/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Джейк Мэрок

Цзян

Эрик Ластбадер


Эрик Ластбадер. Цзян АСТ Москва 1994 5-88196-299-0 Eric Van Lustbader Jian Jake Maroc — 1

Эрик ван Ластбадер

Цзян

Тот, кто терпелив и осторожен,

Всегда одолеет брага,

Этими качествами не обладающего.

Сунь Цзы. «Искусство войны»

Нет греха паче невежества

Кристофер Марло

Никто из персонажей романа, кроме легко узнаваемых, не имеет прототипов в реальной жизни — ни в прошлом, ни в настоящем.

Хотя я старался быть максимально точным, некоторые исторические события пришлось передвинуть в соответствии с логикой повествования.

Э. Ластбадер

Пролог

Время настоящее, лето

Тосимо-Ку, Токио

Сутулый старик вышел из сплошной завесы дождя и сложил свой зонтик из промасленной рисовой бумаги с такой тщательностью, словно свертывал парус на своей джонке. Не торопясь, поднялся по ступенькам из толстого шифера, осторожно обойдя каменную бадью, в которую прозрачная дождевая вода стекала с крыши по бамбуковому желобу.

Здесь он на мгновение задержался и, склонив голову, как прилежный ученик на уроке, прислушался к мерному шуму дождя за спиной и к веселому журчанию струйки воды справа от него. В смешении этих звуков было что-то необычайно приятное. Оно напомнило ему о соразмерном соотношении печали и радости, которое дает человеческой жизни ту тонкую и неповторимую, изысканную прелесть, ради которой, собственно, и стоит жить. «В красоте так много печали, — сказал ему как-то его отец. — Когда ты поймешь это, сын, знай, что с этого момента ты уже не ребенок».

Как давно это было! Старик покачал головой и, скупо улыбнувшись своим мыслям, раздвинул рукой традиционную занавеску из веревочек, унизанных бусинами, закрывавшую дверной проем. По-японски она называется науанорен,как и само заведение, куда он пришел, — нечто вроде кабачка, получившего свое название от этой занавески, в старые годы заменявшей дверь.

Комната, куда он вошел, была невелика и, несмотря на дождь, заполнена людьми. Сизый дымок клубился в воздухе, будто выдыхаемый из пасти отдыхающего дракона, и постепенно растворялся, превращаясь в голубоватую дымку и придавая всей картине оттенок таинственности, как на полотнах импрессионистов.

Отвечая на приветствия друзей, старик пробрался к своему месту за столом мимо высокой, облаченной в кимоно фигуры. Поклонившись, он отметил про себя изысканную красоту орнамента, украшавшего традиционное японское одеяние этого человека: черный орнамент на черном фоне. Старика здесь явно ждали. Официант поставил перед ним бокал холодного пива, и он благодарно кивнул головой. Заказал он блюдо, которое ему особенно нравилось в этом заведении: жареные головы морского окуня. Нигде в Токио их не умели так превосходно готовить, как здесь.

С большим удовольствием отхлебнул пива, а там и окуня подали, и он воздал ему должное, одновременно ведя оживленную беседу с друзьями. Если он и заметил, как высокая фигура в кимоно направилась к двери, расположенной в глубине обеденного зала, и скрылась за закрывающей дверной проем бисерной занавеской, но не подал вида.

Этот науаноренотличался от большинства ему подобных, хотя передняя, обеденная зала была весьма типична для тысяч таких же заведений, усеивающих острова, как звезды — небо.

Справа и слева по коридору, в который попадал гость из переднего зала, были комнаты. Поскольку полы во всех жилых помещениях в Японии испокон веков застилаются традиционными татами -соломенными подстилками размером в 18 квадратных футов, — то размер этого коврика является в Японии своеобразной единицей измерения жилой площади.

Фигура Ничирена замерла на мгновение в дверном проеме. С высоты своего роста он окинул коридор беглым взглядом. Во всех комнатах — а они были большие, по восемнадцать татами каждая — стояли длинные столы самшитового дерева. Вокруг них собрались люди в строгих деловых костюмах, но все они, как один, сидели, подавшись всем телом вперед. Глаза их сверкали, на бледных лицах выступил пот, полосатые галстуки были сбиты набок, верхние пуговицы накрахмаленных сорочек расстегнуты. В ярком свете ламп испарина на коротко подстриженных волосах сверкала, как капельки росы в лучах солнца.

Ничирен буркнул себе под нос нечто презрительное, оглядывая игроков. Затем его глаза остановились на тех из них, что были обнажены по пояс и чья кожа им вполне заменяла рубашку. От запястий рук и до подбородка, от шеи и до пояса — каждый дюйм их тел был густо покрыт татуировкой. В Японии ее делают несколько иначе, чем в других частях света. Цветную тушь вносят под кожу не иглой, приводимой в движение электричеством, а так, как это делалось в течение многих столетий, — резцами и иглами, специально предназначенными для этого вида искусства. Ничирен знал, как много лет уходит на то, чтобы расписать таким образом все тело. Он не мог не поражаться силе воли этих людей: их стойкость к боли вызывала симпатию к ним.

Каких только сюжетов здесь не было! Вот две очаровательные куртизанки в невероятно сложных одеяниях из расписанного узорами шелка склонились в поклоне; вот тигр с рельефной мускулатурой, изображенный в прыжке; вот дракон, извергающий из пасти пламя; вот рыбаки вытягивают сети на фоне Фудзиямы... И до чего ничтожными кажутся и люди, и даже сам океан рядом с величавой горой, покрытой вечными снегами!

Под низкими стропилами дым стоял коромыслом. Время от времени гейши приносили игрокам сакэ и рисовые лепешки с кухни.

Из-за стола поднялся один из игроков. Возможно, долгое сидение утомило его и он решил немного отвлечься, чтобы потом с новой энергией продолжать просаживать деньги. Ничирен усмехнулся про себя, наблюдая, как он проковылял в одну из маленьких комнат — на шесть татами — в глубине коридора. Туда сейчас пошлют к нему женщину, а, может быть, в знак особого расположения, и двух.

Ничирен двинулся по коридору мимо двух больших бассейнов и нескольких банных отделений, где клиенты могли расслабиться. В конце концов он добрался до двери, не прикрытой традиционной бисерной занавеской.

Это была обычная, отодвигающаяся в сторону дверь, — фузума.Снимая свои деревянные башмаки, он помедлил секунду, прежде чем задвинуть за своей спиной дверь и войти в комнату с церемонным поклоном.

Это была комната на девять татами. Единственным предметом мебели здесь был черный лакированный столик. На почетном месте слева сидел Кизан, владелец этого заведения и оябун -то есть глава — одной из самой могущественной в Токио группировок якудза.

В переводе на язык американских реалий слово «якудза»означает гангстерский клан. Но, как и во всем другом, Япония отличается от других наций и в организации преступных группировок. Например, члены якудзысвязаны между собой моральным кодексом гири— то есть долга — не менее прочно, чем класс самураев связан кодексом бусидо -то есть чести.

Если вообще правомерно говорить о воровской этике, то внутри японской якудзы.она неукоснительно соблюдается.

В центре лакированного столика была перламутровая инкрустация, изображавшая фамильный герб Кизана: несколько соединенных друг с другом мазу -традиционных японских коробочек разного размера, предназначенных для того, чтобы мерить рис. В древней Японии они были символами богатства.

По левую руку от Кизана, на почетном месте, сидел еще один человек. Он был тощ, как щепка, с впалой грудью и невероятно худым лицом, на котором выделялись выразительные, словно горящие темным пламенем, глаза.

Трое мужчин церемонно поклонились друг другу, и Ничирен занял свое место за столиком. Кизан сам приготовил зеленый чай и передал чашки своим гостям, как положено по японскому этикету. Кроме вежливых приветствий, которыми они обменялись, когда Ничирен вошел, ни слова не было произнесено, пока все они не сделали по глотку, ощутив вкус божественного напитка на языке, на нёбе и внутри себя.

— Ваш чай просто превосходен! — произнес человек с впалой грудью.

Он был одет в темный костюм в полосочку, из под которого выглядывала ослепительно белая сорочка. Среди игроков, собравшихся в больших залах этого заведения, он бы ничем не выделялся, как камешек среди других камешков на берегу моря, если бы не глубокие следы ветряной оспы на лице.

— Большое спасибо, Хигира-сан, — наклонил свою лысую голову хозяин.

Это был приземистый, могучий, как борец сумо.человек с широкой грудной клеткой, мускулистыми руками и бычьей шеей. Черты его лица были грубоватыми и можно было с уверенностью сказать, что это лицо крестьянина.

Ничирен со своими прямо-таки девически нежными чертами лица казался его полной противоположностью. Некоторые даже всерьез считали, что эта его необыкновенная красота дает ему власть над другими людьми. Но он, как и Кизан, обладал также качеством, которое японцы называют словом хара -внутренней силой, — место для которой они отводят в нижней части живота человека. Хараугадывалась в нем и когда он стоял в дверях, и когда присел перед чайным столиком. У него был высокий лоб, точеный овал лица, из-за которого к нему постоянно приставали художники, умоляя попозировать им, чтобы они могли запечатлеть некие таинственные силы, которые они усматривали в этом лице.

— Всегда рад приветствовать вас в Доме Паломника, — сказал наконец Кизан, обращаясь к Хигире с легким поклоном.

Хигира мрачно улыбнулся своеобразному чувству юмора, которое проявил Кизан, называя свое заведение таким образом, так как паломничество является одним из занятий, к которому японцы относятся с необычайной серьезностью. Особенно если это паломничество по Золотому кольцу, включающему в себя посещение 88 буддистских святилищ.

— Я думаю, — сказал он, — что вы были бы еще более рады, сели бы мое посещение было последним.

— Вы не правы, инспектор, — возразил Кизан. — Если не вы, то кто-нибудь другой придет, кого надо будет «подмазывать». Мы его не будем знать, и, конечно, не будем относиться к нему с таким же уважением, с каким относимся к вам.

Хигира слегка покраснел от такой неприкрытой лести. Он никогда не слышал подобных комплиментов у себя на службе.

— Спасибо, — пробормотал он, низко наклоняя голову, чтобы скрыть, до какой степени он был польщен. Украдкой бросил взгляд на часы. — Надеюсь, вы не сочтете это за невежливость с моей стороны, но, сами понимаете, время...

— Конечно, — откликнулся Ничирен, но даже не пошевелился.

Их всех сковала некоторая напряженность, и тишина, повисшая в комнате, стала прямо-таки осязаемой. С другого конца длинного коридора сюда волнами накатывали вспышки эмоций игроков. Впечатление было такое, будто они сидели на берегу моря.

Несмотря на дружеский тон собеседников, Хигира начал потеть всеми порами. Он чувствовал на себе взгляд бездонных глаз Ничирена, который буквально сверлил его, причиняя почти физическую боль. Грудь его была стеснена, и он, казалось, забыл, что это напряжение можно снять, вобрав в легкие свежий запас воздуха. Правила вежливости запрещали ему произнести хотя бы слово, и взгляд Ничирена все сильнее и сильнее стискивал ему горло, словно стальными клещами.

Кизан наблюдал за Ничиреном внимательно, но осторожно, так, что тот не мог заметить этого. Не только напряженность и тишина, которые Ничирен умел нагнетать, делали его таким опасным противником, но и ощущение того, что в каждое мгновение этой абсолютной тишины, он мог внезапно взорваться совершенно неукротимой энергией. Как ветер, который гонит по морю гигантские волны. Эта его способность была сродни стихийной и поэтому казалась Кизану еще более опасной.

Скоро Хигира уже не мог сдержать себя и начал ерзать. Именно к такой тактике прибегал, по наблюдению Кизана, Ничирен, играя в го— в известную японскую игру на расчерченной доске с помощью белых и черных камешков. Он удерживал противника в невыгодном для него положении, а затем серией молниеносных ударов прорывал его оборону и делал победный ход.

Когда крупные капли пота уже образовались на лбу Хигиры и начали одна за другой перемещаться ниже и скользить, оставляя влажные следы на его впалых щеках, губы Ничирена чуть-чуть скривились.

Из складок своего кимоно — черный орнамент на черном фоне — он извлек золотой ключик, вставил его в отверстие, скрытое между краями двух татами на полу, и повернул его. Тайник открылся, и Ничирен достал из него корзинку, величиной не больше шляпной коробки. Затем он поставил ее на стол, как раз на то место, где был изображен герб Кизана.

Хигира смотрел на нее, как завороженный.

— Это оно и есть? — спросил он, сам чувствуя глупость своего вопроса.

Вместо ответа Ничирен снял с корзинки крышку и с некоторой торжественностью положил ее на татамирядом с собой.

— Что в ней, скажите на милость? — пролепетал Хигира совсем пересохшим ртом.

Ничирен откинул рукав кимоно и запустил руку в корзинку. Когда он ее вынул оттуда, язык Хигиры присох к небу.

— Уф! — издал он какой-то нутряной звук, словно его ударили в солнечное сплетение.

Рука Ничирена сжимала отрубленную человеческую голову. Кровь все еще сочилась с обрубка шеи, и голова слегка раскачивалась в воздухе, поскольку Ничирен держал ее за волосы.

— О великий Будда! — прошептал Хигира. — Сизуки-сан!

— Ваш всегдашний соперник, — тихо сказал Ничирен. — Теперь ваше продвижение по службе гарантировано, не так ли?

В его голосе были слегка распевные интонации, характерные не столько для японского, сколько для китайского языка.

— Да, но...

Новое покачивание головы заставило Хигиру почувствовать легкую тошноту. Но он по-прежнему не мог оторвать глаз от жуткого зрелища, от этого кровавого трофея.

Словно загипнотизированный незрячими глазами мертвеца, он пролепетал запинающимся, как у пьяного, языком:

— Я не это имел в виду... Я не хотел... Я...

— Сизуки-сан отдавалось предпочтение в вашем кейбацу[1], -сказал Ничирен, подчеркивая всю причудливость, некоторую нереальность происходящего своим высоким, напевным голосом. — Он должен был жениться на дочери вашего непосредственного начальника Танабы-сан. Это окончательно решило бы его судьбу... и вашу. Так что у вас были причины для беспокойства, Хигира-сан. Благодаря этому браку, он обошел бы вас по службе.

— И вы правильно сделали, — прибавил Кизан, — что со своими проблемами пришли к нам.

— Да, но...

У Хигиры было ощущение, что все это происходит в страшном сне. Ужас от того, что повлекла за собой его неосторожная просьба, стиснул его своими холодными лапами.

— Еще десять дней — и было бы поздно, — сказал Ничирен. — Сизуки-сан женился бы, стал членом семьи Танабы-сан и, следовательно, неуязвимым...

— Как видите, другой альтернативы просто не было, — сказал Кизан и участливо взглянул на своего гостя. — Хигира-сан?

— Да, да, я, понимаю.

Хигира оттащил себя от края бездны, к которой эти откровения подталкивали его. Все его воспитание говорило ему, что не стоило обращаться к этим людям. Тем не менее, он все-таки пришел сюда и попросил у них помощи. Жадность и амбиции сделали его слепым, и он не подумал о последствиях, которые должны были произойти с такой же неизбежностью, с какой по воде идут круги, если в нее бросить камень.

Нравилось это ему или нет, но он перешагнул через невидимый, но очень важный барьер, и теперь ему уже не вернуться к прежней спокойной и размеренной жизни. Уют домашнего очага и душевный покой никогда прежде не казались ему такими далекими и несбыточными. Отныне ему суждено жить по законам, навязанным ему его же собственной алчностью и честолюбием. Он на мгновение закрыл глаза, покоряясь своей карме, как будто этот жест отречения мог хоть в какой-то степени вернуть утраченный им покой.

— Теперь вы можете не опасаться соперников, — подытожил Кизан, весьма довольный тем, что Ничирен избавил Хигиру от его проблем.

Если бы Хигира не пришел к ним сам и не попросил помощи, им бы пришлось организовывать целый ряд мероприятий, которые все равно подтолкнули бы его к этому шагу. А так все получилось само собою и гораздо проще.

— Через несколько лет, — продолжил Кизан, — хроническое заболевание, от которого и теперь страдает Танаба-сан, разовьется настолько, что даже его железная воля не поможет ему находиться на руководящей работе. Время вынудит его уйти на покой.

Кизан широко улыбнулся, ощерив свои белые, мелкие, как у лисицы, зубы. Затем окинув своих гостей довольным взглядом, он прибавил:

— Вот тогда у нас появится повод отпраздновать кое-какое событие, а? — Он засмеялся. — Начальник полиции Хигира! Звучит?

Ответив самому себе на этот вопрос утвердительным кивком, он заключил:

— Мы все рады за вас. Вы теперь член нашей дружной семьи. И мы и впредь будем заботиться о вас.

Все трое одновременно подняли свои чашки. В этот момент, когда они, воздев глаза к потолку, смаковали божественный напиток, раздался осторожный стук в дверь. Ничирен поднялся на ноги и подошел к двери, находившейся за спиной у Кизана. Резким движением руки он отодвинул ее и замер, будто созерцая сложный и несколько озадачивающий образец современного искусства.

Он стоял, вглядываясь в освещенное лицо, будто по волшебству возникшее из полутьмы смежной комнаты. Наконец он произнес:

— Значит, вы все-таки здесь. По правде сказать, я не верил, что это произойдет.

* * *

За порогом Дома Паломника дождь монотонно стучал по листьям, печально согнувшимся под тяжестью влаги.

Для людей, сидевших в засаде напротив входа в это заведение, оно казалось обрамленным зарослями сине-зеленых ирисов и аквиллегий. Гардении тех же расцветок застенчиво поднимали головки, чтобы и на них обратили внимание.

— Вот она, волшебная. Зеленая страна!

Джейк Мэрок улыбнулся про себя, услышав, как Мэнди Чой тихо повторил за ним произнесенное шепотом восклицание. Они старались не шуметь, хотя и без того дождь, словно помогая им, заглушал все шорохи.

Но зелень была поистине роскошна! Наступило время летних дождей, по-японски называемых цую,что в буквальном переводе значит «сливовые дожди». Эти дожди, как и масса других больших и малых событий, вызывают у японцев непередаваемое чувство, которые даже получило особое название: одаяка.Оно присуще не только человеку, но и переменчивым стихиям, как море или погода. И сине-зеленые цвета аои,доминирующие в японском пейзаже в период летних дождей, являются, по мнению японцев, самыми что ни на есть одаякасреди всех природных цветов. Джейк взглянул на часы.

— Мэнди, позови остальных, — шепнул он по-японски. — Уже пора.

Маленький китаец кивнул и растворился в сине-зеленой мгле надвигающихся сумерек. Скоро он вернулся с четырьмя юношами. Все они были китайцами. Джейк сам их готовил для работы на Гонконгской базе. Все они прекрасно говорили по-японски, и для них, в отличие от Джейка, это была первая поездка в Японию.

Он наблюдал за тем, как они приближались, с гордостью отца, радуясь точности и легкости их движений. На всех была одинаковая одежда: белые тенниски, брюки цвета хаки, широкие в бедрах, как бриджи. Волосы прижаты лентой, называемой хачимаки,пересекающей лоб. На ногах дзикатаби -мягкие, как индейские мокасины сапожки, облегающие ногу, как варежка — руку, и даже, как варежка, имеющие специальное отделение для большого пальца, чтобы в них было удобно лазать и даже «хватать» ногой. У всех шестерых был вид бригады рабочих, возвращающихся домой после трудового дня. Имен-до такое впечатление они и хотели производить на окружающих.

Джейк смотрел, не отрываясь, на вход в заведение, мысленно отсчитывая секунды и готовясь дать команду к броску. Он всегда полагался на свое внутреннее чувство времени: оно у него было точным, как хронометр.

— Джейк, — шепнул приблизившийся к нему вплотную Мэнди Чой, — а что если его там нет?

— Он там, без сомнения.

Мэнди посмотрел на сосредоточенное до одержимости лицо друга, и у него засосало под ложечкой. Зачем мытолько пришли сюда? -подумал он. — Четвертое число месяца.Это число считалось несчастливым. Плохое предзнаменование.

Да хранят нас боги! -подумал он, а вслух сказал:

— Мы очень рискуем. Ты уверен в своих информаторах?

— Абсолютно, — ответил Джейк. — Он здесь.

Я бы предпочел схватиться с кем угодно, только не с Ничиреном, -подумал Мэнди. — С кем угодно. Хоть с самим дьяволом, в которого верят христиане... Но Ничирен и Джейк... Река ненависти, безбрежная и темная...

Джейк сделал три глубоких вдоха. За своей спиной он почувствовал напряжение и учащенный пульс тех, кого он привел сюда. Они как волны прилива, толкающие его в спину и понуждающие его двигаться вперед. Ничирен! -подумал он. — Теперь ты от меня не уйдешь!Страшные образы копошились в его подсознании. Мысли, которым он никогда не давал ходу, сейчас сорвались с привязи и метались в хаотическом беспорядке. И вместе с ними — эмоции, грозившие потопить всякое логическое мышление.

Кровь все быстрее бежала в жилах и шумела в ушах, как воинственный клич.

— Ладно, — шепнул он. — Пошли!

Быстро темнело. Зажглись огни. Неоновая вывеска над входом в заведение озарила улицу розовым и бледно-зеленым светом. Отбрасываемые Джейком и его людьми тени, когда они двинулись по направлению к входу, казались особенно черными на мокром ночном асфальте. Редкие пешеходы спешили мимо, прикрываясь от косого дождя зонтиками, как средневековые рыцари щитами. Какая-то собака безостановочно лаяла в переулке и эхо отбрасывало ее лай от каменных заборов.

Контуры города были смягчены расстоянием, а его дрожащие огни казались размытыми моросившим дождем.

Джейк прошел сквозь бисерную занавеску на двери, и бусинки, унизывавшие висящие нити зазвенели, когда он отвел их рукой и затем отпустил, входя в обеденную залу. Он ощущал рядом с собой Мэнди, а за спиной — остальных, и напряжение, сковывавшее его члены, схлынуло. Он уже не был отдельным человеком, он был частью дантая,боевой группы. Он вернулся в Японию.

— Тут где-то канализационную трубу прорвало, — объяснил Мэнди, когда к ним подошел управляющий. — Это все из-за дождя. Цую.Надо проверить все здания в этом квартале и в соседних.

Лица, повернувшиеся было в их направлении, когда они зашли, снова отвернулись, и прерванные разговоры возобновились. Руки снова потянулись к сакэ и к пивным кружкам. Джейк незаметно исчез, когда Мэнди заговорил с управляющим, и теперь двигался между столиками. Где-то слышался смех. Аромат жареной рыбы, смешанный с табачным дымом и запахом пота.

Они прошли мимо управляющего и, внезапно изменив направление, быстрым шагом направились к задней двери, занавешенной традиционной бисерной занавеской. Двое охранников в кимоно преградили им путь, но Мэнди и один из ребят врезали им ребром ладони в подвздошную кость, а затем — по шее. Пистолеты выпали из рук охранников, а сами они распластались на полу. Боевики перешагнули через них и двинулись дальше по коридору.

Жестом Джейк направил двух своих ребят в северный игорный зал, двух других — в южный, а сам с Мэнди двинулся в сторону западного зала, где, по его сведениям, мог сейчас находиться Ничирен.

Отодвинув в сторону раздвижную дверь, Джейк оказался в комнате на шесть татами. Несколько темно-красных и серых футонов -матрасиков, используемых японцами вместо кроватей, деревянные сундучки танджу спотускневшими от времени металлическими частями. На стенах — японские мечи катанав роскошных ножнах.

Не успев как следует оглядеться, Джейк замер на месте. Раздвинулась еще одна дверь, и в комнату вошли двое. Голые торсы, украшенные татуировками, у каждого — меч в ножнах.

Какое-то короткое мгновение Джейк и эти двое смотрели друг на друга из противоположных углов комнаты, затем татуированные молодцы обнажили мечи и двинулись на Джейка, играя мускулами. Мэнди в это время схватился в дверях еще с одним охранником.

Джейк отскочил вправо к стене, уклоняясь от первых стремительных выпадов противников. Его рука сама нащупала на стене один из катана.Едва выхватив его из ножен, он почувствовал, что этому мечу не меньше трех столетий. Легкий и необычайно удобный в руке. Настоящий музейный экспонат, но это не значило, что его лезвие утратило свою остроту. Искусный оружейник недаром многократно складывал раскаленную стальную полосу и снова и снова бил по ней молотом, выковывая с самозабвением буддийского монаха лучший в мире клинок.

Видя, что он вооружился, татуированные охранники разделились, собираясь напасть на него одновременно с двух сторон и тем самым увеличивая свои шансы на победу.

Джейк понимал, что теряет драгоценное время. С каждой секундой вероятность, что сегодня он захватит врасплох Ничирена, все уменьшалась.

Когда татуированные бросились на него, он воспользовался приемами куми-учи, парировав удар сверху, нанесенный противником справа, молниеносным горизонтальным движением меча, от которого звон пошел по всей комнате. Затем, продолжая это движение, он незаметно опустил клинок ниже и полоснул им по животу второго противника.

Острая сталь прошла сквозь кожу, плоть и кости охранника. Дико закричав, он подхватил руками вываливающиеся внутренности и упал на колени. Бесполезный меч зазвенел по полу, а Джейк двинул поверженного противника левой рукой, так что он упал лицом вперед, и, как бы оттолкнувшись от него, изменил направление своего вращения, начал поворачиваться вправо, откуда на него наседал второй противник.

Леопард с безумными глазами в буро-желтых и красных тонах повернул к Джейку свою оскаленную пасть, когда татуированный напряг все мышцы, готовясь повторить свой отбитый во время первой атаки удар. Он занес меч и ударил им сверху вниз, пытаясь рассечь Джейку череп.

Но Джейк уже изменил позицию, продолжая свое вращательное движение, и оказался сбоку от противника. Удар спереди ему уже не угрожал.

Когда катанататуированного опустился донизу, а сам он по инерции подался вперед, Джейк поднял свой клинок на высоту плеча так, что его заостренный конец описал небольшую дугу. Раздался короткий вскрик, и лезвие впилось в мясистую часть руки противника.

Поскольку клинок был невероятно острым и Джейк, нанеся удар, вложил в него всю силу, сталь отсекла руку напрочь, полоснув грудную клетку.

Кровь хлынула фонтаном из ужасной раны, и по комнате распространилось зловоние, будто приоткрылся плотно запаянный цинковый гроб. Джейк перепрыгнул через оседающий на пол труп, повернул на мгновение голову в сторону двери в смежную комнату, уловив за ней какое-то движение. Мэнди и остальные ввалились в комнату со стороны коридора.

Взмахнув катана, Джейк рассек материю на раздвижной двери в смежную комнату и одним прыжком очутился там.

Трое людей сидели за низеньким столом, на котором стояла корзинка размером со шляпную коробку. Что в ней? Женская шляпка из блестящей черной соломки? Лица людей повернулись к нему, как подсолнухи поворачиваются навстречу солнцу, и взгляд Джейка впился в одного из них.

На человеке было черное кимоно, украшенное черным же орнаментом. Черные как смоль глаза казались очень большими на узком лице с заостренным по-кошачьи подбородком. У человека была длинная, почти женская шея и точеные черты лица. Иссиня-черные густые волосы по моде прошлого столетия спускались почти до плеч.

— Ничирен!

Возглас это вырвался у Джейка каким-то свистящим шепотом. Сердце колотилось в груди, рот внезапно пересох. Ужас накатил на него, сродни тому ужасу, который он испытал когда-то в детстве еще на фильме о Дракуле. Вот и сейчас он почувствовал такой же иррациональный, необъяснимый ужас. Воспоминание о том, что случилось на реке Сумчун, заставило его вздрогнуть и отступить на шаг.

В следующее мгновение Джейк заметил, что рука Ничирена скользнула в складки кимоно. Он бросился вперед, выставив перед собой катана.Но тут же перед ним вырос Кизан, загородив собой Ничирена. Правая рука оябуна,сжатая в кулак, была вытянута в его направлении. Обостренное шестое чувство предупредило Джейка об опасности, когда пальцы Кизана разжались, как лепестки цветка, и все в комнате вздрогнули от его вопля: «Киа!»

Джейк знал, какое смертоносное оружие находится в руках оябуна,и когда металлическая цепь с грузами на концах просвистела в воздухе, он был готов к этому и, слегка склонив клинок, перехватил ее. Но, прежде чем он успел поймать ее рукой, Кизан ловким вывертом освободил ее и, мгновенно перейдя в наступление, махнул ею сверху вниз, круша оборону Джейка. Тот отступил, поднимая катана, а Кизан сложил кулаки вместе для удара. Но Джейк предвидел этот маневр и сумел отклониться. Цепь с грузами уже снова готова была захлестнуть ему шею, но он успел взмахнуть мечом и нанести скользящий удар.

Джейк даже крякнул, как мясник, когда лезвие меча зацепило оябуна, хотя тому почти удалось уклониться от удара. Клинок рассек руку, плечо и задел ребра.

Глаза Кизана потемнели от боли, и он начал оседать на колени. Джейк не знал, насколько глубоко ему удалось ранить противника, и он занес меч для второго удара, когда боковым зрением заметил какое-то резкое движение. Страшный крик вырвался из чьей-то стесненной глотки. Не будь внимание Джейка сконцентрировано на последнем ударе, он бы внял предостережению. Какой-то сферический предмет, описывая в воздухе дугу, летел прямо на него.

Он крикнул что-то своим людям, но окружающий мир уже раскололся на множество фрагментов, которые кружились, сталкивались друг с другом, пока предметы вокруг вообще не утратили конкретные очертания, превратившись в одну смазанную массу, как беспорядочные мазки краски на холсте.

Мэнди схватил Джейка за руку, развернул к себе и поволок из комнаты. Джейк чувствовал тело товарища, прижимавшего его к себе, чувствовал тепло этого тела и ту защиту, которое оно давало. И тут же его взгляд упал на группу людей у противоположной стены. Японские лица. И женщина. Расплывчатое чувство ускользающего времени... Затем рукав кимоно, как парчовый занавес, заслонил ее лицо.

А комната тем временем раздувалась, как пузырь, и меняла цвет, становясь бело-желтой. Жуткий вой заполнял все ее пространство и лез в уши с такой силой, что, казалось, барабанные перепонки не выдержат и лопнут. Стены треснули, осыпав его своими осколками, а потолок раскололся, как плавучая льдина, на несколько кусков, которые с омерзительным грохотом рухнули вниз.

Взрывная волна настигла его, швырнув на него Мэнди, и с чудовищной силой прижала их обоих к полу.

Выкрикивая проклятия вперемешку с именем Ничирена, Джейк провалился в черную дыру бездну нестерпимой боли, и впечатление было такое, словно все здание рухнуло за ним следом, завалив его своими обломками.

Книга первая

Цзян[2]

Время настоящее, лето

Вашингтон — Гонконг — Пекин — Токио — Москва — Цуруги

— Дайте изображение на экран.

Цветной снимок, очень зернистый из-за сильного увеличения на экране восемь на десять футов: человеческое лицо, излучающее силу, как морда тигра во время прыжка. Вьющиеся черные волосы над широким лбом. Прикрытые веками, невероятно умные карие глаза. Агрессивно выдвинутый вперед четко очерченный подбородок, высокие скулы, благодаря которым глаза казались глубоко запавшими.

— Есть о нем какие-нибудь свежие сведение? — Это был другой голос, несколько более мягкий.

— Не думаю, что его травма слишком серьезна, — ответил Генри Вундерман. — Но даже не имея точных сведений о характере повреждений, полученных им во время взрыва, могу с уверенностью сказать, что наиболее болезненным будет психологический аспект. Без сомнения, он тяжело переживает гибель своего отряда, или, используя более точный термин, гибель своего дантая.

— Дантая?

— Да, — согласился с коллегой Джерард Стэллингс слегка высокомерным тоном, который у него всегда проскакивал, когда он разговаривал с Донованом.

Это был очень высокий, мосластый человек с точеными чертами лица типичного англичанина, который говорил с техасским акцентом, растягивая слоги и напирая на буквы "р". Его загорелое худое лицо с резко обозначившимися морщинами отличалось подвижностью и силой, как и все его тело. Его глубоко посаженные зеленовато-карие глаза горели из-под нависшего лба, покрытого мелкими веснушками. Он неплохо воевал во Вьетнаме. Генри Вундерману удалось завербовать его и заставить работать на Куорри[3] в 1971 году, когда он руководил силами повстанцев в небольшой, но стратегически важной африканской стране. Вооруженные русским оружием, эти отчаянные ребята со Стэллингсом во главе уже собирались приступом брать столицу, когда вмешался Вундерман. Он оценил стратегические таланты Стэллингса и нашел к нему подход. У него в то время была под рукой одна советская шифровка, перехваченная Куорри. Хотя код, основанный на перестановке гласных и удвоении согласных в определенной системе, и был разгадан, но никто из сотрудников никак не мог понять, что значит сообщение в целом. Вундерман показал шифровку Стэллингсу, тот внимательно посмотрел на нее и мгновенно оказался на крючке.

Он был знатоком военной философии Сунь Цзу. «Искусство войны заключается в умелом сочетании твердости и уступчивости», — процитировал он Вундерману в тот жаркий и душный день в Африке, когда они сидели в тенечке, окруженные черепами правительственных чиновников, которые он и его ребята добыли и сложили в красивые пирамидки. Он был стратегом в душе и любил манипулировать людьми, как если бы они были камешками на доске для игры в вэй ци.Как и Джейк.

— Дантай— это особая группа людей, — продолжал Стэллингс, — связанная узами, которые крепче семейных. Ее члены всецело полагаются друг на друга. Давно известно, что в экстремальных ситуациях близкие отношения способствуют проявлению самых важных бойцовских качеств: мужества, стойкости и ясности мышления.

Из всех людей, собравшихся в комнате, Стэллингс обладал самым богатым опытом работы в полевых условиях, и он презирал тех своих коллег, которым подобного опыта не хватало. А вот Донован, так тот вообще понятия не имел, что такое полевая работа. Стэллингс часто думал, что если бы Доновану поручили какое-нибудь мокрое дело, то он бы облевал свои щегольские мокасины.

— Благодаря именно этому, — прибавил Вундерман, — группа Джейка Мэрока так долго и успешно работала.

— Она работала весьма успешно вплоть до инцидента на реке Сумчун, — заметил Донован, нет-нет да заглядывавший во время разговора в компьютерную распечатку личного дела Джейка. — Многие сотрудники считают, что тот инцидент изменил Джейка Мэрока.

Стэллингс пожал плечами.

— Да, тот эпизод был весьма неприятным. Джейк потерял... Сколько он потерял, Генри? Троих?

— Четверых, — ответил Вундерман.

Он был ниже ростом, чем Стэллингс, но гораздо плотнее. Джейк часто в шутку называл его борцом-сумо. У него были грубые черты лица, нос — в синих прожилках и немного приплюснутый, как у профессионального боксера, уши огромные, как у беспородного щенка, и темные волосы, редеющие быстрее, чем ему бы того хотелось. На щеках сохранились следы перенесенной в детстве ветрянки... Что и говорить, лицо непривлекательное, тяжеловатое, но, благодаря мягкому взгляду карих глаз, оно выглядело располагающим и даже симпатичным.

— Пятый на всю жизнь остался калекой. Это было три года назад. После этого Джейк собрал новую дантай.Говорили, что ребята в этой группе были что надо. Я думаю, он не хотел, чтобы то, что произошло на реке Сумчун, опять повторилось.

— И тем не менее это повторилось. Он их всех потерял во время последней сумбурной операции.

— Что поделаешь! У него был реальный шанс взять Ничирена, и он им воспользовался, — сказал Вундерман.

— После того, что случилось на реке Сумчун, можно ли его винить в этом?

— Видит Бог, я не виню! — возразил Донован. — Но Старик ему этого не может простить.

Из всех находившихся в комнате он был самым молодым: среднего роста, бледненький, светленький, но с холодным взглядом серых глаз, которые, казалось, ничего не упускают. Выпускник Стэнфордского университета и бывший член престижной студенческой корпорации «Рэнд», он выглядел странно в этой компании и знал это. Но он был достаточно умен, чтобы и не пытаться вписаться в их среду.

— Ты знаешь не хуже меня, Генри, как он относится к дисциплине, — в его голосе прозвучали менторские нотки, характерные для Энтони Беридиена. — Дисциплина — это спинной хребет Куорри. Без нее мы бы не получили нашего мандата. А не получи мы его, в мире наступил бы хаос!

Донован улыбнулся и покачал головой.

— Я-то знаю, что было нужно Джейку, но Старик не знает и знать не хочет... Я просто хотел подготовить вас к тому, что он скажет.

— Ну и хреновина! — буркнул Стэллингс. Напряженность повисла в воздухе, как туман, но трое людей, сидевших друг против друга за широким столом, делали вид, что не замечают ее.

Всего вокруг стола было четыре кресла, намертво привинченных к полу и одно из них пока еще пустовало.

— Где Энтони? — спросил наконец Вундерман.

— На совещании в Госдепартаменте в присутствии самого Президента. Они все там порядком перетрухали по поводу каши, которую заварил Джейк. Хотя японское правительство и склонно все списать на — якудзу,но я должен вам сказать, что они сегодня разговаривали с нами сквозь зубы. Президент зол как черт, потому что он потратил последние девять месяцев, чтобы заключить целый ряд импортно-экспортных договоров с Японией. Сами понимаете, нам как-то надо уменьшить наш чудовищный торговый дефицит... Так что один Бог знает, чем все это кончится, но должен вам сказать, что раз Президент нами недоволен, Старик наверняка устроит всем выволочку.

Тут все трое замерли, услышав, как тяжелая, со свинцовой прослойкой дверь в их святая святых с шумом распахнулась и в дверном проеме возникла сухощавая, кургузая фигурка Энтони Беридиена, советника Президента по вопросам международной безопасности.

Когда автоматический дверной замок щелкнул за его спиной, лампы дневного света (которые никогда не выключались, потому что эта комната для секретных совещаний была расположена глубоко под землей) безжалостно высветили его весьма своеобразные черты. Его голова была несообразно велика для его тщедушного тела. Над широким лбом курчавились густые волосы, аккуратно зачесанные назад. Огромные глаза цветом, а порой и твердостью напоминали кобальт. Если бы не они, то его орлиный нос доминировал бы на этом лице. Глубокие морщины прочертили его лоб и щеки, как насечки на рукоятке револьвера. Но он носил эти шрамы, которыми его наградили прожитые годы, как солдат носит единственную медаль.

Как бы компенсируя недостаток роста, он двигался огромными размашистыми шагами. Не говоря ни слова, он занял свое место за столом и окинул их всех взглядом. Затем его кобальтовые глаза остановились на Вундермане.

— Твой Мэрок снял свою группу с задания, которое они выполняли в окрестностях Гонконга, и исчез с ними, как утренний туман. Он поставил под угрозу нашу сеть вблизи границы, всполошил китайцев и уничтожил всякую возможность когда-либо довести свое задание до успешного завершения.

— Дело в том, — ответил Вундерман, впечатав сжатые кулаки в полированную крышку стола, — что он получил данные о местонахождении Ничирена. И это — впервые за последние шестнадцать месяцев. Так что он действовал по обстановке. У него не было времени, чтобы поставить тебя в известность через соответствующие каналы.

— Для нас быть замешанными в смерти инспектора полиции — это просто неслыханно! — вспылил Беридиен, даже не пытаясь сдерживаться. — Скажи мне вот что: он хоть с тобой-то посоветовался? Ты ведь, Вундерман, все-таки его непосредственный начальник, черт побери! Ты руководишь этим ублюдком, как и всеми остальными своими агентами! Именно так ведь, кажется, говорится в инструкции, определяющей круг служебных обязанностей руководителя диверсионной службы, если мне не изменяет память? Или это Джейк руководит тобой, как я уже давно подозреваю: с того самого инцидента на реке Сумчун?

Вундерман невольно бросил взгляд на Донована, и Беридиен, заметив это, сказал:

— На этот раз он тебе не поможет, Генри. Твои личные симпатии за последнее время слишком часто входят в противоречие с четкой и слаженной работой всей организацией. И мне следует...

— Если у нас есть какие-нибудь более серьезные проблемы для обсуждения, почему бы нам не приступить к ним? — прервал его Донован довольно-таки бесцеремонно, и Беридиен бросил на него пронзительный взгляд, как-то по-птичьи дернув головой.

— Интересы Куорри для меня превыше всего, — тихо сказал Вундерман, злясь на самого себя за то, что ему приходится говорить банальность. — И так было всегда, с того самого времени, как ты создал нашу организацию.

Беридиен глубоко вздохнул и его голос немного смягчился.

— Никто не обвиняет тебя в недостатке лояльности, Генри. Помилуй Бог, ты — мой бронированный кулак среди хаоса этого мира. Но, как и все мы, грешные, ты только человек. У всех у нас есть свои слабости, все мы слишком часто ошибаемся или заблуждаемся. И в том гигантском лабиринте, в котором мы существуем, все это вполне объяснимо. Вот и все, что я хотел сказать.

Hi подводя черту под этим вопросом, он повернул голову к Доновану, опять по-птичьи дернув ею — жест, за который он уже давно получил прозвище Сова.

— Есть ли какие-либо сведения о том, что именно узнал Мэрок насчет Ничирена и каким образом это произошло?

Донован покачал своей белокурой головой.

— Ничего! Последние семь месяцев я лично контролировал новую советскую секретную линию связи. — Он пошуршал компьютерными распечатками, что лежали перед ним на столе, достал одну, посмотрел на нее, затем положил на место. — И ничего! И уж, конечно, ничего по нашим обычным информационным источникам. То, что Мэрок раскопал, он сделал самолично. — Донован пожал плечами. — Если бы у нас проскочила какая-нибудь информация о Ничирене, вы бы ее немедленно получили. Ничирен ведь уже более трех лет числится у нас Объектом Номер Один.

