. Пятнадцати секунд едва ли достаточно, чтобы решить, реально ли то, что утверждает CNBC, или нет. Для всех инвесторов (или спекулянтов) сюжет на CNBC стал сигналом о том, что кто-то обязательно воспользуется этими сведениями на торгах. Если вы знаете, что другие люди отреагируют на новости, единственным вопросом остается: кто успеет первым? (Фактически, если вы опоздаете, то в итоге потеряете деньги.) Дейтрейдер (day-trader) Кен Вольфф заявил в интервью для Business Week: “CNBC – это важный инструмент моментум-трейдинга[47]. Мы часто используем его в игре”. А обозреватель и бывший управляющий фондом хеджирования Джеймс Дж. Креймер так писал об утренней передаче CNBC под названием Squawk Box (“Репродуктор”): “Вы покупаете акции, если о них упомянули в Squawk”.

CNBC усугубила зависимый характер фондового рынка, поскольку бомбардировала инвесторов новостями о том, что думают другие инвесторы. До появления CNBC почти все свои сведения о коллегах инвесторы получали из сводок биржевого телеграфа. Поэтому, когда вы пытались угадать мотивы остальных участников торгов, между вами и рынком существовала некоторая дистанция. В новом мире доступных финансовых новостей ваши рассуждения более не нужны или даже невозможны. Вместо этого вам постоянно твердят о том, что говорят трейдеры и как чувствует себя рынок. Если вернуться к метафоре Кейнса[48], можно сказать, что CNBC целыми днями вещает о том, что говорят абсолютно все по поводу того, какие девушки являются самыми красивыми. Это усложняет и без того трудную задачу отдельного инвестора прийти к независимому суждению о том, какая девушка краше всех остальных. Очевидно, это становится особенно важным аспектом в те моменты, когда инвесторы проявляют стадное чувство. Например, в тот день, когда рынок резко падает, CNBC помещает на экране яркую надпись MANIAC MONDAY (“Безумный понедельник”), и каждое решение инвестора диктуется паникой, знак которой он видит на телеэкране перед собой. Все думают об одном, ибо трудно думать о чем-то ином, нежели о том, что делают другие» [Шуровьески 2007, с. 242–243].

Факты подтверждают, что для CNBC границы приличий не существовали. Вот пример из книги «Анти-Гринспен»: «Может ли цена акций когда-нибудь достигнуть слишком высокого уровня? Пузыревидение (Bubblevision [CNBC]) обсуждало, что Cisco может быть первой компанией, чья капитализация достигнет триллиона. Ну, при этой мании может случиться все (в этот момент капитализация Cisco составляла примерно 500 млрд долларов. – Е.Ч.). Но, ребята, весь мировой ВВП – только 30 трлн долларов. Может ли компания с выручкой в 12 млрд – или даже 15 или 20 млрд – в действительности стоить триллион, 3% мирового ВВП? ВВП США – только 9 трлн долларов, так может ли одна компания с выручкой такого размера стоить 1/10 экономики США?»[49],[50] [Fleckenstein 2008 р. 86].

В 1970–1980-е годы роль CNBC выполнял популярный журнал Money, посвященный инвестированию денег, подписка на который измерялась сотнями тысяч копий. «Как превратить 50 тыс. долларов в 250 тыс. долларов всего за пять лет», «Как начать инвестировать… и делать это правильно», «Новые миллионеры» – таковы были заголовки журнала, предполагавшие, что любой американец, начав инвестировать, может разбогатеть. «У нас было много чрезмерных упрощений», «меня беспокоило, что инвестирование выглядело более простым, чем оно было на самом деле», «нам не позволялось писать негатив», «журнал избегал говорить о некоторых отрицательных моментах персонального инвестирования», «журнал делал вид, что предлагал что-то дельное, а на самом деле – расфуфыренную пустышку» – так отзывались о происходившем сами журналисты [Nocera 2004, р. 282].

Как говорит Шиллер, «реклама – по большей части это не представление важных качеств продукта, а простое напоминание о продукте и его образе. С учетом того факта, что средства массовой информации уделяют все большее внимание теме инвестиций, бум на фондовом рынке должен являться не большим сюрпризом, чем рост продаж последней модели спортивного автомобиля после массированной рекламной кампании» [Shiller 2001, р. 44]. Приемами эффективной пропаганды пользуются и продавцы акций: «Те, кто продает акции публике, обычно рассказывают об акциях историю, живенькую историю о пути компании, сущности ее продукта и о том, как публика использует этот продукт. Специалисты по продажам нечасто начинают рассуждать о вероятностях или других цифрах, или о том, является ли цена справедливой в сопоставлении с будущими дивидендами и денежными потоками» [Shiller 2001, р. 150].

Шиллер также отмечает, что «одна из причин того, почему фондовый рынок США так влияет на другие рынки, кроется в английском языке, который стал мировым языком» [Shiller 2001, р. 104].

В полном смысле применима к надуванию финансовых пузырей и идея о вожаке стаи (или баране-провокаторе?). Марк Фабер высказывает весьма оригинальный взгляд на роль лидера в развитии мании. Он, отталкиваясь от Фрейда, считает, что первичные лидеры финансового рынка – это идеи (см. главу «Анатомия финансового пузыря» в той части, где я рассуждаю о «новом мире»), а несущие их индивиды – вторичные лидеры: «Из-за сильной привязанности толпы к лидеру потеря лидера или потеря престижа лидера обычно ведет к панике. Фрейд… объясняет, что толпа может быть движима и идеями, а люди, которые их представляют, становятся “вторичными лидерами”». Сравните это с мыслью известного американского управляющего деньгами, сторонника концепции стоимостного инвестирования Дэвида Дремана о том, что первым условием финансовой спекуляции является «создание образа бесконечного богатства», вокруг которого собирается толпа [Dreman 1998, р. 370]. Примерно то же самое имеет в ввиду и Роджер Ловенштейн, известный американский финансовый журналист, когда утверждает, что «падение Enron было отражением его подпорченного имиджа» [Lowenstein 2004, р. 181].

Кажется, что так и происходит во время инвестиционных маний. Идея «больших прибылей» – движущая сила мании, а лидеры корпораций, успешные инвесторы, главы центробанков, министры финансов и спекулянты, которые наслаждаются большим престижем и о которых пишут в журналах и интервью с которыми показывают по телевидению, являются «вторичными “лидерами”» [Faber 2008, р. 139]. Пожалуй, не ошибусь, если скажу, что на роль «вожака стаи» в последние годы больше всех претендует Алан Гринспен. Он сделался фигурой, вызывавшей полное доверие инвесторов, которые думали, что при Гринспене с рынками ничего не случится[51]. Кстати, Фабер еще в 2001 году предсказал, что на вере в Гринспена инвесторы потеряют [Там же, р. 250].

Как пишет Махар, во время интернет-бума «большинство инвесторов получали инвестиционные советы из средств массовой информации, и они предпочитали верить, что Эбби Коэн (Abby Cohen), Мэри Миккер (Mary Meeker), Генри Блоджет (Henry Blodget) и даже Бартон Биггз (Barton Biggs)…[52] говорили прямо для них. По большому счету, финансовая пресса ничего не сделала для того, чтобы рассеять эту иллюзию. Средства массовой информации нуждались в гуру – они придавали финансовым новостям колорит и убедительность. Они делали их волнующими. Они делали их актуальными. Они делали их новостями» [Mahar 2004, р. 300].

Шиллер, со ссылкой на знаменитые эксперименты американских психологов Эша (Asch) и Милгрема (Milgram), объясняет, что авторитеры способствуют синдрому чрезмерной уверенности инвестора со всеми вытекающими отсюда последствиями: «Люди полагаются на авторитеты при выработке своих собственных мнений. Потом, сильно уверовав и в свои мнения, переносят уверенность в авторитетах на уверенность в своих мнениях» [Shiller 2001, р. 159].

В исследовании роли гуру в раздувании пузырей мне интересны два вопроса. Первый: на какой стадии бараны-провокаторы вступают в игру: с самого начала, то есть сами придумывают пузырь, или они просто носом чуют тенденции и их провоцируют? Было бы очень интересно покопаться в этой теме поглубже. Второй – возможная роль «коллективного провокатора» в игре «профессионалы против чайников». Имеет ли место такая игра? Каким способом профессионалы координируют свои действия (почему все аналитики дружно кричали, что нефть зашкалит за 200 долларов за баррель и в какой момент они начали это делать)? Что мотивирует высказывать одинаковые мнения? Кое-какие рассуждения по этому вопросу вы найдете в главе 16 «Модели финансовых пузырей».

* * *

В заключение этой главы – цитата. Пока вы ее читаете, попытайтесь угадать, откуда она. Вы можете предположить самое невероятное.

«О толпе наговорили кучу всяких разных вещей. Толпа не имеет разума. Толпа примитивна; толпа ведет себя варварски; толпа ведет себя по-детски. Толпа непостоянна, капризна. Толпа – грязные люди без имени (Кларендон). Толпа – безымянное чудовище (Габриель Тард). Толпа – дикое животное (Александр Гамильтон, Ипполит Тайн, Сципион Сигеле). Толпа подобна стаду овец (Платон), стае волков (Платон), лошади – послушной, когда стоит в стойле, и дикой, когда ее выпускают на волю. Толпа подобна огню, получившему свободу, уничтожающему на своем пути все, и в конце концов – самое себя (Томас Карлайл). Толпа находится в состоянии лихорадки, делирия, гипноза (Гюстав ле Бон). Толпе нет дела до теории Дарвина. Толпе нет дела до теории Фрейда. Толпа убила Сократа; толпа убила Христа. Толпа убивает – штурмуя Бастилию, Зимний дворец, на улицах Вены, в грязных переулках Сойето.

А из кого состоит толпа? Из хулиганов, бродяг, безработных, преступников (Тайн). Из психопатов, неврастеников, буйнопомешанных (ле Бон). Из грязной каймы, оседающей на стенках после кипячения (Гиббон). Из великих варваров (Гитлер) и банального рабочего класса, который требует только хлеба и зрелищ (опять-таки Гитлер). Из людей, повинующихся импульсам не головного, а спинного мозга (ле Бон). Из тех, кому чужды интеллигентность, способность мыслить самостоятельно, здравый смысл, из людей, легко подчиняющихся чужому влиянию, влиянию провокаторов, коммунистов, фашистов, расистов, националистов, фалангистов и шпионов. Из людей, жаждущих повиноваться (ле Бон), желающих подчиняться (Фрейд). Толпа нуждается в управлении. Толпе нужен вождь – отец, шеф, тиран, император, командир. Ей нужен Гитлер, ей нужен Муссолини. Толпа – пациент, которому нужен доктор, человек на сеансе гипноза, которому нужен гипнотизер. Толпа – это масса, она хочет, чтобы ею манипулировали, контролировали ее, вели.

Толпа – это не мы.

Но кому принадлежат все эти метафоры? Фрейду, Бурку, историкам Французской революции, деятелям XIX столетия, журналистам? То есть кто рассказывает нам, что есть толпа? Не сама же толпа – толпа не рассказывает историй. Наблюдатели за толпой, те, кто наблюдал за ней, как вы наблюдаете за чем-нибудь, глядя из своего окна? Эдмунд Бурк переехал в Лондон и знал о революции с чужих слов. Ипполит Тайн о Парижской Коммуне узнал из английских газет, а потом читал лекции о ней в Оксфорде. А единственная толпа, которую видел Гюстав ле Бон,“создатель теории толпы” – это, похоже, толпа спешащих за покупками парижан. Кроме того, свою теорию ле Бон обильно подкрепил пассажами из Сципиона Сигеле, Габриэля Тарда и (неизбежно) Ипполита Тайна. Фрейд, два года спустя после окончания Первой мировой с ее разгулом национализма и антисемитизма создавший собственную теорию толпы и ее лидеров, основывал ее на трудах “непревзойденного” Гюстава ле Бона.

История толпы – это история страха: страха стать жертвой, страха потери имущества, страха террора (и Террора тоже); этот страх настолько силен, что ему просто необходимо дать имя – чтобы чувствовать себя в безопасности. Теории толпы – наглядный пример политики насилия и его социологии. С их помощью мы объясняем революции и свое эго. Они говорят, где причина, а где следствие, рассказывают нам о подавлении, жестокости, несправедливости, тюрьмах и пытках, цене хлеба, потере земли, эксплуатации, последствиях механизации и дегуманизации человечества. Теории толпы объясняют нам о толпе и насилии все – правильные посылы все время приводят к правильным результатам. Теории толпы объясняют, почему – неустанно, шумно, так громко, что страх больше нам не страшен. Но теории толпы крайне редко объясняют нам, что: что происходит, когда начинается “махач”, что такое страх, как это – быть частью толпы, быть одним из ее создателей».

Это была цитата из книги американского журналиста Билла Буфорда «Английская болезнь»… об английских футбольных болельщиках. Привела я ее не для демонстрации идей (с которыми я, впрочем, согласна), а в качестве примера того, как широко могут быть применимы теории психологии толпы…

ГЛАВА 7. ФИНАНСОВЫЕ МАНИИ В АНГЛИИ В КОНЦЕ XVIII – СЕРЕДИНЕ XIX ВЕКА

Следующие две главы посвящены инвестиционным маниям конца XVIII – середины XIX века в Англии и США. Они связаны в основном с инвестициями в инфраструктурные проекты – каналы, «автомобильные» и железные дороги. В США и Англии процессы идут схожим образом, но Англия, как ведущая экономическая держава этого времени, опережает США примерно на 50 лет. Чтобы не повторяться, на примере Англии мы подробнее поговорим о железнодорожной мании, а на примере США – о строительстве каналов и дорог. Заодно стоит упомянуть «серебряную лихорадку» в Калифорнии в 1840–1850 годах и бум фермерских хозяйств на западе США в 1880-е годы. В «английской главе» речь также пойдет о первом буме на рынке ценных бумаг развивающихся стран – латиноамериканских, имевшем место в Великобритании в 1820-х годах. Однако нужно отметить, что на протяжении XIX века развивающимся рынком для британских инвесторов были и сами США, где англичане «закопали» многие миллионы фунтов.

Мои читатели, наверное, знают, что крах 1929–1932 годов на несколько десятилетий отбил у американцев охоту играть на фондовом рынке. Примерно такое влияние на английское инвестиционное сообщество оказал и крах рынка акций «Компании Южных морей». Он случился в 1720 году, а новая спекулятивная волна возникла лишь в 1790-е годы, то есть 70 лет спустя. Связана она была со строительством каналов.

Первый канал протяженностью 30 миль был построен в Англии в 1767 году, он связывал поместье герцога Бриджуотерского под Манчестером с небольшим специализировавшимся на ткачестве городком Ранкорн на юго-западе от поместья. Это не было техническим прорывом. Еще в Древнем Риме строили водные акведуки. Но каналы повлияли на экономическое развитие страны, удешевив транспортировку угля, сельхозпродукции и промышленных товаров. За 20 последующих лет было построено тысячи миль каналов. Инвесторы в первые каналы получили очень высокую доходность на капитал. Каналы были очень прибыльны, платили высокие дивиденды, котировки их акций росли. Идея строительства каналов также была с воодушевлением принята в обществе. За 20 лет более 50 парламентских указов призвано было регулировать строительство и работу каналов[53]. Спекуляция акциями каналов широкими кругами населения началась в начале 1790-х годов. Собрания пайщиков проходили в чистом поле, на постоялых дворах и даже в церквях – настолько модной стала эта тема. Пик спекуляции пришелся на зиму 1792–1793 годов. Газеты пестрели объявлениями брокеров, объявлениями о собраниях акционеров и таблицами цен акций. Акционеры одного из каналов даже придумали девиз для компании, заимствовав его у Горация: «Пусть на вас рекой польется золото» (дословно: пусть поток удачи покроет вас золотом). Но 21 января 1793 года во Франции судили и казнили короля Людовика XVI, и эта страна объявила войну Великобритании и Нидерландам[54]. Рынок акций встал, цены обвалились. Война оказалась катализатором этого процесса, но у него были и реальные экономические причины. Первые каналы строились в основном крупными землевладельцами, которые четко представляли себе, какой экономический эффект они дадут, и доходность инвестированного капитала достигала 50%. Более поздние проекты не были экономически обоснованными, и доходность капитала там составляла лишь около 5%, что было сопоставимо с доходностью «безрисковых» государственных облигаций. Мания строительства каналов оказалась прелюдией к гораздо более масштабному буму железных дорог, но, раз мы движемся в хронологическом порядке, сначала поговорим о латиноамериканских долгах.

ЛАТИНОАМЕРИКАНСКАЯ МАНИЯ 1822–1825 ГОДОВ

Что такое Англия и Шотландия 1820-х годов? В Европе закончились наполеоновские войны, длившиеся с 1803-го по 1815 год. В 1817-м страна преодолела экономическую депрессию, вызванную войной. В обществе появились надежды на лучшую жизнь.

Англия понесла в войнах с Францией колоссальные потери. Но с другой стороны, по окончании войн она испытала не меньший приток капитала с континента. В том числе и потому, что в стране существовали финансовые институты, которые могли эти деньги разместить. Лондон становится европейским финансовыми центром, в него перемещается финансовая активность из Амстердама. В 1819 году отменены ограничения по обмену английских банкнот на золото, введенные законодательным путем еще в 1797 году, чтобы помочь Банку Англии, который в военные годы не располагал достаточным количеством золота [Bagehot 2005, р. 44]. Банк Англии котирует государственные облигации Британии, выпускает банкноты, обеспеченные золотом и серебром, которые принимают повсеместно, дает кредиты, принимает депозиты. Активно работает созданный еще в 1762 году банк «Бэринг» (Barings), в 1811 году основан банк Ротшильда. Другие известные банки – Kleinwort, Hambro, Warburg, Shroeder, Morgan. Все они занимаются размещением ценных бумаг – акций и облигаций. Еще в 1773 году построено здание биржи, в нее постепенно перетекает торговля бумагами, которую раньше вели в кофейнях. Торговлю акциями на бирже начинают регулировать. И если раньше спекуляция была уделом профессиональных трейдеров, то к 1821 году в игру с ценными бумагами вовлекаются и непрофессионалы. Газеты пестрят деловыми новостями, финансовыми советами, репортажами из Сити и даже рекомендациями по покупке акций.

В 1820-е годы спекуляция сдвигается в сторону торговли иностранными бумагами. Этому есть свое объяснение. Резкое сокращение расходов бюджета в связи с окончанием войны позволяет снизить государственный долг, который в ходе конфликта достиг 700 млн фунтов. Снижение долга означает, что государство может платить более низкие проценты по своим облигациям. В 1822 году объявлено о конвертации 5%-ных консолей, обращение которых прекращается, в 4%-ные. Большинство инвесторов от сделки отказываются, и им выплачивают полную стоимость бумаг живыми деньгами. На рынке оказывается 3 млн свободных средств, которые нужно куда-то вложить. Вложения в акции кажутся поначалу слишком рискованными, да и выбор по-прежнему невелик. Тогда инвестиционные банки и публика обращают свое внимание на иностранные облигации. Еще в 1817 году банк «Бэринг» разместил облигационный займ потерпевшей поражение Франции в размере 28 млн фунтов; он предназначался для выплаты репараций Англии. Инвесторам были предложены пятилетние облигации, номинированные во франках, с номинальной процентной ставкой в 5% и ценой размещения в 85% от номинала. Вскоре банк Ротшильда разместил пятимиллионный займ Пруссии. Он был номинировал в стерлингах, номинальная ставка составляла 5%, а цена размещения – 72% от номинала. Оба выпуска пользовались колоссальным успехом. За ними последовали займы России, Австрии, Дании и Испании.

Но на этот раз все самое интересное начинает разворачиваться на латиноамериканском фронте. В первые два десятилетия XIX века в Центральной Америке и северной части Южной в результате освободительных войн под руководством Симона Боливара целый ряд государств вышли из колониальной системы Испании и стали независимыми – это Венесуэла, Гаити, а также Большая Колумбия, объединявшая территории нынешних Боливии, Колумбии, Панамы и Эквадора. В 1811 году независимость провозгласил Парагвай, в 1812-м ее получила Бразилия, в 1816 году самостоятельной стала Аргентина, в 1821-м – Чили и Перу, а в 1828-м – Уругвай, который отделялся уже от Бразилии, а не от Испании или Португалии. В 1825 году эти страны были признаны Англией как самостоятельные государства. Как утверждают историки, это было сделано в ответ на оккупацию Францией Испании – для ослабления последней.

В 1822 году Колумбия решает разместить займ этой страны на 2 млн фунтов. Срок обращения – 22 года. Купонный доход по этому займу – 6% годовых. В Англии официально запрещено размещать долговые бумаги с купонным доходом выше чем 5%, но этот запрет обходят. Выпуск официально размещается в Париже, а фактически – в Лондоне. Цена размещения – 84% от номинала. Возможна рассрочка, а те, кто платит сразу, получают еще большую скидку к номиналу. Организаторы выпуска уверяют инвесторов, что выплаты по займу обеспечены государственной монополией на колумбийском табачном рынке, доходами от золотых, серебряных и соляных шахт, «которые вскоре будут запущены на полную мощность», и экспортными и импортными пошлинами. У вновь созданного государства нет кредитной истории, но нет и особых долгов (весь долг не превышает 2,5 млн фунтов), а его ресурсная база и в самом деле богатая. Бумаги распродаются на ура, займ переподписан. Размещение происходит в марте 1822 года. «Официальных» торгов в Англии нет, но неофициальные сделки все же идут. Цена бумаг вскоре подскакивает до 92, 95, а затем и 97% от номинала.

Это вдохновляет и другие латиноамериканские страны. Уже через два месяца облигационный займ размером 1 млн фунтов предлагает Чили. Процентная ставка – 6%, цена размещения – 70% номинала. Срок обращения – 20 лет. При этом купить бумаги можно, уплатив 10%-ный первоначальный взнос (правда, действует ограничение на максимальную сумму – 500 фунтов в одни руки). Займ обеспечен секьютиризированными (то есть заложенными) в Банке Англии доходами страны, создается и фонд погашения (по-английски – sinking fund). Займ размещается удачно, бумаги растут в цене до 72% от номинала в первые же часы торгов, а вскоре цена достигает 88%. Следующей на рынок выходит Перу. История примерно та же: 1,2 млн фунтов, купон 6%, 75% от номинала, гарантии, как и у Чили. Спрос на перуанские бумаги так высок, что в день их размещения на бирже случаются беспорядки. Цена подскакивает до 88–90% от номинала[55].

Не полностью оплаченные бумаги, как акции, так и облигации, в то время назывались скрипы (по-английски – scrips, сокращение от subscription – подписка). Скрипы были котируемыми, как и сами облигации. Когда рыночная цена облигаций растет, скажем, с 80 до 84%, те, кто внес первоначальные 10%, или 8 фунтов, могут продать скрип за 12 фунтов. Это 50%-ная доходность за несколько дней. Как мы видим, опять свою роль в раздувании спроса играют выгодные условия рассрочки.

Несмотря на всеобщую эйфорию, самые консервативные газеты высказываются об этих выпусках критично. Они упоминают о том, что Южная Америка слишком далеко от Британии, о ее богатствах известно от предпринимателей и купцов, которые в те годы работали «неофициальными корреспондентами» газет, и из проспектов облигационных выпусков, которые были подготовлены заинтересованными лицами. Южная Америка прошла через жесточайший конфликт, правительства только что созданы, и ни одно из государств не признано Британией [Sinсlair 2004, р. 62]. Отмечают и тот факт, что большая часть валютных доходов – это таможенные пошлины, и морская блокада тут же лишает страну поступлений.

В конце 1821 года в Лондон приезжает его высочество Грегор (как он себя называл), правитель маленького государства территории Пойес на границе с Никарагуа. Его цель – продать права на землю, права на организацию военных форпостов и титулы британской знати и стимулировать эмиграцию в страну. Он обнаруживает, что в Сити повышенным спросом пользуются выпуски иностранных долгов, и тут же решает разместить облигационные ценные бумаги.

