/ / Language: Русский / Genre:russian_contemporary

Письма к Андрею

Евгений Гришковец

Эта книга – попытка ответить на вопросы об искусстве человеку, искусство любящему. Человеку, переживающему и способному к сопереживанию. Человеку, способному затрачивать своё время и силы на любовь к музыке, кино и литературе, несмотря на собственную непростую жизнь. С большим желанием помочь и поддержать в любви к искусству и в любви к жизни.

Письма к Андрею. Повесть Махаон, Азбука-Аттикус Москва 2013 978-5-389-05214-7

Евгений Гришковец

Письма к Андрею

Как бы я хотел каждое письмо, которое вы найдёте и сможете прочесть далее, начать самыми простыми и ясными словами: «Здравствуйте, уважаемый, дорогой, любимый Андрей!» Но нет у меня такой возможности.

Будь она у меня, вряд ли решился бы я написать то, что написал…

Так уж случилось, что первое своё сильнейшее художественное впечатление в жизни я получил совершенно случайно, не будучи к нему готовым, в довольно юном возрасте. Мне было лет двенадцать, когда в маленьком кинотеатре, от нечего делать, я посмотрел кино, которое и не собирался смотреть. Это потом я узнал, что кино то сделал режиссёр Андрей Тарковский. Прежде меня не интересовало, кто делает кино, кто такие режиссёры, художники, композиторы. Писатели мне известны были только те, которые писали приключения и фантастику. После того дневного сеанса моя жизнь изменилась. Ни много ни мало. Изменилась навсегда.

Андрей Тарковский умер, когда мне было девятнадцать лет. Я был юн, служил моряком у самых восточных пределов огромной страны, но даже там, даже под присягой и с погонами на плечах я ощутил горе и пустоту утраты непонятного мне уровня и масштаба. Я почувствовал уход самого крупного художника из тех, с кем мне довелось жить в одно время.

И хоть совсем недолго, но всё же я был его современником и навсегда останусь его соотечественником. Именно это даёт мне особо сильные чувства и некоторые права на написанное мною далее.

А уже совсем недавно я снова получил мощнейшее впечатление. И вновь получил его из рук Андрея Тарковского. Но это было уже, скорее, жизненное впечатление. Целый год я прожил, читая и перечитывая всё что только можно прочитать из написанного им, им сказанного, им продиктованного. Дневники, лекции, стенограммы выступлений, книги, интервью, комментарии, письма…

Целый год я находился в непрерывном и счастливом диалоге с этим человеком и гениальным художником. Это был именно диалог! Я услышал вопросы, адресованные всякому человеку, который предан искусству. Предан! И не важно, создаёт он искусство или любит его как зритель, читатель, слушатель. Я услышал вопросы, на которые почувствовал потребность ответить.

Я не знаю человека, жившего и живущего со мной в одном времени, который бы так был предан искусству, и только искусству… Человека столь одинокого, страдающего от одиночества, но сознательно обрекшего себя на него… Человека, жаждущего понимания своего искусства, сделавшего всё возможное для этого понимания, но не получившего его прежде всего от близких и коллег.

Я не знаю художников (в самом широком смысле этого слова) конца двадцатого века и поныне, кто служил бы искусству, как последний солдат погибшей армии, как один в поле воин.

Тарковский много писал о художнике, о его предназначении и о его миссии. Он много писал об искусстве, о сути таланта и долге человека, создающего искусство. Но он писал и о долге человека, искусство воспринимающего, о долге зрителя, читателя… Вот я и захотел написать ему, захотел сообщить ему, что он услышан.

Это был порыв! Это было простое и сильное стремление подать знак, поддержать…

То, что вы прочтёте далее – это… А что это? Это точно не теоретические статьи. В этих письмах нет и намёка на теорию. Это не манифест и даже близко не манифест. Набор ли это эмоциональных банальностей? Возможно! Эмоций и банальностей в этих письмах хватает.

Но мне хочется верить, что Андрею Тарковскому было бы радостно прочитать мною написанное. Для него там ничего нового нет. Где-то я почти копирую его стиль. Где-то почти повторяю им сказанное. Это я знаю. Но на некоторые поставленные им вопросы я всё же даю ответы. Удовлетворили бы они его или нет – не знаю. Сомневаюсь.

Я о другой радости…

Лично я был бы рад получить письмо с попытками ответить на поставленные мною вопросы. Я написал то, чем хотел бы поддержать человека, живущего искусством! Почему? А потому что он, Андрей, сам поддерживал и поддерживает меня в моей к искусству любви. Он своей жизнью, своими картинами, своими текстами, своими высказываниями, поступками и даже снятыми им полароидными снимками помог и помогает мне удержаться от соблазнов и безумия. Он позволяет мне ощущать призвание читать, видеть, слышать и чувствовать произведения искусства, создавать искусство как важнейшую человеческую способность и важнейшее переживание.

Кто-то может обидеться на мною написанное, и даже наверняка обидится. Этого я хотел меньше всего, когда писал свои письма.

Кто-то откажет мне в праве так и писать и так рассуждать… Что ж?! Имеет полное право!

Я же писал о любви. Прежде всего о любви к жизни… А потом уже об искусстве.

Кому я написал? Андрею Тарковскому? Андрею Рублёву? Художнику? Зрителю? Читателю?.. Не скажу. Не знаю.

Я написал письма, которые не ведаю кому и как попадут в руки и на глаза. Не знаю, как и в ком они отзовутся и отзовутся ли вообще.

Но я написал их в надежде поддержать того, кто любит… Любит читать или писать, смотреть или снимать, исполнять или слушать… Любит искусство, любит жизнь, и кому нужна поддержка в этой любви.

Мне лично поддержка нужна…

Вот я и написал…

Андрею.

Письмо первое

Если рассматривать жизнь как череду переживаний, а именно таким образом я и хочу её рассматривать, то выясняется, что в жизни этих самых переживаний случается много больше, чем заметных событий. Событий в биографическом смысле. Любая биография и уж тем более автобиография всегда сводится к довольно короткому списку конкретных фактов: родился, учился, работал там-то, женился, дети, работал ещё там-то и там-то, переехал туда-то, снова работал… Такие факты у большинства людей одинаковы, даже несмотря на очень различные результаты и жизненные достижения. На самом же деле жизнь сводится к двум главнейшим событиям – это к фактам и датам рождения и смерти. Между двумя этими событиями и датами стоит просто тире. Внутренние переживания человека остаются не зафиксированными в биографии. Они остаются таинственным содержанием этого самого тире между датами жизни и смерти. Но именно они и являются подлинным его содержанием, или смыслом, если хотите.

Глубина же и сила этих переживаний, их интенсивность могут быть совершенно не связаны с внешними проявлениями в виде участия человека в тех или иных больших или даже глобальных процессах, а то и исторических событиях. Например, мне представляется, что человек, участвующий в государственном управлении, переживает много меньше, чем человек, лишённый такой возможности, но подлинно любящий свою страну и страдающий от невозможности и незнания, как что-то можно изменить или как-то повлиять на судьбу Родины. Внешние масштабы и размеры жизненных событий чаще всего не связаны с масштабом и размерами внутренних переживаний. Но именно эти, никем, кроме самого человека, не видимые переживания, а особенно их отсутствие или извращение их подлинной сути могут свести, казалось бы, наполненную разными большими или даже огромными «достижениями» и приключениями жизнь до ничтожного, никому не нужного и пустого, практически механического процесса проживания от рождения к смерти.

Жизнь, в которой не было подлинной любви, тяжёлых сомнений, жертв, настоящего, пусть даже короткого, счастья, острого ощущения непостижимости самой жизни, а стало быть, не было момента присутствия Бога… такая жизнь, сколько бы она ни была насыщена разнообразными, так называемыми результатами, всегда останется бессодержательной. Пустой!

Только интенсивность переживаний сообщает жизни её содержательность как важнейшему для человека процессу. А жизнь – это таинственный и непостижимый человеком процесс, который важен и бесценен сам по себе. Если же человеку ошибочно кажется, что важнейшим в жизни является результат, то в итоге его ждёт страшное понимание полной бессмысленности жизни, так как в конце концов его обязательно и непременно ожидает смерть, перед которой любые достижения и результаты теряют всякий смысл и масштаб.

Но человеку приятнее и проще жить результатами. Результаты понятны, видны и осязаемы. Тем самым они доставляют радость. Но главное, что они ПОНЯТНЫ и по этой причине кажутся бесспорными.

Например, человек стал президентом той или иной страны. Результат? Ещё какой! Предельный результат в границах той или иной страны. Или человек взял да и заработал миллиард. Сильно? Очень! Или человек купил остров в прекрасном море. Фантастика? Ещё бы! Эти результаты видны, масштабны и многими-многими понимаемы как награда за труд, везение, наличие таланта и силы. А стало быть, эти результаты завидны и желанны.

Ценность же переживаний таинственна. Она не может быть видна и часто не может быть ПОНЯТНА даже самому переживающему. Часто человек страдает и хочет избавиться от переживаний, которые мешают ему получить радость от результата. Вполне возможно, что страдает президент, если он переживает муки совести и сомнения по поводу достижения предельной должности неправедным путём. Страдает миллиардер, переживая отсутствие счастья и остро ощущая упущенные любовь и дружбу в процессе приобретения денег. Страдает владелец острова от незнания, какой жизнью наполнить своё владение. Все они хотят радости в связи с результатами труда. Но переживания мешают им в этом. Вот они и понимают переживания как некую слабость, природный изъян. Они стараются вытравить из себя всякие переживания как то, что лишает их комфорта.

Люди, направленные на результат, тщательно оберегают свою жизнь от переживаний, как люди, пекущиеся о своём здоровье, тщательно избегают сквозняков, держат ноги в тепле и следят за качеством употребляемых в пищу продуктов. Люди, настроенные на результат, тратят большие усилия и огромные деньги на свою душевную или, я бы сказал, переживательную безопасность. Именно поэтому они так стремятся всё либо заработать, либо купить на заработанное. Купить, чтобы как минимум не ощущать, что они хоть кому-то что-то должны, поскольку чувство долга, долженствования – это одно из самых сильных и трудных переживаний.

Не потому ли люди, добившиеся значительных внешних результатов, покупают себе окружение в виде свиты, заменяя этим дружбу, которая всегда требует переживаний и долженствования. Покупают женщин, заменяя тем самым любовь, которая сокрушает мощью переживания все видимые смыслы результатов.

Результативный человек почитаем в обществе. Он понимаем обществом как сильный, а сила давно и неизменно в почёте. Способность человека переступить через моральные устои, правила и даже через других людей, если эта способность приводит к результату, находит оправдание в обществе и даже в тех людях, через которых переступил сильный человек. Эта сила чаще всего понимается как отказ от переживаний – нечувствительность.

Человек же переживающий, сомневающийся, страдающий, да к тому же своими переживаниями вносящий сомнения в других людей, в общество… понимается этим обществом, как непонятный и тем самым неприятный, неудобный, если хотите. Таково по большей части отношение современников к художнику (в самом широком смысле этого слова). А человек, который создаёт подлинное искусство, то есть настоящий художник, всегда таков. Он адресует всего себя сопереживанию, переживая и чувствуя жизнь сам много острее остальных.

Не желающие же переживать люди объясняют суть художников их слабостью, скверным характером, нежеланием по-настоящему трудиться, алкоголем, наркотиками и прочими понятными, а стало быть, успокаивающими причинами. Общество стремится объяснить само себе суть художника простыми, если не сказать банальными, причинами.

Человек, создающий искусство, непонятен тем, кто ценит результат и ставит его превыше всего остального. Человек результата не может ценить переживаний.

И художник непонятен обществу, направленному на результат ещё и потому, что он берётся за НЕДОСТИЖИМОЕ! Художник ставит перед собой недостижимую задачу – постижение сути человеческой жизни и пребывания человека в этом мире. Подлинный художник рвётся к Богу, понимая невозможность этого прорыва и уж тем более закрепления его за собой. Художник становится на путь, полный переживаний, понимая, что никакого окончательного результата быть не может. Тем самым путь художника, способ существования его в этом мире, вся его жизнь противоречат ценностям общества, в котором торжествует результат.

Мы, конечно, знаем много примеров того, как люди, формально относящиеся к художественной деятельности, люди, которые пишут книги, снимают кино или творят то, что называется «современным искусством», ощущают себя равными Богу. Да что там?! Они ощущают и считают себя богами. Создателями! Они сами толкуют и трактуют свои произведения как божественные. Они рады находиться над своим временем и над современными им людьми. Они понимают каждое своё творение как недосягаемый для остальных результат. Этот результат непонятен людям – тем и велик.

Такие «боги» занимаются изобретением целой системы ловушек. Они жонглируют весьма причудливыми и цветными предметами. Они загадывают людям загадки и придумывают условия, чтобы разгадывание этих загадок считалось в обществе делом престижным и даже полезным. Они называют свои загадки искусством. Они с высоты своих чертогов поощряют людей отгадками, подводя их к простейшим и очевидным выводам через сложные лабиринты и путаницу кажущихся глубокомысленными рассуждений и сентенций.

А люди радуются, получив ясный и однозначный ответ, пройдя через дебри и полосу препятствий, каковыми и являются в массе своей произведения современного искусства, будь то причудливые перформансы, инсталляции и выставки или «литературные» тексты, наполненные ребусами, историческими аллюзиями, параллелями, символическими хитросплетениями и массой цитат. Они радуются тому, что что-то поняли из увиденного, услышанного или прочитанного. Потрудились и поняли. При этом то, что они поняли, им и без того было известно. Это успокаивает и тем самым радует ещё больше. Успокаивает в смысле, мол: «Мы поняли искусство. Мы потрудились и поняли. А стало быть, этот вопрос теперь для нас закрыт, можно спокойно жить дальше. Мы убедились, что живём правильно и полноценно».

Современные «художники» высокомерно радуются, глядя на такую реакцию. Им нравится заблуждение общества на их счёт. Их радуют любые заблуждения. Полное отторжение и неприятие их тоже радует. Всё, что их убеждает в собственном величии, приносит им радость. Они питаются этим. Они опасаются только одного – быть разгаданными и разоблачёнными. Они стараются быть на дистанции, не соприкасаться с живой, подлинной и современной им жизнью. Они изо всех сил стремятся быть не похожими на обычных людей. Они творят свой образ как отдельный и непостижимый, не догадываясь о том, что успокаивают общество на свой счёт, поскольку общество относится к ним со снисходительной улыбкой, понимая их как забавных, необычных, странных, порой заумных, но далёких от нормальной жизни клоунов. Такие «современные художники» не могут всерьёз и по-настоящему взволновать, обеспокоить и вызвать сильные переживания у современников, потому что они, то есть «современные художники» и их современники, интересуются друг другом и жизнью друг друга одинаково, то есть не интересуются друг другом вовсе.

Подлинный же художник всегда со своими современниками. Он рвётся к людям! Он не может без них. Он ценит человека в себе и, как следствие, в других. Поэтому он неотделим от людей. Он не теряет надежды на человека и всегда страдает от ощущения неуслышанности и одиночества. Его ничто не может успокоить. Ничто и никто! Художник, зная себя лучше, чем других, страдает от этого, понимая, что он худший из людей. Он знает, что именно он не может ни в чём до конца разобраться. Это он постоянно переживает и не может успокоиться, это он всё время мучается и мучает всех, с кем живёт и с кем свела его судьба.

Единственное, что оправдывает его существование в мире – это его искусство. Но это оправдывает его в глазах других людей. В его же собственных он не находит себе оправданий и в искусстве. Потому что он-то знает, что искусство ему не принадлежит. Подлинный художник знает, что он раб этого искусства. Раб, рвущийся к Богу, который, наделив художника искусством, рабом его и сделал.

Только надежда на людей и любовь к человеку удерживают настоящего художника в этой жизни и дают ему силы творить, то есть оставаться художником. Как только эти надежды и любовь иссякают – художник умирает. Точнее, искусство умирает в художнике. Именно поэтому настоящий художник всегда подлинно современен. Он любит и надеется на своего современника. Он живёт со своими соотечественниками и современниками одной жизнью. Утратив эту способность, он лишается своей сути.

Исключительно по этой причине, то есть по причине утраты надежды и любви к своему современнику, мы видим так много злобных и безумных старцев, некогда бывших дивными создателями настоящего искусства.

Искусство, находящееся внутри человека-художника, создаёт в нём непреодолимое чувство долга. Это долг – создавать искусство, воплощать его, передавать его другим людям в том или ином виде, в виде живописи, литературы, кино…

Художник всегда переживает это чувство. Всегда! Есть в нём замысел нового произведения или нет. Всё равно! Когда его нет, он переживает, что его нет, и страдает. Когда замысел есть, он переживает, стараясь выразить его максимально точно. Когда замысел воплощён, художник снова страдает от того, что опять нет замысла, а воплощение предыдущего было несовершенным.

Подлинный художник живёт в отсутствии результата. Он не может признать результатом ни одно какое-то своё произведение, ни совокупность таковых. Все его книги, фильмы, картины, симфонии – это только вешки его пути. Пути, который им же очень часто, почти постоянно, подвергается мучительному сомнению как ошибочный или тупиковый.

Художник, настоящий художник, находится в процессе непрерывных переживаний, поскольку живёт вне результата. По этой причине его образ жизни, а вместе с ним и он сам, так непонятны и неудобны обществу, в котором главной целью является результат.

Однако само присутствие художников в обществе и сам высочайший уровень их переживаний, главным образом выраженный их искусством, вносит в общество сомнение в том, что результат – это единственная ценность, к которой нужно стремиться, не отвлекаясь на переживания как на что-то мешающее и лишнее. И хоть мы видим стремительное низведение фигуры и значения художника в современном обществе до периферийных областей, жизни, означенного обществом, всё же художники неутомимо прорываются к своим современникам, создают возможность встречи с искусством и предоставляют её людям.

Если же такая встреча случается, люди, не утратившие способности и возможности переживать, как раз и переживают то, что не будет отражено ни в биографии, ни в автобиографии. Они переживут то непостижимое, иррациональное, но сильное, чему нет места на пути в поиске результата… То, чему придуманы такие названия, как любовь, надежда, дружба, печаль, счастье в конце концов… То, что наполнит жизнь как процесс единственным и неповторимым смыслом – то есть самой жизнью во всей её непостижимости… Или можно ещё сказать – Богом. Богом в себе самом. Ибо подлинное искусство всегда не про художника, всегда не про автора, но постоянно про человека, всегда про жизнь.

