/ Language: Русский / Genre:sf

Летающая Тэкла

Елена Хаецкая

Благородный патриций Альбин Антонин остался одним из немногих людей на Земле, не подвергшихся мутации. Идя в сопровождении шести оруженосцев-карликов через Арденский лес, он встречает молодую обаятельную «мутантшу» Тэклу. Вместе с ней отважному рыцарю далекого будущего предстоит пережить множество захватывающих приключений и, наконец, достигнуть цели своего путешествия…

Елена Хаецкая

Летающая Тэкла

Арденнский лес, Арденнский лес,

Ты как большой могильный крест.

солдатская песня

Деревня мутантов оказалась посреди густой, совершенно непролазной чащи, чуть в стороне от виа Фламиния Лупа, пересекавшей лес в направлении с нот-эвра на борей-аквилон. Нехотя, кое-как уступив принуждению, раздвинулись деревья, готовые в любую минуту сомкнуться, – и из зарослей на малую полянку выступила большая кирпичная печь. Облупленная краска висела на ней, как чешуя, кое-где обнажая густо-красный кирпич. Труба испускала в небо вихлявые кругляшки дыма, а в полукруглом зеве сидел темный пирог с торчащими из корочки острыми травинками железоцвета и лягушачьими лапками.

Альбин Антонин остановился, рассматривая хлеб и размышляя о чем-то отвлеченном. Шестеро его оруженосцев, неразличимо похожих друг на друга близнецов, стремительно переглядывались у него за спиною и в безмолвии обменивались мыслями. Мнения их разделились. С одной стороны, патрон, несомненно, был голоден, а с другой – не лучше ли подождать более приличной оказии, нежели этот мутантский хлеб.

Они находились в пути уже не первую септиму. Люмен сменялся никтой, а Альбин Антонин упорно погружался все глубже и глубже в пучины Арденнского леса, и ничто, казалось, не могло остановить его: ни тучи кусливых мюкков, ни доннерветтер здешнего климата, ни многочисленные трудности долгого пути. Солдатский плащ из жирного войлока – сагум – неподходящая одежда для столь знатного молодого человека; однако не раз уже Альбин находил время возблагодарить Небеса за то, что Архангел Михаил изобрел сагумы для воинов Господа Своего. Ведь первый сагум, как известно, был соткан из ангельских перьев, а последующие – из свалявшейся овечьей шерсти.

Антонины были одним из самых знатных родов Ромарики, поскольку не мутировали, хоть и не хоронились от катастроф века сего и веков предшествующих. Они участвовали в войнах, работали на авариях, плавали на подводных лодках, очищали моря и реки, спасали китов. Благодаря Антонинам сохранился один редкий вид нелетающих попугаев, почти погибший было от радиоактивных выбросов в атмосферу на островах Тихого океана. Не было беды, от которой спрятались бы Антонины. И все же они не мутировали. В их роду не рождалось даже пьяниц.

Подчиненные Антонинов любили – те хорошо заботились о своих людях. Изуродованные мутацией части тела старались заменять. Антонины настаивали на лечении и сами оплачивали операции. Они принадлежали к числу идейных противников клонирования и решительно не одобряли игр с генетикой; поэтому все зависимые от них люди обходились синтетическими аналогами замененных органов.

Оруженосцы Альбина не были уродами в прямом смысле этого слова. Они родились – шесть близнецов – от женщины с двумя парами грудей и были очень малы ростом, Альбину по пояс. Когда Альбин получил известие о том, что Антонины поручают ему управление землями недавно умершего Пия Антонина, близнецы вызвались сопровождать молодого патрона. Путь предстоял неблизкий – на борей, за Арденнский лес, к большому городу Лютеции.

Шли пешком, пробавляясь охотой и гостеприимством встречных мутантов-землепашцев, чьи деревушки жались к старым римским дорогам – сперва виа Гостилия, а затем виа Фламиния Лупа. Но чем дальше дорога уводила в лес, тем реже встречались поселяне.

Эта деревня находилась в полутора септимах от предыдущей и стояла от дороги в стороне – таилась как будто. Подобное обстоятельство особенно настораживало оруженосцев. На кухне родительского дома Антонина чернявки такое рассказывали – ужас берет!

Альбин присел на корточки, разглядывая хлеб в печи. Оруженосцы беспокойно толклись у него за спиной, выстреливая взглядами сразу во все стороны. И все же, когда раздался голос, они так и подпрыгнули от неожиданности, нелепо взбрыкнув в воздухе короткими кривоватыми ногами. Потому что голос донесся сверху.

– Фью! – присвистнул некто прямо над макушкой Альбина. – Насчет хлебушка любопытствуем?

Альбин поднял голову, приветливо улыбаясь. Сверху висело непонятное существо. Точнее, оно лежало в воздухе на боку, свесив длинные пушистые уши и многочисленные одеяния, смятые в причудливые складки.

– Скорее, насчет печи, – сказал Альбин. – Она разве не на радиоактивном топливе?

– Просто на дровах, – пояснил голос. – Впрочем, древесина может быть и зараженной – ее никто здесь не проверяет… Подвиньтесь-ка, я спускаюсь.

Альбин встал, отступил на пару шагов и остановился, со спокойным любопытством наблюдая, как существо плавно нисходит на землю. Просторное покрывало у него на голове раздулось и пузырем опустилось на оруженосцев, которые тотчас с пронзительными криками начали выскакивать из-под него и разбегаться в разные стороны.

Бесформенный ком взбитой ткани зашевелился, показались длинные тонкие руки с четырьмя сросшимися пальцами – кисть напоминала рукавичку. Эти руки ловко собрали одеяние в складки, поправили пояс – и мгновение спустя перед Альбином предстала девушка в широком платье и причудливом головном уборе со свисающей фатой. То, что Альбин изначально принял за уши, оказалось толстыми русыми косами.

– О, доминилла, – вежливо промолвил Альбин и наклонил голову.

Конечно, Антонину нет надобности кланяться мутанту – это право Альбин мог отстоять, если потребуется, с оружием в руках. Однако в данном случае речь шла о прекрасной молодой женщине. О женщине с круглыми синими глазами, носом-пуговкой и забавными пухлыми губами, готовыми в любое мгновение растянуться в улыбку.

Довольная произведенным впечатлением, девушка повертела в руке пушистый хвостик косы, потом сунула его в рот и покусала – не то от смущения, не то просто по привычке.

– Мое имя Тэкла, – сообщила она. – Еще меня называют Летающая Тэкла. Это потому, что я летаю.

– Мы держим ее на прицеле! – крикнул, внезапно вынырнув из-за ближайшего дерева, один из близнецов.

Не обращая никакого внимания на возню своих оруженосцев, Альбин вступил в беседу с Тэклой. Назвал ей свое имя. Та быстро двинула бровями – сперва округлила их, затем сдвинула.

– Антонин? – переспросила она. – Из тех Антонинов? Патриций?

Альбин чуть исподлобья глянул на нее и улыбнулся. Она медленно обошла вокруг пришельца, волоча по траве подол длинного просторного одеяния.

– Ух ты! – сказала Летающая Тэкла. – Вот это да! Настоящий патриций! А ты видел Ангелов?

Альбин смутился.

– Нет, – признал он.

– Я тоже, – вздохнула Тэкла. – Но мне-то они и не явятся. Я же мутантка… нас Ангелы не очень жалуют.

– Сие доподлинно никому не известно, – проговорил Альбин. – Богословы трактуют различно.

– Надо же, патриций! – не унималась Тэкла. – А эти шмокодявки, – она качнула головой в высоком уборе в сторону деревьев, за которыми скрывались оруженосцы, – они кто?

– Свободные вассалы у меня на службе. Антонины не держат рабов.

– Ух ты! – еще раз сказала Тэкла. – А у нас тут – все что хочешь. И вассалитет, и клиентура, и рабовладение… Кто больше мутант – над тем больше всего господ. Ужас, конечно. Совет старейшин то и дело разбирается. Созывают всех на публичное освидетельствование. Подсчитывают пальцы, измеряют конечности, череп, вычисляют соотношение и соразмерность членов, на рентгене просвечивают органы… У нас один батрак после этого просвечивания мутировал просто в мясо – аппарат полная дрянь, радиоактивный…

– А для чего это – освидетельствование? – спросил Альбин.

Тэкла наморщила нос.

– Для законности, – пояснила она. – «Закон Пердарика». Не слышал? Пердарик – это был первый и самый мудрый король мутантов Арденнского леса. Потом эти законы еще по-всякому дополняли, уточняли, вписывали новые коэффициенты. В общем, сейчас это «Мутантская правда». Каждое уродство подробно описано и обладает индексом. У кого самый большой индекс – тот полный мутант и все могут им помыкать, кому как захочется. Могут даже убить. За убийство полного мутанта тебе ничего не будет.

– Как же им быть? – огорчился Антонин. – Они же не виноваты, что мутировали.

– Найти себе покровителя с маленьким индексом, – сказала Тэкла. – Пойти в батраки, клиенты или в рабы. Индекс – это все.

– Понятно, – сказал Альбин.

– Ты должен показаться нашим старейшинам, – заявила Тэкла.

– Разумеется, – согласился Альбин. Ему не хотелось быть невежливым.

– Настоящий патриций! – вздохнула Тэкла. – Можно тебя потрогать, а?

Тотчас из-за стволов высунулись оруженосцы – все шестеро. Альбин услышал характерный тихий щелчок арбалета-автомата. Тэкла тоже уловила этот звук и насторожилась.

– Это мои оруженосцы, – пояснил Альбин. – Не бойся.

Она подняла руку – Альбин ясно рассмотрел узкие и плотные розоватые перепонки между тесно поставленными тоненькими пальцами – и осторожно прикоснулась к его щеке. Щека была идеально выбрита и спрыснута отменным одеколоном. Во всем, что касается внешности, Антонин в любой ситуации должен оставаться безупречным.

Прикосновение Тэклы было шелковистым. Альбин так и сказал:

– Какие у тебя нежные руки…

Тэкла ничуть не смутилась. Повертела кисти-рукавички и так и эдак.

– Говорят, можно разрезать перепонки, – молвила она. – У нас есть одна бабка-колдовка, она такими делами занимается. Ножом чирк-чирк, потом пошепчет… только я не хочу. – Она согнула и разогнула пальцы. – Порознь, поди, будут слабенькие.

– Да нет, не очень, – возразил Альбин. И украдкой глянул на свои руки, крепкие, красивые, с печаткой Антонинов на правом мизинце.

– Все равно не хочу, – упрямо сказала Тэкла. – Ну ее, эту колдовку. У нее ножи, кстати, грязные. Она их не моет. В огонь сунет – и ладно, я сама видела.

Она взяла Альбина за руку и повела в деревню.

Альбин сразу понял, что Тэкла занимает здесь весьма высокое положение. Обитатели деревни являли собою жалкое зрелище: с деформированными конечностями, пятнами или густой растительностью на лицах, хромые, кривые, чрезмерно высокие или наоборот крошечные, – все они при виде Тэклы и незнакомца замирали на миг и склоняли головы. Карлики с арбалетами наготове спешили вслед за молодым патроном, грозно озираясь по сторонам; однако повода к решительным действиям пока не появлялось.

Домишки, как и их обитатели, производили по большей части безотрадное впечатление. Это были маленькие, черные от копоти бревенчатые сооружения с плотным мхом на крыше, крошечными оконцами и низкими дверями. На грядках перед каждым домом вызревали странные овощи – Альбин, как ни старался, не смог определить, что это.

После вчерашнего дождя повсюду стояли лужи. Спутница Антонина ничуть этим не смущалась. Она невозмутимо плыла по воздуху, поднявшись над дорогой приблизительно на локоть, так что длинное и широкое одеяние девушки оставалось совершенно чистым. К сожалению, того же нельзя было сказать о сапогах и плаще Антонина; что до оруженосцев, то коротышки забрызгались до самых бород.

Посматривая по сторонам, Альбин не мог не заметить, что здешние мутанты, несмотря на очевидное их уродство, хвори и короткий век, не выглядят страдальцами. Они вели себя как самые обычные люди, в меру довольные судьбой, в меру невезучие и отягощенные заботами, но, в принципе, поглощенные самым важным делом на земле – шествованием из начала своей жизни в ее конец.

В больших городах все обстояло совершенно иначе. В Болонье, где родился и провел первые годы Альбин Антонин, повсюду понатыкано центров биокоррекции, салонов генетической экспертизы для новобрачных, домов красоты и всевозможных школ психотренинга для мутантов. Многочисленные практикующие психотерапевты предлагали свои услуги по частичному снятию и компенсации комплексов. Антонин как-то раз пришел на занятие – любопытства ради. В группе занималось человек десять. Терапевт, с виду совершенно немутированный, активно подбадривал пациентов, а когда одна девушка, раскрасневшись, храбро сказала: «Привет! Меня зовут Корнелия, я – мутант!» – все зааплодировали. А у болонских газет то и дело возникали неприятности из-за неполиткорректных высказываний в адрес лиц с альтернативным генетическим развитием. Несколько лет назад много шуму наделали выборы в парламент Республики, когда от города Аквы Секстиевы выдвинули двухголового кандидата. «Ум хорошо, а два лучше!» – гласил его предвыборный слоган. Кандидат прошел на ура и три года пускал слюни на заседаниях. Республиканское телевидение иногда показывало его, но от комментариев благоразумно воздерживалось.

Ничего похожего на политкорректность не наблюдалось здесь, в маленькой сельской общине, затерянной в дебрях неохватного Арденнского леса. По пути Тэкла рассказывала о деревне, старейшинах и «Мутантской правде», причем в выражениях совершенно не стеснялась.

Отцами-основателями общины, согласно преданию, являлись матросы и младший командный состав одной подводной лодки. После ряда операций в Последней войне все они были списаны на берег и отправлены в несусветную глушь, подальше от цивилизации, вместе с женами, детьми и некоторым количеством семян и скота, но совершенно без средств связи. Так было надо.

По этой причине старейшины традиционно именовались капитанами, а глава совета – капитаном-командором. На флагштоке перед штаб-квартирой совета ежедневно на рассвете поднимали морской флаг. Еще тот самый, древний.

После того, как мутации стали очевидны и необратимы, в законах, управлявших жизнью общины, произошел ряд существенных изменений.

Первоначально господствовало семейное право, согласно с которым мутационный индекс высчитывался для семьи в целом. Однако это приводило к ущемлению прав отдельных лиц, почти не затронутых процессом мутации, и ограничивало их юридическую способность к заключению брака.

После трагической гибели местных Ромео и Джульетты, разлученных причудами семейного права, закон был коренным образом пересмотрен в пользу индивидуума. Это привело к большей свободе отдельной личности, которую теперь не тянули на социальное дно неполноценные родственники; однако имело следствием почти полный распад семьи, поскольку родители с высоким индексом оказывались в подчинении у собственных детей, если у тех индекс был меньше. Жены нашли управу на неугодных мужей и добивались их переосвидетельствования, после чего ловко захватывали главенство и помыкали ими до скончания дней.

– Пришли, – оборвала повествование Тэкла.

Они остановились перед флагштоком с выцветшей тряпкой, обвисшей в летнем безветрии. Сверху был водружен венок крупных мясистых цветов и длинных тонких перьев из петушиного хвоста. Вокруг флагштока полукругом были вбиты в землю бревна. К крайнему из них привешивался корабельный колокол – рында.

– Здесь и заседает наш совет, – объяснила Тэкла. – Зимой еще натягивают навес от ветра, а летом – так.

Она схватила веревку и принялась трезвонить в колокол. Стая птиц, доселе невидимых, вдруг с шумом поднялась в воздух, поорала немного и куда-то направилась.

Затем один за другим начали появляться старейшины. Всего их Альбин насчитал семь человек. Впрочем, некоторые все время то уходили, то возвращались, так что понять истинное число вершителей местного правосудия он так и не сумел.

Альбин Антонин с оруженосцами за спиной остановился под самым флагом, позволяя себя рассматривать. А посмотреть было на что. Перед мутантами стоял высокий молодой человек, крепкий, с открытым лицом. Широко расставленные светлые глаза глядят ясно, рот уверенно улыбается, темные недлинные волосы чуть вьются. По традиции Антонин носил два коротких меча за спиной, не снисходя до огнестрельного оружия. До кончиков ногтей Альбин Антонин был патриций – абсолют, величайшая драгоценность человечества.

Старейшины пришли на совет со своими подушками и каждый долго усаживался, стараясь поудобнее расположить кривые, костлявые или наоборот раздутые ноги. Согласно здешнему обычаю, мутант, не способный сидеть на земле, не может претендовать на положение старейшины.

На Альбина со всех сторон уставились глаза – желтые, серые, черные, с удлиненным зрачком, со сплошным расширенным зрачком, вытеснившим радужную оболочку, или со светящимся, как у зверя. Глаза злые, любопытные, оценивающие.

– Капитаны! – обратилась к ним Тэкла, и Альбин по ее голосу вдруг понял, что девушка сильно волнуется. – Я привела вам настоящего патриция. Это Антонин из болонских Антонинов. Мне больше нечего сказать.

От капитана к капитану прокатилась жаркая волна беспокойства. Затем один из них поерзал на подушке и обратился к Альбину, кисло улыбаясь:

– Мир тебе, патриций Антонин.

– Миром приемлю, – отозвался Альбин настороженно.

– Хм, хм! – заклохтал капитан-командор. – Мое имя Арридей. Моим предком был боцман подлодки «Геркуланум» Арридей Тармит.

– Достойное имя, – сказал Альбин.

– Хм, хм, – молвил потомок боцмана, неловко ворочаясь на скользкой шелковой подушке. – Тебе придется снять одежду, патриций. Таков закон.

– Хорошо, – сказал Альбин.

Арридей повернулся к своему соседу и что-то яростно зашептал тому на ухо. Тот сперва сморщился, затем кивнул и, поднявшись, заковылял куда-то прочь.

Альбин вопросительно глянул на Тэклу. Она чуть покраснела и тихо произнесла:

– Они хотят измерить твои параметры и сопоставить их с эталоном. Ты дозволишь?

– Это ведь очень важно? – спросил Антонин и поднес руки к горлу, чтобы развязать тесемки плаща.

Тэкла ответила странно:

– Это политика.

Вернулся уходивший капитан. С ним пришел еще один человек, горбун в заплатанных штанах, который тащил на себе деревянную статую, изображавшую человека в полный рост. Кряхтя и охая, горбун водрузил свою ношу рядом с Альбином, после чего боком двинулся прочь.

Статуя представляла обнаженного мужчину, немолодого и изрядно располневшего. Он стоял прямо, слегка даже откинувшись назад и чуть расставив мускулистые ноги. Руки с раздутыми бицепсами висели вдоль туловища. Выкаченная грудь и крепкое вместительное брюхо служили выразительными свидетельствами лихости и жизнелюбия изображенного. Обрюзгшее, но все еще энергичное лицо улыбалось застывшей улыбкой, имевшей явное сходство с жуткими ухмылками архаических божеств Крита.

– Это Аристандр Тельмесс, последний из отцов-основателей, – сказал Тэкла тихо. – Матрос второго ранга. Он был изваян незадолго до смерти, когда мы поняли, что нуждаемся в твердом эталоне для проведения дальнейших измерений и расчетов.

Вернулся горбун. Теперь он принес ларец, в котором обнаружились лента с отметками, штангенциркуль, отвес и ватерпас. Кроме того, там хранился медный корабельный компас.

Альбин, повинуясь кивку Арридея, послушно снял сагум, затем избавился от сапог, рубашки и штанов. Тэкла поднялась повыше в воздух и зависла прямо над ним. Подол ее платья щекотал Альбину ухо. За спиной Альбина шевелились и переглядывались карлики.

Арридей, сильно припадая на правую ногу, приблизился к патрицию и взял из ларца мерную ленту. Как холодная змея, лента обвила грудь Антонина, потом скользнула по руке, переползла на талию. Арридей называл цифры, и старейшины быстро наносили их на таблички, служившие для вычисления индекса. Альбин терпеливо, как породистый, хорошо вышколенный конь, сносил процедуру обмера. Закончилась она пересчитыванием пальцев на ногах и вымерением длины ногтей. Затем Арридей поднялся, держа в руке растопыренный штангенциркуль, и посмотрел Альбину прямо в лицо. Глаза старейшины побелели от ужаса.

– Одно из двух, – прошептал он. – Или ты все-таки мутант или… это полный переворот! Это катастрофа!

Альбин не спеша начал одеваться. Трое из его оруженосцев продолжали держать старейшин на прицеле, в то время как прочие подавали патрону одежду, застегивали на нем крючки и затягивали завязки. При этом близнецы сердито сопели; вслух однако пока не высказывались.

Тэкла величаво спустилась вниз. Один из оруженосцев Альбина задрал голову, следя за ней, и проговорил:

– Между прочим, патрон голоден.

– Да? – переспросила Тэкла. Ее большие губы сперва растянулись в веселую улыбку – улыбалась она причудливо, немного криво – а затем почти тотчас вытянулись трубочкой, и Тэкла несколько раз тонко, мелодично просвистела, после чего повернулась к братьям и слегка изогнула брови. Те в ответ быстро и вразнобой задвигали коротенькими мохнатыми бровками.

Вскоре показался высокий юноша в длинном сером плаще, худой и заметно кривобокий, но куда менее уродливый, нежели любой из старейшин. Он остановился у крайнего бревна и нерешительно огляделся по сторонам, а потом, заметив наконец Тэклу, быстро приблизился к ней.

– Ну вот, – произнесла она самодовольно и показала на него близнецам, – сейчас вот этот Линкест накроет стол в одуванчиковой роще и подаст хлеб, тушеного кролика с фруктами и, между прочим, пиво. Ваш патрон любит пиво?

– Он любит чистую воду, – ответили карлики почти хором.

– Вряд ли здесь найдется хорошая вода, – протянула Тэкла.

Линкест, как назвала Тэкла кривобокого юношу, тихо покачал головой.

– Он что, немой? – спросил один из близнецов.

– Просто не любит разговаривать, – объяснила Тэкла. И обратилась к Линкесту: – Для господина подашь воду, ясно тебе?

– И пиво, – добавил другой близнец.

Линкест двинулся было прочь – он ходил, чуть забирая влево и сильно размахивая правой рукой, – но тут завопил один из капитанов:

– А ну, стой! Ты, ты! Стой, мутант!

Линкест замер, стремительно и с нескрываемым страхом поглядев на Тэклу. Девушка зашумела пышными одеяниями и выступила вперед. Теперь она ступала прямо по земле.

– В чем дело, Арридей? – осведомилась она, сильно щурясь. Солнце било ей в глаза, украшения на ее головном уборе пылали.

– Пусть пока останется здесь, – повторил старейшина.

– Нет уж, пусть убирается! – крикнул другой капитан. – Живо!

Тэкла топнула ногой.

– Ну вот что! Я не позволю вам запугивать моего человека, ясно? Он пойдет туда, куда я велела, а разговаривать будете со мной. Пока что я в своем праве.

Линкест торопливо скрылся. Тэкла проводила его взглядом, а затем обратилась к Альбину:

– Тебе ведь понравился его плащ?

– Хорошая одежда, доминилла, – сказал Альбин вполне искренне.

Тэкла радостно разрумянилась.

– Я сама и пряду, и тку. Я всех своих рабов одеваю.

– О! – вымолвил Альбин.

– Да, – повторила Тэкла. – У меня их трое и все одеты – любо-дорого посмотреть.

– По-моему, ваши капитаны сильно встревожены, – вдруг сказал Альбин. – Мне это не нравится, доминилла. Я не хотел бы стать причиной беспорядков и бед.

«Встревожены» и даже «сильно встревожены» было довольно мягким обозначением для того, что творилось в штаб-квартире совета. Капитаны подпрыгивали на подушках, дергали ногами, трясли в воздухе руками и кричали, оплевывая друг друга, все одновременно.

– Уйдем отсюда, – предложила Тэкла. – Ближайшие две-три склянки им будет чем заняться и без нас.

Она хихикнула – почему-то злорадно – и заскользила по траве. Альбин и пять его оруженосцев последовали за девушкой. Шестой карлик остался, чтобы понаблюдать за старейшинами. «Как хотите, – подумал он, адресуя мысль своим братьям, – а я не доверяю этой шайке взбесившихся мутантов. Ломаного сестерция они не стоят, вот что».

Одуванчиковая роща располагалась чуть в стороне от деревни. Идти туда следовало по узкой тропе, прорубленной в густых влажных зарослях низинных трав, по сырой черной земле, которая норовила поглотить сапоги и более никогда не выпускать их из своих чавкающих объятий.

После низины тропинка взбиралась на крутой склон и буквально вытряхивала путников, как горошины из узкой горловины кушвина, на просторную светлую поляну, заросшую одуванчиками в человеческий рост. Огромные золотоволосые головы тихо покачивались, причудливо изрезанные листья стояли неколебимо – даже ветер, довольно ощутимый здесь, на открытом пространстве, был им нипочем. В этой золотой роще стоял небольшой вкопанный в землю бревенчатый стол. Линкест успел накрыть его свежей полотняной скатертью и водрузить на середину деревянный кругляшок – спил толстого ствола.

Две смешливые худышки с жиденькими косичками, обе едва четырнадцати лет, раскладывали плотные листья подорожника – видимо, это заменяло тарелки. Альбин, теперь уже кое-что понимавший в местных обычаях, отметил, что девочки одеты в платья работы Летающей Тэклы. Они утопали в море пышных складок и драпировок. Тоненькие ручки-палочки на миг высовывались из широченных рукавов, подкладывая к тарелкам ножи, после чего сразу же прятались, втягивались, как щупальца в раковину.

Посреди стола уже красовался обещанный кролик. Он был размером с полугодовалого поросенка, не меньше, с румяной корочкой и неизвестным плодом в пасти. На каждую тарелку-лист положили по круглому жесткому хлебу из очень темной муки. Из столовых приборов подали только ножи, а из напитков – обещанное пиво и воду подозрительного зеленоватого оттенка.

Альбин с восторгом угощался домашней стряпней. Карлики вели себя более сдержанно. Девочки-служаночки ограничились хлебцами, обкусывая их по краям маленькими острыми зубками. Так же поступала и Тэкла: держа круглый хлебец обеими руками, она медленно поворачивала его, всякий раз съедая кусочек, так что, уменьшаясь постепенно в диаметре, он не утрачивал идеально круглой формы. Видимо, этого требовали правила хорошего тона.

К несчастью, Альбин понял это лишь после того, как нарушил их все: смял хлебец, отрезал кусок мяса ножом (ножами принято выскабливать внутренности, облитые густой пряной подливой), утер жир с подбородка листом подорожника и выпил воды прямо из кувшина, поскольку не обнаружил ничего похожего на стаканы. Увидев, как служаночка осторожно наливает пиво Тэкле в горсти, Альбин покраснел. Тэкла переправила содержимое ладоней в рот и заметила Альбину:

– Тебе незачем стыдиться. Патриций может делать все, что захочет.

– Но я хотел бы быть вежливым, – сказал Альбин.

– Отменная стряпня, хозяйка! – вставил один из оруженосцев, и тотчас в головах всех его братьев возник образ шестого близнеца, оставшегося наблюдать за капитанами. «Надеюсь, вы там не все сожрали?» – укоризненно вопрошал он.

Альбин не был телепатом, однако это не помешало и ему вспомнить о шестом голодном карлике.

– Еще один мой человек не пообедал, – сказал он.

– Ему оставят самое вкусное, – обещала Тэкла.

– Скажи, – добавил Альбин, – кто послужил орудием Господа при создании этого превосходного обеда? Я хотел бы поблагодарить его за труды.

Тэкла высоко подняла брови, сперва округлив их, а затем переломив посередине, так что ее гладкий лоб украсился двумя подобиями стрельчатых арок. На ярком солнечном свету, в отблесках огромных пышных одуванчиков, лицо Тэклы казалось обсыпанным золотистой пудрой, а брови и тонкие волоски на лбу у основания головного убора выглядели совершенно золотыми. Кроме того, как разглядел Альбин, она действительно украшала ресницы блестящим порошком.

– Если тебе понравился кролик, благодари Линкеста, – сказала она. – Это его работа. Только будь осторожен.

Тэкла подняла руку и, согнув пальцы, подозвала Линкеста. Он за стол не садился – прятался среди густых листьев; однако жест патронессы заметил сразу и выбрался из своего укрытия.

– Прекрасный обед, – похвалил Альбин.

Линкест безмолвно закрыл глаза и залился слезами. Кончик его длинного острого носа ужасно покраснел.

– Чтобы я ни сделал, все невпопад! – огорчился Альбин. – Прости меня, Линкест, если по незнанию я расстроил тебя!

Слезы потекли еще обильнее, хотя секунду назад казалось, что это невозможно. Наконец Линкест схватил себя за щеки и бросился бежать.

Альбин теперь и сам едва не плакал.

– Что я сказал? – повторял он. – Что я сказал неправильно?

– Линкест очень чувствительный, – объяснила Тэкла немного снисходительным тоном. – Чужая доброта трогает его до глубины души, а от грубого слова он по нескольку дней хворает… К тому же, он никогда прежде не видел патриция. Удивительно еще, как он не потерял сознания, когда ты с ним заговорил.

Альбин нахмурился, побарабанил по столу пальцами.

Невесомые прислужницы Тэклы быстренько собирали со стола. От их рук исходил сильный и сладкий пивной запах.

– А пиво тоже хорошее, – сообщил один из оруженосцев Альбина громким шепотом. – Кх! Кх! Надеюсь, это никого не уронит в обморок.

«Здесь дерутся, – снова оживился в сознании своих братьев карлик-наблюдатель. – Арридей вырвал у Эфиппа клок бороды и назвал его летальным мутантом».

– Ничего сложного здесь нет, – принялась растолковывать Тэкла Альбину Антонину. – Ты патриций, соль земли, ось мироздания, образ Ангельский. Так?

– Теологически – да, – согласился Альбин. – Однако подтверждать сие надлежит ежечасно, каждым шагом и словом. Боюсь, я слишком часто ошибаюсь и совершаю недостойные поступки. Вот почему меня так огорчает, когда из-за меня печалятся другие.

– Ха! Другие! – резко выкрикнула Тэкла и взмыла над столом, а затем медленно, сминая платье в причудливые лепестки-складки, уселась обратно. – Слушай-ка меня, молодой господин! Ты видел Аристандра?

– Кто это? – Альбин чувствовал себя окончательно сбитым с толку.

– Эталон! Статуя!

– Видел…

– А теперь скажи мне, разве твои показатели не отличаются от показателей Аристандра?

– Но ведь он… немолодой… Просто – толстый!

– Ха и еще раз ха-ха! Все индексы в нашей общине высчитываются сравнительно с аристандровым эталоном. Понимаешь? Ты только подумай, Антонин, только попытайся вникнуть в происходящее – и будешь смеяться, как я! Видел моих рабов? Этих ребят никто не хотел брать под патронаж! Их едва не изгнали за пределы обитаемого мира – как безнадежных, хотя, насколько мне известно, они даже насморком почти не болеют… И все из-за индекса! Они тощие! Брюхо отсутствует, показатели 36А и 36Б как ниточка…

– Какие показатели? – переспросил Антонин.

– Бицепсы! – Тэкла похлопала себя по руке повыше локтя.

– А ты? – осторожно спросил Альбин.

– Что? – осведомилась Тэкла и опустила подбородок на сжатые кулачки.

– Ну… мне не показалось, чтобы ты могла похвалиться большим брюхом… – проговорил Альбин Антонин немеющими от ужаса губами: благовоспитанный молодой патриций, он не мог даже поверить в то, что действительно произносит вслух все эти ужасные, почти непристойные вещи.

Однако Тэкла и глазом не моргнула.

– Брюхо! Насмешил! – ответила она невозмутимо. – Ну, во-первых, я не такая уж тощая. А во-вторых, у меня другие показатели отличные: руки и ноги, например, идеальные, кроме пальцев, спина прямая… А кроме того, я умею летать, а это говорит о тайном благоволении Ангелов. Конечно, Ангелы не станут проявлять доброе отношение к мутантке в открытую, но украдкой-то они уж точно меня поцеловали!

Возразить на это было нечего. Альбин Антонин так и сказал:

– Очень может быть.

– Ну вот, – продолжала Тэкла. – Жили мы согласно нашим индексам, а тут вдруг выясняется, что все это – ложь! И искони было ложью! Что талия идеально сложенного мужчины – не 2 и 2/3 локтя в диаметре, а менее двух локтей… и так далее. Знаешь, чем это закончится? Если, конечно, мы тут друг друга не перебьем до смерти… Нашим старейшинам придется идти в клиенты к прежним своим вассалам… А кого изберут вместо прежних капитанов? Моего Линкеста, бедняжку? Если введут новый эталон, ему, с его-то показателями, светит командорство! Я же тебе говорила, это все политика!

«…В глаз Эфиппу плюнул, да так ловко! – между тем увлеченно повествовал наблюдатель. – Ой, а у Эфиппа-то, оказывается, третье веко! Вот ведь шельма! Вишь, моргает!»

– Как же мне быть? – спросил Альбин. – Ищу твоего совета, доминилла, – ты, сдается мне, умна и добросердечна.

– Возможно, и так, – не стала отпираться Тэкла. – Мой совет: держись настороже, патриций. Пусть твои вооруженные козявки ни на миг не выпускают арбалеты из лап. И сам ни к кому спиной не поворачивайся. Особенно к здешним толстякам.

«Арридея его клиенты унесли, – рассказывал шестой братец. – Уложили на носилки и утащили. Он прямо с носилок зеленой желчью в них плевался… Неугомонный! Прибежали клиенты Эфиппа и капитан-командора. Знатное побоище! Урод урода чем ни попадя лупит! Я бы парочку пристрелил, а?»

«Не смей!» – разом мысленно закричали пять близнецов.

Телепатическая связь ненадолго прервалась, после чего до братьев донеслось меланхоличное: «Шутка».

Альбин Антонин протянул к Тэкле сложенные горстями ладони.

– Не сочти за дерзость и окажи мне честь – налей доброго пива, доминилла.

Улыбаясь, Тэкла угостила его. Служаночки к тому времени уже скрылись за листьями, и оттуда лишь изредка доносилсь их почти неслышное хихикание.

К ночи вся деревня кипела и бурлила. Мужья-подкаблучники, признанные вассалами собственных жен, коль скоро те обладали могучим торсом, кое-где начали поднимать голову. В доме капитан-командора рабы взбунтовались и высекли командорова зятя, мстя за притеснения и злобные выходки. Клиенты разных патронов сходились стенка на стенку и пару раз дело доходило до поножовщины.

Тэкла устроила Альбина на ночлег подальше от деревни. Она сама отвела его за одуванчиковую рощу и расставила часовых – своего Линкеста и оруженосцев Альбина.

Карлики поглядывали на Линкеста неодобрительно.

– Ты гляди у нас, мутант, – предупредил один из них. – Может, ты и слишком гордый, чтобы с нами говорить, но увидишь кого нехорошего – кричи. Не умирай молча, ибо это будет для нас бесполезно. Кричи!

Линкест кивнул и прерывисто вздохнул.

Альбин Антонин растянулся на перине, которую приготовили для него прислужницы, укрылся одеялом с вытканными гигантскими крабами, поедающими бравых мореходов, и сладко заснул. Всю ночь часовые перекликались, подражая протяжным и тоскливым голосам ночных птиц, да еще пару раз прилетала Тэкла – посмотреть, все ли в порядке. Однако безмятежного сна молодого патриция ничто не нарушало до самого рассвета.

* * *

Когда Альбин Антонин открыл глаза, он увидел сидящую рядом Тэклу. Она терпеливо ждала его пробуждения. Растолкать патриция, естественно, никому и в голову не приходило.

Альбин поморгал, встретился с Тэклой взглядом и тотчас счастливо, светло улыбнулся. В ответ она озарилась тихим внутренним светом. Этот свет, казалось, был заключен в сокровенных глубинах ее естества; ей не потребовалось шевельнуть ни единым мускулом лица, чтобы отозваться на улыбку Антонина. Затем она негромко присвистнула, и вскоре один за другим начали сходиться карлики, а после них – бледный и замученный Линкест.

Последними прибежали девочки и принесли Альбину умываньице – большой берестяной ковш с водой и серое полотенце.

Пока Альбин умывался и завтракал печеными яблоками, фаршированными лягушачьим мясом, Тэкла летала вокруг, то и дело взмывая повыше и вглядываясь во что-то поверх деревьев. Наконец она объявила, что пора идти в деревню, пока там не начались поджоги и смертоубийства.

Появление Антонина и Тэклы со свитой не произвело поначалу большого впечатления. Некоторые местные жители сердито копались у себя в огороде, всем своим видом демонстрируя полное безразличие к происходящему. Другие яростно выясняли отношения. В иных дворах шла настоящая война толстых и тонких. По слухам, нынешней ночью двух мутантов удавили мерной лентой.

Добравшись до штаб-квартиры, Тэкла принялась отчаянно звонить в колокол-рынду. Она дергала веревку, пока пот не выступил у нее на лбу, а затем все бросила и уселась на земле. Широкий подол распростерся на два локтя вокруг. Тэкла заботливо поправила его, чтобы хорошо был виден вытканный узор – красные русалки на синих деревьях, переплетенные длинными хвостами.

Ждать пришлось недолго – обитатели деревни вскоре заполонили площадь перед штаб-квартирой. Их оказалось, по подсчетам Альбина, гораздо больше, чем могли бы вместить в себя те немногочисленные убогие жилища, которые он до сих пор увидел. Он попытался вообразить себе, в какой тесноте живут здешние мутанты, проводя долгие зимы безвылазно в маленьких закопченных домах, и ему сделалось жутко.