Его высочество Грегор заказывает и издает в Лондоне детальный 350-страничный путеводитель о стране в дорогом кожаном переплете, предназначенный и для инвесторов в облигации, и для колонистов. Согласно путеводителю, независимая территория Пойес находится «в Гондурасском заливе, в трех-четырех днях морского пути от Ямайки, в 30 часах езды от британского поселения Белиз на Юкатане и в восьми днях от Нового Орлеана, США» [Sinclair 2004, р. 6]. Реки Пойеса судоходны, а гавань способна принять суда с осадкой 25 футов[56] [Там же, р. 69]. Пойес, как говорят, – «одно из самых здоровых и красивых мест на земле». Климат умеренный, не столь жаркий, как в других местах на тех же широтах, поскольку весь год, за исключением нескольких месяцев, с моря дует легкий бриз. Леса Пойеса обильны, земли богаты минералами, а воды – рыбой. «За один день охоты или рыбной ловли индеец может снабдить свою семью на неделю кабаниной, мясом черепахи, рыбой и устрицами» [Там же, р. 16]. Почва очень плодородная, в год можно снять три урожая кукурузы [Там же, р. 66]. В Пойесе растет дикий хлопок, а хлопок – это востребованный английскими текстильными фабриками товар. Для того чтобы создать хлопковую плантацию, нужно вложить 150 фунтов, при этом уже в первый год они принесут 100 фунтов чистого дохода. Если же взять кредит и вложить только 30 фунтов собственных денег, то, выражаясь современным языком, доходность акционерного капитала возрастет, чистая прибыль на собственный капитал достигнет 40 фунтов в год [Sinclair 2004, р. 1 9–20]. Заработать можно и на торговле красным деревом, которое в Пойесе в 1,5 – 2,5 раза дешевле, чем в соседнем Белизе [Там же, р. 70]. Столица этой страны, город Сент-Джозеф, основана британскими колонистами еще в 1730 году. В городе имеются оперный театр, королевский дворец, кафедральный собор, театр, здание парламента и банк. Все здания построены в стиле барокко. Газетные статьи воспевают прекрасный край, в его честь даже сочиняются песни.

Пойес предлагает облигации сроком на 30 лет с 6%-ным купонным доходом. Цена размещения – 85% от номинала, объем выпуска – 200 тыс. фунтов[57]. Покупать бумаги можно в рассрочку. При подписке уплачивается 15%, остаток – равными долями примерно через три и четыре месяца. Цель займа – финансировать создание новых поселений. Займ обеспечен всеми доходами государства, в частности от продажи земли колонистам. Размещение состоялось 23 октября 1822 года, то есть после успешных размещений Колумбии, Чили и Перу.

Его высочество Грегор успевает вскочить в последний вагон уходящего поезда. Уже в ноябре на рынке возникают сомнения относительно надежности латиноамериканских выпусков. Это связано с тем, что правительство Колумбии делает заявления о том, что оно сомневается в легитимности колумбийского займа, намекая, что его представитель в Лондоне Антонио Зеа превысил полномочия[58]. К тому же Зеа неожиданно умирает. Ползут слухи и том, что столица Перу вновь захвачена испанскими войсками. Озабоченность инвесторов перерастает в панику, которая перекидывается с колумбийского на чилийский и перуанский займы. Пойес это пока не затрагивает. Во-первых, выпуск по объему маленький; во-вторых, он одобрен самим правителем страны; в-третьих, правитель этот сам находится в Англии; в-четвертых, займ не рос в цене и не торговался выше цены размещения. Но к декабрю колумбийский займ падает с 97 до 69% от номинала, а займ Пойеса – до 67%. Ситуацию усугубляет новая война – на этот раз Франция объявляет ее Испании. Это может привести к новой колонизации латиноамериканских стран. Инвесторы несут убытки, некоторые, вложившиеся по-крупному, объявляют себя банкротами.

Однако рынок иностранных долгов на этом не умирает. Ситуация понемногу нормализуется. В 1823 году размещаются облигации Австрии и Португалии, в 1824-м – Бразилии (1,2 млн фунтов), Буэнос-Айреса (1 млн фунтов), Мексики (3,2 млн фунтов), Колумбии (4,3 млн фунтов), а также Греции и Неаполитанского королевства, в 1825 году – Бразилии (2 млн фунтов), Мексики (3,2 млн фунтов), Перу (616 млн фунтов), Центрально-Латиноамериканской конфедерации[59] (163 млн фунтов), а из европейских стран – Дании и Греции. Некоторый толчок рынку дало признание независимости латиноамериканских государств США в 1822-м и Британией в 1825 году.

Общий номинальный размер предложенных к размещению латиноамериканских бумаг в 1822–1825 годах оценивается примерно в 20 млн фунтов, реальные объемы размещения меньше, так как вторые выпуски одной и той же страны обычно подразумевали рефинансирование части первого: кроме того, не все выпуски были полностью размещены – часть осела на «книжках» инвестиционных банков. В любом случае общий объем латиноамериканских бумаг был незначительным по сравнению с размерами долга самой Англии, обращавшегося на рынке.

А между тем в начале 1823 года в Пойес – страну «с райским климатом», где участки земли продавались за гроши, собрались переселяться 200 колонистов. Среди них были доктора и юристы, банковские служащие, фермеры, лавочники, ремесленники (ювелир, мебельщик), слуги. Фермеры продали свои земли, чтобы купить «необычайно плодородные земли» в Пойесе. Банкирам, докторам и юристам обещано, что они станут местной правящей элитой. Лавочники, ремесленники и клерки надеются на повышение социального статуса. Один эмигрант даже планирует открыть театр. Многие из поселенцев поменяли деньги на доллары этой страны, которые были напечатаны в Эдинбурге.

Когда колонисты подплывают к берегу этого крохотного государства, они никак не могут найти город. Возможно, он расположен выше по течению реки, но и экспедиция туда ничего не обнаруживает. Местность болотистая, белых людей нет, за исключением двух переселенцев из США, вокруг поселения недружественных местных индейцев. К тому же скоро начнется сезон дождей. Не буду углубляться в детали, но оба корабля, доставившие колонистов, в силу стечения обстоятельств ушли обратно. Помощь приходит со стороны белизских купцов, которые вывозят колонистов в Белиз на своих кораблях. Многие гибнут в пути или по прибытии на место, в основном от местных болезней – тропической малярии и лихорадки. Из 200 поселенцев только каждому четвертому удается вернуться в Британию. Те, кто выжил, лишаются всего оставшегося имущества. Большую часть они потеряли еще в Англии, когда обменяли средства, вырученные за проданные дома и землю, на «фантики» Пойеса, а то имущество, что они взяли с собой в Америку, было продано в счет компенсации затрат Белиза на спасательную операцию.

К этому времени правитель территории уже скрылся со всей семьей и деньгами во Франции. Он тоже практически ничего не заработал. Во-первых, при размещении займа была предусмотрена рассрочка платежа. Инвесторы в облигации внесли только первые 15% суммы, оставшиеся деньги, подлежавшие уплате в январе и феврале 1823 года, уже не пришли. Продажа земли в Пойесе шла активно, всего было заключено 500 сделок, но велики были и затраты на печать рекламных проспектов, открытие офисов в Лондоне и Эдинбурге, зарплату агентов. К тому же снаряжение экспедиций очень дорого обходилось: нужно было зафрахтовать корабль и обеспечить колонистов всем необходимым на время пути и первый год жизни в поселении.

На примере облигаций Пойеса можно прекрасно проследить, как современные авторы сгущают краски, утверждая, что инвесторы лихо клюнули на слишком очевидное мошенничество, тогда как на самом деле в режиме реального времени в этом было не так-то просто разобраться. Так, Эдвард Чанселлор, автор в целом очень добротной и полезной книги «Пусть дьяволу достанется последнее…», примерно так рассказывает о том, кто его высочество Грегор и как он создал свое государство. Настоящее имя этого человека – сэр Грегор Макгрегор, он шотландский авантюрист, ветеран наполеоновских войн. Макгрегор подался в Венесуэлу из-за многочисленных неоплаченных долгов. В Англии Макгрегор уверял, что он якобы служил в армии Симона Боливара и был героем борьбы Латинской Америки за независимость, а земли и титул правителя были ему пожалованы за военные заслуги. На самом деле в Америке он не воевал, и если в Англии он выдавал себя за латиноамериканского героя, то в Америке – наоборот, за европейского. Там он именовался «рыцарем португальского ордена креста». Макгрегор создал свое «государство», напоив местного индейского вождя. «Город» Макгрегор назвал в честь своей жены Жозефы [Chancellor 2000, р. 96–97].

Попробуем разобраться. Из серьезного современного исследования аферы Макгрегора, проведенного английским журналистом Дэвидом Синклером (David Sinclair), который работал с архивными документами, мы узнаем следующее:

• Макгрегор в Южной Америке действительно сражался в армии Симона Боливара и там был национальным героем. Об этом свидетельствует, например, тот факт, что когда он вернулся в Венесуэлу после краха своей затеи с облигациями Пойеса, то был принят самим президентом страны, его генеральское звание было подтверждено, и ему была назначена генеральская пенсия. Когда Макгрегор умер в Каракасе в 1845 году, он был похоронен с воинскими почестями [Sinclair 2004, р. 308].

• Макгрегор был женат на двоюродной сестре самого Симона Боливара, то есть был лицом из первого круга национального латиноамериканского героя.

• Земля Макгрегору действительно была подарена индейским вождем, который контролировал Москитное побережье. Оно не было колонизировано ни испанцами, ни португальцами, ни англичанами, поскольку эта территория была мало пригодна для проживания. Получается, что местный вождь был ее полноценным хозяином и имел на такой подарок полное право. Это дарение было даже зарегистрировано Макгрегором в Англии [Sinclair 2004, р. 80], правда, не до конца ясно, какую юридическую силу эта регистрация имела. Вождь, конечно, «отписал» Макгрегору кое-какую землю, не предполагая, что тот планирует основать на ней «независимое государство». Когда же вождь узнал о попытках это сделать, он аннулировал дарение земли, но случилось это уже много позже.

• И наконец, в 1720-х годах, когда англичане попытались колонизировать эту территорию, они действительно основали там поселение Сент-Жозеф. Через столетие от него мало что осталось, но совпадение этого географического наименования с именем жены Макгрегора – это чистая случайность.

Все это конечно же не отрицает того факта, что Макгрегор был авантюристом, а размещение облигаций Пойеса – это мошенническая схема, которые всегда возникают на пике пузыря. Но ситуация была не столь тривиальной, как ее пытаются сейчас представить некоторые исследователи. Кроме того, возможно, преувеличивается и успех подобных размещений. Чанселлор утверждает, что выпуск облигаций Пойеса оказался очень успешным, объем выпуска составил 600 млн фунтов, бумаги даже котировались с премией к рынку [Chancellor 2000, p. 96–97], а Синклер и научные источники по теме – что первоначально планировавшийся объем составлял только 200 тыс. фунтов, выпуск выше номинала не котировался, а на момент обвала котировок даже не был полностью размещен [Sinclair 2004, р. 82]. Таким вот образом и создаются мифы о раздувшихся на пустом месте финансовых пузырях и безумии толпы. В любом случае по сей день займ «государства» Пойес является единственным займом несуществующей страны, когда-либо размещенным на Лондонской бирже.

Что касается суверенных облигационных займов настоящих стран, то первым в апреле 1926 года дефолт по купонным выплатам объявляет Перу, в мае – Колумбия, в сентябре – Чили. В 1827 году дефолт по купонам имеет место у Греции и Мексики, в 1828-м – у Португалии, Буэнос-Айреса и Гватемалы. Котировки держатся только у займов Бразилии и Неаполитанского королевства. Английское правительство отказывается вмешиваться и на военном, и на дипломатическом уровне. Премьер-министр лорд Каннинг дал понять, что банкротства латиноамериканских стран – это частная проблема решивших поспекулировать инвесторов, что, в общем-то, для внешней политики тех лет нехарактерно.

Ряд современных исследователей приводят здравые аргументы в пользу того, что бум и последующий крах на рынке латиноамериканских облигаций нельзя считать манией. Так, в исследовании Марка Фландро (Marc Flandreau) и Хуана Флореса (Juan Flores) убедительно показано, что профессиональный рынок заранее понимал качество того или иного выпуска. Первоклассные банки не брались за размещение плохих бумаг. Так, по выпускам, в которых участвовал банк Ротшильда, который считался тогда самым уважаемым[60], не было ни одного дефолта. А таких выпусков было девять! Если Ротшильд иногда и участвовал в тендерах на размещение «плохих» бумаг, то предлагал правительству заинтересованной страны условия гораздо хуже, чем другие брокеры, чтобы доходность инвестора была выше. Бумаги, размещавшиеся Ротшильдом, приносили гораздо меньшую доходность, чем другие, на которых не было его «знака качества». По всей видимости, либо инвесторы в отсутствие достоверной информации ориентировались по «знаку качества» банка с репутацией, либо ожидали, что в случае чрезвычайной ситуации уважаемый банк будет поддерживать рынок своими операциями (банк Ротшильда в некоторых случаях так и делал). Сомнительные бумаги размещались второсортными брокерами. Эти бумаги были больше похожи на лотерейные билеты – высокая доходность, но и высокий риск потерять деньги. В этом смысле облигации, размещавшиеся банками второго эшелона, с самого начала были «мусорными». С учетом рассрочки платежей инвесторов и регулярных выплат процентов ожидаемая доходность была высока, то есть вполне могла быть адекватной риску. Джоржо Фодор, например, отмечает, что некоторые выпуски размещались совсем дешево. Так, вторая часть второго перуанского займа была размещена по 78% от номинала, а остаток – только по 30%.

Кроме того, с «розничного» инвестора удалось собрать совсем немного денег. Огромное количество планировавшихся выпусков так и не было размещено, не полностью были распроданы и состоявшиеся выпуски. Например, не пользовался популярностью займ Объединенных провинций Центральной Америки, на «книжке» инвестиционного банка осталась существенная часть выпуска облигаций Буэнос-Айреса 1824 года. Как отмечает Фодор, многие источники говорят об успехах латиноамериканских облигаций, между тем в самый благоприятный для размещения период не удалось распродать выпуск облигаций города, который был свободен от испанского колониального владычества уже 13 лет. Это должно заставить нас с осторожностью принимать подобные истории про другие, гораздо более проблемные выпуски. Получается, что и рядового инвестора не удавалось так легко завлечь покупать бумаги сомнительного качества. По мнению Фландро и Флореса и мнению Фодора инвесторы знали, что делали, они более-менее адекватно представляли себе качество того или иного выпуска акций и шли на осознанный риск.

Другой исследователь, Франк Даусон (Frank Dawson), подчеркивает тот факт, что многие выпуски оплачивались не только живыми деньгами. Например, в ходе самого первого (колумбийского) займа в новые облигации конвертировались облигации, выпущенные в ноябре 1819 года Симоном Боливаром в счет бесплатных поставок ему оружия иностранными купцами. Общая сумма этих облигаций составляла около 550 тыс. фунтов, которые были конвертированы в 890 тыс. фунтов нового займа. Такие льготные условия были связаны с тем, что поставки оружия Боливару, когда исход битвы был еще под вопросом, являлись крайне рисковым делом, поэтому Боливар теперь, когда он победил, считал справедливым заплатить тем, кто его поддерживал, очень высокие проценты. Таким образом, за живые деньги размещалось только около половины выпуска [Dawson 1990, р. 26–28]. То же самое касается выпусков Перу и Чили.

Наконец, существенным фактором, повлиявшим на прекращение обслуживания некоторых облигаций, являлось поведение инвесторов и инвестиционных банков-андеррайтеров, из-за которых эмитенты понесли серьезные убытки. Обычно условия выпуска подразумевали, что андеррайтер, помимо комиссии, удерживает у себя из привлеченных средств суммы, необходимые для обслуживания долга в первые два года (это давало бумагам дополнительную надежность). Но некоторые из банков обанкротились, причем спецификой момента являлся тот факт, что английские банки обанкротились до объявления дефолтов по облигациям, а не после. Некоторые страны понесли на этом существенные убытки, ведь юридические обязательства по обслуживанию долга лежали на странах, а не на банках. Например, Колумбия потеряла 350 тыс. фунтов при банкротстве банка B.A. Goldschmidt в 1826 году, Мексика – 400 тыс. фунтов [Fodor 2002]. Второй вид убытков стран-эмитентов связан с тем, что во многих случаях инвесторы первыми прекращали платить причитающиеся с них суммы: так, например, был оплачен только первый взнос первого перуанского займа 1822 года. При этом банки-андеррайтеры, согласно договорам, удерживали из объемов размещения суммы на обслуживание долга в полном объеме, что тоже вело к косвенным убыткам эмитентов.

Чанселлор, который представляет бум на рынке латиноамериканских облигаций как манию, опускает все факты, говорящие против этой гипотезы. Так, он не упоминает, что размеры выпусков были невелики по сравнению с объемами лондонского долгового рынка, что некоторая часть облигаций являлась конвертацией старых, ничем не гарантированных долгов, что многие не были полностью размещены, что инвесторы предпочитали выпуски, организованные банком с первоклассной репутацией, что наиболее рискованные выпуски размещались и по 30% от номинала, что сами латиноамериканские страны понесли убытки из-за банкротств андеррайтеров… Вот так создается легенда.

Можно ли активность инвесторов на рынке облигаций латиноамериканских стран назвать манией – спорный вопрос. Маньячность бума на рынке акций кажется более очевидной. Ажиотаж на рынке акций 1820-х годов в Англии – это, наверное, первый сырьевой бум на фондовом рынке. В Англии возникло мнение, что спрос со стороны новых независимых стран на ресурсы приведет к дефициту сырья. Вверх ползут цены на сырье, а с ними и акции сырьевых компаний, в том числе и из Латинской Америки.

Лучше всего разобраться в этой ситуации на примере акций южноамериканских и совместных предприятий. Так, акции компании Anglo-Mexican подскочили с 33 фунтов до 150, Real del Monte (мексиканской компании, занимавшейся добычей серебра аж с 1525 года) – с 500 до 1350 фунтов. При этом акции обеих компаний при размещении можно было также купить с плечом. За Anglo-Mexican достаточно было заплатить 10 фунтов, а за Real del Monte – 70. Так что прибыли тех, кто купил с маржой, достигали 2000%. Кстати, хвалебные аналитические отчеты по мексиканским добывающим металлы компаниям писал не кто иной, как будущий премьер-министр Бенджамин Дизраэли. Для этого он даже нанимал агентов из сотрудников компаний, которые рассказывали ему о положении дел. В своем отчете он пришел к выводу, что цены акций будут еще выше[61].

Те, кого смущала игра на латиноамериканских акциях, могли вложиться в IPO вновь созданных английских компаний. Первой была Alliance Fire and Insurance Company, созданная знаменитым банкиром Натаном Ротшильдом. Успешное размещение этой страховой компании вызвало целую волну выпусков поменьше. Ситуация напоминала 1720 год, когда бурный рост котировок «Компании Южных морей» породил аналогичную волну создания новых компаний и размещения их акций. Одна компания (Metropolitan Bath Company) планировала заниматься подведением морской воды в Лондон по трубам, для того чтобы жители города, которые не могут себе позволить ездить на курорты, имели возможность принимать морские ванны. Другая компания (London Umbrella Company) обещала избавить публику от неудобства таскать с собой зонтик в солнечную погоду и оказаться без зонтика, когда начался дождь. Для этого она планировала сделать в Лондоне станции по выдаче зонтов в прокат за небольшую плату. Metropolitan Fish Company обещала поставлять в Лондон дешевую рыбу для бедных, London Pawnbroking Company обещала избавить бедных от ростовщиков, London Cemetery Association for the Security of the Dead (Лондонская кладбищенская ассоциация по защите трупов) обещала защитить могилы от похитителей трупов, зарабатывать она собиралась путем взимания платы за погребение и продажей защищенных (типа банковского хранилища) могил. Вследствие резкого роста цен на металлы была создана компания, которая собиралась извлекать со дна моря в местах боевых сражений и перерабатывать как лом пушечные ядра; она уверяла инвесторов, что на эти ядра, находящиеся, строго говоря, в государственной собственности, государство не претендует. Как и в 1720 году, появились и памфлеты, пародирующие эту волну инкорпорирования новых бизнесов. В одном памфлете говорится о компании, созданной с целью осушить Красное море и найти сокровища иудеев, которые те могли потерять, когда бежали из Египта.

Наиболее распространенной практикой промоушена таких компаний было привлечение членов парламента или пэров Англии в качестве свадебных генералов. Высокопоставленных и знатных лиц обычно делали членами советов директоров. Члены парламента сидели и в советах директоров компаний, намеревавшихся вести бизнес в Латинской Америке. Два графа и один член парламента входили в совет директоров Colombian Pearl Fishery Association – компании, созданной с целью поиска жемчуга в Тихом океане; герцог Веллингтонский и герцог Йоркский были членами совета директоров American Colonial Steam Navigation Company, а сам премьер-министр и три члена его кабинета согласились стать директорами в компании, которая собиралась инвестировать 1 млн фунтов в разведение шелковицы в Англии, что было заведомо обречено на неуспех из-за неподходящего климата.

Обсуждалось введение законодательства, ограничивающего спекуляцию. Даже вспомнили об «Указе о пузырях» 1720 года, который с того времени фактически не применялся. Но в итоге ничего сделано не было. «Теоретические обоснования» предлагались такие: человеческие безумие и глупость не должны законодательно регулироваться (иными словами, человек имеет право на глупость – вполне демократический подход, борьба за права человека. – Е.Ч.); надежды тех, кто вовлекся в спекуляцию, сами рано или поздно растворятся в воздухе, а инициаторы схем останутся с одним разочарованием (не совсем так – можно успеть собрать и денег тоже. – Е.Ч.); непонятно, как парламент мог бы вмешаться (еще бы, ведь многие получают деньги в таких компаниях – Е.Ч.).

Всего в 1824–1825 годах было создано 264 новые компании. Совокупные заявленные инвестиции за январь 1825 года, пиковый месяц лихорадки, составили 327 млн фунтов, было произведено около 70 IPO подобных компаний, из них пять – железных дорог; но это отдельная история. Только одна из этих компаний пережила панику 1827 года [Smith 1848, p. 19].

Спекуляции сырьем, акциями и облигациями продолжались несколько месяцев, но весной 1825 года эйфория начала утихать. Некоторые латиноамериканские облигации падают в цене. Акции самой громкой из компаний, добывающих металлы, – Real del Monte – сваливаются с 1550 фунтов до 200 (цена размещения составляла 400). В среднем глубина падения цен на акции составила 80%, а некоторые упали до нуля.

Как уже упоминалось выше, с конца XVIII века в Англии обращались бумажные деньги, но в 1819 году, после победы над Наполеоном, страна вернулась к золотому стандарту. Однако в силу нехватки металла некоторым банкам было разрешено печатать необеспеченные золотом банкноты вплоть до 1832 года. Это была одна из причин инфляции активов во время бума (то есть рост цен на активы в реальном выражении был ниже номинального) – банки печатали больше банкнот и предоставляли кредиты рыночным спекулянтам. Когда рынок зашатался, кредитование умерло. Население поняло, что банки уязвимы, и начало изымать вклады. Некоторые банки подверглись набегам вкладчиков, 70 обанкротились. Не избежал набега и Банк Англии, чьи золотые резервы упали ниже 1 млн фунтов. Экономика встала. Лавки ломились от товаров, еда была в изобилии, но иссох кредит. Всюду принимались только золотые деньги. А золота для обслуживания товарного обращения не хватало, вопреки тому что латиноамериканские страны сулили золотые горы. Страна находилась буквально в двух шагах от перехода на бартер.

Помогли чрезвычайные меры. Банку Англии разрешили спешно выпустить в обращение банкноты мелкого номинала (раньше это было запрещено), которые были найдены на складе. Монетный двор заработал на полную мощность и штамповал 150 тыс. монет в день. Натан Ротшильд доставил 300 золотых соверенов из Франции. Денежное обращение было восстановлено, Банк Англии избежал банкротства (напомним, что это частный банк) и стал принимать банкноты и векселя наиболее надежных банков и купцов.

В 1826 году страна находилась в тяжелой депрессии. Производство падало, рабочие эмигрировали, причем эмиграция поощрялась самим государством. В Норвиче начались выступления ткачей. Акции Real del Monte понизились еще больше – до 115 фунтов, Bolivar Mining Association, которая предполагала добывать медь на землях, принадлежавших самому Симону Боливару, упала в цене с 28 до 1 фунта.

Крах рынка компаний, добывавших металлы, случился во многом из-за выхода в свет в начале 1826 года материалов некого капитана Хида, служившего главным инженером Rio Plata Mining Association. Компания, в которой он работал, в инвестиционном проспекте уверяла, что на ее концессионной территории в Латинской Америке золото имеется в таких количествах, что его нужно «только отмыть от глины». Хид же говорил о том, что дела обстоят отнюдь не так. Законность получения большинства концессий оспаривается, всюду используется рабский труд, британские технологии в условиях Латинской Америки неприменимы, местное испаноязычное население не понимает, что такое договор и что время имеет ценность. Крах добывающих компаний связан с непониманием англичанами тех стран, которые явились объектом спекуляции.

1825–1827 годы можно считать дном финансового кризиса, во время которого активность на фондовых рынках замерла. Но по историческим меркам до нового бума было недалеко – всего 20 лет.

