/ / Language: Русский / Genre:russian_contemporary

Акционерное общество женщин

Елена Котова

Новая книга Елены Котовой щедро смешивает реальность с фарсом, мистику с абсурдом. Главные героини решают избавить женщин от страхов утраты молодости. Эта затея превращается в столь громадный и прибыльный бизнес, что вокруг корпорации разгораются козни мужчин-конкурентов и сатанинские происки неведомых сил. Не обошлось и без дьявола, извечного покровителя процесса познания и знатока тайн женской души…

Литагент «АСТ»c9a05514-1ce6-11e2-86b3-b737ee03444a Акционерное общество женщин: [роман] АСТ Москва 2012 978-5-17-077080-9

Елена Котова

Акционерное общество женщин

Пролог

Явление денницы

Осенний день был таким солнечным и безветренным, что просилось слово «умильный». Полинина машина ползла по Мясницкой, известной своими пробками. Мясницкая – особенная улица, она как прелестное помещение, заставленное антиквариатом. Дома стоят вплотную друг к другу, как шкафы, что знаменитый чайный магазин Перлова, что угловой «Фарфор», что Почтамт… Нет ощущения улицы, скорее прекрасной захламленной комнаты, а небо над головой похоже на расписной потолок. Пробки – дело обычное, они в тягость где угодно, но на Мясницкой они радостны, как толчея в музее.

Светофор переключился, а Полина все сидела в своем «Мерседесе», не раздражаясь, что машина не движется, а радуясь солнцу и разностильным домам. Немытая девушка хотела сунуть какой-то листок в приоткрытое окно, а когда Полина, нажав кнопку, помешала ей, подсунула его под дворник.

Машина наконец тронулась с места. Полина свернула в Милютинский переулок и припарковалась у светло-зеленого доходного дома конца XIX века с изобилием белых балясин. Во времена постройки он, вероятно, выглядел купеческим китчем, но теперь смотрелся как чудом сохранившийся антикварный дух истинной Москвы.

Вынув из-под дворника листок, она обомлела. Дешевая глянцевая бумажка зазывала в страховое общество, обещая неуязвимость перед временем и буквально всеми жизненными напастями. Название выглядело полной ахинеей: «Женщины за гранью». Какие женщины, за какой гранью? Но главное – в качестве адреса шарашкиной конторы стоял номер ее дома – Милютинский, 3 и номер ее собственной квартиры, которую они с мужем купили полгода назад! Там еще шел ремонт, Полина и ехала, собственно, чтобы завезти рабочим серо-голубые в белых цветах обои, которые вкупе с массивными лепными карнизами должны были придать гостиной облик истинно московского «разлаписто-развесистого» уютного и чуть мещанского интерьера.

В сумрачном подъезде сидел охранник.

– Здравствуйте, Полина Альфовна, вас уже ждут.

– Здравствуйте, – ответила она, не очень поняв, кого имел в виду охранник. Не рабочих же, которые приходили каждый день?

Она поднималась пешком на третий этаж, думая, почему в листовке оказался ее адрес. А вдруг эта шарашка по нему уже зарегистрирована? Дверь в квартиру была заперта. Полина вошла и увидела, что рабочих нет. Значит, запили… Прошла в огромную гостиную, размышляя, где найти место почище, чтобы положить дорогие обои.

В коридоре, заставленном стремянками, послышались шаги. «У меня уже глюки», – мелькнула мысль, и тут же она чуть не вскрикнула от ужаса – в кирпичном проеме возник приземистый мужчина в сером плаще.

– Какого черта вы тут…

– Не пугайтесь, Полина Альфовна, – произнес мужчина, от чего Полина похолодела: аферисты не просто тиснули в листовке ее адрес, но, похоже, решили реально захватить ее квартиру. Уже и имя разузнали.

– Я вообще-то не пугливая, – произнесла она тем не менее. – Но все-таки, какого черта вы ошиваетесь в моей квартире?

– Вас поджидаю, – ответил мужчина. – У меня к вам дело.

– Вы один или вас тут целая шайка? – Полина пыталась собраться с мыслями.

– Один, как всегда… Но дело у меня важное, и наша встреча должна была произойти здесь. То, что эту квартиру купили именно вы, Полина Альфовна, отнюдь не случайно. Я обнаружил в квартире письма, которые вам несомненно будут интересны. Переписка вековой давности между тремя подругами.

– Хватит нести чушь! Тут были голые стены после реконструкции дома. Что вам надо?

– Только чтобы вы выслушали меня и задумались о своем предназначении.

– Вот как? Достаточно банально, должна сказать.

– Не спешите с выводами, Полина Альфовна. Вы умная женщина…

– А вы откуда знаете?

– …и я к вам отношусь с глубоким уважением, несмотря на вашу реакцию, вполне, впрочем, объяснимую. Позвольте пригласить вас выпить кофе где-нибудь неподалеку, и вы поймете, надеюсь, почему я пришел и почему под дворник подсунули листок, который вы только что выбросили.

Полина даже не спросила, откуда мужчина знает и это, ей стало интересно. Рабочие все равно запили, обои она уже принесла… Да и вид у пришельца больно благообразный, не похож на злодея… Главное – из квартиры его выдворить.

– Ну что же. Кофе выпить можно…

– Вот и хорошо. – Незнакомец направился к двери. Полина последовала за ним и, заперев с облегчением дверь, стала спускаться по лестнице, а тот продолжал:

– Тут рядом есть кафе, уверен, вам понравится. Там замечательно готовят баранину, при этом торгуют всем подряд, и модемами, и майками. Но особенно хороши десерты…

Мужчина продолжал бубнить, а Полина, идя следом, рассматривала его. Серый плащ, старомодный, габардин, что ли? Странная черная мягкая шляпа, которые в Москве носили, наверное, еще в войну.

Тем временем они свернули с залитого солнцем Милютинского на Мясницкую, затем в переулок и сели в маленьком кафе, полном хлама, с разномастными стульями, допотопной вешалкой у входа и сладко-душноватым запахом. В углу почему-то стоял батискаф.

Полина, всегда крайне чувствительная к таким прикольным деталям, сейчас их не замечала и лишь смотрела на тоненькую пачку писем, которую незнакомец, вытащив из кармана, теребил в руках.

– Десерты тут, как я уже сказал, отменные. Вам, как я понимаю, двойной эспрессо? Без молока и сахара?

– Угу, – кивнула Полина, не сводя глаз с писем.

Они были пожелтевшие, с потертыми сгибами, как водится, почерк был явно женский, вышедший из-под гусиного пера.

– Прочтите хотя бы эти два, – сказал незнакомец, передавая ей пачечку и ткнув пальцем в первое письмо.

«Дорогая моя Pauline! – Полина вздрогнула от собственного имени, написанного много лет тому назад затейливыми латинскими буквами. – Мужа моего, Nicolas, по службе переводят в Лондон. Мне тоскливо от мысли, что мы с тобой теперь можем и не свидеться, я не тешу себя надеждой, что ты приедешь ко мне, хорошо зная твою любовь к поместью и нелюбовь к путешествиям. Мне горько, что я изменяю нашему общему делу, задуманному тобою так давно, что ты сумела и меня убедить в его государственной необходимости. Но слишком много причин моему отъезду. Открою тебе тайну, которую храню в душе уже больше года. Помощник мужа моего, коего ты встречала мельком, молодой дворянин Дмитрий завладел моим сердцем. Я сгораю от любви к нему, а Nicolas, известный нам обеим своим снисхождением к моим слабостям, берет его в Лондон. Ведь ты же не осудишь меня, Pauline, за страсть, что сжигает меня? В Дмитрии столько благородства, искренности. Я буду гулять в Лондоне по знаменитому английскому парку, украдкой встречаясь с ним. Буду искать утешения в новой мануфактурной лавке Harrods, в которой, говорят, изрядно колониального товара…»

Дальше текст был неразборчив, затерт временем, и Полина взялась за следующее письмо, открытое уже на второй странице. Почерк был иной, но тоже женский:

«…и муж нашел в шкатулке в будуаре эти письма. В них мой любимый Рохля, прозванный так нами за его вечное вранье и промотанное состояние, изливал свою бесстыжую душу, играя мною, как он играет всем в жизни. Постылый муж требует, чтобы Рохля был изгнан из моей жизни, а круг подруг, коих он считает сообщницами моего падения, был забыт. Сам он изобретает какие-то нелепые способы устройства нашей жизни. На краю земли, в Америке, он условился со странными людьми, выходцами из Германии, заниматься чем-то чудовищным, думая спасти этим наше перезаложенное поместье. Они пишут то о золоте, которое там добывают прямо из рек, то о какой-то нефти. Что такое нефть и для чего она потребна, я не понимаю. Я не хочу уезжать. Pauline, мне отрадно строить с тобой и Catherine планы нового устройства жизни, в котором жгучие земные наслаждения лицемерный суд людской не посмеет назвать грехом. Но жизнь моя связана с безумным мужем, пусть и поневоле, и у меня нет более прав сопротивляться его власти. Прости, что бросаю тебя одну. Нет большей горести, чем разлука. Мне кажется, что все кончено и жизнь моя в этой чужой Америке, должно быть, скоро угаснет».

– Кто эти женщины и кто эта Pauline, которой они пишут? – спросила Полина. – Вы сказали, что нашли письма в моей квартире?

– Эти женщины, думаю, вы и сами поняли, многое пережили и передумали. Много и грешили – по крайней мере по меркам общества, в котором жили. Но в отличие от других женщин, тоже немало грешивших, они задумались о том, что любовь, страсть выпадает женщине больше чем раз в жизни и нельзя лишать ее права ни на эту любовь, ни на свободу от оков брака, если муж опостылел. Полтора века назад, как можно судить по упоминанию нового колониального магазина Harrods, они вынашивали план иного общества. В котором женщине, да и, в сущности, мужчине, была бы дарована свобода. Предназначение женщины отнюдь не в служении мужу и не только в воспитании детей, но тогда подобные мысли считались грехом. Как и сейчас, впрочем. Вопрос лишь – по чьим меркам? Дьявол искушает, но он же…

– Вот, о дьяволе я точно не расположена говорить, у меня на этот счет свое, особое мнение…

– Меня это не удивляет. Что ж, вернемся к письмам. Именно в вашей квартире спустя десятилетия после разлуки с подругами умирала дожившая до глубокой старости та самая Pauline, именно в этой квартире осталась похороненной вместе с письмами ее мечта устроить общество по-иному, дав женщине свободу и власть. Ведь не только общество лишает ее свободы любви, но и время сжигает ее красоту. Думаю, что если бы подруги не бросили ее, они бы, возможно, создали именно страховую компанию, что было в конце девятнадцатого века столь заразительным в России занятием. Но не суждено было… А теперь все в ваших руках, которые держат эти письма. Страховая компания, дающая женщинам свободу и власть, – это веление…

– Чего? Времени? Не морочьте мне голову. Вы аферист, который хочет затащить меня в какое-то страховое общество и захапать мою квартиру?

– Полина Альфовна, вы сами знаете, чем занят ваш праздный ум. И это благо, что он праздный. Лишь свобода от суетных забот подвигает ум на полет.

– Это все? Суетные заботы, праздный ум. Скажите прямо, кто вы?

– Я лишь посланец, коему поручено разбудить ваши ум и сердце. Вы сами не раз думали о противоестественной подчиненности жизни женщины чуждым ей правилам, о том зле, которое она своими собственными руками…

Незнакомец все говорил, а Полина, уже не слыша его слов, ощущала лишь их смутные созвучия их собственным раздумьям с подругами. Странные запахи кафе, то ли дыма, то ли… Она видела огромный зал, себя в длинном голубом платье, поклонников и своих подруг, одна из которых была в красном. Слышались аккорды Вагнера, между колоннами по стенам проступали полки библиотеки, тома с золотыми тиснениями. На корешках угадывались немецкие названия, ей даже показалось, что она разглядела слово «Faust» на одном и «Hegel» на другом. Потолок зала был покрыт росписью, одни картины, казалось, изображали рай, другие – геенну огненную… Ева, искушенная дьяволом, увела Адама из рая на землю. С тех пор человек пребывает в постоянных страданиях, сомнениях, поисках…

Полине захотелось задать незнакомцу вопрос, но тут она поняла, что сидит за столиком в одиночестве.

Собеседник исчез. Исчезли и письма. На столе лежала лишь мятая визитка с большой буквой «L», обвитой вензелем старинного узора, в верхнем левом углу. Имени на визитке не было вовсе, зато красовалось все то же идиотское «Женщины за гранью» и номер телефона, явно не московский.

Полина взяла визитку, вышла из кафе и медленно двинулась по солнечной стороне к Милютинскому переулку, к своей машине, переваривая в голове всю эту ересь. Вытянув из сумки телефон, набрала значившийся на визитке номер. Телефон ответил длинной немецкой скороговоркой, а после паузы глухим мужским голосом на чистом русском языке произнес: «Недосягаем», после чего телефон умер, даже экран погас.

Сев в машину, Полина перезагрузила телефон, но, оживив его, увидела, что исчезли все набранные номера. И визитка куда-то подевалась, наверное, обронила. Полина снова выбралась из машины, долго осматривала тротуар, но ничего на нем не обнаружила.

«А Катька уже два года как в Лондоне…» – подумала она вдруг, и уже знакомое чувство приближения какой-то неведомой беды так накрыло ее, что она еще долго сидела в машине, не в силах сообразить, как лучше выехать на Сретенку в сторону области.

Над городом по-прежнему светило неяркое сентябрьское солнце. Не сгустились тучи, не подул внезапно резкий ветер, не слышались раскаты грома. Ничего не изменилось, и Мясницкая была как всегда прекрасна.

Глава 1

Праздные мысли Полины и Кати

И быстро жизни колесница стезею младости текла;

Ее воздушная станица веселых призраков влекла:

Любовь с прелестными дарами, с алмазным Счастие ключом,

И Слава с звездными венцами, и с ярким Истина лучом.

Ф. Шиллер. «Мечты» (1795) в вольном переводе В.А. Жуковского (1812)

Войдя в квартиру Катьки, своей подружки с детского сада, с тех самых пор, когда в конце шестидесятых их отцы получили наконец по отдельной квартире в панельном доме в Черемушках, Полина принялась вертеться перед старинным зеркалом в коридоре:

– Кать, к этому платью непременно нужна шляпка, как считаешь? Как в фильмах тридцатых… Между прочим, тогда тоже была советская власть, но были и шляпки, а теперь что? Посмотри на себя: достала джинсы и думаешь, это шик? Небось у барыг около «Березки» покупала втридорога?

– Полин, ты чего пришла? Джинсы мои обсуждать? Шляпку я тебе все равно не пойду искать…

– Я пришла обсуждать Иноземцеву. У нее после развода навязчивая идея, что надо искать мужика, потому что уже двадцать пять, а жизнь не устроена. Зачем надо устраиваться, я не понимаю, вся жизнь впереди. Я вот после развода целый год с наслаждением отдыхаю, лежу на диване и книжки читаю сколько захочу. А Иноземцева мается и твердит, что «надо искать мужика». Кать, ты не слушаешь меня?

– Почему, слушаю… Иноземцева красивая… А ты еще красивее. Куда мужики смотрят? Пойду чай поставлю.

Полина была действительно красива. Ее красота была прозрачной, лучшего слова не подобрать. Чем-то она походила на принцессу Диану, особенно ореолом чуть рыжих, сводивших с ума волос и взглядом, который то и дело поражал неожиданным выражением. Вволю покрутившись перед зеркалом, Полина уселась на табуретке в Катькиной шестиметровой кухне, поправила перетягивающий тонкую талию пояс на платье из коричневого крепдешина с мелкими бело-сине-желтыми цветочками и теперь покачивала ногой в изящной темно-синей туфельке на маленьком каблучке червячком. На стол, покрытый клеенкой, она бросила такого же цвета крохотную сумочку-клатч. Где она только доставала такие наряды в Москве с ее пустыми прилавками конца восьмидесятых? Полина была неземным созданием, начисто лишенным целей. Цели ей при такой красоте были не нужны. От них ее красота перестала бы быть неземной.

– Полина, мне надо автореферат добить, пока ребенок спит. Я даже гулять с ним не пошла, а выкатила на балкон в коляске. Все-таки разведусь я с Володькой. Выйду за Толю.

– У тебя, Катька, столько энергии, это кошмар! И работать, и ребенок, и разводиться… Я лично работать не хочу. Ни одного дня.

– Не знаю, как можно не работать. Сидишь при своем Шурике, а он ведь не думает разводиться.

– Кать, не сыпь соль на рану. Он все время в разъездах, занят строительным кооперативом. Ненавижу я его кооператив…

– А что такого? Перестройка, кооперативы разрешены теперь.

– …мотается по стране, ищет подряды, я жду его, жду его развода, а он все время врет…

– А вот если бы ты работала, то на работе и встретила бы нормального мужчину.

– Кать, отстань, мне лень работать и тем более кого-то искать. Мне нравится сидеть и ждать Шурика.

– И изводиться при этом.

– Да, представь себе. Читать книжки, ждать, изводиться, а потом скандалить. Когда он является, а я начинаю требовать, чтобы он развелся. Поскандалим, и опять все замечательно. А когда он уезжает, я сначала плачу, а потом опять читаю книжки и жду. Я же не могу, как ты, все время что-то делать. Вот скажи мне, зачем тебе разводиться?

– Потому что Толя лучше Володи, который полный козел. А одной остаться страшно.

– А Шурик говорит, что ты никогда не останешься одна. И очередной мужик тебя опять устраивать не будет, и ты будешь постоянно искать другого. Но одна не будешь ни дня-я-я, тра-ля-ля… А я не буду ни дня работать. Кроме книжек, больше всего люблю перед зеркалом вертеться. Смотрю на себя как будто со стороны и вижу, как это красиво.

– Особенно в темно-синем платье в горошек, просто как Марлен Дитрих. А что Иноземцева, я так и не поняла?

– Говорит, что мы должны искать мужиков правильных и солидных, таких, на которых можно положиться… Но при этом влюблена в своего Семеныча как кошка. Ты говоришь, Шурик не разведется. А я тебе скажу: кто точно не разведется, так это Семеныч. Только лапшу на уши Иноземцевой вешает. Помнишь, рассказывал ей про шпионские страсти? Как он к ней не приехал, потому что отстреливался в Австрии?

– Поль, может, ты правда пойдешь, а? Мне всего час осталось поработать, потом ребенка кормить, стирать. Господи, как я устала от всего!

– Кать, а какая разница, защитишься ты в этом году, в следующем или никогда?

– Да ну тебя! Мне уже двадцать два года, сыну полтора, деньги нужны. Слушай, а может мне правда не выходить замуж за Толю?

– Кать, ты хотела работать, вот и работай. Я ухожу.

Катя все же решила выйти замуж за Толю. Тот был взрослее, надежнее ее тогдашнего мужа Владимира, который уже извел Катю за три года брака своей недописываемой диссертацией, инфантильностью и безденежьем.

Но пока она разводилась, появился Игорь. Он только что приехал из-за границы, в нем чувствовались класс и широта, он обожал Катьку, готов был мириться с любыми ее капризами и именно по этой причине надоел ей через полгода.

Появился Виктор, интеллектуал, лингвист, философ и принципиальный холостяк. Он любил Катьку, когда уставал от своих рукописей, охмурял ее своими теориями, которым она внимала раскрыв рот, чувствуя, что служит гению. Катька моталась к нему каждые выходные, пристраивая четырехлетнего сына к бабушке. Бабушка, Катькина мать, ругала дочь, ненавидела Виктора, который задурил голову дочери. Ругала она и Полину за Александра, который разводился вот уже который год.

Александр развелся лишь три года спустя, когда Полина была глубоко беременна. Он построил огромную шикарную дачу, и Полина с ребенком жила там, читая книжки в свое удовольствие, размышляя, радуясь себе самой, особенно по утрам, когда просыпалась от беспричинного счастья. Иноземцева в начале девяностых уехала с Семенычем в Сан-Франциско. Тот, правда, с женой так и не развелся, а лишь поселил ее в другом городе, живя с Иноземцевой наездами, а та не прекращала поиски альтернатив.

Виктор бросил Катьку, устав от ее попыток женить его на себе, но тут Катька встретила Николая, которого ее мама тоже не одобрила, но это уже не имело значения. Сын полюбил Николая, устав от временных пап, менявшихся с калейдоскопической быстротой, и скоро вся семья вместе с мамой Катьки уехала в Германию. Лет через восемь крупная девелоперская компания, в которой она продвинулась до начальника департамента, Катьке надоела. Надоела и Германия. Сын учился прилежно, бабушка была готова, пожертвовав собой, довести внука до университета, муж работал в немецкой торговой фирме и в расчет не шел. Катька радостно вернулась в Москву одна. Теперь уже она сидела на даче у Полины и сама помахивала ногой в немецком спортивном ботиночке.

– Кать, какое счастье, что ты приехала. Бросили меня тут одну. Ты в Германии, Иноземцева в Америке. Без вас все не то.

– А сама к нам так ни разу и не приехала, сколько мы тебя ни звали.

– Можно подумать, ты не знаешь мою лень и нелюбовь к путешествиям. Я люблю свою дачу. Шурик крутится, сын растет, я готовлю, рисую, даже уроки стала брать.

– Какая ты молодец! Работать по-прежнему не хочешь?

– Господь с тобой, это не для меня. Пойдем, покажу, какие мы картины для дачи купили. Я еще хочу собственные написать, такие, плохо прорисованные, вроде этюдов, но чтобы много воздуха и солнца. Шурик меня уже достал, у него то понос, то золотуха. Года два назад удачно продал свой завод, успел перед дефолтом. Я обрадовалась, а он раздал долги, накупил лесосек и лесопилку где-то на Севере, строит завод стройматериалов. Мы снова в долгах. Завел себе Васю, это его крыша. Крыша, Катенька, это наша реальность. Не исключаю, что ты в Германии от этой реальности оторвалась.

– Я тебя умоляю… В Гамбурге, в портовом городе?..

– …Вася такой, ой, даже передать не могу… Типичный крышевальник, из кунцевских. Вальяжный и многозначительный. Летом с ним и его женой на Канары ездили. Я на солнцепеке на пляже часами его Валю развлекала, а Вася с Шуриком в отеле стеклянный стол разбили лобстером. Можешь себе представить, какая тоска.

– А говоришь, тебе никогда не скучно.

– Мне не скучно, когда я сама с собой. Наблюдаю в себе, как бы это ни было банально, эти самые Ян и Инь. Мужское начало и женское. Смотрю на себя глазами мужчин, а чувствую одновременно и свое женское естество, и их мужское желание. Оно такое тем-м-м-ное-е, завораживающее, в нем так приятно купаться…

– И при этом целыми днями сидишь дома.

– Кать, ты все по себе меряешь. Такая морока романы заводить. Мало мне Шурика с его капризами, что ли? Так, как я себя сама люблю, меня ни один мужчина полюбить все равно не сможет. Все, что есть прекрасного в любви, в страсти, гораздо приятнее себе просто представлять.

– Бездельничаешь, короче, как сказала бы моя мама.

– Нет, живу в фантазиях. Они такие насыщенные, в них столько всего происходит. Постоянно открываю новое, в том числе и в себе. Крайне увлекательное занятие, до которого у таких, как ты, вечно занятых, руки не доходят.

– Это точно, я в Германии перестала себя женщиной чувствовать, семья и дом заездили. Мать с Колькой лается, ребенок вечно протестует против всего, слава богу, хоть учится. А мне тут такую масштабную работу предложили!

– Кать, ты спятила? Ты что, правда насовсем вернулась? Хотя знаешь, Иноземцева тоже возвращается. Теперь ей захотелось собственных денег. Семеныч, по-моему, только обрадовался. Связей у него полно, он ее тут же пристроил в один банк, при этом олигархе, забыла, как зовут…

– Вот и я поняла, что мне необходимо что-то поменять. А то жизнь так летит, что не успеешь оглянуться, а все уже позади. Помнишь, как в Черемушках ты в моей квартире крутилась перед зеркалом, а я автореферат писала и думала, разводиться ли мне с этим, как его звали-то?

– Кого?

– Да мужа моего первого. Неважно… Ведь пятнадцать лет с тех пор прошло, в этом году, страшно подумать, наступает двадцать первый век, время мчится, все меняется…

– Да ничего, Кать, не меняется, суета все это. Если менять, то надо придумать что-то действительно необыкновенное. Например, как есть и при этом не толстеть. Или как всю жизнь оставаться красивой…

– Ага, или душу дьяволу продать и все получить, не вставая с дивана.

– Ой, только не тверди, что все это у меня от праздности и лени. Я же тебе не говорю, что ты все время меняешь шило на мыло.

Катька всю жизнь что-то предпринимала и меняла. Ей нужно было совершить что-то необычное, то ли стать знаменитой, то ли найти необыкновенного мужчину. Она была хороша, точнее – хорошела с годами. В юности в ней не было ничего особенного, лишь девичья свежесть, а так – простые черты лица, много целеустремленности и бабской витальной силы. С годами же она приобретала лоск, мягкость, понимание людей, и все это переплавлялось в женскую магию.

Съехавшись в Москву, три подруги обнаружили, что они стали взрослыми, точнее – взрослыми девушками, а в остальном не изменились. Катька и Иноземцева работали и охотились за мужчинами. Полина сидела дома, верная своему отсутствию земных целей, обдумывала, как сделать что-то подлинное великое, но, не додумав, погружалась в книгу или шла на кухню готовить обед.

Иноземцева, вернувшись в Москву, отдавалась работе и страсти охотницы Дианы. Она чуть располнела, но лицо было свежее, страстное, огромные темные глаза и длинные черные волосы придавали ей облик цыганки. Одевалась она подобающим облику образом, который для вице-президента банка по работе с клиентами мог вызывать вопросы.

Катька рулила какими-то проектами в области архитектуры в высоком государственном учреждении. Первым делом она завела роман с генералом ФСБ, статным брюнетом, ее ровесником. У нее не было цели оторвать генерала от семьи, просто приятно было держать при себе успешного, сильного мужика, который по вечерам неизменно приходил с цветами, водил по ресторанам, брал иногда с собой в поездки в близлежащие страны, вроде Латвии или Польши, где он решал свои задачи. Генерал любил две темы.

Первая – это обсуждать с Катькой, почему на ней так прекрасно сидят костюмы. Катька прибарахлилась в Германии для переезда в Москву и носила костюмы Armani с платками Hermes. Генералу это нравилось, он недоумевал, почему на его собственной жене все сидит как на корове и почему та не может взять себя в руки и похудеть, чтобы выглядеть ну хотя бы презентабельно, а то все время ходит… Тут у генерала исчерпывался словарный запас, и он просто показывал руками что-то бесформенное и малопривлекательное.

Второй любимой темой генерала было то, что он как мужчина еще вполне ничего. Но когда Катька требует от него второго, а тем более третьего раза, это просто неуместно. По стольку раз могут только зеленые лейтенанты, а он генерал, хоть ему лишь сорок. «Я же самый молодой генерал, – говорил он, – а в этом смысле я еще почти что лейтенант. То есть из генералов я самый лейтенантский, а тебе все мало».

По выходным на даче у Полины подруги пили кофе на террасе, курили, судачили. С возвращением подруг Полинина жизнь насытилась событиями, раскрасилась красками, причем не потребовав от нее никаких усилий.

Шурик же – человек предельно добродушный, но испытывающий время от времени потребность кого-то потиранить, приструнить, – обрел в Катьке и Иноземцевой естественные объекты для своих насмешек, что доставляло ему наслаждение, ибо его собственная жена на них давно перестала реагировать. Особенно доставалось Иноземцевой, расставшейся с мечтой найти достойного и солидного и теперь засматривающейся на мальчиков с тугими плечами и подтянутыми торсами, которые могут все, с вечера до утра, а потом с утра до вечера…

– Эх, девки, слушаю вас столько лет, а все одно и то же. Уже по сорок, а ни стыда, ни совести, прямо бляди какие-то. Посмотрите на себя! Уже руки-то бабские, не девичьи. Иноземцева, у тебя задница как у мадам в борделе, а ты за мальчиками гоняешься. Все, кончается ваш бабий век. Разве что-то может сравниться с юным телом, таким упругим, с попкой, как орешек, с кожей просвечивающей? Вы деньги на кремы, на притирки тратите, мажете себе на рожу все подряд и думаете, это поможет. Взять хоть твоего генерала, Катерина. Он же от скуки к тебе ходит. Пришел, а ты подтянутая, ласковая, приветливая, духами надушилась, халатик распахнула, там белье кружевное… А дома все одно и то же… Жене даже постараться лень… Как и моей… Ходит целый день по дому в чем придется, а меня грозит в отдельную спальню отселить. Конечно, пойдешь на сторону. Вот твой генерал и ходит. Отчего не сходить?

– Да пошел ты… – Полина беззлобно затыкала мужа, на его откровения ей было так же наплевать, как и на все остальное. – На себя посмотри, разъелся как боров, что с тобой в постели делать-то?

– Генерала я уже месяц как послала, надоел. Зато, девочки… У меня, похоже, та-а-кой роман начинается… – Катька затянулась сигаретой и закатила глаза.

Катя недавно ездила в Лондон в командировку вместе с самым надежным из менеджеров ее проектов. Несмотря на молодость – Денису было лишь тридцать, семью и уже троих детей, его отличали острый ум, чувство юмора, нередко циничное. Им с Катькой хорошо работалось вместе.

Денис оказался в Лондоне впервые, по вечерам они с Катькой гуляли по городу, ему нравилось все, но Катьке казалось, что, пожалуй, еще больше Лондона Денису нравится она сама, Катька.

Вечером накануне отъезда они встретились в баре отеля с их партнером, английским девелопером. Катька явилась в платье на бретельках и накинутом на плечи пиджаке. Скинув пиджак, она потянулась за своим стаканом, и одна бретелька сползла с плеча.

– Извините, – сказал Денис и вернул бретельку на положенное место.

– Спасибо. – Катя повернулась от стойки бара к нему лицом.

– Ой, у вас тут еще… – Денис тронул себя за щеку, будто стряхивая что-то.

– Что тут у меня? – Катя старательно вытерла щеку.

– Нет, рядом. – Денис наклонился к ней близко-близко и снял двумя пальцами с Катькиной щеки неприметную соринку. – Теперь порядок, – сказал он, улыбнувшись ей в глаза.

За ужином Денис с несвойственной ему светскостью и легкостью шутил с их английским партнером, смело обсуждал наряды женщин в ресторане, она и Денис все чаще просто смотрели друг другу в глаза, улыбаясь чему-то, что каждый скрывал от другого. Попрощавшись с девелопером, они пошли по ночной безлюдной Понт-стрит, дугой огибающей Белгравию…

Следующим утром улетали в Москву. Катя сидела за завтраком с ощущением невесомости от адреналина и радостного озноба от бессонной ночи. Не хотелось лишь, чтобы Денис мучился, неважно чем, все равно надуманным, или, еще хуже, жалел о чем-либо. Тот появился поздно, отказался от завтрака и, взяв кофе, пил его с мрачным выражением лица, глядя на панораму Лондона за окном.

В аэропорту Катьке стало невмоготу смотреть, как он мается, она поцеловала его в шею, прошептав: «Не бойся, я ухожу, все было чудесно, ни о чем не жалей». Встала и пошла, не оглядываясь, в лаунж первого класса, чтобы не видеть зрелища, которое ей видеть было ни к чему. В полете они ни разу не подошли друг к другу, а в Шереметьево, выйдя через ВИП-зал, Катька тут же уехала на своей служебной машине.

Теперь она рассказывала подругам, как была счастлива от ощущения крепкого тела, пахнущего молодым горячим потом, от жадного восторга Дениса в ту ночь, от слов, которые он шептал. Ей хотелось продолжения, она не видела, что может этому воспрепятствовать теперь, когда она дала Денису такую индульгенцию. Шурик же был полон сарказма.

– Не строй иллюзий. Не верю, что молоденький мальчик влюбится в старую бабу и останется при ней, чтобы дарить ей любовь в обмен на опыт, какое-то надуманное познание. Даже если баба его в придачу и содержит. Иноземцева постоянно этих мальчиков меняет, а ничего не склеивается. Твой юноша был одержим жаждой нового опыта, не просто сексуального, а опыта ночи с женщиной на десять лет старше его, куда более значительной и интересной, чем он сам. Это он уже получил. Зачем продолжать? У него семья, амбиции, масса других забот. Может, и припадет к тебе еще пару раз, из вежливости, чтобы не расстраивать руководителя. А с тобой все понятно: повелась на молодую плоть. Хочется стареющей женщине припасть к энергии молодости. Вот и весь расклад.

– Шурик, мне сорок один, Иноземцевой сорок три, о чем ты? Мы просто состоялись, в отличие от двадцатилетних, которые всего хотят, но ничего не понимают. Поэтому с ними скучно. А как классно, когда от тебя тащится молодой мужик, который может выбирать молодых девочек, а выбрал тебя.

– Катька, это твое тщеславие, – заметила Полина, глядя вдаль и видя там что-то ведомое лишь ей. – Тебе непременно нужно нравиться другим…

– А тебе даже этого не нужно, – тут же вставил жене шпильку Шурик. – Все стишки пишешь и рисуешь. Собой бы лучше занялась, а то как женщина уже совсем никуда.

– Что же ты тогда ни одной ночи мне спокойно спать не даешь? – спросила Полина.

– Дура, ты как свела меня с ума пятнадцать лет назад, так я и продолжаю от тебя заводиться. Время летит, а ты для меня все та же.

– Или ты просто уже умер, Шурик, – бросила в ответ Катька. – Нет, на других теток ты заглядываться даже и не думай, мы с Иноземцевой тебе глаза сразу выцарапаем. Но мы-то с Иноземцевой женщины свободные. И не мужчин мы ищем как таковых, а… какие-то новые жизненные этапы, что ли. Чтобы чувствовать, что живешь, а не просто тянешь лямку жизни.

Пожалуй, их поколение и правда входило в тот возраст, когда жизнь начинала делить всех, особенно мужчин, на живых и мертвых. Мертвые вовсе не обязательно должны лежать в могилах, они продолжали бродить среди живых, были чем-то заняты, многие и выглядели вполне цветущими. Но любопытство, за ним энергия и, наконец, желания умирают раньше плоти. Кто-то прилепился к однажды обретенному дому, смирившись с тем, что промозглый быт сочится в него изо всех щелей, а радость выдувается сквозняками, и этого уже не изменить. Кому-то и смиряться было не нужно, ведь даже чтобы осознать, что не в доме, а в теле и душе мертвеют ткани, отмирают чувства, требуется усилие над собой, а для усилия нужно желание его предпринять.

Смирившиеся и прилепившиеся из умерших до срока мужчин их круга и возраста именно тянули лямку. Терпеливо считались с растущими проблемами жен: у одной вес, у другой – здоровье, третья – от безделья изводится, четвертая квасит, пятая, наоборот, вся в работу ушла… Но что осмысливать произведенное из ребра собственного, тем более что полжизни уже позади, да и особо ничего не хочется. Таких было много.

Немало было и других мужчин, производивших впечатление настолько живых, что окружающие, не задумываясь, приклеивали им – как явлению – ярлык «девиантное поведение» или «кризис середины жизни». Людям свойственно ограничивать смыслы всего сущего, сводя его при помощи слов к отдельным подмеченным граням, нередко далеко не главным. Живые ощущали памятью о былых излишествах, как дребезжат струны души, как растянуты они страхом утраты той, ускользающей жизни. Страх гнал их на поиски юных любовниц или жен, чтобы удержать ускользающее…

В конце зимы тусовка Иноземцевой, сложившаяся в Америке, оккупировала в Церматте почти весь отель. Мужчинам было под пятьдесят, все давно развелись с первыми женами, которые конечно же были совершенно невыносимы, и теперь при них обитали молодые девушки.

Женя, инвестиционный банкир, жил с Миланой, двадцати двух лет, то ли собираясь не ней жениться, то ли нет, а юриста из Нью-Йорка Илью женила-таки на себе двадцатипятилетняя Олечка.

Еще трое или четверо мужчин того же возраста тоже были с женами или подругами вокруг тридцати, но всех переплюнул Алекс, которому было отчетливо за пятьдесят, а его спутнице Лале не больше двадцати, и она была моложе дочери Алекса, о чем тот говорил с гордостью.

Каждое утро отель наблюдал, как Лала сидела у Алекса на коленях, а тот кормил ее с ложки овсянкой, приговаривая, что если Лала не поест, то не пойдет на склон. Лале было плевать, пойдет она на склон или нет, удовольствие умилять весь отель утренним перфомансом было сильнее.

– Этих мужиков можно только пожалеть, – вздыхали подруги. – Что им могут дать эти пластиковые дуры?

– Способ доказать себе, что они еще живы, – хмыкнула Полина. – Я занята самолюбованием, если хочешь, и не стыжусь это признать. Я-то знаю, что самый интересный предмет для размышлений – это я сама. Процесс познания себя уж точно бесконечен. Ты, Катька, ждешь, когда твоя жизнь сделает какой-то зигзаг и начнется необыкновенный новый этап. А мужики меняют телок на тех, что помоложе. В этом для них и жизнь, и познание, и этапы. Все приметы жизни.

– Не придумывайте себе утешений, старые перечницы. – Шурик подлил себе чаю и принялся намазывать паштетом очередной кусок хлеба. – Нормальные мужики ищут в бабе тепло и обожание. Чем моложе, тем покорнее, а капризы просты и бесхитростны. Нам так надоело с вами цацкаться, считаться с вашими прихотями и требованиями, которые год от года становятся все изощреннее. Мы это делаем либо из чувства долга, либо по лени, как я, например. Но таких, как я, – единицы…

– Таких, как ты, Шурик, все сто процентов, если мужиков послушать, – перебила его Иноземцева, но Александр был намерен довести свою мысль до конца:

– …потому что только единицы могут мириться с вашей возрастающей требовательностью. Зарабатываем мы мало, карьеру вашу – прости господи – загубили, а чего там губить-то было! Понимания от нас никакого… На себя бы посмотрели: климакс на носу, а все рожи раскрашиваете и мужиков своих пилите. Внимания вам, видите ли, мало… А как внимание, так тут же на диван спать отправляете – иди отсюда, надоел. Чего удивляться, что от вас к молодым сбегают…

– Ладно, Шурик, иди отсюда, надоел… Кать, а как бы так сделать, чтобы мужики вообще стали не нужны? Вот родить бы ребенка, а мужика куда-нибудь… Как у пчел, скажем.

– Не знаю, как сделать, но уж тогда бы тебе, Полина, точно пришлось работать.

– И то правда…

– Нет, а как же для секса? – спросила Иноземцева.

– Ну, это-то проще простого… – Катька осеклась, бросив взгляд на Полину.

– Ты чего краснеешь, думаешь, кто-то тут никогда не занимался мастурбацией? У Иноземцевой вибратор в тумбочке лежит, я знаю. Чего в этом такого? Все лучше, чем мужик, потный от похоти, который лезет на тебя, воняя перегаром. Как ты сама себя полюбить можешь, другой тебя никогда не полюбит. Устроить бы мир так, чтобы мужики были вроде гладиаторов, которых для потехи вызывают.

– Истинное торжество феминизма! – воскликнула Иноземцева.

– При чем тут феминизм? – возмутилась Катька. – Его придумали тетки, которые как женщины совсем никуда, поэтому они требуют равенства прав. А зачем истинной женщине равные права с мужчиной, когда у нее есть власть над ними?

– Да-да-да, – подхватила Иноземцева. – Вот я, например, цифры начальству докладываю, а потом так боком повернусь, кружевной краешек чулка покажу и опять цифры читаю. Или, например, на начальника глаза поднимешь, а в них написано: «Как это гениально!» Действует безотказно.

– О боже! Суета все это: любовь, ваша власть над мужчинами при помощи кружевных чулок, – вздохнула Полина.

– Это все, Иноземцева, до поры до времени – начальству глазки строить и подолом трясти. Жалкое это зрелище, когда бабе за сорок.

– Это для тебя суета, – не слушая Шурика, настаивала Катька. – Когда мужик сходит по тебе с ума, это и есть самое яркое ощущение жизни. Девчонкам трофейным главное его женить на себе, чтобы всегда можно было и карточкой платиновой похвастаться, и тем, как он от них ночью заходится, так что соседи снизу в потолок стучат. Иноземцевой нужно всегда иметь партнера для секса, желательно чтобы одновременно он был бы в нее и влюблен. А я хоть на мужиков по жизни не рассчитываю, тем не менее постоянно в них влюбляюсь, чтобы снова испытать эту невесомость от адреналина, увидеть эти невидимые другим искры в воздухе.

– Если бы я умела писать, я бы написала книжку о женщине вообще, – сказала Полина.

– Тоже мне, тема. Женщина есть сосуд греховный, и все вы трое – лучшее тому доказательство. Ваше дело услаждать нашу жизнь, а вы, кроме как о блядках, ни о чем думать не в состоянии. – Шурику явно хотелось затеять свару и повеселиться, но барышни не слышали его.

– Хочется признания мужчины, особенно незаурядного, что ты особенная, – продолжала Катька. – Мы меряем свое счастье и несчастье, свой успех по их шкале, по оценкам, которые они нам ставят.

– Ты хочешь сказать, – произнесла Полина, – что мы бессознательно руководствуемся предписанной нам ролью?

– Конечно. Коллективное бессознательное… Юнг, как известно.

– Кому известно, а мне, например, не известно. – Иноземцева щелчком стряхнула со стола муравья.

– С этого момента считай, что уже известно. Вот ты ищешь мужчину, а зачем он тебе нужен – объяснить не в состоянии. Нам, по крайней мере. А это стереотип: если женщина не при мужике, ее можно только пожалеть. Что-то у нее, значит, не сложилось. Или вот ты, Шурик… – Катька наконец сочла возможным заметить его присутствие на террасе. – Тебе не нравится, что тетки красят себе рожи, чтобы покорять мужчин? Это тоже коллективное бессознательное: только женщина, которая желанна мужчине, может быть счастлива.

– Это все Голливуд, – заявила Полина. – В конце каждого фильма женщина уезжает с принцем в сказку. Или он приезжает на белом лимузине под звуки «Травиаты». Все понимают, что полное фуфло, а в глубине души, тем не менее, надеются – а вдруг не фуфло? Всю жизнь мечутся в поиске именно такого счастья. Наступают на одни и те же грабли, страдают, клянут мужиков и снова ищут. Чтобы все как у всех. У кого – «у всех» – непонятно. Ведь ни у одной никогда не было этого голливудского счастья. Но все его исступленно ищут.

– Да что Голливуд, – подхватила Катька. – Да и Юнг – это так, к слову. Шурик вон Аристотеля приплел, у которого мужчина, свободный от быта и физиологической неудовлетворенности, служит высшему. А ему служит женщина. На этом построена вся европейская философия, понимаете? Это канонизировано в правовых системах и этических нормах современного общества! Вот и Семеныч, дружок твой, Шурик, кстати… Считает, что служит высшему. Ему жена родная и Иноземцева служат, а он – то Иноземцевой лапшу на уши вешает, что в Австрии отстреливается, то жене голову морочит, что та ребенка должна растить, пока он свою разведмиссию выполняет.

– Чего ты к Шурику привязалась, он из всего Аристотеля только и вынес, что женщина – «сосуд греховный». Получается, что женщина – олицетворение греха, то есть порока, а мужчина, значит, олицетворение добродетели, так, что ли?

– А чего иного, если не греха? У вас же один секс на уме.

– Интересное дело! Значит, когда старые козлы в Церматте заводят подруг, которые им в дочери годятся, это нормально. Они, дескать, ищут тепло и обожание, а заодно и попки как орешек. А когда женщина ищет мужчину, для которого она особенная, ты говоришь, что «женщина – сосуд греховный». – Иноземцева даже встала и, уперев руки в боки, пошла на Александра.

– Это не я сказал, дуры, а Аристотель, – защищался Шурик.

– Да какая разница, кто сказал, в конце-то концов! – воскликнула Полина. – Получается, что для женщин одни законы, а для мужиков другие?

– Конечно, другие, а что вас удивляет? Женщина в сорок пять – отработанный материал, а мужик в шестьдесят – орел. Это от природы, от бога. – Шурик увидел, что можно перейти из обороны в нападение.

– Вот и договорились, – бросила Катька, – от природы и от Бога…

– И от времени, – задумчиво произнесла Полина. – Понятие «мужчина» из века в век отождествляется с понятием «человек». Мужчина с рациональным разумом и женщина – существо низшее, «сосуд греховный». Один властвует, другая подчиняется. Так еще и время работает на мужчину. Его власть, деньги с годами только растут, а у женщины что? Только молодость, возможность рожать ему детей, всю жизнь быть служанкой и, главное, страх! Что с ней будет, когда молодость пройдет? И это якобы от природы и от Бога. А между прочим, все забыли, что этот самый хозяин жизни и человеком-то стал только благодаря женщине…

– …которая его родила, – вставила Иноземцева.

– Родить-то она его родила, но дело в другом… Я лежу на своем диване и думаю: когда именно Адам стал человеком? Когда его изгнали из рая. За что? За то, что он, не послушав бога, послушал женщину. Но Еву-то искусил дьявол! Та, наслушавшись дьявола, подбила своего мужика на бунт и сделала из бесполого и бестелесного Адама настоящего мужчину. Потому-то дьявол и олицетворяет зло. Для бога…

– А для человека это еще большой вопрос, взять хотя бы Фауста, – подхватила Катька. – Дьявол был когда-то ангелом, потом взбунтовался против бога, за что тот низвел его в падшего ангела. А бунт его был желанием отстоять свободу мысли, право на сомнения и собственное познание. Правда, познание кроме печали ему ничего не принесло, на то оно и познание. Тем более увидел он главным образом, как остальные ангелы ходят вокруг бога подобно отряду октябрят, что созерцать ему было грустно и скучно. Его свободолюбивый дух требовал учинить богу какую-то каверзу, и он подбил на бунт еще и женщину. Дескать, чего это ее мужик, Адам, живет с пеленой на глазах, не ведая страстей? Ева яблоко съела и показала Адаму такую страсть, что тому стало уже не до бога. Ева положила начало земной жизни, а дьявол удовлетворил свою гордыню. Лишил бога абсолютной власти над человеком, которого за свободу мысли наказать как падшего ангела стало уже невозможно.

– Получается, что в основе земной жизни, всего мироздания лежит не бог, а именно бунт против него? – с изумлением от собственного вывода произнесла Полина.

– Полина, не так все было…

– А откуда ты, Иноземцева, знаешь, как именно все было? – перебила ее Катька. – С моими представлениями такая интерпретация прекрасно согласуется. И не только с моими. Мильтон, например, в «Потерянном рае» про этот самый рай…

– А кто это? – спросила Иноземцева.

– Рай или Мильтон? Джон Мильтон – это в семнадцатом веке в Англии был такой писатель, поэт и философ одновременно. Певец буржуазной революции. Написал эпическую поэму «Потерянный рай», за что его считают гением английской литературы. Врать не буду, читала через пень-колоду, но помню, что после изгнания из рая человек постоянно выбирает между богом и сатаной и вся человеческая история и есть этот выбор. И изобразил Мильтон этот рай как место предельно унылое.

– С этим согласна, – заявила Иноземцева. – Чего там хорошего? Трахаться нельзя, жрать дают только нектар и фрукты. Все ходят строем, как в армии, или играют на арфах.

– Хорошего там точно мало, – задумчиво сказала Катька, – нет там желаний, и это главное. Потому там и собираются только мертвые. А всех живых, то есть Еву и Адама, дьявол отправил на землю. Дал им право на бунт, на выбор, на страсти.

– Так это же и есть свобода! – воскликнула Полина. – Но освободил-то дьявол прежде всего Еву. Понимал, что свободу и право на бунт надо дать женщине, а уж она сумеет ими распорядиться. На хрен ей нужно смирение и бездумное следование что богу, что мужчинам? Мужики после Адама очухались, встали в оппозицию и объявили, что бунт и отсутствие смирения – неугодны, дескать, богу. Изобрели свои законы, чтобы быстрее забыть, кто им дал жизнь во всех смыслах, и объявили, что законы эти непреложны, якобы от природы и бога. А чтобы женщину окончательно на место поставить, а себе обеспечить вседозволенность, заявили, что женщина всегда в тенетах дьявола. А женщина – всегда в сомнениях, в поисках красоты и радости.

– В доме бардак, ничего не найдешь, я чертежи уже час ищу, а они языком чешут в поисках красоты и радости, – подлил масла в огонь Шурик, снова проходя через террасу, где подруги сидели с кофе и сигаретами.

– Пошел ты в жопу со своими чертежами. На окне они… Вот, живой пример, что для мужчины мы только подай-прими.

– Нет, все-таки объясните мне, что вы уже полдня пытаетесь понять? Что законы для мужчин и женщин разные? Что молодая телка – это одно, а климактерическая тетка – совсем другое? Не я выдумал, что климакс, старость – это приговор. Понимаю, что вам трудно это принять, а что делать? Объективный конфликт, суровая правда жизни.

– А ты не радуйся, – хмыкнула Иноземцева. – Вот мы еще пару выходных так посидим и придумаем, как все поменять к чертям собачьим.

– Давай, Иноземцева, у тебя получится, кто бы спорил. Не забудь только армию в юбки одеть, когда пойдешь власть захватывать.

– При чем тут власть и армия?

– А ты как думала? Чтобы, как ты говоришь, все это изменить, тебе придется заставить Катьку переписать всю европейскую философию права, ввести собственные законы. Например, запретить иметь деньги мужикам, разрешить только бабам, а детей позволять только в пробирках разводить. Полвека придется мужикам мозги промывать по телику, что чем больше у женщины морщин, чем больше отвис зад, тем она прекраснее. Искусство придется запретить, снести все греческие статуи на хрен. Кстати! Придется запретить мужикам за границу ездить, а то поедет и увидит, что там, оказывается, все по-другому…

– Объективный, говоришь, конфликт? – вмешалась Катька. – С тобой жена всего полдня не цацкается, вот тебе и нужен конфликт.

– …нет, это мне определенно начинает нравиться. – Шурик не слушал Катьку. – Представляю себе картину… Загранпаспорта у мужиков отобрать, от Интернета их отрезать, забрать у них, как я уже сказал, все деньги. Тоталитарное общество женщин. – Шурик, удовлетворенно посмеиваясь, удалился с террасы.

– Не слушайте его, – отмахнулась Полина. – Пошли лучше пройдемся.

– От ваших разговоров башка трещит, я еду в город, – объявила Иноземцева. – У меня вечером свиданка в ресторане, мальчик – прелесть. Тридцать три года, от меня без ума. Надо поспать, чтобы вечером выглядеть на тридцать пять.

– А я сбегаю искупаться, – заявила Катька, и через секунду ее и след простыл.

Полина вышла за калитку, лениво побрела в сторону водохранилища: рано или поздно Катька же пойдет обратно этой же дорогой. «Почему жизнь устроена так, как она устроена? Не то чтобы в ней что-то конкретно не так, но могло бы быть совсем по-другому».

…Кто может сказать, единственное ли то устройство мира, в котором мы существуем? Оно предстает данностью, но, может, это нечто текучее, приобретающее ту форму, которую ему создает человек? Стереотипы предписывают поведение и даже мысли, те создают путь, по которому мчится жизнь. В этой данности у женщины есть десять, пятнадцать, ну даже двадцать лет ощущения себя женщиной, а потом все катится вниз, с каждым годом только отбирая что-то, ничего не давая взамен. Но путь мог бы быть и другим, а с ним – и устройство мира. Бесконечность смены красок, страстей, фантазий, набирающих силу с каждым годом, наполняющих жизнь женщины новыми ощущениями. Из них можно мять, лепить, менять и сам мир, выбрасывать из него отжившее, как хлам из кладовки. Именно женщине, а не мужчине дьявол указал на постоянство выбора, управляющего его устройством. Он ей подарил, а не мужчине, возможность рождать новую жизнь. Значит, дьявол превратил женщину в творца?

Страсти, искушения… Без них мир стал бы бесполым, бестелесным и безжизненным, как рай. Для мужчины страсть всегда предметна, конкретна: женщина, деньги, карты, власть… Для женщины страсть – это процесс поиска… Ей от природы дано постоянно менять устройство мира, находить его тайные грани, пружины. Мужчины защищали устройство мира как данность, сотворенную богом, обнесенную забором морали и религии. Они объявили, что женщины – «в тенетах дьявола». Ведьм сжигали на костре, потому что мужчинам-инквизиторам нужно было, чтобы женщина жила в покорности и в страхе перед неизбежностью утраты власти молодости, забыла о своем праве менять мир, данном ей природой. Они веками отучали ее слушать свое естество, запрещали слушать дьявола, заставляли слышать лишь мужчину…

– Не случайно единственное, что я люблю, так это свободу и волю, – задумчиво произнесла Полина, когда к ней бодрым шагом подошла Катька с полотенцем и мокрым купальником.

– Свободу и волю? – Катька сосредоточенно вытряхивала из тапочка камешек. – Ты воплощенное добро и лень. Ты что, меня встречать вышла?

– Катька! Нам надо что-то срочно придумать. Учредить женское общество, лучше тайное, чтобы мужчины до поры до времени ни о чем не подозревали. Болезнь же общества гораздо более глубокая и запущенная, чем просто то, что мужчины могут жить как хотят, а женщины – как им предписано. У женщины пропала свобода духа, ей и самой стало привычнее и легче жить не думая, как предписано, цепляясь за мужиков. Одни женят их на себе, чтобы у них осталось в руках хоть что-то, когда власть их молодости неизбежно закончится. Другие, причем совсем не старые, как думает Шурик, а молодые девчонки содержат мужиков, думая, что приручают их этим, а на самом деле только развращают. Молодые девчонки смотрят на нас, считая, что они никогда не станут такими, а внутри сидит страх: а если, когда они неизбежно станут именно такими, у них не будет даже того, что есть у нас? Мужики, мальчишки этот страх эксплуатируют: женщина должна быть и проституткой, и мамой одновременно. А у девчонок, которые видят, как мужики борются за власть и деньги, одна задача – оседлать какого-то из них и припасть к его статусу и деньгам. Но изменить этот бред перевернутого с ног на голову общества могут только женщины и только сообща. Не нужно мужиков ни кастрировать, ни запрещать им ездить за границу, как сегодня изощрялся в остроумии Шурик.

– Полин, куда тебя понесло? Я только искупаться успела, а ты за полчаса в такие глубины забрела, – изумилась Катька.

– Нужно тайное общество. Во-первых, потому что это сила, а во-вторых, потому что женщины должны слушать друг друга. Только так можно научиться слышать себя. Нам уже за сорок. Самое время переустраивать мир, чтобы под старость не остаться у разбитого корыта, которое нам мужчины уже уготовили, если Шурика послушать. Вот это была бы задача, достойная меня. Это могло бы, наконец, стать целью моей жизни. Цели должны быть великие, как ты не поймешь? Слава, истина, переустройство мира. А так жизнь пролетит, и останется только – прямиком в унылый рай. А где бунт и творчество? Дальше додумать не могу, но точно чувствую, что дьявол – для женщины по крайней мере – вовсе не зло…

Глава 2

«Клуб первых жен»

Источник бед не так легко найти,

А и найдешь, меж пальцев он сбегает.