Между тем на народном собрании дебатировался вопрос о полном пересмотре параметров эталона. Предлагали ввести альтернативный эталон, который действовал бы одновременно с прежним, но эту идею отвергли сразу же: показатели Альбина и Аристандра взаимно исключали друг друга.

Тэкла в волнении летала взад-вперед над головами собравшихся, и одного, особо рьяно выкликавшего: «Нет Антонину», сильно лягнула ногой по макушке.

Выдвинули довольно здравую альтернативу: высчитать среднее арифметическое, особое внимание уделяя при этом не количественным показателям, а качественным, т. е. не абсолютной длине и ширине членов, но гармоническому соотношению между ними. Так, для талии объемом в 2 и 2/3 локтя предполагался идеальный рост в 3 и 2/5 локтя (аристандров эталон), а для талии в 1 и 3/5 локтя – рост в 3 и 4/5 локтя (антонинов эталон) – и так далее.

– Вы отдаете себе отчет? – надрывался Эфипп, после вчерашней схватки расцвеченный многими из цветов радуги. – К чему это приведет? Хаос! Хаос! Разруха! Одичание!

– Нужно создать комиссию! – кричал человек с непомерно длинной шеей. Кадык передвигался по его тощему жилистому горлу, как лифт по небоскребу. – Пусть все пройдут переосвидетельствование!

– Долой рабство! – орали в глубине толпы. – Даешь вассалитет!

– Все рухнет! Все пропало! – страдал капитан-командор, хлопая по бедру статую Аристандра.

Так продолжалось еще некоторое время.

Альбин чувствовал себя очень глупо и, чтобы преодолеть это чувство, начал думать о Тэкле: не подвергает ли она себя опасности, выказывая столь явную симпатию к чужаку и фактически возглавляя смуту? Он переместил перевязь с мечами на спине так, чтобы при случае сразу выхватить оружие, чуть расставил ноги – и мгновенно ему стало лучше. Во всяком случае, теперь Альбин был при деле. Карлики, щеря в бородах крупные желтоватые зубы-кубики, прикрывали ему спину и бока.

Крик стоял еще некоторое время, а затем все как-то разом сникли и начали расходиться. Тэкла величаво спустилась с небес на землю. На сей раз Антонин успел разглядеть мелькнувшую под подолом узенькую розовую пятку, и у него вдруг странно ухнуло в груди. От тела девушки исходил жар, как от зверька.

– Что случилось? – спросил Антонин. – Почему все ушли?

– Народное собрание утвердило решение совета, – сказала Тэкла. – Предстоит полное переосвидетельствование всех членов общины согласно новому стандарту Аристандра-Антонина.

– Из-за меня столько беспокойства! – расстроился Альбин Антонин. – Я всего лишь хотел купить в вашей деревне хлеба! Лучше бы я его украл!

– Ты следовал кодексу чести патриция, – утешительно молвила Тэкла.

Альбин засиял.

– Ты знаешь о Codex honorum patricii? Откуда?

– Догадалась, – вздохнула Тэкла. – Более того, хочу этим воспользоваться. Ты ведь не можешь отказать даме?

– Твоя правда, доминилла.

– Старейшины направляют меня в Могонциак с большим посланием к магистрату и уточненным индексом, который, после того, как будет окончательно рассчитан для всех параметров, получит название Lex Aristandri-Antonini и обретет силу закона.

Разговаривая, они покинули штаб-квартиру и теперь шли по деревне, не замечая более волнения, которое охватило ее жителей. Возле забора, увитого вьюнком, Тэкла неожиданно остановилась.

– Вот мой дом, – сказала она. – Не окажешь ли мне честь и не осчастливишь ли мой кров своим посещением?

Альбин заколебался. Его пугали эти похожие на капканы домишки.

Тэкла прибавила:

– Я покажу тебе мой ткацкий станок.

Альбин зажмурился и так ступил под воротца, после чего открыл глаза. Он обнаружил себя в небольшом садике. На грядках, как и везде в деревне, росли несусветные овощи с мощной ботвой. Домик в глубине сада, полускрытый яблонями с крошечными зелеными и полосатыми яблочками на узловатых ветвях, выглядел ненастоящим – игрушечным.

– За домом у меня большой участок, – похвалилась Тэкла. – Я выращиваю лен. Хочешь посмотреть?

И она побежала вперед по садовой дорожке, легко отталкиваясь от земли и чуть взлетая при каждом шаге. Антонин тяжко шагал следом. Рядом с Тэклой, хоть и помещенной внутри громоздкого сундука одеяний, он казался себе неуклюжим.

Они миновали дом и окно с резным наличником. В мутном стекле с густым радужным разводом мелькнуло невнятное лицо – то ли одна из служаночек выглянула из дома, то ли отразились проходящие мимо.

Тэкла не преувеличивала, называя свой участок большим. Это было настоящее поле. Антонин никогда в жизни не видел еще, как растет лен, и теперь был поражен открывшейся картиной: над полем, раскинувшемся на десяток югеров, словно в воздухе висели мириады крошечных голубых цветочков. Тонкие серовато-зеленые стебли были как пряжа, перепутанная, раздерганная и разбросанная на всем пространстве участка.

– Красиво! – вырвалось у Антонина. – Это удивительно и красиво!

Тэкла горделиво фыркнула.

– На время уборки я нанимаю десять человек, – сообщила она. – И хорошо плачу – полотном. Ты ведь хочешь увидеть мой ткацкий станок?

Она сунула свою маленькую горячую ладошку в руку Альбина, крепко сжала ее и потащила патриция за собой в дом.

Трудно определить, чего именно опасался Альбин. Больше всего, наверное, ему не хотелось увидеть убогую лачугу, наподобие тех мутантских нор, что встречались ему и прежде: в трущобах Болоньи, где он бывал в охране благотворительных миссий, по дороге сюда в жалких деревушках. По мнению Альбина, Тэкла не была создана для закопченных стен, низкого потолка, слепых окон и спертого воздуха. Она представлялась ему вольным дитятею эфира, подругой ветра. Было даже странно, что она не построила себе воздушного гнезда где-нибудь на дереве. Взбитые пряди льна там, за домом, только усиливали это ощущение.

Домик Тэклы оказался довольно уютным, хотя, конечно, мало для нее подходящим. Впрочем, Альбин поневоле отдал ей должное: Тэкла извлекла, наверное, все из тех небольших возможностей, что у нее имелись. Копоть на стенах была тщательно затерта, везде расставлены поставцы для лучины, кровать накрывалась красивым пологом со сценами из жизни морских гадов, а посреди низкой, но довольно просторной комнаты находился поистине царственный ткацкий станок. Он напоминал миниатюрный дворец – с множеством резных украшений, башенками по углам, утком, сделанным в форме настоящей птицы с большим клювом и рамы в виде гирлянды водных растений, так что сама работа на этом станке как бы имитировала увлекательную жизнь водоплавающей птицы в пруду, богатой рыбой и питательными жучками.

Альбин остановился перед станком, не в силах оторвать глаз от этого поразительного произведения искусства. Конечно, дома, в Болонье, ему доводилось бывать в галереях, особенно если выставку устраивал кто-нибудь из многочисленных друзей рода Антонинов. Но создания их творческого гения всегда несли на себе отпечаток особенного мутантского выверта, как будто все, что скрывала политкорректность, нагнаивалось, вызревало и лопалось, являя себя во всей красе в картинах, коллажах и композициях. Альбин не мог сформулировать для себя, что именно отталкивало его от современного искусства. Возможно, отсутствие целомудрия. Не то чтобы его так уж шокировали все эти багровые рельефные вагины, помещенные в центр картины. За подобными образами, равно как и за рассуждениями критиков об «эстетике безобразного», «манифестации постыдного» и «реабилитации запретного» Альбин угадывал нечто худшее. Он не решался говорить об этом, боясь, как бы его не обвинили в расизме по отношению к мутантам. Положение патриция – вне подозрений, выше любого суда – обязывало ко столь многому, что порой связывало по рукам и ногам и намертво затыкало рот. Любое «мне не нравится», высказанное одним из Антонинов, могло вызвать слишком сильный резонанс.

А вот станок Тэклы ему понравился. В этой вещи были цельность и гармония, несмотря на всю ее вычурность и множество мелких деталек, вроде стрекозы на одном из цветков или водомерки, заметной на водной ряби между листьями.

Альбин так и сказал:

– Очень красивый станок!

Тэкла победно улыбнулась:

– Я же знала, что тебе понравится!

– Это старинная вещь? – спросил Альбин. – Кто ее сделал?

– Линкест, – ответила Тэкла, – вот кто!

– Если введут новый индекс, ты его потеряешь, – сказал Альбин.

– Что значит «потеряю»? – удивилась Тэкла. – Не умрет же он из-за того, что ему пересчитают показатели? У нас из-за этого умер только один человек – да и то, он просто умер. Во время процедуры. Болел-болел и скончался. А Линкест совершенно здоров, могу тебя заверить.

Альбину стало неловко, но он все-таки пояснил:

– Я хотел сказать, он от тебя уйдет.

– Почему? – еще больше удивилась Тэкла.

– Не знаю… – вконец растерялся Альбин.

– Я тоже, – засмеялась Тэкла. – Послушай, о чем я хотела просить тебя, патриций. И не отказывай мне!

Альбин безмолвно приложил ладонь к груди, следя за тем, чтобы держать пальцы плотно сжатыми – дабы случайно, как бы намеком, не задеть чувств Тэклы.

– Проводи меня до Могонциака! – выпалила она. – Я боюсь идти одна, а просить охрану у наших старейшин не хочу.

– В любом случае, нам по пути, доминилла, – сказал Альбин. Его охватила радость, источник которой он поначалу даже не мог определить. – Я следую по виа Фламиния Лупа до Могонциака, а оттуда – через всю Германарику, до Матроны и Лютеции. Пий Антонин недавно скончался, и мне поручили управлять его землями.

– Ух ты! – закричала Тэкла. – Ну надо же! Вот ведь как мне повезло!

В окно и в низкую дверь всунулись сразу два карлика и с подозрением посмотрели на Тэклу.

– Она не нападает? – осведомился один.

– Брысь, – отозвался Альбин.

Карлики зловеще ухмыльнулись и скрылись.

– Я отдам распоряжения, – сказала Тэкла Альбину. – А ты пока отдыхай.

Альбин так и поступил. Весь день он то сидел, то лежал на специально принесенной перине под яблоней. Со стороны штаб-квартиры изредка доносились приглушенные вопли, похожие на шум прибоя или далекий обвал в горах, а затем все погружалось в прежнюю тишину, нарушаемую лишь протяжным, чуть воющим меканием коз. Карлики-оруженосцы кемарили поблизости с арбалетами наготове. Приходил и уходил Линкест, всякий раз с ношей в руках: то с корзиной, то с тушкой домашней птицы, то со связками плоских хлебцев, надетых на нитку. Несколько раз, беззвучно хихикая, проносились девочки-худышки.

Наконец ближе к вечеру явилась сама Тэкла и объявила, что все дела улажены. Дом, поле и станок она оставляет на все время своего отсутствия служанкам, которые теперь, в связи с происходящей реформой, получают статус полноправных девиц с дозволением заключать любой брак по их благоразумному выбору. Что касается Линкеста, то он вызвался идти с хозяйкой в Могонциак.

– Разумно, – похвалил Альбин. – Такой мастер найдет себе в городе хорошую работу. Преступно держать его в этой глуши.

Тэкла призадумалась. Неопределенная грустная мысль, как легкая тень, пробежала по ее лицу, но почти сразу исчезла.

– Странно, – молвила она, – мутанты не любят перемен и боятся их, но когда неизбежное случается, почти все примиряются с ним довольно легко…

Альбин понял, что она недоговаривает, и спросил:

– Кроме?

– Кроме идеально приспособленных к данной среде. Те сразу погибают, – сказала Тэкла. – Ответь мне, Альбин Антонин, почему патрициев считают осью мироздания? Тебя учили этому?

– Меня учили, что патриций подчиняет свою жизнь долгу, – заговорил Альбин после короткого молчания. – Он обязан служить всему остальному человечеству, в чем бы это служение ни выражалось и в какие бы уродливые и странные телесные формы ни облекалась человеческая душа. Поэтому мир в определенной степени держится на патрициях. Хоть их и немного.

– Патриции, будучи совершенными людьми, могут жить в любых условиях, – сказала Тэкла. – Вот в чем дело. Они выживают в мороз и в зной, в пустыне и влажных лесах. Они могут жить в большом городе и в одинокой пещере; им нипочем ни царский сан, ни полная зависимость от другого человека. Понимаешь меня? Патрицию открыто бытие во всей полноте, а мутанту – только часть сферы, несколько сегментов. Резкая перемена климата, ремесла, социального положения, пищевого рациона, состава воды – и мутант погибает. Вот в чем дело, Альбин Антонин.

Альбин почему-то сразу понял, что именно хотела ему сказать Тэкла:

– По-твоему, Линкест не выдержит тягот независимой жизни?

Тэкла двинула бровями.

– Если ты считаешь, что ему лучше остаться в Могонциаке, то я, пожалуй, действительно оставлю его там. Найду ему хорошего хозяина и передам из рук в руки.

– Лучше жену, – сказал Альбин.

Тэкла засмеялась, но немного натянуто. Уголки ее губ криво изогнулись.

– Можно и жену, – согласилась она.

– Добрую, – добавил Альбин.

– Добрую, – вздохнула Тэкла.

На том разговор и закончился.

* * *

Уходили перед рассветом, без лишних глаз. Тэкла быстро вывела маленький отряд из деревни обратно на виа Фламиния Лупа, показав заодно остатки древнего проселка, сейчас совершенно заросшего мхом и мелким кустарником. Некогда эта дорога была достаточной для того, чтобы разъехались две телеги, запряженные быками, – одна направляющаяся от большака в деревню, другая прочь от нее.

Антонин, следуя приглашению Тэклы, сунул пальцы в разрытый мох и пощупал твердый камень дорожной плиты. Ему казалось, что этот камень вот-вот раскроет нечто – какие-то поразительные вещи. Легионы на марше с парящими в небе серебряными орлами, медленные телеги обоза, где на смятых золотых кубках сидят красивые пленницы с распущенными волосами, отшельник с тихим лицом, невредимый посреди волчьей стаи. Все это было здесь, погребенное подо мхом.

Антонин подержал ладонь на плите, как на груди больного, словно пытался уловить биение слабеющего сердца, а затем встал и обтер руку о сагум.

Люмен только начался и обещал быть довольно теплым. Не стоило терять времени.

Тэкла шла рядом, то ступая по дороге, то чуть взмывая над ней.

– Скажи, Антонин, почему ты идешь пешком? Ведь это долго! Твое путешествие едва ли завершится и поздней осенью!

– Это традиция, – отвечал Альбин Антонин. – Патриции всегда ходили пешком. В древности они, не имея лошадей, покрывали в кратчайшие сроки огромные расстояния. Это ужасало их врагов и в конце концов бросило к их ногам и Ромарику, и Германарику. Увидишь, мы выйдем за пределы борея Арденнского леса задолго до осенних дождей. То есть, – спохватился он, – я хотел сказать, что отправлю тебе известие об этом в Могонциак.

Тэкла тихонько засмеялась. Ей была приятна оговорка Антонина.

Их окружал лес без конца и края. Мнилось, он простирается везде – в воздухе до самого неба нависали широкие властные ветви, приют для множества живых тварей, под землей, до самого средоточия тверди, переплетались суровые корни. Впереди и позади, насколько видел глаз и насколько дотягивалось чувство, были стволы, кустарники, травы, огромные папоротники, косматые лишайники – и ничего кроме этого. Человек мог противопоставить всемогущему лесу лишь свое патрицианское упорство. В противном случае ему оставалось выкопать себе нору поглубже, забиться туда и превратиться в еще одну тварь из Арденнского леса.

О здешних мутантах Тэкла знала немногое. До Могонциака было не менее дюжины дней пути – все прямо и прямо по виа Фламиния. Тэкла никогда не бывала в городе. Раз в полгода, а то и реже оттуда добирался на телеге, запряженной двумя лошаками, тамошний почтарь. Привозил вести и товары – новые лекарства, городскую посуду, книги, краску для пряжи, разные вещи, заказанные ему в прежний приезд. Почтаря – высокого старика в рваном пальто до пят – вели к кому-нибудь из старейшин, чаще всего к капитан-командору, и там несколько дней угощали и поили, выспрашивая о том, об этом. Он охотно пил и кушал и рассказывал без умолку, прерываясь только на сон.

От него Тэкла слыхала, что между ее родной деревней и Могонциаком есть еще несколько поселений, все далеко от дороги, и что мутанты там странные. Неприятные, как выразился почтарь.

А лес словно бы слушал разговоры путников, как слушал щебетанье птицы или муравьиный шорох, и безразлично шептал листвой в вышине.

Ночевали почти на самой дороге, лишь немного отойдя от нее в сторону. Тэкла забралась на ветку и растянулась там так привычно, что Альбин сразу понял: его догадка насчет воздушного гнезда, которое пристало Летающей Тэкле вместо обычного дома, была совершенно правильной. Линкест зарылся в листья у корней и тихо плакал половину никты, пока не истомился от рыданий и не впал в забытье. Карлики установили дежурство и сторожили, сменяясь, по периметру крошечного лагеря. А сам Альбин Антонин завернулся в сагум, препоручил душу свою Ангелам, тело – верным слугам и мирно проспал на земле у маленького костра.

Как только встало солнце, к патрицию подошла птица. Она спокойно приблизилась, широко расставляя на ходу короткие ноги с сильными когтями, оглядела спящего со всех сторон, а затем, решив, что он безопасен и, возможно, съедобен, аккуратно пощипала клювом за ухо. Антонин, наполовину разбуженный, засмеялся. Птица сразу отскочила, но далеко уходить она не собиралась. Встала рядом и принялась наблюдать.

А потом с ветки дерева медленно начала спускаться Тэкла. Испуганная шумом ее одежд, птица распростерла крылья и, переливаясь многоцветным оперением, взлетела. Они встретились в воздухе, задев друг друга. Птица тотчас метнулась в сторону, сверкнула, как драгоценная молния, и исчезла, а Тэкла величаво заняла ее место возле Антонина.

Альбин взял девушку за обе руки.

– Доброе утро, Тэкла! – воскликнул он счастливо. – Мир тебе.

Тэкла мгновенно озарилась ясным, радостным светом. Круглые синие глаза заполнились множеством крошечных золотых точек, а рот сморщился, складываясь бантиком, но длинные уголки его заплясали улыбкой.

– Миром приемлю, – отозвалась она полушепотом. – Ты проголодался?

Альбин озадаченно сдвинул брови.

– Я об этом как-то еще не думал, – признался он.

Тэкла распахнула глаза пошире.

– Не думал? – взвизгнула она и рассмеялась. – Да разве об этом нужно думать?

В это утро Альбин Антонин узнал о Тэкле, что она голодна почти всегда; что она просыпается от лютого голода; что она носит при себе сухарики и яблочки, чтобы постоянно поддерживать силы, иначе ей делается дурно и она начинает тосковать – не душевно даже, а всем естеством, что подчас имеет плачевные последствия как для самой Тэклы, так и для окружающих.

Альбина это позабавило и растрогало; что до оруженосцев, то они, напротив, не нашли в рассказе девушки ровным счетом ничего потешного. Хмурясь, они обменивались короткими взглядами. До сих пор им приходилось заботиться об одном Альбине, а тот был крайне неприхотлив, охотно ел любую пищу, кроме тухлой, и равнодушно переносил лишения. А вот Летающая Тэкла, прекрасно приспособленная к своей теперешней среде обитания, могла оказаться крайне капризной в отношении любых возможных перемен. И добро бы – «капризной», а то просто возьмет и помрет от незнакомой пищи! А патрон, как на грех, успел к ней привязаться!

Теперь карлики мысленно кляли – каждый себя и все вместе друг друга – за то, что отговорили Линкеста брать с собой все эти тюки и корзины с едой, которые тот напаковал накануне. Досталось и Линкесту – мог бы и объяснить, из каких соображений в разгар лета берет в лес солонину и моченые яблоки! Вчера это показалось братьям чем-то смехотворным, а сегодня… «Вздуть бы этого плаксу!» – мстительно думали карлики.

Нынешним утром отделались хлебцами, однако теперь придется уделять охоте и поиску съедобных грибов вдвое больше времени, чем прежде. Из-за этого и задержались и в путь вышли, когда солнце уже жарило вовсю, выискивая в густой листве малейшие щелочки и просовывая в них тонкие, как иглы, лучи. Желтые пятна скакали по дороге впереди путников при малейшем дуновении ветра, и тогда же длинные, бледно-зеленые лишайники, свисающие с растопыренных ветвей, как ветхие простыни, принимались шевелиться, да так сильно, будто в них запутался незадачливый бельевой вор.

Лес по сторонам виа Фламиния Лупа делался постепенно более низким и густым; дорога пошла под уклон, пока еще слабо выраженный, – впереди, возможно, еще в сотнях полетов стрелы, текла большая река, и путники вступили в ее владения. Здесь начиналась широкая влажная долина. Все чаще встречались огромные папоротники; затем начался хвощовый лес. Толстые гладкие стволы, перехваченные кольцами – черными и блестящими, словно лаковые, – и яркие зеленые мягкие иглы, каждая длиною почти в два локтя, тихо покачивались в вышине и гибко клонились над головами.

Дневной привал сделали, когда солнце набрало полную силу и жарило во всю мощь. По пути карлики успели подстрелить несколько птиц, и пока Тэкла грызла мягкие горьковатые лесные орехи, быстро ощипывали их. Они хотели было привлечь к этой работе и Линкеста, но бедный мутант не то заснул, не то потерял сознание, едва только ему дозволено было опуститься на землю и склонить голову.

Покончив с орехами, Тэкла принялась бродить вокруг в поисках ягод – ей непременно хотелось сладкого. Альбин растянулся на траве. Солнце припекало его живот и ноги, а лицо скрывалось в узорной тени папоротника. Чуть в стороне потрескивал костер, и ветерок изредка доносил оттуда запах паленого – там на вертеле жарился жирный бычачий голубь.

Неожиданно Тэкла тонко, жалобно вскрикнула. Альбин приподнялся на локтях, щурясь. Больше не доносилось ни звука, и это его насторожило.

– Тэкла! – позвал Альбин.

В густой траве всхлипнул и застонал спящий Линкест.

– Тэкла! – повторил Альбин погромче.

Хлюпнул сломанный хвощ, и сверху на Линкеста мягко упала сорванная верхушка, а вслед за нею повалилась и Тэкла. Альбин вскочил, подхватывая ее на руки. Она с трудом обрела равновесие и объявила:

– Ничего страшного – я занозила ногу!

Альбин усадил ее (Линкест так и не пробудился) и осторожно отогнул подол широкого платья. Открылись ступни – узенькие, неправдоподобно розовые, как будто светящиеся изнутри. Альбин прикоснулся к ним, благоговея. Они оказались гладкими, как атлас или шелк, и мягкими, словно лишь слегка были набиты пухом.

– Где? – прошептал Альбин. Он боялся говорить в полный голос, потому что у него внезапно перехватило горло. – Где болит?

Маленькие, похожие на маслины пальцы левой ноги зашевелились.

– Здесь.

Альбин взял ножку Тэклы в ладони и склонился над нею. Между пальцами он увидел перепонки, совсем маленькие, куда меньше, чем на руках, а у основания большого пальца сидел наглый шип. Альбин подцепил его ногтями и легко вытащил, после чего поцеловал бедную ножку.

Тэкла подпрыгнула на месте.

– Щекотно! – возмутилась она, одергивая подол.

Антонин снова улегся, заложив руки за голову. Его охватило мечтательное блаженство, и он безвольно плыл по волнам этого чувства, пока не сообразил: Тэкла прибегла к его помощи вовсе не из желания показать свои ножки – строение ее пальцев не позволяло ей вытащить занозу. Во всяком случае, сильно затрудняло. Новая сладкая волна прокатилась по Альбину, и он сам не заметил, как задремал.

Путешествие продолжили спустя полторы склянки – по отсчету времени, принятому в деревне Тэклы, или через 3/4 клепсидры, как привык измерять время Антонин. В общем, нескоро. Успели съесть бычачьего голубя и набрать орехов. Линкест был совсем плох – почти не воздал должного стряпне братьев-карликов и безмолвно тосковал, сидя чуть в стороне от трапезничающих. Однако Тэклу это, похоже, не сильно тревожило. Перед тем, как снова выступить в путь, она подплыла к нему и сказала пару слов ему на ухо, после чего Линкест немного приободрился и зашагал веселее.

Долина постепенно становилась все более сырой. По обочинам теперь тянулись болота, заросшие гигантским хвощом и высокими зонтичными растениями, чьи белые и розовые цветки источали на жаре удушающий запах. Карлики принялись от него чихать наперебой, каждый на свой особый лад:

– Пти! Пти! Пти! Пти!

– Арр-чхх! Арр-чхх!

– А-а-а… чш-ш! А-а-а… чш-ш!

– Хр-р! Хр-р!

– Чха! Чха!

– Ап… ап… ап… хи! хи!

Болото выползало на дорогу, устилая ее лазутчиками-воюнками или выплескивая поверх твердого покрытия целые озерца посреди слякотной, поросшей мхом почвы. Сапоги Антонина браво хлюпали по воде.

Затем вдруг, незадолго до заката, лес расступился, и перед путниками оказался широкий луг, поросший незабудками. Они были разлиты по сочной зелени травы, как чернила по сукну на столе, синие и фиолетовые. Низкое солнце изливало на них густой багряный свет.

Альбин подхватил Тэклу за руку и вместе с нею выбежал на этот луг. Они промчались десяток шагов и вдруг замерли: дальше луг обрывался, и начиналась широкая блестящая преграда – река. Она лежала так, словно кто-то уронил ее здесь, пролетая в вышине. Там, куда не проникало заходящее солнце, вода была черна и отражала золотые небесные полосы; в других местах сверкала красноватая рябь. У противоположного берега лежали огромные лилии ослепительного белого цвета.

Альбин почувствовал, как напряглась Тэкла. Ее рука стала влажной и несколько раз вздрогнула.

– Что это? – спросила она.

– Река, – ответил Альбин и почувствовал себя глупо.

Тэкла вдруг засмеялась, высвободилась из его рук и взмыла в воздух. Она помчалась к реке вниз, раскинув руки в широких, развевающихся рукавах и болтая на лету ногами, так что подол ее платья взлетал и подпрыгивал. Оказавшись посреди реки, Тэкла понеслась вдоль по течению и скоро скрылась из глаз, но затем Альбин услыхал ее голос, распевающий без слов победную песнь.

Карлики добрались наконец до патрона. Столпившись за его спиной, они таращились на реку, хмыкали и терзали свои бороды.

– Удивительно, – обратился к ним Альбин, – какой величественной может быть река, если освободить ее от набережных!

– Лучше бы здесь был какой-нибудь мост, – проворчал один из братьев, старательно скрывая свое восхищение прекрасной картиной.

– Мы идем по старой римской дороге, – молвил Антонин. – Я уверен, что поблизости непременно имеется мост или, на худой конец, какая-нибудь другая переправа… А где Линкест?

– Рыдает в кустах, – буркнул другой карлик.

Альбин выразительно поднял бровь.

– От восторга, – пояснил третий. – Можно подумать, у нас забот других нет, как только обижать этого мутанта!

Альбин двинул лицом, как бы сомневаясь в искренности сказанного, и тут возвратилась Тэкла. Она стремительно промчалась по склону, рухнула на незабудки рядом с Альбином и закричала:

– Красота! Красота!

Карлики бросились собирать хворост для костра.

Поиск моста благоразумно отложили на утро. Альбину, против обыкновения, долго не спалось, хотя никта уже вполне взошла на престол мироздания и возложила на свое хмурое чело алмазный венец. Тэкла свесила во сне руку с ветки дерева, где устроилась на ночлег, и просторный рукав заслонял перед глазами Антонина одну шестую звездного неба.

Альбин был взволнован увиденным сегодня, и мириады непознаваемых чувств бродили в его груди, то слепляясь в ком, приятно теснящий дыхание, то рассыпаясь на остренькие колкие блестки.

Наконец Альбин сдался на милость бессонницы, поднялся и принялся тихо бродить по берегу. Вода реки была полна таинственных всплесков. В темноте леса на противоположном берегу то и дело оживала невидимая птица – испускала гулкий звук и шумно хлопала крыльями, видимо, не сходя с места.

Вдалеке над водой разливалось тихое сияние. Оно вкрадчиво выползало из-за купы папоротников, застывших букетом на самом берегу. Альбин пошел в ту сторону, с каждым шагом примечая все новые и новые оттенки темноты. Казалось, им не будет конца.

Но вот он поравнялся с папоротниками, и тотчас позабыл обо всем прочем. Альбин Антонин увидел мост. Тусклый свет исходил от древних опор, вытекал из них, словно пот из отверстых жарою пор. Мост построили римляне, как и предполагал Альбин, и потому он уцелел, но крупные камни, скрепленные раствором, подверглись видоизменениям. Разрушительная Сила не смогла расточить их; однако ее воздействие оказалось достаточным, чтобы исказить внутреннюю структуру этих камней, сместив составляющие их элементы. Светились и лишайники, почти сплошь покрывающие мост, так что издали казалось, будто над рекой растянута кружевная шаль. Альбин любовался этим зрелищем, пока у него не защипало глаза, а после вернулся в лагерь и наконец заснул.

* * *

Переправлялись быстро. Альбин не мог знать наверняка, какое воздействие окажет светящийся мост на его спутников-мутантов, и всерьез опасался за их здоровье. Тэкла попросту перелетела через реку в стороне от моста, а карлики, повинуясь приказу молодого хозяина, с дробным топотом промчались по замшелому настилу. Линкеста Альбин перетащил за руку – измученный долгим пешим переходом, унылый мутант еле переставлял ноги.

Дорога ожидала путников сразу за мостом, как давний испытанный друг. «Ave! – словно бы говорила она. – А вот и я, ребята!»

Они доверились ей и скоро опять погрузились в неохватные дебри Арденнского леса. Низина скоро закончилась, влажные заросли по обочинам сменились ореховой рощей. Решено было остановиться и как следует запастись орехами. Индикатор, называемый по старинке cornu unicorniis, рог единорога, показывал отсутствие в здешних плодах естественных или техногенных ядов; что до радиационного фона, то он держался на стабильной отметке, хотя и несколько выше, чем хотелось бы. Линкест не принимал участия в сборе орехов – обессиленно спал. Альбин запретил своим оруженосцам трогать его и тем паче бранить. Тэкла тоже не утруждала себя работой. Перелетая от дерева к дереву, она без устали грызла орехи, пока, отяжелев, не повалилась прямо на землю, усыпанную толстым слоем прошлогодней листвы. И долго потом она лежала, бездумно копаясь в листьях, и улыбалась почерневшими от орехов губами, а Альбин смотрел на эти губы – и одним только Ангелам ведомо, о чем он думал, потому что сам Антонин сказать бы этого не смог.

* * *

За рекой местность немного изменилсь – лес сделался как будто более прозрачным и проницаемым для света, хотя по-прежнему оставался бескрайним. Два или три раза оруженосцам мерещились между стволами угрожающие фигуры, но это всякий раз оказывались грибы – бледные, на длинной тонкой ноге синюшного цвета, ядовитые даже на глаз.

Тэкла шла рядом с Альбином и напевала себе под нос:

– А-а-а…

Линкест все чаще засыпал на ходу и падал. Если карлики не успевали подхватывать его, он оставался лежать на дороге, и за ним приходилось возвращаться. Альбин высказывал Тэкле свои опасения насчет этого мутанта, но она и бровью не вела.

– Ему необходимо спать по двадцать склянок в день, – объяснила она. – Он слишком обостренно воспринимает окружающее, и это обессиливает его. Линкест ведь создает не просто какие-то там безделки, а настоящие шедевры – что, по-твоему, это ничего ему не стоит? Сейчас же его впечатления настолько сильны, что ему и двадцати склянок мало.

– Ты меня успокоила, доминилла, – искренне сказал Альбин и распорядился сделать носилки.

Теперь они продвигались быстрее и в два дня покрыли довольно большое расстояние. К рассвету третьего путники увидели впереди, с мечевой стороны дороги, странные косматые стволы. Все пространство между деревьями непрестанно шевелилось и двигалось, как живое; но что именно служило источником этого движения, никак не удавалось понять. Наконец один из братьев отделился от отряда и, чуть пригибаясь, побежал туда, а остальные приготовили арбалеты. Альбин встал так, чтобы при малейшей опасности закрыть собою Тэклу; что до Линкеста, то он продолжал спать, во сне гримасничая и беспокойно двигая руками.

Затем карлики, как один, сорвались с места и быстро засеменили вслед за братом. Последний из них повернул голову и крикнул Альбину:

– Там улитки! Много!

Тэкла чуть подпрыгнула на месте, взлетела и устремилась туда же. Альбин, уже в который раз, почувствовал себя очень глупо. Поэтому он попросту уселся на дорогу рядом с носилками Линкеста и вперился в пустоту.

Спустя недолгое время он ощутил на себе пристальный, почти гипнотизирующий взгляд, и в тревоге обернулся. Линкест – редкий случай! – пробудился и теперь барахтался, запутавшись в плащах, ремнях и жердинах, к которым его привязали. Широко распахнутые глаза умоляли о помощи.

Альбин встал и остановился прямо над носилками, рассматривая страдающего мутанта. Под этим взором Линкест оцепенел, и лишь хрящеватый нос словно хоботок сам собою шевелился на его лице. Альбин присел на корточки, расстегнул пряжку пояса, которым карлики обычно пристегивали спящего к носилкам. Взбрыкнув в воздухе непомерно длинными руками и ногами, Линкест наконец обрел сидячее положение.

– Тебе, вижу, получше? – осведомился Альбин.

Линкест тяжело задышал. Альбин прислушался к его дыханию, однако тотчас убедился, что Тэкла была права: никаких хрипов или всхлипов в этом дыхании не наблюдалось.

– Вот и хорошо, – сказал Альбин. – Пойду, пожалуй, взгляну, что там происходит.

То, что издали мнилось косматыми стволами, оказалось старым виноградником. В древности здесь росли какие-то плодовые деревья, давно одичавшие и утратившие плодовитость. Римляне, по обыкновению, пустили сюда виноград, чтобы снимать с одного сада два различных урожая. Однако впоследствии в течение жизни этого сада вмешалась Сила. И хотя Альбин, конечно, знал – как знал это любой горожанин, получивший хотя бы среднее образование, – что Сила обладает техногенной природой и никак не может быть персонифицирована (суеверия – для невежественных мутантов), ему, тем не менее, часто представлялся некий злой и любопытный гений, который здесь плюнул, там топнул и ну наблюдать за последствиями. Вот и здесь – деревья захирели, а виноград разросся. Почему? Кто ответит? Кто изыщет логику в действиях Силы?

Мертвые стволы и ветви были сплошь, во много рядов, увиты жирными лозами. Крупные виноградные листья, как отрубленные лягушачьи лапы, топорщились во все стороны. Кое-где под ними висели крохотные гроздочки зеленых ягод – не ядовитых, но очень кислых и вяжущих рот. «Кожа да кости», – как выразился один из братьев.

Ягоды – да; но листья – совсем другое дело: сочное волокнистое листвяное мясо представляло собою изысканное лакомство, особенно в кисло-сладком маринаде с лепестками чесноцвета и корешком дикорастущего тмириандра.

Однако нашлись на эти лакомые листья и другие охотники; и охотники сии не без оснований полагали, что имеют здесь куда более прав, нежели какие-то пришлецы – да сгинут они в гумусе за свое нахальство!

То были улитки.

«Экая малость!» – скажет какой-нибудь городской житель, видавший улиток только в консервной банке фирмы «Этрускделикатес».

Малость? При виде здешних улиток это последнее слово, которое придет на язык. Они были размером с хорошего лошака, со спиралевидной раковиной на спине. Похожая на башенку, она лениво раскачивалась при передвижениях раскормленного тела, мускулистого, добротно смазанного слизью, с крепкими и чуткими рожками, которые то вытягивались, то прятались – последнее более от избытка жизненных сил, ибо никакой опасности для себя улитки не замечали.

Оруженосцы разглядывали их и стремительно обменивались мыслями. Идея набить улиток и заготовить мясо впрок, завернув куски в виноградные листья, показалась чрезвычайно привлекательной. С другой стороны, карлики не вполне представляли себе, как отнесутся другие улитки к гибели своих собратьев. Ума у них, конечно, нет и быть не может; но кто поручится, что эти моллюски не ощущают себя частями единого организма? Такое иногда встречается. Взять, к примеру, самих близнецов. Если одному из них случается повредить руку или ногу, то остальные тотчас чувствуют это на себе. «Как жжение, а иногда колет», – объясняли они Альбину, которого однажды заинтересовало это явление. Что уж говорить о хворях! Свирепый грипп-сабинянка, например, скосил всех шестерых сразу, хотя в то время они находились совершенно в разных местах: двое в Болонье, один ездил с поручением на виллу, а трое сопровождали домину с юным Антонином в поездке на воды в Антиохию.

Тем временем одна из улиток отползла чуть в сторону от прочих и, протянув далеко вперед усики, ставшие от этого тонкими, принялась исследовать особо мясистый лист. Соблазнительно близко находилось ее тело, чуть подрагивающее от непрерывного сокращения и расслабления мышцы, и карликам были хорошо видны каждое бледно-зеленое пятнышко, каждый пупырышек на полупрозрачной сероватой коже.