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНАЯ МАНИЯ

В 1820 годах был изобретен первый паровой двигатель. Это изобретение было встречено со скептицизмом и беспокойством. Сначала думали, что локомотивы распугают мирно пасущихся коров, которые перестанут давать молоко, и кур – они перестанут нести яйца; дым от паровоза отравит всех птиц в округе, а скорость движения поезда – аж 15 миль в час – разорвет на части пассажиров. Оппозиция железным дорогам существовала в лице собственников каналов – их прямых конкурентов – и владельцев поместий, которые не хотели, чтобы сельская тишина была нарушена. Когда был предложен проект Большой западной дороги, которая должна была связать Лондон с западом страны, университеты в Оксфорде и Итоне выступили против. Но инвестиционная лихорадка не заставила себя ждать. Уже в 1825 году была открыта первая железная дорога Stockton&Darlington. Вскоре было подписано шесть парламентских указов, разрешающих строительство новых железнодорожных линий. Но как мы помним из рассказа о латиноамериканской лихорадке, в 1825 году в стране разразился кризис, и страсти по железным дорогам тоже временно поутихли.

В 1831 году было открыто железнодорожное сообщение между Ливерпулем и Манчестером и пришло окончательное понимание того, что поезд предпочтительнее лошадиной тяги. Liverpool&Manchester Railway объявила 10%-ные дивиденды, и ее акции удвоились в цене. Как объясняет Артур Смит (Arthur Smith), который проанализировал железнодорожный пузырь по горячим следам (его книга «Пузырь века, или Ошибки инвестиций в железные дороги…» – «The Bubble of the Age or the Fallacies of Railway Investments, Railway Accounts and Railway Dividends» – вышла в 1848 году), компании старались выплачивать дивиденды, потому что это приводило к росту котировок, бумаги начинали торговаться с премией. По этой причине многие установили бы дивиденды в размере и 20, и 30, и 50% от цены акций, лишь бы вздуть цену. Однако в то время выплаты дивидендов были ограничены 10% собственного капитала, при этом было запрещено выплачивать дивиденды не из прибыли – за счет самого капитала. Многие исследователи пишут об этом 10%-ном ограничении на дивиденды, не вдаваясь в подробности; но, как мне стало понятно из книги Левина [Lewin 1968], оно распространяется на полугодовые выплаты. Получается, что за год можно выплачивать до 20% – это очень много. Кстати, данные приведенной ниже таблицы противоречат мнению Смита о том, что дай только компаниям волю, они стали бы выплачивать и 20-, и 30-, и 50%-ные дивиденды. Как видно из таблицы, лишь одна компания (о ней мы поговорим подробнее ниже) платила по верхней разрешенной границе. Что это, опять переоценка «пузыристости» событий?

emp1

Выплаты дивидендов крупнейшими железнодорожными компаниями в Великобритании в 1844–1852 годах, в % от собственного капитала

Источник: [Lewin 1968, р. 365].

emp1

Рост котировок Liverpool&Manchester Railway подхлестнул вторую волну лихорадки, которая длилась вплоть до 1837 года. Железнодорожная мания развивалась на фоне общего спекулятивного подъема на рынке, вызванного выходом страны из депрессии 1825 года. В моде были теперь облигации самой Испании, а не ее бывших колоний, а также практически любые английские акции. В 1837 году рынок опять замер, новые проекты более не предлагались. К началу 1840 года большинство железнодорожных акций котировались по ценам ниже цены размещения. К этому моменту в стране было построено около 2000 миль железных дорог, и инвесторы уже не верили в будущий рост отрасли в целом. Считалось, что прокладка железнодорожной сети в Англии в основном завершена.

Однако в 1842 году возникает новая волна интереса к железным дорогам. Во-первых, предпринять железнодорожное путешествие уговаривают королеву Викторию, и она находит его очень приятным – в железнодорожном вагоне не так жарко и пыльно, как в дилижансе, и можно уединиться. Ослабевает и оппозиция землевладельцев строительству дорог, поскольку те осознают, что если через их земли проходит дорога, то они растут в цене. Появляются памфлеты, в которых железные дороги объявляются беспрецедентным достижением научно-технического прогресса. Как всегда (и это мы будем наблюдать во время интернет-бума), говорится не только об экономической стороне дела, но и о том, как строительство дорог трансформирует общество в целом: наступление железнодорожной эры навсегда изменит скорость жизни. Один памфлетист отмечает, что изменился даже язык. Появились такие обороты речи, как «с железнодорожной скоростью», «набрать скорость», да и расстояния стали измерять в часах и минутах езды на поезде. Один памфлетист договорился до того, что теперь весь мир станет одной большой семьей, будет говорить на одном языке, управляться одним законом и верить в единого бога. Узнаете риторику интернет-волны? Что касается инвестиций, то предполагалось, что инвестиции в железнодорожные акции останутся безопасными даже в случае кризиса.

Появилась и специализированная железнодорожная пресса. В начале 1840-х годов были учреждены три железнодорожных журнала (ведущий назывался Railway Times), а к 1845 году (это был второй пик лихорадки) новые железнодорожные газеты появлялись каждую неделю. Всего возникло 14 еженедельных, две ежедневных, одна утренняя и одна вечерняя газеты. Эти газеты рекламировали выпуски железнодорожных бумаг, в том числе сомнительного качества, а в ответ за лояльность получали рекламные деньги от железнодорожных компаний, платившиеся за печать инвестиционных проспектов. Некоторые газеты были созданы с единственной целью – урвать кусок рекламного пирога, – и их даже не пытались распространять.

У железнодорожного бума был свой харизматичный лидер – Георг Хадсон, председатель совета директоров York&North Midland Railway и мэр города Йорка. Он начал интересоваться железными дорогами в 1834 году, когда, согласно легенде, один инженер убедил его превратить Йорк в центр железнодорожного сообщения СевероВосточной Англии. York&North Midland Railway была открыта в 1842 году, а Хадсон стал планировать новые линии и начал скупать и брать в аренду существующие. Через серию поглощений он получил контроль над дорогами до Лондона, Бристоля и Бирмингема. В 1844 году принадлежавшая ему сеть простиралась на 1000 миль, что составляло 30% от всех путей. Хадсон получил прозвища Короля Железных Дорог и Железнодорожного Наполеона. Он был настолько вездесущ и пронырлив, что стал председателем советов директоров трех дорог, интересы двух из которых были прямо противоположны интересам третьей. Как ему это удалось, исследователи железнодорожной лихорадки объяснить не могут [Lewin 1968, р. 358].

Хадсон вполне сознательно подстегивал интерес публики к железным дорогам. Он тщательно планировал пышные церемонии открытия новых линий, на которых выступал с речами, обещая железным дорогам великое будущее. Его стиль правления компаниями был показным и отличался сочетанием хвастовства, властности и крохоборства. Хадсон был скрытен в том, что касалось финансовой информации. О состоянии дел в компаниях, где он председательствовал, хорошо осведомлен был только он сам. Он менял принципы бухучета так, чтобы затуманить дело. Фальсификация отчетности нужна была, чтобы высокие дивиденды, выплачивавшиеся из капитала, а не прибыли, выглядели легитимно. Так, впоследствии было установлено, что в период по июль 1848 года включительно Хадсон выплатил из прибыли меньше половины (205 тыс. из 515 тыс. фунтов) всех дивидендов. Если другие директора компании протестовали, Хадсон угрожал отставкой с поста председателя совета директоров. Его авторитет был столь силен, что директора тут же шли на попятную [Lewin 1968, р. 363].

Вместе с тем Хадсон жестко контролировал издержки и старался устанавливать максимальные тарифы – самые высокие в Англии. Неоправданная экономия вела к авариям: например, на одной линии она произошла из-за того, что машинистом был нанят подслеповатый старик. Но бизнес Хадсона генерировал хороший денежный поток, что позволяло ему обходить конкурентов при поглощениях и предлагать более высокие цены, а также платить высокие дивиденды акционерам. В случае York&North Midland Хадсон начал платить дивиденды в размере 10% (на собственный капитал) еще до того, как дорога была построена, что подхлестнуло котировки, даже несмотря на то, что акционеры знали о факте выплаты дивидендов из капитала. Посмотрите, как разительно отличается динамика выплаты дивидендов Хадсоном и другими компаниями (в приведенной выше таблице компания Хадсона выделена полужирным шрифтом). И кстати, вы можете заметить, что те, кто вложился в Хадсона в самом начале, полностью вернули свои деньги только за счет дивидендов.

В октябре 1844 года Хадсону удалось собрать с акционеров York&North Midland по подписке 2,5 млн фунтов при полном отсутствии информации о том, на что пойдут деньги. Это несколько удивило даже самого Хадсона («Я получил свои деньги, не сказав ни одной живой душе, как я их потрачу!» – прокомментировал он такой энтузиазм инвесторов). Железные дороги стали новой религией, а Хадсон – ее мессией. В мае 1845 года, то есть буквально за несколько месяцев до коллапса, Хадсон умудрился выпустить акций на 10 млн фунтов.

Никакого государственного планирования железнодорожной сети не существовало. Реализовать проект по строительству дороги можно было сравнительно просто – стоило только учредить компанию, организовать из числа энтузиастов «местный комитет», который поддержал бы идею разместить акции, нанять инженера для плана прокладки пути и получить от парламента соответствующее разрешение. В этом разрешении указывался размер капитала, который компания могла привлечь с разбивкой на собственный капитал и долговое финансирование [Smith 1848, p. 19]. При покупке акций достаточно было уплатить лишь первоначальный взнос в размере 10% и получить на руки скрип. Остальные деньги вносились частями по мере продвижения строительства. Скрипы, как и в случае латиноамериканских бумаг, свободно обращались. Некоторые компании выпускали скрипы еще до получения от парламента разрешения на строительство.

Почему же не существовало регулирования? Сначала государственные мужи искренне верили в то, что любой может пустить поезд по существующей дороге, достаточно только уплатить определенную сумму ее владельцу. По этой логике на заре отрасли железные дороги монополиями не считались. Однако в середине 1840-х годов стало понятно, что они все же представляют собой монополии на конкретных направлениях. В 1844 году было подано 66 заявок в парламент на строительство новых дорог и назрел вопрос государственного регулирования стихийного процесса. Однако Хадсону удалось лоббировать принятие «беззубого» законодательства, по сути дела не ограничивающего инвесторов. Что было сделать легко, так как многие парламентарии плотно увязли в акциях железнодорожных компаний, а также были членами советов директоров этих компаний. В ответ сторонники регулирования лишь повысили депозит, который уплачивался в начале реализации нового проекта, с 5 до 10%. Это должно было приостановить вал бессмысленных проектов.

Кстати, участие английской высокопоставленной знати в железнодорожных проектах прекрасно описано в романе известного английского писателя XIX века Энтони Троллопа (Anthony Trollope) «Как мы сейчас живем» («The Way We Live Now»), опубликованном в 1873 году. Его главный герой Огюст Мельмот хоть и собирательный образ, но в основном списан с Хадсона. Мельмот – один из инициаторов строительства железной дороги из Солт-Лейк-Сити на западе США до порта Веракрус в Мексике. Компания еще не создана, а акции номиналом 100 фунтов уже можно продать за 112. Напоминаю, что поскольку они оплачивались частями, то прибыль на вложенный капитал колоссальная. Мельмот продает часть свого пакета, некоторые другие участники – тоже, и об этом узнают баронет Карбьюри и лорд Ниддердейл, приглашенные в компанию из-за своих родословных. Ниддердейл решает, что и ему пора «зафиксировать прибыль», и, ничтоже сумняшеся, обращается к Мельмоту с вопросом о том, можно ли ему продать часть акций. «Нет», – отвечает тот. И объясняет отказ так: вы за них ничего не платили, поэтому решения здесь принимаю я. Акции за вами забронированы, но на вас не оформлены. Вы сможете продать их «позднее», а пока должны побыть членом совета директоров [Trollope 2004, chapter 12]. Как выражался Фамусов, «подит-ка послужи!».

А мания только начиналась. 1844 год был очень удачным для экономики Англии. Обильные урожаи вызвали падение цен на зерно. Цены на железнодорожное строительство падали. Несмотря на это, из-за обилия заказов три ведущие строительные компании процветали и платили дивиденды около 10%, интерес публики к железным дорогам был как никогда высок. Всего осенью 1844 года для рассмотрения в парламентскую сессию 1845 года было предложено 220 проектов, а к маю их число достигло 240 [Lewin 1968, р. 4, 16].

В газетах печатались инвестиционные проспекты, которые обычно нахваливали проект, отмечали, какие уважаемые люди входят в «местный комитет» и обещали дивиденды не ниже 10%. Артур Смит утверждает, что в 1844–1845 годах единственная мысль мучила директоров компаний: как предложить проект, который лишь выглядит разумным. Ибо конечной целью был не проект сам по себе, а размещение акций компании [Smith 1848, p. 14].

Мания отличалась особой силой в провинции. К этому году Лондон уже был связан железнодорожным сообщением со всеми крупными городами. Новые биржи были открыты в Эдинбурге, Глазго, Бирмингеме, Бристоле и более мелких городах. В одном только Лидсе имелось целых три биржи, на которых велась игра на железнодорожные акции. Спекуляция была особенно сильна на севере страны. Она подстегивалась тем, что местные банки начали выдавать кредиты под залог железнодорожных акций. (Банки, кредитующие под залог акций, назывались биржевыми. Кредит составлял до 80% рыночной стоимости[62].)

Схема манипуляции рынком была довольно проста. Если инициаторы проекта видели, что выпуск акций пользуется успехом, то размещали лишь маленькую часть его, а остальное придерживали для себя и друзей. Это помогало загнать в угол тех, кто продавал вкороткую. Если акции шли вверх, то инициаторы избавлялись от своей доли или ее части. Для многих «промоутеров» железных дорог это было конечной целью всего мероприятия.

Пик спекуляции пришелся на конец лета 1845 года. Рост котировок на отдельные скрипы составлял 500%, а процентные ставки по кредитам под залог железнодорожных бумаг достигли 80% – явный признак того, что банки ожидали падения котировок (такую же картину по процентным ставкам мы увидим в 1929 году в США).

То, что надувается пузырь, было понятно. На правительственном уровне обсуждалось, нужно ли ограничить спекуляцию. Еще в 1844 году был законодательно ограничен выпуск банкнот Банком Англии[63]. Но на этом остановились. Обсуждалось также повышение процентной ставки, но и эта идея не прошла. Правительство испугалось введения жестких ограничительных мер, так как они могли привести к панике. То же самое мы будем наблюдать и на протяжении XX века – например, реакция японского правительства на пузырь 1980-х годов и американских финансовых властей на интернет-бум была аналогичной.

Ситуацию, складывавшуюся в 1845 году на рынке ценных бумаг железнодорожных компаний, можно считать экономически абсурдной. Скрипы в основном котировались с премией, несмотря на то что зачастую на одном направлении конкурировали за деньги инвесторов до 10 бумажных проектов! Таким образом, цены оторвались от экономических реалий и зависели теперь исключительно от энтузиазма инвесторов. В «Таймс» появилась статья, весьма иронично описывавшая настроения инвесторов. В ней утверждалось, что все инвесторы верят, что крах рано или поздно произойдет, но каждый думает, что ему лично его удастся избежать, «ни один не верит, что он не успеет на последний поезд со станции Паника». Это все равно что сказать, будто все люди смертны, кроме меня, – проводит аналогию автор статьи. «Таймс» полагала, что спекулянты скорее наивны, чем циничны. Это была первая публикация такого рода. До этого все газеты и журналы, включая саму «Таймс» и уважаемый «Экономист», воздерживались от публикаций подобного рода. Молчали и о коррупции в этой сфере.

Этой публикацией как будто прорвало плотину. И понеслось. Вспомнили о том, что к 1845 году новых проектов скопилось на 8 тыс. миль – это в 20 раз больше, чем протяженность страны с севера на юг, и в 4 раза больше существовавшей сети, которая, как считали в 1840 году, полностью закрывает потребности. А прожекты продолжали появляться примерно по дюжине в неделю. Железные дороги должны были охватить весь мир – от Ирландии до Британской Гвианы. (Герой книги Троллопа забрался, как мы помним, в Мексику.) Согласно одному источнику, количество новых проектов на сентябрь составило 450 штук. В Railway Times новые инвестиционные проспекты занимали 80 страниц. В октябре было объявлено о еще 50 новых проектах. К октябрю 1845 года всего было зарегистрировано 1428 компаний. Всего хотели собрать около 700 млн фунтов. Реально же было привлечено 48 млн фунтов [Smith 1848, р. 20]. Согласно другому источнику, ссылающемуся на данные «Справочника для акционеров железнодорожных компаний» («Railway Shareholder’s Manual») издания 1847 года, число зарегистрированных компаний составляло 1118, включая несколько линий за пределами Великобритании; общая протяженность линий по заявленным проектам должна была достигнуть 20,7 тыс. миль, а совокупные инвестиции – 350 млн фунтов [Lewin 1968, р. 116].

Заговорили о том, что для реализации всех планов потребуется капитал в таком объеме, который просто не существует. Новые проекты требовали как минимум 560 млн фунтов стерлингов, обязательства по старым составляли около 600 млн фунтов, в то время как весь национальный продукт оценивался примерно в 550 млн фунтов и страна могла безболезненно тратить на железные дороги не более 30 млн фунтов в год. Инвестирование сотен миллионов в железные дороги обескровило бы все другие отрасли, оставив их без капитала.

На рынок все чаще стала просачиваться информация и о мошенничестве инициаторов проектов. Так, в Лидсе стало известно о том, что в одном проекте было продано акций в 10 раз больше, чем всего было разрешено выпустить. В обращении находились и до сих пор торговались с премией (!) скрипы одной из компаний, проект которой по строительству железной дороги был отвергнут и которая подлежала ликвидации. В октябре цены начали снижаться, так как спекулянты вынужденно ликвидировали одни позиции, чтобы довносить капитал по другим: как уже говорилось, акционеры должны были вкладывать капитал по мере того, как продвигалось строительство.

Банк Англии поднял процентную ставку всего на полпроцента (с 2,5 до 3%), но это было последней каплей. «Рынок развернулся от ни с чем не сравнимой бодрости до почти безнадежной депрессии – от неестественного и нестабильного роста к максимальной подозрительности и недоверию», – писала одна из газет. Встал рынок акций даже тех компаний, которые исправно платили дивиденды. Акции Great Western (линия из Паддингтона в Бристоль) упали на 40%. Взорвался пузырь бумажного богатства. Согласно распространенному мнению, схлопывание пузыря на рынке железнодорожных акций привело к экономической депрессии 1847 года, однако известный исследователь железнодорожной лихорадки XX века Генри Левин не согласен с этим мнением [Lewin 1968, р. 282].

Организаторы выпусков принуждали акционеров, купивших скрипы, выполнять свои обязательства. Связано это было с тем, что если проект останавливался, то инициаторы были ответственны за все его расходы[64]. В 1846 году размер таких требований довносить капитал (capital calls) составил 40 млн фунтов. Кроме того, до краха пузыря, когда скрипы торговались с премией, подписчики получали только часть акций, на которые оставляли заявки; теперь же заявки удовлетворяли на 100% и заставляли довольно быстро вносить все 100%. Капитал утекал в железные дороги из других отраслей экономики, а также с рынка труда: те спекулянты, которые продолжали вносить деньги, сокращали личное потребление и отказывались от слуг.

Экономическую ситуацию усугубил неурожай 1846 года. Плюс произошло одноразовое сокращение запасов продукции по всей стране, из-за того что она теперь доставлялась по железной дороге быстрее. Это вызвало падение спроса. За 1846 год рыночная стоимость скрипов упала на 60 млн фунтов.

О затихании инвестиционной мании свидетельствует и следующая «производственная» статистика. В 1846 году парламент «по инерции» принял 270 указов, разрешавших строительство более 5000 миль железнодорожной сети с общим объемом капиталовложений в 130 млн фунтов, но это было удовлетворением старых заявок, поданных до октября 1845 года, когда рынок рухнул, либо разрешением на строительство ответвлений от существующих дорог. Для сравнения: в 1847 году было санкционировано строительство 1415 миль железнодорожного полотна, в 1848-м – 373 миль, в 1849 и 1850 годах – 16 и 7 соответственно [Lewin 1968, р. 283, 370].

В начале 1847 года Банк Англии повысил ставку до 4%. Требования довносить капитал (capital calls) продолжали составлять 5 млн фунтов в месяц. 1847 год, наоборот, был урожайным, цены на зерно упали. Разорились около 40 ведущих купеческих домов. К октябрю 1987 года Банк Англии перестал выдавать кредиты под залог любых ценных бумаг, так как его золотые запасы стали угрожающе снижаться. Началось бегство инвесторов из госбумаг. За неделю обанкротились три банка. Резервы Банка Англии продолжали снижаться. Большинство политиков того времени и современных ученых связывают кризис 1847 года с перетоком капитала практически из всех отраслей экономики в строительство железных дорог. К ноябрю 1847-го в железнодорожное строительство реально было привлечено 150 млн фунтов при разрешенных расходах в 375 млн фунтов [Smith 1848, p. 31].

В 1848 году акции железнодорожных компаний продолжали снижаться. Еще одним толчком послужил разоблачительный памфлет о деятельности Хадсона, в котором он обвинялся в выплате дивидендов не из прибыли и обещании высоких дивидендов тем, кто сдавал ему линии в аренду (до 50% в год от оплаченного капитала). Это внесло свой вклад во вздутие цен на активы. К августу общее снижение цен на железнодорожные акции достигло 230 млн фунтов, что сопоставимо со всем национальным продуктом страны. Акции компании Хадсона York&North Midland c пика упали на 2/3 и торговались ниже оплаченного капитала. Акции Great Western упали на 72% и торговались по номиналу. Связано это и с падением прибыльности железнодорожных компаний – из-за конкуренции снижалась плата за проезд.

Еще одной серьезной проблемой было превышение запланированных капитальных вложений, иногда в 2–3 раза, а также наличие существенных капитальных затрат уже после окончания строительства дороги [Smith 1848, p. 16, 22].

Стало появляться все больше разоблачительных статей о деятельности Хадсона. Он, оказывается, не только платил дивиденды не из прибыли, но и зарабатывал на перепродаже по ценам выше рыночных акций одной компании другой, где он служил председателем совета директоров. В 1849 году была создана комиссия, расследовавшая его деятельность. Хадсона обвинили в фальсификации отчетности, инсайдерской торговле акциями перед поглощениями компаний, получении прибыли от перепродажи металла контролируемым им компаниям, утаивании денег, выделенных компаниями на покупку земли, незаконном выпуске для себя лично акций и перепродаже их с прибылью на рынке, создании секретного фонда для взяток парламенту, использовании денег, привлеченных компаниями, для покупки личного дома в Лондоне. Всего Хадсон присвоил 600 тыс. фунтов. Выплаты дивидендов из капитала составили около 1 млн фунтов. В уголовных преступлениях его не обвинили, но деньги, выведенные из компаний, все же пришлось вернуть. Хадсон перебрался на континент, где скрывался от кредиторов. В 1865 году он наконец был арестован за долги. Когда в 1871 году Хадсон умер, его состояние было оценено… в 200 фунтов.

Не могу не удержаться, чтобы не процитировать здесь отрывок из письма Хадсона в свою защиту. Моя первая книга называлась «Действуют ли менеджеры в интересах акционеров?», и в ней я говорила об агентских проблемах, то есть о конфликте интересов между собственниками и менеджерами компаний или внутри собственника-менеджера, если это одно и то же лицо. Одним из классических вариантов агентских издержек является организация менеджером публичной компании другой, небольшой частной, которая продает товар или оказывает услуги этой публичной компании. Такие сделки на современном юридическом языке называются сделками с заинтересованностью. Их-то и комментирует Хадсон. Его зашита представляется мне интересной. Он пишет: «…Я всегда считал своим долгом прилагать все свои усилия для соблюдения интересов Компании. Я надеюсь и верю, что я сделал это. Но я никогда не считал нужным в силу позиции, занимаемой мною в Компании, ограничивать себя в том, чтобы вступать с Компанией или другими лицами в частные взаимоотношения… Я никогда не считал себя трастовым управляющим, который в принципе не может вступать в подобные сделки, и, по правде говоря, я никогда не сомневался в том, брать ли мне на себя личную ответственность за то, чего могут требовать интересы Компании; и, я полагаю, меня можно было бы простить за то, что я обращаю на это ваше внимание в момент, когда меня обвиняют в том, что, будучи по сути трастовым управляющим, я сделал на Компании прибыль для себя.