Настоящий художник даже не сможет написать или снять что-то автобиографическое. Он, используя свою собственную биографию, всегда создаст произведение искусства. То есть произведение про всех, то есть про каждого, то есть про человека.

Всё выше мною сказанное можно сформулировать короче: чем больше в жизни человека было подлинных переживаний, тем богаче и ярче его жизнь. Встреча человека с искусством, умение и способность сопереживать, чувствовать искусство, обогащает жизнь, насыщает её, делает её настоящей, нефиктивной. Но, несмотря на то что ценность таких переживаний и таинственна, всё же она открывается тем, кто способен воспринимать и ценить искусство как важнейшую и жизненно необходимую составляющую своего бытия.

Художник же, создающий искусство, живёт в постоянном, непрерывном переживании. Переживание и есть суть его биографии…

Письмо второе

Подлинный художник, настоящий художник, всегда гениален. В этом смысле я отождествляю подлинность и гениальность.

Подлинность не имеет изъянов, подлинность цельна, однородна и совершенна, как кристалл. Таков и гений. Я имею в виду гений, направленный на создание искусства. (Гении есть и среди учёных, врачей, философов. Гениями умудрялись называть политиков и военных. Даже злодеев.)

Гений всегда предан искусству, сознавая, что он на искусство обречён, как призванный к служению воин. Любое отступление гения от искусства понимается всеми, а главное, им самим как предательство, как дезертирство. А служение искусству – это всегда сражение и борьба. Это беспрерывный бой со всем, что мешает искусству. То есть это борьба со всем, что есть в подлинном художнике человеческого. Это борьба невыносимо трудна, потому что художник всегда и прежде всего – человек. А человеческое постоянно мешает искусству в художнике.

Но именно человеческое и не отрывает гения от людей, жизни, общества, сообщая художнику потребность в высказывании в виде произведения того или иного искусства. Человеческое в гении позволяет ему создавать произведения, которые могут быть восприняты другим человеком, произведения, которые могут быть поняты людьми. И не просто людьми, но современными художнику.

Утративший потребность быть понятным людям, лишившийся необходимости высказывания гений уходит в те сферы существования духа и разума, в которых ему никто не нужен. Потеряв же необходимость в других людях, гений и сам теряет человеческие признаки. Он, в сущности, перестаёт быть человеком. То, что тогда происходит в его сознании и душе, остаётся не известным никому. Теряя интерес к человеку, теряя веру в человека, художник теряет человека в себе и перестаёт быть художником, уходя в высшие, как ему кажется, сферы и пространства.

Но пока гений – художник, он прежде всего – человек.

Он слишком человек!

В смысле не сверхчеловек, а в смысле слишком земной. Он из плоти и крови. Он живое и конкретное существо, деятельность и переживания которого всё время как бы противоречат этой конкретике. Художник неуёмен в своих переживаниях, хотя и является человеком, для которого переживания иррациональны, неудобны и мешают нормальной социальной человеческой жизни. Поэтому художник чаще всего слышит: успокойся, остановись, отдохни. Да он бы, как человек, и остановился бы, с радостью! Он отдохнул бы. Вот только он не умеет этого делать. Он не знает, как можно отдохнуть. Не знает, как можно прервать переживания в себе.

Художник не знает, кем он будет без переживаний. Ещё он боится, что ему может понравиться жить без переживаний и стать просто ремесленником, который сумеет комфортно прожить, продолжая изображать из себя художника, то есть продолжая сочинять книги или фильмы, пользуясь наработанными навыками и опираясь на привычку что-то сочинять и писать.

Подлинный художник слишком много видит примеров такого ремесленнического существования. Художники видят, что ремесленники благополучны, успешны и безмятежны. Но такие примеры видятся художнику как самые страшные и неприемлемые. В них настоящий художник видит непростительное предательство самих основ искусства как служения. Для подлинного художника ремесленничество страшнее смерти и позорнее предательства.

Так что даже самая искренняя и доброжелательная попытка успокоить художника, помочь ему в успокоении бессмысленна и даже пагубна. Художнику, гению, вообще невозможно помочь. Точнее, невозможно помочь художнику в человеке. А вот человеку помочь можно.

Художника можно любить. Любовь ему необходима – он же человек! Успокоить нельзя – он же художник!

Именно человечность (человекообразность), плотскость и все человеческие признаки гениев не давали и не дают современникам возможности признать подлинного современного им художника гением. Он для них слишком человек, чтобы быть осознан как гений. Этому мешает то, что у него есть рост, вес, имя, адрес, паспорт, тембр голоса, он ест, пьёт, имеет желания, он кому-то друг, муж, коллега, сосед… Он человек, как все! С какой стати он – гений? Да, он талантлив, может быть, весьма талантлив, может быть, очень-очень талантлив… Но гений? Нет! Гении – это Шекспир, Моцарт, Пушкин, Достоевский… А тот, кто живёт рядом, тот, который родился на несколько лет раньше или уж тем более позже меня, не может быть гением. Да, он, может быть, сделал и делает что-то замечательное… Но гениальное?.. Да с чего бы это!

Конкретность человека в подлинном художнике не позволяет современнику признать за ним гениальность.

А художник во всём, кроме своего искусства, – человек. Наивно ожидать и требовать от художника даже непременного ума! Как человек, художник не умнее своих зрителей и слушателей. И не обязан быть, он же человек. Ум – это человеческое качество. Талант, гениальность, жажда создавать искусство – это качества божественные, таинственные и не обязательно связанные с умом.

Но, когда мы читаем книгу или смотрим фильм, мы всегда предполагаем, что автор обладает, точнее, должен обладать, умом большим, чем у нас, зрителей, читателей, слушателей. Иначе с какой стати нам тратить своё время на его книгу, фильм, на его музыку. (Это если мы имеем дело не с развлекательным кино или книгой. В случае развлечения нас фигура автора вообще мало интересует.)

Когда мы прикасаемся к произведениям классиков, мы не подвергаем их ум сомнениям. Предыдущие поколения доказали их авторитет и значительность. В случае же с современниками мы часто опасаемся и не доверяем живущим с нами в одном времени художникам. Нам трудно признать, что далеко не совершенный, проживающий с нами в одной стране и времени, а стало быть, чуть ли не за стенкой, человек может быть художником уровня классика и способен создать безупречное произведение искусства, которое надо просто открыто и без недоверия воспринять.

Нам это трудно. Как художнику мешает в служении искусству его человеческая и приземлённая природа, так и нам она мешает признать его, художника, значение и масштаб.

Если мы знаем, что художник носит дешёвый пиджак, который ему явно не идёт, или, наоборот, дорогие часы, которые ему не должны быть по карману… Если мы из прессы знаем, кто его жена и как она выглядит, а выглядит она, по нашему мнению, пошло и безвкусно, или, наоборот, она слишком хороша и сексуальна… Если мы узнаём, что художник страстный футбольный болельщик или, наоборот, равнодушен к спорту и его фигура говорит об этом… Если, в конце концов, до нас доходят слухи о том, что на прошлой неделе художник совершил какую-то нелепость, сказал глупость или был замечен в неподобающей, на наш взгляд, компании, мы тут же себя успокаиваем. Успокаиваем в том смысле, что не читали его книг, и не будем, не смотрели его кино, и не станем. Или что-то смотрели, что-то читали, но не закончили, не досмотрели, потому что было трудно. Так и не будем дочитывать и досматривать. Не надо нам этого. Что этот человек может нам сказать?

Это теперь нас удивляет и не укладывается в голове, как могли допустить, чтобы какой-то современник стрелял в Пушкина! Как такое могло прийти современнику в голову? Как другие современники такое позволили? Мы знаем, конечно, что стрелявший был француз и мерзавец, что друзья Пушкина пытались его уберечь… Значит, мало пытались, говорим мы. Они что, не понимали, что это ПУШКИН! Как его жена могла ему изменять или допустить хотя бы подозрение на измену? Это же был Александр Сергеевич!!! Мы бы такого не допустили.

А как современник мог стрелять в Лермонтова? Да, Миша был, как говорят его современники, неприятный и желчный… Терпеть надо было!!! Терпеть, Мартынов! Он что, не понимал, кто перед ним?.. Получается, что не понимал. Или понимал, но не до конца. Или понимал всё, но не смог сдержаться… Перед ним же был живой и современный ему человек.

Поэтому обижали Шекспира, мучили Сервантеса, отравили Моцарта… Издатели обманывали гениальных писателей, современные гениям критики писали злобные глупости, Толстого отлучили от церкви… Тарковскому не давали денег и плёнки на фильмы… или давали, но недостаточно, и терзали его за уже даденное, требовали сокращения его картин как на Родине, так и в Италии, и в Швеции. Они что, не понимали, что ему нужно было отдать всю плёнку, какая только была, и даже ещё больше. Значит, не понимали!!! Современники!

Современники не отделяли искусство художника от человека-художника, приписывая человеческие слабости, отсутствие житейских навыков или, наоборот, жизненную прагматичность и смышлёность, то есть все человеческие признаки художника, его искусству. Они смешивали искусство с живым человеком, его творящим, и успокаивались, не впуская в себя те переживания, которым и адресовано было искусство художника.

Современники старались понять человека, рядом с ними живущего, ошибочно думая, что при этом понимают и его искусство. Вот им казалось и кажется, что они поняли и понимают всё. Всё: и человека, и его искусство вместе.

А человеку и свойственно стараться понять. Понять однозначно! Такое понимание и есть результат. Результат ценен. Результат успокаивает.

Искусство же, настоящее искусство, не может быть однозначным. Оно обязательно многозначно. Многозначность тревожит.

Современникам было невдомёк, что в своём творчестве художник мог и должен быть уверенным, бескомпромиссным, всевидящим, мудрым и, несмотря ни на что, любящим всё и вся… А человеком он мог быть сомневающимся, ошибающимся, тщеславным, закомплексованным, желчным, вспыльчивым, житейски глупым, капризным или даже трусливым. Но современники видели перед собой прежде всего человека и тем самым принижали его искусство. Это очень и очень по-человечески понятно.

Возможно, желанием увидеть в художнике прежде всего живого и земного человека объясняется такая популярность и востребованность разнообразных околохудожественных и псевдонаучных исследований в виде книг и фильмов о жизни и «судьбах» великих художников прошлого.

Люди, увидевшие, например, картины Дюрера, Веласкеса или Брейгеля, услышавшие Чайковского или Баха, прочитавшие Гофмана или Бунина… Люди, в которых искусство этих гениев задело не затронутые прежде переживания, ощущающие тревогу и какие-то чувства, с которыми не в силах справиться, хотят успокоиться и жить, как прежде. Они чувствуют душевную боль от того, что искусство задело давно не тронутые или вовсе не затронутые душевные «струны».

Подобную, только мышечную, боль чувствует человек, который давно или никогда не ходил в спортивный зал. А тут сходил, позанимался, и наутро болят мышцы.

Но как устранить мышечную боль, мы знаем. Что же делать с душевной болью, которая возникла от встречи с искусством? Да почти то же самое, что и с мышечной. Можно продолжить свои контакты с искусством, и тогда появившаяся боль станет ни с чем не сравнимой, нестерпимой радостью и сутью жизни. Можно, наоборот, прекратить контакты с искусством и подождать, пока боль пройдёт. Но ещё можно принять обезболивающее, то есть взять и как-то понять искусство, понять житейски, однозначно и просто. Такое понимание приносит успокоение. Боль проходит. Что для этого нужно? А например, прочитать биографию Гофмана или Брейгеля, найти там человеческие объяснения его непостижимого гения и его произведений. Объяснения типа: «А-а! Оказывается, его мама в детстве била. Теперь понятно, почему он такое написал» или: «Оказывается, у него мамы вовсе не было. А это всё объясняет. Теперь понятно, почему он такое рисовал» или: «Так он же по знаку зодиака Овен. Теперь всё ясно».

Найдётся объяснение искусству, будет найдено и понимание.

Понимание принесёт успокоение. Успокоение – это так или иначе результат.

Результат сладок…

Сладок, как самообман.

Искусство непостижимо, оно не связано с пониманием. Оно погибает от кажущегося понимания. Искусство – это не наука! Искусство не терпит однозначного понимания и трактовки.

Искусство непостижимо даже… а точнее, прежде всего самим художником, в котором оно зарождается и бушует. Настоящий подлинный художник, гений, всю свою жизнь пытается выяснить, что же такое искусство, зная, что ответа на этот вопрос не существует и ответ недостижим. Но он, как я уже говорил ранее, ставит перед собой недостижимые задачи. Он знает, что обречён на то, что не добьётся окончательного результата…

Однако именно художник, гений, создаёт искусство, которое появляется в виде симфоний, романов, стихов, картин и кинокартин… Эти произведения можно счесть результатами, но только гении, подлинные художники, их таковыми не считали и не считают. Гении не писали и не пишут симфоний, но пишут музыку… не пишут книг, но пишут литературу… не рисуют картины, но живопись, не снимают фильмы, но снимают кино… ставят не спектакли, но делают театр…

Это отказавшиеся, оторвавшиеся от настоящего искусства изменники или работящие и активные бездари снимают фильмы, пишут песни, рисуют картинки, сочиняют книжки.

Так и настоящие пастыри всю жизнь идут к Богу. Идут смиренно, но неотступно, ведут за собой, ничего никому не гарантируя и даже не обещая… А кто-то строит церкви.

Письмо третье

В самом желании и стремлении понять искусство, сделать из прочтения или просмотра того или иного произведения искусства вполне определённый вывод содержится изначальная ошибка, изначальная невозможность постижения произведения во всём его объёме и во всей его цельности.

Часто, очень часто можно увидеть несогласие читателя или зрителя с открытым или многозначным финалом. Человек скорее согласится с гибелью героя в конце книги или фильма, чем с остановкой героя на распутье. Человек хочет, закрыв книгу или выходя из кинотеатра, уйти в свою жизнь прежним, оставив как радости, так и случившиеся слёзы позади. Поженились персонажи – хорошо, развелись – прекрасно! Победили в бою – замечательно, проиграли и погибли – жаль, но так тому и быть. Книга или фильм закончились – живём дальше, всё понятно.

Искусство же претендует и рассчитывает на другое. Искусство ждёт сопереживания, соучастия, если хотите. Искусство желает быть унесённым в жизнь, жаждет в эту жизнь проникнуть, эту жизнь изменить, хочет ворваться в сны человека… или даже лишить его сна… хоть на какое-то время.

Подлинное и настоящее искусство всегда и непременно рассчитывает на сильные переживания, потому что искусство всегда и непременно обращено к лучшему в человеке. Оно всегда и непременно гуманно! Если это не так, если книга, кинокартина, живописное полотно, спектакль обращаются к худшему в человеке, унижают человека, как зрителя, так и персонажа, если рассчитывают не на сопереживание, а на эмоции, то есть на страх, удивление, отвращение и прочее, то это не искусство. И всё живое и прекрасное в человеке, сделавшем такое «произведение», либо погибло, либо не успело родиться, было задушено фиктивными, но конкретными желаниями и страстями.

Но когда человек, способный, могущий сострадать и сопереживать, способный открыться и встретиться с искусством… Когда происходит встреча такого человека с настоящим искусством… Когда человек, закрыв книгу или выйдя из кинотеатра, не находит себе места, не может успокоиться, не в состоянии понять тревожных своих переживаний, не может, а главное, не хочет остановить душащие его слёзы, когда чувствует недостаток воздуха…

Когда человек после встречи с искусством вдруг чувствует непреодолимое желание обнять и расцеловать мать, поговорить с отцом или сходить к родителям на могилы… Когда человек, вернувшись с концерта или со спектакля, идёт в детскую комнату и садится рядом со спящим своим ребёнком, не в силах понять и превозмочь волну невиданной нежности к своему чаду, которому, и это вдруг человеку становится ясно, так мало уделял времени и любви, а тут вдруг захотел трогать его, уберечь от всего-всего, что непременно ждёт дитя во взрослой жизни… Когда взрослый и внешне уверенный человек рыдает под душем от внезапно обрушившегося на него сомнения в собственной силе, правоте и безупречности, когда он вдруг чувствует себя беспомощным и беззащитным… Когда люди после фильма не могут расстаться, боясь остаться в одиночестве… Когда после неожиданно попавшего в самое сердце стихотворения кто-то звонит другу или подруге, вдруг со всей ясностью осознав полное безумие затянувшейся ссоры… Когда кто-то прямо во время фильма осознаёт остроту и ценность жизни, а также безвозвратно ушедшие годы – юность, молодость, детство… осознаёт, как мало сделано, как много упущено и как мало, в сущности, осталось. Но тут же через мгновение, глядя тот же фильм, человек обретает маленькую, но звенящую надежду и желание что-то ещё сделать…

Когда встретившийся с искусством человек вдруг пожалеет себя… Всех остальных, весь мир, но прежде всего самого себя!.. Свою непонятную, непостижимую, трудную, запутанную, но именно свою жизнь пожалеет… Ничего не поймёт!.. Не поймёт даже, что с ним вдруг стряслось… Вроде бы просто книжку читал, кино смотрел… А тут такое!!! Такое переживание, такая боль…

Не поймёт!.. Но именно то, на что рассчитывал автор и искусство, которому он служит, с человеком и случится!!!

Человек в момент таких переживаний об авторе-художнике, конечно, не думает. Человек забывает о нём. Или он может даже гневаться на художника за неожиданную боль.

Не думает человек о художнике… Он думает о себе, о своей жизни.

Автор показал и описал в произведении свою мать, а человек видит свою. Автор показывает своё детство, а человек оказывается в своём. Искусство помогает… А точнее, искусство открывает человеку не автора, а себя самого.

Какое тут может быть однозначное и окончательное понимание??? Кто может окончательно и однозначно понять самого себя?

«Над вымыслом слезами обольюсь» – вот самое простое и точное определение искусства.

Человек знает, читая книгу, глядя спектакль или кинокартину, что имеет дело с вымыслом, со сделанным другим человеком произведением, но испытывает при этом подлинные и сильнейшие переживания. Как объяснить то, что документально зафиксированная смерть реального человека или присутствие при смерти вызывает у свидетеля меньшие переживания и сопереживания, чем смерть вымышленного героя книги или фильма. Настоящая смерть может вызвать сильнейшие эмоции, вплоть до обморока, как отказа от дальнейших эмоций… Но художественный образ смерти может вызвать глубочайшие или высочайшие переживания.

Так чем же объяснить столь сильные переживания от вымысла? Да только фактом искусства и величием этого факта. Само же искусство непостижимо, как непостижим смысл жизни, да и факт самой жизни необъясним.