«Пора!» – подумал один из братьев и поднял арбалет.

Шесть стрел вонзились в улитку одновременно. Она мгновенно съежилась и попыталась втянуться в раковину, но стрелы, торчащие из тела, этому помешали. Улитка вдруг застыла на месте. Раковина свесилась с ее спины набок, усики как будто выпали из головы и обвисли.

Остальные улитки остановились и повернулись в сторону погибшей. Теперь братья и Альбин увидели, как много их здесь: весь склон, сколько мог охватить взор, ожил; он был покрыт шевелящимися телами, над которыми двигались настороженные щупальца.

Прилетела Тэкла. Стоило ей задеть подолом одно щупальце, как целый лес усиков взметнулся в воздух.

– Их там тьмы! – уже издали кричала Тэкла, размахивая руками. – Весь склон, по обе стороны, и дальше! Полный виноградник!

Она увидела мертвую улитку и стремительно схватила Альбина за руку.

– Беги!

Улитки медленно, сплошной массой, накатывали со склона. Несколько их сорвалось и шлепнулось прямо на дорогу перед Линкестом. Тотчас двое братьев пустили по стреле в ближайшую, а затем, выхватив из ножен коротенькие мечи, большими прыжками подскочили к улитке и снесли ей голову.

Улиток тем временем все прибывало, и все шестеро оруженосцев уже бились с ними плечом к плечу. Улитки брызгали на них слизью, напирали, пытались сбить карликов с ног и задавить их тяжелыми телами, чтобы потом полакомиться подтухшим мясом.

Тэкла витала над головой Альбина и повторяла:

– Беги, беги!..

Альбин понимал, что она права. Патриций – слишком большая драгоценность, чтобы подвергать его жизнь такой опасности. Тем более, имеются мутанты, готовые пожертвовать собой ради него. Однако не следовало также забывать о том, что, согласно аристотелевой этике, бесчестные поступки ухудшают породу. Поэтому Альбин с двумя патрицианскими мечами вошел в круг и вместе со своими оруженосцами взялся за тяжелую работу – обрубать щупальца и головы улиток. А в центре круга обороняющихся сидел на земле Линкест, обхватив голову руками и уткнувшись лицом в колени.

Моллюски уже обступили их со всех сторон. Сколько бы их ни погибло, в конце концов кольцо сожмется, и море студенистых тел и жестких кругляшков-раковин поглотит людей.

И вдруг напор стал слабеть. Это случилось так неожиданно, что поначалу никто из обороняющихся даже не понял, что происходит. Улитки сперва замерли, а затем медленно двинулись назад. Масса словно бы втягивалась обратно на склон, ее выплеснувший. Антонин почувствовал это первым и опустил мечи, а следом за ним остановились и его оруженосцы.

Тэкла поднялась над их головами повыше и зависла в воздухе с распростертыми руками. Впереди, насколько она могла видеть, творилось нечто странное. Улитки расступались, теснясь, гулко стукаясь раковинами, наползая друг на друга. Открылся довольно широкий пустой проход. Все кругом замерло.

Карлики переглядывались недоумевающе. Альбин обтирал платком горящее лицо – он весь был выпачкан слизью.

– Что там? – спросил Альбин у Тэклы. Он сложил платок и сунул его в карман, под сагум.

– Пока не вижу…

Тэкла прищурилась, чуть приподняла плечи и беспокойно втянула в рукава ладони-рукавички. Спустя минуту и Альбин разглядел впереди плавно стекающего со склона моллюска. Эта новая, удивительная улитка была немного меньше прочих и выглядела более крепкой, не такой рыхлой и студенистой. Длинные рожки, протянутые параллельно земле, были украшены крошечными колокольчиками и бантами, раковина разрисована красными и желтыми спиралями. К усикам крепились тонкие блестящие цепочки. Сзади по земле катилась легкая бига, а в ней находился некто, ярко сверкавший на свету. Вот он повелительно поднял руку, вспыхнула винно-красная пылающая искра – быть может, камень на перстне – и улитки спокойно расползлись по всему холму, вернувшись к прежнему своему занятию.

Бига неспешно приближалась к путникам. Теперь Альбин уже ясно видел между улиточьими рогами маленькую фигурку женщины. Рост ее составлял примерно 3/7 от роста Альбина. Существа причудливее ему встречать еще не доводилось. Ее личико было похоже на мордочку белки – с маленьким скошенным подбородочком, диковатыми бусеничными глазками и вытянутыми трубочкой губками. В длинные, белые, свалявшиеся, как мох, волосы были вплетены рожки жука-рогача, вызолоченные и усыпанные крошечными рубинчиками. Длинная одежда, вымазанная золотой краской, стояла колом.

Существо остановило упряжную улитку в нескольких шагах от горы битого мяса и, приподнявшись на цыпочках, заглянуло через баррикаду тел. Затем оно несколько раз пронзительно, свиристяще крикнуло – или свистнуло, понять было невозможно. Антонин отстранил от себя своих спутников и выступил вперед.

– Мир тебе, прекрасная, – проговорил он. Лоб и щеки противно пощипывало, глаза – он чувствовал – начали заплывать. И пальцы правой руки плохо сгибались – их поразил злокозненный отек.

Женщина с лицом белки резко дернула головой, прислушиваясь к голосу Альбина. Между тем карлики с проклятиями выбирались из завала один за другим. Их физиономии, густо заросшие бородами, пострадали куда меньше, чем белокожее лицо Альбина, но все равно вид они имели весьма потрепанный: в комках слизи, тяжело переводящие дух.

От сияния, которое распространяла незнакомка, нестерпимо болели глаза, и по щекам близнецов тотчас потекли обильные слезы. Позолота и рубины отражались в крупных каплях, так что чудилось, будто карлики плачут золотом и драгоценными камнями.

Женщинка в биге чирикнула высоким, металлическим голосом. Антонин разобрал «Аракакора» и предположил, что незнакомка назвала свое имя. Он произнес длинное приветствие, включив в него свое патрицианское звание и родовое имя, – чтобы у домины Аракакоры достало времени распознать язык. Пока Альбин говорил, она внимательно разглядывала его, быстро двигая глазками. Затем выговорила отрывисто, звонко, словно щелкала орешки:

– Альбин? Антонин?

Альбин четко наклонил и тотчас поднял голову. Запряженная в бигу улитка тем временем потянулась к сочному листу. Повозка дернулась и чуть проехала вперед. Домина Аракакора покачнулась и, чтобы не потерять равновесие, ухватилась крошечными, сплошь в перстнях, ручками за край биги. На мгновение она утратила кесарскую величавость, и тут с небес – не шумя даже, а гремя накрахмаленным полотном – снизошла наконец Тэкла. Платье развевалось и как бы запаздывало, догоняя летающую свою хозяйку. Плавно опустившись прямо перед бигой, она чуть качнула высоким головным убором.

– Тэкла Аврелия Долабелла благодарит за избавление ее спутников, – молвила она милостиво и очень свысока.

Таким вот нехитрым образом Антонин и его оруженосцы превратились в скромную свиту Тэклы Аврелии. Альбина это позабавило, а карлики свирепо засопели носами.

Аракакора еще раз оглядела всех, а после произнесла краткую речь, старательно проговаривая латинские слова, – они казались слишком крупными для ее крошечного ротика и выходили оттуда с немалым усилием.

– Дикие улитки. Нет домашние. Триба Аракакора. – И она несколько раз показала направление.

Один из братьев, потоптавшись на месте, сверкнул глазами, набрался смелости и заговорил:

– Как бы узнать… можно ли дичи набрать? Зря, что ли, эдакую пропасть мяса накрошили…

Женщина несколько раз дернула личиком, бусинки-глаза, непостижимые, будто искусственные, вдруг заглянули – как показалось карлику – в самую глубину его души и быстренько все там ощупали, прикасаясь невесомо и вместе с тем болезненно.

– Мясо? – сказала она. – Взять мясо!

– Ясненько, – проговорил карлик.

Братья свалили на линкестовы носилки столько, сколько поместилось. Аракакора наблюдала за ними, изломав брови. Точнее, искривив то место на лбу, где у слабомутированных людей обычно имеются брови. Аракакора рисовала их на голой коже синей краской.

Несколько раз она украдкой поглядывала в сторону Тэклы и при этом на полузвериной мордочке маленькой возницы появлялось выражение удивленного любопытства. А Тэкла как будто сделалась фарфоровой: розовый румянец, полукружье бровей и немигающие синие глаза.

Наконец все было готово, и бига медленно покатила вперед. Братья шагали следом с горой улиточьего мяса на носилках. Альбин замыкал шествие; Тэкла парила над его головой и была совершенно совершенно недоступна.

Вдруг один из карликов остановился и вскрикнул:

– Линкеста позабыли!

С этими словами он метнулся в сторону и побежал обратно к тому месту, где произошла бойня. Линкест точно был там, погребенный под студенистыми телами. Он судорожно сжимал руками колени, все мышцы его тела были напряжены, глаза натужно выпучены. Губы – и те затвердели. Линкест был совершенно каменный.

– Ох ты, пресветлые Ангелы! – проговорил карлик сквозь зубы. – Что же с тобой делать, дурацкий мутант?

Он схватил с земли палку и огрел Линкеста по голове. Решение оказалось верным. Молодой человек обмяк, разжал пальцы, закатил глаза под веки и повалился набок, словно и сам превратился теперь в кусок улиточьего мяса – безвольный и очень-очень тяжелый.

С уханьем оруженосец Альбина подхватил его под мышки и поволок. Длинные ноги Линкеста тянулись по земле, норовя на каждом шагу вступить в длительные отношения с каждой мало-мальски выдающейся кочкой, с каждым оригинальным корнем или плетью вьюнка. К счастью, шествие, возглавляемое улиткой, двигалось очень неспешно.

Латифундия, где обитала триба Аракакоры, открылась спустя 2/5 клепсидры по болонскому счету времени. Теперь Антонин по достоинству мог оценить слово «странные», которое могонциакский почтарь относил к здешним мутантам. В глубине темной чащи на черной влажной почве в незапамятные времена выросла колония грибов. Они одеревенели не менее двух столетий назад, и каждый был высотою приблизительно в три антониновых роста. Широкие шляпки были выкрашены в красный, синий, желтый цвета; паутины и листья, столетия назад упавшие на эти шляпки, обработали специальным укрепляющим раствором, раскрасили, позолотили и посеребрили, превратив таким образом в украшения. В древесине ножки были прорублены окна, а внизу имелась низкая дверь.

Появление незнакомцев взбудоражило всю трибу. Десятки сотрибутов Аракакоры вышли встретить кортеж; множество их выглядывало в оконца или свешивалось со шляпок, и все они шумно стрекотали и цвиркали. Некоторые, явно озорничая, выкликали те латинские слова, которым, несомненно, обучил их почтарь. Тэкла возмущенно покраснела, а оруженосцы затряслись от потаенного смеха. Все, кроме того, что тащил Линкеста, – этот побагровел и непрестанно поминал то Ангелов, то три– и тетраклятого беса Долихена, благо Антонин не слышал и не мог надавать по губам за богохульство.

Жилище Аракакоры было под стать самой домине – роскошное. Самый большой гриб, вызолоченный и везде, где только можно, украшенный. Над дверью, например, были приклеены два огромных скрещенных стрекозиных крыла – на счастье; чуть выше можно было видеть засушенные лепестки и листья папоротника. Сквозь них просвечивала позолота. Окошек оказалось не одно, а целых два – толщина ножки это позволяла; оба неправильной формы.

К Аракакоре, вереща, бросились несколько мутантов. Не добежав, они остановились, будто споткнулись, и принялись с размаху кланяться, переламываясь для этого в поясе, да так, что глядеть – и то было страшно. Аракакора сошла с биги, и слуги обступили улитку. Они быстро посрывали с нее украшения, облили водой из берестяных плетеных ведер, чтобы смыть с моллюска краску и увели пастись, непрестанно при этом перецвиркиваясь.

Линкеста уложили прямо на земле, под грибом. Он умученно спал. Заметно было, как под веками двигаются его глаза.

Прочих путешественников Аракакора пригласила к себе. Тэкла отказалась и царственно поднялась на шляпку, где расположилась с наибольшим удобством. Одна из прислужниц Аракакоры вскоре выбралась туда же через маленькую дверку и стала испуганно мяться чуть в стороне от гостьи. Тэкла выждала немного, а затем велела подать горячего питья и перекусить. И началось! Одна за другой на крыше показывались служанки с забавными вытянутыми мордочками и похожими на мох волосами, которые они красили в разные цвета и заплетали в косы.

Одна принесла берестяное умываньице, другая – мягкие белые комья мха: один – десничник, другой – шуйник, третий – на случай, если у гостьи окажется еще какая-нибудь дополнительная конечность (здесь у многих имелась неразвитая третья рука, называемая трийца).

Затем настал черед горшочка с горячей лягушачьей похлебкой, горшочка с тушеным камышом, горшочка с медовым квасом и нескольких сладких травяных хлебцев.

Немного приглушенный, сюда все же доносился шум из внутренних помещений, и Тэкла прилагала немалые усилия к тому, чтобы не прислушиваться и не пытаться хотя бы в общих чертах уловить, о чем же там говорят, – этого не допускала ее гордость. Раз или два она слышала молодецкие выкрики карликов – по правде сказать, братья так орали, что пропустить их вопли мимо ушей было невозможно. А голос Альбина звучал, как всегда, спокойно и доброжелательно.

Знай Тэкла, какие неудобства испытывает рослый патриций, оказавшись внутри тесного помещения, она бы, пожалуй, подивилась его самообладанию. Ему пришлось сидеть, наклонив голову и втянув ее в плечи, – и не на тахте, а на полу. И все равно макушкой он ощущал прикосновение потолка.

Зато братья чувствовали себя в гостях вполне вольготно. Они расселись хоть и тесно, наподобие горошин в стручке, зато прямо – и даже могли при этом болтать ногами.

Их угощали печеными корнеплодами, о названии которых Альбин не решился спрашивать, и улиточьим мясом, приготовленном в особом маринаде.

Беседа клеилась не без труда. Свиристящий акцент домины Аракакоры делал ее латынь неудобопонимаемой, а болонский выговор гостей с их манерой растягивать не только гласные, но и сонорные, был, в свою очередь, труден для госпожи. Тем не менее кое-что прояснить все же удалось.

Во-первых, путешественникам давалось прелюбезное разрешение задержаться здесь на пару дней, чтобы заготовить мясо. Более того, этим займутся служанки домины Аракакоры, которые, несомненно, лучше владеют рецептурой.

Во-вторых, всех гостей приглашали на большой праздник в память Горация Коклеса, которого здесь почитали как святого покровителя всех улиток, заботящегося об их умножении и процветании. Кульминацией празднества обычно бывала грандиозная коклеомахия, Cocleomahia Magna; вот в ней-то и предлагалось принять участие воинственным карликам. Если, разумеется, Антонин даст на то соизволение.

Братья мгновенно оценили великодушие хозяйки. Им оказывали большую честь, и отказаться было бы неучтиво. Да не больно-то им и хотелось оказываться. Антонин не хуже братьев осознавал деликатность ситуации, поэтому домине Аракакоре немедленно было дано согласие близнецов и соизволение их патрона. Со своей стороны, домина вызвалась представить будущих бойцов Великому Коклеомахеру.

Антонин не без облегчения покинул палаты Аракакоры и стал одиноким лагерем отдельно, в стороне от жилых грибов. При нем постоянно находилась застенчивая девочка-прислужница, чуть кособокая из-за трийцы, которую она держала согнутой под мышкой левой руки. Девочка совершенно не понимала латыни и только тихонечко, виновато чирикала в ответ на все попытки заговорить с нею. По нескольку раз на дню она куда-то убегала и вскорости возвращалась с большим горшком каких-нибудь местных яств.

Кроме забот о пропитании такого большого гостя, были и другие. Лицо Альбина из-за отека постепенно превращалось в подушку, пальцы переставали слушаться. Сочувственно пострекотывая, девчушка обкладывала Антонина жеваными листьями. Он вскоре обнаружил, что от этих примочек ему действительно становится лучше, и с полным доверием подставлял распухшие щеки и нос. В конце концов, очень довольный, он подарил девочке красивую пряжку с камушком.

Братья-карлики тем временем спешно проходили учения под руководством младших коклеомахеров. Те показывали, как управлять верховым моллюском, демонстрировали устройство седла и пики-рогача, отрабатывали удары, предназначенные для того, чтобы разозлить улитку, но не причинять ей большого вреда. Все это было увлекательно и совершенно ново, и близнецы с огромным удовольствием погрузились в сложную науку коклеомахии. Только и слышалось:

– Выпад! Назад!

– Цывирк! Тыц-тыц!

– Руку, руку держи! Не дергай!

– Ац! Гац! Ц-ц-ц!

– Ах ты, размажь тебя по слизи…

Для предстоящего боя оградили нарочитое ристалище, везде развесили венки, цветы, крылья мертвых бабочек и все это раскрасили всевозможными красками. Для глаза, привычного к традиционным формам, вид этого ристалища представляся весьма диковинным, ибо геометрически это была крайне невнятная фигура: местами неправильный многоугольник, а местами очень кривая окружность. Для улиток – самое то.

Возле ограждения выставили бочонки с хмельным медом с кусочками воска и повесили плетеные ковши, чтобы всякий мог пить, если взбредет такая охота. Для сугубых любителей был припасен жучиный самогон. Закусок, по обычаю, не полагалось.

Альбин Антонин и Тэкла заняли места в первом ряду на жестком камышовом коврике. Кругом так и кишели другие зрители, маленькие и юркие. Стрекотание не умолкало ни на миг; с каждой новой каплей клепсидры оно делалось все громче и громче. В глазах рябило от ярких, пестрых одежд и волос, от бус из засушенных и разрисованных ягод, ореховой скорлупы и жучиных крыльев, от браслетов и поясов из позолоченного паутинного плетения, от белых и серебряных колокольчиков.

Но вот показался Великий Коклеомахер – в длинных бахромчатых одеяниях. Все три его руки были крепки и отменно развиты. Он поднял длинную трубу и трижды гнусаво и мощно протрубил в нее. И тотчас по узкому проходу на ристалище двинулись улитки. Они медленно влачили свои исполненные достоинств тела по выстланной листьями почве. Их рожки венчались специальными заостренными колпачками наподобие копейных наконечников – pilum.

Навстречу им на верховых улитках выехали шестеро бойцов. Высокие седла, укрепленные перед раковиной, украшались кистями. Сбоку имелось специальное гнездо, куда вставлялась длинная пика. С древка по всей его длине также свисали разноцветные кисти. При малейшем движении пики они начинали раскачиваться, переливаясь на солнце.

Местные умельцы разодели и приукрасили карликов, как могли, и теперь оруженосцы Альбина щеголяли в особых кирасах из виноградного листа, прошитого толстой золотой нитью. Эти кирасы изготавливались для каждой коклеомахии заново и кроме декоративной задачи выполняли еще и сакральную: они символизировали вечное обновление природы.

Скорость, с которой сближались противники, изматывала зрителей, держа их в долгом напряжении. Наконец обе вереницы улиток вползли на территорию ристалища и оказались лицом к лицу.

Направляя верховых моллюсков покалыванием особых кинжальчиков, карлики заставили их развернуться. Острия пик коснулись улиток-противниц. Те насторожились и с трудом зашевелили тяжелыми от наконечников усиками. Медленно обходя их сбоку, карлики повторили прием, все более раздражая моллюсков. Те наконец что-то поняли и заскользили навстречу надоедам.

Первое соприкосновение улиточьего pilum'а с пикой вызвало восторженные вопли зрителей, которые затем уже не умолкали. Тэкла от всей души веселилась, наблюдая это замедленное сражение. Шея у нее была коротковата и выглядела немного распухшей, но, как думалось Альбину, это ей даже шло: когда Тэкла смеялась, ее белое пухлое горло слегка вибрировало, как у голубки.

Карлики то понуждали своих улиток пятиться, и тогда наступали улитки-противницы, грозя рожками и выплевывая слизь, то сами переходили в неторопливую атаку и наклоняли длинные страшные пики.

Постепенно темп сражения ускорялся. То один, то другой моллюск пытался поддеть соперника острием под брюхо. Круглые раковины перемещались по всему ристалищу. Для тех, кто смотрел на бой издали, они были выкрашены в разные цвета, так что зрители без труда разбирались, кто сейчас наступает, а кто отходит.

Коклеомахия продолжалась чуть менее клепсидры, а затем вновь запела длинная труба, и карлики один за другим ловко попрыгали с седел вниз, держа свои пики в отставленной руке.

Тотчас через ограждение ристалища перескочили двенадцать нарядно одетых мутантов. Из-за прикрепленных к спинам пустых раковин они казались горбатыми. Их длинные волосы свободно развевались по плечам. Острыми длинными палками они выгнали улиток-противниц, а верховых принялись быстро расседлывать и мыть.

Карликов же окружили прехорошенькие девочки-мутанточки, которые смеялись, по-белочьи цокая, растрепывали волосы бойцов, возились пальчиками в их бородах, разрывали на них кирасы. Каждая, ухватив свой кусочек, уносила его с собою, а ее место тотчас занимала другая. Как понял Альбин, здесь верили, будто такой обрывок листа – наилучший талисман для плодовитости.

Наконец оруженосцы не без труда высвободились из цепких крошечных объятий и приблизились к своему патрону.

– Превосходно! – сказал Альбин. – Изумительное зрелище!

– Очень мужественное и вдохновляющее, – добавила Тэкла.

Карлики, ухая и фыркая, пошли умываться и менять одежду. Давно они так не веселились.

Кругом уже мелькали ковши с хмельным медом. Заграждение мгновенно исчезло, и радостная, пьяная толпа мутантов заполонила поляну. Молодые женщины самозабвенно отплясывали под визг каких-то деревянных духовых инструментов – таких маленьких, что они полностью скрывались в ладонях музыкантов. Плясуньи брали всеми руками свои косы и трясли ими. Так надвигались они на неженатых мужчин, а те, приняв вызов, вскакивали и шли им навстречу, также размахивая волосами. Если косы двух танцующих соприкасались, все прочие останавливались, хлопали в ладоши и испускали дружный вопль.

Тэкле танец понравился. Она чуть поднялась над землей и медленно поплыла среди веселящейся толпы, никого не задевая. Длинная коса Тэклы шевелилась в ее руках, как живая. Одного прохода достало для того, чтобы Тэкла оказалась в центре круга. Мутанты обступили летающую девушку и, хохоча, начали охоту за ее косой. Тэкла ловко уворачивалась, то отдергивая косу, то взлетая, то быстрыми мелкими шажками перебегая в сторону. Альбин один остался сидеть на циновке. Впервые в жизни он пожалел о патрицианском обычае коротко стричь волосы. А Тэкла, высоко взметнув над головой руки с извивающейся косой, раскачивалась – щит-меч, щит-меч; кружилась, да так, что коса обвивала ее запястья, взлетала и опускалась на носки. Вокруг безумствовало веселое живое море. Все тянулись к ней, свиристели, отрывисто цвиркали, верещали и цокали.

Альбин не выдержал – приблизился, раздвигая низкорослых танцоров, и обошел Тэклу кругом. Она метнула на него загадочный взор и вдруг одним молниеносным движением выдернула из косы ленту, и лавина густых, пахнущих гречихой волос обрушилась на голову Альбина и затопила его.

* * *

От поселения трибы Аракакоры можно было удобно выйти на виа Опимия Августа и добраться по ней до Августы Винделиков. Оттуда – рукой подать до Могонциака. Домина Аракакора уверяла, что виа Фламиния Лупа в этих краях совершенно испорчена и никуда не годится: ушла в болото и заросла так, что даже Мефитида Августодунская – здешняя богиня-покровительница смрадных испарений – ахнуть не успеет, как собьется с пути и сгинет в трясине.

Виа Опимия – другое дело. Ее недавно чинили.

Альбин Антонин развернул свою карту. На ней все было отмечено ровнехонько наоборот: виа Фламиния – уверенной жирной линией, а виа Опимия – пунктиром. Впрочем, с подобными казусами Альбину доводилось встречаться и раньше, поэтому он просто свернул карту и стал слушать объяснения Аракакоры. В этом ему помогали карлики, которые после коклеомахии стали гораздо лучше понимать местный язык.

Берестяные короба уже наполнялись пачками вяленого мяса, пересыпанного крупными специями – черными горошинками, красными стручками, зелеными плодами с белыми косточками, видными на срезе. Линкест, оглушенный новыми впечатлениями, просыпался на клепсидру в день и бродил, глядя на происходящее страдающими глазами, которые так и норовили закатиться под веки. Но чаще он просто спал где-нибудь под кустом.

Спящим и покинул трибу Аракакоры и так никогда не узнал, сколько усилий стоило оруженосцам продраться вместе с носилками сквозь неприветливую чащу.

– Какого Долихена нужен такой раб? – ворчал один. – От рабов должна быть польза! Он ей даже не родственник!

– Он гениальный, – сказал второй брат-носильщик. – От гениев никогда сразу пользы не бывает.

– Объяснил! – фыркнул первый. – Вон, кстати, удобная круча…

– Патрон будет против, – остановил их третий брат.

Намерения патрона всегда были безупречны и не обсуждались.

А Альбин шел себе по лесу и думал о том, какой окажется городская вилла Пия Антонина в Лютеции, которую он унаследовал. Будет ли там фонтан во дворе, как в его болонском доме? Есть ли место для занятия фехтованием или тир? Можно ли в том климате выращивать гиацинты, найдется ли хороший садовник? Богатая ли у дяди Пия библиотека или же придется выписывать книги из Лондиния и Киева и по полгода ждать возвращения нарочных?

Эти-то мысли яснее всего прочего дали понять Антонину, что он устал от долгого путешествия. А ведь проделано менее половины всего пути. Плохо, очень плохо.

В Лютеции, скорее всего, для него уже подыскали супругу. Патриции заключают браки только между собой. Священные браки – confarreatio, закрепленные церковным обрядом. Этот обычай, хоть и уязвлявший порой молодые сердца, соблюдался неукоснительно. В Ромарике и Германарике сохранилось лишь несколько чистых патрицианских родов: Антонины, Северины, Сервилианы, Цецилии Метеллы, Теодориды, Хильпериды и еще несколько. Были свои патриции и в Гардарике, например, Ольговичи, но из-за языкового барьера и несходства обычаев они редко рассматривались в качестве возможных брачных партнеров для совершеннокровных собратьев Ромарики.

Отказ патриция вступить в священный брак не приветствовался, однако был возможен – сердце ведь не камень. Правда, в таком случае холостому патрицию приходилось давать письменное обязательство сотрудничать с международными генетическими фондами. Гордые Антонины исстари чурались евгенических программ, хотя такое сотрудничество неплохо оплачивалось. Сервилианов это, например, дважды спасало от полного разорения.

* * *

Виа Опимия как будто сама собою выросла под ногами. Только что были мох, бурелом, разные кочки – и вот уже под ними прощупывается кладка, а затем трава и вовсе расступается и на поверхность выходят каменные плиты, очень ровные, словно вчера проложенные.

– Какая-то эта дорога странная, – сказала Тэкла, с недоверием притрагиваясь к ней ногой. – Как будто злая.

Она не стала никак пояснять это свое замечание, однако внутренне Антонин странным образом согласился с нею: что-то в новой дороге было не так.

– Дорога как дорога, – возразил Альбин, стараясь говорить спокойно. – Будем идти до темноты.

Никто не стал с ним спорить, однако карлики уловили в голосе патрона нотки усталости и потому весьма быстро подыскали подходящее местечко для ночлега. Споро разложили одеяла, разожгли костерок – и вот уже уютнейше поплевывает в огонь котелок с кипятком, а острый запах смятой травы полностью заглушен сытным ароматом копченого мяса и зеленых травяных хлебцев с пряностями.

Разбудили Линкеста, чтобы тот присоединился к трапезе. Он довольно долго моргал в ошеломленном безмолвии, но потом вполне пришел в себя и обильно покушал. Остальные тоже с милой душой отдавали должное стряпне сотрибутов Аракакоры, ели да похваливали.

Тем временем становилось темно, и сразу поисчезали кусты и стволы, как бы залитые чернильной кляксой. А у костра этого поначалу и не заметили. Разговор блуждал себе беспечно, не гоняясь особо за смыслом и связностью. Тэкла щурила глаза, сжав веки в ниточку, – знала, конечно, что Альбин на нее поглядывает. Линкест не то грезил, не то впал в забытье – шевелил пальцами и смотрел на них сосредоточенно. И было у костра как под оранжевым абажуром – весь мир притаился где-то там, а здесь таинственным образом царили безопасность и тишина.

Но стоило смолкнуть на миг разговору, как ночь и лес тотчас подступали к путникам, прорезали их слух долгими отдаленными криками, вползали в самую душу неприятными шорохами.

Карлики поспешно возобновляли болтовню, и ночь отходила, затаивалась поблизости, а путники вновь погружались в хрупкий уют бездомья. Они разговаривали почти всю ночь, и Альбин сам не заметил, как заснул на полуслове. Тэкла устроилась рядом с ним. Проснувшись, он увидел, что она спит себе, уложив щеку ему на ладонь. Щека была гладкая, круглая, как чашечка, – ничего более подходящего для того, чтобы лежать на альбиновой ладони, казалось, в целом-то мире не сыщется. Маленькое, совершенно круглое ушко Тэклы во сне забавно двигалось.

Альбин осторожно подменил свою ладонь шелковым носовым платком и высвободился. Лес поутру посерел, утратил всякую таинственность. Только запахи оставались тут чересчур резкими, но такое им уже встречалось.

Двое братьев спали богатырским сном – это те, кто сторожил остаток ночи. Двоих не было видно – ушли осматривать окрестность. У костра Альбин обнаружил, таким образом, только третью часть от общего числа своих оруженосцев, из коих один жарил, надев на прутик, какой-то сморщенный черный гриб, а другой беседовал с незнакомцем. При виде патрона карлик тотчас замолчал и напустил на себя угрюмость, а незнакомец поднялся, глядя прямо в лицо Альбину, нахально и вместе с тем приветливо.

При виде него Альбин вздрогнул и напрягся. Он хорошо изучил Codicillae Patricii, где перечислялись, с подробным описанием типичных внешних признаков, все оставшиеся в мире патрицианские роды. Книга, имевшаяся во владении Антонинов, считалась наиболее полной и включала в себя не только романские фамилии, но и иноземные, так что, встретив Ольговича или Мономаховича, Альбин не сделал бы ошибки.

Человек, стоявший сейчас перед Альбином Антонином, несомненно, являлся патрицием. Дело даже не в идеальном телосложении и правильности очень красивого лица. Сколько раз Альбину доводилось встречать красавчиков со страшными дефектами внутреннего развития! Старая стряпуха, чернокожая мутантка Нэб с лепешкой вместо носа говаривала, бывало, разрезав хорошую на вид картофелину и обнаружив внутри ее гниль: «Вот так и человек!..» Не счесть случаев, когда Альбин вспоминал это стряпухино присловье.

Впоследствии он научился воспринимать человека не внешне, но как бы всего целиком, в совокупности, улавливая мельчайшие особенности поведения и манеры держаться. И тогда он различал явственные следы, которые оставляет сознание собственной неполноценности.

Так вот, незнакомец не только выглядел, но и держался как истинный патриций. И тем не менее в Codicillae Patricii описание этого типа отсутствовало. Золотисто-рыжие волосы, молочно-белая кожа и прозрачные, очень светлые глаза. Рыжеватый пух на подбородке. Женственные руки. Однако несмотря на почти девичью мягкость, несмотря на преобладание белого и золотого, незнакомец воспринимался ледяным, как труп. Он улыбался – тонко, ни дать ни взять куртизанка, понявшая, что ее наружность произвела надлежащее впечатление.

– Простите мое вторжение, – заговорил он чуть развязно. – Неподалеку находится моя, знаете ли, villa rustica. Мы с друзьями охотились – здесь в изобилии водятся чудесные упитанные простосуппусы – и доезжачие заметили ваш костер…

– Если мы случайно нарушили границы ваших владений, – сказал Альбин, – то приносим всяческие извинения. Мы пользовались законом о дорогах, который позволяет любому гражданину Ромарики передвигаться по мощеной via в любом направлении и через любые территории.

– О, никаких претензий! – губы незнакомца расползлись в улыбке. – Позвольте, однако, представиться: Луций Корнелий Сулла.

Он чуть откинул назад голову, наслаждаясь эффектом, который произвело это имя.

Альбин побледнел. Повстречайся ему на дороге дьявол, он знал бы, что делать. Но как вести себя с Суллой?

Корнелии Суллы были патрициями из патрициев, много знатнее Антонинов и Цецилиев, не говоря уж о Теодоридах. Некоторое время они занимали наиболее важные посты в Генетическом Банке Ромы, но затем неожиданно для всех спутались с мутантами, выкрали важный генетический материал и часть оборудования и скрылись в Арденнском лесу. Десяток оставшихся опозоренных Корнелиев больше не претендовал на патрицианское звание. Несколько поколений, вступавших в брак с мутированными партнерами, и… «Меня зовут Корнелия, я – мутант!» – вспомнилась Альбину болонская девушка.

И вот перед Антонином стоит Луций Корнелий Сулла во всей красе, безупречный до кончиков ногтей.

– Антонин, – пробормотал Альбин.

Светлые глаза Суллы сверкнули.

– Великолепно! – воскликнул он, взмахивая при этом рукой. Жест показался Альбину театральным и вместе с тем совершенно естественным – как будто Сулла жил внутри некоей драматической постановки. – Антонин! Впрочем, именно так я и подумал.

Он улыбнулся, кратко и плотоядно, после чего уселся и вытянул ноги в сапогах, хороших, но явно не городской работы. Сулла уловил взгляд Альбина, сам посмотрел на свой сапог и повертел ногою так и эдак.

– Мутантская ручная вышивка мехом, – объявил он хвастливым тоном.

И хоть было во всем поведении этого человека из рода потерянных патрициев что-то тревожащее – как и во всей этой местности – однако его простодушное замечание вдруг совершенно успокоило Альбина. Он также устроился возле костра, и оруженосец подал ему чай.

«Слуги, слуги мои верные, – думал Альбин, посматривая на своих безмятежных карликов, – что с вас взять, коли вы мутанты… Этот Сулла даже меня ошеломляет».

А Сулла прихлебывал чай – кружку за кружкой – и бесконечно рассказывал о своей villa rustica, о своре охотничьих струфианов, которых нарочно натаскали на простосуппусов, – «умора поглядеть, как бегут во время травли: те юркают, а эти – лапой их и клювами!»; о друзьях и клиентах фамилии – «любезнейшие и приятнейшие contubernalis, хоть и мутанты»; о местных дамах – «матроны так себе, зато конкубины – медовая роса!»; наконец, о дружеских пирушках в лучших традициях Светония и Тацита: «суп из простосуппуса, ха-ха-ха!».

Сулла все говорил и говорил, и Альбин чувствовал, что начинает терять сознание. В глазах у него то темнело, то странно вспыхивало, голова мучительно тяжелела, а в ушах продолжал звучать безжалостный голос Суллы, и в одно краткое мгновение, когда сознание Альбина вдруг полностью прояснилось, он увидел прямо перед собой лицо Луция Корнелия: молочное, чуть одутловатое, красивое отталкивающей женственной красотой, сладенькое яблочной гнильцой. Ледяные глаза оценивали, ощупывали, взвешивали Альбина Антонина. Вот взгляд узких зрачков соединился со взглядом Альбина, и он все понял – его мозг словно бы прошило сапожной иглой, – но понял также, что уже поздно. «И все-таки Сулла патриций», – подумал Альбин, прежде чем над ним сомкнулись мазутные воды забытья.

* * *

Тэкла спала и видела сны. Во сне она летала, раскидывая руки и хватая пальцами облака. Отчего-то это было ей смешно, и смех наполнял все ее невесомое тело золотистыми искорками. А внизу, на земле, смотрел, запрокинув голову, Альбин. Волосы у него стояли дыбом. Когда Тэкла пролетала над ним, золотые огоньки осыпались с ее тела и дождем падали на Альбина, а он ловил их губами.

Но вот что-то изменилось вокруг них – небо ли потемнело, искорки ли погасли – только Альбин протянул к ней неожиданно руки и задвигал губами в явной тревоге. Сперва Тэкла ничего не понимала и только старательно прислушивалась, но затем разобрала: «Лети, лети прочь! Скорее, скорее!» – и пробудилась.

Вокруг ничего, вроде бы, не изменилось. В стороне догорал костер. Карлики спали у самого огня. Линкест лежал навзничь возле своих носилок. Альбин был тут же – в неудобном положении, головой на бревне, приспособленном под сиденье. Один глаз его был полуоткрыт и смотрел прямо на Тэклу – изумленно. А рядом крепко спал, разметав руки, незнакомец с золотыми волосами.

Ничего подозрительного в этой картине Тэкла не нашла. Разве что незнакомец… но он спал по-настоящему, не притворялся, это она видела ясно.

И вдруг из леса, бесшумно и все разом, выступили еще человек десять. И все они были, как зеркальное отражение, похожи на того первого, что спал у костра.