Вспомните, что в период больших трудностей я взял на себя ответственность предоставить персональную гарантию, необходимую для того, чтобы завершить привлечение денег, необходимых для продления железнодорожной линии на север от Ньюкастла…

По этой причине для меня представляется невозможным согласиться с решением комитета, которое мне кажется неверным по отношению ко мне. Если они считают, что я являлся по сути трастовым управляющим, то пусть так оно и будет, но без того, чтобы я возвращал разницу в процентах…

У меня и мысли не было о том, что то, что я делал, может заслуживать порицания» [Lewin 1968, р. 360–362].

Кстати, Левин действительно признает, что Хадсон зачастую нес большие финансовые риски, чем другие акционеры. Некоторые современники видели в Хадсоне виновника лихорадки и считали его обвинение восстановлением справедливости. Другие думали, что он стал козлом отпущения. Во время мании мухлевали все (выпуск фальшивых акций от имени компании, в которой он председательствовал, осуществил даже некий член парламента); но в то время как цены росли, и инвесторы, и правительство закрывали на мошенничество глаза; а когда цены начали падать, потребовалась жертва, на которую можно было бы свалить кризис.

В 1849 году правительству пришлось принять так называемый «Указ по прекращению строительства железных дорог» («Railway Abandonment Act»), который представлял собой что-то вроде закона о банкротстве для железнодорожных компаний. Согласно этому указу, по представлении не менее 2/3 акционеров компании специальная правительственная комиссия могла разрешить компании приостановить строительство ветки, а также отказаться от взятых ранее обязательств по выкупу земли, в некоторых случаях – после уплаты частичной компенсации собственнику земли [Lewin 1968, р. 372]. Этим не преминули воспользоваться.

К 1856 году из 9792 миль, разрешенных к строительству в 1844–1850 годах, было построено всего лишь 5597 миль, или 57% от запланированных. Кто-то использовал указ, кто-то еще не успел собрать и вложить деньги, когда ситуация на рынках ухудшилась, и не стал ничего делать, и лицензии на строительство попросту истекли.

В других европейских странах железнодорожных маний не было по причине того, что государство проводило более активную политику. Так, в 1844 году в Пруссии, где тоже началась спекуляция, моментально запретили и опционы, и фьючерсы (то есть покупки с расчетом в будущем). Во Франции решения относительно прокладки путей принимали военные инженеры, а уж потом проект выставлялся на тендер частных инвесторов. В Бельгии дороги строило само государство. В Англии же вера в свободное предпринимательство привела не только к краху фондового рынка и экономическому кризису, но и к созданию железнодорожной сети очень странной конфигурации: из Ливерпуля в Лидс вели три конкурирующие дороги, три ветки существовало и между Лондоном и Петерборо. К январю 1850 года цены акций с пикового уровня упали на 85% и их общая капитализация составляла примерно 50% от собранного капитала. Выручка с одной мили упала до 1/3 докризисного уровня. Дивиденды в среднем составляли 2%, причем часть компаний их вообще не платила. Большая часть неудачных проектов была «добита» с изобретением автомобиля в 1890-х годах.

Но у мании были и положительные результаты. К 1855 году Англия обладала самой плотной сеткой железных дорог в мире – в семь раз плотнее, чем Франция или Германия. Это привело к существенному удешевлению перевозки. Кроме того, считается, что в 1844–1845 годах, когда строительство было в самом разгаре, существовал высокий спрос на рабочие руки. Поэтому мания перераспределила доходы от спекулянтов – богатых и представителей среднего класса – к самым бедным и нуждающимся.

* * *

На фоне железнодорожной мании происходит действие двух романов Чарльза Диккенса – «Домби и сын. Торговля оптом, в розницу и на экспорт» и «Крошка Доррит». В «Домби и сыне» мистер Домби, потерявший жену, отдает своего сына няньке, которая живет в пригороде Лондона, в местечке с живописным названием Сады Стегса. Когда же его туда отвозят, то героям открывается такой пейзаж[65]: «Как раз в те времена первый из великих подземных толчков потряс весь район до самого центра. Следы его были заметны всюду. Дома были разрушены; улицы проложены и заграждены; вырыты глубокие ямы и рвы; земля и глина навалены огромными кучами; здания, подрытые и расшатанные, подперты большими бревнами. Здесь повозки, опрокинутые и нагроможденные одна на другую, лежали как попало у подошвы крутого искусственного холма; там драгоценное железо мокло и ржавело в чем-то, что случайно превратилось в пруд. Всюду были мосты, которые никуда не вели; широкие проспекты, которые были совершенно непроходимы; трубы, подобно вавилонским башням, наполовину недостроенные; временные деревянные сооружения и заборы в самых неожиданных местах; остовы ободранных жилищ, обломки незаконченных стен и арок, груды материала для лесов, нагроможденные кирпичи, гигантские подъемные краны и треножники, широко расставившие ноги над пустотой. Здесь были сотни, тысячи незавершенных вещей всех видов и форм, нелепо сдвинутых с места, перевернутых вверх дном, зарывающихся в землю, стремящихся к небу, гниющих в воде и непонятных, как сновидение. Горячие источники и огненные извержения, обычные спутники землетрясения, дополняли эту хаотическую картину. Кипящая вода свистела и вздымалась паром среди полуразрушенных стен, из развалин вырывался ослепительный блеск и рев пламени, а горы золы властно загромождали проходы и в корне изменяли законы и обычаи местности.

Короче, прокладывалась еще не законченная и не открытая железная дорога и из самых недр этого страшного беспорядка тихо уползала вдаль по великой стезе цивилизации и прогресса.

Но окрестное население все еще не решалось признать железную дорогу. Двое-трое дерзких спекулянтов наметили улицы, и один даже начал строиться, но приостановил среди грязи и золы, чтобы еще об этом подумать. Новехонькая таверна, благоухающая свежей известкой и клеем и обращенная фасадом к пустырю, изобразила на своей вывеске железнодорожный герб; быть может, это было безрассудное предприятие, но в ту пору оно возлагало надежды на продажу спиртных напитков рабочим. Так “Приют землекопов” возник из пивной; а старинная “Торговля ветчиной и говядиной” превратилась в “Железнодорожную харчевню” с подачею жареной свинины – по корыстным мотивам такого же непосредственного и отлично понятного людям свойства. Содержатели номеров были расположены к тому же; и по тем же причинам на них не следовало полагаться. Общее доверие прививалось очень туго. Возле самой железной дороги оставались грязные пустыри, хлевы, навозные и мусорные кучи, канавы, сады, беседки и площадки для выбивания ковров. Маленькие могильные холмики из устричных раковин в сезон устриц или из скорлупы омара в сезон омаров, из битой посуды и увядших капустных листьев в любой сезон вырастали на ее насыпи. Столбы, перила, старые надписи, предостерегающие нарушителей чужого права, задворки бедных домишек и островки чахлой растительности взирали на нее с презрением. Никто ничего от нее не выгадывал и не рассчитывал выгадать. Если бы жалкий пустырь, находившийся по соседству с ней, мог смеяться, он высмеивал бы ее с презрением, как это делали многие жалкие ее соседи.

Сады Стегса отличались крайней недоверчивостью. Это был небольшой ряд домов с маленькими убогими участками земли, огороженными старыми дверьми, бочарными досками, кусками брезента и хворостом; жестяные чайники без дна и отслужившие свою службу каминные решетки затыкали дыры. Здесь “садовники Стегса” выращивали красные бобы, держали кур и кроликов, возводили дрянные беседки (одной из них служила старая лодка), сушили белье и курили трубки. Иные придерживались того мнения, что Сады Стегса были названы в честь умершего капиталиста, некоего мистера Стегса, который застроил это место для собственного удовольствия. Другие, по природе своей тяготевшие к деревне, утверждали, что название это ведет начало от тех идиллических времен, когда рогатые животные, известные под названием оленей (stag – олень, а также биржевой спекулянт. – Прим. переводчика), искали приюта в тенистых окрестностях. Как бы там ни было, местные жители почитали Сады Стегса священной рощей, которую не уничтожат железные дороги; и были они так уверены в ее способности пережить все эти нелепые изобретения, что трубочист на углу, который, как было известно, руководил местной политикой Садов, обещал во всеуслышание приказать в день открытия железной дороги – если она когда-нибудь откроется – двум из своих мальчишек, чтобы те вскарабкались по дымоходам его жилища с наказом приветствовать неудачу насмешливыми возгласами из дымовых труб».

Проходит немного времени. Может быть, два-три года. Вдруг по сюжету оказывается, что срочно нужно найти бывшую няню сына. Представители мистера Домби снова спешат в этот район. На этот раз перед ними открывается такая картина: «Но Садов Стегса не было. Это место исчезло с лица земли. Где находились некогда старые подгнившие беседки, ныне возвышались дворцы, и гранитные колонны непомерной толщины поднимались у входа в железнодорожный мир. Жалкий пустырь, где в былые времена громоздились кучи отбросов, был поглощен и уничтожен; и место этого грязного пустыря заняли ряды торговых складов, переполненных дорогими товарами и ценными продуктами. Прежние закоулки были теперь запружены пешеходами и всевозможными экипажами; новые улицы, которые прежде уныло обрывались, упершись в грязь и колесные колеи, образовали теперь самостоятельные города, рождающие благотворный комфорт и удобства, о которых никто не помышлял, покуда они не возникли. Мосты, которые прежде никуда не вели, приводили теперь к виллам, садам, церквам и прекрасным местам для прогулок. Остовы домов и начала новых улиц развили скорость пара и ворвались в предместья чудовищным поездом.

Что касается окрестного населения, которое не решалось признать железную дорогу в первые дни ее бытия, то оно поумнело и раскаялось, как поступил бы в таком случае любой христианин, и теперь хвасталось своим могущественным и благоденствующим родственником. Железнодорожные рисунки на тканях у торговцев мануфактурой и железнодорожные журналы в витринах газетчиков. Железнодорожные отели, кофейни, меблированные комнаты, пансионы; железнодорожные планы, карты, виды, обертки, бутылки, коробки для сандвичей и расписания; железнодорожные стоянки для наемных карет и кэбов; железнодорожные омнибусы, железнодорожные улицы и здания, железнодорожные прихлебатели, паразиты и льстецы в неисчислимом количестве. Было даже железнодорожное время, соблюдаемое часами, словно само солнце сдалось. Среди побежденных находился главный трубочист, бывший “невер” Садов Стегса, который жил теперь в оштукатуренном трехэтажном доме и объявлял о себе на покрытой лаком доске с золотыми завитушками как о подрядчике по очистке железнодорожных дымоходов с помощью машин.

К центру и из центра этого великого преображенного мира день и ночь стремительно неслись и снова возвращались пульсирующие потоки – подобно живой крови. Толпы людей и горы товаров, отправлявшиеся и прибывавшие десятки раз на протяжении суток, вызывали здесь брожение, которое не прекращалось. Даже дома, казалось, были склонны упаковаться и предпринять путешествие. Достойные восхищения члены парламента, которые лет двадцать тому назад потешались над нелепыми железнодорожными теориями инженеров и устраивали им всевозможные каверзы при перекрестном допросе, уезжали теперь с часами в руках на север и предварительно посылали по электрическому телеграфу предупреждение о своем приезде. День и ночь победоносные паровозы грохотали вдали или плавно приближались к концу своего путешествия и вползали, подобно укрощенным драконам, в отведенные для них уголки, размеры которых были выверены до одного дюйма; они стояли там, шипя и вздрагивая, сотрясая стены, словно были преисполнены тайного сознания могущественных сил, в них еще не открытых, и великих целей, еще не достигнутых. Но Сады Стегса были выкорчеваны окончательно».

Железные дороги победили.

Кстати, у одной из героинь этого романа муж умер от разрыва сердца «при выкачивании воды из Перуанских копей». Как комментирует Диккенс, «миссис Токс высказалась о покойном мистере Пипчине так, словно он умер у ручки насоса, а не вложил деньги в предприятие, которое обанкротилось».

В «Крошке Доррит» железные дороги вообще не упоминаются, но главный герой – мистер Мердл – списан с Хадсона.

В романе мы застаем Мердла на вершине успеха. Он отказывается от предложенного баронетства, ибо не согласен на меньшее, чем титул пэра Англии. «Либо пэр, либо просто Мердл», – говорит он. К нему то и дело обращаются за советом, как вложить деньги, и он, разумеется, рекомендует собственные предприятия, причем обдирает даже своих близких родственников, коим ему приходится просящий его помощи в распоряжении капиталом мистер Доррит[66]:

«– Для лица, так сказать, со стороны, – заметил мистер Мердл, – сейчас довольно трудно получить акции какого либо солидного предприятия – я, разумеется, говорю о своих предприятиях…

– Разумеется, разумеется! – вскричал мистер Доррит тоном, исключающим предположение, что могут быть и другие солидные предприятия.

– …иначе, как по цене, намного превышающей номинал. С порядочным хвостиком, как у нас говорят.

Мистер Доррит дал волю своему веселью.

– Ха-ха-ха! С порядочным хвостиком. Прелестно. Удивительно меткое выражение!

– Однако, – продолжал мистер Мердл, – я обычно сохраняю за собой право предоставлять в отдельных случаях известные преимущества – льготы, как некоторым угодно это называть, – рассматривая такое право как своего рода вознаграждение за мои труды и хлопоты.

– И предприимчивость, и смелость мысли, – с энтузиазмом подсказал мистер Доррит.

Мистер Мердл сделал судорожное глотательное движение, точно проталкивая в себя комплимент, как пилюлю, и затем повторил:

– Своего рода вознаграждение. Если хотите, я подумаю о том, как употребить это право (к сожалению, ограниченное, по причине людской зависти) в ваших интересах.

– Вы очень добры, – сказал мистер Доррит. – Вы чересчур добры!

– Само собой разумеется, – сказал мистер Мердл, – деловые взаимоотношения требуют от участников безукоризненной, кристальной честности, полной откровенности и безоглядного доверия во всем; иначе нельзя делать дела.

Столь благородные чувства вызвали горячее одобрение мистера Доррита.

– Таким образом, – сказал мистер Мердл, – речь может идти лишь о некоторой скидке.

– Понимаю вас. Об определенной скидке».

Главного героя книги – честного предпринимателя Артура Кленнэма – в авантюру втягивает его знакомый Панкс, который все хорошо «просчитал». Диккенс философствует на его счет: «При каких обстоятельствах мистер Панкс подхватил заразу, было так же трудно объяснить, как если бы речь шла о самой обыкновенной лихорадке. Такие болезни сходны с некоторыми телесными недугами; людской порок способствует их зарождению, людское невежество дает им разрастись в эпидемию, жертвами которой становятся люди, чуждые и пороку, и невежеству. Подобным человеком был для Кленнэма мистер Панкс, и потому, где бы ни заразился он сам, зараза, исходя от него, становилась еще опаснее.

– И вы, Панкс, в самом деле поместили свою тысячу фунтов подобным образом? – Кленнэм уже употреблял выражение своего собеседника.

– Именно, сэр, – задорно отвечал мистер Панкс, выпуская новое облако дыма. – А будь у меня десять тысяч, поместил бы десять».

Аргументация Панкса типичная: «Почему вся нажива должна доставаться разным хапугам, плутам и мошенникам? Почему вся нажива должна доставаться моему хозяину и ему подобным? А ведь так оно всегда и выходит, из-за вас (это он обращается к Кленнэму, который поначалу отказывается играть на бирже. – Е.Ч.). Не из-за вас лично, а из-за таких, как вы. Вы сами знаете, что я прав. А я вижу это каждый день, каждый час. Ничего другого я не вижу в жизни. Моя обязанность состоит в том, чтобы видеть это. Потому я и говорю вам, – добавил Панкс внушительно. – Вступайте в игру и выигрывайте!

– А что, если я вступлю и проиграю? – сказал Артур.

– Не может этого быть, сэр, – возразил Панкс. – Я все подробно изучил. Имя, с которым везде считаются, – неограниченные возможности – колоссальный капитал – твердое положение – высокие связи – поддержка в правительстве. Нет, не может быть».

В романе Мердл не скрывается за границей, а совершает самоубийство, вскрыв себе вены черепаховым ножичком, и с этого начинается крах его пирамиды. Сначала думают, что его хватил удар, но вскоре открывается вся правда: «…ко времени открытия биржи об ударе стали забывать, и с востока, с запада, с севера, с юга поползли зловещие слухи. Сперва их передавали шепотом, и они не шли дальше сомнений, так ли уж велико состояние мистера Мердла, как о том говорили; не отразится ли случившееся на свободном обращении акций; не приостановит ли чудо-банк платежи, хотя бы временно, на какой нибудь месяц. Но, нарастая с каждой минутой, слухи становились все более грозными. Этот человек возник из ничего; никто не мог объяснить, откуда и как он пришел к своей славе; он был, в сущности говоря, грубый невежда; он никому не смотрел прямо в глаза; совершенно непонятно, почему он пользовался доверием стольких людей; своего капитала у него не было никогда, предприятия его представляли собою чистейшие авантюры, а расходы были баснословны. С приближением сумерек слухи крепли, приобретали определенность».

И мистер Доррит, и Артур Кленнем, и Панкс теряют все. Артур даже попадает в долговую тюрьму, так как он не может теперь рассчитаться по счетам, выставляемым его фирме. Ему остается только сожалеть о случившемся, еще чуть-чуть, буквально один день, и он бы проскочил и разбогател, думает Артур.

«– И ведь как раз вчера, Панкс, – сказал Артур, – как раз вчера, в понедельник, я твердо решился продать все и развязаться с этим делом.

– О себе я этого сказать не могу, сэр, – отвечал Панкс. – Но удивительно, от скольких людей я уже слышал, что они собирались продать вчера – не сегодня, не завтра, и не в другой любой из трехсот шестидесяти пяти дней, а именно вчера.

Его сопенье и фырканье, всегда производившие комический эффект, на этот раз звучали трагически, как рыдания, и весь он, грязный, растерзанный, замызганный с головы до ног, мог сойти за живое воплощение Горя, если бы только грязь позволила разглядеть его черты.

– Мистер Кленнэм, вы вложили в эти акции… все? – Нелегко было ему переступить через это многоточие, и еще трудней – произнести последнее слово.

– Все».

А что же Панкс? Он продолжает верить в правильность своих «расчетов». Вот его монолог в адрес возлюбленной Клэннема, Крошки Доррит:

«– Нет, сударыня, я хочу сказать то, что сказал, – возразил Панкс, – ибо это я имел несчастье склонить его к столь неудачному помещению капитала (мистер Панкс упорно держался за свой термин и никогда не употреблял слова “спекуляция”). Я, впрочем, берусь доказать с цифрами в руках, – добавил он озабоченно, – что по всем данным это было очень удачное помещение капитала. Я до сих пор каждый день проверяю свои расчеты и каждый день убеждаюсь в их правильности. Не время и не место вдаваться в это сейчас, – продолжал мистер Панкс, с вожделением поглядывая на свою шляпу, в которой лежала записная книжка с расчетами, – но цифры остаются цифрами, и они неопровержимы. Мистер Кленнэм должен был теперь разъезжать в собственной карете, а мне должно было очиститься от трех до пяти тысяч фунтов».

Хороший писатель Диккенс и очень актуальный. Советую прочитать.

ГЛАВА 8. КРЕСТОНОСЦЫ XX ВЕКА

Пузыри XIX века нашли блестящее отражение в литературе того времени. Американские и европейские гранды посвящали пузырям целые романы. Без оговорок гениальным мне представляется роман Эмиля Золя «Деньги», входящий в серию из 20 романов – «Ругон-Маккары. Естественная и социальная история одной семьи в эпоху Второй империи», посвященную жизни различных слоев французского общества в эпоху правления Наполеона III. Роман написан в 1891 году, а его действие происходит в середине 1860-х годов. По всей видимости, сюжет навеян событиями вокруг Суэцкого канала, который был открыт в 1869-м.

Строительство канала началось в 1858 году, когда французский дипломат де Лессеп получил концессию от Саида Паши – тогдашнего правителя Египта. Для строительства канала была учреждена компания Compagnie Universelle du Canal Maritime de Suez («Объединенная компания Суэцкого морского канала»), в которой контрольный пакет принадлежал Франции, а миноритарный – Египту. Суэцкий канал оказался очень успешным предприятием, так как он существенно сокращал путь из Европы в Азию, и этот маршрут стал пользоваться популярностью с первых же дней. Строительство канала повысило интерес европейцев к Ближневосточной Азии.

Как я упоминала в предисловии, первоначальный замысел моей книги состоял в том, чтобы сделать антологию текстов по пузырям, и кое-что от этого замысла в ней осталось. И это касается именно романа «Деньги». Меня это произведение поражает тем, что в нем со знанием дела и литературным мастерством описаны все важнейшие составляющие пузыря: харизматичный лидер игры на повышение; объект спекуляции, перспективы которого чрезвычайно сложно оценить, – с одной стороны, но которые выглядят очень привлекательно – с другой; грамотный пиар; благоприятная ситуация в экономике; наличие дешевого кредита; игра на повышение и нарастание в обществе стадных инстинктов. Пожалуй, я не знаю другой такой книги, где бы так полно и глубоко была описана анатомия финансового пузыря, даже если включить в рассмотрение и научную литературу. Я не представляю, как это удалось Золя, тем более что он не был ни финансистом, ни психологом, а основные труды по психологии толпы были опубликованы после выхода в свет его романа. Если бы я отвечала за экономическое образование в стране, я бы сделала эту книгу обязательной для изучения на экономических факультетах.

Эта глава представляет собой дайджест одной из сюжетных линий романа, связанной с интересующей нас тематикой.

Итак, некий мелкий (пока еще) аферист по имени Саккар, прогоревший на предыдущих махинациях, приезжает в Париж. У него грандиозные планы: создать в Средиземноморье и Малой Азии ряд бизнесов, а затем и крупный банк.

«Прежде всего они завладеют Средиземным морем, они его завоюют при помощи Всеобщей компании объединенного пароходства; и он перечислял все порты прибрежных стран, где будут созданы гавани, и, сочетая полузабытые воспоминания об античном мире с азартом биржевого игрока, он прославлял это море, единственное, которое было известно в древности, это синее море, вокруг которого расцветала цивилизация, волны которого омывали древние города – Афины, Тир, Александрию, Карфаген, Марсель, – города, создавшие Европу. Затем, обеспечив себе эту широкую дорогу на Восток, они начнут там, в Сирии, с небольшого предприятия, с Общества серебряных рудников Кармила, только чтобы мимоходом выручить несколько миллионов, но это сразу привлечет к ним акционеров, потому что мысль о серебряных россыпях, о деньгах, валяющихся прямо на земле, так что их можно собирать лопатами, обязательно воодушевит публику, в особенности если к предприятию можно пристроить в качестве вывески такое славное и звучное название – Кармил. Там есть также залежи каменного угля у самой поверхности; он страшно поднимется в цене, когда в стране построят много заводов; а кроме того, между делом они займутся и другими мелкими предприятиями, создадут банки, синдикаты для процветающих отраслей промышленности, будут эксплуатировать обширные ливанские леса, гигантские деревья которых из-за отсутствия дорог гниют на корню. Наконец Саккар касался самого главного – Компании восточных железных дорог, и здесь уж он приходил в экстаз, потому что эта железнодорожная сеть, словно паутиной из конца в конец покрывающая Малую Азию, воплощала для него спекуляцию, жизнь денег, сразу захватывающих этот древний мир как новую добычу, еще не тронутую, несметно богатую, скрытую под вековым невежеством и грязью. Он угадывал там целые сокровища, он рвался вперед, как боевой конь, почуявший битву…

– Смотрите! – кричал Саккар. – В этом ущелье Кармила… где одни только камни да колючки, здесь, как только мы начнем эксплуатацию серебряных рудников, вырастет сначала поселок, потом город… Мы очистим все эти гавани, занесенные песком, мы оградим их мощными молами. Океанские пароходы будут приставать там, где сейчас не могут пристать лодки. И вы увидите, как возродятся эти безлюдные равнины, эти пустынные ущелья, когда их пересекут наши железнодорожные линии. Да! Земля будет распахана, будут проведены дороги и каналы, новые города вырастут как из-под земли, жизнь, наконец, вернется сюда, как она возвращается к больному телу, когда в истощенные вены вливается свежая кровь… Да! Деньги совершат все эти чудеса»[67].