Именно поэтому нет никаких объективных и внятных критериев и признаков того, что одно произведение искусством является, а другое – нет. Очевидность величия того или иного произведения искусства одному человеку совершенно недоказуема другому, который этого величия не чувствует и не видит. Если человек не чувствует и не видит, то никакие доказательные базы, никакие убеждения всех искусствоведов мира не смогут ничего с этим поделать.

Как часто ремесленные изделия, какие-нибудь картины и скульптуры, в которых искусства не больше, чем в мебели, которые так же, как и мебель, служат только частью интерьера… А также книги и фильмы, в которых нет и зачатков, самых слабых и первичных признаков искусства, которые изначально сделаны только с целью продажи, а приобретаются только для того, чтобы как-то заполнить некое свободное время, как-то и слегка развлечь… Как часто такие поделки покупаются охотнее и оцениваются много выше, чем подлинные произведения искусства, которые неудобны, которые могут поранить, которые требуют сильных переживаний, которым «свободного» времени мало, с которыми развлечься и отдохнуть не получится. Шедевром живописи нельзя дополнить интерьер. Шедевру нужно особое пространство.

В случае с искусством очень часто живое кем-то неотличимо от мёртвого, а подлинный художник неотличим от ремесленника. Точнее, чаще всего ремесленники кажутся художниками, потому что они художников из себя изображают.

А ремесленники удобны, услужливы, гибки, вменяемы и смышлёны. Они готовы и могут объяснить всё, что делают, и всегда готовы быть полезными. Художники своевольны, неудобны и совсем не гибки. Они не будут ничего объяснять из своих замыслов и произведений, понимая, что искусство необъяснимо и всякое объяснение есть ложь.

Искусство необъяснимо, как жизнь, как Бог. Оно ускользает от понимания, просачивается сквозь пальцы. Его невозможно удержать. Его можно только чувствовать. Его даже не пересказать. Его невозможно передать своими словами.

Ремесленное же изделие, как правило, конкретно, понятно, весомо и даже часто имеет определённую практическую пользу. Например, оно может иметь дидактическую, воспитательную или на худой конец развлекательную пользу. И это неплохо. Если изделие хорошее, то и воспитание и развлечение тоже будут неплохими. Или же изделие ремесленника может быть намеренно запутанным и казаться сложным. В этом случае оно тоже имеет чисто развлекательное значение. Кому-то же нравится разгадывать ребусы и головоломки. Многие ощущают пользу от этого, полагая, что тренируют память, внимание и развивают абстрактное мышление.

Подлинное искусство же иррационально и практического значения и применения не имеет. С любой точки зрения настоящее искусство совершенно бесполезно.

Вот изделия ремесленников и продаются, а искусство художников чаще всего остаётся неоплаченным или неоценённым. Его невозможно оценить! Оно же живое и непостижимое. Сам автор не сможет найти и определить цену своего произведения искусства.

Бытует, правда, неоспоримое мнение, что живое бесценно, а изделие всегда имеет свою цену, безусловно меньшую, чем бесценное живое… Но практически всё выглядит иначе. Рукотворный серийный автомобиль, пусть роскошный, дорогой, но серийный, всегда дороже услуг живого водителя.

Общество, нацеленное на результат, стремящееся к конкретному и однозначному пониманию, всегда пытается дать всему оценку. В том числе и оценить произведение искусства. Оценить конкретной суммой денег. Такая оценка близка к однозначности. А цена всегда однозначна. Нахождение цены – это отчасти замена пониманию. Цена – это вполне понятный результат.

Да! Понимание само по себе ценится обществом. Понимание поощряется и рассматривается как достижение. Переживание оценить трудно. Ценность его призрачна и неопределённа. Поощрять его сложно, и методы его развития в человеке запутанны и индивидуальны. Как только совершается попытка некие методы развития чувствительности и переживательности закрепить и систематизировать, так это тут же оборачивается шарлатанством и лженаукой.

Пониманию же учить известно как. Поощрять понимание просто. Критерии оценки достижений тоже вполне ясны: понял – молодец, отлично, не понял, но на верном пути – удовлетворительно, не понял совсем, ошибся – плохо, переделай, подумай и добьёшься единственного правильного результата. Начиная со школы человеку предлагается понимать искусство тем же способом, каким решаются математические или физические задачи. То есть предлагаются методы и способы решения, ведущие к достижению однозначного ответа. У задачи не может быть многозначного ответа. Способов решения может быть несколько, но ответ обязательно один. Школьная практика такова: получил ответ, объяснил способ его получения – садись, молодец, отлично. Также предлагают изучать и искусство.

Разработанное обществом образование иначе не может. Оно и не видит необходимости преподавания, в частности, литературы иначе, чем преподаются математика, физика, химия или география.

Любое произведение искусства, будь то роман, рассказ или стихотворение, подаются юному человеку в школе в разъятом, не цельном виде. Ребёнку сразу предлагается не получить впечатление от прочитанного, а изучить его под руководством учителя. Изучить и прийти к подготовленному учителем результату. Учитель помогает ребёнку увидеть, из каких частей состоит повесть или роман. Учитель выделяет и показывает некую основную мысль произведения. Учитель, например, объясняет ученику особенности той эпохи, в которой произведение было создано. Из всей этой анатомической работы учитель весьма доказательно, опираясь на вырванные из контекста произведения куски и цитаты, показывает ученику то, якобы ради чего писалась та или иная книга. Проще говоря, учитель сообщает ученику то, о чём хотел сказать автор своим произведением.

Ученику нужно просто понять и запомнить этот метод, который можно применять и к любым другим произведениям. Лучшие ученики быстро схватывают, применяют и даже развивают полученный метод, видя, что он универсален. Благодаря этому методу ученик убеждается, что разобрать, разъять и понять можно всё – любое искусство. А если же метод не приводит к конкретному ответу, то ученик делает вывод, что произведение создано неправильно, как ошибочно или плохо сформулированная задача, то есть даны неверные условия или есть лишние данные.

Такой способ преподавания и изучения искусства ужасен, пагубен и антигуманен одновременно. Он подобен практическому изучению анатомии прямо на живом организме с целью выяснения точного места расположения жизни в нём. Этот метод ведёт к неминуемой мучительной смерти, а точнее, к убийству живого, без единого шанса постичь жизнь как чудо.

Такой метод в целом понимает мировое искусство как огромное количество шифровок, всех же поэтов, художников, писателей и в новейшей истории кинематографистов как этаких хитрых мастеров загадывать загадки, этаких шифровальщиков.

Как иначе ученикам понимать и видеть писателей, когда всего за несколько уроков учитель у них на глазах сводит весь объём огромных романов Толстого или Достоевского к двум-трём выводам. А ещё точнее – к одному: некое добро прекрасно, а некое зло ужасно.

Чего ради после таких уроков читать эти романы? Куда приятнее и, главное, полезнее прочитать хороший, крепкий детектив, где конкретное зло будет наказано, а конкретное добро победит.

Изучение искусства с целью его понять очень часто убивает в человеке всякую возможность и способность искусство почувствовать и принять, то есть сопережить.

Вульгарное понимание произведения искусства как зашифрованных идей или концепций вырабатывает у большинства людей недоверие как к самим произведениям, так и к их авторам. Трудное для восприятия произведение, сложно устроенное, требующее внимания и чувственного проникновения, не доверяющий искусству человек скорее отвергнет, заподозрив его в умышленной запутанности и намеренном усложнении автором случайных и неинтересных человеку идей. Недоверие не позволит ему распознать подлинное искусство в массе фальшивок и манипуляций.

Не доверяющий искусству человек будет всегда искать разгадку, относясь к произведению как к цирковому фокусу. И, даже не найдя разгадки, он всегда будет подразумевать, что такая разгадка есть, просто она сокрыта от глаз. И он непременно её разглядел бы, вот только что толку терять время на разгадывание какого-то фокуса. Человек, не доверяющий искусству, не допускает наличия чуда в произведении.

Чуда – которое не фокус. Которое рационально понять невозможно. Его можно только почувствовать и пережить. Сопережить!!! Однако сопереживание в случае недоверия практически невозможно.

В то же время моё утверждение не отвергает возможности преподавания искусства как такового. Наоборот! Берусь настаивать на том, что знакомить с искусством человека необходимо с самого раннего возраста. Человечество накопило множество произведений, адресованных детям и совсем юным душам.

Большинство людей, неразрывно связывающих свою жизнь с искусством, не в смысле его создания, а в смысле осознания его как важнейшей, необходимой части своей жизни… осознающих искусство как жизненно необходимую составляющую себя, могут вспомнить, например, как родители или бабушка читали им книги вслух. Читали совсем не для того, чтобы усыпить вечером, а, наоборот, чтобы разбудить любовь к литературному впечатлению, любовь к переживанию и сопереживанию художественного.

Знакомство человека с искусством нужно начинать с открытия перед ним феномена художественного впечатления. Человек должен знакомиться с искусством радостно, без страха быть наказанным за неправильное его понимание и восприятие. Человеку нужно дать возможность встретиться с искусством как с чудом. Встреча же с чудом всегда радостна.

Ну а если человек не способен или не желает принимать искусство таковым – это его личное дело. Нельзя настаивать или заставлять. В противном случае человек возненавидит искусство, да ещё активной ненавистью. Как много таких примеров мы встречаем! Как много непроходящих травм наносят юным душам чрезмерные и насильственные попытки приобщения их к искусству.

Откуда, как не из таких вот травм, происходят гонители и хулители художников и их произведений. Как много из них выросло критиков… Как много бед знает история искусства и культуры из-за чьего-то рвения в прививании чувства прекрасного кому-то в детстве.

Как ни странно, именно неспособные переживать и принимать искусство, но умеющие понимать что-то однозначно, а также не состоявшиеся в юности поэты, всю жизнь впоследствии страдающие графоманией, часто дорывались и дорываются до власти… До власти в культуре в том числе.

Письмо четвёртое

Можно ли научить человека быть творцом искусства, можно ли сделать путём обучения неким художественным навыкам из человека подлинного художника? Я утверждаю, что невозможно!

Может ли возникнуть крупный, самобытный художник или, проще сказать, гений без изучения и познания существующего искусства? Я утверждаю, что нет!

Человека можно и легко научить читать. В смысле сначала обучить алфавиту, показать, как из букв складываются слова и т. д. Однако научить человека читать книги и найти в этом переживания высшего порядка – дело таинственное и сложное. Научить этому почти невозможно. Можно только увлечь человека собственным примером, пообещать ему многие в этом радости, заманить его. Человеку можно помогать беседами и советами, когда он встретится на пути чтения произведения искусства с трудностями. Можно вести человека по сложному пути прочтения мировой литературы. Но научить – это таинственно и сложно. Без чуда влюблённости в чтение и в искусство, без получения того самого неформулируемого впечатления ничего не получится. А человек может и не влюбиться. Тогда для него все бесконечные написанные литераторами тома – это не более чем горы ненужной информации.

То есть научить человека читать настоящую литературу – это уже таинственно и крайне индивидуально. А как же научить человека писать? Писать произведения искусства! Это невозможно! Сколько выпускников литинститута, разных сценарных курсов и прочих творческих образовательных организаций стали подлинными художниками? Не журналистами, не критиками, не авторами бестселлеров на три дня, не сценаристами сериалов и не редакторами, не режиссёрами бесконечных кривляний на сцене, а самостоятельными и подлинными художниками!.. «Неких» крепких профессионалов много. Художников почти нет.

Обучение профессии театра и кино я рассматривать не стану. Это коллективные виды искусства, и они связаны с производством. Тут вроде есть чему поучить… Хоть и в случае и театра и кино также невозможно научить авторству и рождению подлинного художественного замысла.

Рождение и появление большого художника, большого автора, в литературе и в кино, да и в любом другом искусстве, всегда непостижимо как чудо. А это и есть чудо!!! Божий промысел.

Прочти хоть десять раз биографию того или иного гения – никогда не поймёшь, почему он стал писателем или художником, а его родной брат или сосед по парте не стал.

Но изучать искусство, накопленные человечеством залежи произведений искусства, человек, чувствующий в себе призыв к служению искусству, должен и даже обязан. Научившись читать произведения литературы, научившись смотреть и видеть живопись и искусство кино, человеку необходимо приступить к изучению устройства произведений как источника того самого таинственного художественного впечатления, которое произведение в человеке вызывает.

Врач, понимая факт жизни как чудо и даже осознавая божественность факта её присутствия и наличия, обязан изучать анатомию. И хоть знание анатомии не даёт ответа на вопрос, что такое жизнь, но признание жизни чудом на основе знаний анатомии – это куда более мощный поступок, чем праздная болтовня об этом склонных к экзальтации словоблудов.

Только знающий анатомию и при этом признающий чудо жизни человек может по-настоящему лечить, брать на себя ответственность за жизнь другого или пытаться облегчить боль и страдание.

Подлинный художник должен знать свершения предшественников. Он должен это знать не из страха повторения, мы знаем примеры гениальных повторов в искусстве… И он это должен знать не для того даже, чтобы выяснить секреты мастерства и на основе этих знаний сделать что-то совсем оригинальное (подковать чью-то блоху). Нет! Знание культуры, глубокое изучение художественного наследия и художественных законов выковывает в художнике уверенность в том, что он может сказать что-то совсем новое, до него не сказанное… Высказаться пусть и на вечную тему, но неповторимым способом. Только так появляются новые художники и даже новые виды искусства.

Условно говоря, подлинно живущий искусством писатель остро чувствует недостаток в этом мире той книги, которую намерен написать или которую уже пишет. Он пишет ту книгу, которую сам бы хотел прочитать, но её пока не существует.

В этом смысле писатель – это тот же читатель, только не нашедший той книги, которая его бы удовлетворила.

Научи читать человека… И возможно, из него вырастет писатель. Без этого невозможно! Но а в какой момент научившийся читать человек возропщет и пожелает написать что-то сам?.. Этого никто не знает. Это непостижимо и странно!

По идее этого даже не должно произойти. По идее научившемуся читать человеку должно быть достаточно одной книги. Библии в общем-то достаточно… К тому же и автор её неизвестен.

Кто-то может возразить и сказать, что мощное дарование способно создать искусство и без изучения основ и культурного наследия. Мол, если талант – это чудо, Божий дар, так он так или иначе воплотится во что-то художественное и прекрасное, в какой бы среде этот талант ни возник… Да, может!

Дикий природный талант способен создать прекрасное. Он способен на вспышку. Яркую, короткую вспышку. Всегда короткую и всегда трагическую… Десяток-другой простых и ярких стихотворений, десяток-другой песен, написанных скорее сердцем, чем рукой… несколько, а то и одна-единственная безыскусная, но искренняя и чистая история… какое-то количество наивных, но ярких и наполненных природной точностью и чувством жизни картин. Однако ни одного романа, симфонии, кино.

Истории таких самородков, как правило, коротки и трагичны. С такими самобытными талантами любят носиться «знатоки искусства» и «мастера» открытий новых имён… Сколько их было, сколько их вспыхивало, вспыхивает и гаснет, сколько их будет…

Не имеющий образования, спонтанно возникший дикий художник-самородок, не знающий мирового искусства и культуры накопленных человечеством, не увидит и не поймёт возможности дальнейшего движения. Он не будет знать разнообразия форм существования искусства. Он не получит поддержки от мастеров прошлого в виде их произведений как примеров больших свершений и возможностей. Дикий художник быстро погибнет от одиночества и тьмы, от незнания, куда, зачем и с кем идти.

Я не знаю, у кого и как учился Шекспир и какие книги он прочёл, знаю, где и когда учился Лермонтов, хоть это и не позволяет мне понять, как он смог в столь юном возрасте написать «Героя нашего времени». Я не знаю, что мог почитать в своё время Гомер, прежде чем написать «Илиаду». Но то, что эти люди умели читать и читали, – это ясно из написанного ими… Но вот почему они смогли написать то, что ими написано, как они смогли так опередить, как нам это теперь видится, свои эпохи – вот тайна, не имеющая никакой разгадки! Это чудо, и всё тут.

Даже самый гениальный художник не сможет научить созданию искусства другого человека. Он может попробовать раскрыть и передать все секреты своего мастерства, сформулировать и показать метод своей работы над материалом искусства, может заразить ученика своим жизненным примером и страстной любовью к искусству, но не получить в результате нового художника, нового автора, создающего искусство.

Метод одного автора непередаваем и непереложим в другие руки. Подлинный художник создаёт искусство всем собой. В этом смысле его метод – это неотъемлемая часть самого художника. А подлинный художник всегда уникален и неповторим. (Тут я не говорю об актёрском или музыкально-исполнительском мастерстве. Исполнению, участию в исполнении и воплощению произведения искусства научить можно. Проще говоря, можно научить исполнить роль в спектакле или партию какого-то инструмента в симфонии. А вот научить созданию пьесы или симфонии уже невозможно.)

Искусству невозможно обучить по очень простой причине: неизвестно что это такое. Как можно обучить неизвестно чему?

Кто-то называет искусство одним из способов познания мира… Вот тебе раз! Если искусство – это способ познания, то должно быть развитие! А где же развитие в искусстве? Это наука познаёт мир, она и развивается. Развитие науки очевидно. Но искусство?! Где же развитие в искусстве?

Что такого познал Шекспир по сравнению с Еврипидом? А Чехов по сравнению с Шекспиром? А Стопард, прости господи, по сравнению с Чеховым?

Искусство не развивается как и сам человек. Развивается технология, цивилизация. Но человек не имеет развития. Разве что только немножко всё время улучшает свои спортивные достижения, да и то во многом благодаря технологиям. Посмотрите на современных греков и итальянцев. Где в них признаки развития по сравнению с их давними предками? Где в них развитие от Эсхила, Геродота и неизвестных архитекторов Парфенона, где новые Петрарки, Микеланджело и Ботичелли, где хотя бы тени римских легионов?

Искусство не имеет развития. Оно, как и человек, рождается и умирает. Точнее, рождается и умирает вместе с человеком, его творящим. (Я, конечно, помню утверждение, что человек смертен, а искусство вечно. Но вы же понимаете, в каком смысле в данном случае я употребил слово «умирает». В смысле процесс создания заканчивается вместе со смертью художника или когда художник прекращает заниматься созданием искусства.) То есть искусство имеет развитие внутри жизни художника.

Искусство не может развиваться последовательно от одного художника к другому, хотя многие-многие гении испытывали сильное влияние предшественников на своё творчество. Но прямого и поступательного развития искусства, как науки, быть не может. Если бы такое развитие было возможно и происходило бы, то искусство оторвалось от людей и ушло бы в нечеловеческие сферы и формы, которые мы не можем себе даже вообразить. Искусство всегда с человеком и адресовано живым людям. Искусство без человека с одной и с другой его стороны невозможно, немыслимо. Иначе это не искусство, а жульничество.