Шагая, они одновременно с тем потряхивали в воздухе руками. Поначалу это выглядело совершенно бессмысленным, но вот солнце по-особому, благодетельно-искоса, послало длинный луч, и пустой воздух заполнился множеством белесых черточек. «Сеть!» – подумала Тэкла, и тотчас стали ей понятны и недавнее сонное видение, где Антонин безголосо кричал ей: «Спасайся!», и крепкое, неестественное забытье лежащих у костра. Одинаковые между тем успели приблизиться, и расстояние от них до лагеря вдруг показалось Тэкле чересчур малым.

Шумно, как тетерка, взвилась она в воздух, поднимаясь из густой высокой травы. Тревожно забили в полете тяжелые складки ее одежды, дважды больно, как хлыст, ударила по спине коса, сверкнуло золотое шитье на головном уборе и вороте, – надвигающимся одинаковым людям взлетающая Тэкла предстала живой стрелой огня. На миг они остановились, и двое из них схватились за арбалеты. Слепя и обманывая вспышками, Тэкла метнулась в сторону, затем вдруг поднялась еще выше и, сделав стремительный зигзаг, исчезла за деревьями.

Из ее глаз неостановимо катились огромные слезы. От плача она быстро обессилела и опустилась на землю. Кругом был только лес, бесконечный Арденнский лес, и внезапно все прочие чувства Тэклы затопило ощущение огромности и древности этого леса. Этот лес был здесь всегда, с того самого дня сотворения мира, когда Бог произнес: «Сотворим деревья и составим из них леса» – или что-то в таком роде. Именно тогда из небытия, из совершенного Ничто поднялись эти деревья с рослыми гладкими стволами, сверкавшими в юном мире, как серебро, с певучими листьями, которые тотчас принялись славить Господа – бессловесно и не столь прекрасно, как Ангелы, но в полную меру своей тихой древесной души. Падение человека сделало деревья грозными, покрыло серебро их стволов темным налетом, наполнило их сердцевину гневом, и они начали отсчитывать годы человечьего бытия во грехе, и вокруг круглой, совершенной сердцевины деревьев, которая есть рай и первоначальное время, теперь нарастают, одно за другим, кривые годовые кольца.

А посреди этого неохватного разумом леса стоит Тэкла, один на один с вечностью.

О, нет! Тэкла принялась думать поскорее о существах, населяющих лес, и на ум ей стали приходить и маленькие сотрибуты Аракакоры, и разные зверьки, и вполне возможные дриады, и люди из Могонциака и Августы Винделиков – хотя бы тот же почтарь! – и… Альбин Антонин с оруженосцами и Линкестом в плену у тех, одинаковых!

Она отправилась собирать паутину, чтобы закутаться, стать незаметной и так подобраться к злодеям, которых надеялась высмотреть с воздуха.

* * *

Просыпаться с тяжелой головной болью, со скованными руками, с гирями на ногах – такого Альбину еще не доводилось. От непонятного сильного чувства у него онемели руки, помертвело лицо и стало чужим, как будто его приклеили поверх истинного альбинова лица неприятным резиновым клеем.

Карликов-оруженосцев нигде не было видно. Линкест же, как нарочно, маячил прямо перед глазами – в темном и тесном загончике с решеткой, наподобие курятника. На сей раз он не спал, жался к прутьям щекой и с тоскливым ужасом глядел наружу.

Они находились во дворе, с трех сторон обнесенном высокой каменной оградой. Четвертая представляла собою глухую стену какого-то строения. Некоторое время Альбин рассматривал ее, ни о чем определенном не думая. Ему даже вроде бы не любопытно было, кто захватил их и с какой целью. А потом в этой стене отворилась плохо заметная дверца, и двор быстро заполнился Корнелиями Суллами. И тогда Альбин подумал, что странно видеть разное выражение на совершенно одинаковых лицах.

– Клоны! – резко выговорил он.

Двое или трое улыбнулись, один нахмурился, еще один – высокомерно поднял очень светлые рыжеватые брови, прочих Альбин не видел. Они держались абсолютно не так, как близнецы-оруженосцы. Иначе. Они не телепаты, понял Альбин, хотя понимание это показалось ему в тот же миг чем-то излишним: засорять мысли клонированной нелюдью не хотелось.

Один из них взял на себя миссию говорить от лица всех.

– Альбин Антонин, из болонских Антонинов, – произнес он, и собственное имя прозвучало для Альбина неприятно и чуждо, – мы надеемся на понимание и добровольное сотрудничество.

Альбин не без труда изобразил негодование, однако лицо все еще плохо слушалось его.

Его провели в маленькую дверцу. Волоча ноги, Альбин проделал неимоверно долгий путь через двор и дальше по светлому коридору, устланному циновками. Шаги, отягощенные гирями, бухали по ним с утробным звуком. В стене через равные промежутки были сделаны застекленные ниши, и в каждом помещались гипсовые маски разных патрициев. Внизу имелись подписи. Некоторые имена были Антонину незнакомы: «Цезарь», «Скевола»; другие – очень хорошо знакомы, «Валентин», например. Один из Валентинов, некий Гай Отремуан Валентин, ровесник Альбина, жил в Болонье и как-то раз даже стал главным действующим лицом крупного скандала: его задержали во время полицейской облавы в одном злачном месте, где сходились для непотребных развлечений летальные мутанты. Историю потом пытались замять, однако удалось это не вполне, и Валентины перебрались из Болоньи в Арку Кесарийскую.

Когда Альбин останавливался возле очередной ниши, желая получше рассмотреть черты гипсового лица, Корнелии Суллы терпеливо ждали. Было очевидно, что они на самом деле предполагают впоследствии сделать его своим единомышленником.

Наконец они добрались до просторной комнаты, одна стена которой представляла собою сплошное окно, а остальные были убраны светлыми драпировками, крупными бантами, засушенными бабочками, искусственными цветами и масками для мистериальных «Песней Козлов» орфического толка.

Посреди комнаты, не приткнутый ни к стене, ни к окну, находился массивный стол, а за ним, на ложе, возлежала бесформенная туша стопроцентного летального мутанта. Ничего менее похожего на полнокровного человека Альбину видеть еще не доводилось. Он понял вдруг, что устал. Что утомлен сверх меры. Измочален всеми этими новыми эмоциями. Он был готов, как Линкест, улечься прямо на пол и, невзирая на несомненную опасность, грозящую здесь отовсюду, заснуть крепким сном – клепсидр так на восемнадцать-двадцать.

Мутант повернул тяжелую голову и устремил взгляд на закованного патриция. Лицо мутанта, подумал Альбин, само по себе подобно мистерийной маске. И опять все его существо возмутилось против необходимости размышлять на подобные темы.

– Вижу, – проскрипел голос откуда-то сбоку, не вполне с той стороны, где Альбин ожидал его услышать, – полноценный Антонин. Недурно, недурно… Хотя Цецилий был бы предпочтительнее…

Он почмокал губами – на этот раз звук исходил именно от лица мутанта – и тихо засмеялся, упруго колыхаясь на ложе.

– Я изъясняюсь посредством чревовещания, – пояснил он. – Мне так удобнее. Моя ротовая полость плохо приспособлена для членораздельной речи.

– Меня это не интересует, – выговорил Альбин, давясь каждым словом.

– Ну, ну, – молвил мутант. – Мое имя Метробиус. Как ты уже понял, патриций, я самый настоящий летальный мутант. Однако мозг мой, в сравнении с мозгом любого стандартного человека, мощнее в сотни раз. Это делает меня гением. Кроме того, теперь, благодаря новым технологиям, я бессмертен. Голый разум создает индустрию тела.

– Я же сказал, – повторил Альбин, – мне все это ненужно.

– Молчи! – прикрикнул на него Метробиус. – Говорить буду я, а ты слушай. У тебя будет время подумать.

– Архангел Михаил! – невольно вырвалось у Альбина.

Метробиус поморщился – его лицо странно перекосилось, переползло на сторону и сложилось в складки. Затем он, как ни в чем не бывало, продолжил:

– На протяжении сотни лет я вел предварительные исследования, прибегая к довольно диким и примитивным методам. Для начала я сколотил шайку мутантов, и мы промышляли к борею от Августы Винделиков. Ребята грабили и брали себе разные вещицы, а я использовал тела для своих опытов. К тому времени, когда шайка развалилась, я успел создать кое-какие методики… А потом, хвала Орфею Козлу, на меня свалилась самая настоящая удача.

– Сулла, – сказал Альбин. – Я все понял.

– Мы воспроизводим внутренние органы, используя высококачественный биологический материал и оборудование Генетического Банка Ромы, – не без гордости продолжал Метробиус. – Чрезвычайно кстати оказались и мои первоначальные наработки. Кроме того, я постоянно совершенствую технологию клонирования. Мои Корнелии Суллы живут более двадцати пяти лет.

– Двадцать пять лет! – воскликнул Альбин. – Вы положительно чудовище. Ведь это жестоко.

– Не более, чем судьба Ахиллеса или Александра, – возразил Метробиус. – Жизнь короткая, но славная.

– А от чего они умирают? – спросил Альбин.

– Смерть обычно наступает в результате злокачественного перерождения клеток, – пояснил Метробиус. – Теперь ты понимаешь, насколько важно для нашей работы твое участие. Ты позволишь нам обновить материал, создать более жизнеспособные генетические комбинации…

– Нет, – сказал Альбин. – Не понимаю.

Он представил себе эту комнату, наполненную его собственными клонами… и многое другое, и вдруг его затошнило. Альбин взялся скованными руками за горло. Один из Корнелиев, доселе безмолвно внимавших беседе, презрительно усмехнулся. Другой сердито крикнул:

– Не вздумай блевать на ковер, ты!..

Третий, ухватив Альбина за волосы, пригнул его голову. Очень близко Альбин увидел мозаичный пол и рисунок непристойной сценки, и его мучительно вывернуло прямо на прыгающих мальчиков, сложенных из разноцветных кусочков стекла. Мир закачался из стороны в сторону, перед глазами несколько раз сменили друг друга маски, Метробиус, орхидея на стене, а потом Альбин зевнул и погрузился в сон.

* * *

Невидимая в сумерках, серая тень тихо летела над деревьями. Тонкие края паутины беззвучно шевелились, окутывая фигуру неопределенностью и позволяя ей сливаться с призрачной серостью вечернего воздуха. Там, где она пролетала, воздух лишь на краткий миг сгущался, но тотчас вновь делался прозрачным. Тэкла парила, как сова, высматривая логово тех, одинаковых.

Деревья проплывали внизу, торжественным безразличным шествием, одно за другим – огромные. И везде, в листве, в стволах, между корней вели свою потаенную жизнь разные существа, но ни одно из них не замечало Тэклу.

Затем она увидела небольшую проплешину – как будто в буйных кудрях ножницами криво выхватили клок – и осторожно снизилась. Деревья здесь росли куда более молодые, и сразу бросалось в глаза, что насадили их искусственно. За деревьями перед высокой каменной оградой расстилалась вытоптанная, совершенно голая поляна, покрытая серой мягкой пылью – или, может быть, пеплом. Любой, кто вздумает пройтись по ней, неизбежно оставит следы. Даже если он хорошенько замаскируется и поползет, зарываясь в пыль, следы укажут на незваного гостя.

Тэкла раскинула руки в широких рукавах и улеглась лицом вниз на воздухе. Холодный ветер, несущий дыхание ночи, вылетал из древнего леса, щипал ноги Тэклы, обдувал ладони и студил лицо. Покачиваясь на воздушной волне, она чуть опускалась, но потом от разогретой за день почвы поднималась теплая струя, и Тэкла плавно взмывала.

Она отдыхала после долгого полета и вместе с тем обдумывала увиденное. Латифундия хорошо укреплена и наверняка охраняется – особенно теперь, после удачной операции. Проникнуть туда с воздуха для Тэклы, разумеется, не составило бы ни малейшего труда. А вот что делать дальше? Вряд ли Альбин просто так дожидается ее за этой оградой. Раз уж одинаковые посмели поднять руку на патриция, они наверняка упрячут его за семь засовов.

Тэкла перевернулась в воздухе на спину, заложила руки за голову. Теперь она глядела в стремительно чернеющее небо. Звезды зияли на нем, как булавочные уколы.

– Тэкла! – донесся внезапно с земли хриплый шепот, и после короткой паузы голос, теперь сдвоенный, повторил: – Тэк-ла! Домина!

От неожиданности Тэкла взбрыкнула ногами, разметав юбки, и провалилась вниз, однако на землю не упала – ее подхватили невидимые сильные руки.

– Близнецы! – вскрикнула она и немедленно зажала себе рот ладонью. В темноте угадалось движение. Двое из шести оруженосцев Альбина Антонина, те, что уходили в дозор, находились возле искусственных насаждений, закутанные, как и Тэкла, в паутину.

– Отойдем подальше, – сердито прошептал один, – надо обсудить наши плохие дела.

Они быстро побежали, унося Тэклу на руках, – как будто бесформенный, облепленный паутинками ком покатился по траве, быстро-быстро перебирая короткими конечностями.

Новопосаженные деревья охватили их стволами со всех сторон и стиснули. Трое спутников не без труда разместились в рощице. Тэкла устроилась на боку, как бы обвивая стволы: один – под коленками, другой – перед грудью, так что девушка вынуждена была постоянно вытягивать шею, чтобы видеть своих собеседников. Коротышкам пришлось проще – они просто поджали ноги, как бы превратившись в обрубки.

– Наши братья – там, – сказал один из них.

Тэкла фыркнула.

– Они захватили Антонина – вот что важно.

– С братьями мы можем переговариваться, – возразил второй оруженосец. – Вот что важно, домина.

– Там не менее двенадцати боевиков, – добавил первый. – Клоны. Все они – клоны Корнелия Суллы. Ихнего заправилу братья пока что не видели.

– Где они держат патрона, неизвестно, – сказал второй очень мрачно. – Их сразу разлучили. Братья полагают, патрона отвели к заправиле.

Тэкла подумала немного и заговорила:

– Они не станут причинять вред патрицию. Для них он слишком большая ценность.

– Как и для всего человечества, – сказали карлики хором.

– Судя по тому, что мы успели узнать, – произнес первый оруженосец Альбина, – здесь расположена нелегальная генетическая лаборатория… Ага! – Он помолчал, а после обратился к своему брату-карлику: – Ты разобрал имя?

– Энтропиус, – сказал брат.

– По-моему, Европиус. Они сами толком не уверены.

– Кто это – Европиус? – удивилась Тэкла.

– Наши братья считают, что это главарь, – торжественно молвил карлик.

Помолчали.

Потом Тэкла пошевелила затекшими ногами и объявила:

– Слетаю-ка я за ограду, хоть одним глазком погляжу, что там творится.

– Не слишком удачная идея, домина, – возразили карлики.

Тэкла изогнула брови – паутина на ее лице заволновалась, заколыхалась тоненькими ниточками.

– Почему это? – осведомилась девушка. – Вряд ли они там ожидают вторжения с воздуха. Люди вообще редко поднимают голову…

– Когда они подло, звероломно напали на наш лагерь, они видели, как ты улетаешь у них из-под носа, домина? – спросил один из оруженосцев.

Но Тэкла смутить себя не позволила.

– Они даже не поняли, что я такое.

Из темноты до нее донеслось раздраженное сопение.

– Патрон будет недоволен, – выговорил наконец оруженосец Альбина.

– Чем же это он будет недоволен, ваш патрон? Тем, что мы не бросили его на произвол судьбы?

– Ты не должна подвергать себя опасности, – объяснил карлик. – Патрон решительно возражал бы, будь он здесь.

– Вашего дурацкого патрона тут, к счастью, нет! – выпалила Тэкла. – Что до меня, то я сама себе госпожа! И получше некоторых! Ждите здесь.

Она осторожно выпуталась из чащи, прильнула к тонкому стволу и заскользила по нему вверх. Карлики, одинаково задрав бороды, смотрели, как над ними плывет, уходя в небо, колокол широкой юбки, в котором шевелятся, беззвучно ударяя о ворох плотной ткани, босые ноги с тоненькими перепоночками между пальцев.

Оказавшись наконец вне цепкого плена деревьев, Тэкла с облегчением перевела дух. Внизу промелькнула голая полоска земли, словно ножом рассеченная каменной оградой, – двор, открывшийся за стеной, был безотрадным продолжением того же пустыря. Строение – логово зловещего Европиуса и его подручных клонов – представляло собою сложный комплекс одно-, двух– и трехэтажных зданий. Они соединялись переходами, крытыми галереями, системой перистилей с фонтанчиками и статуями. Скупо обрызганные светом ущербной луны, синюшно и матово отливали мраморные упитанные младенцы, пухлые дельфины и недозрелые отроковицы со страшными треугольными улыбками.

Тэкла неспешно передвигалась над крышами. Дважды она заглядывала в отверстия имплювия, но внизу видела только мутную воду бассейнов, от которой поднимался резкий запах тины. В нескольких окнах тускло мерцал свет; это было в самом крайнем крыле, и Тэкла предположила, что там размещается стража. Клонов двенадцать, говорят оруженосцы. Не менее двенадцати. Она осторожно покружила над двухэтажным домом, где заметила зажженную лампу. На плоской крыше имелось широкое ложе и стоял стол для яств, сейчас неубранный. Кувшин с длинным резиновым шлангом, свисавшим из носика, напоминал кальян. В плоском блюде лежали под холодным лунным лучом пожеванные и выплюнутые яблочные кожурки. Кто бы ни был этот Европиус, решила Тэкла, одно очевидно: он тот еще тип.

Она заскользила обратно. Теперь, когда луна светила девушке в спину, она разглядела в углу двора маленький крытый загончик, и до того он показался ей вдруг жалким, что она подлетела к нему и повисла прямо перед решеткой.

Из мрака, рассеченное на пять частей, глянуло на нее бледное, искаженное лицо Линкеста. Глаза его были широко распахнуты и излучали слабенький желтоватый свет. В тесном загончике он помещался с очень большим трудом. Колени торчали выше ушей, голова ушла в плечи, руки обхватывали ступни. Покачиваясь взад-вперед, Линкест безмолвно взирал на пустой двор и глухую стену.

При виде Тэклы он застыл. Затем желтый свет в его взгляде стал интенсивнее, к изначальному цвету добавился зеленый. Между прутьями стремительно протянулись две длинных тонких руки. Тэкла взяла вздрагивающие пальцы мастера в теплую ладошку и чуть пожала, а затем отодвинула щеколду и вытащила Линкеста наружу. Теперь, когда он, беззвучно стеная и гримасничая, распрямлял ноги и выгибал спину, чтобы унять боль в пояснице, вообще делалось непонятно, как он умещался в этой клетушке.

Поразмыслив, Тэкла сказала:

– Думаю, я смогу перетащить тебя через стену. Держись-ка за мою шею, только не задуши.

Линкест с сомнением зашел своей хозяйке за спину и положил ей на плечи холодные, все еще трясущиеся руки. «Как будто лягушка по плечам скачет», – подумала Тэкла. Она напряглась и низко полетела над двором. Линкест был не слишком тяжел, но для Летающей Тэклы любой груз и нежелателен, да и непривычен. С трудом перевалив за ограду, она резко снизилась и приняла горизонтальное положение. Теперь они летели, едва не задевая рыхлую почву пустыря. К счастью, пустырь скоро закончился, и Тэкла вместе с Линкестом повалилась на траву. Он ошеломленно хватал ртом воздух и таращил глаза.

– Все, – сказала ему Тэкла. – Не знаю уж, для чего ты им понадобился, но этого им от тебя не видать.

Линкест схватился за грудь и бурно зарыдал. Тэкла потащила его за собою в лес. Он послушно шел следом, всхлипывая и натыкаясь на деревья.

Карлики выскочили, словно из засады, с двух сторон.

– Тихо! – зашипел один, а второй добавил с укоризной:

– Угомони своего раба, домина!

– Он пережил потрясение, – вступилась Тэкла.

Линкест глотал слезы и весь трясся.

– Для него вся жизнь – сплошное потрясение, – проворчал карлик.

– Ни одного гения нельзя судить как обычного человека, – назидательно произнесла Тэкла.

– Обычного! Если уж на то пошло, домина, – сказал другой оруженосец Альбина, – то ни одного мутанта вообще нельзя мерить общей мерой. У нас теперь все уникальные и неповторимые. Просто одни летальные, а другие еще на что-нибудь годятся.

– Линкест на многое годится, – сказала Тэкла.

– Да ладно, – неожиданно легко согласился карлик. – Годится так годится. Ты хоть разглядела, что у них там делается, в логове?

– Вполне. Могу нарисовать план – сверху и в проекции, – похвалилась Тэкла.

– Мы тут с братьями поразмыслили, – сказал оруженосец, – и вот что решили. Добираемся до Августы Винделиков и там ищем подмоги. Прочие вариации наших действий – с гарантией летальны.

– Дорога займет время, – возразила Тэкла. – Кто знает, что может случиться, пока мы найдем помощь в Августе! Может, мы сами…

– Дорогая домина, время – забавная штука, пока оно у тебя есть. Можешь потратить его и с толком, и без толку. Но если проклятые клоны выпустят тебе кишки, то никакого времени у тебя и вовсе не останется.

– Я могу долететь до Августы, – предложила, после короткого раздумья, Тэкла. – Ждите меня здесь, я вернусь с подмогой.

– Если только ты найдешь там помощь, – сказал один из карликов. – Сдается мне, Августа Винделиков – ужаснейшая дыра. Зря мы не пошли сразу на Могонциак.

– Мощеная дорога короче буреломной, – отозвался его братец.

– Если только на ней не устраивают засаду Корнелии Суллы.

– Справедливо.

Оба замолчали.

– Я должна хорошо выспаться, – объявила Тэкла. – Приготовьте мне удобное место. А к пробуждению – плотный завтрак. Только давайте для начала выйдем из этих лесопосадок.

* * *

Утро застало Тэклу врасплох. Только что она крепко спала, и вокруг нее колыхалась сладкая тьма – и вдруг яркий свет и громкие голоса. Она открыла глаза. Карлики сняли ветки лапника, которыми укрывали спящую, и теперь настойчиво совали ей густое варево в маленьком, чрезвычайно закопченном котелке. Тэкла разглядела мелко нарубленную траву, два или три гриба и крохотную косточку, похожую на лягушачью.

– Весьма качественная пища, домина, – заверил ее оруженосец. – Мы проверяли.

Он показал cornu unicorniis, измазанный похлебкой. Стрелка стояла довольно высоко над красной отметкой, обозначавшей границу съедобного и несъедобного.

Тэкла невозмутимо проглотила суп и действительно почувствовала себя намного лучше.

– Линкеста кормили? – поинтересовалась она, отдавая карликам пустой котелок.

Те ответили с ноткой пренебрежения:

– Спит.

– Разбудить и накормить, – распорядилась Тэкла. – А потом пусть спит себе на здоровье… Вы нашли дорогу?

Карлик махнул рукой:

– Там.

– Ну, – молвила Тэкла, поднимаясь и с удовольствием шурша юбками, – до встречи. Ждите – и смотрите же, никуда не уходите!

– Да хранит тебя святая Генофева, – сказал один из братьев, а другой сдержанно кивнул.

Святая Генофева была покровительницей всех добрых мутантов. Когда-то именно эта святая старушечка спасла свой город Лютецию от первой волны радиоактивной чумы. Вскоре после этого мощи святой были украдены и сожжены завистниками из секты «Друзья Рагнарека», и вторая волна чумы добралась и до Лютеции. Однако святая Генофева продолжала оказывать мутантам покровительство, и ее призывали в тех случаях, когда кто-нибудь из них особенно нуждался в помощи небесных заступников.

В знак благодарности за доброе пожелание Тэкла скрестила на груди ладони, а затем легко – о, как легко без ноши! – взмыла в утренние умытые росой небеса и понеслась на борей-эвр, туда, где, по указанию оруженосцев, находилась виа Опимия. Коса развевалась за ее спиной, как хвост у воздушного змея.

Один из оруженосцев так и сказал:

– Чисто дракон.

А Тэкла летела и летела, и пела красивую печальную песню:

На лошади едет мутант молодой,
Навстречу – несчастная дева.
А ива склонилась над быстрой водой,
Молись же за нас, Генофева!

«Зачем изливаешь ты слезный поток,
Чьего опасаешься гнева?»
По шумной воде проплывает листок.
Молись же за нас, Генофева!

«Проклятием стало рожденье мое,
Я семя негодного сева!»
И волны сомкнулись над телом ее…
Молись же за нас, Генофева!

– О, нет! – оборвала Тэкла саму себя, – это уж слишком грустно! Ух, дурацкие карлики!

А день мчался ей навстречу, такой солнечный и радостный, что здесь, между упругой синевой небосклона и живой зеленью леса, не было места ни печали, ни даже воспоминанию о ней.

Прекрасная Тэкла ужасно промокла,
Вода затекла ей за ворот салопа,
А струи дождя жалят зло и жестоко,
Как Оккама нож, как скрамАсакс Дамокла,
Монокль, кокошник – все противно и сыро,
Зато даже мокрая Тэкла красива!

Вот такой панегирик написал однажды Линкест, когда Тэкла возвратилась домой мокрая до нитки и весьма огорченная этим. А сейчас-то и подавно печалиться не о чем! Подумаешь – клоны, подумаешь – Европиус! Сейчас ей думалось: все это раз плюнуть и полная ерунда.

Ей было жарко в груди от любопытства. Каким-то окажется город! Настоящий каменный город, Августа Винделиков, где дома стоят вплотную друг к другу, а люди носят деревянные башмаки, потому что во время дождя вода там не впитывается землей, а носится взад-вперед по каменной мостовой.

* * *

Все происходящее с ним было для Альбина Антонина настолько в диковину, что он даже толком не знал, как к этому относиться. Точнее, рассудком он понимал: следует возмущаться, негодовать и так далее; но душа его уподобилась битком-набитой дорожной корзине, куда ни за что уже не помещается очередной предмет, да еще такой громоздкий. Поэтому он безразлично озирал помещение, в котором пришел в себя. Оно выглядело так, словно не имело ни окон, ни дверей. По стенам висели голографические картины довольно сладенького стиля – Альбин находил его тошнотворным – из которых можно было почерпнуть немало сведений об увлекательной жизни сатиров и сатиресс. Ложе, где обнаружил себя Альбин, было вполне удобным, разве что мягковатым для него, привыкшего спать на досках и тоненьком тюфяке – этого требовали заботы об осанке. Зеркальный потолок отражал на удивление жалкого Альбина, со взъерошенными потными волосами и детской растерянностью во взгляде.

Этого же Альбина разглядывали через прозрачный пол Метробиус и один из Сулл – Гней Корнелий.

Будучи в своем роде эстетом, Метробиус любил штучную работу и никогда не создавал Сулл свыше имеющегося количества личных имен, а их, как известно, не то четырнадцать, не то пятнадцать: Гай, Луций, Гней, Авл – и так далее. Так вот, сейчас при нем находился Гней – старый и умный; срок эксплуатации его тела должен был завершиться уже нынешней зимой, может быть, весной – но никак не позже. Это придавало общению с ним изысканный оттенок грусти.

– Что скажешь об этом Антонине? – обратился к нему Метробиус.

Сулла холодно глядел в пол, между своими широко расставленными ногами в домашних сандалиях.

– Он получил тщательное воспитание, – произнес Сулла бесстрастно. – Скромен, осведомлен в проблемах морали. Тверд в своих ошибочных убеждениях.

– Различаешь ли ты в нем что-либо полезное, мой Гней? – продолжал Метробиус, невесомо поглаживая этого Суллу по спине.

– Он довольно глуп, – сказал Сулла. – Точнее, не изощрен в умственных упражнениях. По-моему, его мыслительный процесс сводится к сопоставлению реальных жизненных явлений с некими жестко установленными правилами. Он как бы накладывает готовое лекало и смотрит – где расхождения с образчиком.

– Превосходно! – Метробиус заколыхался на ложе и вытянул губы трубочкой, показывая, что желает пить. Сулла подал ему кувшин с сильно разбавленным вином из местного сорта шампиньонов. Метробиус втянул в себя немного кисловатой жидкости и заметил: – Плесень, а как освежает!

– Жизнь – это парадокс, – согласился Сулла.

– Смерть – тоже, – сказал Метробиус и опять погладил его по спине.

Альбин Антонин представлял для него проблему – если можно так выразиться, проблему с довольно богатым содержанием. Его тело, совершенное тело патриция, источник полноценного генетического материала, могло быть использовано двояко, то есть либо в живом виде, либо в законсервированном. Живое было предпочтительнее, но, к сожалению, Антонин – такой, каков есть, – к сознательному сотрудничеству практически непригоден. А холодильных камер надлежащего качества в лаборатории недостаточно – их хватает только для хранения компонентов Суллы.

– Следовательно, – произнес Метробиус, продолжая вслух начатую мысль, – придется содержать его под усиленной охраной, покуда мы частично не переоборудуем хранилища. Вероятно, придется сократить число Сулл – а это очень жаль…

Гней Корнелий Сулла пожал плечами.

– Как сказать. Серия Постумиев крайне неудачна, – заметил он как бы между делом. – Да и Авлы несколько подкачали.

Метробиус поглядел на своего собеседника тем пронзительным взором, который заставлял предполагать, будто в недрищах своей туши он скрывает, по меньшей мере, ядерный реактор – такая в нем заключалась мощь.

– Ты называешь мою работу неудачной, любезный Гней Корнелий?

– Не столько работу, патрон, сколько комбинацию наличных генов, – не смутился Гней Корнелий.

Метробиус опять заворочался, с усилием переваливаясь на подушках.

– Ах, как я все это люблю, – заклокотал голос из его утробы, – интриги, лесть, подкапывание друг под друга… наушничество, доносы… Я чувствую себя нужным.

– Это полностью соответствует истинному положению дел, патрон, – отозвался Гней Корнелий. – Вы остро необходимы человечеству.

Неожиданно огромное лицо Метробиуса исказилось, сползло к уху; оттуда волна складок побежала вверх, ко лбу; маленький рот приоткрылся и округлился, как у рыбы.

Гней Корнелий нажал кнопку звонка, и в комнату поспешно вбежали юркие маленькие человечки. Сложением и повадками они отчасти напоминали сотрибутов домины Аракакоры, однако их мордочки представляли собою искаженные подобия все того же лица Луция Корнелия Суллы. Они подняли вокруг страдающего Метробиуса лихорадочную суету. Один торопливо жевал вареное мясо и выплевывал кашицу в специальную ложечку с длинной ручкой; другой вкладывал пищу в рот патрона; третий разводил грибной самогон; а еще двое стояли наготове с салфетками. С тонкой улыбкой на красивом лице Гней Корнелий Сулла покинул апартаменты патрона.

Говоря об интригах, Метробиус был совершенно прав: среди клонов постоянно велась глухая борьба за превосходство. Ядовитое наследие Суллы прорастало из его генов, неистребимое, как лебеда. Так, Гнеи, как правило, славились изворотливостью и даже некоторой извращенностью ума; Гаи – политиканством (один из них, например, организовал довольно бессмысленный «заговор гардеробщиков», окончившийся большими казнями); Авлы – присловьем «понять – значит разрушить»; Постумии – склонностью к необдуманным предательствам; Луции – эстетизмом запросов и нечеловеческой жестокостью – иными словами, у каждой серии клонов имелись свои характерные особенности.

Клоны образовывали группы и коалиции. Например, Гаи традиционно объединялись с Луциями, а Титы и Публии то входили в их союз, то хранили нейтралитет – здесь поколение на поколение не приходилось. Вообще же властолюбие отличало практически каждого потомка Луция Корнелия Суллы, диктатора. Исключение составляли лишь Сексты: всем радостям земным они неизменно предпочитали изобилие пищи и, неправильно трактуя выражение «короткая, но славная», добавляли: «живем один раз».

И вот сейчас на знакомой, хоженой-перехоженой шахматной доске неожиданно появилась новая фигура – этот Антонин. Фигура тяжелая, важная, но слабая, лишенная инициативы. Следовало хорошенько подумать над тем, как ею воспользоваться.

Конечно, патрон совершенно прав: идеальным выходом стало бы склонить Антонина к сотрудничеству, хотя бы неполному. Никто не потребует от него ничего недостойного, такого, что нанесло бы ущерб чести патриция. Нет. Но… одних ногтей и волос с него можно настричь на целую армию. А лабораторные опыты по скрещиванию генов, а экспериментальные партии Антонинов Сулланов!.. От Антонина требовалось бы лишь одно: постоянно находиться в латифундии и жить там поживать в свое удовольствие. А поскольку он патриций, то и жить ему предстоит весьма долго.

Разумеется, оказавшись в подобных условиях, Антонин скоро заведет себе фаворитов и тайных клиентов; они будут оказывать друг другу различные взаимные услуги… Перспективы, что и говорить, открываются масштабные. Следует лишь не терять времени и до того, как Метробиус произведет первое пробное расчленение, постараться наладить с этим патрицием контакт.

* * *

Августа Винделиков оказалась городом не то чтобы большим, но расползшимся, точно раздавленная жаба. Центральная ее часть, как и представлялось Тэкле, была замощена веселеньким разноцветным булыжником, а перед ратушей даже подметали; но все прочие части города хорошо если имели деревянные мостки. Дома лепились друг к другу и были преимущественно из бревен. Везде висело на веревках белье – очень плохой выделки, из дрянной ткани, – как будто в чумазой Августе Винделиков хозяйки только тем и занимались, что пытались оттереть с одежды грязь. Не очень-то у них это получалось, да что взять с города, где по улицам ходят гуси и козы.

Многое виделось здесь Тэкле чудным и странным, так что первое время ходила она взад-вперед по главной улице, рассекающей Августу Винделиков с борея на нот, и не знала, на что решиться. Ей требовалось сперва хотя бы немного привыкнуть ко всему этому.

Улица носила название виа Принципалис. Ближе к борею на ней находилась каменная базилика с простым четырехугольным крестом на крыше. Она наполовину вросла в землю и покрылась густым темным мхом, а на крыше вокруг креста росли красные грибы. На праздник Иоганна Баптиста их торжественно освящали, и тогда они переставали быть ядовитыми, а напротив – становились целебными. Кусочки этих грибов раздавали страждущим и все случаи исцелений тщательно записывали в большую книгу с кожаными листами.

Ратуша находилась на перекрестке, там, где виа Принципалис пересекала виа Претория, ориентированная строго с зефира на эвр. Перед ратушей имелось старое каменное изображение видного мужчины. Он был изваян в полный рост, высокий, широкоплечий, в юбке, нарезанной на полоски, в солдатских сапогах с узорными голенищами и отрезанными носками, из которых торчали мощные, правильно очерченные пальцы. Крепкую грудь облегала кираса с круглыми значками в виде льва, помещенного в центр солнца, а голову венчал высокий шлем, лихо сдвинутый на затылок. Словом, это был великолепный человек, истинный патриций, сияющий, словно дневное светило в самом расцвете люмена.

Статуя потрясла воображение Тэклы – преимущественно тем, что была по меньшей мере на 4/7 выше Альбина Антонина. Девушке подумалось, что это – здешний эталон; а если она не ошиблась, то в сравнении с подобным эталоном Альбин не представляет ни малейшей ценности. Такое предположение чрезвычайно ее смутило, и она решительно не представляла себе, как же поступить. Куда в первую очередь обратиться – в ратушу или в церковь?

Наконец Тэкла приняла решение и направилась к базилике, предполагая, что здание принадлежит Объединенной Мутантской Церкви. «Объединенные мутанты» хоть и слыли довольно нудными буквоедами, зато столь же тщательно трудились на ниве милосердия, фиксируя каждое свое доброе деяние, дабы в конце времен торговаться за место в раю с фактами и цифрами на руках. Тэкла встречала их как-то – они приходили в деревню – кажется, из Августы Треверов; очень много говорили непонятного и раздавали красивые картинки с поучениями, например: «Вынь бревно из глаза ближнего», «Отруби согрешившую руку» – и так далее.

Базилика, даже в своем теперешнем состоянии, выглядела очень величественно. Она как будто не уходила в землю под гнетом времени и разрушений, но, созревая в сокровенных глубинах, выпрастывалась из нее, неудержимо, как растение. Чем дольше смотрела на базилику Тэкла, тем больше трепета вызывало у девушки это древнее строение, и в конце концов она так самое себя запугала разными мыслями, что готова уже была бежать и лететь прочь что есть силы; но тут отворилась низенькая, подпиленная у порога дверь, и показался старенький сморщенный мутант в толстом коричневом плаще с капюшоном. Тэкла отпрянула, испуганная этим неожиданным появлением, однако затем быстро взяла себя в руки и вежливо присела в книксене – как принято для девиц.

Старик выбрался наружу, повозился с дверью, пытаясь закрыть ее на засов, так и не совладал со щеколдой и махнул трехпалой рукой.

– Heils, mawilo! – проговорил он и, видя, что девушка заморгала, явно его не понимая, повторил: – Радуйся! Мир для тебя, ребенок женского пола!

– И вам тоже мир, святой отец, – отозвалась Тэкла, старательно выговаривая слова, чтобы мутант ее понимал. – Мое имя Тэкла Аврелия Долабелла, а еще меня называют Летающая Тэкла.

– Святой? Weiha? – старик тихонечко засмеялся, не разжимая губ. – Это немножко слишком много, Тэкла Аврелия Долабелла. Меня здесь звать отец Юнгерикс.

Тэкла задумалась.

– Это ведь германариканское имя?

Старичок весело закивал.

– Galeiks. Именно точно, что германарикс. А это – gudhus. – Он показал на здание.

– А я думала, что это базилика, – разочарованно проговорила Тэкла.

Отец Юнгерикс пожевал губами.

– Это дом для Бог, – сказал он наконец.