И.-В. Гете. «Внебрачная дочь.Трагедия, явление 5» (1827).Пер. Н. Вильмонта (1949)

«Был такой старый и дурацкий фильм. Первые жены собираются, страдают, ревнуют, пьют, потом находят в себе силы, мстят и побеждают… В жизни никому не отомстишь и никого не победишь… А главное – такое бездонное отчаяние, что никому и не расскажешь. Слушать сочувствие лицемерное этих баб, причитания о том, какие мужики сволочи. Никто из них уже ничего не чувствует к мужу, кроме раздражения, доходящего порой до исступления. Или безразличия. У нас все было по-другому! Конечно, в это никто из баб не верил, но все равно от зависти на стенку лезли. Зато теперь все в полном порядке. Можно меня жалеть на законном основании, причем не только за глаза, но и в глаза, что вдвойне приятно. А в душе радоваться: у них самих, оказывается, не все так плохо, у кого-то хуже. Все мужики скоты, но их-то скоты при них сидят».

С такими тяжкими мыслями Кыса, в миру Анна Бельская, просыпалась каждое утро. Ее муж Константин, как говорится, «в переводе с античного – постоянный», уже второй год куролесил. Они поженились еще в институте – и прожили двадцать семь лет.

Кыса жила при муже-дипломате сначала в Африке, потом в Австралии, затем в Брюсселе. Вернувшись в Россию аккурат в срок – в середине девяностых, Костя рванул в бизнес, сделал стремительную карьеру и вот уже год руководил крупнейшей государственной нефтяной компанией. Под сорок Кыса забыла, что такое готовка и уборка, чем она занималась целыми днями и в Африке, и в Брюсселе, к сорока пяти – что такое коммерческие рейсы, потому что летали они Костиными частными самолетами. Потеряла счет и своим домам, ибо квартир в Москве было две, дачи на Рублевке тоже две, нет, уже одна, потому что вторую продали и купили дом в Крыму, а кроме того, имелся дом в Тоскане и квартира в Лондоне. Да, еще и квартира в Санкт-Петербурге, которую Костя купил, когда это стало модно. С этой квартиры, будь она неладна, все и началось.

Кто-то из Костиных дружков в Питере подсунул, буквально подложил ему эту суку Настю, которую Костя по доброте душевной взял дежурным секретарем в офис. Судя по всему, служба безопасности и кадры были в сговоре с питерскими, потому что даже для роли дежурного секретаря у девахи не было класса, школы и понятий. Хотя насчет понятий – это как сказать: доверенные Кысе источники доложили, что в силу своей тщедушности Настя в ранней юности промышляла тем, что была у братвы форточницей. Правда ли это или сказки доброхотов – кто же теперь скажет, но девка была совершенно подзаборной шалавой, в этом сходились все.

Костя стал реже брать Кысу с собой в командировки, хоть всю жизнь считалось, что без нее он не может переносить командировочные стрессы, сидеть на изматывающих речами и скукой обедах. Всю жизнь он делился с Кысой абсолютно всем, припадал за утешением, когда прикладывали в Кремле, возил на шопинги в любимый Лондон, не забывая позаботиться о свежих лобстерах на борту для жены, сидящей на диетах.

Эта чудесная жизнь теперь трещала по швам. У Кости завелся второй мобильник, он постоянно слал и получал тексты. Внезапно закурил, причем пошлые тонкие сигареты «Вог», просто как гомик какой-то. Все складывалось в ясную картину, но Кыса, как водится, обо всем узнала последней. Уже все Костины приятели, прихлебатели и подчиненные-лизоблюды всё знали, молча, как само собой разумеющееся, привечали шалаву на международных форумах, на горных курортах, всюду, куда Костя с ней таскался.

Близких подруг у Кысы не было, разве что Алена Васнецова. Обе профессорские дочки, соседки по даче в Болшеве, обе из ГУМа – гуманитарного корпуса МГУ, правда, Алена на два курса младше. Бегали в «Иллюзион», цедили коктейли с мальчиками из МГИМО в кафе-мороженом «Космос» на улице Горького. Замуж вышли почти одновременно, только Алена года через четыре развелась, влюбившись в какого-то иностранца, но выйдя замуж не за него, а за другого, года через три развелась второй раз.

Алена была амбициозна, работала сутками и делала головокружительную карьеру, с которой служение мужчине было мало совместимо, а дети вечно сидели то с Алениной мамой, то с няньками. За годы жизни Кысы за границей подруги, конечно, отдалились друг от друга. После же Кысиного возвращения ее жизнь была подчинена графику мужа, а Алена вообще давно была не хозяйка своему времени: исполнительный директор медийного холдинга, издававшая с дюжину женских глянцевых журналов, она жила в основном в самолете, встречаясь с Кысой, которую она по-прежнему любила всей душой, по большей части на тусовках, которые потом заполняли Аленины журналы страницами светской хроники.

Когда страницы журналов стали Алене все чаще показывать Костю с шалавой Настей, Алена поставила себе за правило по крайней мере в те воскресенья, когда она в Москве, непременно обедать у Кысы с Костей и проводить с подругой остаток вечера. Она видела, что происходит, но не считала возможным говорить об этом, раз Кыса молчит, и та была ей благодарна.

Зато другая «подруга», Раиса, сочла своим долгом поведать-таки Кысе в красках, как Костя с шалавой зажигал на каком-то форуме под блицы фотографов. Повествование велось под припевки о том, что, мол, «ты же, Кысонька, уже сама, конечно, все знаешь, но я хочу, чтобы ты понимала, что я с тобой, и тоже считаю, что его поведение не лезет ни в какие ворота».

После этого Кысе ничего не оставалось делать, как устроить наконец Косте скандал.

– Да, Кыса, так уж приключилось. Знаю, что виноват. – Костя даже не стал запираться. – Только прошу тебя, не думай, что я тебя разлюбил. Это совсем другое чувство. Настя – она мне…

– Только не говори, что она тебе как дочь. Уши вянут.

– Пойми, что во мне могут жить два сильных, но совсем разных чувства. Не считай меня чудовищем, ведь ты всегда меня понимала. Я тебя не предам, ты всегда будешь моим самым близким человеком…

Костя произносил много слов, которые не приносили Кысе ничего, кроме совершенно ненужной боли. Ей хотелось разбежаться, взлететь и со всей силой шмякнуться телом о стекло, расплющиться как бабочка и больше ничего не чувствовать, не слышать, не думать о Костином предательстве. Особенно мучительно было сознание, что это и не предательство. Она молча смотрела на Костю и видела, что тот просто ее разлюбил, и ничего с этим поделать нельзя. Она знала, что Костя говорит правду о том, как он к ней привязан. Но жизнь, в которой будет присутствовать форточница, ей была не нужна.

– Мерзость, одна мерзость и пошлость…

– Кыса, прошу тебя, успокойся. Попробуй посмотреть на все по-другому. Принять, что кроме тебя, самой любимой, самой родной, есть другая женщина, которая мне дорога. Ее присутствие в моей жизни для тебя ничего не меняет. Почему ты не можешь мне поверить, как верила всегда?

Кысе хотелось завизжать от этих слов, расцарапать Косте лицо, начать швырять на пол тарелки. Ее душили злость и бессилие, она искала слова, которые вернули бы ее прежнюю жизнь, единственное, что она могла бы принять.

– Наша жизнь уже никогда не будет прежней. Ты ее перечеркнул. Почти тридцать лет.

– Кыса, она просто будет другой. Трудный разговор, но рано или поздно… Я никогда тебя не оставлю, не стану меньше заботиться. Понимаю, как я виноват перед тобой. Наверное, виноват и перед Настей. Я ей сказал, что никогда не разведусь…

– Не смей меня с ней сравнивать!

– Извини… Вы совсем разные…

– Еще бы. Я же не форточница!

– Как ты можешь так говорить?!.. Кто тебе наплел такую чушь? Эта стерва Раиса?

– Ну да, Раиса стерва, а твоя шалава – сама добродетель. Прекратим это разговор. И если ты в обед опять заляпаешь галстук или рубашку, можешь водителя домой не присылать, чтобы я их поменяла. Пусть тебе их шалава теперь меняет… Нет, но какие скоты твои дружки-приятели! Они же все знают уже сколько времени! И ходят к нам в воскресенье обедать, смотрят мне в глаза как ни в чем не бывало. Никого из них теперь видеть не могу, хоть это ты понимаешь? Право у него, видите ли, есть иметь двух женщин!

– Кыса, нет у меня прав ни на что. Я знаю только, что я тебя люблю и сам от тебя никогда не уйду. Но и Настю я бросить не могу. По крайней мере это честно.

Почему, когда мужчина говорит о другой женщине, он упирает на честность? Ставит перед фактом: «Я честно рассказал, а ты с этим живи как хочешь». А как с этим жить? Любил, а теперь разлюбил, вот и весь сказ.

Кыса уже давно не чувствовала так остро, как ей нужна Костина любовь, собственная незаменимость для него. Можно, конечно, сетовать на дружков-приятелей и подруг. Но не она ли, Кыса, всего год назад гуляла в Крыму в большой компании, радуясь, что один из их друзей начал выходить в свет с новым приобретением – такой же развеселой шалавой, а не с законной женой, ханжей и моралисткой, которую Кыса всегда не переносила. Значит, в глазах дружков-приятелей она, Кыса, выглядит столь же жалко, зато Костя выглядит молодцом: нашел силу оторвать себя от безрадостного существования. Она, Кыса, стала обузой. Ей выделили определенное место, как говорится, спасибо, но все, что в Косте еще есть живого, горячего, он отдает теперь другой.

Мысли о конченой жизни, о том, каким посмешищем она предстала в глазах всех, как эти суки бабы чешут языками на ее счет, обсасывают Костины появления в свете с форточницей, будили Кысу на рассвете одним вопросом: «Как жить дальше?»

Она худела, выглядела скверно, и силы ее нести свой крест таяли. Совершенно не рассчитывая, что вечно занятая Алена найдет в своей жизни кусочек свободного пространства для нее, скорее просто от отчаяния, Кыса позвонила подруге: «Алена, если я срочно куда-то не уеду, хотя бы на неделю, точно сойду с ума». Алене не надо было ничего объяснять, она по голосу Кысы поняла, что это край.

– Ха! Все как нельзя кстати. Мне завтра в Рим, там интервью… – Последовал краткий, но впечатляющий список имен звездных дизайнеров. – Но это всего два с половиной дня. Прилетай в среду к вечеру в Неаполь, я туда на поезде приеду, и махнем на Капри.

– Знаешь, чего бы мне больше всего хотелось? Чтобы нам было двадцать и мы сидели бы в кафе «Космос» или с мальчиками в «Будапеште». Помнишь, как там было шикарно в восьмидесятые? Мы думали – какая прекрасная жизнь впереди!

– Непродуктивная ностальгия. «Космоса» нет, «Будапешт» превратили в бордель с пунцовыми шторами, те мальчики уже давно стали скучными боровами с отекшими затылками. Слава богу, с деньгами и визами проблем нет, рейс до Неаполя прямой. Берешь такси, встретимся в порту, и через час мы на Капри. Так что шевели мозгами и колготками, бронируй отель, у меня времени нет. «Капри Палас Отель и Спа», ясно? Процедурки поделаем, у отеля пляж свой, отель наверху, в Анакапри, виды, красота. Идет?

– Ну, если хочешь… Меня от Капри уже тошнит. Сколько можно? Хотя вообще-то в Анакапри тихо… Слушай, о чем я говорю – мне сейчас хоть в деревню Гадюкино, лишь бы этих рож не видеть и одной не быть. А с тобой, Алена, я хоть на Капри, хоть куда.

– Вот хоть куда – не надо. Особенно в Гадюкино. Не хочешь на Капри – можно на Амальфи в «Санта Катарину» или чуть выше, в Равелло в отель «Карузо». Совсем маленький, с фантастическим видом с горы на море. Правда, там спа нет. Зато аура, крошечный живописный городишко, всего одна улица…

– Алена, можно подумать, я не была в Равелло…

– Тогда не морочь мне голову, сама решай. Но я лично за Капри, уж больно в «Паласе» хороши процедуры.

– Что тебе дадут пять дней процедур?

– Кыса, не будь занудой. Что дадут… Процедуры – это так, чтобы не забыть, как хорошо жить. И чтобы мысли всякие в голову лезли меньше, по крайней мере во время массажа.

Но мысли в голову Кысе не лезть не могли. На узкой полоске пляжа, прилепившегося к скале, она по полной использовала каждый час пребывания Алены в замкнутом пространстве, где отвертеться от обсуждения жизни Кысы было невозможно.

– Климакс начинается. Нервы, а главное, несмотря на все усилия моих бесконечных косметологов, лицо стареет, морщины вылезают, кожа сухая. Может, мне пластическую операцию сделать?

– На фига? Ради Кости? Этим ты его не вернешь.

– Да и возвращать нечего, чужие огрызки. Но, может, я снова оживу? Климакс – это как приговор. Никто об этом не говорит, ни в одном романе не описано, что женщина ощущает климакс как черту, подведенную под ее бабьим веком. У тебя-то климакса еще нет?

– Тьфу-тьфу, нет пока.

– Вот видишь: «тьфу-тьфу», значит, тоже считаешь, что это пипец.

– Никакой не пипец, а «тьфу-тьфу» – ну… просто… чего в нем хорошего? Когда придет, тогда и придет, а пока не пришел, то и хорошо.

– А почему хорошо?

– Приливы, например. А вдруг я растолстею, вот ужас-то будет? Но ты-то все худеешь, кстати, уже чересчур, одни кости остались.

– Маленькая, ссохшаяся старушка…

– Не мели ерунды. Фигурка девичья! Официант, который вино приносил, тебя с ног до головы оглядел.

– Это у него профессиональное. Ты не поймешь, Алена, пока сама этого не переживешь. Внутри ощущение, что пипец. Даже как-то теряешь право от Кости чего-либо требовать. Двадцать семь лет… Жена свой срок отработала, он завел себе шалаву. Большинство нашего круга именно так себе все и объясняет. Ясен перец, Костина жена в тираж вышла, нужна замена.

– Ну а пластическая операция тут при чем?

– Чтобы выглядеть на тридцать семь. Чтобы все думали: «Жена у него – молодая, красивая, умная, а этот идиот ее на форточницу променял».

– Качественная пластика еще никому не помешала. Если тебе это придаст уверенности и ощущение, что ты – царица мира, то почему бы и нет? Но ты и так, моя дорогая, – царица мира, и главное, что мы обе в этом не сомневаемся. Только не худей больше.

Прошел год, и Кыса показала всем, а главное, самой себе, что она если и не царица, то точно женщина незаурядная и сама объяснит миру, кем в этой ситуации надо восхищаться, а кого можно лишь пожалеть. Сделав-таки пластическую операцию, крайне аккуратную, от чего она приобрела посвежевший, отдохнувший вид, Кыса поверила, что климакс – это еще не приговор: мужчины заглядывались на нее так, что только шеи себе не сворачивали.

Уверовав, что любое ее публичное появление ничего, кроме восторга, вызвать не может, Кыса на огромном корпоративе произнесла речь о том, как нелегка ее жизнь. Она – как и все собравшиеся – знает, что у Кости две семьи!.. Она любит и всегда будет любить Костю, поэтому готова делить его с этой второй семьей, без которой тот не может жить. Она гордится тем, что у Кости есть вторая семья – его работа.

Это было сильно.

Затем Кыса совершила второй подвиг и не устроила скандал Алене. Хотя было искушение потребовать от подруги, чтобы суки Насти в ее глянце не было. Но Кыса нашла в себе силы и не потребовала.

Костя же на глазах всей честно́й публики ковал из бывшей форточницы светскую львицу, и та – то в Cartier и вечерних платьях Alaia, то в шортах Chloe с ботильонами сидела, лежала и даже висела на страницах журналов. Кыса признала право Алены не отказываться от немереных денег, которые Костя платил за этот глянцевый отстой.

Третий же подвиг Кысы был столь велик, что истеблишмент его даже как-то и не понял. Когда шалавная девка родила-таки от Кости ребенка, а тот построил матери-одиночке пентхаус, Кыса время от времени оставалась нянькаться с ребенком, пока Костя с Настей колесили по международным форумам, говоря всем, что она уже навидалась этого счастья и не ее это дело таскаться по дешевым тусовкам. Теперь при Косте есть дура, которая от этой дешевки тащится. А Костя – родной, поэтому и ребенок – родной.

Истеблишмент решил, что у Кысы поехала крыша, но у Кысы был свой расчет. На Косте она уже внутренне поставила крест: что от него при ней осталось, уже никуда не денется, а с такими деньгами она всегда останется по крайней мере свободной. Месть? За что и кому мстить? Жизни, что не столь добра к женщинам, перешедшим ту невидимую грань, что удерживает при тебе мужчин, принадлежащих по праву? Косте? Бессмысленно и ей самой ничего не даст. Насте? А той, несмотря на ее двадцать семь, жизнь уже сама, похоже, отомстила. Все дело в том, что… Но об этом шепотом…

Костя, похоже, бросил и Настю. Не то чтобы бросил, он вообще никого не бросал, такой уж был человек. Но в Каннах семнадцатилетняя фотомодель, маша или даша, совершенно не стесняясь присутствия увядающей Насти, тут же взяла доверчивого Костю в оборот. А тело семнадцатилетней гимнастки, ныне фотомодели, по сравнению с уже родившей Настей…

Кыса, правда, слегка побаивалась, что, не дай бог, пойдут лолиты, а это уже уголовно наказуемо. Зато ее собственное психическое спокойствие, в отличие от Настиного, полностью восстановилось. Открыв то ли пиар-студию, то ли арт-мастерскую, устраивала выставки художников, бралась за оформление художественных альбомов для издательств, готовила постановки для престижных фестивалей, все замышляя сделать собственную передачу на телевидении. Дохода это не приносило, да и работала Кыса лишь под настроение или когда вдруг загоралась очередной идеей.

Готовя для просвещенной элиты очередную фотовыставку о старой архитектурной Москве, Кыса познакомилась с Катей Трофимовой, которая по роду службы знала, где искать нужные утраченные облики, исчезнувшие архитектурные шедевры. Кыса вообще-то уже не заводила новых подруг, но тут что-то щелкнуло и склеилось.

Кыса познакомила Катьку с Аленой, и они некоторое время хороводились втроем, но потом, устав от московских ресторанов и клубов, выбрались однажды к Полине на дачу и мгновенно прикипели душой и к Полине, и к даче. Через пару месяцев они уже и не представляли себе иного места, где можно столь же задушевно посидеть, выпить и диетически закусить лобстерами, которые неизменно привозила Кыса.

В посиделках, понятное дело, немалое место уделялось размышлениям о том, насколько мир создан лишь для удобства мужчин.

Кыса и особенно Алена скептически слушали рассуждения Полины о тайном обществе, где женщины будут, разговаривая друг с другом, познавать себя. Катька убеждала их, что истинный грех женщины не в том, что та вкусила плод познания, познала сама и показала Адаму, что такое страсть. Это-то и сделало ее творцом. Грех же ее в том, что она об этом забыла и вместо познания продолжает веками цепляться за мужиков и беременеть от них при первой удобной возможности.

Алена и Кыса находили Катькины рассуждения забавными, но вековые вопросы греха, страсти, познания их волновали мало, а то, что мир устроен для удобства мужчин, им было ясно и без Катькиных библейских образов. Однако в отличие от Полины с Катькой обе они варились в круговороте светской жизни, а та без устали подбрасывала все новые истории до боли однообразного вероломства мужчин, которое, несмотря на его предсказуемость, неизменно потрясает женщин, хотя давно можно было бы и выработать какое-то столь же типовое противоядие, вроде вакцины.

– Мне лично это по барабану, – говорила Алена. – Двух мужей… тьфу, двух детей вырастила… От трех мужей. С которыми развелась. Прошла через все… Шило на мыло менять зареклась.

– А остальное в своем же глянце прочла, – буркнула Кыса.

– Точно, – соглашалась Полина. – Я человек к гламуру отношения не имеющий, то есть ваш главный читатель. Так меня уже тошнит от этих караванов историй. Одно и то же, год за годом: сказка любви неизменно оканчивается мордобоем, дележкой имущества, судебными тяжбами за детей. Но именно то, что год за годом все повторяется под копирку, говорит, что надо объединяться.

– Не вижу, на почве чего, а главное с кем, – проворчала Кыса. – Любая списанная, отставленная тетка, независимо от возраста, сходит с ума по-своему и теряет способность к рациональным действиям.

– Далеко не всегда, хоть на себя посмотри. – Алена закурила сигарету и отхлебнула шампанского. – О себе и Катьке говорить тоже не буду. Но не могу не сказать про Ирину Степанову. Кать, ты ее знаешь?

– Встречала пару раз. Знаю, что ее муж бросил после того, как она его разводила страшное количество лет, но потом все равно что-то не склеилось.

Ирина Степанова женила на себе пятидесятилетнего Вадима Маросеенко, когда ей было двадцать три. Канонический случай ухода Вадима от первой жены, с которой они конечно же остались друзьями, получил канонические оценки в свете и канонически-профессиональное – nothing personal – внимание глянца.

Ирина родила Вадиму сына, отчего превратилась из длинноногой лани с хрупко-неуверенной грацией в дородную молодую русскую бабу. Именно от этой точки можно было и начать диагностику этого случая, ибо тернистый путь возврата к добрачной стройности Ирина проходила в клинике Бухингера в Марбелье, затем то ли в Мерано, то ли Ланзерхофе – традиционных школах жизни почти всех «дам без возраста», занятых возвращением себе утраченной молодости и привлекательности.

Но Ирина не стремилась обрести подруг в этих юдолях скорби, зная, что она находится по иную сторону баррикад. Все эти первые жены, калечные пациенты юдолей, так и останутся там и будут из последних сил подтягивать свои оплывающие ноги, вкалывать сотни шприцев в носогубные складки, но все это суета сует, ибо девичьего огня, безмятежности молодости, влажных, полных любви и желания глаз им не вернуть.

Она же, в отличие от них, просто слишком много сил потратила на развод Вадима с первой женой и вынашивание его ребенка. Сейчас похудеет, сделает последний, маленький по сравнению со всеми этими муками шаг, и начнется длинная лучезарная жизнь с Вадимом.

Но никогда не знаешь, что приготовила тебе жизнь, где проходит линия фронта и где возводить баррикады. Вадим оценил результат битвы жены за взятие некогда сданной высоты гламурной стройной девы. Результатов битвы никто не умалял, но пока шла битва, высоту захватили иные силы, о существовании которых Ирина в свои двадцать шесть не могла и подозревать.

У Вадима появилась своя «маша-даша», тоже годов так семнадцати. Оценив возврат Ирины к товарному виду, Вадим в качестве отступного обеспечил ей карьеру, призванную служить интересам его обширной империи, сделал ее главой администрации одного городка на трассе «Золотого кольца», где у него были три завода и по мелочи куча недвижимости, предложив жене сублимировать ум, красоту и напор в охрану семейных рубежей. Сам же построил новую дачу, где и поселился с «машей-дашей», наезжая на «Золотое кольцо» исключительно для участия в совещаниях по вопросам развития его бизнеса на подведомственной жене территории.

Походив по стенке с полгода, Ирина пригрела местного мента Юрочку, сделала его данной ей властью начальником УВД, а также без колебаний и промедлений перевела на себя все активы, паями в которых она владела вместе с Вадимом.

Вадим за утрату части своих активов на Ирину зуб не заточил, но появление мента в собственной, хоть ныне и пустой, супружеской постели совершенно не одобрил и скрежетал зубами.

Ирина боролась с жизненными напастями, как и все, в одиночку, но радовалась, насколько это было возможно, жизни. Когда Вадим заезжал в ее вотчину, она считала своим долгом соблюдать ею самой установленные правила, поэтому проводила ночи не в Юрочкином, а в Вадимовом, теперь уже ее собственном, доме. От этого по стенке шел Юрочка, зато забавлялся Вадим. По документам они с Ириной оставались супругами, поэтому на совещаниях под Ирининым руководством Вадим любил забавлять местную публику замысловатыми спектаклями.

Он садился за стол заседаний и в самый неподходящий момент говорил председателю высокого собрания, то есть собственной жене:

– Ир, скажи, чтобы окна прикрыли. Ты и в доме всю ночь окна открытыми держала, простудила меня, старика. Совсем нос заложило… Я каждый раз после ночи с тобой чувствую себя совершенно разбитым…

Публика потешалась, Юрочка багровел, вечером после отъезда Вадима встречал Ирину истерикой.

– Все понимаю, только зачем ей этот мент понадобился, не понимаю и никогда не пойму. Такая же шалава, как Настя.

– Не скажи, – возразила Полина. – Судя по Алениному рассказу, Ирина – это феномен. Только внешне синдром шалавы Насти, но ведь – не шалава! Не расквасилась, не упала на четыре лапы, а выжала из ситуации весь возможный позитив и радуется жизни.

– Именно, – согласилась Катька. – Не стала жить по установленным правилам, а создала свои.

– Все равно таких женщин – единицы, а с большинством каши не сваришь. Даже при помощи дьявола, хотя я так и не поняла, при чем тут дьявол, и считаю, что это досужие фантазии Катьки и Полины, – не сдавалась Кыса.

– Ничего подобного! – С этим Катька не могла согласиться. – Я пока не знаю точно, какую роль играет дьявол в наших умствованиях, но то, что именно он посылает женщинам эти напасти, а на самом деле проверяет их на прочность, – убеждена. Вы посмотрите, до какого маразма доходит большинство баб, которые борются глупыми бабскими способами с мужиками, со временем в виде старости, с кем угодно. Одна Аллочка чего стоит. Рассказать кому – не поверят. А персонаж-то реальный, хоть и совершенно клинический.

Аллочку знала вся Москва. Она перещеголяла всех женщин, перешедших судьбоносную возрастную грань, ибо при этом совершенно безмятежным и естественным образом отбыла за грань разума.

При ней неизменно обитал очередной молодой и, судя по ее рассказам, пылкий кабальеро, и ей было не до глупостей, не до размышлений о грани, подведенной под ее бабьим веком. Главное, чтобы, как в старом анекдоте, «не было неудобно перед доном Педро».

Не зная к себе пощады, Аллочка со стойкостью советского партизана в застенках гестапо ежегодно подвергала себя пластической операции. С последним героем своего романа она познакомилась, кстати, именно после очередной вакханалии хирургов, когда она настолько одурела от домашнего ареста с компрессами и примочками на синюшном лице, что решила пренебречь условностями и выйти в свет, в ресторан со своей лучшей подругой Раисой. Той самой, кстати, которая из лучших побуждений открывала глаза Кысе на подлую сущность Кости.

Раиса, поджидая приятельницу, ломала голову, как та появится на публике после кромсания собственного лица и тела. В том, что кромсание было, как всегда, капитальным, Раиса не сомневалась.

Перед ней предстало существо, чье лицо было скрыто огромными лиловыми очками и широкополой шляпой, а тело, да и вообще признаки пола – рыжим балахоном до пят, перехваченным зеленым шелковым поясом с бантом.

– Видишь, надо всего-то мозгами пошевелить, чтобы найти решение, – заявило существо, плюхнувшись за стол, и Раиса по надтреснутому скрипучему голосу опознала подругу. – Ноги-то перетянуты эластичными бинтами после липосакции. Как тебе мое платье?

– Шляпа среди зимы, – единственное, что смогла вымолвить Раиса.

– Года два на антресолях валялась после приема в Букингемском дворце по случаю дня рождения Елизаветы Второй, – радостно уточнило существо. – Начнем с шампанского?

История умалчивает о том, чем, помимо бесспорно экзотического зрелища, руководствовался некий Саша, который в том же ресторане тер с мужиками какие-то терки, когда он подсел к столику, где две матроны накачивались Billecart-Salmon, вопреки наказам врачей, что шампанское после операции усиливает отечность.

Однако так или иначе, из ресторана они уехали вместе, и Саша, которому в ту пору было тридцать шесть, так и остался при Аллочке в качестве верного спутника. Сколько лет прошло с тех пор – Аллочка не могла вспомнить, потому что деньги она перестала считать после смерти последнего, третьего мужа, который оставил ей еще больше, чем два предыдущих вместе взятых. Также Аллочка уже не помнила, сколько лет ей самой, но утверждала, что, во всяком случае, на том дне рождения Елизаветы Второй все говорили, что Аллочка гораздо моложе.

Действительно, Аллочка выглядела максимум на пятьдесят, ну если очень присмотреться, то… тоже на пятьдесят. Немного выдавал, правда, голос, старчески-скрипучий, да и речь, отличавшаяся определенными трудностями в выстраивании предложений и даже слов, а также некоторое отсутствие критического взгляда на жизнь и саму себя, Аллочку.

Однажды Алена слышала, как Аллочка обстоятельно рассказывала у стойки ресепшн известного в Москве спа-салона, как просто и изящно она объяснила Саше свою последнюю – или предпоследнюю – липосакцию.

– Я ему говорю: «Доктор, как я объясню своему любимому-му… му-мужчине, ради которого я и терплю все эти му-му-муки? А он такой затейник – это я о хирурге. Кстати, я от него в восторге, хирург он, девочки, совершенно великолепный. Он мне тут же говорит: «Скажите ему, Алла Михайловна, что вы шли по улице на каблуках, а было скользко. Вы упали на битое стекло. На улицах же вечно разбрасывают что ни попадя». Дурак полный! Я по улицам-то уже лет тридцать не хожу. Но не в этом дело. Я ему на это: «Что касается коленей, это, возможно, правдоподобно. Но как объяснить, дорогой доктор, почему у меня все бедра в синяках и шовчиках, вот это вы мне можете сказать?» Что вы думаете? Он не задумываясь мне говорит: «А вам, Алла Михайловна, когда вы на колени на стекло упали, стало так больно, что у вас наступил болевой шок. Вы упали на бок и от боли по этому стеклу так и ворочались какое-то время… пока вас не подобрали». Кто меня мог подобрать на улице? Дурак! Но как все складно придумал! Я от него без ума! Все именно так лю-ю-бимому му-му-у-жчине рассказала. Он меня так жалел, и жена его жалела и на следующий день прислала с ним коробку шоколада от «Фушон».

Перемыв кости Аллочке, подруги не могли не вспомнить об Инне. Та уже более трех лет лечилась в Мадриде в полном одиночестве. Ей было под шестьдесят, но ее красоту трудно было назвать увядшей, скорее притягательно-грустной. Инна страдала от странной болезни, про которую толком никто ничего не знал. Поговаривали об Альцгеймере. Муж заботливо содержал Инну при лучших врачах и на лучших препаратах, доставая какие-то особые стволовые клетки, от которых общее омоложение наступало лишь как побочный эффект, а главная ценность состояла в том, что они регенерировали клетки мозгового серого вещества, тормозя процессы, весьма похожие на Альцгеймер.

На самом деле Инна была больна тем, что ей расхотелось жить. Нет, когда она только уезжала в Испанию, жить ей еще хотелось. Ей нравились мадридское солнце, отсутствие российской грязи и слякоти, длящейся полгода, нравилось приглядывать за их с Сергеем, видным политиком, общей дочерью, работавшей в банке и крутившей роман с испанцем. Муж исправно проводил с семьей Новый год и летний месяц отпуска, и щедро снабжал жену и дочь деньгами все остальное время. Инна не ставила себя в ряд несчастных первых жен, которых мужья распихали кого в Тоскану на виллы, обитые средневековыми гобеленами, кого в английские поместья с башенками, кого в Швейцарию на озера. По сравнению с ними ей было хорошо, возрастные неврологические проблемы при деньгах Сергея были решаемы, и Инне хотелось жить, наслаждаться испанским климатом, роскошным домом на побережье…

А потом в одночасье расхотелось.

Если бы Сергей обзавелся, как и все, молоденькой шлюшкой, это было бы банально и не стоило не только стволовых, но и собственных нервных клеток. Но Сергей полюбил ту самую Раису, женщину не только не молоденькую, а, страшно сказать, даже старше самого Сергея и Инны.

Несмотря на возраст, Раиса зажигала, искрила и заставляла крутиться всех и вся вокруг. В ней все било через край: страсть к жизни и приключениям, к драгоценностям и ярким тряпкам. У нее были удаль цыганки и полное отсутствие комплексов. Она могла перепить любого мужика и выкурить в день пачку сигарет. Влезала куда угодно без мыла и никогда не отпускала никого, кто был ей зачем-то, хоть для самой малости, нужен. Ее можно было с одинаковым успехом считать и привлекательной, и отталкивающей, настолько ее было много.

Сергея она приворожила полностью, и Инна могла это объяснить лишь тем, что в Раисе было все, чего в ней самой не было никогда. Инне расхотелось жить, и она перестала сопротивляться недугам. Ей было даже как-то неловко требовать внимания Сергея к себе: что она может ему дать, кроме необходимости считаться с ее болезнями? Тем более по сравнению с Раисой. Так Инна и коротала свой век в давно осточертевшем особняке на Марбелье.

– Вот я и говорю, – отстаивала свою позицию Кыса, – что можно сложить из такого материала? Никакой дьявол не поможет. Безумную Аллочку в расчет принимать невозможно. Инна списанный материал, а про эту суку Раису и говорить не хочу… Но тем не менее скажу! Уж эта-то никак не могла претендовать на роль «новой жены», в отличие от шалав и длинноногих ланей, а вот поди ж ты. С другой стороны – Ирина. Согласились, не шалава она. Тогда почему ее муж бросил?

– Почему ее муж бросил – одному богу известно, с него и спрос, – сострила Катька. – Но в каком-то смысле ей повезло, что это произошло не в пятьдесят, а в тридцать и она вовремя спохватилась. Ваши аллочки, инночки и раисы – просто запущенный материал. Начать бы с ними работать с сорока, а еще лучше с тридцати, заставлять их думать. Думать их надо заставлять, понимаете? Тогда они были бы как Ирина. Или как мы с Полиной. Мы с ней уже пятнадцать лет думаем, как женщине с самой юности избавиться от страха, что молодость преходяща и что не надо сажать себе на шею мужиков, одновременно развращая их мыслью, что они – властелины мира. Просто потому, что это единственное, что мужчина хочет слышать от женщины.

– Можете и еще пятнадцать лет обдумывать, никто не запрещает. У тебя, Полина, это, понятное дело, от безделья, а Катька вроде вкалывает как мужик, откуда у нее-то силы берутся такой мусор в башке разводить?

– Пятнадцать лет – это срок, – вставила Кыса. – Дальше либо на свободу, либо замена расстрелом. Ирина, в отличие от вас, высокими материями не заморачивалась. Шарах мужа по яйцам, то есть по активам, откромсала сколько смогла, а еще мужика молодого завела. И самой веселее, и мужа позлить. А ты все ищешь какую-то глубокую основу…

– Кыса, так или иначе, из таких, как Ирина, уже «инночки», к счастью, никогда не получатся. У нее уже правильная установка: женщина сама создает правила, которые дают ей возможность быть счастливой. В отличие от Аллочки, не теряя разума, а стоя на земле обеими ногами. В отличие от Инночки – не погружаясь в трясину вечного горя. В тридцать не снесла подлянку от мужика и в пятьдесят не снесет.

– Можно подумать, что все подлянки только от мужчин, – вдруг заявила Алена, жуя яблоко. – У меня к ним особых претензий нет, ясно, что козлы, но я уже как-то приноровилась. А вот какие подлости бабы друг другу делают!

– Ой, Алена, ты меня опередила, я все ждала, чтобы сказать и об этом тоже. Это мало что меняет в наших с Катькой рассуждениях, потому что бабы делают друг другу подлянки опять-таки из-за мужиков. Вот Катька не даст соврать: похоже, нашу Иноземцеву в ее банке сливают.

Глава 3

Пожар, бордель и наводнение

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Каков он был, о, как произнесу,

Тот дикий лес, дремучий и грозящий,

Чей давний ужас в памяти несу!

Данте. «Божественная комедия».«Ад. Песнь первая» (1307–1321).Пер. М.А. Лозинского

Банк, куда Семеныч пристроил Иноземцеву, был не слишком большой, но и не маленький. Он прокачивал деньги крупной империи, в которой была такая уйма предприятий, холдингов, субхолдингов, строительных, торговых, провайдерских, инновационных и прочих компаний, что так называемый «клиентский блок», заведовать которым назначили Иноземцеву, был густ, как сборная солянка. Иноземцева гордилась обилием клиентов и не задумывалась о том, что оно объясняется лишь запретом даже смотреть на иные банки.

Отец-основатель империи, не очень понимая, зачем он по просьбе какого-то Семеныча, который ему был не сват и не брат, взял на работу эту самую Иноземцеву, поставив перед ней задачу привлечения новых, «внесистемных» клиентов.

Задача была невыполнима, поскольку Иноземцевой было строго запрещено выдавать кредиты чужим, когда и своим не хватало. Любил отец-основатель такие забавы: выживет – так приживется, а нет – так и хрен с ней. Иноземцева же не понимала, что результатов от нее никто никаких не ждет, и пыталась трепыхаться.

– Хочу поделиться с вами своим опытом работы в Америке, – с такими словами она почти каждый вечер, когда в банке оставалось лишь высшее руководство, приходила на вечерние посиделки к председателю банка. – Надо дать клиенту возможность наработать кредитную историю…

Председатель с интересом слушал рассказы, как нарабатывается в Америке кредитная история, а Иноземцева видела в его интересе признание собственной значимости и обожала председателя, смуглолицего красавца лет тридцати, которого на такой ключевой пост, как разруливание финансовых потоков империи, поставил сам отец-основатель.

Банк был обустроен по-домашнему. Начальником кредитного отдела была жена руководителя строительного субхолдинга, начальником казначейства – зять партнера отца-основателя, рекламой руководила дочь от первого брака одного из партнеров.

Основатель империи сбрасывал в банк весь отстойный человеческий материал, который надо было пристроить, не допуская до серьезного бизнеса. Для этого банк, качавший деньги в замкнутой системе сообщающихся сосудов, вполне подходил. Ущерба империи в нем нанести было невозможно, и смуглолицый председатель являлся скорее диспетчером, чем банкиром.

Однако и в нехитрой диспетчеризации можно было что-то случайно напутать, а то и ненароком украсть. Чтобы уберечь трюм империи от возможных течей, к юноше-председателю была приставлена первая и, заметьте, единственная жена отца-основателя, руководившая в банке планированием и комплайенсом одновременно.

Надежда Константиновна, некогда тонкая барышня из хорошей семьи, ныне усохшая вобла в трехтысячных костюмах, носила себя по банку как посланник мессии на земле, особо опекая юного смуглолицего председателя. Видимо, у нее был прирожденный педагогический дар… Вся эта конструкция была лишь еще одним подтверждением незаурядного ума отца-основателя, давшего жене утеху, банку устойчивость, а молодому дарованию – наставника и надзирателя.

Вечерние же посиделки Иноземцевой выбивались из течения жизни банка, тем более что Надежда Константиновна в принципе не понимала, зачем в их уютный банк приводить каких-то клиентов со стороны. Да и посиделки эти вечерние…

Поставив под ружье чад и домочадцев, Надежда Константиновна пошла на Иноземцеву войной. Мальчик-председатель был хоть и юн, но не дурак, и хотя Иноземцева была ему симпатична – женщина веселая, посидеть с ней вечерком за рюмочкой было в удовольствие, – быстро прикинул, что отец-основатель, а тем более какой-то слабознакомый Семеныч – далеко, а Надежда Константиновна рядом. И днем, и, практически, ночью. Ни на минуту не усомнившись в исходе семейной склоки, приключившейся на вверенной ему коммунальной кухне, куда судьба закинула золушку Иноземцеву, мальчик поддерживал ее по вечерам за рюмочкой, а днем же, на заседаниях разных комитетов, позволял всем так поддерживать Надежду Константиновну, что Иноземцева со своими инициативами оказывалась совершенно не к месту.

Иноземцева страдала, советовалась с Катькой, та на даче у Полины что-то ей втолковывала. Иноземцева мотала на ус, старалась, но лишь нарабатывала новые проколы. Истина же открылась ей неожиданным образом.

В разгаре лета империя устроила воскресный корпоратив на корабле с прогулкой по каналу Москва – Волга.

Надежда Константиновна была в центре внимания, все подходили припасть к ручке, потом стали разбиваться по группкам вокруг столов с выпивкой и закуской. Первая леди осталась наедине со смуглолицым руководителем вверенного ей банка и вела с ним томный разговор о собаках у бортика на палубе. Иноземцева сидела на лавочке неподалеку, как обычно, в одиночестве, от скуки разглядывая наряд Надежды Константиновны – бледно-голубую кофточку с короткими рукавами и просторные белые льняные брюки. Брюки не только просвечивали сверх меры – не каждая юная дева решилась бы надеть такие, но сквозь них явно просматривались кружевные трусы-стринги.

Не веря своим глазам, Иноземцева дважды прошлась по палубе, внимательно краем глаза осмотрев брюки спереди и сзади.

Из увиденного следовали ясные выводы – Надежда Константиновна видит себя привлекательной и современной женщиной без комплексов. У нее полная индульгенция от мужа, которому для покоя в семье все средства хороши – что мальчик-председатель, что трусы-стринги. Мальчик же хорошо понимает свою роль при дворе и несет ношу не взбрыкивая. Поэтому ясно как день, что у Иноземцевой в ее клиентском блоке ничего и никогда не склеится.

Смекнув это, Иноземцева, не дожидаясь, пока ее окончательно схарчат, быстренько уволилась сама и вновь отбыла в Америку, где ей тут же подвернулся под руку невзрачный американский человечек, любивший Иноземцеву и незатейливую жизнь среднего класса. За него она и вышла замуж, видимо, не оправившись от провала на поприще банковского дела.

Подруги на даче у Полины погоревали над утратой Иноземцевой, но недолго, потому что тут же возникла новая проблема, на этот раз Катькина, требовавшая самого глубокого и всестороннего обсуждения.

Катька встретила очередного супермена и отдалась служению ему, вбив себе в голову, начиненную взрывоопасной смесью незаурядных мозгов и неукротимых эмоций, что обязана помочь ему принять непростое, но необходимое для его счастья решение уйти от пошлой жены. Слова и цветы, поездки в Вербье и украденные у семьи выходные на море наполняли Катьку счастьем, лучившимся сквозь поры лица и тела. Она летала на крыльях, выглядела тридцатилетней девчонкой на зависть женам как первой, так и второй волны. Полина, Кыса и Алена радовались, что Катька летает, но иллюзий, что та разведет супермена с женой, не разделяли, а Шурик прямо в глаза говорил Катьке, что у нее «паника перед закрытием сексуальных ворот», за что подруги называли его козлом. К тому же и на работе у Катьки пошла тоже череда неприятностей, переросшая в итоге в полный пожар.

Запалила его, как и в случае с Иноземцевой, тоже женщина и тоже жена первого лица. Как ни странно, на приближение огня открыл Катьке глаза именно ее супермен.

Он как-то раз заглянул в приемную Катькиного руководителя, зная, что та сидела у шефа поздним вечером, в лучших традициях госслужбы. Его появление никого не удивило, он часто крутился там по своим делам. Сев в кресло, стал проглядывать валявшуюся в приемной газету, точнее – статью о руководителе Катьки, Михаиле Юрьевиче, человеке примечательном во многих отношениях.

Михаил Юрьевич вел дела с государственным размахом и удалью, его жена ему в этом помогала, отстраивая собственную небольшую империю, размером так… ну, скажем, побольше Люксембурга… Жена была главным другом и советчиком, доверенным и проверенным лицом и всячески оберегала Мишу от недругов, коих тот по занятости и широте души своей мог и проглядеть.

Супермен прочел газету до конца и подумал, что надо бы посплетничать с помощником Михаила Юрьевича, чего сидеть без пользы для дела. Тут на столе помощника зазвонил телефон.

– Здравствуйте, конечно, узнал, как же… Извините, сейчас не могу вас с Михаилом Юрьевичем соединить, встреча. Да, боюсь, надолго. Сами знаете, Екатерина Степановна… Нет, не в кабинете, они в комнате отдыха, должно быть, чай пьют, да… Не меньше часа, думаю, как обычно. Конечно, тут же перезвоню вам, Ольга Николаевна, как только… Тут же. Всего доброго.

Катька вознегодовала, конечно, от такой низости, но не сочла это окончательным приговором, веря в химер, порожденных собственным разумом. Полина заявила, что Катькина история – еще одно подтверждение, что самые большие подлянки делают не мужики, а именно бабы. Причем климактерического возраста, которые не могут отказать себе в том, чтобы не оттянуться на красивых и уверенных в себе женщинах. Кыса не согласилась, указав на факт инсинуаций со стороны помощника, который, как доказывала она, интриговал даже не конкретно против Катьки, а просто по роду службы и из жажды ощущения, что он не просто так сидит при телефоне, а «шевелит процессами».

– Что с Иноземцевой, что с Катькой – история под копирку, – убеждала Полина подруг за обедом, состоявшем из привезенных Кысой лобстеров и сухого мартини.

– Ты хочешь сказать, что климакс обостряет в женщине ее самые худшие качества и она начинает вымещать собственную старость на молодых бабах? – тоном, не сулившим ничего хорошего, спросила Кыса.

– Кыса, твой климакс тут ни при чем. Ты предельно технично и отважно поставила шалаву на отведенное ей место. Мастер-класс высшего пилотажа. А у среднестатистических баб возникают ощущения утраты своего товарного вида, страхи, – через которые и ты, кстати, прошла, но вовремя опомнилась, – что это приговор. Вспомни это ощущение безмолвного приговора общества, не подлежащего ни обсуждению, ни апелляции. Женщина пытается сопротивляться, как-то заявить о себе, вот из нее наружу и начинает лезть самое худшее. Миазмы склок, интриг, сплетен – вроде твоей Раисы. Чем еще она может о себе заявить, если вердикт общества именно такой и никакой иной? – настаивала Полина.

– Опять рассуждения! – Алена нервно потянулась за хлебом, но вовремя одумалась. – Надо думать, как Катьке помочь. Работу ей срочно искать…

– Найдет она работу, можешь не сомневаться. Какие же дьявольские штуки с женщиной играет жизнь… А та плывет по течению, пока можно их не замечать. Это и приводит к запущенным болезням. В сущности, все три стервы – что жена Михаила Юрьевича, что сушеная вобла, схарчившая Иноземцеву, что Раиса, сладострастно утверждавшаяся на Кысе, – все тот же феномен полоумных аллочек-инночек. Я о том, что надо заниматься просвещением женщин. С молодости. Чтобы они были как Катька, как Степанова – кстати, Алена, когда ты ее к нам привезешь? Образ этой Степановой уже переходит в ожидание Годо. Или, если хотите, я снова пытаюсь вас убедить, что создание тайного общества женщин – насущная необходимость.

– Полин, ты можешь эту плодотворную мысль обдумывать дальше, у тебя масса свободного времени. Катьке нужна новая работа, чем быстрее, тем лучше. Я лично пошла шептаться с известными мне людьми, чего и Катьке желаю. Только на нее у меня расчет слабый, потому что у нее в голове, кроме супермена, ни одной мысли нет. Тем более здравой.

Через полгода Катьке предложили вполне достойную позицию в Лондоне.

– Говорят, ты получила предложение работать в Лондоне? – спросил Катьку при очередном свидании супермен.

– Я не поеду. Мы же не можем жить в разных странах. Ясно, что мне на этом месте больше не работать. Значит, будем вместе искать мне другую работу.

– Думаю, тебе стоит ехать в Лондон. Это года на три, не больше, правильно? За это время мы точно поймем, нужны ли мы друг другу.

Катя почувствовала, что это уже не пожар, а наводнение. От пожара можно, по крайней мере, убежать, она же просто тонула, захлебывалась… Она глотала слезы, но, казалось, что это не слезы, а вода, потоп, затопивший все вокруг, и она лишь пытается хватать ртом воздух, которого нет.

Переехав в Лондон, Катька отгоревала положенное, а потом открыла в новой жизни много приятных сторон, потому что Европа есть Европа, нравы на работе не столь брутальные, как на родине, да и мужчины в целом более нормальные, самодостаточные, менее склонные к русскому садомазохизму в отношении женщин, преимущественно социальному, а не физиологическому.

Алена частенько приезжала к Лондон по делам, а Кыса – либо за компанию, на шопинг, либо в поисках идей для своих арт-проектов.

Из всех лондонских ресторанов девушки больше всего любили захаживать в «Чиприани» на Дэвис-стрит, поглазеть на посетителей, за многими из которых охотились под окнами ресторана папарацци, и посплетничать о том, почему все посетительницы одинакового, неразличимого возраста, где-то от двадцати семи до пятидесяти. Как правило, все в черном и со странным внешним сходством, как будто лица их вышли из-под ножа одного и того же хирурга. Но плечи у всех были точеные, волосы блестящие, спины прямые и не оплывшие, их было не стыдно показывать в самом смелом декольте, и даже тех самых, гнусных и ничем не убираемых предательских складочек под мышками не было ни у одной.

В общем, с одной стороны, было на кого равняться, а с другой – состоятельные женщины Лондона только подтверждали разделяемую подругами мысль о неуверенности женщины в мужском мире, ее страхе утратить товарный вид. Иначе зачем им кромсать собственные лица и из вечера в вечер сидеть в «Чиприани» в ожидании… Даже и не скажешь, в ожидании чего.

Себя подруги конечно же считали лучше, ибо они были не фанерные звезды или бессловесные дуры с подиума, и не просто WAGs[1], а девушки состоявшиеся, состоятельные и самостоятельные. Лиц своих они не кромсали – Кысина пластика была интеллигентна и ухмылок вызвать не могла, – а занимались диетами и детоксами, спиральными гимнастиками, как все уважающие себя женщины после сорока. Все они выглядели моложе сорока, хотя Катьке и Алене уже было за сорок пять, а Кысе под полтинник.

Лишь Полина по своей вечной непреодолимой лени сидела сиднем на даче. Александр купил квартиру в Милютинском переулке, в дореволюционном доме купеческого стиля, там уже больше года шел вверенный Полине и потому бесконечный ремонт. Полине не хватало Катьки с Иноземцевой, время от времени ее посещали какие-то смутные предчувствия непонятной беды, а однажды во время очередного визита в недостроенную квартиру произошел тот загадочный случай, с которого и началась эта история…

Коренастый незнакомец, необъяснимо возникший в квартире и столь же необъяснимо исчезнувший, не шел у Полины из головы. Она ведь в глубине души давно знала, еще с первого отъезда Иноземцевой и Катьки за границу, что обречена остаться одна… И не просто одна, а с какой-то страшной бедой, которая уже бродит где-то неподалеку.

Эти письма, якобы найденные между половицами в Милютинском… Две женщины писали своей подруге Pauline о государственном переустройстве. При этом одна как раз из Америки, где жила с постылым мужем, а другая – причем Катерина – из Лондона, где сгорала от любви. «Но самое отвратительное, это то, что буквально сразу же после этой встречи у меня начался климакс, – рассказывала она Кысе и Алене. – Эти приливы мучительные, бессонница и не дающаяся мне разгадка этой встречи».

– А она точно тебе не привиделась? – спросила Кыса. – Может, это было в каких-то обрывках твоего сна?

– Так и знала, что ты это скажешь! Потому и рассказывать не хотелось. Но я сама не могу найти объяснения. Ведь не мог он все это придумать? Уж больно похоже на правду.

– С учетом того, что никакая шарашкина контора твою квартиру, слава богу, не захватила, логика тут не работает, – высказалась Алена.

– Алена, я к мистике отнюдь не склонна, хоть в данный момент в это, возможно, вам обеим верится с трудом. Но ты представь себе: пустая квартира, запертая. Я ее своим ключом открыла. А охранник внизу мне сказал: «Вас там уже ждут…» Охраннику что, мужик тоже померещился?

– А что этот мужик нес про твое предназначение?

– Говорил, что я обязана понять его. Еще что те женщины строили планы переустройства мира, пока не разъехались по свету, бросив ту Полину в России. А та Полина осталась в одиночестве в своем поместье, а умерла именно в квартире в Милютинском…

– Загадочная история, – соглашалась Кыса.

– Кыса, это неспроста. Точно тебе говорю. И еще листовка, про которую он обещал тоже объяснить, но так и объяснил. Все дело в этой самой грани…

– Ты имеешь в виду климакс? Так он у меня уже который год.

– Вспомни, как ты воспринимала его сначала. Как приговор. Конечно, фактор Кости… А у меня ощущение, что после него, за этой гранью, о которой мужик в квартире говорил, вообще нет жизни. Нервы, должно быть, шалят.

– Нервы у всех шалят, – проворчала Кыса. – У тебя хоть Шурик не дурит. Зато навязчивая идея насчет тайного общества и особого предназначения женщины. Потому к тебе в пустую запертую квартиру и шляются разные проходимцы. Вот скажи, что общего между мной, Аллочкой, допустим, и той же Степановой? Не говоря уже о шалаве Насте, которая, подобно Степановой, страдает из-за еще более юной нимфы, окучивающей моего Костю? А Сергей обошелся с первой женой, как Костя обошелся с шалавой Настей, но при этом обзавелся не «нифмой», а престарелой теткой, которой место среди «аллочек». А тот мужик был аферист. Страховое общество «Женщины за гранью»! Полная чушь! – не сдавалась Кыса.

– Все дело именно в этой грани, – упрямилась Полина. – С одной стороны, это, конечно, климакс, давайте называть вещи своими именами. Угасание женского естества, привлекательности. Аллочки и тетки из «Чиприани» как полные дуры себя режут, кромсают, пьют гормоны, сидят на диетах…

– Диеты прошу всуе не поминать, – вмешалась Алена. – Дурь в виде пластик и липосакций – это фанатизм идиоток, которые ничем, кроме товара, себя не видели ни в юности, ни в зрелости. А здоровое питание, очищение организма – это нормальная личная гигиена уважающей себя женщины. Вроде все связано, но на самом деле тут тоже очень деликатная, но принципиальная грань. В башке все сидит.

– Страховое общество «Женщины за гранью», – задумчиво произнесла Полина. – В листовке примерно так было и сказано. Грань связана с возрастом, условно скажем – с климаксом. Но и еще с чем-то… По одну сторону женщины, которые сами создают правила, как ты, Кыса, как Алена… неведомая мне Степанова… Катька. Как же я по ней скучаю… По другую… шалавы, нимфы, безумные аллочки, страдающие инночки и стервы раисы с их миазмами. Как я поспешила с этим звонком! Вот он и ответил мне: «Недосягаем». И номер стерся, и визитка потерялась. Все это неспроста. Надо было сначала понять, что именно я хочу ему сказать. Сегодня я бы спросила у него именно про эту грань, про которую сама додумать не могу. Но ему уже не позвонить… Как же не хватает Катьки! Она бы все объяснила.