Беридиен наклонил свою массивную голову. Розоватые тени у него под глазами от верхнего освещения делали его более чем когда-либо похожим на сову.

— Очевидно, Мэрок пользовался какой-то летучей информацией о Ничирене. И действовал он не под эгидой нашей организации, а... — тут он опять бросил укоризненный взгляд на Вундермана, — а без ее поддержки и санкции.

— Но наводка была хорошая, — сказал Донован. — Ему удалось-таки прищучить Ничирена, за которым наше агентство поручило ему наблюдать почти с того самого момента около пяти лет тому назад, когда он начал у нас свою карьеру в качестве наемного убийцы.

— Мы еще коснемся вопроса о последствиях, к которым привел провал Мэрока, — вставил Беридиен. — Но дело даже не в отдельно взятом провале и успехе. Боюсь, Генри, что репутация Мэрока в организации скомпрометирована весьма основательно.

— Сэр...

Беридиен протестующе поднял руку.

— Генри, пожалуйста! Мы все здесь профессионалы. Я уже об этом говорил сегодня, Мэрок, как и всякий агент, обязан подчиняться дисциплине. Мы ничего не сможем добиться — ничего! — если но добьемся дисциплины. Куорри был создан пятнадцать лет назад по инициативе и при поддержке Президента Соединенных Штатов для борьбы с тем, что теперь мы называем международным терроризмом, разжигаемым правительствами государств, которые были и остаются нашими потенциальными противниками. Я понимаю, что не говорю вам ничего такого, о чем бы вы сами давным-давно не знали — еще с тех пор, как мы с вами подписали контракт. Но, возможно, вам известно, что каждый из Президентов в период так называемых девяноста дней рассматривал вопрос о целесообразности существования Куорри. И ни один из них, что я с удовольствием должен отметить, не поднял вопрос о нашем расформировании... И за всем этим кроются вполне понятные причины: мы работаем эффективно, и нас легко проконтролировать. Благодаря нашей железной дисциплине мы застрахованы от того, что не раз случалось с ЦРУ. Нам ни разу не предлагалось очистить занимаемые помещения, и никогда не предложат, смею вас заверить, если... Сегодняшнее экстренное совещание в Госдепартаменте было очень неприятно для Президента. В отличие от ЦРУ, которое подотчетно всей стране, мы являемся приемными детьми самого Президента. Любые наши просчеты напрямую сказываются на нем, и поэтому все наши ошибки он принимает очень близко к сердцу. Позвольте вас проинформировать, что на данном этапе Куорри занимает не очень высокое место в списке правительственных организаций, которые он опекает... А что касается Госдепа, то они находятся просто в шоке после целого ряда нелицеприятных разговоров с Начальником токийской полиции Йасухиро Танаба. По его словам инспектор Хигира оказался случайной жертвой неудачного рейда Мэрока, так же, как и известный токийский бизнесмен Кизан. Я до сих пор чувствую на себе укоризненный взгляд Президента: мы стали причиной его неприятностей, затруднив подписание договора с Японией по экспорту и импорту, а ведь это его любимое детище... Итак, в любом случае, Мэрок нарушил дисциплину, а именно в дисциплине — наша сила. И только благодаря дисциплине, Генри, нам удавалось выжить при всех сменах администрации в Белом Доме! Как только Джейк Мэрок ступил на японскую землю, он порвал с нами все связи. И раз уж он сам заварил эту кашу, то пусть сам ее и расхлебывает! Я все сказал.

Вундерман сидел молча, сцепив пальцы рук и опустив глаза. Почему, -спрашивал он себя, — я должен выслушивать все это, как школьник, которого директор отчитывает перед всем классом?Он чувствовал, как в нем всколыхнулась злость на Беридиена за его жестокий и бессердечный приговор. Хоть бы словом упомянул о том, что Джейк сделал для Куорри за долгие годы службы! Вундерман понимал, что должен сказать обо все этом прямо сейчас, что это дело чести произнести страстную речь в защиту Джейка. Но он промолчал. Почему? Неужели потому, что он инстинктивно чувствовал правоту Донована? Что случай на реке Сумчун каким-то необъяснимым образом навеки изменил Джейка и та душевная драма, которую он пережил там, подорвала его профессиональные качества как агента?

Конечно, факт остается фактом: Джейк в самом деле нарушил дисциплину. Вундерман понятия не имел о том, что он планирует совершить рейд в Токио, и для него известие о провале этой операции было как гром среди ясного неба. Черт бы его побрал! Хоть бы ему сообщил о своих планах. Тогда бы он мог придумать для него хоть какое-то оправдание и защитить его в глазах начальства!

А что, собственно говоря, особенного произошло на реке Сумчун? Неужели только тот факт, что четверо его людей погибли у него на глазах, а пятый получил тяжелое ранение, в результате которого у него отнялись ног, мог настолько травмировать такого опытного агента, что он ожесточился и замкнулся в себе? Вундерман вспомнил отчет Джейка о той операции. Ему тогда чуть ли не клещами пришлось вытягивать из него слово за словом. О том, чтобы он четко и внятно рассказал все, что случилось, не могло быть и речи. И теперь Вундерман подумал, что, по-видимому, Джейк тогда рассказал ему далеко не все.

— А теперь давайте вернемся к Ничирену, — сказал Беридиен, и Вундерман понял, что упустил время, когда еще можно было хоть как-то защитить Джейка. — Генри, есть ли у нас хоть какие-то сведения о том, что случилось с ним после взрыва?

— Нет, — ответил Вундерман, думая не столько о том, что могло случиться с Ничиреном, сколько о том, что случится с Джейком, отлученным от Куорри. Что касается его самого, то без этой организации он бы почувствовал себя лодкой без руля и без ветрил. Наверное, и Джейк тоже...

— Когда связисты установили связь, я сделал запрос на нашу Гонконгскую базу о Мэроке. Оттуда мне сообщили, что один из группы Мэрока, уже умирая, все-таки вытащил его на себе из разрушенного здания. Наши люди в Токио отправили Мэрока в Цзюлун[4]. Больше они для него сделать ничего не могли.

— Еще пятеро погибших, — покачал головою Беридиен. — До чего же неприятно добавлять их к его длинному списку! Боже мой, этот Ничирен не человек, а ходячая гильотина!

— Когда-нибудь я предъявлю ему этот список, — сказал до сих пор молчавший Стэллингс. — У Мэрока, мне кажется, была верная идея насчет того, как можно взять Ничирена.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Беридиен.

— Хо йань, -ответил тот. — Есть такой маневр в вэй ци.Весьма в духе Джейка.

— Вэйцц? — переспросил Беридиен. — Что такое вэй ци?

— Это китайская игра в солдатики, — ответил Стэллингс, чувствуя себя в своей стихии. — С помощью белых и черных шашек на расчерченной доске разыгрывается настоящее сражение с применением различных стратегических маневров. Японцы имеют похожую на нее игру, которую они называют го.

— Игра? — фыркнул Беридиен. — И имеющая выход в реальную жизнь? Да брось ты!

Стэллингс не обратил внимания на насмешливый тон.

— В отличие от игр, популярных у нас на Западе, вэй циимеет философскую подоплеку. Стратегии, характерные для игрока вэй ци.отражают его жизненную философию вообще.

— И каковы же взгляды на жизнь у Мэрока, Стэллингс? — поинтересовался Беридиен. — Исходя из этой игры?

— Этот рейд напомнил мне маневр под названием хо йань,что означает «движущееся око». Простое «око» шашки создают, окружив пересечение линий в центре доски. Сюда не может проникнуть противник, это — зона обороны. Но! — Тут Стэллингс многозначительно поднял свой длинный палец. — Это «око» может также использоваться и при наступательном маневре, и в этом случае оно называется «движущимся оком» — хойань. Вот в чем суть рейда Джейка.

— Но он провалился, — заметил Беридиен. Стэллингс кивнул.

— Очевидно, Джейка переиграли.

Он пожал плечами.

— А жаль.

Вундерман сидел нахохлившись. В его грубых чертах лица застыла озабоченность.

— У нас есть одна более насущная проблема, чем философский аспект восточных игр, — сказал он и, почувствовав, что привлек своей фразой всеобщее внимание повернулся к Беридиену и добавил: — Пропала жена Мэрока, Марианна.

Наступившее за этим сообщением молчание нарушил баритон Беридиена.

— Что ты, черт побери, хочешь этим сказать? Пропала! Как так пропала?

— Я думаю, тебе лучше рассказать все по порядку, Генри, — послышался спокойный, неторопливый голос Донована.

Вундерман распрямил плечи и выполнил просьбу молодого коллеги.

— Марианна Мэрок во время того несчастного рейда находилась у себя дома, в Гонконге. Используя подслушивающую аппаратуру СНИП — Службы Наблюдения и Поиска, — разработанную Донованом и установленную на всех оперативных базах, «швейцары» зафиксировали телефонный звонок, сделанный на квартиру Мэрока в 05.57 по местному времени.

— Междугородный или местный? — поинтересовался Беридиен.

— Междугородный. Как вам известно, СНИП предназначен только для фиксирования, но не для записи. Пользуясь им, мы можем только узнать, откуда позвонили, но не можем узнать, кто звонил и что говорил каждый из абонентов.

— Продолжай, — попросил Беридиен.

— Так вот, звонили из Японии. Из Токио, если быть более точным.

— Мэрок? — спросил Беридиен, имея в виду, не сам ли Джейк звонил.

— Это, конечно, наиболее логичное предположение, — ответил Вундерман. — Но вряд ли справедливое. В соответствии с расчетным временем прибытия самолета, доставившего дантайв Японию в 05.57 Джейк все еще находился в воздухе и с борта самолета никак не мог позвонить домой. В общем, дело темное. Все, что нам известно, так это то, что через пятнадцать минут после звонка Марианна Мэрок отбыла...

— Куда?

— Мы смогли проследить ее путь только до Токио.

— Есть ли там у них друзья — у нее или у Мэрока? — спросил Беридиен.

— У Джейка есть, но только по работе, — ответил Вундерман. — А у Марианны, насколько мне известно, нет вообще.

— А насколько тебе известно? — рявкнул Беридиен.

— Я достаточно осведомлен.

В подземном помещении воцарилась тишина Кобальтовые глаза Беридиена буравили Вундермана.

— Есть ли у тебя что-либо конкретное по поводу того звонка, Генри? — спросил он.

— "Швейцары" работают над этим вопросом. Роджер знает, что в системе связи все еще сидят наши жучки. Сейчас «швейцары» сужают сферу поиска до квартала и, возможно, смогут узнать даже номер абонента.

В комнате стоял специфический запах, будто где-то рядом что-то горело.

— Исчезновение миссис Мэрок может и не иметь отношения к операции, — сказал Донован. — Как я понимаю, у них последнее время появились некоторые... э-э... трудности.

— Исчезновение есть исчезновение, — возразил Стэллингс. — Такого рода вещи всегда серьезны.

— Тем более в сложившихся обстоятельствах, — прибавил Беридиен с многозначительным видом.

— Что ты этим хочешь сказать? — повернулся к нему Вундерман.

— Только то, что я не верю в случайные совпадения. Не исключено, что неудачный рейд Мэрока и исчезновение его жены каким-то образом связаны.

— Вряд ли, — возразил Вундерман и, прежде чем слова сорвались с его языка, осознал, что шеф, возможно и прав.

Голова Беридиена по-совиному повернулась к нему.

— А этот... как ты назвал тот прием? «Движущееся око», кажется? В общем, он должен был сработать, но не сработал. Может быть, потому, что Мэрок уже не тот, каким был до эпизода на реке Сумчун, подрезавшим его крылышки. А может быть, Ничирен получил информацию о рейде. Я ничего не утверждаю, но говорю, что такое возможно... Если это так, то можно предположить только один источник информации. Никто в Куорри не знал о рейде. Знали только Мэрок и его дантай.Его тигры...

— Так ты намекаешь, что Марианна Мэрок могла сообщить Ничирену?..

Вундерман недоуменно уставился на своего начальника.

Кобальтовые глаза Энтони Беридиена, казалось, пронизывали его насквозь и пришпиливали к стенке. Руководитель Куорри преднамеренно сделал свой взгляд еще более жестким, чем всегда. Он не любил, когда Вундерман располагал фактами, о которых он ничего не знал.

— Я ни на что не намекаю, Генри. Я только делаю логические выводы. Из-за необдуманных действий Мэрока нас всех сейчас лихорадит. И эта лихорадка, если не принять немедленных мер, может подорвать всю нашу организацию. Возможно, все это — слепая случайность. Если это так, то нам надо просто, не теряя присутствие духа, постараться выбраться из затруднения. Но не исключено, что известные нам факты — это лишь вершина айсберга, сфабрикованного враждебными разведками. И тогда наше положение осложняется. В этом случае я ставлю вас в известность, что намерен исследовать этот айсберг, причем безотлагательно. И, джентльмены, да поможет Бог тому человеку, кто попытается мне в этом помешать!

* * *

Все боги мочатся нам на голову, — произнес Дэвид Оу на кантонском диалекте. Дождь вылил столько воды на улицы Гонконга, что они стали похожи на реки, готовые выйти из берегов. Настроение Дэвида отнюдь не улучшилось от такой картины. Он ударил рукой по подоконнику, молясь Будде, чтобы Джейк не выкинул какую-нибудь глупость, вроде того, как впасть в летаргический сон. Все положенные в таких случаях анализы были сделаны. Физически Джейк почти не пострадал во время катастрофы в Доме Паломника, отделавшись множественными ссадинами и контузией. Его спасло то, что Мэнди Чой прикрыл его от взрыва собственным телом.

Ну и еще сотрясение мозга. Электроэнцефалограмма показала, что мозговые ткани Джейка не задеты. Тем не менее, он никак не приходил в сознание. Доктора, покачивая головой, уверяли Дэвида, что время — лучший лекарь. Дождь, серый, как его мысли, стекал по стеклам, превращая пыль, скопившуюся на подоконнике, в грязь.

Прежде чем войти в эту комнату на четвертом этаже, он постоял некоторое время, прижавшись спиной к закрытой двери, как будто ему было страшно заходить в саму комнату. Войдя, он остановился в полутемной комнате, всматриваясь в причудливые тени, и на душе у него было тяжко. Он слышал звуки дыхания, но не знал, чье оно: его или Джейка.

Он не хотел шевелиться, не хотел подходить ближе, оттягивая минуту, когда увидит то, что должен увидеть.

Дэвид Оу думал о том, как обернется нарушение дисциплины Джейком для Гонконгской базы. Ничем хорошим, конечно. И Дэвид боялся перемен, которые могли за этим последовать. До того, как Джейк Мэрок вступил в Куорри, Гонконгская база представляла собой всего-навсего казарму, в которой обитала кучка плохо обученных мальчиков на побегушках, сновавших по колонии, как муравьи. Лишенная его организаторского таланта, она может снова стать такою. Черт бы побрал этих мудрецов из Вашингтона, которые управляют нашими судьбами, не разделяя нашего риска! Хотя, может быть, они и переживают по-своему за Джейка, Мэнди Чоя и других...

Подойдя к кровати, он взглянул на того, кто лежал на ней. Если все обязательно кончаетсяименно этим, -подумал он, — то почему мы все упорно продолжаем заниматься нашим делом?Но в душе он знал ответ на этот вопрос. Риск — это не главное, по сравнению с теми целями, достижению которых они себя посвятили. Дэвид Оу отлично понимал, что это ощущение избранности и сплачивало их всех в Куорри.

— Джейк!..

Шепот его повис в воздухе.

Остроконечные и угловатые тени заполнили пространство темнеющей комнаты.

Что-то зашевелилось среди теней, и Дэвид вздрогнул, всматриваясь во мглу. Он слышал только, как монотонно барабанят по стеклу капли дождя. Затем он узнал темную фигуру.

— Верзила Сун, — сказал он резко. — Что ты здесь делаешь?

— Джейк Мэрок — мой друг, — ответил тот, выходя на свет. — Я забочусь о нем как о своем друге. Дэвид Оу насмешливо фыркнул.

— Понятно! Ты заботишься о том, получишь ли в этом месяце свое жалование.

Оба они не переваривали друг друга. Дэвид Оу был из Шанхая, а Сун — из Кантона[5]. А шанхайцы и кантонцы испокон веку между собой не ладили.

На круглом, как луна, лице Верзилы Суна не отразилось никаких эмоций. Подобное отсутствие всякого выражения китайское языковое сознание усматривает лишь в тесовых воротах.

— Охрана и тебя, и других членов Куорри в ваших жилищах требует вознаграждения. Даже ты это должен понимать.

— Я и понимаю, — ответил Дэвид. — Но давай не смешивать одно с другим — службу и дружбу. Свое жалование ты получишь, не нервничай!

— Я пришел сюда не ради жалования. Если бы меня интересовал этот вопрос, я просто позвонил бы тебе по телефону в офис. Но, как я уже тебе сказал, я пришел сюда потому, что Джейк Мэрок — мой друг.

Дэвиду нечего было возразить, и он отвернулся. Зачем в такой момент сюда пожаловал кантонец? Когда Джейка прислали на Гонконгскую базу, он заключил контракт с Верзилой Суном, и их сотрудничество оказалось удачным. Но между родственниками Дэвида и Верзилой Суном было соперничество, и Дэвид всегда сторонился его. А может быть, это было просто проявлением исконной вражды между шанхайцами и кантонцами.

— Ну что, ты увидел все, что надо?

— Я пробыл здесь, сколько мне было надо, если это тебя интересует. Желаю здравствовать!

И Верзила Сун вышел из комнаты, не проронив больше ни звука.

— Лян та мадэ![6] — прошипел ему вслед Дэвид.

Он даже лицо закрыл руками от стыда, вспомнив, как он прошептал: «Джейк!» — в присутствии этого сына морской слизи. Ощущение было такое, будто грязными лапами влезли ему в душу! Когда-нибудь этот гад использует это против него!

Он заставил себя взглянуть в забинтованное лицо спящего Джейка. Темные кровоподтеки, как грозовые тучи. Скажи мне что-нибудь, Джейк. Ну хоть что-то!

Дэвид Оу тяжело опустился на стул рядом с кроватью.

— Да помочатся на голову всех врачей все боги, великие и малые! — пробормотал он, ставя на пол бумажный стаканчик. Чай был холодный и горький, как желчь. — Что они знают, эти шарлатаны? Ничего толком не говорят, а мы ждем и мучаемся от неизвестности. И за что мы только им платим?

Он сказал себе, что все это в руках судьбы — пробудится ли Джейк или будет продолжать спать. Но это не утешало. Мать Дэвида была католичкой, и он имел представление об этой религии. Католицизм и буддизм внешне похожи, как море и огромное озеро, если смотреть на них, сидя на полоске земли, их разделяющей. Но по сути они очень отличаются и глубиной, и составом воды... Буддисты находят успокоение в жизни, вечно изменяющейся, как земля в разные времена года, принимая от жизни все, что она может дать... и взять. Католики же борются с естественным ходом вещей, считая, что человек должен быть выше инстинктов и должен навязывать природе свой порядок.

Неужели Джейк так и будет спать без просыпу! Дэвид Оу знал, что ему будет нелегко без Джейка. Сколько раз они спасали друг другу жизнь за те десять лет, что Джейк находился на Гонконгской базе! Глупо даже пытаться подсчитывать. Они всем делились — и радостями жизни и смертельными опасностями. Они были ближе, чем братья: братья имеют только общую кровь, а они были едины по духу.

И теперь он злился на Джейка за то, что тот, со свойственной ему одержимостью, поставил все это на карту ради призрачного шанса привезти с собой Ничирена, как какой-нибудь трофей из черной Африки. Разве стоит выродок, вроде Ничирена, того, чтобы такие парни, как Джейк, рисковали своей жизнью, пытаясь захватить его?

Дэвид вздохнул. В этой больничной палате все так пропиталось сыростью, что в ней даже мысли отсыревают! Человеческие страсти буквально омывают эти стены. Кажется, что наряду с гравюрами, изображавшими королевские клиперы старой королевы в гавани Виктории, и цветными портретами королевы, царствующей ныне, на стенах этих развешены стоны и слезы. Молчаливая скорбь и покорность судьбе доминировали здесь, как и в трущобах, располагавшихся неподалеку.

— Дэвид!

Дэвид Оу вздрогнул и резко обернулся, подумав, что это кто-то из полумрака произнес его имя. Потом посмотрел на забинтованное лицо Джейка Мэрока и увидел, что два кошачьих глаза — топазы с бронзовыми прожилками — смотрят на него, не мигая.

— Лян та мадэ!Джейк!

Он пересел со стула на кровать друга.

— Ты так долго был без сознания! Я, пожалуй, сбегаю за доктором. Ему будет...

— Подожди. Мне не так уж плохо... чтобы тебе надо было... бежать за ним...

Слова, произносимые Мэроком, казались какими-то шероховатыми и ржавыми, будто он разучился нормально говорить. Потом он вообще замолчал, и Дэвид увидел, как он облизывает пересохшие губы. Кончик языка скользнул по краешку нижней губы и замер. Дэвид потянулся рукой к графину и налил чашку воды. Осторожно поднес ее ко рту Мэрока и придерживал, пока тот не выпил всю воду до конца.

— А Ничирен?

Казалось, он с усилием выдавил из себя это имя.

— Опять как сквозь землю провалился.

Джейк Мэрок зажмурил глаза.

— Когда это было?

— Четыре дня назад.

— Надо было его взять, — в голосе Джейка прозвучала горечь. — Я готов был побиться об заклад, что на этот раз... ему конец.

Желтые топазы глаз открылись и уставились на Дэвида. Даже то, через что он прошел, не убавило их огненной силы.

— Он мне нужен, Дэвид.

Дэвид Оу кивнул.

— Мы его возьмем.

— Фигня!

Выдохнув это слово свистящим шепотом, он словно лишился сил и некоторое время лежал, приходя в себя.

— Я не о ребятах говорю... О себе...

Дэвиду не хотелось произносить прописные истины, и он ограничился констатацией фактов:

— Он исчез, Джейк. И ничего о нем не известно.

Веки Джейка затрепетали и открылись. Дэвид чувствовал, как его друг сопротивляется охватывающей его дурноте.

— Как остальные ребята? Как Мэнди?

Дэвид Оу сложил ладони вместе: они у него были липкими от пота.

— Только тебе одному и удалось выкарабкаться.

— О Боже!

Джейк снова закрыл глаза. Дэвиду не хотелось видеть слез, но что он мог поделать? Жуткая боль рвала Джейку грудь, и он, корчась, закричал так страшно, что Дэвид обхватил его руками и прижал к себе, пытаясь хоть как-то облегчить его страдания.

— О, Боже, что я натворил? Господи, что я наделал?

Эти мысли терзали Джейка и он не находил себе места, вырываясь из рук Дэвида. Но приступ жуткой душевной боли прошел так же быстро, как и начался. После него наступила какая-то бесчувственность, будто все его существо, только что полное жизни, растворилось, в горькой пустоте.

В свое время Декарт оставил бессмертную фразу: «Я мыслю — значит я существую». Но если бы он был китайцем, то сказал бы несколько иначе: «Я мыслю вместе со всеми — значит я существую».

Ни один человек, всецело принадлежащий западной культуре, не может в полном объеме осознать эту идею. Но Джейк мог. Его отряд, который он пестовал больше года, стал для него чем-то вроде коллективного сознания. Это был не просто отряд, это был дантай.И его гибель он переживал как смерть чего-то важного в самом себе. Они были единым, самодостаточным организмом. И это было естественно, это было нормально. И с такой же естественностью между ними, членами единого организма, установились необычайно близкие отношения, более близкие, чем семейные. И именно это вливало в них почти легендарную силу, именно поэтому они могли делать то, что другие подразделения Куорри не могли: выживать в экстремальных условиях в течение долгого времени и не нуждаясь в передышке.

Однажды Джейк сказал Роджеру Доновану, когда тот приставал к нему с расспросами насчет фантастических успехов его дантая:«Одна из самых знаменитых японских драм повествует о подвигах не одного героя, а сорока семи». Но люди западной культуры предпочитают получать прямые ответы на свои прямые вопросы. И они совершенно теряются, когда слышат подобные уклончивые, на их взгляд, ответы.

Ребята жили по законам военного времени, -подумал Дэвид Оу. — Вот что ты требовал от них, когда идя с ними на очередное задание.

—В штабе считают, что, скорее всего, была утечка информации. Ведь дантайбыл самым лучшим подразделением, — сказал он вслух.

Воспаленные глаза Джейка, окруженные иссиня-черными кровоподтеками, недоуменно уставились на Дэвида.

— Предательство? Но с чьей стороны? Никто из дантаяне мог ни проболтаться, ни продать.

— Может, информация о местонахождении Ничирена была — того... с душком?

Джейк покачал головой.

— Мой информатор не вызывает сомнения.

— Тогда, боюсь, надо искать врага в другом месте.

Голос Дэвида несколько изменился. Не нравилось ему то, что он должен был теперь сказать своему другу. Он видел капельки пота на его лице и понимал, что этот разговор взволновал Джейка. Надо было заканчивать встречу.

— Хорошо еще, что у тебя не отшибло память.

Джейк попытался вспомнить выражение лица Ничирена, когда он ворвался в комнату. Было ли на нем удивление? Может, тот даже поджидал его? Там, в комнате, с ним были еще двое, и оба они погибли. Один из них, Кизан, считался лучшим другом Ничирена... Нет, что-то не похоже, чтобы он был предупрежден.

— Тебя там не было, Дэвид. А я — был. Не верю я в то, что была утечка!

Он даже приподнялся в кровати.

Дэвид Оу положил ему руку на грудь, не давая встать. Ему хотелось успокоить друга, но в свете того, о чем он собирался спросить его, это выглядело бы, по меньшей мере, глупо.

Дождь барабанил по стеклу, как нетерпеливый путник, злящийся на то, что его не хотят пустить.

— А что Марианна?.. Она планировала какие-нибудь поездки в твое отсутствие?

Он изо всех сил пытался говорить ровным голосом, отлично понимая, что Джейк сразу заметит малейшую фальшь в интонации и насторожится.

— Никаких, насколько мне известно, — ответил он. — А теперь, если разборка закончена и у тебя больше нет вопросов, может, ты пришлешь ее сюда? Я полагаю, она тоже хочет повидаться со мной, и имеет на это все права.

— Марианны здесь нет, Джейк. — Дэвид Оу внимательно посмотрел в лицо друга. — Последний раз ее видели в аэропорту Кайтак, когда она поднималась на борт самолета японской авиакомпании.

В напряженной тишине, которая затем последовала, он заставил себя продолжить:

— Мы прекрасно знаем, что в Японии у вас никого нет. Вот и все, что нам известно. Я внимательно осмотрел квартиру, пытаясь найти какую-нибудь записку или хоть какое-либо объяснение, но ничего не нашел. Абсолютно ничего.

— Что? — Лицо Джейка побледнело. — Что с ней случилось?

Он уставился в лицо Дэвида и тому показалось, что Джейк что-то заподозрил.

— Ради Бога, скажи мне все!

— В штабе склоняются к тому, что каким-то образом информация о твоем рейде была передана Ничирену еще до твоего прибытия в Дом Паломника. Всего в этой акции погибло десять человек. Это не так просто скинуть со счетов.

— Дэвид! — прошептал Джейк с дрожью в голосе. Ради всего святого, к чему ты клонишь?

— Марианне кто-то звонил вечером, как только ты с ребятами отбыл. Нам известно, что звонили из Токио. И вот сегодня утром «швейцары» сузили диапазон поиска до квартала Тосима-ку.

У Джейка мгновенно промелькнула мысль, что Тосима-ку — это квартал, где расположен Дом Паломника.

Дэвид Оу продолжал:

— Через сорок минут после этого разговора Марианна была в аэропорту Кайтак. Еще через двадцать минут она села на самолет, отправлявшийся в Токио.

— Не может быть, — прошептал Джейк. — Марианна никого не знает в Японии. Совсем никого. Что ей там делать?

— В штабе полагают, что, может быть, ты сможешь дать ответ на этот вопрос.

— Как видишь, не могу! — воскликнул Джейк. Дэвид Оу весь подался вперед. Вспышка Джейка обидела его.

— Да понимаешь ли ты, каких бед натворил твой рейд? Он поставил под угрозу подписание соглашения о взаимных торговых поставках, которое Президент...

— К черту Президента! — крикнул Джейк. — Ничирен важнее, чем какие-то там...

— Твоя выходка поставила под угрозу существование самого Куорри! — Дэвид сделал паузу, чтобы эта мысль дошла до сознания Джейка, и затем продолжил: — Итак, что можно сказать по поводу исчезновения Марианны? Может ли это быть простым совпадением, что из всех точек на планете она выбрала именно ту, куда ты только что отправился под покровом строжайшей секретности? Ты сам как считаешь? — Он взглянул на Джейка. — Беридиен полагает, что все, что мы знаем, это лишь вершина айсберга.

— И ты тоже так думаешь?

— Я здесь ни при чем.

— Послушай меня, Дэвид! Все, что я сделал, я сделал по своей инициативе. Это так же ясно, как чернильная клякса на чистом листе бумаги. Вот и все! Никаких тайн! Не кажется ли тебе, что Беридиен часто воюет с бумажными тиграми?

— Может быть, но ты же его знаешь! Если уж и ты понятия не имеешь, зачем Марианна улетела в Токио, то мы и подавно. Но он не успокоится, пока не узнает...

— И я, между прочим, — тоже.

Дождь продолжал барабанить по стеклам. Дэвид отошел от кровати, приблизился к окну и посмотрел вниз на темный от дождя асфальт.

— О великий Будда! До чего же мерзко там, на улице!

Какая-то женщина выбежала из красного «Ниссана» и, хлопнув дверцей, побежала под дождем к козырьку нависающему над входом в больницу. Дэвид полюбовался ее ножками, блеском ее волос. Ему понравилось, как она бежала. Проворно, целенаправленно... Он повернулся к своему другу.

— Джейк, как у тебя с Марианной?

— Я не хочу это обсуждать.

— Извини, что я лезу в твою личную жизнь, но твой ответ мог бы кое-что прояснить.

Джейк на мгновение закрыл глаза.

— Ни то, ни се.

— Боюсь, такой ответ Беридиена не удовлетворит. Джейк бросил на своего друга тяжелый взгляд.

— Последние полгода мы спим врозь, если тебя интересуют именно такие подробности.

— Что случилось?

— Не знаю. Просто отдалились друг от друга. Изменились, наверно. Кто знает? Но все это мура.

— Это не было мурой, когда вы поженились.

— Тогда мы были другими.

Джейк лежал, уставившись в пустоту.

— Во всяком случае, сам ты здорово изменился.

Джейк перевел взгляд на Дэвида.

— Что ты этим хочешь сказать?

Дэвид Оу отошел от окна.

— Ты сейчас совсем не тот человек, которого я когда-то знал, Джейк. С того самого дня, как ты вернулся после резни на реке Сумчун, ты живешь, как машина, в которую введена одна-единственная программа: Ничирен.

— Не вижу в этом ничего дурного. Если уж говорить метафорами, то это Ничирен — машина, запрограммированная только на убийства. Кто-то же должен остановить его, иначе так он и будет ходить в обнимку со смертью, как с прекраснейшей из женщин.

— Он и будет остановлен. Но ты в одиночку не сможешь с этим справиться.

Джейк так сверлил взглядом Дэвида, что тот в конце концов был вынужден отвести глаза.

— Могу и справлюсь. И не думаю, что кто-нибудь или что-нибудь на свете смогут мне в этом помешать.

— Понимаю. Даже Марианна...

— Что?

— Джейк, единственное, о чем ты можешь думать, так это о Ничирене. У тебя не осталось на нее времени. У тебя не осталось времени ни для меня, ни вообще для кого бы то ни было на свете. Ничирен заполнил собой всю твою жизнь. Бывало, мы с тобой неплохо проводили время, когда выпадала свободная минутка. А теперь ты ни о чем не можешь говорить, как только об очередном плане, как поймать Ничирена. Я уж и не помню, когда ты в последний раз улыбался.

— Как можно улыбаться, когда он где-то рядом?

Палец Дэвида укоризненно приподнялся.

— Вот здесь ты ошибаешься, приятель! Ты говоришь, что Ничирен ходит в обнимку со смертью, как с прекраснейшей из женщин. Мне кажется, что ты делаешь то же самое. Последние три года после Сумчуна ты ведь не живешь, ты медленно умираешь.

В дверь тихонько постучали. Они оба повернули головы на стук. Дверь приоткрылась, и Дэвид с удивлением увидел, как охранник, вежливо изогнувшись, пропускает в комнату ту самую женщину, которую он заметил из окна на стоянке для автомашин. В приоткрытую дверь Дэвид видел ее глаза, маленький нос, чувственные губки. Она была так прекрасна, что дух захватывал.

— Джейк Мэрок здесь лежит?

Он молча кивнул, затем повернулся к Джейку. Даже сквозь дверь он остро чувствовал ее присутствие.

— Подумай о том, что я сказал, хорошо? Это очень важно.

Он вышел, и женщина посторонилась, выпуская его из комнаты.

И тут же она переступила порог, закрыла за собой дверь и замерла, прижавшись к ней спиной, как будто ей было страшно сделать следующий шаг.

Джейк изо всех сил боролся со сном. Он был ужасно измучен. Как в сновидении, сознание его колыхалось прозрачной пеленой, то приоткрывая, то снова закрывая каналы рационального восприятия мира.

Он чувствовал, что в комнате кто-то находится, и окликнул невидимого гостя сакраментальным вопросом:

— Кто там?

Сонная мгла разевала свою пасть, грозя вот-вот поглотить его. Так приятно было избавиться от телесных мук и нырнуть в нее с головой. Славная эта штука — сон.

Но присутствие постороннего не давало ему уснуть, отталкивая сон грубыми лапами.

— Кто там? — повторил он свой вопрос, и голос его звучал едва слышно.

— Ты не узнаешь меня?

Женщина отделилась от двери и приблизилась к кровати.

— О, Джейк! — прошептала она, касаясь его щеки в том месте, где она не была закрыта бинтами.

Его рука поднялась и схватила ее руку, ощущая ее нежную кожу. Глаза его тщетно пытались сфокусироваться.

— Кто это?

— Джейк, это я, Блисс[7], — ответила она. — Мы с тобой...

— Играли со змейками на улице Лестниц![8]

Глаза его широко открылись от удивления. Чувствуя, как стремительно учащается его пульс, он попытался подняться, но не смог.

— Блисс, неужели это ты?

— Да, но то бывало зимой, — прибавила она. — А летом мы воровали сушеных скатов из магазина в Западном Округе.

— И круглый кормились тушонкой с рисом, которую таскали со склада у доков! — Кошмарная сонливость одолевала его, но он через силу удерживал глаза открытыми. — Как давно это было! Но я все помню. — Он жадно всматривался в ее черты, сравнивая то, что видел, с тем, что помнил. Так вот она какой стала, когда выросла! — Ты была такой маленькой тогда... Совсем девчонкой! Давным-давно...

Он все еще держал ее руку, ощупывая ее кончиками пальцев, как слепой.

— Блисс, — прошептал он. — Как ты сюда попала? Столько лет прошло! Это непостижимо! Совершенно непостижимо!..

— Спи, — шепнула она. — Мы еще успеем наговориться, когда ты проснешься.

* * *

Вашингтон, как и все великие столицы мира, является средоточием власти. Люди, которые живут здесь, должны чувствовать себя так, будто они находятся в эпицентре зарождающегося землетрясения. Однако, обычные смертные — рабочие скотинки, которые вкалывают с девяти до пяти, потом идут домой, чтобы съесть свой ужин, уставившись в телевизионный экран, а затем, отправив своих скулящих отпрысков спать, заваливаются на жен, потея и комично дергаясь, — не могут заметить этого невидимого излучения, которое привлекает в Вашингтон цвет нации. В разных местах причастность к власти проявляется по-разному. В Нью-Йорке, финансовой столице Америки, она выражается в том, что ты прибываешь на очередную Бродвейскую премьеру в новейшем лимузине «Вольво», в Голливуде, столице американского шоу-бизнеса, — в том, что ты играешь в теннис с самим Сильвестром Сталлоне. В Вашингтоне, где, как известно посвященным, и сосредоточена истинная власть, эта причастность к ней выражается в различных льготах. Для директора Куорри эти льготы были весьма многочисленны и очень весомы.

Для Энтони Беридиена лучшей из всех привилегий было обладание роскошным особняком в Грэйт-Фоллз, штат Вирджиния. Построенный в XIX веке посреди неширокой и живописной долины между изумрудными холмами, он находился всего в часе езды от штаб-квартиры Куорри в северо-западной части Вашингтона. В прежние времена он был в распоряжении Бюро стратегических служб, а затем — Центрального разведывательного управления. Поговаривали даже, что сам Эйзенхауэр и сам Даллес, а также «Дикий Билл» Донован[9] во время Второй мировой войны не раз пользовались этим убежищем, но это все из области слухов. То, что Энтони Беридиен верил в подобные слухи, проистекало из его безграничной любви к этому дому.

Недавно выкрашенный в бежевый цвет, дом изобиловал арочными фронтонами, круглыми башенками, а к одной из его сторон примыкала необъятных размеров веранда с полом из сосновых досок, выкрашенных в элегантный серый цвет. Веранда была заполнена разнообразными плетеными креслами, диванчиками и диванами, обложенными матрасиками и подушками яркой расцветки: зеленые и белесые листья тропических растений на темно-бордовом фоне.

Интерьеры гигантских комнат были заставлены разнообразными диковинками, которые Беридиен привез из различных частей света. Профессиональный декоратор, наверное, поморщился бы, увидев здесь строгие стулья и письменный стол времен Гражданской войны, соседствующие с массивными часами эпохи Людовика XIV из позолоченной бронзы на каминной доске из пятнистого мрамора и замечательным Чиппендейлским комодом, но Беридиен был в высшей степени безразличенк суждениям знатоков. Здесь, внутри своего дома, он мог чувствовать время во всем его величии.

Медленно переходя из комнаты в комнату, он мог проследить триумфальное шествие западной цивилизации, начиная с эпохи Ренессанса, Здесь, вдали от вынужденной строгости интерьеров штаб-квартиры его Куорри, он мог парить на крыльях великих свершений человеческого художественного гения и распутывать сложнейшие узлы сплетений международных интересов, разобраться с которыми он не мог в своем офисе.

Самым бессовестным образом Беридиен упивался возможностью жить в этом роскошном доме. Хотя дом был приобретен на средства Куорри, хотя на эти же средства содержался и он сам, и вся громадная территория с ухоженными клумбами с тюльпанами, а также с розарием и с аккуратно подстриженными кустами и деревьями, — этот дом рассматривался Беридиеном как его собственность.

Именно Беридиен дал этому дому его имя — Грейсток, поскольку в свободное время он любил читать романы Эдгара Райса Берроуза. Именно его стараниями этот дом почтили своим посещением Президент, Министр обороны, члены Объединенного комитета начальников штабов. Власть над судьбами людей пульсировала по анфиладам комнат, как кровь по жилам, и Энтони Беридиен был причастен к этой власти. Так что он по праву мог называть Грейсток своим домом.

В этот знойный полдень он и Генри Вундерман сидели на просторной веранде за легким вторым завтраком: холодная отварная лососина под лимонно-укропным соусом и салат из листьев цикория и итальянского редиса — любимая закуска Беридиена и, не случайно, коронное блюдо грейстокского повара.

На веранде они сидели из-за жары (Беридиен принципиально не оборудовал комнаты кондиционерами). Птицы щебетали в подстриженных кустах садика и в ближайшей роще. Шмели важно гудели в розарии. Беридиен самолично налил в бокалы минеральной воды: в рабочее время он не позволял ни себе, ни сотрудникам никакого алкоголя — даже легкого вина.

— Я рад, что ты пришел, Генри, — сказал Беридиен, отодвигая от себя тарелку и отпивая из бокала. Вундерман закончил свою трапезу раньше него. Подошел слуга и забрал грязную посуду. Ни слова не было произнесено, пока он снова не появился с десертом: щербет с грушами и морковью.

— После того, как я вспылил на прошлом совещании...

— Это дело прошлое, Энтони, — сказал Вундерман, будто он в самом деле мог давать оценку поступкам шефа. — Все забыто.

— Прекрасно, прекрасно, — откликнулся Беридиен, принимаясь за десерт, таким тоном, что было неясно, относится ли его одобрение к словам Вундермана или к шербету.

Ел он чисто механически, но на лице его все время сохранялось довольное выражение. Закончив, он вздохнул и выскреб ложечкой остатки лакомства. Затем налил себе кофе из стоявшего на столике термоса. Вундерман к десерту не притронулся.

— В естественном порядке вещей дружба занимает большое место, — промолвил Беридиен, глядя куда-то мимо Вундермана, похоже, что на мохнатого шмеля на розовом кусте, счищавшего со своих лапок пыльцу. — Однако я частенько думаю (и я уверен, тебя тоже посещают такие мысли), что мы не живем в условиях естественного порядка вещей... Мы с тобой, Генри, занимаемся делом, которое само навязывает хаосу окружающего мира свой порядок. И вся наша умственная энергия уходит на то, чтобы делать свое дело, несмотря на всякие там капризы погоды, негостеприимство местности, усилия докучливых вредителей. Я думаю, ты понимаешь, о чем я веду речь, Генри.

— Конечно, сэр.