– А я знаю Объединенную Мутантскую Церковь, – похвасталась Тэкла. И намекнула: – Они добрые, всегда готовы помочь.

Старичок сдвинул брови и стал очень суровым.

– А я не знаю такой Церковь, – произнес он. – И никто со здравосмысл в уме не должен знать никакой подобный церковь.

– Они, правда, скучные, – быстро добавила Тэкла.

– Еретики, – строго молвил старичок и постучал согнутым пальцем по лбу Тэклы. – Правильно – Кафолической Церковь Готфского Обряда. Это – вот. – Он снова показал на базилику. – Это в память святого Ульфилы-от-Тервинги.

– А я знаю святую Генофеву! – обрадовалась Тэкла.

– Доброе, – похвалил отец Юнгерикс.

Он смотрел на эту юную девушку, которая приплясывала перед ним в нетерпении – у нее было что-то важное на уме, но она не знала, как с этим подступиться, – и его старое сердце жадно насыщалось радостью.

Уже много лет, разглядывая своих сограждан, отец Юнгерикс не мог избавиться от ощущения, что внутри все они подобны сухой прошлогодней полыни, утратившей и зеленый цвет, и даже горечь. И не в том вовсе дело, что все они мутанты, – кто в наше время не мутант! Отец Юнгерикс и сам не идеал человеческой плоти.

Не один десяток лет в высших церковных сферах велись кровопролитные споры о том, следует ли изменить старинное правило, согласно которому уроды и рабы не могут gudjinon – священничествовать, как говорят в Ромарике. Придерживаться этого закона во всей полноте означало оставить паству без пастырей, поскольку светские предписания и обыкновенный здравый смысл препятствовали патрициям принимать на себя иго безбрачия.

Да, не в мутации и уродстве беда, а в безнадежном постарении человеческих душ. И глядя из года в год в угасшие глаза прихожан, отец Юнгерикс чувствовал, как в его душе совершенно ненужным грузом накапливается усталость, а это ему очень мешало.

И вот приходит неизвестно откуда эта гостья, вертится перед ним и сама не замечает, как то и дело чуть взлетает над мостовой, словно мушка. Этому старому строгому священнику Тэкла, разумеется, поостереглась рассказывать, что ее поцеловали когда-то Ангелы, – неизвестно ведь, как он к такому отнесется, – да только говорить этого и не требовалось: отец Юнгерикс сам все видел, оттого и радовался.

Взяв Тэклу за обе руки, он тихонько потянул ее вниз, и девушка, немного смутившись, опустилась на землю.

– Что у тебя в сердце, – сказал отец Юнгерикс, – говори тотчас.

– Мне нужна помощь, – начала Тэкла доверчиво. – Точнее, не мне, а одному очень знатному человеку. Патрицию. Ой-ой-ой, даже не знаю, как и сказать! Этот ваш… ну, статуя – он эталон?

Старичок растерялся немного, не вполне понимая, в какую новую сторону неожиданно вильнул разговор.

– Статуя? – переспросил он. – Laudi? Фигура?

Тэкла закивала и завертела рукой у себя над головой, показывая высокий шлем с гребнем и перьями.

Отец Юнгерикс засмеялся, обрадованный тем, что снова ухватил нить беседы.

– Это есть проконсул Марк Амелий Скаурус, – пояснил он. – Он стоит давно для память. Он великий муж.

– Но он – эталон? – настойчиво повторила Тэкла.

Отец Юнгерикс видел, что этот вопрос для нее почему-то очень важен, и застрадал оттого, что совершенно не знал, как ответить. Слово «эталон» применительно к памятнику Марку Амелию Скаурусу было старику священнику решительно непонятно. В незапамятные времена монумент возвели по приказанию Муниция Лентата, преемника Скауруса, – вот и все, что он знал.

Поэтому он ответил наугад:

– Ни в одном случае. Нет.

Тэкла тотчас просияла, и глядя на нее расцвел и отец Юнгерикс.

– Очень хорошо, – сказала она, – я могу продолжать. Я шла в Могонциак по важному делу и со мной был патриций. Его имя – Альбин Антонин, из болонских Антонинов. Он направляется в Лютецию, где унаследовал удел от своего родственника.

– Я глубоко вникаю, – заверил ее отец Юнгерикс.

Подбодренная этими словами, Тэкла перешла прямо к сути:

– Его похитили!

– Украли? – уточнил старик, не веря услышанному. – Хвать? Цоп? Как вор?

Тэкла закивала головой в высоком уборе.

– Именно!

– Это есть naiteins, – сказал отец Юнгерикс серьезно. – Святопреступление. Покушение на совершенное тело, которое есть подобий от Адам.

– Вы абсолютно правы, святой отец, – разволновалась Тэкла. – Я расскажу все, а вы уж решите, сможете ли нам помочь.

И она рассказала – про клоны Корнелия Суллы, про нелегальную генетическую лабораторию, скрытую в густом лесу, и про главаря всей банды – жуткого типа по имени Европиус.

На протяжении этого рассказа священник переспрашивал ее по многу раз, чтобы быть уверенным в том, что ничего не пропустил и не перепутал. При имени «Европиус» он долго, с недоумением щипал себя за манжеты – такая уж у него была привычка – а потом переспросил:

– Точно ли Европиус?

– Нет, – признала Тэкла. – Может быть, как-то иначе. Но похоже.

– Ты его видела лицом перед лицо?

– Нет… только объедки на блюде и кувшин.

– Много лет давно назад, – заговорил отец Юнгерикс, – ловили банду Метробиуса. Он хватал и грабил люди, делал ужасное дело с их телом. У него лабораториум, много оборудований – все украденный.

– Это он! – горячо сказала Тэкла. – Я просто уверена! У, гадина!

Она сжала в кулачок свою руку-рукавичку и потрясла ею. Священник с тихой грустью глянул на этот маленький кулачок и покачал головой.

– Чрезвычайно недостаточно, – заметил он. – К счастью, Церковь есть соборный разум. Мы должны войти, так как скоро богослужений для Исус Кристос.

Он открыл маленькую дверцу, и Тэкла зашла вслед за ним в полутемное помещение, где было прохладно и пахло камнем, маслом и воском.

Узкие окна, прорубленные в стенах, впускали внутрь три пары полос света, которые скрещивались перед алтарем, в самом центре и ближе к выходу – как раз там, где у стены стояла небольшая статуя, изображавшая старого человека в длинном балахоне. Перед статуей лежала горка белых камней – некоторые были разрисованы таким образом, что выглядели похожими на черепа. Между этими камнями были вставлены очень длинные и довольно кривые свечки. Многие оплыли; «черепа» были сплошь закапаны воском.

В щитовой руке каменный старик держал деревянный посох с позолоченным навершием в форме круглого хлебца, а в мечевой – наполовину развернутый свиток. Можно было разобрать надпись:

HUZDJAIP IZWIS HUZDA IN HIMINA.

Буквы, вырезанные в камне, недавно подводили темно-синей краской.

– Надо богатствовать богатства на небе, – перевел надпись отец Юнгерикс, внимательно наблюдавший за Тэклой. – Там – негниющий богатства.

– Кто этот красивый патриций? – шепотом спросила Тэкла. Статуя очаровала ее. Впервые в жизни видела она изображение старика. Аристандр-эталон был, разумеется, не вполне молод, однако назвать его стариком все-таки невозможно. Его изображение как бы испускало из себя шум полнокровной жизни, долгой и свирепой, с обилием удачно зачатых детей и хорошей пищи. То же касалось и изображений патрициев – они всегда выглядели полнокровными людьми в наилучшем возрасте. А от этой статуи истекала тишина.

– Вот и святой Ульфила-от-Тервинги, – торжественно произнес отец Юнгерикс.

Тэкла сделала изображению книксен.

Старик священник отвел ее к местам для прихожан и усадил на деревянную скамью, холодную, как крышка гроба. Тэкла уселась, недоумевая, однако перечить не решилась. Все здесь было ей удивительно – так удивительно, что и сказать нельзя. Ей хотелось бы взлететь к потолку и рассмотреть, точно ли наверху есть какие-то узоры или даже, может быть, картины? Но и этого она сделать не осмелилась.

Вскоре в церковь пришли еще мутанты – человек тридцать или сорок. Они все время пересаживались с места на место, то подходили к статуе святого и целовали «черепа», то возвращались на скамьи. Из-за алтарной перегородки иногда показывался отец Юнгерикс и что-то провозглашал. А иногда все вставали и довольно стройно пели. Тэкла не понимала ни слова, но честно вставала и даже пела вместе с остальными. Правда, только «а-а-а», но старательно и от всей души.

Потом старичок священник заговорил. Он обращался к собравшимся с речью, в которой Тэкла, не на шутку разволновавшись, несколько раз уловила имена Метробиуса, Антонина и свое собственное.

Девушка ожидала, что вот сейчас к ней подойдут все эти мутанты, познакомятся, начнут расспрашивать; однако ничего подобного не произошло. Выслушав речь старичка, все, мирно болтая, направились к выходу.

Тэкла уже готова была расплакаться, но тут ее позвали, и она увидела рядом с отцом Юнгериксом еще одного мутанта, закутанного в длинный просторный плащ с капюшоном, закрывающим лицо. Но даже это одеяние не могло сделать полностью незаметными горб и разные плечи.

– Это брат Тимрия, – представил его отец Юнгерикс. – Он проводит тебя до штаб-квартир братства. Там ты еще раз с полный доверий и полнота факт расскажешь абсолютно все.

Тэкла склонила голову и прижалась на миг щекой к плечу отца Юнгерикса, а затем приветливо кивнула кривобокому брату Тимрии и вместе с ним покинула базилику.

Брат Тимрия хорошо знал ромарикское наречие, однако поначалу вовсе не спешил воспользоваться этим знанием, а просто шел себе да шел – или, лучше сказать, ковылял себе да ковылял, подпрыгивая при каждом третьем шаге, – по длинным скучным улицам Августы Винделиков, пока наконец они с Тэклой не оказались перед высоким домом из огромных черных бревен. На фасад выходили четыре окна, а над входной дверью висело большое тележное колесо. Что колесо было настоящее, а не декоративное, бросалось в глаза сразу. Оно выглядело так, что каждая преодоленная им миля словно бы вопияла ко входящему: «Вот – старое, заслуженное, много потрудившееся колесо; а ты кто такой? Бездельный мутант? Оно и видно!».

Входя, Тэкла совершенно не представляла себе, чего ожидать. После того, как девушка покинула свою родную деревню, ей уже столько всего невероятного повстречалось! Однако ничего необычного она на этот раз не увидела. Перед ней оказалась большая комната с каменным полом – как будто мостовая, не желая более оставаться без крыши над головой, перебралась сюда, под защиту братства. Посреди находился круглый каменный стол; вокруг – длинные скамьи, поставленные относительно окружности стола как касательные отрезки. На столе в полном беспорядке валялись палочки для письма, обрывки белой коры, исчирканные значками, чистые восковые таблички и вороха толстой бумаги, сделанной из болотных растений.

Брат Тимрия усадил Тэклу на одну из скамей и принес ей в глиняной плошке корнеплодовую кашу с остро пахнущим маслом. Пока девушка с благодарностью отпивала через край маленькими глоточками, в комнате один за другим появлялись мутанты. Все они, как и брат Тимрия, носили длинные просторные плащи, позволяющие скрыть плачевное несовершенство их плоти.

Наконец места за столом заполнились, а плошка с кашей опустела. Внесли горящие свечи, которые придали просторному залу довольно нарядный вид, и все началось. Брат Тимрия поведал всем прочим членам братства о поручении многочтимого отца Юнгерикса – оказывать всяческое покровительство этой прекрасной чужеземке. Затем он обратился к Тэкле и в кратких, но сильных выражениях описал причину возникновения и цели деятельности братства.

На протяжении столетий летальные мутанты составляли наименее социально защищенную часть населения. Проще говоря, их считали отбросами общества. Кое-где – например, в Арке Кесарийской – общий референдум признал летальных мутантов существами, которые не являются людьми в полном смысле этого слова и приравниваются к домашним животным. В других местах религиозные фанатики объявили их отторгнутыми от цельного мира Творения и безжалостно истребляли. Однако Кафолическая Церковь Готфского Обряда взяла этих несчастных под свое покровительство и освятила братство во имя святых короля Боадуэна Прокаженного и чистейшей девы Евангелины Бастарды Комниной (впоследствии они сочетались браком и претерпели еще немало скорбей – особенно она). Имея таких небесных предстателей, орден объединяет летальных мутантов обоего пола.

Поскольку же сии несчастные лишены отрады иметь детей, потомство заменяют им добрые и славные дела. Следовательно, появление девицы Тэклы Аврелии Долабеллы с ее мольбою о помощи принимается братством как великое благодеяние святых короля и королевы, которые не хотят оставить своих почитателей без награды.

Когда Тэкла узнала все, что надлежало ей узнать об этой чудесной чете прокаженных супругов и о братстве, она перешла к сути своего дела. Ее рассказ чрезвычайно воодушевил братию. Изловить банду Метробиуса – такое деяние заменит рождение десятка детей, а то и полутора десятков!

Тэкла охотно нарисовала план латифундии, пометив крестиком здание, где, как ей думалось, содержат Антонина.

* * *

В послеобеденный, располагающий к философствованию час зеркало в потолке отражало две макушки – Альбина Антонина и Гнея Корнелия Суллы. Макушки были обе светлые, только у Суллы – золотая, а у Альбина – тускло-серая. (А локоны, а помада для укладки волос! Нет, никакого сравнения даже быть не может.)

Сулле удалось вовлечь Альбина в разговор. Тот чересчур соскучился глядеть на сатиресс, хоть и голых, да голографических (ха-ха-ха!); а кроме того невовремя вспомнилась проклятая политкорректность; вот и позволил клону запросто сидеть рядом и болтать. Кроме того, Альбин допустил это потому, что понадеялся разузнать что-нибудь важное о латифундии и, главное, о судьбе своих карликов.

О карликах Сулла охотно сообщил, что все четверо («Четверо!» – Альбин вздрогнул от радости) содержатся под стражей в соседнем доме – через перистиль. И если Альбин проявит благоразумие и добрую волю, это благотворным образом скажется и на судьбе его рабов.

Альбина, кроме всего прочего, раздражала необходимость разговаривать с посетителем, сидя на том самом ложе, где он только что спал. Да и гость устроился там же, поскольку никакой другой приличной для сидения мебели в комнате не имелось.

Сулла вкрадчиво тянул:

– Представьте себе только, дорогой Антонин, каковы могут оказаться плоды скрещения наших генов!

При этом он многозначительным жестом накрыл руку Альбина своей. Альбин залился томатным румянцем и выдернул руку.

– На что вы изволите намекать? – спросил он, стараясь говорить спокойно. Ему постоянно казалось, что его оскорбляют, только он никак не мог уловить – каким именно образом.

Сулла тихонько и, как послышалось Альбину, зловеще рассмеялся.

– Да это и не намеки вовсе! Слушайте, Антонин, скажите честно, вы… – Он сделал долгую паузу и завершил: – Хотите сладких груш в сиропе? – Сулла открыто расхохотался, видя, какое лицо сделалось у пленного: злое и растерянное. – Я серьезно, – заверил он. – Обожаю сладкие груши… – Он выждал еще немного и, поскольку Альбин по-прежнему сердито молчал, надулся совершенно как женщина. – Как угодно.

Альбин уселся на смятой постели поудобнее, подложил под спину подушку и уставился в потолок. Собственное отражение висело над ним, как будто Альбин, подобно Тэкле, вдруг начал летать. Только летал не настоящий Альбин. Да еще в компании с этим Суллой.

Хорошо же. К Долихену политкорректность!

– А скажите, Сулла, – заговорил Альбин, как ему представлялось, развязно, а на самом деле нервно, – что вы чувствуете?

Сулла встрепенулся. Наконец-то! Разговоры по душам – это истинные сладкие груши для эмоциональной составляющей его натуры. Копнуть тайное желание, ковырнуть давнее страдание, вывернуть срамным наружу что-нибудь постыдное…

– По отношению к кому? – спросил Сулла, придвигаясь ближе.

Антонин встал и принялся расхаживать по комнате.

– Вот вы – клон, – начал он. – Я хотел бы понять эмоциональную жизнь клона. Искусственного человека. Каково это – появиться на свет без матери, не знать полноценного детства? Должна же быть какая-то психологическая компенсация!

Он остановился и устремил на Гнея Корнелия вопросительный взгляд.

Сулла развалился на постели Антонина, понюхал зачем-то подушку, а затем заговорил, разглядывая ногти у себя на ноге:

– Разумеется, такая компенсация есть. Я знаю, что создан из наилучших, тщательно отобранных генов в их оптимальной комбинации. Мое тело прекрасно для глаз и на ощупь. Оно превосходно мне служит. Кстати, совершенно напрасно считается, будто ваше хваленое детство – лучшая, якобы розовая пора человеческой жизни. Чушь! Детство – это кошмар. Ребенок живет хуже раба, ему все приказывают, его наказывают, он опутан целым сводом правил и запретов, ему недоступны никакие радости. И при этом он всегда одинок и страдает тайно. О, эти детские трагедии, о которых никто не догадывается! А потом наступает пора взросления, тайны становятся стыдными… А разочарование в родителях! Сколько подростков покончили с собой, когда им открылось, что их мать, сия богиня, развратна, а отец, сие божество, – ничтожен!

Альбин слушал эту тираду, и ему казалось, что он находится где-то очень далеко от клона Суллы, может быть даже в другом измерении.

Мир детства со всеми его запретами, строгостями и бедами представлялся Альбину – теперь, когда он вырос, – миром абсолютной чистоты и истинных ценностей. Красное было там красным, а не пурпурным и вследствие этого очень дорогостоящим; к большому горю от смерти Шестилапого не примешивалось намерение выглядеть искренним или твердым в испытаниях. И прародительское грехопадение не проступало еще некрасивыми пятнами на теле и душе, хотя болезнь таилась где-то глубоко внутри и ждала часа, чтобы заявить о себе.

А когда это пришло, Альбин ощутил скорбь и смирение. И вместе с тем он знал, что отныне всю жизнь ему предстоит возвращаться к детской незапятнанной чистоте. Такая жизнь называется целомудренной.

Родители. Пленный Антонин едва не улыбнулся, вспомнив отца и мать. Флавия Сервилия Антонина была строгой, чуть грустной женщиной; с годами она становилась как будто мягче и вместе с тем веселее, и теперь иногда, глядя на мать, повзрослевший Альбин без труда представлял ее себе маленькой девочкой. Отец Альбина – глава большой юридической фирмы Аркадий Антонин, неподкупный и трудолюбивый, образец патрицианской честности во всем. Он любил густое сладкое вино из мутированной сливы и сладкие пирожки. Требовал от стряпухи, плосконосой Нэб, чтобы та сыпала ваниль, корицу и мускат щедрыми горстями, а не тощими перстами – так обыкновенно он говаривал, внезапно возникая на кухне в иссиня-черном фраке и дерзкой крахмальной рубашке, окутанный густейшим ароматным облаком из огромной трубки. Несмотря на монументальность, Аркадий Антонин был ловок и грациозен. Они с Нэб обожали друг друга – два истинных ценителя сладких булочек в людском море тупиц и профанов. При появлениях отца мальчик Альбин прятался к Нэб под юбки. Он до сих пор помнил лабиринтовые волны пропахших ванилью плотных кружев и тихое поскрипывание колесиков – у Нэб не было ног, и хозяева поставили ей удобный автоматизированный монопротез. Лишь много лет спустя Альбин понял, что отец прекрасно знал о визитах сына на кухню и что это его смешило.

– Знаете, Сулла, – сказал вдруг Альбин, – а вы тип… Вы, клоны, все такие?

Сулла пожал плечами.

– Мы – как сорта чая, – ответил он. – Терпкие и сладковатые, с фруктовым привкусом или горькие… В конце концов каждый находит себе чай по нраву.

– Или как сорта яда, – сказал Альбин. – С удушьем, с пеной изо рта, с резью в животе или судорогой в ногах – кому что глянется.

Сулла громко, демонстративно обнажая зубы, расхохотался.

– С вами исключительно приятно болтать вот так запросто, – заявил он, поймав Альбина за руку и притянув к себе. – Хотел бы я оказаться ядом в вашем вкусе.

– А если я вообще не люблю отравы? – возразил Альбин.

Глаза Суллы оказались совсем близко – белесо-голубые, с еле заметными желтыми точками вокруг крохотных зрачков. Не звериные, не человеческие, не мутантские… глаза маленького злого языческого бога – Фавна, Тритона, Эола.

– Не любите отравы? – переспросили мертвые, тщательно вылепленные губы. – Что, и чая не пьете?

Альбин попытался вырвать руку, но Сулла держал его крепко. Патриций смотрел на губы клона с отвращением, как будто ожидал вот-вот увидеть сползающую с них змею.

– Не вашего сорта, – сказал Альбин Антонин грубо. – Я хочу видеть моих мутантов! Ясно вам? Немедленно!

Сулла выпустил его руку, раскинулся на постели и, любовно глядя на свое отражение в потолке, потянулся, изогнул тело, напряг шею.

– Как хорошо жить… – молвил он. – Как жаль, что скоро этому наступит конец… Я хотел бы, чтобы вы полюбили меня, Антонин. Вот таким, каков я есть, – жалким испорченным клоном, чье время истекает. Разве я не красив, не нежен, не умен? Посмотрите только, какое тело!

– Я уже сказал вам, на что посмотрел бы с охотой, – повторил Альбин.

– Эти ваши мутанты… – Сулла наморщил нос и искривил рот брезгливо. – Маленькие грязнули… Слушайте, Антонин, они ведь злобные. Они просто гаденыши – и к тому же уроды. Что вам в них?

– Они мои, – сказал Альбин. – А вам что, завидно? Я желаю их видеть, и все тут!

– Капризы! – Сулла облизнулся и неожиданно вскочил с постели, как ужаленный. – Ладно, идемте. Удивлены?

– Нет, – проворчал Альбин.

Сулла метнул на него косой взгляд, схватил опять за руку и потащил из комнаты. Как Альбин ни старался, он не уследил, где находятся скрытые панели управления и каким именно образом Сулла находил нужные кнопки. Сулла, конечно, приметил, что Альбин пытается их высмотреть, и заметил фамильярным тоном:

– Лучше и не старайтесь, дорогой Антонин. Они все равно реагируют только на определенную температуру тела. У клонов она в среднем на три градуса выше, чем у естественного индивида и тем более – у патриция. Это, кстати, – одна из причин нашей более короткой жизни. Все процессы ускорены, протекают, так сказать, более интенсивно. Так что вам и пытаться не стоит.

– А если у меня будет жар? – спросил Альбин.

– До этого не дойдет, – заверил его Сулла. – У нас превосходные медикаменты.

Они оказались в коридоре, освещенном круглыми стеклянными масляными лампами. Здесь было тихо, как под землей, – ни голосов, ни шума деревьев. Потом что-то разбилось совсем рядом и кто-то громко вскрикнул – и снова настала мертвенная тишина.

Сулла провел пленника через весь коридор, затем по лестнице наверх – и вот они оказались на плоской крыше двухэтажного дома. Отсюда были видны лишь стены соседних строений и часть ограды – больше ничего, так что Альбин не смог, сколько ни старался, даже приблизительно оценить надежность своей тюрьмы. На крыше находилось ложе, без одеял и валиков, голое и какое-то с виду костлявое. Имелся вазон с неприятным на вид мясистым растением, которое источало едва приметный гнилостный запах. Даже небо над головой не радовало здесь Альбина – оно выглядело плоским и серым, точно было еще одной крышей, неотъемлемой часть всего комплекса латифундии Метробиуса.

Альбин, конечно, знал, что этот Сулла за ним внимательно наблюдает и уж наверняка от души потешается, но ему было это безразлично. Он приблизился к краю и заглянул в ближайший перистиль. Карлики находились там. Они сидели на корточках среди причудливых низкорослых статуй и фонтанчиков с толстой, короткой струей, – сами похожие на скульптуры, такие же неподвижные и непропорциональные, с большими головами и короткими туловищами. Их лица были очень мрачны, однако следов дурного обращения Альбин не заметил. Как и говорил Сулла, карликов было четверо – двое оставались на свободе и, несомненно, поддерживали со своими братьями телепатическую связь. А Тэкла? Альбину страшно было и помыслить о том, что Летающая Тэкла могла оказаться в плену. Неизвестность мучила его, а спросить у Суллы он не решался.

Недолго думая, Альбин вложил пальцы в рот и свистнул. Резкий звук почти сразу утонул в ватной тишине, но карлики его услышали. Забавно было видеть, как в перистиле ожили четыре фигуры – подскочили на месте, закрутили головами во все стороны, а после задрали бороды и одинаково уставились наверх, на крышу. На прочие фигуры – раскормленных амуров и дриад – свист Альбина не произвел никакого впечатления. Они по-прежнему стояли, оттопырив каменные зады или выставив серый от пыли живот.

– Это патрон! – завопили карлики и стали подскакивать на месте, размахивая руками и дрыгая в воздухе ногами. – Патрон! Вас не оскорбляют? Вас хорошо кормят? Патрон, вы целы?

Альбин скорчил гримасу – таинственную, по его мнению, – и взмахнул руками, как будто собирался взлететь. Поначалу карлики совершенно не поняли намека.

– Патрон! – завопили оруженосцы, заметавшись внизу, как перепуганные мыши. – Не делайте этого! Вы убьетесь!

– Дураки! – в сердцах сказал Альбин и еще раз повторил взмах.

На бородатых лицах вдруг появилось понимание, сразу на всех, и братья энергично и многозначительно замотали головами. Альбин вздохнул с облегчением. Он даже взялся за грудь, чтобы показать, как отлегло у него от сердца.

– Скажите им, патрон, – крикнул один из братьев, – пусть перестанут давать нам одни овощи!

– Да, – поддержал его второй, – пусть кормят мясом!

– Можно крольчатину, – добавил третий. – Тут держат кроликов, мы видели.

– Ладно, – обещал Альбин, – спрошу.

И он отошел от края. Сулла все это время внимательно наблюдал за ним, и Альбину вовсе не хотелось давать ему лишний материал для размышлений. Сулла и без того узнал о пленнике слишком много. Сейчас в душу полезет.

И точно.

– И почему это вы так привязаны к этим уродцам, дорогой Антонин? – спросил Сулла сиропно. – Почему я, такой горячий и совершенный, не способен растопить ваше сердце, а некрасивые бородатые фавны столь вам милы, что вы готовы позабыть о себе и прыгнуть к ним с крыши?

Альбин чуть улыбнулся – хвала Ангелам, Сулла не понял!

– Потому, – ответил пленник, – что у меня с этими карликами было общее детство и они – мои оруженосцы. Кстати, нечего называть их фавнами. Они добрые христиане и не раз видели Спасителя.

– А как увидеть Спасителя? – Сулла глядел на Альбина так, что тому и впрямь захотелось сигануть в соседний перистиль. – Видите, я готов на все, лишь бы стать к вам чуточку ближе!

– Чтобы увидеть Спасителя, нужно обладать душой и иметь своего Ангела… – Едва Альбин выговорил эти слова, как ощутил всю неуместность их здесь, посреди кощунственной латифундии. – Отвяжитесь, Сулла, это не вашего ума дело, – сказал он.

– А вы жестоки. Это возбуждает, – выдохнул Сулла.

Альбин поглядел на него мутно. Сулла больше не был ему ни страшен, ни жалок – он сделался скучен. Странно, подумал Альбин, много лет не вспоминал детства, а тут хлынуло потоком: и как всемером с близнецами лазили на крышу пускать хлопушки, и как делали воздушного змея с длинным хвостом в виде десяти нанизанных на нитку бумажных рыбок, и как их воспитывал Шестилапый и как потом – уже на исходе детства – они погребали его и плакали, не скрываясь и не стыдясь. Эти годы представлялись Альбину некоей несокрушимой цитаделью, залогом его человечности; они объединяли патриция с карликами-оруженосцами и представляли собою неиссякаемый источник силы для внутреннего сопротивления всем этим Суллам, сколько бы их ни было, и их синтетическому властелину с ядовитым умом и душой, где гнездятся жирные белые черви.

* * *

В сердце – ров львиный.
Спаси меня, Евангелина!
Мой Ангел в белых шелках,
Со взглядом невинным,
Бастарда Комнина
С молитвой на нежных устах.

Какая отрада
Рук белых прохлада,
В слепой, бессловесной мольбе
Стремлюсь я из ада,
Влекомый лишь взглядом
К тебе, золотая, к тебе.

И так далее – еще десять или двенадцать куплетов, то от лица страдающего проказой короля Боадуэна, то от лица его нежной супруги, самоотверженной Комниной.

Эту песню Тэкла сочла очень трогательной. Братья и сестры из ордена воинствующего милосердия летальных мутантов во имя прокаженных королей (так полностью называлась организация, покровительству которой отдала себя Тэкла) пели ее сурово, на монотонную, но вместе с тем завораживающую мелодию. У многих были атрофированы голосовые связки, и они могли лишь сипло подтягивать; другие, напротив, обладали прекрасными, сильными и высокими голосами, и все они сливались в таинственный, суровый хор. В песне говорилось о болезнях, о верности, о смерти, о соединении возлюбленных, о добрых делах, жестокости, вероломстве, семи доблестных пасынках и младшем сыне, о злосчастном верном графе, которого обвинили в измене, о святом городе – словом, обо всем, что только может растрогать сердце, склонное к возвышенному. Когда песня закончилась, Тэкла разрыдалась. Она не помнила, когда с нею в последний раз случалось такое.

Летальные мутанты переглянулись, поворачивая головы в капюшонах.

– Ты умягчилась, – объявил Тэкле брат Тимрия. – Ты способна теперь быть с нами. Твое сердце – как пористая губка, могущая впитывать хорошее.

А Тэкла вздыхала сквозь слезы и улыбалась, ощущая себя переполненной сильными и добрыми чувствами. Более всего ее растрогала готовность этих несчастных, несомненно, очень больных мутантов спешить на помощь патрицию, с которым они даже никогда не встречались.

Тэклу препоручили заботам сестры Бригиты, и та отвела ее в гостевые покои орденского дома.

Все братья и сестры жили в этом же здании. Несмотря на покровительство Готфской Церкви – преимущественной Церкви Германарики – летальные мутанты ни в коем случае не являлись желанными членами общества, и многие обыватели, в том числе в Августе Винделиков, посматривали на них неприязненно, а то и со страхом. Наиболее невежественные (таковых, признаем, было большинство) в глубине души полагали, что такое уродство может все-таки оказаться заразным. Несмотря на санитарные тесты, научные доказательства и многократные публичные демонстрации экспериментов, произведенные на главной площади города выдающимися медицинскими светилами. А мало ли что. Вот вы согласитесь пить из стакана после летального мутанта? И неизвестно еще, хорошо ли моют в ресторациях ложки. Вы уверены, что они хорошо их моют? Вот и никто не уверен. Словом, появляться в публичных местах летальные мутанты все-таки избегали.

Они были в тягость своим родственникам и особенно – близким. Родители преимущественно смотрели на таких детей как на Божью кару и стыдились их. Ведь Божья кара на пустое место не посылается, так что соседи и сослуживцы немедленно начинали подозревать за такой семьей большое количество тайных и очень скверных грехов. «А казались такими приличными мутантами! Нет, никому нельзя верить».

Братство во имя прокаженных королей принимало и подкидышей, и сбежавших из семьи отчаявшихся подростков. Дети содержались в другом здании, также принадлежавшем ордену. Там их воспитывали в духе воинствующего милосердия и обучали искусству умягчения сердца. В городе братство считалось экстремистской религиозной организацией и внушало страх. Братьев не боялись только глубоко верующие кафолики, а таковых в Августе Винделиков было очень немного.

Гостевые покои представляли собою довольно просторный зал, во многих местах перекрытый плотными шторами. Длинная портьера тянулась поперек зала. За нею, как пояснила сестра Бригита, находились кладовые – полки с посудой, запасами еды и одежды, а также материалом и инструментами для починки обуви. И, конечно, медикаменты – самые разные. Орденские сестры – опытные врачевательницы.

Остальные занавеси служили подвижными перегородками между кроватями.

– Их в любой минут можно убирать, – сказала сестра Бригита, чуть сдвигая в сторону кольца, которыми крепился занавес. – Видишь? Вот так.

– А для чего они? – удивилась Тэкла. Она вежливо подвигала занавеску туда-сюда и снова уставилась на капюшон сестры Бригиты.

– Кто-то один страдает как клаустрофобий, – произнесла сестра Бригита строго. – Кто-то один другой – агорафобий. Мы должны учитывать оба возможность.

– Понятно, – сказала Тэкла.

Ей многое хотелось бы узнать у сестры Бригиты: и о том, как был основан орден, и о прежних его делах, и о судьбе самой сестры Бригиты. Но девушка промолчала, сочтя назойливые распросы невежливыми. И в этом, как подумалось вдруг Тэкле, почти наверняка сказывается долгое общение с патрицием Антонином. Он всегда оставался сдержанным и очень деликатным. Не то что мутанты из ее родного поселка – бегают с измерительной лентой и шумно разбираются, кто из них больший урод.

Сестра Бригита постелила для Тэклы жесткое от крахмала белье, накрыла постель теплым одеялом, связанным из козьей шерсти. Под широкими рукавами орденского плаща видны были только белые шелковые перчатки – больше Тэкла ничего не разглядела.

– Ты теперь спишь и приобретаешь хороший отдых, – молвила сестра Бригита. – Здесь абсолютно никакой тревоги.

– Но я не могу так просто заснуть! – взмолилась Тэкла.

– Теплый вино? Специальный отвар? Снотворительное? – спросила сестра Бригита.

Тэкла потянулась в постели, как маленькая девочка.

– Лучше расскажите что-нибудь…

– Милая дитя, всем любопытный увидеть лицо под капюшон летального мутанта, но лучше этого не делать из-за разочарований, которое неизбежный. Я – как мой голос. Так лучше.

– У вас ласковый голос, – согласилась Тэкла. – Красивый.

Сестра Бригита вдруг всхлипнула. Тэкла тотчас ощутила жгучий испуг – не обидела ли она мутантку случайным замечанием. Но сестра Бригита поспешила успокоить ее.

– Это доброе слово, – выговорила она сквозь слезы. – Мы держим сердце мягким, чтобы не действовать иногда жестоко. Мы ведь сильные. И часто плачем. Так – хорошо. Это правильный.

– А, – протянула Тэкла смущенно. – Альбин Антонин, мне кажется, тоже очень сильный человек, но он никогда не плачет.

– Антонин есть patricius, это совершенно иной дело, – возразила сестра Бригита. – Он – благородный происхождений. А мы должны всегда учиться быть добрый и с милое сердце. Это записан в наш устав также. Теперь тебе суждено спать, а мы вырабатываем стратегия.

– А разве вам не лучше бы тоже выспаться? – спросила Тэкла уже сонно. – Завтра трудный день, сперва переход, потом, возможно, сражение…

Сестра Бригита тихо засмеялась.

– Орден есть много количество членов. Одни вырабатывают стратегия всю никту напролет, другие отдыхают и потом люмен напролет сражаться. Теперь тебе надо складывать руки – вот так, – она сложила руки в перчатках и переплела пальцы.

Тэкла чуть согнула свои ладони-рукавички. Сестра Бригита покачала головой.

– Не надо так. Просто приложи ладони в подобном случае. И теперь надо повторять: Atta unsar, thu in himinam…

– In himinam, – повторила Тэкла послушно. – Это написано на статуе святого Ульфилы, да?

– Galeiks, – одобрила сестра Бригита. – Именно. Значит: на небе. Отец на небе – это ясно? Нет сомнений?

Тэкла быстро покопалась в памяти, и опять выскочили эти назойливые Объединенные Мутанты. Они много говорили об общем отце на небе. В связи с этим, растолковывали они, все между собой равны. То есть, изначально так было. Но потом произошло разделение по степени мутации и все стали не равны. То есть, перед общим отцом все все-таки равны. А на земле, между собой, – не равны… Они объясняли это очень долго и показывали разные картинки – например, о патриции Лазаре и Лазаре-мутанте, о молящемся патриции и кающемся мутанте – и так далее, но Тэкла ничего толком не поняла.

– Отец на небе – это общий отец, – сказала она. Наученная отцом Юнгериксом, Тэкла остереглась упоминать Объединенную Церковь Мутантов.

Сестра Бригита обрадованно кивнула.

– Он все видит с небо, всех жалеет и любит. А мы – его. Очень хорошо. Мир есть полный любовь. Даже для летальный мутант…

Она еще читала свою молитву, а Тэкла уже спала и во сне она летала и улыбалась.

Потом ей приснилось странное. Человек с прямой, несгибающейся спиной и хмурым лицом. Он не был мутантом. И не был патрицием. Он жил до того, как люди разделились на мутантов и патрициев, – до всего. И поэтому совершенно не радовался своему полному внешнему сходству с Адамом. По правде сказать, его это вовсе не занимало.

Этот человек получил должность – следить за маяком. Маяк стоял где-то на самом краю света, вдали от всех людей, там, где начинается Последний Океан, и был таким же несгибаемым и хмурым, как и его смотритель. А вокруг маяка раскинулось огромное кладбище. Множество дощатых, наскоро сбитых крестов, одинаковых – если не считать того, что некоторые были кривыми, – и на каждом написано имя. И дощечки, и земля вокруг были серовато-желтыми, и Тэкла во сне поняла, что таков цвет старого песчаного пляжа. Моря же она не видела, потому что оно ее страшило.