В воображении Саккара коммерческая идея постепенно перерастает рамки простой коммерции и превращается в планы покорения всего Ближнего Востока: «…Саккар был увлечен именно крайней дерзостью своих замыслов, и он еще больше загорелся, когда, читая книги о Востоке, раскрыл историю Египетского похода. Уже до этого он часто вспоминал о крестовых походах, об этом возвращении Запада к Востоку, к своей колыбели, об этом великом движении Западной Европы к древним странам, которые тогда еще были в полном цвету и многому могли научить. Еще больше его поразил величественный образ Наполеона, отправившегося воевать на Восток с грандиозной и таинственной целью. Говоря о покорении Египта, об устройстве там французской колонии, об открытии для Франции торговли с Ближним Востоком, он, конечно, чего-то недоговаривал; и Саккар угадывал в этой все еще неясной и загадочной стороне экспедиции замысел гигантского размаха. Может быть, Наполеон хотел восстановить необъятную империю, короноваться в Константинополе императором Востока и Индии, осуществить мечту Александра, стать выше Цезаря и Карла Великого? Ведь сказал же он на острове Св. Елены о Сиднее, английском генерале, задержавшем его у Сен Жан д’Акра: “Из за этого человека я не достиг своей цели”. И то, к чему стремились крестоносцы, чего не мог совершить Наполеон, – это была воспламенявшая Саккара грандиозная идея завоевания Востока. Но в его представлении это завоевание должно было быть победой разума и осуществляться посредством двойной силы науки и денег. Если цивилизация передвинулась с Востока на Запад, почему бы ей не возвратиться на Восток, не вернуться в древний сад человечества, в этот эдем Индийского полуострова, спящий под бременем веков? Это будет новая молодость. Он оживит рай земной, посредством пара и электричества сделает его снова обитаемым, восстановит в Малой Азии центр старого мира, точку пересечения больших естественных путей, соединяющих между собой континенты. Здесь уже можно будет наживать не миллионы, но миллиарды и миллиарды».

Доходит до безумной мечты о перенесении папского престола в Иерусалим, окончательной победы католицизма, «когда папа будет царить в святой земле, располагая громадными средствами, которые предоставит в его распоряжение “Сокровищница Гроба Господня”».

А теперь нужно придумать название для организации, которая будет воплощать эту идею. Саккар замахивается на Всемирный банк: «Слова “Всемирный банк” вдруг загорелись перед ним, как бы написанные огненными буквами на фоне еще темной комнаты.

– Всемирный банк, – повторял он, одеваясь. – Всемирный банк. Это просто, величественно, охватывает все, покрывает весь мир. Да, да, великолепно! Всемирный банк!»

Для успеха предприятия нужно собрать 25 млн франков. Саккар не сомневается в успехе: «До половины десятого он ходил по огромным комнатам, углубившись в себя, не зная, с какого конца Парижа ему начать охоту за миллионами. Двадцать пять миллионов – их еще и сейчас можно найти за каждым углом; он даже колебался, с чего начать, так как выбор был слишком большой, а он хотел действовать обдуманно».

Наконец Саккар отправляется в путь – собирать первые миллионы. Его лошадь заболела, и он отправляется пешком. Но тут начинается дождь, и Саккар вынужден укрыться под какими-то воротами. Но на его пути – только добрые знаки, кажется, что ему помогает сам Бог: «Саккар остановился… и с минуту смотрел на падающие потоки дождя, как вдруг до него донесся ясный звон золотых монет, заглушавший шум дождевых капель. Он прислушался. Этот звон, казалось, исходил из самого чрева земли, непрерывный, тихий и музыкальный, как в сказке из “Тысячи и одной ночи”. Он повернул голову, осмотрелся и увидел, что находится у дверей дома Кольба, банкира, занимавшегося главным образом торговлей золотом. Покупая золотые монеты в странах, где курс золота стоял низко, он затем переплавлял их и продавал слитки в других местах, где золото было в цене, и с утра до вечера, в дни плавки, из подвала поднимался хрустальный звон золотых монет, которые сгребали лопатой, собирали в ящики, бросали в тигли. Круглый год этот звон стоял в ушах у прохожих. Теперь Саккар радостно улыбался этой музыке, которая была как бы подземным голосом биржевого квартала. Он увидел в ней счастливое предзнаменование».

И вот деньги собраны – по закрытой подписке, это пул из нескольких крупных капиталов; банк учрежден, и Саккар начинает операции. На первых порах он действует осторожно, что придает его предприятию солидность. «…Операции Всемирного банка развивались не так успешно, как надеялся Саккар, этому мешала скрытая враждебность крупнейших финансистов: распространялись неблагоприятные слухи, возникали все новые препятствия, оставляя в бездействии капитал, не допуская больших плодотворных начинаний. Тогда он превратил в достоинство это вынужденно медленное течение дел, продвигался только шаг за шагом, нащупывая почву, обходя опасные места и слишком боясь провала, чтобы вступать в рискованную игру. Его терзало нетерпение, он рвался вперед, словно беговая лошадь, которую заставляют идти мелкой рысью, как на прогулке; но никогда первые шаги банка не были так солидны и безупречны, и на бирже с удивлением отмечали это».

И вот подходит время первого собрания пайщиков. К этому моменту партнер Саккара, Гамлен (честнейший человек, который пока не знает, что представляет собой Саккар, а когда узнает, то не даст вовлечь себя в его аферы), везет с Востока только хорошие новости: «…договор о создании Всеобщей компании объединенного пароходства был заключен, у него в кармане уже имелись концессии, уступавшие французской компании эксплуатацию серебряных рудников в Кармиле; кроме того, в Константинополе он заложил основание Турецкого Национального банка, который должен был стать настоящим филиалом Всемирного банка. Только трудный вопрос о железных дорогах Малой Азии все еще не созрел и требовал разработки».

Гамлен искренне верит в бизнес-идею Всемирного банка. Он пламенно выступает на собрании пайщиков: «Особенно подробно Гамлен говорил о Всеобщей компании объединенного пароходства, акции которой Всемирный банк вскоре должен был выпустить; эта компания с капиталом в пятьдесят миллионов монополизирует весь транспорт Средиземного моря и объединит два больших конкурирующих общества: Фокейское, обслуживающее Константинополь, Смирну и Трапезунд через Пирей и Дарданеллы, и Общество морского транспорта, чьи пароходы ходили в Александрию через Мессину и Сирию, – не считая более мелких фирм, которые должны были войти в компанию: “Комбарель и КО”, связывающая Алжир и Тунис, “Вдова Анри Лиотар”, фирма, тоже обслуживающая Алжир через Испанию и Марокко, наконец “Братья Феро Жиро”, суда которых ходили в Италии между Неаполем и городами Адриатики через Чивита Веккью. Составив единую компанию из всех этих обществ и фирм, убивающих друг друга конкуренцией, можно будет завоевать все Средиземное море. Централизация капиталов позволит построить стандартные пароходы небывалой роскоши и комфорта, движение участится, будут созданы новые гавани, Восток превратится в пригород Марселя, а какое значение получит компания, когда после открытия Суэцкого канала можно будет наладить сообщение с Индией, Тонкином, Китаем и Японией! Никогда еще ни одно предприятие не было так широко задумано и успех не представлялся таким верным! Затем предполагалось поддержать Турецкий Национальный банк, о котором сообщалось много технических подробностей, доказывавших его несокрушимую прочность. И Гамлен закончил картину будущей деятельности банка, объявив, что Всемирный принимает под свое покровительство еще французское Общество серебряных рудников Кармила с основным капиталом в двадцать миллионов. Химический анализ взятых оттуда минералов показывал, что содержание серебра в них значительное. Но древняя поэзия святых мест была еще сильнее, чем изыскания науки, – она превращала это серебро в чудесный дождь, осиянный божественным светом, – этими словами Саккар закончил одну фразу доклада, которой был очень доволен.

И в заключение, пообещав это славное будущее, доклад указывал на необходимость увеличения капитала. Его нужно было удвоить, повысить с двадцати пяти до пятидесяти миллионов. Была принята простейшая система эмиссии, понятная для каждого вкладчика: банк выпустит пятьдесят тысяч новых акций и оставит их за держателями прежних пятидесяти тысяч, по одной на каждую акцию первого выпуска, так что не будет даже публичной подписки. Только стоимость этих новых акций будет по пятьсот двадцать франков, включая премию в двадцать франков, в целом составляющую сумму в один миллион, которую отнесут в резервный фонд. Этот небольшой налог на акционеров благоразумен и справедлив при тех преимуществах, которые они получают. К тому же требуется уплатить только четверть стоимости акции и премию.

Когда Гамлен кончил читать, раздался одобрительный гул голосов».

К этому времени акции банка котируются на бирже, и их курс начинает быстро расти и достигает 700 франков. (В XIX веке новые размещения обычно вызывали рост курса, а зачастую и использовались именно для этих целей.) Но дело не только в заманчивых перспективах банка: «Сыграл роль также и действительный размах предприятий, которые должны были финансировать банк; а большие желтые афиши, расклеенные по всему Парижу и объявлявшие об эксплуатации в ближайшем будущем серебряных рудников Кармила, окончательно вскружили всем головы, опьяняя публику и порождая то увлечение, которое в дальнейшем должно было еще возрасти и унести с собой последние проблески рассудка. Почва была подготовлена: перегной империи, состоящий из разлагающихся отбросов, нагретый разнузданными вожделениями, крайне благоприятствовал спекуляции, бешеные вспышки которой каждые десять или пятнадцать лет охватывают и отравляют биржу, оставляя за собой только кровь и развалины. Уже как грибы вырастали мошеннические общества, крупные компании вступали на путь финансовых авантюр; среди крикливого процветания империи, в шуме развлечений, среди роскоши, для которой финальным великолепием, лживым апофеозом, как в феерии, должна была вскоре стать Всемирная выставка, началась безумная горячка игры. И в безрассудном увлечении, охватившем толпу, среди массы других сомнительных предприятий, на каждом шагу возникавших в Париже, Всемирный банк двинулся, наконец, вперед, словно мощная машина, которой суждено было всех свести с ума и все уничтожить, между тем как чьи-то жадные руки непрерывно перегревали котел, доводя его до взрыва».

Саккар затевает масштабную пиар-компанию для раскрутки акций банка на бирже. Он нанимает для этого некого Жантру – редактора газеты «Надежда». Тот «организовал широкую рекламу Всемирного банка. Среди множества кишевших в Париже мелких финансовых листков он выбрал десяток и купил их. Лучшие из этих газет принадлежали подозрительным банковским фирмам; издавая их и рассылая подписчикам за два-три франка в год, – сумма, которая не оплачивала даже почтовых расходов, – эти фирмы руководствовались очень простым расчетом: издание окупалось тем, что банки наживались на деньгах и акциях клиентов, завербованных этими газетами. Вместе с биржевыми курсами, таблицами выигрышей, всякими техническими справками, полезными для мелких рантье, в этих листках начала проскальзывать реклама в форме рекомендаций и советов, сначала скромных, благоразумных, потом уже потерявших всякую меру, спокойно-наглых, несущих разорение доверчивым абонентам. Из этих двухсот или трехсот изданий, опустошавших таким образом Париж и Францию, Жантру, руководствуясь своим чутьем, выбрал такие, которые еще не очень изолгались и не совсем потеряли авторитет. Главное же дело, задуманное им, была покупка одной из таких газет, “Финансового бюллетеня”, который за двенадцать лет существования доказал свою безусловную честность; но эту честность нельзя было дешево купить, и он ожидал, когда Всемирный банк разбогатеет и займет видное положение, чтобы по последнему сигналу трубы ударить в оглушительные литавры триумфа. Его усилия, однако, не ограничивались тем, что он сформировал себе послушный батальон из специальных листков, в каждом номере восхвалявших замечательные операции Саккара; он договорился также с крупными политическими и литературными газетами, за определенную мзду постоянно помещал в них благожелательные заметки, хвалебные статьи и обеспечивал себе их поддержку, предоставляя им бесплатно акции во время новых эмиссий. Сверх того, “Надежда” вела под его руководством настоящую кампанию, не в грубой форме назойливых похвал, а в виде разъяснений и даже критики, – это был медленный способ овладеть публикой и задушить ее с соблюдением всех правил приличия…

С некоторых пор Жантру обдумывал новые способы рекламы. Во-первых, он решил написать брошюру страниц в двадцать о грандиозных предприятиях, основанных Всемирным банком, придав ей увлекательную форму повести, богатой диалогами и написанной простым разговорным языком; он хотел наводнить провинцию этой брошюрой, рассылая ее бесплатно в самые глухие деревни. Потом он думал создать агентство, которое бы составляло и печатало биржевой бюллетень, а затем рассылало его сотне лучших провинциальных газет; можно было бы предоставить им этот бюллетень бесплатно или за крайне низкую цену, и тогда в распоряжении банка вскоре окажется мощное оружие, сила, с которой все конкуренты принуждены будут считаться. Зная Саккара, он только подсказывал ему свои идеи, а тот усваивал их, проникался ими и расширял до того, что действительно как бы создавал их заново. Минуты летели, они начали распределять суммы, отпущенные на рекламу на следующие четыре месяца; надо было платить субсидии крупным журналам, купить молчание обозревателя враждебной фирмы, приобрести местечко на четвертой странице одной очень старой и весьма почтенной газеты, продающей свои услуги тому, кто больше даст. И в этой расточительности, в легкости, с какой они разбрасывали эти громадные деньги на все четыре стороны, чтобы только создать шум вокруг своего банка, сказывались безграничное презрение к публике, пренебрежение умных деловых людей к темному невежеству толпы, готовой верить всяким сказкам и так мало смыслящей в сложных биржевых операциях, что самая бесстыдная ложь может обмануть ее и вызвать целый дождь миллионов».

В результате такой массированной агитационной кампании в игру начинают вовлекаться все слои населения. Вот один пример. Одна из героинь, девушка по имени Марсель из семьи среднего достатка, вышла замуж за начинающего литератора, который пишет роман. Роман еще не куплен, поэтому в семье нет ни гроша, кредиторы наседают, грозит опись и продажа имущества с молотка. Девушке срочно нужно раздобыть 500 франков, и она идет к родителям, у которых деньги водятся, чтобы попросить взаймы. Вот что она рассказывает мужу о своем визите к родителям:

«– Нужно сказать, милый, что я пришла к ним невовремя. Мама бранила папу за то, что он проиграл на бирже… Да он, кажется, теперь все время там пропадает. Это так странно, ведь раньше он не признавал ничего, кроме работы. Словом, они ссорились, и там была газета, “Финансовый бюллетень”, которую мама совала ему под нос и кричала, что он ничего в этом не понимает, а она предвидела понижение курса. Тогда он пошел за другой газетой, “Надеждой”, и хотел показать ей статью, откуда он взял свои сведения… Представь себе, у них масса газет, они роются в них с утра до вечера, и я думаю, бог меня прости, что и мама тоже начинает играть, хотя и сердится».

Попросить денег она так и не решилась…

Вначале Саккар соблюдает приличия, но постепенно он утрачивает чувство меры. Вторая подписка оплачена не полностью. Те акции, которые не выкуплены акционерами, общество оставляет за собой. Махинация здесь заключается в том, что акции записываются на фиктивные счета, при этом деньги за них в кассу банка не вносятся. Эти акции «фиктивно отнесли за счет некого Сабатани. Кроме того, были и другие подставные лица, служащие, члены правления, под чьим именем банк сам подписывался на акции собственного выпуска, так что за ним оставалось к этому времени около тридцати тысяч своих акций, представляющих сумму около семнадцати с половиной миллионов. Не говоря уже о том, что такое положение было незаконно, оно могло стать и опасным, так как опыт показал, что всякое кредитное общество, которое играет на своих собственных ценностях, неминуемо гибнет», – морализирует по этому поводу Золя.

Тем временем курс перепрыгивает отметку в 1000 франков.

Лиха беда – начало. Использование фиктивных счетов только разрастается: «…счет Сабатани все возрастал, общество под прикрытием этого подставного лица играло все чаще и чаще, – не говоря уже о чудовищных и лживых рекламах, о фундаменте из грязи и песка, на котором стояла эта колоссальная фирма…» Всемирный банк напоминал «паровоз с набитой углем топкой, который мчится по дьявольским рельсам до тех пор, пока все не взорвется и не взлетит на воздух от последнего толчка». Эта горячка должна была «одурманить толпу, вовлечь ее в эту безумную пляску миллионов. Каждое утро должно было приносить с собой новое повышение, надо было непрерывно поддерживать веру во все растущий успех, в гигантские кассы, в волшебные кассы, поглощающие реки золота, чтобы возвратить моря, возвратить океаны». Это размышления главной героини романа – Каролины, сестры Гамлена и любовницы Саккара. Она – персонаж положительный. Каролина делает все возможное, чтобы остановить Саккара, а все заработанные на Всемирном банке деньги отдает впоследствии на благотворительность. Но нам здесь интересно то, что еще на относительно ранней стадии аферы Каролина вполне осознает, куда все это ведет.

И если Саккар занят манипуляциями с рынком акций, то Гамлен – реальными делами. Он развил бурную активность в Средиземноморье. «Первый баланс Всеобщей компании объединенного пароходства обещал быть превосходным: новые пароходы, благодаря их комфортабельности и большой скорости, привлекали множество пассажиров и приносили большой доход. Он писал шутя (Гамлен – Каролине. – Е.Ч.), что на них ездят просто ради удовольствия, что прибрежные порты наводнены пришельцами с Запада и что нельзя пройти по самой глухой тропинке, не встретясь лицом к лицу с каким-нибудь завсегдатаем парижских бульваров. Как он и предвидел, Восток был теперь действительно открыт для Франции. Скоро на плодоносных склонах Ливана вырастут города. Но живописнее всего получилось описание далекого кармильского ущелья, где полным ходом шла разработка серебряной руды. Эта дикая местность приобщилась к цивилизации; в гигантских скалах, загромождавших долину с севера, были обнаружены источники; там, где росли мастиковые деревья, появились возделанные нивы; целый поселок возник близ рудника – сначала скромные деревянные хижины-бараки, служившие убежищем для рабочих, а теперь маленькие каменные домики с садами, зачаток города, который будет расти, пока не истощатся серебряные жилы. Там уже около пятисот жителей; только что закончена постройка дороги, соединившей поселок с Сен-Жан д’Акром. С утра до вечера грохочут буровые машины, катятся телеги, раздается звонкое щелканье бичей, поют женщины, играют и смеются дети – и все это здесь, в этой пустыне, в мертвой тишине, которая нарушалась прежде лишь легким шумом медлительных орлиных крыл. А мирты и дрок по-прежнему наполняют теплый, восхитительно чистый воздух своим ароматом. Особенно много Гамлен говорил о предстоящем открытии первой железнодорожной линии от Бруссы до Бейрута через Ангору и Алеппо. Все формальности в Константинополе были выполнены. Он был в восторге от того, что удачно изменил направление трассы сквозь ущелья Тавра, облегчив этим прокладку дороги. И он рассказывал об этих ущельях, о равнинах, простиравшихся у подножия гор, с восхищением ученого, который нашел в них новые залежи каменного угля и уже представляет себе весь этот край покрытым сетью заводов. Высотные столбы уже установлены, места для станций выбраны, причем некоторые из них в настоящей пустыне. Один город здесь, чуть подальше другой, – вокруг каждой из этих станций, на скрещении естественных путей, вырастут города. Семена будущих великих дел и поколений уже брошены в землю, они пустили ростки, не пройдет и нескольких лет, как возникнет новый мир».

Получается, что реальные достижения есть, но восторги по их поводу перехлестывают через край даже у самых что ни на есть инсайдеров. Все увлечены идеей.

Раз пошла такая «пьянка», Саккар решает построить шикарный особняк для штаб-квартиры банка. И вот здание – «настоящий дворец» – готово: «Его выстроили за полгода, работая днем и ночью, не теряя ни одного часа, делая чудеса, возможные только в Париже. Фасад вырос, сияя украшениями, напоминая и храм, и кафешантан, и его вызывающая роскошь останавливала прохожих на тротуаре. Внутренняя отделка была особенно пышной; казалось, миллионы, лежавшие в кассах, просачивались сквозь стены, струясь золотым потоком. Парадная лестница вела в зал заседаний совета, красный с позолотой, великолепный, как зал оперного театра. Повсюду ковры, дорогая обивка, кабинеты, обставленные с кричащей роскошью. В подвальном этаже, где помещался отдел ценных бумаг, были вделаны в стены огромные несгораемые шкафы; они раскрывали свои глубокие, как у печей, пасти, и за прозрачными стеклами перегородок виднелись их стройные ряды, напоминавшие сказочные бочки, где покоятся несметные сокровища волшебниц. И народы, вместе со своими королями стекавшиеся к Выставке, имели возможность войти сюда и осмотреть все: все было готово, новенький особняк ждал их, чтобы ослепить, чтобы завлечь одного за другим в эти сверкавшие на солнце золотые сети, которых никто не мог избежать.

Саккар восседал в самом роскошном кабинете, с мебелью в стиле Людовика XIV, позолоченной, обитой генуэзским бархатом. Число служащих еще увеличилось, их стало свыше четырехсот, и теперь Саккар командовал этой армией с помпой тирана, которого боготворили и которому повиновались, потому что он не скупился на денежные награды. Фактически, несмотря на скромное звание директора, он управлял всем, стоя выше председателя совета, выше самого совета, который только утверждал его распоряжения».

На вопросы о том, зачем такие траты, Саккар отвечал не задумываясь. По его мнению, увидев дворец, люди «преисполнятся восторгом и почтением, и тот, кто принес пять франков, вынет из кармана десять, подталкиваемый самолюбием, опьяненный доверием... И, делая ставку на эту грубую мишуру, Саккар оказался прав. Успех особняка был грандиозен, и поднявшийся вокруг него шум произвел более сильное действие, чем самые экстравагантные рекламы Жантру. Благочестивые мелкие рантье из тихих кварталов, бедные сельские священники, приехавшие с утренним поездом, восхищенно разевали рты перед входом и выходили с красными физиономиями, радуясь тому, что они имеют здесь свой вклад».

И вот кульминация. В игру вовлечены абсолютно все. «Распространился слух, пока еще смутный и неопределенный, будто Саккар подготовляет новое увеличение капитала: вместо ста миллионов – сто пятьдесят. Это был момент необычайного возбуждения, роковой момент, когда процветание империи, колоссальные постройки, преобразившие город, бешеное обращение денег, неимоверные затраты на роскошь должны были неизбежно привести к горячке спекуляции. Каждый хотел получить свою долю и ставил на карту свое состояние, чтобы удесятерить его, а потом наслаждаться жизнью, как многие другие, разбогатевшие за одну ночь. Флаги, развевавшиеся в солнечном свете над Выставкой, иллюминация и музыка на Марсовом поле, толпы людей, прибывших сюда со всех концов света и наводнявших улицы, окончательно одурманили Париж мечтою о неисчерпаемых богатствах и о безраздельном господстве. В ясные вечера от громадного праздничного города, от столиков экзотических ресторанов, от этой колоссальной ярмарки, где наслаждение свободно продавалось под ночным небом, поднималась волна безумия, ненасытного и радостного безумия, которое охватывает великие столицы, когда им грозит уничтожение. И Саккар своим нюхом ловкого мошенника так ясно почуял этот общий порыв, эту всеобщую потребность швырять на ветер свои деньги, опустошать свои карманы и свое тело, что он удвоил суммы, предназначенные для рекламы, побуждая Жантру к самому оглушительному трезвону. Со времени открытия Выставки пресса ежедневно била во все колокола, прославляя Всемирный банк. Каждое утро приносило какую нибудь новую рекламу, способную взбудоражить весь мир: то рассказ о необыкновенном приключении дамы, забывшей сотню акций в фиакре; то отрывок из путешествия в Малую Азию, в котором сообщалось, что банк на Лондонской улице был предсказан еще Наполеоном; то большую передовицу, где политическая роль этой фирмы рассматривалась в связи с близким разрешением восточного вопроса, – не говоря уже о постоянных заметках в специальных газетах, которые были завербованы все, как одна, и действовали в полном единстве. Жантру придумал годичные контракты с мелкими финансовыми листками, предоставлявшими ему по одному столбцу в номере, причем он умел использовать эти столбцы с поразительной плодотворностью и изобретательностью; иной раз он даже нападал на Всемирный банк, чтобы потом с торжеством опровергнуть собственную выдумку. Пресловутая брошюра, которую он долго обдумывал, была теперь разослана по всему свету в миллионе экземпляров. Создано было и новое агентство, которое, рассылая провинциальным газетам финансовый бюллетень, стало полным хозяином рынка во всех крупных городах. Наконец “Надежда”, благодаря его искусному руководству, с каждым днем приобретала все большее политическое значение.