— Мы не такие, как большинство людей на планете, — продолжал Беридиен, — и мы сами себя такими сделали. Может быть, мы все неудачники, с точки зрения этого большинства. Но мы никогда не смогли бы жить их монотонной жизнью. Я, например, точно знаю, что если бы меня запрягли везти этот воз, я бы себе пулю в лоб пустил... Нет, нам подавай чего-нибудь более захватывающего, вроде танца в темноте над пропастью! Стремиться вперед и не знать, что тебя ждет за поворотом, — вот это жизнь! Но это касается только индивидуальной судьбы каждого из нас, а в делах мира мы — стратеги. Мы пророки и провидцы, Генри. Мы пронзаем взглядом будущее и определяем его живые изгибы...

— Копаясь руками в содержимом кишечников быков и козлов, как римские авгуры, — закончил за него Вундерман. Беридиен засмеялся и его взгляд вернулся из туманной дали на грешную землю.

— Это ты верно заметил, Генри. Да, я думаю, аналогия очень удачна. — Он поёрзал в своем кресле. — Но когда я создавал Куорри, мною двигало вдохновение. Живые изгибы истории... Изучать их, держа руку на пульсе, жизни, или, как ты выразился, в козлином кишечнике, — вот для чего мы существуем. Изгибы истории сформировали нас, как земная кора сформировалась из клокочущей магмы.

Он подошел к шкафу, достал оттуда красную папку, открыл ее, ткнул пальцем в данные, приведенные на первой же странице.

— Вот, взгляни сюда! Задумывался ли ты когда-нибудь, что мы, американцы, сделали с Израилем? Каждый год мы даем им 1,7 миллиардов долларов на военные нужды, а они и так тратят на вооружение почти половину их собственного годового бюджета. И вот мы вынуждены давать им дополнительно 850 миллионов на поддержание их экономики...

Вундерман бросил на шефа недоуменный взгляд.

— А чего же ты хочешь? Чтобы мы урезали им нашу помощь? Но ведь Израиль — наш единственный верный союзник на Среднем Востоке. Если не мы их поддержим, то кто? Что-то ты больно круто берешь!

— Вовсе не круто, — раздраженно буркнул Беридиен, как профессор, которого смышленый студент выставил дураком перед всей аудиторией. Его палец опять указал на красноречивые цифры. — Несмотря на нашу помощь, Израиль переживает тяжелый экономический кризис. Инфляция до 200 процентов в год! Вдумайся в эту цифру! И кроме того, стоимость их шекелей постоянно падает... Нет, что ни говори, а нечто радикальное следует предпринять, чтобы стабилизировать экономику этой страны!

Он взглянул на следующую страницу.

— А теперь смотри сюда: за последние два десятилетия страной с наиболее высокими темпами промышленного развития была Япония. Это тебе что-нибудь говорит?

Вундерман смекнул, что, учитывая это настроение Беридиена, лучше продемонстрировать полное незнание вопроса, чем дать неправильный ответ.

— Куда ты клонишь, Энтони?

— А вот куда, — ответил Беридиен. — Израиль, тратя миллиарды долларов на военные нужды, находится на грани экономического краха. А Япония, между прочим, идет полным ходом. — Он весь подался вперед, уперев локти в инкрустированную крышку стола. — А почему? Неужели только благодаря умелому руководству экономикой? Вряд ли! Израильтяне, как нам все хорошо известно, далеко не глупы. В некоторых сферах деятельности нам бы самим неплохо у них поучиться. Так в чем же дело?

Он сделал паузу и затем сам ответил на свой вопрос:

— В деструктивной политике! В одном из изгибов истории, на которых стоит наш Куорри. Открытие, которое я сделал для себя давным-давно, касается природы будущего человечества. Это будущее, Генри, создается сегодня!

Беридиен закрыл красную папку и прихлопнул ее сверху ладонью.

— Все в этом досье! Главный вывод из статистических данных, собранных здесь, состоит в обратной пропорциональности расходов на военные нужды и здоровым экономическим развитием страны. Военные расходы Японии ничтожно малы по сравнению с аналогичными расходами Израиля... Одно из наиболее часто цитируемых высказываний Ленина касается империализма как последней стадии капитализма. — Беридиен улыбнулся. — А что может быть более характерно для империализма, чем торговля оружием, а? И, тем не менее, и Советы занимаются ей, причем весьма основательно... Общее мнение всех участников прошлогоднего совещания Советских руководителей в Новосибирске сводится к тому, что рост военных расходов всегда был серьезным тормозом на пути развития экономики этой страны... Или возьми Третий мир! Там 31 страна за период с 1965 года по 1985 более чем вдвое увеличила военные ассигнования. И почетное место среди них занимают Египет, Ирак, Иран, Сирия. И, пожалуй, мы с тобой являемся одними из немногих, кто не удивится, услышав, что к этому списку следует добавить Гондурас, Нигерию, Замбию, Зимбабве и Кувейт. В наше время торговля оружием является наиболее активно развивающимся компонентом международной торговли.

Вундерман издал нутряной звук, прочищая горло.

— Мы в этой области тоже не отстаем.

Глаза Беридиена сверкнули.

— О, да! Какими бы мотивами ни руководствовались лидеры различных стран: идеологическими, религиозными или просто политическими, — но они чувствуют себя как-то уютнее, когда вооружены лучше, чем их соседи. Но нам также известно, что военные расходы подрывают не только экономику страны, но и политическую стабильность.

Вундерман слушал весь этот политический треп вполуха. Он больше думал над словами босса насчет дружбы и насчет того, что люди в Куорри отличаются от всех прочих, потому что они выбрали для себя особую жизнь, отличающуюся от жизни, которые ведут прочие. Монотонность.

Но, честно говоря, сам Вундерман пошел в Куорри не для того, чтобы избежать монотонности существования «с девяти до пяти». Он пошел, чтобы доказать себе — и своей жене — что он может добиться членства в престижных клубах, состоящих сплошь из бывших питомцев «Лиги плюща»[10], по интеллекту соперничающих с членами «Менсы»[11].

Вундерман закончил университет в своем штате, числясь в середнячках. Когда он оформлялся на работу в Куорри, его преподаватели в лучшем случае говорили, что он не блистал успехами в учебе. Многих приходилось изрядно тормошить, прежде чем они смогли вспомнить его, а некоторым так и не удалось этого сделать.

Сотрудникам Куорри, которые беседовали с преподавателями, это понравилось: они усмотрели в этой незаметности их будущего коллеги положительный фактор. Для агента очень важно уметь растворяться в толпе, быть незаметным.

Его будущая жена, Марджори, однако, его заметила. Она была избрана Королевой на балу выпускников в своем колледже — одном из колледжей, известных как Семь Сестер. Она была очень красива и достаточно способна, чтобы закончить учебу в числе лучших, отстав по оценкам только от своей подруги, которой было поручено произнести речь от лица всех выпускников.

С Вундерманом она познакомилась на вечеринке, которую устроили их общие друзья. Он выглядел настолько чужеродным элементом на этом сборище, что она мгновенно почувствовала к нему симпатию. Он так никогда и не понял, что она нашла в нем, но, вообще говоря, для него всегда казался странным ракурс, с которого женщины смотрят на мир.

Он так и не понял, что уже ко второму курсу она была по горло сыта интеллектуальным снобизмом молодых людей, упакованных в костюмы от Поля Стюарта, гоняющих по кампусу на собственных «Ягуарах» и «Спитфаерах». Они ни о чем не умели разговаривать, как только о клубах, игре в поло и о прогулках верхом, будто это самые важные вещи на свете.

Она увидела в Вундермане обаяние, которое другие принимали за скованность. А разговорившись с ним, она нашла в нем три качества, которые уже отчаялась увидеть в мужчине: ум, здоровое любопытство и уступчивость.

Ко времени их второго свидания она знала, что ей не хочется встречаться больше ни с кем другим. А к четвертому поняла, что влюблена по уши. К тому времени и Вундермана не надо было слишком рьяно обрабатывать, чтобы склонить на женитьбу. Марджори покорила его с первого момента, как подошла к нему на той вечеринке. То, что она увлеклась им, казалось ему чудом не меньшим, чем сорвать куш, играя на тотализаторе.

Его вечные сомнения в ее любви привели к тому, что ему начало сниться по ночам, что вот он просыпается одним прекрасным утром и оказывается, что он действительно женат на Марджори, но он — это не он, а некто, облаченный в харисский твид[12], говорящий с бостонским акцентом и являющийся членом известного гольф-клуба.

Этот сон всегда заканчивался тем, что он смотрел на себя в зеркало и видел здоровое, загорелое и красивое до пошлости лицо. Затем он, бывало, трогал лицо руками и оно начинало таять, как воск, и из-под него появлялось его истинное лицо. И во сне его охватывала жуткая паника, что Марджори сейчас проснется, увидит его в таком виде, поймет, какую ужасную ошибку она совершила, и бросит его.

Их дом был тоже в штате Вирджиния, неподалеку от Грейстока, и в первые годы их совместной жизни он казался Марджори не только унылым, но еще и населенным тенями. Многие годы Вундерман отказывал ей в том, что для нее было по-настоящему важным: в праве иметь детей. Вундерман сам потерял отца (он был моряком), когда ему было только семь лет, и не хотел, чтобы такое же случилось с его детьми.

Только после того, как Марджори пригрозила, что бросит его, он осознал, насколько важно для нее иметь детей. И он уступил, испугавшись, что его повторяющийся кошмарный сон сбудется, хотя бы в его заключительной части. Значительно позже, чем у всех их университетских друзей, у них родились дети: мальчик и девочка. Сейчас они были уже в подростковом возрасте.

Не проходило и дня, чтобы Вундерман не беспокоился за детей. Но беспокойство входило в качестве непременного компонента в его чувства и к Марджори. В этом она была абсолютно права: раз уж он выбрал для себя такую жизнь, он должен проститься со спокойствием навсегда.

— Политическая нестабильность, — говорил между тем Беридиен, — это то, на чем мы с тобой зарабатываем себе на хлеб. Вот как я сформулировал цели нашего учреждения двадцать пять лет назад. Кеннеди согласился со мной. Его имя стоит под нашей хартией, и я чертовски этим горжусь. Попытки пересмотра и его личности, и его правления, участившиеся за последнее время, на мой взгляд, просто отвратительны. Это был президент, способный принимать мужественные решения. И он увидел необходимость в нашем абсолютно автономном существовании от ЦРУ. Нам это всегда было на руку: мы не раз использовали это агентство в качестве мальчика для битья, показывая время от времени всему миру их идиотизм. Такого рода вещи всегда приятны публике: они заставляют ее чувствовать свое превосходство над власть имущими. — Беридиен издал добродушный смешок. — Я думаю, даже ты не подозреваешь, что я сам был причастен к тем скандалам. Некоторые «джентльмены прессы» слишком близко к нам подбирались, и я, с благословения Президента, использовал скандал, как дымовую завесу. — Он пожал плечами. — Так или иначе, обычно следующие за этим чистки послужили ЦРУ во благо. Таким образом, они освобождались от наиболее гнилого валежника... Кстати о расчистке валежника, Генри. Я планирую послать в Японию за Марианной Мэрок твоего лучшего чистильщика Стэллингса.

— Я понимаю, зачем именно его, — ответил Вундерман. — Стэллингс хорош для двух вещей: разработки стратегических планов и террористических актов.

— Да, ты в этом абсолютно прав, — признал Беридиен, рассматривая прижатые друг к другу подушечки пальцев с таким видом, словно Вундерман сообщил ему нечто новое. — Тем не менее, это не скоропалительное решение, можешь быть уверен.

Он достал из кармана пиджака свернутый лист папиросной бумаги и подал его Вундерману. Тот взял его, осторожно развернул. Одного взгляда на текст, напечатанный на листе, было достаточно, чтобы почувствовать холод в области желудка.

— Это доклад «швейцаров» по поводу телефонного звонка, зафиксированного СНИПом, — пояснил Беридиен с ноткой того особого спокойствия и отрешенности в голосе, которым судьи объявляют обвинительный приговор, давно ожидаемый всей страной.

Вундерман оторвал глаза от бумаги.

— Тот звонок был сделан из Дома Паломника.

— Вот именно. Из того самого дома, где Ничирен ждал Джейка Мэрока. — Беридиен взял бумагу из рук Вундермана. — Прости, Генри. Ты, конечно, помнишь, что я только что говорил насчет дружбы. Для таких людей, как мы с тобой, это роскошь. А временами она становится опасной роскошью. Боюсь, что сейчас именно такое время... Необходимо выяснить, что общего между Марианной Мэрок и Ничиреном. Мы должны дойти до корня, и причем немедленно. И, самое главное, выкорчевать предательство, если таковое будет обнаружено. — Он сделал паузу. — Ты со мной согласен, Генри?

Вундерман сидел, как оглушенный. Он вспомнил, как, бывало, он навещал Джейка в Гонконге. Марианна заботилась о нем, как о родном дядюшке. Водила его по колонии, рассказывая о ее истории, о смеси диалектов, религий и воззрений ее обитателей. Показывала ему дворец Губернатора, Королевский жокей-клуб. Она знакомила его с каждым из районов этого своеобразного города, с миром отчаянного азарта китайских игорных домов, аромата китайской кухни, с миром причудливой китайской архитектуры. А когда он заболел гриппом, она сидела рядом с его кроватью всю ночь, прикладывая холодные компрессы к голове, чтобы снизить температуру.

— Генри?

Марианна Мэрок и Ничирен? Это бред сумасшедшего, бессмысленный бред! Но СНИП не может лгать, и «швейцары» не могли сделать такой чудовищной ошибки. Необходимо посмотреть правде в глаза: Ничирен звонил Марианне вечером накануне рейда Джейка. Предположения, что кто-то еще мог ей позвонить из Дома Паломника, звучат вообще неубедительно. Кроме него, никто там даже не подозревал о ее существовании.

— Генри, я жду ответа.

Предательство было неотъемлемой частью призрачного мира, в котором обитал Вундерман. Но конкретные проявления этого явления никогда не переставали поражать его. Он был совсем непохож на холодного и расчетливого шпиона из романов, который ожидает предательства от лучшего друга, от любимой девушки, даже со стороны жены. Предательство всегда действовало на него угнетающе, высасывая из него энергию, как вампир высасывает кровь. Он ощутил какое-то болезненное напряжение в области паха: обычная реакция самца на внезапно возникшую опасность. На душе было невыразимо горько.

— Я не хочу принимать такое щекотливое решение без твоего согласия, — настаивал Беридиен. — Ты имеешь право его опротестовать.

— Большой палец вверх или вниз? — тихо промолвил Вундерман. — Как в Древнем Риме...

Беридиен вспомнил предыдущую аналогию, пришедшую на ум Вундерману, и кивнул.

— Да, как в Древнем Риме.

Вундерман встал из-за стола. За порогом веранды запасмурнело: набежали облака, яркие краски поблекли, цветы поникли.

— Быть по сему, -сказал он, окидывая взглядом ставшие теперь темнозелеными окрестные холмы, которые никогда прежде не казались ему такими далекими. — Мой палец указывает вниз.

* * *

Ши Чжилинь вышел из своего черного лимузина, едва он остановился за воротами Сяньшаня. Слово это означает «Благоуханные холмы», и сей дивный сад находится в двадцати милях к северо-западу от китайской столицы, название которой — Бейцзин — эти чертовы иностранцы опошлили, произнося его как «Пепин» или даже «Пекин». Чжилинь любил приезжать в этот сад, закрытый для посещения широкой публикой еще в 1972 году. Мир и покой, царящие здесь, помогали прогнать все усиливающиеся последнее время боли. Позади его и немного левее была площадка перед той частью Летнего Дворца, которая была известна как Юаньминюань.

Лично на Чжилиня он всегда навевал грусть. После того, как дворец был разграблен и разрушен англичанами и французами в 1860 году, его пытались восстановить, но попытки реставрации были прекращены в 1879 из-за недостатка денег.

После этого немногие уцелевшие скульптуры, куски мрамора, остатки керамических покрытий и кирпичных стен просто исчезли. Деревья, за которыми любовно ухаживали на протяжении столетий, спилили на дрова, постройки снесли, чтобы добраться до железа, которым они скреплялись.

Из китайских построек — в основном, из дерева — ровно ничего не осталось. На площади, где на многие акры тянулись сады, теперь торчали кое-где руины стен да некоторые постройки европейского типа среди ровных рисовых полей.

Чжилинь преднамеренно повернулся спиной к бывшим садам и смотрел на лилово-серые склоны Благоуханных Холмов, возвышающихся напротив Юцуаньшаня — Холма Мраморных Фонтанов. Здесь много столетий назад геологические процессы извергнули на поверхность земли слои твердого известняка, со временем ставшего мрамором, из которого правители династии Цин строили дворцы, храмы, парковые постройки. Когда-то пещеры, образовавшиеся внутри холма, таким образом использовались как буддийские и таонские святилища, изумительные по красоте и изяществу своих мраморных колонн и алтарей.

Теперь Чжилинь преобразовал это место в военную зону, чтобы его не затоптали толпы туристов, по мере того, как Китай все шире и шире будет приоткрывать дверь для Запада. Он, прихрамывая, поднимался на холм а встречные солдаты и офицеры отдавали ему честь. Он терпеть не мог металлическую платину, которую доктора заставляли его носить на правой ноге, но без нее боль вообще парализовала мышцы.

На своей загородной вилле он каждый день упорно работал над собой в бассейне, занимался специальными изометрическими упражнениями. Через день к нему приходил известный специалист по массажу, а раз в неделю — по иглоукалыванию.

Ничто из этого, Чжилинь знал, не способно вылечить его тяжелое заболевание, связанное с перерождением тканей, да и в его возрасте (он приближался к восьмидесятишестилетию) это не имело особого значения. Его главной заботой было облегчить боли, и с эти данные процедуры справлялись весьма удовлетворительным образом.

Чжилинь подставил лицо летнему ветерку. Вокруг него простирались рисовые поля, радуя глаз свежей зеленью и тем смягчая его боль. Его взгляд упал на позолоченную солнцем крышу здания, расположенного за полем. Это был один из корпусов университета Циньхуа. еще одна причина, по которой Чжилинь любил бывать здесь.

Здесь он общался не только с природой, но и с молодыми людьми, цветами жизни. Он не уставал твердить своим коллегам-министрам, что молодежь — это будущее Китая, его самое ценное достояние. Но те не доверяли молодым, замечая в них лишь то, что они называли «тлетворным влиянием Запада», и ставили на пути их те самые преграды, которые им самим приходилось преодолевать пятьдесят лет назад.

В этом проявлялось не только сопротивление переменам в стране. Чжилинь с грустью видел в подобной ксенофобии проявление страха. Сопротивление можно преодолеть, как вода преодолевает шероховатости горной породы, сглаживая неровности своим течением. Но страх — это нечто совсем другое. По своей природе он является неразумной тупой реакцией на новое, и поэтому труднее поддается эрозии. Страх исподволь влезает в самую структуру явлений, делая их закостеневшими.

Но и это не особенно смущало Чжилиня. Если поток своим течением не может сточить преграду на своем пути, он меняет русло, оставляя эту преграду печься на безжалостном солнце. Лишившись прикрытия воды, она в конце концов начнет трескаться и разрушаться от смены температур, от дождей и ветра. Вот такую судьбу готовил Чжилинь своим врагам, которые были весьма многочисленны и могущественны. Пожалуй, вместе они представляли собой огромную силу. Как циклы веков, они, казалось, обновляются, становясь более хитрыми и ловкими.

Дважды за последние пять лет его пытались сместить. Первый раз из него пытались сделать козла отпущения и выставить на всеобщее поругание, как и Банду Четырех до него. Когда это не удалось, на следующий год та же самая группировка министров (ЦУН) пыталась выпихнуть его на пенсию под предлогом преклонного возраста и болезни.

Эта попытка, как и первая, провалилась, и двое наиболее активных членов этой ЦУН один за другим погибли от несчастных случаев. Официальное расследование правительственной комиссии признало, что это именно так и было. Возможно, оставшиеся в живых члены ЦУН думали иначе, поскольку с этого времени Чжилинь не встречал с их стороны противодействия. В результате этого проникновение в жизнь Китая элементов Западной рыночной экономики началось и шло более или менее гладко до последнего времени.

Примерно шесть недель назад из одного из своих многочисленных информационных источников он узнал, что некий подающий надежды молодой человек — по китайским понятиям, конечно, молодой, ибо ему было 52 года, — недавно назначенный директором Научного и Технологического Института, работающего на национальную оборону, встречался с членами ЦУН. Молодого человека звали У Айпин, и Чжилинь знал, что у него есть «рука» в центральных партийных органах и в Министрестве обороны. Последнее явствовало из того факта, что сразу же после назначения У Айпина в этот институт начали перекачиваться колоссальные средства. Конечно, для нового Китая военная промышленность всегда имела первостепенное значение, но пристальный интерес высшего руководства страны именно к этому институту был явно не случаен. Все это делало У Айпина весьма значительной фигурой, даже более могущественной, чем члены ЦУН, которые, что ни говори, все были министрами. Кстати, этот У Айпин был известен своей отчаянной борьбой против отхода Китая от ортодоксальной марксистско-ленинской идеологии.

Сейчас Чжилинь шел по дорожке через старинное кладбище. Как будто вся история Китая отразилась на :)тих надгробных плитах, которые видели все: смены времен года и династий, завоевания маньчжуров, японцев и иностранцев всех мастей. Все претерпела земля Китая. Ее били и колошматили, ее опустошали бездарные правители, начиная с маньчжуров и кончая современными вояками вроде Чан Кайши и тиранами вроде божественного Мао.

Чжилинь не мог не видеть, что, несмотря на его героические усилия, любимая родина после войны деградировала почти во всех сферах. В последние годы наметились просветы, но деградация угрожала по-прежнему.

Неужели этому не будет конца? -спрашивал он себя.

Духи погребенных справа и слева от него, казалось, наполнили воздух своими жалобными вздохами. Довольно, -шептали они ему в ухо. — Пора положить конец всему этому, иначе Китай просто не выживет в XXI веке.

На глазах Чжилиня были слезы, когда он дошел до перекрестка и свернул направо. Прямо за поворотом стоял Вофози, храм Спящего Будды, один из самых древних в округе. Он был построен в эпоху Тан, а в 1321 году один из правителей династии Юань приказал отлить новую статую Будды, израсходовав на это 500 000 фунтов меди, хотя в храме была уже превосходная статуя из сандалового дерева. Семь тысяч рабочих были привлечены, но отливка получилась у них только со второй попытки, а вся работа заняла десять лет.

Продолжая культурные традиции, Чжилинь открыл в долго пустовавшей пристройке к храму современную Школу Лесного Хозяйства, оставив храм в его первозданном виде.

Войдя внутрь, он соприкоснулся с миром покоя и гармонии. Поскольку двери не было, птицы и мелкая живность чувствовали себя здесь как дома. Птичий пересвист звучал под стропилами, будто рождаясь из потоков солнечного света, вливающегося сквозь узкие окна.

Есть немало других мест, куда Чжилинь мог придти, чтобы спокойно поразмышлять о высоком, но нигде он не чувствовал с такой отчетливостью присутствие Будды как здесь.

И какими бледными и надуманными казались ему коммунистические доктрины в присутствии великих, универсальных законов, естественно вытекающих из самой сути жизни!

С некоторым трудом он опустился на один из двух складных стульев, стоявших по обе стороны от каменного стола, на котором была разложена доска для вэй циЧерные и белые шашки были уже введены в игру. Чжилинь окинул взглядом знакомую конфигурацию, в которой они были расставлены, продолжая думать о своем.

Сговор У Айпина с враждебной ЦУН совпал по времени с началом заключительной стадии Гонконговской операции Чжилиня. Это не предвещало ничего хорошего. Чжилинь был слишком стар, чтобы верить в случайные совпадения, во всяком случае, такого масштаба. Хотя операция проводилась в условиях полной секретности, но утке далеко не первый год. Так что было бы глупо верить, что никакой утечки информации, даже крошечной, за все это время не произошло.

Чжилинь снова обратился к доске для вэйци.расчерченной, как и положено, девятнадцатью вертикальными и девятнадцатью горизонтальными линиями. Шашки представляли собой маленькие овальные раковины с удивительно приятной, шелковистой на ощупь поверхностью. Ему всегда доставляло огромное удовольствие ощущать их подушечками большого и указательного пальцев, когда он держал очередную шашку, обдумывая ход. Черные и белые, они были выстроены в боевые порядки, и каждая стояла на одном из 361 пересечений, называемых лю.

В этом сложном переплетении маршрутов, сильных и слабых линий и территорий, на которых сталкивались, отходили и наступали две противоборствующие силы, организованные определенным образом внутри себя, Чжилинь видел модель реального мира.

Почувствовав какое-то движение у входа в храм, он поднял глаза и увидел силуэт человека, четко очерченный на фоне вливающегося в храм солнечного света. Хотя деталей фигуры увидеть было невозможно, но Чжилинь разглядел кряжистое тело этого человека, слегка комично выглядевшее в плохо подогнанном, помятом костюме.

— Входи, входи, Чжан Хуа, — сказал он. — Ты опять так опоздал, что я уже собирался начинать без тебя.

Человек поспешил занять стул напротив того, на котором сидел Чжилинь. Он вытер свое широкоскулое, типично монголоидное лицо носовым платком, потом высморкался в него. Поправил пальцем очки в металлической оправе на почти отсутствующей переносице.

— Я должен объявить себе выговор за опоздание, — сказал он виноватым голосом.

— Да уж! — добродушно засмеялся Чжилинь и, заметив несколько недоуменный взгляд собеседника, добавил: — Видишь ли, Чжан Хуа, ты не только мой заместитель, но и близкий друг. Сколько мы с тобой работаем вместе официально и неофициально? Кажется, лет двенадцать? И за это время я обнаружил у тебя только один порок — привычку опаздывать. Ну и пусть себе остается! Я бы всем людям официально разрешил иметь один порок, если он безобидный.

— Я бы хотел не иметь никаких, товарищ министр.

— Ну и зря, дорогой мой Чжан Хуа! Я, например, никогда не доверял людям, которые кичатся тем, что у них нет никаких слабостей. В таком случае я не могу не думать, что они скрывают от меня что-то очень важное. Нет, ты должен согласиться со мной, что незначительные пороки предохраняют нас от значительных.

Он протянул руку и передвинул свою черную шашку на самое важное их девяти пересечений, которые делят ноле боя на зоны. Эти пересечения называются «звездами» — син, по-китайски, а самое главное из них — «солнечным сплетением», тянь юань, то есть серединой дороги. В этой позиции для шашки открывается целый ряд возможностей и, в то же время, целый ряд других закрывается. Таким образом, тут высвечиваются скрытые стратегические замыслы.

Каждая шашка имеет до четырех ходов, называемых «дыханиями» — ци.Окружить шашку противника — значит лишить ее возможности «дышать». Именно это сейчас сделал Чжилинь. «Задохнувшаяся» белая шашка жалко посмотрела на окружающих ее со всех сторон противников и умерла.

— Отдай последние почести погибшему герою, Чжан Хуа.

— Сегодня утром пришла телеграмма, — сообщил тот, убирая убитую шашку и окидывая доску взглядом для следующего хода. Он понял, что правые и левые квадраты доски превратились в плацдармы для хойань. На первый взгляд эти «глазки» казались невинными, но Чжан Хуа усмотрел в них западню: хо йань(«движущееся око») — коронный прием Чжилиня. — В эту пятницу вас вызывают к Премьеру.

Чжилинь недовольно поморщился.

— Плохие новости, — буркнул он. — В телеграмме не указывается причина вызова и не говорится, кто еще будет присутствовать?

— Нет.

— Еще хуже. — Чжилинь оторвал глаза от доски и пристально посмотрел на своего помощника. — Друг мой, за этим кроются происки У Айпина.

— Боюсь, что это так.

Чжилинь снова взглянул на доску.

— Ты так и не сделал своего хода.

Но Чжан Хуа все смотрел на начальника.

— Ши Чжилинь, мне страшно. Этот человек пугает меня.

— Понятное дело, — ответил министр. — Но это даже хорошо, что ты боишься У Айпина. Значит, ты осознаешь всю глубину угрозы, таящейся в этом человеке для нас и для дела, которому мы отдали столько сил и времени. — Он доверительно улыбнулся. — Страх — это только человеческая эмоция, друг мой. Ее следует уважать, но не следует бояться. Только научившись понимать свои эмоции, можно научиться их использовать в своих интересах. Да, Чжан Хуа, даже использовать.

— Страх всегда парализует меня, — признался тот.

— Да брось ты! — возразил Чжилинь. — Будто мы с тобой не знаем, что такое настоящий страх! Страшно было, когда русский флот угрожал нам из Владивостока и Других более мелких портов. Этот флот да еще советские военные силы в Сибири — они дамокловым мечом висят над нашими головами с самого окончания Второй мировой войны.

Черные глаза старика, казалось, излучали силу, как раскаленная печь излучает тепло.

— А за последние три года дела еще более ухудшились. Около пятидесяти русских дивизий (семь из них — бронетанковые) вытянулись вдоль нашей северной границы. И со стороны Восточной Сибири, где мы наиболее уязвимы, они сосредоточили около сотни бомбардировщиков ТУ-22 и около ста пятидесяти ракет СС-20 с ядерными боеголовками. Бомбардировщики эти, известные у американцев под названием, которое буквально можно перевести как «Встречный огонь», имеют радиус действия до пяти тысяч миль и несут на борту ядерные заряды как в виде бомб, так и в виде ракет класса воздух-земля... Но это еще не самое скверное. Соединенные Штаты, в их безграничной мудрости, понастроили по всей Юго-Восточной Азии военных аэродромов и морских баз, от Камрана до Дананга. И теперь, когда они покинули Вьетнам, на этих базах обосновались русские. И оттуда они могут доставить ядерную боеголовку в любую точку региона. До недавних пор там дислоцировались только разведывательные самолеты, но теперь, как тебе самому известно, у нас имеются фотографии бомбардировщиков среднего радиуса действия ТУ-16 на взлетных полосах этих аэродромов. Это означает, что Советы теперь могут нанести удар не только с севера, но и с юга. Китай фактически оказался в кольце, а точнее сказать, в петле из военных баз. Кроме того, в случае эскалации военных действий на Среднем Востоке они могут держать под прицелом Малаккский пролив, по которому проходят нефтяные танкеры в Южно-Китайское море. Я уже не говорю о том, что русские могут посылать военные корабли и эсминцы в северную часть Индийского океана и имеют огромные резервные силы в виде Вьетнамской армии, где под ружьем находится около миллиона солдат.

Чжилинь распростер свои жилистые руки над столом с доской для игры в вэй ци.

—Вот о чем мы должны в первую очередь беспокоиться, Чжан Хуа. И до какой степени жалко выглядят все потуги У Айпина нагадить нам по сравнению с бронированным кулаком, которым постоянно грозит нам генерал Карпов!

— Мне бы вашу уверенность, товарищ министр!

«Ну что ж, бери мою уверенность и колоссальное давление, которое я постоянно ощущаю на себе, в придачу! — подумал Чжилинь. — Нет, мой друг, не думаю, что тебе было бы уютно на моем месте! Но чужое место всегда кажется более уютным, чем свое собственное. Такова человеческая природа!»

В глубине души Чжилинь сомневался, что обладает той уверенностью, которую ему приписывал его заместитель. Конечно, прежде ему удавалось отбивать атаки. Фактически, только он один из покрытых шрамами ветеранов и остался на политической сцене, потому что никогда не боялся вступить в бой с любым числом пусть даже самых хитрых оппонентов. Но У Айпин отличался от всех, с кем ему прежде приходилось сталкиваться, хотя бы уже потому, что он принадлежал к другому поколению бойцов. При одной мысли о том, что люди, подобные У Айпину, и есть те самые люди, которые определят будущее Китая, Чжилиня бросало в дрожь. До чего же непохож этот человек на подавляющее большинство молодых людей, с которыми ему приходилось контактировать! Взять хотя бы его собственную Школу Лесного Хозяйства или студентов соседнего университета...

Конечно, у него были причины бояться У Айпина. Пожалуй, во всем Пекине он был единственным человеком, который мог пустить под откос его Гонконговскую операцию. И дай ему малейший шанс, он это сделает.

Чжан Хуа взял белую раковину из мелкой миски, укрепленной сбоку стола, и поставил ее на пересечении в нижней части доски, дав возможность двигаться в двух направлениях одной из своих шашек, бывших под угрозой на соседнем пересечении.

— Чего тебе опасаться У Айпина, мой друг, — прокомментировал его ход Чжилинь, — если ты способен на такие четкие и отважные ходы?

— Это всего лишь вэй ци. -ответил Чжан Хуа. — Если мою шашку зажмут с четырех сторон, лишив «дыхания», я ее просто снимаю с доски. Но сам я жив по-прежнему.

«Вот в этом и заключается разница между нами, мой друг. — подумал про себя Чжилинь. — Ты не можешь переносить на жизнь стратегии, разрабатываемые тобой на доске. Твоя мысль не простирается дальше нее. И поэтому ты всего-навсего хороший игрок, а не Цзян».

Он взял черную шашку и уже собирался поставить ее на пересечение пятой и девятнадцатой линий, когда его шестое чувство уловило напряжение противника, и он понял, что Чжан Хуа тоже нацелился на это пересечение. И, хотя этот ход был ему выгоден (он мешал шести белым шашкам соединиться), он решил сыграть иначе.

Чжан Хуа мгновенно занял это пересечение, вздохнув с явным облегчением. — Но нам следует опасаться не столько генерала Карпова, — продолжил Чжилинь прерванную мысль, — сколько человека, который стоит за ним, — Юрия Лантина. Вот кто спит и видит, как подкосить Китай на международной арене! Устранив нас, русские сделали бы действительно значительный шаг к установлению своего господства над миром. Но наша атака на Лантина должна быть проведена по-умному. Мы должны выявить его уязвимое место и нанести свой удар, когда его внимание будет сосредоточено на чем-то другом.

Тут Чжилинь взял черную шашку и поставил ее на свободное пересечение седьмой и девятнадцатой линий, построив хо йань -«движущееся око» — и «перекрыв кислород» шести шашкам противника. Этого ему не удалось бы сделать, не займи Чжан Хуа пересечения пятой и девятнадцатой.

Такова жизнь, -думал Чжилинь. — Каждый день и каждый час несет с собой перемены, которые пугают большинство людей. Но именно в переменах заключается суть любой стратегии. Я научился пользоваться всем на свете. Атакой может быть даже отказ от хода, что я только что продемонстрировал.

Да, вэй ции жизнь неразделимы для тех, кто умеет это видеть. Кто достаточно смел, чтобы похитить у богов огонь. Как в свое время писал Лао-Цзы, Цзяна отличает экономичное использование человеческого материала. Для него нет никого, кому он не мог бы найти применения.

* * *

Джейк бежал вслед за тенями вниз по узкой, извивающейся улице. Он слышал крики волшебных птиц, доносящихся до него из таинственной тьмы. Эти крики превратились в голос матери, которая звала его на помощь. Он узнал хрипы, изменившие тембр ее голоса незадолго до смерти: на задней стенке гортани образовалась толстая пленка. Грязные разводы на ее потной шее. Талисман на груди, спрятанный в мешочек из мягкой замши. Его сила не спасла ее. Тени и свет играют на нем. Талисман почти прозрачен. Почти. Он цвета лаванды, как закатное небо. На его обратной стороне узор, напоминающий облака, на лицевой — лапы животного. Он холодный на ощупь.

Вслед за тенями вниз по улице, узкой и извивающейся. Она усыпана камнями и бумажными змейками. Они двигаются! Ползут и извиваются. Взмывают вверх, когда ветер подымается. Болтовня мартышек, прыгающих с ветки на ветку. Скалят свои мелкие зубы цвета слоновой кости, из которой делают фигурки мандаринов.

Болтовня сменяется смехом, легким и переливчатым. Силуэт девушки в жемчужно-сером просвете между тенями. Бежать за ней. Следовать за ней тенью на самый край земли, где волны разбиваются о подгнивший причал. Запах соли и фосфора. Рыбья чешуя. Потроха, высыхающие на солнце. Чайки кружатся. Кричат.

На палубе парома он теряет ее среди толпы. Тени сливаются с толпой и толкутся вместе с ней. Ощущение движения, толчков в спину и бока. Услышал ее смех и бросился в том направлении, расталкивая толпу. Опять мелькнула ее тень.

Сопротивление толпы постепенно ослабевает. Теперь он, можно сказать, продвигается вперед, хотя и медленно.

А вот и она стоит на носу парома, ее длинные волосы развеваются, губки приоткрыты, глаза сверкают. Нежная линия груди. Правая нога слегка выставлена вперед, с невинным кокетством демонстрируя стройную лодыжку и острый мысок на туфельке. Ее поза исполнена такой милой эротики, что он почувствовал сильное волнение.

И не только в паху, но и во всем теле. Желание захлестнуло его с головой. Член был как каменный и вздрагивал, когда в него вливались все новые и новые волны жизни.

Она стояла, непринужденно прислонившись спиной к поручню, слегка изогнув торс. Обнаженные загорелые руки. Груди. Глаза, манящие и обещающие.

Все это время он думал только о Марианне, и сейчас, приближаясь к ней, он чувствовал, что имя ее готово сорваться у него с языка.

Пульсирующая голубая жилка в трогательной впадинке на шее выдавала и ее волнение. Джейк притянул ее к себе, изнемогая от желания. Будто он всю жизнь стремился к ней, но никогда не обладал. Ее нежные губы, трепетный язык, извивающийся, ищущий...

Со стоном проваливаясь в бездну ее огня и нежности, он выкрикнул, наконец, ее имя:

— Блисс!

Сел в кровати, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная из воды.

— Блисс!

— Успокойся, Джейк. Я здесь.

Он зажмурился, когда она вытирала ему пот с лица, так ловко держа полотенце, словно ей часто приходилось ухаживать за больными.

— Теперь это делать легче, — сказала она, словно прочитав его мысли. — Часть бинтов уже сняли.

Он наблюдал за ней сквозь полуприкрытые веки. Блисс была евразийкой. Среди иностранцев она могла бы сойти за чистокровную китаянку, но кое-какие мелочи в ее внешности выдавали человеку проницательному се смешанное наследие. Кто-то из ее предков — бабка или дед, сейчас он не мог вспомнить точно — был родом из Австрии. Серые крапинки в ее черных глазах, волевые очертания подбородка, форма ушей — все это следы ее европейских корней.

Длинные и густые волосы убраны с чистого лба и заплетены сзади в толстую черную косу. Чуть раскосые большие глаза, высокие скулы, полные, чувственные губы. Он вздрогнул, увидев, как похожи они на губы девушки из его сна. Ощущение вины хлестнуло его по лицу, как кнутом.

— Нельзя ли мне попить, как ты думаешь?

Она отвернулась к столу, чтобы налить ему воду из графина, и он тем временем приложил ладонь к своей горящей щеке. Но тут его взгляд нескромно скользнул по линии ее шеи, и он покраснел еще гуще.

На ней была шелковая зеленая кофточка без рукавов и с глубоким вырезом, обнажавшим молочно-белую кожу ниже ключиц. Ее талия была перетянута синим кожаным поясом. Зеленоватая хлопчатобумажная юбка придавала ей необыкновенно свежий, подтянутый вид.

Судорожно глотая воду из стакана, который она ему подала, он все пытался увидеть в этой потрясающе красивой женщине ту девочку, с которой играл много лет назад. И снова чувство вины обожгло его, как укус ядовитой змеи.

Почему она вернулась? И почему именно теперь?

— Какой у нас сегодня день?

— Четверг, — ответила она, затем окинула его критическим взглядом, немного склонив головку. — Ты выглядишь явно лучше.

— Лучше, чем что?

Она засмеялась, обнажив свои беленькие зубки.

— Чем вчерашние оладьи.

Каждая черточка в ней заставляла его желать, чтобы она оба вернулись назад в его сон.

— Надо отсюда поскорее выбираться, — сказал он.

— Ты не голоден?

— Так бы и съел тебя всю, — признался он и, осознав эротический подтекст того, что сказал, опять покраснел. — То есть, очень голоден.

— Это знак того, что скоро твое желание сбудется. — Если до нее и дошла нечаянная двусмысленность его высказывания, то она не подала вида.

А, может, эта оговорка не такая уж нечаянная? -подумал он. — Фрейд посчитал бы ее закономерной.

—Я хочу прямо сейчас.

Блисс потянулась рукой к звонку и вызвала сестру.

— Я думаю, сначала тебе все же лучше поесть.

Джейк вздохнул. Больничные стены уже начинали на него давить. Он вспомнил свой дантайи снова ощутил в груди черную пустоту. Отчего так пусто на душе? Оттого, что он утратил свой дантайили оттого, что разлюбил Марианну? Может, Дэвид прав, и он теперь вообще никого любить не может?

Так что же с ним все-таки произошло на черных берегах Сумчун? Похоже, что он этого теперь и сам не знал. Похоже, хирург отсек пораженные ткани и запечатал навечно сумчунский эпизод в самых темных тайниках его души.

Марианна. С того самого дня, как он вернулся оттуда, между ними ни разу не было настоящего эмоционального контакта. Они целовались, занимались любовью и даже порой говорили друг другу ласковые слова. Но все они ничего не значили. Во рту своем он ощущал горький вкус пепла, и никак не мог избавиться от него. Во всяком случае, ты стал другим, -сказал Дэвид. Наверное, это же имела в виду и Марианна, когда шептала ему в темноте: «Джейк, чтобы это ни было, неужели ты думаешь, что я не смогу тебе помочь?»

Он ей тогда ничего не сказал. И потом не сказал тоже. Что он мог сказать, когда хирург отсек скальпелем все прочь и зашил рану! Что он отсек? Марианну. Прочь.

Прочь от Марианны.

Так в чем же суть? В реке Сумчун? А может, в Ничирене?