Искусство, я повторяю, может развиваться только в жизни и судьбе самого художника. Создатель искусства может идти от простых форм к более и более сложным, добиваться всё большей и большей точности, выразительности и силы. От рассказа к повести, от повести к роману, от романа к эпопее… От скромной одноактовки к большой многофигурной пьесе…

Так может развиваться художник. Но художник развивается не один. С ним вместе развиваются и те люди, которые соприкасаются с его искусством в этом развитии.

Однако даже жизнь отдельного автора не всегда является ростом. Как много раз мы видели обратное! Как ужасна и незавидна судьба художника, чьим лучшим произведением стал дебют или что-то из раннего.

Письмо пятое

Если же искусство невозможно зародить в человеке путём обучения, если никакой образовательный курс не может создать подлинного художника, то можно ли искусство изучать как что-то объективно существующее, как географию или историю? Конечно можно! Кто же такое может запретить?

Если есть произведение искусства, если известен его автор, известно время и место его создания, то можно выяснить ещё много дополнительной информации. Можно раздобыть массу документов того времени, узнать, с кем автор общался, с кем дружил, с кем враждовал, кого любил, о ком скорбел, чем болел и пр. и пр. и пр. Исследователи могут найти и прочитать переписку автора, в которой можно многое обнаружить. Все такие сведения могут быть очень и очень интересными, удивительными, любопытными и впечатляющими. Такие сведения могут объяснить, почему в тот или иной период своего творчества автор писал много о любви… А просто в это время он, например, был сильно влюблён в некую современную ему конкретную особу. Или в жизни автора случилась трагедия и беда, после чего автор больше не смог творить, или его творчество сильно изменилось и стало страшным и мистическим.

Однако никакие биографические сведения и данные, никакие письма, личные дневники и даже черновики автора не дадут ничего дополнительного для восприятия его произведения искусства. Мы можем узнать, по какой причине, возможно, изменились тональность и тематика творчества художника. Не более! Мы можем найти в биографии автора даже те факты и людей, которые попали в его произведение, можем угадать в каких-то созданных автором персонажах реальные черты его современников, родителей и даже самого автора. Но всё это не поможет нам понять чудо возникновения искусства и феномен самого художественного впечатления, исходящего от этого искусства.

Необходимо признать, что самого произведения искусства достаточно для того, чтобы чудо переживания и сопереживания возникло. Всё, что находится за пределами произведения, будь то события, связанные с созданием оного, эпоха его создания и даже личные человеческие качества автора являются лишними, ничего в суть произведения не добавляющими. Если быть совсем точным, то даже имени самого автора нет необходимости знать для того, чтобы получить то впечатление, на которое направлено его произведение.

Но изучение жизни авторов – дело интересное и увлекательное. Судьбы художников часто запутаны и сложны. В них много волнующих, роковых подробностей, удивительных случайностей, почти мистических знаков и необъяснимых, кажущихся волшебными, событий.

Исследователи и историки искусства с азартом берутся за белые или тёмные пятна биографий художников. Работа литературных историков чрезвычайно интересна! Она похожа на детективные расследования. Исследователи, изучая тайны и загадочные страницы жизни авторов, как бы идут по следу замыслов тех или иных произведений, совершенно забывая и даже отвергая чудесность рождения искусства.

А если сами исследователи счастливы от своих исследований, значит, эта деятельность не бесполезна! К тому же в результате этой деятельности появляются увлекательные, почти детективные работы, которые могут порадовать ещё и многих любознательных читателей. Не исключён тот факт, что истории жизней художников, жизнеописания их удивительных судеб и талант исследователей, написавших эти жизнеописания, привлекут и привлекают людей к искусству самих авторов. Каким бы путём человек ни пришёл к встрече с искусством, главное, чтобы эта встреча случилась.

А скольких зрителей и читателей приобщил к искусству сам азарт, сама страсть и талант исследователей истории искусств! Честь им за это и хвала! Их же практические выводы и конкретные толкования произведений пусть останутся на их совести в виде вознаграждения им за труды. Видит Бог, они имеют на это право, несмотря на то количество дров, которые наломали.

Есть и другие исследователи. Это по сути совершенно другие люди. Они исследуют только и сугубо сами произведения. Они ставят перед собой задачи, по их мнению, высшего порядка, чем те, что ставят перед собой историки. Они занимаются анализом только и исключительно созданного текста, фильма, спектакля. Всё, что находится за пределами, за границами произведения искусства, ими отвергается как лишняя информация. Само определение и выявление таких границ – это уже важно, ценно и мужественно! Такое определение и утверждение верно, потому что ведёт к пониманию произведения как самоценного и самодостаточного явления.

Однако таким исследователям в массе своей и чаще всего недостаточно признания того, что то, что хотел сказать автор, это и есть само его произведение от первой буквы до последней или от первого кадра до финальных титров. Они хотят добраться до глубин иного уровня и качества. Им интересен способ создания произведения. Они жаждут его выяснить на молекулярном уровне. Их интересует чуть ли не химический состав каждой детали художественного произведения.

Такие исследователи приходят к поразительным выводам! А гениальные произведения искусства обладая, как и сама жизнь, бесконечностью, многозначностью и многослойностью, позволяют делать любые выводы и подтверждать практически любые концепции.

Чего только не находят теоретики в произведениях искусства!!! С какой бы концепцией они ни приступили к анализу оных, любая найдёт в тексте или в фильме своё подтверждение.

Ищет теоретик в произведении мифы и аллюзии – найдёт и мифы и аллюзии. Интересует исследователя оппозиции чёрного и белого, статичного и подвижного, чётного и нечётного в том или ином романе – и вот уже весь текст романа вдруг окажется насыщен этими оппозициями. Мало того, покажется, что автор только и думал о том, чтобы наполнить своё произведение соотношениями чёрного и белого, подвижного и статичного. Исследователь легко сведёт всю многозначность произведения к той концепции, с которой он взялся за его анализ.

Исследователь-теоретик если хочет найти символы, он их найдёт и докажет. Он обнаружит метафоры даже в описании пейзажа или в эпизоде фильма, где на экране только струится вода, колышатся водоросли и больше ничего. Или, увидев в кадре собаку, такой теоретик обоснует её появление всей возможной историей участия образа собаки в мировом искусстве, мифологии и религии.

Анализирующий произведение исследователь, оснащённый культурно-философско-художественным багажом и инструментарием, извлечёт вам из организма произведения такие подробности его происхождения, что диву можно даться. Он обнаружит и убедительнейшим образом подтвердит, например, связь облика и имени героя современного произведения с античными героями, а то и с героями более древних мифов. Обнаружит, докажет и объяснит тем самым его поведение и поступки.

Теоретики могут доказать не только неслучайность и продуманность каждого слова в тексте или кадре каждого произведения искусства, но обнаружат и обоснуют тайну его происхождения и появления.

От результата работы таких исследователей у любого человека, просто любящего искусство и живущего впечатлениями, возникает страх перед этим самым искусством, а также ощущение своей убогости, дремучести и неспособности со своим жалким впечатлением постичь все глубины и бесконечные смыслы того произведения, которое он просто и по-человечески любит. В результате деятельности таких теоретиков автор, к которому читатель или зритель прежде относился просто с почтением, доверием и любовью, вдруг начнёт вызывать благоговейный ужас и отторжение как гигант ума и духа.

Как были бы потрясены авторы, будь у них возможность прочитать те диссертации и материалы разнообразных литературоведческих конференций, которые написаны и пишутся по их книгам. Они были бы потрясены той продуманностью и той невероятной изощрённостью, которую им приписали аналитики их произведений.

Рьяные теоретики не согласятся с простотой и ясностью автора. С той простотой и ясностью, из которой происходит бесконечность искусства и его неуловимость. Они, теоретики, скорее сведут простоту к сложной системе взаимоотношений того, из чего создано и соткано произведение. В ясности они выявят символы и к ним опять же всё сведут.

Символ же в этом случае – не что иное, как зашифрованный, но конкретный смысл. И пусть в глазах теоретика чистое, ясное произведение предстанет как целая гора сложнейших символов, переплетённых между собой аллюзий и многоуровневая пирамида смыслов, устроенная чрезвычайно сложно, но системно… главное, чтобы его можно было проанализировать и понять.

Исследователь и в этом случае стремится к пониманию. Ибо исследователь – теоретик искусства – считает и видит себя учёным. Ему нужен ясный результат. Понимание, как я уже говорил в предыдущих записях, – это желанный и ясный результат. А понимание произведения пусть даже как невероятно сложного устройства – это всё равно понимание. Такому исследователю необходимо, можно сказать, жизненно необходимо, выяснить механику устройства произведения искусства.

Но самое, даже чрезмерно сложное, многофигурное и поликомпонентное устройство космически, бесконечно проще чуда. Даже утверждая гениальность конструкции произведения и тем самым убеждаясь в гениальности автора как невероятно мастеровитого создателя сложнейшей конструкции, теоретик искусства как бы отвергает непостижимую человеком многозначность произведения искусства. Теоретик не признаёт неформулируемого. Он поёт гимн уму опыту мастерству познаниям, трудолюбию и пр. автора… Или же находит у автора ошибки и указывает на них.

Вот только почему произведение одного автора вызывает любовь, слёзы и непостижимое впечатление, а произведение другого, пусть более образованного, умного, мастеровитого, опытного, имеющего школу и учеников, автора учебников и монографий, происходящего из прекрасной, давно культурной или даже аристократической семьи, ничего, кроме уважения и интереса, не вызывает. А то не вызывает и этого. Связи символов и аллюзий в произведении второго, может быть, намного больше. Смыслы его могут быть много глубже. Но наличие в нём искусства или его отсутствие останутся неформулируемы и таинственны.

Однако неугомонному теоретику это не важно! Он может проанализировать и расшифровать что угодно. Для него в этом смысле искусства и не существует. Есть текст или есть фильм – значит, можно работать.

Если такая деятельность им нравится, если это доставляет им радость – пусть будут счастливы! Не надо им мешать! В конце концов, они же возвеличивают, воспевают труд художников-творцов! Они создают им имидж умнейших и продуманнейших людей.

Плюс ко всему труды теоретиков и аналитиков искусства могут заставить кого-то из авторов быть поаккуратнее, попроще, собраннее и внимательнее относиться к словам, кадрам, мизансценам.

Но были и есть особые люди!!! Их мало, но они есть… Их формально тоже относят к литературоведам, исследователям искусства и культуры, а иногда, крайне ошибочно, к критикам. Эти люди, занимаясь осмыслением искусства, ставили и ставят перед собой задачи предельного порядка.

Они рассматривают художественное произведение, произведение искусства, искусство как таковое, как необъяснимое чудо в смысле его воздействия на человека. Они ставят перед собой такие же невыполнимые задачи, как и сами художники. Они занимаются бесконечным и непостижимым.

Занимаясь феноменом того или иного вида искусства или вопросами жанра или утверждая и доказывая, что художественное произведение имеет не механическую, а органическую, живую цельность и целостность, они пытаются ответить на вопросы, на которые до сих пор нет ответа: что такое книга и почему человек, знающий, что книга – вымысел, а сам человек живёт очень непростой жизнью, почему он читает эту книгу, страдает, и сопереживает, не в силах отказаться от этого переживания, не в силах книгу закрыть?.. Почему человек, знающий, что на сцене или на экране актёры, смотрит на сцену или на экран и плачет, не скрывая слёз?.. Почему «над вымыслом слезами обольюсь»?

Такие люди, ставящие перед собой такие вопросы, были и есть. Их очень мало. Их почти нет. Их практически не осталось… Бахтин был гораздо больше, чем литературовед, к Лотману ездили со всей страны чуть ли не за житейскими советами, а на Лихачёва приезжали даже просто посмотреть.

Такие исследователи самим своим трудом и любовью к искусству доказывали и доказывают великое! Они доказывают, что сопереживание и восприятие искусства – это не менее ценно и величественно, чем его создание.

Человек, глубоко переживающий книгу, проделывает не меньшую душевную работу, чем автор, её написавший. В отдельных случаях даже большую…

Письмо шестое

Меня часто удивляло, вызывало изумление и полное непонимание стремление богатых людей, людей, достигших огромных финансовых состояний и в этом смысле практически неограниченных возможностей, покупать чрезвычайно дорогие произведения живописи, скульптуры, редкие музыкальные инструменты или ценные рукописи, принадлежащие перу великих литераторов.

Большое всего меня поражало и поражает то, что они часто покупают за баснословные деньги даже не шедевры, а просто работы известных и безусловно признанных мастеров. А эти работы, например, никогда не считались шедеврами и даже не являлись значительными. Так, написал что-то Поленов или Коровин… Что-то, что и сам никому не показывал, не выставлял… Как-то переходила картина из рук в руки… Дошла до аукциона… И вот она куплена за огромные деньги только благодаря имени автора и, что самое главное, благодаря экспертной оценке её подлинности. В таком случае формат картины и её стопроцентно надёжная принадлежность кисти знаменитого мастера являются более важными факторами, определяющими цену, чем художественное её содержание.

Да и покупка подлинного шедевра меня удивляла и удивляет. Как можно обладать шедевром? Как можно этого хотеть? Зачем? И даже если желание приобрести шедевр у кого-то появляется, с таким желанием нужно бороться! Шедевр не может принадлежать кому-то. Шедевр принадлежит всем. Нельзя приобрести и упрятать шедевр от людей, заключить его в коллекцию. Искусство не может быть сокрыто от всех без исключения и каждого желающего. Шедевр – это живое и бесценное существо, которое не может и не должно быть пришпилено булавкой, как бабочка, в чьей-то коллекции. «Неужели не понимают этого те, кто шедевры покупают?» – думалось мне.

Ну а если даже владелец шедевра предоставляет его на выставки или сам выставляет его… Неужели он не понимает, что выступает в этом случае в глазах людей как довольно странный и неприятный персонаж, соизволивший ненадолго показать свою собственность остальным, чтобы потом утащить и спрятать её в своих чертогах?

У меня также вызывала недоумение та готовность и кажущаяся лёгкость, с которой богатые люди платят деньги за то, чтобы поддерживать так называемое академическое искусство. Они охотно или неохотно, но с видимой охотой дают существенные суммы на процветание и без того богатых и знаменитых оперных театров, балетных трупп, симфонических оркестров. Эти весьма затратные и абсолютно оторванные от современности «творческие коллективы» и устраиваемые ими мероприятия находят поддержку как от государства, так и от богатых меценатов. По сути же деньги тратятся на то, чтобы в очередной раз в роскошных условиях просто воспроизвести уже давно существующее, признанное и осмысленное произведение.

То есть богатый человек легче даст значительные деньги на один из концертов прославленного дирижёра, чем поддержит труды композитора, который, возможно, именно теперь, сейчас, пишет музыку, которая прославит и освятит эпоху её создания – нашу эпоху.

Мне было невдомёк, почему люди, заработавшие огромные деньги, которые на своём жизненном пути много рисковали, принимали те самые, возможно никому не понятные, опережающие ситуацию и время решения, те самые решения, которые обогатили их… Почему они не видят никакого желания и интереса поучаствовать в судьбе создания настоящего искусства? Почему они готовы платить за то, что и так уже оплачено, осмыслено и признано? Или же готовы швырнуть деньги на жульнические и шарлатанские поделки так называемого современного искусства, которые вдруг были назначены модными?

Мне было долго всё это непонятно. Теперь я нашёл этому объяснение… хотя бы самому себе.

Искусство, подлинное искусство, а самое главное, служение искусству, преданность ему, труд во имя его – это самая иррациональная деятельность, которой только может заниматься человек. Дружба и любовь тоже иррациональны, но ни дружбу, ни любовь нельзя назвать деятельностью, работой. Хоть и то и другое требует постоянных свершений и поступков.

Но искусство – это работа. Это профессиональная деятельность. Это труд. В известной степени труд каторжный, который подлинный художник осознаёт как приговор для себя. Художник понимает, что может обратить свой талант и в деньги. Окружающий художника мир и общество беспрерывно подталкивают его к этому, соблазняют. Однако подлинный художник понимает невозможность пойти на соблазн не потому что он этого совсем не хочет… Нет! Художник – человек, и ему не может не хотеться простых радостей и удовольствия, не может не хотеться комфорта… Но художник понимает свой труд как иррациональный, поскольку воплощает и может воплощать только собственные идеи. Подлинный художник осознаёт своё неумение работать на заказ, то есть во исполнение чужой воли и чужого замысла. Художник может воплощать только ниспосланный ему Богом замысел. Он понимает всю трагедию ответственности перед данным ему талантом и идёт бескомпромиссно путём создания искусства.

А создание и восприятие искусства – это, как я уже говорил, совершенно иррациональное, бесполезное с практической точки зрения дело.

Все виды деятельности человека, даже рождение и воспитание детей, направлены на выживание, обогащение и безопасность. Безопасность как способ выжить и сохранить нажитое.

Искусство само по себе не отвергает ценностей рационального мира. Искусство гуманно. Но искусство самим фактом своего существования и фактами жизней и судеб художников с несгибаемым упорством и постоянством сообщает человечеству, людям, обществу о том, что жизнь больше представлений о ней, что жизнь прекраснее, чем кто-то может даже вообразить, что не всё в человеческом мире рационально и что человек способен на проявление самых сильных, иррациональных и высоких чувств и проявлений – на любовь, милосердие, веру, надежду, самоотверженность. Искусство всё время напоминает человеку о человеческом в нём. Эти напоминания часто кажутся людям неуместными, болезненными и ненужными. Они мешают рациональному.

В этом смысле искусство – почти религия. Подлинный художник служит искусству религиозно. Поэтому встреча человека с искусством вызывает религиозные чувства. Это чувства просветления, очищения, скорби, раскаяния и какой-то непосильной и нестерпимой радости. Это божественные чувства. Гуманизм же искусства, в отличие от религии, близость искусства к человеку заключаются в том, что у искусства, в понимании людей, всегда есть автор. И этот автор всегда человек. Это делает искусство ближе к человеку, приземляет его.

Правда, религию тоже придумал и создал человек, но тут же старательно забыл о своём авторстве. Человек придумал религию и создал её из своего величия. Тем самым он доказал, что человек прекрасен, велик и бесстрашен. В то же самое время человек слаб, жалок и труслив. Именно поэтому, создав религию, человек из слабости придумал и построил церковь.