Хранитель маяка долго ходил по кладбищу, читая имена, как книгу, и так продолжалось до того мгновения, пока он не увидел свое собственное. Он раскопал могилу и убедился в том, что она пуста. Тогда он перерыл и прочие могилы, и нигде не обнаружил тел. Только кресты и имена. А в последней сидел смешной голенастый шутик. Он показал копавшему «нос», шевеля растопыренными пальцами, и закричал:

– Да! Они все живы! Они умерли для фатерлянда! Они в плену! А ты-то как удрал?

– Я прошел через весь Арденнский лес, – сказал смотритель маяка и поскорее закопал шутика.

А потом Тэкле приснились стихи:

Привет мой вам, Арденнские деревья!
Я, безоружный и беспечный, шел
Под вашей сенью – юн, и глуп, и гол –
И стяг небесный, торжествуя, реял
Над головой влюбленного юнца.
О лес, где разбиваются сердца
О камни неизбежной здесь разлуки;
О лес, разъединивший наши руки,
Ответь мне, вековечный исполин:
Увижу ли я вновь мою Лауру
Иль, одинокий, постаревший, хмурый,
Исчезну в зелени твоих пучин?

«Арденнский лес полон призраков», – подумала – все еще во сне – Тэкла.

* * *

То же самое она могла бы повторить и наяву, когда сереньким, как мышка, рассветом ее пробудила сестра Бригита и тихо сказала, что все готово: завтрак ждет и пора выступать.

Тэкла еще допивала крупяную кашу (а оставалось, к тому же, яйцо, сваренное вкрутую и заботливо очищенное загодя, – чуть крупнее куриного и явно не куриное, судя по форме), когда в трапезной появились двадцать орденских братьев, полностью готовых выступить в поход. Насколько могла судить, взглянув на них, Тэкла, эти были совершенно не те, что вчерашние, хотя тоже закутанные в плащи и скрывающие свои лица и руки. Вчерашние с виду были слабее, болезненней, и двигались неуверенно, как бы пробуя перед каждым шагом – не подломится ли под ними хрупкая щиколотка. Нынешние же держали руки врастопырку и ступали враскоряку, и какой бы формы ни были их ноги, они топтали землю бесстрашно и вполне твердо.

Отряд возник почти беззвучно. Тэкла даже не сразу подняла голову от глубокой чашки, чтобы рассмотреть источник столь деликатного звука. Мутанты были вооружены небольшими арбалетами и оружием ближнего боя – у каждого оно было свое, очевидно, подобранное по руке и согласно личным особенностям телосложения. Многие металлические предметы с остро заточенными краями обладали столь причудливой конфигурацией, что Тэкла попросту затруднялась каким-то образом определить их вид.

Тэкле сделалось чрезвычайно неловко сидеть за столом и жевать, когда орденские братья уже готовы выступить. Она поскорее затолкала в рот яйцо и вскочила.

Предводитель отряда отделился от прочих и двинулся ей навстречу. Он назвал свое имя – брат Иммо – и попросил девушку снять ее высокий головной убор.

Тэкла чуть сдвинула брови. Без своего головного убора она считала себя одетой неполностью. К тому же, как полагала Тэкла, голый лоб выглядит ужасно глупо: становится особенно заметно, какой он выпуклый и блестящий, точно медный кувшин. Нет уж.

Но брат Иммо, терпеливо выслушав все сии доводы, чуть поклонился и повторил свою просьбу. Он показал, что головной убор будет удобно привязан лентой Тэкле за спину; сама же Тэкла непременно должна быть помещена в просторный орденский плащ – это поможет ей избежать многих опасностей. Явился и плащ – как раз под рост Тэклы. При виде всех этих забот Тэкла вновь ощутила, как сильно умягчено ее сердце, и тотчас подчинилась требованиям брата Иммо. Скрывшись под необъятным сероватым одеянием, она внезапно исполнилась совершенно новых для нее чувств. Этот плащ был как целый дом: внутри его теплых стен можно было вести вполне безопасную уединенную жизнь, строгую и целомудренную, не опасаясь ни холода, ни чужих суждений. Отныне Тэкла стала сестрой множества отважных, верных и хорошо вооруженных братьев. И в какой бы миг ни застала ее теперь беда, она всегда найдет у них скорую помощь. Что и говорить, Тэкла была в эти минуты счастлива, как никогда прежде, и, отдавшись сладкому порыву, сильно сжала руку брата Иммо, ощутив сквозь перчатку, какая крепкая, какая теплая и надежная у него ладонь.

– Ты готова, сестра? – спросил он своим глухим, невыразительным голосом.

Тэкла ответила, от волнения тоже сипло:

– Готова, брат Иммо.

Отряд безмолвно покинул орденский дом и по спящим улицам Августы Винделиков направился прямо к базилике святого Ульфилы. Базилика выглядела бдящей – страж и недреманное око беспечного, глупого мира. Перед базиликой братья остановились. Они тихо опустились на колени и, глядя на крест, пропели уже знакомую Тэкле молитву про общего отца на небе. Тэкла тоже, как умела, пела вместе со всеми, а справа и слева ее плеч касались твердые, угловатые плечи других мутантов. Когда молитва закончилась, все разом поднялись и скорым шагом двинулись дальше.

Спустя короткое время Августа Винделиков осталась в прошлом, а впереди простиралось одно только глухое, еще не ведомое будущее – Арденнский лес без конца и края и зарождающееся утро.

Оказавшись в лесу, братья первым делом наломали зеленых веток и повтыкали их себе за пояс и за ремень, которым обвязали головы поверх капюшонов. Тэкла последовала примеру остальных, а затем взлетела, чтобы проверить – действительно ли теперь отряд со стороны незаметен.

Оказалось – воистину так. Новые братья Тэклы полностью растворили себя среди густой растительности. Воздух между вечно колеблющихся ветвей неопределенный, полный теней и тайны; он хорошо укрыл брата Иммо и его товарищей.

Передвигались быстро, не щадя себя и не делая привалов; когда солнце уперлось в макушку и стало сильно греть капюшон, на ходу сжевали горсть припасенных сухариков, которую запили водой из общей фляжки. И ничего слаще этой воды, принятой в свой черед из братской руки, Тэкла не пивала. Как будто глоток радости влился в нее, делая спокойнее и сильнее.

* * *

Двое карликов, оставшихся на свободе, варили поутру похлебку из грибов, болотных кореньев и одной удачно пойманной птички. Линкест сидел на земле возле маленькой горсточки сереньких перышек и, обхватив ладонями уши, раскачивался из стороны в сторону. Оруженосцы Альбина – мутанты не сентиментальные – обменивались разными мыслями, неоформленными, сходными не столько со связной речью, сколько с общей оценкой положения вещей. Логическая составляющая этих обрывков была нехитрой: патрону мила Летающая Тэкла, а бесполезное создание Линкест дорог Летающей Тэкле, следовательно… и все тут, ничего тут не поделаешь.

Карлики завтракали, а злополучный Линкест, охваченный скорбью, непонимающе глядел в котелок, когда от четверых пленников-оруженосцев пришел ликующий телепатический сигнал. Этот сигнал прозвучал в умах обоих братцев столь отчетливо и громко,. что они разом подскочили, поперхнулись и принялись лупить друг друга по спинам, чтобы не задохнуться насмерть.

– Мы видели патрона! – вопили в сознании вольных оруженосцев четверо их братьев, все разом. – Патрон цел! Он здесь! В цепях! Бедненький! Страдает! Не ранен! Оскорблен! Удивлен! Растерян! Не в панике! Накормлен! Опечален! Умыт!

– Тихо! – мысленно гаркнули оруженосцы. – По очереди! Внятно! Где патрон?

И тут в их бедных головах взорвалось – словно с колокольни болонской церкви Архангелов уронили огромную корзину тлеющих углей:

– Здесь!!!

А затем рассыпалось подпрыгивающими огоньками:

– В соседнем здании!

– Через перистиль от нас!

– В третьем от стены!

– Если стоять лицом к лесу – на борей-борей-эвр!

– К аквилону от главной лаборатории!

– В четвертом, если идти от ворот!

– Всего их пять!

– Шесть!

Карлики, сбившись, замолчали.

Их свободные братья послали вопрос:

– Кого пять или шесть?

– Зданий! – пришел хоровой ответ.

И опять началось:

– Охранники – Суллы!

– Их тут пятнадцать или шестнадцать!

– Или четырнадцать!

– А есть еще прислуга!

– Они крохи!

– Здешняя прислуга – крохи! Глупенькие, слабенькие!

– Неудачные эксперименты!

– Он называет их «отходами»!

– По-моему, «обрезками»!

– Кто называет? – спросили свободные братья.

– Главный гад!

– Метробиус!

– Монстр!

– Генетический преступник!

– Молекулярный вор! – высказался один из пленников, и все шестеро близнецов озадаченно замолчали.

Линкест неожиданно поднял на своих спутников страдальческие глаза. Карлики засопели, недовольные. Потом один из них, прервав телепатическое общение с остальными, заговорил с тэклиным рабом.

– Посмотри на себя! – в сердцах восклицал оруженосец, смутно надеясь встряхнуть Линкеста и вернуть его к реальности. Борода карлика тряслась при этом так, что, казалось, вот-вот отклеится от лица. – Как тебе не совестно, Линкест! Молодой, здоровый человек! Мужчина! Никакой от тебя пользы! Ни помощи, ни поддержки – сидишь и точишь слезу, как старая дева!

При этих жестоких словах Линкест пошире раскрыл рот – карлик только диву давался, каким огромным этот рот оказался, – и безмолвно взвыл от горя. Слезы, каждая размером с райское яблочко, так и посыпались из его неподвижных, ставших стеклянистыми глаз.

Карлик досадливо махнул коротенькой волосатой рукой.

– Ну тебя… Только ради патрона тебя терпим… Ешь давай, понял? Не то – во! – И он показал Линкесту кулак.

И тут в его сознание опять ворвались братья.

– Патрона повели к главному!

– Мы слыхали, как он свистит в коридоре!

– Только что!

– Заковали!

– Повели коридорами!

– А нам еду принесли! Готовят – дрянь!

Свободные близнецы спросили у пленников:

– Как настроение патрона?

– Свистел уныло, – предположил один.

Другой возразил:

– Бодро. Как собаке!

И опять поднялось:

– Свистел как обычно!

– Свистел как бы в задумчивости!

– Чуть не плача!

– Гневно!

– Огорченно!

– По-моему, они заковали его в цепи!

– Ясно, – сказали вольные оруженосцы. – Ладно, мы пока будем завтракать. У нас перепелка в грибах и с корнем тигрового камыша.

– А у нас вареная говядина, – донеслось из плена, – только жесткая и недосоленая.

* * *

Метробиус действительно велел этим утром доставить к нему захваченного патриция – для первого санитарного осмотра и нового разговора. За Альбином пришел другой Сулла – Секст. Этот был ощутимо новее вчерашнего Гнея Корнелия и обладал отвратительной привычкой за все хвататься руками. Пока Альбин, насколько позволяло его положение, приводил себя в порядок, Секст Корнелий перетрогал все голографические картинки, оставив везде отпечатки липких от пота пальцев. Затем набежали гурьбой прислужники – крошечные подобия Сулл. Они захлопотали, заковывая руки Альбина в тесные кандалы и защелкивая автоматические замочки. Альбин не мог даже толком разглядеть, сколько их суетилось вокруг, – крошки непрерывно менялись местами, подпрыгивали, мельтешили и при этом все время чирикали на своем невнятном наречии. Потом они мгновенно исчезли, а Альбин следом за Секстом Корнелием вышел в коридор и побрел по коврам и лестницам, то поднимаясь на десяток ступенек, то опять спускаясь, то заворачивая за угол. Изредка как будто тянуло сквозняком, хотя никаких видимых дверей или окон по пути не встречалось.

И вот перед ними дверь с большим стеклянным витражом. Внутри помещения горел свет, так что витраж был хорошо освещен, и Альбин имел сомнительное удовольствие разглядеть изображенную не без искусства стеклянную сцену: обнаженный мужчина, обвитый стеблями какого-то длинного колючего растения с узкими редкими листьями, целует в губы отрубленную голову отрока. Глаза отрока, вытаращенные, глядят прямо в лицо мужчины. Из обрубка шеи струями льется кровь и свисают две жилки. Свободной рукой мужчина сжимает свой детородный орган. Но наиболее мерзким показался Альбину в этой картине похотливый изгиб напряженной спины сластолюбца. При виде этого изгиба, не долго думая, патриций размахнулся и скованными руками нанес сильным удар по витражу. Стекло лопнуло сразу в нескольких местах, вместо головы целующего мужчины образовалась дыра, сквозь коротую хлынул ничем не замутненный свет лампы. Боль взрезала руки Альбина и, сперва яркая и чистая, вскорости отупела и принялась нудно пилить кулаки и запястья.

– Ах, ты… – зашипел Секст.

Альбин стоял так, что свет падал ему на лицо, полузакрыв глаза, – сживался с болью. Секст подтолкнул его в спину своим отвратительным мягоньким прикосновением. Дверь, роняя шаткие осколки, отворилась, и взору открылась туша Метробиуса.

Расположив телеса причудливыми жировыми складками, он возлежал среди подушек и валиков, а перед ним стоял кальян в виде сидящего на корточках сатира. Время от времени бывший рядом Гней Корнелий вкладывал удлиненный чубук в ротовое отверстие мутанта, и тогда в недрах утробы раздавалось тихое ворчание, а сатир принимался испускать звонкое булькание, словно вел со своим повелителем разговор.

– Согласно учению о стихиях, – молвил Метробиус, покачиваясь, – прекрасные воздушные духи сильфиды ведают газами живых организмов…

Сулла негромко, неискренне засмеялся. Эта мысль навещала причудливый ум Метробиуса всякий раз, когда тому доводилось, прикладываясь к кальяну, одновременно избавляться от излишнего воздуха, скапливающегося в теле.

Звон разбитого стекла и появление другого Суллы с пленником отвлекли их от разговора. Метробиус заметно оживился. Посасывая губами мундштук, он заговорил колыхающимся чревом:

– А вот и наш драгоценный патриций…

И тут он заметил окровавленные руки Альбина, скованные, сжатые, надвигающиеся прямо на него. Ничего, кроме этих рук, представших ему в виде огромного кулака, Метробиус больше не видел. Он выронил из слабеньких губок мундштук и тихо, плачуще завизжал. Тяжелые сизые складки наползли на его глаза, утопив их.

Одним гибким прыжком Гней Корнелий очутился возле Альбина и Секста. Теперь, когда оба клона стояли друг против друга, тяжело дыша и сверкая выпученными, белыми от бешенства глазами, Альбин вдруг подумал, что они совершенно разные. Их нельзя было принять даже за братьев, разве что за двоюродных. Или, что еще вернее, за дядю и племянника.

Секст растерялся и разозлился – вздернул верхнюю губу, набрал в грудь воздуха побольше. Гней сделался каменным, с застывшим отвращением в каждой черте правильного лица. И только в последний миг перед тем, как ударить Секста кулаком в переносицу, он чуть раздул ноздри. А затем крикнул Альбину – переводя на того почти человеческий взгляд, испуганный и теплый:

– Выйди! Подожди в коридоре! Быстро!

Альбин не смог противиться этому взгляду. Он попятился, все еще опасаясь подвоха, затем торопливо огляделся по сторонам и перескочил порог комнаты. Прислонился к стене, перевел дыхание.

Во всем случившемся имелся некий смысл. Альбин обладал обостренным чутьем на истинность или ложность мгновенно распахнувшейся перед ним картины.

Ну вот, например, предположим, один патриций идет по улицам Болоньи. Просто гуляет. И случайно оказывается в проходном дворе. С двух сторон – лысые стены флигелей с окнами до небес – как будто кто-то в облаках плакал мутными квадратными слезами. Впереди – вросшая в неумытый асфальт подворотня и сбоку какая-то маленькая помоечка. И вдруг проносится выскочивший откуда-то пьяный, а за ним – жилистая баба в растерзанных одеждах, и сверху из окна орет бранное кто-то бесполый и невидимый… Вот эта сцена, как полагал Альбин, абсолютно лишена какого-либо смысла, поскольку не обладает неповторимостью – свойством всякого истинного мгновения. Миг, насыщенный подлинным бытием, не может ни повторяться, ни длиться сколь угодно долго.

И если тот же самый патриций продолжит свою прогулку по улицам Болоньи и догуляется до темноты, до часа, когда повсюду начнут зажигать свет, то сможет начать заглядывать в чужие окна. И вот там он увидит наконец те самые обрывки жизни, которые невозможно ни присвоить, ни понять – только ощутить. Это как прикосновение к святыне – мгновенный укол приобщения к таинственной полноте бытия. Женщина с листком бумаги – письмо? счет за электричество? школьная работа ее ребенка? – рассеянно кусает яблоко… Старик ищет что-то на подоконнике, переставляя цветочные горшки… Рука в зеленом рукаве, задергивающая штору…

Вот здесь была истинная жизнь, и юношей лет четырнадцати – да и чуть позднее тоже – Альбин волновался до слез, ощущая, как эти разрозненные, до краев наполненные мгновения бережно укладываются в сокровищницу его души.

Конечно, нельзя сказать, чтобы только что разгравшаяся в покоях Метробиуса сцена представляла собою такое уж сокровище, – но Альбин также знал, что не ошибся: она была подлинной.

Он не успел довести до конца эту не вполне связную мысль, потому что дверь снова отворилась, и показалась спина Гнея Корнелия, который вытащил в коридор бесчувственное тело Секста, где и бросил его на полу. Затем он выпрямился и встретился взглядом с патрицием Антонином.

– Идемте, – проговорил Сулла устало.

И не оглядываясь быстро зашагал по коридору. Альбин заковылял следом, то и дело спотыкаясь. Как неудобно, оказывается, ходить со скованными руками! Внезапно Сулла остановился, провел пальцем по совершенно пустой стене, и там тотчас образовалась дверь.

– Идемте, – еще раз сказал Сулла.

Комната оказалась маленькой, плохо освещенной и неприятной. Вместо ложа или кровати стоял обтянутый старым гобеленом топчан. Сулла кивнул Альбину на засаленное сиденье:

– Отдыхайте.

Альбин, вместо того, чтобы подчиниться и сесть, приблизился к Сулле и, едва не касаясь зубами его зубов, процедил:

– Что все это значит, а?

– Потом, – так же оскаленно ответил Сулла. – Да сядьте же!

И надавил на невидимую кнопку возле двери.

Поначалу ничего не происходило. Альбин пожал плечами и все-таки опустился на топчан. У него сильно кружилась голова.

И вот – сразу, казалось, отовсюду и везде – затопали крошечные ножки. Коридор и комнаты заполнились маленькими прислужниками. Сулла, странно чмокая, отдавал им приказы на их языке. Они быстро-быстро кивали и, едва дослушав, разбегались. Несколько их вскоре вернулись и принялись исполнять вокруг Альбина сложный балет. Один помахивал перед его носом тряпкой, вымоченной в вонючем растворе, от которого у Альбина заслезились и выпучились глаза. «Это чтобы привести вас в чувство, дорогой Антонин», – пояснил Сулла, криво усмехаясь. Другой снимал кандалы, стремительно вставляя ключики в крошечные отверстия, – чтобы отпереть хитрые замочки, потребовалось шесть ключиков. Третий промывал ветошкой порезанные руки Антонина; четвертый и пятый держали по тазу с теплой водой, а еще один готовился наложить повязки, и бинтовальные ленты извивались в его пальчиках, точно живые змеи, словно предкушали, как напьются крови.

Сулла наблюдал за происходящим, упав на неудобный табурет, который выглядел так, что единственная ассоциация, возникающая при виде этой мебели, была словом «заноза». Лицо Гнея Корнелия посерело и покрылось крупными каплями пота; у него поднималась температура.

Наконец повязки были туго намотаны, боль попритихла, и Альбин внезапно ощутил голод и лютую жажду. Он грубо сказал об этом Сулле. Маленькие прислужники все разом повернулись и уставились на Гнея Корнелия. Тот вяло махнул им, и они умчались, чтобы почти сразу вернуться с кувшином вина и большим, очень черствым батоном.

– Ну так вы скажете мне наконец, в чем дело? – заговорил Альбин, разгрызая батон.

Сулла некоторое время, не отвечая, смотрел, как ест патриций. Потом, очнувшись от задумчивости, встрепенулся.

– А? Да нет, все крайне просто. Дорогой Антонин, наш господин Метробиус не выносит вида патрицианской крови…

Альбин поперхнулся и поскорее схватился за кувшин.

– Вы шутите? – спросил он между глотками.

– Я похож на шутника? – Сулла вздохнул. – С этим болваном Секстом теперь покончено – и то хлеб. Хотя без масла. Ха-ха, это такое образное выражение. Терпеть не могу хлеб с маслом. – Он еще раз вздохнул. – Нет уж, какие тут «ха-ха». Ах, Антонин, Антонин…

– Но как он может не выносить вида крови, этот ваш разлюбезный Метробиус, если все эти годы он убивал, расчленял, ставил опыты на живых мутантах? – продолжал недоумевать Альбин.

– Наш создатель с каждым веком все менее и менее является естественным организмом, – сказал Сулла. – Все имеет свою цену. Бессмертие – тоже. Я думаю, – тут он заговорил еле слышно, – что ценой бессмертия плоти является бессмертие души.

Альбин прикусил губу.

– Не понимаю, – сказал он наконец после долгой паузы, – как может какой-то клон, синтетическая имитация жизни, рассуждать о таких предметах, как бессмертие души.

– У меня ее нет, но я, тем не менее, хорошо знаю, что это такое, – сказал Гней Корнелий Сулла. – У вас, например, нет крыльев, но вы же знаете, как летают живые существа, у которых они есть!

– Справедливо, – пробормотал Альбин. – Вы совершенно сбили меня с толку.

Сулла мертво улыбнулся, показав острые клычки и по-собачьи сморщив нос.

– Чрезвычайно важно склонить вас к добровольному сотрудничеству, – продолжал Сулла. – Я хотел бы, чтобы вы осознавали всю важность этого. Ваше согласие избавит Метробиуса от страданий, вызванных необходимостью соприкасаться с вашей кровью; вас же…

Он замолчал.

– А меня? – спросил Альбин спокойно.

Сулла встретился с ним глазами.

– А вас это избавит от смерти.

Альбин допил вино, поставил кувшин на пол.

– В чем должно выразиться мое добровольное сотрудничество?

– А вы согласны? – уточнил Сулла.

– Я должен подумать.

Неожиданно Гней Корнелий разъярился. В нем словно взорвался зажигательный снаряд. Альбин физически ощутил, как бешеный гнев, переполнявший клона, полыхнул ядовитым пламенем, – это пламя могло бы опалить брови и ресницы Альбина, если бы он находился чуть ближе.

– Вы подумаете? – зашипел Сулла. – Вам предлагают жизнь, а вы подумаете? Вы сможете, ничем не рискуя, дать жизнь сотням существ, которые благодаря вам не будут обречены на раннюю смерть, – в силу большего генетического совершенства… а вы подумаете?

Альбин потер лицо забинтованной рукой, стараясь смахнуть обаяние Суллы, как паутину.

– Знаете, Гней Корнелий, – сказал он наконец, – полагаю, мне понятны ваши чувства. Я готов отнестись к ним уважительно. Но постарайтесь, в свою очередь, вы понять меня. Для патриция есть вещи гораздо более важные, чем жизнь.

– Вот это-то и ужасно, – бормотнул Сулла. – И я никак этого не понимаю.

* * *

Ранним утром, на пятый день от начала пленения Альбина Антонина из Болоньи, по Арденнскому лесу двигались навстречу карликам с Линкестом боевики братства летальных мутантов во имя прокаженных королей. За несколько часов до того момента, когда их столкновение стало неизбежным, отряд боевиков остановился, дабы произвести некую подготовку, бывшую частью хитроумного плана.

Услышав об очередном привале, Тэкла не стала возражать, торопить, напоминать о бедственном положении Антонина. Нет, она послушно опустилась на землю и стала смотреть, что будут делать братья. А они действовали слаженно, ловко, без признаков поспешности, но и не мешкая – по-настоящему красиво. Тэкла наблюдала, отдыхала, думала сразу о нескольких вещах – об Альбине, о разной еде, о прокаженных королях, о сестре Бригите, о диковинках, которые увидела за последние дни.

Тем временем орденские братья выгрузили из одного походного мешка небольшой ящичек и бережно поставили его на траву. Ящичек имел форму древнего храма, какие возводили на земле Ромарики в стародавние времена, посвящая их разным древним богам, – например, Йовису или Марту. У маленького храмика все было сделано из дощечек, но выглядело как настоящее: треугольничек фронтона, по шесть пар колонн с каннелюрами, ступенечки и закрытые ворота с медными украшениями в виде восьмилепестковых цветков. Колонны были выкрашены темно-красной краской, ступени и фронтон – синей, а крыша – позолочена. Сбоку, в «фундаменте», находились ящички – для хранения, например, табличек с важными письмами или драгоценностей; с другой стороны помещался рычажок, которым можно было привести в действие маленький скрытый механизм.

И когда брат Иммо проделал это, дверцы храмика неожиданно как бы сами собою распахнулись, и из глубины выплыло лицо. Оно крепилось к голове манекена – вроде тех, что выставляют в витринах шляпных магазинов.

Это была маска, в незапамятные времена снятая с патрицианского лица. Ни малейшего сомнения в ее происхождении не возникало. Брат Иммо негромко рассказал притихшей Тэкле о том, что у жителей Ромарики существовала благочестивая традиция создавать восковые маски наиболее славных представителей рода – например, полководцев или служителей божества высокого ранга. Эти маски назывались imago; им воздавались разные почести – например, их мазали маслом. Специальные служащие похоронного бюро (рассказывал брат Иммо) надевали эти имаго во время погребальных церемоний, чтобы предки, как бы ожив на время, могли достойно принять недавно умерших потомков в свой сонм.

Лет семь назад среди братий ордена находился некий мутант родом из Арки Кесарийской; теперь он уже умер. Свое происхождение он исчислял от стариннейших патрициев Ромы – Эмилиев. Как и многих, некогда знатных, Эмилиев настигла рука Гнева Господня; она смяла их тела и раздавила лица, въяве впечатав в искаженные черты грех, разъевший их внутренность. Среди Эмилиев рождалось особенно много летальных мутантов, что говорило о чрезвычайной приверженности их предков различной мерзости. Тем не менее Эмилии упрямо сохраняли в недрах своего семейства деревянный храмик – хранилище имаго одного из славных предков. Никто уже не мог достоверно вспомнить, кем был этот восковой Эмилий и какими деяниями прославился настолько, чтобы быть увековеченным; но этого и не требовалось, поскольку он стал символом. Причем одни в семье считали его символом надежды на непременное возрождение, а другие – мрачным напоминанием о греховных деяниях минувшего.

Брат Акко Эмилий – тот, что уже умер, – возымев желание присоединиться к ордену, взял семейную реликвию с собою в Августу Винделиков. В ордене ее приняли с почетом и отнесли в базилику, где и оставили на ночь у ног статуи святого Ульфилы. Наутро все увидели, что лицо статуи залито слезами, причем эти слезы не были похожи ни на елей, ни на подсоленную воду и не давали ни кислотной, ни щелочной реакции. Отец Юнгерикс, сам плача, объявил братии, что святой Ульфила омыл слезами грехи рода Эмилиев. После этого священник благословил использовать ящик-храмик и имаго в целях ордена.

Из Арки Кесарийской время от времени приезжали разные разгневанные Эмилии, желая возвратить семейное достояние, однако в Августе Винделиков им неизменно давали от ворот поворот. А потом брат Акко скончался от врожденного недуга, окруженный заботливыми сестрами и любящими братьями, и упокоился на орденском кладбище – в лесу, в тайном месте (эта предосторожность была необходима для того, чтобы могилы летальных мутантов не осквернялись фанатиками и изуверами). И предок-имаго присутствовал в базилике при прощании с Акко Эмилием, созерцая восковыми глазами церковный обряд отпевания.

Итак, маска неизвестного Эмилия была с молитвой извлечена из хранилища и надета на лицо одного из братьев. Затем и прочие, помолившись, вынули из заплечных мешков фальшивые личины, с большим искусством изготовленные из силикона. Братья нацепили их, совершенно изменив таким образом свою внешность. После личин настал через перчаток. И только после этого летальные мутанты сбросили орденские плащи и переоблачились в светскую одежду.

И вскоре отряд совершенно преобразился. Не стало суровых братий в одинаковых плащах. Вместо скромного брата Тассилона возник надменный патриций Эмилий с безупречными шелковыми руками и гордой осанкой, облаченный в дорожный костюм из плотной шерстяной ткани с вышивками и галунами. Сопровождающие мутанты, хоть и не скрывали воинской выправки, однако обладали разными уродствами. Одеты они были похуже патрона и являли собою типичную свиту знатного патриция, путешествующего по дикой местности. Тэкле предложили остаться в прежней одежде и не открывать лица.

Преображенный брат Иммо назвал девушке себя, дабы она могла узнать его, если понадобится, в новом обличии. Прочие просто, смеясь, коснулись ее плеча, чтобы она снова почувствовала их братскую близость.

Вместе с искажением внешности изменилось и поведение членов отряда. Если доселе они передвигались таясь и скрываясь, то теперь, напротив, пошли совершенно открыто, громко болтая, даже ссорясь как можно более шумно. Затем они и вовсе остановились и развели преогромный костер.

Тем временем двое карликов и безутешный Линкест сидели в густом лесу, скучали, волновались очень за патрона – как он там, в плену? – и то и дело поглядывали в небо, не летит ли Тэкла Аврелия Долабелла. Но Тэклы пока что видно не было, зато совсем неподалеку на неприметной тропинке послышались шаги, с беспечным хрустом переломилась ветка, после – другая, а после переменившимся ветром донесло запах костерного дыма. Братцы, не сговариваясь даже взглядами, приподнялись – косматые кочки, и вприпрыжку, приседая, поскакали туда, откуда доносился звук. А Линкест распластался на земле и насыпал поверх своего плоского тела опавших листьев, после чего сделался совершенно незаметным.

Сопровождавшие лже-Эмилия мутанты похватались за оружие еще до того, как карлики выбрались на поляну. Не успели маленькие братцы как следует рассмотреть происходящее, а их уже похватали за бороды и потащили к важному господину, сидевшему на пне и помахивавшему веточкой – чтобы отгонять мюкков.

– А эт-та что такое? – вопросил Эмилий.

Братцы выпучили глаза, завидев этого незнакомого патриция.

– Не может быть! – вскричали они хором.

Эмилий грозно фыркнул.

– Чего не может быть?

– Чтоб ты был патрицием! – выпалил один из братьев. – Это уж слишком… Наверное, ты клон.

– Повесить? – сквозь зубы осведомился брат Иммо. Тэкла по голосу слышала, что он от души забавляется.

Карлики забились, прижатые своими стражами к земле, как пойманные лягушки.

– Вы пожалеете! – визгнул один. – Наш патрон узнает – и тебе не поздоровится!

– Да-а? – изумился Эмилий. – Скажите на милость, меня пытаются запугать! А как он узнает, ваш патрон? – И ядовитенько засмеялся.

– Они телепаты, – произнесла Тэкла громко из-под капюшона. – Это верные мутанты, брат Тассилон, оруженосцы Антонина. – Она сняла капюшон и устремила на карликов строгий синий взор. – Где мой Линкест?

– Живой он, – хмуро сказал один из братьев. – А ты, значит, с ними, доминилла? Или они тебя держат в плену? Заставили? Ты не бойся, если что – скажи нам. Чьи это клоны?

– Это не клоны. Я привела помощь, как и обещала. И заклинаю вас верностью Антонину – слушайтесь их во всем.

– Кто они такие? – не унимались оруженосцы. – Что это за патриций, а?

– Это Эмилий, – сказала Тэкла.

Карлики высвободились наконец из удерживающих рук, воззрились на имаго, скрывшую истинные черты брата Тассилона. Глазки оруженосцев одинаково сощурились – зло и недоверчиво.

– А нет таких патрициев – Эмилиев, – сказал один. – Эмилии давно мутировали.

– Мутировали Эмилии Церретаны из Арки Кесарийской, – высокомерно проговорило лицо-имаго. – А я – Эмилий Павел из Гланума.

– Ух ты! – сказали оруженосцы Антонина. – А на самом деле?

– Это братия ордена воинствующего милосердия летальных мутантов, – ответил за всех брат Иммо. – И довольно с вас на первое время.

– Угу, – сказали братцы. – Приведем, пожалуй, Линкеста, пока он грибами не порос.

Когда они скрылись в чаще, брат Иммо одобрительно произнес:

– Воистину, вот верные мутанты!

– Кого мы ждем? – решилась спросить Тэкла.

Имаго приблизился к ее лицу, и Тэкла вдохнула смешанный запах прогорклых благовоний и старого воска.

– Сулл, разумеется, – отозвалось изображение Эмилия Павла. – Суллы не пропустят столь лакомой добычи.

Но первым обнаружил их не Сулла, а некто совершенно иной – впрочем, отнюдь не чуждый ни Суллам, ни этому повествованию. Звали этого нового мутанта Еврипид Тангалаки.

Тем, кто никогда не встречался с Еврипидом Тангалаки, лучше об этом субъекте ничего и не знать; но уж коль скоро он самочинно вплелся в историю о путешествии Альбина Антонина по Арденнскому лесу, то дело другое: теперь, напротив, следует приглядеться к Еврипиду наиболее пристальным образом, поскольку от него возможно ожидать любой выходки.

Еврипид Тангалаки явил себя свету на дальних рубежах Ромарики, в малом каменном городке у подножия великих гор, из коих главнейшая, называемая Олимп, представляла собою окаменевшего бога язычников именем Дий. Произошел Еврипид от родителя-священнослужителя, который искренне заблуждался и был честным несторианином, то есть исповедовал, что Христос живший и умерший – это нечто одно, а Христос живущий и грядущий судить – это нечто совершенно иное, хотя оба они чудным образом сочетаются в лоне Церкви, которая одновременно есть Пресвятая Дева. Для неизощренных умов местной паствы сия суровая вера представляла собою нечто труднопереваримое, а потому и паства год от года оскудевала.

Но вот было послано честному несторианину от Неба такое знамение: супруга пастыря разродилась двухголовым младенцем. Точнее, одна голова у ребеночка была совершенно нормальная, круглая, безволосая и красная, исторгающая вопли посредством большого рта, а другая, прилепившаяся сбоку от основной шеи на тоненькой, похожей на веревочку, шейке, выглядела как ссохшийся гриб или, иначе сказать, плод и была совершенно мертва. Тем не менее удалять эту мертвую голову не решились, поскольку даже бородавки и родимые пятна надлежит выводить с соблюдением осторожности; что уж тут говорить о целой голове!

На родителя-несторианина сей двухголовый младенец произвел ужасное впечатление. Тот мгновенно осознал ошибочность своих религиозных мнений, но, поскольку иных не имел и взять их было неоткуда, то вообще утратил веру, оставил супругу с ребенком и удалился в горы, где пропал навсегда.

Что касается двухголового младенца, то его назвали Еврипидом и присовокупили к сему имени прозвание Тангалаки. И то правда, рос он сущим бесенком, был вороват, плутоват и охотно показывал девицам свою вторую голову, нагло вводя тех в заблуждение насчет ее способности к пророчествам. Мертвая голова, разумеется, неизменно безмолвствовала, однако девицы, взирая на плотно сомкнутые сизые веки над несуществующими глазами, сморщенный лобик и маленький, как бы прижатый к носу подбородочек, сразу делались чрезвычайно податливыми.

В конце концов Тангалаки вынужден был покинуть родное селение, гонимый, как справедливо отметили старейшины, собственным непотребством. С той поры начались его странствия по Ромарике и Германарике, во время которых он весьма преуспел и даже завел солидные счета в банках Лондиния и Медиолана.

Начинал свой промысел Еврипид Тангалаки весьма просто и невинно: разносил по городам и весям в коробах на продажу ленты, мертвых бабочек, семена целебных и питательных растений, резные гребни и веретена, а также носки домашней вязки и перчатки на любое число пальцев. Коробейничество позволило ему в несколько лет исходить вдоль и поперек все пути-дорожки Ромарики и Германарики, завязав повсюду, точно узелки на хитрой сети, полезные знакомства. И вскорости уже начали давать Еврипиду специальные поручения: доставить в иной город за некоторую плату некий товар некоему мутанту – и так далее. Поручения постепенно делались все деликатнее, товары – все опаснее, знакомства – все перспективнее. Еврипид Тангалаки слыл эдаким простодушным стяжателем, все лукавство коего не простиралось далее десятка монет, взятых свыше оговоренного. Кроме того, он был сластолюбцем, а это в торговом мире считалось верным признаком глупости.

Но вот как-то раз на большой виа подстерегли Еврипида двое Сулл – Гай и Луций. Недолго кружили они вокруг существа дела – почти сразу набросились на истину и бесстыдно распотрошили ее, как набитую соломой куклу. Сам ли Еврипид додумался или мертвая голова ему нашептала – того и Еврипид, пожалуй, не сказал бы; только вошел он в полное согласие с этими Суллами и взял у них на пробу товар. И не полузапрещенный, как безобидные – если брать их по отдельности – травы да коренья, а готовое преступление – вытяжку генетического материала в колбе.

С тех пор уже много лет занимался Тангалаки самым опасным и прибыльным ремеслом в Ромарике – доставал и перевозил с места на место самый разный генетический материал. Он был вхож почти в каждое богатое семейство на всем протяжении Арденнского леса; и всегда-то Еврипид возникал вовремя, когда наставало время подыскивать жениха для дочери-мутантки.