Марианна отдалилась, и он искал в себе ответ, почему так все произошло, но понимал, что все его попытки разобраться в своих чувствах только добавляли горечи в и без того горькую ситуацию. Где его жена? Что с ней случилось? На это он тоже должен найти ответ. Что она искала в Токио, в Доме Паломника? И кто ждал ее там? Ничирен?

Самое худшее в кошмарах то, что они порой сбываются.

* * *

Тьма вращалась вокруг нее, как школьный глобус вокруг металлической оси. Здесь, в замкнутом пространстве без окон, у нее было ощущение, словно она ослепла. Тьма была поистине беспросветной, она давила ей на глаза и на лоб. Какое-то время она чувствовала, что задыхается. Это когда она вдруг поняла, что ее обманули. Тогда ее паника достигла своего пика, и она заметалась в кромешной тьме, хватая воздух широко открытым ртом.

Позднее она немного успокоилась, начав разговаривать с собой вслух спокойно и рассудительно. Она услышала тихое гудение кондиционера, и ощущение, что она погребена заживо, прошло.

Чувство реальности вернулось, и она решила прибегнуть к помощи дыхательных упражнений, разработанных буддийской школой дзэн, которым ее обучил Джейк в первые годы их совместной жизни. Она сползла с деревянного стула на голый пол, приняла позу лотоса и первым делом начала изгонять из организма скопившийся углекислый газ, увеличивая крохотными дозами объем вдыхаемого и выдыхаемого воздуха.

Вернись в детство, -услышала она спокойный и уверенный голос Джейка. — Дитядышит глубоко, полной грудью. Вырастая, мы разучиваемся дышать правильно. Наше дыхание поверхностное, оно вентилирует только верхние секции наших легких. Надо осваивать заново технику дыхания, присущую ребенку. Вдыхай как можно глубже и затем выдыхай открытым ртом, прислушиваясь к звуку собственного дыхания, особенно в конце. Продолжай выдыхать воздух, даже когда тебе кажется, что выдыхать уже нечего — не бойся, не умрешь.

В последней фразе не было ничего смешного, потому что именно такое ощущение появлялось у Марианны в первое время, когда она пыталась дышать правильно. Потом научилась. Вот и сейчас это помогло: задышав полной грудью, она почувствовала себя увереннее.

Освободившись от спазм страха, она начала мыслить более рационально. Вспомнила страшный толчок и грохот, от которых стены ее темницы зашатались. По звуку это напоминало взрыв. Она точно помнила, как пол зашатался. Что же все-таки произошло?

Она ждала, что он вернется и все объяснит, но он все не приходил. Тьма. Безмолвие. Как в могиле.

Он — враг ее мужа. Как она могла ему поверить? Да очень даже просто. Он доказал ей правду своих слов одним потрясающе убедительным примером.

И в тот момент истины весь мир оказался перевернутым в ее глазах. Она уже не знала, где ее враги, а где друзья. Где Джейк? Что с ним сделали?

Месяц назад она бы усомнилась, что ей не все равно, что с ним. Они так отдалились друг от друга. Как краб — отшельник, он залез в свою непроницаемую для ее любви раковину, сквозь которую она не могла достучаться до него никоим образом. Пока не возненавидела его. Да, она стала думать, что ненавидит Джейка.

В этот страшный час она поняла, что любит его по-прежнему. Что бы ни произошло с ним тогда на севере, он не изменил своей сути. И она по-прежнему привязана к нему. Произнося свой обет супружеской верности, она в полной мере осознавала ту ответственность, которую на себя возлагала. В детстве ей казалось, что ей будет страшно принимать на себя эту ответственность. Но в день свадьбы она почувствовала, что приветствует ее всем сердцем.

И ничего, в сущности, не изменилось. В тот страшный час она поняла, что ненавидит лишь раковину, в которую он спрятался от нее, а не его самого.

— Джейк, где ты? — прошептала она в слепящую тьму. И вдруг почувствовала жуткое одиночество. Запустила руку под платье и извлекла замшевый мешочек. Дрожащими пальцами открыла его и вытрясла его содержимое себе на ладонь.

Жадеитовый амулет был теплым от жара ее собственного тела.

— Джейк, — опять прошептала она, сжимая его в ладони.

Зачем ей велели принести его сюда? Зачем он так нужен его врагам?

На эти вопросы у нее ответов не было. Только новые вопросы закопошились в глубине ее сознания. Когда же Ничирен придет и даст на них ответы, как обещал?

Где Ничирен?

* * *

Даниэла Александровна Воркута доставала бумаги из своего изящного дипломата, когда раздался вежливый стук в дверь. Единственная за всю долгую историю советской тайной полиции женщина-генерал покосилась на дверь. Ее офис находился на пятом этаже огромного здания неоклассического стиля, окрашенного в нерадующий глаз, какого-то грязного цвета, на площади Дзержинского, где размещался Комитет государственной безопасности. Пожалуй, ее комнатка вряд ли заслуживала громкого названия офиса, которым она его про себя величала: клетушка три на четыре метра с двумя окнами, сквозь которые можно было видеть обширную площадь и возвышающийся на ней памятник Феликсу Дзержинскому, польскому дворянину, который сразу же после свержения большевиками царя в 1917 году стал основателем и первым руководителем Советской тайной полиции. Сегодня его бронзовая статуя была призвана напоминать широким массам рабоче-крестьянского государства о революционном духе, для поддержания которого и была создана эта организация, но который давным-давно ушел в мерзлую землю, и ни один солдат даже не поднес руку к фуражке на его похоронах.

Кабинет генерала Воркуты был во многом похож на рабочие комнаты других высокопоставленных функционеров из ряда могущественной советской бюрократии: маленький, темный, скучный, заставленный тяжелой, невыразительной мебелью румынского или чехословацкого производства. Низкий облупившийся потолок, потемневший от табачного дыма, стоящего здесь коромыслом во время совещаний, допросов и долгих одиноких часов, посвященных хозяйкой кабинета разработке стратегических вопросов. За последние девять месяцев она отправляла по соответствующим каналам десятки заявок на новую мебель. Ей не отказывали, но и не торопились выполнять их. Она не отступала и с регулярностью часового механизма в начале каждого следующего месяца опять заполняла соответствующие бланки.

Даниэла Александровна потушила сигарету о металлическую пепельницу, полную окурков, украшавшую ее видавший виды рабочий стол темного дерева не больше, чем бородавка украшает человеческую кожу. День был серый, низкие облака мчались по небу, предвещая те самые обильные осадки, которые пообещали метеорологи. В этот ранний час в кабинете было темновато, и она зажгла только черную настольную лампу. Неяркий свет осветил стол, оставив в тени комнату и ее хозяйку, сидящую за столом.

— Войдите! — отозвалась Даниэла, и дверь открылась, пропустив курьера в военной форме. Четким шагом он приблизился и положил на стол небольшой кожаный дипломат.

— Это для вас, товарищ генерал. Только что прибыл, — доложил он, уставясь куда-то поверх ее головы.

Генерал Воркута расписалась в получении, подождала, когда курьер выйдет, затем маленьким бронзовым ключиком, бывшим среди других на длинной цепочке, прикрепленной к поясу, открыла дипломат. Там было всего четыре листа бумаги, исписанных какими-то каракулями. Она тотчас же узнала шифр, который сама когда-то придумала, работая в отделе, занимающемся дезинформацией. Разработала она его так, между делом, но потом сделала своим личным шифром.

Сердце ее екнуло. Это был последний доклад Медеи, которого она давно ждала. Но как только она собралась засесть и разобраться с этим донесением, как две тени скользнули в ее кабинет, заполнив собой его скромное пространство.

— Приветствую вас, товарищ генерал! — пророкотал низкий бас.

Даниэла улыбнулась и ответила на дружеское не по уставу приветствие, стараясь не обращать внимания на неприятный холодок под ложечкой.

Анатолий Давыдович Карпов закрыл за собой дверь. На мгновение его медвежья фигура заслонила стоявшего позади него человека, хотя тот и был выше него ростом.

Даниэла положила руку на стол, прикрывая четыре драгоценных листка. Генерал Карпов, начальник Первого главного управления, молча проследовал по голому, облупленному полу к единственному жесткому стула, который торчал похабным кукишем напротив рабочего стола Воркуты. Он был невысок ростом, но весьма импозантен: широкоплечий, с мощной грудью. Мышцы его так и выпирали из-под щегольского темно-синего костюма, украшенного орденскими планками, которыми он весьма гордился. Ему ни за что невозможно было дать его шестидесяти двух лет, и не только потому, что его густые прямые волосы были черны, как вороново крыло (благодаря краске, о чем хорошо знала Даниэла). У него было волевое лицо, высокий лоб, украшенный глубокими морщинами, и ясные карие глаза, изучающе смотревшие сквозь стекла очков в металлической оправе. Глаза проницательные и путающие. Но когда он улыбался, в них появлялась искренность, на которую Даниэла всегда откликалась. Сейчас она с удовольствием отметила, что его галстук был заколот булавкой с черным ониксом, которую она ему подарила на день рождения.

Ее взгляд упал на человека, которого привел с собой Карпов.

— Вы, конечно, знаете Юрия Васильевича Лантина, — представил Карпов своего спутника.

— Естественно, — осторожно ответила Даниэла. Лантин был членом Политбюро и ЦК Партии, одним из горстки людей, занимающих головокружительно высокую ступеньку в советской иерархии.

Даниэла хорошо знала своего шефа. Знала, что зазря он не приедет к ней из современного здания из стекла и бетона, расположенного за Московской кольцевой дорогой, где размещалась штаб-квартира Первого главного управления. Вид из окон его офиса на верхнем этаже куда более привлекателен, чем из ее замызганного оконца. И не случайно он привел с собой на площадь Дзержинского всесильного Лантина. Своего рода парад власти. Власти поистине безграничной. Она внутренне собралась, готовя себя к тому, что сейчас последует.

Карпов не торопясь зажег сигару, щелкнув своей знаменитой золотой зажигалкой. Зажигалка эта вовсе не была предметом пошлой буржуйской роскоши. Даниэла достаточно долго была знакома с Карповым, чтобы не знать ее историю.

Он был с Юрием Андроповым в Венгрии в 1956 году Жестко и решительно, как все в Комитете прекрасно знали, эти двое справились с невероятно сложной, взрывоопасной ситуацией, когда туда были введены части Советской Армии. И теперь, щелкая зажигалкой, Карпов каждый раз оживлял в своей душе память об Андропове.

— Я привел сюда товарища Лантина, потому что он интересуется некоторыми делами, находящимися в ведении вашего департамента, — сказал он, выпуская клубы ароматного дыма.

Затем он взглянул, поджав свои тонкие губы, на рдеющий кончик своей превосходной гаванской сигары. Он всегда называл департаментом отдел внешней разведки, которым руководила Даниэла, предпочитая никогда не употреблять слово «разведка» даже за толстыми стенами заведения, в котором они находились. Учитывая специфику дел, которыми она занималась, такие иносказания были вполне объяснимы.

— И особенно Ничиреном, — уточнил Лантин, заговорив в первый раз.

Даниэла внимательно взглянула на него, анализируя тон, которым он произнес эти два слова. Она всегда считала, что по тону голоса можно сказать о человеке очень много.

Лантин стоял, прислонившись спиной к противоположной стене, головой доставая до рамы стандартного портрета Ленина, повешенного туда то ли одним из ее предшественников на этом посту, то ли просто по распоряжению какого-нибудь кретина из хозчасти. Руки свободно заложены за спину, длинные ноги переплетены. На нем упомрачительный темно-серый костюм, рядом с которым даже элегантная одежда Карпова казалась стариковской и занюханной. Выражение лица беззаботное, словно он наблюдал за соревнованиями по гребле с берега Темзы.

Даниэле понравилось его лицо: продолговатое, немного мрачноватое. На вид ему было слегка за пятьдесят — весьма молодой возраст для его высокого поста. Но, может быть, он выглядел моложаво. Длинные волосы отливали металлическим блеском при свете лампы. На щеке родинка, делающая его еще более привлекательным. Прекрасная линия подбородка, безукоризненная линия тонких усиков, выразительные глубоко посаженные глаза. Только тонкие, несколько жесткие даже в состоянии покоя губы портили общее в высшей степени благоприятное впечатление от этого лица.

— Ничиреном руководит генерал Воркута, — объяснил ему Карпов, верный своей привычке доминировать в разговоре в любой компании. — Мне принадлежит идея использовать для наших целей таланты этого волка-одиночки. С его помощью, я полагал, мы сможем вовремя, так сказать, удалять гнойники, которые потенциально могли бы скомпрометировать нас в глазах международной общественности. — Даниэла бросила на него предостерегающий взгляд, но он невозмутимо продолжал: — По эффективности этот Ничирен превосходит даже болгар, и куда более надежен, чем любой из наших агентов-арабов.

Даниэла подвинула к нему по полированной поверхности стола свою неэстетично выглядевшую пепельницу.

— За короткий срок мы добились блестящих успехов, сотрудничая с ним, — сказала она эдаким сверхделовым тоном. — В Гане, Чаде и Анголе, в Ливане, Сирии и Египте, в Никарагуа и Гватемале. Мы засылали его в эти места с самыми щекотливыми заданиями: удалить, как удаляют больной зуб, некоторых зарвавшихся революционных лидеров, усиливая противостояние в стране, раздувая революционный пожар, подталкивая страны на новые стадии революционного преобразования общества, создавая в них то, что называется...

— Идеологической возгораемостью, — закончил за нее Лантин. — Кажется, так это назвал генерал Карпов в своем последнем отчете Центральному Комитету. Термин хорошо звучит. Мои коллеги его оценили. — Он слегка наклонил свою идеально причесанную голову. — Как и работу этого вашего необыкновенного агента.

Даниэла поняла, что сейчас надо быть особенно внимательной. Комплименты от имени «службы», как принято среди военных величать начальство, приходится выслушивать нечасто. Кроме того, если Политбюро хотело просто отметить ее за работу с Ничиреном, то Карпов уж конечно встрял бы между ней и высшим начальством в качестве ее мецената-покровителя. То, что он позволил Лантину придти с этим к ней в офис, это недобрый знак.

— Стараемся, — через силу улыбнулась она. — Спасибо, товарищ Лантин. Приятно слышать, что твою работу оценили в высших сферах. Но служба есть служба.

Карпов изучал темный конец своей сигары, украшенный столбиком пепла.

— Видите ли, товарищ генерал, среди наших сотрудников распространено мнение, что государственная власть сосредоточена в здешних коридорах, где порой услышишь вроде бы в шутку оброненную фразу: «Государство — это мы». — Он кивнул головой. — Что ж, в этих словах есть доля истины. — Он внимательно посмотрел ей прямо в глаза. — Но только доля.

Карпов наконец стряхнул пепел, с кончика сигары. Ему не надо было разъяснять ей, что Лантин представляет более могущественную силу, чем просто «служба». Истинную мощь Родины. Даниэла поняла это без всяких объяснений.

— Ваш агент, — сказал Лантин, — едва не самоликвидировался во время нападения на него. Причем, чуть ли не в своем собственном доме, — вот что особенно неприятно! — Он притронулся указательным пальцем к нижней кромке своих ухоженных усиков. — Тем более, что напал на него отряд, скомплектованный сотрудниками Куорри, а во главе его был небезызвестный Джейк Мэрок.

— Мэрок, Мэрок, — повторил за ним Карпов с такой тщательной артикуляцией, будто это имя было словом из языка, который он только что начал изучать.

Глядя в потолок, он сделал затяжку, потом медленно, колечками, выпустил дым.

— Ничирен положил всех пятерых членов этого отряда, — постаралась выгородить своего агента Даниэла.

— Но не Мэрока, — тон голоса Лантина стал более жестким, и Даниэла насторожилась, раздумывая, что бы это значило.

— Выведен из строя, но не уничтожен, — прибавил Карпов тоном, в котором тоже прозвучали обвиняющие нотки.

— В свете прежнего безупречного послужного списка вашего Ничирена я нахожу особенно огорчительным то, что он позволил этому отряду, прибывшему в Токио с явно враждебными намерениями, приблизиться к нему вплотную. Прямо у себя дома.

Даниэла чувствовала на себе взгляд Лантина, который почти просверлил дырку в ее щеке, и оторвала свой взгляд от Карпова. Она видела в его взгляде что-то странное, что-то явно неуместное для данной ситуации, но, так и не сумев понять его значения, отложила это в ячейку памяти, чтобы обдумать все это на досуге, решив пока не мутить и без того взбаламученные воды.

— Я полагал, что у него лучше налажена служба информации, — продолжал Лантин, уставившись на нее своими немигающими глазами. Даниэла подумала, а не носит ли он контактные линзы? Это могло бы хоть частично объяснить неподвижность его взгляда. — Его прошлые заслуги не снимают с него вины за разгильдяйство. Я считаю, товарищ Воркута, что вашего Ничирена пора подвергнуть некоторому испытанию.

Даниэла хотела возразить, но, вспомнив предостерегающий взгляд Карпова, прикусила язычок, удержав готовые сорваться неосторожные слова.

— Какого рода испытание вы предлагаете? — поинтересовалась она.

— Вполне конкретное, — ответил Лантин с некоторой томностью, которой Даниэла не могла не восхититься. — И времени много не займет, и будет вполне убедительным.

— Что же это? — в тон ему спросила Даниэла. Лантин оторвался от стены, заполняя комнату своей прямо-таки физически ощутимой аурой. Невозможно было невнимательно отнестись к тому, что он собирался сказать.

— Вот что вы сделаете, товарищ Воркута, — тихо произнес он. — Вы подошлете к нему других своих агентов. Пусть они держат его под наблюдением. Запишут кое-что на магнитофон и видеокассету, если вы полагаете, что это необходимо. Я хочу знать со всей определенностью, что он не утратил своего инстинкта убийцы. В случае положительного результата испытания передадите ему свой приказ ликвидировать Джейка Мэрока.

Сигара генерала Карпова потухла. Он раздавил ее в пепельнице, стоявшей на рабочем столе Даниэлы.

* * *

Цунь Три Клятвы смотрел на Абердинскую бухту. Он стоял на палубе своей большой джонки, прислонясь спиной к перильцам. За бортом плясали лохматые волны, низкое черное небо подобно савану висело над Южно-Китайским морем, — последствие недавнего шторма. Но не непогода его беспокоила.

В левой руке он держал листок прекрасной рисовой бумаги, аккуратно свернутый вчетверо. Но аккуратность пославшего это письмо не спасло его от пятен и терракотово-бурой грязи, осквернивших послание на его долгом пути до адресата.

На бумаге был иероглиф, состоящий из пяти вертикальных линий, написанный стилем, характерным для северных провинций, выходцев из которых здесь, на юге, называют «хакка».Но это писал не хакка. Огромная лапища Цуня Три Клятвы сжалась в кулак, сминая тонкий листок. Сердце в груди забилось сильнее, разгоняя по жилам кровь.

Сердце Дракона — вот как они называли его тогда. В этих словах был особый смысл, глубину которого мог постичь только посвященный.

Значит, началось, -подумал он. Но, возможно, уже поздно.

Сердце Дракона — вот как было озаглавлено закодированное послание. И именно эти слова произвели гальванизирующий эффект на Цуня Три Клятвы. Именно побуждаемый ими, он с должной поспешностью послал Сынка Номер Один за Верзилой Суном. По протоколу, подобная честь полагалась персоне уровня Верзилы Суна.

Прыгающие на волнах огоньки, рассыпанные по гавани, не занимали Цуня Три Клятвы. Его мысли вновь и вновь возвращались к обещанию, которое он дал во времена давно прошедшие.

Сердце Дракона. Его вызов на последний акт драмы можно считать состоявшимся в тот момент, когда Сынок Номер Два поднялся на борт, держа в руке запечатанную красным сургучом металлическую трубку, в которой притаился, как гремучая змея, свернутый вчетверо листок рисовой бумаги. Или, возможно, — этот вызов фактически начался, когда эта трубка заливалась сургучом с обеих сторон так далеко отсюда.

Он пожал плечами. Чему быть, того не миновать. Ну, это он может повторять про себя до тех пор, как небесные драконы настолько обленятся, что перестанут просыпаться и посылать на землю дождь и гром, сражаясь друг с дружкой. По правде говоря, это будет бесплодная победа.

Семья, семья, -думал Цунь Три Клятвы. — Жизнь — ничто без семьи.

В этот момент он услышал негромкие звуки за спиной и почувствовал незначительное покачивание джонки. Потом опять тишина, нарушаемая только плеском волн прибоя. Его глаза остановились на том, что он сжимал в кулаке. Пальцы левой руки будто налились невероятной силой. Как огнем горят от слов, начертанных на бумаге.

Духом Белого Тигра клянусь, что выполню, что положено, чтя взятые обязательства!Он судорожно порвал пополам бумагу — слишком деликатный материал, чтобы хранить слова, которые, возможно, могли бы изменить мир. В волны их, и пусть плывут, как пятна лунного света, пока их не поглотит бездна Южно-Китайского моря. Тем не менее, они останутся в его сознании, будто выгравированные на нем. Он сделал три глубоких вдоха и медленно отвернулся от воды. Скоро ему надо отправляться в путь, чтобы быть на месте в назначенное время. Никто, даже Сынок Номер Один, не знал, с кем он встречался в запутанном лабиринте протоков вверх по реке.

Сун Бо-хань, известный уже довольно долгое время только под именем Верзила Сун, полученным им от триады, стоял в лунном сиянии. Его массивная, напоминающая формой гигантскую грушу фигура вырисовывалась четким силуэтом — широкий в бедрах, почти без шеи и с такими кривыми ногами, что они бы выглядели комично у любого другого человека. Но только не у Верзилы Суна. Он был «489», то есть руководителем, тройки 14 К.

Пройдя по поскрипывающей под его шагами палубе, он повернулся и смачно сплюнул через борт джонки.

— В субботу состоится гонка «Дракон», — сообщил он. — Мой брат говорит, мол, ставь на лодку Т.И. Чуна. А я говорю ему, мол, нет. Мы выиграем, если поставим на лодку Цуня Три Клятвы. — Он стоял напротив собеседника, внимательно следя за выражением его лица, заботливо пряча собственные эмоции под совершенно непроницаемой маской. — Может, сходить к букмекеру и посоветоваться, как мне лучше распорядиться моими в поте лица заработанными таэлями[13]. Как никак, лодка Чуна выиграла в прошлом году.

Цунь Три Клятвы и глазом не моргнул.

— Клянусь Небесным Драконом, загребной Т.И. Чуна победил жульнически! В это раз я твердо наказал своим людям не пускать их вперед себя ни при каких обстоятельствах.

— Это звучит совокупляюще серьезно, — заметил Верзила Сун, присаживаясь на свернутый канат. — Вы двое беретесь за дело с таким жаром, что от вас может не остаться ни косточки, чтобы поживиться другим тай-пэнями[14].

— Я думаю, ты преувеличиваешь, — сказал Цунь Три Клятвы. Он закончил набивать свою трубку, выточенную из слоновой кости, и, поднеся к ней зажженную спичку, раскурил. Сделал несколько быстрых затяжек, прежде чем продолжить. — Междоусобицы в наших краях — это образ жизни. До некоторой степени они стимулируют экономику.

Он произнес это очень осторожно, потому что слишком много эмоций скрывалось за этими словами. Междоусобицы между торговыми фирмами — это одно дело: они действительно были частью образа жизни в Гонконге. Но его отношения с Т.И. Чуном — это иное дело. Слишком много личного примешивалось к деловой конкуренции. Слишком ужасного, чтобы даже просто думать об этом.

Верзила Сун проворчал:

— Ты приобретаешь танкеры Доннели и Туна, а Т.И. Чун — «Южнокитайскую электронику». Хотелось бы мне знать, сколько денег он вбухал в то, чтобы блокировать твои торговые сделки. Сколько денег потратил ты, чтобы блокировать его? Ведь должен быть предел возможностям даже для тай-пэнейвашего с Чуном калибра! В какой-то момент ваша резервная наличность может оказаться в опасно малом количестве. Транжирить ее в наших водах, ставших за последнее время особенно опасными из-за этих нечистотами питающихся коммунистов — значит накликать несчастье. Ну а акулы, ходящие кругами вокруг, делают положение вообще смертельно опасным.

— Ты имеешь в виду акул типа «Маттиаса и Кинга», «Сойер и сыновья», «Тихоокеанский союз пяти звезд»? — Цунь Три Клятвы вынул трубку изо рта.

Он был очень доволен, что разговор ушел в сторону от опасной темы, связанной с Т.И. Чуном.

— Совокуплялся я извращенным способом с этими вонючими иностранцами! — Верзила Сун даже сплюнул. — Но как собаку тянет испражняться обязательно посередине дороги, так и тебе не избежать столкновения с двумя последними. Ну а что касается «Маттиаса и Кинга», то здесь дело попроще.

Цунь Три Клятвы ничего не сказал.

— До меня дошли кое-какие слухи, — осторожно заметил Верзила Сун.

«Интересно, сколько кантонец потребует за свою информацию?» — подумал Цунь Три Клятвы, наклоняясь и шаря рукой в темноте среди свернутых канатов.

— Хочешь выпить? — осведомился он, доставая бутылку «Джонни Уокера».

— Не откажусь. Во рту, как в пустыне Сахара, от этой совокупляющейся погоды! — изрек Верзила Сун, принимая бутылку и прикладываясь к горлышку по-матросски.

Затем вернул ее хозяину и с должным почтением наблюдал, как тот тоже сделал пару глотков, держа бутылку вверх дном.

Соблюдая все необходимые в таких случаях приличия, Верзила Сун продолжил:

— У меня есть троюродный брат, который не входит в мою триаду. Он служил капитаном на одном из торговых кораблей. Недавно он приходил ко мне со своей проблемой. Вот она в чем состоит: сущим наказанием во время его рейсов стали кражи. Не то, чтобы по-крупному воровали, но достаточно для того, чтобы встревожить его хозяев. Они заявили, что будут вычитать у него из жалования стоимость похищенного. Мой троюродный брат уверяет меня, что сделал все возможное, чтобы подловить вора или воров, но все безрезультатно. Вот он и пришел ко мне. — Верзила Сун засмеялся неприятным, лающим смехом и закончил. — И я сказал ему, что помогу, хотя дело это явно лежит вне сферы моей компетенции.

Цунь Три Клятвы выжидающе посмотрел на собеседника, но когда тот ничего не прибавил к своей истории, заговорил сам, постукивая трубкой о поручень, чтобы выбить из нее остатки табака.

— Ох уже эти слухи! Порой платишь за них весьма высокую цену, а потом, при свете дня, оказывается, что они ничего не строят. — Он продул мундштук трубки. — Надо быть очень осмотрительным, когда имеешь дело со слухами.

Верзила Сун сочувственно закивал.

— Да, от слухов, полученных не из авторитетного источника, не больше пользы, чем от совокупляющихся крыс на корабле. Я и сам не отдам за пустые слухи ни медяка. Первым делом я взвешиваю, насколько авторитетен источник. И друзьям своим всегда советую поступать так же. Это для меня закон.

— Я думаю, пришла пора еще немного дерябнуть, — сказал Цунь Три Клятвы.

Когда они закончили очередной раунд, Верзила Сун наконец сообщил:

— Я слыхал, что Маттиас и Кинг покидают Гонконг, возможно, же этой осенью.

— Покидают Гонконг? — Новость чрезвычайно заинтересовала Цуня Три Клятвы, но он притворился безразличным. — Да это просто смешно!

— Возможно. Тебе и мне. Но не гвай-ло![15] Вероятно, тай-пэниэтих фирм так напутаны нашим светлым коммунистическим будущим, что, несмотря на уверения правительства КНР о пятидесятилетней отсрочке, полагают, что лучше смыться, пока не поздно.

— Их уход вызовет значительную нестабильность. Их вклады в банках окажутся под угрозой. Только подумай, что станется с индексом Ханг Сента! Клянусь духом Белого Тигра, рынок отреагирует на это как воды пруда на камень, брошенный в него. Осень 1983 года опять повторится.

Верзила Суй кивнул.

— Ханг Сенг[16] упал на двести пунктов за десять дней, когда коммунисты начали свою кампанию запугивания нас нашим будущим. Потом он слегка оправился, но что если гвай-лознают то, чего мы не знаем? Такое возможно, как ты думаешь? Лично я за свои шестьдесят семь лет усвоил, как самый главный урок, что всякое возможно. Что если эти совокупляющиеся коммунисты нарушат слово? Что если они заявятся сюда до 2047 года? Что тогда будет с нами?

Цунь Три Клятвы задумался над последним вопросом. Его старший сын скоро отбудет в Америку для получения приличного образования. И чтобы получить свою зеленую карточку[17] — один из заборов, которым Цунь Три Клятвы думал отгородиться от коммунистических властей. Он спросил у кантонца название корабля его троюродного брата и посчитал, что 6н выиграл от этой бартерной сделки. Переждав, когда мимо их джонки — одного из домов плавучего города хакка -пройдет шумный катер для перевозки пассажиров, который здесь называют «валла-валла»,он подытожил:

— Если то, что ты слышал, правда, то нам следует подготовиться, уменьшая свои вклады.

— Но постепенно, — добавил Верзила Сун. — Слишком поспешные действия вызовут панику на бирже, и все начнут распродавать акции. — Он закурил сигарету и выбросил спичку за борт. — Кроме того, мы еще будем свидетелями драчки между компанией «Сойер и сыновья» и «Тихоокеанским союзом пяти звезд». — Он говорил о двух наиболее могущественных западных фирмах, уступающих по влиянию только Маттиасу и Кингу. — Ты знаешь не хуже меня, что в новых условиях «Пять звезд» не преминет нанести удар по Сойеру. Пять лет назад они пытались сделать ему подсечку через фиктивную корпорацию. Старик едва отбился от них тогда.

Мне ли об этом не знать, -подумал Цунь Три Клятвы.

— Кто знает, сможет ли он выдержать их натиск теперь? Лично я думаю, что его положение очень уязвимо.

Цунь Три Клятвы посмотрел на собеседника скучающими глазами, почти зевая. Но это сообщение явно заставило забиться его сердце.

— Да? Как так? — спросил он будто между прочим.

— Акции совместных предприятий, — сказал Верзила Сун многозначительным тоном. — Новые Территории[18] уже фактически в кармане у «Пяти звезд», а сейчас они собираются наложить лапу на прилегающую зону, борьба за которую идет уже в течение семи месяцев. Не надо обладать всеведением и молниями Будды, чтобы предсказать, что и остальные совместные предприятия Сойера будут скушаны, если его конкурент будет и впредь делать правильные ходы.

Цунь Три Клятвы скрестил руки на груди и закрыл глаза, привалившись спиной к деревянной обшивке капитанской рубки. Вид у него был совсем сонный. Да, будет о чем подумать сегодня ночью!

— Но все это не суть важно, — сказал Верзила Сун. — Интересно, конечно. А ми туо фо.Спаси и сохрани, милостивый Будда. Я полагаю, что за мной посылали не для того, чтобы обсуждать все это. Верно?

— Верно. — Цунь Три Клятвы смотрел на море. Черный, как сажа, танкер, бороздил серебряную гладь Южно-Китайского моря, прокладывая себе путь, возможно, в Японию. Лунная дорожка уходила вдаль, как заброшенное шоссе. — Я получил послание от Источника.

— Но мы еще не готовы, — заметил Верзила Сун.

— Кроме того, я слышал, что следующая встреча отложена на неделю, — прибавил Цунь Три Клятвы, очевидно, думая уже о другом.

— Плохо, — сказал руководитель тройки, поднимаясь с канатов, на которых сидел, и закидывая руки за голову. — Надо составлять новые планы, давать новые обязательства.

— Согласен, все это неприятно. Но, боюсь, неизбежно.

— Тем более для 14 К. Совокупляюще скверно иметь дело с шанхайцами, чиу-чао и прочими дохлыми гиенами. Лян тамадэ!Может, меня и через обруч прыгать заставят? Мне с самого начала та идея казалась безумием.

— Ты считаешь, что желать для себя будущего — безумие? — Глаза Цуня Три Клятв сверкнули. — Ты думаешь, я способен увлечься бредовой идеей?

— Нет, конечно, но...

— Мы должны доверять, Сун Бо-хань! — сказал Цунь Три Клятвы, употребив настоящее имя «489-го». — Если мы хотим иметь будущее, мы должны доверять Источнику. Это единственное, что способно сплотить нас, снова сделать единым целым. Ты уже имел случай убедиться в могуществе этой силы. Неужели ты повернешься к ней спиной на этот раз?

Верзила Сун отвернулся и сплюнул за борт.

— Так на кого мне ставить в воскресенье? — вместо ответа спросил он.

— Моя лодка выиграет гонку.

Верзила Сун смотрел на воду, раздумывая, а не поставить ли ему заодно и на Т.И. Чуна. На всякий пожарный.

Когда хлопнула дверца машины, на которой Сынок Номер Один отвозил кантонца домой, Цунь Три Клятвы неуклюже привалился к поручню и потер ногу. Судя по тому, как болела рана, погода менялась.

Он думал о Верзиле Суне. Пытаться удержать их всех вместе — это все равно, что пытаться связать четыре ветра. Особенно теперь. Этот союз ненадежен, как соломенный домик. Сердце Дракона! Как дунет разок, так и не останется ничего от домика. Очень даже просто. Но клянусь Восемью Бессмертными Пьяницами, это не должно случиться.

С трудом перенеся ногу через поручень, он спустился по веревочной лестнице на моторку, которую Сынок Номер Шесть всегда держал привязанной к борту джонки. В тени, подальше от глаз людских. Особенно от глаз Верзилы Суна.

Надо торопиться. -подумал Цунь Три Клятвы. — Времени просто в обрез и можно опоздать на встречу.

* * *

— Где он?

— Кто?

Дэвид Оу смотрел, как добровольная сиделка возится с постелью. Кто-то научил ее даже заправлять уголки по больничному.

— Я проверял в регистратуре: его и не выписывали, и в другую палату не переводили. — Он встретился глазами с Блисс. — Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. О Джейке Мэроке.

— Его здесь нет. — Блисс одарила его ослепительной улыбкой.

— Это я знаю. И одежды его в шкафу тоже нет. Но куда он подевался? Вот в чем вопрос.

...Джейк наконец проснулся.

— ПРОПАЛА ИМПЕРАТОРСКАЯ ПЕЧАТЬ ФУ[19], — сообщила она ему тотчас же.

— ПРОПАЛА? — удивился Джейк. — КАК ТАК ПРОПАЛА?

— ЕЕ НЕТ У ТЕБЯ ДОМА, — пояснила она. — МАРИАННА ВЗЯЛА ЕЕ.

— НО ЗАЧЕМ?

На этот вопрос Блисс не могла ответить. Поэтому она и пришла в больницу. Фу была важнее человеческой жизни, даже жизни Джейка.

То, что фу хранилась в его семье, для нее секретом не было. Джейк давал ей поиграть ею, когда они были детьми. Этот амулет и тогда был дорог ему, но по другим причинам.

— ТЫ ДОЛЖЕН ВЕРНУТЬ ЕЕ, — сказала она. Он посмотрел на нее испытующим взглядом.

— ЗНАЧИТ, ВОТ ЗАЧЕМ ТЫ ВЕРНУЛАСЬ!

— ОНА СЕЙЧАС В ЯПОНИИ. В ТОСИМА-КУ.

— ЭТО ТЕРРИТОРИЯ ЯКУДЗЫ.

— И НИЧИРЕНА ТОЖЕ.

— ПОЧЕМУ БЫ ТЕБЕ НЕ СКАЗАТЬ МНЕ, КТО ТЫ? — предложил он.

— ТЫ ПРЕКРАСНО ЗНАЕШЬ, КТО Я.

— Я ХОЧУ ЗНАТЬ, КЕМ ТЫ СТАЛА.

Она засмеялась, пожалуй, в порядке самозащиты.

— Я БЛИСС. И ТОЛЬКО БЛИСС. — Он покачал головою.

— Я ЗНАЮ ОДНУ МАЛЕНЬКУЮ ДЕВОЧКУ С ТАКИМ ИМЕНЕМ.

— ЕСЛИ ТВОЯ ПАМЯТЬ ТЕБЯ НЕ ПОДВОДИТ, ДЖЕЙК, ТО ТЫ ЗНАЕШЬ МЕНЯ.

— БЛИСС...

— А ПОКА ТЫ ДОЛЖЕН ПРОСТО ПОВЕРИТЬ, ЧТО Я СЕЙЧАС ДРУГ. ИНАЧЕ КАК БЫ Я УЗНАЛА ПРО ФУ?

— ЕСЛИ НИЧИРЕН ЗНАЕТ О НЕЙ, ЕСЛИ ОНА У НЕГО СЕЙЧАС...

— ИМЕННО ПОЭТОМУ ТЫ И ДОЛЖЕН ВЕРНУТЬСЯ В ЯПОНИЮ. ПРЯМО СЕЙЧАС.

— А КАК ЖЕ ДЭВИД ОУ?

— ПРЕДОСТАВЬ МНЕ УЛАДИТЬ ТВОИ ДЕЛА ЗДЕСЬ. Он испытующе посмотрел ей в глаза, и Блисс поняла, что он колеблется, не зная, доверять ей или нет.

— ЧТО ТЕБЕ ТЕРЯТЬ? — ответила она на его взгляд...

— Я сказала тебе все, что знаю, — ответила Блисс Дэвиду.

— Ты мне ничего не сказала.

— Кое-что ты уже знаешь сам. Например, то, что мы с Джейком вместе росли. Мы друзья детства.

— И поэтому ты вернулась. И больше ничего.

— И еще кое-что могу сказать, кое-что весьма грустное, — продолжала Блисс очень серьезно. — Смерть и болезнь до некоторой степени ломают барьеры времени. Они также дают нам понять, что мы смертны. Но жизнь вечна. Так же, как и дружба. Жаль, что только трагедия заставляет нас увидеть это.

— Надеюсь, ты извинишь мою подозрительность, — сказал Дэвид, закуривая сигарету. — Родился таким. Блисс улыбнулась.

— Я не сержусь.

— Значит ты не знаешь, куда Джейк отправился?

Он будто щелкнул переключателем, и теперь другая бобина начала вращаться уже с другой скоростью.

— Я пришла незадолго до тебя. — Блисс развела руками. — И вот что я обнаружила.

Она указала на пустую постель.

Так что опрос добровольной сиделки не дал Дэвиду ровным счетом ничего. Проходя мимо ординаторской, он прощупал всех медсестер, но никто из них не заметил, чтобы Джейк даже выходил из комнаты, тем более покидал больницу. Одна из них сразу же позвонила лечащему врачу, чтобы поставить его в известность.

Ничего. Как будто Джейк сгинул с лица земли. Выйдя снова в коридор, Дэвид обернулся и увидел, что Блисс вышла из опустевшей комнаты Джейка. Она улыбнулась ему, пожимая плечами.

* * *

Он включил мощный радиопередатчик, работающий также на прием. На корпусе загорелась лампочка: он вышел в эфир, и сигналы понеслись, обтекая выпуклость земного шара. Потрескивания и шипение в наушниках, когда он крутил ручку настройки. Затем он начал сложную процедуру выяснения, каков пароль на этот час, день, месяц и год. Терпеливо ждал, пока не услышал набор цифр, выданный в ответ на его запрос. Есть связь.

— Ничирен, ты обеспечил надежную охрану Марианне Мэрок? — сразу же перешел к делу Источник.

— Да.

— И где она?

— Пока в Токио.

— Надо немедленно вывезти ее оттуда. Но осторожно! Слишком велика опасность утечки информации в таком огромном городе. Как бы кто-нибудь не увидел, как ты ее возишь с места на место.

— Я знаю, куда ее определить.

— Хорошо, позаботься об этом. — Треск радиопомех. — ...порядке?

— Повторите еще раз. Я не расслышал ничего.

— С ней все в порядке?

— Полагаю, что да.

— Ты с ней разговаривал?

— Я с ней особенно не общаюсь.

— По какой причине, если не секрет? Ничирен колебался, и Источник это мгновенно заметил.

— Ничего личного не должно быть в ваших отношениях.

— Это невозможно. Она его жена.

— Ну и что из этого? Дисциплину невозможно подогнать под свои причуды. Она или есть или ее нет. — За сим последовала пауза, во время которой Ничирен успел заметить, что пот струйками стекает по его шее. — Итак, что ты чувствуешь по отношению к ней? И не лги: я сразу замечу.

— Кизан мертв. И ее муж тому причина. Я видеть ее не могу, не то что находиться с ней в одной комнате.

— Тем больший резон делать именно это, и как можно в больших дозах. — В тоне не было упрека. Поэтому Ничирен никогда не лгал Источнику. — Будь с ней рядом до тех пор, пока не почувствуешь, что твоя неприязнь к ней покидает тебя. Тебя ведь учили ничего не чувствовать, кроме вкуса игры, когда ты сидишь за доской для вэй ци.Здесь то же самое. Думай только об игре.

Усагигойа, что в переводе с японского значит «кроличья нора», находилась в двух кварталах от Иасукуни-дори. Это была крошечная, вполне соответствующая своему названию, квартирка, выходившая окнами на реку Сумида как раз в том месте, где через нее был перекинут мост Риогоку-баси.

Это было надежное убежище Камисаки, и, кроме нее, во всем мире о его существовании знал один Ничирен.

Камисака была — во всяком случае, по мнению Ничирена — девушкой, в которой самым причудливым образом смешалась застенчивость и агрессивность. Она сопротивлялась несколько месяцев, прежде чем сдаться. Даже тогда, когда вела его в первый раз по лестнице, ведущей к двери в свою квартиру, она колебалась. Не выпуская ключа из руки, первой переступила порог и затем, повернувшись к нему, поклонилась, как положено хозяйке, и церемонно пригласила войти внутрь.