– Катька занята собой на полную катушку, придумала собственную теорию бесконечных очищений и омоложений. Ха! Вроде умная баба, но вечно ее заносит. Занимается она, дескать, «алхимией возраста». Как Фауст. Так прямо и говорит: «Как Фауст!» Но должна признать, выглядит она стопудово. У нас с Кысой сердце за нее радовалось.

– Не много есть женщин, радующихся, глядя на помолодевшую подругу. Одно это говорит, что мы особенные. Точнее, вы трое особенные. Держите жизнь в своих руках, сами устанавливаете правила. Мне бы вашу энергию… Как вас убедить, что тратите вы свой ум и силу на суетные цели? Еще до Лондона я Катьке твердила, что цели должны быть великие. Научить женщину, как управлять жизнью. Жизнь всем подбрасывает загадки, но они житейские, и только ленивый не писал про них толстых романов. А загадка жизни женщины – это посложнее, чем даже проблема жизни и смерти. Женщина вроде и творец, первопричина всему, а в то же время даже себе не хозяйка. Ее власть вроде беспредельна, а ей все время надо кому-то угождать. Всю жизнь ее собственная природа, а может дьявол, который дал ей страсти, заставляют ее перерождаться…

– Фигня это. А еще говоришь, что не склонна к мистике. Но что касается Катьки, то выглядит она правда супер. – Кысу распирало от желания поведать о лондонской жизни Катерины. – Не старше сорока, а при вечернем освещении и в коктейльном платье еще моложе. Красота – это страшная сила! Мужика ее видели. Из Берлина, с незатейливым для немца именем Клаус, но крайне достойный. Ты представляешь – у Катьки с ним был роман, еще когда она жила в Германии. А теперь в Лондоне встретились. Это я понимаю, мистика…

– Катька – стерва, – внезапно объявила Алена. – Это я говорю, заметьте, с уважением. Немецкий любовник! Круче этого только кипяток и горы.

– Неужели? С чего бы это? – поинтересовалась Кыса.

– Ха! Даже этого не знаете, а а сидите, рассуждаете о загадках жизни и смерти. Немецкий любовник – это тренд будущего года! Наши псевдогламурные лохушки в Москве еще этого не просекли. Подлинно гламурная женщина – это определенный ряд признаков. Среди них сегодня на первом месте стоит вовсе не сумка «Биркин», и даже не частный самолет, а именно любовник-немец.

– Почему? – хором спросили Полина с Кысой.

– Неисповедимы пути моды и трендов. Думаю, потому, что немцы – романтики и при этом зануды, то есть ответственные. К тому же спокойно относятся к неоформленным отношениям. Сами считают нормой иметь две женщины и от женщины, если та замужем, не требуют развода. Прикиньте, романтичный и ответственный любовник, который не ревнует и ничего не требует. Мечта! Насколько эффектнее и эффективнее, чем менять мужиков со скандалами и судами. Вот вам и тренд.

– А что ж ты сама тогда отстаешь от моды?

– Время не пришло, – загадочно бросила Алена. – Не стоит понимать все буквально. Немецкий бойфренд – это образ. В реальности ему не обязательно быть непременно немцем. Главное, чтобы образ недвусмысленно прочитывался в свете как декларация, statement, символ определенного образа жизни.

– Круто, – это все, что могли сказать что Кыса, что Полина.

* * *

Алхимия – это отнюдь не поиск способа превращения ртути в золото, вопреки законам химии. Да, при обычных обстоятельствах химические процессы работают как обычно. Физические, впрочем, тоже. Но есть алхимия. Есть метафизика. К законам физики, химии добавляется главный ингредиент – сила мысли. При достаточной изощренности мыслительного процесса он трансформируют химические процессы в человеческом организме.

На данном этапе жизни Катька была занята тем, как с помощью мысли запустить в организме процессы, обеспечивающие вечную молодость. Вопрос, зачем нужна вечная молодость, Катька считала досужим. Обращение процесса старения вспять можно запустить только мыслительным процессом, а поддерживать – только самоконтролем и постоянным углублением самоанализа. Ну и деньгами, конечно, с умом потраченными на современную медицину. Именно с умом, потому что из пяти липосакций и полдюжины пластических операций никакой алхимии не возникнет. Как не превратится в золото ядовитая ртуть. Хорошо, что Кысе пластика помогла приобрести уверенность. Но это только полдела, причем Кысой двигали экстремальные обстоятельства, сами по себе уже генерировавшие сгустки воли, мысли и энергии. И без экстрима в виде перечеркнутой мужем жизни, и без пластических операций женщина может, просто обязана проделать сложную работу, понять до ощущений на кончиках пальцев, где именно и почему в ее организме угасает энергия, и высвобождать ее постоянно, всеми возможными разумными способами, не давая заснуть разуму, воле.

Не считать сначала калории как дура, а потом качаться до обморока в спортзале, думая, что их сжигаешь.

Типичная лженаука.

Вопрос в том, чтобы не позволять желудку, забитому непереваренной пищей, вываливать в лимфу, подкожные ткани, кровь нерасщепленные жиры и токсины. Пить много воды, не жрать все вперемешку, не допускать отеков, понимая, от каких продуктов они возникают.

Очищать себя слой за слоем, как луковицу, разгрузочными днями и голоданием – раз в неделю, без фанатизма. Сначала кишечник, лимфу, подкожные ткани и кровь, потом почки и печень. Поддерживать мышечную массу, стимулировать метаболизм, не важно чем: йогой, плаванием, бегом по утрам или спиральной гимнастикой.

Метаболизм, именовавшийся в доисторическую эпоху соцреализма дурацким названием «обмен веществ», и есть та самая сила, которая сопротивляется процессам угасания в любых их формах. Его нельзя тратить на борьбу с токсинами. Метаболизму нужна свобода делать именно то, для чего он и предназначен – регенерировать клетки, рождая новые.

Новые, молодые, черт возьми, клетки!

А старые, умирающие выгонять из организма. И не думать, что это каторга, а знать, что творишь чудо, молодость! Это и есть алхимия. Пока есть сила мысли, воли и, главное, желания, они совершают с телом и душой невероятные метаморфозы.

Катькин друг Клаус ознакомился с ее воззрениями, приправленными мыслями, почерпнутыми из «Фауста», ибо Катьке требовалось постичь все смыслы понятия «алхимия». Из всех Катькиных откровений Клаус одобрил лишь чтение «Фауста». По поводу остального он только хмыкал и пожимал плечами.

Катька и Клаус действительно познакомились еще в период Катькиной жизни в Германии, у них был короткий роман, после которого они расстались не без сожаления, но и без обоюдных травм. А когда в одну из командировок Клауса в Лондон случай свел их снова, оба оценили этот подарок. Катька вдруг вспомнила, как давно она не любила, а только страдала. Любовь, не требующая страданий? В это было трудно поверить, но Клаус и Катька – хоть жили они в разных городах – всегда были рядом, Они не слали друг другу текстов перед сном, не звонили друг другу по ночам, чтобы услышать любимый голос, их чувство не нуждалось в атрибутике условностей. Оно текло сквозь них, не иссякая, у него был запах свежести и не было привкуса горечи. Клаус мотался часто по делам в Лондон, Катька ездила в Берлин на длинные уик-энды, на Пасху и Рождество, а острота прикосновения к любимой щеке, к ладони, к губам оставалась на кончике пальцев, даже когда они не виделись по два-три месяца.

В отношении к женщине Клаус был противоположностью Полининому мужу, Шурику, и большинству русских мужчин. Он не считал, что возраст женщины – это ее проклятие, неумолимо, как склизкая мешковина, окутывающая некогда прелестные черты, превращая их в неприглядное для мужчины зрелище, мириться с которым могут лишь бездумно прилепившиеся к жене своей.

Клаус ценил в женщине ту самую женственность, которая либо есть, либо нет и которая неподвластна возрасту. Главное очарование женщины – это стойкость истинной женственности перед примитивным биологическим старением, считал он.

…Увы, а может быть, и к счастью, не всем дано понять многие смыслы сложных явлений и их истинную суть. Женственность – вещь столь же загадочная, сколь и бессодержательная. Немало женщин независимо от возраста сохраняют грациозность жестов, легкость прикосновения к прическе пальцев, поправляющих локон, взгляд, в котором нет напора, а есть глубина то ли очарованности мужчиной, на которого он обронен, то ли скрытого смятения. Спору нет, эти повадки украшают увядание, но сами по себе не рождают алхимию притягательности.

В потухших глазах читается не предвкушение нового, а бремя уже познанного. Многогранность женской игры предстает усвоенной привычкой к кокетству. Кокетство – вещь привлекательная, но лишь в молодой женщине, когда его прочтение однозначно и понятно даже клиповому мышлению интернет-хомячка и мужской части офисного планктона.

Женственность зрелой женщины способна вызвать у них лишь мысль: «Да, хороша была когда-то…» – но сама по себе не привораживает. Для ворожбы нужен внутренний огонь, чуть мерцающий в глазах, выдающий любовь к жизни, но скрывающий одновременно и многое иное, что в глаза не допущено, что возбуждает желание узнать, что такое это «иное».

Нужна улыбка, полная мысли и лукавства, обескураживающая сексуальным магнетизмом, а через секунду этот магнетизм вспыхивает в какой-то гримаске, не обязательно женственной.

Нужны стройность и осанка, гибкость тела, поражающая в пятидесятилетней женщине, которая несет себя по жизни как каравелла, не оглядываясь на мужчин, ибо не им все это предназначено. А кому?

Женскость – не существующее в словарях слово – это и физическая сила, и внутренний заряд, посылающие в нокдаун мужчин, в которых этой силы и заряда с возрастом остается все меньше.

Не то чтобы очертя голову – немец все же, но без колебаний и сомнений Клаус бросился в водоворот Катькиной женской энергии, которая уже второй год продолжала обволакивать его сознание чувственным дурманом, растекающимся по всем членам, напрягая прежде всего тот, что был насущно необходим для наслаждения избранницей. Утехи он дарил, не зная ни устали, ни предрассудков.

Он твердо знал, что истинная женщина и в шестьдесят способна не только вызывать желание, но и искусно его удовлетворять, и это чаще всего намного приятнее, чем якобы трогательная неумелость юной куколки с фарфоровым личиком и телом, неподатливым, как необработанная целина. Вагинальная сухость смущала Клауса не более, чем собственная лысина, он ведь тоже был не мальчик, а для борьбы с вагинальной сухостью существовали гораздо более простые и эффективные средства, чем для борьбы с облысением, и они с легкостью не только превращали требуемое для наслаждения место в теплую и влажную пещерку, но и разливали по телу дополнительный дурман истомы.

Не утомляла его и долгая игра с телом избранницы, напротив, он считал это проявлением своего чувства. От избранницы он ожидал не меньшего творческого полета, ценил нежный оральный секс, который способна дарить лишь женщина с классом и опытом, понимающая, что сплевывание спермы с плохо скрываемым отвращением превращает молитву в фарс.

Клауса смешило, что Катька объясняла свои перебои в месячных стрессом или простудой. Он считал менопаузу не стыдом, означающим признание старости, а благом. Хотя бы потому, что снижается вероятность развития раковых клеток в разных женских местах, не говоря уже об избавлении от опаски нежелательной беременности.

Может, в этом и состоит главная причина возникшего тренда на немецких любовников?

Клаусу было пятьдесят пять, он неспешно и с достоинством старился, внешне совершенно не меняясь. Мало того что он, как и все немецкие романтики, ценил красоту души и игру интеллекта и страстей в женщине. Он имел еще и дар не тяготиться, а получать удовольствие от женских вывертов, ставящих мужчин с более простым устройством ума в полный тупик.

Лет двадцать он прожил с некогда вызывающе красивой Эрной, всей душой сопереживая ее причудам и страсти создавать себе и остальным проблемы. Когда добавились еще и причуды возрастные и их общая совокупность зашкалила за отведенный Клаусом предел, тот не бросил Эрну, а искусно спихнул ее в жены своему приятелю, до неприличия богатому.

Эрна быстро оценила, что ее новый муж – законченный эгоист, но после года истерик, которые Клаус воспринимал спокойно, как неизбежную плату за освобождение, нашла утешение в лице Курта, истинного арийца слегка за сорок, с голубыми, как некогда у самой Эрны, глазами. Клаус же получил статус лучшей подружки и право неспешно и основательно перебирать партнерш, не без учета мнения Эрны, к которому он прислушивался лишь настолько, чтобы не превратить свою жизнь в постоянную ходьбу по минному полю. Иными словами, на немецкой почве пожары и наводнения протекали по-европейски пристойно.

Появление Катьки в жизни Клауса взорвало этот европейский «шарман». Она одевалась с московским вызывающим шиком, была значительно моложе Эрны и не делала попыток стать с ней подругой. Любила выкидывать коленца, которые по замыслу и технике исполнения не уступали прилюдным жалобам Вадима на то, что его ночью опять простудила жена Ирина. Эрна заходилась от постановочек Катьки почти как мент Юрочка из мухосранска, но Катька видела, что Клаусу это доставляет больше веселья, чем хлопот.

Летним субботним полднем, прилетев накануне вместе из Лондона, где Клаус по делам торчал почти месяц, они сидели в компании Эрны и Курта на террасе ресторана на берегу Шляхтензее. Вечером они собирались в оперу на «Евгения Онегина», и беседа за столом крутилась вокруг русской классической музыки.

Эрне было нечего сказать по обсуждаемой теме, она пыталась перевести разговор на современную политику, а Катька не сдавалась и, глядя с невыразимой любовью на Клауса, рассказывала, как в Лондоне весь месяц они по вечерам читали вслух роман Пушкина в немецком переводе.

Эрна стала хватать ртом воздух, узрев в бесстыдном рассказе о таком интиме не только всю блядскую русскую Катькину сущность, но и манипулирование несчастным Клаусом на ее, Эрны, родном языке, пользоваться которым этой профурсетке права никто не давал.

Реактивность у нее была невысока, и ничего изящнее, чем спросить, а что же еще столь же бессмысленного и устаревшего читает Клаус, ей в голову не пришло. Тот простодушно доложил своей экс, что под влиянием Катьки он прочел «Войну и мир» и «Идиота». К ужасу Эрны выяснилось, что «Идиота» читал и Курт, что было невозможно вынести, просто заговор какой-то!

– Зачем читать старые романы? Эмоции в них устарели, жизнь в них устарела. Как будто в современной жизни нет ничего, о чем было бы интересно читать. Газеты, журналы, статьи о политике, об окружающей среде, о налогах…

Мужчины даже растерялись, и над столом повисла тишина. Катька поняла, что постановка под названием «Гроза» должна быть безупречна – к чему разочаровывать Клауса обычной бабской склокой? Проявив оцененную мужчинами широту души, она тут же сменила тему, бросив невзначай, что им с Клаусом стоит приехать на Унтер-ден-Линден загодя, часов в пять, чтобы пройтись, неспешно перекусить перед оперой.

Лишь мужчины способны не прочесть такой нехитрый скрытый вызов. «Часов в пять, да, Клаус?» – переспросила Катька, искусно пуская дым сигареты вроде бы в сторону, но так, чтобы ветерок относил его Эрне в лицо.

В полпятого, натягивая чулки, Катька почувствовала, что в доме никого нет. Выглянув в окно, увидела, что все развивается как по нотам: приехала Эрна на красном «Порше», чтобы испортить ей поход в Оперу. Эрна и Клаус разговаривали в саду, Клаус только закончил поливать газон и стоял в шортах и рубашке-поло, хотя уже пора было бы выходить.

Катька хладнокровно дорисовала глаза, спрыснула плечи духами и нырнула в «маленькое черное платье». Прежде чем одернуть платье внизу, закрыв тем самым кружевную оторочку чулок, требовалось застегнуть молнию, шедшую по всей спине. Этого сделать самостоятельно не в состоянии ни одна женщина, для того они и держат мужей или горничных. Надев черные туфли на каблуках и оставив кружева чулок неприкрытыми, Катька вышла в сад.

– Привет, Эрна… Клаус, дорогой, ты еще не переоделся? Я уже готова, только помоги мне, пожалуйста, вот тут, – Катька повернулась голой спиной к Клаусу и Эрне.

Клаус прилежно застегнул молнию, а Катька чмокнула его в щеку со словами: «Спасибо, постарайся не задерживаться, не хочу, чтобы ты торопился и нервничал», повернулась на каблуках и пошла назад к крыльцу, так и не одернув маленькое черное платье.

Милые шалости не отвлекали Катьку от главного – метафизики возраста. Читая теперь, не без влияния Клауса, уже всех немецких философов подряд и перечитывая «Фауста», она размышляла о том, как много женщин отдали бы душу дьяволу за вечную молодость, несмотря на сопутствующие молодости ошибки, терзания и мучительные разочарования.

Тут стряслась настоящая беда, ведь чуяло сердце Полины! Не столь уж редкое для этого возраста дело – рак груди. Катька не могла вырваться с работы, за что корила себя, но к Полине тут же примчалась из Америки Иноземцева. Она вознамерилась пройти с Полиной все круги ада химиотерапии и не оставить подругу одной предаваться боли, страху. Вокруг Полины крутились и Алена с Кысой, но, несмотря на их старания, Полина все глубже погружалась в клиническую депрессию.

Покорность старости и болезням подобна любой иной покорности, которая есть не более чем обличье несвободы духа. Уж чего-чего, а свободы духа у Полины всегда было в избытке, и Катьке нужно было самой понять, что происходит с ее самой близкой подругой.

* * *

Она застала в Москве Полину в крайней подавленности, хотя, судя по анализам и допросам врачей, все было неплохо, что уже немало. Но Полина мучилась, и не только из-за утраты грудей, перенесенной химиотерапии и выпавших волос.

– Невыносимо читать в глазах других это чувство вины от неумения мне сострадать как положено, – говорила она. – Их сострадание мне на фиг не нужно, но видеть, как они бегут прочь, пряча глаза, нет сил.

– Сострадание никогда не было сильной стороной людей. Но волосы вырастут, мы сделаем красивую стрижку, операция забудется. Не нужно будет сострадать, и все встанет на свои места. Для тебя же всегда главными были свобода и покой, а на это никто не посягнет.

– Моя свобода и покой были основаны на том, что я знала, что если мне захочется любви, секса, признания, то они у меня будут. Я знала, что я – женщина. А теперь я не женщина. Но я и не мужчина! Существо без отличительных признаков, если не считать рака. Мое естество исчезло. На его месте – пусто́та. Существо, которое смотрит на меня из зеркала – это не я. Утрата самоидентификации. Я потеряла ориентацию, не могу оценить, как меня видят люди, ощущаю только их отторжение. Вот тебе и новое устройство мира. Оно оказалось адом, и я не знаю, как вернуть хотя бы подобие прежнего устройства, в котором можно было жить.

– Полина, это типичная депрессия.

– А как из нее выйти? Психотерапевт меня таблетками кормит, а сказать, кроме банальностей, ничего не в состоянии. «Женщина страшится менопаузы, потому что это совокупность новых жизненных обстоятельств, к которым она не подготовилась…» Дальше заклинания о детях, мужьях, неумении себя занять. Черт с ним, допустим, он не семи пядей во лбу. Но я уже месяцами роюсь в книгах, в научных статьях, в Интернете… Такое впечатление, что в литературе и обществе на темы климакса и женской онкологии наложено табу.

– О раке говорят с утра до вечера. Не излечим полностью, но уже давно не смертный приговор. Трубят об этом вовсю, даже с долей бравады: мол, я живу после операции хрен знает сколько лет, и все нипочем. – Катька смотрела на Полину, думая лишь о том, чтобы в ее глазах та не прочитала Катькин собственный шок.

На нее смотрело существо с серым отекшим лицом, серо-сиреневыми губами, между которыми виднелись раскрошившиеся по краям зубы. Последствия химиотерапии. Голову покрывала шелковая косынка, завязанная узелком на лбу. Как у бабушек. Катька встала, облокотилась на перила террасы:

– Как у вас газон выровнялся. Сад приобрел совершенно английский вид. Полиночка, милая, ты простишь меня, если я сейчас отправлюсь спать? Я же через ночь летела. Посплю часика два, а после обеда мы все договорим.

– Конечно, Катюш. Я на втором этаже тебе постелила. Иди и немедленно ложись.

Катька с трудом разделась, побросав одежду на пол, нырнула в постель и тут же провалилась в сон. Проснулась от солнца, светившего прямо в окно, и жары, заполнившей комнату. Протянула руку, взяла бутылку минералки, стоявшую на тумбочке. Она пила и не могла напиться. Встала, закрыла балконную дверь, задернула занавески, включила кондиционер, снова легла. Сбросив ногой одеяло на пол, натянула на голову простыню. Хорошо бы поспать еще часок, хотя бы подремать…

У Полины идет колоссальная по интенсивности перестройка организма – в придачу к пыткам химиотерапии. У других женщин она растягивается на годы. Природа милосердно дарит им период привыкания к странной смуте, усталости и недомоганиям организма, к лицу, старящемуся, казалось бы, от каждого нового подхода к зеркалу. Привыкание прерывается периодами ужаса перед окончательностью превращения в неженщину. Теряя красоту, способность к деторождению и сексуальное желание, женщина приобретает взамен сонм страхов и фантомов одиночества, которые лишают лицо красок, а глаза огня, рождая запах смерти, отталкивающий мужчин, и те бегут от него, даже если женщине он лишь чудится.

Катька физически ощущала Полинин страх. Опустошенная бесполая оболочка, пахнущая смертью, существование которой бессмысленно.

Даже стойкая Кыса восприняла климакс как приговор, пока при помощи Алены и хирурга не убедила себя в обратном. Полину же рак лишил способности не только убеждать себя в чем-то, но и просто мыслить. Как мыслить, если обществу, отторгающему все, что требует сострадания, приносящего такие неудобства, удобнее считать, что рак – это еще более окончательный приговор? Окружающие произносят слова ободрения, а в их глазах читается лишь желание не впускать в собственную жизнь неуютную мысль, что и с ними может приключиться такое же. Ведь с ними такое конечно же не может, не должно произойти, это происходит лишь с тем, кто сделан из негодного человеческого материала.

Но судьбе этого было мало, и она лишила Полину еще и прекрасных грудей, отрубленных под наркозом, которым еще только предстояло с течением лет обвисать, скукоживаться или, наоборот, расплываться оладьей по телу, к чему, впрочем, тоже можно было бы привыкнуть. Климакс же, в отличие от рака, не требует сострадания: смерть женского естества принято не замечать. Хотя при чем тут климакс? Полина же в подавленности от рака. Катькины мысли перекинулись на алхимию возраста.

Раковые клетки подавляются иммунитетом, высвобождением энергетики, которая не дает им развиваться. Энергию генерирует прежде всего нематериальная сила мысли…

Катька поняла, что заснуть не удастся. Порывшись в сумке, надела длинную, почти до колен, тонкую льняную рубашку на пуговицах и зашлепала босиком вниз по лестнице. Внизу было прохладно, Полина лежала в гостиной на диване с книжкой:

– Проснулась? Есть будешь?

– Я кефира хочу. – Катька прошла на кухню, открыла холодильник, вернулась с бутылкой в гостиную.

– Какая у тебя рубашка классная… Ты пока спала, я все думала. Можно сколько угодно писать, как люди справляются с раком и живут припеваючи. Создавать абстрактные фонды в поддержку раковых больных. Так от нас откупаются, понимаешь? Подобным же образом относятся и к климаксу. Вслух говорят, что это только приливы, гормональные сбои, и все, а по умолчанию списывают климактерических женщин со счета. А уж если климакс с раком в одном флаконе и женщина меняется внезапно – полный игнор и табу. И помощи ни от кого. Никто об этом не думает и не пишет.

– У меня в спальне такая жара. Апрель, дождей не было еще, а солнце печет. И мысли в голове крутятся уже по третьему кругу… Климакс – это апогей. До него все идет вроде вверх, а потом катится вниз… Смерть женского естества, которая в отличие от смерти вообще происходит не в один миг, а превращается в процесс, а он для осмысления сложнее, чем смерть как таковая. – Катька начинала понимать, что именно отсутствует в ее алхимии возраста.

– Именно. Окончательную смерть осмыслить легче: похоронил, поплакал, и все дела, а умершему и самому ничего не надо, и от него ничего не требуется. А климакс – первая смерть – страшнее, потому что после нее тебя заставляют жить. Требуют, чтобы ты нашла нечто, что наполняет жизнь смыслом, а как это сделать, если я ощущаю только утрату самоидентификации? Мне нужна помощь, чтобы понять, что со мной, найти смысл и силы жить дальше. Я ищу объяснения, а вижу только, что общество даже говорить об этом отказывается. Так проще. Табу.

– И климакс, и рак – это рубежи процесса умирания. Прости, что я так в лоб говорю, это не о твоей болезни. Вся жизнь с рождения есть движение к смерти, с этим же не поспоришь.

– Ужасное ощущение – наблюдать за умиранием своей плоти и души, которая жила желаниями и надеждами, как это ни банально. А когда душе жить нечем, как женщина ты уже мертва, не ровня остальным женщинам, зачем бороться с умиранием плоти? Хочется только закрыть глаза и не видеть своей смерти.

– Полина, когда в четырнадцать лет я проснулась, а на ночнушке была кровь, тоже было страшно. Женщина в течение всей жизни проходит через рубежи, ее естество все время перерождается, она все время что-то утрачивает. Невинность, молодость, просвечивающую на солнце кожу. Ей постоянно надо осмысливать эти утраты, в отличие от мужчин. Ей больше дано без страха осмыслить процесс умирания как таковой. Включая климакс – самый выраженный из этих рубежей, грань, как ты говоришь. А мужикам хочется этот вопрос табуировать. Не потому, что именно в климакс женщина теряет привлекательность: Шурик нас к старости приговорил, когда нам было еще сорок. Им нужно это табу, потому, что они не хотят никаких напоминаний о собственном движении к смерти. Они-то сами мало что утрачивают. Зачем им думать о процессе умирания? На фиг им какой-то дискомфорт? Табу.

– Подлянка жизни в том, что внутри я ощущаю себя все той же, молодой, ничего не изменилось, а вижу бесполое существо. Это и есть утрата естества, которое сводит с ума.

– Тебе так трудно, Полин, потому что у тебя на климакс наложился рак. Основная масса женщин по поводу климакса вообще не парится…

– Это им только кажется…

– Я больше тебе скажу: и по поводу рака многие не парятся. Мы утром говорили, как об этом трубят на каждом углу, делая из этого чуть ли не шоу. Причем не только для других, часто и для себя тоже. Могу привести пример Валерии, это одна моя приятельница, ты ее не знаешь. Отрезали ей грудь, назначили химию. Я в командировке в Москве была, думаю, надо съездить, поддержать. Сидит такая фифа на диване, в мини-юбке с кружевами, в руке бокал вина, сигарета на отлете. Я рот открыть не успела… Вру, открыть успела, но не закрыла. А она: «Ничего не хочу обсуждать. Приехала из больницы, приняла душ, натерлась оливковым маслом пополам с тоником для лица, чтобы кожа от химии не сохла, макияж подробный сделала. В десять мужчина любимый придет, анестезиолог из моей больницы. Послезавтра иду делать пластическую операцию, глаза надо подтянуть». Как тебе это?

– Кать, а она нормальная?

– Не уверена. Возможно, это та же неспособность осмыслить реальность. Бегство от нее или табу, как ты говоришь. Но и твое погружение в безграничные раздумья не лучше.

– Катя, ты сама уже объяснила, откуда это табу. Это неправда, что масса женщин не парится по поводу климакса, они просто не думают о нем, раз с этим ничего поделать нельзя, даже говорить. Смиряются с тем, что общество их как женщин отторгло, делают вид, что им это все равно. Но им не все равно: из них начинают лезть остервенение, зависть, злоба ко всем. Все это можно было бы изменить, если бы тема климакса не была табуирована.

– Полин, ты хочешь сказать, что климакс – страшнее рака? Ты только о нем и говоришь. – Катька смотрела на Полинин платочек, на серые с неровными краями зубы и чувствовала, что сама заходит в тупик. – Ты говорила утром, что самое невыносимое – видеть в глазах людей отторжение. Это от рака или от климакса?

– Кать, вот теперь мы дошли до сути. Первая смерть, климакс, перерождение в «не-женщину» с пусто́той вместо прежнего женского естества – это безмолвный приговор, с которым общество заставляет смириться. По сравнению с этим приговором еще и рак… Ну рак, ну и что? Был молчаливый приговор, что ты калека, а теперь и справку выдали. Теперь все тебе вынуждены сострадать. Если бы я с утратой своего естества могла – при помощи других – справиться, то уж с раком-то… Я даже думаю, что злоба, остервенение, неумение женщины найти в жизни радость после климакса делают ее более уязвимой к раку, в определенной мере провоцируют его. Зачем бороться с болезнью, если жить и так не хочется?

– Ты права по крайней мере в том, что такие мысли подрывают иммунитет. Я убеждена, что чаще всего рак приходит, когда человек теряет желание жить.

– Рак – это болезнь, такая же, как и все другие. О болезнях-то поговорить все любят. Отношение, например, к раку желудка, – не слушая Катьку, продолжала Полина, – адекватное. Избегают говорить лишь о раке половых органов. То же табу, вид сбоку. У женщин рак матки, груди, у мужиков – рак простаты. Как у нас в больнице медсестра говорила: «У одних сиськи, у других письки».

– Слушай, а ведь правда, – рассмеялась Катька. – Зайдешь в кабинет к какому-нибудь мужику, он с упоением рассказывает, как ему делали шунтирование сердца, в какой желудочек заходили, какую артерию проходили, а все слушают, кивают понимающе. Посмотрела бы я, если бы женщина рассказывала, как ей удаляли яичники. Что удивляться? Раз о сексе всю жизнь говорят с ханжеским стыдом, а климакс столь же ханжески игнорируют, то какое иное отношение можно ожидать к раку половых органов? А в сущности в том или ином варианте – шунтирование, рак, инсульт – каждому суждено через это пройти, и надо думать и обсуждать, как замедлять умирание, как сохранять при этом качество жизни и любовь к ней. Вот о чем речь.

– Тебя опять не туда понесло. Я не случайно сказала о «сиськах и письках». Даже медсестра в больнице считает, что это все, крайняк. Если женщина не может рожать детей после климакса и ее нельзя хватать за сиськи, то она – неженщина. Если мужик после операции на простату не может трахаться, то это немужчина.

– Ну да. Он не царь и не орел, она – не объект желания. А я утверждаю, что ничего не утрачивается. Про мужчин не знаю, но женщины и после климакса, и без грудей могут и должны быть и здоровыми, и привлекательными, и сексом заниматься. Тело слушает лишь нас самих, наши мысли, наши желания, поверь мне.

– Да ну тебя, какой тут секс… Слушай, жара спадает. Что мы в комнате сидим, в духоте?

– Я теперь хочу кофе. Тебе сварить?

– Ага. Принесешь на террасу?

Катька вернулась из кухни с двумя чашками nespresso, поставила их на стол, вытащила сигарету из пачки:

– Какой секс? Нормальный, обычный секс. Лерка, конечно, не вполне адекватна, но любовника завела, анестезиолога. Это помимо мужа. Ты грудь решила сразу оттяпать, а она ее резала по кусочкам, как хвост собаки, добавляя силикону, чтобы грудь форму не теряла. Ни на секунду из сексуально пригодного вида не выходила.

– Из товарного состояния…

– Ага. Напоминает безумную Аллочку, но факт остается фактом. Что Аллочка, что Лерка, невзирая ни на климакс, ни на рак, сами видят себя объектом желания и делают себя им!

– У одной крыша уже полностью съехала, а другая успешно движется в том же направлении.

– Да, допустим, они обе – это клиника. Цепляются за женские атрибуты, утрачивая чувство реальности. Ты в отличие от них ищешь ответы или хотя бы схожие переживания других, но не находишь. От невозможности проговорить, понять, как другие с этим управляются, загоняешь себя в депрессию. Значит, будешь говорить со мной, с Аленой, с Кысой, которая сумела пережить климакс, а злоба из нее не лезет, правда?

– Пока я только с тобой могу говорить. Только не о сексе. У меня при мысли о сексе возникают видения каких-то пыток в подвале. Как фильмы ужасов, которые забавно, даже захватывающе смотреть, но не самой в них участвовать. Об этом тоже говорить неприлично, и все тетки под пятьдесят твердят о том, как их трахают мужики и как замечательно припасть к молодому телу.

– Ну не знаю. Мне с Клаусом спать нравится. Просто оргазмы приходят не так часто, как двадцать лет назад. Желание возникает, но не каждую ночь. Но ты права: вслух заявлять о том, что секс не нужен так, как раньше, действительно язык не повернется. Потому что все подумают: «Ну, значит, старая». А я, как и ты, чувствую, что я молодая. Понятно, что либидо – это часть естества, и оно исчезает, а женщины признаются в этом недомолвками. Эта недоговоренность – порождение того же табу.

– Слушай, там машина подъехала, это Алена, наверное, легка на помине, она как раз обещала сегодня заскочить…

Действительно, через минуту на крыльцо взбежала Алена, выпорхнув из своей «Ауди». Как всегда, она выглядела прелестно: светло-коричневая облегающая кожаная юбка, белая рубашка навыпуск, коричневые с желтым туфли на шпильках и огромная кожаная сумка-авоська песочного цвета.

– Черешни привезла нашему пациенту и еще захватила сухого мартини, отметить Катькин приезд, точнее заезд, чтобы не сказать залет, но это несколько об ином. Как ты сегодня, Полин?

– Неплохо. Вчера было скверно, тошнило, а сегодня вы тут, все прекрасно. Сейчас блинов вам напеку.

– С ума сошла! – воскликнула Алена. – Сиди в своем шезлонге и не прыгай, не вздумай у плиты колотиться. Никогда не скажешь, что только апрель, такая жара! Какие блины, мы все на диетах. Кать, как твой Клаус?

– Все как всегда, любит и затрахал уже до полусмерти. Ален, я вообще не высыпаюсь.

– А у меня в данный момент – голяк на базе.

– А тебе нужно, чтобы не голяк? – подала из шезлонга голос Полина. – Мы с Катькой как раз про это и говорили. Это тебе нужно социально – для престижа – или физиологически?

– Ха! Ну вы и вопросы тут обсуждаете, я смотрю. Больше не о чем поговорить, что ли?

– Так это самое важное. Обсуждаем, пропадает ли женское естество при климаксе, или надо просто понять, во что оно перерождается. А если пропадает, то что заполняет образовавшуюся пусто́ту?

– Предлагаю выпить. Солнце палит, а вы философствуете. Лед есть?

– Алена, тебе нужен секс?

– Чего пристала? Лед есть, спрашиваю? Да, нужен, но уже не сам по себе, а в придачу к чему-то еще… К чему-то такому «о-о-очень еще»… Хочешь сказать, что признать, что секс тебе не нужен значит расписаться в поражении?

– В полпинка догнала, – с восхищением сказала Катька.

– Раз о сексе речь, значит, дело идет на поправку. Да, секса уже не так хочется, как в молодости. Об этом молчок. Не расписываться же в бессилии удержать мужика. Никаких индульгенций сергеям-костям-вадимам, лысым козлам с отвисшими животами и отекшими затылками. Менять нас на антилоп с розовыми пятками? Не до-ждут-ся. Дудки! Что, Кать, Юнга небось вспомнила? Кол-лек-тив-ное бес-соз-на-тель-ль-ное. С мягким знаком. Ах, какая тема! А ты помнишь, душа моя, что твой Юнг именно потому разосрался с дружком своим, Фрейдом, что тот считал либидо сексуальной энергией, а Юнг – энергией вообще, то есть психической? Ее главным проявлением, когда она поднимается из бессознательного, Юнг считал фантазию, миф, символический образ. – Алена сделала большой глоток мартини и с какой-то неожиданной злостью надорвала пачку сигарет. – На одних фантазиях и держимся.

– Фантазия – это творчество, а творчество – это бунт, – не заметив Алениного тона и раздражения, связанного с чем-то в той жизни, откуда она прикатила на своей «Ауди», произнесла Полина. – Сколько лет я мечтаю о бунте! Против средневековых представлений о том, что женщина – это лишь ее внешняя оболочка. Против идиотизмов «аллочек» и баб из «Чиприани», кромсающих себе лица, бедра и даже подмышки, а то, дескать, складочки там не девичьи. А теперь и против табу, наложенного обществом на темы климакса, старости, онкологии и секса. Ясно же, что одно вытекает из другого.

– Слушайте! – воскликнула Катька. – Все начинает складываться. Все крайности – с одной стороны, безумие «аллочек», с другой – чудовищные фантомы Полины – от неумения осмыслить метаморфозы собственного организма и как следствие искажения в голове картины мира. От подавления энергии мысли новыми обстоятельствами. Клаус заставил меня наконец прочесть Юнга по-настоящему. Даже цитату припоминаю: «Все великое было сначала фантазией… Фантазия есть непосредственное выражение психической энергии»[2]. У Полины фантазия создать тайное общество женщин! Нормально!

– Как вы не можете взять в толк, что объединение женщин – тайное или не тайное – это единственное, что может всех спасти?! Допустим, у меня клиническая депрессия от того, что я зациклилась на раздумьях. Но так или иначе, у всех женщин после климакса пожизненная депрессия. Клиническая или вялотекущая. С безумием гонки за атрибутикой молодости или с агрессией бесполого существа, озлобленного на весь свет. Женщины должны начать говорить друг с другом. Когда человек говорит о том, что пережил, ему начинаешь доверять. Это нужно не только тем женщинам, которые уже столкнулись с климаксом, приговором общества. В молодых девчонках сидит страх перед утратой своей свежести. Вот в чем идея объединения: помочь женщине управлять свой жизнью в мире, где все, что касается ее жизни, искажено или табуировано. А вы меня не поддерживаете. – Полина опять пригорюнилась. – Иду по пути фантазий одна как могу. Представляю, например, что превратилась в мужчину. Со здоровой простатой, конечно. И вижу впереди пятнадцать лет жизни, брызжущей удовольствиями, потому что мужик в шестьдесят пять – еще орел, если, конечно, у него есть деньги.

– Да сучара он, а не орел! – взорвалась-таки Алена. – Не хотела я больного травмировать, но вы меня довели. Фантазии, бунт, тайные общества, чтение Юнга в оригинале. К свинским чертям все. Сидите как две клуши и плетете умственные кружева…

– Так ты же сама только что… о фантазиях, психической энергии, Фрейде… – Полина опешила.

– Ага, и о миазмах. Сегодня я их хлебнула по самое некуда. В мужике миазмов до чертовой матери. А уж как он компенсирует угасание либидо психической энергией! Только при помощи фантазий женщина может в этих обстоятельствах выжить.

– Да что случилось-то? – всплеснула руками Полина. – Кто тебя сегодня так отымел?

– Угадала. Отымел. Утром, вызывает, бл…дь, меня наш главный. У нас, говорит, разборки. С кем, спрашиваю, разборки? Даже страшно сказать! С административно-технической инспекцией префектуры. Ха! У нашего-то холдинга! «Алена Дмитриевна, помогите. Главе управы все занесли, что требовал, а он до сих пор акт о состоянии кабельных сетей не может в префектуре утвердить. Умоляю, съездите к нему, чтоб завизировал и при вас же отправил на подпись на самый верх». На какой, спрашиваю, самый верх, уж не в Кремль ли? Нет, говорит, зампрефекту. Допрыгались. И я должна этой херней заниматься!

– Съездила? – Полина не могла представить себе Алену разговаривающей с главой управы или с какой-то технической инспекцией о кабелях.

– Только благодаря фантазиям выжила. – Алена закурила новую сигарету. – Мой секретарь туда звонит. Там «здрасьте-пжалста, ах, Алена Дмитриевна, ах, конечно, Николай Андреевич приглашает ее на обед у себя». Думаю, что значит «у себя»? В управе? Макароны по-флотски и компот? Ха! Приезжаю. Здание хоть и обшарпанное, но исторический памятник, у этого прыща отдельный вход в мраморе. Охрана – подумать только! – провожает меня в его обеденный зал. Итальянская мебель, крахмальные скатерти. «Вам, – говорит он, – какого вина к гребешкам: эльзасского рислинга седьмого года или «Пулиньи-Монтраше»? У меня глаза на лоб вылезли. Откуда названия-то такие знает? С его рожей ему только рассольник хлебать. После обеда пересели на белый диван с бумагами, ну и все кончилось тем, чем и должно было кончиться. И особо не покобенишься, главный на задание послал. Тоже, кстати, сучара… Небось знал, на что посылает. Энергия у животного оказалась совершенно психической. Я зубы стиснула и стала фантазировать, что оказалась наложницей предводителя дикого племени, кочующего по пустыне. Встала, заехала к себе душ быстро принять, сказала, что на сегодня с меня хватит, и к вам. А вы тут в благости словесные кружева вяжете.

– Я же говорю, фильм ужасов, – рассмеялась наконец Полина. – Или пытки в подвале, как я Катьке только что говорила.

– Ага. – Алена тоже залилась смехом. – Всех мужиков, которые получают должность, дающую хоть какую-то власть, надо в законодательном порядке кастрировать. Вот ради этого я бы подписалась на создание женского общества. Только вы обе ни хрена не придумаете. Одна в размышлениях о женском естестве, а другая – в алхимии метаморфоз женского организма. А тут кувалдой работать надо. Как они с нами, так и мы с ними.

Разговор шел Полине явно на пользу:

– Ну так и думайте с Катькой. Вы умные обе, а я дура, к тому же мне лень. И вообще я болею. Кстати, то, что у вас мозги работают лучше, чем у любого мужика, особенно в последние годы, я тоже отношу к еще одному симптому умирания женского естества. Усиление доминанты когнитивного за счет угасания доминанты чувственного…

– Еще что-нибудь в этом роде скажешь – начну тарелки бить. Нет, ты явно выздоравливаешь, – заявила Алена.

* * *

Катька вернулась в Лондон. Аленины откровения ее особо не поразили, этих добровольно-принудительных совокуплений на пути карьерной женщины… как на субботник выйти. Она была верна себе и продолжала наслаждаться «Фаустом». Хорошо в Лондоне, вдали от этих уродов, префектов, зампрефектов, их рассольников и «Пулиньи-Монтраше». У нее есть Клаус. И Фауст…

Фауст чем ближе к старости, тем больше старался найти что-то новое, собственное, причем в самых что ни на есть изученных вопросах веры, бога, религии. Ко времени Фауста на эти темы уже были написаны горы трактатов и книг, но Фауста не устраивали никакие объяснения мира и веры, и он упорно старался, тщился найти свое собственное. При помощи дьявола. Похоже, он так и не нашел истину. Может, потому, что мужчине просто не дано слышать дьявола?

Да неважно, нашел Фауст истину или нет. Важно, что искал. Все беды от запретов на познание, от табу, стыдливых умолчаний. Поиск истины – это, пожалуй, единственный процесс, который важнее результата. А женщина странным образом забыла о познании… Хотя ей просто всегда запрещали познавать свою жизнь и естество, изобретая всевозможные табу.

Они с подругами столько лет обсуждали громоздящиеся друг на друга истории нелепых первых жен и цепких юных телок, подлостей мужчин и подлянок баб, которые – верно сказала Полина – плодят одни миазмы. И что они из этого вынесли?

Только теперь Полинина болезнь связала все воедино, а где раньше были их головы и глаза? Занимались всякой мурой, собачились с женами начальников, психовали из-за протеста детей, разрешали себя бросать всяким вадимам-костям, давали волю всему мужскому сословию следовать лишь одному правилу – жить без правил.

Катьку особенно занимал вопрос, продал ли Фауст душу дьяволу в обмен на вечную молодость, высшее блаженство, соблазн Гретхен или в обмен на истинное познание. Вопрос этот тоже был не нов, но Катьку, как и Фауста, не устраивали его многочисленные трактовки в литературе. Ей требовалось свое объяснение, ибо поиски Фауста представлялись ей странным образом связанными с поиском столь необходимым и сложным для женщины. Если целью Фауста была вечная молодость, то он не более чем ученый предшественник эстета Дориана Грея. А вот если он заключил сделку с сатаной ради обретения истины – это совсем иное.

…Познание предстает вызовом богу. Оно и является таковым. «Блаженны нищие духом», – сказал Господь, ибо лишь они придут в царствие его. Далее Он призывал: «Будьте более дети, чем дети, не стремитесь изведать причины и цели, ибо лишь в Боге все прошедшее и грядущее». Это запрет на познание! Именно его ниспровергает дьявол, который возвел в абсолют высокомерие, отвагу, властолюбие и гордость. Значит, он дал человечеству науку, философию, он дал волю инстинктам, которые, если верить Юнгу, породили фантазию, а она в свою очередь – искусство…

Вечная молодость или познание как два разных толкования сделки Фауста с Мефистофелем… Да, именно в этом все дело. Неважно, что это лишь ассоциации, важно, что все женщины, которых они с Полиной, Аленой, Кысой столько лет обсуждали, сделали когда-то свой выбор путей поиска. Первые, взявшие от дьявола лишь гордыню и тщеславие, бегают от одного пластического хирурга к другому, спускают как игроки состояния на спа-курортах, ищут все более эффективные стволовые клетки. Вторые берут от дьявола страсть к свободе и воле, познают себя, свое место в мире и управляют метаморфозами своей жизни.

Алхимия как наука о трансформации человеческого организма в его физической и духовной ипостасях, как стройная система, призванная заменить наивные противовозрастные теории, построенные на надерганных воззрениях от раздельного питания до китайской медицины, – вот чему посвящала Катька все свободное время.

Конечно, можно считать, как это удобнее ленивым, что понятия метаболизм, свободные радикалы, разрушающие кожу и ткани, токсины, которые мы впихиваем в себя при помощи ножа и вилки, – это чушь. Но ведь результаты упорного, управляемого мыслью и волей процесса контроля над своим телом у нее, Катьки, а также и у Алены были налицо. Точнее – на лице! Какое еще нужно доказательство?

Конечно, алхимия возраста – это стремление обращать время вспять. Не говоря уже о том, что это анализ собственного процесса умирания и управлением им. Занятие точно сатанинское. Но раз дьявол – покровитель процесса познания, то он друг женщины вдвойне, потому что именно эти занятия позволяют женщине жить в гармонии. Осталось только понять, как управлять тем ядром процесса старения – переходом «за грань», который так посылает в нокаут, что не каждой женщине по силам и подняться.

Алена тоже заразилась мыслями о жизни «за гранью». Ее собственный опыт, совсем иной, чем Катькин, подсказывал, что управление метаморфозами жизни женщины – это замечательно, но надо менять и многое иное.

«…Мир надо менять, – писала она Катьке. – В нем такие неуправляемые метаморфозы, которые мне лично нравятся все меньше. Мужики прибрали к рукам все: нефть, золото, алмазы, горы, реки и моря, вооружение, алкоголь, кино и буквально космос. Бабам не оставили ничего. Предел женской карьере ставит то, что она никогда не сможет голой решать вопросы с мужиками в бане. Никогда не станет своей. У женщин осталась только преходящая женская власть, а потом климакс. Хочешь, Кать, или нет, а надо на этом построить бизнес. К чертовой матери отсосать у мужиков все. Не их отстойную сперму, а бабки и власть…»

Катька ржала, читая Аленины письма, но понимала, что каким-то образом для снятия табу, душившего женщину, надо менять отношение общества к ней. Как? Этого она пока не понимала, упирая в своих письмах прежде всего на то, что требуется сначала найти идею, которая ляжет в основу объединения женщин. На это Алена отвечала, что лучше бабла идеи не придумать.

При следующем приезде в Москву Катька застала на даче у Полины – помимо Кысы с Аленой – и Иноземцеву, а та поведала им такое!..

Алена с Катькой только переглядывались, слушая рассказ Иноземцевой о том, как она первая претворила их еще не конца додуманную теорию в жизнь. Пережив изгнание из банковского рая, Иноземцева открыла в Лос-Анджелесе практически… бордель. Катька даже подумала, что ослышалась, но подруги, которые слушали Иноземцеву уже третий день, заверили ее, что со слухом у нее все в порядке.

Иноземцева наконец приладила себя к делу, для которого была создана. Взяла в управление местную библиотеку, набитую книгами по теории фитнеса, здоровому питанию и безопасному сексу, а также бесчисленными книгами по психологии, которые в Америке издаются в таком количестве и написаны так примитивно, что их связь с психологией уже забылась, и они приобрели общее коммерческое название self-help books.

К этому было добавлено изрядное количества чтива по эзотерике, вплоть до вращения столов… Спекулируя на интересе лос-анджелесского общества к подобным темам, Иноземцева превратила библиотеку то ли в избу-читальню, где обсуждались теории, препарированные в чтиво, то ли в клуб гейш.

Гейшами были вновь прибывающие девушки из России, Украины и других славянских стран, у которых было хорошее образование, но не всегда была работа.

Под руководством Иноземцевой они быстро осваивали теории здорового питания и основы китайской медицины. Помогали мужчинам и женщинам в интерпретации чтива, объясняли, как пользоваться астрологией. Полной профанацией это назвать было нельзя: Иноземцева была дамой неглупой и образованной, не ленилась использовать обширную переписку между Катькой и Аленой, заставляла гейш читать «Алхимию возраста», и этого посетителям ее избы-читальни вполне хватало. Гейши не только вели умные разговоры с клиентами, но и подрабатывали массажами, раскрывающими чакры или врачующими меридианы, а то и стимулирующими либидо. За массажами они нашептывали мужчинам, как завоевывать женские сердца, женщинам – как поворачивать мужика к себе лучшей стороной без помощи психоаналитика и утомительных семейных консультантов, к которым партнера так трудно вытащить. Возможно, особо выдающимся мужчинам они оказывали и иные милости… Но главное, что читальня, или бордель, посещалась охотно, дань за вечера с интересными дискуссиями или пожертвования на продолжение учебы девушек собиралась легально, а если кому-то из мужчин нравилась одна из девушек, а кто-то и влюблялся – это дело глубоко личное.

Главным критерием отбора Иноземцевой было то, что девушки должны быть по сути своей не бл…дями и даже не нимфами, а барышнями из хороших семей с образованием, воспитанием и светлой головой.

Катька никогда бы не подумала, что Иноземцева первая из них поставит на их идее создать общество женщин, познающих себя и раскрывающих другим загадки жизни женщины, такое крепкое дело.

Полина же, оставив попытки найти ответы на свои вопросы в литературе и Интернете, втянула Кысу – как единственную из подруг, уже пережившую климакс, – в осмысление жизни «за гранью». Все еще нездоровая, с торчащими в разные стороны короткими волосами, вьющимися почему-то мелким бесом, она расхаживала по даче в джинсах и ковбойке и рассуждала.

Кыса же сидела с ноутбуком и стаканом мартини со льдом за кухонным столом. Не углубляясь в теорию, они сводили в одну папку все известные им истории: самой Кысы, Аллочки, Инны, Ирины, истории разных форточниц, фотомоделей, трофейных жен, шлюх, называющих себя «нимфами», карьерные провалы Иноземцевой, Катьки и других женщин.

Часами обсуждали переписку Катьки и Алены, хохотали над бесспорной истиной, что невозможность голой тереть терки в бане с мужиками – это естественный предел женской карьере. Полину смущало то, что Алена, как ей казалось, цинично разворачивает ее великую мечту в сторону власти и особенно денег. Она подбивала Кысу идти по пути просвещения. Кысе – правда, в силу иных причин, – тема денег тоже была безразлична, но ей хотелось признания. Она склонялась в пользу собственного журнала или передачи на телевидении.

Кыса уже не говорила о бредовости идеи «Клуба первых жен», а соглашалась, что для осмысления травм женщин, которые наносят им мужчины, время и общество, эти травмы необходимо обсуждать, причем в закрытом, элитном сообществе.

Все прожитое и пережитое набирало критическую массу, и осталось лишь понять, каким именно образом реализовать осмысленное. Зарождающее учение было обречено стать всесильным, ибо оно было верным и приложений ему было не счесть.

Глава 4

Подпольное движение в Мерано

Я всех, кто жил в тот полдень лучезарный, опять припоминаю благодарно.

И.-В. Гете. «Фауст».Ч. I. «Посвящение» (1830).Пер. Б. Пастернака (1953)

Какая же злая ирония: Полина, больше всего обожавшая двадцать пять лет назад вертеться перед зеркалом, теперь не в силах подойти к нему! Катька не могла себе представить этого ощущения.

– Клаус, что я вижу, когда смотрю в зеркало?

– Шикарную и красивую молодую женщину.

– Спасибо, это почти правда. А когда я через двадцать пять лет увижу в зеркале обвисшие щеки, мертвые провалившиеся глаза, да еще к зеркалу ты меня подвезешь в кресле-каталке, как я смогу это пережить?

– Когда ты станешь такой, у тебя к этому вопросу будет совсем иное отношение. То, что ты увидишь в зеркале, будет для тебя естественным и приемлемым. Жизнь надо принимать такой, как она есть.

Черт побери! Это снова о смирении перед пусто́той, которую неизбежно придется увидеть либо в себе, как Полине, либо, для совсем бестолковых, – в зеркале. Даже Клаус, умеющий ценить прелесть женскости в немолодом теле, видит женщину как «вещь в себе». Вопрос, как женщина осознает себя сама, его не занимает.

Он способен видеть за увядающими чертами женское естество, но не видит драму превращения этого естества в пусто́ту. Конечно, проще призывать к смирению, а какое тут, к черту, смирение. Совсем наоборот…

Клаус походил на ученика Фауста Вагнера, педанта, который изучил немало, прилежно грыз гранит науки и корпел над пергаментами, но был не в силах понять суть и смыслы проблем, мучивших Фауста. «Всю прелесть чар рассеет этот скучный, несносный, ограниченный школяр!»[3]

Условности мира и он сам поставили его познанию пределы, и Клаусу в них было уютно. Он не поддержит Катьку и подруг в их вызревающем бунте, он даже и не поймет, о чем это… А уж если Клаус, настолько более продвинутый, чем мужчины en masse, оказался школяром познания женской сущности и ее жизни «за гранью», то чего ожидать от других?

Кто услышит, когда Полина, Катька и компания заявят, что реальные метаморфозы сущности женщины управляются отвагой мысли и силой воли, которые меняют сущность вопреки, даже наперекор якобы «естественным законам»?

Катька снова вспомнила «Фауста»: «Немногих, проникавших в суть вещей и раскрывавших всем души скрижали, сжигали на кострах и распинали»[4]. Вот и их сожгут на костре как ведьм. Нет, нужен практический механизм, без затей, понятный, но действенный. Но ведь в его основе должна быть теория, объясняющая, что этот механизм – не химера.

Катька сидела, обложившись книгами, на террасе берлинского дома Клауса. Тот еще спал, а Катька уже часа два стучала по клавишам ноутбука, выкурив с полдюжины сигарет. Бычки она, чтобы не расстраивать Клауса, старательно запихивала в трещины штукатурки фундамента. Сварив очередную кружку кофе, она набрала Алену: в Москве было уже за полдень.

– Алена, когда Гегель или Маркс, не важно… Когда строили свои теории, они действительно думали от абстрактного к конкретному или наоборот, как ты считаешь?