Подлинный художник лучше всех в мире понимает всю непостижимость искусства, осознаёт свои далеко не безграничные возможности его воплощения и понимает абсурдность и бесполезность существования искусства в мире, направленном на конкретные и практические цели и результаты. Художник всегда трагичен в этом своём знании и понимании, а также в своей обречённости на искусство. В отказе художника от искусства для него также нет спасения…

Человек же богатый, человек, чья жизнь целиком и полностью оказалась связана с деньгами, также лучше всех в мире понимает их суть, их природу и мощь. Никто кроме них этого так не понимает.

Мы, те кого нельзя назвать богатыми, можем только предполагать то, что известно людям богатым. И в нашем понимании человек, обладающий девятизначным состоянием, не кто иной, как миллиардер. Миллиардер – и всё. Миллиардер – это и есть его суть! Можно даже сказать, что это его профессия. Нам, а возможно и ему, совершенно не важно, владелец чего он. Не важно, какие у него заводы, газеты и пароходы. Нам не важно, любит он спорт, хороший он семьянин или исключительный ловелас. Не важны его политические и религиозные взгляды. Всё второстепенно. Он миллиардер – и баста! Таково его место в обществе и понимание его обществом. Не будь у него миллиарда, никто даже не поинтересовался его личной жизнью, пристрастиями и мнением.

Богатый человек, миллиардер, притягателен и интересен своей непостижимостью. Но непостижим в нём именно его миллиард или миллиарды. Потому что миллиард – это непостижимая сумма денег. Ни один человек, живущий пусть даже на очень хорошую зарплату, не сможет себе представить, как можно жить с миллиардом и зачем что-то ещё делать, имея миллиард. Какие человеческие желания и потребности могут быть у миллиардера? Никто этого понять не может. В свою очередь ни один миллиардер не сможет дать на этот счёт никаких сколько-нибудь понятных объяснений.

У миллиардера, особенно у того, который не получил своё состояние по наследству, а приобрёл его в течение своей жизни, должны быть особенные взаимоотношения и понимание сути денег. Это понимание предельно и абсурдно одновременно.

Ясно, что миллиардер умеет считать деньги много лучше человека, которому нужно рассчитывать и экономить каждый божий день, проживая от зарплаты до зарплаты. Миллиардер лучше всех умеет считать деньги, иначе он не был бы тем, кем является.

Человек, обладающий миллиардом, не может жить нормальной жизнью. Нормальная жизнь, жизненная норма – это то, что в первую очередь приносится в жертву гигантским деньгам. Человек с миллиардом не может жить нормально, потому что он слишком много знает. Он знает то, что скрыто от нормального члена общества. Миллиардер знает природу денег и природу их приобретения. Он знает политическое и экономическое устройство не только страны, в которой живёт, но и мировое устройство. Он знает весь кошмар этого устройства. Его знания огромны и специфичны. Он должен обладать этими знаниями, чтобы сохранить и приумножить своё состояние, потому что его состояние является его же сутью. Сутью его жизни.

Миллиардер так же глубоко знает и человеческую природу. Но знает он её глубже и полнее всего с той стороны, которая связана с деньгами. Он знает самое страшное и безобразное о человеке. Никто, как богатый человек, знает что способен совершить человек ради денег. Он видел это бесконечное количество раз. Ему не раз приходилось убеждаться, что из-за денег человек может сделать всё! Всё, без исключения!!!! Может быть, поэтому богатые люди – самые недоверчивые люди из всех. Они недоверчивы настолько, что шпионы и сотрудники силовых структур – наивные романтики по сравнению с ними.

Владельцы огромных состояний знают также лучше всех, что количество денег никогда не может быть достаточным и оно всегда прямо пропорционально переживаниям, страхам, одиночеству и глубокому осознанию бессмысленности жизни.

Однако они никогда не признаются вслух и прилюдно в том, что признают всесилие и всевластие денег. Наверное, мне так кажется, они не признаются в этом и самим себе. Иначе им пришлось бы признать власть денег и над ними самими. При этом всей своей жизнью, всем своим существованием они доказывают это всевластие. Иначе они прожили бы иную жизнь.

Искусство и жизнь художника в искусстве опровергают, противоречат всевластию денег. Подлинное искусство не имеет цены.

Произведение искусства можно купить как предмет, но его невозможно присвоить. Абсолютно не важно теперь, на чьи деньги работал и писал фрески Андрей Рублёв или Микеланджело. Не важно, кто платил деньги Шекспиру и кому принадлежала его труппа. Не имеет значения, какой чиновник выделил деньги Тарковскому на съёмки «Зеркала». Искусство не оценивается никакой суммой. Можно как-то оценить человеческую работу художника, создавшего произведение. То есть найти какую-то финансовую оценку его трудозатрат, оценить время, потраченное на работу, какие-то физические усилия. Но само произведение бесценно. Бесценно не в смысле очень-очень дорогое, а в смысле, что искусство не может быть оценено конкретной денежной суммой.

К тому же искусство, создаваемое ныне живущим художником, очень трудно становится товаром, предметом. Чтобы стать дорогостоящим предметом, произведение должно обрести признание, некое всеобщее признание. Но к тому моменту, когда произведение становится общепризнанным, чаще всего уже нечего покупать. С живописью или скульптурой всё просто – можно купить картину или изваяние. А как быть со спектаклем или фильмом? Как быть с книгой, музыкой? Что покупать? Костюмы актёров? Дом, в котором происходили съёмки великого фильма? Рукописи покупать? Ноты?

Купить нечего! При этом произведение искусства есть! Купить нечего, а искусство есть! Очевидно противоречие даже на самом поверхностном уровне.

Вот богатые люди и тратят деньги на полотна великих мастеров, стараясь приобрести шедевр. Они оплачивают дорогие оперные спектакли и балеты, которые уже давно стали классикой и превратились в затвердевшие формы. Режиссёры и хореографы, «новаторы» в опере и в балете, осовременивая спектакли, делают попытки за счёт современных костюмов и декораций или за счёт «злободневности» трактовки раскрасить и подновить давно затвердевшие формы, чтобы снова и снова продать то, что уже давно куплено и продано. Но если заказчику будет угодно, то «новаторы» могут и застарить произведение.

Богатым людям просто необходимо подтверждение всесилия денег, утверждение их понимания жизни, человеческой природы и их представлений о мире.

Они покупают признанные шедевры, оперные спектакли, концерты симфонических оркестров, балеты и… И это их успокаивает. Они платят много. Платят столько, сколько никто другой заплатить не может. Стараются платить за самое лучшее, самое признанное. И чем больше они платят, прекрасно понимая цену деньгам, тем более они успокаиваются.

Это их стремление исходит не из банального желания всему определить конкретную цену, расставить всё по ранжиру и соответственно, как в магазине, то есть по цене… В этом есть их попытка утверждения своего образа жизни, который, как ни крути, ни усложняй и ни добирайся до глубин природы и сущности жизни богатых людей, всё равно приводит к всепоглощающей власти денег…

Купил картину, оплатил балет, построил церковь – вот тебе проблемы духовности и духа решены.

По тем же самым причинам богатые люди приближают к себе, заводят «дружбу», некоторые даже создают себе свиты из известных артистов, кинематографистов, балерин, музыкантов. Но только обязательно известных! Это также успокаивает богатого человека, который, будучи умным, прозорливым и по-своему глубоко знающим людскую природу, всегда понимает, что общение с ним известных деятелей культуры всегда объясняется и обусловлено исключительно его деньгами, и только вслед за этим – иными его качествами. Всевластие денег получает дополнительное подтверждение.

Богатый человек с удовольствием платит за то, чтобы любимые им музыканты, певцы, артисты выступали у него дома, на даче или в других несвойственных искусству местах, по случаю юбилеев, рядовых дней рождения или других праздников. Для чего это делает богатый человек? Казалось бы, происходит странное…

После того как богатый человек не пришёл на выступление любимого исполнителя в театр или концертный зал, а исполнитель сам явился к нему домой или на дачу за деньги, прежнее почтительное отношение к артисту, как правило, утрачивается или сильно ослабевает, как бы дорого это выступление ни стоило. Причём чем больше запросил за такое своё выступление артист, тем меньше к нему почтения. Но именно в этой утрате почтения и кроется успокоение.

В случае покупки выступления артиста на частной вечеринке богатый человек в очередной раз убеждается, что за деньги человек может всё. Если же за маленькие деньги не согласился, а за большие согласился, то это ещё убедительнее доказывает всевластие денег.

Искусство противоречит этому всевластию. Покупка же человека, занимающегося искусством, всевластие доказывает.

И пусть не тешат себя иллюзиями ни те ни другие. Одним нужны деньги, другим спокойствие и убеждённость в своей правоте. Остальное – мишура и демагогия.

Не потому ли так называемое современное искусство столь обласкано богатыми меценатами и покупателями. Оно прямо-таки льнёт к деньгам, идёт на их запах, борется за гранты разных частных фондов, рвётся в модные галереи и на биеннале.

То самое современное искусство, которое вроде бы демонстрирует кажущуюся независимость и чуть ли не маргинальность. Оно же каждую секунду готово на компромисс и чуть ли не услужливость.

«Современный художник» видит себя над обществом. Он занимается своими выдумками и изобретениями, утверждая свои поступки как искусство. На самом деле он демонстрирует только себя и свою волю. Фигура художника в «современном искусстве» всегда важнее его поделок. Он делает всё, чтобы привлечь внимание не к искусству, а к своей персоне. Он настаивает на своей элитарности. Ему комфортно только в узком кругу неких специалистов по «современному искусству», критиков и агентов по продвижению к покупателям его изделий. Вся эта милая компания так и вьётся вокруг богатых и скучающих от пресыщенности людей.

Современное искусство и его представители дают богатому человеку ощущение связи с передовыми веяниями искусства и иллюзию наполненности жизни. Представители «современного искусства» очень ловко умеют это делать. Но главное, они дают своим заказчикам и меценатам уверенность в том, что они, художники и их искусство, целиком и полностью от них, богатых своих покровителей, зависят. Взамен представители «современного искусства» получают то, что нужно им, то есть деньги.

Несмотря на свой гордый и независимый образ, «современные художники» на самом деле готовы на всё ради денег. Они готовы даже на то, чтобы делать дизайн интерьеров. Они готовы подобрать плитку и зеркала для сортира богатого человека.

Мне не раз приходилось быть свидетелем того, с каким нескрываемым презрением и даже брезгливостью деятели «современного искусства» высказывались о своих богатых покупателях и заказчиках. Они говорили о них так, как жулики, которым удалось ловко кому-то что-то «втюхать». А никто не относится с большим презрением, чем жулики, к тем, на чьём доверии, невежестве и на чьём тщеславии им удалось «заработать».

Богатые люди, оплачивая деятельность диковинной компании, которая именует себя «современным искусством», относятся к ним также с презрением, всерьёз не воспринимая. Отношение к ним со стороны богатых людей подобно отношению к забавным и экзотическим домашним питомцам, которыми чаще всего тешатся их жёны или взятые под покровительство женщины. Чем бы, что называется, дитя не тешилось.

В таком взаимном отношении друг к другу деятелей «современного искусства» и богатых заказчиков ничего нового нет. Прислуга всегда испытывает презрение и зависть к своим работодателям. А богатый человек, всегда такое к себе отношение подозревая, относится к «слабым мира сего» из сферы обслуживания с высокомерной снисходительностью. Но они не могут друг без друга.

Как, должно быть, забавляется Энди Уорхолл, наблюдая из своих нынешних пределов очередную покупку своих раскрасок за всё растущую и растущую цену. Но как, должно быть, при этом веселятся находящиеся рядом с ним бывшие владельцы этих его весёлых картинок.

Письмо седьмое Короткое

Как много раз мне приходилось вступать в дискуссию или жаркие споры со своими современниками или близкого мне возраста людьми, а также с теми, кто меня существенно младше, на тему сегодняшней музыки, театра, кино. Мне часто приходится слышать от них, что ничего стоящего или хоть сколько-нибудь интересного в данный момент в мире не делается, не пишется, не создаётся. Мои сверстники, достигшие больших социальных успехов или же далёкие от них, с удивительным упорством слушают музыку своих школьных лет и студенческой юности. Они считают ту музыку величайшей и непревзойдённой. Они готовы вновь и вновь её покупать, ездить на концерты уже очень пенсионного возраста музыкантов, а если им хватает средств, даже заказывать их выступления у себя на торжествах. Они знают те песни наизусть, они помнят составы групп поимённо и названия альбомов по годам. Они, если бы умели, сыграли партии любых инструментов. Также они держатся за любимое старое кино, растащив его на цитаты и любимые сцены.

Всё, что делается теперь, может вызвать у них не более чем снисходительную и максимум одобрительную улыбку. Всё, что они слушают или смотрят из «свежего», только убеждает их в том, что раньше было лучше. Они с этим убеждением не расстаются, они через эту призму начинают просмотр любого нового фильма, знакомство с любым сегодняшним произведением.

Я долго не мог понять, почему так происходит. Откуда берётся эта глухота и слепота? А всё очень просто!

В юности все эти люди имели много душевных сил и тратили их щедро на любовь к музыке и кино. Они чувствовали эту музыку и кино как СВОЮ музыку и СВОЁ кино. В их жизни находилось много места для этого.

Потом они прожили очень непростые жизни. Они много трудились, принимали сложные решения… Проще говоря, они были заняты. Переживания, связанные с искусством, любовь к музыке занимали всё меньше и меньше места в их трудных жизнях, пока и вовсе не отошли на периферию. Но память о прекрасных чувствах юности, связанная с музыкой и кино, не исчезла. Вот они и придают тем своим переживаниям столь большое значение, обожествляя вместе с той музыкой, кино и само время своей молодости, время, когда они могли многое открыто и непосредственно воспринимать и любить.

Конкретные и, по их мнению, явно важные, рациональные дела, душевная усталость от этих дел лишают людей возможности слышать и видеть новое. Очень трудно опытному, прожившему насыщенную разными событиями жизнь человеку, признать за художником, который его ровесник или даже младше, право задеть его сокровенные душевные струны. У человека с большим и трудным жизненным опытом не возникает доверия к автору, который, по его мнению, имеет меньший жизненный путь, и соответственно меньше о жизни знает.

Гораздо проще и комфортнее пребывать в уверенности, что лучшее уже сделано и оценено по достоинству ещё в так называемое «своё» время.

Встреча же с подлинным искусством нового времени чревато не только сильными переживаниями, но и неизбежно приведёт к масштабной переоценке многих ценностей и времён. Это крайне неудобно и нерационально.

Куда приятнее, а главное, совершенно безопасно, прослушать в компании старых и верных друзей, под старый, верный алкоголь записи групп, любимых с юности всей компанией. Или пересмотреть тоже всей компанией любимые фрагменты заученной наизусть киносаги. Этим утверждается не только безошибочность ориентиров, но и верность избранного образа жизни, а также и неких идеалов. Прожитое неприятно и опасно подвергать сомнениям.

С подлинным искусством так не получится. Даже созданное давно… Даже прочтённое или просмотренное многие годы назад оно может обнаружить непознанные в нём и в человеке глубины. Что уж говорить о неизвестном, новом, свежем, рождающимся сегодня искусстве?.. Оно может ранить особенно сильно.

Каждый защищается как может.

Письмо о кино

Кино – самое новое из искусств. По сравнению с театром, литературой, музыкой, живописью, кино – просто младенец. При этом кино триумфально и сокрушительно победило в борьбе за человеческое внимание и время. Люди всего мира добровольно отдали своё время просмотру кино, забрав его у процесса чтения, а также у театра, музыки… Но у чтения прежде всего. Беда ли это? Да, это беда! И беда большая. Это беда не потому, что процесс просмотра кинофильма менее важен, глубок, полезен и культурен, чем чтение книги. Нет! Совсем нет! Есть масса книг, чтение которых позорнее и разрушительнее для сознания, чем просмотр самой низкопробной комедии.

Беда заключается в том, что кино как самостоятельное искусство ещё не успело сформироваться и осознать себя таковым. Подлинных произведений искусства, настоящих шедевров кинематографа ничтожно мало по сравнению с тем колоссальным количеством гениальных произведений, накопленных человечеством в области литературы, наряду с целыми пластами книжного мусора и отбросов. Литература, в отличие от кинематографа, может предложить бездонные запасы шедевров разных эпох, стран, жанров и направлений. Кино же может похвастаться несколькими десятками славных имён и несколькими сотнями названий кинокартин, в которых были большие или меньшие достижения на пути движения кино к становлению самостоятельным искусством и к нахождению неповторимого, феноменального своего языка и материала, отдельного от литературы, драмы, музыки и прочих.

Очень немногие признанные мастера кино ставили перед собой высшую художественную задачу – развивать кино как самостоятельное искусство. Ещё меньшее количество из них добились хоть каких-то результатов в этом направлении. Подавляющее же большинство кинематографистов делали и делают фильм за фильмом, даже не задумываясь о том, что творят. Этих авторов бессчётные сотни по всему миру. Кино невероятно продуктивно. Его делают даже в тех странах, где никогда не было национальной литературы, философии, театра.

Вдуматься только! Никогда в истории человечества в создании некого культурно-художественного продукта не было задействовано столько людей, как в создании и производстве кино. По сравнению с армией кинематографистов всех профессий и должностей то количество людей, которые строили египетские пирамиды и Великую Китайскую стену, – просто жалкая горстка статистов, не самая большая массовка не самого высокобюджетного фильма.

Отчего же кино, особенно последнюю четверть века, практически не показывает развития и движения в сторону искусства, но демонстрирует мощное стремление в сторону развития технологий? В чём же проблема? Почему если подлинная художественная идея и пробивается, прорастает на поле кинематографа, то она так редка, притом что именно поле кинематографа уже целый век является самым обширным и урожайным.

А дело в том, что в самой сути процесса создания кино есть практически непреодолимые препятствия на пути рождения подлинного искусства. В том, как делается кино, изначально заложены эти препятствия. У кино, которое мы знаем, есть врождённые дефекты, которые требуют глубочайших изменений. Однако кино стремительно эволюционирует совсем в другом направлении, превращаясь во всё большего и большего, крайне прожорливого и могучего монстра. Как искусство же, кино мельчает, превращаясь в нежизнеспособный и почти исчезающий вид.

Кино – это сложный производственный процесс, в котором задействовано большое количество людей, и на него необходимы значительные деньги. А деньги – это тоже не что иное, как участие в кино людей, которые эти деньги на кино выделяют по тем или иным причинам и на тех или иных условиях.