Конечно, на свои скромные средства она не могла бы снимать даже эту усагигойу.И о том, чтобы пойти к отцу и попросить денег у него, тоже не могло быть и речи: именно для того, чтобы избавиться от его деспотического режима, ей, главным образом, и понадобилось убежище. Кроме того, он бы подверг ее многочасовому допросу с пристрастием, пытаясь выяснить, зачем и для чего это ей все понадобилось.

Камисака была умной женщиной, хотя ей и было всего девятнадцать лет. Она пошла прямо к своему старшему брату, преуспевающему адвокату. Не задавая лишних вопросов, он дал ей требуемую сумму денег с условием, что она будет помогать ему в его конторе три дня в неделю, пока не кончит колледж: у него вечно не хватало рабочих рук. Теперь ей оставался всего один год рабства. На сопряженные с этим трудности она не жаловалась.

Следующим делом — после того, как она привыкла к присутствию другого человеческого существа в своем убежище, — было приготовить для Ничирена зеленый чай. Она освоила это искусство очень рано, наблюдая, как это делает ее мать. И сразу почувствовала себя в чайном церемониале, как рыбка в прозрачных водах пруда.

Приготовление чая давало ей огромную радость: орудуя камышовым веничком, она ощущала невероятный покой на душе. А когда Ничирен был рядом, то и подавно. Его окутывал покров таинственности: старше ее на двадцать лет, очень богатый — это было очевидно по тому, с каким вкусом он одевался и с каким шиком тратил деньги — но, главное, обладающий аристократическими манерами и внешностью. Порой она чувствовала себя безнадежно буржуазной в его присутствии, пожалуй, как купеческая дочь могла бы чувствовать себя рядом с самураем в XVIII веке. Но когда она готовила чай, вопросы денег и классовых различий исчезали. Оставалось лишь ощущение их взаимной причастности к разработанной в деталях, утонченной культурной традиции.

С другой стороны, она чувствовала к нему безумное физическое влечение. Прикосновение его мускулистого тела к ее гладкой как шелк и такой же нежной коже было как бальзам для ее измученных нервов. Неприятное ощущение в нижней части живота, которое пекло ее изнутри, как знойное солнце пустыни, когда она склонялась в раболепном поклоне перед диктатом отца, смягчалось, когда это солнце закрывало облако в лице ее возлюбленного.

Хотя с недавних пор она считалась помолвленной с неким господином, в постели она не была ни с кем, кроме Ничирена. Своего проектируемого мужа она не сама выбирала, а был он, скорее, очередным продуктом отцовской диктатуры. Ее замужество он рассматривал как возможность породниться с другим влиятельным семейством. Кейбацу, -сказал отец в ответ на ее протесты, — усилит обе наши семьи. Для всех нас твой брак с Сизуки-сан будет выгоден". В качестве крайнего средства Камисака пыталась закатывать истерики, но мать скоро положила им конец, отведя ее в сторону и сказав, что никакой культурной и воспитанной девушке и в голову не придет вести себя так по отношению к отцу и будущему супругу.

Теперь Камисаке уже не надо было опасаться своего замужества. Страшная смерть Сизуки-сан под колесами поезда метрополитена, произошедшая на прошлой неделе, повергла все семейство в траур. Камисака в глубине души благословляла свою карму, молясь духам предков, которых она многократно до этого беспокоила своими просьбами избавить ее от постылого.

Токийские сумерки. Огни неоновой рекламы отгоняют подкрадывающуюся темноту, высветляя нижнюю часть неба, окрашивая ее во все оттенки розово-жемчужного, которые можно увидеть внутри раковины.

Когда Ничирен бывал у нее, как сейчас, она зажигала только ту лампу, что стояла на столике у кровати. Ее неяркий свет с трудом пробивался сквозь цветную бумагу абажура, излучая таинственное сияние, согревающее их обоих. Но когда она бывала здесь одна, она включала все лампы в квартире, но все равно ощущение неуютности и холода не проходило.

Дело в том, что в последнее время Камисаку порой путали ее собственные чувства. В колледже, даже на контрольных работах, она часто ловила себя на том, что думает о Ничирене. Как вьюнок он, казалось, обвился вокруг ее сердца. Без него она чувствовала себя не то чтобы безжизненной, но какой-то потерянной и тупой.

Но это касалось только ее одной. Она знала, что не должна делиться этими новыми для себя ощущениями ни с ним, ни с кем бы то ни было. Поэтому с такой дрожью услышала она новость.

— Камисака-сан, — сказал он тихо. — Я должен уехать. И, возможно, надолго.

Сердце ее замерло в груди и язык присох к гортани. Он и раньше частенько исчезал по своим таинственным делам. Но это некоторым образом прибавляло ему шарма в ее глазах, поскольку давало толчок ее романтическим фантазиям о том, чем он занимался во время своих отлучек. Наверно, совершал какие-то героические подвиги: сеял разумное, выправлял кривду или делал еще что-нибудь в этом духе, что она не могла в глубине души не оценивать как глупые бредни. Тем не менее, они заставляли ее любить его еще больше, когда он возвращался.

Но теперь, глядя прямо в его необыкновенные глаза, Камисака чувствовала, что эта поездка будет отличаться от предыдущих. Каким-то таинственным образом ей все-таки удалось проникнуть сквозь металлические напластования лжи, которыми он себя окутал. Она поняла, что его «надолго» может оказаться «навсегда».

Она ощутила, как жилка затрепетала у нее на шее, и чувства в ней так всколыхнулись, что даже подступила тошнота к горлу. С трудом ей удалось подавить непреодолимое желание вытаращить глаза, как испуганное животное.

Ей хотелось зажмуриться и совершить что-нибудь безумное: разрыдаться у его ног или вцепиться ему ногтями в лицо. Она, конечно, ничего такого не сделала, помня слова матери, что подобное поведение недостойно культурной и воспитанной девушки, которой она, безусловно, являлась.

Вместо этого она только наклонила голову и прошептала:

— Желаю тебе доброго пути.

Ничирен смотрел на нее, не отрываясь.

— Камисака-сан...

Во время паузы, которая затем последовала, он слышал печальные гудки баржи на реке Сумида, перекрывающие обычный шум дорожного движения в этот вечерний час пик. От этих звуков Ничирену стало грустно. Почему-то вспомнилась деревня, в которой он вырос.

— Скажи мне что-нибудь, Камисака-сан...

Она покачала головой. Каскад длинных, густых волос упал на лицо и грудь.

— Но я должен...

Она остановила его, прижав тонкий, длинный палец к своим губам. Молча приблизилась и села рядом с ним на кровать. Прижавшись к нему своим горячим телом, она почувствовала собственную кожу как нечто, мешающее свободному развитию охватывающего их обоих желания.

Заскорузлые руки Ничирена медленно поднялись, задержавшись на ее плечах. Затем он так же медленно опустил их, стаскивая с ее плеч кимоно.

Скользнув губами по ее губам, он прильнул к впадинке у нее на шее, потом спустился ниже, касаясь языком ее обнаженной груди. Соски ее были маленькие, но изумительно отзывчивые на прикосновение. Нежно трогая их кончиком языка, он заставил их вырасти до размера ногтя.

Камисака застонала. Веки закрытых глаз трепетали, лебединая шея изгибалась, пылающая плоть блестела в приглушенном свете настольной лампы. Когда Ничирен стал спускаться ниже, ее глаза открылись. Она любила наблюдать за Ничиреном, когда он занимался с ней любовью. Ее собственное наслаждение, казалось, обострялось, когда она видела игру его мускулов. Вид его обнаженного тела всегда возбуждал ее до такой степени, что она начинала пылать, только увидев, как он раздевается, входит под душ или даже бреется.

Камисака вообще любила смотреть на мужское тело, не только на его тело. В колледже она заглядывалась на одетых в трусы и майку мужчин-атлетов в гимнастическом зале и на стадионе. Ей больше нравились гладкие, продолговатые мышцы, как у сэнсеевбоевых искусств и бегунов, нежели рельефная мускулатура борцов и культуристов. Камисака часто видела изображения последних в журналах и альбомах своих подружек: многие из них собирали цветные фотографии накаченных мужиков, на которых они были запечатлены в живописных, полных самолюбования, как у павлина с распущенным хвостом, позах. Она не видела в этих блестящих от масла фигурах ничего привлекательного.

Тело Ничирена волновало ее особенно. Она любила впиваться пальцами в его мышцы, ощущать их консистенцию, как врач-хирург, пожалуй, стал бы делать, проверяя их упругость и эластичность.

А когда они соединялись, она страсть как любила куснуть его. Двойное удовольствие от его проникновения внутрь ее и от ощущения, как ее острые зубки вонзаются в его упругое тело, всегда вызывало в ней сильнейший оргазм, экзотическим цветком раскрывающемся внутри нее, от которого вся она растворялась в мире эмоций.

Она не позволяла касаться языком своих самых интимных частей, прежде чем сама не испытает его стойкость, забирая в рот его горячий, вздрагивающий член. Она обожала слышать стоны, которые он издавал, когда она отпускала его, основательно помучив. Как напрягались при этом мышцы в его паху! Как летели капли пота у него со лба, когда он метался на подушках! Она тогда вцеплялась изо всех сил в головку его изнемогающего, уже ставшего малиновым члена, и они оба катались по кровати, запутавшись в цветастых простынях.

А потом уже и он приступал к этой умопомрачительной процедуре, водя кончиком языка вдоль ее трепещущей внутренней плоти, раскрывающейся его ласкам, подобно «граммофончикам» ипомеи, пурпурного вьюнка. Ее при этом бросало в такой жар, словно она вошла в фуро,горячую баню, и она ослабляла свою хватку, ощущая, как приливные волны оргазма омывают ее тело изнутри, сливаясь с его волнами.

Камисака была далеко не фригидной женщиной, и она терпеть не могла женщин такого рода. Она сразу и безошибочно могла их определить, завязав с ними разговор даже на самую безобидную тему, видя в этом проявление не только физиологии, но и жизненную позицию. Она сама не могла пассивно лежать и ждать чего-либо в жизни — тем более удовольствия. Благодаря полученному воспитанию, она внешне могла показаться мягкой и уступчивой — особенно иностранцу, — но это впечатление было обманчивым и явно не соответствовало ее внутренней сущности.

Именно эта активность и полнейшая уверенность в себе привлекла к ней Ничирена. До Камисаки ему бы и в голову не пришла мысль провести ночь с девицей ее возраста, не говоря уж о том, чтобы встречаться с ней регулярно.

Камисаки напоминала ему об основном законе бытия, согласно которому все в жизни возможно, раз все течет и изменяется.

В эту ночь ее ласки были слаще обычного, слова — нежнее, чем всегда. В самой середине потока страсти, чувствуя ее губы, пальцы, тело, Ничирен ощутил совершенно новую эмоцию, вздымающуюся в нем, как приливная волна. Вместо того, чтобы дистанцироваться, как обычно, от этого потока страсти, прежде чем он поглотит его, он, наоборот, нырнул в самую его глубину. И он почувствовал страсть более сильную, наслаждение более острое, чем когда-либо прежде в жизни. Более того, он никогда не думал, что подобное возможно. Его рот был полон ее сладкой плоти. Он задыхался от ее аромата, немного терпкого и необычайно нежного одновременно. Он вдыхал в себя этот аромат, и ему не хотелось выдыхать его. Ее возбуждение передавалось ему физически ощутимыми волнами. Он зарылся в нее еще глубже почти в молитвенном экстазе, будто ее ноги были колоннами у входа в буддийский храм.

Охваченный этим новым для себя чувством, Ничирен вошел в Камисаку с фантастическим ощущением, что он оказался внутри нее, хотя вроде бы и не входил. Разве такое возможно? Ничирен вообще не часто задавался вопросами. Обычно он всецело полагался на инстинкты.

И вот, находясь в состоянии этой невероятной погруженности в нее, он почувствовал ее страх с такой отчетливостью, будто это была птица со сломанным крылом, на которую он чуть было не наступил в темном лесу. Он схватил этот страх и поднес его поближе к свету, чтобы рассмотреть хорошенько, что за диковинка попалась ему в руки.

Он понял природу этого страха. Но тут их с Камисакой сексуальное напряжение достигло пика и наступила разрядка такой сокрушающей силы, что она вытеснила все из его сознания.

Потом Камисака, измученная эмоционально и физически, погрузилась в сон. Она лежала, свернувшись калачиком, на правом боку, лицом к Ничирену. А он лежал без сна на своей половине кровати и все смотрел и смотрел на нее, скользя взглядом по плавным линиям ее тела, дополняя воображением то, чего слабое освещение не могло позволить ему рассмотреть. Он ощущал ее дыхание как дыхание моря в час прилива, когда лежишь, распластавшись на песке, слившись с природой. Ее длинные волосы поблескивали с той таинственностью, с которой переливается серебристая линия, где небо смыкается с безбрежным океаном.

Ему страшно хотелось дотронуться до нее, но он не посмел. Он боялся, что разбудит ее и это чудное мгновение закончится. Он довольствовался лишь ощущением ее теплого дыхания на своей руке.

Но он знал, что это мгновение не может длиться вечно. Время беспокойно шевелилось, собираясь сорваться с привязи. Медленно, осторожно, чтобы не разбудить ее, он поднялся. Оделся в абсолютной тишине, прерываемой лишь тогда, когда баржа или еще какое-либо судно, проплывавшее по реке Сумида, издавало приглушенный звук, похожий на крик ребенка.

Через минуту его и след простыл.

* * *

Наслаждаясь анонимностью, Джейк сел на автобус в аэропорту Нарита. Через иммиграционный контроль он прошел без проблем, воспользовавшись своим запасным паспортом на имя Пола Ричардсона, служащего нью-йоркской страховой компании, прибывшего в Японию в качестве туриста.

Мелкий дождик бисером покрыл окна автобуса, который мчался по шоссе, ведущему к Токио. В салоне стояла почти абсолютная тишина.

У Джейка было странное ощущение: вот он возвращается снова в этот город, но уже без своей дантай.Возвращается так скоро после того взрыва, что унес их жизни. Он слишком хорошо помнил чувство своего единения с группой. Порой он так остро чувствовал свою потерю, что на мгновение терял ориентировку в пространстве и времени.

Прибыв в Токио, Джейк на метро добрался до Тосима-ку и поселился в маленьком, недорогом отеле в стороне от шумных магистралей. Хотя отель внешне выглядел вполне современным, с удобствами там было туговато: один туалет на этаж и никакого душа. Впрочем, это не очень расстроило Джейка. Он давно хотел сходить попариться в сенто,то есть в общественную баню.

К счастью для него, вполне приличное заведение этого рода находилось прямо за углом. Он прошел сквозь раздвижную дверь с надписью «Мужское отделение», купил билет и небольшое полотенце, которым пользуются здесь в качестве мочалки, свернув в несколько раз. После этого отправился в первую из отделанных кафелем комнат, где банщица вручила ему плетеную корзину, в которую здесь кладут свои вещи. Раздевшись, он сложил все как надо и поставил корзину на полку. Случаев воровства в японских банях не бывает.

В следующей комнате были открытые душевые кабины, а немного подальше — краны с холодной и горячей водой для мытья. Прежде чем идти в комнату с бассейном, необходимо чисто вымыться здесь.

Голый, он подошел к кранам, тщательно вымылся, осторожно трогая те места на теле, которые все еще болели. Бинты были уже сняты и, хотя большая часть кровоподтеков рассосалась и опухоль спала, он смог бы при желании составить полный реестр своих ран и ушибов.

Джейк воспринимал себя немного странновато, будто его сознание переселилось в тело другого человека. Да и вообще, после рейда на Дом Паломника у него было ощущение, что он живет не своею жизнью. Действительно, что сталось с его собственной жизнью? Жена ушла, и, возможно — хотя это и не укладывалось у него в голове, — ушла к его заклятому врагу. Девочка — хотя нет, давно уже не девочка, а женщина, которую он не видел сто лет, — вдруг вернулась в его жизнь, что тоже не так просто объяснить.

И, главное, дантай -его больше нет, нет, нет! И исключительно по его вине. Слепо доверились они ему, а он привел их к смерти. Ужас содеянного им оставил во рту горький привкус, будто он жевал порох. Мэнди Чой спас его от смерти. А может, и не Мэнди вынес его на себе из развалин. Кто из его дантайпринял смерть, чтобы вызволить его? Этого он теперь не узнает никогда, и этот факт почему-то казался ему сейчас самым ужасным из всего, что произошло.

Он поморщился, осторожно протирая свернутой тряпочкой висок, самое больное место. Он еще раз потрогал его, изучая пальцами рану в ширину и глубину. Закрыл глаза. Снова накатило на него странное оцепенение — так, что он вынужден был напомнить себе, где находится и что здесь делает.

Марианна.

Найти Марианну. Найти похищенную императорскую печать. Фу.

Он прошел в следующую комнату, немного побольше размерами. Настоящий кипяток подавался по трубе в бассейн. На другой его стороне был кран с холодной водой, тоже открытый, но не полностью. Естественно, все слабаки — главным образом иностранцы — собрались на том конце, где попрохладнее.

Голый, он опустился в воду, от которой шел пар, где-то посередине бассейна, слегка постанывая, когда его напряженные мышцы реагировали на жару.

Справа от него была высокая стена, на которой сидел смотритель, озирая взглядом строгого судьи мужской бассейн, в котором отмокал Джейк, и — по другую сторону стены — женский бассейн.

Пот пробивался сквозь густые волосы, стекал по мокрым щекам и капал с носа на подбородок. Он смутно видел других купающихся сквозь пар, подымающийся с почти абсолютно спокойной поверхности воды. Когда ему надо было повернуться или вообще изменить положение тела, температура воды заставляла его делать это с заторможенностью пьяного. От сильной жары у него немного кружилась голова.

Оторвавшись от реальности почти полностью — только одно ощущение жары, как последняя ниточка, продолжала его удерживать в ней — он скользнул вниз по каналам памяти. В прошлое...

Ему шел седьмой год, и весна тогда выдалась необычайно жаркая. Он и несколько его друзей удрали с Острова, воспользовавшись Та Чиу— Праздником Умиротворения Духов. Они переправились на пароме на крошечный рыбацкий островок Чеунг Чау.

Пока голые по пояс мужчины воздвигали шестидесятифутовые шесты для праздничных шатров, Джейк и его друзья соревновались, кто прыгнет дальше со старого, расшатанного деревянного причала.

Перекусив, они отправились вглубь островка по пыльной дорожке, ведущей к каким-то сооружениям из бамбука. Войдя внутрь первого из них, они увидели, как там украшают девятифутовые изображения трех богов, чествованию которых и был посвящен этот весенний фестиваль. В центре стоял седобородый мудрец, слева от него — свирепый демоноподобный бог, а справа — бог-воитель в полных доспехах, — все трое так искусно сделаны из папье-маше, что дети замерли как завороженные, уставившись на них.

Уже начинались сумерки, и зажглись костры и факелы. Появилась процессия женщин, несущих длинные шесты, на которых были насажены свежеиспеченные хлебцы. С приличествующими случаю криками и суетой шесты подняли так, что хлебцы оказались высоко в быстро темнеющем воздухе в качестве угощения для духов жителей острова, павших жертвами пиратов в прошлые столетия.

Дети сгрудились вокруг женщин с шестами, зная, что приближается кульминация праздника. Духам дали время, чтобы попитаться. Теперь пришла очередь живым.

По сигналу одного из старейшин, одетого как судья, детей подпустили к шестам, и они начали карабкаться наверх, чтобы завладеть хлебцами, съесть их в виде приза и тем самым обеспечить себя удачей на весь следующий год.

Джейк и Блисс карабкались наверх по двум соседним шестам. Факелы горели, потрескивая и разбрызгивая искры, будто бенгальские огни. По мере того, как они подымались все выше, перед ними открывался океанский простор, таинственно мерцающий вдали.

Блисс была необычайно проворной, но Джейк обладал большей силой и, главное, выносливостью. Он быстро добрался до верха, снял хлебец с пики, зажал его в зубах и скользнул вниз по шесту. На земле его встретили криками одобрения и поздравлениями. Блисс смогла забраться только на три четверти шеста, но силы ее оставили, и она была вынуждена вернуться не солоно хлебавши.

Джейк выбрался из толпы к расстроенной Блисс и отломил ей половину своего трофея. Она отказывалась, не желая брать.

— Это будет означать, что ты оставляешь себе только половину удачи, которую ты заслужил, — сказала она. Джейк пожал плечами.

— Мне кажется, удачей надо делиться, — возразил он, заставляя ее принять свою половину. — Может быть, тогда она будет умножаться.

Блисс понравилась эта идея, и она со спокойной совестью вонзила зубы в аппетитно пахнущий хлеб. Конечно, они опоздали на последний паром на Остров. Джейк позвонил домой, объяснил матери, где они, и назвал имена детей, которые были с ним, чтобы их родители не волновались. Мать говорила по телефону спокойным голосом, хотя Джейк отлично понимал, как она беспокоилась с наступлением сумерек.

В связи не по сезону жаркой погодой можно было не беспокоиться о крыше над головой. Празднества закончились. Внутри бамбуковых шатров остались только боги из папье-маше, которые стояли, уставившись в темноту ничего не видящими глазами. Дети улеглись где попало и скоро уже все спали.

Джейк и Блисс устроились рядышком и тоже задремали, но спустя некоторое время что-то разбудило Джейка. Он открыл глаза, ожидая повторения этого странного звука. Может быть, это ему только приснилось? Никого рядом с ним не было. Темнота кромешная. Факелы уже давно потухли и лишь слегка чадили, изредка испуская искры. Яркие, как алмазы, звезды смотрели на него с небес с сюрреалистичностью глаз дракона.

Опять этот же звук.

Он повернул голову. Вроде бы звук доносился из теней внутри шатра. Осторожно, отодвинув руку Блисс, обвившуюся вокруг его талии, Джейк поднялся. Осторожно двинулся по направлению к шатру.

Войдя внутрь, он обошел статуи, заглянул в каждый угол. Может быть, какая-нибудь собака?Ничего. Похоже, только он один и не спал на всем острове.

Собираясь уже уходить, он уловил какое-то движение и взглянул вверх. Вроде бы одна из статуй пошевелилась. Но такое невозможно! Они же из папье-маше! И тем не менее... Голова воителя-бога наклонилась будто для того, чтобы лучше рассмотреть Джейка.

— Похоже, ты знаешь меня! — раздался голос. Джейк так и подскочил. Неужели этот бог заговорил с ним?

— Ты что, язык проглотил, головастик?

— Я... — Джейк со страхом смотрел вверх. — Ты не можешь ожить. Я сам видел, как тебя делали.

— Ты видел, как делали мой образ. Я поселился в нем.

— Ты сделан из бумаги и клея, — настаивал Джейк.

— О, дитя прагматического века! Неужели в мире не осталось места для чуда? — С этими словами бог-воитель пошевелил рукой. — Ну как, видишь?

Джейк встал на цыпочки, дотянулся до пальцев бога и, ухватившись за них, изо всех сил потянул их, пока вся рука не отвалилась и не упала рядом с ним на землю.

— Бог, бог! — проворчал Джейк. — Какой такой бог? Я знаю одного только Бога.

Тени качнулись, доспехи воителя раскрылись, и из пустого туловища идола вышел человек.

— Одного Бога? — переспросил он, наморщив лоб. — Кто тебе это сказал, головастик? Это не по-китайски.

— Мои родители.

Человек спустился на землю и уселся на ногу идола из папье-маше. У него было узкое лицо и высокий лоб. Остатки волос на голове зачесаны назад и собраны в пучок, как на картинках в книгах по истории. У Джейка была такая.

— Я Джейк, — представился мальчик. — Джейк Мэрок.

— Еврей, — негромко сказал китаец. — Ты из еврейской семьи, да? Джейк кивнул.

— А у тебя есть имя? — спросил он.

— Фо Саан.

Джейк внимательно посмотрел на мужчину.

— Фо Саан значит «вулкан».

— Вот как? — Фо Саан посмотрел на мальчика. — А твое имя что обозначает?

— Не знаю.

— А пора бы и знать...

Голова была тяжелая от жара бани и от воспоминаний. Он запутался в паутине мыслей, с трудом двигаясь от одной сверкающей нити к другой, не в силах постичь общий замысел этого хитросплетения. Но он никак не мог отделаться от мысли, что его спасение зависит оттого, сумеет ли он разгадать этот замысел и заставить его работать на себя.

Джейк опять закрыл глаза, погружаясь в прошлое. Фо Саан был художником, и другого такого художника Джейк не встречал ни до того, ни после. Фо Саан знал все на свете. Например, про океан. Он рассказал Джейку, почему вода в океане вечно меняет свой цвет. Он описал ему процессы слияния моря с сушей, показал, как мучительно трудно подымаются из глубины океана скалы.

Джейк скоро понял, в чем секрет силы Фо Саана:

этот человек знал, как использовать в своих целях объективные законы природы.

— Тебя такие вещи интересуют? — спросил его Фо Саан в ту жаркую ночь, когда они познакомились.

Джейк к тому времени уже убедился в том, как трудно расти гвай-лов Гонконге. Конечно, Блисс с ним дружила. Но ведь она была евразийка. Кто еще захочет играть с ней?

Сколько переулков Джейк должен был обходить стороной с тех пор, как в одном из них его здорово отлупили китайцы?

И что же, собственно, Фо Саан предлагал ему понять?

— Если ты берешь в руки оружие, — сказал он ему однажды, — ты должен знать, что это такое и как им владеть.

С этими словами он вынул из ножен длинный меч, лезвие которого было таким тонким, что оно исчезло из глаз Джейка, когда Фо Саан повернул его к нему острием. Это было первое, что он узнал про меч. И много всякого добавилось к этим первым сведениям, прежде чем учитель позволил мальчику хотя бы притронуться к рукоятке меча.

Джейку предстояло научиться дышать, стоять, двигаться, прежде чем он получил оружие в руки. Ему предстояло научиться думать о своем теле, как о целой армии, во главе которой его поставили. Научиться понимать его слабости и силу, его возможности и ограниченности.

Каждый день, придя из школы, он занимался с Фо Сааном, и его тело крепло и растягивалось, мышцы наращивались на костях и жилах. Нельзя сказать, что его родители не замечали происходящих в нем перемен. Совсем напротив, очень даже замечали. Но его матери и в голову не приходило вмешиваться в этот процесс. Она больше опасалась уличных драк, в которые Джейк непременно встревал, и понимала, что если он не научится драться, то пропадет. Возможно, это была не типично родительская реакция на появление бойцовских качеств в сыне, но она была явно нетипичной матерью и с самого начала распознала в сыне уникальную личность, с каждым днем раскрывающую новые грани своего характера, как бутон раскрывает свои лепестки под солнцем.

— Если у тебя есть союзники, — говорил ему Фо Саан, — сплачивай их вокруг себя. Если ты оказался на вражеской территории, не мешкай. Если тебя схватили враги, не дергайся без толку, но сосредоточься и жди, когда представится возможность освободиться. Если вышел на смертный бой, бейся до последнего. Но, что бы там ни было, не забывай, что есть некие дороги, по которым не следует ходить, некие враги, на которых не следует нападать, некие города, которые не следует осаждать, и некие земли, за которые не следует вступать в споры.

Годы спустя Джейк узнал, что Фо Саан цитировал ему «Искусство войны» Сунь Цзу. И сейчас, сидя в бассейне токийской бани, он не мог не думать, что вступил на одну из тех дорог, по которым не следует ходить. Если это так, то он знал, куда она его приведет: на смертный бой. И тогда ему придется биться до последнего.

Джейк почувствовал колебание обжигающей воды и посмотрел влево. Там был молодой японец с лицом как у хорька. Татуировка густо покрывала, подобно какому-то фантастическому одеянию, его плечи, грудь, спину и руки.

— Мне не следовало бы сюда приходить, — сказал Хорек. — Особенно после той кутерьмы в Доме Паломника. Согласись, что моя информация оказалась весьма ценной. — Он опасливо огляделся вокруг, хотя в непосредственной близости от них никого не было. — Но тебе следовало бы меня предупредить, зачем тебе надо было знать местонахождение Ничирена. Той взрывной волной его могло добросить до Хиросимы.

— Это он воспользовался взрывчаткой.

Хорек загоготал.

— Клянусь Буддой, я бы и сам к ней прибегнул, если бы ты пришел по мою душу.

— Мне опять нужна твоя помощь, — сказал Джейк. Хорек отвернулся.

— Нет. Никак не могу.

— Поверь, это очень важно, иначе я не обратился бы к тебе так скоро после того, как купил у тебя ту информацию. Я знаю про твои трудности.

— Сомневаюсь. Ты понятия о них не имеешь. Откуда такая самоуверенность?

Джейк видел, что японец нервничает, и решил не напирать на него, а постараться убедить.

— Видишь ли, — осторожно начал он, — дело приобретает личностный характер.

— Еще бы не личностный! — воскликнул Хорек. — Что можно было ожидать после того, как ты убил лучшего друга Ничирена? Какое-то время он вряд ли будет слишком низко кланяться в твою сторону...

На это Джейку нечего было возразить.

— Десять тысяч долларов.

— Не умаслишь!

— Сколько? Если тебя волнуют деньги...

— Нет, не деньги, — прервал его Хорек. — Меня волнует собственная шкура. Понял? — Он шмыгнул носом. — Извини, я больше ничего не могу для тебя сделать. Скажи спасибо, что мы вообще встретились. Почел своим долгом придти сюда.

— Самому мне с этим не справиться.

— Ничего не попишешь! Надо раньше было думать и не давать ему улизнуть у тебя из рук.

Джейк задумался. Если этот информатор смог накрыть Ничирена раз, сможет и другой.

— Если хочешь, я могу гарантировать, что ты останешься чистым. Просто выходишь из дела, и все. А я сегодня же перевожу на твой счет десять тысяч долларов США.

Хорек повернул голову.

— Ты пришел сюда, — продолжал Джейк, чувствуя, что движется в правильном направлении, — и это главное. И я не прошу тебя связывать себя новыми обязательствами.

— Да? А чего же ты просишь?

— Назови источник, откуда ты почерпнул информацию, которую ты мне продал в прошлый раз.

— Насчет Ничирена?

— Да.

— Ты, наверное, думаешь, что я спятил.

— Нет. Я думаю, что ты не прочь стать немного богаче через десять минут. — Джейк пожал плечами. — Что ты теряешь? Я ведь не могу воспользоваться твоим источником. И тебя никоим образом не могу скомпрометировать, зная о нем.

— Пятнадцать тысяч. Порядок!

— Нет, десять. Это мой предел.

— Хорошо. — Хорек понимал, что ему никогда в жизни больше не представится случая так легко загрести такую кучу денег. — Источник той информации является своим человеком в клане Комото.

— Кто конкретно?

— Сейчас ты трогаешь за самую пуповину, через которую я получаю жизненные соки. Это имя цены не имеет.

Джейк кивнул. Он знал, что такое предел, не хуже своего собеседника.

Примерно через два часа после того, как он зашел в здание общественной бани, он вышел из него, чувствуя себя, по крайней мере, более уверенно. Он теперь находился на земле, за которую он мог — и в глубине души считал, что должен — поспорить. Но даже если ему теперь надо будет впервые в жизни поступиться принципами, которые он усвоил, обучаясь у Фо Саана, то будь по сему. Какова бы ни была цена, он должен заплатить ее именно сейчас. Такова его судьба, и он останется тверд в принятом решении. Он — творец своей судьбы.

На улице все еще лил дождь. Ненастный день кончался, и безликие, скучные сумерки растекались по токийским улицам. Неоновые огни исчертили полосами мокрый асфальт, но непрестанный дождь смыл все краски с отражений. С болью в сердце Джейк вспомнил, как его дантайпереходил улицу перед входом в Дом Паломника.

Он прошел мимо местного отделения ресторана Макдональдс, скользнув безразличным взглядом по группе подростков-американцев, собравшихся перед знакомым желто-красным фасадом. Невзирая на погоду, они беззаботно смеялись, неуклюже заигрывая с проходящими девушками.

Биг Мак не прельстил Джейка. Он перекусил в типичной японской харчевне порцией суси— закуской из сырой рыбы с хреном и рисом, запив ее китайским пивом, а потом еще и необыкновенно горячим чаем, традиционно отдающим рыбой в таких заведениях. Было уже темно, когда он завершил свою трапезу. Выйдя на улицу, Джейк подумал, что пора приступать к задуманному.

Найти то, что он искал, оказалось нетрудно. Подобного рода игорные дома имеются в Токио в изобилии, но найти их может лишь тот, кто знает об их существовании. Поскольку Джейка здесь не знали и, возможно, потому, что он был гайдзин -иностранец, ему пришлось выложить изрядную сумму за вход.

Джейк пробрался сквозь пелену сигаретного дыма, смешанного с терпким запахом пота. Еще он ощутил специфический запах страха, исходивший, очевидно, от проигравших.

Вокруг низенького столика, отполированного локтями играющих, сгрудились в основном бизнесмены средних лет в темных костюмах, накрахмаленных рубашках и черных галстуках. Они стояли на коленях перед столиком, как молящиеся перед алтарем. В комнате было неимоверно жарко и душно, но этого, по-видимому, никто не замечал.

Банкометы были голыми по пояс. Мышцы на их татуированных телах так и играли, когда они подгребали деньги к себе или, наоборот, расплачиваясь.

Джейк, борясь с ощущением, которые психологи называют дежа-вю, нашел место за столиком и начал играть. Начал он осторожно, и примерно через час был в небольшом выигрыше.

Затем, по мнению сидящих с ним рядом японцев, его укусил клоп азарта, и он, пытаясь увеличить выигрыш, начал ставить по-крупному и неосмотрительно. Через три часа он проигрался в пух, но все еще не желал оставлять игру. Он поднялся от стола на нетвердых ногах и шепнул что-то на ухо официантке. Она поставила свой поднос с горячим сакэ и указала ему на зашторенную дверь в конце комнаты.

Контора ростовщика находилась неподалеку, через три квартала. Свет из окна падал на мокрый асфальт перед входом.

Хозяин конторы был настоящий человек-гора. Жировые складки спадали ему на плечи, а глаза совсем потерялись среди необъятных щек. Свои маленькие, пухлые пальцы он держал сцепленными на раздутом до безобразия животе.

— Чем могу быть полезным? — спросил он по-английски.

— Я хотел бы у вас занять денег, — ответил Джейк на японском.

Ростовщик, чье имя было Фудзикима, проворчал, бросив на него сердитый взгляд своих маленьких карих глаз:

— Какое можете представить обеспечение под залог?

— У меня большой счет в банке, — солгал Джейк, изображая на лице виноватую улыбку. — Но, принимая во внимание час, я не могу им воспользоваться. Как быть? Сегодня удача должна повернуться ко мне лицом. Я точно знаю.

— А-а, игрок! — Фудзикима расплылся в улыбке. — У меня к игрокам слабость. — Он выключил улыбку, как лампочку. — У вас чековая книжка с собой?

— Боюсь, что нет.

— Х-м-м-м. Вы здесь живете? Есть у вас постоянный адрес? Работа?

— Я приезжаю сюда четыре-пять раз в году, — ответил Джейк. — Потому у меня и есть здесь счет в банке.

— В каком?

Джейк удовлетворил его любопытство, но ростовщик покачал головой.

— Нет, слишком велик риск. Вы не можете предложить мне никаких гарантий. С моей стороны было бы неразумно...

— Вот мой паспорт, — перебил его Джейк, залезая в карман куртки. Он положил сей документ на видавший виды стол Фудзикимы, схватил бумагу и карандаш. — Вот здесь я остановился. Уверяю вас, ровно в десять часов утра я буду у вас с деньгами.

Человек-гора смотрел скучающим взглядом на паспорт и на написанный адрес.

— Послушайте! — Джейк добавил пару унций мольбы в свой голос. — Я ведь без паспорта никуда от вас не денусь. И вы сами сказали, что питаете слабость к игрокам.

— Проценты будут высокими.

— Я понимаю.

Рука Фудзикимы накрыла паспорт, сгребла его со стола.

— Завтра ровно в 10 часов. — Он поднял глаза на Джейка. — Сколько вам надо?

Через десять минут Джейк вернулся к игорному столу. Соседи заметили, что первое время он держался и сделал несколько вполне разумных ходов. Но азарт снова овладел им, и он в минуту спустил все, что занял у ростовщика. Ветераны обратили внимание на то, что у него был весьма бледный вид, когда он покидал стол, и они даже обменялись мнениями по этому поводу. Но банкомет напомнил им, зачем они сюда пришли. Игра возобновилась, и даже более ожесточенная, чем прежде. Так что о Джейке забыли почти все.

Он не был, однако, забыт Фудзикимой, и когда часы показывали уже 11.50, а Джейк все не появлялся, ростовщик поднял трубку, набрал номер и, услышав обычное «моси-моси», попросил Микио Комото. Комото был человеком, на которого Фудзикима работал. Он был также человеком, который владел игорным домом, где Джейк проигрался накануне.

Микио Комото был главою якудзы -преступного клана. Ему надо было дорожить своей репутацией, как и ростовщику. Получив информацию от Фудзикимы, он немедленно послал двух своих людей в отель, где остановился должник.

Джейк пробудился от тяжелого сна без всяких сновидений, почувствовав приставленное к его виску дуло револьвера 38 калибра.

— Подымайся, — сказал один из людей по-японски. Голос его был низкий и гортанный. — Подымайся сейчас же.

Дорога, по которой не следует ходить. Он вышел на нее, и поворотить назад было уже нельзя.

* * *

Куорри был владельцем различного вида недвижимости — причем, довольно дорогой — в сельской местности штата Вирджиния. Эти дома служили для разных целей, начиная от проведения спортивных сборов для совершенствования в боевых искусствах и кончая организацией так называемых «реабилитационных мероприятий», в ходе которых агентам вправляли все что угодно, начиная с мозгов и кончая элементарными вывихами верхних и нижних конечностей.

«Кинозал», куда посылали лечить от упрямства, был похож на пижонское ранчо больше, чем на что-либо еще. Высокий деревянный забор окружал примерно шестьдесят акров земли. За ним располагались конюшни, манеж с барьерами и прочими штучками для езды по-английски и сложное переплетение тропинок, петляющих по холмам, для езды по-американски.

За всеми этими атрибутами для верховой езды можно было вполне не заметить низкое бетонное сооружение без окон, похожее на бункер, пристроившееся на склоне холма, которое и дало этому месту его название.

Джерард Стэллингс тем не менее считал для себя принципиально важным смотреть на эту бетонную уродину, выводя своего гнедого жеребца из стойла. «Кинозал» служил ему в качестве постоянного напоминания о темной стороне его профессии. Он одновременно и пугал его, и успокаивал. Он был символом могущества Куорри и доказательством того, что добро в конце концов побеждает зло. Все эти размышления благотворно влияли на Стэллингса.

До некоторых пор его единственны развлечением была верховая езда. Эту страсть он впитал в себя еще пацаненком в Техасе. Он ездил на лошади лучше, чем на автомобиле. Но это не значит, что с последним у него было туго. Напротив, в этом деле он был мастером не только в собственных глазах, но и по мнению всего коллектива Куорри, а это что-нибудь да значит.

С недавних пор Вундерман начал обучать Стэллингса работе с компьютером. Поначалу Стэллингс артачился. Он принципиально относился отрицательно к любому виду деятельности, происходящему не на свежем воздухе. Но Вундерман упорствовал, указывая на то, что Стэллингс мог бы вчетверо повысить свою продуктивность в выработке стратегий, передав некоторые трудоемкие задачи компьютеру. После нескольких наглядных примеров, продемонстрированных Вундерманом, Стэллингс сразу же оказался на крючке, и теперь частенько развлекался с этой умной игрушкой, разрабатывая новые подходы к внешне неразрешимой задаче.

Но большую часть времени Стэллингс поклялся проводить в седле, находясь на отдыхе, и поэтому Роджеру Доновану в случае необходимости связаться с ним приходилось ехать в «Кинозал», брать лошадь и уже на ней отправляться на поиски незаменимого агента.

В седле Донован чувствовал себя не очень комфортно. В детстве ему не приходилось заниматься лошадьми, и в результате когда он стал взрослым, у него так и остался неистребимый страх перед этим огромным животным, которому ничего не стоит сбросить тебя на траву вверх тормашками.

Тем не менее, он предпочел выполнить этот каприз Стэллингса, нежели разыскивать его по холмам на джипе. Донован понимал, что это бы катастрофически понизило его и без того невысокий рейтинг в глазах Стэллингса, по мнению которого ты не можешь считаться мужчиной, если не умеешь ездить верхом и причем ездить хорошо.

В конце концов, он нашел Стэллингса. Агент лежал, развалившись в тени векового дуба, надвинув на глаза ковбойскую шляпу. Казалось, он беззаботно дрыхнет, предоставив возможность своей лошади свободно разгуливать рядышком, пощипывая сочную траву.

Донован решил воспользоваться моментом, когда на него никто не смотрит, и спешиться, если этим красивым специальным термином можно было назвать его неуклюжее сползание со спины лошади. Затем он взял ее под уздцы, подвел к тому месту, где пасся жеребец Стэллингса, наклонился, чтобы подобрать и его поводья, а затем не без некоторой торжественности повел обоих животных к дереву.

— Не делай этого, — услышал он за свой спиной и остановился как вкопанный. — Он не любит, когда его привязывают. — Донован увидел, что Стэллингс приподнял шляпу с глаз при помощи указательного пальца и смотрит на него неодобрительным взглядом. — Оставь его в покое.

Донован уронил вожжи жеребца. Поскольку он не знал, что делать дальше, то погладил свою собственную скотину по холке. Скотина испуганно захрапела и попятилась, так дернув головой, что Донован чуть не упал.