Алена обложила ее матом:

– Какой Маркс с Гегелем, у меня ночь, я сплю! Я в Америке, в командировке…

– Ой, я не знала! У тебя… пять утра? Прости… Позвони сама, когда встанешь. А чего ты в Америке делаешь?

– Интервью с Аззедином Алайа. Давай говори уже, раз разбудила. Только не про Гегеля.

– Тогда предельно просто: с чего нам начинать? Строить теорию или идти от практики, а потом обобщать ее в теорию?

– Проще некуда… Ты о чем?

– Мы собрались изменить жизнь женщины, так? Вся теория у меня уже в голове построена, а если она женщин не убедит? А если начинать с практических действий, то с каких именно?

– Кать, как ты умеешь все запутать! Начни с того, что всех женщин заставь прочесть Гегеля с Марксом, и тебя ожидает слава. Мужчины будут на руках носить за то, что ты бабам такое безвредное занятие придумала.

– Поспишь, может? Подобреешь, когда проснешься.

– Хорош дурью мне голову забивать. Ты в своем Лондоне прохлаждалась, когда мы с Кысой конкретно Полину вытаскивали оттуда, откуда могли и не вытащить. А ты сидишь и философствуешь у своего хахаля на даче.

– Ты мне про это никогда не говорила…

– А чего говорить. Полина была уже настолько заражена этим, как ты выражаешься, «сонмом страхов», что у нее начались конкретные психические отклонения. Картина мира по нескольким направлениям одновременно исказилась, эти искажения друг друга усиливали, и она в этом полностью потерялась. Настолько, что в каком-то смысле с ней было действительно невозможно общаться. Ты уже цветочки застала. Она сейчас по-прежнему в дауне из-за этого раздвоения «женщина – неженщина». Придумала себе пусто́ту эту дурацкую. Но по сравнению с тем, что было зимой, она уже огурец. Ты сама-то понимаешь, что такое настоящая клиническая депрессия? Задача в том, чтобы Полину окончательно излечить, ясно? Для этого мы едем в Мерано, и если ты сможешь ее полностью к жизни вернуть, тогда будет к чему твои теории прикладывать.

– В Мерано? Когда?

– Чем быстрее, тем лучше. Полине там надо не меньше двух недель пробыть. Я смогу к вам в середине сентября подгрести, Кысу тоже надо бы вытащить. Для Полины – это самое правильное место: там все легко и приятно. Процедуры эффективные, но щадящие, диета тоже. Кругом красота и роскошь. Вернется красоткой. А это уже твоя задача сделать так, чтобы из этого возникло новое отношение к себе и самоконтроль на будущее. Все же в голове сидит, сама знаешь.

– Алена, ей же нельзя никакие процедуры.

– Ну, некоторые можно. А главное, приучить к правильному питанию, как мы с тобой знаем. Очистить ее от ядов химиотерапии, избавить от отечности. Лицом позаниматься, кожу пошлифовать, этого-то никто не запрещал. Похудеет, помолодеет. Будешь с ней две недели ходить по горам, плавать. Чтобы все в совокупности, аlles zusammen, как говорит твой Клаус. Ей нужно почувствовать удовлетворение от того, что она сама себя меняет, и это только поначалу трудно, а потом – в радость. Я же не предлагаю ехать в клинику Бухингера, где девять дней голода…

– …или в Ланзерхоф, где три дня учат, как правильно жевать, для чего держат на воде и черством хлебе.

– Так когда ты прилетишь?

– Скоро… Погоди, слушай… Помнишь историю, которая с Полиной произошла? Проходимца, который говорил ей о страховом обществе? Может, эту идею и взять за основу? И название «Женщины за гранью», если подумать, не такое уж бредовое?

– Пока мы не придумаем, как построить бизнес на этих, как ты называешь, «метаморфозах женского организма», все твои теории, как и Полинины рассуждения о просвещении, – это благие намерения. Можешь брать за основу что хочешь, я спать пошла.

Алена отключила телефон, но заснуть не смогла. Только спросонок приходят такие гениальные идеи, как с Мерано. Полину необходимо полностью погрузить в новую среду, дать новую установку, заставить работать над собой. Вообще-то им всем туда съездить не повредит. Но тут в голове щелкнула и еще одна мысль, как показалось Алене, даже более гениальная.

Страховая компания! Бинго! Это уже серьезный разговор… Если раскрутятся, это само станет доказательством верности их идеи. Не говоря уже о сарафанном радио: кто лучше самих женщин-клиенток убедительно и бесплатно расскажет другим, как избавляться от фантомов и этих… миазмов? Слово образное, что и говорить. Алена набрала Катьку.

– Кать, надо создавать страховое общество. Не обсуждаем проходимца или посланника высших сил с письмами в квартире в Милютинском, и был ли он вообще… Страховое общество – это классная идея.

– А чего ты не спишь?

– А кто меня разбудил? Теперь лежу в постели и вместо того, чтобы к интервью готовиться, думаю. Застраховать всех теток к чертовой матери в молодости и дать им к климаксу кучу денег. Пусть морды режут, липосакции делают, жир уколами и ультразвуком расщепляют. Пусть все будут красотками, как в «Чиприани».

– Точно лучше, чем всеобщее просвещение. А с Мерано ты права: мы там не только Полину на ноги поставим, но и сами за две недели станем другими. Все вчетвером получим правильную установку.

– Надо еще Степанову затащить. Ирке точно идея страховой компании понравится, на этом денег можно наварить немерено.

Женщины всех возрастов уважают Мерано за эффективную потерю веса, очищение от токсинов. За омоложение, в общем. Большинство обитателей Мерано, конечно, дамы, подошедшие к «грани» или ее переступившие, но и розовопяточных малышек там немало. Далеко не все, правда, способны вынести из этой клиники тот образ жизни, который заложен в основе ее режима.

Кроме Мерано, есть и другие достойные места, например клиника Бухингера в Марбелье или тот же Ланзерхоф. Везде учат, как питаться, как худеть, омолаживаться. Многие достигают поразительных результатов, но потом теряют их под бременем бесчисленных московских проблем. Забывают, что обрели радость от ощущения преобразившегося лица и тела, зато вспоминают, что нет сил и желания удерживать ни достигнутый результат, ни мужа, ни молодость. Разве что булку съесть, что под рукой, чтобы радость наступила немедленно.

Прикатив на дачу к Полине прямиком из аэропорта, Катька сразу взяла с места в карьер:

– Полина, я приехала, чтобы повезти тебя в Мерано, и слушать твои отговорки не собираюсь, – Катька, гениальная идея. То что надо. Завершающая стадия полной реабилитации, – тут же откликнулась Алена и, не давая Полине вставить слово, затараторила: – Отель роскошный, диета вкусная, кругом необыкновенная природа. Ну и весело, конечно. Типажи – улет, тебе понравится. Мы с Кысой первым делом встретили там Раису. Уверена, что и вы ее встретите, она всегда там в конце лета ошивается. Зрелище, конечно, комичное. Больно смотреть, на что уходят деньги Сергея…

– Еще бы, – ехидно вставила Кыса. – Если тебе шестьдесят, а ты всю жизнь только обжиралась и глушила виски, то ждать чудес не стоит. Поздно пить боржоми, когда почки отвалились.

– Особенно если только делать вид, что пьешь, – подхватила Алена. – Под припевки, что все должно быть в меру, шныряла по барам выпить эспрессо с рюмочкой настоечки: «Это же полезно, она же на травках», а под подушкой держит плитку шоколада. Каждый вечер со сладострастным покаянием рассказывает, что съела-то всего две дольки. Невежество, упакованное в гибкость жизненной позиции. Похудела на три кило, что при ее восьмидесяти – как слону дробина. Кляла Мерано, говоря, что клиника Бухингера намного эффективнее. Там она похудела аж на шесть. Потому что там вообще жрать не давали.

– А вторую, в туфлях лаковых, которую прозвали Плачущий Пьеро, помнишь? Та, что ныла постоянно: то ей процедуру перенесли, то за маникюр обсчитали, то сауна слишком горячая, то холодная, то бутылку воды не донесли, то тапочки сперли. Как ее звали?

– Кудельсова, – бросила Алена. – Я ее в Москве сразу после первой поездки встретила. Она была в полном восторге, говорила, что ела в Мерано досыта и похудела на восемь кило, стало быть, диету соблюдать – легко и просто. Буквально месяц спустя встречаю – все восемь вернулись. Как же так? Она: «Не знаю, в Мерано ела досыта и не толстела, а тут толстею». Конечно, если есть досыта по-московски. Еще, говорит, беда с корпоративами, а куда от них деться? Я ей: «Деться от них некуда, жрать там не надо». С тех пор она со мной не разговаривает, но в Мерано покатила снова. Опять похудеет и счастливая в Москву вернется сытно кушать. Классический случай самообмана.

– Так, по-моему, и Ирина Степанова именно там возвращала себя к жизни после родов и кормления? – Катька делала вид, что не замечает попыток Полины сказать все, что она думает про их затею.

– Ирина! – хмыкнула Алена. – Это совсем другой материал! На велосипеде ездила, плавала, на процедуры не опаздывала, о кофе не мечтала, только о массаже по китайской методике. Он поначалу болезненный, зато прочищает по меридианам все органы, не дочищенные диетой. Но главное: Ирка держит достигнутый результат! Примерно как ты, Кать: два литра воды в день, йога по утрам, раз в неделю миостимуляция мышц, правильное питание. Она ни о какой «грани» еще не думает, ей тридцать только, просто решила до семидесяти прожить тридцатипятилетней, что может вызывать только уважение.

– Ясно, – сказала Катя. – Полина, думать тебе тут никто не даст, сдавай завтра паспорт на визу, остальное – мой вопрос.

– Никуда не поеду, я плохо себя чувствую, а процедуры мне вообще нельзя.

– Полина, это лень и самообман. Нам скоро в работу впрягаться, которую ты же и замутила. Нашу переписку с Аленой видела? Видела. У нас готова бизнес-модель страхового общества.

– Читала. Но не собираюсь создавать никакой бизнес, отстаньте…

– Сама рассказывала нам про незнакомца, который тебя в кафе у Мясницкой убеждал создать страховое общество женщин…

– Он говорил о предназначении женщины. Мы сейчас понимаем, в чем оно… Но надо еще много додумать. А страховая компания – это он про прошлый век говорил…

– Тем не менее у тебя мыслей больше, чем у нас всех вместе взятых, пусть и недодуманных. А мы с Аленой так или иначе их додумали, и теперь нам всем придется, хочешь ты этого или нет, заняться созданием акционерного общества женщин. Назовем мы его АОЖ «За Гранью».

– Какое «АОЖ», очумели, что ли? Я думала, мы будем книжку вместе писать про то, как женщины должны видеть и понимать переход за грань. Чтобы снять табу с темы климакса.

– Вот и думай. Твои мысли – прямо четвертый сон Веры Павловны. Вроде ни о чем, а там ответы на все вопросы. Станешь у нас председателем Совета директоров. Будешь нам служить Музой.

– Нет, вы что, не шутите? Собрались на самом деле создавать страховое общество? Нет, я еще не готова…

– Когда и к чему ты была готова? – в лоб спросила Алена. – Никогда и ни к чему. Именно поэтому ты – Муза.

– А что мы будем страховать? – спросила практичная Кыса.

– Уверенность женщины в завтрашнем дне, что, собственно, все страховые компании страхуют. Они страхуют от страха, само слово за себя говорит. Что бы ни стряслось, ничего не страшно, потому что все будет зашибись. – Алена старалась объяснять доходчиво.

– Не туда вас понесло. – Полина была обескуражена. – Вы все-таки прочтите «Четвертый сон Веры Павловны», увидите и поймете многое по-новому.

– Хватит разговоров, уже который год говорим. – Катька не хотела ничего слушать. – Если только думать и рассуждать, то все и кончится четвертым сном Веры Павловны и швейной машинкой для равенства женщин с мужчинами. У меня страниц сто написано про алхимию возраста, а кто, кроме посвященных, поймет? Ну, допустим, ваша Ирина Степанова, кстати, заодно и познакомимся. Допустим, еще двум десяткам теток мы на пальцах объясним, как вместо депрессий сохранять молодость и здоровье, обращая время вспять. Это что, масштаб? А главное, где тут деньги? Мы что, зря проходим через муки климакса? Не построить на этом прибыльный бизнес было бы непростительной ошибкой.

– Ты бизнес из Лондона собираешься разворачивать или как? – не без ехидства поинтересовалась Кыса, которой так не хотелось расставаться с идеей популярной элитной передачи в прайм-тайм.

– А я ухожу. Хватит, наишачилась я на других, надоело начальников делать богатыми. Идея беспроигрышная, финансовые прикидки я все сделала. Как любой бизнес, страховая компания требует рекламы и контентного пиара. Это и пропаганда нашей философии, которая тебе, Кыса, даст медийную узнаваемость и столь дорогое Полининому сердцу просвещение женщин. Все в одном флаконе. Клауса буду любить наездами. Какая разница, из Лондона или из Москвы?

* * *

– «В начале было слово», – убеждала Катька Полину в самолете на пути в Мерано. – Но «слово» по-гречески «логос», и многие философы трактуют «логос» именно как «дело» не случайно. Нести в массы слова – бессмысленно, люди перестали им не только верить, но даже и слышать их. Нужно дело, стоящее на бесспорной, неопровержимой логике, ясно? А robust construction, catering to a clear, essential and hence practically unlimited demand. Ферштейн?

– Теперь по-русски.

– Устойчивая конструкция, удовлетворяющая понятный, первостепенный и поэтому практически неограниченный спрос. Читай давай.

Полина взяла в руки тоненький проспект, страниц шесть, на титуле которого стояло:

Акционерное страховое общество «За Гранью» (АОЖ «За Гранью»)

Компания предлагает клиентам-женщинам покупку страховых полисов с получением страховой суммы после наступления страхового случая, то есть менопаузы (климакса). Страховая сумма исчисляется на основе ежегодных объемов страховых взносов и количества лет до наступления страхового случая.

Источником страховых взносов (премий) выступают денежные средства, которые каждая нормальная женщина в возрасте 16–45 лет тем или иным образом неизменно получает от мужчин(ы), который(ые) на разных этапах жизни женщины данной возрастной группы по самоочевидным причинам считают целесообразным платить, дарить, передавать в качестве средств на содержание избранницы. Конкретные источники (мужчины), могут меняться, это личное дело клиента. АОЖ «За Гранью» интересуют лишь объем и регулярность уплаты страховых премий.

Аккумулируемые страховые премии общество размещает в финансовые инструменты. Ежегодный прирост индивидуальных страховых премий расчетно определен на уровне 13 % годовых (см. табл. 1)…

– Кать, что это за бред, если страховой случай наступает в ста процентах?

– Да по сути это модель фонда добровольного пенсионного страхования. Но не называть же наше общество пенсионным фондом, сама подумай. Поэтому – страховая компания.

– А откуда ты взяла тринадцать процентов? Это же очень много…

– Цифра красивая, круглая. Не отвлекайся, читай.

При наступлении страхового случая клиентка может забрать всю сумму накопленных средств, которая, согласно актуарным расчетам, будет в среднем превышать совокупную сумму накопленных страховых взносов не менее чем на…

– Кать, у меня уже мозги закипели, я не могу дальше читать. Расскажи своими словами.

– Как я тебе бизнес-модель своими словами расскажу? Читай про целевую клиентуру. Кому больше других требуется состояние застрахованности, защищенности от любых форм зависимости от возрастных изменений, мужских причуд и ловушек. – Катька ткнула пальцем в подзаголовок «Клиентские группы»:

Незамужние женщины 17–30 лет, среднего класса и выше, занятые поиском мужа (постоянного партнера).

Таковые же, занятые не поисками мужчины, а профессиональной карьерой, попутно меняя мужчин (партнеров).

Замужние женщины 20–45 лет, среднего класса и выше, неуклонно повышающие (самостоятельно и при помощи мужей) качество собственной жизни и внешнего облика, заботясь о том, чтобы не стать «брошенной женой первой волны».

Таковые же, стремящиеся к постоянному совершенствованию своего облика, считая это инвестициями в социальный и профессиональный успех.

Замужние женщины среднего класса и выше, откладывающие средства на «черный день», включая уход мужа или его лечение от алкоголизма.

– Основное – это создать устойчивый костяк клиентов, которые постоянно добавляют деньги, – втолковывала Полине Катька. – Согласись, за период от двадцати пяти – тридцати до пятидесяти с хвостиком каждая может сто раз передумать. Поэтому помимо накоплений «на старость», хоть это слово запрещено к употреблению, мы с первого дня их членства в обществе заваливаем их услугами первой необходимости, на которые у женщин спрос всегда. Со скидками. По мере того как они входят во вкус, они вкладывают все больше денег. Это называется ассистентские услуги, но у нас их роль ключевая: они помогают женщинам формировать новый образ жизни и новую, если хочешь, жизненную философию.

– Ассистентские услуги? Вижу: индивидуальная диета, скидки в фитнес-центрах, спа, салонах красоты, клиниках пластической хирургии, подбор программ оздоровления и омоложения, консультации психолога, мастер-классы по приготовлению диетических блюд, а кроме того, участие в работе клуба «Алхимия возраста».

– Это и будет святая святых, только для посвященных, которые уже и сами выстрадали многое, и в то же время уверились, что власть над временем, возрастом, болезнями, мужчинами – все в их собственных руках. При помощи общества.

– Тот самый тайный орден, о котором я всегда мечтала?!

– Чтобы он склеился, надо вырастить и развить страховое общество. Оно должно привлечь массу клиентов, жизнь которых «за гранью» станет не хуже, а лучше, чем в молодости. Намного лучше. – Катька повествовала все более увлеченно. – В компании должен возникнуть стабильный костяк клиентуры. И для придания устойчивости бизнесу, и для пропаганды его жизненной концепции. Это ВИП-клиенты. Как только суммарные взносы клиентки достигают ста тысяч долларов, она становится «ВИПом». К ней прикрепляется личный «менеджер жизненной программы» исключительно из нас пятерых, основательниц всей концепции нового образа жизни женщины.

– То есть «на иглу садятся», – вздохнула Полина. – Ты, Кать, тоже от Алены этим цинизмом заразилась.

– Полина, эта твоя же собственная великая идея, только в форме, понятной любой современной женщине. Если она вложила в свое будущее сто тысяч долларов, можешь не сомневаться – она уже проделала огромный путь к пониманию того, что свое естество и женскую власть надо сохранять, невзирая на возраст. Согласись, избавление навсегда от страхов старости, быть брошенной, утратить смысл жизни, привлекательность стоит ста тысяч. У кого они есть, конечно. Тем более деньги вернутся в период климакса удвоенными, если не утроенными. Чем раньше купят страховку, тем больше прирост.

– Ну, хорошо, они, значит, много лет накапливают сбережения, а потом что?

– Я уже объясняла. Пять, семь или пятнадцать лет они накапливают в нашем страховом обществе бабло, которое так или иначе каждая женщина получает по жизни от мужчин. Когда она переходит «за грань», у нее есть собственное состояние. Тринадцать процентов в год – кто им даст что-то сопоставимое? Они и мужиков раскрутят, и собственные деньги с каждым годом будут все больше подтягивать, не сомневайся. Зато никаких депрессий при климаксе. Мы возвращаем ей вдвое больше, и пусть она тратит их на что угодно. Липосакции, пластические операции, программы омоложения, стволовые клетки – пожалуйста. Содержание молодых мальчиков – ради бога. На депрессии времени не останется. Прочти про финансы.

Полина заставила себя читать дальше проспект, становившийся все мудренее:

Источники формирования капитала АОЖ «За Гранью»:

1. Уставной капитал (в соответствии с законом «Об организации страхового дела в Российской Федерации» он составляет не менее 60 млн рублей, как для компаний, занимающихся страхованием жизни). Примечание: бизнес-модель предполагает, что уставный капитал с момента образования общества должен быть не менее 300 млн рублей.

– Меньше никак нельзя, – пояснила Катька. – Пока клиенток мало, нам скидки на все услуги в финес– и спа-центрах, салонах красоты придется самим оплачивать. Первый год – планово-убыточный. Читай дальше.

– То слушай, то читай. А где мы возьмем триста миллионов?

– Потом объясню. Читай.

Полина с трудом нашла строчку, на которой остановилась: «Не менее 300 млн рублей…»

2. Собственный капитал, формирующийся за счет доходов от деятельности, включая:

2.1. страховые премии клиентов за вычетом издержек (прогнозный объем страховых премий первого года – 800 млн руб.);

2.2. доходы от размещения средств (страховых премий);

2.3. взносов новых акционеров (дополнительная эмиссия)

3. Дополнительные эмиссии, т. е. привлечение новых акционеров, могут осуществляться в том числе на основе опционов, предоставляющихся клиентам.

– Кать, что такое «привлечение новых акционеров на основе опционов»?

– Это самое главное! Если женщина, скажем, двадцать лет вносила по тысяче баксов в месяц, то к пятидесяти годам ее страховая сумма – с учетом наших начислений – составит почти миллион. Она может, конечно, все забирать деньгами и тратить на хирургов и мальчиков. Но может и конвертировать эти средства в акции компании, а на омоложение или мальчиков тратить только дивиденды. В целом подход сложился, на доработку у нас две недели в Мерано.

* * *

В Мерано, как обычно в начале сентября, был полный сходняк. Подкатила Раиса, особняком держались две женщины-министра из Москвы, одну из которых Катька знала.

Приехал президент одной маленькой страны, семья и охрана которого заняли весь пятый этаж. Президент, по словам Раисы, с прошлого раза похудел килограмм на двадцать и помолодел лет на восемь. За столом наискосок через пару дней появилась некая Марта, американка аргентинского происхождения, работавшая в Париже, у которой правый угол рта стремился вверх и вбок, а левый глаз был все время слегка хищно прищурен. «Ясен перец, неудачная пластика», – сказала Полина.

В бассейне они познакомились еще с одной русской – Аидой, которой было необходимо перейти из ее естественных восьмидесяти килограммов в шестьдесят пять, а лучше в шестьдесят.

У Аиды был свой бизнес – она торговала сковородками. Приладив к бизнесу младшего партнера, на двенадцать лет моложе, Аида через какое-то время решила, что он сгодится и на роль мужа, и родила ребенка. С тех пор она исступленно старалась удержать мужа-партнера, который, естественно, распоясался, а ключом для сохранения брака и бизнеса ей виделась собственная стройность.

Полину в истории Аиды занимало только одно: как у женщины в голове может сочетаться любовная нега и торговля сковородками? Катька заметила, что это может сочетаться и в ином месте, они прозвали Аиду Сковородкиной, и этим тема исчерпалась.

В главном зале сидела большая итальянская семья – как сообщил обер-кельнер Стефан – принца не вполне понятного калибра. Она была чинной и шумной одновременно. К ужину женщины выходили в вечерних туалетах, с сумочками и в бриллиантах, но уже после двух стаканов воды с лимонным соком, стоявших в графинах на столах, настроение за столом достигало изрядного градуса, и весь зал заполнялся громким итальянским гомоном и хохотом. Держалась эта большая семья не то что особняком, но члены ее ограничивались вежливыми поклонами в лифте и в разговоры с другими отдыхающими ни на каких языках не вступали.

В соседнем зале, именуемом консерваторией из-за застекленного конусообразного потолка и стеклянных дверей, раздвигавшихся в сад, в одиночестве сидела дама весьма грустного вида. В течение двух дней она перед завтраком терзала обер-кельнера Стефана, а к обеду второго дня оказалась за итальянским столом.

Раиса, завсегдатай Мерано, конечно же не могла не разъяснить с комментариями интригу, скрытую от менее информированных русскоговорящих дам. Их разношерстное общество собиралось каждый вечер в огромной беседке в саду, чтобы перед отходом ко сну получить причитавшийся им – помимо ванн, клизм, массажей и обертываний глиной – еще и эмоциональный, светский, так сказать, заряд.

Тетки накуривались до одури, кое-кто щипал шоколад, в общем, все как рассказывала Алена.

Раиса доложила, что обер-кельнер Стефан якобы сетовал именно ей на настырность русской дамы, которая полагала, что ее место – только за столом семьи королевских кровей. Якобы дама закатила по этому поводу скандал сначала Стефану, а потом самой мадам Шено, хозяйке заведения. Якобы ни тот, ни другая угомонить русскую даму не смогли. В настырность русской дамы обитатели беседки поверили, а в то, что обер-кельнер Стефан жаловался на это Раисе, тем более с упоминанием всуе имени хозяйки заведения, – нет. Но указывать Раисе на это не стали, а приготовились слушать дальше.

По словам Раисы, обер-кельнеру стоило немало хлопот объяснить итальянскому принцу, почему грустная русская дама хочет сидеть за столом с его семьей, но, видимо, оберкельнер был обязан уметь решать любые задачи. Зачем грустной даме это было нужно – на этот счет у Раисы были свои суждения, состоявшие главным образом из эпитетов, но обитателей беседки интересовали не ее суждения, а подробности жизни грустной дамы.

Грустная дама была не кто иная, как знаменитая некогда на всю Москву Анечка, впоследствии забытая в Лондоне, куда она была сослана мужем с глаз подальше. Анечка была знаменита прежде всего тем, что всю жизнь страдала и плакала. Еще в ее бытность в Москве муж прозвал ее Плаксой. Анечка плакала, изводя мужа первые десять лет брака своими изменами, в которых тот ее уличал, а она каялась и плакала… Плакала она и от того, что, несмотря на все жертвы, принесенные мужем на алтарь искусства, коему немало перепало от его деятельности на ниве государственного регулирования отечественной культуры, она все-таки не продвинулась дальше «совсем “другого кино”».

Иными словами, фильмы, в которые брали снимать Анечку, были столь элитны, что притягивали лишь людей, которые, одурев от обилия жизненных удовольствий, не выносили фильмов, вызывавших у них хоть какие-то ассоциации с жизнью. Все жизненное представлялось им passé, cliché и demodé, и лишь застывшее отсутствие действия на экране, перемежавшегося обрывками ассоциаций с узнаваемыми фильмами ужасов, являлось художественной отдушиной от невыносимой рутины удовольствий.

Анечка плакала от того, что более широкая публика не в состоянии понять это подлинно «другое кино», по сравнению с которым братья Коэны, по ее убеждению, были просто приготовишки.

Годы измен и творческого непокоя жены Анечкин муж переносил стоически, но новую напасть – безудержную Аничкину ревность, проснувшуюся в ней к пятидесяти, – вынести уже не смог и сплавил Анечку в Лондон. Он прикупил жене модную лавку в одном из переулков Найтсбриджа, чтобы ее талант мог процветать на ниве антиквариата и вращения в кругах его коллекционеров.

Анечка старела, становилась все более одинокой, ибо подругам она давно стала в тягость, по крайней мере тем из них, которым не нужны были Анечкины деньги, а те, кому нужны были только они, надоели самой Анечке. Она моталась из Ланзерхофа в клинику Бухингера, оттуда в Марбелью, худела, делала пластические операции, из всех клиник предпочитая «Пирамиду» в Цюрихе, и была занята до предела. Столько сил приходилось тратить на то, чтобы, упаси господь, про нее, Анечку, никто не забыл. Ей надо было непременно оказаться приглашенной на любой закрытый предаукционный показ коллекций Сотбис, на каждую стоящую свадьбу английских аристократов, в правильную ложу и в правильный день на скачки в Аскот.

Она жила нелегкой жизнью, крутилась изо всех сил, старалась идти в ногу со временем или плыть против его неумолимого и жестокого течения. Изредка видя своего мужа в телевизоре, она не признавала, что тот выглядит моложе ее лет на десять. Она плакала от того, что муж мог бы выглядеть и моложе, если бы не кукольная пустышка с силиконовыми грудями, что изводила его в последние годы своими прихотями и капризами, с улыбкой идиотки сопровождая по страницам светской хроники. Российский глянец не часто попадался Анечке на глаза в Лондоне, но когда это случалось, Анечка опять плакала и изо всех сил ненавидела Алену…

– Конечно, как она могла перенести свое отсутствие за столом принца, – ехидно говорила Раиса, а Полина с Катькой только переглядывались.

По интонациям Раисы можно было понять, что не одна Анечка ненавидела Алену, а уж как обожали друг друга Раиса и Кыса, можно было и не говорить.

– Интересно, уедут они обе к тому времени, когда к нам подтянется подкрепление? А то беды не миновать, – прошептала Полина Катьке на ухо.

Справа от их стола сидела англичанка, державшая антикварную галерею на Баркли-сквер. Подругам нравилось, что она не фыркала и не критиковала постоянно все вокруг, в отличие от русских дам. Миа – так звали англичанку – старалась посещать курорт ежегодно, привозила уже и дочь, хорошо понимая, что антивозрастные программы надо начинать как можно раньше для оздоровления и очищения. Рассказывала, какой лоск и свежесть дочь приобрела в Мерано перед свадьбой, которую праздновали ни много ни мало в «Музее Виктории и Альберта». По тому, как Миа старательно не замечала Анечку, было ясно, что Анечкины лондонские амбиции не обошли ее стороной.

Наблюдения за паноптикумом скрашивали аскетический режим, который Катька твердой рукой установила для себя и Полины. «Мы должны стать тонкими и звонкими, – повторяла Катька, – как неваляшки, которые не падают, не ломаются, а штурмуют мир».

Они вставали в шесть тридцать, делали йогу, проплывали в бассейне шестьсот метров, после чего Катька еще полчаса сидела в сауне, а Полина, которой это было противопоказано, шла на первые процедуры – миостимуляцию мышц тела или микротоки для лифтинга лица.

Затем завтрак, состоящий из блюдечка фруктов и ячменного кофе, прогулка в горах или езда на велосипедах до ланча. На ланч салат и горстка каши с овощами, затем сон, а потом процедуры до ужина, уже только для Катьки: гидромассажные ванны, обертывания глиной, вытягивающей токсины из подкожных слоев, массаж.

А для Полины щадящий режим – мезотерапия, то есть уколы, регенерирующие клетки тканей лица, шлифовки кожи, маникюр, педикюр, краска корней волос. В качестве особого поощрения – слабительное, дюбаш печени и гидроколонотерапия. Еженедельно – день голодания.

По утрам обитатели Мерано, вылезая на балконы своих номеров, чтобы покурить, оценить погоду и мир в целом, неизменно видели, как Полина и Катька утюжат бассейн. При сходках в беседке обитатели, обмениваясь новостями о шопинге в городе, вежливо, но недвусмысленно давая понять подругам, что их одержимое плавание отдает гордыней, а уж восхождение в горы и поездки на велосипедах вдоль реки в ущерб столь естественному занятию, как шопинг, – просто тщеславие. «Нельзя над собой так измываться, – говорили они с соболезнованием. – Неужели можно до такой степени любить мужчин, чтобы так себя насиловать?»

– Мы это делаем не для мужчин, – отвечала Катька.

– А для кого же, для себя, что ли?

– Для себя, конечно, точнее, для бизнеса и власти…

Озадачив таким ответом обитателей, подруги покидали санаторий и отправлялись на прогулку по курорту накручивать километры.

Тропа вдоль реки называлась Cecilienweg: это был любимый пешеходный маршрут немецкой герцогини (или принцессы) Цецилии Августы, много лет проводившей в этих краях.

Река была бурливой и полноводной от остатков таящего до конца лета снега и начинающихся обильных осенних дождей. Из воды торчали валуны, через реку были перекинуты мостики. Бесчисленные тропы и тропки отходили вверх по горе от главной променады, на крутых участках были сделаны ступеньки.

Тропы петляли между валунами и корнями деревьев, выходили на простор и превращались в дороги. Дороги встречались друг с дружкой, сливались, разливались, меняли названия, огибали замки и крепости, уводили в Тироль, на границу с Австрией, превращались в деревенские улицы маленьких тирольских деревушек, всех столь разных и одинаково живописно-милых…

Полина и Катя поднимались, спускались, сбивались с задуманного маршрута, но в конце концов выходили снова на променаду. К умиротворению осенней природы, ее покою, тишине, такой отчетливой на фоне мерного гула воды, несущейся внизу, они прислушивались, когда в их бесконечных разговорах возникали наконец паузы, и они садились на скамьи, продуманно расставленные для отдыхающих на этом всемирно известном курорте, привлекавшем уже не один век много известных имен. Они замолкали, рассматривали ухоженные деревья, посаженные вдоль променады, подмечая красоту их контраста с дикой и буйной растительностью на склонах гор.

«Traume bloβ noch hinterlassen von vergangenen Feldenmassen,

Wie die Glocken die verklungen nur die Luft als zittern fassen».

Christian Morgenstern

Этот отрывок из стихотворения был выжжен на спинке одной из скамей.

– Полина, послушай: «Лишь сны остались от горных массивов прошлого и прикосновение воздуха, дрожащее, как отзвонившие колокола».

– Очень подходит к этому курорту. Тут все так ненарочито, воздух легкий и густой, целительный одновременно… Глухой гул воды, красота, к которой надо приглядеться, чтобы оценить. «Дрожащее прикосновение воздуха…» Нет буйства природы, есть кротость покоя, который незаметно врачует душу.

– А тетки сидят на территории за забором. В лучшем случае в беседке, а то и в курилке. Перемывают кости друг другу и мужчинам и жалуются на качество процедур. Но ведь по себе видишь: всего неделя, а ты – совершенно другой человек.

– Я гораздо лучше себя чувствую, это правда. Если бы еще не твоя йога ни свет ни заря и не плавание… Понятно, что все это полезно и правильно… Но я делаю это из-под палки, чтобы ты меня не пилила. Мне самой это не нужно. Я ведь уже умерла. Осталось нечто, но это не я, а истинная «я» хочет только одного: чтобы меня не трогали. Я мечтала, чтобы мы создали общество, в котором женщины будут слушать друг друга и себя, меняя свою собственную жизнь «за гранью» и снимая табу, наложенное на эту тему обществом… А вы с Аленой все повернули в сторону бизнеса и денег. Может, без этого моя великая идея тривиальна? Слушаю эти стихи о воздухе, дрожащем после отзвонивших колоколов, и думаю, а есть ли о чем говорить? Колокола отзвонили… Может быть, о жизни «за гранью» не говорят именно потому, что за это лишь пусто́та, о которой и сказать нечего?

– Полина, у нас нет иной ипостаси, кроме души и тела. Если в теле болезнь, а душа ею измучена, то не может быть и сил. Цель наша, оттого что мы ее реализуем в бизнесе, не станет менее великой. Женщины нас услышат. Или бизнес не склеится. Но думаю, услышат непременно и мы все реализуем.

– Не знаю, смогу ли я снова увидеть свою жизнь не как существование после смерти, а как радость. Не знаю…

– Смотри, какая собака к нам подошла, черная… Это пудель? Странно, откуда может взяться бесхозный пудель, или он не бесхозный? И ошейника нет. Но очень милый, умный такой, посмотри…

– Пойдем домой, после обеда хочу отменить процедуры и просто поваляться с книжкой. Ничего не хочется. Столько лет убеждала вас создать тайное общество, а теперь сама не рада. Это явление в Милютинском два года назад… Тогда это был знак. Но тогда все было по-другому. А сейчас даже не знаю, поможет кому-то ваше страховое общество? Пусто́та она и есть пусто́та. Но вас с Аленой уже не удержать. Я стала «Фауста» вслед за тобой читать, там то же самое…

– В каком смысле «то же самое»?

– В том, что «логос» для него не слово и даже не «логика», как для Гераклита. А сразу – «дело». Деятельные вы, вот что я вам скажу. Слушай, а эта собака так за нами и идет. Что с ней делать? В отеле на ресепшн надо сказать, они наверняка знают, чей это пес.

– Прибился он к тебе, Полина, смотри, глаз не сводит. Хвостом виляет так умильно.

Подруги дошли до отеля. На ресепшн никто не мог припомнить жителя Мерано с черным пуделем, но собаку в отель не пустили.

Два часа спустя после массажа Катька вышла в сад. Полина сидела в беседке с «Фаустом». Удивительное дело, но черный пудель, прибившийся к ним на прогулке, опять был тут как тут: проник каким-то образом на их закрытую лужайку. Он сидел на задних лапах и смотрел на Полину. Встал, подошел к ней, потом растянулся и лег перед нею.

– Так тут и болтается, читать мешает, – вздохнула Полина.

Катька уселась на диван напротив и тоже раскрыла книгу «Об организации пенсионных фондов». С полчаса обе молча читали, а собака все крутилась вокруг.

Наступил вечер, сгущалась темень, похоже, вот-вот должен был начаться сильный дождь, настолько быстро усиливался ветер… Где-то прокатился отчетливый раскат грома.

– Странно… Гроза в сентябре. Только в горах такое бывает… Ты как себя чувствуешь, Поль?

– Паршиво. Душно, воздуха не хватает, опять прилив только что был сильнейший, дурнота какая-то. Сейчас дождь начнется, может, свежестью потянет. Смотри, пес в темноте так странно выглядит… Демонически…

Пес тем временем встал и пошел прочь от беседки в глубину сада. Дошел до кустов и застыл. Подруги не сводили с него глаз. Пудель почти сливался с чернеющими кустами и как будто рос на глазах, казалось, он даже встал на задние лапы. Чертовщина какая-то…

– Катя, только не думай, что я сошла с ума. Это не пудель. И отошел он от нас как раз, когда я дочитала до… Кать, это Мефистофель.

– «Das also war des Pudels Kern», вот и ответ. Спроси его, кто он?

– «Мелочный вопрос в устах того, кто безразличен к слову, но к делу лишь относится всерьез, и смотрит в корень, в суть вещей, в основу»[5].

– Ты словами Мефистофеля заговорила? Так кто он?

– А я уже слышу его слова: «Часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла».

– «Нельзя ли проще это передать?» – подхватила Катя следующую строку.

– «Я дух, всегда привыкший отрицать. И с основаньем: ничего не надо». Катя, это именно то, что я тебе сегодня говорила, когда мы гуляли: «ничего не надо».

– Тогда уж читай дальше, вот тут:

«Только спесь людская ваша с самомненьем смелым /Себя считает вместо части целым».

Полина сама чувствовала, как в ней происходит переворот. Она же всегда считала себя «целым», а утратив часть, решила, что это смерть. Пришел сам дьявол объяснить ей, что считать себя целым – спесивое самомнение. Она всегда была лишь частью мира, и у нее была мечта переустроить его, дав всем женщинам свободу от страхов, от стереотипов общества, которые насаждают мужчины.

Ее мысли прервали Катькины слова, та заговорила тоже с новой, страстной убежденностью:

– Есть два творца, каждый из них творит собственный образ мира. Мир Бога – невидим и совершенен, мир Мефистофеля – материален, преходящ. Материальный мир, земля – это юдоль печали, если думать лишь о том, что бренна плоть, природа, вообще все на земле. Но человеческая плоть еще и полна страстей, желаний, мук и отчаяния. Тем она и прекрасна в отличие от бестелесной материи. Это же прикольно, Полина! В мире вещественном, включая природу, все умирает и возрождается вновь. Нет «первой смерти», есть естественное состояние – климакс. Загадка жизни женщины в том, что утраты сопровождают ее всю жизнь, и после каждой ей надо перерождаться. «Мелочный вопрос», как сказал Мефистофель. Утратила – тут же нашла силы переродиться, чтобы распознать новую остроту и яркость жизни. Повернула мир новой стороной к себе, если надо, переделала его под себя и пошла дальше. А мы ей дадим и финансовую независимость. Чтобы переделывать и перерождаться было легче.

Подруги умолкли, перебирая в мыслях все прочитанное, сказанное друг другу за последний год о тех рубежах, что неминуемо проходит женщина: молодость и любовь, потери мужчин и их утрата, климакс, болезни, расставание с детьми.

– Кать, дело не только в деньгах. И мужик в сером плаще, и пудель, в котором мы увидели Мефистофеля, говорят еще и о страхе. У женщины даже в молодости сидит внутри неосознанный страх, что красота и молодость – это скоропортящийся товар. Уже где-то к тридцати, хотя женщина еще полна красоты и сил, она чувствует себя «осетриной второй свежести». Вокруг столько уже более молодых лиц, и с каждым днем их все больше. Этот страх достигает апогея, когда приходит климакс. С этим ничего поделать нельзя. Как ни изощряйся, пропадает легкость дыхания, походки. Мойся и прыскай на себя духами по пять раз на дню – будешь пахнуть мылом и духами. А запах женщины пропадает.

– Этот страх идет не от природы, которая всем, не только женщинам, ставит жизненные рубежи. Он идет, как ты сама сказала, от внутреннего ощущения ущербности из-за утраты свежести. У женщины, как и у осетрины, может быть только одна свежесть – «первая, она же последняя», как мы знаем. Правила, которые веками выстраивали мужчины, свели женщину до уровня осетрины.

– Кать, ко мне возвращается свобода и воля. Свобода более полная, чем до болезни, и даже более полная, чем в молодости. Свобода от оценок общества, устроенного так, что ценится прежде всего женщина, без климакса, с сиськами, а главное – с писькой. Свобода от желания нравиться мужчинам, от оценок, которые они нам ставят за красоту, технику, художественность исполнения. Мужчинам не надо нравиться, ими надо управлять. Они должны служить нам хотя бы потому, что женщина есть первичная ипостась природы в человеке, первичный источник любви, естественный источник добра. Дьявол посылает нам страдания, испытания, искушения, но, видишь сама, он же и приходит с подсказками и поддержкой.

– Ага. Чтобы тебя опять не занесло в умствования, хочу заметить, что женщины всю жизнь ругают мужчин, причем с возрастом – все больше. За что – уже годами говорим: «Вот за это мы и не любим кошек». А истина в том, что мы просто не умеем их готовить.

– Прелестно! Пошли спать. Завтра прилетят Алена, Кыса и Ирина Степанова. Не знаю, как вы собираетесь строить это пенсионно-страховое общество «За Гранью», но обязуюсь служить вам Музой. Вы с Аленой правы: человек уже «безразличен к слову но к делу лишь относится всерьез». Кто бы мог подумать, что так все обернется? А про кошек – это просто последний штрих. Научить женщин готовить кошек, м-мм-мм… Кто ж против этого устоит?

Глава 5

«Ты просто не умеешь их готовить…»

Пусть же сердце терпеливое

Позабудет и простит

Все, что дурочка красивая,

Не задумавшись, творит!

Г. Гейне. Стихотворение (1891).Пер. С.Я. Маршака

Сколь многих женщин делает несчастными присутствие в их доме домашних животных, спутников жизни. Быстро забываются усилия, потраченные на их поиск и отбор во имя радости, коей представлялись обладание ими, игра с ними, возня в постели. Быстро сменяется эта радость досадой и раздражением: надо кормить, подтирать, чинить, что они попортили. Пропадает желание заниматься их умелой и терпеливой дрессировкой, дающей женщине чувство добродетельной власти и наполняющей сердца любимцев верностью и гордостью служения достойным хозяйкам.

Мужчина – существо тонкое, требующее умения и понимания в обращении. «Играть на мне нельзя», – сказал Гамлет, однако не взявшие ни одного урока, не сыгравшие ни одной гаммы ни на одном инструменте женщины терзают мужчин, удивляясь, почему те исторгают лишь омерзительные звуки.

Далеко не все мужчины даже в умелых руках могут стать флейтой. Но домашними животными, испытывающими радость и благодарность от доброго обращения с ними, они же не перестают быть! Безмозглые, безрукие и несчастные женщины называют домашних животных козлами, или боровами, собаками, а также обобщенно: «скотина». «Вот за это я не люблю кошек», – говорят они друг другу, повествуя о несчастьях и зле, причиняемых им мужчинами, но забывая о том, что «ты просто не умеешь их готовить».

Барышни предвкушали свое триумфальное появление в Москве. В Мерано они приобрели лоск, ощущение спокойной неги, ощущение себя как подарка, который не то что подарить, а даже показать – и то великое благодеяние. Самое правильное состояние, чтобы подумать, наконец, и о кошках. Страховое общество вернет женщинам не только свободу и радость бытия, но и любовь к дрессировке домашних животных. Значит, оно поможет и мужчинам. Те слабее женщин, впадают в панику от пустяков. Комплексы и фантомы у них не от климакса, а с рождения. Они столько энергии тратят на самоутверждение, всегда за счет других, что силы их иссякают быстро. Им надо постоянно кого-то вампирить, подзаряжаться энергией, которую они сами генерируют с трудом. А сколько в их жизни объективно неразрешимых проблем, хоть они и властелины мира? Лишь на первый взгляд кажется, что в отличие от женщин мужчины срывают только цветы удовольствия от жизни. Страшное заблуждение! Взять хотя бы Костю. Вот уж кто, казалось бы, не то чтобы срывал, а просто жал снопами эти цветы. А между тем он мучился.

Шесть лет Костя лепил Настю, как Пигмалион, убив массу сил, времени и денег. А шалава Настя с каждым годом становилась все менее кроткой, хотя именно своей юной кротостью поначалу пленила Костю, уставшего от твердой жизненной позиции Кысы. Кротость сменялась требовательностью: новых глянцев, квартир, интересных раутов и поездок. Галатея ожила, и ее витальность оказалась утомительной.

Костя не устоял перед появлением юной «маши-даши», понимая, как неприглядно это выглядит со стороны: Настя в ее двадцать девять старовата, ему семнадцатилетнюю модель подавай. Кому мог он объяснить, что не молодое тело он жаждал, а кротости, отсутствия мнений, с которыми нужно считаться? Ему требовалось что-то теплое и молчаливое, дарующее покой и забвение мужских битв. Но даже счастливые пока часы с «машей-дашей» отравлялись мыслью, что заматереет и она, и дело не в том, что загрубеют пяточки, а совсем в ином… И что тогда делать?

Зато Андрей – один из Катькиных приятелей – смотрел на своих ровесников, погрязших в суетном обмене старого товара на новый, с жалостью. Давно пройдя понятия «любовь», «страсть», возможно, даже «нежность», он и его жена Татьяна, красавица и умница, которую он встретил в университете на теннисном корте, просто проросли друг в друга.

В восьмидесятых они радовались панельной трешке, которую удалось получить не у Кольцевой, а на Юго-Западе, прибавке к зарплате на тридцатку, талонам на австрийские сапоги.

В девяностых Андрей перешел в банк, в начале нулевых стал вице-президентом другого, они переехали в тихий центр, купили дачу на Рублевке, Таня бросила работу. Несколько лет ее спасали корпоративы, московские и выездные, куда Андрею по протоколу полагалось появляться с супругой. Тане нравилось быть своей в лучшем обществе, к ней относились хорошо, поскольку была она неглупа, не несла обычную для жен чванливую чушь о том, как плохо кормят в таком-то мишленовском ресторане или как нелепо была одета жена такого-то на последнем приеме там-то и там-то…

Еще несколько лет Таня радовалась тому, что Андрей был мужиком широким, не умерял ее проснувшийся аппетит к дорогим тряпкам, более того, поощрял его, считая, что покупать жене самое-самое – лучшее приложение денег, достающихся ему таким трудом. Ее радовали семь пальто, три шубы, бесчисленное количество курточек от Dior, Balenciaga, Brioni… Она одевалась то в бледно-голубой костюм от Chanel как консервативная леди, то неожиданно – для собственного пятидесятилетия – купила молодежный костюм Moschino, с красными пластмассовыми пуговицами и таким же поясом. Но с каждым годом ей все труднее было управляться с хозяйством, с мужем и с разъедавшей душу скукой.

Когда же образовалась та самая пусто́та, Таня, несмотря на свой ум, оказалась способной лишь на поиск врага, который, конечно, был где-то рядом, под рукой, ибо все, находящееся дальше руки, различала она уже не без труда.

Мешало не столько ухудшавшееся с годами зрение, сколько растущая умственная и душевная лень, порождавшая с каждым днем все большую усталость. Усталость больше всего и удивляла Таню: ведь кто-то должен быть виноват в том, что у нее нет сил ни на что. И враг был найден, и это оказался ее собственный муж. Тот выпил из нее всю кровь, а необходимость непрерывного утомительного контроля над ним лишала остатков сил.

Таня пилила Андрея за поздние возвращения с работы, за то, что он опять напился, когда падающий от усталости и потребленного на неизбежной поздней рабочей «терке» вискаря, придя домой, не сразу мог выудить из пачки сигарету и просил сварить ему кофе покрепче. По выходным устраивала истерики за принесенную в жертву мужу жизнь, а по будням – за то, что он опять после обеда не ответил ни на один из ее восьми звонков…

Она рыдала, говоря, что по вине Андрея лишилась работы, что лучше бы тот сидел дома, а она бы работала, забыв, что ушла с должности с окладом в шестьдесят тысяч рублей. Утрата чувства реальности прогрессировала быстрее болезни Альцгеймера.

Андрей обрадовался было, что Таня стала ходить в World Class в Жуковке, плавать и играть в теннис. Немедленно нанял ей частного тренера, но Таня тут же влюбилась в него до одури столь всепоглощающей, что – несмотря на природный ум, на удивлявшую некогда друзей тонкость наблюдений – была не в состоянии понять, что у мальчика-тренера это чисто профессиональное. Атлетически сложенный самец кадрил каждую свою клиентку, ему было глубоко наплевать, сколько той лет – двадцать пять, пятьдесят или семьдесят, он просто предоставлял полный комплекс услуг.

Танька вбила себе в голову, что тренер страдает по ней и отдаться чувству ему мешает лишь разница в их социальном статусе. Она ненавидела тренера за вероломство, заставая его с масляными глазами в обществе другой его подопечной, двадцатилетней нимфы.

Таня уверяла себя, что тренер клеится к нимфе только ради того, чтобы причинить боль недоступной Тане. Она кляла подлеца-тренера с утра до вечера, но скоро сообразила, что это в корне неверно: в это время в доме нет слушателей. Куда удобнее проклинать подлеца с вечера до утра.

По ночам она рассказывала мужу, как плохо подлец ее тренирует, да еще рожу кривит при этом. За ее же деньги! А Андрею плевать на собственную жену, иначе он давно бы велел руководству клуба уволить этого хама. Андрей приходил с работы вымотанный, слушать ночные причитания ему было совсем не прикладно, и он то и дело стал жену затыкать и посылать куда подальше.

От обилия сыпавшихся на нее несчастий Таня стала прикладываться к бутылке… Когда Катя в середине своей лондонской жизни приехала к Андрею и Тане на дачу, ей предстала удручающая картина. Таня напивалась за обедом уже за супом, закатывала скандал, роняя слезы в шашлык, а потом от усталости отправлялась спать. Спала долго, выходила вечером с чувством смутного стыда за дневной дебош и с потребностью залить его алкоголем, бродила по дому, пытаясь отыскать спиртное, которое Андрей прятал от нее.

Когда же Катька уезжала, а Андрей отправлялся спать, Танька с облегчением от отсутствия посторонних глаз приходила в спальню для полнометражной ночной истерики. Однажды после очередного воскресного застолья, завершившегося как обычно скандалом, рыданиями и последующим отходом ко сну, Андрей, сидя с Катькой на террасе, произнес: «Она просто не выдержала испытания праздностью и деньгами…»

Были в мужском клубе, столь же виртуальном, как и женский, и относительно молодые члены. Платон Баронов, например, к сорока трем прочно забыл о своей первой жене, с которой развелся в тридцать. Забыл он и о сыне, которому было под двадцать. Яхты, кокс и молодые девочки, одна другой красивее, одна другой бессловеснее. Ни одна не приживалась дольше года, и в свете смеялись над народной приметой: если у очередной девицы появлялась умопомрачительно дорогая цацка, например платиновое колье от Cartier с желтыми бриллиантами, – это к расставанию… Когда Платону стукнуло сорок, хоровод бессловесных кукол сменился постоянной спутницей, Никой. Платон прожил с ней около трех лет, и все решили, что он остепенился. Но в итоге он выгнал и Нику.

Снова замелькали девочки на яхтах, снова на них ящиками завозился «Dom Perignon», снова появился кокс – как неизбежная уступка сидящим на кокс-шампанских диетах моделям.

Тем не менее Платон был полон самоуважения, не считал потерю Ники очередным провалом его души, не способной ничего и никому дать. Пусто́та, причем не вызванная жизненными напастями, а, так сказать, имманентно присущая, составляющая естество не только всех его подруг, но и самого Платона, полностью освобождала его от рефлексий, от маеты душевной. Они посещали его разве что с похмелья.

Он устраивал свои вакханалии на яхтах в дискретной малолюдности: лишь партнер, юрист Козленков, с бородкой клинышком, сопровождал его из лиц мужского пола в этих поездках. Баронов повторял: «Я не Прохоров-Куршевельский, перебирающий телок. Мне больше одной бабы не нужно. Просто Ника меня достала своими претензиями».

По возвращении из Мерано в выходные подруги нагрянули к Полине на дачу, чтобы, не отвлекаясь на процедуры и клизмы, довести до ума бизнес-план АОЖ «За Гранью», а главное – пополнить чрезмерно очистившиеся организмы шабли и кофе.

Бизнес-план в результате ночью доделывали Катька с Аленой, зато вечер удался на славу. После двух недель обсуждения меранского паноптикума о женщинах говорить уже было невмоготу, а тут такая новая, неисчерпаемая тема! Неумело приготовленные кошки. Перемыв кости Платону, Андрею, еще полдюжине общих знакомых, не могли не вспомнить о Владе. Талантливого и крайне громкоголосого журналиста знали все.

Влад Кумановский разводился уже с третьей женой. Развод давно приобрел характер перманентного процесса, и столь же перманентной была вечная несчастная любовь Влада. Объекты любви, правда, менялись, но чувства Влада оставались неизменными. Все его дульцинеи были несчастны. Фоном их горя были нелюбимые мужья или творческие муки, или еще что-то, но главное горе состояло в том, что любимый и любящий их всем своим большим и добрым сердцем Влад отказывался избавить их от мук, хотя для этого и требовалась-то самая малость – развестись с третьей женой!

Но Влад вбил себе в голову, что бросить жену, уже занесшую ногу «за грань», – это подлость. Бросить дульцинею – очередную – тоже подлость. Отказать себе в удовольствии от душевных мук – невозможно. Считать, что дульцинея не перенесет разрыва, – упоительно. А сколь упоительно терзать ее и себя рассказами о том, как разрывается его, Влада, душа!

Он отказывался верить, что страдания каждой из дульциней, вызванные неполнотой собственности на Влада, доставляли барышням, возможно, не меньшее упоение возможностью изводить его. Он твердо знал, что искалечил жизнь многим женщинам. Это позволяло ему пребывать в состоянии перманентного несчастья. О том, какой он подлец, Влад рассказывал каждой очередной женщине, в которую он – помимо дульцинеи отчетного периода – влюблялся попутно, в кого на месяц, в кого на неделю, в кого – на одну ночь.

Перманентность жизненной драмы вкупе со страхом перед приближающейся импотенцией сказалась и на журналистском таланте Влада. Талант претерпевал все большие метаморфозы, питаясь отрицанием всех разумных объяснений устройства мира, и Влад изобретал собственные, настолько ошарашивающие своей дикостью, что это вызывало резонанс.