Именно участие денег и людей, помимо автора, создателя, в производстве кино – самый главный фактор, тормозящий развитие кино как самостоятельного и феноменального вида искусства. Этот фактор, это препятствие в сегодняшнем обществе, в современном мире – непреодолимо. Современное общество не даёт кино шансов на движение в направлении подлинного искусства. Все же прорывы и достижения кинематографа как феноменального искусства можно считать чудесными случайностями и теми исключениями, которые подтверждают правило.

Но даже если не брать производственно-финансовую сторону кино, то в самом творческом процессе, в том, как традиционно сложилось распределение обязанностей в работе над кинокартиной, изначально заложен принцип, противоречащий сути создания искусства… Подлинное произведение искусства может и должен создавать только его автор, художник, творец. Только он и никто больше! Только он может знать всё в творимом им искусстве, и только он может за всё отвечать.

Творческие тандемы существовали и были даже результативны, но высот величайших гениев никогда не достигали. Кто бы мог быть соавтором Гёте, Баха, Достоевского, Толстого?! Любые более многофигурные и коллективные виды творчества могут из себя выдавить только забавные мелочи и миниатюры. Любые кружки по интересам, так называемые «творческие лаборатории и объединения», ничего значительного и масштабного создать не могли и не могут. Никогда из многих, пусть даже талантливых художников, не складывалось одного целого гения.

Подлинный художник может творить только один, шагая в никому не ведомое пространство создания искусства. Никто ему в этом не может помочь! Любая кажущаяся помощью попытка участия в создании искусства всегда оборачивается вредом и помехой.

Автор, хозяин изначального замысла, художник, не может переложить в другие руки ни одного инструмента, задействованного в создании его произведения искусства. Он не может и не должен доверить никому разработку, казалось бы, даже самой незначительной детали произведения.

Произведение искусства – это живое, органически целое существо. В нём не может быть ни одной инородной части. В противном случае они будут чем-то вроде протезов, имплантатов или донорских органов. Чем-то чужим, пусть даже приживлённым.

В процессе же создания кино сложилась практика разделения труда и традиция коллективной работы. И хоть считается, что создателем фильма является режиссёр, который принимает основные решения, отвечает за целое и несёт в себе идею всей картины, однако он делегирует и отдаёт в другие руки основополагающие составные части процесса работы над фильмом и над тем, что является языком создаваемого кино.

Во-первых, подавляющее большинство режиссёров получают сценарий от сценариста.

Сценарий, конечно, не приказ и не закон, который должен быть исполнен буквально. Но когда замысел фильма исходит от сценариста и сценария – сам принцип, сама суть зарождения художественной идеи… сам вечный закон рождения искусства нарушается изначально.

В театре в основе любого спектакля лежит пьеса. Но пьеса доступна всем: режиссёрам и театрам, как уже осуществлённое, готовое художественное произведение. В сам художественный замысел театрального режиссёра и входит выбор какой-то пьесы из множества существующих. Сценарий не является художественным, литературным произведением. Он является инициирующим процесс материалом, как минимум – поводом и как максимум – основой кинокартины.

Лучшие режиссёры понимали и видели это как глубокую проблему, единственным способом преодоления которой было самостоятельное написание сценария или неотрывное участие в его написании вместе со сценаристом, с непременной инициативой создания оного. Когда такое осуществлялось, появлялись картины, в которых не чувствовалось доминирование литературного замысла, из которых сценарий не торчал своей излишней литературностью в виде негибкой, но мощной композиции или же излишней повествовательностью.

Если автор и создатель фильма мог и может выступать как сценарист и режиссёр в одном лице, то в процессе создания кино есть ещё одна фигура, влияющая на художественный язык и художественную ткань фильма… Влиятельнейшей фигурой, способной даже определить стилистические особенности кинокартины, многоопределяющей личностью на съёмочной площадке, кроме самой главной фигуры режиссёра, является оператор.

Значение оператора невозможно переоценить. От него зависит так много, что даже сложно понять иногда, где начинается индивидуальность оператора и кончается режиссёрская.

Как бы талантлив ни был человек, снимающий камерой то, что задумал режиссёр, сколь точно он ни впитал бы в себя режиссёрский замысел, как бы тонко он ни чувствовал режиссёра, а тот в свою очередь оператора… как бы точно и подробно оператор ни исполнял режиссёрское задание – всё равно… Невозможно изменить самого главного: оператор – это другой человек, он не одно целое, не одно сознание, не одна душа с режиссёром. При этом его функции столь огромны… Они сравнимы с функциями руки живописца. Однако только попробуйте представить себе, что эта рука имела бы отдельное сознание, понимание, взгляд, адрес и паспорт.

Уже в этом разделении труда содержится огромное препятствие на пути развития кино как подлинного искусства. Но кинематограф упорно использует только эту практику, не видя никакой другой.

Я уже не говорю про то, что очень часто монтаж фильма осуществляется не режиссёром. Звуковой составляющей своих кинокартин многие авторы даже не касаются, доверяя её звукорежиссёру, и даже не особенно согласовывая с ним звуковые выразительные средства.

Так заведено, так принято. И иного метода работы кинематографическое сообщество даже себе не фантазирует. Наиболее ответственные режиссёры курируют все послесъёмочные процессы работы над окончательным видом и формой фильма. Этим они напоминают хороших, рачительных начальников цехов или заведующих производством.

Настоящий же художник, тот, кто ставит перед собой задачи самого высокого уровня, то есть задачи создания искусства, не может и не должен так работать. Он обязан быть единым во всех лицах и функциях. Однако кино такой сложный производственный процесс, что пока это не представляется возможным. А главное, сложившаяся культура кинопроцесса не допускает и не допустит, попросту не позволит сделать автору всё самому.

Литература потому самое великое и совершенное из искусств, что процесс создания литературы и процесс её восприятия таковы, что в них человек может участвовать совершенно один. Более того, писатель и читатель должны находиться в этом процессе в одиночку – человек пишущий или человек читающий наедине с текстом. Остальные условия не существенные или вредны.

Композитор тоже пишет музыку один на один с партитурой. Но его сочинения, его произведения в итоге всегда будут зависеть от исполнителя, то есть от другого человека, от его мастерства, темперамента, вкуса, души, пола в конце концов… То есть от всей личности исполнителя в целом.

В кино же чудо создания искусства, таинство рождения замысла, неповторимость видения художника, которому эти чудо и таинство были ниспосланы, превращаются в рабочие задания, которые режиссёр формулирует другим людям для исполнения.

Такой принцип работы над созданием кино делает известное нам кино искусством, самым далёким от возможности достижения совершенства, свойственного всякому подлинному шедевру.

Кино, невероятно быстро развивая технологии зрелищности, пока технически крайне далеко от создания инструмента, которым автор мог бы самостоятельно создавать киноискусство. В этом смысле все новейшие камеры, цифровая звукозаписывающая техника, управляемые компьютером краны, чудеса цифровой графики и прочие технические новшества куда как далеки от универсальности, совершенства и возможностей ручки в руке писателя или кисти в руке живописца.

Проще говоря, кино не развивается как искусство во многом потому, что автор фильма, его творец – режиссёр, не может всё делать сам. Нет такой физической и технической возможности. Сложившаяся традиция и практика её не предполагают.

Но если некий способ будет найден, если допустить, что режиссёр сможет снимать кино своими и только своими глазами, воспроизводя на экране то, что он видит в своей голове, задумывая кино… Только тогда одно из препятствий на пути развития кино как самостоятельного искусства будет устранено.

Другим непреодолимым препятствием на пути кино к становлению искусством являются деньги. Кино – это самый дорогостоящий творческий процесс в истории человечества. (Архитектуру я не буду относить к искусству, поскольку она имеет прикладную, рациональную основу. Как ни крути, а архитекторы строят жильё, даже если это дворцы, театры, храмы или усыпальницы.)

Кино необходимы деньги. Без денег кино только может быть задумано, описано, тщательно проработано, но осуществлено оно может быть только за деньги. Даже самое малобюджетное кино предполагает бюджет в самом своём определении. А этот маленький бюджет всегда будет космически больше, чем то, что нужно писателю для написания книги или композитору для создания партитуры. К тому же малобюджетное кино – это почти всегда что-то компромиссное и вынужденное, потому что в любом малобюджетном фильме просматриваются недостающие денежные средства для некого полноценного осуществления замысла. Как только мы слышим о том, что фильм малобюджетен, мы заранее знаем, что получим что-то явно недоделанное.

Короче говоря, кино необходимы деньги. А это само по себе пагубно для кино как для искусства. Художник не может и не должен зависеть от денег в процессе работ над произведением. Даже на этапе замысла он не может быть стеснён никакими условиями.

Но деньги являются обязательным условием для создания кино, в отличие от литературы, музыки, живописи.

Для кино необходимы деньги, которых у подлинного художника нет и быть не может. (Правда, мы знаем примеры, когда звёзды кинематографа снимают кино на свои деньги, или известные режиссёры продюсируют собственные работы. Но искусство ли это? Боюсь, что не могу привести примеров.) А если у художника, у автора, нет денег, а замысел кинокартины есть, он вынужден обращаться за деньгами к тем, у кого есть именно деньги. То есть художник должен обращаться к людям, которые этими деньгами обладают и для которых деньги являются не тем же самым, что для художника.

Если для художника деньги – это необходимая составляющая и материал для создания кино, то для человека, у которого деньги есть, деньги – это именно деньги. И тут совершенно не важно, даёт человек деньги свои, или чиновник, который даёт не свои, но которыми распоряжается. У такого человека должна быть причина дать деньги художнику на его кино. Художник должен такую причину предоставить. Он должен объяснить, почему деньги нужно дать именно ему и на его замысел, а не кому-то другому. И ещё он должен обосновать запрашиваемую сумму.

Как такое может сделать подлинный художник, чей замысел может быть выражен только и исключительно самим задуманным им произведением, то есть самим кино. Замысел, идея настоящего искусства, может быть ясна и осознаваема только самим автором. Её невозможно объяснить. Замысел настоящего произведения искусства никак не может быть выражен неким кратким содержанием или синопсисом. Даже сценарий никому не даст возможности представить, какое в итоге может получиться кино. Будущее произведение искусства может видеть только один человек – его автор. Любая попытка объяснить замысел будет ложью.

Вот кинематографисты и лгут, обманывают и агитируют тех, к кому обращаются за деньгами…

Однако на уровне замысла предполагаемое произведение нужно и интересно также только одному человеку. И этот человек всё тот же самый автор. Но как только он обращается за деньгами, человек к кому автор обратился, непременно заявит свои интересы. А у человека, дающего деньги на кино, интересы всегда иные, чем у художника.

Эти интересы могут быть разными. Например: простой интерес дать денег и получить назад больше, или интерес принять участие в увлекательном деле, прославиться, да ещё и вернуть деньги, или за данные деньги иметь возможности влиять на кинопроцесс, потешить свои амбиции, пригласить любимых актёров и ещё в итоге вернуть деньги, или со снятой на данные деньги картиной поехать на знаменитый кинофестиваль, попробовать вкус сказочной, мифической киножизни, а потом в результате успеха фильма на этом фестивале вернуть деньги… или все эти причины вместе…

У дающего не свои деньги чиновника обязательно будут другие причины и интересы. Это могут быть соображения патриотического или идеологического свойства, или простое и ясное желание получить часть выделенного бюджета себе, или это могут быть соображения престижа, или это может быть дружеская, родственная помощь, в которой чиновник всё равно своих интересов не упустит… Или же все эти причины и интересы вместе.

У дающего деньги человека причины и интересы могут быть разнообразными, но они всегда есть и будут. А значит, дающий деньги художнику человек обязательно и непременно выставит и определит свои условия. Условия выдачи денег. А эти условия всегда и обязательно будут пагубны или как минимум вредны замыслу. Настоящий и подлинный художник никогда не примет таких условий. А значит, и не получит денег. Идут на компромиссы и принимают любые условия совсем другие люди, совершенно другого свойства, чем художники.

Случаи, когда подлинные художники имели возможность снимать задуманное ими кино, крайне редки. А случаи, когда гений мог снимать кино как и сколько хотел, не был ограничен никакими финансово-технически-временными возможностями, ни перед кем не был отчётен… Таких случаев не знает история.

В современном обществе нет и не предвидится никаких, кроме существующих, возможностей создавать кино. Без денег кино в современном мире не снять. Деньги пока ничем не заменимы. А иных, кроме известных, способов получения денег также не существует. Их нет, и пока невозможно представить, какими эти возможности могут быть.

Даже если предположить создание некого колоссального фонда для нужд кино, всё равно непонятно, кто и как будет принимать решения по выделению денег и их количества на тот или иной замысел. Каким бы бездонным ни был этот воображаемый фонд, запросов будет всё равно больше, чем денег. Это универсальный закон жизни. И кто бы ни руководил таким фондом, художнику всё равно придётся обосновывать свой запрос. Придётся объяснять. А подлинно художественный замысел наиболее трудно формулируем, в отличие от ясной и понятной жанровой задумки, в которой всегда проглядывает и коммерческая перспектива. Большой художественный замысел, заявленный настоящим художником, обязательно проиграет простым и незамысловатым мелочам, большой замысел всегда окажется последним в очереди за деньгами. Подлинно художественный замысел останется непонятен, даже если, или тем более если, руководить фондом и деньгами будет другой большой художник.

Проще говоря, нет и не предвидится в сегодняшнем мире тех методов, способов и возможностей делать кино без денег, или получать деньги без пагубных для искусства условий. Этот факт не даёт и не даст кино развиваться в обозримом будущем как искусству. Наоборот.

Наоборот, большая, огромная базовая денежная составляющая кинопроизводства определила развитие кино как индустрии, направленной на зарабатывание же денег. Это вполне естественное следствие. Деньги таковы! Такова их суть. Именно денежная сторона киноиндустрии повернула кино только и исключительно в сторону развития технологий. То есть в сторону аттракциона.

Всё, за что берётся кинематограф, он обращает в аттракцион. Кино развивает не только технологии зрелищности, не только эффекты и компьютерно-цифровые фокусы, но изучает и развивает технологии психологического воздействия, исследует технологии воздействия на все виды эмоций: страх, удивление, отвращение, вожделение, восторг, любопытство… Кино шагнуло много дальше литературных способов выжимания из человека слёз. Кино сделало плач массовым развлечением, быстро превзойдя все оперы, театры и романы. Кино разработало и добилось невиданных ранее результатов в области наслаждений страхом и ужасом. Оно сделало кошмар развлечением. А ещё кино дошло до того, что приучило человека получать удовольствие только от зрелища и наблюдения технологических своих новинок и фантастических возможностей. Очень много фильмов только и делаются для того, чтобы эти технологические новинки продемонстрировать. В таких фильмах герои и актёры, их исполняющие, история, фабула, элементарный здравый смысл являются второстепенными и несущественными деталями.

Кино, в отличие от балета, оперы, концертов, стало самым доступным и распространённым культурным продуктом, рассчитанным на коллективное потребление. Взяв за основу устройство театрально-концертного зала и закрыв сцену экраном, кино нашло способ демонстраций своих произведений людям. Простота и экономическая эффективность такого способа позволила кино дойти до глубинки и захватить такие территории, до которых театр никогда не добирался, я уже не говорю про балет и оперу.

Кинематограф очень быстро разобрался с тем, что он является самым выгодным видом культурной деятельности в истории.

Люди полвека после рождения кинематографа шли и шли в кинотеатры. У людей не было никакой другой возможности, прежде всего технической, посмотреть кино в каком-то другом месте. Кинопроекторы и киноленты были делом дорогим и крайне непростым.

Но как только появилось телевидение и человек получил возможность смотреть кино дома, кинематограф заволновался. Конечно, маленький чёрно-белый экран первых телевизоров не мог соперничать с экраном кинотеатров. Но неоспоримое удобство просмотра кино дома заставило киноиндустрию сделать просмотр кино в кинозале ещё более зрелищным, масштабным и не помещающимся в экран телевизора. Кино, уже будучи цветным, вдруг стало ещё более цветным, широкоформатным, громким и прочее. К тому же, поняв все перспективы и выгоды телевидения, кино быстро, практически моментально, выдало кинопродукт, сделанный специально для просмотра по телевизору. В этом направлении кино продвинулось очень быстро и мощно, молниеносно изобретя самые разнообразные формы и форматы. Телесериал появился чуть ли не на следующий день после того, как телевизоры стали продаваться в тех же магазинах, что и пылесосы.

Кино большого экрана и телевизионное весьма скоро договорились друг с другом о разделении обязанностей. Однако телевидение как таковое стало дополнительным удерживающим человека дома фактором, с которым большому кинематографу пришлось бороться за то, чтобы вытащить человека из дома, оторвать от телевизора и заманить в кинозал. Зрелищность большого кино развивалась, телевидение тоже наращивало мощь…

Но как только появилось видео, а видеомагнитофон и кассета с записанным на ней кино стали пусть и дорогими, но доступными, человек тут же унёс это кино домой, плюнув на размеры большого экрана и на мощный звук. Сама возможность смотреть кино дома, тогда, когда вздумается, и так, как вздумается, то есть в любое время и в любой позе, прерывая кино, отвлекаясь, закусывая и выпивая… победило все прелести просмотра кино в кинозале.

Кинематограф отреагировал на появление видео довольно быстро, но однобоко. Само огромное количество кинотеатров и те деньги, которые эти кинотеатры приносили и приносят, потребовали очень определённых и предсказуемых действий. Кинематограф бросился изобретать технологии, которые стали бы невозможными для воспроизведения дома.

Кинематографу было непросто и становится всё труднее, поскольку, как только кино оказалось у большого количества людей дома, те, кто изготавливал телевизоры, стали быстро и крайне эффективно совершенствовать свои изделия, в свою очередь стремительно придумывая, каким образом утащить домой все новые возможности большого кино. Объёмный звук, широкий экран, роскошные свето– и цветопередача – это всё уже давно доступно даже жителям многоэтажных домов и владельцам не очень больших квартир. Квартиры небольшие, а экраны огромные.

Кино ответило трёхмерным изображением.

Телеиндустрия с ответом не задержится. Телеиндустрия пока выжидает, смотрит, как долго протянет 3D, и захочет ли человек поселить объёмных киногероев в своих малометражных квартирах. А так-то «объёмные» телевизоры уже ждут желающих в магазинах.

Кинематограф всего мира занимается только тем, что решает проблему заманивания, соблазнения и затягивания людей в кинозалы. Так как это пока самый быстрый и эффективный способ получить обратно вложенные в кино деньги, да ещё и заработать. Никаких других задач киноиндустрия не решает, не формулирует и даже не видит.