И вот в этой раскаленной атмосфере, в этой среде, созревшей под могучим давлением рекламы для любых безумств, разнесся слух о вероятном увеличении основного капитала, о новом выпуске акций на пятьдесят миллионов, что совершенно взбудоражило даже самых благоразумных. В скромных квартирках и в аристократических особняках, в клетушке привратника и в салоне герцогини – у всех закружилась голова, увлечение перешло в слепую веру, героическую и воинствующую. Перечисляли великие деяния, уже совершенные Всемирным банком, первые ошеломляющие успехи, нежданные дивиденды, каких никогда не распределяло ни одно общество в начале своей деятельности. Вспоминали счастливую идею об организации Всеобщей компании объединенного пароходства, так быстро достигшей превосходных результатов, компании, чьи акции уже давали сто франков премии. Вспоминали серебряные рудники в Кармиле, которые приносили такие сказочные доходы, что один проповедник во время великого поста упомянул о них с кафедры Собора Парижской богоматери, сказав, что это дар Бога всему верующему христианству. Говорили также об обществе, основанном для разработки огромных залежей каменного угля; о другом обществе, собиравшемся заняться вырубкой обширных лесов Ливана; об основании в Константинополе Турецкого Национального банка несокрушимой прочности. Ни одного провала, все возрастающая удача, превращавшая в золото все, к чему прикасался банк, целый ряд процветающих предприятий – все это давало солидную базу для будущих операций и оправдывало быстрый рост капитала. Разгоряченным умам представлялось в будущем такое множество еще более значительных предприятий, что лишние пятьдесят миллионов казались совершенно необходимыми, и одно объявление о них возбудило всеобщее волнение. Слухам об этом на бирже и в салонах не было конца, но грандиозный проект предстоявшего вскоре открытия Компании восточных железных дорог выделялся из всех остальных и был постоянной темой разговоров; одни опровергали его, другие горячо поддерживали. Особенно восторженно относились к нему дамы, со страстью его пропагандировавшие. В тиши будуаров, на парадных обедах, среди жардиньерок, за чайными столиками, даже в глубине альковов – повсюду очаровательные создания ласково убеждали и поучали мужчин: “Как, у вас нет еще акций Всемирного банка? Да что с вами! Скорее покупайте их, если хотите, чтобы вас любили!” По их словам, это был новый крестовый поход, завоевание Азии, которого не смогли добиться крестоносцы Петра Пустынника и Людовика Святого и которое они, эти дамы, брали теперь на себя, потрясая своими маленькими золотыми кошельками. Все они делали вид, будто отлично осведомлены обо всем, и, щеголяя техническими терминами, говорили о главной линии Брусса – Бейрут, которая будет открыта раньше других и пройдет через Ангору и Алеппо. Затем будет проложена линия Смирна – Ангора, затем линия Трапезунд – Ангора через Арзрум и Сиваш, и наконец наступит очередь линии Дамаск – Бейрут. Тут они улыбались, бросали загадочные взгляды и шепотом говорили, что, может быть, в будущем – о, в далеком будущем – возникнет еще и другая линия: из Бейрута в Иерусалим через древние приморские города – Сайду, Сен-Жан д’Акр, Яффу, а потом – может быть, как знать? – из Иерусалима в Порт-Саид и в Александрию. Не говоря уже о том, что Багдад находится недалеко от Дамаска, и если железная дорога дойдет до тех мест, то Персия, Индия, Китай будут когда-нибудь принадлежать Западу. Казалось, по одному слову, вылетавшему из их хорошеньких губок, вновь открывались сверкающие сокровища калифов, словно в волшебной сказке из “Тысячи и одной ночи”. Золотые украшения, невиданные драгоценности дождем сыпались в кассы на Лондонской улице, а фимиам Кармила, нежная и неясная дымка библейских легенд освящали эту грубую погоню за наживой. Ведь это будет новое завоевание Эдема, освобождение Святой земли, торжество религии в самой колыбели человечества!.. Тут дамы умолкали, не желая ничего больше говорить, и глаза их блестели, скрывая то, чего нельзя было поверить друг другу даже на ушко. Многие из них ничего не знали и только делали вид, что знают. Это была тайна, нечто такое, что могло никогда не осуществиться, а могло в один прекрасный день поразить всех как громом; Иерусалим, выкупленный у султана, отдадут папе, Сирия станет его королевством, папский бюджет будет опираться на католический банк – “Сокровищницу Гроба Господня”, который оградит его от политических потрясений; словом, обновленный католицизм, не нуждаясь ни в каких уступках, обретет новую силу и будет властвовать над миром с вершины горы, где умер Христос».

Саккар использует все свои навыки убеждения, чтобы обработать сомневающихся, которые пришли к нему за советом. Ведь акции уже выросли колоссально, и некоторые начинаются задумываться над тем, чтобы зафиксировать прибыль.

К Саккару приходит одна разорившаяся графиня, муж которой умер, растранжирив все семейное состояние. Графиня тщательно скрывает свою нищету. У нее осталось небольшое поместье в провинции и заложенный и перезаложенный дом в Париже, который ей удается сохранить с большим трудом – почти все доходы от поместья уходят на выплату процентов. Графине приходится экономить на всем: отказаться от экипажа – когда старая кляча заболевает, новую лошадь купить уже не на что; не отдавать белье прачке, а заставлять собственную кухарку чинить его; самой штопать платье, шляпки не менять, а менять только цветы и ленты; сидеть на хлебе и воде. Героическими усилиями графине удается скопить 20 тыс. франков в качестве приданого дочери Алисе. Без приданого замуж не возьмут. Вначале графиня – человек осторожный и консервативный – вкладывает в акции Всемирного банка 10 тыс. франков – половину приданого. Но вдруг выясняется, что она вложила в акции уже всю сумму, да еще заняла деньги (70 тыс. франков) под поместье, которые тоже разместила в акциях. Наконец на поместье находится покупатель – на разницу между его стоимостью и кредитом можно купить еще акций. Но на сердце у графини нелегко, и она с дочерью приходит за советом к Саккару (Баффетт как-то сказал: «Никогда не спрашивайте у парихмахера, нужна ли вам стрижка»).

И вот что происходит при встрече: «У нее дрожали руки. Наступила пауза. Она думала об этом сложном механизме, отнявшем у нее сначала все ее сбережения, потом взятые в долг семьдесят тысяч франков, а теперь угрожавшем отнять и самую ферму. Ее старинное почтение к наследственной земельной собственности – к пашням, лугам, лесам, ее отвращение к денежным спекуляциям – грязному делу, недостойному ее рода, проснулись в ней и наполнили тревогой в эту решительную минуту, грозившую все поглотить. Дочь безмолвно смотрела на нее своим горящим и чистым взглядом.

Саккар ободряюще улыбнулся.

– Черт возьми! Разумеется, для этого необходимо полное доверие к нам. Но цифры говорят сами за себя. Вникните в них, и всякое колебание станет для вас невозможным… Допустим, что вы произведете эту операцию (продадите имение и вложите деньги в акции. – Е.Ч.), – тогда вы получите шестьсот акций, которые, будучи покрыты, обойдутся вам в двести пятьдесят тысяч франков. А сегодня, по среднему курсу, они уже достигли тысячи трехсот франков, что дает вам общую сумму в семьсот восемьдесят тысяч франков… Стало быть, вы уже утроили ваш капитал. И так пойдет дальше. Вот увидите, какое повышение начнется после выпуска новых акций! Обещаю вам, что до конца этого года у вас будет миллион.

– О, мама! – невольно, точно вздох, вырвалось у Алисы.

Миллион! Особняк на улице Сен-Лазар избавится от залога, смоет с себя грязь нищеты! Дом будет снова поставлен на широкую ногу, они забудут об этом кошмаре – кошмаре людей, имеющих собственную карету и не имеющих куска хлеба! Дочь получит порядочное приданое и выйдет замуж, у нее, наконец, будет семья, будут дети – радость, которой не лишена последняя нищенка! Сыну, на которого убийственно действует римский климат, будет оказана поддержка, он займет подобающее ему место в обществе и сможет, наконец, послужить великой цели, для которой до сих пор сделал так мало! Мать восстановит свое прежнее высокое положение в свете, сможет платить жалованье своему кучеру и не будет дрожать над каждым лишним блюдом к званому обеду по вторникам, а потом поститься целую неделю! Этот миллион окружало сияние, он был спасением, мечтой.

Не желая взять на себя ответственность, графиня, уже наполовину покоренная, обратилась к дочери:

– Ну, как ты думаешь?

Но Алиса ничего не ответила и медленно опустила ресницы, скрывая блеск глаз.

– Ах да, – промолвила графиня, в свою очередь улыбаясь, – я и забыла, что ты предоставила мне неограниченные полномочия… Но я знаю, как ты мужественна, знаю, что ты веришь в успех…

И она добавила, обращаясь к Саккару:

– Ах, сударь, о вас говорят так много лестного… Куда ни пойдешь, повсюду слышишь такие прекрасные, такие трогательные вещи. И не только княгиня Орвьедо – все мои приятельницы в восторге от вашего предприятия. Многие завидуют тому, что я одна из первых ваших акционерок, и если послушать их, так надо продать все до нитки и накупить ваших акций… Я-то считаю, что они помешались, – мягко пошутила она, – ну, право же, чуточку помешались. Должно быть, я уже слишком стара, чтобы так увлекаться. Но вот моя дочь – одна из ваших поклонниц. Она верит в вашу миссию и пропагандирует ее во всех салонах, где мы бываем.

Польщенный, Саккар взглянул на Алису: она была в эту минуту так оживлена, излучала такую веру, что, несмотря на желтый цвет лица и тонкую, уже увядшую шею, показалась ему почти хорошенькой, положительно хорошенькой. И при мысли о том, что он составил счастье этого бедного создания, которому уже одной надежды на замужество достаточно было, чтобы похорошеть, он почувствовал себя великодушным и добрым.

– О, – прошептала она едва слышным и словно доносившимся издалека голосом, – это завоевание Востока так прекрасно… Да, это новая эра, торжество креста.

Это была тайна, об этом нельзя было говорить, и голос ее сделался еще тише, перешел в восторженный, едва слышный вздох. Но Саккар остановил ее ласковым жестом: он не допускал, чтобы кто-нибудь упоминал в его присутствии об этом великом деле, об этой высокой и тайной цели. Его жест означал, что нужно по-прежнему стремиться к ней, но никогда не произносить ни слова. Кадильницы курились перед алтарем в руках немногих посвященных.

После растроганного молчания графиня наконец встала.

– Хорошо, сударь, вы меня убедили, я напишу моему нотариусу, что принимаю предложение относительно Обле… Да простит мне Бог, если я поступаю дурно!

Саккар, стоя, сказал взволнованным и торжественным тоном:

– Уверяю вас, сударыня, что сам Бог внушил вам эту мысль».

А вот разговор с более мелким акционером – неким Дежуа, который служил рассыльным, а теперь был без работы. Он вложил свои деньги в акции Всемирного банка с той же целью – сколотить приданое для своей дочери Натали, которую любимый ею переплетчик замуж без этого не берет. И вот акции выросли настолько, что приданое собрано – можно продавать. Но хочется большего. Вдруг акции вырастут еще? Нужно спросить совета у Саккара – он-то знает. Саккар говорит с ним совсем другим тоном:

«– Ну что ж, милейший! Берите новые акции, которые вам полагаются, продайте последнюю рубаху, но берите их – вот совет, который я даю всем нашим друзьям.

– Ну нет, сударь, этот кусочек слишком жирен, мы с дочерью не залетаем так высоко… Когда все это началось, я взял восемь акций на те четыре тысячи франков, что нам оставила моя бедная жена, и кроме этих восьми у меня ничего нет, потому что при следующих выпусках, когда капитал дважды увеличивался, у нас не было денег, чтобы купить новые акции, приходившиеся на нашу долю. Нет, нет, речь идет не об этом, нельзя быть таким жадным. Я только хотел спросить у вас, сударь… надеюсь, вы не обидитесь на меня за это… спросить, не следует ли мне продать?

– Как так продать?

Тут Дежуа со множеством беспокойных и почтительных оговорок изложил свое дело.

При курсе в тысячу триста франков его восемь акций стоили десять тысяч четыреста франков. Следовательно, он мог свободно дать Натали шесть тысяч приданого, которых требовал переплетчик. Но видя непрерывное повышение акций, он вошел во вкус; у него появилась мысль, сначала неопределенная, а потом неотступная – взять и свою долю, нажить небольшую ренту в шестьсот франков, которая позволила бы ему уйти на покой. Однако капитал в двенадцать тысяч франков вместе с шестью тысячами франков дочери составит громадную сумму в восемнадцать тысяч франков, и он не смеет надеяться когда-либо достигнуть такой цифры, так как для этого курс должен дойти до двух тысяч трехсот франков.

– Понимаете, сударь, если акции больше не поднимутся, так лучше мне продать, потому что счастье Натали прежде всего, не так ли?.. А если они поднимутся, у меня сердце разорвется от того, что я продал…

– Вот что, милейший, – вспылил Саккар, – вы просто глупы! Неужели вы думаете, что мы остановимся на тысяче трехстах? Разве я, я сам, продаю?.. Вы получите свои восемнадцать тысяч, ручаюсь за это».

Саккар задумывает еще одно увеличение капитала. Ему срочно понадобились 25 млн франков под новые проекты. Сначала он хочет установить цену на уровне 850 франков, потом на уровне 1100, потому что акционеры «так же охотно дадут тысячу сто франков, как и восемьсот пятьдесят… Они дадут сколько угодно, да еще будут спорить, кому из них дать больше!.. Они совсем помешались и готовы разнести банк, лишь бы отдать нам свои деньги».

А дальше воображение Саккара развивается примерно по тому же сценарию, как и у старухи из «Сказки о рыбаке и рыбке»:

«– Да нет… Я не стану просить у них тысячу сто франков, ни в коем случае! Это было бы слишком глупо и слишком просто… в этих кредитных операциях нужно всегда действовать на воображение. Гениальность идеи именно в том и состоит, чтобы вынуть у людей из карманов деньги, которых там еще нет. Им сейчас же начинает казаться, что они ничего не дают, что, напротив, это им делают подарок. А главное, вы не представляете себе, какое колоссальное впечатление произведет этот предварительный баланс, когда он появится во всех газетах, эти тридцать шесть миллионов прибыли, объявленные заранее, во весь голос!.. Биржа придет в неистовство, мы перейдем за две тысячи и будем поднимать все выше, выше, без конца!

Он жестикулировал, он вскочил на ноги и, казалось, даже стал выше ростом; с рукой, поднятой к небу, он и в самом деле был велик, этот поэт денег, которого не могли образумить крахи и банкротства. Таков был его врожденный метод вести дела, инстинкт всего его существа – подхлестывать обстоятельства, гнать их бешеным, лихорадочным галопом. Он силой взял успех, разжег вожделения толпы этим молниеносным маршем Всемирного банка, три выпуска за три года, капитал, подскакивавший от двадцати пяти до пятидесяти, до ста, до ста пятидесяти миллионов, в прогрессии, предвещавшей, казалось, сказочное богатство. И дивиденды тоже шли скачками: в первый год ничего, потом десять франков, потом тридцать три франка, а потом тридцать шесть миллионов, полное обеспечение всех акций. И все это при искусственном перегревании всей машины, при фиктивной подписке, при наличии акций, которые общество оставляло за собой, желая убедить толпу в том, что подписка производилась на весь капитал; при давлении, оказываемом спекуляцией на биржу, где каждое увеличение капитала вызывало новое повышение...

Спустя три дня в большом праздничном зале отеля “Лувр”состоялось экстренное общее собрание акционеров. Для этого торжественного случая жалкий голый зал улицы Бланш был признан неподходящим, понадобилось парадное помещение, еще не остывшее от веселья полковых обедов и свадебных балов. Согласно уставу, присутствовать на этом собрании разрешалось лицам, имевшим не менее двадцати акций, и пришли более тысячи двухсот акционеров, представлявших четыре тысячи с лишним голосов. Формальности, соблюдаемые при входе, проверка билетов и регистрация отняли более двух часов. Радостный гул голосов наполнял зал, где можно было увидеть всех членов правления и многих старших служащих банка. Сабатани, стоя в центре одной из групп, вкрадчивым, ласкающим голосом рассказывал о своей родине, о Востоке. Тем, кто слушал его удивительные истории, казалось, будто там стоит только нагнуться, чтобы подобрать серебро, золото и драгоценные камни, и Можандр, который, уверовав в повышение, решился в июне купить пятьдесят акций Всемирного банка по курсу в тысячу двести франков, смотрел на него, разинув рот, в восторге от своего чутья. А Жантру, который, разбогатев, окончательно погряз в разврате, еще не пришел в себя после вчерашней попойки и усмехался, иронически кривя рот. Назначили распорядительный комитет, и председатель Гамлен открыл заседание. Лавиньер, вторично избранный в наблюдательный совет и мечтавший стать в конце отчетного года членом правления, сделал доклад о финансовом положении общества на 31 декабря; таков был предписанный уставом способ заранее контролировать предварительный баланс. Он привел баланс последнего отчетного года, представленный очередному собранию в апреле, великолепный баланс, который выявил чистую прибыль в одиннадцать с половиной миллионов и позволил сверх пяти процентов, отчисленных акционерам, десяти процентов – членам правления и десяти процентов – в запасной фонд, выдать еще тридцать три процента дивиденда. Затем, с помощью целого потока цифр, он доказал, что сумма в тридцать шесть миллионов – приблизительный итог прибылей текущего года – не только не преувеличена, но даже ниже самых скромных ожиданий. Лавиньер действительно был в этом уверен и, по видимому, тщательно изучил документы, предложенные ему для проверки, но цифры эти не имели ровно никакого значения, так как для того, чтобы основательно проверить отчет, надо составить его заново самому. Впрочем, акционеры и не слушали его. Только несколько верующих – Можандр и другие, мелкая сошка, имеющая по одному или по два голоса, – жадно впитывали в себя каждую цифру посреди неумолкающего гула разговоров. Проверка наблюдательного совета никого не интересовала. И благоговейное молчание воцарилось лишь тогда, когда поднялся Гамлен. Он не успел еще раскрыть рот, как разразились бурные аплодисменты: то была дань почтения его рвению, поразительному упорству и мужеству этого человека, который так далеко отправился за бочками золота, чтобы высыпать его на Париж. С этой минуты начался успех, который, все возрастая, перешел в настоящий триумф. Новое напоминание о прошлогоднем балансе, которого никто не слушал, когда о нем говорил Лавиньер, было встречено приветственными возгласами. Но особенную радость вызвали примерные расчеты будущего баланса; миллионы от Всеобщей компании объединенного пароходства, миллионы от Общества серебряных рудников Кармила; миллионы от Турецкого Национального банка; цифрам не было конца; эти тридцать шесть миллионов составились самым естественным образом и рассыпались звонким водопадом. Далее горизонт будущих операций еще более расширялся. Появилась Компания восточных железных дорог – сперва центральная линия, где работы должны были начаться в ближайшее время, затем ветки, целая сеть современной промышленности, брошенная на Азию, триумфальное возвращение человечества к своей колыбели, возрождение целого мира. А там, вдали, смутно виднелось нечто, о чем нельзя было говорить вслух, – тайна, венец здания, которому предстояло поразить народы. Общее собрание с полнейшим единодушием одобрило предложенные Гамленом пункты резолюции: доведение капитала до ста пятидесяти миллионов, выпуск ста тысяч новых акций по восемьсот пятьдесят франков, покрытие старых акций премией на новые акции и прибылями будущего баланса, которыми распоряжались заранее. Эта гениальная мысль была встречена громом аплодисментов. Толстые руки Можандра, хлопавшие изо всех сил, виднелись над головами. На передних скамьях неистовствовали члены правления и служащие банка, предводительствуемые Сабатани, который вскочил с места и стоя кричал: «Браво! Браво!», как в театре. Все пункты резолюции были приняты с восторгом».

За таким успехом не замедлил последовать пиар: «Отчет об этом заседании, появившийся в ближайшие дни в газетах, произвел огромный эффект на бирже и во всем Париже. Жантру приберег для этой минуты последний залп рекламы, самые оглушительные фанфары, какие раздавались в печати за последние годы. Шутники рассказывали, будто он уговорил некоторых дам полусвета вытатуировать на самых сокровенных и нежных частях тела слова “Покупайте акции Всемирного банка”, пользуясь и этим средством рекламы. К тому же он наконец осуществил свой грандиозный замысел – купил “Финансовый бюллетень”, солидную старую газету, уже двенадцать лет пользовавшуюся репутацией безукоризненной честности. Это обошлось недешево, зато серьезная клиентура – трусливые буржуа, осторожные богачи, словом, все уважающие себя денежные тузы – была наконец завоевана».

Иными словами, с точки зрения пиара сделано все, что можно, – куплена последняя, имеющая самую лучшую репутацию, газета. О Всемирном банке трубит уже и она.

Ну и каков же итог? Курс акций поднялся еще больше, а в игру вовлечены уже поголовно все: «За две недели курс на бирже поднялся до полутора тысяч, а к концу августа, непрерывно повышаясь, он достиг двух тысяч. И увлечение продолжало расти; в заразительной горячке ажиотажа оно увеличивалось с каждым часом. Покупали все, покупали даже самые благоразумные; никто не сомневался в том, что курс поднимется еще, что он будет подниматься без конца. Открывались таинственные пещеры “Тысячи и одной ночи”, бесчисленные сокровища халифов отдавались вожделеющему Парижу. Казалось, все мечты, о которых шепотом говорили в течение многих месяцев, сбывались на глазах у очарованной толпы: колыбель человечества будет отвоевана, исторические древние города побережья восстанут из песков, природные богатства Дамаска, потом Багдада, а за ними Индии и Китая будут разрабатываться победоносной толпой наших инженеров. Покорение Востока, которое не удалось Наполеону с его шпагой, осуществило акционерное общество, бросив туда армию заступов и тачек. Завоевание Азии стоит миллионов, но оно даст миллиарды. И больше всего торжествовали участницы нового крестового похода – женщины, твердя о нем на своих интимных файф-о-клоках, на пышных великосветских ночных приемах, за столом и в альковах. Да, да, они предвидели все это: Константинополь уже взят, скоро возьмут Бруссу, Ангору и Алеппо, затем Смирну, Трапезунд, все города, осаждаемые Всемирным банком, а потом наступит день, когда будет покорен последний, священный город, тот, который не назывался вслух и был как бы обетованной землей этой дальней экспедиции. Отцы, мужья и любовники, подстрекаемые этим неистовым пылом женщин, давали теперь маклерам ордера на покупку акций под неумолкаемый крик: “Так угодно Богу!” А потом пошла мелкота, шумная, топочущая толпа, какая всегда идет следом за крупными войсками. Азарт перекинулся из гостиных в кухни, от буржуа к рабочему и крестьянину, и теперь в эту сумасшедшую пляску миллионов бросал жалких подписчиков, имеющих одну, три, четыре, десять акций: швейцаров, собравшихся на покой, старых дев, пестующих своих кошек, мелких провинциальных чиновников в отставке, живущих на десять су в день, сельских священников, раздавших беднякам все, что у них было, – всю эту отощавшую и изголодавшуюся массу полунищих рантье, которых каждая биржевая катастрофа убивает, словно эпидемия, и одним махом укладывает в общую могилу.

И вся эта экзальтация по поводу акций Всемирного банка, это повышение курса, летевшего вверх, словно подхваченного вихрем религиозного восторга, были в полном соответствии с музыкой, все громче звучавшей в Тюильри и на Марсовом поле, с непрерывными празднествами, дурманившими Париж с самого открытия Выставки. Флаги особенно звонко плескались в удушливом воздухе этих знойных дней; и каждый вечер залитый огнями город сверкал под ночным небом, как колоссальный дворец, в залах которого до самой зари не засыпает разгул. Веселье переходило из дома в дом, улицы были полны опьянения; звериные запахи, хмельные испарения пиршеств, жаркое дыхание сплетающихся тел дымным облаком поднимались к небу, простирая над крышами ночь Содома, Вавилона и Ниневии. С мая месяца со всех концов земли началось паломничество императоров и королей; их шествию не было конца; около сотни государей и государынь, принцев и принцесс прибыло на Выставку. Париж кишел величествами и высочествами; он приветствовал императора русского и императора австрийского, турецкого султана и египетского вице короля, он бросался под колеса карет, чтобы поближе рассмотреть прусского короля, за которым, как верный пес, следовал Бисмарк. Приветственные салюты не умолкали на площади Инвалидов, а толпа, теснившаяся на Выставке, восхищалась огромными мрачными пушками Круппа, присланными из Германии. Чуть ли не каждую неделю в зале Оперы загорались люстры ради какого-нибудь официального празднества. Мелкие театры и рестораны были переполнены, тротуары не вмещали широкого потока проституции. Наполеон III пожелал собственноручно раздать награды шестидесяти тысячам участников Выставки. Это торжество превзошло своей роскошью все прежние: то была слава, озарившая Париж, расцвет империи. Император, окруженный обманчивым феерическим ореолом, казался властелином Европы. Он говорил со спокойствием силы и обещал мир. В тот же самый день в Тюильри стало известно о страшной катастрофе в Мексике, о казни Максимилиана[68], о французской крови и французском золоте, пролитых напрасно. Но эту новость скрыли, чтобы не омрачать празднеств. Первый удар похоронного колокола на закате этого чудесного дня, залитого солнцем».