Сценарии – как и дульцинеи – постоянно менялись, но Влад гордился тем, что всегда исходил из примата гуманизма, даже если ради торжества гуманизма очередной сценарий предполагал ковровую бомбардировку трети планеты, поголовный террор сеющих смуту в обществе или всеобщее принудительное воцерковление.

Влад черпал вдохновение в алкоголе и в рефлексиях о погубленных им женщинах. В размышлениях о них он тоже отрицал простые и разумные объяснения. Мысль о том, что общим во всех его дульцинеях были их собственные пусто́ты, причем малюсенькие, величиной с дырочку на чулке, штопать которую менее упоительно, чем винить Влада в сломанной жизни, его не устраивала. Он потихоньку спивался, тешил себя и дульциней разговорами о суициде, который положил бы конец его бесконечной вине перед женщинами, а заодно – и перед человечеством в целом.

* * *

– Жаль, что нельзя сделать нашим слоганом выражение «Ты просто не умеешь их готовить», копирайт нарушим, – говорила Алена, затягиваясь сигаретой. – Образ женщины, которая учится обращаться с мужчиной за его же деньги и для его же блага.

– Давайте лучше еще раз деньги обсудим, а то вчера весь вечер о мужиках… – Хотя тридцатилетняя Ирина Степанова была почти на целое поколение моложе остальных подруг, она мгновенно, еще в Мерано оценила идею страхового общества женщин, а ее прагматизм и способность решать вопросы, не отвлекаясь на побочные рассуждения, поражали даже Катьку с Аленой. – Я поручила маркетологам провести исследование кузниц красоты – «Дессанжа», «Альдо Копполы», «Ревиталя», медицинских спа, центров пластической хирургии. Основной костяк их клиентов тратит на эти забавы по пять тысяч баксов в месяц. У Кати все цифры теперь есть.

– Не может быть, чтобы так много! – воскликнула Кыса.

– Кысочка, ты просто денег не считаешь, – сказала Катька. – И дай бог, чтобы тебе их считать не пришлось. Ирины цифры полностью подтвердили мою бизнес-модель. Укладка – два раза в неделю, маникюр и косметолог – один раз, уже четыреста, процедуры по телу – еще столько же. В месяц уже три штуки с хвостиком. Раз в месяц стрижка, краска волос, мелирование и педикюр – итого четыре. Плюс мелочи – солярии, брови, ресницы. Добавь мезотерапию, ботокс, филлинги носогубных складок. Помножь на десять месяцев, потому что пару месяцев бабы проводят на отдыхе – Капри, яхты, пляжи и прочее. Ясно, что самые фанаты – наши будущие ВИПы – это взнос по сто тысяч. Причем Ирины цифры показывают, что такие безумные деньги на красоту тратят не только женщины, подошедшие к грани. Основной контингент – двадцать пять – тридцать лет. В первый год нам достаточно пятидесяти ВИПов. Их пять лимонов всех проблем не решит, но они живые рекламные носители и лучшие пропагандисты нашей компании и нового образа жизни. В стремлении к такому же гламуру за ними пойдет и верхушка среднего класса…

– Верхушка среднего класса – это женщины, которые от мужиков получают в месяц около трех-пяти штук, – перебила Катьку Алена. – Это «костяк» обследованных Ириной «кузниц красоты», и это наш «костяк» тоже. Причем в этой группе тоже женщины самого разного возраста. Арифметика простая: если все, что они относят в «кузницы», придет к нам, а мы за услуги «кузниц» платим не меньше трети сами, покрывая это доходом от размещения, то они получают все то же, что и сейчас, на треть дешевле, а вклады тем временем растут. Сколько у нас этих «костяков» в первом году, Кать? Тысяча? Надо вытянуть на полторы. Чтобы общий оборот вместе с ВИПами довести до семидесяти миллионов. Со второго года, когда на полную мощь включатся пропаганда, сарафанное радио и реклама, оборот как минимум утроится.

– Теперь о типично среднем классе, – снова перехватила инициативу Катька. – Исходим из месячной премии в тысячу долларов.

– С ума сошла! Какая тысяча долларов, если средняя зарплата в Москве около сорока тысяч рублей! – заверещала Кыса.

– Средний класс – это не значит средняя зарплата. Я говорю о женщинах с доходом в семьдесят – сто тысяч рублей. Ты же не скажешь, что это – не средний класс? А средняя зарплата – это, считай, прожиточный минимум, в России живем. Короче, средний класс – это те, которые на фитнес-центры, бассейны и парикмахерские тратят по десять тысяч рублей в месяц и по двадцать стараются откладывать. Итого тридцать, в долларах – тысяча. Двенадцать тысяч в год к нам, и они получают все то же самое, но дешевле – в этом случае не на треть, а процентов на двадцать, но на их сбережения капает не три процента, а тринадцать. Почувствуйте разницу. К ассистентским услугам они менее чувствительны – Ален, смотри, я даже анализ сенситивности финансовой модели сделала. Поэтому, думаю, в первый год наберем около тысячи. Еще двенадцать миллионов. Итого дошли до объема продаж в восемьдесят пять. Цель – сто.

– Это за счет перехода самой верхушки костяка в ВИПы, – неожиданно буркнула Кыса совершенно здравую мысль. – Вы с Аленой закладывали их ежегодный взнос на уровне около сорока тысяч, а отдельные фанатки и вдвое больше на СПА, очищения, пластики и прочее в год тратят. Ради того, чтобы ВИПами стать, им, может, и захочется взнос до сотки догнать. У ВИПов же другая шкала скидок, если по твоей, Катька, арифметике.

– А какие услуги мы предлагаем? – спросила Полина.

– Прежде всего поддержание лица женщины, идущей по жизни. – Мало кто мог сравниться с Аленой в вопросе имиджа женщины. – Осанка, походка, стиль. Что на лице надо подчистить, что на теле подлатать. Это я и сама могу на первых порах делать. Консультации психолога, которые мы развернем прежде всего в сторону «готовки кошек»: как понимать, что у мужчины на уме, в каком он пришел настроении, когда звонить, когда не звонить, чего просить, чего не просить. Остальное – смотри выше: все, что можно получить в «кузницах красоты», только дешевле. По-моему, немало. Мы же страхуем будущее женщины на протяжении всей жизни, а не успех на очередном корпоративе или свидании с новым поклонником.

– С третьего года начнем охват женского сельского населения… вступила было Полина. – Хотя нет, сначала о главном. Что мы можем предложить женщине при переходе «за грань»?

– Это центральный момент. – Катька взяла разговор в свои руки. – Помнишь, Полина, я тебе еще в самолете в Мерано говорила про опционы? Тогда мне еще было не все до конца ясно. Но как ты помнишь, в Мерано нам поведал истину черный пудель…

– Пудель? Или я ослышалась и ты сказала «мудель»? – переспросила Кыса, но Катька уже поняла ошибку – про пуделя говорить не стоило:

– Повторяю, это центральный момент. Чего хотел Фауст?

– Ты, Кыса, ослышалась, это было именно «мудель». – По-иному отреагировать на Фауста Алена не могла.

– Ваше здоровье! – Катька подняла бокал шабли. – А я продолжу тем не менее. По одной версии Фауст хотел вечной молодости, по другой – искал собственное, истинное понимание устройства мира. Спрашивается, зачем? Видимо, чтобы управлять своей жизнью и процессами вокруг. Так и наши клиентки. Они откладывают деньги, сбережения растут намного быстрее, чем в банке. К моменту перехода «за грань» у клиенток среднего класса до ста пятидесяти тысяч, у «костяков» – до полумиллиона, у ВИПов – до двух. Подошел неизбежный страховой случай. Вместо паники перед закрытием сексуальных ворот у клиентки две опции, как у Фауста. Первая: им начхать на свое естество и пусто́ту, как «аллочкам-раисам» и теткам из «Чиприани». Они забирают страховую компенсацию деньгами и тратят ее на пластики, стволовые клетки, поездки к Бухингеру и в Мерано или еще куда-то, куда станет модно ездить. Средний класс – на массажи, мезотерапию, на поездки в «Ревиталь», в конце концов.

Опция вторая – для женщины свободной. Собственное устройство мира и своего места в нем. Оно приходит постепенно, но нашим клиентам – в отличие от Фауста и Полины – не надо мучиться в одиночку, их поддерживает все накопленное за годы членства в страховом обществе. В этом случае, Полина, уже не деньги, а познание. Гармония не в том, чтобы нравиться мужчинам, а чтобы управлять процессами вокруг себя, включая и мужчин. Упрощаю, конечно, потому что такие факторы, как дети, школы, дачи, больные родители, сейчас в расчет принять мы не в состоянии. Не надо мучиться думами, останешься ли ты для мужчин желанной после перехода «за грань». По-другому быть не должно. Женщины, которые это усвоят, не станут забирать все накопленные средства, а приобретут на них акции общества, станут нашими акционерами. А на все антивозрастные программы – совершенно необходимые для гармонии и избавления от страха от обилия молодых лиц вокруг – будут тратить дивиденды.

– Пока все складно, – удовлетворенно сказала Полина. – За годы членства в обществе они избавятся от женских страхов. Они не более чем порождение сна разума, рождающего, как известно, чудовищ. А разум спал всю жизнь, потому что затюканная мужчинами женщина делала все что угодно: дрыгала ногами, растила детей, вытаскивала мужа из запоя или из кровати другой бабы. Думать не было ни времени, ни умения.

– В нашем обществе, – продолжала Катька – акционерам вместо «первой смерти» откроется вторая жизнь. Они – избранные! Члены самого модного, влиятельного общества или клуба. Это сеть поддержки – моральной, духовной, психологической, помогающей им повернуть процессы старения вспять. Не говоря уже о финансовой поддержке. Им откроются тайны «Алхимии возраста»…

– Они должны сидеть вместе с нами на расширенных заседаниях Совета директоров и участвовать в пресс-конференциях, куда придет много прессы, – подхватила Кыса.

– Пресса тебе, Кыса, будет гарантирована, можешь не волноваться, – продолжала Катька. – Только в Мерано я не все додумала: не обязательно разрешать конвертировать накопления в акции только после климакса. Пусть становятся акционерами, когда поймут, что готовы конвертировать накопленные деньги в самопознание, а главное – во власть. Понимаете, девочки, во власть. Тайный женский орден прозревших свободных женщин!

– Мощный институт, дающий женщинам все права, рычаги управления своей жизнью и миром вокруг. Причем межгосударственный, – добавила Алена.

– А межгосударственность-то откуда?

– У нас уже есть Иноземцева. Это запад США. Откроем там отделение. Надо думать о востоке.

– На восточном побережье есть Наташа в Нью-Йорке, – сказала Кыса. Ей сорок, но она врубится сразу. Жена продюсера, состоятельная и крайне социальная особа. Летом живет на Лонг-Айленде, где все только и кочуют с одной «парти» на другую, в основном женщины. От голодных фотомоделей до усохших вобл, которые не знают, что делать с деньгами. А им на блюдечке и молодость и деньги. А денег всем мало, даже воблам.

– Катька, а у тебя тоже есть приятельница, помнишь? Жена или не жена того миллиардера в Вермонте? – спросила Алена.

– Да, Норин, достойная тетка под шестьдесят. Выглядит на полтинник, в течение пяти лет разводила и женила на себе своего миллиардера. Знает все тайны и алхимии возраста, и готовки кошек.

– Вот-вот. Значит, Норин и Наташа работают от Бостона до Нью-Йорка, а Иноземцева – в Калифорнии. В Европе готовый плацдарм – это Германия. Я имею в виду Эрну. Не удивляйся, Кать, это то что надо. Ты должна ее раскрутить.

– Кыса, каким образом? – изумилась Полина.

– Полина, к Эрне просто нужен подход как к мужчине. В каждой женщине есть много мужского, а уж Эрна-то – абсолютный мужик. У нее всегда была доминанта мыслительного процесса над эмоциями, Катьку она гнобила совершенно по-мужски, не понимая, что от любви Клауса к Катьке ей самой не убудет, а просто из чувства попранной собственности. А куролесит потому, что в душе всегда была пусто́та. Вроде женщина, а нет и не было женского естества. Была, возможно, красота, кокетство, а сейчас все это уже смешно. Ее на деньги раскрутить можно, если на статус и власть напирать. И конечно, на вращение в лучшем обществе. Короче, Катька, отправляйся вместе с Клаусом за баблом Эрны, ясно?

– Предельно. Какую же уйму денег надо, чтобы раскрутиться!

– Слава богу, наконец вы наговорились и можно снова вернуться к бюджету, – сказала Ирина Степанова. – Нам нужны вице-президенты по направлениям: юрист, финдиректор, безопасник, руководитель рекламы, в общем все, что есть в каждой корпорации.

– Да, капитал и кадры. Это решает все, – согласилась Катька. – Как президент компании я пошла сначала считать, а потом пойдем – уже все вместе – «по рукам», искать спонсоров.

Глава 6

Капитал и кадры, которые решают всё

Ценить их в блеске дня – не диво,

Найти их – требует ума.

И.-В. Гете. «Фауст».Ч. II, акт 1. (1830).Пер. Б. Пастернака

Пять лет спустя Катька с круглыми от ужаса глазами входила в роскошный офис страхового общества «За Гранью», занимавший два этажа в офисном билдинге из тонированного стекла и темно-коричневого монолита на Бульварном кольце.

Она пришла на работу поздно, после бессонной ночи, которая последовала за кошмарным днем, возможно, самым кошмарным в ее жизни: она была на допросе в Следственном комитете.

Двумя днями раньше против нее было открыто уголовное дело. Подруги-основательницы уже больше суток были заняты поиском адвоката, а Катька не понимала, что с ней произошло, происходит и будет происходить дальше. Новое устройство ее мира представлялось, как когда-то Полине, кошмаром, последним воспоминанием о прежнем мире было вечернее пение песен под накрапывающим осенним дождиком у Полины на даче в минувшее воскресенье. А грань между мирами проложил звонок следователя, взорвавшийся в кармане ее джинсов.

– Кать, ты поедешь к адвокату, или сказать, чтобы он сюда приехал?

– Кыс, ты уже нашла? Спасибо… А кто он?

– Костя сказал – великий адвокат. Не из первой пятерки, потому что там одни понты и все жулики. Но человек публичный, с профайлом, с репутацией.

Через минуту Таня, помощник не только Кати как президента компании, но самый ответственный секретарь из всех ответственных секретарей правлений и советов директоров всех компаний мира, принесла послужной список адвоката, которого нашли Кыса с Костей. Катька попросила пригласить адвоката к ней после обеда, на что Татьяна ответила: «Я уже связалась, Екатерина Степановна, с его адвокатской конторой. Мы подвигали графики, адвокат придет в пять».

В четверть шестого Таня открыла дверь кабинета руководителя и спросила входящего мужчину:

– Я могу вам что-то предложить? Вода, кофе, чай, может, поесть что-то?

– У вас и поесть имеется? Это кстати. Я к вам без обеда, прямо из суда.

– Салат или бутерброды?

– Парочку бутербродов будет в самый раз. С рыбой или сыром. И что-нибудь сладкое: конфетки какие-нибудь. И зеленого чая побольше. Спасибо огромное. Здравствуйте, Екатерина Степановна, я и есть тот самый Герман Генрихович Вульф-Бобоевич.

– Здравствуйте. Почти Бонч-Бруевич, – вырвалось у Катьки.

– Многоуважаемая Екатерина Степановна, если не хотите со мной ссориться, никогда не сравнивайте меня с деятелями антинародной революции, организаторами геноцида против собственной нации.

– Извините, я…

– Ничего страшного. Мы с вами сейчас спокойно чаю попьем, ваша помощница, видите, уже несет, а вы мне все подробненько и обстоятельно, в хронологическом порядке расскажете.

– Обстоятельно еще нечего рассказывать. Все так внезапно… В воскресенье вечером сидим на даче, тут звонит следователь, вызывает меня на допрос…

– Вы меня не поняли, Екатерина Степановна. Что уголовное дело возбуждено, это ясно. Я хочу услышать, с чего все началось.

– С организации допэмиссии.

– Верно. Но про допэмиссию я еще ничего не знаю, кроме того, что в газетах пишут. Хотел бы услышать подробно про вашу компанию. С самого начала, с ее основания. Только погодите минутку, дайте мне свои скрижали и гроссбухи достать.

Катя смотрела на Германа Генриховича и не понимала, как можно за два, да хоть бы и за десять часов рассказать все, что она и ее подруги, основательницы акционерного общества женщин, сделали, прожили, изменили в себе и в обществе за четыре года работы их компании. Это же подобно сказкам Шехерезады… Полторы тысячи дней и ночей.

Она в растерянности разглядывала человека, которого видела впервые в жизни и с кем ей теперь предстояло работать, дружить и не ссориться. Практически вместе жить и одинаково думать.

Высокий и очень прямой, лет под шестьдесят, худой, но крепкого телосложения, без признаков лысины, наоборот, густая черная, как воронье крыло, шевелюра. Вульф-Бобоевич отхлебнул зеленого чая и поднял глаза на Катьку. У Катьки нервы были уже, конечно, совершенно издерганы, ее тошнило, потому что с утра преследовал какой-то рыбно-резиновый запах, а сейчас, похоже, к нему добавился и запах серы.

– А вы… Вы сами уверены, что готовы меня защищать?

– Неужели вы думаете, что я такое дело кому-нибудь другому отдам? Нет, Екатерина Степановна, я сам, только сам. У вас такой необычный случай, фантасмагория, да и только.

– Так вы же еще ничего не знаете…

– Екатерина Степановна, вы незаурядная женщина, рефлексирующий человек, масштабный управленец… Да и вообще, нельзя бросать женщину в беде, нельзя…

Катька не очень поняла смысла этой сентенции, но бегающие полохи пламени в глазах адвоката притягивали, давали надежду, что за ними кроются мысли, идеи, которые сразу, тут же сделают Катькину ситуацию понятнее и легче, что адвокат уже многое понимает в ней, знает, как помочь, что он вообще знает многое, очень многое…

– Наша компания начала работу четыре года назад, в сентябре две тысячи десятого года. Она страхует женщин от шока климакса.

– А что, климакс – это шок?

– Конечно! Любая женщина, даже самая самостоятельная, с молодости живет в неуверенности, в страхах. Свежесть утрачивается с каждым годом. Что будет, если мужчина бросит? А когда молодость совсем пройдет, что будет? Климакс – апогей неуверенности, само слово за себя говорит. Все страхи подтвердились. Но говорить об этом нельзя, это позор, хотя этот «позор» случается со ста процентами женщин. Общество молча, стыдливо, списывает женщину со счетов От этого шок, уныние, депрессия. Мы застраховали женщину от этого шока. Она получает страховку, крупную сумму, которую копила несколько лет. Финансовая независимость уже дает возможность выбора, свободы решения, как строить жизнь дальше. Но дело не только в деньгах. Как только женщина приняла решение купить страховку, она уже стала осмысливать себя по-новому. Какой позор, какой шок? Это придумало общество, в котором мужчинам от женщин нужна только внешность, свежесть, способность рожать детей… Лишается женщина этого – списываем! От этого списания женщина теперь застрахована. Ей это не страшно, у нее уже иная самооценка, за годы членства в обществе она уже познала себя. И физически она совсем в иной форме: научилась следить за собой, поддерживать фигуру, красоту, здоровье. Я, наверное, путано рассказываю?

– Пока все понятно, Екатерина Степановна. Все понятно. Это правильно, что за просвещение вы заставили женщин платить деньги. А как по-другому? По-другому не бывает.

– Герман Генрихович, не знаю, что вы имеете в виду, но по-другому и правда не бывает. Что дается бесплатно – не ценится. Как только женщина начинает платить деньги, она сразу, задолго до климакса, который мы называем «переход за грань», получает возможность заботиться о себе, любить себя, тратить деньги на здоровье и поддержание своей привлекательности. Страховка же – это уверенность, что и после перехода «за грань» эти возможности не исчезнут. В ее образе жизни мало что изменится, и климакс – что бы общество или мужчины про него ни думали – для нее не приговор. Он не означает старость, он перестает быть причиной депрессии. Всего четыре года – и в обществе все поменялось. Климакс – это не унижение, а апогей женской силы и власти. Да, ей пятьдесят пять, скажем. Но она привлекательна, финансово независима, уверена в себе и ни у кого не вызывает жалости. Никто не спишет ее со счетов, она ровня всем остальным.

– Хочу уточнить. Вы не имеете в виду, что ваша деятельность – это борьба за равноправие женщин, правильно я вас понял?

– Конечно. При чем тут равноправие? Можно подумать, что от того, что они в оранжевых жилетах шпалы укладывают, их жизнь стала хоть чем-то лучше. – Вспомнив о феминизме, Катька даже повеселела. – Удивительно, как женщины были едины, когда боролись за равноправие, да и сейчас, вся эта риторика: «гендерный подход», «гендерная политика»… К отходам женского коллективного бессознательного добавляется мутная жижа и словесный понос этих клар и роз… Ой, я даже стихами заговорила, надо же. И в этом… в этих… экскрементах… уже окончательно топят женщину. А в борьбе со временем, с унынием она как была одна, так и осталась. Никто не собирался ей помогать преодолеть свои слабости и страхи. Союзников у нее нет. А теперь есть, если хотите, масонское братство. Наши клиентки образовали особую общность. Они находят в нашей компании ответы на вопросы, как жить, когда не хочется, когда муж бросил, когда в зеркало страшно взглянуть. Им не надо скрывать, что у них приливы или нервные срывы. Что в этом стыдного? Объективная перестройка организма. Никто уже не шепчется по углам: «У бабы климакс, вот она и лезет на стенку».

– Ага, ага, очень интересно. Интересно было от вас самой это услышать… А читали ли вы случайно «Книгу о Граде женском» Кристины Пизанской?

– Пролистала… Странно, что вы про это спросили… С другой стороны, не странно. Вроде бы еще в Средние века женщины поняли, что все устройство их отношений с мужчинами неправильно, ведь эту книжку тогда читали просто взахлеб. Но ничего, кроме идеи о равноправии с мужчинами, на свет не произвели. Гора родила мышь.

– Да… Судя по вашим словам, вы вместе с вашими подругами пошли несравненно дальше.

– Это выстраданное. Мы самые обычные женщины и все сами через эти страхи и муки прошли. Может, не стоит дальше углубляться? Поговорим о том, что мы имеем на сегодня. О моей конкретной ситуации.

– Да нет уж, любезная Екатерина Степановна, позвольте уж мне самому… Позвольте обстоятельно войти в курс дела. Такие клиенты и такая серьезная компания не каждый день встречаются.

– Это вообще-то Полина…

Катька рассказала про одержимость Полины найти великую жизненную цель, про ее болезнь, которая открыла им истину. Задумалась, рассказывать ли о появлении коренастого незнакомца в шляпе в квартире Полины или о пуделе в Мерано? Решила, что это лишнее.

– Понятно, понятно. Прекрасная мысль – делать на климаксе деньги. И судя по всему, немалые. Зачем только вас в создание новой идеологии понесло?

– Да не хотели мы создавать никакой идеологии, так, обычный пиар, пропаганда наших услуг. Контентная реклама, как у любой компании. Просто в нашем случае это пропаганда нового образа жизни, отношения к себе, к мужчинам. Конечно, это и просвещение, как иначе. В нашем случае это неотделимо от раскрутки бренда.

– Да-да, конечно, конечно… Идеологию вы создали, дорогая моя, именно идеологию. Не стоит обманываться. А конкретные неприятности ваши, как я понимаю, именно тогда и начались, так ведь?

– Да нет же! Все началось с получения разрешения на дополнительную эмиссию. Мы подали заявку в ФАС, там…

– Нет-нет, это технические детали, повод. Я ищу причину. Точнее – не ищу, а пытаюсь, чтобы вы сами ее увидели так же ясно, как я. Наехали на вас, Екатерина Степановна, потому что мешать стало ваше общество.

– Кому?

– Да обществу же. Строю, власти, общественному укладу, основанному на мужских стандартах.

– Чем мы им мешаем? Если хотите, мы мужчинам помогаем ничуть не меньше, чем женщинам! Они жили с истеричками или мегерами, с озлобленными несчастными женщинами, а теперь, посмотрите!

– Все это так. Только вот за это избавление от женской дури и негативной энергии… Как это вы выразились – миазмов? Хорошее слово… Миазмов. Так вот, за избавление мужчин от миазмов, которые для них, конечно, большое неудобство, но отнюдь не жизненная драма, вы потребовали от них слишком большую цену. Они должны за нее своей властью платить.

– Ну… в каком-то смысле… Да, мы отдавали себе отчет в том, что женщины должны управлять мужчинами… но это же во благо… Не только женщинам, но и мужчинам во благо…

– Не судите, дорогая Екатерина Степановна, что кому во благо. Вы не можете этого знать. От этого и приключившаяся с вами беда. Вы хотели поближе к конкретике? Расскажите мне о самых ярких клиентках, о пиар-акциях, о рубежах в раскрутке бренда, как вы изволили выразиться. А кстати, неужели за четыре года существования вашей компании вам не были сделаны какие-то скрытые предостережения, не чувствовали ли вы, что вы мешаете многим или кому-то конкретному, но облеченному большой властью? Но сначала расскажите, откуда у вас капитал. И еще дайте, хотя бы в общих чертах, портреты руководства компании. Ведь кадры и капитал решают все, не так ли? – Герман Генрихович улыбнулся.

«Предостережения… капитал…» – Катька вспомнила, как она сказала подругам-основательницам, что пошла по рукам. Ей так хорошо запомнился тот темный, промозглый ноябрьский день 2009 года, когда ее забрызганная московской уличной грязью машина остановилась у дореволюционного особняка, принадлежавшего ее старому доброму знакомому, одному из героев первых строчек рейтинга «Форбса»…

* * *

– Ну, рассказывай, только быстро. Видела, что у меня в приемной творится, а я уже опаздываю. Все молодеешь? Выглядишь прекрасно, и глаз горит. – Петр как всегда гнал разговор вперед, едва очередной его посетитель переступал порог кабинета.

– Я всегда, Петр, хорошо выгляжу, когда иду на свидание к любимому мужчине.

– Так ты на свидание собралась? А чего мне голову морочить пришла?

– На свидание к тебе.

– Как все у умных женщин непросто…

– Вот проспект страховой компании, работающей по модели пенсионного фонда. Закрытое акционерное общество женщин «За Гранью». Надо собрать уставной капитал, законодательно не меньше двух миллионов с хвостиком, но реально, для работы, надо не меньше десяти. Небольшая, в общем, сумма.

– Расскажи быстро суть, читать мне некогда.

– Страхование женщин от того состояния, в которое они физиологически попадают в ста процентах случаев, а психологически в большинстве. Называется оно, как тебе известно, климакс. Он и составляет страховой случай. С молодости женщины делают страховые взносы, получая за это массу услуг с огромными скидками – программы оздоровления, ухода за собой. Косметология, фитнес, прочее. Консультации: от имиджа до кулинарии и психотерапии. Взносы оплачиваются за счет средств, которая каждая женщина по жизни получает от мужей, любовников и прочих. Если она, конечно, настоящая женщина. При наступлении климакса выплачивается страховая сумма. Темп роста сбережений – удвоение за семь-восемь лет. У клиентки две возможности. Первая – условно назовем ее «продать душу за вечную молодость» – это забрать деньги и тратить ее годами в зависимости от дури и изобретательности на ботокс, рестилайн, пластику, удлинение ресниц. Это все равно что продать душу, потому что у нее появилось реальное состояние, финансовое и духовное, которое может сделать ее свободной и счастливой, но она ничему за жизнь не научилась и стареет как коза, стремясь любой ценой хоть еще пару лет на лужайке поскакать и травку пощипать…

– Давай без художественных образов.

– О’кей. Вторая опция – конвертировать накопления в акции, стать совладельцем, получать дивиденды и развивать общество вместе с нами, приобщаясь к его влиянию. Влиятельность, даже власть обществу гарантированы: огромная клиентская база с общей концепцией жизни. Помощь всем женщинам в борьбе со старостью, душевное равновесие и финансовая свобода. Пропаганда, которая меняет положение женщины в обществе. Акционеры выбирают не продолжение смешных игр молодости, а управление мужчинами и собой, по сути – миром вообще.

– Сама придумала?

– Нет, нас уже пятеро.

– Не устаешь поражать, Кать. Замахнулась, значит, на женскую революцию.

– Это не револю…

– Помолчи, я все понял. Если бы у вас получилось, вы избавили бы массу женщин от возрастной дури. Вместе с ними избавили бы и мужчин от массы проблем, которые жены им приносят и от которых мужики страдают не меньше баб, поверь мне.

– Как здорово, что ты меня понял и согласен. Наше общество поможет всем мужчинам, даже таким необыкновенным, как ты…

– Обо мне не беспокойся. Я – исключение. Может, не такое, как ты, куда мне до тебя… Но в целом мужик – существо уязвимое и от бабских возрастных завихрений у него крыша едет, это точно. Многие и просто от инфарктов умирают. Хорошо придумано. Но не получится…

– Почему?

– Бизнес не склеится: слишком много надо отдавать, чтобы построить мощную раскрутку, на клиентских взносах вы столько денег не сколотите. Масса женщин, подзуживаемая мужчинами, которым будет жалко денег, станет заявлять, что все это бабские бирюльки. А если раскрутитесь, на вас наедут.

– Почему?

– Ты подумай над моими словами. Может, лучше откажетесь от этого великого плана, который, как все великие планы, обречен.

– Петр, может, это ты еще подумаешь?

– Катя, я быстро схватываю, не замечала? Все, разговор окончен, мне бежать надо. Будут трудности – приходи…

В субботу на даче Катька в красках пересказывала разговор:

– Он же самый умный из всех. Если он отказался и не поверил в нашу идею, то есть ли смысл идти к другим?

– Ха! Сразу в панику! Что за дела? Первый шаг не удался – и уже все, караул…

– Не караул, а лакмусовая бумажка. Если самый прозорливый не поверил, что склеится…

– Не знаю, чего тут прозорливого, и вообще, что ты так им восхищаешься, – пожала плечами Кыса. – Я уверена, мой Костя обязательно вложится.

– Он вложится как бизнесмен или как твой муж? – спросила Катька.

– Хороший вопрос, кстати. Не знаю…

– А я думаю, что мы все знаем. Твой Костя денег даст. Вадим тоже Ирке не откажет. Они вам дадут, потому что их об этом попросили те самые жены, от которых они слиняли, а вовсе не потому, что они как бизнесмены поверили в успех предприятия.

– Понятно и решаемо, как все в жизни, – вмешалась Алена. – Кто из бизнесменов со стратегическим мышлением будет вкладывать деньги в капитал компании, которая в конечном итоге призвана обеспечить власть женщин? Твоя лакмусовая бумажка, Кать, показала, что капитал сколачивается только за счет теток. Они сами их от мужиков получат и сами нам принесут. Все лучше, чем на брюлики, часы и шубы тратить.

– Я считаю, что твой Петр просто испугался, – заявила Полина. – Испугался он как раз нашего успеха, а не потери своих денег. За этот неизбежный успех ни один мужчина ему спасибо не скажет. Не хочет он связываться с такой темой, взрывоопасной для всего существующего равновесия общества и исторически сложившегося баланса власти.

– Милые дамы, – Катька стала раздражаться, – очень вас прошу, причем особенно мадам Полину: оставьте ваши спекуляции о будущей власти, ваши революционные идеи, выросшие из четвертого сна Веры Павловны. Все эти аллюзии сейчас совершенно не к месту. Я бизнес хочу разворачивать и деньги делать, попутно – заметьте, попутно, – принося обществу в лице его лучшей половины пользу. Давайте сначала его поставим на ноги, а потом будем обсуждать его политические аспекты. Кстати, что-то нам давно никто не мешает, я имею в виду твоего, Полина, мужа, не к ночи будь помянутого. Что его не видно уже вторую неделю?

– А он в Индии.

– Где? – хором переспросили все.

– В Индии, как Аристарх Платонович. Я вот на Сивцевом Вражке, а Аристарх Платонович – в Индии, понятно? Что делает? Хер его знает. Чушь какую-нибудь, как всегда. Вася, крыша его, заморочил Шурику голову. В Индии какой-то государственный тендер на строительство бюджетных мостов на сто сорок миллиардов. Или миллионов. То ли долларов, то ли рупий, я не вникала, но они поехали наводить мосты, как этот тендер выиграть. По-моему, им просто в тепло захотелось. Кстати, холод такой в доме. Сказать Стеше, чтобы камин растопила?

– Скажи лучше, кто такой Вася?

– Уже сто раз рассказывала! Крыша это его, из кунцевских. Как вы могли Васю забыть? Мы с ним еще на Канарах лобстером стол в отеле разбили.

– Девушки, не отвлекайтесь, ради бога, – взмолилась Ирина. – Давайте прикинем, как собирать капитал…

К лету следующего года первая подписка на уставной капитал была сформирована. Выглядело все симпатично, надежды на женщин оправдались.

Кыса и Ирина раскрутили своих мужей на миллион каждая. Катька лишила своего сына вклада в очередной проект, обнулила счета, рассталась с частью лондонского выходного пособия и выдала пол-лимона. Алена выложила столько же, но кроме того, окучила два десятка своих ровесниц – коллег по глянцу и медийно узнаваемых дам. Те быстро прочухали идею и поняли, сколько синергетики, взаимного обогащения во всех смыслах слова сулит сотрудничество нового, невиданного в своей новостной ценности страхового общества с их глянцевым делом и их личным имиджевым пиаром. Каждая внесла по двести тысяч, потому что Алена была человеком дела, сказав жестко, что торг тут не уместен и бесплатно пиариться будут только крупные акционеры.

Иноземцева под нажимом Полины с неохотой оторвала от своего борделя сто пятьдесят тысяч. На столько же подписалась и красавица Наташа из Лонг-Айленда. Норин не дала пока ничего, но твердо пообещала, что в течение месяца они с Наташей при наличии красивых проспектов на английском языке и с картинками соберут за полгода с middleaged нью-йоркских и бостонских девушек из истеблишмента не менее пары миллионов.

Торгующая сковородками Аида, с которой девушки сдружились в Мерано, как раз крайне удачно продала свой бизнес, разжилась кэшем и лихо кинула в общий котел еще двести. Катька смоталась в Берлин, сплясала цыганочку с выходом перед Эрной, убедив ее, что она станет светской селебрити европейского масштаба. В этой вылазке ее сопровождала Алена, которая покорила Эрну, страшно падкую на все гламурно-глянцевое, рассказами о том, как она отдыхала в Сакраменто с Кейт Мосс, какой тяжелый в общении человек Карл Лагерфельд, и еще бог знает о чем.

По совокупности – за место в Совете директоров, визитку с надписью «старший вице-президент, европейские связи», командировочные на поездки по Европе, участие в престижных международных тусовках и ничегонеделание, кроме оценки мужчин, которые в этих поездках будут кружить вокруг нее, как комары вокруг лампочки, – Эрна открыла закрома своего мужа и выдала миллион, причем евро. Заветная планка – десять миллионов – была взята, и можно было начинать строительство империи.

* * *

– Вот так, Герман Генрихович, мы и создали наш начальный капитал.

– Ага-ага, интересно. Значит, первый же человек, к которому вы обратились, сразу указал вам на опасность дела, которое вы затеяли.

– Теперь выходит, что так. Тогда мы этого так не видели.

– Не хотели видеть. Вы сами ему сказали, что акционеры общества приобщатся к власти, которую это общество разовьет. И между собой с первого дня говорили о власти. Над процессами вокруг, над миром. Разве не так?

– Я же только что рассказала, как осаживала всех, особенно Полину, когда начинались рассуждения о переустройстве мира. Всегда просила их смотреть на наш проект только как на бизнес.

– Понимаю, понимаю, милейшая Екатерина Степановна. Вы – человек дела, вам надо было во что бы то ни стало свою мечту воплотить в жизнь. Мечта, безусловно, великая. На таком обманчиво скромном ресурсе, как климакс, делать огромные деньги! Но умнейшего человека вы услышать не захотели да и сейчас пытаетесь закрывать глаза на реальность. Это так понятно. Ну, рассказывайте дальше. Собрали вы, стало быть, капитал и начали отстраивать свою корпорацию…

* * *

На первом же заседании Совета директоров, еще до открытия страховой компании, Полина, Катька, Алена, Кыса и Степанова переругались.

Полина заявила, что членства в совете потребовала Иноземцева. Алена взвилась и сказала, что костьми ляжет, но этого не допустит, потому что не сможет смотреть в глаза глянцевой бригаде своих приятельниц, каждая из которых выложила по двести тысяч, не говоря уже об Аиде с ее сковородочными. Алена была неколебима, говоря, что правило «один рубль – один голос» обсуждению не подлежит, а дележка мест по дружбе – это начало конца бизнеса. В сущности, она была права, и ее молчаливо, но отчетливо поддерживала Степанова. Полина приводила в качестве довода, что Аида на место в Совете не претендует, а число членов Совета должно быть нечетным. Алена возражала, что Иноземцева в Америке – это два голоса Полины и что Полина, конечно, их идеолог, но сама-то она всего двести выжала из Шурика. Полина лишилась дара речи от столь беспардонного намека на то, что для Алены ее собственное место в Совете вопрос не бесспорный. Склока грозила перерасти в кухонную, рассорив вынашивавших свое дитя в подполье единомышленников уже в начале пути, но юная Степанова умело спустила все на тормозах.

Она уломала Иноземцеву не требовать место в Совете директоров, а стать старшим вице-президентом по США, которому будут подчиняться Наташа и Норин. Алена взвилась снова, говоря, что не Иноземцевой с ее борделем командовать умницей Норин и превратившей в личный салон половину Нью-Йорка Наташей, но Степанова уломала и Алену, сказав, что главное погасить конфликт, а потом устройство в Америке можно и перекроить. Кстати, для Норин и Наташи будут стимулы выполнять свои финансовые обещания.

Катька назвала Ирину «Макиавелли», предложив сделать ее зампредом по персоналу и административной работе.

Председателем Совета директоров стала в конечном итоге, конечно, Полина. Деньги деньгами, но никто не мог поставить под сомнение авторство идеи.

Катька стала президентом общества и председателем правления, Алена, Ирина и Кыса – заместителями.

Кыса завладела маркетингом, рекламой, работой со СМИ и с госорганами. Алена страшно напряглась, что ее отлучают от рекламы и СМИ, но тут уже заголосила сама Кыса, а также Степанова, которая кинулись Алене в ноги, заявляя, что только она одна доказала делом, что способна доставать деньги. Катька насупилась, узрев в этом намек на провал ее собственного похода к Петру, и напомнила всем про деньги Эрны, которым общество было обязано именно ей. На это Кыса, вознамерившаяся защищать свою поляну до последнего патрона, заявила, что ее Костя дал не меньше, однако, в отличие от Эрны, он не почетный член Совета директоров. В перепалке чуть не забыли, что речь об Алене.

Когда вспомнили, то хором стали убеждать Алену: та просто обязана заниматься fund-raising, то есть привлечением средств, включая будущих акционеров и инвесторов. В любой компании это важнейшее направление, а зам по отношениям с инвесторами, то есть Алена, и зам по рекламе, пиару и джиару, то есть Кыса, вообще должны дышать в унисон, а они – закадычные подруги.

На это Алена заявила, что тогда она не бросит свою нынешнюю работу, потому что она творческий человек. Катька и Степанова и так, и эдак намекали ей, что вопрос лишь в том, что ставить на финансы Кысу – это труба, но оторвать Алену от ее гламурного настоящего заклинаниями о том, что на ниве финансов ее будущее будет не менее, а более гламурно, было невозможно.

– Я буду совмещать, – упорствовала Алена. – Откажусь от интервью, буду только контролировать макет и выпуск журналов. Справлюсь. Подумаешь, работа с инвесторами! Ты, Ирка, мне найди нормального профи-финансиста, он и будет работать. А я – только руководить.

Аиду сделали финансовым директором, а последней в правлении общества нарисовалась Юлия Полешек. Все та же невероятная Степанова переманила Юлию из МВД, где та сидела на достаточно высоком посту. Полешек предложили позицию вице-президента – начальника Департамента безопасности. У Юлии, понятно, денег было немного, но стольник она наскребла, как язвила шепотом Кыса, с полученных взяток.

Юлия была женщина напористая и своеобразная. Невысокого роста, с квадратными плечами и без талии, с короткой мужской стрижкой, обесцвеченной плохой краской, с грозным выражением лица и категоричностью суждений, она тут же получила уважительную кличку «Терминатор».

– Ирина, а почему Полешек, а не твой Юрочка? И вообще, как ты будешь работать каждый день со своего «Золотого кольца»?

– Я тоже на других ишачить больше не хочу. Я в своем горсовете, чтоб им там всем повылазило, уже подала заявление об отставке. А Юрочка мне надоел до мути в глазах.

– Собралась отдаться работе и поставить крест на личной жизни?

– Зачем так радикально? У меня сейчас Игорь, живет в Брюсовом переулке. Ребенок с няней на даче, на «Золотом кольце», буду ездить к ним на выходные, а в Москве сниму квартирку, чтобы от Игоря не зависеть.

Полина, не остывшая еще от стычки с Аленой, заявила, что раз худо-бедно всю камарилью, заседающую у нее на даче с шабли и мартини, рассадили по руководящим должностям, неплохо было бы подумать и о том, кто, кроме Катьки, будет реально работать. Дабы избежать продолжения склоки, девушки нашли в себе силы проигнорировать это заявление и всем колхозом занялись подбором руководителей оперативного уровня.

– Я настаиваю, что руководители департаментов должны быть creme de la creme, – открыла совещание президент.

– Овес, то бишь сливки, нынче дорог, – бросила Алена.

– Дешевка нам и не нужна. Сама только что требовала профи-финансиста!

– Идею сливок поддерживаю, – сказала Ирина, – вопрос, чем, кроме денег, мы можем их привлечь, потому что денег у нас мало.

– Кроме денег, привлекает либо власть, либо идея, у нас есть и то, и другое, – заявила Катька. – Оцените гениев-мужчин как явление. Гениев легче, чем ординарных людей, увлечь идеей…

– Не идеей, а тем, что у нас уникальный ресурс… – перебила ее Алена.

– Какой уникальный ресурс? – Полина почувствовала, что опять запутывается в бизнес-построениях Катьки и Алены.

– Как какой? Климакс! – заявила Алена. – Совершенно уникальный. Ничего не стоит, никогда не кончится, в отличие от нефти, а главное – мужики никогда до него не дотянутся. Полностью монополизирован женщинами, при этом государством не регулируется как естественная монополия. Если они гении – должны понять сразу.

– Главное – это дать им возможность творить. – Катька все же верила в первую очередь в идею. – Они концептуалисты, жаждущие творчества, а не узко профессионального ремесла. Кстати, мужчины-концептуалисты считают, что женщина от природы более талантлива, более способна к творчеству и по своей природе она более, чем мужчина, способна к multi-tasking.

– К чему? – спросили Ирина и Полина одновременно.

– Это когда у тебя ребенок на одной руке, телефонная трубка в другой, а ты при этом переворачиваешь блины на сковороде, одновременно крася ногти. Обычный день женщины. Но еще характерно, что гениальные мужчины признают таланты женщины, потому что не боятся конкуренции. Как вам идея взять главным юрисконсультом англичанина?

– Очередной бывший любовник? – ехидно спросила Алена.

– Увы, у него ко мне был чисто платонический интерес. Он корпоративный юрист, старший партнер во Freshfields. Сливочность стопроцентная. Зарабатывает, думаю, полмиллиона в год, ничего сопоставимого мы ему дать не сможем, это ясно. Но он мне всегда твердил, что главное – интересная работа, а не деньги. Тысяч двести плюс квартира положить придется, а там дадим какой-нибудь опцион. Если не возражаете, я полетела в Лондон договариваться с мистером Мэтью Келли, изощренным концептуалистом. К каждому клиенту гарантирован индивидуальный подход, для ВИПов он будет незаменим. Персональный менеджер только нашепчет Мэтью, чего душа ВИП-клиента хочет, а он тут же деликатно все это и наваяет в контракте. А еще он всю схему корпорации так законопатит, что можно будет не опасаться незакрытых дыр. Он перфекционист.

– А твой перфекционист на русском работать сможет? – скептически спросила Алена.

– Русским владеет он плоховато. Но российские законы знает. Поразил меня однажды тем, что за ночь перелопатил все российские законы, имевшие отношение к тому вопросу, над которым мы с ним тогда бились, и ухватил самую суть. Хотя вы сами знаете, каким языком они у нас написаны. Концептуалист, короче. Ирке придется найти ему пару спецов по российскому хозяйственному праву. Нет возражений? Тогда поехали дальше.

– Кто будет Алене помогать? Она идеальный человек для выстраивания отношений с инвесторами, но она же не финансист, к тому же собирается на двух работах крутиться. – Полина всем видом выражала крайнюю озабоченность. – Не Сковородкина же. Ее дело доходы-расходы подсчитывать, налоги считать.

– Не вздумай назвать Аиду бухгалтером! – вставила Ирина. – Но она, конечно, не финдиректор, что и говорить. Есть у меня кандидат, без работы сейчас. Не потому, что недотепа, наоборот, просто отдыхает. Зовут Коля Денисов, отличный мужик, сорок шесть лет. Отдыхает, потому что может себе позволить. Его два года трахали на работе в одном РАО, где он был финдиректором, а вдобавок его на себе женила редкая стерва из того же РАО, которая – именно чтобы Колю на себе женить – поднапряглась перед климаксом и забеременела. Колька женился, но потом ушел сразу и с работы, и от жены. Избавился от всех видов тирании. Сейчас сидит дома, скупает антиквариат, играет на рынке и говорит, что если снова пойдет работать, то только из любви к искусству. По-моему, это наш случай. Можно назвать его казначеем, управляющим активами и пассивами.

– А для Кысиного направления совершенно необходим Влад, – заявила Полина. – Никто лучше него на сможет петь «Песнь песен» безумству храбрых женщин, несущих освобождение всем женщинам от коллективного бессознательного. Придумывать лихие слоганы, заказывать дикие рекламные клипы для всех каналов. Ирина, согласна?

– На все сто. Кумановский – это то что надо.

– Наша идея по степени дикости не уступает его лунатическим сценариям, – продолжала Полина. – Полное переустройство мира, исходя из примата гуманизма. Но в отличие от всеобщего принудительного воцерковления на нашу идею по крайней мере гарантирован спрос. К тому же личный фактор. Сама судьба посылает Владу возможность сублимировать свое чувство вины перед отдельными женщинами в воспевание свободы женщины как таковой.

– Главное, не давать ему пить, – бросила Кыса.

– Сдерживать особо тоже нельзя, – вздохнула Катька. – Вдохновения не будет. Он после бутылки коньяка станет не только песни, а оды и гимны складывать переходу «за грань». Попомните мое слово: хоть он и противник гендерных тем, но рано или поздно именно он воззовет припасть к истокам, к идее матриархата. Причем от души. И обойдется он нам намного дешевле, чем Денисов.

– И уж точно дешевле твоего английского концептуалиста, извини, имя уже забыла, – не удержалась Алена.

– Мэтью Келли. Запомни это имя, Алена, еще вспомнишь меня добрым словом. Хотя должна сказать – есть у Мэтью одно плохое свойство: любит коллективные мозговые штурмы. Придется нам с тобой в них участвовать.

– Ха! Покупаем, значит, английского лойера, приставляем к нему двух, а лучше трех крепких специалистов, даем переводчика и сидим при нем в качестве baby-sitters. Шикарный вариант.

– Алена, не язви. Поверь, через год спасибо скажешь. Помимо всего прочего, в нем есть истинное английское благородство, он изыскан в обращении с клиентом. Увидишь, ВИПы будут млеть и подписывать все, что он им предложит. Считай, что платим за глянец – дорого, но престижно, а потому – результативно. Давайте лучше о работе с персоналом. Ирина, кто в твоем блоке будет всем руководить?

– О себе я уже позаботилась. Александр Степанович, в прошлом выдающийся кадровик ЦК КПСС, до недавнего времени работал в Белом доме, его поперли на пенсию, тут я его и подобрала. Он всех страховых агентов по струнке построит, и опять-таки красиво. Англичанин Келли, звезда трейдерского рынка Денисов, сумасшедший гений-журналист и старая, все повидавшая крыса-кадровик, милейший Александр Степанович. Эстетично.

– Складывается фирменный стиль, – авторитетно заявила Кыса. – Гений-мужчина рулит каждым направлением, то есть пашет. Стратегически им руководит выдающаяся женщина. Прекрасный штрих к портрету компании.

– Так, костяк вроде склеился. Хотя нет. Еще клиентский департамент. Кого поставим страховыми агентами руководить?

– Кать, на первое время тебе самой придется. Тут специалистов на рынке нет, да и чужого не подпустишь.

Отбор кандидатов в страховые агенты проводили наблатыковшаяся с ментами Степанова при помощи крысы-кадровика Александра Степановича и майора МВД в отставке Юлии Полешек, при этом Полешек не поленилась раздобыть даже детектор лжи. За месяц через перекрестный допрос этой тройки прошло не менее тысячи человек, и Алена отпускала ехидные замечания, что, похоже, самое интересное творится ночью… В итоге сколотилось пятьдесят отборных молодых мужиков, в чьих глазах читалось, что они готовы исполнить любую прихоть женщины, сумеют склонить ее ко всему, не остановятся ни перед чем и за бабки мать родную продадут.

Основательницы решили, что необходим вечер знакомства с молодой порослью – посвящение юных сатрапов в избранных служителей истинной веры и принятие присяги на верность. В строгих костюмах, но со смелыми топами, подруги с томно-отстраненным выражением лиц прошествовали в зал, где Александр Степанович выстроил новобранцев по стойке «смирно». Шеренга крепко сбитых с накачанными смуглыми телами молодцов смотрела на своих богинь-руководительниц уже отработанно-влюбленным взглядом.

Фуршет прошел отлично. Новобранцы были крайне смышлены, а многие – даже приятны. В углу сбилось высшее руководство: Денисов и Влад оживленно беседовали с только что прибывшим в Москву Мэтью Келли. Основательницы же развлеклись маленькой светской беседой с новобранцами, одаряя их чарующими улыбками и снисходительным вниманием. Со сдержанностью леди они выпили с мальчиками чуть-чуть шампанского, а потом Катька толкнула вдохновенную и изысканную речь об их общей миссии.

Она говорила о творчестве и бунте, цитировала по памяти «Фауста» и Мильтона… Внезапно оборвав себя на полуслове, обвела сатрапов взглядом, в котором не было ни грана томности, и добавила:

– Чтоб с первого дня поняли: здесь вам не тут! Зарубите на носу: шаг влево-вправо – расстрел-побег на месте.

Мэтью в замешательстве посмотрел на Колю и Влада, которые стояли с каменными лицами, с трудом сдерживая смех. Оделив таким образом новобранцев маленькой толикой своего непотизма, основательницы удалились к Катьке в кабинет отдохнуть и покурить.

– Еще работать не начали, а уже сколько удовольствия получаем, – сказала Алена, отхлебнув шампанского и затянувшись «Ронхиллом» – других сигарет она не признавала.

– Мне Мэтью так понравился, – призналась Полина. Алена взглянула на нее искоса:

– Понравился Мэтью?

– Очень. Вроде совершенно бесстрастный, но в нем столько изящества, выдающего интенсивную духовную жизнь… Даже, я бы сказала, чувственности. А внешне застегнут на все пуговицы. Но уголки губ так лукаво подрагивают, что ты! Видела я, как он тебя, Алена, оглядел, когда мы в зал вошли.

– Да? Меня оглядел? Приняла к сведению. – Алена подлила себе шампанского. – Но, Ира, должна тебе сказать…

– Что опять не так?

– Почему все страховые агенты как один похожи на Антонио Бандераса? Хоть бы одного Джуда Ло нашла, что ли. Или Хью Гранта на худой конец. – Алена пускала колечки дыма в потолок.

– Вот именно, на худой. Зачем нам худой конец? Девочки, кому-нибудь из присутствующих нужен худой конец? – развеселилась Степанова. – Хью Грант слабак русских баб охмурять, стронг не тот. А Джуд Ло смазливый, но ростом не вышел, а главное – личностно невыразителен.

– Все решат, что русский вариант Джуда Ло – это непременно пидор, – обиделась Кыса, помогавшая Степановой и Полешек отбирать бандерасов.

В это время в кабинет вошли руководящие наемные менеджеры.

– Мы слегка мальчонок-то в чувство привели, – сказал Влад, – а то они совсем скисли после твоего, Екатерина, выступления. Ничего, правда, не сказали, но все поняли. Мэтью и Коля их поддерживали, убеждая, что ты у нас вообще-то очень добрая. Верилось им, правда, с трудом.

– Мы как раз их обсуждаем. Алена говорит, что они все на одно лицо. Как Бандерас. А ей бы хотелось, например, Джуда Ло…

– Он же полный пидор! – воскликнул Влад.

– Вот и Кыса так считает.

– Против аргумента, что пидор – это плохо, возражаю решительно, – вмешалась Полина. – Уж кто-кто, а пидор в деле доверительной дружбы с женщиной – это первое дело. Алена как профессионал может подтвердить. Ей ли пидоров не знать?

– Не в пидорах дело. Алена права по сути, – настаивала Катька. – Надо бы контингент разнообразить. Вкусы у женщин разные. Я бы добавила кого-то посильнее. Как, например, Дэниэл Крейг, или Колин Ферст, или, еще лучше, Машков. Мэтью, ты как думаешь?

– Colin First is the worst enemy of any man. Because he has everything which real men don’t. The other worst enemy of any man is Jude Law, – сказал Мэтью. – There are no real men like them in the world, but all women are dying to meet one, and all real men hate them[6]. Алена, тебе нравится Джуд Ло?

– Мне нет, – ответила Алена тоже по-английски, посмотрев Мэтью в глаза. – Не мой тип мужчины. Но Джуд Ло все же получше Бандераса.

– Да не получше, не получше! – завопила ничего не заметившая Степанова. – Тебе Джуда Ло подавай, Катьке – Машкова, кому-то – Василия Ланового, только помоложе. Фирменный стиль должен быть выдержан! Не надо разнобоя: один агент толстый, но умный, второй потный, но добрый. Бандерас он и есть Бандерас. Ходовой товар и без претензий. Раскрутимся, бог даст – самого Бандераса пригласим стать лицом компании. Правда, Кыса?

Глава 7

Вип-клиенты и спецпроекты

В одном мгновенье видеть вечность,

Огромный мир – в зерне песка,

В единой горсти – бесконечность

И небо – в чашечке цветка.

Уильям Блейк. Стихотворение (1801).Пер. С.Я. Маршака (1943)

– Спешу сообщить вам, Екатерина Степановна, что сегодня с утра я подал ходатайство о прекращении уголовного дела. – Герман Генрихович, войдя, стал доставать из своего благородно-потертого рыже-коричневого портфеля с двумя замками папки и гроссбухи.

– О прекращении? Это возможно? – вскинулась Катька.