В этой гонке технологий и в борьбе за зрителя о развитии кино, как искусства, могут думать только ностальгирующие по прежним достижениям любители настоящего кино, теоретики, чудаки или отчаянные романтики.

Вопрос о том, как может развиваться способ восприятия кино, как должна изучаться и изменяясь расти культура его потребления (простите меня за это слово)… такой вопрос никто никому и, возможно, даже сам себе не задаёт.

Кино стало мощной индустрией развлечений и так себя понимает. А зритель с этим и не спорит, зная кино как разнообразный аттракцион, как развлечение практически на любой вкус и возраст. Подавляющее большинство людей преданно, страстно и много потребляющие кино, даже не знают, что оно может быть великим. Эти люди, вполне возможно, не читали гениальной литературы и не слышали ни одного музыкального шедевра. Но они хотя бы из школьной программы знают о том, что величественные и недоступные их сознанию произведения литературы и музыки существуют. В кино они даже не предполагают такого. Для них кино – это предсказуемое названием, участием любимых актёров, афишей и указанным в афише жанром развлечение. Или предсказуемо непредсказуемое развлечение. Кино сделало аттракцион из всего.

Подлинное же искусство всегда не укладывается в общие и обычные рамки. Оно не может развлекать…

Вот человек, сталкиваясь с крупными достижениями кино как феноменального искусства, и отказывается его воспринимать. Человек не проявляет уважения и доверия к кино как к таковому. Он ждёт от кино развлечения и на другое не согласен.

А ещё в современном обществе и мире у человека нет практически никакой возможности повстречаться с киноискусством и узнать о его существовании. Для этого ничего не придумано, этим никто не занимается. Для этого нет места в современном обществе.

Маленькие киноклубы и редкие кинотеатры, в которых можно увидеть не то кино, которым заполнены центральные или большие мультиплексы… Такие киноклубы и кинотеатры крайне малочисленны и есть только в крупных городах, да и то далеко не во всех. К тому же царит в таких киноклубах и кинотеатрах в основном протестное озлобленное на мейнстрим, преимущественно решающее исключительно протестные же, а не художественные задачи кино. В этих источниках искусства не найти.

Большие и малые кинофестивали очень похожи на такие киноклубы, объединения и кружки. Люди, участвующие в них, так сильно не хотят быть похожи и не желают иметь ничего общего с большой киноиндустрией… Они так хотят быть отдельными от неё, довольно часто испытывая лютый гнев за то, что их не пустили в большое кино с большими деньгами. Они просто не способны думать ни о чём, кроме того, чтобы быть отдельными. Это их стремление породило фестивальную конъюнктуру. У каждого фестиваля сформировался собственный мейнстрим. Сами фестивали породили псевдоэлитарность, особый снобизм и высокомерие. В этом противостоянии практически не находится места искусству.

Так называемое фестивальное кино (которому также было дано бессмысленное определение «авторское кино») и его авторы совершенно не интересуются тем, дойдёт их кино до зрителя или нет. Их и зритель сам не интересует. Они его не знают и не желают знать. Они его изначально презирают за приверженность к развлекательному кино и не делают ничего, чтобы быть услышанными и увиденными. Но прежде всего они не делают такого кино, которое кто-то захочет увидеть, кроме узкого круга фестивальной публики. Они спешат определить своё кино «фестивальным», «актуальным», «авторским» или «малобюджетным»… да хоть параллельным или перпендикулярным. Лишь бы не просто «КИНО».

Давая такое определение своему кино, называя его экспериментальным, остросоциальным или как-то иначе, эти кинодеятели моментально снимают с себя ответственность и «выписывают себе индульгенцию в собственном убожестве»[1].

Но это частное дело кинофестивалей и прочих больших и малых кинообъединений и кружков.

Между мейнстримом и фестивальной кинолабораторией зияет огромная пропасть. И чем дальше, тем эта пропасть шире. Фестивали борются с мейнстримом, а мейнстрим и не знает об этом.

Но в киносообществе не видно даже попытки осмыслить ситуацию, глубоко проанализировать уже явно устаревшие принципы и условия создания кино, а также не менее устаревшую традицию его восприятия (потребления).

Необходимо понимание, что в существующей практике кино развиваться как искусство, осознающее и ищущее свой феноменальный язык и свой неповторимый материал, не может. В киноиндустрии развивается всё, что угодно, только не само искусство кино. Нет никаких условий для возникновения и произрастания подлинного кинохудожника в сегодняшнем мире. Существующие же условия давно устарели или перестали быть плодотворными.

Часть вторая

Стивен Спилберг, как бы странно и спорно это ни прозвучало, сыграл в истории кинематографа одну из самых соблазнительных и при этом вредных ролей. Его фигура символична, масштабы им содеянного трудно переоценить, притяжение и соблазн его жизненного примера огромны. Во многом именно он возглавил и олицетворил мощный, радикальный поворот кинематографа в сторону тотального развития технологий. Именно Спилберг подверг новой технической обработке все направления и жанры кино. Для него не осталось ни одной темы и истории, которая не подверглась бы изучению с точки зрения возможности применения технологий, внедрения технических новшеств и открытий.

Он лично изобрёл и привнёс до него невиданные технические возможности и фокусы в мир лирической сказки, в военно-приключенческие картины и даже в мелодраму. Он смог эти технологии чуть ли не одушевить и очеловечить. Он тем самым подал всему кинематографу заразительнейший пример.

Спилберг, будучи тончайшим знатоком детской, мальчишеской природы и души, а также будучи гениальным технологом, сделал, практически породил, инопланетянина Е.Т. Он это сделал, как папа Карло, создавший Буратино. Он влюбил в техническое устройство несколько поколений детей и взрослых. Миллионы людей пролили реки слёз по поводу его механического детища. Он превзошёл создателей Кинг-Конга. В отличие от них, он создал нежное существо из железа, проводов и резины. И сделанный им персонаж ощутился зрителем как одушевлённый, живой, любимый… Спилберг не только одушевил, но и одухотворил механическое устройство.

А ещё он заработал на этом огромные деньги, какие не зарабатывали батальными полотнами, эротико-постельными битвами, детективными головоломками, кровавыми ужасами или комедиями.

Он, будучи наверняка добрым человеком, сохранившим многое в себе от ребёнка, придумал технические киноволшебства и сделал киносказку по-настоящему волшебной и сказочной.

Он в «Спасении рядового Райана» придумал технологию, позволяющую видеть, как пуля попадает в живого человека, и от этого возникает облачко, маленькая кровавая дымка. Он сделал зрителя этого фильма почти участником боя, приблизив и даже окружив его смертью. Я думаю, он тем самым осуществил свои мальчишеские фантазии и мечты о войне.

Он в «Списке Шиндлера» воплотил самые глубокие и ужасные страхи еврейского мальчика. Он придумал, как чёрно-белым способом сделать зрителя свидетелем жестоких и хладнокровных убийств. Я не видел прежде такого способа показа смерти в кино. Только в кинохрониках. Но у Спилберга получилось страшнее документа.

Он смог подыграть странному интересу и любви детей к динозаврам. Он помог динозаврам снова вылупиться из яиц, к восторгу всех детей на свете и всех, кто помнит себя детьми.

Он разжалобил, растрогал, изумил, восхитил, напугал, заинтриговал зрителя своими изобретательными и зрелищными фантазиями. Он в этом всегда был талантлив, умён и трогателен.

А ещё он всегда всем этим зарабатывал. Зарабатывал много. Очень. Больше всех.

Его пример и путь, его человеческий образ оказались столь привлекательными и вдохновляющими, а для кого-то и соблазнительными, что по его стопам, в указанном им направлении пошли, двинулись, ломанулись массы поверхностных ремесленников, дельцов и малоталантливых проходимцев. Они растиражировали, разменяли по рублю придуманное им. Они не создали, в отличие от него, волшебных аттракционов или заставляющих замирать от волнения и страха чудесных лабиринтов. Они понаделали много недорогих грубых и практичных Луна-парков, а также комнат страха с пластмассовыми и корявыми монстрами.

Так когда-то гениальный Ле Корбюзье создал вдохновившую несколько поколений архитектуру, он открыл глаза, перспективы и направления многим и многим архитекторам. По его пути пошли… И вот мы до сих пор живём в пятиэтажках, и центры наших городов украшают чудовищные здания, в чертах которых можно увидеть, как преломляется и изменяется в руках дурака и бездаря прекрасная идея мастера.

К тому же Спилберг, и именно он, став помимо крупнейшего, авторитетного и любимого режиссёра ещё и большим, а главное, крайне успешным продюсером, придал званию и слову «продюсер» новое его звучание.

Он придал этой профессии, этой деятельности новое восприятие её со стороны. Он почти обожествил фигуру продюсера. Он сделал её могущественной и притягательной одновременно. Он возвеличил это звание. Он поставил его над всем современным кинопроцессом и кинопроизводством.

Продюсеры существовали и до Спилберга. Среди них были подлинные гиганты. Но Спилберг сделал из продюсера ещё и героя! Причём героя любимого. Этакого любимого полководца.

За три последних десятилетия кинолюбители узнали и даже выучили наизусть имена многих знаменитых продюсеров. Мы теперь можем даже не заметить имени режиссёра, можем вообще не поинтересоваться сценаристом или оператором, но имя продюсера увидим и запомним. Имя продюсера уже давно для миллионов зрителей стало знаком некого привычного качества или сигналом, что фильм, им произведённый, надо бы посмотреть. В кино наступила эра и эпоха продюсеров. Бесперспективная и тупиковая эпоха.

Нет фигуры, столь внятно препятствующей движению кино в направлении становления искусства, чем продюсер. Самый бездарный, компромиссный и бессмысленный режиссёр тормозит развитие кино как самостоятельного вида искусства меньше, чем самый умный, сильный и талантливый продюсер. Продюсер по своей сути своими функциями и всей своей деятельностью является врагом киноискусства и его творца. Он стал Троянским конём кинематографа. При этом продюсер может любить кино до самозабвения. Чем и почему так он вреден?

А тем и потому, что продюсер никогда и ни при каких обстоятельствах не сможет создать произведение искусства. Произведение искусства может создать только автор – художник! Никто иной! Причём создать от замысла, от начала и до конца.

В этом смысле миру нужен такой кинопродюсер, который бы исполнял волю художника и создавал все необходимые для работы условия, не спрашивая объяснений, не интересуясь замыслом, не читая сценария и не задавая вопросов. Но таким продюсером в сегодняшнем мире быть никто не захочет. Ни за что! Вот их и нет.

Тот же продюсер, которого мы знаем, занимается деятельностью, противоречащей самой природе рождения искусства.

Создание произведения искусства – это всегда шаг в неведомое, в неизвестное! Рождение подлинного искусства – это появление нового, прежде не существующего. Только художник видит несуществующее и способен воплотить то, что видит только он. Он может шагнуть в неведомое, в неизвестное.

Продюсер же пользуется и оперирует уже существующим и готовым. Он придумывает или покупает то, что можно назвать идеей будущего фильма. Для написания и развития этой идеи он находит, по его мнению, подходящего сценариста. Получив сценарий, он подбирает соответствующего, проявившего себя в нужном жанре режиссёра. Или, наоборот, большому режиссёру подбирает сценарий. Продюсер нанимает оператора, монтажёра и так далее. Он же приглашает актёров, полезных проекту и из тех, кто по карману.

Продюсер формулирует и даёт задание даже главному для кинокартины человеку – режиссёру. В том случае когда продюсер является и режиссёром, суть дела не меняется. Продюсер и в этом случае руководит режиссёром, а не наоборот. Такова природа кинопроизводства как бизнеса и распределения обязанностей в нём.

Продюсер нанимает всех, кого считает нужным, или тех, кто доступен и возможен. Он создаёт рабочий коллектив. При выборе людей он ориентируется на то, что сделано теми, кого он пригласил и собрал… Режиссёра с этого фильма, оператора с того, артистов с третьего, десятого, двадцать пятого…

Продюсер считает и убеждён, что, взяв от разных фильмов то лучшее, что можно взять, он создаст картину, превосходящую те, от которых он взял их составные творческие элементы. Продюсер всегда полагает, что сможет смоделировать, сконструировать красивый и живой цветок из многих менее красивых стебельков. Он надеется создать невиданное растение. Но в лучшем случае у него получается букет. А букет – это всегда что-то собранное и сделанное из уже погубленного. Это всегда что-то хоть и украшающее, милое, трогательное или, наоборот, помпезное и дорогое, но не жизнеспособное. Только художник может взрастить прежде не виданный никем цветок. Только он видит его в семени замысла (уж простите за эти метафоры).

Продюсер, делая кино, хочет сложить организм из частей других организмов. Он желает своей энергией и деньгами оживить его. Но у продюсера всегда получаются только Франкенштейны. Художник же рождает своё произведение искусства. Рождает целиком и новое, а не конструирует и не моделирует…

Короче говоря, кино, чтобы стать искусством, нужно помимо прочего столкнуть с пьедестала фигуру продюсера, а следом разрушить и сам пьедестал.

Продюсер должен перестать быть богом. Его нужно спустить с Олимпа, сам он, конечно, не сойдёт. Нужно упразднить саму его сегодняшнюю профессию. Значение слова «продюсер» должно измениться в словарях.

Однако в современном обществе такого не произойдёт. Деньги тянутся к деньгам. Деньги чувствуют своих и чужих. Поэтому в сегодняшнем мире деньги попадут в руки продюсера, а не художника. В этом смысле надежды пока нет никакой… Только на чудо! А чудеса случаются крайне редко.

Кино переживало мощные периоды, когда одновременно в мире трудились большие кинохудожники, решавшие важнейшую задачу создания кино как самостоятельного и феноменального искусства. Они осознавали синтетичность кино как его несовершенство и как последствие родовых травм.

Был этап в истории кино, когда одновременно в мире работали, подумать только, Куросава, Антониони, Бергман, Трюфо, Годар, Бунюэль и конечно же Тарковский. В то время киноискусство достигло своих звенящих и непревзойдённых высот. Тогда фигура режиссёра по-настоящему великого кино имела вес и значение, какие имели писатели и поэты в XIX и начале XX века.

Тогда же, в тот удивительный период, у воистину высокохудожественного кино был и большой зритель. Такого не было ни до ни после. Это были удивительные десятилетия.

Почему такое случилось, почему был этот рассвет, как получился этот «золотой век» кинематографа? Я не буду рассуждать. Я не большой специалист. На этот счёт существует много весьма убедительных высказываний и суждений.

Я к чему? Я к тому, что искусству кино, большим и значительным кинопроизведениям, шедеврам и великим художникам необходим большой зритель. Шедевры не поместятся на теперешних кинофестивалях, которые в прежние годы собирали по нескольку гениев сразу, а теперь представляют из себя более или менее дорогие вечеринки. Шедеврам тесно было бы в киноклубах и кружках.

У человека, у зрителя, сегодня нет возможности встретиться с искусством кино. Кинотеатры, мультиплексы заполнены исключительно киноаттракционом под завязку. Там нет места искусству даже в ночное время. Эти мультиплексы изначально сделаны не для искусства.

Программы кинофестивалей издалека и внятно предупреждают, что демонстрируют кино, которое далеко не для всех, а, наоборот, для особо знающих и понимающих приближённых. Если же любопытство побеждает и человек всё же знакомится с фестивальным репертуаром, то, столкнувшись со всем этим маргинальным и беспросветно-извращённым взглядом на жизнь, с этими социально-религиозными манифестами, с этим худосочно-прыщавым, злобным и полунаркотическим нонконформизмом, с этими юго-восточно-азиатскими, брызжущими кровью и спермой хрониками безумия и бессмыслицы… Увидев всё это, человек быстро понимает, что фестивальное кино, то есть кино высшего, как утверждают критики, порядка, действительно не его ума дело. Он вздохнёт, плюнет и встанет в очередь за попкорном, не зная, куда ещё можно пойти.

Но даже если сегодняшнему любознательному зрителю кто-то порекомендует или как-то иначе ему попадёт в руки киношедевр прошлого, то где он его сможет посмотреть??? Дома? Под шум и гам семейной жизни? Ночью тихонечко на кухне?

А кто сегодняшнему зрителю сообщит о культуре и дисциплине восприятия кино? Если человек смотрит кино дома, кто и как объяснит ему что кино нужно смотреть от начала и до конца, не отрываясь, не останавливая просмотр, не разговаривая по телефону, не выпивая пива и не закусывая. Почему? А потому что просто нужно смотреть кино, не отвлекаясь, и от начала до конца. Таков закон его восприятия. Так ОНО ЗАДУМАНО!!! Так его делали!

Кто объяснит зрителю, что если он оторвался от фильма и не досмотрел сразу, решив досмотреть завтра или на днях, то увидеть кино так, как его делал режиссёр, автор, невозможно. Кто объяснит и расскажет зрителям о законах восприятия именно кино?!

Необходима большая просветительская работа. И огромная воля кинематографического мира, чтобы вернуть кино то доверие, которое к нему существовало четверть века назад. Нужно снова сообщить зрителю, что кино бывает великим и прекрасным, что оно может не только пугать, радовать, возбуждать, будоражить пафосно-патриотические чувства или выжимать потоки слёз… Нужно снова показать, что кино способно возвышать человека и затрагивать те глубины души, до которых, за многие века благодаря огромным усилиям, добрались литература, музыка и живопись. Нужно вернуть идею создания кино как отдельного искусства, а не как озвученной книги с живыми иллюстрациями. Необходимо поверить, что кино способно не только развлекать и быть аттракционом!

Нужно снова научить зрителя смотреть великое кино прошлого и при этом жаждать современных киношедевров.

Нужно снова начать учить человека смотреть и воспринимать кино.

Нужно изучать новые сложившиеся условия и развивать, создавать, предлагать новые способы и культуру восприятия киноискусства.

Кино как искусство в сегодняшнем времени находится в глубокой коме. Органы вроде живы и функционируют, а душа и сознание где-то блуждают и практически отсутствуют в теле. Наступит ли пробуждение? Не погибнут ли, не умрут ли сознание и душа? Пока прогнозы очень не утешительны. В современном обществе нет никаких признаков появления возможности пробуждения кино к жизни искусством.

Существующие правила и законы кинопроизводства абсолютно такие же, как правила обычного производства и бизнеса. Эти правила и законы не позволят искусству родиться и произрасти.

Система, культура и традиция подготовки и обучения кинематографистов воспроизводит и работает на воспроизведение прежнего, существующего, способа создания кинокартин. Киноиндустрия не осознаёт себя устаревшей и не видит причин задуматься о глубинном, фундаментальном, принципиальном изменении и о поиске возможности для такого изменения.