Страна в эйфории, но то, что в акциях «сидят» «рабочие и крестьяне», мелкие провинциальные чиновники, «живущие на 10 су в день», «отощавщие и изголодавшие полунищие рантье», – это конечно же признак скорого конца.

А теперь Саккару нужно продемонстрировать свой статус, и он решил это сделать весьма экстравагантным образом: «…на груде его новых миллионов он вспомнил о женщине, ему важно было только одно – купить ее подороже и показать всему Парижу: так покупают крупный бриллиант, чтобы похвастаться им, приколов его к своему галстуку. К тому же это было превосходной рекламой! Человек, способный потратить много денег на женщину, несомненно обладает большим состоянием. (Казалось бы, с точки зрения пиара возможности были исчерпаны, ан нет. – Е.Ч.) Выбор его сразу пал на госпожу де Жемон, у которой он два или три раза обедал с Максимом. В свои тридцать шесть лет она была еще очень хороша собой, обладала правильной и строгой красотой Юноны, а своей блестящей репутацией обязана была тому, что император заплатил ей за одну ночь сто тысяч франков, не считая ордена для мужа, вполне приличного господина, общественное положение которого заключалось в том, что он был мужем своей жены. Супруги жили широко, всюду бывали – в министерствах, при дворе, – черпая необходимые средства в редких и избранных сделках, довольствуясь тремя-четырьмя ночами в год. Все знали, что эта связь обходится безумно дорого, считали ее признаком самого хорошего тона, и Саккар, которого особенно подстегивало желание отведать этот лакомый кусочек самого императора, дошел в своих предложениях до двухсот тысяч франков, так как вначале муж поморщился при виде финансиста с сомнительным прошлым, сочтя его слишком незначительной особой, компрометирующей своей безнравственностью…

По случаю Выставки в министерстве иностранных дел давали бал, и Саккар выбрал это празднество, чтобы публично засвидетельствовать счастье одной ночи, проведенной им с госпожой де Жемон, – ибо во все сделки, заключенные этой красавицей, всегда входило условие, по которому счастливый обладатель имел право обнародовать свой успех, дабы дело полностью получило желанную огласку. Итак, около двенадцати часов ночи в один из салонов министерства, где обнаженные плечи, залитые ослепительным светом люстр, резко выделялись на фоне черных фраков, вошел Саккар под руку с госпожой де Жемон. За ними следовал муж. При их появлении толпа расступилась, образовав широкий проход для этой наглой прихоти ценою в двести тысяч франков, для этого скандального воплощения необузданных вожделений и безумной расточительности. Все улыбались, все оживленно, ничуть не осуждая, перешептывались среди опьяняющего аромата корсажей, под убаюкивающие звуки далекого оркестра».

Наконец, для того, чтобы поддержать горячку, приходится прибегнуть к еще одному крайнему средству – скупке акций самим банком: «Курс перешел за две тысячи триста франков, и он (Саккар. – Е.Ч.) был в восторге, хотя чувствовал, что на бирже начинается противодействие, что оно усиливается вместе с горячкой повышения: видимо, появилась группа понижателей, которые занимали позицию и начинали враждебные действия, пока еще робко, позволяя себе только отдельные вылазки на аванпостах. И для того, чтобы восходящее движение курса не остановилось, Саккару уже дважды пришлось самому покупать акции, прикрываясь именем подставных лиц. Началась гибельная тактика покупки собственных акций и спекуляции ими, тактика общества, пожирающего самого себя».

Наконец игру на понижение начинает самый влиятельный игрок на бирже – еврей Гундерман, у которого «в подвалах хранится миллиард», его он и пускает в ход. Очень интересно, как рационально рассуждает Гундерман, он мыслит в терминах «справедливой стоимости», а не завтрашнего курса акций. «Он рассуждал так: стоимость акции равна номиналу плюс процент, который она может дать и который зависит от благосостояния фирмы, от успеха ее предприятий. Следовательно, существует какая-то максимальная цифра, превышать которую неблагоразумно; если же, под влиянием всеобщего увлечения, она все-таки бывает превышена, то это повышение искусственно, и тогда разумнее всего играть на понижение, которое наступит рано или поздно». Посмотрим теперь, как поживают наши герои – лавочник Дежуа и его дочь Натали, ради приданого которой все деньги Дежуа и вложены в акции Всемирного банка. Вот диалог Натали и Марсель – той девушки, которая вышла замуж за бедного журналиста:

«– Как вам известно, курс сейчас две с половиной тысячи, – продолжала Натали. – Теперь все расчеты веду я, потому что папа совсем не умеет писать… Так вот – наши восемь акций уже дают нам двадцать тысяч франков. Недурно, а? Сначала папа хотел остановиться на восемнадцати тысячах, – он сам назначил себе эту цифру: шесть тысяч франков на мое приданое, двенадцать для него. Это была бы небольшая рента в шестьсот франков, и он вполне заслужил ее после всех этих волнений… Но какое счастье, что он не продал, правда? Ведь вот сейчас у нас на две тысячи больше!.. Ну а теперь мы хотим еще больше, мы хотим ренту в тысячу франков, не меньше. И мы получим ее – так сказал господин Саккар… Какой он милый, этот господин Саккар!

Марсель не удержалась от улыбки:

– Так вы уже не выходите замуж?

– Почему же? Я выйду, как только курс перестанет подниматься… Раньше мы очень торопились, особенно отец Теодора, из-за его торговли, но что же делать? Нельзя же заткнуть источник, когда из него льется золото. О, Теодор отлично понимает это – тем более что если у папы будет большая рента, то со временем нам достанется большой капитал. Вот какое дело! Тут есть о чем подумать. Вот мы и ждем. Эти шесть тысяч можно было получить уже несколько месяцев назад, мы давно могли бы обвенчаться, но пусть лучше денежки дадут приплод… Скажите, вы читаете статьи об акциях?

И она продолжала, не ожидая ответа:

– Я читаю их каждый вечер. Папа приносит мне газеты… Днем он читает их сам, но он требует, чтобы я перечитывала их ему вслух, когда он приходит домой… Они никогда не могут надоесть, ведь все, что они обещают, так прекрасно. Ложась спать, я только о них и думаю, я и во сне вижу все это. Папа говорит, что он тоже видит во сне разные вещи, которые предсказывают много хорошего. Третьего дня нам приснилось одно и то же: будто на улице валялись пятифранковые монеты и мы загребали их лопатой. Это было так забавно!

Она снова перебила себя и спросила:

– Сколько у вас акций?

– У нас – ни одной! – ответила Марсель.

Личико Натали, обрамленное белокурыми прядями волос, выразило глубокое сострадание. Ах, бедные люди, у них нет акций!»

Нельзя же заткнуть источник, когда из него льется золото, – во как! И какие снятся сны!

А вот что происходит с самой Марсель и ее родителями, у которых она наконец решилась попросить 500 франков взаймы и пришла на завтрак: «За завтраком разговор все время вертелся на повышении акций Всемирного банка – курс их накануне поднялся еще на двадцать франков, – и Марсель очень удивилась, видя что ее мать стала еще более азартной, более жадной, чем отец. А ведь вначале она дрожала при одной мысли о спекуляции. Теперь, пристрастившись к случайностям игры, она сама с резкостью новообращенной упрекала мужа за его нерешительность. Уже за закуской она вышла из себя, когда он предложил продать принадлежащие им семьдесят пять акций по этому нежданному курсу в две тысячи пятьсот двадцать франков, что дало бы им сто восемьдесят девять тысяч франков – то есть более ста тысяч барыша. Продать! Когда “Финансовый бюллетень” обещает курс в три тысячи франков! Да что он – с ума сошел? Ведь “Финансовый бюллетень” известен своей честностью, он сам часто повторял, что на эту газету вполне можно положиться! О нет, она не позволит ему продать! Скорее она продаст дом, чтобы купить новые акции. И Марсель, молча, со стесненным сердцем слушавшая, как они выкрикивали эти огромные цифры, не знала, как ей попросить взаймы пятьсот франков в этом зараженном игрою доме, который постепенно наводнялся целым потоком финансовых газет, теперь окончательно затопивших его пьянящими фантазиями рекламы. Наконец за десертом она решилась: ей нужно пятьсот франков, иначе будет продано все их имущество, не оставят же их родители в такой беде. Отец смущенно взглянул на жену и опустил голову. Но мать сразу резко отказала. Пятьсот франков? Где же их взять? Все их деньги вложены в различные операции. И тут же посыпались ее старые ядовитые рассуждения: когда выходишь за нищего, за человека, который пишет книжки, надо терпеть последствия собственной глупости, нечего снова садиться на шею семье. Нет, нет! У нее нет ни гроша для лентяев: притворяются, что презирают деньги, а сами только и думают, как бы пожить на чужой счет! С этим она и отпустила дочь, и та ушла в отчаянии, с болью в сердце, не узнавая свою мать, прежде такую благоразумную, такую добрую. Очутившись на улице, Марсель пошла вперед, бессознательно глядя под ноги, словно надеясь найти деньги на тротуаре».

Наконец, строго в соответствии с классическим развитием пузыря, все большее количество людей начинает продавать. Осознает, что пора продавать, не только матерый Гундерман (он не просто продает, но и шортит), но и члены совета директоров самого Всемирного банка. Саккар похваляется перед одним из них, что курс растет, но реакция для него оказывается неожиданной: «…Саккар… крикнул торжествующим тоном:

– Каково? Две тысячи пятьсот двадцать – вчера, две тысячи пятьсот двадцать пять – сегодня.

– Знаю, я только что продал…

– И это член правления общества! – с возмущением продолжал Саккар. – Да кто же после этого будет верить нам? Что подумают, видя, что вы продаете, когда повышение в самом разгаре? Черт возьми! Меня больше не удивляет болтовня о том, что наше процветание фиктивно и что мы близки к краху… Эти господа продают, давайте продавать и мы. Да ведь это паника!»

Еще не паника, но она не за горами. Ну а дальше последняя экономическая логика полностью отступает, мотивы Саккара уходят в совсем в другую плоскость. Он мыслит категориями верных и неверных, неверных надо наказать, тривиальные экономические расчеты осторожного Гундермана в больном воображении Саккара принимают форму борьбы евреев и французов, он, как говорится, «переходит на личности»: «В первых числах декабря курс дошел до двух тысяч семисот франков в атмосфере неслыханного болезненного возбуждения, продолжавшего переворачивать вверх дном всю биржу. Хуже всего было то, что тревожные слухи усиливались, и курс упрямо повышался посреди все возраставшего нестерпимого беспокойства: теперь уже вслух предсказывали неизбежную катастрофу, и все-таки курс шел в гору, непрерывно, в силу упорного, необъяснимого увлечения, которое отказывалось верить очевидности. Саккар жил в ослеплении своего призрачного триумфа, окруженный ореолом золотого дождя, которым он поливал Париж; но он был все же достаточно проницателен и чувствовал, что почва под ногами колеблется, что она дала трещину и того и гляди обрушится под его ногами. Поэтому, хотя он и оставался победителем после каждой ликвидации, понижатели, потери которых, по всей вероятности, были ужасны, по-прежнему вызывали его негодование. Почему так свирепствуют эти евреи? Неужели в конце концов ему не удастся их уничтожить? И его особенно бесило то, что рядом с Гундерманом, не прекращавшим игры на понижение, он чуял и других продавцов, быть может, даже солдат армии Всемирного – изменников, которые поколебались в своей вере и перебегали к неприятелю, торопясь реализовать свои акции».

Не убеждает Саккара и Каролина, которая тоже продала свои акции, не для того, чтобы заработать (она впоследствии отдаст всю прибыль на благотворительность), а чтобы сбить безумное повышение, которое грозит банку катастрофой. «Как-то раз, когда Саккар изливал свое недовольство перед Каролиной, она сочла своим долгом рассказать ему все:

– Вы знаете, друг мой, ведь я тоже продала... Я только что продала последнюю тысячу наших акций по курсу в две тысячи семьсот.

Он был уничтожен: это была для него самая черная измена.

– Вы продали, вы, вы!.. О боже!..

– Друг мой, выслушайте меня... Подумайте только, наши три тысячи акций дали нам более семи с половиной миллионов. Ведь это нежданная, невероятная прибыль! Все эти деньги ужасают меня, мне просто не верится, что они действительно мои... Впрочем, дело не только в наших личных интересах. Подумайте об интересах всех тех, кто отдал в ваши руки свое состояние, о всех этих бесчисленных миллионах, которые вы ставите на карту. К чему поддерживать это безрассудное повышение, к чему подгонять его? Мне со всех сторон твердят, что катастрофа близка, что она неизбежна... Вы не можете повышать бесконечно, и не будет ничего постыдного, если акции вернутся к своей номинальной стоимости. В этом залог прочности фирмы, в этом ее спасение.

Но он порывисто вскочил со стула:

– Я хочу, чтобы курс дошел до трех тысяч... Я покупал и буду покупать, хотя бы мне пришлось лопнуть... Да, пусть пропаду я и пусть все пропадет вместе со мной, но я добьюсь курса в три тысячи и буду поддерживать его!»

Как говорится, Остапа понесло: я добьюсь курса в 3 тыс. любой ценой – пусть даже банк лопнет – и никому его не остановить, даже Каролине.

И вот наконец цель достигнута, Саккар – король и никто пока не знает, что он голый король: «После ликвидации 15 декабря курс дошел до двух тысяч восьмисот, потом до двух тысяч девятисот франков. И 21-го, посреди бешеного возбуждения толпы, на бирже был объявлен курс в три тысячи двадцать франков. Исчезла истина, исчезла логика, понятие о ценности извратилось до такой степени, что утратило всякий реальный смысл. Ходили слухи, будто Гундерман, потеряв свою обычную осторожность, зашел очень далеко и рисковал огромными суммами. Вот уже несколько месяцев, как он финансировал понижение, и его потери росли каждые две недели вместе с повышением колоссальными скачками. Начали поговаривать, что он может свернуть себе шею. Все головы пошли кругом; ожидали чуда.

В эту великую минуту, стоя на вершине, чувствуя, как дрожит под ним земля, и испытывая тайный страх перед падением, Саккар был королем. Когда карета его подъезжала к Всемирному банку – этому триумфальному дворцу на Лондонской улице, – навстречу выбегал лакей, расстилал ковер, закрывавший весь тротуар от самых ступенек подъезда, и лишь тогда Саккар благоволил выйти из кареты, торжественно ступая, как монарх, которого оберегают от грубых булыжников мостовой».

В классических случаях в момент схлопывания пузыря акции по максимуму переложены с профессиональных инвесторов на лохов, коими неизменно оказываются простые люди. Так и здесь, когда курс зашатался и многие продают, «из регионов» в виде телеграмм продолжают поступать ордера на покупку: «Маклер привычной рукой перебирал телеграммы, видимо довольный. Тесно связанный с Саккаром, давно уже ссужая ему крупные суммы репортом и еще сегодня утром получив от него ордера на покупку огромного количества акций, он в конце концов превратился в официального маклера Всемирного банка. И если до сих пор он все-таки испытывал легкое беспокойство, то это стойкое увлечение публики, эти упорные покупки, не прекращавшиеся, несмотря на невероятное повышение курса, совершенно успокаивали его. Среди других имен, которыми были подписаны телеграммы, особое его внимание привлекло одно имя – Фейе – сборщика ренты в Вандоме; по-видимому, тот приобрел весьма многочисленную клиентуру среди мелких покупателей – фермеров, богомольных прихожан и священников своей провинции, так как каждую неделю он слал ему множество телеграмм».

А вот начало конца: «Прошел час, курсы почти не менялись, сделки в “корзине” заключались, но уже без прежнего одушевления – по мере поступления новых ордеров и телеграмм. В середине биржевого дня всегда наступает такое затишье, текущие дела идут медленнее, все ждут решающей битвы за последний курс. Тем не менее рычание Якоби, прерываемое пронзительными возгласами Мазо, все еще раздавалось в зале: теперь они были заняты операциями с премией:

– Даю “всемирные” по три тысячи сорок, премия пятнадцать...

– Беру “всемирные” по три тысячи сорок, премия десять...

– Сколько?

– Двадцать пять. Пришлите!

Должно быть, Мазо исполнял теперь распоряжения Фене, потому что многие провинциальные игроки, желая ограничить свой риск и не решаясь на покупки с непременной поставкой, покупали и продавали с премией. И вдруг толпа заволновалась, послышались прерывистые возгласы. “Всемирные” понизились на пять франков! Потом на десять, потом на пятнадцать франков и упали до трех тысяч двадцати пяти…

Слух о понижении на пятнадцать франков дошел до Массиаса точно сигнал бедствия, и он сейчас же подбежал к Саккару, чувствуя, что понадобится ему. И действительно, Саккар, подготовивший, чтобы поднять последний курс, один трюк – телеграмму, которую должны были прислать с лионской биржи, где повышение было несомненно,– начал беспокоиться: телеграммы все еще не было, и это непредвиденное падение на пятнадцать франков могло привести к катастрофе.

Не останавливаясь перед Саккаром, Массиас на бегу искусно задел его локтем и, навострив уши, принял распоряжение:

– Живей к Натансону, четыреста, пятьсот, сколько понадобится».

Итак, акции пошатнулись. Как раз в этот момент любовница Саккара баронесса Сандорф интересуется у него, не стоит ли ей продать акции, но рассчитывать на дружеский совет не приходится: «В эту самую минуту Жантру, который куда-то выходил и только что вернулся, шепнул на ухо Саккару, что баронесса Сандорф находится на улице Броньяр, в своем экипаже, и спрашивает у него, не следует ли ей продать. Этот вопрос в тот момент, когда курс начал колебаться, вывел Саккара из себя. Он живо представил себе неподвижного кучера на козлах, баронессу, изучающую свою записную книжку и устроившуюся как у себя дома за закрытыми окнами кареты.

– Пусть она убирается к черту! А если она продаст, я ее задушу».

И это оказывается, как мы сейчас увидим, роковой ошибкой.

Но пока было только маленькое колебание, тренд пока повышательный. Гундерман, играющий на понижение, потерял столько, что подумывает о том, чтобы выйти из игры: «Накануне “всемирные” опять поднялись. Что же это! Его, видно, никак не добить, этого ненасытного зверя, который сожрал у него столько золота и упорно не желает околевать! Он вполне способен снова встать на ноги и 31 января снова кончить повышением. И Гундерман бранил себя за то, что пошел на это гибельное соперничество, тогда как, быть может, лучше было согласиться на сотрудничество с банком. Усомнившись в своей обычной тактике, потеряв веру в неизбежное торжество логики, он, пожалуй, примирился бы сейчас с мыслью об отступлении, если бы мог отступить, не теряя при этом всего своего состояния. Он редко переживал такие минуты упадка духа, знакомые, однако, величайшим полководцам накануне победы, когда и люди, и обстоятельства всецело на их стороне. Это затмение сильного ума, обычно столь проницательного, объяснялось таинственностью, окутывающей биржевые операции, тем туманом, за которым никогда не знаешь наверняка, с кем имеешь дело. Разумеется, Саккар покупал, Саккар играл, но за чей счет? За счет солидных клиентов или за счет самого банка? Гундерману со всех сторон передавали столько сплетен, что он уже ничего не понимал».

И в этот момент в конторе Гундермана появляется обиженная на Саккара баронесса, которая знакома с истинным положением банка, ее месть состоит в том, что она приносит Гундерману инсайд: Саккар истратил почти все средства банка на поддержку его акций. Гундерман решает действовать немедленно: «План его был очень прост: сделать то, от чего осторожность удерживала его, пока ему не было известно истинное положение Всемирного банка: раздавить рынок продажей огромного количества акций. Теперь, зная, что Всемирный банк истощил все свои ресурсы и неспособен поддержать курс, он мог позволить себе это. Как полководец, который через лазутчиков открыл слабое место неприятеля и хочет добить его, он пустит теперь в ход грозные резервы своего миллиарда. Логика восторжествует, ибо всякая акция, поднимающаяся выше стоимости, которую она представляет, обречена на гибель».

Саккар предчувствует поражение и предпринимает отчаянные попытки спасти банк, но от него отворачиваются и самые преданные его сторонники: «Как раз в этот самый день, около пяти часов, Саккар, инстинктивно почуяв опасность, явился к Дегремону (одному из ранних инвесторов и члену совета директоров. – Е.Ч.). Он был лихорадочно возбужден, он чувствовал, что необходимо как можно скорее нанести понижателям решительный удар, не то они окончательно разобьют его самого. Его грандиозная идея – набрать колоссальную армию в шестьсот миллионов франков и завоевать мир – не давала ему покоя. Дегремон принял его с обычной любезностью в своем пышном особняке среди дорогих картин и всей той бьющей в глаза роскоши, которая каждые две недели оплачивалась разницей, получаемой на бирже, и могла улетучиться по первой же прихоти случая; ведь никто не знал, насколько прочно все это показное богатство. До сих пор он еще не изменял Всемирному и отказывался продавать, проявляя внешне полное доверие и охотно разыгрывая благородную роль игрока на повышение, которая к тому же была ему очень выгодна. Он остался тверд даже после неудачной ликвидации 15 января и продолжал говорить всем, что акции еще поднимутся, но сам был уже начеку и готов был перейти к неприятелю при первом же угрожающем симптоме».

Наконец начинается неизбежный обвал акций Всемирного банка. В первые часы Саккар на людях не показывает вида, что он этим озабочен: «Лем и Можандром… с дрожащими губами, с влажными, молящими глазами искали в его взгляде надежду на успех. Он крепко пожал им руки, вкладывая в свое пожатие безоговорочное обещание победы. Затем, как баловень судьбы, которого не может коснуться никакая опасность, он пожаловался на свою неприятность:

– Я просто в отчаянии. Во время этих ужасных холодов забыли во дворе мою камелию, и она погибла.

Эта фраза быстро облетела весь зал, все были растроганы участью камелии. Что за человек этот Саккар! Непоколебимая уверенность, вечная улыбка! Но что, если это только маска, под которой скрывается страшное беспокойство, способное сокрушить всякого другого?

– А ведь хорош, мошенник!.. Нечего сказать! – шепнул Жантру только что вернувшемуся Массиасу».

Но счет идет буквально на минуты: «За эти три дня разгром на бирже принял ужасающие размеры, акции Всемирного банка быстро упали до четырехсот тридцати франков, ниже номинала, и падение все еще продолжалось. Здание трещало и разрушалось с каждым часом».

Саккар повержен, и более того – он в тюрьме за мошенничество: махинации с неоплаченными акциями и т.п. Его воодушевленность и вера в проект превращаются в безумие. Каролина пришла в тюрьму его навестить, и что же она слышит – все те же и еще более амбициозные планы:

«– Мы будем очень богаты...

– Как так?

– Неужели вы думаете, что я отказался от своих планов? Вот уже шесть месяцев, как я тружусь здесь, я работаю ночи напролет, чтобы все восстановить. Это дурачье ставит мне в вину главным образом досрочный баланс, утверждая, что из трех грандиозных предприятий – Компании объединенного пароходства, Кармила и Турецкого Национального банка – только первое принесло ожидаемую прибыль! Черт возьми! Да ведь оба других предприятия оказались на краю гибели именно из-за моего отсутствия. Но когда меня выпустят, когда я вернусь и снова возьму дело в свои руки, вот тогда вы увидите, да, вы увидите...

Умоляюще протянув руки, она хотела остановить его. Но он вскочил, выпрямился во весь свой маленький рост и закричал своим пронзительным голосом:

– Все рассчитано, вот все цифры, смотрите!.. Кармил и Турецкий Национальный банк – это детские игрушки! Нам нужна огромная сеть железных дорог на Востоке, нам нужно все остальное – Иерусалим, Багдад, целиком покоренная Малая Азия – все, что не сумел завоевать Наполеон своей шпагой и что завоюем мы нашими заступами и нашим золотом... Да как вы могли подумать, что я признаю игру проигранной? Вернулся же Наполеон с острова Эльбы. Так и я, – стоит мне показаться, как все деньги Парижа потекут ко мне рекой. И на этот раз – я ручаюсь – Ватерлоо не повторится, потому что мой план математически точен, рассчитан до последнего сантима... Наконец-то мы свалим этого проклятого Гундермана! Дайте мне только четыреста, ну, может быть, пятьсот миллионов, и мир будет принадлежать мне!

Она наконец схватила его за руки, прижалась к нему:

– Нет, нет! Замолчите, мне страшно!»