— Твоя лошадь всегда должна знать, где ты находишься, — назидательно произнес Стэллингс, поднимаясь на ноги. — Лошади видят мир не так, как люди. Если ты не будешь об этом помнить, в один прекрасный день получишь копытом в зад. И уж этого ты точно никогда не забудешь, провалявшись полгода в больнице с переломом бедренной кости.

Донован стоял теперь немного в сторонке от лошади. Одна мысль о том, что на нее опять придется залезать, наполняла его сердце ужасом.

— Тебе надо собираться в дорогу, — сказал он, меняя тему.

— Куда?

— В Токио.

— Ага, в Японию. — Стэллингс плюнул в кусты. — Не был там целых шесть лет. Пора немного пугнуть моих славных япошек. — Он вышел на солнце и протянул жеребцу кусочек сахара. Тот поднял голову и тихонько заржал. Долго после того, как лакомство исчезло, он все тыкался мордой в ладонь Стэллингса. — И что там стряслось?

— Там сейчас находится жена Мэрока, Марианна.

Стэллингс стоял неподвижно, как статуя. Жеребец продолжал обнюхивать его ладонь, требуя еще сахара, но хозяин не обращал на него внимания.

— Ты лучше объясни мне все толком. Речь ведь идет о члене семьи нашего сотрудника.

— Все это очень неприятно, я понимаю, — начал Донован подчеркнуто бодрым голосом. — Старик настроен очень решительно. Тот звонок в ее квартиру был сделан из Дома Паломника.

— От Ничирена?

Донован пожал плечами.

— Мэрок сам сказал Дэвиду Оу, что у ее жены нет знакомых в Токио. Можешь делать из этого собственные выводы.

— Все это может быть случайным стечением обстоятельств.

Но Донован видел, что словам Стэллингса не хватает убежденности.

— Ситуация слишком опасна, чтобы рисковать. Помнишь, что Старик говорил про айсберг? Он твердо уверен, что никакой случайности тут нет. Все железно. И компьютеры это подтверждают. С Марианной Мэрок надо кончать.

— Если на нас надвигается опасность, нечего медлить. — Одним прыжком Стэллингс вскочил в седло. Натянув поводья, он заставил жеребца задрать голову. Раздувая ноздри, великолепное животное слегка попятилось. Даже ничего не понимающий в лошадях Донован не мог не залюбоваться им.

— В нашем Транспортном агентстве для тебя все приготовлено: инструкции, паспорт, виза, валюта, документы прикрытия.

— Кто я на этот раз?

— Эту ковбойскую шляпу придется оставить здесь, — ответил Донован. — Она будет явно неуместна.

* * *

Всем нравилась Москва Даниэле Александровне Воркуте, только не ее статусом сухопутного города. Она родилась в шумной Одессе, на северо-западном побережье Черного моря. Ее отец командовал целой рыбацкой флотилией, состоявшей из 20 судов, четыре из которых, тоже считаясь рыболовецкими, использовались Комитетом государственной безопасности в целях «охраны внешних интересов страны», выражаясь их языком, а попросту говоря — шпионажа. В сферу их «интересов» входили Болгария, Румыния и Турция.

Ее отца, Александра Макаровича Воркуту, КГБ привлек к сотрудничеству сначала только для того, чтобы обучать комитетчиков тонкостям рыбного промысла. Это чтобы они могли хоть внешне сходить за профессиональных рыбаков. После этого они только время от времени консультировались у него по разным вопросам. Он не был, строго говоря, сотрудником КГБ, но они относились к нему как к своему. Он у них пользовался полным доверием. Оно и понятно. Имея такую дочку...

Поэтому нет ничего удивительного, что она любила приезжать на эту дачу. Все-таки, на море, хотя и не в Одессе. Эта дача под небесно-голубой крышей находилась неподалеку от Ялты, на Крымском полуострове, гигантским перекошенным четырехугольником врезающемся в лазурные воды Черного моря. Ялта расположена примерно на равном расстоянии от Бухареста, Стамбула и Ростова, и бывая там, Даниэла Александровна ощущала себя как бы в центре своей паутины. А может быть, ее влекли сюда детские воспоминания. По сравнению с Москвой, этот городок был такой маленький и такой провинциальный. Каждый раз, приезжая сюда, она наслаждалась покоем и целительным морским воздухом.

Но в это утро, выходя из черного лимузина, который доставил ее с военного аэродрома в Симферополе, она чертыхнулась в адрес переменчивой крымской погоды.

Шел дождь, частый как гребешок. Свинцовое небо придавило дома, кажущиеся смазанными и обесцвеченными сквозь серую дождевую муть. Все в доме казалось холодным и влажным на ощупь: атмосфера затхлой сырости, словно здесь сто лет не жили люди.

Она распахнула все окна несмотря на дождь и попросила принести в гостиную электрический камин и включить его на полную мощность, чтобы хоть немного подсушить воздух. Затем вышла на широкую, застекленную веранду, обращенную к морю.

Дождь и ветер исхлестали воду до безобразия, превратив ее в пенистый бульон. Море тоже стало серым, по цвету совершенно неотличимым от неба. Там, за горизонтом, примерно в трехстах милях к югу, лежала Турция. Когда Даниэла смотрела в ту сторону, она заметила чайку, летящую как-то боком под проливным дождем. Птица издала пронзительный крик и нырнула вниз: хищно изогнув гребень, волна сделала в ее сторону выпад. Птица немедленно взмыла вверх и исчезла в серой мгле, которую с большой натяжкой можно было назвать небом. Генерал Воркута смотрела ей вслед, уверенная, что видела, как птица вздрогнула всем телом, когда к ней приближалась холодная, вся в белой пене, волна.

— Товарищ генерал!

Даниэла обернулась.

В распахнутой двери она увидела генерала Карпова. На нем был армейский, серый с красной окантовкой, мундир, который он обычно надевал, приезжая на отдых. У него был очень представительный, властный вид. Стоя посредине плохо освещенной гостиной, он, казалось, заполнял ее всю собой.

— Рад тебя видеть здесь, Данюшка.

По его каменным губам прошла трещина улыбки. Протянув руку вперед, он шагнул к ней...

В 1971 году Даниэла работала в Отделе "С" — важном подразделении Первого главного управления, занимающемся вербовкой и обучением нелегалов для внедрения их в разные сферы жизни западных стран. Она отвечала за так называемых «Оборотней» — службу, ответственную за обеспечение надежного прикрытия агентов.

В том году Олег Лялин, сотрудник Отдела "В", занимавшегося диверсиями и убийствами и недавно слившегося с Отделом "С", вошел в сговор с западными спецслужбами и, находясь в командировке в Лондоне, внезапно исчез вместе с важными документами и обширными сведениями о самых разным темных делах КГБ. На площади Дзержинского очень переживали этот удар, а несколько месяцев спустя Даниэла обнаружила некоторые факты, на вид незначительные, но весьма любопытные, и начала копать глубже.

Только она, руководитель «оборотней», специалист по части распространения разного рода дезинформации, могла обнаружить эти факты. Три недели упорной работы — и она положила на стол генерала Карпова, который тогда был начальником Отдела "С", внушительное досье, содержащее неопровержимые улики.

Основываясь на этих данных, Карпов начал действовать быстро и решительно. Дело было в том, что Даниэла обнаружила, что Лялин стал тайным агентом Британской разведки еще за два года до того, как дезертировал.

Типично советская параноидальная ксенофобия захлестнула Отдел "С". Первыми под топор попали высокопоставленные сотрудники Отдела "В", которых или по быстрому расстреляли после допросов с пристрастием под беспощадным оком высоковольтной лампы, или разжаловали и отправили на преподавательскую работу в Высшую школу КГБ.

Товарищ Карпов каленым железом выжег крамолу в Отделе "В" и за свои героические заслуги получил еще одну звезду на погоны и был назначен руководителем Первого главного управления.

Конечно, вся слава раскрытия шпионского гнезда, птенцом которого был Лялин, досталась Карпову. Но он не забыл, от кого получил эту информацию. При первой же возможности он перевел Воркуту на полковничью должность во вновь сформированный Восьмой отдел, созданный взамен ликвидированного Отдела "В".

И не только благодарность двигала Карповым. И даже не только объективная оценка ее недюжинных способностей. Его влекло к ней как к женщине с того самого момента, как он впервые увидел ее на одном из совещаний. Ей тогда было только девятнадцать лет, и один из его офицеров отозвался о ней, как об очень толковой сотруднице Службы активных мероприятий (этим хитрым термином у них тогда называлась дезинформация), которая разрабатывала несколько весьма остроумных шифров.

Она покорила его своей копной белокурых волос, холодноватым взглядом серых глаз, с которым были явно не в ладу нежные, чувственные губы. До этого времени Карпов, женатый уже лет тридцать, никогда не подумывал о том, чтобы завести любовницу. Даниэла Воркута заставила его усомниться в своей непоколебимой «моральной устойчивости». Тем не менее, он был достаточно опытным «службистом», чтобы позволить элементарному половому влечению разрушить его карьеру. Как и у большинства людей его поколения, у него «общественное» всегда доминировало над «личным».

Время от времени он поручал одному из своих помощников справиться насчет того, как идет ее служба. Его поставили в известность, когда Даниэлу посылали в загранкомандировку с заданием подбирать агентурные кадры для Первого главного управления. У нее было достаточно способностей и инициативы, чтобы продвигаться по службе без посторонней помощи, но генерал считал не лишним то там замолвить за нее словечко, то здесь, строя ее карьеру в соответствии со своими собственными интересами. Хотя ни он сам, ни тем более она не сознавали этого, он воспитывал ее, формируя ее личность по своему образу и подобию. Ему очень понравилось, как ловко она вывела на чистую воду прощелыг, затесавшихся в органы. Она была настоящий кремень, и это радовало его сердце.

Решительность, с которой Даниэла действовала по отношению к изменникам, позволила ему выдвинуть ее на ответственную должность в Восьмом отделе — фактически на должность заместителя начальника. И, что самое главное, Карпов постарался, чтобы ее боссом оказался человек, который заведомо не справится с работой.

Таким образом, вроде бы и без его помощи, через восемнадцать месяцев полковник Воркута оказалась естественной кандидатурой на вакантную должность начальника Восьмого отдела. Все приличия были соблюдены, и ни у кого не могло создаться впечатления, что Даниэлу кто-то «проталкивает»: она не перепрыгнула ни через одну из ступенек служебной лестницы. Политбюро всегда подозрительно относилось к фланговым маршам аппаратчиков, и Карпов не хотел привлекать к своей протеже лишнего внимания.

Соответственно, он вызвал ее к себе в кабинет в одно прекрасное утро и раскрыл ей свои планы. Она возглавляет Восьмой отдел. Естественно, это только начало.

Если...

Генерал долго ждал. И теперь, полностью в соответствии с интересами его собственной карьеры, у него появилась возможность. И он был намерен воспользоваться ей.

Даниэла отказалась.

Чем больше она противилась, тем больше воспламенялся генерал. Она казалась ему дикой кобылицей потрясающей красоты и стати. Бродя взглядом между этими холодными серыми глазами и этими нежными чувственными губами, он чувствовал, что ему просто необходимо укротить ее. К своему собственному удивлению он обнаружил, что никогда и ничего в жизни так еще не желал. Он обнаружил, что не может думать ни о чем другом. Для человека с его положением это могло обернуться катастрофой.

Она должна быть моею, -думал он. Должна.

Конечно, он мог надавить на нее по службе и вынудить уступить хоть сейчас. Но он понимал, что очень скоро ему бы самому было противно пользоваться полученной таким образом благосклонностью. Он знал, что Даниэла слишком дорога ему, чтобы рискнуть пойти на такой опрометчивый шаг.

Он хотел, чтобы она сказала свое «да» по своей собственной воле.

В тот день он, отменив все свои дела, отправился домой, прихватив с собой ее досье. Жена его тогда была в Риге, куда она направилась навестить свою сестру. Так что дом был весь в его распоряжении.

Плеснув в стакан чего покрепче, он направился в свой маленький, уютный кабинет, устроился поудобнее в кожаном кресле и открыл досье.

Полбутылки спустя ему начало казаться, что он придумал, как заполучить ее.

Даниэла родилась и выросла в Одессе, и там же, на берегу Черного моря, у нее была дача. Ничто не помогает в любовных делах лучше, чем поездка на родину, -подумал он.

А что касается Даниэлы, то она и сама уже была настроена переспать с Карповым при первом удобном случае. Она считала его очень привлекательным мужчиной во всех отношениях. Его властность, странным образом сочетающаяся с обходительностью, очень ей импонировала. Но, как не раз говорил ей ее отец, никогда не надо отдавать задаром того, что можно продать. Она считала, что Карпов за ценой не постоит. Только глухой, слепой и немой одновременно не почувствовал бы страсти, скрывающейся во взглядах, которые он на нее бросал.

Это ей нравилось и даже больше, чем она в том хотела сама себе признаться. Дело в том, что Даниэла была сама не лишена честолюбия, и она прекрасно понимала, что любовные увлечения не способствуют дисциплине. Мысль о том, что этот могущественный человек таял при виде ее, кружила ей голову.

— Одесса, — сказал он как-то в пятницу во второй половине дня. — Я так давно не купался в море.

Даниэла, почувствовав, куда ветер дует, отреагировала соответственно:

— Моя дача выходит окнами на Черное море. — Она пожала плечами. — Но и я очень редко могу улучить время, чтобы съездить туда.

— А как насчет этого уик-энда? — предложил Карпов с таким видом, словно эта мысль только что пришла ему в голову.

Даниэла вздохнула.

— К сожалению, слишком много работы.

— Работы? — переспросил он. — Бери ее с собой, если это так необходимо, и поехали.

Даниэла засмеялась.

— Вы хотите сказать, что приглашаете меня провести с вами уик-энд на моей же даче?

Карпов, пока еще не очень в курсе ее личных пристрастий, осторожно и вполне серьезно осведомился:

— А что, для тебя эта идея звучит слишком ревизионистски?

Она опять засмеялась.

В воскресенье утром Карпов опять предложил ей пост начальника Восьмого отдела. Даниэла хотела должность руководителя внешней разведки и звание генерала. Она сказала, что на меньшее не согласна.

Этого она могла и не говорить. В молодости, поднимаясь по служебной лестнице, Карпов знавал многих женщин. Но ни с кем из них ему не было так хорошо, как с ней. Он никогда не считал себя неловким в постели. Жена его не жаловалась, да и никто из девиц в пору его молодости тоже не жаловался. Даниэла доказала, что в искусстве любви ему предстоит многому научиться. Говорить ему об этом было незачем: он и так все понял. Она будто взяла его за руку, подвела к знакомой двери и, открыл ее, показала совсем новый мир. Острота удовольствия, которое он при этом испытывал, была просто удивительная. А потом она научила его делать то же самое с ней.

После этого он согласился на все ее требования и никогда в этом не раскаивался. Она прекрасно зарекомендовала себя на новой работе. Не хуже, чем в постели. Карпов был на седьмом небе.

А потом и «Лунный камень», план мероприятий по Китаю, был утвержден, и Карпов получил указание от Главного разведывательного управления на выработку соответствующих директив. Юрий Лантин замолвил за него словечко в Политбюро, и дело было сделано. Теперь они работали вместо, поскольку Лантин имел тесные связи с ГРУ и лично следил за тем, чтобы интересы различных ведомств не слишком скрещивались при выполнении программы «Лунный камень». Карпову очень повезло, что папка с этим проектом попала в свое время на стол Лантина.

— Товарищ генерал! — повторил еще раз Карпов, целуя Даниэлу в губы.

Одной из причин того, что он приводил Лантина в ее кабинет, было странное, отчасти детское желание общаться с ней в присутствии другого мужчины. Ему было приятно называть ее «товарищ генерал», а про себя добавлять «Данюшка». Он знал. Даниэла тоже знала. А Юрий Лантин, при всей его власти, не знал... Это давало Карпову кое-какое удовлетворение и возможность что-то противопоставить силе, перед которой в противном случае он должен был просто согнуться.

Подхватив Даниэлу на руки, он развернул ее лицо к свету, заглянув в ее холодные серые глаза. Золотистые волосы ее были собраны на затылке в пучок, подчеркивая нежный овал щек и решительную линию подбородка. В ушах не было никаких украшений, хотя она и проколола их в свое время.

— Вот ты и познакомилась с моим напарником по «Лунному камню», — сказал он. — Но, товарищ генерал, видок у тебя был преотменный, когда я представлял его. Животики надорвать можно!

Даниэла не очень разделяла его веселья.

— "Лунный камень" — это одно, — сказала она. — А Ничирен — совсем другое. Какое отношение имеет Юрий Лантин к внешней разведке?

Карпов засмеялся. Придерживая ее сзади за талию переплетенными пальцами рук, он раскачивал ее взад и вперед.

— Юрий Лантин имеет отношение ко всему, чем занимается наша служба.

— По моему, ты руководишь Первым главным управлением, — заметила она, глядя на него в упор.

— Дорогая моя Данюшка, — мягко возразил он. — Конечно же, ты понимаешь, что есть кто-то и повыше начальника Первого главного управления. Помнишь, что я говорил? В словах, что наша служба — это целый мир, есть доля истины, но только доля. Для каждого из нас важно знать пределы нашей власти.

Она отвернулась и, расцепив его руки, держащие ее за талию, сделала вид, что смотрит на море. У нее было такое сильное ощущение, что кто-то чужой наблюдает за ними, что даже слегка закружилась голова. Она вздрогнула.

Карпов подошел к ней сзади, и она физически почувствовала своей спиной исходящее от него тепло.

— Что с тобой? Откуда такие черные мысли здесь, далеко от Москвы?

— Но не от ЦК, — с горечью в голосе откликнулась она.

— Вот как? — Он развернул ее к себе лицом. В глазах его была тревога. — Это все из-за Лантина? Данюшка, но ведь он всегда там был. Просто ты теперь знаешь, о чем раньше только догадывалась. Разве это не к лучшему?

— Я не хочу, чтобы он снюхивался с моими оперативниками.

— Но Ничирен работает на всю Россию, не только на тебя. Слухи о его подвигах распространились слишком широко, чтобы ты могла владеть ими единолично. Разве ты не видишь, что он стал своего рода знаменитостью, и не только в масштабах нашего муравейника? Думаешь, почему Лантин отнесся к «Лунному камню» с серьезностью, которой он заслуживает, а не швырнул его небрежно среди прочих исходящих бумаг? Да потому, что он запомнил мое имя в связи с моими ежемесячными докладами, в которых я писал о работе Ничирена.

— Нечего из оперативников делать знаменитостей, — не сдавалась Даниэла. — Во всяком случае, из моих.

— Придется с этим смириться, — сказал Карпов. — Как и с вмешательством в твою работу Юрия Лантина.

Он уже давно стоял, плотно прижавшись животом и грудью к ее теплой спине. Сейчас он начал постепенно поднимать руки выше, сначала лишь касаясь ее грудей, а затем и захватив их полностью. Он теребил их и мял, пока не почувствовал, что ее соски возбудились. Она любила, когда ее грудь ласкают мужские руки.

Он опять развернул ее к себе лицом, и Даниэла откинула голову назад, распуская волосы на голове, так что они мягкой волной покрыли плечи. Касаясь кончиком языка мягкой линии ее шеи, Карпов спустился пониже, к плечам и груди.

— Я не хочу о нем больше разговаривать, — хрипло сказал он.

— О ком? — шепотом спросила Даниэла.

Расстегнув пуговицы на ее блузке, он обнажил груди и трогал пальцами соски до тех пор, пока она не задышала открытым ртом часто и прерывисто.

Он опустился па колени, и Даниэла задрала юбку. Гладя ее затянутые в чулки ноги, он трогал губами голую кожу между чулками и трусиками, вдыхая аромат ее плоти. Его сильные пальцы подымались все выше, заставляя ее возбуждаться все сильнее. Когда она, слегка постанывая, начала волнообразные движения нижней частью торса, он спустил с нее трусики и зарылся лицом в ее промежье. Даниэла охнула. Сначала она чувствовала только его щекочущее горячее дыхание. Затем, мало помалу, она начала ощущать, как он раскрывает ее изнутри, как цветок, лепесток за лепестком. Когда он достиг ее сокровенных глубин, она судорожно прижала к себе его голову, вцепившись пальцами в его жесткие, густые волосы, ритмично покачиваясь, осознавая разливавшееся по всем жилкам чувственное наслаждение. Бедра ее начали вздрагивать, и внутренние мышцы в нижней части живота сокращаться в предчувствии подступающего оргазма. Она тяжело дышала, ноздри ее трепетали. Бедра двигались все ритмичнее.

В последнее мгновение, когда она была уже на пределе, он отстранился от нее, и она невольно издала стоп разочарования, своими руками раздвигая себе ляжки, кончиками пальцев трогая там, где надо.

— Давай же, — шептала она. — Давай, давай.

Она чувствовала, как эротическое пламя пожирает ее изнутри, разбегаясь сполохами во все направления. Наслаждение удваивалось, утраивалось...

Она вскрикнула, осознав, что язык Карпова снова подключился к делу, заменив кончики ее пальцев. А потом он прижал ее к себе, и у нее появилось ощущение, что он всасывает ее в себя всю целиком. Снова и снова вскрикивала она, когда волны эмоций накрывали ее с головой, и как безумная металась она в его сильных руках.

Почти теряя сознание, она спустилась ниже. Ее рука скользнула в его брюки, сжала член, твердый, как камень. Он весь дрожал, когда она ощупывала и извлекала эту трепещущую плоть наружу.

Быстрым движением она наклонилась, тронула губами шелковистую кожицу. И как раз вовремя. При этом касании он так и взвился, брызгая семенем во все стороны. Но язык ее продолжал свои вкрадчивые, нежные движения...

Потом, когда они лежали рядом, она, забывшись, обвила его руками, прижимаясь к нему всем телом.

— Не надо! — сказал он, открывая глаза. — Ты знаешь, я терпеть не могу, когда сковывают мою свободу.

Даниэла не могла понять, почему он воспринимает ее объятие как сковывание его свободы. Она смотрела на его властное лицо, постепенно смягчающееся по мере того, как он погружался в сон, и думала о любви, простой и чистой. Это великое чувство не посещало ее с тех пор, как мать целовала ее на сон грядущий.

Карпов начал похрапывать, и она приподнялась на локте, глядя мимо его шерстистого плеча на бескрайний простор Черного моря. Сейчас море ее не радовало, как обычно, а казалось посыпанным горьким пеплом.

Может, она начинает пресыщаться своим любовником? А может, ее тяготит «Медея», страшная игра, в которую она вступила?

Даниэла встала с кровати и направилась в кабинет. Она остановилась у инкрустированного столика, вывезенного ею из Пекина несколько лет назад, когда «Медея» только начиналась. Крышка столика представляла собой доску для игры в вэй ци.Даниэла взяла черную шашку и, немного подумав, поставила ее на пересечение линий. Затем она перешла на другую сторону, задумчиво держа в руке белую шашку. Эта игра достаточно сложна, даже если у тебя есть противник, и ты обдумываешь свои собственные стратегические ходы. А играя за себя и за противника одновременно, рискуешь вообще никогда не закончить ее. Сейчас на доске была позиция, разрабатывать которую она начала около трех лет назад.

Даниэла почувствовала, как дрожь пробежала по ее спине. Юрий Лантин. Вот он стоит в своей небрежной позе, заполняя собой крошечное пространство ее офиса. Что скрыто в этих черных, как смоль, глазах? Интересно, сколько времени потребуется ему, с его поистине безграничными возможностями, чтобы пронюхать про «Медею»? Даниэла понимала, что такого допускать никак нельзя.

Она набрала целую пригоршню шашек, задумчиво подкидывая их на руке. Голова ее была закинута назад и глаза почти закрыты. Занятия сексом производили на нее всегда любопытный эффект: и думалось легче, и сосредоточиться было проще. Как быть с Лантиным? Необходимо найти способ, как нейтрализовать его. Но, учитывая огромную власть, которой он обладает как член Политбюро, найти этот способ — задачка не из легких. Но Даниэла знала, что нет на свете неразрешимых задач.

В отношениях с Лантиным следует следовать в духе той философии, которую проповедовал ее отец. Силу врага легче заметить и определить, чем его слабость, -сказал он однажды. — Ясли время торопит, то ты не можешь позволить себе роскошь тратить его на поиски слабостей врага. В таком случае лучше определить его силу и затем придумать способ, как использовать ее против него самого.

Серый саван, окутавший землю, постепенно расползался. Лазурное небо проглядывало сквозь разрывы среди туч.

Даниэла встрепенулась и, открыв глаза, посмотрела на доску. Ей показалось, что она нашла ответ на свой вопрос. Протянув руку, она сделала белой шашкой единственный ход, который можно было сделать в сложившейся ситуации. Следующим, сто шестьдесят вторым ходом черные выигрывали пять очков. Игра, наконец-то, была закончена.

И начиналась новая.

* * *

Медленно тянулись минуты. Джейк замедлил их течение, работая над своим дыханием, делая его более глубоким. Он как бы отцентрировал свою сущность, опустившись в низшие слои подсознания, где, по словам Фо Саана, все шесть человеческих чувств находятся в состоянии более высокой активности. Если при этом воспользоваться одним из них — зрением, например, — то увидишь всю комнату целиком. В таком состоянии и реагируешь, и движешься гораздо быстрее. Его очень полезно поддерживать в потенциально опасных ситуациях. В такой, например, как эта.

Двое молодчиков подвели его к ожидающему автомобилю и, усадив на заднее сидение, повезли в северо-восточном направлении, вглубь Тосима-ку. Через шумный Икебукуро, обогнув слева раскиданные на большой площади корпуса университета Риккио. Потом направо к Йамате-дори примерно с милю и налево, вглубь Канамечо.

Здесь кварталы стали длиннее, дома — более импозантными. Появились лужайки, каменные ворота, высокие заборы из бамбука. Не доезжая до университетской площадки для игры в бейсбол, они въехали в железные ворота. Зелень японского кедра и самшита подымалась над высоким забором, напоминающим крепостные стены. Деревья были старые и ухоженные.

Джейк успел заметить и сам дом, прежде чем заросли снова заслонили его. Машина остановилась, и они пошли дальше пешком через обширное пространство, посыпанное мелкой, словно руками отобранной галькой, над которой возвышались круглые камни разной величины. Он обратил внимание на группу из трех камней постепенно уменьшающегося размера.

Его вели к дому, чуть ли не подталкивая в спину, словно они опаздывали на назначенную встречу. Войдя в двери, быстро проследовали по узкому коридору, оклеенному серо-белыми обоями. Мимо ряда закрытых дверей. Напротив одной из них они остановились и сняли обувь, глазами приказав Джейку сделать то же. Затем его ввели сквозь раздвинутую содзи -раздвижную дверь, сделанную из полупрозрачной рисовой бумаги, натянутой на деревянную раму, — в комнату на шесть татами. Стены ее были покрашены в традиционный охристый цвет. Потолок из кедровых досок, вдоль правой стены — токонома -своего рода альков в традиционном японском доме: экибанана небольшом возвышении и изречение на свитке бумаги. На слегка приподнятом постаменте стояла изящная глиняная ваза, покрытая розовато-лиловой глазурью, в которой был один-единственный цветок красоднев -красно-коричневое садовое растение, цветущее один день. На стене за вазой висел свиток рисовой бумаги, на котором каллиграф вывел изречение: Где реет знамя полководца, там и его армия; куда он укажет перстом, туда и двинутся его полки; насколько строго он накажет солдата-ослушника, настолько и укрепится дух его войска. Таким путем выигрывается сражение.

Джейк подумал, а что если он и в самом деле сейчас увидит полководца?

Содзислева раздвинулась, и появился один из тех, кто привез его из гостиницы. Он почтительно придерживал раздвижную дверь, пока через деревянную перемычку перешагивал незнакомый человек. Пружинистыми спортивными шагами он приблизился и остановился перед Джейком, слегка расставив ноги. У него был уверенный вид судьи, когда тот собирается занять свое кресло для того, чтобы вести заседание.

Джейк отнесся к его появлению с должным вниманием. У человека были широкие плечи и узкая талия. Мощная грудная клетка постепенно и словно неохотно переходила в толстенную бычью шею, заканчивающуюся круглым, как луна, но не по-лунному хмурым лицом. На бритой голове — пробивающийся ежик волос и маленькие, прижатые уши. Темные раскосые глаза под неожиданно густыми бровями. Широкий, почти безгубый рот.

Он был щегольски одет в темный костюм европейского покроя, блекло-розовую рубашку и галстук в полоску. Маленькая золотая булавка в лацкане пиджака была единственным украшением, которое Джейк поначалу заметил. Затем человек поднял руку, и он увидел золотое кольцо в виде дракона на его безымянном пальце.

— Меня зовут Микио Комото, — сказал он без всякой преамбулы. — Ростовщик, у которого вы взяли деньги, работает на меня. Вы застали меня в очень неблагоприятный момент: мне некогда разбираться с вами, мистер Ричардсон. — Он помахал в воздухе паспортом Джейка, будто обмахиваясь им, как веером. — Что с вами делать? Все вы, игроки, одинаковы: умоляете об услуге, а когда вам ее окажут, отказываетесь вернуть долг. Как у обжор, глаза ваши превосходят размерами живот.

Здесь Комото использовал слово хара, которое означает не только живот, но и силу духа, внутреннюю энергию, которую японцы так ценят.

Сердце Джейка сильно забилось. Значит, он не ошибся. Это именно тот человек, который ему нужен.

— Оябун! -обратился он, отвешивая традиционный поклон, принятый в кланах якудзы. -Позволите ли вы принести вам и вашему уважаемому ростовщику надлежащие извинения?

Микио Комото ничего не ответил, и Джейк двинулся в его сторону. Охранник у содзипошевелился. Комото остановил его, сделав рубящее движение ребром ладони. Он смотрел на Джейка неподвижными, как у ящерицы, глазами.

Джейк полез в нагрудный карман, извлек оттуда бумажник. Отсчитал достаточное количество йен, чтобы покрыть сумму, занятую им у ростовщика накануне, плюс проценты. Затем добавил еще сто тысяч йен и положил эту стопку купюр на татами.

— Я приношу свои извинения за неудобство, которое причинил вам, оябун, -сказал Джейк, снова кланяясь. — Но вдобавок к деньгам, которые я проиграл в вашем заведении, и тем, что я занял, пытаясь отыграться, я принес достаточно, чтобы оплатить каждую минуту вашего драгоценного времени.

Комото дал знак своему человеку взять деньги и, когда это было сделано, сказал:

— Тоси-сан, проводи этого итеки[20] к выходу.

Бросив паспорт Джейка на татами, на котором за минуту до этого лежали деньги, он повернулся, чтобы удалиться.

— Я знаю, кто вы, оябун, -сказал Джейк. — И хочу поговорить с вами по одному важному делу.

Стоя к нему вполоборота, японец презрительно процедил сквозь зубы:

— Ты думаешь, произвел на меня впечатление тем, что говоришь на моем языке? Ты думаешь, что произвел на меня впечатление тем, что знаешь кое-какие наши ритуалы? Ты — итеки.И мне не о чем разговаривать с тобой и тебе подобными. Я только пользуюсь вашими деньгами, которые вы по глупости теряете.

— Я прибыл сюда по поводу Ничирена, оябун.

—Не знаю я никакого Ничирена.

— Кеи Кизан был оябуном,как и вы. Между вашими кланами давно идет борьба за Тосима-ку. Может, вы меня все-таки выслушаете?

Глаза Микио Комото сверкнули, и Джейк почувствовал, как опасно нарастает напряженность ситуации. Когда оябунопять заговорил, в голосе его было достаточно холода, чтобы все, находящееся в комнате, покрылось инеем:

— Дела якудзыникого не касаются, кроме якудзы.Возможно, тебе кажется, что ты придумал хитроумный способ пробраться сюда. Позволь разуверить тебя в этом. Ничего более глупого ты не мог придумать. В некоторых, исключительных случаях я беру у итекине только их грязные деньги. Иногда я беру их жизни, если они меня сердят.

Последнее предложение он почти выплюнул. Полная презрения усмешка скривила его тонкие губы.

— Тоси-сан, — обратился он к своему человеку. — Убери этого варвара вместе с его паспортом отсюда, да поскорее. В комнате стоит вонь, которой я, как ты знаешь, не переношу.

* * *

У него был очень необычный голос: такой высокий, что был бы неприятным, если бы не его богатые модуляции. И громкость его была едва достаточной для того, чтобы слышать то, что он говорит, не напрягаясь. Ее несколько раз перевозили с места на место, и всегда с завязанными глазами. Соответственно, дезориентация была даже более полной, чем темнота, окружающая ее.

— Где я? — спросила Марианна. В отличие от Джейка, она не говорила по-японски. Только немного на кантонском диалекте китайского языка.

— Вы сегодня ели? Вас вообще хорошо кормят?

— Отвечаю «да» на оба вопроса, — откликнулась она. — Но у меня плохой аппетит. — После небольшой паузы: — Я чувствую себя, как крыса в подполье.

— Не понял.

— Я давно уже не вижу белого света.

— Сожалею.

Вспышка, подобная тысячи солнц, и Марианна вскинула руки, закрывая глаза. Она слышала, как он отходит от двери. Сквозь прищуренные веки она видела только изгиб собственной руки, которой прикрылась от резкого света. Сотни вопросов вертелись в ее голове, но она но могла задать ни одного из них, пока не сможет видеть нормально. Не видя собеседника, она чувствовала себя ужасно беспомощной.

— Необходимо соблюдать полную секретность, — объяснил Ничирен. — Отсюда все эти перемещения, комнаты без окон. Слишком была велика опасность.

— Была? А сейчас?

— И сейчас тоже.

Что он делает?Все звуки прекратились.

— Где я нахожусь? — опять спросила она.

— В Токио, — ответил он голосом без всякого выражения. — Более точный адрес вам ни к чему.

Она почувствовала, что он подошел к ней ближе.

— Я начинаю сожалеть, что послушалась вас.

— Не понимаю, о чем вы, — он говорил на грамматически правильном английском языке, но с сильным акцентом. — Вы живы. И фунаходится в надежном месте. Вам не о чем беспокоиться.

— Меня целыми днями держат в кромешной тьме, ничего не объясняя! — крикнула она запальчиво. — Как мне не беспокоиться?

— Честно говоря, я об этом как-то не подумал, — сказал он несколько озадаченным тоном. — Но уверяю вас, что все это делается, чтобы спасти вас от ваших же врагов.

— А что если вы мне говорите неправду?

— Я вам ни в чем не солгал, вы и сами видели. Все это чистая правда.

— Я уже не знаю, где она, эта правда! — пробурчала она.

— Плакать будете?

Она вскинула голову. Глаза ее уже привыкли к свету.

— Вы думаете, я доставлю вам такое удовольствие?

— Мне казалось, что именно это делают все женщины, находясь в состоянии, подобному вашему. — Он был одет в темно-серый хлопчатобумажный костюм превосходного покроя. Накрахмаленный белоснежный воротничок рубашки врезался в его стройную шею. Черные волосы были необычайно густы, и он зачесал их назад, так что его широкий лоб был весь открыт. Узкий подбородок делал его лицо почти треугольным, как у кота. Из всех мужчин, которых знала Марианна, только у Джейка были не менее замечательные глаза. То, что она увидела в их прозрачной глубине, испугало ее, хотя она ни за что не призналась бы в этом даже себе. Он выглядел очень аккуратным и подтянутым. Было очевидно, что этот человек в прекрасной форме.

Несмотря на страх, который она к нему испытывала а может быть, именно благодаря ему, — она почувствовала, как гнев закипает в ее груди.

— Идиот! — взвизгнула она.

И тут она заметила его руки. Ребра ладоней представляли собой сплошную мозоль, пожелтевшую, как старинная слоновая кость. Полным контрастом к ним выглядели пальцы, такие длинные и изящные, что любая женщина могла бы позавидовать.

Ничирен разглядывал ее с потрясающим спокойствием.

— Мы должны уехать, — сказал он немного погодя.

— Уехать? — переспросила она. — Куда?

— Из Токио, — ответил он, будто давая ей исчерпывающее объяснение.

* * *

Джейку больше ничего не оставалось делать, как ждать. Он прошел несколько кварталов и, наконец, увидел магазин канцелярских принадлежностей. Там он купил себе небольшой блокнот и шариковую ручку. Неподалеку нашел и науанорен.Отодвинув рукой бисерный занавес, зашел внутрь и уселся за столик в углу. Неподалеку двое стариков потягивали пивко и вдумчиво играли в го,в игру, аналогичную китайской вэй ци.Время для ленча уже прошло, а для обеда еще не наступило, и поэтому в харчевне больше никого не было.

Джейк заказал для себя китайского пива «Кирин» и жареную рыбу с хрустящей соленой корочкой. В середине трапезы попросил принести еще одну кружку. Старики играли, по-видимому, уже давно, потому что между ходами делали большие паузы.

Джейк вынул купленную записную книжку и ручку и начал набрасывать по памяти контуры дома Микио Комото. Покинув его, он походил вокруг, так что имел приблизительное представление о его размерах и более точное — о его конфигурации. Затем он нарисовал коридоры и комнаты, которые он проходил, когда его проводили в комнату хозяина через боковую дверь и выводили наружу — через парадную. Немного подумав, он обозначил функции каждой из комнат. Затем стал строить предположения насчет остальной части дома.

Это была не такая уж невыполнимая задача, какой она могла показаться с первого взгляда. Традиционные японские дома строятся по стандартной схеме. Жилого пространства там вечно не хватает, и даже очень богатые дельцы вынуждены ограничивать свои потребности. Полезная площадь каждой из комнат измеряется в татами, и поэтому в японском доме не может быть необычной формы комнат, их планировка всегда более или менее одинакова. Кроме того, коридоры и комнаты переходят одна в другую в строгом порядке. Таким образом, учитывая эти принципы, можно предположить определенный набор комнат в любом японском жилище, если знаешь его внешние контуры.

Еще одним фактором в пользу Джейка было то, что он знал, где находится комната Микио Комото. Очевидно, что во всем этом крыле будут только его комнаты. Никаких женских помещений, кроме что разве комнаты уборщицы, здесь быть не могло. Так что интерес для Джейка представляло только это крыло.

Закончив свой чертеж, он некоторое время задумчиво глядел на него. Стоит ли затевать все это дело? Что если в доме Комото нет ничего про Ничирена? Но, с другой стороны, если один раз здесь узнали кое-что про него, то почему бы не узнать еще раз?

Так что нет смысла морочить себе голову пустыми рассуждениями. Надо идти и выяснять все на месте. Он встал из-за стола, расплатился. Выходя из харчевни, взглянул на ситуацию, складывающуюся на доске у стариков за соседним столиком. Он сразу же заметил дорогу к победе, которой они не видели. Эх, если бы в реальной жизни так же просто было все определить!

На улице все еще было светло. Он шел по тротуару, пока не увидел нужную вывеску. Зашел в этот магазин, потом — в следующий. Из каждого он вышел с покупками. В конце квартала был кинотеатр. Снова на экране старый фильм о последнем великом мастере японской татуировки. Джейк заинтересовался, зашел в зал. Тот мастер сделал открытие, что женская кожа лучше принимает узор, который он наносит своими иглами, если женщина в этот момент, когда он это делает, занимается с кем-то любовью. Ну и ну!

А впрочем, в этом что-то есть! Конечно, выдумка, но — впечатляет, Фо Саан как-то говорил ему, что искусство существует ради эмоций, которые оно пробуждает в зрителе. Оно ничего не утверждает, ничего не оспаривает. Его власть заключается в том, что оно действует подспудно. Но власть эта могуча, как морская стихия, и искусство по праву должно считаться одним из Властителей Бездн. Когда Джейк спросил, почему бы не включить искусство в программу его обучения, раз оно имеет такое значение, Фо Саан ответил: «Оно есть суть твоего обучения».

Джейк далеко не сразу понял смысл сказанного его учителем. Оно и понятно: учение происходит за счет увеличения знаний бесконечно малыми дозами. Знание должно выкристаллизоваться, постижение смысла усвоенного — вот в чем видел Фо Саан назначение образования.

Однажды утром он сказал:

— Учатся не глазами, не ушами, не носом и не кончиками пальцев. И даже не с помощью ума, как некоторые самоуверенные люди полагают. Иди под уклон. — Он указал рукой вперед. — Иди и не останавливайся.

Джейк так и сделал. Туман вокруг был таким густым, что он скоро потерял ориентировку, твердая земля под его босыми ногами скоро превратилась в растрескавшуюся глину, потом в сухую траву и наконец, по мере того, как уклон увеличивался, — в песок. Сначала песок был грубым, смешанным с землей, потом стал мягче.

Он вздрогнул, почувствовав под ногами воду, прежде чем оказался в ней. он поднял глаза и увидел, что все впереди тонет в опаловой мгле — ни неба, ни облаков, ни солнца. Он оглянулся назад и не увидел ни признака земли, один сплошной туман.

Он позвал Фо Саана, сначала нерешительно, затем, сложив руки рупором, погромче. Голос его звучал странно глухо, заставив его вспомнить кошмарные сны, когда пытаешься закричать, но лишь шелест шепота срывается с твоих губ.

Он стоял по икры в воде со странным ощущением, что почти все его органы атрофированы. Поскольку слух, зрение, обоняние были ненадежны, он сконцентрировался на осязании. Но скоро понял, что не может даже точно сказать, как далеко от берега он ушел, потому что вдруг, к своему великому изумлению, почувствовал, что вода ему стала уже почти по пояс. Неужели он так далеко зашел? До этого самого момента он был убежден, что сделал вперед не больше двух шагов. По-видимому, начался прилив. Но если это так, то почему он не ощущает, как его сносит приливной волной?