– Нет, конечно. Зато я познакомился с нашим следователем, достойнейший человек, должен сказать. Крепкий профессионал.

– Какой ужас, – промолвила Катька.

– Ошибаетесь, с умными и профессиональными следователями всегда легче работать. Они не пускаются в неразумные, ни к чему не ведущие следственные действия, которые только время отнимают. Попутно я в ходатайстве ряд процессуальных действий запросил… Но пусть ваша голова об этом не болит, это все рутина. Вчера мы остановились на том, как вы сформировали руководство компании. Весьма органично, замечу. Не уверен, что английский юрисконсульт – самое эффективное решение, но красивое.

– Он как раз сегодня хотел с вами познакомиться.

– Да-да, конечно. Познакомиться нужно… Но пока ваше повествование до конца не дослушаю, не хотел бы отвлекаться. Остановились мы на том, что с самого начала общество взяло курс на установление власти над мужчинами. Не будем продолжать вчерашний спор, это из ваших же слов следовало. Как дальше развивались события?

– Первые полгода даже вспоминать страшно. Ад неустроенности, постоянных ошибок. Мы официально открылись, кстати, только в сентябре две тысячи десятого года, когда набрали первую сотню клиентов. К Новому году появились первые ВИПы. Благодаря личным контактам, конечно. Но мы на другое и не рассчитывали. В общем, первый год закончили с убытками, но меньшими, чем могли бы быть, и тут же решили переезжать в новый офис.

– В этот?

– Ну да. До этого у нас был этаж в аренде в бизнес-центре, похожем на клоповник. В районе Таганки. Несерьезно. Но это опять целая история.

– Истории у вас завораживающие, слушаю их как сказки, получаю удовольствие от каждого эпизода… Простите, от каждой новой главы…

* * *

В новом шикарном офисе АОЖ «За Гранью» уже развернулось с подобающим стилем и размахом. Клиентов встречали за дугообразной ресепшн, переговоры со страховыми агентами велись в индивидуальных переговорных. ВИП-клиентам предлагался диетический ланч в корпоративном обеденном зале с обязательным личным участием хотя бы одной из основательниц.

Так называемое «Льготное окно» предлагало большой выбор спа, фитнес-центров, салонов красоты, юридических консультаций, в которых клиенткам страхового общества полагались изрядные скидки.

Экстренная первая помощь предоставлялась в самом офисе – укладка, маникюр и психотерапевт.

Катька и Алена неукоснительно следили за качеством и ценами услуг. Только результат, который женщина видит каждое утро в зеркале, способен убедить ее, что работа над собой – не гордыня, а инвестиции в себя. Компромиссы тут недопустимы.

Через год ни одна клиентка уже не могла относиться к окраске волос как к покупке укропа и утверждать, что ей-де незачем мотаться для этого в Москву, потому что она привыкла красить волосы «у лучшего парикмахера Мытищ, который не хуже московских, и вообще это рядом с моей дачей». Качественные и доступные услуги производили микроперевороты в умах клиенток. Только женщину, довольную своим телом и лицом, можно заставить слушать еще про что-либо иное.

Катька ходила по коридорам храма, который считала собственной империей, и наслаждалась. Она только что приехала из Германии, куда вырвалась на пару дней навестить сына во Франкфурте, а потом провести в Берлине с Клаусом длинный уик-энд. Клаус отдавал должное тому, насколько быстро они наладили дело, но саму идею их бизнеса не одобрял. Был в ней, по его мнению, какой-то душок. Идею страхования женщин в молодости от всяких неурядиц, которые с ней могут произойти под старость, он поддерживал полностью: дополнительный пенсионный фонд только для женщин – дело хорошее, если у женщин на это есть спрос. Будут более независимы, если муж умрет или семья по каким-то причинам распадется. А вот разжигать в женщинах противоестественные страсти, убеждать, что если они тут подрежут, там подтянут, то продлят себе молодость, захламлять мозги какой-то странной философией, терзать диетами, – это суета сует и нужно только тщеславным, не имеющим духовной красоты и цельности дамам. Клаус был правильный мужчина. Но не концептуалист. От этого Катька к нему хуже относиться не стала. Каждому свое.

Она подошла к угловому офису, который считала самым красивым и где сидел ее любимый концептуалист. Кабинет был пуст.

– Таня, а где Мэтью? – спросила Катя свою помощницу, одновременно главного администратора всего офиса.

Таня была редким человеком, она никогда никого не могла подвести, не могла перепутать что-либо в графике, в выстраивании планов заседаний, лично проверяла все бумаги, поступающие в Правление или Совет директоров. Она знала все обо всем, умела со всеми ладить, одновременно никому не давая спуску, и все руководство гениев, несмотря на гениальность, Таню слегка побаивались.

– Он с Аленой Дмитриевной ушел на ланч.

– Какой ланч? Уже четыре часа.

– Вот такой ланч.

– Они работать сегодня собираются? Или они работают за ланчем?

– Вопрос загадочный…

– Таня, что вы имеете в виду?

– Ничего конкретного, Екатерина Степановна.

– У них что, роман?

– Это не мое дело, Екатерина Степановна.

«Ох, не фига себе, – подумала Катька. – Жизнь-то у нас бьет ключом, а я и не подозревала. Совсем заработалась. Женщины «за гранью», изжившие суетные страсти… Вот те нате, приехали. Нет, не будет у нас никаких вопросов служебной этики. Если уж Алена, да и вообще кто-либо из нас не смогут сами решить, крутить или не крутить роман на работе, всей нашей затее грош цена. Но Мэтью-то каков?»

Катька не хотела признаваться себе, что ее царапала ревность, так слегка, как маленький укол. Но ведь у нее никогда не было собственных видов на Мэтью. Тем не менее она странным образом считала, что он принадлежит ей, с ним она делилась в Лондоне размышлениями о жизни женщины «за гранью». Она убедила его прийти в компанию, а Алена вообще о Мэтью поначалу слышать не хотела… Это были ненужные мысли.

Катька вернулась к себе в кабинет и погрузилась в работу. Кривые сравнения разных сегментов клиентских групп подтверждали, что все они делают правильно. Бог с ней, с Аленой, если она у нее, Катьки, из-под носа увела Мэтью, у нее есть Клаус. Так, кривые сравнения клиентских групп…

Для начала женщина должна забыть, что «если не понравится – деньги всегда можно забрать назад», а оценить, что эти деньги – ее опора по жизни. При переходе «за грань» она получит их приумноженными. При этом чем больше взнос, тем больше возможностей ухода за собой, оздоровления, поддержания красоты, спокойствия души и противостояния возрастным метаморфозам.

Вслед за этим – главный вопрос. Чего мы, собственно, ждем от жизни? Что принесет нам радость, когда пробьют часы и дальше прятаться от своих пятидесяти невозможно, а комплексовать при встречах с тридцатилетними – разрушительно. Ни ночные клубы, ни яхты или дискотеки уже не помогают, потому что либо в них уже не зовут, либо самой неинтересно. Себя не уговорить, что главное в твоей жизни – это выполнение за детей домашнего задания или стирка пеленок, а дети выросли и дом опустел.

Не уйти с головой и в трудоемкий процессе поиска мужчины, потому что тот либо уже найден, либо его поиск его наскучил. В любом случае в качестве смысла жизни мужчина отвергнут. Только сама женщина может найти ответ на свой главный вопрос, и у каждой он будет разный. В этом и состоит свобода выбора.

Бандерасы за пару лет превратились в искушенных инженеров человеческих душ, насобачились в диагностике любых видов пусто́т, возникающих в головах женщин. Легко уговаривали – или отговаривали – клиенток делать инъекции, ехать к пластическим хирургам или отправиться на спа-курорт очищаться и омолаживаться, – словом, лихо управлялись с задачей возвращения женщине блеска в глазах.

Два раза в неделю маленькие группки клиенток приглашались на длинный и задушевный ланч с основательницами. По первой просьбе ВИПов основательницы, олицетворяющие собой носителей истины, приглашали их на беседы с глазу на глаз за чашкой чая.

Главные же таинства происходили за закрытыми дверями клуба «Алхимия возраста», собиравшегося раз в месяц и мгновенно превратившегося в святая святых женского общества, в его санктуарий, попасть в который стремилась каждая. Для этого требовалось пройти собеседование, а решение принималось исключительно Правлением. При этом критерии отбора не разглашались: клуб он и есть клуб.

Правление постановило: ВИПов записывать без обсуждений.

Катька умоляла не допускать хотя бы наиболее вздорных, упертых и бестолковых. Клуб нельзя превращать в бабский базар, это кузница мысли и доверия, деликатно помогающая женщине познать себя, увидеть мир и себя в нем новыми глазами.

На это Алена со своим вечным «Ха!» заявила, что ВИПов надо облизывать. Тем более что раз клиентка внесла сто тысяч долларов, она по определению не самая глупая, вздорная или упертая. Полина ее поддерживала, говоря, что просвещать надо всех женщин, на что Алена произносила все то же «Ха!», но поголовный прием ВИПов в клуб отстояла.

Остальных же подвергали беспощадной оценке, отбирая самых продвинутых и способных к качественной дискуссии. Способные и продвинутые быстро вошли во вкус ухода за собой, менее чем за год посвежели и помолодели, очнувшись от вечной заезженности работой и бытом, и засматривались на ВИПов, уже не считая, что выглядеть столь же ухоженными и быть столь же уверенными в себе – утопия.

Конечно, это движение в правильном направлении надо было развивать. Тем более что ВИПам клуб пришелся явно по душе. На фоне приевшихся приемов и корпоративов, выматывающих светских тусовок, где предписано веселиться изо всех сил, натужно изображая непринужденность и вовремя попадая в поле зрения фотографов, прийти куда-то, куда другие не допущены, поговорить и о себе, и о возвышенном без страха сказать глупость и поймать косой или, еще хуже, снисходительный взгляд…

Заседания клуба вели Полина и Катька. Клиенткам предлагалось приходить инкогнито, в маске и вуали. В вуали же приходила и Полина, являя собой образ женщины сомневающейся. Катька же – единственная, кто появлялся на эти поздние сборища с открытым лицом, – излучала уверенность и радость женщины, познавшей истину. На сборищах велись обсуждения переживаемых женщинами состояний, возникающих фантомов, нового восприятия себя, отношений с окружающими и, конечно, мужчин…

Клиентки, допущенные в клуб «Алхимия возраста» решением Правления, мечтали собрать еще денег со своих мужиков, чтобы не просто посещать клуб раз в месяц, а постоянно вращаться в кругу ВИПов и акционеров. Сидеть с ними за ланчами, беседовать с глазу на глаз с основательницами вместо бандерасов. Женское тщеславие – огромный двигатель прогресса.

Дело двигалось, но медленно, трудоемко и затратно. Общество было убыточно, проедало капитал, стояло в пирамиде и пылесосило рынок кредитов, но отважная Катька, как всегда, рисковала и гнала всех вперед: «Главное – темп. Мы создаем собственный капитал. Наша задача – быстро заставить поверить как можно большее количество женщин, что наш “Тайный орден” дает им защиту в любой жизненной ситуации. Разнообразим предложение услуг, не думаем пока о прибыли, поддерживаем агрессивный рост. Лишь бы никто не забирал денег, а новые клиенты продолжали подтягиваться. Тогда к концу второго года, обещаю, выйдем к ноль, а дальше будет лучше». За диетическим ланчем в зале для руководства Катька, размахивая вилкой, сжала свою стратегему в простую и емкую формулу:

– Мы создаем equity, собственный капитал, с помощью долга. А долг мужчин перед нами безмерен!

– Ура! – завопила Полина. – Вот они и умоются!

– Кто умоется? – спросила опешившая Катька.

– Да мужики, которые дают деньги своим женщинам для покупки страховок. Все по плану!

Это подняло настроение членам Правления, и, выпив зеленого чая, они пошли на свои рабочие места: время после ланча было отведено работе с ВИП-клиентами, поскольку те до ланча просыпались редко.

Уже в первый год в ВИПах стали мелькать лица молоденьких клиенток.

Первой прибежала пресловутая шалава Настя в страхе перед юной Кристиной, с которой Костя проводил все больше и больше времени, вместо того чтобы проводить его с их общим с Настей ребенком.

Страх был понятен встретившему Настю бандерасу, но облечь его в слова Насте мешал все тот же страх. Не спасали даже обложки и развороты глянцевых журналов, сплошь усеянные ее портретами.

Настю застраховали как-то хитро: Мэтью изобрел формулировки, которые были очень похожи на страхование от потери кормильца. Настя застраховалась сразу на двести тысяч долларов и пустила треть полиса на процедуры, хотя ей было лишь тридцать: мезотерапия, ботоксы, ультразвуковой и вакуумный массажи, медитация, программы детокса. С ней работали попеременно Полина и Алена. Полина прививала бывшей форточнице элементарное образование, ненавязчиво приучала читать, воспитывать в себе чувство собственного достоинства, не зависящего от того, что тебя сфотографировали только в Harper Bazaar с черным бриллиантом, а вот другую Настю – аж в Officiel, да еще на развороте, да еще и в таких сапфирах, что это пережить невозможно.

Алена же уравновешивала эти тяжкие занятия поездками по миру и светскими тусовками, где ненавязчиво знакомила с умными и серьезными людьми. Те сначала бросались на Настю, а потом относились… по-разному…

По дороге в Москву Алена в самолете деликатно проводила с Настей разбор полетов, прививая мысль о развитии личной состоятельности. Мысль эту Настя усвоила, сказав, что если уж лет через десять все-таки придется делать пластику, то обязательно в лучшем месте, чтобы не нарушить Настину внутреннюю красоту.

– Ха! – говорила Алена подругам. – Хотя бы в такой форме, но ей открылось понятие внутренней красоты! Клиент перспективный.

Практически одновременно прибежали Милана и Ника, тоже девушки, как известно, в районе тридцати. Милана по-прежнему была при Жене, с которым они жили уже почти десять лет, но тот жениться ни в какую не хотел. Нику же только что бросил Платон Баронов, причем прожив с ней больше трех лет. Эту парочку взяла на себя Катька.

– Нет, вы не думайте, Екатерина, я не боюсь, что Женя меня бросит. Подумаешь! Почти двадцать пять лет разницы, что, я себе другого не найду? Но мне хочется ребенка, а Женя… То хочет, то нет. Он эгоист, ему страшно, что ребенок будет связывать нас, что мы не сможем путешествовать. А я не понимаю, как это жить без ребенка? А Женя уже старый… Вдруг я к пятидесяти вообще одна останусь?

– Милана, когда мне было двадцать, я думала точно так же. Родила и счастлива, что теперь у меня взрослый, замечательный сын. Но понимаю, что могло быть и по-другому. Вокруг меня много людей моего возраста, включая очень близких, у которых нет детей и которые об этом не жалеют, потому что в жизни есть масса других занятий. У вашего Жени – страсть к путешествиям, у моего Клауса – работа, и вообще он страшно ценит свободное время, когда можно поспать, погулять, подумать в одиночестве. Вам трудно понять пока, но постарайтесь: одиночество – это далеко не всегда страшно. Гораздо страшнее, если вы – ради того, чтобы не испортить себе старость, которая у вас так далеко и о которой вы еще ничего не знаете, – своими руками сейчас испортите настоящее…

– Мне уже сейчас страшно, когда я одна. Когда Женя уезжает, я не знаю, чем заняться. И друзья у Жени неприятные. Относятся ко мне, будто я какая-то девочка при Жене, а меня самой не существует. А Женя с ними все равно дружит и плюет, что они меня раздражают.

Ясно было, что не друзья Жени раздражают Милану, а она их. Исчезло очарование простой, естественной, юной девочки, не ведающей жизни, не испорченной знанием и потому несущей чушь. Теперь чушь несет женщина под тридцать.

Ника же не могла подумать, что ей после Платона надо опять возвращаться на улицу. Конечно, в ее случае речь шла не о Ленинградке. Нике еще были открыты дома полусвета Европы. Она крутила до Платона роман сначала с каким-то потомком герцогов Монако, а потом с сыном какого-то английского аристократа. С потомком герцогов она и познакомилась-то в Монте-Карло, потому что с ранней юности искусно и изящно играла в баккара и нарды. Но опять-таки, такое искусство и изящество поражают, когда тебе двадцать три, а в тридцать три люди ждут от тебя несколько иного.

Ника была начитанной женщиной и снисходительно слушала рассказ Миланы о том, как она горько плакала над судьбой Анны Карениной. Ника же читала не что-нибудь, а Джулиана Барнса. Находя его, правда, занудным, но считая, что без знания Барнса в приличном обществе не обойтись. Любила она и вытащить из сумки «Упадок и разрушение» Ивлина Во, косноязычно рассказывая, что там такие смешные герои, что она перечитывает этот роман уже который раз. За этим также стоял страх не заинтересовать, не поразить, не произвести впечатления.

Это было грустно, для лечения страхов и расширения горизонтов обеих красоток явно требовалась трудотерапия. Катька взялась перечитывать с ними «Упадок и разрушение», объясняя им скрытую для них иронию романа: главная героиня, великолепная Марго, вызывавшая восхищение окружающего ее большого света, на самом деле держит бордель! Иными словами, она занята делом.

– Девочки, – говорила Катька, – сатира Ивлина Во тут в том, что дело Марго порицается обществом, но это не мешает всему Лондону ею восторгаться. Смотайтесь к Иноземцевой посмотреть, как та дело поставила. Это у Ивлина Во бордель преступный, а у Иноземцевой – интеллигентная местная библиотека. И девушки, прибывающие туда из разных стран, как у Ивлина Во, и сама Иноземцева живут припеваючи. Вы такие умницы, красавицы, у вас же вкус несравненно более развитый в отношении, ну, скажем, гейш широкого профиля. Помогите Иноземцевой идеями.

Потом пошла рыба совсем крупная. Очнулась усохшая вобла Надежда Константиновна. Молодой мальчик-председатель все-таки нашел силы ее отодвинуть. Это было серьезно. Созвали заседание Правления, думали долго. Воспитывать чувства и исправлять мозги – поздно, заставлять книжки читать – тем более. Значит, надо лечить подобное подобным, деньги-то немалые обещаны – полмиллиона в течение двух лет за возвращение радости бытия.

Постановили взять стилиста – чтобы не носила стрингов под просвечивающими брюками. Запретить доморощенные диеты – и так вся иссохла. Отправить в санаторий делать уколы для регенерации клеток, чтобы оживить увядшие черты и убрать складки морщин с шеи как у размороженной курицы.

Полина поедет с ней, они будут вместе плавать, ходить в пешие походы, чтобы подкачать рельеф мускулатуры и поднять энергетику. Когда энергетика и сопутствующая ей радость бытия вернутся, отправить Надежду Константиновну к Эрне, сделав вторым вице-президентом по Европе. При этом – поскольку Надежда Константиновна склонна к здоровому питанию и существенно поумнее Эрны – всучить ей адаптированный вариант Катькиной алхимии возраста. Пусть внятными рассказами о синергетике раздельного питания, детокса и китайской медицины просвещает европейских дам, подтягивая новую клиентуру.

ВИПов оказалось гораздо больше, чем рассчитывали, причем именно за счет пополнения их рядов в конце года клиентками из верхушки среднего класса, как и предсказывала Кыса.

Немало женщин, не супербогатых, но весьма состоятельных, соривших деньгами в спа и салонах красоты, пробовавших все, вновь появляющиеся и дорогостоящие способы похудения, борьбы с целлюлитами и морщинами, сообразили, что имеющиеся у них сбережения в банках будут расти в АОЖ «За Гранью» гораздо быстрее, а часть дохода можно тратить на уход за собой дешевле и эффективнее. Надо лишь однажды решительно потребовать от спутника жизни круглую сумму, объяснив, что это судьбоносное стратегическое решение, которое даст и спутнику, и его избраннице финансовую и душевную стабильность на долгие годы. Основательницы уже не могли работать с каждым ВИПом индивидуально, но мудрая не по годам Ирина нашла решение.

Обкатали новый подход именно на Надежде Константиновне. Когда та поправила здоровье и нервы, Степанова предложила ей стать «играющим тренером» и попросила помочь ей вернуть к жизни одну клиентку, которую сама же Надежда Константиновна и привела в страховое общество, когда у той произошел – и именно в климакс – кризис личной жизни, пошатнувший ее понимание устройства Вселенной.

Марина Белякова, хрупкая блондинка сорока семи лет, с огромными голубыми глазами и иссушенной кожей лица, выглядела изможденной женщиной глубоко за полтинник.

У нее был приходящий муж, которого она звала «Козлик». Это были высокие отношения двух современных и независимых личностей. Козлик звонил, когда у него было время, вежливо спросить, можно ли прийти в гости. Тем не менее «в гости» он приходил четыре-пять раз в неделю.

Марина готовила Козлику обеды, оставляла у себя его рубашки и ботинки, которые потом таскала в химчистку и ремонт, покупала ему то новый свитер, то джинсы, то галстуки, которые тот постоянно терял. Одежда на Козлике просто горела, при этом он заявлял, что ему ничего не надо, и не испытывал к Марине благодарности.

Обе Маринины дочери были взрослыми замужними девушками с маленькими детьми. Марина сначала купила квартиру каждой, потом отремонтировала и помогла обставить. Она оплачивала дочерям отпуска с мужьями и детьми, поскольку мужья дочерей зарабатывали мало. Сама же пахала как лошадь, руководя средней величины строительной компанией. По выходным моталась с внуками, которых подбрасывали ей дочери, на дачу к маме, загружая той в холодильник еду на неделю и проводя два дня на мамином огороде.

Козлик же на выходные неизменно отправлялся к своим родителям, которые тоже жили на даче чуть ли не круглый год, говоря, что надо им помочь копать грядки, на что Марина лишь не без ехидства бросала, что, похоже, Козлик уже должен быть прорыть тоннель от родительской дачи до Лубянки.

Так пробежали пять лет Марининой жизни. Однажды Козлик, который собирался вернуться с дачных раскопок в воскресенье вечером, с них не вернулся. Не объявился он и в понедельник, а телефон был отключен. Марина сходила с ума.

Во вторник Козлик позвонил рано утром, сообщив, что в воскресенье он выпал на даче из окна, сломал ключицу и лежит в больнице в Одинцово. На вопрос Марины, почему его отвезли на «скорой» в Одинцово, если дача родителей находилась на Ярославке, Козлик только взвизгнул:

– Ты что, не знаешь порядки в нашей медицине? Куда отвезли, туда и отвезли, я вообще от боли ничего не соображаю. Все, пока, мне пришли делать обезболивающий укол!

Марина сварила борщ, сделала клюквенный морс, заскочила на своей старенькой «Мазде» в «Азбуку вкуса» и в час пик под проливным дождем, по пробкам рванула в Одинцово. Ей надо было успеть застать врачей и решить, в какую московскую больницу лучше перевести Козлика.

Козлик отказывался от борща, стонал от боли и говорил, что умирает. Лежать с рукой и плечом, закованными в лангетку, он не мог, спать в ортопедической кровати полусидя под храп соседа тоже.

Марина отпаивала его морсом, заявив, что она его не бросит и будет ночевать в больнице: уговорит медсестру поставить в палату третью койку.

Козлик решительно воспротивился:

– Ты тут не сможешь спать. Я кричу от боли по ночам. И вообще ко мне с минуту на минуту должен прийти врач.

– Какой врач, уже шесть.

– Обещал, что вечером заедет. Я тяжелобольной.

– Значит, все к лучшему. Поговорю с ним, в какую больницу тебя завтра переводить.

– Я нетранспортабелен, говорят, что у меня поврежден позвоночник. Я же упал со второго этажа…

– У твоих родителей дача одноэтажная…

– Оставь меня в покое. Я надстраивал им чердак… Мне ничего не нужно. Тут и подохну. Уезжай немедленно. Дай мне отдохнуть. Врач не должен тебя видеть!

За пять лет Марина уже привыкла к перфомансам Козлика, но тот так нервно и торопливо выпроваживал ее, лично проводив до лифта, не прекращая изображать, однако, предсмертные муки, что, спустившись в вестибюль, Марина остановилась в нерешительности, крутя в руке ключи от «Мазды»… Чердак он им надстраивал… Посидев в машине минут пятнадцать, решила снова подняться к Козлику. Поплутав по коридорам, вошла в палату и увидела приятную брюнетку лет сорока, сидевшую у изголовья смертного одра больного. Брюнетка гладила больного по голове, шептала какие-то слова, а Козлик, держа руку на отлете и закатив глаза, громко стонал.

Дома Марина даже не расплакалась. Злости на Козлика у нее особой не было, она злилась на себя. Достала кучу блокнотов с хозяйственными записями, уселась на кухне. К полуночи скорбная летопись ее жизни лежала перед ней в цифрах и фактах.

Козлик обходился ей в среднем в сто тысяч рублей в месяц. Плюс бензин. Марина помножила итог на пять лет и поняла, что в ее голове зреет переворот.

Спустя неделю Марина поделилась своими раздумьями с Надеждой Константиновной. Та, никогда не потратившая на мужчин, включая смуглолицего мальчика, ни копейки, ибо даже мальчика оплачивал ее муж, положивший мальчику сумасшедшую зарплату, пришла от Марининых подсчетов в ужас. Она тут же занялась коренным изменением Марининого отношения к жизни и мужчинам вообще, не скатываясь в обычные бабские обсуждения Козлика, ясно видя, что даже для Марины это отработанный материал и она внутренне готова к перерождению.

Через месяц Марина внесла в АОЖ «За Гранью» взнос в десять тысяч долларов и подписалась на ежемесячную страховку в три тысячи. Под руководством Надежды Константиновны она занялась собой, а также наведением порядка в своем безалаберном и запущенном хозяйстве. Под горячую руку умерила аппетиты и дочерей, сидевших вместе со своими мужьями у нее на шее. Бросив высвободившиеся силы и время на свой бизнес, Марина удвоила его оборот, довела к концу года свой вклад в страховое общество до искомых ста тысяч долларов и стала ВИПом. Выглядела она прекрасно, сидела на раздельном питании, сама вместо дочерей ездила в спа и, наконец, полюбив себя, наслаждалась жизнью.

Степанова заключила, что пилотный проект удался: появился первый компетентный менеджер ВИП-клиентов, выпестованный внутри компании.

Надежда Константинова заключила, что обрела наконец истинный источник радости в педагогике и готова заниматься ею, даже не требуя зарплаты.

Кыса заключила, что Катька с Аленой в своем бизнес-плане допустили недоработку. Жизнь указала им на неохваченную целевую клиентскую группу. Помимо женщин, которые несут в страховое общество деньги, получаемые от мужчин, есть масса женщин, содержащих «козликов». Страховка в акционерном обществе женщин гораздо более разумное приложение их деньгам.

Выпустив с полдюжины новых рекламных клипов на тему «Руки прочь от наших денег» и организовав пять разных ток-шоу о том, как содержание мужчин развращает «козликов» и обескровливает глупых женщин, которым «козлики», сколько в них ни вкладывай, никогда не дадут страховки под старость, основательницы собрали изрядный урожай новых клиентов.

Катька снова занялась своим бесконечным сравнением кривых клиентских сегментов и объявила, что возрастная медиана клиентуры заметно сдвинулась вниз, подтверждая их гипотезу о метаморфозах болезней общества. В возрастной категории 25–30 лет женщин, к которым прислонились «козлики», стремившиеся слупить с партнерши что-то незаметно даже для самих себя, чтобы не заморачиваться хоть какой-то благодарностью, было больше, чем в поколении сорокалетних, а вот розовопяточных нимф, сидящих на шее у мужчин, было чуть меньше, чем в группе ровесниц Миланы и Ники.

Однако «козлики» обходились женщинам так дорого, а женщины, содержавшие их, были столь самостоятельны, что работать с этим контингентом была одна радость, а те из них, кто крепко стоял на ногах – в группе 35–40 лет, хорошим темпом наращивали взносы, явно стремясь в категорию ВИПов. Марина Белякова и Ирина Степанова безошибочно выбирали из этой группы новых менеджеров.

Со спокойным сердцем Степанова отправила Надежду Константиновну в Германию на подмогу Эрне, которая пока все больше разъезжала с докладами по международным тусовкам, а клиентуру подтягивала слабовато.

В третьем году прибыль стала стабильной и впечатляющей. Скидки в дружественных заведениях становились все больше, ибо приток клиентуры в спа и салоны красоты тек от АОЖ «За Гранью» полноводной рекой, реклама и рассказы в глянце о чудесных метаморфозах женщин раскручивали громкость сарафанного радио. Тиражирование менеджеров ВИП-клиентов из самих ВИПов было поставлено на поток.

В Европе с приездом Надежды Константиновны дела стали тоже налаживаться, а в Америке уже давно все крутилось не хуже, чем в Москве. Норин и Наташа работали в четыре руки, а Иноземцева со своим борделем была у них на подхвате, но тоже приносила свою копейку в общее дело.

Они удачно поймали волну здорового питания и косметической хирургии, этих примитивных доисторических структур, что раскинули свои щупальца по Америке, опутав ими не испорченных образованием и интеллектом женщин, и превратили всю эту точившую женские ума и сердца забаву в простую и стройную систему.

Норин и Наташа добавили в бессмысленное сидение на диетах и лежание на кушетках психоаналитиков хорошую дозу интеллектуальности, создав модное течение женщин, осмысливающих «алхимию возраста». В этом им очень помогла, сама того не подозревая, Мадонна.

Помимо иных известных начинаний и бесконечных усыновлений, Мадонна еще в 2010 году открыла линию производства одежды для тинейджеров и стала сама для нее фотомоделью.

В мини-юбках, сетчатых чулках и кедах на высоких танкетках смотрелась она в принципе ничего, особенно с учетом возраста. Но это была реклама несоответствия фигуры, возраста и одежды, наводящая на мысли, что чулки и кеды на тех, для кого они предназначались, смотрелись бы несравненно лучше.

В общем, это была антиреклама самой Мадонны, о чем не преминули отписаться газеты. Один, особенно едкий подвал во Frankfurter Allgemeine Zeitung, нашла, кстати, Эрна, которая обожала и своих американских коллег, и Алену, обеспечившую ей присутствие в изрядном количестве европейского глянца, а уж с Надеждой Константиновной просто работала душа в душу.

Самая респектабельная газета Европы, совершенно не подозревая о существовании АОЖ «За Гранью», разнесла бедную Мадонну в пух и прах под заголовком «Вот оно, неумение стареть с достоинством».

Приговор звезде был проиллюстрирован ее фотографией в тех самых кедах и прочей тинейджеровской копеечной мишуре, с особым акцентом на том, что сетчатые чулки на чуть полноватых бедрах, обнаженных мини-юбкой, – это, конечно, «осетрина второй свежести».

Катька и Алена устроили телеконференцию с Германией и Америкой и заключили, что ответ Мадонны будет асимметричен, надо только подождать.

В последующий год как из рога изобилия посыпались интервью Мадонны о геноциде по отношению к стареющим женщинам. Сексизм, который Запад заклеймил уже давно, Мадонна поставила в один ряд с «возрастизмом», списанием со счетов женщин «за гранью», что Западом было воспринято на ура.

Норин с Наташей оснастили свои буклеты одним из наиболее популярных высказываний Мадонны. По сравнению с философскими глубинами «Алхимии возраста» оно было бесхитростным: «I don’t think we live in just a sexist society, we live in an ageist society, connected to women… I think women in an unconscious way are valued for their youth, youthful beauty, not so much for their wisdom and experience.

Hopefully, we’re going to change all that»[7], – сообщила Мадонна. Однако бесхитростность этого утверждения делало его бесспорным, сказано это было культовым персонажем, а для практических действий в указанном Мадонной направлении, то есть борьбы с «возрастизмом», как нельзя более кстати оказалось уже созданное, совместное русско-американское страховое общество! Более того, оно, как выяснилось, уже стало модным и, несмотря на свою открытость абсолютно всем американкам, приобрело репутацию элитного! Американки валом повалили к Норин и Наташе, и прибыль от деятельности в Америке какое-то время была больше московской.

Тем временем еще несколько взрослых девушек из числа ВИП-клиентов первого призыва тоже захотели дело по душе и предложили создавать филиалы общества в регионах. Вскоре открылись отделения АОЖ «За Гранью» в Петербурге, что разумелось само собой, в Сочи – больше для рекламы, чтобы приезжие видели, и в Хабаровске, небедном городе, открытом связям с заграницей в силу своей внешнеторговой ориентированности. Чуть позже – в Ростове-на-Дону и в Казани.

Женщинам всех городов и большинства сословий было необходимо избавляться от возрастных неврозов, от страхов, связанных с неустойчивостью бизнеса мужей, который зажимали то налоговая, то бандиты, от страданий из-за неустойчивости самих мужей, которые уходили то в запой, то по девкам.

Нельзя сказать, что они сразу понимали, как страдания и неврозы лечатся при помощи денег, внесенных в какое-то страховое общество. Поначалу их больше привлекало, что деньги можно копить не в жуликоватом банке, где мужики раздают кредиты своим дружкам, а потом банкротят банк за счет обманутых вкладчиков, а где-то, где всем заправляют женщины, которые наверняка честнее да и процентов начисляют гораздо больше. Им нравилось, что до этих денег ни при каком раскладе не дотянутся мужья. И наконец, они смутно ощущали, что у них возникает какая-то связь с самыми крутыми, самыми элитными женщинами столицы, которые не поленились дотянуться и до них, озаботиться трудной судьбой российской женщины в провинции.

Остальное понимание приходило позже, но оно приходило, и хотя средний класс Хабаровска, Ростова, Сочи – это далеко не Москва, но отбирая у мужей даже по тридцать тысяч рублей в месяц, женщины были готовы откладывать по десять. Буквально через полгода, начитавшись литературы, распространяемой Полиной и Кысой, посидев на семинарах за чаем с московскими ВИП-клиентами, приезжавшими теперь в филиалы в обязательном порядке, они усваивали, что их здоровье и красота – дело их собственных рук, а главное – ощущали ту самую неосязаемую поддержку сильных и успешных женщин.

Они переставали внимать дури женских программ в ящике, начинали худеть, следить за собой, получать повышения на работе и тут же удваивали свои отчисления на страховки. Кстати, ВИПов, то есть клиенток, способных добить свой общий взнос до ста тысяч долларов, среди региональной элиты было в процентном отношении не меньше, чем в Москве. У них руки не доходили регулярно транжирить деньги на курортах Италии и Швейцарии, а тут все приносили практически на дом… К тому же грядущая принадлежность к клубу «Алхимия возраста» ставила их на одну доску с московско-питерской элитой.

К концу третьего года прибыль стала огромной, а модель всего общества – стройной и понятной. Можно было идти к сторонним инвесторам, предлагая им вкладываться в апробированный продукт, без длинных объяснений сложной и объективно противоречивой, как все истинное, философии, лежащей в его основе. Устойчивый доход на капитал, стабильный спрос, низкие риски – то, что надо для портфельных инвесторов. Акционерное общество женщин начало создавать инвестиционные фонды.

Управляющим фондами стал сосед Катьки по дому на Арбате, он же сосед Алены по дому у «Мраморной Арки» в Лондоне, он же сосед двух ВИП-клиенток по даче в Переделкино.

Глеб Шувалов всю жизнь клепал инвестиционные фонды, неважно про что, про кушечное, тряпочное, недвижимость или деривативы. Он тут же ухватил главное: в любом обществе с нарождающейся рыночной экономикой есть женщины, которым надо заявить о своем освобождении от вековых предрассудков и которые готовы за это платить деньги, коих в определенных слоях общества этих уродливо-нерегулируемых рыночных экономик немерено.

Институциональные инвесторы повалили валом в созданные Глебом фонды. Возник фонд «Страхование женщин в парандже», действовавший в Азербайджане и Узбекистане, появился фонд «Страхування жiнок вiд свавiвля влада»[8] имени Юлии Тимошенко… А вслед за ними возник фонд «Past Imperfect»[9], действовавший в Англии, который особенно изумил Мэтью.

Он и Коля Денисов пригласили Катьку с Аленой на ужин и сидели под куполом «Карлсона», наслаждаясь панорамой Москвы. Еда была так себе, но Мэтью изрек:

– Я больше всего в ресторане ценю амбьянс. Это не значит, что на еду наплевать. Я бы так сказал: если еда perfect, а амбьянс никакой, я не могу получать истинного удовольствия от ужина. Если амбьянс отличный, а еда less than perfect, it is still a great dinner[10].

– Так почему ты в изумлении от фонда Past Imperfect?

– Никак не ожидал, что наша идея привьется в Англии. У нас женщинам вообще не свойственно задумываться о возрасте, впадать в уныние от менопаузы. Англичанкам вообще депрессии не свойственны. Они принимают возраст без рефлексий да и в принципе прохладно относятся ко всем этим филлингам, ботоксам, пластике. Разительный контраст с Москвой, где фанатичный уход женщины за своим телом и лицом, диеты, сброс веса и очищения превратились в культ, да и с Америкой, где культом является здоровый образ жизни, что бы за этим понятием ни стояло. В Англии это по-прежнему выглядит как надуманная экзотика.

– Как ты прав! – Алена посмотрела на Мэтью с восхищением. – В Лондоне вообще нормального салона красоты найти невозможно, не говоря уже о спа, потому что нет спроса. В метро и на улицах вообще на женщин смотреть невозможно. У многих, конечно, есть исконная, генетическая английская красота, у всех высокая самооценка, но выглядит большинство совершенно жутко, как будто только с постели встали после попойки накануне.

– Как правило, именно так и бывает, – засмеялся Мэтью. – Сама помнишь, что у нас по четвергам в ресторанах и пабах происходит. Девушки отрываются, напиться до беспамятства – самый шик. А пренебрежение к уходу за собой как раз и подтверждает мою мысль.

– Как же тогда термин «grooming»[11], который появился именно в Англии? – спросил Коля, уже поднаторевший в когда-то совершенно чуждом ему предмете ухода женщины за собой, который англоманки Катя и Алена называли именно этим словом. – Его даже перевести на русский невозможно. Дословно «холить», то есть то, что английский егерь делает с лошадьми: моет, вычесывает, щетками натирает до лоска…

– Больше всего английская аристократия именно за это осуждала принцессу Диану. Та тратила на груминг три тысячи фунтов в неделю, представь только!

– Три тысячи фунтов в неделю! У нас есть над чем работать, – подняла бокал Катька.

– Не нравится мне этот крен в поощрение женщин заниматься дурацкими примочками, – сказал Коля. – Есть тут у нас противоречие. С одной стороны, мы говорим клиентам – «освободись от зависимости от оценок мужчин, от стереотипа, что женщина – это красивый товар для них», а с другой – призываем их из последних сил и денег поддерживать свое увядающее тело, покупать примочки, чтобы нравиться мужчинам.

– «Примочки» – это pampering? – уточнил Мэтью. – Я не считаю, что мы предлагаем женщинам лишь pampering. У нас же речь не о массажах, пилинге или лифтинге лица. Мы обеспечиваем свободу выбора. Хочешь – развивай свое понимание, что духовная красота дает не меньше, а больше радости, свободы от мнения мужчин, которые, так уж повелось, все-таки в первую очередь смотрят на лицо. Считаешь, что важнее сохранить красоту, когда приближается старость? Пожалуйста. Хочешь и того, и другого? Тоже возможно. В этом же смысл нашего страхования.

– Мэтью, ты действительно гений, – сказала Алена, с таким восхищением глядя в глаза главного юриста, что Катька чуть не подавилась рыбой. – Так ясно сформулировать! Ты понимаешь женщину как никто…

– В сущности, так это или нет – вопрос сложный, – продолжал Коля, не замечая смятения чувств своих руководителей. – Но восприятие себя – главное для индивида. Если мы даем возможность повысить самооценку, не важно, каким именно образом, значит, все идет по плану. Тем более что рост объема продаж подтверждает, что спрос практически неограничен.

Страховая компания зажирела. Нет, конечно, ее основательницы и впечатляюще разросшийся круг клиенток оставались стройными, а иные и просто тонкими и звонкими, вроде Катьки с Аленой. Но корпорация зажила на широкую ногу. Стали издавать совершенно убыточный толстый журнал «Алхимия», который стал спецпроектом Кысы. Она уверяла, что это – инвестиции в расширение клиентской базы и особенно ВИП-клиентуры. Ее поддерживала Полина, говоря, что это необходимое просвещение женщин.

Для массовой клиентуры создали журнал «Любви все возрасты непокорны», в отличие от первого – высоко рентабельный. Он развенчивал голливудские байки про любовь, рассказывал о готовке мужчин в виде кошек и козликов, раскрывал секреты малобюджетных способов стать собственным стилистом и быть в любом возрасте в центре внимания. Журнал раскупался на ура в регионах, в аэропортах и супермаркетах.

Бандерасов одели в темно-серые приталенные костюмы от Hugo Boss исключительно с черными рубашками или тишотками, а тех, на ком покрой сидел плохо, уволили.

Компания закупила для бандерасов двадцать сменных «Корветов» на самовождении, а основательницы, которые уже три года ездили кто на чем, задумались, что дальше такое отсутствие стиля у высшего руководства продолжаться не может.

Посвятив полдня обсуждению такого важнейшего вопроса брендинга, как автомобили, Совет директоров пришел к выводу, что единственное решение, которое выделит их из толпы сытого бизнеса, подчеркнет их элегантность и вызов бросаемый их Обществом обществу в целом, это – черные длинные «Ягуары». Вслед за этим они окончательно распоясались и наняли водителями шестерых негров, которые обязаны были выходить на работу в белых костюмах и в лиловых фуражках с черным, под цвет «Ягуара» кантом.

«Лиловых негров», подающих манто и распахивающих двери «Ягуаров», предложила именно Полина, которой не хватало в корпорации декаданса, столь значимого для изысканных женщин. Однако заполучив негров, она тут же заявила, что крен в декаданс нужно срочно уравновесить хождением в народ.

– Я уже три года терплю, как наша корпорация, прежде всего под Катькиным и Алениным влиянием и этой установкой на деньги, которых вам все мало, окучивает буржуазно-сытых теток, – возмущалась она за ланчем. – Ни одной сходки Совета директоров на своей даче не допущу, пока мы все не съездим в русскую глубинку!

– Куда именно? – осведомилась Кыса.

– В Орловскую область.

– Почему в Орловскую?

– Так я решила. У тебя есть принципиально лучшее предложение?

– Мне вообще по фигу. Зачем куда-то ехать, не понимаю. Тебя травмирует, что мы не были именно в Орловской области? Когда у меня крыша поехала, я была согласна даже на деревню Гадюкино, но Алена сказала, что лучше на Капри, и была, заметь, права. Но если хочешь в Орловскую, я готова.

В пятницу вечером основательницы загрузились на Курском вокзале в вагон СВ, на рассвете пересели в Орле на организованный Юлей Полешек микроавтобус с кондиционером и поехали по деревням.

Остановились в селе Красное и пошли искать местное население в надежде пообщаться. В селе стояли пять или шесть трехэтажных панельных домов, с окнами частью остекленными, а частью затянутыми пленкой. На площадке между домами ребятишки играли в футбол.

– Пошли в сельпо, посмотрим, чем торгуют, – предложила Алена.

– Известно чем: нижним бельем, бананами, бытовой химией и средствами для бритья, – откликнулась Полина.

В этот момент из дома вышла женщина с помойным ведром и направилась куда-то за площадку. Когда она с пустым ведром шла в обратном направлении, Кыса и Степанова решились пойти на контакт.

– Здравствуйте, мы из Москвы приехали к вам на выходные. Что бы нам тут посмотреть?

– Посмотреть? На речку сходите, если охота. А вечером можно в кино. Да что-то я в толк не возьму, чего это вы из Москвы сюда на выходные подались?

– Ну так, посмотреть… Не все же время в Москве сидеть… Вот, например, вы куда сейчас ходили?

– Я-то? Помойку выбрасывать.

– Вы в этом доме живете?

– Ну да, на третьем этаже.

– А почему помойку надо на улицу нести?

– Так у нас и воду в квартиры надо нести. Нет водопровода в домах.

– И канализации нет?

– Вон там, за пустырем выгребная яма, туда помои и выносим.

– А зачем такие дома строили?

– Леший их знает. Это еще при той власти было. Колхоз решил построить дома городского типа. Так в них никто жить и не захотел. Меня-то муж уговорил, он все верил, что водопровод проведут, как обещали. Но не дождался, уже пять лет как помер. А мне теперь одной-то куда. Да и ничего, неплохо живу. Ведра с водой, конечно, таскать тяжело. Кто эти дома придумал, его б самого в них заставить.

– А муж от чего умер?

– Доктор сказал, сердце не выдержало. Конечно, если по три раза в день наверх с ведрами таскаться…

– А чем он занимался?

– В сельсовете работал. Еще по старой привычке ходили к нему хомуты чинить. Он такой шорник был, ювелир просто! Но хомутов-то все меньше становилось. Сейчас лошадей можно по пальцам пересчитать, а шорники вовсе перевелись.

– А дети есть у вас?

– Сын в Харькове, и дочка, при мне еще, в школу ходит, в девятый класс.

– А вы работаете?

– Работаю. В кино, кассиром и билетершей. А соседка моя, этажом ниже, – учительница в школе. Ее как из Орла сюда прислали лет двадцать назад, сразу после техникума, так в этот дом и поселили. Вы, если хотите, приходите к нам через часок, мы с ней чай пьем перед тем, как мне в кинотеатр идти, билеты на вечерний сеанс продавать.

– Спасибо, придем, а пока мы на речку сходим.

– Тогда вам вон по той дороге все время прямо, а потом, как ручей перейдете, по краю поля держитесь, к речке и выйдете, аккурат там, где купаются.

Перед походом в гости на чай подруги завернули-таки в сельпо. Как и говорила Полина, ассортимент состоял из круп, чая, сахара, муки, подсолнечного масла, еще каких-то продуктов, а также действительно тренировочных брюк, блузок неясного происхождения, колготок, парфюмерии и обильного ассортимента бытовой химии, которой магазин провонял насквозь. Из напитков была водка, какая-то явная бормотуха, пепси и пиво трех сортов.

– Хорошо, что мы из Москвы конфет взяли, не с пустыми руками идем, – сказала Степанова.

– Ну что, мы чаю хотим, – бодро заявила она же, когда вся компания ввалилась в двухкомнатную квартиру.

– Милости просим, рассаживайтесь. Это соседка моя и подружка, Валентина, учительница в нашей школе. Меня Анной зовут, а вас как? А то мы и познакомиться не успели, когда я с ведром-то вам повстречалась.

Хозяйки порадовались московским конфетам, Анна разлила чай по разномастным кружкам, открыть разговор решилась, конечно, Катька:

– Валентина, а что вы преподаете?

– Французский, рисование и биологию. По диплому я учитель французского, а остальное приложилось. Учителей не хватает, а за тем, чтобы все предметы изучались, в районо строго следят. Зарплату опять же доплачивают. Рисовать я с детства любила, а биологию пришлось самой выучить, когда учитель умер, а нового прислать уже который год все только обещают.

– А от чего биолог умер?

– Старенький был.

– Старенький – это сколько?

– Год до пенсии не дотянул.

– Пил, что ли?

– Ну, пил, конечно. Но не так, чтоб шибко, правда, Ань? Не сказать что алкоголик.

– Он от печени умер. Так сказали, – подтвердила Анна.

– Вы простите, пожалуйста, я, наверное, страшно глупый вопрос задам, – подала голос Полина. – Чего вам в жизни больше всего не хватает?

– Почему же глупый? – Валентина посмотрела Полине прямо в глаза. – Думаете, мне мужа не хватает? Так он у меня был. Но я его выгнала, потому что он был алкоголик.

– И он тоже умер?

– Умер, а как же. Выгнала его к матери, они там на пару и квасили, пока сначала он не умер, а потом и она. Я им последние два года еду носила и убиралась. Жили как свиньи, прости господи. Чего мне не хватает? Одежды приличной и крепкой. В Колпне по базарным дням много чего можно купить, но это все паленка. Я в прошлом году кроссовки купила, чтобы в огороде работать, – у нас всех, кто в этих домах живет, там за пустырем огороды. За одно лето развалились. Костюм бы купить, все-таки в школе работаю.

– Мы с Валькой в Орел подались – так там тоже паленка, – опять подала голос Анна.

– Мне еще хочется на другую жизнь посмотреть. Нет, за границей, конечно, мне делать нечего, да и денег у меня таких нет. А была бы в Москве родня, непременно бы поехала. Я в Москве два раза была, один раз даже в педагогическом институте на конференции. Посмотрела Кремль, конечно, Мавзолей, Алмазный фонд. Но это два-три дня, а в Москве пожить хочется, недельку или две, по музеям походить, на людей посмотреть не спеша, понять, как жизнь устроена. В телевизоре же все не то…

– А вообще, для женщин в вашем селе что самое главное, как вы думаете?

– Мужиков от алкоголизма лечить подешевле. Больница за это дело не берется. Есть две знахарки, очень сомнительные, да и дорогие. Нашим женщинам это не поднять. Они деньги копят-то всегда, потому что пьют мужики много. Но водка водкой, а кто из мужиков до алкоголизма допьется, знать никому не дано. Потому копят все…

– Да вообще, жизнь тут скотская… – Хозяйка квартиры говорила с набитым ртом, развертывая золотую бумажку уже четвертой конфеты. – Хороши конфеты московские, начинка в каждой разная. У нас «Цитрону»-то не достать, одна карамель импортная, только зубы ломать. Мужики у нас пьют, а бабы остервенели. В магазинах матом, на мужиков обратно матом, а то и мордобой. Валь, помнишь, Парфеныча хоронили? Его вдова прям на кладбище Тоньке в волосы вцепилась. Кричит: «Он твой любовник был, от того и помер!» Вот и говорю, стыд пропал. Бабы девок своих пораспускали, они после школы сразу – шныр в город. Это и правильно, тут делать нечего. Но у них же на уме только в продавщицы… Одна в Орле продавщицей, а другая за моим сыном в Харьков увязалась, и обратно продавщицей. Чего ради этого в Харьков-то? Потом с пузом сюда вернулась… Матери только не хватало на свою пенсию и огород еще и внука. Дочь опять тут в продавщицы, зарплаты – семь тыщ. Ясное дело, подворовывает, жить-то надо. А наши бабы – за копейку убьют. Уж сколько они этой девахе кости-то перемывали…

Подруги вежливо слушали, но, к счастью, хозяйка засобиралась на работу, в кино, кляня баб, которые могут и окна кассы побить, если опоздает.

После чаепития подруги поехали ночевать в райцентр, в ту саму Колпну, где базар. Кыса по дороге ворчала, что ничего нового она тут не узнала и не узнает: и так ясно, что в российской глубинке одно скотство и помочь никому и ничем невозможно. В Колпне Полешек организовала загодя ночлег, в доме приезжих при горсовете. Шестерым основательницам пришлось разместиться в двух номерах.

«В поле так в поле», – приговаривала наутро Алена, впервые в жизни вступая в новый день с немытой головой.

В городе Колпна с десятью тысячами жителей было шесть магазинов, комбинат бытового обслуживания, кинотеатр и ресторан. После экскурсии по городу был намечен визит к пасечнику, жившему на окраине.

Крепкий дом, огород, обширная пасека и хозяин – Илья Васильевич, стоящий на крыльце. На террасе – накрыт стол: чай с медом. Были приглашены и гости со стороны хозяина: сноха Нина, чей сын Игорь был мужем дочери пасечника, и сами «молодые»: Игорь и Галина. Обоим было по двадцать семь лет, Галина работала в том самом районо, которое следило за качеством преподавания в школах, Игорь – в райвоенкомате. Мать Галины умерла уже как два года, как сказал Илья Васильевич, от рака груди. Подруги переглянулись.

– Молодая совсем была женщина. Сорок восемь лет. И красивая. Сгорела в одночасье, – вздохнул Илья Васильевич. – Теперь вот мы с Ниной о детях печемся.

– Нина, а вы работаете?

– Год как на пенсии. На картонажной фабрике работала, да там два цеха закрыли. Теперь только пенсия и огород. Зато квартира хорошая, двухкомнатная, брат помог купить. А свой дом я молодым отдала. Да и вообще, живем хорошо, получше, чем до перестройки. С мясом перебоев нет, с хлебом и подавно. Денег хватает, хотелось бы побольше, но уж как есть. Муж мой, как водится, был алкоголиком. Умер лет восемь назад, туда ему и дорога. После него был у меня один человек, Васильич знал его. Вот был чудесный мужчина! Можно сказать, я на старости лет в первый раз полюбила. Но и он умер. Нет, не от водки… Кашлял страшно с полгода, быстро так истаял весь и умер. Какая у нас жизнь два года была, вспоминаю и до сих пор плачу! Но бабы наши просто извелись от злости… Может, что неправильно скажу, но ихнее какое дело? Я женщина свободная, он тоже был вдовец. На всех углах кости перемывали, мол, и такая я, и сякая. У меня мать тогда умирала, так одна с нашей фабрики мне в глаза говорила, что я сама мать на тот свет отправила, чтобы мне с любовником простору больше было. Откуда в людях злобы столько?

– А в Москву вы ездите?

– Что там делать? У меня там даже родня есть, тетка двоюродная, живет в Медведково. Кур на балконе разводит. У нее своя семья, шесть человек в двух комнатах, да еще и я им на голову свалюсь. Да и зачем? Купить там я ничего не могу, мне московские цены не по карману, а так просто на один поезд пенсию потратить? У меня теперь внук, да и невестка золотая, вот их жизнью и живу.

– Илья Васильич, а как ваша пасека?

– Прекрасно. Мед в Орел вожу на рынок и у нас продаю по базарным дням. Три года назад, когда еще жена была жива, взял землю в аренду. У нас в пятнадцати километрах отсюда, в Нетрубеже, курские приехали, ферму организовали, я решил для них корма выращивать. Но что-то у них не заладилось. Я с год корма продавал скупщикам, потом надоело: невыгодно. Пасека больше дохода дает.

– Галя, а вы что все больше молчите? – Катька отрабатывала выходные на совесть.

– А что сказать? Живем нормально. Зарплату, правда, часто задерживают, но хорошо, что мы с Игорем на службе, не сократят, как маму Нину. Скучно, конечно, а так ничего.

– А чем вы в свободное время занимаетесь? – полюбопытствовала Полина.

– Чем занимаюсь? Игорь, чем мы занимаемся?

– Телик смотрим. В гости к приятелям ходим. Дискотеки иногда с пивом. Илье Васильичу помогаю. Галка на базар любит таскаться. У нас базарный день каждую неделю. Ну, в Орел иногда ездим. Машина у меня «Лада», старая, а запчасти только в Орле можно купить, и то втридорога.

– Илья Васильевич, у нас еще полдня осталось, может, нам по деревням проехаться?

– Да что там смотреть, дорогие мои! Всё, умерла деревня. По два-три, редко где пять домов осталось. Вы ж в Красном вчера были? Так это самое большое село, там магазин, школа, кино показывают. А в других что смотреть?

– А что, на ваш взгляд, в Колпне больше всего нуждается в улучшении? Вы извините за такой странный вопрос, – помявшись, спросила Полина.