Но харизматичный лидер на то и харизматичный лидер, что он умеет убеждать и восхищать в любой ситуации: «Но она чувствовала, что сквозь ее испуг невольно пробивается восхищение. В этой наглухо отрезанной от внешнего мира жалкой камере, среди голых стен, она внезапно ощутила неукротимую силу, бьющую через край жизнь: вечную иллюзию надежды, упорство человека, не желающего умирать. Она искала в себе прежнее чувство гнева, отвращения к совершенным им преступлениям и не находила его. Разве она не осудила его за непоправимые несчастья, в которых он был повинен? Разве не призывала на его голову возмездие – одинокую смерть среди всеобщего презрения? Теперь у нее осталась лишь ненависть к злу и сострадание к скорби. Она снова покорялась ему, его бессознательному могучему воздействию, как жестокому, но, должно быть, необходимому насилию природы».

Отсидев положенное, Саккар выходит из тюрьмы. С проектами на Востоке он завязал, но по сути он совсем не изменился: «И вдруг… она вспомнила о Саккаре, находившемся, по слухам, в Голландии, где он затеял новую колоссальную аферу – осушение необъятных болот: с помощью сложной системы каналов он хотел отвоевать у моря целое маленькое королевство. Да, он был прав – деньги все еще служат тем удобрением, на котором произрастает человечество будущего; отравляющие и разрушающие деньги становятся ферментом всякого социального роста, перегноем, необходимым для успеха всех великих начинаний».

А что касается Франции, то экономическое процветание в ней скоро закончится. Судя по тому, что в романе упоминается казнь Максимилиана, его действие происходит в 1867–1868 годах. В 1870-м начнется Франко-прусская война. Недаром в романе на парижских балах маячит Бисмарк…

ГЛАВА 9. НА ДИКОМ ЗАПАДЕ

«ЗОЛОТАЯ» И «СЕРЕБРЯНАЯ ЛИХОРАДКИ» В КАЛИФОРНИИ

В 1848 году закончилась война с Мексикой. В это время в Калифорнии, в местечке Колома в Северной Калифорнии (на северо-востоке от Сан-Франциско и Сакраменто), двое предпринимателей «нашли» золото. Они поначалу старались держать открытие в тайне, но слухи о находке все равно распространились, и в Калифорнию рванули охотники за удачей со всех концов США. Армия вновь прибывших насчитывала около 300 тыс. человек, среди них были даже азиаты и австралийцы! Большинство так и умерли бедными, немногие озолотились, остальные нашли себя в других сферах, призванных обслуживать самые разные потребности растущего населения Калифорнии, – банковском деле, строительстве, торговле и сельском хозяйстве. Ведь люди прибывали практически на пустое место, и всю инфраструктуру нужно было создавать с нуля.

Рассказывая эту историю, я взяла слово «нашли» в кавычки, потому что о золоте знали и местные индейские племена, и даже мормоны, которые селились к востоку от Калифорнии – в современном штате Юта, столицей которого является Солт-Лейк-Сити. Религиозные лидеры запрещали мормонам заниматься поиском и добычей драгоценных металлов. Считалось, что золотом в будущем будут мостить улицы, но должен настать момент, когда Бог сам откроет богатства Земли для людей. Как ни странно, религиозная пропаганда действовала на многих. Но не на всех – в числе первых золотоискателей были и мормоны.

В этот раз на поиски золота рванул каждый. Из Сан-Франциско ушло все мужское население. Газета «Калифорниэн» объявила о своем закрытии так: «От нас ушли все – и читатели, и печатники. По всей стране, от Сан-Франциско до Лос-Анджелеса, от морского побережья до подножия Сьерра-Невады, звучит один и тот же душераздирающий вопль: “Золото! Золото! Золото!”, тогда как поля остаются незасеянными, дома – недостроенными, и проявляется полное безразличие ко всему, кроме изготовления лопат и кирок да транспортных средств, на которых можно было бы отправиться на поиски золота» [Крете 2004, с. 38]. А морской агент США в Калифорнии докладывает президенту страны: «Половина домов (в Сан-Франциско. – Е.Ч.) брошена жителями. Торговцы, адвокаты, механики и рабочие – все отправились в долину Сакраменто вместе с семьями» [Крете 2004, с. 40].

«На золотые рудники уехали даже солдаты и матросы. На борту военного корабля “Анита” осталось всего 6 человек. Один корабль с Сандвичевых островов оказался вообще покинутым экипажем, и капитану пришлось нанять новых матросов, заплатив по 50 долларов каждому за 15-дневный переход… Некий торговец, прибывший недавно из Китая, остался без своих китайских слуг. Если лихорадка продлится весь год и если китобойные суда бросят якорь в Сан-Франциско, они неминуемо потеряют свои экипажи. Я не знаю, сможет ли полковник Мэйсон (в 1847–1849 годах губернатор Калифорнии. – Е.Ч.) удержать своих людей, если не пошлет туда войска, – сокрушался очевидец событий» [Там же, с. 40–41].

Когда вести о находке дошли до городка Монтеррей, лихорадка охватила и его жителей: «Кузнец забросил свой молот, плотник – рубанок, каменщик – мастерок, фермер – серп, булочник – квашню, а кабатчик – бутылку. Решительно все отправились на рудники: одни верхом на лошади, другие в двуколках, инвалиды на костылях, а то и на носилках... В… общине остались одни лишь женщины да несколько арестантов, которых сторожил солдат, ожидавший удобного случая, чтобы сбежать от своего начальника» [Там же, с. 39].

Резко растут цены на все. Удачливые старатели получают хороший доход, но вынуждены и много тратить. «Бригады от пяти до пятнадцати человек нанимают в этом городе на несколько недель поваров, предлагая им плату от 10 до 15 долларов в день. Механики и возчики, получавшие в прошлом году от 5 до 8 долларов в день, согласились на это предложение и уехали» [Там же, с. 40]. «За обычные лопаты и черпаки, стоившие месяц назад 1 доллар, в районе рудников теперь дают 10 долларов... Жалованье служащих выросло с 600 до двух тысяч долларов в год; поварам платят от 25 до 30 долларов в месяц...» [Там же, с. 40]. В форте Джона Саттера, первооткрывателя золотой жилы, расценки были такими: комната стоила 100 долларов в месяц, а одноэтажный дом внутри форта, сданный в аренду под гостиницу, обходился в 500 долларов в месяц [Там же, с. 41]. Цены на продукты питания поднялись на головокружительную высоту. «Бочонок муки стоит у Саттера 36 долларов и скоро подорожает до 50. Если бы сюда не привозили много муки, здесь разразилось бы настоящее бедствие. Но теперь каждый в состоянии жить по ломовым ценам, и можно ожидать, что на предстоящую зиму торговцы завезут из Чили и Орегона большое количество продуктов», – сравнительно оптимистично оценивает ситуацию один золотоискатель [Там же, с. 42]. Другой, видимо менее удачливый, видит все в более мрачном свете: «Только один или два человека получают больше того, чем стоит жизнь на приисках: ветчина идет по 45 центов за фунт, свинина – по 25 центов, картофель – по 1 5–1 8 центов, гвозди – по 25 центов... Но золотоискатель в состоянии заплатить только за жареную свинину и муку» [Крете 2004, с. 81]. «В Джордж-Тауне – приисковом лагере при слиянии Кеньон-Крика и Американской реки, жена одного старателя в 1850 году брала за стирку рубахи 1 доллар. Дневной доход ее мужа на прииске был меньше» [Там же, с. 89]. Сетованиями на дороговизну жизни полны все письма с приисков. Леонар Кип жалуется на то, что немыслимо подорожали свечи, которые стоят теперь по доллару за штуку. В то время в Плейсервиле генерал Фрэнсис Дорн платил 1,5 доллара за фунт муки. В Вивер-Крике, пишет Э. Гулд Бэффем, фунт муки продавали за 1 доллар, вяленую говядину за 2 доллара, свинину тоже за 2, патоку по 4 доллара за галлон, бутылка какого-нибудь «несчастного рома из Новой Англии» стоила 8 долларов. «Требуя эту цену, трейдер и перевозчик извлекали больше прибыли из труда золотоискателя, чем он сам» [Там же, с. 81–82]. «Одному матросу с “Дэйла” предложили унцию золота за старое пальто, которое он носил 6 лет, заплатив когда-то за него 20 долларов. Груз товаров из Китая продается за 200 тысяч долларов в течение одной недели. За одеяло платили 100 долларов, за бутылку бренди – унцию золота. Револьверы стоили от 6 до 8 унций золота. Капитан одного торгового корабля, чей экипаж дезертировал, предлагал 100 долларов в месяц тем, кто согласился бы наняться на его борт, но желающих не нашлось. Один врач, пожелавший перевезти свой лоток для промывки золотого песка на другое месторождение, находящееся лишь в нескольких километрах, погрузил свою машину на повозку, отправлявшуюся в нужном направлении, и по прибытии спросил, сколько должен заплатить возчику. “100 долларов”, – ответил тот. Доктор едва не потерял дар речи, однако расплатился без возражений. Через несколько дней возчика схватили колики, он вызвал этого врача, тот прописал ему какие-то пилюли и запросил в качестве гонорара 100 долларов. “Эх, – вздохнул больной, – я так и знал, что этот лоток выйдет мне боком”» [Там же, с. 4 2–43].

В результате обесцениваются деньги и нищают те, кто не связан с добычей золота или обслуживанием этого сектора экономики. Полковник Мэйсон так сообщает в Вашингтон о положении в армии: «Я искренне думаю, что следовало бы отмечать какими-нибудь серьезными привилегиями солдат, воздерживающихся от дезертирства и остающихся верными своему знамени… Ныне ни один офицер в Калифорнии не может жить на свое жалованье, настолько обесценены деньги. Цены на предметы первой необходимости, на одежду и продовольствие настолько чрезмерны, а стоимость рабочей силы так высока, что нанять повара или слугу для того, кто получает меньше 3 0–5 0 долларов в день, совершенно невозможно. Такое положение вещей не может продолжаться долгое время» [Крете 2004, с. 43].

Чтобы понять степень обесценивания денег, все числа, приведенные выше, нужно умножать на 22 – это даст нынешние цены. Получится, что повар обходится от 220 долларов в день, жалование служащего составляет 440 тыс. долларов в год, лопата стоит 220 долларов, свечка – предмет первой необходимости – 22 доллара, фунт муки был куплен за 33 доллара и т. п.

Открытие золотоносных месторождений нарушает весь общественный уклад и социальную стратификацию. «Хозяин становится сам себе слугой… а слуга – сеньором. Миллионер вынужден скрести скребницей свою лошадь, а благородный идальго, в чьих жилах течет кровь всех Кортесов, самолично чистить обувь!» Аристократка леди Л. «была вынуждена брать метлу в свои изнеженные руки, унизанные кольцами»; леди В. и ее грациозная дочь – нежные цветы вирджинского общества – «бегали из гостиной на кухню, стряпая обед»; леди С., владевшая тучными стадами скота… ходила по воду на колодец; а самому Колтону, такому достойному человеку, теперь приходилось просить о гостеприимстве своих сограждан, с благодарностью принимая «еду даже в индейском вигваме» [Там же, с. 39–40].

На примере «золотой лихорадки» в Калифорнии мы видим эффект благосостояния, который мы наблюдали во время пузыря на рынке акций «Компании Южных морей» и «Системы “Миссисипи”», а также эффект нарушения социальной стратификации. И то и другое является признаками пузыря. (Мы суммируем все признаки в главе 17 «Анатомия финансового пузыря».)

Ну а теперь поговорим о «серебряной лихорадке», которая представляет для нас интерес тем, что во время нее уже появляется кое-какая финансовая статистика. Старатели искали исключительно золото, однако вскоре было найдено и серебро. Произошло это случайно. Слухи о калифорнийском золоте дошли и до Мексики, и среди искателей было довольно много мексиканцев, которые до этого работали у себя дома на серебряных рудниках. Они знали, как выглядит серебро, и заприметили серебряные жилы среди породы. Некоторые пытались объяснить суть своего открытия американцам, но неудачно – из-за языкового барьера. Поэтому какое-то время старатели добывали исключительно золото, но особых денег это не приносило, потому что месторождения были довольно непродуктивными.

Территория, где начались поиски и добыча золота, была названа Золотым Каньоном. В 1853 году в Золотой Каньон прибыли некие братья Грош, немного знакомые с геологией. Они заметили вкрапления серебра в горной породе, а спустя три года обнаружили на окраине Золотого Каньона серебряные жилы, одна из которых была огромной. Вскоре оба брата погибли, а на их участке начали рыть землю в прямом и переносном смысле другие старатели. В 1859 году стало понятно, что залежи серебра в этом районе чрезвычайно обильные. Это всколыхнуло вторую волну лихорадки, на этот раз – «серебряной», и в Калифорнию вновь подались тысячи людей. Я опущу рассказ о том, кто где что нашел, сколько серебра было добыто, какие технологии были изобретены, и перейду к тому, что нас в этой книге интересует больше, – характерным признакам пузыря.

За три года в Калифорнии было инкорпорировано 2000 компаний, которые планировали добывать серебро, но далеко не все из них нашли серебряную руду. Средняя номинальная стоимость капитала составляла 20 тыс. долларов. В 1862 году крупные инвесторы в серебряные рудники убедили брокеров из Сан-Франциско, что для акций этих компаний нужен фондовый рынок. Так была организована Сан-Францисская биржа, устав которой был списан наполовину с Нью-Йоркской, а наполовину – с Лондонской. 1850–1860-е годы в США были временем создания фондовых и сырьевых бирж по всей стране, всего их возникло около двадцати. Благодаря близости к серебряным рудникам Сан-Франциско оказался самым крупным финансовым центром на восточном побережье США, а оборот его биржи в отдельные дни превышал оборот Нью-Йоркской. На восточном побережье США в 1863–1864 годах были созданы еще четыре биржи, чтобы обслуживать торговлю акциями добывающих компаний – в Сакраменто, Голд-Хилл, Риз-Ривер и Вирджиния-Сити. Две последние закрылись уже в 1864 году, а остальные прожили немногим больше, но тренд понятен. Сан-Францисская биржа оказалась успешнее: если при ее организации место брокера стоило всего 50 долларов, то в 1874 году, то есть почти на пике спекуляций акциями добывающих компаний (самый пик пришелся на 1875 год), – уже 1 0–1 2 тыс. долларов [King 1910, р. 20].

Рынок питался слухами. Слухи об открытии новой жилы могли сделать котировки компании космическими, а слухи о том, что открытие не подтверждается, заставляли акции резко падать ниже первоначального уровня. Слухи запускались и специально, чтобы подстегнуть те или иные бумаги. Не обошлось и без «индейцы наконец-то раскрыли, где находятся их секретные запасы». Самой рисковой была торговля акциями заброшенных шахт. Они практически ничего не стоили, но если в шахте находили какие-нибудь остатки руды, то владелец мог обогатиться. Так, акции компании Сrown Point выросли с 5 долларов до 180, когда в покинутой шахте обнаружили остаточные запасы руды. В период серебряной лихорадки мы наблюдаем один из самых впечатляющих взлетов курсов акций за всю историю американского фондового рынка. Акции компании Consolidated Virginia, которые котировались по доллару за штуку в июле 1870 года, по 15 – в июне 1871-го, в ноябре того же года шли по 176 долларов, а через год – уже по 780. Этот рост случился на новостях о том, что была найдена самая большая серебряная жила за всю историю «серебряной лихорадки» в Калифорнии (на этот раз новости были вполне объективными).

Эта жила была открыта меньше чем в 100 км от первоначальной точки раскопок, но уже не в Калифорнии, а на территории Невады, вблизи города Вирджиния-Сити. Предприниматель, который обнаружил это месторождение, дал ему свое имя – Комсток. Компании, разрабатывавшие месторождение и его окрестности, все вместе назывались Комстокскими компаниями (однако не все они принадлежали самому Комстоку). По данным Сан-Францисской биржи, таковых насчитывалось 135 [King 1910, р. 94]. Подсчитано, что их совокупная капитализация составила в январе 1875 года 262 млн долларов [Sobel 2000, р. 13].

Попытаемся оценить, много это или мало. Известно, что с 1859-го по 1878 год, когда в Комстоке велась добыча, всего было добыто золота и серебра на 400 млн долларов, из них на Consolidated Virginia – крупнейшую компанию региона – пришлось около 150 млн долларов. По моим подсчетам на основе статистики биржи, на максимуме капитализация компании составила 85 млн долларов (108 тыс. акций по 790 долларов) [King 1910, р. 200]. В те годы добывающие серебро компании выплачивали в виде дивидендов всю прибыль. Известно, что акционеры Consolidated Virginia получили в виде дивидендов от разработки этого месторождения около 78 млн долларов, или около половины выручки (к сожалению, средства, выплаченные до 1875 года, я выделить из них не могу). Однако из этих грубых сопоставлений видно, что цена акций Consolidated Virginia если и была завышена, то несильно. То же самое можно сказать и о совокупной капитализации всех комстокских компаний. Скорее всего, совокупные выплаты всех компаний составили около 200 млн долларов, то есть прибыль – те же 200 млн долларов, что, в общем-то, сравнимо с их совокупной капитализацией. (Опять же, я не могу выделить ту сумму, которая была выплачена до 1875 года.) Так что капитализация примерно соответствовала денежным потокам. К тому же она отражала ожидание других крупных открытий, а их не было.

На пике рынка в акции добывающих серебро компаний вкладывались инвесторы из Нью-Йорка, Лондона, Парижа, Берлина и Франкфурта [Там же, р. 20].

В 1875 году на рынке «серебряных» акций случилась первая паника. Она была предвестником заката целой отрасли. После открытия Consolidated Virginia крупных месторождений так и не нашли. К февралю 1881 года капитализация Комстокских компаний плавно упала до 7 млн долларов [Sobel 2000, р. 131]. А падение цен по отдельным компаниям выглядит так.

emp1

Цены акций Комстокских компаний (в долл. США)

* Это цена после дробления (520 тыс. акций вместо 108 тыс.). Ранее указывавшиеся цены в 780–790 долларов – это цены до дробления.

Источник: [Sobel 2000, р. 133].

emp1

Кстати, Марк Твен, о романе которого «Позолоченный век» я буду говорить в следующей главе, работал журналистом в самой крупной газете городка Вирджиния-Сити. Среди прочего он занимался пиаром «серебряных» акций. По его воспоминаниям, «если залежь была хоть чуть-чуть обещающей, мы действовали, как принято в подобных случаях: использовали сильные прилагательные и с пеной у рта восторгались открытием, как будто было открыто что-то невообразимое. Если же шахта была “разработанной”, то мы в целой колонке расточали лесть по поводу ее оборудования – нового спускового канала, резной сосновой лебедки или удивительного мощнейшего насоса» [Источник утерян].

Как же спекулянты оценивали месторождения? В метрах. Самая большая шахта в Комстоке, Ophir, простиралась на четверть мили в длину и котировалась по 4000 долларов за фут.

Подведем краткий итог. Разумеется, как это бывает практически всегда во время ажиотажа, далеко не все размещенные акции были обеспечены реальными активами. Манию можно усмотреть в том, сколько людей ринулись на поиски золотого тельца. Элементы пузыря есть и в том, скольким компаниям из одного отраслевого сектора и региона (!) удалось сделать IPO в такой короткий срок, но это не мания на финансовых рынках в чистом виде. Вот что парадоксально: если посмотреть на рынок в целом, то о серьезном «перегреве» говорить не приходится. Общая капитализация компаний на пике и размер дивидендов (приходится абстрагироваться от того, что часть денег была выплачена раньше) – это цифры одного порядка. К тому же эта капитализация отражала ожидания новых больших открытий, которые так и не были сделаны. А многократное падение цен акций отражает истощение запасов, то есть объективный фактор. Так что, как говорится, а был ли мальчик?

КАНАЛЫ

Пионером концепции строительства каналов (углубления рек) в США можно считать Джорджа Вашингтона. Эта идея пришла ему в голову в 1783 году, то есть в разгар Американской революции, или Войны за независимость, длившейся с 1775-го по 1784 год. Вашингтон был крупным землевладельцем: ему принадлежало 58 тыс. га земли, в основном сосредоточенных в Западной Вирджинии – вдоль реки Огайо, у подножия Аппалачей. Это был сельскохозяйственный регион с плодородными почвами. Существовало три варианта транспортировки грузов из него: можно было сплавить груз вниз по Огайо и затем по Миссисипи до Нового Орлеана, но город тогда принадлежал испанцам; можно было, наоборот, сплавить груз вверх по Огайо и достичь Великих озер, но эти территории еще контролировались британцами; а можно было отправить груз на восток – на Атлантическое побережье США, в портовый город Западной Вирджинии, Александрию. Но водного пути на Восток не существовало, а перевозка по суше была дорогой. С этим и связана первая идея: сделать реку Потомак, текущую с северо-запада и впадающую в Атлантический океан южнее современного Вашингтона, судоходной до максимально возможной верхней точки, а затем связать ее дорогой до Огайо. У этого прожекта были и политические мотивы. Новому независимому государству – США – хотелось удержать на своих территориях вновь прибывших поселенцев. Если их экономические интересы не защищать, то неукоренившиеся еще жители западных земель могли сняться с мест и переселиться на более развитые территории около Нового Орлеана или в районе Великих озер, а молодому государству нужны были граждане.

Джордж Вашингтон активно поддержал идею строительства, но акций трех учрежденных для этого компаний, к его чести, не взял, точнее взял, но передал их в фонд бедных детей и сирот, чьи отцы погибли за дело революции. (Он и без этого выигрывал достаточно, ибо росла стоимость его земель.) Планировалось, что каналы будут окупаться за счет платы, взимаемой за проход судов. Вашингтон думал, что инвестиции под строительство в самих США привлечь не удастся, и попросил Томаса Джефферсона, который был тогда министром финансов, разузнать, можно ли это сделать в Англии, где рынок капитала для каналов уже сформировался. Это оказалось излишним. Деньги были привлечены под авторитет самого Джорджа Вашингтона – героя революции. В 1784 году было собрано 50 тыс. фунтов, что позволило начать работы. Из этой суммы половину вложили заинтересованные штаты, а половину – собственники земли, которые выигрывали от строительства канала. Строительство худо-бедно финансировалось до 1792 года, когда занимавшаяся проектом компания оказалась на грани банкротства. Она обратилась за дополнительными деньгами к правительствам штатов, получила некоторые ассигнования, но для окончания работ этого было недостаточно. К 1802 году, когда река Потомак была уже судоходной на протяжении 220 миль и был накоплен первый опыт взимания платы, стало понятно, что проект все же не окупается, и облигации компании перестали продаваться. Отдельные годы были удачными, и компания показывала прибыль. Однако к 1826 году она наконец обанкротилась, оставив за собой долгов на 176 тыс. долларов.

Несмотря на низкую прибыльность самого водного проекта, он дал колоссальный толчок развитию экономики региона. За год по реке перевозилось до 1 млн тонн грузов. Вашингтон предложил относиться к каналам, как к школам, армии, флоту, портам – они нужны не для зарабатывания прибыли, а для поддержания здоровья нации в целом[69]. Эта идея была подхвачена владельцами земель на западе страны, стали говорить о том, что строительство каналов открывает богатства запада США. Возникал вопрос, как это все финансировать. Разумеется, нужна была господдержка. Первый крупный план господдержки строительства каналов и дорог был принят при Джефферсоне, который стал третьим президентом США (годы президентства – 1801–1809). Американцы, с одной стороны, полагались на опыт Англии, в которой удалось профинансировать строительство каналов целиком за счет частного капитала; с другой стороны, в документах отмечалось, что в силу меньшей концентрации капитала в США и большего размера территории в этой стране подобные проекты без помощи правительства не реализовать. Финансировать строительство предполагалось за счет профицита госбюджета, продажи государственных земель на западе США и выпуска облигаций. Разумеется, каждый штат был заинтересован, чтобы реализовывался именно его проект.

Пожалуй, одним из самых известных является проект по соединению Гудзона, то есть Нью-Йорка, с озером Эри. Руководство города опасалось, что если канал не будет построен, то фермеры, живущие к западу от Нью-Йорка, начнут экспортировать свою продукцию через Филадельфию и даже Новый Орлеан. По первым прикидкам канал казался неприбыльным, но в ход шла неэкономическая логика: если построить канал, «необъятные неосвоенные земли как по мановению волшебной палочки превратятся в настоящую цивилизацию». Законодатели города одобрили план строительства канала еще в 1792 году, то есть до принятия госпрограммы. Помогло то, что среди них было много латифундистов, владевших землями на западе страны. Под проект было создано две компании: одна для соединения Гудзона с озером Онтарио («Западный канал»), а другая – с озером Шамплейн («Восточный канал»). Планировалось, что каждая привлечет по 25 тыс. долларов акционерного капитала, а когда он будет потрачен, штат вложит в дело еще по 12,5 тыс. долларов на каждую компанию.

Восточный канал вообще не был построен, а Западный построен лишь частично, но его финансовое состояние было катастрофически