И уж конечно в любой момент у него оказывалась наготове композиция вытяжек, подобранных «индивидуально», как он уверял. И сопутствующие сертификаты неизменно присутствовали, и с правильными водяными знаками, хорошо видными на просвет. И все это изготавливалось в подпольной лаборатории при свете керосиновой лампы немытыми пальцами.

Иногда инъекции, предложенные Еврипидом, приводили к заметному улучшению фенотипа невесты – исчезали наиболее вопиющие приметы мутации, например, бледнели громадные темные пятна на лице и груди, исчезала лишняя растительность, обретал некую гибкость искривленный позвоночник – и усовершенствованная таким способом девица находила себе вполне приличного, маломутированного супруга. Однако нередко случалось и так, что при улучшении фенотипа начинались катастрофические ухудшения генотипа, и отпрыски осчастливленной четы рождались несусветными уродами, которых даже летальные мутанты поостереглись бы счесть за своих.

Тангалаки всегда внимательно следил за последствиями своих экспериментов. В иных случаях он появлялся с новым чудодейственным средством на пороге детской. Пару раз его жестоко били, но так или иначе он всегда выходил сухим из воды.

Разумеется, Еврипид был далеко не столь глуп, чтобы ограничить свою деятельность этими противозаконными экзерсициями. Качнувшись, словно маятник, от абсолютно легальных ленточек и туфелек к абсолютно нелегальным вытяжкам генетического материала, Тангалаки остановился как бы посередине и отныне опасно балансировал на кончике иглы. Преимущественной деятельностью Еврипида Тангалаки сделался косметический бизнес. Рекламный слоган для «Косметики сердца» гласил: «Косметика откроет Вам космос». Почему провинциальные мутанты – главные потребители «Косметики сердца» – непременно должны нуждаться в том, чтобы им открылся космос, – об этом говорить не было принято. Предполагалось, что космос необходим всем.

Свои продажи Еврипид всегда обставлял с большим искусством. Появившись в городе с товаром, он не расклеивал по улицам объявления. О, нет – обычно он останавливался у знакомых, а те оповещали своих знакомых: прибыл! привез! много! И вот уже из дома в дом ходят стареющие мутантки с девически блестящими глазами, и повсюду слышится: «Я познакомлю тебя с потрясающим мутантом… Для меня дружба с ним – это большая честь… Ты этого достойна!.. Скажем, так: настоящий товар стоит настоящих денег… При чем тут «обдиралово», кто по-настоящему о себе заботится – тот найдет средства заплатить…»

И вот Великий День. В доме полно этих мутантов, немолодых, пожеванных жизнью и выплюнутых ею за полной несъедобностью. Настороженных, не готовых поверить в то, что чудо можно купить.

Тангалаки, появляясь откуда-нибудь из кухни с сияющей улыбкой, мгновенно оценивает: кто пришел из любопытства, а у кого в кулаке тайно потеют деньги. И работает только на них, на тех, кто ждет. Вон, например, та, бородатая жаба – она почти готова. Итак, внимание: новая мазь «гладкое личико».

– Друзья! – задушевно произносит Еврипид.

Напряглись. О, стоит послушать! Жил-был один мутант, который мечтал бескорыстно осчастливить все человечество. Для этого он разработал особый рецепт. Только травы – все натуральное. Позволяло очистить и обновить ткани организма, снять некоторые внешние последствия мутаций, вывести радионуклиды… Но никто не верил в этого молодого мутанта – ведь он был простым студентом с кафедры гендерной философии. И вот тогда его старенькая бабушка сказала: «Внучек! Я скоро умру – мне уже все равно и я ровным счетом ничего не теряю. Позволь мне на себе испробовать твоего снадобья». Мутант-изобретатель провел с бабушкой курс лечения… и старушка оздоровилась! Избавилась от радионуклидов! Почувствовала себя сильной! С доброй вестью поскакала она к другой старушке и уговорила ту пройти курс лечения.

– И с тех пор наш продукт распространяется только так, от сердца к сердцу, – заключал Тангалаки, обаятельно улыбаясь. – Спасибо, продукт!

В этом месте слушатели начинали ерзать. Еврипид вынимал несколько пар фотографий: мутантка до приема продукта – мутантка после. Показывал. Публика любит наглядность.

Затем, не дав никому опомниться, Тангалаки переходил к практической стороне. В считаные клепсидры распродавались коробки с пудрой, тонизирующие коктейли в порошке, пахнущие почему-то средством от моли, шлаковыводящие пилюли, помадки, карандаши для выведения бородавок, «Русалочья холера» – особое средство для сжигания жира прямо в желудке… Когда все, отягченные продуктом, расходились, неизменно кто-нибудь оставался и, наученный знакомцами, тихо, с намеком спрашивал – нет ли какого-нибудь лекарства… порадикальнее?

Еврипид Лучезарный намеки понимал с полуслова и сразу начинал вникать в положение, озабоченно кивать. Для таких клиентов у него был заготовлен особый аттракцион под названием «Качели Надежда-Отчаяние-Надежда». Аттракцион приводился в действие и останавливался на «Надежде». Назывались суммы. Сначала стыдливо: «Пять». Уточнялось намеками, не сотен ли. И вот тут Еврипид устремлял на клиента взгляд – прямой, зрачок в зрачок. Ласковый. Честный. Твердый. С насмешкой – что мы с вами, в самом деле, дети, что ли? «Тысяч». – «Как?» – «Пять тысяч». – «Сестерциев?» – «Денариев». – «Ну, знаете…» Пауза – и Еврипид неизменно выходит победителем. Более того, теперь у него появлялся еще один верный сторонник.

Кроме денежной платы Тангалаки всегда брал генетический материал – «для анализа», как он объяснял клиентам. Этот материал доставлялся Суллам, Гаю и Луцию. Оба этих Суллы работали, скрытно от всех, даже от Метробиуса, над продлением срока жизни клонов. Конечно, эта тема интересовала всех, однако Гай и Луций желали, опередив патрона, создать сыворотку для одних себя.

У Еврипида была назначена с ними очередная встреча – как раз неподалеку от того места, где стояли лагерем патриций Эмилий, такой непредусмотрительный. В данный момент разработка сыворотки долголетия – ее основное действие направлено на замедление обменных процессов в теле клона – вступила в решающую стадию. Тангалаки, со своей стороны, трудился над собственным проектом: в Нарбоне сейчас имеется одна перспективная девица на выданье – дочь крупного банкира. Ее отец весь Нарбон держит в кулаке. Вот так он весь Нарбон держит! (Думая о банкире, Еврипид всегда стискивал пальцы, вонзая ногти в ладонь). Богат – несметно. Через третьих лиц он уже выразил желание встретиться с Тангалаки и обсудить с ним некоторые семейные проблемы.

Еще издали Еврипид Тангалаки почуял костерный запах. Пав на чрево свое, подобно змию, он пополз, старательно хоронясь под кустами. Вряд ли это Суллы, дожидаясь его, так шумят и жгут ветки. Суллы обычно крайне осторожны. Обостренное чутье контрабандиста улавливало присутствие большого числа людей. Еврипид зарекся гадать, кто это может быть. Один только раз мелькнуло в уме: «Уж не меня ли ловят?» – и тотчас так некстати мысленно нарисовался один крупный негоциант из Аквинка, у которого после приема шлаковыводящих пилюль умерли жена и теща. По слухам, он поклялся распять этого отравителя Тангалаки на первом попавшемся дереве и даже нанял отряд охотников из числа членов изуверского Союза Чистоты Расы. Мысль застигла крадущегося Еврипида врасплох. Он покрылся ледяным потом и ощутил несвоевременную каменную тяжесть во всех членах; мертвая голова, словно бы превратившись в свинцовую гирю, придавила его к земле. Насилу отдышавшись, Тангалаки наконец пришел в себя и осторожно выглянул из-под куста.

В лагере находилось двадцать четыре мутанта. Число присутствующих Еврипид Тангалаки умел определять с первого взгляда. Почти все – воины. С ними еще мозгляк какой-то. А вон тот мутант, в плаще, что кормит мозгляка с ложки, как младенца, – почти наверняка женщина.

И… Кровь застыла у Еврипида Тангалаки в жилах. Он прищурился, надавил пальцем на глазное яблоко, трижды плюнул себе в ладонь – видение не исчезало.

Патриций!

Нет, Еврипид Тангалаки, нет, родимый, это не охотники из Аквинка по твои бедовые головушки; это – долгожданная удача, да прямо в твои загребущие рученьки! И Суллы еще не явились, они будут только к вечеру. Договоренность была – на полночь. Время есть. Ай-ай, как бы ничего не упустить, не перепутать, как бы половчее ухватить сию дивную Фортуну за круглые ее бочка…

Тангалаки еле слышно простонал сквозь стиснутые зубы – чувства так и распирали его. Он перекатился на спину и прикрыл глаза, чтобы собраться с мыслями.

Патриций. Здесь, в Арденнском лесу.

Ах, девица-красавица, банкирская дочь, ты и сама не знаешь, как тебе повезло! Какой генетический материал заготовит для тебя добрый Тангалаки. И можно будет, не опасаясь последствий, никуда не уезжать, остаться после свадьбы и после родов. Есть-пить с золотых блюд, получать подарочки. Потому что теперь патриций настоящий, не подделка. И вытяжка будет настоящая. Счастливый дед-банкир осыплет Еврипида Тангалаки алмазами, а слава благодетеля мутантов тайно разбежится по всей Ромарике, доберется до Гардарики – деньги можно будет грести лопатой…

Ну все. Пора действовать. По-умному. Тангалаки решился – открыл глаза и тотчас же встретил чужой взгляд. Вот так дела! Пока он плавал в сладостной, ослепительной грезе, его выследили. Чужие глаза были желтые, внимательные.

– Ну что ж, вылезай, – проговорил голос как-то весело, легкомысленным тоном.

Еврипид выбрался из-под куста и встал, отряхиваясь.

– Мир вам, честные мутанты! – затараторил он. – А гляньте-ка лучше на мои таланты! Есть ленты, плетенье, всякое украшенье…

– Фью, – еще более развеселился желтоглазый. – Коробейника словили!

Приседая и на ходу загребая ногами, как бы выплясывая, Еврипид Тангалаки шел, ведомый под руки, прямо к заветной цели – к патрицию. Не переставая лепетать что-то про бусы-перстенечки – бессвязное – он быстро косил глазами, оценивал обстановку. Пока ничто не говорило о том, что путешественники настроены враждебно. Они, скорее, забавлялись.

Ну вот и патриций. Фу ты, Тартар, вот это, с позволения сказать, фигура! Плечи соразмерные, прямые, шея стройная, лицо правильное, симметричное – ни одного пятнышка, ни одного прыщичка. И руки – пальчик к пальчику, ноготок к ноготку, а на мизинце маленькая печатка, плоская золотая кроха – Тангалаки даже умилился, как ладно она сидит на этом совершенном мизинце.

– Э… – выговорил патриций и посмотрел поверх голов Тангалаки на желтоглазого. – А это что такое?

Тут Еврипид не сплоховал – бойко пал на колени и с подвывом, «по-народному», представился:

– Жизнь моя – как у бездомной собаки, а звать меня Еврипид Тангалаки. Молю твое ясновельможество: воззри на мое убожество!

Патриций медленно повернул голову в сторону другого мутанта-стража, и Еврипид Тангалаки немедля ощутил два быстрых тычка под ребра, нанесенные с великим искусством.

– Ой! Ой! – вскрикнул Еврипид.

– Чем он промышляет? – опять обратился патриций к желтоглазому (настоящее имя этого брата было Одилий).

– Я ничтожный коробейник, – пробормотал Еврипид Тангалаки. А сам втайне затаил злобу.

И снова – бух! бух! – по ребрам.

– Пусть перестанет врать! – велел патриций брату Одилию.

– Ай-ай! – завопил Еврипид Тангалаки. – Я честное слово торговец! Косметические товары… И разные услуги – письма, посылочки…

– Другое дело, – молвил патриций. И благосклонно кивнул желтоглазому. – Скажи ему, кто я.

– Перед тобой, жалкий мутант, – патриций Вальтер Эмилий Павел из Гланума, – возгласил брат Одилий таким голосом, что у Тэклы, которая внимательно следила за допросом незнакомца, ледяные муравьи побежали по коже. – И он не нуждается в косметических товарах!

– Разумеется, – забубнил Тангалаки, так и стреляя глазами. – Но, может быть, кто-нибудь из свиты… заинтересуется… Вижу, с вами путешествует также домина… Для домины у коробейника всегда сыщется что-нибудь занятное…

«Он обо мне», – сообразила вдруг Тэкла, и ей сделалось неприятно, как будто кто-то подсмотрел в окно ее комнаты.

Вальтер Эмилий Павел холодно произнес:

– Пусть торгует своими безделушками, если мои мутанты захотят иметь с ним дело.

Еврипид сразу приободрился и обнаглел. В живой голове у него словно бы запрыгали пестрые кусочки сложной головоломки, складываясь то в один узорчик, то в другой; в мертвой же ссохшейся головке было темно и покойно.

Для начала Тангалаки снял со спины короб и уселся на землю, скрестив ноги. На свет явились брошки из раковин; мужские браслеты – железные, с воинственным орнаментом в форме шипов; сплетенные, как змеи в брачный период, пестрые ленты; помады, уложенные в коробку из-под ампул для инъекций; дурнопахнущее масло для рощения волос и другие сокровища.

Тэкле, скрытой капюшоном, мечталось, что братья сейчас разбросают все эти ненужные предметы по траве, растопчут их ногами, а нахального Еврипида выгонят вон. Но ничего этого не произошло. Мутанты сгрудились вокруг Еврипида и принялись рыться в украшениях, пробовать карандаши для маскировки дефектов кожи и маленькие шиньоны из ненатуральных волос – чтобы скрыть плеши. Тангалаки сделался сердечен и заботлив, внимательно, впрочем, следя за тем, чтобы никто не прикарманил какую-нибудь мелкую вещицу.

– Попробуем для сравнения, – уговаривал он брата Иммо купить снадобье для улучшения кожи. – Смотрите: я намажу вам кремом половину лица… Идеально разглаживает морщины по меньшей мере на девять клепсидр… Эффект сразу.

Брат Иммо охотно подставил силиконовое лицо и зажмурился. Прочие сгрудились вокруг, наблюдая с интересом за ловкими манипуляциями Еврипида Тангалаки. А тот ворковал:

– Знаете, опробовано. Один мутант много лет страдал от сморщенности кожи. Его все принимали за старика. Нам-то, пожившим, это, конечно, было бы безразлично, а каково-то молодому? Кровь так и поет в жилах, охота погульбанить, найти себе подругу – а тут… Эх! – Он нанес на щеку брата Иммо тонкий мазок и осведомился: – Щиплет?

– Нет, – ответил брат Иммо.

– Нет? Странно… Ну вот, после применения этого средства ситуация радикальным образом изменилась. Среди обывателей принято считать косметику чем-то внешним, но ведь на самом деле косметика затрагивает самую сущность нашей жизни. Она способна изменить бытие к лучшему, изменить настолько, что впоследствии мы и сами зачастую не можем понять: как жили все эти годы без продукта?

– Какого продукта? – спросил брат Иммо.

– Это собирательное название – профессиональный жаргон, так сказать. «Косметика сердца» – официальное название. Полностью соответствует действительности, кстати, – можете попробовать… Жжет?

– Нет.

– Странно, – повторил Еврипид. – Должно ощущаться поначалу легкое жжение. – Он отошел чуть в сторону и взглядом художника воззрился на намазанную 1/2 личины брата Иммо. – Ну вот, теперь совсем другое дело. Разве вы не видите? – обратился он к стоящему рядом брату Колумбану.

Тот спросил:

– Чего я не вижу?

– Разницы между половинами его лица! Щитовая – старая, сморщенная, с крупными порами, а мечевая – гладенькая, как попка новорожденного патриция!

Силиконовый брат Иммо сохранял полную невозмутимость, только ресницы у него дрожали. Тэкла поглубже зарылась под капюшон. Ей было и противно, и очень смешно.

Брат Колумбан чрезвычайно серьезно ответил:

– Разница просто вопиющая!

– Но не жжет, – сказал брат Иммо.

– Странно, – повторил Еврипид Тангалаки.

– А почем вы продаете свои снадобья? – поинтересовался брат Колумбан.

– У нас существует гибкая система скидок и промоушенов, – оживился Еврипид, но брат Колумбан перебил:

– А сколько это в сестерциях ассигнациями?

Тангалаки надулся и, не отвечая, стал складывать сокровища обратно в короб. Его пока не останавливали – просто наблюдали.

Вот тут-то самое время Еврипиду призадуматься и насторожиться: почему эти мутанты ведут себя не так, как другие? Но близость настоящего патриция подействовала на Тангалаки парализующе. Он словно надышался угарного газа. За неясными колеблющимися фигурами его мысленный взор различал иные картины, такие захватывающие, что в груди словно бы образовались «гардарикские горки»: у-у-у-х! вниз! а-а-а-х! наверх! – и так много-много раз.

Брат Иммо видел, что Тангалаки появился в этих местах не просто так, и сильно подозревал торговца в связях с Метробиусом. Или с Суллами. Возможно – опытный орденский функционер вполне допускал это – Суллы, все вместе или некоторые из них, и их создатель Метробиус преследуют совершенно различные цели. В конце концов, каждый из них стремится к индивидуальному бессмертию – стандартная цель любой искусственно созданной имитации жизни.

По роду своих занятий он, как и другие братья, изучал богословие зла. Отец Юнгерикс, по просьбе руководства, провел несколько семинаров. Сказанное там в немногих словах обобщалось следующим образом. Зло, несомненно, всегда получает фору, поскольку именно оно делает первый ход. Однако у него есть и свое слабое место. Зло по своей природе ненавидит любую иерархию. Оно всем своим существом противится подчинению. Ergo: зло всегда разобщено и тяготеет к созданию фракций.

Следовательно, между Метробиусом и Суллами не обязательно существует полное единство. Скорее всего, в среде подчиненных Сулл имеются оппозиционные группировки. И одна из этих группировок каким-то образом связана с Тангалаки.

Пока Еврипид копался в побрякушках и коробках со снадобьями, Тэкла снова взялась за ложку и сказала Линкесту:

– Надо поесть.

Она говорила тем особым, утомленно-терпеливым тоном, который обыкновенно не сулит капризному ребенку ничего хорошего. Линкест страдальчески, по-песьи, скосил на ложку глаза. Тэкла вздохнула, заклокотав всем горлом. Небольшая врожденная неправильность гортани позволяла ей в минуты раздражения издавать воркующие звуки, похожие на брачную песню голубя.

Рядом уселся на землю один из переодетых мутантов.

– Я брат Колумбан, – представился он Тэкле вполголоса. И добавил: – Иди к нему. Купи у него что-нибудь. Брошку, перстенек. Выведай, зачем он сюда пришел.

– Я? – удивилась Тэкла.

– У него здесь встреча с кем-то из них… – Брат Колумбан неопределенно качнул головой в сторону. – Хорошо бы знать, с кем. Женщине он может наболтать лишнего.

– Почему?

– Потому что он всю жизнь только тем и занимается, что околпачивает женщин. Он считает их глупыми.

Тэкла фыркнула под капюшоном.

– Сначала я должна заставить Линкеста поесть.

– Это твой раб? – спросил брат Колумбан. – А почему он не ест? Первый раз вижу такого раба!

– У него депрессия, – объяснила Тэкла.

– А, – сказал брат Колумбан. – Ну так я его накормлю, а ты ступай, поболтай с этим Тангалаки.

– Но я не хочу! – возмутилась Тэкла. – Он отвратительный! Я не смогу с ним болтать! И не хочу я покупать у него брошку.

– Сестра Тэкла Аврелия, – сказал брат Колумбан, – сделай это за святое послушание.

Тэкла так изумилась, что немедленно поднялась и присела перед братом Колумбаном в книксене.

При виде женщины Тангалаки действительно оживился, как будто в нем заново повернули ключик и подтянули пружинку.

– Прелестная! – начал он, пытаясь заглянуть под капюшон.

Тэкла повела плечом и сказала нелюбезно:

– Мне хочется брошку.

– Любая красота нуждается в рамке! – захлопотал Еврипид. Он напевал и что-то блестящее показывал в смуглых ловких пальцах, но голос его звучал равнодушно, а глаза, в противоположность бойкому разговору, скучно шарили вокруг. Все это время Еврипид только тем и занимался, что прикидывал в уме, как ловчее заманить патриция на латифундию. Следовало, кроме всего прочего, перехитрить не только Эмилия Павла, но и других Сулл. Не допусти Дий, чтобы Суллы-конкуренты пронюхали! Охраны у этого Эмилия многовато, у подлеца. Хотя бы половину неплохо оставить в лесу.

Тэкла брезгливо трогала вычурные поделки, некоторые даже брала в руки. После работ Линкеста они казались ей невыразимо пошлыми.

– Какая прелесть, – говорила между тем сестра Тэкла Аврелия, – а это что? Очень миленькие. У вас, наверное, много заказчиков из чистой публики?

– Я скромный разносчик самых простых товаров. Впрочем, на своих покупателей не жалуюсь. Есть у меня и кой-что особенное. Для поправления здоровья. Особенно женщинам полезное. Понимаете? Не интересует?

– Чрезвычайно, – сказала Тэкла.

Тангалаки придвинулся ближе.

– Некоторые… даже из высших кругов… А вы очень проницательны… Они пользовались – с неизменно высоким результатом. Понимаете? – интимно цедил Еврипид сквозь зубы. – Самые высшие слои общества!

– Неужели? – сказала Тэкла. – Косметика?

На миг мелькнула у нее шальная мысль на самом деле купить у этого пройдохи золотой пудры или синей краски для ресниц, но мысль тут же испарилась.

– Косметика… в том числе внутренняя, – туманно намекнул Тангалаки. – Если вы хотите удержать сердце патриция, дорогая, вам непременно следует позаботиться о себе…

Тэкла издала воркующий звук. Она и без того была раздражена, но бесстыдное предположение Тангалаки о том, что она – наложница какого-то там Вальтера Эмилия, просто вывело ее из себя.

– Что вы можете предложить? – удивленно услышала девушка собственный голос, довольно спокойный.

– Разные средства для укрепления доминант немутированной структуры ДНК…

Помолчали. Переварили прозвучавшее.

Наконец Тэкла сказала:

– А гарантии? Это ведь опасно!

– Я могу вам назвать… только вам лично – имена… Вам подтвердят… Результат налицо. Счастливые семьи, выгодные браки, перспективные дети.

– Ну, назовите, – велела Тэкла, растягивая слово, как сладкую тянучку.

Брат Иммо чуть переместился поближе к Тэкле и беспечно присосался к берестяной фляге. Тангалаки между тем разошелся – он похвалялся перед Тэклой своими связями в Аквинке, в Лондинии, в Могонциаке и даже в Киеве. Тэкла глуповато восхищалась, а брат Иммо осоловевшим взором пялился куда-то на стволы деревьев, растущих на краю поляны.

– А здесь, – сказала наконец Тэкла, – у вас тоже, наверное, важные клиенты?

Зрачки в глазах брата Иммо тревожно метнулись – Тэкла задала вопрос слишком прямо, неловко. Но Еврипид самодовольно пригладил волосы и потрепал пальцем у себя на плече мертвую голову, как бы лаская ее.

– О да, – молвил Еврипид, кивая многозначительно, с опущенными веками, – весьма важные… Потрясающие мутанты! Для меня большая честь – знакомство с ними…

– О! – выговорила Тэкла, не зная, как еще отреагировать. Спрашивать об именах она не решилась. Брат Иммо между тем незаметно подмигнул ей. – Я что-то устала… – сказала она капризным, неестественным тоном. Удивительно, но и это было воспринято ее собеседником как должное. – Побудьте пока в нашем лагере, если вы не против, а ближе к вечеру поговорим еще. Ваши предложения просто сбили меня с толку. Я растеряна. Мне надо…

– Подумать? – перебил Тангалаки. – Я вас вполне понимаю. То, что я говорю, кажется невероятным, не так ли? Слишком уж хорошо для правды, верно?

– Просто мне нужно… сжиться с этим, – объяснила Тэкла. – Столько новых идей и перспектив… Вы ведь останетесь, не уйдете, пока я отдыхаю?

– Я дождусь вашего решения, дорогая, каким бы оно ни оказалось, – заверил Тэклу Тангалаки, и девушка с облегчением избавилась от его общества.

Брат Колумбан уже завершил кормление Линкеста. Пустая миска и ложка лежали на траве, а Линкест, измазанный кашей до самых волос, удивленно созерцал их. При виде этой картины Тэкла самым бессердечным образом расхохоталась.

И тут случилось чудо – Линкест улыбнулся.

* * *

Еврипид Тангалаки сдержал слово – он, как и обещал Тэкле, оставался в лагере Эмилия Павла до темноты. Все это время он угощался берестяным самогоном – крепким пойлом с сильным запахом, которое братия изготавливает нарочно для подобных случаев, – и без умолку болтал то с одним, то с другим мутантом, пока наконец не выведал разными окольными путями то, ради чего, собственно, и велись бесконечные пустопорожние беседы: патриций Эмилий Павел изволит, прихватив пышную свиту, путешествовать из Гланума в Колонию Агриппину, где его ожидает невеста. Предстоят большие, сытные торжества по случаю смотрин и сговора. Имя невесты Тангалаки выведывать побоялся.

Наконец взошла луна. Здесь, в густом лесу, она казалась – особенно в начале своего царствования – куда менее значительной персоной, нежели в степи или на море, поэтому и отношение к ней было у Арденнских обывателей довольно панибратское.

– Кажись, луна, – вот и все, что они, бывало, в подобный час молвят.

Еврипид Тангалаки при появлении бледного светила таинственно, по-пьяному, улыбнулся и почти сразу же как-то очень ловко испарился, хотя братия не спускали с него глаз, кажется, ни на миг.

Он отсутствовал с полклепсидры; но вот он возвращается – и не один, а в компании с рослым мутантом, который весьма усердно хромает на обе ноги.

– Позвольте представить, друзья мои, – чуть заплетающимся языком произносит Еврипид Тангалаки; однако речь его внятна, а глаза наконец оживились, и в них скачут шутики. – Это друг мой Гай Корнелий, честный мутант.

Лицо патриция Эмилия – разумеется – сохраняет полное бесстрастие. Под маской-имаго брат Тассилен напряженно думает: Гай – конечно, Сулла; но знают ли о связях этого Суллы с Тангалаки прочие клоны или же он действует в одиночку?

Карлики-оруженосцы посылают своим пленным братцам мысленные запросы. Они столь усердствуют в телепатии, что их бородатые физиономии так и пляшут – одна гримаса сменяется другой.

– Что еще? – отзываются пленники.

– Только что к нам в лагерь явился один из Сулл.

– Прикидывается мутантом!

– Хромает!

– Скоро мы ему ноги переломаем – не будет прикидываться!

– Прекрасненько, – казалось, пленники удовлетворенно потирают руками.

– Что знают об этом другие?

– Кто?

– Другие Суллы!

– А, – сказали четверо оруженосцев, – понятно. Мы спросим.

– У кого?

– У прислужников.

– У малюток.

И пленники принялись думать наперебой:

– Этот гад, Метробиус, он как-то раз, еще давно, ловил какого-то бедолагу в лесу – как обычно. Устроил облаву с Суллами. И в сеть попались – случайно! – эти малютки, из трибы Аракакоры. А наша домина, Регина Коклида, Аракакора то есть, царица улиток, – она тогда была совсем кроха…

– Она тогда еще не родилась, – перебил один из пленных братцев, – это ее матушка была тогда совсем кроха…

– Словом, это было давно, – заключил третий карлик.

А четвертый продолжал – мысленные сигналы от сильного волнения так и прыгали, наскакивая друг на друга:

– Они случайно попали в сеть,

не повезло,

проклятый Метробиус схватил их и ну исследовать

кромсать ножами

и шутки ради наделал из них клонов Суллы

бедные малышки

он сделал это шутки ради!

упырь-упырь-упырь

для трибы это страшное оскорбление

она хочет вызволить гены сотрибутов, изъять их у Метробиуса

домина Аракакора – она все это затеяла!

– Стало быть, домина Аракакора нарочно направила нас прямо в пасть к Метробиусу? – переспросил один из свободных оруженосцев, а его братец возмущенно прибавил:

– Она знала? Она послала нас на верную гибель? Рискнула жизнью патриция?

– Она пыталась нам рассказать все словами, – послал мысль пленный карлик. – Но мы ее не поняли. Их язык был для нас тогда слишком труден.

И посыпались разъяснения:

– У них принято так: если кто-то не понимает слов, истолковывать истину делами.

– Объяснять суть дела поступками.

– Создавать объясняющие ситуации.

– Мы с нею друзья, а между друзьями должна быть полная ясность.

– Она же показала нам свое отношение, когда спасла от диких улиток! Это был с ее стороны истолковывающий поступок.

– Мы участвовали в празднике. Истолковывающий поступок с нашей стороны.

– Тогда она попросила о помощи.

– Указала дорогу, где мы сможем проявить себя как друзья всей трибы.

– Назвала путь, на котором мы окажем неоценимую услугу.

– Это был еще один истолковывающий поступок. Большое доверие с ее стороны!

– Ясно, – сказали свободные оруженосцы. – А кто вам все это сообщил?

– Малютки-слуги. Мы усовершенствовались в их речи. Целыми днями только и делаем, что с ними болтаем. Вот, послушайте.

И в головах свободных братцев тотчас пребойко зацвиркало и зачирикало.

– Хватит, хватит! – вскричали они. – Слушайте теперь! Спросите у малюток: сколько Сулл тайно отлучилось нынче вечером и каковы их имена.

– Сколько, мы знаем – двое. Имен не знаем.

– Спросите!

– Невозможно. Малютки их не различают. Для них все Суллы на одно лицо.

– Плохо, – мысленно буркнули братья-оруженосцы. – Ну, пока, ребята. Скоро увидимся.

Когда телепатическая связь прекратилась, эти двое вдруг почувствовали себя одиноко.

Тем временем Суллу, фальшиво припадающего на здоровые ноги, подвели к патрицию Эмилию. Сулла склонился перед имаго и широко взмахнул рукой. Жест был изящным – в этом Сулле, как он ни отвратителен, не откажешь.

Брат Тассилон, ложный патриций, при виде клона ощутил внезапную и неуместную зависть и тотчас начал с нею бороться. Чтобы укрепить себя, он стал думать о возвышенных вещах, недоступных искусственной имитации жизни.

В орден брат Тассилон попал подростком. Подобно многим летальным мутантам, он был крайне несчастным подростком. Августа Винделиков увидела его осенним дождливым днем, а увидев брезгливо сморщила нос и отдернула руку, не пожелав оделить никаким подаянием, – столь непригляден был юный мутант, о котором точнее было бы сказать не «покрытый», но «поросший» многочисленными язвами. В кабак его не пустили, несмотря на то, что мутант располагал деньгами; в результате Тассилон оказался в базилике и там согревался.

В тот вечер отец Юнгерикс проводил с орденом семинар по теоретическому добру. Бездомному мутанту позволили остаться и послушать. Отец Юнгерикс сказал, в кратких словах, следующее. Любую недостачу, сказал он, восполняет любящий нас Исус. Голодному Исус вместо хлеба, безбрачному – вместо супруга, бездетному – вместо ребенка, бездомному – вместо дома. И чем больше недостача, тем больше места в жизни мутанта занимает Исус. А жизнь летального мутанта, лишенного большей части житейского блага, – почти вся сплошь Исус, и это есть наибольшее возможное благо.

Вот что восстанавливал в памяти брат Тассилон, слово за словом, словно низал жемчужные четки на нить, а потом охватил всю эту мысль разом, целиком, как бы обняв ее чувствами, и ощутил ее медленное, ласковое вхождение в душу. Это помогло ему вынести присутствие Суллы и избавиться от ненужной зависти, ибо телесное совершенство клона является ложью и отдаляет от Исуса…

– Приветствую вас, любезный… э… – заговорил патриций Эмилий рассеянно.

– Гай Корнелий, – молвил Сулла.

– О! – выговорил фальшивый Эмилий. – Корнелий? Корнелий?

– Увы, – рассмеялся Сулла, – мои благороднокровные предки давно сбились с пути и смешали свою кровь с мутантской жижицей…

– А! – сказал Эмилий Павел и замолчал.

Сулла поежился, оглянулся, встретил взгляд брата Иммо, который, с флягой в руке, опирался на плечо Тангалаки, очень красномордого, – и повернулся вновь к Эмилию.

– Я, с позволения… Владею в здешних краях кой-какой землишкой…

– Э? – сказал Эмилий Павел.

– Прелестная маленькая латифундия, – пояснил Сулла. – Охота, конкубинки, изысканная стряпня. Изящное времяпрепровождение. Поэзия. Есть книги, чтецы. Я ждал вот этого достойного Еврипида Тангалаки, моего давнего и надежного поставщика разных мелочей… важных мелочей, так сказать, добавления к увеселению, ха-ха-ха!.. Узнав о том, что Еврипид встретил в наших неприветливых чащобах настоящего патриция, я вышел навстречу сам. Обычно я посылаю дворецкого, но здесь, вы понимаете, случай особый… Словом, прошу ко мне!

– Куда? – спросил Эмилий Павел неприязненно.

– На мою латифундию. Горячая ванна с благовониями и гладкими красавицами-мутантками…

– Я направляюсь в Колонию Агриппину, – сказал Эмилий, – к чистой, непорочной, благороднокровной невесте-патрицианке…

– Одно другому никак не помешает, – подхватил Сулла. – Невеста – это одно, а прелестна – совсем иное, ха-ха! После ванны – превосходный обед и постель. Чистое белье. Какое предпочитаете – полотно, шелк? Я люблю шелк – так скользит… Это интригует – шелк, верно? Заставляет ждать необычного… Но полотно тоже великолепное, за это поручусь. Камышовый крахмал тончайшего помола. Высшее качество! Завтра мы умрем! Наслаждайтесь, друг мой, наслаждайтесь.

– Вы завтра умрете? – спросил Эмилий Павел.

– В фигуральном смысле – да. Перед сном – подогретое вино. Во время сна – тихая музыка.

– Гм, – сказал Эмилий. – Заманчиво.

– Это честь для меня, – мечтательно вздохнул Гай Корнелий Сулла. – Впрочем, латифундия, как я уже сказал, маленькая. Часть свиты придется оставить в лесу.

– Ладно, – неожиданно легко согласился патриций Эмилий. Он оглядел стоящих вокруг и указал пальцем на брата Иммо, брата Колумбана и еще двоих, выбранных как будто наугад. – Вы – со мной, прочие – здесь! Вам пришлют хорошую еду.

– Разумеется! – тотчас сказал Сулла.

Теперь, злорадно подумал брат Тассилон, у него появится еще одна забота: незаметно от других Сулл вынести из латифундии жратвы на девятнадцать мутантов. А попробуй не доставить ужин – оставшиеся девятнадцать сперва возмутятся, что их бросили в лесу голодными, а затем ведь могут и всполошиться, не случилось ли чего с патроном! Ну вот, по крайней мере, одному из Сулл будет на нынешнюю ночь занятие.

– А нам что теперь делать? – тихонько спросила Тэкла у одного брата, которого звали Энцелин.

– Отдыхать, сестра Аврелия, – ответил он. – И ждать, конечно.

И тут случилось вот что. Линкест, доселе лежавший на земле, по обыкновению, неподвижно и почти бездыханно, вдруг открыл глаза, разлепил губы и тихо забулькал горлом. Тэкла положила ладошку ему на лоб, желая успокоить, но Линкест продолжал напрягаться и наконец выговорил:

– Луций…

После чего потерял сознание.

– Луций? – переспросила Тэкла недоуменно.

– Вероятно, имя второго Суллы, – предположил брат Энцелин. – Спасибо, дружище! – обратился он к бесчувственному Линкесту. – Я сообщу брату Иммо.

И он исчез в темноте.

А Тэкла завернулась в теплое орденское одеяло и спокойно заснула, размышляя в сонных грезах о том, какова будет еда из проклятой латифундии.

– Отравленная! – вторгся в ее сон один из карликов. – Вот какая! Спать тебе нынче голодной, Тэкла Аврелия Долабелла.

И Тэкла во сне глубоко вздохнула.

* * *

Альбин Антонин не спал. Сидел на постели, исступленно тоскуя по свободе – по Болонье, университету, по Арденнскому лесу, своим карликам, Тэкле. Малютки-слуги цвиркали вполголоса, меняя повязку у Альбина на руках. Порезы быстро заживали, а это значит, что завтра его, скорее всего, опять поведут к Метробиусу и будут мучить вязкими нудными разговорами.

Гней Корнелий – лучший друг пленного патриция – посоветовал Антонину дать частичное согласие на сотрудничество.

– Частичное? – не понял Альбин.

– Ну, это очень просто, – протянул Гней, – дорогой Антонин, вы ставьте свои условия, ставьте! Он согласится!

– Какие условия я могу ставить с цепями на ногах и веревкой на шее? – удивился Антонин.

– Ах, дурашка! – вздохнул Гней. – Нет ничего проще… Не понимаете?

– Нет!

– Наш дражайший господин Метробиус в стремлении к бессмертию настолько изменил свое естество, что нажил сильнейшую аллергию на патрицианскую кровь.

– Это я заметил.

– Между тем, он жаждет заняться экспериментами с вашим генетическим материалом.