– Почему странный? – за Илью Васильевича ответила Нина. – Мы, конечно, деревня, может, я толком объяснить и не могу. Но самая беда – больница. Были бы доктора хорошие, может, и мой бы сейчас жив был, а уж жена Васильича… Понятно, рак, но чтоб за три месяца сгореть… В городе, может, и вылечили бы…

– Церковь бы нашу усмирить, попы в последние годы совсем распоясались, – вдруг мрачно изрек Илья Васильевич. – Ксеню мою доктора уморили, ясное дело, да какой с докторов спрос… Эх! Но попу нашему никогда не прощу. Он и Нинке голову заморочил. У той первый раз в жизни любовь случилась, а он ей: «Грех, грех». Я ей тогда еще говорил: «Не таскайся ты, Нинка, в эту церковь, ты же молодая баба, чего ты там забыла?» А ко мне, когда Ксюша умирала, батюшка сам пришел и стал увещевать, терпение, мол, да смирение. У меня слезы в горле стоят, жизни в Ксюше оставалось уже всего ничего, а он мне: «Уныние, Илья Васильевич, грех великий, надо Ксению Павловну отсоборовать по чести, а не унынию предаваться». Я его и выгнал. Ксения моя до самой кончины была в памяти, до последнего дня надеялась, светлая была женщина. А я ей попа приведу, чтобы он ее соборовал? Кощунство это, а не вера. Хоть бы этот поп прихожан учил чему-то, работать, например. Ведь народ забыл, что такое работа, на глазах оскотинивается. Вот в чем беда главная. А поп наш сам по вечерам напивается как скотина. Да, ладно, не слушайте меня. Я известный бунтарь и греховодник. Одно вам скажу: не тратьте время на деревни, лучше дуйте в Орел, к дневному поезду, ночью в Москве будете, выспитесь. Заехали – и спасибо. Если еще заедете, буду просить, чтобы зятю моему мозги прочистили. Чем в военкомате штаны протирать, лучше бы на пару со мной работал. Тогда б я земли в аренду побольше взял, нашли бы чего выращивать. Но это я так, к слову. Пусть у вас все складывается как вы задумали. Чем вы занимаетесь, я не понял, но вижу, что труженицы. Вот и трудитесь. Удачи вам.

В Орел в микроавтобусе подруги возвращались молча, позитива в выходные встретилось не много. Молча погрузились в поезд, а поздно вечером Полина объявила общий сбор в вагоне-ресторане.

– Девушки, сестры по разуму, я собрала вас, чтобы напомнить о нашей изначальной цели. В чем эта цель? Вырвать из чавкающего и испускающего вонь болота, лежащего по ту сторону Грани, тонущих в нем женщин! Они захлебываются в этом болоте, им не хватает воздуха, не хватает красоты, им вообще ничего не хватает! Импортная карамель и церковь, призывающая к смирению! Что женщины могут произвести, кроме жалоб и негативной энергии, отравляющей жизнь им самим и всем вокруг? Вся планета заражена миазмами погрязших в психических отклонениях женщин.

– И что, теперь пойдем в народ? – бросила Кыса, жуя странного качества люля-кебаб.

– Да, нам надо очистить планету от миазмов! Не будем говорить, например, об Австралии или даже африканских племенах, но по крайней мере в России мы обязаны охватить абсолютное большинство женщин, невзирая на их социально-экономическое положение.

– Бедные африканские племена, у них и так ничего нет, так им даже и от Полины ничего не перепадет. С другой стороны, можно в Африку не переться, уже большой плюс. Мне ночи в Колпне вполне хватило. – Кыса прихлебнула красного вина и снова занялась кебабом.

– Не паясничай, Кыса! Ясно, что ты страшно далека от народа. Ты не замечаешь этих миазмов, потому что изолировала себя от них…

– И в конце концов, прекрати жрать люля-кебаб, это же отрава! Мне на нервы действует, – заявила Катька.

– Я компенсирую стресс.

– С этого все и начинается. Завтра увидишь мешки под глазами от кебаба – снова стресс. Примешься за тортик «От Палыча». Прекрати есть эту дрянь! Официант! Унесите это немедленно…

– Вот распоясалась! Отдай люля обратно! Ни от чего я себя не изолировала, прекрасно понимаю, о чем Полина говорит. Я недавно в Жуковке в торговый центр зашла, так меня там какая-то средневозрастная сука в норке с брюликами так обхамила…

– Ни фига ты не понимаешь… – перебила ее Полина. – Сука в норке с брюликами… Мы охватили радостями жизни именно этих сук и верхушку среднего класса, женщин самостоятельных и образованных, кто в состоянии себе помочь, но до нас не знал как. Наши клиенты – даже в Хабаровске и Казани – это все равно ВИПы по сравнению с российской глубинкой. Ну, будет полмиллиона или даже миллион наших клиенток жить в свободе и гармонии, а пять тысяч из них даже прочтут «Фауста» и Мильтона, ну и что? Миазмы общества никуда от этого не исчезнут. Тетки в менопаузе остаются злобными, ненавидят окружающих и себя самих, они устали бороться за радость жизни, которой по сути и не знали. Жизнь заполняет их только злобой, про которую мы только и слышали вчера и сегодня. Она идет от желания женщин как-то заявить о себе, а как – они не знают. Поэтому матерятся, в полпинка заводятся на склоки в очередях в магазинах, собесах и поликлиниках и загрязняют атмосферу больше, чем все ЦБК мира вместе взятые.

– И что ты предлагаешь? – подливая всем красненького, спросила Кыса. – Фраки крестьянам раздать?

– Барышни, хорош препираться, – вмешалась Катька. – Не буду рассуждать о ценностях и философии…

– Уже прогресс, – хмыкнула Алена.

– …но охват сельского населения – это утопия. Я понимаю, что у Полины всегда доминируют идеалы и без нее мы вообще бы ничего не создали. Но, Полина, мы же не просветительское общество.

– Не просветительское? Все о бизнесе думаете… А вы подумайте о семнадцатом годе. Наше страховое общество уже очень известно. Информация доходит до глубинки, до самых что ни на есть закоулков, в искаженном или обрывочном виде. Сколько раз за эту поездку мы видели этот твой, Кыса, идиотский журнал «Любви все возрасты непокорны»? И что женщины в закоулках для себя из нашей деятельности выносят? Ничего, кроме того, что к их злобе, порожденной ужасным бытом, свинским алкоголизмом мужиков и пониманием, что в Москве все только жиреют, добавляется еще и то, что в столицах у женщин есть закрытый тайный орден, и живут себе там эти бабы припеваючи. Все закончится тем, что эти бабы повесят нас на лиловых веревках.

– Пить надо меньше, тогда галлюцинаций не будет, – бросила Кыса. – Что ты конкретно предлагаешь?

– Денег, конечно, мы собрать с них много не сможем, но чтобы эти деньги у них появились, им надо дать в руки какое-то дело, например – это я образно говорю – в уездных городках открывать в своих домах какие-то постоялые дворы, разводить цветы на продажу…

– Полечка, даже образы твои говорят сами за себя. Все как один из снов Веры Павловны. Люди до рынка овощи со своего огорода довезти не могут, потому что нет дорог и кругом поборы, а ты «постоялые дворы во всех уездах». Кто на них стоять будет? Африканские племена, приезжающие по обмену опытом на наши же деньги?

– Слушайте мои предложения, – решительно произнесла Катька. – Деревню как таковую, совсем глубинку вроде села Красное, не трогаем. Это бесполезно. Но можно открыть спецпроект для Подмосковья и малых городов типа Колпны. Посылаем туда страховых агентов…

– Только не бандерасов, а, скажем, такой стиль опричника или доброго мента. – Полина обрадовалась, что хоть Катька ее понимает.

– Мента, думаешь?.. Минимальный страховой взнос устанавливаем на уровне пятнадцать тысяч в год.

– С ума сошла, – сказала Кыса. – Откуда они возьмут пятнадцать тысяч?

– Рублей, Кыса, рублей.

– Ах, рублей! Да хоть бы и рублей.

– Смотря что взамен. Забываем пока про самопознание и антивозрастные программы, а незатейливо, но эффективно собираем в Москве, Лондоне и Петербурге у всех наших ВИПов одежду, которую те уже не носят. Каждая женщина знает, как трудно от этого барахла избавиться. Везем «в поле» все эти Armani, Max Mara и особенно Еscada – у них размеры большие. Бренды типа Balenciaga и Dolce&Gabbana не принимаем, это для ужей, а не для русских женщин. Ключевое внимание женскому трикотажу и обуви, спортивным костюмам, лыжным брюкам, мужским рубашкам и свитерам… Среди клиентов среднего класса Москвы и Питера разворачиваем акцию «Помоги ближнему».

– А это что такое? – Кыса махала рукой официанту, теперь требуя кофе.

– Это значит, что наши клиентки из среднего класса должны с любовью все шмотки постирать, погладить, в целлофановые пакеты упаковать, чтобы не было ощущения, что мы объедки с барского стола предлагаем, развезти под присмотром Юли Полешек это по «уездным городкам» и раздать нашим клиентам. Уверяю, уже после второй поездки они сообразят, что всего за один наш приезд они получают обратно весь свой годовой взнос. Вы же слышали, насколько в Колпне и в Красном натуральные блага ценятся больше, чем деньги. Что деньги, все равно муж пропьет, а мягкий свитер и пальто крепкое, шерстяное, вечное получить, да еще штаны непромокаемые, которые с этим свитером зимой на работу можно надеть, – это да.

– Все? – ехидно спросила Кыса.

– Нет, не все, – продолжала Катька. – Вы еще слышали, что тетки все время копят деньги, по крайней мере на лечение мужей от алкоголизма. Что они, в отличие от городских женщин, считать не умеют, не поймут, что сбережения у нас растут так, как им никогда не снилось? Но и это не все. А ты, Кыса, в несознанку не уходи. Тебя это вплотную касается. Полина, Алена, Кыса, Ирина – у меня, извините, дачи нет – каждое лето на две недели превращают свои дачи в гостевой дом для клиенток из глубинки. Это мы пропагандируем за полкопейки, размещая информацию в местных газетах. Клиенток приглашаем, исходя из объемов страховых взносов. Допустим, у нас в этом месяце сто мест, значит, приглашаем сто тетенек, внесших больше всего денег. От этого взносы будут расти. Бесплатно на Рублевке пожить недельку и Москву посмотреть – им такое и не снилось. К вашим дачам прибавляем дома наших ВИПов, думаю, будет масса волонтеров. Уверена, что дач сто мы точно наберем, а кто-то и на месяц отдаст, если на Антиб отвалит. Хоть Глеба Шувалова возьмите! Я уверена, что если мы сможем гарантировать, что у него особо ничего не сопрут, он свою дачу в Переделкино и на два месяца отдаст, все равно он с семьей на все лето в Финляндию съезжает.

– Почему в Финляндию? – Кыса требовала уточнений.

– Потому что там прохладно и зоопарка, как на Сардинии, нет. Не перебивай… Летней программой сможем охватить около трех тысяч человек, исходя из того, что в среднем у вас на дачах по пять-шесть спален. Это же не лотерея, в которой выигрывает один человек из миллиона, а три тысячи женщин, которые получат неделю бесплатного отдыха! Реальная вещь! Взносы не вырастут, а охват – еще как.

– Это все замечательно и красиво, только бесполезно, потому что дай бог уйти в ноль, чтобы все накладные расходы и зарплату опричников-бандерасов за счет взносов покрыть, – заметила Алена. – Бульон от яиц. Как и Полина, предлагаю вернуться к истокам…

– Катя, и ты туда же, к истокам… – заныла Кыса. – Мы сейчас опять будем о женском естестве говорить, о Боге и дьяволе. Нет, не подумайте, что я оппортунистка или сноб. Я дачу свою отдам на месяц, мне не жалко, не вопрос. Только для чего? Из бедности нам их не вытянуть.

– К истокам, потому что у нас при создании корпорации была мысль… – вмешалась Полина, но ее тут же перебила Алена:

– Полина, погоди. Я поняла, для чего мы поехали в Орловскую область. Ничего, кроме бульона от яиц, мы в глубинке не нароем, но это фантастический имиджевый пиар. Теперь, когда мы раскрутились и народ к нам валом валит, я подумала… Давайте объявим всем ВИП-клиентам: как только общий объем их страховой суммы превысит миллион, они будут отчислять из дальнейшего прироста страховых сбережений – только из прироста – по два процента. Эти деньги пойдут на программу борьбы с гинекологической онкологией для клиенток провинции. Заключим договоры с парой клиник в Москве и Питере, и каждая клиентка из города типа Колпны сможет после сорока приехать для диагностики или для операции и лечения.

– Алена, это супер! – Полина зашлась от восторга. – Это нужно делать максимально публично, обстоятельно рассказывать и об этих женщинах и как именно мы им помогаем. Даже не в целях пиара АОЖ «За гранью», а прежде всего для того, чтобы заставлять общество говорить и думать о климаксе, женской онкологии и о том, почему на этой теме лежит табу.

– Сильно, – признала Катька.

– Дело даже не в новизне, – продолжала Алена, – таких программ в стране полно. Но у нас за них будут платить те самые бабы, которые одновременно в «Чиприани» сидят, в Мерано себя холят и в Швейцарии морды себе режут. Вот именно об этом надо трубить на всех углах, пиарить так, чтобы никому мало не показалось. Превратим женский климакс из источника депрессии в законный и популярный способ личного обогащения и оздоровления!

– Девчонки! – воскликнула Катька. – Смотрите, мы только в Орловскую область всего на два дня съездили, а сколько новых идей. Кажется, что бульон от яиц, но даже Алена, поумнев буквально за минуту, поняла, что это классная пиар-похлебка…

– Полегче на поворотах, мадам президент! – вскинулась Алена. – Раннее лечение рака у женщин – это вам не ношеные шмотки в деревни посылать. И не надо из меня делать циничного пиарщика. Пропаганда нашего общества ничем не менее нравственна, чем Полинино просвещение. Мы не в «уездных городках», а в современном обществе!

– Вот именно, – поддакнула Кыса, подливая красненького уже только себе.

– Что «вот именно»? Ведете себя как климактерические бабы. Весь вагон-ресторан уже наполнен вашими миазмами! – воскликнула Степанова. – На пустом месте склоку затеяли. Можно подумать, что мужика не поделили.

При этих словах Катька вспыхнула, покраснела, на лбу у нее выступила испарина.

– Кать, что с тобой? – встрепенулась Полина.

– Ничего, наверное, приливы начинаются. – Катька уже взяла себя в руки. – Я просто хотела сказать, что уже набралась куча плодотворных идей, как работать с провинцией. Это только начало. Если покопаться, найдем и экономику для компании. Мы говорили: «Вот встанем на ноги, через год или два…» Ну получилось не два, а три, это нормально.

– И среди всей этой выжженной земли, злобных баб и мракобесия церкви один-единственный нормальный человек, пасечник, – задумчиво произнесла Полина. – Все мужики спились, бабы выжили из ума, а он… Сильный характер, ум, но главное, целеустремленность. Идет своим путем, твердо зная, что ему нужно. Кто еще способен выжить в этой пустыне?.. Ирин, ты не теряй связь с этим Ильей Васильевичем. Может, и он нам, и мы ему еще когда-нибудь пригодимся.

– К Москве подъезжаем. – Катька вглядывалась в черное окно, где, похоже, уже мелькали названия подмосковных поселков. – Надо нам еще в одно интересное место съездить. За Можайском есть садовый питомник, там женщины всем заправляют и живут как при матриархате. У моего приятеля Олега Мурлова дача по соседству. Попрошу, пусть он с хозяйкой договорится, чтобы мы все приехали в следующие выходные к ним в гости.

– Я не могу в следующие выходные ехать в Можайск, – сказала Алена. – Не могу вторые выходные подряд…

– Что «подряд»? Мужа одного оставлять? – язвительно спросила Катька. – Вот скажи мне, дорогая Алена, почему ты свинчиваешь с Можайска и вообще в последнее время слегка манкируешь работой?

– Ты получишь право говорить, что я манкирую работой, если я провалю осеннюю синдикацию, – сквозь зубы почти прошипела Алена. – Но я тебе этого удовольствия не доставлю. Пока же можете с Полиной продолжать писать свою «Тетюшанскую гомозу» про одинокого пасечника на выжженной земле.

– Какую гомозу, я уже вообще ничего не понимаю, вы все вразнос пошли! – в отчаянии воскликнула Степанова.

– Ирина, у Булгакова в «Театральном романе» к одному хреновому писателю, такому же графоману, как Катька с ее «Алхимией возраста», приехал родственник из города Тетюши. Они квасили, родственник нес ахинею вроде той, что несет Полина о хождении в народ, писатель все за ним записывал, как Катька, а потом издал книгу под названием «Тетюшанская гомоза».

– Алена, не переходи на личности, не заводись ради бога…

– Нет, а на что ты намекаешь?

– Ни на что я не намекаю. Беру свои слова назад про то, что работой ты манкируешь…

– Нет, я требую объяснений…

– Все, никаких больше объяснений. Мы к Москве подъезжаем. Прекращаем все разговоры, что про народ, что про гомозы. Я пошла за сумкой, и вы все тоже. Это мое решение как президента. Шабаш, короче.

– Это не шаба́ш, а ша́баш, – проворчала Кыса, с трудом выбираясь из-за стола.

* * *

Вера Александровна Кутыкина была женщиной, замечательной во многих отношениях. Пришельцев из Москвы встретила приветливо, но в том была заслуга Олега Мурлова, еще одного гения-концептуалиста, других друзей и советчиков Катька не признавала.

На заре рыночной экономики Олег разбогател, обучая политтехнологиям политиков разного уровня, потом отошел от дел, осел на даче, которую строил за Можайском лет пять, не меньше, с любовью подбирая тосканскую плиточку, расставляя на полках свои книги и уйму пластинок классической музыки, ибо его эстетизм требовал только проигрывателя с иголкой.

Олег Мурлов любил ходить в народ. Подолгу, с уважением общался с водителями, строителями, иными работягами. Не пренебрегал посиделками и с ребятами из местного РУВД, и с прокурором района, чья дача была по соседству. Так он набрел и на Веру Александровну Кутыкину и уже не первый год наезжал иногда в гости к ней и ее мужу, вел с ними душевные беседы под малосольные огурчики и другую закусь, полагающуюся к холодной со слезой водочке.

В середине девяностых село Степанчино пришло в запустение. Колхоз исчез, частное фермерство не прививалось, народ перебивался огородами, извозом и нестабильной работой в Можайске, Рузе, Кубинке и Звенигороде. Кто подсказал Вере Александровне основать в разваленном колхозе племенной питомник изысканных растений, которые раскупались практически на корню для украшательства окрестных дач, сейчас припомнить уже невозможно. В местных масштабах это была идея не менее гениальная, чем создание страхового общества «За Гранью», да и в устройстве обеих компаний было много общего.

Вера Александровна была директором садоводческого питомника, а ее муж – замом. Главным инженером – ее лучшая подруга Мария Степановна, а при ней завгаром был муж. Главный агроном – тоже женщина, и снова в замах муж. Главбух – понятно, что женщина, а ее муж занимался общением с налоговой. Главный технолог Инесса Захаровна неутомимо искала в справочниках и Интернете все новые растения, способные выжить в подмосковном климате и почве, питомник торговал не только туей, жимолостью, кипарисом, можжевельником, но и магнолией, вьющимся табаком, особым плющом для декорирования террас и пергол.

Вряд ли Вера Александровна ставила перед собой цель превратить Рузский район в райский сад, но деревня Степанчино весьма походила на него. Дома все были, как на подбор, кирпичные, с металлочерепицей, ухоженные сады, аккуратные огороды, у каждого дома стояла если не «Шкода», то «Киа» непременно, в крайнем случае опрятная «Лада».

В домах царил такой же порядок. Мужики выпивали, но не напивались, «козла» иногда забить позволялось, но без мата. Ссоры в семьях случались, но ора с мордобоем не возникало.

Никто не пялился неделями напролет на «Улицу разбитых фонарей», но все с уважением смотрели канал «Культура» и не без ностальгических вздохов коротали субботы за чаем с вареньем и просмотрами черно-белых фильмов с Мордюковой, Ульяновым и Тихоновым.

Мужчины хорошо осознали, пусть на уровне бессознательного, но точно коллективного, что они – низшая раса, которую можно не только без колебаний пустить в расход, но хуже того – уволить, оставив тем самым без карманных денег на сигареты и пиво.

В этот рай матриархата и привез Олег Мурлов четверку основательниц корпорации. Те оделись поскромней для «полевого исследования» – в джинсы, кто от Chloe, кто от Chanel, а скромняга-кадровик Степанова так и вообще от Diesel, – и втиснулись вчетвером в один «Ягуар» в кроссовках Gucci, чрезвычайно удобных для ходьбы по полям.

В поле задавали хозяйкам серьезные вопросы о сбыте, налогах, отборе растений, но главным образом всё пытались выпытать тайну устройства жизни в селе Степанчино. Как научить и других одаренных баб российской провинции наладить не только кормящий их бизнес, но и обустроить подобную гармонию уклада жизни в одной отдельно взятой деревне?

Полина рассказала руководству питомника о страховом обществе, ее слушали уважительно. Вера Александровна произнесла ответные слова: как мужики, с одной стороны, заездили городских женщин, а с другой – оттеснили их от дела.

Главный технолог Инесса Захаровна, как выяснилась, читала про АОЖ «За Гранью» в журналах и Интернете и видела по телевизору. На приглашение стать клиентами компании собеседницы, помявшись для приличия, сказали, что вступать повременят.

– Работы столько, что рук не хватает, – сказала Вера Александровна. – Некогда нам маяться от неприкаянности. Вы бы лучше, милые дамочки, нашим дочерям мозги вправили, чтобы было кому дело передать без опаски, а то эти дуры всё глазами по сторонам шныряют и в город норовят податься.

– Прекрасная идея, – подхватила Катька. – Давайте, Вера Александровна, попробуем посотрудничать.

– Отчего не посотрудничать, только мы к земле ближе, себе цену знаем, нам в ваши высоты не залететь, да и без надобности. Вот можно, например, из нашего питомника редкие травы забирать и разводить для лекарственных целей. Ромашку, календулу, зверобой опять-таки, петрушку. Главное, чтобы потребители конечные приезжали и сразу на месте всё закупали. Без перекупщиков, аптек и всей этой городской мафии.

– Вера Александровна, может, вы могли бы на полгодика пару ваших руководительниц нам одолжить? Чтобы мы какое-то схожее с вашим крепкое дело смогли поставить в двух-трех населенных пунктах России? Например, под Питером? – осторожно спросила Ирина.

– А мне с этого-то что, как я без рук останусь?

– Мы обещаем ваших дочерей полгода бесплатно учить, без страховых взносов, чтобы они с юности себе цену знали, на дурь разную и мужчин пустых не велись. Еще бы мы хотели вас, Вера Александровна, сделать нашим независимым директором, то есть членом Совета директоров, от которого не требуется взнос в капитал.

– Я подумаю. Прошу к столу, гости дорогие. Все со своего огорода, все свежее, мужчины наши с вашим Олегом шашлыки сделали. Любим мы все вашего Олега, должна вам сказать. Есть у него уважение и душевность к людям.

За столом Катька рассказывала Олегу об их поездке в Орловскую область.

– Твоя Полина вообще из вас самая умная. Она никогда не смотрела на вашу затею только как на бизнес.

– Ну да. Ее все тянет в просветительство, в освобождение масс.

– Катя, во власть играть гораздо интереснее, чем в деньги. Вы на правильном пути, если будете Полину слушать. Сама понимаешь, что бизнес у вас уникальный. Построили огромную корпорацию на женском ресурсе. Это гениально, но воспроизводство этого ресурса как рыночного требует постоянного целенаправленного воздействия на массовое сознание женщин. Вы же предлагаете им не утюг нового образца по более низкой цене, а продвигаете образ жизни, основанный на новом мировоззрении. Это то же самое, что борьба за электорат. Политика, манипулирование общественным сознанием.

– Мне не нравится слово «манипулирование».

– Какая ты упертая. Я же не говорю, что ваша пропаганда безнравственна. Я о том, что просвещение, философия – это для вас пройденный этап, камерное занятие. Раз пошли в народ, надо признавать, что замахнулись на массовое сознание.

– Слово в слово то же самое мне говорил Петр, когда мы только начинали.

– Умнейший человек. А у вас Влад пиаром занимается. Это уровень эпатажа. На идеолога для масс не тянет. Придет время – не забудь меня пригласить.

* * *

– Значит, и ваш друг Олег прямо говорил, что вы манипулируете общественным сознанием? Но вы видели в этом, как вам казалось, ярлыке негативный смысл, который не могли принять? А когда это было, не припомните? В две тысячи тринадцатом году? – черкнул что-то в своей тетради Герман Генрихович. – Вы были логичны и последовательны и можете гордиться созданным. Хотя все имеет свою оборотную сторону, не правда ли?

– Герман Генрихович… Все крупные финансовые группы так или иначе влияют на массовое сознание, через СМИ прежде всего.

– Упрямства в вас хоть отбавляй, Екатерина Степановна. Я же говорю, все имеет свою оборотную сторону. Олег вам сказал, а вы согласились, что бизнес у вас уникальный… я бы сказал, идеосинкратичный. Вы в начале пути своих раздумий, если я не ошибаюсь, «Потерянный рай» Мильтона читали? А не приходилось ли вам читать Уильяма Блейка, который спустя века, как и Мильтон в стремлении переустроить общество, написал собственную эпическую поэму, пародию на Мильтона? Не лучшим образом поступил он и с Данте. Удивительные метаморфозы претерпевает мысль, а вместе с ней и нравы. Блейк превратил положения анализируемых им мыслителей в полную противоположность оригиналам. В противовес логике он руководствовался эстетическим чутьем, склонностью к символизму и скрытым смыслам. Понимаете, к чему я это говорю?

– К тому, что мы не утюги рекламируем, а новый формат отношений между мужчинами и женщинами, и это вопреки логике вызывает у мужчин отторжение, не вписывается в их представления об эстетике?

– Примерно. Уильяма Блейка – это вы можете прочесть у любого из его биографов – называли революционером идиосинкратичным, ибо не было у него ни явных предшественников, ни последовательных преемников[12]. Но тем не менее общество отвергло и наказало его. Подумайте и о другом: как Блейк завершил в своей поэме «Мильтон» анализ его идей о земном и божественном! Мощным финалом, в котором все живущее и умершее, внутренняя и внешняя реальность всего сущего, мужское и женское объединяются в единый союз, который полностью трансформирует все человеческие восприятия. Услышали меня? Вы это на корочку положите и время от времени об этом вспоминайте. Сейчас речь не об этом. Вы должны осознать, что в основе всех ваших неприятностей, – Герман Генрихович уже просто вдалбливал, чеканя слова, Катьке в голову свои мысли, – лежит то, что вы боретесь за электорат, создавая угрозу не своим конкурентам, хотя и им тоже, а прежде всего власти. Кстати, не могу не вспомнить любимый мною афоризм того же Блейка: «Корпоративные друзья оказываются часто духовными врагами».

– А это вы к чему?

– Вернулся из политических эмпирей в плоскость обстоятельств вашего уголовного дела. Подставил вас кто-то из ваших партнеров или клиентов. Ну, может, конкурентов.

– Просто уточняю: вы считаете, что причина моих бед в том, что мы вторглись в создание идеологии?

– Как я считаю, это не столь важно, гораздо важнее, чтобы вы сами начали этот вопрос хорошенько обдумывать. Хорошо, что вы хоть на церковь не замахнулись. Когда вы мне про поездку в Орловскую губернию рассказывали и про этого пасечника, я уж подумал… Да еще и ума у вас могло хватить Мадонну привлечь… Сами понимаете, тогда мне было бы совсем тяжело строить вашу защиту. Однако уже ночь на дворе. Заслушался я вашими рассказами. Я бы предложил на сегодня на этом закончить. А вам желаю много не думать, а хорошенько выспаться. Завтра хотел бы начать попозже, скажем в два.

– А мы успеем? А вдруг завтра позвонит следователь и вызовет меня на допрос на следующий день? А мы с вами еще не готовы?

– Так я же его сегодня навестил. Мы с вами придем к нему, когда будем готовы. Так что действовать будем не спеша, но и без промедления. А на сегодня я откланиваюсь.

Вульф-Бобоевич вышел, а Катька, попросив Таню вызвать машину, задумалась: откуда он знает, что именно сказал ей Мэтью три дня назад, если они так и не познакомились? Она была рада паузе в разговоре с Германом Генриховичем. У нее уже голова шла кругом, она боялась стен, у которых, возможно, есть уши, снова думала о взломе ее компьютера…

Приехав домой, она приняла душ и залезла под одеяло думать о словах Вульфа-Бобоевича. Идеосинкратичность их женской теории… В финале – мощный союз всех живых и мертвых и полная трансформация всего человеческого восприятия. Катьке никак не давалось понимание, что такое «трансформация всего человеческого восприятия»… К тому же в голову лезли совсем другие мысли. О событиях, последовавших непосредственно за их поездкой в село Степанчино. Про них, пожалуй, даже адвокату знать было бы лишним. Тем более что они ну просто никак не могли относиться к делу, по крайней мере к уголовному. Но к их делу, к жизни основательниц страхового общества они были очень и очень относимы…

Глава 8

Пытки в подвале, в мансарде и в «ритце»

Но ты, владычица любви,

Ты страсть вдохнешь и в мертвый камень:

И в осень дней твоих не погасает пламень,

Текущий с жизнию в крови.

Павел Силенциарий.

Стихотворение (около 570).Пер. К.Н. Батюшкова

Как же Катька злилась тем летом, что Алена свинтила с поездки в село Степанчино! Она шипела Полине, что все дело в Мэтью, а та напоминала Катьке, как Алена окрысилась на нее по дороге из «тетюшей». Убеждала не плодить склок в руководстве, не обсуждать роман Алены и Мэтью, про который, если верить Тане, ответственному секретарю совета директоров, все и так все знают.

– А сам Мэтью-то знает? – ехидно спрашивала Катька.

– А какая, в сущности, разница? – отвечала Полина.

– В сущности, никакой, – признала Катька. – Фиг с ними. Еду в отпуск, на этот раз на две недели, уж извини, что так долго. Мне обязательно надо во Франкфурт к своим заскочить. Сына с весны не видела, а тут он к отцу собрался, звонит мне: «Мам, непременно приезжай, мне с вами обоими надо поговорить». Наверняка либо опять работу менять собрался, либо с девицей очередной разъезжается, а с другой съезжается. В любом случае опять будет подлизываться, чтоб мы с отцом ему денег подбросили… Как я по нему соскучилась, Полин! Ну, а потом на недельку к Клаусу. Тот тоже скучает, и я скучаю. Но честно говоря, больше рада тому, что будем вместе, все-все другу будем рассказывать, неспешно завтракать на террасе, он, как всегда, будет ворчать то и дело. А вот истома желания… Есть где-то, но глубоко, на втором плане. Может, я Алене просто завидую? Представляешь, как ее колбасит в любовной горячке?

– Чего хорошего, какие-то пытки в подвале.

– У тебя навязчивая идея с этими пытками в подвале. Секс – это наслаждение. Так хочется всегда хотеть секса.

– Никогда не видела в этом наслаждения, даже в молодости. А теперь уж… Мне хорошо, я забыла про депрессии, работаю, чего со мной не было никогда в жизни. Что вам еще от меня надо? Не приставай ко мне. Не могу представить себе, что занимаюсь с мужчиной любовью. Нет, представить-то я все могу, даже с удовольствием, но как фильм ужасов. Ты просто еще не перешла «за грань», и это хорошо.

– У меня уже второй год климакс, о чем ты? Одуреваю от приливов. Никогда не думала, что это так невыносимо. Мгновенная испарина, дурнота и жуткое ощущение, что затылок будто судорогой сводит… И страх, что если немедленно не хлебнуть воздуха, лучше ледяного, то задохнешься…

– Моя соседка Люська ночью вскакивает с постели и буквально начинает в исступлении рвать на себя створки окон, намертво заклеенных на зиму, чтобы воздуха глотнуть. А ее муж говорит, что она сумасшедшая.

– Полин, это же реальные страдания. Они не связаны ни с комплексами, ни с причудами, ни с пусто́тами. Это объективное состояние, гормональная перестройка. Даже самые близкие мужчины не представляют себе, через что мы проходим. Никто не в силах описать, как это невыносимо – вот этот момент, когда нечем дышать и кажется, что тело плавится и себя невозможно контролировать.

– Вот я и не понимаю, как можно в таком состоянии еще думать о сексе?

– Очень даже можно, прилив прошел, и ты снова человек. Просто кидаться, как раньше, на мужчин – это в прошлом. А так, время от времени… С Клаусом вполне. С новым мужиком, в которого влюбиться до смерти, тем более. Но влюбиться трудно, голова занята не тем. А как хочется, чтобы снова заколбасило от желания!

– Ты все-таки еще очень молода, Катька, в тебе уйма желаний. Мужчины это чуют и сами на тебя кидаются. Как и на Алену.

– Это просто потому, что мы так выглядим. Вы с Кысой слабовольные. Ни груминг вам не нужен, ни йога, ни диеты.

– Оставь нас с Кысой в покое. Еще Мэтью вам объяснил, что главное – свобода. У меня своя свобода, у тебя и у Алены другая.

– Мужчины всегда кидаются на успешных женщин. Это наш крест.

– Вот и несите его с честью. Привет Клаусу!

У Катьки сердце сжалось от нежности, когда, выйдя из такси, она увидела Клауса, стоящего на крыльце. Родной и такой красивый, стройный, в черных джинсах и сером пуловере на пуговках. Он открыл бутылку ледяного рислинга, взахлеб рассказывая, как Эрна счастлива новой работой и неразлучна с Надеждой Константиновной. Вечером повел всех трех на ужин.

Эрна и Надежда Константиновна говорили только о Норин и Наташе, с которыми они постоянно обменивались идеями, изобретали новые подходы к клиенткам. Катька и Эрна на прощание обнимались, а Клаус не верил собственным глазам.

Гармония двух главных женщин его жизни преисполнила его уважением и к самому акционерному обществу женщин: похоже, те создали не очень понятный, но совершенно новый бизнес, отвечающий их глубинным потребностям. У Катьки язык чесался объяснить Клаусу, что проснувшаяся у Эрны любовь к миру и людям – это и есть то самое очищение от миазмов, но этого Клаусу было бы не понять.

В аэропорту Тегель они пили чай в лаунже «Эйр Берлин», Катька возвращалась в Москву. Вдруг Клаус спросил:

– Ты как без меня там живешь? Чем заполнена твоя жизнь помимо работы?

– По тебе скучаю, du bist so lieb, ты такой любимый…

– Ich fuhle mich einsam, immer warte ich und warte. Das ist sehr schwer.

– Mein Liebling. Es gibt keinen anderen Mann in meinem Leben.

– Ja, ja, sicher. Aber wie lange soll das noch so weiter gehen? Das ist doch keine normale Familie.

– Klaus, wer weiss, was das heisst – eine normale Familie? Willst du in Moskau leben?

– Was soll ich da?

– Damit du dich nicht so einsam fuhlst.

– Nein, das ist okay. Du hast recht. Ich kann nicht erwarten, dass du in der Kuche sitzt.

– Eben. Und das ist auch unnnotig, nicht wahr?

– Komm ganz schnell zuruck! Ich liebe dich, Kindchen[13].

В салоне бизнес-класса мужчина, сидевший рядом, заговорил с Катькой:

– Вы живете в Москве или в Берлине, а чем занимаетесь? Это был ваш муж в аэропорту, вы намного моложе его, угадал? Ах, это не муж… Так вы свободная женщина?

– Безусловно свободная. А вы?

– А я не женщина…

– Ха-ха, остроумно…

– Чем вы занимаетесь? Боже, руководящий работник?

– Не любите женщин – руководящих работников?

– Не люблю. Но не могу не признать, что в их властности есть возбуждающая сексуальность.

– Откровенно…

– Боитесь мужчин, которые говорят правду?

– Просто рановато для флирта.

– Тогда предлагаю вместе поужинать.

– У вас есть жена?

– Есть, а какое это имеет отношение к обсуждаемой теме?

– Могу предложить ей стать нашим клиентом. Судя по тому, что вы собой представляете, ей это должно понадобиться.

– А что я собой представляю, монстра, что ли?

– Отнюдь. Вполне распространенный тип мужчин.

– Так вы дадите мне ваш телефон?

– Конечно, только жду звонка не от вас, а от вашей жены…

Чушь какая-то, знакомиться в самолете… А что, в трамвае лучше? И где вообще правильно знакомиться, а где неправильно? Просто либо цепляет, либо нет. Зачем ей новый романчик? А почему раньше не думалось «зачем»? Надоели авантюры, потерявшие прелесть новизны? Все предсказуемо. Ужин, потом приглашение самого себя подняться в гости, на кофе…

Эти мысли плавали в Катькиной голове, пока она в машине уточняла со «Сковородкиной» сводные финансовые показатели в проспекте синдикации. Закончив разговор, уставилась в окно. Борисовские пруды, осенний, уже хрустящий от холода день, облетающая разноцветная листва… Сколько разных желаний… Какая глупость думать, что «за гранью» они умирают…

Алена и Коля Денисов вернулись из роуд-шоу, Коля сиял, рассказывая, что предварительные предложения об объемах подписки и цене размещения были лучше ожидаемых, возможно, они закроют синдикацию даже на двадцать – двадцать пять базисных пунктов ниже…

Алена же была сникшая, не похожая сама на себя, Полина с Катькой только переглядывались.

Алена давно привыкла к тому, что успешная женщина всегда мишень для мужчин. Те либо мстят ей за успех – это на работе, либо считают своим долгом затащить в постель, или сначала второе, а потом первое.

У Алены были периоды замужней жизни, незамужней жизни, сочетания того и другого, она не раз и не два влюблялась до одури, так что любимый занимал в ее жизни какое-то время много пространства и требовалось жертвовать чем-то для сохранения жизненного баланса… Потом баланс нарушался…

Но кроме судьбоносных мужчин, в ее жизни – как и в жизни всех успешных женщин – были и неизбежные субботники, как тогда, в префектуре. Но тот случай был – форс-мажор. А так, если не совсем противно, да еще понимаешь, что это пойдет на пользу делу, а также что отказ пойдет этому делу точно во вред – тогда что поделаешь.

Эти добровольно-принудительные субботники как тема не табуирована в отличие от климакса и списания со счета женщин без грудей или яичников. Общество негодует по поводу бедных секретарш, в условия контракта как само собой разумеющееся вписаны субботники, иногда ежедневные. Но когда с мужчиной в постель вынуждена ложиться состоявшаяся женщина, у которой «и так есть все», мужики говорят, что она проститутка. А это не вопрос женской морали: чем более женщина успешна и привлекательна, тем сильнее у мужчин потребность показать в постели, кто тут главный. Как эта сволочь Дин Ладерон, организатор их синдикации…

Сначала было роуд-шоу в Лондоне. Алена и Коля остановились в «Ритце», потому что все расходы взял на себя инвестиционный бутик Ладерона.

За ужином Дин, высоченный красавец с седой шевелюрой, правда, уже за шестьдесят, флиртовал с Аленой, так что Коля, едва допили кофе, отказавшись от дижестивов, ретировался в свой номер. От греха подальше. А Алена понимала, что должна остаться. Не в ее принципах было бросать работу с инвесторами на полпути. Дин – кстати, муж Норин, все-таки у мужиков нет ни стыда, ни совести, – рассказывал, как Норин ушла с головой в работу, как с годами становится типичной бизнесвуман. А вот Алена, по его словам, была другой: несмотря на карьеру, она женственна, нет в ней категоричности и жесткости стареющих деловых дам. Дин так прямо и сказал: «aging women», а Алена подумала, насколько они в самую точку попали, создав акционерное общество женщин. Тем не менее вот Дин уже ее гладит по руке, по волосам, притягивает к себе, поднимает с кресла. Сколько раз уже переживалось такое? Смотришь на себя со стороны – словно скучное, заезженное кино.

В номере Дин долго раздевал Алену, даже похвалил, сволочь, за качество эпиляции бикини. Он, видимо, долго ждал этого случая, потому что был тверд и упруг как тридцатилетний. Алена даже подумала, что отмучается быстро и как только старый хрыч уснет, она сможет тихонько убраться к себе в номер и выспаться…

Дин страстно и несколько грубо, без излишних прелюдий овладел ею – «какое идиотское слово, владение-то тут при чем?» – думала Алена, пока Дин елозил по ней.

Видимо, его поспешность и грубость были продиктованы опасением, что в случае промедления он может и оплошать. Попыхтев на Алене минут двадцать, он оставил ее тело в покое, но Алена понимала, что это лишь пауза. Она, прикрыв глаза, ласкала его грудь, трогала везде, чтобы понять, как помочь ему довести до конца задуманное и получить взамен заслуженный сон. Но там, где она его трогала, все было очень грустно.

– Поласкай меня губами, – прошептал Дин.

«А куда денешься», – думала Алена, сползая по его телу вниз. Но и ее губы и рот не помогали Дину обрести искру. Алена и так старалась, и эдак, пускала в ход то губы, то руки, то шла на глубокий заглот… пока, наконец, Дин снова не вспомнил о том, кто здесь мужчина, то есть главный.

Он снова перевернул Алену достаточно грубо на спину и вошел в нее. Алена чуть не вскрикнула. За полчаса тяжкой работы у нее не то что остатки желания пропали, но вообще там, куда проник Дин, все стало сухо и неприютно, как в пустыне. А должно быть тепло и влажно, как в тропическом лесу.

Дин делал свое дело, Алена, стиснув зубы, терпела… Когда ей показалось, что он вот-вот должен достичь искомой точки, она страстно застонала, считая, что это ему поможет, но тот снова отпустил ее, и снова возникла пауза грусти, а потом начался третий раунд…

Алена ушла к себе в номер глубокой ночью, встала через три часа по будильнику и начала второй день работы над организацией синдикации.

Вечером они все вместе улетели в Нью-Йорк, опять остановились в «Ритце», и опять повторились те же пытки.

Из Нью-Йорка в Бостон они летели частным самолетом Дина, и Алена благодарила судьбу, что кругом люди, а лёту всего час. Впервые в жизни в такой ситуации ей хотелось плакать. Не столько потому, что противно, сколько от того, что она представляла себе, каким бы это было счастьем, если бы рядом был Мэтью…

Раньше, в схожих ситуациях, у нее никогда не возникало чувства, что она предает любимого мужчину, а тут появилось ощущение предательства любви, в которой Алена уже и горела, и тонула одновременно. Вот тебе и пожар, и наводнение. Да и бордель, в сущности. А что, раньше было по-другому? Она же никогда из этого не делала драмы. Ну, устроена так жизнь, что с этим поделаешь?

Ворвавшись в квартиру Мэтью, она припала к нему, вдыхая любимый запах, целовала его, гладила его лицо.

– What’s wrong, Alyona? You don’t look yourself, – спросил Мэтью.

– I was just missing you so, Matt, it was so long… like eternity[14].

Нельзя говорить мужчинам такие вредоносные слова. Горе не настолько затмило Алене разум, чтобы забыть азбучную истину, разрешающую плакать на груди кого угодно, кроме любимого мужчины. Нельзя требовать утешения, эмоциональной компенсации за пытки в «Ритцах» по обе стороны Атлантики даже от того единственного мужчины, которому ты сама дала все права, потому что его напугает твоя потребность в его защите, это «you don’t look yourself».

В тот вечер Мэтью согрел ее руками, словами, и она отошла. Наутро же вернулось глупая, не свойственная ироничной зрелой женщине маята. Уже не от предательства, а от того, что именно в ту минуту, когда после субботников в «Ритцах» руки Мэтью закрыли ее наконец от остального мира, она поняла, что погибает от любви к нему. Именно погибает…

Веселая, празднично-нарядная легкость их романа уже отлетела, выросла в чувство, питающее ее жизнь, но обсуждать, планировать, выстраивать, менять, перекраивать – все это не нужно ни одному, ни другому.

Катька же не маялась, горела на работе, хозяйство у нее было обширнее и хлопотнее, чем у Алены, и подбрасывало по нескольку раз в день задачки, которые, казалось бы, никак не могут возникнуть, но которые и назывались рабочий процесс.

Например, надо было время от времени морально поддерживать Влада Кумановского, столь подверженного упадку духа. Упадок духа у Влада случался, когда он ругался со своей дульцинеей, и он пускался в рассуждения, что он не способен ни одной женщине ничего дать.

На пике одного из таких приступов Влад затащил Катьку после работы в ресторан. Сидя на диванчике на открытой террасе, Влад рассказывал, как ему стыдно перед женой, которую он, тем не менее, никогда не бросит, горевал о том, как иссохлась и исстрадалась дульцинея.

Катька слушала вполуха, говорила, что Влад себя изводит зря, никаких особых мучений он дульцинее не приносит, наоборот, вот уже который год дарит ей любовь. Влад потихоньку напивался, винился все больше, но был благодарен Катьке, которая слушает его, уверяя, что и вины-то никакой нет.

Катька давно отпустила свой «Ягуар», потому что ее водитель постоянно жаловался на недосыпание, и когда наконец ресторан стал закрываться, решила поехать не домой, а к Полине на дачу, которая была неподалеку от дачи Влада, и тот мог ее подвезти.

В итоге она оказались на даче у Влада и поняла, что придется делом подкрепить слова о том, какой Влад добрый и хороший. «Вообще-то Кыса могла бы и сама заняться Владом», – думала Катька, когда Влад, проснувшись внизу на диване, где его сморил пьяный сон, пришел в ее комнату в мансарде и полез к ней под одеяло.

Неутомимость Влада была неистовой, но достичь высшей точки ему мешал потребленный алкоголь, и Катька, считавшая, что в природе нет существа ненасытнее Клауса, узнала в ту ночь немало нового. Самое ужасное было в том, что в перерывах между подходами к снаряду Влад даже не дремал, а продолжал бубнить, какой он мудак, который только делает всех женщин несчастными.

Под утро Катьку уже подмывало согласиться с этим и послать Влада на…, чтобы хоть час поспать спокойно. Но понимала, что поспать Влад ей все равно не даст, а будет умолять сказать ему, каким именно образом он может осчастливить не женщин вообще, а конкретную Катьку в этот конкретный предрассветный миг. Осчастливить же ее он мог бы только если бы оставил ее в покое, чего сделать он не мог. Может, и не так уж он неправ, говоря, что делает несчастными всех женщин?

Юлия Полешек тем временем обеспечивала развитие новых филиалов – в Нижнем Новгороде, Казани и в дальнем Подмосковье – Звенигороде, Суздале и Ростове Великом. В окрестностях Звенигорода было огромное количество дач верхнего среднего класса, и Вера Александровна Кутыкина помогла наладить в одной из деревень производство лекарственных трав для дачников.

В Суздале Ирина Степанова по старой памяти уговорила руководство отеля «Покровская слобода» открыть в СПА-центре мини-отделение общества, а Кутыкина объединила местных индивидуальных производителей сувениров, варенья, медовухи и прочей сбывавшейся туристам ерунды в одно крупное предприятие. Через местные структуры пробиваться было непросто, и Полина умолила Шурика отрядить им в помощь незаменимого Васю, того самого, который на Канарах разбил стол лобстером. Он и сам был чем-то похож на лобстера: крупный, гладкий и красный.

Вася был откомандирован в распоряжение Юлии и крышевал площадки Суздаля, Звенигорода и особенно Ростова, попутно решая там и собственные вопросы. Васю стали иногда приглашать к Полине на дачу на воскресные посиделки. От них Вася тащился, настолько обожал он любую свою причастность ко всему, чего у других нет. Он млел, когда к нему подсаживалась Алена, которая казалась ему звездой Голливуда… Ему нравился Коля Денисов, на непонятном языке вещавший что-то про пипсы, индексы и контанго, Влад Кумановский, с которым на уже более понятном языке Вася часами вел разговоры о политике. На каком языке беседовал Вася с Мэтью, оставалось загадкой, но Вася явно вещал ему что-то про Уголовный кодекс.

Вася одуревал от прохаживавшихся вокруг него акционерок, которые по его понятиям были старые перечницы, как его родная жена Валя, но как, бл…дь, выглядели! Вася мечтал… Ему было ясно, что Алена занята, а Катька занята чем-то непонятным, но он вязался и к ним, и к Степановой, все подбивая пойти по грибы и хохоча при этом… Вася одуревал от нового мира, в который он вроде теперь был вхож, но не вполне, а так, сбоку припеку. Ему надо было с этим что-то делать.

В одно из воскресений Вася не явился на посиделки из-за собственных дел, а тут-то Полешек, вынь да положь, потребовались от него какие-то документы, и она решила смотаться за ними к Васе на дачу.

Девушки ждали ее к столу и совершенно заждались, пока наконец через два часа Юля не вернулась, раскрасневшаяся и растрепанная. Скинув плащ, она заявила, что прежде всего Шурик должен ей налить. Махнув один за другим два шота виски и выкурив сигарету, сказала, что и правда, пора за стол. Как только после обеда подруги выпроводили мужиков на террасу, они набросились на Юлю с вопросом: «Ну что?»

– Что-что, трахнуть хотел, что еще…

– А что, Вали не было? И внуки у них обычно по выходным.

– Все было. И Валя, и внучка Машка, полтора года. Валя сидит с ней, квохчет от счастья. Она меня все за стол приглашала, но я ей говорю: «Я на минутку, только бумаги забрать, меня там свои ждут». Она мне: «Тогда я пойду Машку купать», – и ушла, а Вася меня вниз, в свой кабинет, который в подвале, повел.

– Ура-а! – завопила Полина. – Наконец-то настоящий подвал.

– В следующий раз сама к нему поедешь, она «ура» тут, понимаешь, кричит, – мрачно сказала Полешек.

– Девушки, не отвлекайтесь, – взмолилась Кыса. – Ну, повел в подвал, и?..

– Не успели до кабинета дойти, он меня вталкивает в боковую комнату, где мастерская – верстак и все прочее, – и начинает с меня джемпер сдирать, а сам, сволочь, приговаривает: «Ну что за умница, что за прелесть, Юлечка, настоящая женщина, все в джинсах ходят, а Юлечка – красавица моя, в юбке, ах лапочка ты моя…» Прямо на верстаке хотел меня трахнуть. Кругом грязь, инструменты валяются, а он мне под юбку лапами лезет и приговаривает: «А вот у меня долото тут под рукой, а хочешь, Юлечка, долотом, а тут еще и шило…» Ой, девочки, я не могу дальше, порнуха… Действительно лобстер, морское ракообразное с клешнями.

– Да ладно, ты ж терминатор, – сказала Алена. – Врезала бы ему по сусалам.

– Так я и врезала. Пнула его ногой, молоток схватила. «Только сунься, сволочь», – говорю.

– Эх, не дошло дело до пыток в подвале. А там даже шило было под рукой, – вздохнула Полина.

– С тобой у меня отдельный разговор будет, – хлопнув еще виски, улыбнулась Полешек. – Но эта сволочь у меня еще попляшет. Будет теперь за каждый шаг, гад, отчитываться. А то все в Ростове и Суздале только собственные терки в кабаках трет.

– Что творится?! – воскликнула вдруг Алена. – Жена наверху внучку купает, а этот скот на верстаке в подвале… Я думала, у меня одной такой особый фронт работ.

– Ах, вот почему ты после синдикации сама не своя вернулась! – Катька всплеснула руками. – Неужели это был Коля?

– Это был твой друг-приятель Дин Ладерон, муж Норин. Кого вы, бл…дь, набрали, я тебя, Кать, спрашиваю?

Основательницы загалдели, требуя от Алены подробностей, та скупо поведала о «Ритцах». Подруги пришли в неистовое веселье, а Катька заявила:

– Если на то пошло, я вам так скажу: не надо делать из себя героев и хвастаться жертвами, принесенными на алтарь общего дела. Каждый несет свой крест. – Катька уже давилась смехом. – Меня этим летом пытали в мансарде. Отгадайте кто?

– Кто? – встрепенулась Алена.

Катька бросила на нее взгляд искоса.

– Кто? Конь в пальто. Влад. Твоя тема, Кыса, между прочим.

– Ясно, сублимирует чувство вины перед слабыми женщинами в сексуальных пытках сильных в лице Катьки. Могу себе представить.

– Уверяю тебя, не можешь. Фильмы ужасов отдыхают. Да еще всю ночь комары кусали.

– Вот теперь порядок. Каждый испил свою чашу, – заключила Полина.

– Я тебе сказала, с тобой отдельный разговор, – вмешалась Полешек. – Если у тебя одни мечты о пытках в подвале, в чем проблема?

– Я непригодна для пыток в подвале, у меня груди нет.

– Не надо отговорок! – в один голос закричали Катя и Алена. – При правильной постановке отсутствие груди делу не помеха.

– Тогда требую либо чахоточного поэта, либо здоровенного дровосека, на иное не согласна, – заявила Полина.

– Мы тебя на страховых агентов бросим. Бандерасы первой волны были еще ничего, хотя я всегда говорила, что надо было Джудов Ло набирать, – сказала Алена. – А новые – гамак уродов, массовка, нет у них понимания, что требуется женщине.

– С ума сошли, им по двадцать пять, – не сдавалась Полина.

– В этом самый шик! Предстанешь ему амазонкой, прекраснее которой он не познает ничего, будешь ему сказки Шехерезады рассказывать. Тебя же тянет на просвещение. – Степановой надо было сквитаться за бандерасов, но к этому моменту терпение мужчин лопнуло и Александр пришел выяснить, доколе, собственно говоря…

Шурика за последнее время как подменили. Ему нравилось, что у девок дело наладилось, а главное, что каждые выходные на его даче собирается общество, которое ни одному купающемуся хоть в богатстве, хоть во власти человеку даже присниться не могло. Красивые женщины, смотрящие им в рот трое незаурядных мужчин, свежая рыба на пару, которую девушки лениво щиплют, запивая ледяным шабли, черные «Ягуары», шеренгой стоящие у ворот, и «лиловые негры» при них, – жизнь Шурика стала сплошным праздником, хозяином коего был он сам.

Он забыл, как язвил над взрослеющими женщинами, с удовольствием, на правах практически родственника, делал вид, что лазил за пазуху или под юбку то Кысе, то Ирке, то Алене. Родственники-акционеры дружно били его по рукам, все хохотали, а Шурик отправлялся варить кофе.

– Все пошлости обсуждаете? – спросил Шурик. – Гореть вам, грешницы, в геенне огненной. И церковь предаст вас анафеме.

– Это будет лучшая реклама, – радостно парировала Кыса.

– Опять небось о сексе? О душе уже давно пора думать, а у вас один секс на уме, – продолжал Александр.

– Это у вас, у мужчин, один секс на уме, а мы просто ставим вашу похоть на службу правому делу.

– Какому правому делу?