Паника охватила его. Лишенный всех органов чувств, он почувствовал себя потерянным в полном смысле этого слова, он попытался успокоиться, прибегнув к доводам разума, но обнаружил, что и ум его замкнулся, не получая впечатлений от внешнего мира. Мыслительные способности его тоже подвели. Теперь он совершенно не знал, что делать.

В отчаянии он стал звать Фо Саана.

И замолчал, испуганный странными призвуками, появившимися в его собственном голосе. Тишина, которая за этим последовала, напутала его еще больше. Он заметался, пытаясь повернуть назад к берегу, но идти стало очень трудно: прилив вымывал из-под него дно, и впечатление было такое, что его засасывают зыбучие пески.

Вода стала ему по грудь, затем — по шею. Когда он почувствовал, что волны плещут ему в лицо, он закричал изо всех сил.

— Учиться надо не с помощью глаз, — услышал он голос, звучащий над самым его ухом, — потому что ты не можешь доверять тому, что видишь.

— Фо Саан! — закричал Джейк. — Где ты?

— Учиться надо не с помощью уха, — продолжал голос, — потому что ты не можешь доверять тому, что слышишь.

— Фо Саан! Я тону!

— Учиться надо не с помощью кожи или слизистой оболочки носа, потому что ты не можешь доверять тому, что осязаешь и обоняешь. Поэтому не пытайся думать!

— Во имя милостивого Будды, Фо Саан!

— Ба-маак![21]

Какой пульс? Джейк закашлялся, и жгуче-соленая вода пошла у него из носа. Глаза резало от морской соли. Прилив сжимал его в своих объятиях, и он задыхался. Я умираю, -подумал он.

— Ба-маак!

Он ушел под воду, будто какое-то морское чудовище опутало ему ноги своими щупальцами. В отчаянии он взбрыкнул ногами, стараясь не выпустить воздух из легких. Прилив крутил его как щепку. В глазах темно. Постепенно усиливающийся шум в ушах кажется мертвым безмолвием. Он оказался в странном мире, враждебном жизни. Его жизни.

И в этот страшный миг он почувствовал грань между жизнью и смертью. Будто он повис между двух громадных существ. У них не было физического облика, но он чувствовал их психологическое присутствие. Свет и тьма. Он знал, с какой стороны доносится тот страшный шум. Он не хотел слиться с тьмой, и он бежал от нее.

Ба-маак!Он его почувствовал, этот пульс!

И не органами чувств, и не разумом. А сердцем единым. Подвешенный во вздыбленной, первозданной тьме, он отказался от поведения, основанного на разуме, отдавшись во власть чувств. И он нашел пульс.

Он был подобен реке, серебром сверкающей во тьме. Он был подобен обезьяньему мостику, перекинутому через бездну. Не рассуждая, Джейк пошел на его стук и нашел дорогу к дому.

Уже на берегу, задыхающийся и измученный, он почувствовал, что рядом с ним стоит Фо Саан. Почувствовал одеяло, обернутое вокруг его плеч, и с благодарностью закутался в него, вздрагивая всем телом.

— Ты нашел пульс.

Джейк хотел ответить, но не смог: у него зуб на зуб не попадал от холода и перенесенного ужаса.

— Теперь ты знаешь, куда смотреть, если хочешь найти истину, — подытожил Фо Саан.

И вот, окруженный мраком спустившейся ночи, Джейк тихо двигался по периметру владений Микио Комото. Фо Саан учил его не полагаться ни на один из своих органов чувств, если окажешься на вражеской территории. Только ба-маак!

«Пульс», о котором говорил Фо Саан, было нечто аналогичное понятию «ци», а если быть более точным, уникальным сочетанием "и", то есть воли, и «ци»— внутренней энергии.

Держа руку на этом «пульсе», Джейк вошел во владения Микио Комото.

Природа была с ним заодно. Луна то выплывала бледным пятном, то снова скрывалась в тучах, предвещавших опять дождь. Сучья деревьев, казалось, приветствовали его, когда он перелезал через забор и прыгал под их спасительную тень.

Низко пригнувшись к земле, Джейк закрыл повязкой из черной марли нос, рот и переносицу. Снял туфли и носки.

Из своего укрытия он вышел «шагами ветра», как выражался Фо Саан. Учитель говорил, что глупо пытаться двигаться абсолютно бесшумно: такое невозможно. Лучше научиться двигаться, подражая природным звукам, например, таким, как шум, издаваемый ветром в ветвях деревьев.

Так он приблизился к дому с западной стороны. Именно сюда его сегодня подвезли на машине. Крыло, где обитает сам Микио Комото. Джейк прошел мимо бокового входа после минутного раздумья. Над дверью светил маленький, но мощный прожектор. Входить здесь было равносильно самоубийству.

Он двинулся дальше мимо аккуратно подстриженных кустиков. За ними был тот самый очаровательный садик, который он видел днем. Куртинка высоких японских кедров шумела кроной на другом его конце.

Джейк пересек садик, шагая по круглым камням, возвышающимся над ровной поверхностью гальки, как камни на переходе через ручей. Тропа заканчивалась плоским, широким выступом, с которого можно было шагнуть прямо на веранду, здесь Джейк помедлил немного. Прямо перед ним была фузума,полупрозрачная раздвижная дверь на веранду. Рядом с ней было окно. В этой комнате свет был потушен, но он горел кое-где в доме.

Джейк достал маленький пузырек жидкой силиконовой смолы и, окунув в него японскую деревянную шпильку для волос, смазал верхние и нижние желобки, по которым движется дверь. Затем, вставив лезвие ножа между дверью и стеной, нащупал крючок и откинул его одном резким движением вверх.

Осторожно отодвинул дверь на пару дюймов. В просвете между тучами показалась луна, и он прекратил всякое движение, пока ее тусклый, водянистый свет не померк снова.

Отодвинув ногой дверь еще чуточку, он просочился внутрь и закрыл ее за собой. Ногами он пола не коснулся, а остался сидеть, задрав из кверху. Достав из кармана тряпку, протер ступни от росы, обул их в новую пару таби,японских «варежек» для ног. В них он не оставит на полу следов.

Включил крошечный фонарик. В магазине, где он покупал его, продавец предупредил Джейка, что фонариком следует пользоваться экономно. Японская культура, специализирующаяся последнее время на создании миниатюрных чудес электроники, породила растущую озабоченность нации загрязнением окружающей среды тысячами использованных батареек, выбрасываемых ежедневно.

Джейк поиграл узким лучом по комнате. Ничего интересного. Было бы странно, если бы он сразу наткнулся на то, что ищет. Теперь надо выбираться в коридор.

Бесшумно пересек татами и замер у содзи,взявшись за нее рукой. Сделав глубокий вдох, «отцентрировал» себя, как выражаются адепты боевых искусств. Найдя «пульс», потянул на себя дверь ширмы. И тотчас же оказался лицом к лицу с крохотным японцем. Глаза на сморщенном личике широко открылись, а затем, будто повторяя расширение глазных орбит, открылся и рот. Но прежде чем японец успел закричать, Джейк сграбастал его за грудки, втянул его через порог в комнату и захлопнул за его спиной дверь содзи.

Приставив большой палец — более эффективное оружие, чем нож — к подбородку, он слегка нажал им на болевую точку. Глаза человека выпучились.

— Имя? — спросил Джейк по-японски, ослабляя давление пальца.

— Ка... Качикачи.

— Где картотека?

— Я не... не знаю.

Большой палец углубился в дряблую кожу под подбородком и на довольно продолжительное время.

— Где картотека? — повторил Джейк. Непропорционально большая голова Качикачи дергалась вверх и вниз. Он сморщился от сильной боли.

— Отведи меня туда.

Вместе вышли в коридор. Темень и безмолвие. Сомнительно, чтобы кто-нибудь в доме в такое время занимался делами. Разве только в чрезвычайных обстоятельствах. И уж самого Комото там наверняка сейчас нет.

Картотека оказалась через две комнаты. Связав Качикачи по рукам и ногам, он уложил его на татами. В рот в качестве кляпа запихал тряпку. Затем открыл шкаф и, найдя нужную папку, углубился в изучение материалов, относящихся к Ничирену.

Особенно изучать там было нечего. Как и следовало ожидать, информация такого рода не фиксируется в картотеках, циркулируя, в основном, в виде слухов среди членов клана.

Со все возрастающим разочарованием он читал скудные записи насчет связей Ничирена с многочисленными женщинами, о его частых спорадических отлучках из Японии, о местах, где можно ожидать его появление на территории, контролируемой Кизаном, и особенно в самом его лагере. Из этих записей явствовало, что Ничирен тут не живет и даже никогда не остается на ночь. Так что эти места можно вычеркнуть из списка его потенциальных убежищ.

Затем он перешел к заметкам, сделанным от руки. Те, которые он просмотрел до этого, были напечатаны на машинке. Помучившись некоторое время над расшифровкой небрежно начертанных иероглифов, Джейк понял, что Ничирена несколько раз видели в Японских Альпах к северу от Токио. Первый раз совершенно случайно человек Комото заметил его на заправочной станции на автостраде. Хитрый оябунприказал следить за этим местом, и одиннадцать дней спустя Ничирена опять увидели на той же дороге. Теперь можно было установить и направление, откуда он ехал: на три недели Ничирен исчез, а затем, вернувшись в Японию, все время находился в районе Токио и его окрестностях. Комото снял наблюдение, считая его бесперспективным.

Тем не менее, это была трещинка в доспехах Ничирена, которую Джейк долгое время безуспешно искал. Он поставил папку на место и, оставив Качикачи связанным на татами, вышел из дома тем же путем, что и вошел.

Он одел носки и туфли как раз вовремя: пошел дождь.

* * *

Везде были солдаты в форме. По части солдат у премьера был пунктик. Чжилинь считал это даже манией. Но это и понятно: именно премьер в свое время отдал приказ арестовать Банду четырех. Чжилинь прекрасно это помнил.

Премьер стоял и наблюдал, как посланные солдаты делают свое дело. Взойдя на свой высокий пост, он постарался сделать так, чтобы каждый в Китае не забыл того эпизода.

Власть преходяща. Как у римского императора, у премьера была своя преторианская гвардия. Без сомнения, он стремился застраховать себя от того, что произошло с его предшественниками. Что случилось в Китае единожды, может повториться.

И нельзя сказать, чтобы эти опасения были беспочвенны. Будь на то воля У Айпина, еще больше идеологической крови пролилось бы на площади Тяньаньмынь, -подумал Чжилинь. — И не исключено, что моей.

Тайхэдянь, то есть Зал Высшей Гармонии, в котором его принял премьер, был такой просторный, что в нем даже сейчас, в середине лета, когда в Китае все изнывают от жары, было прохладно. Потолок был таким высоким, что прямо-таки терялся из вида. Казалось, таинственная дымка столетий висит в воздухе и покрывает тонкой пленкой тяжелую мебель, как полировкой. У нее был даже свой специфический запах, который всколыхнул воспоминания прошлого — его прошлого. Но сейчас он, конечно, не мог предаваться воспоминаниям.

Приближаясь к дальнему концу комнаты, он увидел, что У Айпин уже там. Долговязая фигура министра, сложенная втрое, возвышалась на стуле черного дерева с высокой спинкой, украшенной резьбой. Он был похож на богомола: одни острые углы и резко обозначенные линии.

Премьер был, напротив, какой-то весь округлый и приземистый, он сидел за высоким рабочим столом, напоминающим судейский. Возвышение воспринималось как олицетворение его высокой власти. Коммунизм, вывернутый наизнанку, -подумал Чжилинь, — как и употребление слова «товарищ» в качестве обращения: чем выше стоит человек в партийной иерархии, тем чаще называют его этим уравнительным термином.

Бедный Карл Маркс! Какие неприятные времена, наверное, переживает его дух, взирая на вольности, которые позволяют себе его последователи в отношении провозглашенных им принципов!

Присаживаясь на краешек стула из черного дерева, Чжилинь подумал, что между коммунистами и служителями католической церкви есть трагическое сходство: исторически их идеологии были извращены во имя чистоты теми, кто рвался к власти. Смерть и разорение шли за ними по пятам. И коммунизм и католицизм стали бастионами ханжества.

Да и сам я, -думал Чжилинь, — далеко не безгрешен.Внезапно волна отчаяния захлестнула его с пронзительностью физической боли. Хотя я и не приложил к этому руку, но и моя вина велика. Я молча смотрел, как кровь струится поулицам, по которым я хожу. Я молчал, когда фанатики возвышали свой голос, объясняя, что кровопускание было необходимо для того, чтобы удалить идеологическую заразу из тела нового Китая. Смерть во имя чистоты идеи! Бедные мы люди, годами занимающиеся самообманом с неистовостью крестоносцев!

В этот момент он был уже готов оставить свой рен[22].Отчаяние — сильная эмоция: он был готов пустить на ветер работу десятилетий, если не сможет справиться с этим чувством. Конечно, ему приходилось знать отчаяние и прежде. Чжан Хуа знал, что ему свойственны приступы хандры, но объяснял это, по видимому, тем, что у Чжилиня не было семьи. Чем еще он мог это объяснить?

И тогда, уже в который раз, Чжилинь напоминал себе, что только благодаря умению держать язык за зубами он и смог так многого достичь. Из всей старой гвардии уцелел только он. Один он из всех друзей его юности все еще держал в руках скользкие вожжи власти.

Отказ от действия — тоже действие. Эту истину он усвоил очень давно, учась играть в вэй ци.Молчание — тоже голос, если его правильно интерпретировать. Не умей он молчать, он никогда бы не смог довести свой рен до стадии, когда он начнет приносить плоды. Он знал о личных выгодах от него для себя самого, как и для всей страны. И он не позволит никому разрушить его. В том числе и У Айпину.

— Товарищи министры, — произнес премьер своим обычным, распевным голосом. — От имени Китая и Революции я приветствую вас. Мы должны с вами обсудить одну жизненно важную, но трудную проблему.

Он прочистил горло легким покашливанием, перебирая лежащие на столе бумаги.

— Товарищ Ши, — продолжил он. — Товарищ У хочет довести до вашего сведения некоторые соображения насчет вашей политики в отношении Гонконга. Вместо того, чтобы повторять его взгляды, высказанные в докладной записке, представленной на мое рассмотрение, я попрошу его высказать их самолично.

Медленно У Айпин распрямил сложенные части своего тела и поднялся со стула. Для китайца он был очень высоким: около шести футов. Его выпирающая вперед грудная клетка казалась — во всяком случае, по китайским понятиям — уродливой. Большие глаза сверкали, как маяки в ночи. Он был младше обоих находящихся в комнате мужчин по крайней мере лет на тридцать, но этот факт не уменьшал исходящей от него уверенности. Скорее наоборот, поскольку в Китае мало кто мог бы ожидать чего-либо умного от человека его возраста и ему приходилось носить свою уверенность, как знамя.

— Обнародование нашей «компромиссной политики», названной так самим ее автором, Ши Чжилинем, в отношении будущего Гонконга, послужило поводом для серьезной озабоченности в возглавляемом мной учреждении, не говоря уж лично обо мне. Мы против капитуляции какого-либо рода перед иноземными капиталистами. Этот так называемый компромисс отдает близорукой политикой Манчжу, вообще допустившей оккупацию нашей исконной территории. Мне, как и моим коллегам, кажется, что чем больше мы тянем с возвращением Гонконга, тем больше мы теряем лицо и тем больше сомнений появляется в том, что мы вообще сумеем вернуть его. Для цивилизованных людей нехорошо терять лицо, но терять его перед гвай-ловообще невыносимо... Товарищ Премьер! Позволив Ши Чжилиню сформулировать нашу политику в Гонконге, мы таким образом предупредили Запад. Предстоящее дезертирство Маттиасса, Кинга и Ко — последнее из наглядных тому доказательств. Я считаю, мы не можем себе позволить подобных колебаний. Если мы считаем, что Гонконг необходимо вернуть, то надо сделать это быстро и решительно, так что бесперебойная работа всех деловых фирм будет гарантирована в то время, как мы будем вводить свои войска и делать этот остров нашим специальным административным центром. И в этом, товарищ Премьер, нас поддерживает Председатель Партии и Министр обороны. Вот их подписанные заявления.

С этими словами У Айпин положил на стол два запечатанных пакета. Премьер не спеша ознакомился с обоими документами. Затем он поднял голову.

— Товарищ Ши?

С усилием Чжилинь поднялся со своего стула. Он не захотел придти на прием, опираясь на палку, и поэтому ему пришлось сейчас ухватиться обеими руками за ручку кресла.

— Товарищ Премьер! — начал он. — При всем моем уважении к товарищу У Айпину, не могу не заметить, что он понятия не имеет о ситуации в Гонконге. Он не отдает себе отчета в том, что миллионы китайцев родились и воспитались в условиях капиталистической системы. Он не хочет принимать во внимание трудности, которые ожидают нас, если мы попытаемся насаждать там совершенно иную социально-экономическую систему и внушать этим миллионам наши идеалы. Мы окажемся перед...

— Значит ли это, что мы не можем вернуть Гонконг в состав КНР? — набросился на Чжилиня У Айпин. — Мы все преданы нашим принципам, товарищ министр! Каждый из нас! И мы не собираемся поступаться ими в вопросах Гонконга. Эта истинно китайская территория была насильственно отторгнута варварами, и они до сих пор там хозяйничают.

— При всем уважении к вам, — возразил Чжилинь, — вынужден не согласиться с последним вашим утверждением. Гонконг уже наш.

— Чепуха! — взорвался У Айпин. — Это рассадник капиталистической заразы и пороков!

— Который дает нам миллионы долларов каждый месяц. Это деньги, в которых так отчаянно нуждается наша тяжелая промышленность. Должен также добавить, что значительная часть этих денег идет на Камсангский проект.

— А как же идеология, уважаемый товарищ министр? — прошипел У Айпин. — Чистота наших побуждений — вот главное! Весь этот разговор о деньгах отдает идеологическим пораженчеством. В вопросах идеологии вы всегда оказывали мне такое же отчаянное сопротивление, как и Камсангскому проекту. Я нахожу ваши взгляды абсолютно неприемлемыми. — Его глаза блеснули. — Поэтому я обратился к товарищу Премьеру с просьбой о вашем смещении с поста руководителя группы, ответственной за выработку нашей политики в отношении Гонконга. Я полагаю, что на этот пост гораздо лучше подойдет Хуан Сяо.

Хуан Сяо, -подумал Чжилинь, это один из членов ЦУН,пытавшейся выпихнуть меня на пенсию.

—Товарищи министры! — пропел Премьер. — В правительстве по поводу этих животрепещущих вопросов за последнее время было много споров. Настолько много, что мы подошли к опасной черте, грозящей расколом. Поэтому я был вынужден высказать свое мнение... В словах товарища У Айпина есть рациональное звено. Я вижу угрозу возвращения ситуации начала века, когда у власти были Манчжу, когда наши феодальные князьки грызлись между собой, и лидеры боксеров поднялись на такие высоты власти, о которых прежде и мечтать не могли. А гвай-лотем временем украли у нас наши исконные владения. Такое не должно повториться... Хотя работа Ши Чжилиня на различных государственных постах в течение многих десятилетий была безупречной, но некоторые соображения, приведенные в докладной записке товарища У Айпина, тоже достойны внимания. Поэтому было решено, что товарищу Ши будет предоставлен срок в тридцать дней, в течение которого он должен будет обдумать проблемы, вытекающие из предложенной им политики относительно Гонконга. Затем второе слушание по этому вопросу будет проведено в этом зале. Если работа товарища Ши Чжилиня будет признана неудовлетворительной, то товарищ Хуан Сяо заменит его на этом посту. Таково решение правительства.

Выходя из Зала Высшей Гармонии, Чжилинь заметил довольную улыбку на лице У Айпина, Наверное, не меньшее удовольствие было бы написано на нем, если бы этот фанатик подложил мне бомбу под рабочий стол, -подумал Чжилинь, внезапно почувствовав свой возраст. И еще он подумал, что, по-видимому, его два главных врага — время и власть — сговорились разделаться с ним после долгих лет мирного сосуществования. Наверно, У Айпин — их агент.

Видать, пришло мое время, -думал он. — Петля вес туже стягивается вокруг моего горла. Если это так, то мне не суждено воспользоваться плодами своего генерального плана, потому что и сам этот РЕН, возможно, есть лишь сон умирающего старика.

* * *

Японские Альпы пересекали остров Хонсю почти точно посередине. В отличие от Альп в Европе, растительный покров которых сформировался лишь после ледникового периода, их азиатские побратимы лишь слегка пострадали от движения ледника. Их узкие живописные ущелья образованы всего лишь ежегодным таянием снегов в горах да обильными муссонными дождями. Японские Альпы — сущий рай для растений, особенно широколиственных деревьев — таких, как дуб и бук. Роскошная и разнообразная флора здесь разительно отличается от европейских гор с их типичными «альпийскими» лугами.

Северные отроги Японских Альп носят название хребта Хида. К югу, где горы выходят к побережью Японского моря, находится самый опасный, с точки зрения альпинистов, массив в Азии, состоящий из двадцати пиков, шесть из которых превышают десять тысяч футов.

Священная Татеяма — одна из них. К северу от нее поднимается Сироумаяма, а к югу — пятиглавый массив Хотака, напоминающий контурами вершину Маттергорн на швейцарско-итальянской границе.

Татеяма тоже включает в себя несколько пиков, на одном из них, на пике Ояма, расположилось буддийское святилище, построенное еще в VIII веке. Рядом с ним — пик Цуруги. Из-за своей восьмиглавой вершины, резко уходящей ввысь, он получил свое название Меч. Среди японских альпинистов бытует выражение «взойти на Меч», по смыслу близкое к известному «перейти Рубикон»: говорят, что, начав взбираться на Цуруги, уже невозможно повернуть назад.

В наши дни до многих точек на этой горе можно добраться на машине или даже на фуникулере. Тем не менее, она до сих пор сохраняет свою репутацию удаленного и неприветливого места. Конечно, никому из туристов, во множестве поднимающимся по единственной доступной для них тропе, чтобы полюбоваться видом, открывающимся с одной из нескольких площадок обозрения, не придет в голову остаться здесь на ночь, не говоря уж о том, чтобы построить здесь себе дачу.

Это была одна из причин, по которым Ничирен решил сделать Цуруги своей тайной резиденцией, а другими словами — своим настоящим домом.

Вот в эту свою каменную хижину на северном склоне Меча он и привез Марианну. Он выбрал это место для дома потому, что оно находилось в стороне от туристских маршрутов, а также потому, что оно пользовалось дурной репутацией и отпугивало посетителей своими климатическими особенностями. Зимы приносили с собой свирепые ветры, снегопады и обледенение. В январе здесь сугробы достигали глубины в шесть или даже семь футов. Но зато в ясные дни их жемчужная голубизна просто потрясала. И когда солнечные лучи пронзали обледеневшие шершавые склоны Цуруги, вспыхивали такие радуги, что душа была готова воспарить.

Сюда Ничирен должен был периодически удаляться, чтобы зализать свои раны и снова обрести цельность.

А летом здесь и вообще была сказка. Душная жара, накрывающая Японию, как одеялом, оставалась далеко внизу, теряясь в голубоватой дымке. Прямые солнечные лучи на этом возвышении обжигали сухим жаром, как японская баня фуро,и этот жар был таким же очищающим. Но под узорчатой сенью дубов и буков приятный холодок сохранялся даже в середине августа.

Ничирен заварил чай и сидел, потягивая ароматный напиток из простой глиняной чашки. Лучшее место для чаепития — традиционная японская энгава:нечто среднее между прихожей и верандой. Летом она остается всегда открытой и, продуваясь даже теплыми ветрами, остужает внутреннюю часть дома. Зимой она закрывается от капризов непогоды, увеличивая таким образом жилое пространство. Она выполняет важные социальные функции. В Японии считается неприличным отпустить даже случайного посетителя — например, почтальона, — не предложив ему чашки чая. но приглашение его внутрь жилища сопряжено с длинной чередой формальностей, обременительных и для гостя, и для хозяина. Энгаваже, являясь своего рода нейтральной территорией, не обязывает к подобному обмену любезностями.

Все эти соображения по поводу значения этой важной части традиционного японского дома проносились в уме Ничирена, когда он сидел, любуясь грандиозным видом, открывающимся с его энгавы.Время от времени он подцеплял палочками нежную маринованную сливу из большой банки и клал ее на блюдо с белым вареным рисом. Он наслаждался своим хиномару бенто,ранним завтраком, ловко орудуя деревянными палочками.

Вторая тень скользнула по полированным доскам пола, наложившись на его собственную. Он не повернулся, а лишь спросил:

— Вы голодны? Присоединяйтесь ко мне и позавтракайте.

— Я чувствую дикую усталость, — сказала Марианна Мэрок, присаживаясь рядом с ним, аккуратно расправив на коленях кимоно, которое Ничирен нашел для нее в шкафу. Кимоно сидело на ней прекрасно. Оно было цветов здешней земли: охра, темно-коричневый, ржавый. Солнце просвечивало сквозь этот шедевр ткацкого искусства. На ногах ее были снежно-белые табии темные деревянные гета.

— В вас нет неуклюжести, характерной для большинства европейских женщин, — сказал он.

— Это комплимент?

— Нет, просто наблюдение, — ответил он. — Хотите чаю?

— Я хочу к Джейку.

Светлую красоту Марианны портили круги под глазами, темные, как синяки. Беспокойство и хронический недосып убили также ее природную живость и обаяние.

Ничирен указал рукой на гору.

— Вы видите тот пик к северу отсюда? Он называется Сироумаяма, пик Белой Лошади. Зимой он и вправду немного похож на белую лошадь, но не за это он получил свое название. В мае снега с этих склонов стаивают, и фермеры в низинах видят серую скалу, силуэтом напоминающую лошадь. И для них это означает, что пора сеять рис. Давным-давно они назвали эти природные часы горой Рисовой Лошади. А поскольку слово «сиро» ассоциируется с двумя иероглифами, один из которых означает «рисовое поле», а другой — «белый», то немудрено, что какой-то писец в давние времена сделал ошибку. И вот теперь мы называем эту гору именем, полученным ей в результате этой ошибки.

Марианна пожала плечами и взяла свою чашку чая.

— Но ведь всегда можно поменять название, вернув исконное. Это так просто!

— Нет в жизни ничего простого, — заметил Ничирен, ставя на стол чашку. — И уж, конечно, непросто исправлять ошибки.

Марианна бросила на него мимолетный взгляд, понимая, что слова его всегда имеют какой-то глубокий подтекст. Она чувствовала в нем какую-то странную грусть, от которой и ей становилось не по себе.

— Когда я смогу увидеться с Джейком?

— Кругом опасности, — уклончиво ответил Ничирен. За то время, которое она провела в его компании, Марианна стала привыкать к его необычной манере изъясняться. Она скоро поняла, что легче научиться интерпретировать его непрямые ответы, чем распрямлять их.

— Именно эти слова вы сказали мне, когда впервые связались со мной в Гонконге.

— Я сказал вам правду, — ответил он, наливая еще чаю. — Враги обычно возникают там, где их меньше всего ожидаешь. В вэй ци,как и в реальной жизни, это наиболее трудно усвоить. Вы показали способность к здравому суждению, решившись следовать моим указаниям.

— Мне просто нечего было терять, — сухо ответила Марианна. — Но Джейк наверно с ума сходит от беспокойства.

— Возможно, это не так уж и плохо.

Марианна резко повернулась к нему. Она зыркнула на него глазами, вложив в свой взгляд весь гнев, недоумение и страх, которые она переживала с того самого момента, как его звонок вверг ее в этот кошмар.

Ее сложные эмоции, вероятно, передались Ничирену, потому что он шевельнулся, будто почувствовав какую-то неловкость.

— Если бы разум в вашей жизни играл бы большую роль, чем чувства, вы бы не обиделись на мои слова. — Он сделал небольшую паузу, чтобы дать ей возможность самой сделать некоторые выводы. — Уж если ваш муж не знает, где вы находитесь, то уж враги и подавно.

Марианна промолчала. Как можно возражать на столь логичные доводы? Ничирен откинулся назад, прижавшись затылком к одному из шести деревянных стояков, поддерживающих крышу энгавы.Рассеянный свет играл на гладкой коже его лица. Он очень красив,подумала Марианны. Гордое лицо, с более чистыми линиями, чем какое-либо человеческое лицо, которое ей доводилось видеть.

— Я хочу знать, — сказала она, — были ли вы на реке Сумчун в тот день, когда там был Джейк. Он отхлебнул из своей чашки.

— Это так важно?

— Может быть, — ответила она. — Это бы объяснило многое.

— Понятно. — Он поставил свою чашку между ними. — Если бы я сказал, что был, это бы расставило все точки над i. Вы бы получили простой ответ на все ваши вопросы.

— Нет в жизни ничего простого, — сказала она, пытаясь поддеть его, но чувствуя, что это ей не удалось.

Она хоть и злилась на него за эту неуязвимость, но ей хотелось понять его, как будто в этом случае она могла бы лучше понять и самого Джейка.

— У вас еще и хорошая память, — похвалил он, — вдобавок к здравости суждений.

— Почему вы не хотите мне ничего говорить? — крикнула она, внезапно вспылив.

— По той же самой причине, по которой взрослые не говорят детям все, что им бы хотелось знать.

— Я ребенок? — вспыхнула она. — Вот, значит, в каком свете вы меня видите!

— Если вы и впредь будете делать такие же поспешные выводы из моих слов, — рассудительно заметил он, — я, пожалуй, лучше вообще буду молчать.

В тишине, последовавшей за этим, пронесшийся по энгавеветерок начал вращать фурии.Его мелодичное позвякивание обрызгало их, как дождиком.

— Слова есть только слова, — сказал он, немного помолчав. — Им можно верить и не верить.

— Что вы говорите?

— Только то, что вы можете не поверить моим ответам на ваши вопросы.

— А вдруг поверю. Почему вы не хотите рискнуть?

— Не хочу рисковать получить в ваших глазах репутацию лжеца.

Джейк, -подумала она, — в какую авантюру ты опять встрял?

Справа от них фурииопять шевельнулся под внезапным порывом ветра, его три тонких металлических лепестка, сойдясь вместе под крышей колокольчика, исторгли из него каскад мелодичных звуков, рассыпавшихся по энгавеи улетевших дальше, в сад. В начинающейся жаре этот неземной перезвон был звуком, на котором можно сконцентрироваться, настраивая свои мысли на возвышенное. Его вездесущее присутствие, как повторение заклинания, позволяет вырваться из расслабляющей летаргии.

Наполняя воздух своими серебряными переливами, фуриипел свою летнюю песню.

* * *

Воздушному кондиционеру, установленному в «Ниссане», явно не хватало мощности. Пиджак Джейка уже давно покоился на заднем сидении, как изможденный боец. Его рубашка с расстегнутым воротником была в темных пятнах от пота, особенно под мышками, на животе и спине.

Около полудня, забравшись довольно далеко к северу от урбанистического кошмара Токио, он остановился в придорожной харчевне перекусить. Заказал жареного угря — традиционное летнее блюдо, предположительно вливающее в измученный жарой организм жизненные силы. С удовольствием вытянув затекшие ноги, ел и оглядывал окрестности. Вдоль магистрали стояли деревянные домики. Двери большинства были открыты настежь. Старики в одном нижнем белье сидели на энгаве,обмахиваясь веером медленными, механическими движениями.

Закончив трапезу, пошел в кустики помочиться, прежде чем отправиться дальше. Стоя за высоким кустом самшита, в тени которого было все же попрохладней, слышал позвякивание вращающегося фурина.Говорят, что его мелодии охлаждают дух человека, измученного жарой. Неизвестно, как насчет духа, но температуру внутри «Ниссана» она не снизила. Хотя Джейк и поставил его в тенечке, но, когда он открыл дверцу, его встретила душная жара. Завел мотор и двинулся дальше на север.

Впереди, на горизонте, высились Японские Альпы. Возделанные поля мелькали справа и слева зеленью различных оттенков. Внезапно он почувствовал, что стало прохладнее, и одновременно краски за обочиной дороги стали гуще: солнце зашло за стайку облаков.

Джейк понимал, что жутко рискует. Если информация, которую он добыл в доме Комото, была неверной, он теряет драгоценное время, разыскивая Марианну в этих местах. Но чем больше он раздумывал, тем логичнее ему казалось, что именно здесь должен теперь скрываться Ничирен. Хорошо укрепленный дом в горах легче защитить, чем квартиру в густонаселенном Токио. После нападения на Дом Паломника логично предположить, что Ничирен удвоил бдительность, вполне справедливо ожидая нового проникновения в свой лагерь.

Джейк надеялся, что действует правильно. Но он также понимал, что отчаяние — не лучший советчик, и оно вынуждает его делать такие шаги, пойти на которые в нормальной ситуации он мог бы только после серьезных раздумий. Что и говорить, место это опасно для такого рода спонтанных действий. Так что опасность весьма реальная.

Теперь горы возвышались уже справа и слева от дороги. Несколько раз он должен был выезжать на полосу встречного движения и, нажимая изо всех сил на клаксон, обходить неповоротливые и медлительные туристические автобусы, все чаще и чаще попадающиеся на пути по мере приближения к горному хребту Хида.

Скоро будет дождь, -подумал он, выключая надоевший шумный кондиционер. Он был уже на высоте нескольких тысяч футов над уровнем моря, и прямо-таки физически ощущалось снижение и жары, и влажности. Несмотря на угрозу дождя, он опустил окно. Встречный ветерок приятно щекотал лицо, и он сразу же почувствовал себя посвежевшим.

Упали первые капли. Поцу-поцу, -подумал Джейк. Говорят, что ощущения играют в жизни японцев большую роль, чем другие органы чувств. Поэтому и их язык описывает скорее ощущения, получаемые человеком от того или иного явления, нежели их вкус или запах. Вот и поцу-поцуиз той же оперы. Слово это буквально значит «капли, падающие на тебя время от времени». Джейк знал, что, если дождь усилится, ему надо будет остановиться. Это не та дорога, по которой можно ехать в сырую погоду: слишком часто ее обочина идет по самому краю пропасти.

Он недовольно пробурчал, глядя на клубящиеся впереди тучи, в которых поблескивали молнии. Стало значительно темнее. Через минуту громовые раскаты раскололи низкое небо.

— А, черт! — выругался он, врезаясь в стену падающей воды.

Мир стал серо-зеленым, и очертания его нечетко виделись сквозь эту завесу. Он включил дворники сразу на максимальную скорость.

Вот так льет! -подумал он. — Надо искать укрытие.

И через несколько миль из дождевой мути вынырнула деревушка. Очевидно, не одному ему пришла в голову эта идея, потому что улица была сплошь заставлена серебристыми туристическими автобусами и автомашинами.

Джейк втиснулся между «Тойотой» и щегольским «Мерседесом». Он выключил двигатель и чуть-чуть опустил стекло для вентиляции салона.

Лето, — подумал он, смотря сквозь эту щелочку на затянутое тучами небо. — Как я любил это время года, будучи пацаном. Теперь все по-другому. Что поделаешь? Это не лучший сезон для взрослых людей.

С полным безразличием он смотрел, как открывается дверь «Мерседеса» и из нее сначала показался элегантный зонтик в синюю и зеленую полоску, а за ним и блондинка в белой блузке без рукавов и темно-синей легкой юбке. Следом за ней из машины вылезла девочка лет шести, ее сильно уменьшенная копия. Вместе они направились через обшарпанную улицу по направлению к чайной с запотевшими окнами.

Снова громыхнуло, двигаясь по небу слева направо, как письмена на божественных скрижалях. Через две машины за «Мерседесом» четверо мужчин вылезли из явно взятой напрокат «Субару». По-видимому, у них был один на всех дешевенький черный зонтик. Мужчины были крупными, очевидно, решили поразмяться, придумав хитрый способ, как это сделать по очереди. С зонтиком в руке каждый вылезал из машины, делал пару приседаний, крутил торсом, задирал ноги и так далее, а потом передавал зонтик другому, а сам возвращался на свое место. Наверное, это альпинисты или...

Джейк внезапно весь напрягся. Он быстро протер рукой запотевшее ветровое стекло и завел двигатель. Тотчас же заработали дворники, очищая стекло снаружи. Теперь Джейк был полностью уверен, и сердце его забилось чаще. Он узнал одного из мужчин, закрывающего теперь за собой дверцу голубой «Субару»: КГБ, Первое главное управление, Отдел внешней разведки.

Остальные трое уже сидели там. Дождь постепенно утихал, и, как только дверь захлопнулась, водитель начал сдавать назад, выбираясь из узкого промежутка между машинами.

* * *

Уже несколько часов они слышали низкие раскаты грома, доносящиеся из свинцовых туч, расползающихся по ущелью и долинам ниже их убежища. Гроза распространялась по Японским Альпам, как приливная волна, затопляя все на своем пути, превращая горные пики в острова над колышущимся морем облачности.

Ничирен остался внутри дома, чтобы подумать над хитрыми комбинациями, сложившимися на трех досках для вэй ци.Игра на всех трех достигла средней стадии, и положение было настолько сложным, что Марианна оставила всякую надежду увидеть в конфигурации шашек возможности для атаки и обороны. Кроме того, ей не хотелось смотреть на эти доски, напоминающие ей о Джейке.

Она возвратилась на энгаву,хотя здесь уже было прохладно, особенно в длинных тенях, отбрасываемых деревянными столбами.

Багровое солнце, казалось, наткнулось на одну из вершин Цуруги, да так и замерло, наколотое на нее, поливая ее склоны своей кровью. Марианна стояла, прислонившись спиной к одному из столбов, и смотрела вниз на темные грозовые тучи, окутывающие долину. Они заметно приблизились, наползая на уступы скал. Скоро, -подумала она, — дождь доберется и до нашего «орлиного гнезда».

* * *

«Ниссан» слегка занесло на повороте и он начал скользить в опасной близости от края обочины, за которым была пустота, а вернее, шесть тысяч футов каменной стены, почти отвесно падающей вниз, где смутно виднелась долина.

Осторожными движениями руля Джейк начал выводить машину назад на дорогу. Он почти не дышал и не шевелился, не желая добавлять дисбаланса машине и способствовать центробежной силе, уже начинающей свою опасную работу.

Вернувшись на асфальт, он опять придавил педаль газа до самого пола, посылая «Ниссан» вперед. В такую погоду, он знал, возможны грязевые оползни, падение камней. Или обочина начнет осыпаться.

Он потратил время на маневрирование и потерял из виду «Субару», тоже торопящуюся поскорее проскочить опасные места. Гроза преследовала их по пятам, настигнув опять, когда они начали подыматься по серпантину на гору Цуруги. Дождь хлестал по ветровому стеклу так, что даже работающие на всю катушку дворники но справлялись. Но надо торопиться. Скоро эту дорогу объемлет мрак ранних сумерек.

Но, во всяком случае, он знал, что им от него не улизнуть. Здесь только одна дорога. Он не может их потерять. Колеса скрипнули на следующем крутом повороте. Даже его желудок почувствовал центробежные силы, опять включающиеся в дело. В такую погоду они не заметят его, даже если бы подозревали, что он следует за ними. Джейк чертыхнулся, почувствовав, что его опять чуть было не занесло. Погода все хуже и хуже.

Он вдруг осознал, что последнюю фразу произнес вслух. Уже сам с собой начинаю разговаривать, -подумал он, наклоняясь, чтобы включить обогреватель. Обычно это помогает бороться с запотеванием окон.

* * *

— Дождь уже скоро доберется и до нас.

Марианна стояла в дверях, глядя на Ничирена, сидевшего над средней из досок. Он взял черную шашку, намереваясь сделать ход. Поставил ее на доску, убрал с нее белую шашку. Затем поднял на нее глаза.

— Грозы обычно набирают силу, поднимаясь выше в горы, — сказал он. — Но не беспокойся, здесь мы в безопасности.

Марианна усмехнулась. Ее позабавила трагическая ирония, заключающаяся в его словах утешения. После того, что ей пришлось пережить, ей ли бояться грозы?

— В детстве я любила смотреть на молнии, — сказала она. — Отцу приходилось загонять меня домой силой, когда начиналась гроза. А я плакала, говоря, что он помешал мне увидеть такую замечательную вспышку. Мой брат всегда говорил, что я очень храбрая.

— Вы жили в большем согласии с природой, чем он, — заметил Ничирен таким сухим тоном, что Марианна не поняла, что это: комплимент или неодобрение.

— Ничирен, — обратилась она к нему, собираясь сказать, очевидно, что-то важное.

Он повернулся и посмотрел на нее с любопытством, будто на лань, внезапно выскочившую из лесной чащи. Пауза затягивалась, но она все молчала. Ничирен не торопил ее. Несколько раз она собиралась нарушить молчание, но останавливала себя. Наконец, решилась:

— Не пора ли отправляться?

Он покачал головой, и у нее упало сердце.

— Мне тяжко выносить эту вынужденную изоляцию от мира. Мне тяжко думать о том, через что сейчас проходит Джейк. — Она бросила на него умоляющий взгляд. — Я хочу быть с ним. Понимаете?

Он быстро отвернулся, но недостаточно быстро, чтобы она не заметила что-то в его глазах. Будто занавес упал, тяжелый и надежный, как свинец. Что это такое было? О чем он подумал?

— Если вы отправитесь сейчас, то наверняка пропадете.

В комнате быстро темнело, и она не видела, как шевелились его губы, когда он это говорил. Ее сознание зацепилось за что-то в его словах, как за корягу.

— Не понимаю. Почему вы так печетесь о моей жизни? Ведь я жена вашего врага.

— Я действую согласно инструкциям, — сухо ответил он. Тени омывали его фигуру, неподвижно замершую на татами. Бросив взгляд в ее сторону, он увидел в дверном проеме маленькую женщину в кимоно и гета.С некоторым изумлением он осознал, что его враждебное чувство к ней куда-то испарилось. Внешне она выглядела как жена Джейка Мэрока. Но здесь, на Цуруги, она стала какой-то другой. Он не мог понять, какой именно.