– Польщен.

– Не ерничайте! – рассердился вдруг Гней. – Зачем вы прикидываетесь кретином? Преследуете какую-то цель или делаете это просто так, из любви к искусству?

Альбин двинул плечом. Ему было скучно, а этот Сулла все время пытался втянуть его в местные интриги, такие ненужные и мутные.

– Ладно, – махнул рукой Сулла, – слушайте. Вы даете ему свой генетический материал с одним условием: чтобы все эксперименты затрагивали только серию Гнеев Корнелиев. Ни в коем случае не Гаев, не Луциев и не Секстов.

– Как насчет Авлов и Септимиев?

– Ни в коем случае!

– Постумиев?

– Никогда!

– Титов?

– Гм… Титов… Титов – можно. И все! Больше никого! Договорились? Хорошо? – Сулла схватил Альбина за руки. – Вы согласны? Вы поговорите с ним завтра? Ладно?

– Хорошо, хорошо… – Альбин высвободился. – Слушайте, Гней Корнелий, вы делаете мне больно. Пустите.

– Вам больно? – Сулла чуть коснулся кончиком языка воспаленной губы. – Я причинил вам боль?

– Скорее, мне неприятно. У вас опять высокая температура.

– Я разрушаюсь, – ответил Гней. – Последующие Гнеи Корнелии, надеюсь, проживут дольше… с вашей помощью.

– Вы меня разжалобили, – сказал Альбин. – Я засну в слезах и с думой о вас. Надеюсь, это вас удовлетворит.

– Вполне, – проговорил Сулла.

И вот Сулла ушел, а Альбин остался сидеть взаперти. И ему было очень скучно. А на душе как будто лежал толстый слой слежавшейся липкой пыли.

Он был патрицием. Цель его жизни – служение несчастному мутированному человечеству. А он позволил банде какого-то летального мутанта держать себя в плену. Будет завтра вести переговоры о частичном сотрудничестве. Гнеи – да, Луции, Сексты, Гаи и прочие – ни в коем случае! Титы – надо подумать…

Альбин поглядел на себя в зеркало. Патриций. Валяется на шелковой простыне и ждет, пока верные оруженосцы и красивая девушка найдут средство вызволить его отсюда. Он был унижен, раздавлен, он был почти болен своей бедой. И совершенно не знал, что ему делать.

* * *

Какая интрига! Клянусь Долихеном, ничего более ядовитого и захватывающего не затевалась в этих стенах с тех времен, как самый первый Корнелий Сулла – тот, что обокрал Генетический Банк Ромы, – вступил в противоестественный союз с Метробиусом.

Гней Корнелий и патриций Антонин – с одной стороны; Гай, Луций и патриций Эмилий – с другой! Два патриция! Два козырных туза в одной колоде!

Призадуматься бы Суллам над сим обстоятельством и счесть его настораживающим, ибо наличие двух козырных тузов автоматически предполагает наличие также шулера; однако среди Сулл, на беду, не было картежников.

Эмилий Павел был тайно проведен на латифундию и размещен там со всеми удобствами, какие только возможны в условиях строжайшей конспирации. Вокруг него вертелся один только Гай; второй Сулла пока что не показывался. Гай Корнелий, общаясь с гостями, усердно кривлялся, имитируя, по его мнению, мутанта, – он хромал и кривил щеку, так что в конце концов его разобрал род нервного тика.

Чтобы не спугнуть гостей, Гай Корнелий не решился прибегнуть к помощи малюток-слуг и все делал самостоятельно: сам носил в комнаты угощение, сам стелил постели, сам готовил ванну с ароматическими солями – и в конце концов совершенно выбился из сил. Брат Тассилон помучил его еще немного, требуя заменить вино на более сладкое, подать грелку в постель и постелить живые цветы на подоконник. Наконец, заметив в глазах Суллы ненависть, он ощутил удовлетворение и оставил его в покое.

Припоминая план латифундии, нарисованный Тэклой, брат Тассилон предположил, что его со свитой разместили в помещениях, максимально удаленных от покоев Метробиуса и что большинство Сулл сосредоточены именно там. Что ж, тем лучше, – можно действовать относительно свободно. Если и нашуметь немножко, то вряд ли услышат.

Брат Тассилон вытащил из-за пазухи маленькие четки с резной фигуркой святого Ульфилы и начал их перебирать – так ему складнее думалось. Спаси нас, благой Исус. На воротах наверняка сейчас Луций, второй Сулла-заговорщик. Моли о нас, святой Ульфила. Потому что Гаю Корнелию предстоит еще вынести с латифундии еды на девятнадцать лиц. Спаси нас, благой Исус. Вероятно, Гай сейчас на кухне, возится. Моли о нас, святой Ульфила. Надо бы подождать, пока Гай выберется за ворота. Спаси нас, благой Исус. Снять Луция… Моли… Пустить в небо зажженную стрелу… Спаси… Гая в любом случае ликвидируют в лагере… Моли…

Брат Тассилон подошел к двери и обнаружил, что она исчезла. Не была заперта, а просто растворилась в стене. Окно, выходящее на каменную кладку ограды, не открывалось и не разбивалось.

Брат Тассилон вернулся на кровать. Чего-то подобного, конечно, следовало ожидать… Хорошо, что операцией руководит брат Иммо, на которого здесь не обращают почти никакого внимания. Спрятав четки, брат Тассилон спокойно заснул, оставив свою судьбу на попечение братьев.

Гай действительно покинул латифундию, нагруженный двумя корзинами. Он сложил туда на скорую руку все, что нашлось на кухне, – камышовые оладьи, тушеного кролика, сладкие фрукты в меду, жареные пирожки с овощами, три початые бутыли вина, – и все это обильно накачал ядом. Спустя 3/4 клепсидры он будет лежать на земле, прижатый двумя тяжеленными мутантами, а третий, скаля зубы на ужасном без маски лице, будет лить ему в рот отравленное вино. Когда подпрыгивания распростертого тела прекратятся и пятки в последний раз стукнут о траву, брат Одилий снова наденет маску и скажет:

– А зажженной стрелы нет – надо бы нам перебраться поближе к ограде. Сестра Аврелия, слетай – посмотри, что там делается.

Похожая на большую ночную птицу, Тэкла поднялась в воздух и беззвучно заскользила над деревьями. Здесь, наверху, все было по-прежнему тихо и ясно, чернота ночи была чиста, звездный свет тонок. Все тяжелое осталось внизу, скрытое пологом леса. Конечно, страшный облик брата Одилия, на миг обнажившийся перед нею, нескоро еще изгладится из памяти. Права была сестра Бригита, когда говорила: «Я – как мой голос; так надлежит думать». Сердечные голоса братьев, их крепкие плечи – вот о чем надлежит думать.

Следы на полосе пустой земли были тщательно разглажены. На воротах – один из Сулл. Зевает. Никаких признаков активной деятельности – похоже, большинство обитателей латифундии и вправду спит.

Однако Тэкла ошибалась. Не спали в этот час многие. Еврипид и Луций в апартаментах Луция лихорадочно торговались. Тангалаки бился за каждую ампулу, как лев, и в конце концов вытребовал для себя пять штук. Вызвали десяток крошек, обмотали им ноги тряпками, завязали рты и велели идти в лабораторию.

Аппаратура для приготовления препаратов генетического материала до сих пор оставалась чрезвычайно громоздкой, хотя гению Метробиуса, вероятно, ничего не стоило создать портативный прибор, с которым мог бы работать один оператор. Однако старый опытный мутант преследовал свои цели. Для того, чтобы запустить в лаборатории процесс, сейчас необходимо не менее пяти пар рабочих рук. Это практически исключало возможность каких-либо тайных экспериментов, поскольку – и об этом Метробиус тоже позаботился – Суллы никогда не сумеют договориться между собой. Двое, может быть, трое – возможно; но целых пять клонов Суллы – никогда.

Гаю потребовались годы, чтобы выучить крошек и объяснить им, на какие кнопки следует жать синхронно, а к каким прикасаться только по команде. Он был первым из Сулл, кто додумался использовать маленьких слуг. Вероятно, общение с Тангалаки сделало его более гибким.

Пока в лаборатории шла тихая возня, Луций и Еврипид подобрались к двери, за которой беспечно спал патриций Эмилий. Четверо спутников Эмилия были замурованы чуть подальше по коридору. Им пока что оставили жизнь – так, на всякий случай. В знак доброй воли. Вдруг Эмилий согласится сотрудничать?

Брат Тассилон спал крепко, однако от чужого присутствия пробудился почти сразу. В темноте блеснули белки его глаз.

– Отлично, – проговорил Луций. – Вы, я вижу, не спите.

– Кто вы? – спросил брат Тассилон. – Что вы делаете в моей комнате ночью?

– Я пришел поговорить. Еврипид, зажги лампу.

Еврипид зашаркал кремнем; вспыхнул чахлый огонек керосиновой лампы, и показалось лицо Тангалаки, в багровых пятнах, с черными провалами, кривое.

– Что вам нужно? – повторил Эмилий Павел, садясь в постели. Имаго отсвечивало благородной восковой бледностью.

– Кровь, – сквозь зубы выговорил Сулла.

– Простите, что?

– Ваша кровь, любезный Эмилий. И ваше понимание.

– Понимание чего?

– Нужд больного человечества, – сказал Тангалаки.

– Ситуации! – прошептал Сулла. – Вы – полностью в нашей власти, так что давайте будем дружить.

– Э… – вымолвил Эмилий Павел. – А в чем, собственно, проблема? Вам откуда лучше – из вены, из пальца?

– Из вены, – сказал Сулла. – А вы не шутите?

– А вы? – в упор спросил Эмилий.

– Я – нет.

– И я – нет. Берите.

Из смуглых пальцев Еврипида словно сам собою выползла тоненькая трубочка с остреньким жальцем; она обвилась вокруг белого запястья, нашла живчик на кисти патриция Эмилия и сделала ему больно. Ее хвост покраснел и отяжелел от выпитого. Наконец она нехотя оторвалась, последняя капелька упала на гладкую кожу патриция и стекла, почти не оставив следа. Эмилий перевел дыхание.

– Ну вы и жадина, – сказал он. – Я ведь и завтра буду здесь, не так ли?

Еврипид держал свою трубочку за оба конца, взирая на нее с алчностью и благоговением. Ему не терпелось бежать в лабораторию, где уже все было, надо полагать, готово. А брат Тассилон нарочно задерживал его, решив помучить.

– Не понимаю, друзья мои, что вас так удивило. Мое безусловное согласие сотрудничать? Мое самоотречение? Не спорю, положение патриция иногда обременительно… Но мне и прежде доводилось сотрудничать с различными генетическими фондами, – разглагольствовал патриций Эмилий, поглаживая укушенную руку. – Многие состоятельные граждане в больших городах учреждают частные генетические фонды. Не говоря уже о благотворительных и тех, которые поддерживает государство. Первейший долг всякого патриция – забота об обездоленных, забота действенная, бескорыстная. И в первую очередь это должна быть забота о здоровье. Для этого разрабатываются, например, программы генетической поддержки материнства и детства…

Он говорил и говорил, а потом вдруг страшно устал, махнул рукой и повалился на кровать.

– Спит? – шепнул Еврипид.

– Сплю, – пробормотал патриций Эмилий.

С драгоценной ношей Еврипид выбрался из комнаты гостя и почти бегом бросился в лабораторию. Крошки, немые и бесшумные, при появлении Тангалаки оживились и разом устремили на него маленькие, почти белые глазки, неприятно похожие на глаза большого Суллы. Кровь брата Тассилона, капля за каплей, начала сцеживаться в первый перегонный куб.

Таким образом, ночь проходила для всех различно. Оруженосцы-карлики, например, спали преотлично, поскольку ни чистота крови, ни больная совесть их не отягощали. Погруженная в забытье, испускала болотные звуки туша Метробиуса. Гай Корнелий Сулла остывал в лесу, среди разбросанной по траве отравленной снеди. Тэкла подремывала, всякую секунду просыпаясь, на ветках дерева, растущего у самого края пустой полосы перед оградой латифундии – ждала братию.

Еврипид Тангалаки, пряча под одеждой колбы с заветным генетическим субстратом, перебирался через стену, стремясь поскорее слиться с чернотой ночи и погрузиться в бесконечные объятия Арденнского леса. Он жаждал сократить расстояние между собой и Нарбоном, и каждое мгновение отныне предназначалось служить единственной цели – приближать Еврипида Тангалаки к несметным богатствам облагодетельствованного банкира.

И поскольку впоследствии Тангалаки достигнет этой цели, то есть окажется в Нарбоне и испробует препарат крови патриция Эмилия на двух менеджерах Нарбонского банка и одном налоговом инспекторе, то и рассказ об этом двухголовом мутанте, живом опровержении несторианской ереси, можно худо-бедно считать завершенным. Любознательных отсылаем к сочинению популяризатора криминалистики Гензерика Назики «Нераскрытые преступления, совершенные с особой жестокостью».

В густых лесопосадках перед латифундией тихо, быстро совещались мутанты, прибегая больше к жестам, нежели к словесной речи. Операцию надлежало начать и завершить до рассвета. Отряд возглавлял теперь брат Одилий.

Главной слабостью – или, если угодно, отличительной особенностью этого брата было глубочайшее, почти болезненное сострадание к животным. Одно время он являлся активным функционером террористической группы «Иеронимовы львы». Это были крайние левые радикалы, идеологически примыкавшие к Кафолической Церкви Ромариканского обряда. Их учение сводилось, в кратких словах, к следующему.

Как известно, в своем грехопадении Адам увлек за собою всю живую тварь, так что и львы, и волки, и всякая мышь и рыба были изгнаны вместе с ним из рая. Это была первая вина человека. Выпустив в мир Силу, человек подверг мутациям сам себя – вполне заслуженное наказание. Но вместе с человеком разделила последствия его злодеяний опять же вся живая тварь. Следовательно, человеческая совесть требует жалеть и спасать все живое – в слабых попытках загладить причиненное твари зло.

Экстремисты из группы «Иеронимовы львы» исправно взрывали катера, уничтожавшие радиоактивную рыбу, дабы жители прибрежных районов не употребляли ее в пищу и не усугубляли врожденные мутации. Эти же боевики поливали из огнемета лесничих, которые вели отстрел наиболее мутированных особей среди лесной дичи, в первую очередь агрессивных саблезубых волков и медведей-небоскребов. «Львы» повесили троих животноводов за жестокое обращение с мутированным приплодом. Попытки топить котят с атрофированными лапками не раз заканчивались плачевно для самих хозяев, которых находили потом в той же реке с камнем на шее.

Брат Одилий был захвачен во время террористической акции по спасению китов-убийц на побережье недалеко от Адрианополя. В ходе операции по борьбе со «Львами» будущий брат Одилий получил тяжелые ранения от сотрудников правоохранительных органов. Полагая, что он умрет, власти не захотели возиться с мутантом-экстремистом и передали его сестрам из ордена прокаженных королей. Спустя несколько дней шериф действительно получил официальное уведомление о смерти арестанта.

Этот самый брат Одилий часто повторял изречение основателя своего прежнего ордена: «Иероним был великий святой – у него был лев; Нектариус был смиренный старец – у него была чистая кошка; у нас же, нераскаянных грешников, – лишь мутированная, изъязвленная тварь; слава Исусу!».

Поручив командование операцией такому мутанту, брат Иммо мог быть уверен: в решительный момент брат Одилий не станет колебаться.

Именно так и случилось. Выждав время, пока луна опуститься за край леса, брат Одилий поднял с земли малую веточку и тихонечко бросил в Тэклу. Она пошевелилась на дереве, свесила вниз голову. Брат Одилий показал ей пальцем на ворота латифундии: пора.

Тэкла молча взлетела над кронами деревьев. Медленно поплыла она по воздуху над открытой полосой. Сулла на воротах – это был Секст – наконец очнулся от скучной дремы и заметил ее. Однако прежде чем он успел схватиться за оружие, девушка сбросила с головы капюшон. Секст увидел красивое лицо, почти растворенное в темноте, круглые глаза, странную улыбку. Больше он ничего увидеть не успел: арбалетная стрела выросла у него в горле. Клон медленно развел в стороны руки, растопырил пальцы, а потом повалился набок, как деревянная игрушка. Тэкла взлетела повыше.

Мутанты выбежали из леса и стремительно проскакали по открытой полосе. Плащи вздувались у них на спинах, сапоги бесцеремонно растоптали разрыхленную почву – в этом Тэкле увиделась зловещая неотвратимость. Один за другим они вбегали в ворота и скрывались в первом дворе латифундии.

Оказавшись за стеной, брат Одилий вывернул свой темный плащ подкладкой наружу и стал серым. Он пробежал первый двор, оставив своих соратников таиться по углам, и вдруг полы его одежды отяжелели, как будто в них сцепились мыши или иные некрупные грызуны. Боясь причинить им вред, брат Одилий тотчас остановился и присел на корточки. Он увидел маленьких человечков с одинаковыми личиками. Они тихонько чирикали и показывали ручками направление. Увлекаемый ими, брат Одилий приблизился к двери, скрытой в стене, и человечки без труда отворили ее. Один за другим боевики проникали во внутренние помещения латифундии. Там они разделились, и каждому досталось по крайней мере по одному человечку в провожатые.

За клепсидру до рассвета латифундия оказалась захвачена. Суллы обнаруживали это один за другим за мгновение до смерти.

Крошки-клоны обладали той же температурой тела, что и большие Суллы. Более того, почти у всех структура ДНК совпадала с матрицей основных клонов. Поэтому большинство малюток-слуг могли открывать любые двери. Они и прежде пользовались этим умением – правда, по большей части ради того, чтобы таскать сладкое.

Луций Сулла умер прямо в лаборатории; Тит, Постумий, Квинт – в своих постелях; Марк – в постели Аппия, а Спурий – в постели Сервилия. Авл, Септимий и Децим погибли за пиршественным столом; эти последние были молодыми клонами и среди них плелся собственный маленький заговор. Они вели тайные разработки по созданию женской особи Корнелия Суллы. Сейчас как раз обсуждалась «Корнелия-6»; предыдущие пять оказались неудачными, поскольку разработки перемежались возлияниями Орфею.

Гней Корнелий оставался последним из живых Сулл; его не нашли ни в одной из спален. Предположили, что он находится у Метробиуса, однако впоследствии оказалось, что это не так.

Гней был у Антонина.

С вечера он наглотался жаропонижающих порошков и теперь явственно ощущал, как по крови бродит отрава. В его теле, казалось, не осталось ни одной клетки, не пропитанной ядом, не больной, не распадающейся. Сам себе он представлялся мозаичной картиной, готовой вот-вот рассыпаться на кусочки, потому что клей, скреплявший отдельные фрагменты, непоправимо состарился.

Антонин спал дурно – бормотал и всхлипывал, терзаемый тяжелыми видениями. Гней постоял немного посреди комнаты, затем присел на край скользкой шелковой постели и положил очень горячую руку на лоб Антонина – холодный и потный. Альбин сильно вздрогнул – как вздрагивают от омерзения – и пробудился.

– Опять вы! – прошептал он зло. – Оставьте же меня в покое!

Гней Корнелий как будто не заметил его раздражения.

– Хотите подогретого вина? – спросил он почти умоляюще. – У меня есть хорошее.

Альбин так и подскочил в постели.

– Какого вина? Вы очумели? Ночь! Я хочу спать.

– Вы не спали, – сказал Гней.

– Не ваше дело.

– Побудьте со мной! Я умираю.

– В добрый час, – проворчал Альбин.

– Знаете, – проговорил Гней, – самые неподготовленные к смерти люди – это убийцы.

– Не знаю, – буркнул Альбин. – Я вам не сочувствую. Вы меня опозорили, отобрали даже возможность умереть с честью. Почему я должен вас утешать?

– Что, по-вашему, значит – умереть с честью? – спросил Гней жадно.

– Для чего вам?

– Я тоже хочу!

– Какая теперь разница, раз это невозможно… – Альбин вздохнул.

А Гней жаркими губами зашептал:

– Теперь, с вашей помощью, наш господин Метробиус сумеет сохранять не только форму тела, но и сознание предыдущего клона… Он мне говорил… Бессмертие сознания при совершенстве телесной оболочки – это фактически воплощенная мечта о неумирающем человечестве… Вас это не увлекает?

– Нет, – сказал Альбин.

Гней замолчал. Альбин смотрел на его правильный профиль, пытаясь вызывать в себе хотя бы малое сострадание, но не чувствовал ничего. Ночное время шло, а они сидели рядом на постели – потому что больше в этой комнате сидеть было не на чем – и молчали.

Затем под дверью послышались очень осторожные шаги. Кто-то завозился у входа. Возились тихо и не очень умело, но когда Сулла насторожился, было уже поздно – дверь распахнулась. Несколько фигур в просторных серых плащах вбежали в комнату, а под ногами у них зашмыгали слуги-крошки.

Альбин встал, сделал несколько шагов им навстречу. Внезапно вспыхнул яркий электрический свет. Альбин опустил голову, зажмурившись, а когда он расслабил и раскрыл веки, то увидел, что мир вокруг него успел радикальным образом перемениться. Интимность спальни была убита. Гней все еще сидел на краю постели, он выглядел вялым и каким-то мятым. А вокруг неподвижно стояли люди в плащах с низко опущенными капюшонами. Они были вооружены – арбалетами, ножами, чем-то еще, Альбин не мог разобрать. От них сильно пахло потом и костром.

Альбин быстро оглядел их и велел:

– Покажите лица.

– Это запрещено, – проговорил один из них.

– Я Альбин Антонин из Болоньи, – сказал Альбин. – Я желаю видеть ваши лица.

Тогда они, один за другим, стали сбрасывать капюшоны. И Альбин увидел их в ярком электрическом свете. Страшные, жалкие, покрытые пятнами и бородавками, обожженные, в шрамах, оставшихся после операций. Альбин глядел в эти жуткие лица, не стыдясь и не пугаясь, прямым испытующим взором. И каждому он уделял ровно столько времени, сколько требовалось для того, чтобы сквозь отвратительную оболочку проступило нечто истинное.

Альбин умел это делать. В первый раз у него получилось случайно – лет семь или восемь назад, в Болонье. Тогда он увлекался джазом. Ему назначила встречу певица из джазовой филармонии. Договариваясь, она добавила: «Придет еще наш гитарист». – «Хорошо», – сказал Альбин. «Он изумительный, – сказала певица. – Ты поймешь, когда увидишь». Альбин немного опоздал, однако певица опоздала еще больше, так что первым пришел гитарист. Альбин заметил его сразу, еще в конце улицы. «Изумительный»? Сперва Альбин разглядел только свет, как бы источающий музыку. Человек в конце улицы представлялся прекрасным, погруженным в невесомое певучее облако. Не заметить его даже в большой толпе было бы невозможно. И лишь подойдя ближе Альбин различил то, чего не улавливал издалека, – темно-багровые язвы, вытекший глаз, толстый шрам возле губы. Впоследствии Альбина научили слову «харизма», но оно в данном случае ничего не объясняло.

И теперь, рассматривая братий, Альбин настойчиво выискивал в их безобразных чертах облик истинного, глубинного человека. И этот облик открывался ему, как будто усилием воли патриций прекращал некое искажающее бурление среды и начинал смотреть сквозь фокусирующую линзу. Братия же встречали взгляд патриция смело и доверчиво.

– Хорошо, – сказал наконец Альбин, когда эта восстанавливающая работа была завершена. – Что вы здесь ищете?

– Мы пришли за тобой, Альбин Антонин, – ответил за всех брат Одилий. – Нас привела сестра Аврелия.

– Я не знаю сестру Аврелию… – опрометчиво начал Альбин, и вдруг слезы сами собою обильно потекли по его щекам. – Тэкла! Тэкла Аврелия Долабелла!

Мутанты переглянулись, и брат Энцелин торжественно провозгласил:

– Альбин Антонин умягчился!

– Альбин Антонин – патриций, – отозвался другой брат, который сам себя называл Прахом; другого имени у него не было. – Он был умягчен изначала.

Не вытирая слез, Альбин смотрел, как эти воинственные, безобразные люди, один за другим, преклоняют перед ним колено. Сулла с кровати провожал взглядом каждую слезинку, упавшую со щеки патриция на пол, – бесценный генетический материал, который Альбин рассеивал с таким царственным небрежением, – и все внутренности больного тела клона сжимались, гоняя волны ужаса, алчности и сладострастия.

– Где мои карлики? – спросил Альбин.

Брат Одилий поднял голову.

– На свободе.

– Хорошо, – сказал Альбин. – Встаньте же, господа. Я принимаю вашу верность. Мир вам!

– Мир тебе, Антонин, – отозвался брат Одилий.

И тут наконец в коридоре послышалось шуршание пышных длинных одежд, такое долгожданное, и сердце Альбина расширилось, так что он ощутил себя дирижаблем, готовым взлететь в небеса. В дверной проем, окруженная маленькими слугами, легонько топая, вбежала Тэкла. Орденский плащ лежал на ее плечах, взбитый в складки; голова без обычного убора – он болтался за спиной, между лопаток, – выглядела беззащитной. Альбин протянул к девушке руки, и она, ни мгновения не колеблясь, приподнялась над полом и влетела в объятия патриция, как будто вернулась домой. Брат Энцелин одобрительно свистнул, и кругом загикали и затопали ногами. Альбин вдруг понял, что не сможет больше расстаться с Тэклой, и ему стало спокойно. Теперь он мог принять любое решение, не сомневаясь в том, что оно окажется верным.

– Тэкла, – спросил Альбин, – ты не принимала ли орденских обетов?

– Нет, – ответила она, не думая ни о вопросе, ни о своем ответе.

– Тебя называют «сестра Аврелия» – поэтому я спросил, – пояснил Альбин.

– У ордена есть помощники, – ответил вместо девушки брат Одилий. – Сотрудники. Не обязательно брать обет.

Тэкла, все еще прижимаясь к Альбину, несколько раз быстро кивнула.

– Хорошо, – сказал Альбин. – Надо вывести всех малюток, а латифундию сожжем к дьяволу.

Брат Одилий высоко подпрыгнул на месте и сильно ударил об пол каблуками сапог – в знак восторга.

– Да хранит тебя Исус, Альбин Антонин! – вскричал он.

Сулла пошевелился на кровати и глухо спросил:

– А как же я?

– Кто ты? – осведомился брат Иммо, морща нос. – Ты ведь клон, не так ли? Еще один?

Брат Тассилон со сдвинутой на макушку, наподобие аттического шлема, маской-имаго, хмуро глядел на Суллу. Нечестивое совершенство этой надломленной фигуры, правильность воспаленного лица смущали, а брат Тассилон устал испытывать смущение. Уже много лет он не чувствовал себя обездоленным и теперь совершенно не желал возвращаться к тому, что, как он считал, осталось в прошлом.

Сулла сказал Альбину – минуя прочих, ему одному:

– Ты позволишь им сжечь меня заживо?

Альбин повернулся к брату Энцелину и протянул руку:

– Дай мне нож.

Брат Энцелин безмолвно повиновался. Альбин тихонечко отстранил от себя Тэклу и приблизился к Сулле. Сулла шевельнулся, словно желая встать, но Альбин жестом остановил его. И пока Сулла смотрел на него скучно, как бы угасая, патриций Антонин быстрыми взмахами ножа несколько раз рассек красивое лицо клона. Обильно потекла кровь, мгновенно измарав постель и одежду Суллы. Альбин сдернул с подушек покрывало и приложил к кровоточащему Сулле. Брат Энцелин приблизился, почтительно забрал свой нож. Сулла тихо всхлипывал под окровавленным покрывалом, похожий на мухомор, и шарил руками по изрезанным щекам и лбу.

Альбин сказал орденским братьям:

– Этот клон болен – он умирает. Я хочу, чтобы он умер среди вас. Научите его, какова смерть с честью.

– Зачем ты разрезал его лицо? – спросил брат Иммо. – Я думал, ты хочешь его убить.

– Я сделал это ради того, чтобы его красота вас не оскорбляла, – объяснил Альбин. – А где Метробиус?

– Заперт, – ответил брат Одилий.

– Все, я больше не желаю здесь оставаться, – объявил Альбин. Он подхватил Тэклу за руку, и они вместе выбежали под открытое небо, а потом и за ворота, и пустились в пляс на открытой полосе перед оградой латифундии, и ни труп Секста Корнелия Суллы со стрелой в горле, ни пожар, начавшийся в глубине лабиринта строений, не могли испортить им настроения. Альбин напевал, как умел, – трам-пам-пам, – а с музыкальным слухом у него, несмотря на давнее увлечение джазом, обстояло средне; только помешать не могло и это. Тэкла взлетала в конце каждого па, кружась возле Альбина, и кокошник со смешным звуком хлопал ее по спине.

В конце концов пожар созрел, набрал силу; возле стены стало жарко и светло; послышался низкий гул – пламя властно заявляло о себе миру. Тэкла остановилась. Она смотрела на пожар, а Альбин – на Тэклу.

– Красиво, – сказала Тэкла.

– Очень красиво, – подтвердил Альбин.

Он обнял девушку за плечи, чувствуя сквозь плотную одежду тепло ее кожи. Архангел Михаил, любящий патрициев, воинов Бога Своего, – протяни мне оперенную руку свою, протяни мне руку, отягченную мечом, дай мне помощь на сей час, на сию клепсидру, когда изнемогаю от затруднения! Так мысленно взмолился Альбин Антонин; а вслух он сказал вот что:

– Тэкла Аврелия Долабелла, ты будешь моей Антониной?

Тэкла тотчас перестала смеяться – она глядела столь растерянно, как будто потеряла улыбку и теперь никак не могла ее отыскать. Потом она сказала:

– Помоги мне святая Генофева, если ты пошутил, Альбин Антонин.

– Я не пошутил, – ответил он серьезно.

– Это было бы неправильно, – проговорила Тэкла.

– Золотая! Что бы я сегодня ни решил, все будет правильно.

– Но этот брак не признают.

– По закону, я не обязан заключать confarreatio. Я могу жить и в коэмпционном браке – права такой супруги ничем не ущемлены.

– Тебя вынудят сотрудничать с генетическим фондом.

– Меня чуть было не вынудили сотрудничать с Метробиусом, Тэкла. Не отговаривай меня. Просто скажи, что не хочешь.

– Хочу, – прошептала Тэкла.

Но поцеловаться они не успели, потому что на Альбина набежали, выскочив, казалось, из самых недрищ пожара, карлики и с ними малютки-слуги. Карлики принялись выплясывать вокруг обретенного патрона, норовя поцеловать Альбину рукав или подол рубахи, а крошки хватали его за колени и цвиркали. Все пространство вокруг патриция заполнилось скачущими человечками, которые в конце концов затолкали и повалили его на землю; когда же это произошло, они ужасно смутились и захлопотали еще пуще. Оруженосцы разгонали малюток хлопками широких ладоней и заботливо склонились над хохочущим Альбином. Когда он увидел над собою шесть знакомых бород, то понял вдруг, что ночь ушла – воздух стал серым и прозрачным; за лесом уже готовило свой ежедневный сюрприз величавое солнце.

* * *

Аркадий Антонин получил пакет от сына спустя девять септим после благополучного водворения того в бывших владениях почившего Пия Антонина. Тугой конверт большого формата исправно доставил десяток копий с юридических документов, где факт вступления в наследство утверждался, подтверждался и всесторонне рассматривался. Бегло проглядев эти важные бумаги, Аркадий извлек личную эпистолу Альбина и, призвав супругу, начал читать вслух.

Известие о том, что патриций Антонин вступил в коэмпционный брак, повисло в гостиной, где происходило чтение, как шаровая молния. Оно тихо, с угрозой, потрескивало, а Флавия Антонина и подслушивающие во всех дверях слуги боялись пошевелиться, чтобы не случилось сокрушительного взрыва. Наконец Аркадий перевел дыхание.

– Долиберальничались, – произнес он с тихим укором, обращая негодование, скорее, к самому себе. – Наш сын женат на мутантке. Мои поздравления, мадам!

– Что будем делать? – осторожно спросила Флавия.

– Ничего, – ответил муж, тиская большими красными пальцами эпистолу. – Он всегда может расторгнуть этот брак. Подождем. – Он помолчал, посопел и вдруг проговорил, глядя в угол потолка, как будто стеснялся высказанного: – А может быть, он счастлив…

Альбин, разумеется, был счастлив. Кроме того, заключенный им брак не был коэмпцией, как он написал родителям. Их с Тэклой обвенчал в Августе Винделиков отец Юнгерикс. Конфарреация была заключена в присутствии святого Ульфилы и совершалась по готфскому обряду, очень длинному и торжественному. И хотя семья Антонинов традиционно принадлежала к Кафолической Церкви Ромариканского Обряда, Альбин и Тэкла не видели причин считать свой брак просто гражданской формальностью.

Из Августы Винделиков они уходили уже без Линкеста. Тэкла с чистой душой препоручила своего болезненного гениального раба ордену летальных мутантов. В Могонциак по поводу измененных стандартов и проектов разработки нового мутационного индекса направили большое, подробное письмо, снабженное схемами и расчетными таблицами. Над его составлением Тэкла трудилась целый день – и то без помощи сестры Бригиты вряд ли бы справилась.

Уладив таким образом все дела, Альбин со спутниками покинул Августу Винделиков на десятый день, считая от первого появления в этом городе Летающей Тэклы. В Лютецию они прибыли спустя пять септим.

Все в новом доме оказалось точь-в-точь как мечталось Альбину в бесприютную пору его перехода через Арденнский лес: библиотека, оранжерея, конюшни – и так далее. Это потому, что вкусы и запросы у всех Антонинов были приблизительно одинаковы.

Летающую Тэклу поначалу ошеломили размеры и богатство нового дома, и она целыми днями рассматривала разные предметы; но потом стала немножко скучать и однажды призналась Альбину, что хотела бы опять работать за ткацким станком.

Найти станок для ручной работы в таком большом, цивилизованном городе, как Лютеция, не представлялось возможным, и Альбин уже начинал изобретать всякие планы, вроде набега на Музей Этнографии Отдаленных Мутантов, как вдруг на его домашний адрес доставили почтовый контейнер, тщательно заколоченный и опечатанный со всех сторон. Недоумевая, Альбин снял печати, расписался, где показали служащие почтового ведомства, – и в дом внесли целую гору деревянных резных фрагментов непонятного назначения.

– Святой Ульфила! – вскричала Тэкла, увидев посреди гостиной гору деревяшек. – Да это же станок, станочек!

Она влепила Альбину пламенный поцелуй, и остаток дня он с шестью карликами посвятил сборке. Тэкла волновалась и летала вокруг, как мушка.

Станок был свадебным подарком Линкеста. В готовом виде он представлял собою грандиозную бессловесную поэму о путешествии Альбина и Тэклы по Арденнскому лесу. Раму украшали всевозможные фигурки, лаконичные и выразительные. Были здесь и сцены битвы карликов с улитками, и домина Аракакора на колеснице, и Суллы с раскинутой сетью, и братия ордена воинствующего милосердия – в одинаковых плащах с капюшонами, но такие разные, что не распознать среди них брата Иммо, брата Одилия, брата Праха или Тассилона было попросту невозможно.

Уделил Линкест внимание и неживым красотам путешествия: человеческие фигурки помещались среди величественных деревьев или высоких грибов, где обитали сотрибуты Аракакоры; была показана и базилика – маленькая по сравнению со статуей святого Ульфилы, как будто вынутого из храмика: она стояла прямо перед воротами, переданная Линкестом во всех подробностях, – можно было различить даже крошечные черепа у ног старого епископа.

Среди прочих строений Тэкла увидела маяк и разрытую могилу с дразнящимся шутиком на дне, а рядом имелась фигурка Еврипида Тангалаки. Тэкла не вполне понимала смысл, вложенный Линкестом в эту сценку; однако она доверяла мастеру и понимала: определенный смысл есть во всем, что он делает.

Несколько раз на раме повторялось изображение Альбина: например, в бою с дикими улитками, в сцене помилования последнего Суллы, в эпизоде, когда он дозволил капитанам из родного селения Тэклы себя обмерить.

– Как он все запомнил? – удивлялся Альбин, рассматривая станок. – Он же все время спал!

Последнего обстоятельства не отрицал и сам Линкест. В нижнем мечевом углу рамы он вырезал самого себя – словно поставил подпись: истощенный мутант, лежащий на носилках, одна костлявая рука цепляется за грудь, другая бессильно свесилась. Тэкла благодарно погладила его большим пальцем.

Уток, завернутый отдельно в мягкую тряпицу, представлял собою плоскую фигурку женщины: заостренный кокошник, коса, круглые глаза, яблочные щеки. Из-под подола широкого платья чуть выглядывали пальчики ног, похожие на маслины.

– Это я? – удивилась Тэкла, рассматривая фигурку.

Альбин засмеялся и поцеловал ее в душистую макушку.

Поздно вечером, взволнованный чудесным подарком, Альбин долго оставался в библиотеке: то вытаскивал с полок и бесцельно листал книги, то принимался писать письма каким-то полузабытым однокурсникам по университету, зачем-то пытаясь объяснить им, как ему хорошо. Наконец он набросал план эпистолы в Августу Винделиков и отправился спать.

А Тэкла в эту ночь так и не заснула. Она уже давно составила в уме узор для тканого покрывала и жадно работала – и всю ночь, и весь день назавтра… И еще невероятно много счастливых дней деревянная резная Тэкла бесконечно повторяла путешествие по Арденнскому лесу, словно бы навсегда оставшись в этом самом прекрасном времени ее жизни.

март 2003, СПб