Очевидно, что кино и кинематографисты просто обязаны отказаться от самодовольства и убеждённости в том, что кинематограф – это главное из искусств. Кино нужно остановиться в своём тупиковом движении по пути развития зрелищности, прекратить борьбу за массы и деньги этих масс. Кино обязано осознать себя юнцом, соблазнившимся сладким. В свою очередь фестивальному кино необходимо понять себя тоже юнцом, но только худосочным и обиженным, таким юнцом, которого обидел тот, кто соблазнился сладким и забрал всё сладкое себе.

Кино необходимо опомниться и вновь взяться за трудную, мучительную, но самую великую и тем удивительную работу. Работу, по достижению кино тех высот и возможностей, которых достигли великие виды искусств – литература, музыка, живопись.

Кино должно мужественно сознаться себе, что самостоятельным видом искусства оно пока не является. Только в отдельных произведениях отдельных киногениев мы видим первичные признаки кино как искусства и намёк на его безграничные художественные возможности.

Мы же, те, кто не умеет делать кино, но кто любит и ценит то, что есть в нём самого лучшего, и с надеждой ждёт новых свершений… Что мы можем?

А мы можем понять, что кино – это наше любимое и неразумное детище. Мы можем и должны быть требовательнее и серьёзнее в отношении к нему.

А тем робким и одиночным росткам, которые мы знаем и видим сейчас, тем самым, что пытаются стать киноискусством, так далеко до настоящего самостоятельного и феноменального искусства, что возникает ощущение… Когда я наблюдаю за ними, грезится мне, что вижу я маленького, малолетнего, совсем ещё сопливого Шекспира, который во дворе для бабушек показывает детский свой спектакль со своими друзьями и подружками, такими же сопливыми, как он сам. Немое кино вспоминается в такой момент как античная драма и комедия. Античность – велика, прекрасна, но скучна, далека и отдельна… А вокруг так много нелепых мифов, вокруг суета, балаганы, салонные стихи и поэты, чопорные балы, разгул кабаков и борделей, пьяные трубадуры… А во дворе… маленький Шекспир разыгрывает для бабушек какое-то своё представление.

Остаётся надеяться и ждать. Нужно стать строже и требовательнее, даже если нет надежды дождаться и увидеть рассвет киноискусства на нашем веку.

Письмо девятое

Что делать человеку, который вдруг обнаружил в себе некую таинственную потребность и неудержимую тягу к творчеству? Что делать тому, кто услышал внутри себя некий голос, который тревожит, будоражит и зовёт куда-то в неведомое. Призывает как минимум взять и срифмовать что-то, записать какое-нибудь впечатление, описать увиденное, почувствованное, пережитое…

Такие позывы человек может почувствовать в любом возрасте и в любом душевном состоянии, занимаясь делами, очень далёкими от всякого творчества. Что же ему делать, если его неудержимо потянуло написать что-то, освоить музыкальный инструмент или научиться петь? Что делать? Ответ простой: захотелось в зрелом возрасте начать писать, петь или танцевать – надо садиться писать или искать соответствующий драмкружок, педагога по вокалу или студию танцев. «Души прекрасные порывы» нельзя в себе душить.

Вот только обольщаться и надеяться на значительные результаты не стоит. Иначе неожиданные «творческие поиски» могут плохо закончиться. Очень плохо! Вплоть до сумасшедшего дома, полного жизненного краха, какой-нибудь секты или какого-нибудь кришнаитского исхода из реальности, что, в общем-то, почти одно и то же.

Вышедший на пенсию слесарь-инструментальщик или деревенская старушка могут неожиданно для окружающих и для себя самих взяться за кисти, краски и нарисовать десяток-другой ярких, наивных и милых картин. Они могут даже оказаться со своими полотнами на модной выставке в модной галерее, они могут сами стать на какое-то время модными. С ними будут носиться хитрые галерейщики и арт-дилеры, относясь к ним как к диковинным говорящим животным или как к странным, не вполне здоровым детям. Однако к настоящей живописи поистине трогательные картинки вдруг ставших художниками пенсионеров будут иметь такое же отношение, как древние наскальные рисунки.

Работница отдела кадров или школьная учительница могут начать писать стихи и восхищать коллег рифмами. Они будут радовать свой коллектив стихотворными поздравлениями по случаю дней рождения коллег или по поводу праздников. Они даже смогут сами напечатать для друзей и подруг тоненькую книжку своих стихов про цветы, любовь, погоду и одиночество. Друзья и подруги будут искренне их хвалить.

Юрист, экономист или преподаватель чего-то весьма практического в высшей школе могут засесть за роман и выдать после трёх лет кропотливого труда, чаще всего по ночам или по выходным, объёмный текст. Текст умно и сложно написанный… Этакую антиутопию, или перегруженный психологическими деталями детектив, или даже историко-философско-фантастическое полотно. Подобный автор подобного произведения будет всем своим знакомым совать своё детище при любом удобном случае, посылать его во все возможные издательства и на литературные конкурсы. От кого-то он даже получит искренние похвалы. В итоге такой «писатель» за свои заработанные основной работой деньги издаст своё произведение и либо на этом остановится, либо продолжит писать, но уже пьесу или сценарий.

И взявшаяся за живопись доярка, и кандидат экономических наук, засевший за литературу по сути одинаковы. А с ними вместе и те, кто горланит песни в караоке, вспоминая, что когда-то пел в детском хоре и учился в музыкальной школе.

Все эти люди получают удовольствие и радость от творческого занятия и самовыражения. Они получают ту радость, которую в своей повседневной жизни и профессиональной деятельности получить не могут. Они получают то самое сладкое удовольствие, которое знает всякий дилетант. Никто, кроме дилетантов, не получает такого сладкого удовольствия от занятия тем, в чём ничего не смыслит, но чувствует свои большие в том способности. Никто, как графоманы, знают это.

Подлинный художник живёт искусством иначе. Он живёт им тотально, понимая, что ничего другого не может, а главное, не должен делать, даже ради пропитания.

Разница между подлинным человеком искусства и тем, в котором неожиданно проснулся интерес к творчеству, или тем, кто с молодых ногтей в свободное от «серьёзных дел» время был склонен к артистизму, такая же, как между настоящим спортсменом и физкультурником. Настоящий спортсмен тратит здоровье, а то и утрачивает его, калеча свою жизнь и организм ради выдающегося, а по возможности рекордного результата. Физкультурник же ходит в спортивный зал ради укрепления здоровья, улучшения физической формы и удовольствия.

Как в человеке появляется и вызревает подлинное понимание своего призвания к искусству? Это таинственно и необъяснимо никакими понятными и определёнными обстоятельствами. Почему в семье врачей, аграриев или инженеров-строителей родился и вырос поэт, писатель, живописец, выдающийся актёр или режиссёр. Этого невозможно понять. Этого не понимают ни родители, ни сам художник, выросший в среде, далёкой от творчества и искусства. Но также мы знаем массу бездарностей, графоманов и шарлатанов от творческих профессий, которые носят громкие и славные фамилии своих гениальных дедов и отцов, которые с самых молодых ногтей были окружены людьми и миром искусства и культуры. Хотя, по сути, выросли бухгалтерами (ничего не имею против этой трудной профессии).

Подлинный художник начинает чувствовать и даже знать о своей призванности служению искусству с довольно раннего возраста. У каждого свой путь к началу сознательной и постоянной творческой деятельности. Многим и многим приходилось и приходится преодолевать сомнения и неверие близких, родных да и своё собственное в то, что можно посвятить свою жизнь искусству.

Жизнь художника таинственна и непонятна людям конкретных и общественно полезных профессий. Вхождение в жизнь искусством пугает своей непредсказуемостью и отсутствием внятных социально бытовых ориентиров. Примеры же жизни и судеб больших художников хоть и притягательны, но всегда трагичны и явно неповторимы.

Да и просто признание себе в том, что он может написать книгу, быть композитором и автором симфоний или автором настоящего кино, даётся настоящему художнику обычно непросто. Ой как непросто!

Но если, или лучше сказать когда, художник приходит к своему первому произведению, которое сам понимает и осознаёт не как ученическое, не как экзерсис или пробу пера, а как самостоятельное, неповторимое и, главное, такое произведение, которое можно и даже необходимо явить людям… Не родственникам и друзьям, а всем людям, всему миру… Тогда и начинается самое сложное! Тогда и начинается испытание!

Путь к первому произведению всегда и всеми впоследствии вспоминается как радостный и даже счастливый. Не простой, запутанный, полный сомнений, но счастливый… Путь ко второму произведению обычно бывает невероятно труден и даже непосильно тяжёл. На третье произведение, достойное первых двух, у входящего в жизнь искусством художника чаще всего не хватает сил. И он либо уходит в ремесленничество, либо в безответственные лжехудожественные или полурелигиозные эксперименты… Либо следы его теряются за пределами творческого поля в огромном и жестоком к сломанным художникам мире.

Однако в пути к третьему произведению есть становление и шанс на долгую, плодотворную жизнь в искусстве.

Что же нужно делать художнику, сделавшему своё первое произведение, то есть совершившему свой первый шаг в искусстве? Что нужно делать для того, чтобы совершить потом второй, третий и далее? Что?

Ответ у меня только один: отказываться! Отказываться от всего, что предлагают другие люди. Отказываться от любых, даже самых интересных и соблазнительных, предложений и работ. Отказываться и делать только то, что задумал сам. Осуществлять только и исключительно свои замыслы.

Первый заметный шаг автора в виде первого своего заметного произведения делается чисто и легко, как выдох. Начинающий автор ещё ничем не обременён. Он ещё не связан договорами и договорённостями с творческим и околотворческим сообществом, он ещё никому не известен, его никто ни с кем не сравнивает, и даже никто не сравнивает его произведение с его же предыдущими. Автор делает своё первое произведение в тишине и вне внимания окружающих. От него никто ничего не ждёт. Ему никто ничего не обещал и не обещает. А он сам не знает, будет ли нужно то, что он делает, кому-нибудь, кроме него самого. Ему ещё ничего не ведомо про суть той профессии, в которую он готовится вступить, про те взаимоотношения, которые царят в мире этой профессии. Он не имеет никакого представления обо всём этом. Он не знает, что такое критика и кто такие критики. Он не может себе даже вообразить ни сути успеха, ни сути провала. Он не имеет ещё тех, кого называют поклонниками…

Чем более безыскусным, робким и чистым будет первый шаг художника, тем легче и радостнее его примут. Критики объявят о рождении нового Бергмана, Чехова или Оскара Уайльда, засыпят эпитетами, самыми смелыми и лестными сравнениями, посулят самые щедрые посулы и прогнозы, надают авансов. Разнообразные группы и объединения, творческие коллективы и театры, редакции и издательства распахнут объятия, старшие коллеги протянут руки для рукопожатия. Появятся поклонники и поклонницы… Однако никто ничего серьёзного на этом этапе не предложит. Опытные и мудрые будут ждать следующего шага.

А вот второй шаг будет делаться в совершенно других и новых условиях, чем первый. Прежде всего он будет делаться при пристальном внимании извне. Этого шага уже будут ждать. Ждать будут критики, коллеги, объединения, театры, издательства и, конечно же, поклонники. Ждать будут все с нетерпением, но скептически. Ждать будут с уже заготовленным мнением, оценкой и даже концепцией.

Во время работы над вторым своим произведением, над вторым своим шагом, художник будет испытывать сильнейшее давление этого самого ожидания. Многие и многие не выдерживают и ломаются, желая угодить, желая оправдать это самое ожидание… Желая понравиться ещё больше, чем в первый раз. Желая подтвердить своё право на успех и на свою жизнь в искусстве.

Однако, если автору первого шага удалось справиться с давлением ожидания, страхами и желанием угодить… если у него получится сделать второй шаг самостоятельно и уверенно… дальше всё равно будет очень трудно!

Чем сильнее, выразительнее, глубже, мастеровитее и ответственнее будет шаг второй, чем он будет более зрелым и серьёзным, тем громче будет всеобщий вой. Вой критиков, поклонников и иже с ними. Они взвоют, они исполнят заранее готовую песню, которую пели многим и многим: дескать, тот, кого мы сразу полюбили за искренность, безыскусность и чистоту, за наивность, если хотите… Он взял и не оправдал нашей влюблённости и очарования. Он оказался пустышкой, случайно сделавшей милое и приятное произведение… Или они скажут, что начинающий художник пошёл на поводу у моды, у публики, у власти… Или что он, оказывается, просто подглядел и подслушал то, за что его приняли в объятия. Да мало ли что скажут!

Все эти претензии известны. Они обрушивались на многих и многих. Мало кто выдерживает такое! Многие рухнули после второго своего шага под свалившейся на них тяжестью неприятия и хулы. Они просто не поняли, почему те люди, которые совсем недавно восхваляли их, теперь воротят от них нос или злорадно обсуждают случившийся с ними провал. С каким искренним изумлением молодые художники, совершив второй свой шаг, читают в газетах злобные пасквили по поводу своего нового деяния, написанные теми, кто в этих же газетах совсем недавно возносил их до небес.

Художнику очень сложно в такой ситуации удержаться от отчаяния, гнева и обиды. Очень часто художник бросается объяснять всем и каждому, что его произведение не так поняли, что он хотел сказать нечто новое и отличное от первого своего детища, что, мол, посмотрите и послушайте ещё разок. Или он обижается и замыкается, закрывается от всех. Или, что одинаково плохо, начинает слушать всех и каждого, получать советы и следовать им, соглашаться с тем, что он сделал не то, что должен был сделать. При этом художник теряет собственную тему и уже не может и не сможет её вновь обрести. Или, а это не менее губительно, решает доказать тем, кто его не понял и обидел, то, что они заблуждаются на его счёт и что он им ещё покажет…

Слушатели или зрители, которые полюбили первое деяние художника, будут улыбаться, пожимать плечами, переминаться с ноги на ногу и просить исполнить или показать то, что им уже полюбилось, или сделать продолжение оного. Ничего нового они от художника вежливо или не очень вежливо не захотят. Такое убивает ещё быстрее и сокрушительнее любого, даже самого гневного, высказывания критика или искусствоведа.

Только тот, кто сможет пережить все похвалы и хулу, кто сможет устоять, не озлобиться или не превратиться в тряпку, кто сможет успокоиться и снова вернуться к одиночной и вдумчивой работе, только тот сможет сделать третий шаг.

Бывают и такие художники, которые вроде остаются равнодушными к проявлению любви и злобы. Их, кажется, вовсе не задевает никакая реакция извне. Их творческий труд похож на работу в закрытой лаборатории. К несчастью, труды этой лаборатории остаются интересны только очень узкому и очень специальному кругу людей.

Настоящий художник не может быть равнодушен к реакции на его творения, особенно в начале пути. Подлинный художник, как я уже говорил, всегда прежде всего человек. Всё человеческое в нём жаждет понимания и любви. Без этой жажды он не художник, он не может быть гуманен, в нём без этой жажды обнаруживается тот изъян, который приводит к появлению огромного количества уродливых и бесчеловечных по сути своей «произведений».

Третий свой шаг настоящий художник делает, переживая все прелести и кошмары хвалы и хулы, победив обиду и гордыню, отказавшись от соблазнов и от желания бросить всё ко всем чертям. Настоящий человек искусства, даже поняв все ужасы, творящиеся в артистическом сообществе, сможет не поддаться её неписаным законам и поймёт, что искусство и профессиональная среда – это не одно и то же. Он поймёт, что путь в искусстве одинок и всегда одиночен. Он болезненно переживёт свалившийся на него опыт и открытия…

Только после всего этого он сможет сделать третий свой шаг. Этот шаг будет самым трудным и самым главным. Пусть даже он не будет самым значительным в смысле творческого свершения, но он будет важнейшим. Он будет определяющим.

Потому что в третьем шаге будет уже видна ПОХОДКА.

Только после третьего шага можно говорить о стиле художника, об особенностях его метода, о художественной индивидуальности и прочем.

Способный совершить третий самостоятельный шаг художник сможет всегда найти в себе силы, а главное, причины отказаться от любых предложений осуществить чей-то замысел или войти в некий творческий коллектив. Он сможет отказать всем, даже самым признанным авторитетам. Он сможет стойко продолжить только свой, видимый только им самим, путь. Он просто не позволит себе потратить время на реализацию или на участие в реализации не своего собственного замысла. У него уже появится ответственность перед своим путём и перед своей «походкой» в искусстве. Он уже поймёт, что просто не имеет права отвлекаться, иначе то, что может сделать только он, и никто другой, не будет воплощено.

Жизнь в искусстве после третьего шага имеет шанс быть долгой и плодотворной. Счастье в этом пути никто не обещал, и настоящий художник, хоть и ждёт и хочет счастья, всё же работает не его ради. Жизнь в искусстве всегда сложна, всегда полна переживаний и сомнений, в которых никто не может художнику помочь. Никто не может развеять его сомнений и успокоить переживания. А каждый новый его шаг может оказаться последним, если он будет неискренним и фальшивым. Каждый шаг в сторону губителен для художника. На его пути простительны только искренние ошибки. Своекорыстие и предательство непростительно, и его невозможно утаить.

Но а те, кто решил вдруг пописать стихи или картины, потанцевать или попеть, научиться игре на каком-нибудь инструменте или поснимать кино с целью как-то разнообразить свою жизнь или пополнить её недостающими эмоциями… Им не нужно проходить все эти испытания или переживания, страдания и сомнения. Они решают заняться творчеством для приключений, удовольствия или борясь со скукой, имея тылы в виде уже прожитых лет, или профессии, или обеспеченной жизни, или в лице тех, кто почему-то оплачивает их эксперименты. Им всегда есть куда отойти, вернуться или спрятаться.

Вот только ничего хоть сколько-нибудь значительного и масштабного никто, кроме подлинного художника, живущего искусством как единственно возможным способом существования, сделать не сможет. И не надо на это надеяться, и не надо иметь амбиций.

Тот, кто взялся за творчество не ради всепоглощающего искусства, а ради интересного и увлекательного образа жизни, никогда не сделает ничего стоящего. Единственное, что у него может получиться, – это немного развлечься.

Только тот, кто смог совершить первые самостоятельные шаги в искусстве, узнал тяжесть и мучительную суть этого пути, но пошёл дальше… Только тот сможет шагнуть в неведомое, туда, где до него никто не был. Только настоящий художник может сделать это, опровергнув дурацкое утверждение, что всё уже давно сказано, придумано, осмыслено и написано.