– Правильному правому делу…

– Шурик, ты помнишь, что «Фауст» – это в каком-то смысле наш первоисточник? – спросила Катька. – Вместо удовлетворения на склоне лет Фауст чувствует лишь душевную пустоту и боль от тщеты содеянного. Этим, Шурик, все сказано о так называемой любви. Слышать этого слова не могу, надо законом запретить его произносить. Вот твой Вася небось тоже решил, что знает, что такое любовь…

– А при чем тут Вася?

– Так, к слову пришлось… Считай, что у меня сложный ассоциативный ряд…

Все потянулись из столовой вниз, в бильярдную, к камину. Катька думала о своих словах о «тщете содеянного». Все-таки они, в отличие от Фауста, умеют превратить даже ядовитую ртуть в подобие золота… Ах, нечего разводить философию на пустом месте. Тоже мне, вековые вопросы…

Одна Алена не видела ничего смешного в откровениях подруг. В ней поселился страх, что, несмотря на все неподдельное счастье, с которым Мэтью вечерами встречает ее в своей квартире, на их ночи, на многое иное, что стало их общим, Мэтью может когда-нибудь уехать в свой Лондон, увезя с собой Аленину последнюю любовь, и все, что будет «после», станет представляться ей, как и Полине, пытками.

Глава 9

«Идеология отражает интересы определенных классов…»[15]

Ты женщина, и этим ты права…

В. Брюсов. Женщине (1899)

Конечно, рассказывать Герману Генриховичу о ночах шехерезад, проведенных в пытках, было ни к чему, и Катька на следующий день вернулась к столь занимавшему ее адвоката предмету: богатству их женской философии и новой идеологии.

* * *

К началу четвертого года рост продаж в филиалах и отделениях стал опережать московский, а в Москву все чаще стали приезжать элитные дамы – и постарше, и помоложе – из регионов, желающие застраховаться и справедливо требуя ассистентских услуг со скидками.

Катька открыла филиал в Раздорах, организовав с рублевскими салонами и фитнес-центрами совместные программы. Кыса билась в падучей, говоря, что это идиотская затея, потому что из ВИПов головного офиса и так почти половина живет на Рублевке.

Действительно, страховок в Раздорах продали немного, зато все на крупные суммы. Но главное – стали отправлять туда на неделю-две дам из регионов, раз уж они приехали в Москву. «Наше истинное, подмосковное Мерано!» – с гордостью говорила Катька. Действительно, атмосфера в Раздорах было совсем иной, чем в пятизвездочном спа по соседству, работавшему по контракту с итальянским Мерано.

Тем не менее клиенткам из регионов требовался уход за собой постоянно, им нужны были процедуры и все остальные атрибуты нового образа жизни на месте.

Катька мечтала открыть по филиалу в каждой области. Их общество, включая ближнее зарубежье, где шуровал Глеб Шувалов, Европу и Америку, насчитывало уже шесть миллионов клиентов, из них полмиллиона ВИПов, а из ста тысяч клиенток, переваливших за годы существования общества за свою собственную «грань», больше половины стали акционерами.

Собственный капитал на порядок превышал капитал остальных страховых компаний страны. Катька умоляла Степанову активнее искать топ-менеджеров будущей региональной сети и замыслила организацию дополнительной эмиссии.

Конкуренты, конечно, строили козни. Несколько крупнейших страховых компаний создали собственные программы для женщин, предлагая им в пакете со страхованием квартир и машин какие-то процедуры со скидками, поездки в зарубежные спа сомнительного уровня, услуги дизайнеров для застрахованных квартир или домов. Одна страховая компания додумалась до того, что продавала косметическую стоматологию в пакете со страхованием жизни.

– Беспомощные потуги, – пожимала плечами Кыса, вникавшая как главный маркетолог в детали новых программ конкурентов. – Какую новую степень свободы или уверенности они дают женщине? Впаривают теткам все подряд в одном флаконе, чтобы у них уже окончательно крыша отъехала.

– Никто из них не понимает роли просвещения, – утверждала Полина, и хотя от слова «просвещение» Кысу давно тошнило, она соглашалась, что только клиентки их страхового общества перестали чувствовать себя осетриной, а стали царицами мира.

Новая философия уверенно пробивала себе дорогу, шесть миллионов клиентов, для которых она стала естественной и единственно возможной, несли ее дальше – подругам, семьям, детям, а также окружающим их мужчинам. Она действительно все больше превращалась в новую идеологию.

Только бездумно подчиняясь накопленным за два тысячелетия предрассудкам, облеченным в законы естественного права, женщина живет поиском мужчины для рождения детей, служением суперменам, козликам, начальникам. Отвоевывает себе место под солнцем с помощью кружевных чулок и выходит на субботники. Ищет «ту самую», голливудскую любовь, наступает на одни и те же грабли, чувствуя себя, тем не менее, востребованной и думая, что это и есть ее предназначение.

Страх от утраты «первой свежести» подспудно нарастает, доходит до апогея… Потом годы депрессии от измен, утрат, пустоты в доме и трагедий на работе. Уныние или борьба, истощающая силы и финансы, за сохранение внешнего подобия молодости и статуса. Авантюры с дизайнерами, раскручивающими стареющих дам на очередную перестройку виллы, или с пластическими хирургами, кромсающими их лица.

Полина на даче теперь читала Ветхий завет. Похоже, именно в те времена мужское и женское начала стали рассматриваться как противоположные принципы. Маскулинность символизирует духовное, культурное, рациональное и универсальное, и даже божественное, а феминность – природное, телесное, нерациональное и частное. И даже греховное, а вслед за этим сатанинское. Ведь если вдуматься – ведьм, сжигаемых на кострах, всегда было несоизмеримо больше, чем колдунов! Эти оппозиции детерминированы отнюдь не половым диформизмом людей, а нормативными и ценностно-иерархическими характеристиками западного типа философствования.

На этот диформизм, столь удобный для объяснения практически всех процессов в двуполом обществе, как теперь хорошо стало ясно Полине, повелся Аристотель. Мужчина отождествлен им с понятием Человек. Только он – полноценный гражданин, носитель рациональности и политичности, он, подчеркивает Аристотель, «по своей природе выше, а женщина – ниже, вот первый и властвует, вторая находится в подчинении»[16].

– Вот скажи, Кать, – требовала Полина, – при чем тут природа?

– Ни при чем. Явная нищета философии, – соглашалась Катька. – Заявить, что первый властвует, а вторая находится в подчинении «просто по своей природе». На этом строить всю конструкцию общества. Возмутительно! Природа в этой фразе – чистая подмена понятий. Природа как форма существования мира и природа женщины как ее половая детерминированность – две разные вещи. Природа мира не трансформируется сама собой, а природа женщины трансформируется в течение всей ее жизни. Но до нас все было пущено на самотек. Мужики, начиная с этого козла Аристотеля, внушили женщине, что «ее природа» – быть существом более низкого порядка, чем мужчины. Ей и в голову не приходит, что она может и должна управлять собственной трансформацией. Надо собирать совет директоров, корректировать нашу стратегию брендинга.

Выслушав Катькину речь, Совет директоров и приглашенные гении вице-президенты открыли дискуссию, не обещавшую быть краткой.

– По-моему, Катя, тебя опять куда-то занесло. – Кыса, как обычно, была полна скептицизма. – Не тебе Аристотеля с пьедестала свергать.

– А почему нет, собственно? Мне Аристотель не сват и не брат.

– Аристотель, – подхватил Влад, – делит общество на две соподчиненные сферы – политики, то есть полиса, и экономики, то есть дома. Так ему удобно было упорядочить картину общества. И объявляет, что предназначение экономики, то есть низшей сферы домашнего хозяйства, – это служить…

– Знаем, знаем! – загалдели все. – Никто Аристотеля в руки никогда не брал, но эту идею повторяют как великую истину.

– Даже тогда это было лукавство, а уже теперь-то эта картина просто устарела. Теперь экономика точно главнее политики, – авторитетно заявила Кыса.

– От Ветхого завета мы получили лукавое определение понятия «природа». Лилит, первая жена Адама, отказывалась спать с ним, потому что тот все сверху норовил пристроиться, говоря, что бог создал ее для того, чтобы она «служила человеку». Полное свинство, – заявляла Полина.

– Вслед за тем Аристотель родил идею о примате политики над экономикой, хотя в обществе все наоборот. Из этих двух не связанных между собой, но одинаково ложных постулатов родился третий: удел женщины обслуживать потребности мужчин, потому что это закон природы, – пыталась Катька вести свою линию.

– Вот так и дурят нашего брата уже который век, – особо не вникая в Катькину линию, соглашалась Кыса.

– Лучше бы феминизм вообще не затевали, он только все карты спутал, – заявила Алена. – За европейской философией права стоят тысячелетия, от Аристотеля или, как Полина теперь раскопала, даже от Ветхого завета. Построенное на ней общественное устройство худо-бедно развивалось, катилось по накатанной. Потом две тетки, при этом еще большой вопрос, что они собой представляли, Цеткин и Люксембург, затеяли смуту. Никогда не поверю, что женщины в рамках движения феминизма всего добились сами. Просто мужики смекнули, что им от феминизма огромный прок. Они могут от женщин не только постиранные рубашки требовать, но и много чего другого, на что те способны. Дать им какие-то права, заодно кучу новых обязанностей, но оставить на десятых ролях. Но вообще-то об этом можно и на даче потрендеть, под мартини. А Совет директоров зачем собрали?

– Не зря я читала Ветхий завет. – Полина хотела быть услышанной. – Подумайте только, когда это было! И подумайте, что до этого уже прошли тысячелетия доисторических времен. Все это время мужчины предпринимали титанические усилия, чтобы подчинить себе женщину. Именно в доисторические времена им это удалось, и тем самым была нарушена целостность андрогена…

– Кого? – всколыхнулся Коля Денисов, который, похоже, уже начинал дремать под перепевы основательниц.

– Андрогена, человека, изначально бывшего единым и просуществовавшего в таком состоянии неизвестно сколько.

– Андроген? – переспросил Коля. – Что-то новенькое в вашем, девушки, лексиконе.

– Пресловутое «ребро», из которого якобы Бог создал женщину, – это лишь одно из значений употребленного в оригинале Торы слова «цела», – продолжала объяснять Полина. – Другие его значения – «грань» и «сторона»[17]. Мужчина и женщина – две стороны, две грани единого целого, это уж как минимум. Коля, это же и ребенку понятно!

Судя по тому, что Полина вычитала это в детской энциклопедии, это действительно должно было быть понятно и ребенку, но все задумались.

– А стратегия пиара тут при чем? – недоверчиво спросила Кыса.

– При том, что пропаганду надо разнообразить. Наши клиентки уже избавились от страхов и тараканов в голове. Они помогут нам освободить от коллективного бессознательного остальных. Больше нельзя кормить женщин листовками, буклетами и пошлым журналом «Любви все возрасты непокорны». Мы дошли до нового уровня, до более сложных материй. Вот что у меня на даче накопилось… – Полина достала листок бумаги: – «Переход женщины «за грань» раньше представлялось переходом к жизни, в которой женщина обязана создать себе новый мир. Научившись этому, наши клиентки перешли истинную грань: между невежеством и знанием. Шесть миллионов – это понятный и весомый пример, плацдарм для развития пропаганды и просвещения нового качества. Даже женщины, не являющиеся нашими клиентами, усвоили, что они далеко не осетрина и им требуется новая степень свободы. Но перечеркнуть свой жизненный путь, забыть проповеди матерей, переосмыслить историю человечества, в которой женщина лишь служила мужчине, в одиночку невозможно. Наша новая пропаганда исходит из того, что в основе отношений мужчины и женщины не лежит их противоположность, как считала античная философия. Древнее, доисторическое понятие целостного человека не разделялось на “мужчину” и “женщину”, а мужчина не отождествлялся с понятием “человек” Целостное единство – это как минимум то, чего достойна женщина. Но если кому-то в целостном единстве жить скучно и обязательно надо назначить начальников, то это еще большой вопрос, какая из двух частей целостности должна властвовать, а какая подчиняться. Не случайно сказал Брюсов: “Ты женщина, и этим ты права”».

– Ну и что тут нового, если оставить в покое философию и Брюсова? – спросила Кыса.

– Как что нового? – Полина опешила от того, что не смогла донести свою мысль даже до единомышленников.

– Полина, – осторожно сказала Алена, – нельзя нас больше кошмарить просвещением. Что именно ты хочешь сказать?

– Все просто, – подал голос Коля Денисов. – Полина хочет выразить, что мы вспахали целину. Шесть миллионов клиенток существуют не в вакууме. Они общаются с шестью миллионами в квадрате. Это основа переворота в умах всего общества. К этому надо подходить системно, от философских основ до прикладного, бытового уровня.

– А зачем нам менять все общество? – не сдавалась Кыса.

– Зачем? – вмешалась Катька. – Потому что оно уже изменилось, тебя, Кыса, не спросив. А мы стоим на месте. Закупорились, как банка со шпротами, и говорим только сами с собой и с нашими клиентками. Нравится вам слово «просвещение» или нет, но по-другому объяснить, что такое «содержательная пропаганда», я не в состоянии. Всем женщинам в обществе уже пора доносить мысль о необходимости ее постоянного перерождения, о преодолении страха, сидящего в ней с молодости. О депрессии климакса, которую они сами не осознают, ибо на тему наложено табу, и говорить тут, дескать, не о чем. О том, что это порождает не только злобу, но и болезни, включая рак…

– Катя, зачем пятый год повторять одно и то же?

– Затем, что мы все пять лет разговариваем сами с собой. – Катька хлопнула ладошкой по столу. – Раньше говорить с другими об этом было бессмысленно, не было спроса на такие мысли. Теперь он появился. Шесть миллионов клиенток – это тридцать шесть миллионов пар ушей. В смысле голов, тьфу…

– Столько женщин в стране не наберется, разве что с Колпной, – хмыкнула Кыса.

– Я понимаю, Кыса, что тебе легче уйти в оборону. Потому что просел именно твой участок. И мы собрались, чтобы его вытянуть. – У Катьки появилось то особое выражение лица, с которым она обращалась к бандерасам, посвящая их в служителей новой веры. – Десятки миллионов женщин, глядя на наших клиенток, чувствуют, что по старинке жить нельзя, но не знают, как взяться за переустройство своей жизни. С одной стороны – шесть миллионов совсем других женщин, с другой – прежняя зависимость основной их массы от мужчин дома, на работе, идиотские этические стереотипы, которые пришла пора ломать…

– Не будем о просвещении, это яблоко раздора, – вмешалась Степанова, – не вижу ничего худого в том, чтобы доносить наши идеи всеми возможными способами. Призывы на уровне: идите, мол, в акционерное общество женщин «За Гранью», чтобы оставаться молодыми, красивыми и приумножить ваши деньги, работают, но переворота в женском сознании они не произведут. Качество предложения должно всегда идти на полшага впереди спроса. Реклама, пропаганда всегда должны иметь латентный, косвенный компонент. И Аристотель сгодится, и, как ее, цэла.

– Ха! И Степанова туда же, – вздохнула Алена. – К кому вы апеллировать-то собрались? К просвещенным клиентам, к неохваченным еще женщинам или вообще ко всему населению? У вас все в кучу.

– Знаешь что, Алена, ты слишком многое воспринимаешь в штыки в последнее время. – Катькино раздражение достигло уровня, грозящего превратить заседание правления в свару. «Фактор Мэтью» явно сквозил за словами «в последнее время». – Пришло время апеллировать ко всем. Устраивает тебя такой ответ? К каждой группе на своем уровне, вряд ли ты этого не понимаешь. Но для тебя и Кысы углубление понимания женщинами устройства общества лишь повод посудачить под шабли и мартини…

– Кстати, мартини уже до смерти хочется, – вздохнула Кыса.

– Опять «ша́баш», – бросила Степанова, но Катька уже взяла себя в руки.

– Беру назад шабли и мартини. У Полины на одном листке все сказано. Слегка в кучу, ну и что? Нужны новые формы работы с целевой аудиторией, потому что она расширяется, а главное, развивается. Требуется апелляция к массам и одновременно к интеллектуалам. Пусть женщины, которые не глупее нас с вами, сами подумают, прав ли Аристотель и что им дает вся европейская философия права и этики. Другим нужны простота и доходчивое объяснение на пальцах. Например, про Лилит, которую заставляли спать снизу. Всем необходима правда. Не меньше правды всем нужно, чтобы это было весело. Убойность, сатира, гротеск. Перфоманс, черт возьми. Наше слово должно преподноситься во всех возможных формах, и «цэлу» можно использовать, и цитату Брюсова, и многое иное. Бери, Кыса, протокол сегодняшнего собрания и Полинин листок и думай вместе с Владом, что пропаганда нового образа жизни, нового положения женщины в обществе должны быть усвоены всеми женщинами. Не важно, что кто-то всего не поймет, а кто-то поймет не так. Важно, что задумаются и придут к нам за разъяснениями. И помощью! О чем мы спорим?

Тем не менее основательницы галдели еще долго, прежде чем сошлись на том, что то ли логика развития бизнеса, то ли многолетняя умственная работа и диспуты с клиентами все больше складывались, как им и предсказывал Олег Мурлов, в новую общественную идеологию.

Конечно, в прикладном смысле ее можно было называть новой стратегией брендинга, но идти на новый круг мозгового штурма и обсуждений Совет директоров уже был не в состоянии.

Влад Кумановский был брошен на телевидение, ибо дружил с руководством основных каналов. Несколько популярных talk-show, посвященных разбору семейных склок, дележке детей, убийств на почве и семейного травматизма, коренным образом изменилось при помощи участия в них акционеров-основательниц и отборных, медийно узнаваемых ВИП-клиентов. Их участники спорили, как убедить общество признать, что женщина – не просто ровня мужчине, а властительница мира, ибо на ее ойкономике, то есть доме, на ее способности к мультитаскингу вся гармония этого мира и покоится.

Появились сериалы, в которых героини совершали метаморфозы своего понимания мужчин – в зависимости от законов жанра фильма при помощи разума, чувств или интриг, – и в итоге завоевывали мир. Кыса шуровала в издательском деле. АОЖ «За Гранью» купило контрольные пакеты в двух крупных издательствах. Кысе и Ирине пришлось вновь кланяться в ноги Косте и Вадиму, зато теперь Совет директоров обсуждал на своих заседаниях, помимо всего прочего, новые издательские планы холдингов.

– Я не желаю, чтобы мы кормили нашего читателя продуктами массовой поп-культуры, – заявляла бескомпромиссно Полина.

– Ты хочешь «Четвертый сон Веры Павловны» издавать в кожаном переплете с золотым тиснением? – спрашивала Кыса. – Нас Костя с Вадимом пристрелят по итогам года, и заметь, на этот раз их трудно будет винить.

– Глянец тоже можно переориентировать на толкование Ветхого завета, – в тон ей издевалась над Полиной Алена.

– Что вы из меня идиотку делаете, я же не об этом…

– А мы об этом. Мы вам с Катькой не мешаем ваши теории создавать, вернее, надергивать кусочки из всего, что под руку попадается. Ты идеолог, она – президент, это ваше дело. А нам с Кысой оставьте формирование издательских планов. Договорились, что надо разнообразить их содержание. Как мы этого добьемся – это наш вопрос.

В издательских планах наконец сформировалась смесь на все вкусы читающей аудитории, более шестидесяти процентов которой, как известно, составляют женщины. Кыса заказывала авторам-призракам, ghost-writers, правильные тексты для серий «Медицина», «Детский досуг и творчество», «Культура и общество», и даже «Военное дело, оружие, специальные службы».

По поводу таких естественных серий, как «Астрология, магия и популярная эзотерика», даже и париться не приходилось, в этих сериях экстрасенсы и предсказатели рассказывали о том, как влияет расположение звезд на власть женщины над мужчиной. Труднее было с серией «Бизнес и финансы»: очень уж прочно в этой сфере все рубежи захватили мужчины, несмотря на то, что они же лживо признали ее низшей формой общественной конструкции. Ясно, что во времена Аристотеля человечество не знало ни нефти, ни алюминия, ни фондового рынка!

– Вот ты, президент и перфекционист, от нас чего-то требуешь все время, а мы твоего Олега Мурлова уговорили книжку написать, как женщины раскручивают бизнес.

– Про наше общество? – в ужасе спросила Катька.

– Наше общество не замай, – бросила Алена. – Такого ресурса, как климакс, нет ни у кого, и мы им делиться ни с кем не собираемся.

– Он про питомник Кутыкиной написал, – объяснила Кыса. – Про развалившийся колхоз, превращенный женщинами в прибыльный бизнес, в основе которого лежат единственно правильные для гармонии бизнеса, быта и уклада жизни отношения с мужчинами. Написано хорошо, даже здо́рово, но, на мой взгляд, это научпоп, а не экономический текст. Помоги украсить его всякими умными терминами типа «оборот с продаж», «кэш-флоу» и EBITDA.

– Про EBITDA, пожалуйста, поподробнее, – хмыкнула Алена.

Книга «Такой большой малый бизнес» автора О. Мурлова с экономической редактурой Катьки была признана лучшим и самым доступно написанным бизнес-пособием года на апрельской книжной выставке в Турине.

Вручение премий книге прошло по четырем номинациям: «За пропаганду малого бизнеса», «За создание лучшего образа деловой женщины», «За пропаганду экологических ценностей и охрану природы», а также «За пропаганду бизнеса, основанного на традиционных ценностях».

Всех покоробило слово «традиционных», но до приведения в норму современного общественного сознания Европы у общества еще руки не дошли. Пошли дополнительные тиражи в России, чему способствовала реклама, причем билборды и растяжки, как им и подобает, были незатейливы и в них упор делался на слово EBITDA.

Руководителя передового садоводческого питомника Веру Александровну Кутыкину призвели-таки в независимого директора. Правление предложило ей «Ягуар» и лилового негра в придачу, но Вера Александровна, сказав, что в ее деле «Ягуар», а тем более негр без надобности, приняла в дар «Хаммер», на котором теперь и рассекала весенние хляби окрестностей, крутя баранку собственными руками.

Акционерному обществу женщин уже строили козни не только страховщики и банки. К ним прибавился и медийный, и издательский бизнес, интриги плелись на телевидении, в Агентстве по печати, в Министерстве культуры. Глянец Алены увеличивал собственные продажи и оборот корпорации за счет историй о медийно узнаваемых женщинах, постигших свою истинную женскую суть.

Финансовый бизнес вопил на это о недобросовестной конкуренции и злоупотреблениях подконтрольными СМИ. Мужчины в своем качестве бизнесменов мечтали задушить компанию «За Гранью», но в своем качестве мужей понимали, что у них связаны руки собственными женщинами, которые как один требовали от мужей: «Руки прочь!» И вот однажды…

Кыса позвонила поздно вечером Алене и велела ей и Катьке срочно приехать к ней домой. Алена была у Мэтью, и ехать ей никуда не хотелось. Кыса сказала, что тогда она сейчас приедет сама к Алене домой, и стала по параллельной линии дозваниваться Катьке.

В итоге ближе к полуночи вся троица встретилась в безлюдном офисе.

– Девушки, мне сегодня в девять позвонила… – Кыса перешла на шепот. – Елена Прохоровна… Ясно?

– Ясно, – перешла тоже на шепот Алена. – А куда она тебе позвонила?

– На мобильный…

– А откуда у нее твой номер?

– У тебя еще глупые вопросы есть?

– А ты с ней знакома? – в свою очередь прошептала Катька.

– Я не думала, что мы с ней так уж знакомы, ну, конечно, встречались шапочно в Кремле, ну… и в других местах. Она один раз даже подписала предисловие к одному художественному альбому, который я готовила…

– Да уж, конечно, не сама писала, – задумчиво сказала Алена. – И что?

– Хочет с нами встретиться…

– Со всеми?

– Это и надо решить. Хочет стать нашим клиентом.

– Да ты что?! – в один голос воскликнули Алена и Катька.

– Просила, чтобы первое лицо – или первые лица – рассказали ей, что наше общество может ей предложить.

– Если вдуматься, она наш типичный клиент. Или пациент. Женщина, у которой есть все и нет ничего, как сказала бы Полина.

– Только ради бога, не надо привлекать ни Полину, ни остальных, – продолжала Кыса. – Вообще-то Катька пусть сама решает.

– А чего тогда меня из постели практически выдернули?

– Что-то ты рано спать стала ложиться, Алена. – Катька не могла сдержать себя даже в такой ответственный момент, но на этот раз Алена даже не отреагировала.

– Прикрепить к ней стилиста по имиджу. Безопасно и беспроигрышно. У нее с этим проблемы, вся страна видит, – стала рассуждать она.

– Да уж, эти костюмчики с этой штукой, как она называется, фасочкой? В общем, отрезные по талии. Она и так маленькая и круглая, а еще режет себя на два маленьких шарика. А на голове стрижка простецкая. И почему-то странная любовь к белым чулкам…

– С имиджем все ясно, а по сути-то? Смирная и кроткая… А правду говорят, что она с мужем разводится? Может, Мэтью к ней приставим? – спросила Катька.

– Оставь Мэтью в покое, – прошипела Кыса. – Ты можешь на работе сосредоточиться, президент? Не собирается она разводиться. И у нее стронга не хватит, а уж муж-то… Но ясно, что имиджем тут не отделаешься.

– Да, приходит она не за этим, ей, видимо, действительно худо. Ален, ты думаешь, она пьет или нет?

– Избавьте меня от обсуждения слухов о монастырях и об алкоголе! – воскликнула Алена. – Она просто вынуждена играть роль, к которой не готова и которая ей не нужна. Делает это ради мужа, а от того никакого понимания, насколько ей это тяжело.

– Да, комплексов у нее, конечно, по самое некуда. Всю жизнь муж ее тиранит, она сама это понимает, не скрывает, пишет и говорит о том, что всю жизнь только его застолья с мужиками обслуживала. Приперло, видать.

– Она все-таки женщина незатейливая, всегда и всюду опаздывает, всегда в плохом настроении, еще увлекается астрологией, вплоть до дурацких гороскопов.

– А это-то ты с чего взяла?

– Не знаю, так везде пишут…

– Кыса, договорились же…

– Хочет застраховаться – значит, застрахуем, не вопрос, – внесла ноту здравого смысла Катька. – Но надо и психологически помочь. Татьяну Алексеевну к ней приставлять нельзя, дело конфиденциальное. Полину вы забраковали, так что, Алена, тебе придется этим заниматься. Все, прощай синдикации и личная жизнь, теперь у тебя времени ни на что не останется. Надо потихоньку, крайне осторожно освобождать ее от закрепощенности.

– Может, отправить ее в Мерано? У них есть в Швейцарии маленький полузакрытый элитный филиал в Альберетте. Недалеко от Лугано. Там нет отельной атмосферы, все приватно, – размышляла Кыса.

– Уверена, что она там бывала. Значит, не понравилось.

– Значит, надо сделать, чтоб понравилось, ясно? – У Алены уже прошла растерянность. – Ты президент! Принимай исполнительное решение. Есть задача, ее надо решать. Ха! В Альберетте не понравилось. Наверняка потому, что как… как же ее… Кудельсова… похудела там, а потом от стресса все снова набрала.

– Ох, Алена, я тебе не завидую, – призналась Катька. – Ты главное, когда будешь об освобождении от тирании мужчин объяснять, все-таки придерживайся более общих положений, что ли…

– Ей не рассуждения нужны. Ковать уверенность в себе у женщины, которая выглядит затравленной, толстая и носит белые чулки с босоножками, все равно что воду решетом носить. Ей нужен первоначальный импульс, как и в случае с Полиной…

– Ты хотела исполнительного решения? – перебила ее Катька. – Закрываем филиал в Раздорах на две недели. Без шума и, главное, прессы отправляем туда Елену Прохоровну. Две недели полного комплекса процедур и промывки мозгов, деликатно и терпеливо. Плюс стилист, смена гардероба. Под твоим, Алена, непрерывным наблюдением. Держишь руку на пульсе, в прямом и переносном смысле. Как в реанимации. Задачи: первое – достичь видимого результата – в смысле веса, самочувствия, внешнего вида и имиджа. Второе – создать мотивацию поддерживать результаты. Третье – совершить переворот в сознании, заставить почувствовать себя свободной. При этом без фанатизма, а то человек может и с ума сойти. И за две недели. Устраивает тебя такое исполнительное решение?

– Можешь же, когда хочешь. Только тебя надо слегка по башке трахнуть, президент, – уже без раздражения сказала Алена. – Решаемая задача.

На следующий вечер вся тройка собралась вновь, когда офис опустел.

– Ну что?

– Была слегка разочарована, что не с первым лицом встречалась, но я объяснила, что ты, Катька, у нас очень вся в финансах, боишься не соответствовать, а я работаю с инвесторами. Мы с ней договорились о ее взносе, это, девочки… – Алена даже глаза округлила и стала пальцами показывать нули.

– Ух ты! – только и могли сказать Кыса и Катька.

– Вот именно! Я тут же пообещала, что абсолютно все наши программы – к ее полным услугам, и, разумеется, совершенно бесплатно. Включая двенадцать дней в одиночестве, привате и расслабухе в Раздорах. Когда узнала, что бесплатно, согласилась. Сказала, что муж не одобряет, когда она «выбрасывает деньги на косметологов и всякую дребедень». Я, конечно, не стала ей открывать глаза, что при ее взносе мы за счет размещения средств столько получим, что «Раздоры» можно и на полгода закрыть себе не в убыток. Она похвалила нас за гуманность и индивидуальность подхода. Но тут же поинтересовалась, продаем ли мы страховые полисы спортсменкам.

– Не понимаешь, что ли, почему? – спросила Кыса.

– Не хочу даже обсуждать. Я это сказала просто, чтобы вы поняли, какая каша у нее в голове. Но женщина она приятная, правда, Кыс?

– Не знаю… Скорее да, чем нет.

– Я осторожно предложила ей прочесть Катькину «Алхимию возраста». Вместо дребедени по астрологии. Поговорили о западной философии, это ей понравилось, она сказала, что подумает, не написать ли ей какую-нибудь статью о том, что служить мужьям, в особенности если веришь в их дело, это тоже соответствует естеству женщины. Попросила, чтобы мы все-таки дали ей психолога, только очень конфиденциально. Чтобы у нее пропало отвращение к публичным мероприятиям…

– Ну, это пропадет, когда одеваться научится и более раскрепощенной себя почувствует.

– …и чтобы выработать в себе умение не молчать, когда ее муж оскорбляет.

– А в монастырь-то она не уходит? – не могла удержаться Катька.

– Местные жители говорят, что это он ее туда заточил… – высказала предположение Кыса.

– Девки, прекратите вы или нет? Никого не судим. Сплетни побоку. Работаем профессионально.

– Алена, я уже не о самой Елене Прохоровне, послушай меня, пожалуйста, – взмолилась Катька. – Глупые это сплетни или нет – это не наш вопрос, полностью согласна. Но народ интересуется судьбой Елены Прохоровны, ее отношениями с мужем и его отношениями с третьей женщиной. Не обсуждаем, что это за отношения, были эти гороскопы и монастыри или нет, бьет ее муж или нет. Но народ, то есть женщины должны как-то деликатно узнать – не от нас, конечно, – что Елене Прохоровне акционерное общество женщин помогло больше, чем все гороскопы и монастыри вместе взятые. Серый пиар.

– А кстати… – сказала Кыса. – Мы можем таким образом существенно увеличить охват сельского населения…

– Кыса, при чем тут село? Что может сейчас быть важнее, чем Елена Прохоровна?

– Знаешь, Кать, твои постоянные окрики уже не только Алене, но и мне осточертели. Держи себя в руках. Кто больше всего собрал начального капитала? Кто нашел деньги на покупку издательств? Кому, наконец, Елена Прохоровна позвонила, тебе, что ли? Что ты меня все время одергиваешь?

– Ах, извините, пожалуйста. Но к чему сейчас обсуждать сельское население?

– Я давно хотела сказать, но забывала… Я уже не помню когда, случайно посмотрела какой-то выпуск этой чумовой передачи «Пусть говорят». Там сельские тетки пожгли односельчанку за то, что она приваживала мужиков. Что она с ними делала – не ясно, просто ли ублажала или из семей уводила, не помню, но все мужики окрестных сел были ее. Главное в том, что вся информация о ее, так сказать, проделках растекалась по окрестным селам через Интернет. Через Интернет, понимаете?! Тетки вокруг пятидесяти, несмотря на нищету, в которой живет деревня, сидят в чатах, фейсбуках, твиттерах, одноклассниках и общаются. И когда все это в передаче выплеснулось, сам ведущий – Малахов – был в шоке от проникновения Интернета в российскую глубинку. Это я к тому, что приход к нам Елены Прохоровны надо пиарить по Интернету: и дешево, и концов не сыщешь. Интернет как способ продвижения филиалов в глубинку.

– Мы с темой Елены Прохоровны покончили, что ли, так я понимаю? – спросила Алена. – Тогда я подвожу итог. Работаем с ней по намеченному плану. Катька, давай команду закрывать «Раздоры» на майские праздники под супер-ВИП-клиента. Предлагаю на этом на сегодня поставить точку…

– Домой торопишься? – не удержалась Катька.

– Пошла ты в жопу, – беззлобно ответила Алена. – Просто Интернет, глубинку и все остальное можно обсудить завтра. Соберешь Правление, и обсудим.

На следующий день секретарь Правления Таня всех вызвала к одиннадцати. Кыса повторила историю о поджоге деревенской Мессалины, а Катька объявила:

– Обсуждаем быстро и продуктивно вопрос Интернета и глубинки.

– Ты, Кать, мое мнение знаешь. Извлечь из глубинки сколь-либо значимые клиентские деньги – это утопия.

– Скорее всего, – сказала Катька в задумчивости. – А если, как призывала Полина, посмотреть на это как на формирование общественного сознания? Интернет денег много не съест, по крайней мере по сравнению со всем остальным, почему не попробовать? А массовость этой формы пиара – вне зависимости от того, подтянется к нам глубинка или нет в виде клиентуры, – это при любом раскладе укрепление имиджа, наших позиций. Глубинка сама по себе денег не принесет, но задача – добиться, чтобы философия АОЖ, тот образ жизни, которые мы продвигаем, все женщины стали считать насущной необходимостью. Тогда все мало-мальски состоятельные из них придут к нам за страховкой, даже в ущерб покупке нового дивана в ИКЕЕ. Не говоря уже о тортиках, плюшках и особенно водке, несовместимых с пропагандируемым нами образом жизни.

– Ну, Кать, ты даешь, – ухмыльнулся Коля Денисов. – Если это произойдет, хотя бы наполовину, даже на треть, даже на четверть! Представляешь себе, что такое отъесть четверть кондитерско-водочного бизнеса? Нереальные деньги.

– Это разговор. – Алена наконец включилась. – Запустить мощный пиар по Интернету, усилить его по ящику, на первый план в практической плоскости поставить здоровое питание и регулярные разгрузочные дни. Все женщины должны есть одни огурцы, кабачки, каши и треску за полкопейки, отказавшись от сладостей, копченостей, соусов, кока-колы, чипсов и прочей дряни, которая стоит немереные деньги. Одно это продлит им молодость. Все сэкономленное пусть сюда тащат, для своего же блага. Фантастический рост бизнеса.

– Торжество коллективного разума! – воскликнул Влад. – Идеология должна овладеть массовым сознанием. Получит ли она выражение в виде финансовых показателей или нет – это лишь вопрос времени.

– Спасибо за поддержку. Наша философия опровергает ту, которую со времен Аристотеля создавали мужчины, по крайней мере убеждает, что та, «мужская идеология» – не единственная. Идеология всегда отражает интересы определенных классов, как сказал Маркс. Идеологию современного индустриального или постиндустриального общества создали мужчины, и эта идеология отражает их и только их интересы.

– Кать, не испытывай моего терпения Марксом и постиндустриальным обществом, – стукнула кулаком по столу Алена. – Рынок плюшек и водки отъесть – это меня греет, а ваши «просвещение» и «философия» – увы, нет.

– Что ты цепляешься? Я только о том говорю, что это не идеология, а философия, – защищалась Катька. – Потому что идеология всегда служит чьим-то интересам, а наша философия – это истина, которая меняет шкалу измерения. Женщину перестают мерить по мужским стандартам. Пусть мужчинам такая философия не по нутру, но эти «трубачи морали», по выражению Ницше, могут заткнуться, свернуть свою идеологию мужской власти, к которой добавлен фиговый листок равноправия женщин, в трубочку и засунуть себе в одно место.

– А кому хочется чесать руки, могут почесать их в другом месте, автор цитаты известен. – Кыса была в ударе. – Только про Маркса, пожалуйста, без фанатизма. Он всю жизнь занимался своей писаниной на деньги жены Женни и этого пидора Энгельса, а сам тем временем не пропускал ни одной юбки…

– Кыса, может, ты и напишешь «Женскую идеологию»? Я же написала «Алхимию возраста». Подумай о своем вкладе в вечное. Будете с Полиной новыми «трубачами морали», почище Ницше.

«Женская идеология» осталась не написанной, задач и так было под завязку. Алена убедила своих коллег по глянцевому делу, которые уже давно числились в ВИП-клиентках АОЖ «За Гранью», увеличить во всех журналах количество рубрик, посвященных здоровому питанию и чудесным метаморфозам, происходящим с женщинами – клиентками корпорации. Тут же вспомнили про шалаву Настю, Нику, Милану и им подобных, быстренько вернули их на страницы Harper Bazaar, Hello, Officiel и Vogue, демонстрируя их в тех же шортах, ботильонах и вечерних платьях спустя пять лет, показывая, что красота их с годами не только не померкла, а расцветилась новыми красками.

Шалавы возликовали, а прочие фотомодели, почуяв в этом угрозу собственного отлучения от разворотов, начали подтягиваться в АОЖ «За Гранью».

Кыса с веб-мастерами совершенствовала сайт компании, добиваясь, чтобы все богатство их ненаписанной, но такой понятной и истинной философии, или идеологии, по ключевым словам выскакивало на всех сайтах Сети, куда заходят женщины, то есть говоря по-научному – «линковалось»…

Ищет женщина, к примеру, кафельную плитку для новой кухни в Интернете, а тут выскакивает линк: «Обновление дома – путь к обновлению жизни», а там рассказ с картинками о домах клиентов АОЖ «За Гранью», у кого в деревне Молочаевке, у кого в Переделкине, у кого – на Новой Риге. Женщины самых разных сословий и достатка рассказывают о том, как при строительстве дома они поняли, что сами должны находить решения своих интерьеров, потому лучше них никто это не придумает. Точно так же, как никто, кроме них самих, не решит, чем наполнить жизнь, чтобы не требовать от мужей понимания и утешения, которые обретаются совсем в ином месте. От мужей можно требовать только денег на реализацию своих идей, да и то лишь поначалу, ибо клиенты страховой компании «За Гранью» зависят от денег мужей все меньше и меньше.

Газеты, журналы, телевидение все больше втягивались в дебаты о роли женщины в современном обществе, книжные прилавки пестрели новыми книгами во всех рубриках. Стало модно цитировать «Фауста» и Аристотеля. Но настоящей сенсацией стала статья Влада Кумановского под названием «Солнце светит женщинам тускло».

Влад повесил ее в своих блогах на ЖЖ, ФБ и Твиттере, и статья тут же взорвала интернет-сообщество. Тысячи «лайков», перепостов, счетчики рассылок зашкалили за миллионы. С редакторской подводкой о том, как Интернет стал самым массовым каналом распространения востребованной обществом информации, статью не погнушался напечатать в качестве центральной темы номера, в рубрике «Тренды» один из самых модных массовых журналов. Влада стали приглашать для обсуждения статьи многие известные телеведущие.

В общем, статья стала главным новостным событием месяца, а выражение «Солнце светит женщинам тускло» превратилось в народный фольклор.

Основой ее сюжета было явление в гости к Владу самого Томмазо Кампанеллы, автора утопии «Город Солнца», и состоявшийся у них диспут.

Влад объяснил Кампанелле, что его утопия потому и осталась утопией, что была построена на аксиоме превосходства мужского начала. В изображенном им обществе, где мужчины и женщины получают равное образование и одинаково одеваются, женщины оказались одеты как мужчины. А переодеть-то надо было именно мужчин! Влад доказал пристыженному Кампанелле, что его утопия могла бы быть осуществлена, если бы ее автор – как это сделали современные женщины-лидеры, акционеры АОЖ «За Гранью», – понял бы суть истинного лидерства, заложенного в женщине, и помог бы обществу его реализовать. Решающим аргументом в споре, кто более способен к лидерству, стал простой эксперимент.

Кумановский и Кампанелла заставили – всего на одну неделю – всех мужчин страны походить в туфлях на высоких каблуках, как это делают всю жизнь женщины. Дальше в статье у Влада шел такой солнечный апокалипсис, что Кампанелла с его собственным солнцем отдыхал.

Когда мужчины встали на каблуки, выяснилось, что они и шагу ступить не в состоянии. Гаишники сваливали со своих постов, олигархи падали на корпоративах и в приемных министров, к которым они с трудом доковыляли для решения своих меркантильных вопросов.

Государственные мужи, выбираясь из машин с мигалками, падали и ломали ноги перед Белым домом и Кремлем, потому что помогали им охранники в туфлях Jimmy Choo или Manolo Blahnik, а в них, как известно, не разбежишься. И жизнь в стране остановилась…

Статья Влада зажила собственной жизнью, весь июнь шли дебаты на телевидении, где обсуждалось, как всегда базарно, не стоит ли законодательно запретить ношение высоких каблуков, чтобы женщины не чувствовали своего превосходства над мужчинами? В ответ шли выпады, что мужчины хотят отнять у женщин последнее – или предпоследнее, и вообще, доколе можно диктовать женщинам, что для них хорошо и что плохо? В «женской идеологии» надобность отпала естественным путем, потому что простая как репа идея, что общество устроено исключительно для удобства мужчин и его давно пора переделать, овладевала массами.

* * *

– И что это, по-вашему, если не прямая идеологическая диверсия против власти? – Отсмеявшись, Вульф-Бобоевич отхлебнул своего любимого зеленого чая. – Теперь, когда вы сами все реконструировали в памяти, вы понимаете, что сами постоянно называли борьбу за клиентов «борьбой за электорат». Оговорочка по Фрейду, простите за банальность.

– Да, Герман Генрихович, все так, – признала Катька. – Я даже не могу утверждать, что мы этого не понимали. Понимали, конечно. Но как вы сами сказали, логика и последовательность развития нашего бизнеса требовали этого. Теперь на нас спустят всех собак… Что со мной будет?

– Екатерина Степановна, что с кем будет, никому из смертных знать не дано. Вы же сами себя ни в чем виноватой не считаете, не так ли?

– Конечно, мы просто с вами до разговора по существу еще не дошли. Все эти подозрения – полная глупость. Но, извините за вульгарный лексикон, «пришить дело» можно же каждому.

– Да, слабы еще в России правовые основы и система правосудия. Слабы и источены коррупцией. Но дело не в этом. Весь вопрос в том, кому выгодно представить вас виновной, кого вы сумели так разозлить?

– Вы имеете в виду Елену Прохоровну?

– Не в первую очередь, не в первую очередь, Екатерина Степановна, хотя и она свою роль, безусловно, сыграла в гонениях на ваше общество и вас лично. Но тут все и проще, и сложнее одновременно, как всегда. Ваш перфоманс настолько масштабен… Еще не до конца прояснил для себя, кто же именно и каким образом привел в движение этот – теперь я прошу извинения за вульгарность слога – «наезд».

– Я сама не знаю.

– Значит, выясним по ходу следственных действий. Это все, что пока можно сказать. Пора по домам. Завтра встретимся после обеда, выработаем позицию и вперед, на встречу с вашим следователем. А вас прошу только об одном – не волнуйтесь, спите спокойно, можете на ночь выпить пятьдесят граммов коньячку с некрепким чаем и спать, спать. Все должно быть хорошо, Екатерина Степановна, не сомневайтесь, иного нам с вами просто не дано. Да, кстати…

– Еще что-то, Герман Генрихович?

– Ваш Коля… или как его?.. Он посчитал, хотя бы примерно, насколько увеличились продажи страховок после этих идеологических диверсий?

– В течение первого квартала рывок на шесть процентов, во втором – уже на пятнадцать. Мы уже подготовились филиалы по всей стране открывать, для этого и пошли на допэмиссию… А тут все застопорилось…

– А кондитерский и водочный бизнес проанализировать, у вас, наверное, руки не дошли?

– Разве Колю остановишь? Кондитерская просела на девять процентов, водочная на пять, а потребление импортных и отечественных копченостей – почти на десять.

– Видите, сколько вы себе дополнительных врагов нажили! – радостно заключил Вульф-Бобоевич.

Глава 10

Сатанинские происки…

В век сей, из худшей руды сотворенный, ворвались внезапно

Все беззакония; стыд же и правда и честность исчезли,

Место их заступили тогда и обман и коварство,

Разные козни, насильство и гнусная склонность к стяжанью.

Овидий. Четыре века.Из поэмы «Метаморфозы» (около10 г. до н. э.).Книга 1. Пер. М. Деларю (1835)

В тот день у главного идеолога власти Опанаса Дубовицкого к полудню раскалились не только все три его кремлевские вертушки, но и собственная голова.

Уже с зимы его терзали и государственные мужи, и союзы предпринимателей, и руководители крупных компаний, и просто друзья-приятели. Все требовали именно от него, Опанаса, решительных действий, ибо он и никто иной был в ответе за стабильность общественного сознания России. Стабильности же в России, причем не только в сознании, но и в жизни, уже год как не было никакой.

Страховой сектор страны бесновался от переманивания клиентов акционерным обществом «За Гранью», которое еще три года назад представлялось посиделками кучки псевдоинтеллектуалок, решивших под старость себя занять доморощенным бизнесом. Весь прочий бизнес содрогался от напора женщин, пролезших когда-то по недосмотру мужчин в правления и советы директоров компаний. И бизнесмены и чиновники доставали Опанаса жалобами на то, что их жены и любовницы не только тащат деньги из семьи в это проклятое АОЖ «За Гранью», но и затыкают рот своим мужчинам немудреными высказываниями, типа: «Молчи, гнида, тоже мне, Аристотель нашелся…» Каналы, радиостанции, печатные и электронные СМИ сетовали, что рекламодатели повалили валом в журналы, издаваемые бабским обществом, на сайты и странички Интернета, которые имели хоть какое-то отношение к темам, раскручиваемым Кысой. Эти рекламодатели и были теми самыми бизнесами, которым АОЖ «За Гранью» было как шило в заднице! Но вели они себя как крысы на тонущем мужском корабле.

Опанас наблюдал за акционерным обществом женщин уже давно, с тех пор, как там набралась первая сотня отборных ВИП-клиенток, о новых непонятных идеях и затеях которых ему – тогда еще со смехом – рассказывали мужья и немужья этих дамочек.

В отличие от других он еще три года назад подумал о том, что это может оказаться началом подрыва устоев, и как всегда оказался прав.

В душе Опанас восхищался замыслом основательниц, диву давался, как это им в голову пришла такая идея. Построить такой гигантский бизнес, и на чем? На женских претензиях к мужикам, на ПМС – как его дочь называет предменструальный синдром, – и на климаксе! Можно только снять шляпу. Но восхищение восхищением, а фактом стало то, что акционерное общество женщин по недосмотру мужчин своими подпольными и публичными, рекламными и социальными сетями, бабским сарафанным радио и хорошо организованной и крепко профинансированной системой продвижения идеи «царства женщин» опутало все общество и одурманивало сознание нации.

Статья «Солнце светит женщинам тускло» стала последней каплей. Бизнесмены требовали усмирения разрушающей экономику бабской компании, мужья и мужчины вообще – обуздания обезумевших баб. Непосредственный же начальник Опанаса…

Этот звонок, касавшийся одной конкретной клиентки компании «За Гранью», заставил Опанаса похолодеть. На фоне этого негромкого разговора крики и истерики мужей и немужей померкли. Он обдумывал разговор, а телефон продолжал разрываться, как будто мог сообщить ему еще что-то новое. Уже и так все было ясно. Но государственные мужи, так оплошавшие в антиутопии Кумановского перед единицами женщин-министров, заседавших в ту экспериментальную неделю в полупустых высоких кабинетах и залах парламента, перевозбудились, и их звонки не прекращались. Они мешали Опанасу сосредоточиться, у него раскалывалась голова.

Вся эта разнузданная реклама и пропаганда бабского АОЖ лезла по всем каналам и частотам. Ясно, что компанию «За Гранью», чья кампания уже перешла все грани, надо срочно прижать к ногтю, а лучше прихлопнуть, чтобы впредь никому неповадно было. Однако глупым и топорным наездом тут вопроса, конечно, было не решить. Это они уже в нефти проходили… Тем более что тетки еще и не поленились окучить заграницу, и поскольку тамошним мужчинам подобное бабское движение ничем не грозило, адептов его в Европе и в Америке набралось немало. А западные демагоги-либералы, конечно, не посмотрят на то, что в России это чревато гражданским неповиновением, вернее, не захотят этого заметить. Пойдут вопли, что в России не только ограничены либеральные свободы, преследуются гомосексуалы, но и поощряется гендерный шовинизм. На Западе все это так откликнется, что тут, в России, всем только аукнется. На либеральные свободы всем начхать, и вопли Запада по поводу их отсутствия никого не волнуют, но если развивающаяся истерика в стране подогреется выпадами всяких мадонн и прочих бабских кумиров о том, что в России притесняют женщин, то в ней могут начаться неконтролируемые процессы изнутри.

И что делать, не очень понятно, раз в «джазе только девушки». Уж бабский бунт – в придачу к незатухающему кризису, падению цен на сырье, митингам, белым ленточкам, оранжевым флагам и балаклавкам, – ему никто не простит. Только полномасштабного бабского бунта не хватало. Значит, мочить надо по-тихому.

Голова продолжала раскалываться. Снова зазвонил телефон, на этот раз мобильный, он глянул на дисплей: дочь.

– Привет, что-то срочное? Я предельно занят.

– Ты всегда предельно занят, как, впрочем, и я. – Дочь Опанаса работала в крупной западной консалтинговой компании. – Пап, «Шоколадница» наняла нашу компанию просчитать совершенно новую бизнес-модель. Абсолютно все: новые поставки, расторжение имеющихся контрактов с прежними поставщиками, прямые закупки круп, овощей и фруктов у местных производителей по отечественным ценам. Все, как всегда, срочно. Прислали нам в качестве отправной точки меню, которое собираются внедрить. Ты сейчас офигеешь!

– Ты уверена, что мне нужно знать новое меню «Шоколадницы»?

– Если звоню, значит нужно. Слушай: карпаччо из свеклы, овощной суп, суп-пюре из шпината, равиоли из красного перца с начинкой из овощей, мусс из цукини в папильонах из кабачков… Десерты: суфле из огурцов под соусом из соевого молока…

– Прости, у меня нет времени оценить новое меню «Шоколадницы»…

– Вот всегда так! То почему не звонишь, то пошла ты на… со своими проблемами.

– А в чем тут твоя проблема?

– В том, что ты должен сделать так, чтобы меня назначили руководителем группы по этому заданию. А тебе на меня как всегда наплевать.

– Это так принципиально?

– Папа! Ты в своем Кремле оторвался от жизни! Это революция. Раз уж «Шоколадница» – сеть для самого что ни есть среднего класса – принципиально меняет ассортимент, а наша компания разработает им новую модель, то и все остальные сети к нам, то есть ко мне придут. Ты хоть знаешь, что в Москве уже год как не модно встречаться в кафе за кофе с пирожными? Или ты даже этого не знаешь?

– Ладно, вечером договорим. Всё, пока.

Опанас уставился в окно. Не успел он подумать о неуправляемых процессах, как они тут же и начались. Странно, почему все началось с «Шоколадницы»? Ах да, Комм и Новиков уже давно в своих ресторанах ввели страничку в меню «Для вечно юных» или что-то в этом роде. Он никогда об этом не задумывался. Как выясняется, зря… Если на эту хрень поведутся все ресторанные сети и прочий общепит, то криков со стороны сахарной, мучной, колбасной, жировой промышленности поднимется не меньше, чем от вступления в ВТО! Вопрос с АОЖ надо закрывать.

Опанас знал, что если проблема реальна, то должно найтись и простое решение. За полдня его подчиненные провели разведку и выяснили, что Антимонопольный комитет только что утвердил очередную дополнительную эмиссию акционерного общества «За Гранью». Опанас спросил себя: «А кому это невыгодно?» – и ответ пришел сам собой.

Телефоны продолжали разрываться, но головная боль стала стихать, он уже успокоился и поручил своему аппарату за пару дней быстренько потолковать с руководителями ведущих страховых компаний страны. Поразмыслив над собранными сведениями, отправил гонца к главному акционеру страховой компании «Крез гарантий» Евгению Маркизову.

Маркизов давно корчился от злобы и был готов пуститься во все тяжкие, лишь бы пустить АОЖ «За Гранью» по миру, только никак не мог решить, не открутят ли ему за это башку. Гонец Опанаса в краткой, но жесткой беседе объяснил, что не открутят, а совсем наоборот, и предложил не тянуть, не мудрствовать лукаво, а руководствоваться тем, что существует два классических способа – донос и провокация.

Через день в прокуратуру пришло письмо Маркизова о нарушениях, допущенных при выдаче Антимонопольным комитетом разрешения на дополнительную эмиссию. Доля рынка этой компании уже, дескать, давно требует госрегулирования ее ценовой политики, а бабам вместо регулирования – зеленый свет. Потому что занесли. Дальше шло блудливое повествование о том, при каких обстоятельствах Маркизову стало известно, что президент компании Екатерина Степановна занесла в один чисто конкретный кабинет вполне конкретную сотку и вскоре должна донести еще очень много, но сколько, он, Маркизов, точно не знает. Откуда Маркизов доподлинно знал про сотку, из письма было не ясно, в нем лишь содержалась слезная просьба к прокурору проверить.

Опанас почесал затылок, наморщил ум и прикинул, что Маркизов, конечно, накосячил, но как сообщение о преступлении по 144-й УПК эта байда сойдет. Если же Маркизов еще припомнит, что Екатерина Степановна предлагала ему, Маркизову, в заносе поучаствовать – с целью монопольного сговора, – тогда байда потянет не только на двести девяностую первую, но и «в составе организованной группы». В крайнем случае «состав» можно привесить в виде статьи тридцатой, то есть намерение хоть и не удавшееся, но не шуточное, а точнее – тяжкое, чтобы не сказать особо тяжкое. Конкретный кабинет в ФАСе им, конечно, ничем не поможет, он будет отпираться, не Екатерину Степановну, а себя самого от двести девяностой спасая, но это по ходу можно будет отрегулировать. Теперь главное не суетиться, а организовать тихий, но внятный кивок, мол, ройте, следаки, со всей пролетарской ненавистью. Не только не взыщется, а может, и зачтется, смотря как дело пойдет.

* * *

В ту субботу основательницы, как всегда, тусовались на даче у Полины. Дело шло к вечеру, Шурик жарил шашлыки, Влад с Колей Денисовым слонялись по участку, то и дело прикладываясь к бутылке и делая вид, что помогают ему готовить.

Полина резал