— Инструкциям? — как эхо откликнулась она. — Все-таки ты не человек, а просто марионетка. Кто-то дергает за веревочки и заставляет тебя плясать. — Она одарила его уничтожающим взглядом. — В школе учительница биологии принесла на урок лягушку. Совсем дохлую. И объяснила, что если к ее лапке прикоснуться острым инструментом, то можно заставить мышцы сократиться. Вот и вы такой же. Дохлая лягушка.

— Это все одни слова, — сказал он, возвращаясь взглядом к доске с шашками. — Слова ничего не значат. Вот действия — это другое дело. — Он сделал ход.

— Все играете. Джейк тоже любил играть. Не могу я этого понять. Жизнь дана человеку, чтобы жить, а не играть во всякие игры. Людьми нельзя двигать, как вы двигаете черными и белыми шашками по расчерченной доске. Жизнь этого не терпит.

Ничирен поднял голову.

— Но именно так все и делается. Убить вас, забрать фу...Кое-кто спланировал эти ходы.

— Но они не сработали.

— Благодаря разумным встречным ходам.

Марианна поежилась, оглядываясь по сторонам, словно ее тяготили эти стены.

— В чем состоит ценность фу, хранившейся у Джейка?

— В Древнем Китае, — ответил Ничирен, — император часто давал повеление сделать для него подобную штуку из жадеита или слоновой кости. Рисунок, который следовало вырезать, он подбирал сам. Фу представляла собой императорскую печать, символизирующую его власть. Он передавал эту печать своим наиболее важным министрам, наделяя их таким образом частицей своей власти. И пропорционально розданным им фуего власть преумножалась в десятки тысяч раз.

— А та фу, что была у Джейка?

— Все фуделались с одной целью. Тот, кто владел ей, наделялся соответствующей властью. Я полагаю, эта фуне является исключением.

— Вы полагаете? Значит, точно не знаете.

— Откуда мне? — ответил он, отворачиваясь. — Я всего лишь дохлая лягушка.

* * *

Стэллингс наткнулся на Джейка в Токио, в Тосима-ку. Это было наиболее логичное место; откуда следовало начинать поиски Марианны. Здесь находился Дом Паломника. Здесь столкновение интересов кланов Кизана и Комото создавало вихревые потоки, но Ничирен все-таки был здесь лучше всего защищен, когда бывал в Японии.

Присутствие в этих местах Джейка несколько озадачило Стэллингса. Ему ведь говорили, что Джейк все еще находится на излечении в Цзюлунской больнице. Это создавало некоторые проблемы. Стэллингс не был склонен недооценивать способностей Джейка, и он беспокоился, что в скором времени опытный агент заметит слежку.

И он забеспокоился еще больше, когда понял, что Джейк его не замечает. Какие жуткие психологические перегрузки он испытывает, раз это так! Оно и понятно: жена исчезла, да еще вдобавок с его самым лютым врагом... Стэллингс благодарил Бога, что такое ему приходится наблюдать только со стороны.

В высшей степени было странно работать с Джейком на одном поле, но по разные стороны забора. Более чем странно. Он ощущал беспокойство и страх. Но страх он всегда считал здоровой эмоцией, часто предохраняющей людей от жестоких ошибок. А сделать ошибку, работая против Джейка, весьма чревато...

Он испытал неприятный момент, когда Джейк остановился во время дождя в городке. Стоянка была так заставлена машинами и автобусами, что с места, где он смог пристроиться, был виден лишь кусочек бампера «Ниссана» Джейка. Но этого оказалось достаточно, чтобы заметить, когда тот начал выезжать со стоянки.

Но теперь, следуя на хвосте Джейка вглубь Японских Альп, он улыбался, чувствуя прилив вдохновения. Он гнал свою машину, так и не включив подфарников, несмотря на дождь и близящиеся сумерки. Делая крутой поворот, он подумал, что он не может позволить себе такой роскоши. «Ниссан» мчался с сумасшедшей скоростью. Из-за нее и из-за множества поворотов он надолго исчезал из поля зрения Стэллингса, но тот знал, что если Джейк вдруг снизит скорость на одном из непросматриваемом участке трассы, он легко заметит в зеркале заднего вида огоньки его фар.

Узкая дорога, скользкий асфальт, плохая обочина, все возрастающая возможность грязевых оползней, плохая видимость — все эти факторы лишь способствовали проявлению его прекрасных водительских качеств. Его улыбка стала шире. Он сосредоточился на дороге. И на работе, которую ему предстояло выполнить.

* * *

За окнами в промежутках между раскатами грома стояла напряженная тишина, как всегда перед дождем. Все ветерки замерли, повинуясь быстро растущему атмосферному давлению.

— Я спросила...

— Тсс!

Услышав этот свистящий звук, она осеклась. Ничирен медленно распрямился, поднимаясь из-за стола, как хищный зверь, готовящийся к прыжку. Она следила за его глазами, сфокусировавшимися на какой-то точке за окном. Затем она поняла, что он внимательно прислушивается.

— Иногда, — шепнул он, — даже самые незначительные звуки могут передаваться по этим камням на большие расстояния. Порой я даже слышу, как кабан чавкает у ручья, протекающего на тысячу футов ниже, или как филин ухает в дальней роще.

Но она понимала, что не эти звуки он старается расслышать сейчас.

— Что это?

— Машина, — сказал он, двигаясь к двери в сгущающихся сумерках. — Я слышу поднимающуюся в гору машину, но никаких машин в такую погоду здесь быть не должно.

* * *

Как только машина остановилась, Джейк выскочил наружу под дождь. Взбежав по каменистой осыпи на площадку, вероятно, последнюю на этой горе, он остановился возле покинутой «Субару». Ушли,— подумал Джейк. — И только в одном возможном направлении.

На этой высоте в глубоких трещинах в скалах сохранилась наледь, начавшая сейчас трескаться под дождем. Ветер завывал в ущельях, бросал ему в лицо дождь со снегом. Температура стремительно падала, и его вымокшая рубашка липла к покрывшемуся гусиной кожей телу, как холодный компресс.

Часто он вынужден был бросаться под спасительную крону деревьев, когда сверху на дорогу падали ошметки подтаявшей ледяной корки, покрывающей затененные части склона горы. Да и вообще он не был экипирован соответствующим образом, и это делало его продвижение еще более медленным.

Джейк чувствовал охватывающее его отчаяние. Если Марианна с Ничиреном, эти кагэбисты и ее заодно прихлопнуть могут. Он почему-то решил, что Ничирена хотят убрать, а почему — это его не интересовало. Джейк волновался только за Марианну.

Он карабкался вверх, оставляя на сучьях и острых выступах скал лоскутья одежды. Хрупкий сланец ломался под его ногой, и обломки скатывались вниз по склону с грохотом, заглушаемым раскатами грома.

В конце концов, он достиг небольшой площадки и остановился, забыв дать соответствующую команду продолжающим двигаться ногам. В результате он едва не свалился в пропасть.

Трудный подъем вкупе с беспокойством о Марианне подкосили его. Он еще не совсем оправился после своего пребывания в больнице. Он опустился на землю и сделал несколько глубоких вздохов, прежде чем двинуться дальше. Окинув взглядом гору, он выбрал маршрут немного левее, в обход впадины. Здесь склон не был таким крутым, да и камни под ногами попрочнее, так что он без труда одолел этот участок пути.

Стало немного темнее, но молнии уходящей грозы начали сверкать чаще, освещая на мгновение дикий пейзаж тревожным светом, напомнившим почему-то об огнедышащих драконах.

В голове стучало, и резкая боль вдруг пронзила плечо, будто он коснулся оголенного провода, а потом еще и еще. Джейк продолжал дышать глубоко и ровно, хотя ему хотелось вывалить язык и задышать, как собака, изнемогающая от усталости. Это испугало его больше, чем все остальные аспекты ухудшающейся с каждой минутой ситуации, потому что это означало, что он не может доверять своему телу. Он понимал, что если не вернет контроля над ним, то он пропал. Как и Марианна.

Не думай об этом! -внушал он себе. Но, чувствуя огонь в своей груди, все сильнее разгорающийся по мере того, как он боролся с искушением сбить дыхание и дышать часто-часто, он начал терять в себя веру. Старею, -подумал он. — Десять лет назад — даже пять — подобная передышка в больнице никак не сказалась бы на его работоспособности. А теперь...

Прекрати! Не думай об этом! Только вставай и вперед, где ждет тебя враг! Вперед! Не смотри вверх! Просто сконцентрируйся на следующем шаге! А потом опять на следующем! Вот так! Двигайся, старик! Вперед и вверх! Вперед и вверх!

Подгоняя себя этими словами, как молитвой, давая выход всей своей злости и остаткам самоуважения, он собрался с силами и одолел последние метры каменной скалы.

Джейк переполз на животе через последние булыжники и оказался на ровной площадке, переходящей в луг, поросший кое-где кустами. Пригнувшись к земле, он двинулся дальше, стараясь не обращать внимания на холодный дождь со снегом, продолжавший хлестать его согнутую спину. Вглядываясь во все сгущающуюся тьму, он заметил русских, засевших подобно черным призракам в кустах на самом краю луга, заканчивающегося в этом месте. Дальше шла глубокая расселина.

И без того промерзший до костей, Джейк опустился на землю и пополз на брюхе, работая локтями, стараясь полностью слиться с летними травами, которые хоть и были довольно высокими, но не настолько, чтобы полностью скрыть его продвижение.

До русских оставалось метров тридцать, когда он услышал выстрелы. Дернув головой на звук, он смутно увидел справа от себя силуэт дома, стоявшего на противоположной стороне расселины. И какую-то фигуру, бегущую по траве. Кто это? Сквозь сумрак и дождь опознать невозможно. Он поднялся на ноги.

Опять выстрел, отдавшийся эхом по ущелью, как громовой раскат уходящей грозы.

* * *

Ничирен затолкал ее назад в дом со строгим наказом не высовываться ни в коем случае. Марианна видела, как он смутной тенью проскользнул сквозь садик на луг, тянущийся до глубокой расселины, рваным шрамом пересекающей его примерно в трехстах ярдах.

Напряженно всматриваясь в сгущающуюся мглу, она двинулась вдоль по энгаведо самого ее конца, пытаясь проследить, куда направился Ничирен, но скоро потеряла его из вида.

Оставшись совсем одна, Марианна вернулась в дом, закрыв за собой дверь на щеколду. Она остановилась на середине комнаты перед тремя досками с незаконченными партиями вэй ци.

Поежившись от холода, она взглянула на них: ей почему-то страшно захотелось разобраться в этой загадочной игре. Джейк ей не раз говорил, что стратегии, которыми пользуются игроки, сродни тем, которыми они пользуются в реальной жизни. Медленно обошла она доски, пытаясь сосредоточиться.

Поэтому выстрелы, хотя и приглушенные толстыми стенами и запертой дверью, заставили ее буквально подскочить на месте и вскрикнуть от испуга. Сознание, парализованное ужасом, полностью отключилось — вероятно, в целях самосохранения, — позволив инстинктам управлять ее поведением.

Ничего уже не соображая, Марианна дрожащей рукой откинула щеколду и с такой силой рванула дверь, что она задребезжала в своих пазах, раздвигаясь. Сунула было ноги в гета,но затем раздраженно сбросила их, издав при этом какой-то стон, и прямо в вязанных носках, таби.помчалась сквозь дождь тем же путем, каким ушел Ничирен.

Кагэбисты, перебравшись через расщелину, заметили ее и двинулись следом, не торопясь, хладнокровно, сжимая оружие в опущенных руках.

* * *

В горах по-прежнему свирепствовала гроза, но даже если бы это был тихий вечер, они все равно бы не услыхали приближения Джейка. Страх и адреналин, бушующий в крови, перекосили его лицо в чудовищную ухмылку: губы растянуты, как на ритуальной маске. Они все еще сидели на краю расселины, когда он напал на них сзади. Ближний к Джейку человек был широкоплеч и весом явно превосходил его. Он повернулся к нему лицом, когда Джейк изготовился к ирими нагэ.Они вцепились, и русский, оказавшись выше на голову, не успел обрадоваться своему иллюзорному превосходству, почувствовав, что его противник поддается. Но Джейк плавно перевел это отступающее движение в такой прием, когда сила нападающего оборачивается против него же самого.

Все двести с лишним фунтов тела русского обрушились на Джейка, который, принимая этот удар, подобно волне, опустил торс, одновременно приподнимаясь и зажав своей правой рукой левую руку русского. Это лишило противника равновесия, и он начал падать под напором силы Джейка, помноженной на его собственную силу, обернувшуюся таким образом против него самого. Теперь, уже почти распрямившись, Джейк резко согнул колени, откинувшись всем телом назад. Русский плашмя ударился о землю, а Джейк нанес страшный удар распрямленной кистью в незащищенную болевую точку противника, и он, как упал, так и не поднялся.

Джейк развернулся вокруг собственной оси, застонав от боли, выбивая левой рукой направленный на него пистолет второго русского. Затем, не давая ему передышки, он схватил обеими руками все еще вытянутую вперед руку противника, отступая одновременно назад и увлекая его в круговое движение. Немного опомнившись, русский отвел назад левую руку, намереваясь нанести удар в голову Джейка, но тот, освободив на секунду свою собственную левую, парировал ею этот удар, а затем, упершись правой ногой, сделал шаг вперед левой, рванул русского за правую руку, которую по-прежнему крепко держал, и опрокинул его, не выпуская руки.

Быстро развернувшись, рубанул ребром ладони по незащищенной шее противника. Тот рухнул как подкошенный на траву лицом вниз. А Джейк уже был на ногах и бежал к нечетко видной фигуре еще одного, пристроившегося на краю расселины.

* * *

Ничирен почувствовал ее приближение. Он был так поглощен наблюдением за темными фигурами на той стороне расселины, что не сразу сообразил, что происходит.

Он спустился к подножию скалы и обыскал кусты, растущие по краю извилистой расселины. В кустах никого не было, и он, последив какое-то время за фигурами на той стороне, хотел было потихоньку убраться под тень высокого кедра, когда там начали стрелять. Так что он оказался в ловушке: всякое резкое движение с его стороны подставило бы его под их выстрелы. Не спуская с них глаз, он начал потихоньку отступать от скалы.

Появление Марианны изменило все. Она мчалась прямо на него, ничего не видя перед собой, и он невольно приподнялся. Поскольку его внимание было направлено в другую сторону, он заметил ее приближение только в последний момент, когда она была уже рядом. Он боялся, что, утратив чувство реальности, она будет бежать так до тех пор, пока не свалится в расселину.

И тут он увидел их — двух медведей, которые слегка пригнувшись, шли за ней следом. Оба вооружены. У одного, кажется, даже винтовка с оптическим прицелом. Времени на выяснение, кто они и что им нужно, не было. Ничирен метнул два сурикена -небольшие метальные снаряды — и оба преследователя упали в траву один за другим, как картонные солдаты в тире.

Потом он поднялся и побежал следом за Марианной. Она была довольно далеко и мчалась все вперед, огибая кусты. Вспыхивающие зарницы освещали этот ее сумасшедший бег. Ничирен лучше знал местность и бегал быстрее. Он уже настигал ее, когда снова раздался выстрел и, как ему показалось, в то же мгновение Марианну отбросило в сторону, и она упала, ломая кусты. Клянусь Буддой, -подумал он, — а выстрел-то произведен опять с той стороны!

— Мокрый снег окрасился красным. Холодный дождь, продолжающий поливать сверху упавшую Марианну, вытекал из-под ее тела красными ручейками. Жилка трепетала на ее шее, когда он опустился рядом с ней на землю. Ее глаза были открыты, и она смотрела на него не мигая.

— Марианна-сан, — прошептал он, впервые назвав ее по имени.

Она разжала губы, чтобы сказать что-то, но тут нависший над расселиной выступ, на котором они находились, рухнул вниз, не выдержав их совместной тяжести.

Инстинктивно Ничирен вскинул руку и ухватился за тонкий ствол молодого бука. Марианна упала вниз, но не в пропасть, а на расположенный двумя метрами ниже каменный уступ. Он потянулся к ней, чтобы вытащить ее. Она сунула ему что-то в протянутую руку и смотрела на него снизу вверх. Эти глаза! В них отразилась ее душа, как огонь, пляшущий во тьме. Страсть, отразившаяся в них, потрясла его до мозга костей.

Он тянулся к ней рукой, и одна только мысль сверлила его: не хочу, чтобы она умирала!

* * *

— Стой! — крикнул Джейк.

Вне себя от ярости он бросился на Стэллингса, вырывая ружье из его скользких рук. Ему хотелось загнать это ружье прямо ему в глотку, так, чтобы до самых печенок достало. Но руки ему не подчинялись: ощущение было такое, словно его молотили полицейской дубинкой целую неделю, не переставая. Рефлексы никуда не годились, в голове туман.

Стэллингс ударил его головой в живот, а потом, когда Джейк согнулся, врезал со страшной силой по затылку. Грязь залепила ему глаза. Ничего не видя перед собой, Джейк слепо махал руками, пытаясь схватить противника.

Не теряя времени даром, Стэллингс подхватил свое ружье и помчался вниз по каменистому склону. Ну и заваруха, -думал он. — А какого черта здесь делают русские?

Никто не мог дать ему ответ на этот вопрос, но это его особенно и не волновало. Его миссия была выполнена, а времени для того, чтобы отгадывать мудреные загадки, у него не было. Он знал, что через минуту Джейк очухается, а у него не было ни малейшего желания драться с ним.

Не останавливаясь даже для того, чтобы перевести дыхание, он скользил вниз под уклон в долину. Через мгновение он скрылся за завесой ледяного дождя.

Джейк плевал кровью в талый снег. Он задыхался, и у него все плыло перед глазами. Без сил он откинулся назад, прислонившись спиной к стволу дерева. Немного оправившись, он поднялся на ноги и заковылял к краю расселины. Он услышал шум небольшого обвала на той стороне и увидел осыпающиеся камни и женщину в кимоно.

Дождь утихал, и видимость медленно восстанавливалась. Женщина зацепилась за выступ скалы и лежала теперь, раскинув руки, будто собираясь обняться с бурей.

Сердце Джейка болезненно екнуло в груди, все внутри его похолодело.

Марианна!

Значит, все-таки информация, добытая им в доме Комото, оказалась верной: у Ничирена действительно в этих местах убежище. Да и Старика интуиция не подвела: Марианна оказалась тоже неподалеку. И вот она лежит окровавленная на камнях, медленно теряя сознание. Умирает за его грехи, за его упущения, за его эгоизм. Все эти дни после возвращения с реки Сумчун на его совести. Все дни, которые они могли провести вместе, но провели врозь. Все радости, которые они могли разделить, но просто не заметили. Вся жизнь, которую она ему предлагала, но он не взял.

Он потерял свою любовь к ней в тот миг, когда потерял самоуважение. Это началось на реке Сумчун, а закончилось здесь и сейчас. Марианна умирает на его глазах, а он не в силах ей помочь, наблюдая за этим через пропасть. И не меньшая пропасть разделяла их последние три года.

Джейк видел, как кто-то, ухватившись рукой за сук, другую тянет к ней. Зачем? Чтобы подпихнуть ее к последней черте? Вот она пошевелилась и оказалась чуточку ближе к зияющей пустоте. Если бы только она взглянула в его сторону! А потом до него донесся шум, похожий на тот, который слышишь при внезапном порыве ветра.

— Марианна!

Его крик, ударившись в каменную грудь окутанных грозовыми тучами гор, упал в бездну. Тело Марианны последовало за ним: былинка на крыльях ветра.

Джейк оторвал ничего не видящие от слез глаза от пустоты, разверзшейся под ним. Он сидел на краю расселины, вцепившись скрюченными пальцами в раскисшую от дождя землю. Она слегка покачнулась под ним, когда его глаза сфокусировались на второй человеческой фигуре, которая по-обезьяньи карабкалась вверх по склону, цепляясь руками за кусты.

Фигура остановилась на своем пути к безопасности, и их взгляды скрестились над пропастью, разделяющей их, и на какое-то мгновение они не могли их разорвать.

Двое над бездной — Джейк и Ничирен.

Лето — осень 1910, лето 1921 — весна 1927

Сучжоу — Шанхай

В 1895 году, ровно за пять лет до рождения Чжилиня, Китай искал мира с Японией, справедливо опасаясь фанатичной, вымуштрованной и в высшей степени дисциплинированной японской армии. В результате по Симоносекскому договору Япония получила остров Формозу, а Корея — освобождение. Подорвав могущество Китайской империи, Япония вышла из войны могучей державой, с которой теперь должен был считаться весь мир. Даже учитывая то, что благодаря совместным действиям России, Германии и Франции Япония не удержала своих с таким трудом завоеванных позиций на Ляодунском полуострове, от которого и до Пекина рукой подать, она выиграла для себя нечто более важное. В соответствии с условиями договора, Япония получила возможность строить свои фабрики в определенных портовых городах вдоль побережья Китая.

Даже обычно прозорливы английские тай-пэни, учредившие чрезвычайно прибыльные компании в Шанхае, не додумались до такого. Тай-пэнизанимались торговлей, покупая товары на огромной части Азии и перепродавая их по всему миру с огромной прибылью для себя.

Но строить фабрики в Шанхае! Для того времени это было фантастическое предприятие. Не считая нескольких цехов по производству шелка, которыми владели иностранцы, международная братия в промышленность не лезла. Хотя Британия, согласно договору с Китаем, подписанному в 1842 году, и получала приоритет перед всеми другими государствами, их тай-пэниоказались в хвосте хитрых японцев, взявшихся за индустриализацию Китая с неимоверным жаром.

Вообще японцы играли очень существенную роль в истории Китая, как и в частной жизни Чжилиня. Хотя он и оба его брата родились в Сучжоу (или Сучоу, как называли этот город англичане), семья перебралась в Шанхай к тому времени, как он вошел в пору отрочества.

Тем не менее, Сучжоу навсегда сохранился в его памяти. В этом городе были совершенно необыкновенные сады. Чжилинь родился неподалеку от одного из наиболее известных и в честь него и получил свое имя, которое буквально означает «Львиный лес».

Теперь эти сады, конечно, являются всенародным достоянием. Но в годы детства Чжилиня у каждого сада был свой хозяин, который создавал его, ухаживал за ним и наслаждался его красотой. Обычно это были мандарины из Шанхая, ушедшие на покой и ищущие на севере отдохновения от скандальной жизни большого города, или просто богатые местные чиновники.

В любом случае они приобретали в Сучжоу клочок земли и начинали на нем возделывать свой сад. Естественно, эти садики — юнь линь -создавались вокруг вилл. Множество их было разбросано по стране, но только виллы Сучжоу строились вместе с садом и представляли собою часть его.

Эти сады создавались не на показ, а для размышления. Те же самые буддийские идеалы, что, перекочевав через Южно-Китайское море, нашли воплощение в японских садах дзэн,начали свою жизнь и здесь.

Сад, который Чжилинь запомнил навсегда, находился в самом конце переулка, настолько узенького, что два человека с трудом могли в нем разойтись. В сад можно было попасть через деревянную калитку в каменном заборе, окружавшем юнь линьсо всех сторон.

Настоящих садиков для размышления очень мало. Чтобы создать такой, надо быть одновременно поэтом, архитектором, скульптором, живописцем и философом. Даже в Китае такие сады редкость. Создателей их называли гордым именем Цзян. Оно довольно многозначно в китайском языке: когда-то оно чаще всего употреблялось в значении «небесный опекун», «полководец», потом — «генерал», "мастер вэй ци". Чаще всего оно употребляется в значении «стратег», «создатель», «зодчий».

Самое главное для проектирования такого садика — обеспечить максимальное количество перспектив в строго ограниченном пространстве.

Самая интересная перспектива открывалась в саду детства Чжилиня из необыкновенно изящной беседки, расположенной в крайней западной его точке. В этом ракурсе сад напоминал мальчику нежную девушку, застигнутую в минуту задумчивости. В нем отразилась вся красота мира, лучше, чем в зеркале. Зеркало, будучи предметом, сделанным руками человека, не может отражать внутреннюю сущность смотрящего в него человека. А вот природные, хотя и не столь совершенные отражающие поверхности, как, скажем, гладь лесного озера, могут сделать это с большим успехом.

Чжилинь часто слышал поговорку: «На небесах есть рай, а на земле — Сучжоу и Ханчжоу». И, конечно, в немалой степени этому способствовали знаменитые садики. Чем больше сидел мальчик в той изумительной беседке, тем больше проникался миром и спокойствием буквально разлитым в воздухе.

Недалеко от беседки был небольшой холм, с которого открывалась другая — совершенно иная — перспектива. Сначала Чжилинь думал, что Цзяну очень повезло, что на территории этого садика оказался этот холм, поскольку Сучжоу стоит в самом центре обширной равнины и поэтому местность здесь абсолютно плоская. Но потом он понял, что тот холм тоже был искусственный: натаскали камней, засыпали их землей и посеяли траву.

Подобные сюрпризы составляли одну из прелестей садика и содержали в себе некоторый воспитательный момент. Другой пример — камни в прудике. У них был такой вид, словно вода столетиями обтачивала их, придавая им эту естественную форму. Но потом Чжилинь понял, что и эти «естественные» шероховатости искусно имитированы Цзяном, прежде чем он положил их на дно.

Часами мальчик мог сидеть у этого прудика, берега которого заросли карликовым бамбуком и миниатюрными лимонными и апельсиновыми деревьями. Следя за ленивыми движениями пятнистого декоративного карпа, плавающего в прозрачной воде, он учился проникать в священную суть вещей сквозь их блестящую, искусственную оболочку.

Именно здесь его жизненная философия и деловая хватка начали формироваться, хотя он понял это годы спустя. Если бы Цзян знал, что его садик способствовал этим процессам, он был бы на седьмом небе от счастья. Впрочем, он догадывался, что нечто в этом роде, как говорится, имеет место быть. Конечно, он видел незаурядность этого мальчика.

Однажды — это было в самый разгар жаркого лета — он вышел из беседки и направился к прудику, где сидел Чжилинь. Цикады заливались на все лады, выводя свою пронзительную песню. Обалдев от удушающей жары, птицы прилипли к веткам деревьев. Даже легкие перистые облачка повисли в небе без движения.

Цзян прошел на островок по сверкающим под ярким солнцем отлакированным малиновым досочкам мостика, который он спроектировал и построил своими руками. Все здесь было сделано его руками. Вот те многоугольные окошки тоже: вылеплены из глины, высушены, обожжены в печи, затем аккуратно покрашены. На каждое ушло до девяти месяцев труда. И каждое дорого ему, как собственное дитя. Наверное, потому, что собственных детей у него не было: жена много лет назад умерла при родах много лет назад, а второй раз он так и не женился.

— Все, кто приходит сюда, — сказал он, — думают, что этот юнь линь -просто огороженная частичка природы. За многие годы я заметил, что люди не любят, когда я пытаюсь объяснить им элементы техники парковой архитектуры. — Он улыбнулся открытости задранного вверх детского личика. — Все предпочитают верить в совершенство природы. — Он взял Чжилиня за руку. — Кроме тебя, конечно. — Его брови вопросительно поднялись. — Почему ты не веришь, а?

Чжилинь задумался. Он наблюдал за движениями карпов в прозрачной воде и завидовал их плавности и легкости: вот бы и людям так плыть по земле!

— Наверное, это потому, дяденька, — ответил он, используя уважительное обращение к старшему, — что я предпочитаю верить в совершенство человеческого ума.

Цзян подивился такому ответу, подумав, что мальчик рассуждает, как взрослый. Причем немногие взрослые среди его знакомых могли бы дать такой ответ.

— Боюсь, — сказал он после небольшой паузы, — что ты, братишка, скоро убедишься, что совершенство — дефицитный товар в этом мире.

Чжилинь протестующе поднял руку.

— Но ваш сад — это само совершенство, дяденька!

Цзян улыбнулся.

— Может быть, в твоих глазах. — Он ласково стиснул руку мальчика. — И мне это очень приятно слышать, поверь мне... Но не в моих. Я провел в нем больше времени, чем ты успел прожить на свете. Вероятно, поэтому у нас несколько разное представление о совершенстве.

— Разве вы не ощущаете счастье, бывая здесь?

Цзян опять улыбнулся.

— Счастье порой ощущаю, но удовлетворение — никогда. Между этими двумя состояниями большая разница. — Он отпустил руку мальчика, поднял камешек и уронил его в пруд. Карп колыхнул плавниками, приняв камешек за пищу, но, когда подплыл и обнаружил обман, снова погрузился в ленивую дремоту. — Со временем ты поймешь, что жизнь — это непрестанный поиск.

— Поиск совершенства?

— Для некоторых, пожалуй, да. Другие понимают, что совершенство — явление не от мира сего и поэтому недостижимо.

— Значит ли это, что следует прекратить попытки достичь его?

— Полагаю, что нет. — Тут он предостерегающе поднял палец. — Но есть люди — вроде меня — которые не хотят стремиться к совершенству.

— Почему?

— Потому что жизнь существует только в движении. Я порой думаю, что смерть — это единственное состояние, допускающее совершенство.

— А как же Будда?

— Я не Будда, — задумчиво ответил Цзян. — Да и ты тоже, братишка. — Он как-то сразу погрустнел, будто вспомнив о мраке ночи среди бела дня. — Ты будешь совершать ошибки, идя по жизни. Все совершают. Но ты все равно иди дальше, учась на своих ошибках. Помни, что дурак не тот, кто совершает ошибки, а тот, кто повторяет их.

Солнце жгло их с высоты. До самого вечера никто из них не проронил больше ни слова, погрузившись в размышления о целях, ради которых этот юньлши,был создан.

Но лето незаметно перешло в осень, и скоро школьные занятия стали поглощать практически все светлое время суток. А потом в семействе Чжилиня начались разговоры, что скоро они переедут на новое место жительства и, возможно, аж в самый Шанхай.

Когда мальчику удалось выкроить свободную минутку и он, пройдя по узкому переулочку, приблизился к заветной калитке, он обнаружил, что она заперта, очень странно, подумал он, и с бьющимся сердцем побежал вдоль забора, чтобы попытаться зайти с парадного подъезда.

Незнакомый человек открыл дверь на стук Чжилиня. На нем были одежды священника местного монастыря.

— Да?

— Извините, дяденька, — сказал Чжилинь, пытаясь проникнуть взглядом внутрь дома в обход его обширного брюха, — но я ищу хозяина этой виллы.

Священник улыбнулся.

— Ты его уже нашел.

Чжилинь удивленно взглянул на него.

— Как так? Я приходил сюда много раз. Я...

— Понятно. Тебе нужен ее прежний владелец.

— Прежний?

Священник кивнул.

— Он был отчаянным игроком, насколько я понимаю. И он проиграл эту виллу чуть ли не в фань тянь[23].А потом вилла была приобретена монастырем. — Он отступил от дверного проема с застенчивой улыбкой, странной на его полном лице. — Но ты здесь по-прежнему желанный гость. Для пытливого ума в этом саду больше пищи, чем в школе.

Чжилинь был просто потрясен.

— А Цзян? — грустно спросил он. — Что с ним стало? Священник пожал плечами.

— Понятия не имею. — Его круглое лицо снова осветилось улыбкой. — Так давай зайдем внутрь? Здесь есть что...

Но Чжилинь уже мчался по пыльной улице. Какая-то собака увязалась за ним и с лаем гналась по пятам.

* * *

Несмотря на все свои старания, он так и не смог найти Цзяна. Может, это и к лучшему. Цзян был частью этого замечательного сада, и в памяти Чжилиня он так и остался среди своих ирисов и олеандров, под сенью бамбука и лимонного дерева. У него было худое лицо и высокий лоб философа, но под ногтями его навеки поселилась бурая земля, которую он возделывал с таким тщанием. Колени на его брюках были всегда грязны от влажной почвы.

Ребенком Чжилинь жалел, что не унес с собой чего-либо осязаемого, хотя бы камешка, вроде того, что Цзян однажды на его глазах уронил в пруд, — на память об этом удивительном месте. Когда он подрос, то перестал жалеть. То, что Цзян заложил в своем саду, должно остаться там, — вплоть до камешка. Чжилинь унес с собой из сады нечто более ценное, чем глупые реликвии детства: он унес мировоззрение.

Семена этого мировоззрения запали в его душу через попытки понять идею, заложенную Цзяном в его творении. Этот человек так мастерски использовал язык парковой архитектуры для передачи чего-то более важного, чем просто иллюзия. Вот этого-то большинство людей и не могло понять, и они разочаровывались, когда Цзян пытался раскрыть им секреты своего мастерства.

И Чжилинь понял почему. Эффекты контрастов и сходства использовались мастером для пробуждения чувств и создания определенного настроения. Люди, не знающие секретов этого юнь линя,просто входили в него, подвергались воздействию этих эффектов и, сами того не замечая, изменялись внутри.

Постепенно Чжилинь начал понимать, что этой методологией можно широко пользоваться в жизни вообще. Если ты даешь людям то, что они хотят получить, то абсолютно неважно, как это делается. Даже если это иллюзия, то все равно: пусть они ее получат. Потом сами разберутся, что к чему. И ни в коем случае не надо раскрывать секреты своих фокусов. Это как при искусственном вскармливании ребенка: его ничуть не волнует, из каких компонентов состоит смесь, которую он потребляет.

Вот такие примерно мысли копошились в юном сознании Чжилиня, когда он покидал Сучжоу. Потом они постепенно развились в теорию, которую он про себя назвал «искусственнической».

* * *

Шанхай, пожалуй, является самым удачно расположенным городом во всем Китае. Это единственный крупный порт центрального Китая, который не отрезан горами от внутренних районов. Он расположен в морских воротах бассейна реки Янцзы, одного из самых богатых регионов всего континента. Повезло Шанхаю.

Повезло и отцу Чжилиня, талантливому инженеру-технологу, что он получил вовремя повышение и был направлен из Сучжоу в такое место, где его талант мог быть использован наилучшим образом — в Шанхай.

До Симоносекского договора спрос на инженеров-технологов был весьма ограничен и, можно сказать, отец Чжилиня опережал свое время. Так что в его сыне это качество можно в какой-то степени считать наследственным.

Так или иначе, волны промышленной революции, начатой японцами в этом городе в 1895 году, вынесли семейство Чжилиня из тихой заводи Сучжоу в бурные волны современного восточного мегаполиса, уже в те годы вышедшего на первое место в Китае по количеству населения.

Кроме престижной и более высокооплачиваемой работы для отца, Шанхай предоставил Чжилиню и его братьям прекрасные возможности для продолжения образования. Он и его младший брат поступили в университет, а средний брат предпочел пойти в Шанхайский технологический институт.

Культурные горизонты Чжилиня стремительно раздвигались: он освоил английский язык, обзавелся множеством друзей, среди которых были и «чужеземные черти», испытал влияние не только старших, но и ровесников. Но ничто при этом не заглушило ростков, посеянных Цзяном. Скорее, они еще более укрепились.

В Китае, вопреки распространенному мнению, живут не одни китайцы. Более того, с некоторых пор определенные регионы этой страны даже контролируются не одними китайцами. К этому факту можно относиться по разному. По мнению Чжилиня, суждения многих из его сверстников насчет «чужеземных чертей» так же отдавали нафталином, как и суждения представителей старшего поколения. Старики верили в конфуцианское терпение. В период Средней империи господство на всей обширной территории Китая принадлежало китайцам, и к этому, по их словам, все и вернется в свое время. А пока они советовали терпимо относиться к иностранцам. С другой стороны, многие ровесники Чжилиня отличались нетерпимостью, требовали отвечать чужеземцам ударом на удар, мстить им за все реальные и воображаемые обиды.

Чжилинь считал оба подхода глупыми и близорукими. Цзян учил его анализировать свои ошибки, а не упорствовать в них. То есть пользоваться ими как уроками истории. Подрастая, Чжилинь не мог не заметить, что этот подход особенно оправдан в отношении к историческим ошибкам страны.

Изучая историю своего народа, он был поражен, с какой легкостью чужеземцы смогли лишить китайцев возможности управлять многими сферами жизни в их собственной стране. Европейцы очень хитрым образом воспользовались слабостями китайской политической системы, внедряясь в ее трещины и сгибая ее сообразно собственным нуждам.

В середине XVIII столетия Китайская империя переживала эпоху беспрецедентного процветания. За какие-то сорок лет население выросло примерно на 130 миллионов человек, были проведены сельскохозяйственные реформы, внедрены новые культуры, такие, как, например, кукуруза и табак. В промышленности как государственные, так и частные предприятия стремительно росли, используя тысячи наемных рабочих в производстве металлоизделий, шелка, фарфора и так далее.

Но вместе с процветанием пришло и желание расширить свое влияние на соседние страны, и империя затеяла войны в Юго-Западной и Центральной Азии. А войны — даже успешные — для таких промышленно неразвитых стран, как Китай, приносят больше отрицательных, чем положительных последствий. В данном случае правящая Маньчжурская династия ослабела, и враги режима воспользовались этой слабостью, начав создавать тайные общества.

Кроме того, теперь Китаю угрожали не только междоусобные стычки. Россия укрепляла свои позиции в Сибири. На юге англичане и датчане основали свои Ост-Индийские компании. Оба региона, и в прежние годы бывшие пристанищем для множества эмигрантов из провинций Фуцзинь и Нуандун, спасающихся от нищеты, теперь были просто наводнены китайцами.

Через этих эмигрантов, а также из других источников, соседи Китая знали о бедственном положении Маньчжурской династии и приготовились воспользоваться трещинами, появляющимися на теле прежде могучего организма.

Англичане, которые в 1839 году вполне основательно утвердились в Кантоне, активно занимались экспортом опиума, доходы с которого помогали ликвидировать значительный торговый дефицит.

В этом году некий мандарин по имени Линь Цзэ-ксу решил примерно наказать «чужеземных чертей», надеясь этим укрепить разваливающийся правящий режим. Но англичане, всегда охотно прибегающие к аргументу оружия, не заставили себя долго ждать. Их военные корабли вошли в устье реки Сицзян, сравняв с землей китайские форты. К июню 1842 года англичане взяли Шанхай и Нанкин. Подписанный после этого мирный договор открывал для них пять стратегически важных портов, и, что еще более важно, отдавал им Гонконг.

Именно в этот исторический момент, по мнению Чжилиня, правительство должно было попросить чужеземцев оказать помощь в установлении политической стабильности в стране. Маньчжуры могли тогда извлечь выгоду из военного присутствия англичан, а не только позволять им обогащаться за счет Китая. Но императорский двор предпочел, как и прежде, «не замечать» иностранцев, верный своей страусиной политике. Он был занят подавлением волнений среди мусульманского населения в провинции Юнань. А вскоре и более серьезные внутренние потрясения стали угрожать целостности государства.

Силы мятежников, объединившиеся вокруг партии «Тайпин», скоро захватили провинцию Гуанси, а в 1852 году волнения распространились и на Аньхой. Лидер тайпинов Хун Сиуцян захватил Нанкин и объявил его столицей «небесного царства великого мира» — Тайпин-дянгуо. Он начал издавать свои эдикты и повел армию на север, намереваясь взять Пекин.

Воспользовавшись этими внутренними смутами, англичане и французы, укрепив свои позиции в сфере торговли, решили начать новую военную кампанию.

Едва успевая отбиваться от сил мятежников, правительственные войска оказались под дулами пушек «чужеземных чертей». Но даже когда английские и французские войска в октябре 1860 года шли на Пекин, многие китайцы все еще не осознавали угрозы со стороны европейцев.

После взятия китайской столицы «чужеземные черти» основательно почистили летние императорские дворцы. Один старик, которого лично знал Чжилинь, присутствовал при сем юношей и рассказывал, как это все происходило. Наиболее ценные произведения искусства и старинная мебель откладывались в сторону, чтобы позже быть переправленными, как стало известно, королеве Виктории и Наполеону III. А затем к грабежу допускались солдаты. Но поскольку мародерство принимало размеры, угрожающие дисциплине армии, офицеры начали отдавать приказ поджигать здания, представляющие интерес для мародеров. Вот тогда и дошло до правителей страны, что их священная столица, расположенная далеко к северу, не менее уязвима для посягательств чужеземцев, чем южные города Гонконг, Шанхай и Кантон.

Согласно Пекинскому договору, еще одиннадцать портов были открыты для торговли с заграницей. Кроме того, иностранцам, проживающим в стране, были дарованы некоторые привилегия, например, права организовывать концессии, открывать религиозные миссии, права экстратерриториальности.

За это европейцы присоединили свои собственные военные силы к правительственным войскам для разгрома Тайпинского восстания. В июле 1864 года Нанкин был освобожден, что, однако, не очень укрепило позиции правящей династии.

По мнению Чжилиня, правители Китая всегда были склонны недооценивать своих противников. Если бы они внедрили достаточное количество шпионов в ряды тайпинов и воспользовались внутренними разногласиями среди мятежников, усилившиеся после их разгрома у ворот Пекина, им бы не нужна была иностранная военная помощь для окончательной ликвидации мятежа.

Сунь Цзу писал, что тот, кто в своем высокомерии, порожденном высоким положением и почестями, воздаваемыми ему, пренебрегает услугами секретных агентов, не достоин звания полководца. И не исключено, что это вызвано не столько высокомерием, сколько парой сотен золотых монет, полученных в виде взятки от противника.

Маньчжуры, очевидно, никогда не изучали труды Сунь Цзу.

А французы тем временем внедрялись в соседнее государство Аннан (позднее — Вьетнам). Война, начавшаяся в юго-западных провинциях Китая в 1883 году, закончилась тем, что два года спустя французам были гарантированы права на торговлю в двух городах этого региона.

Теперь расчленение некогда великой державы стало реальностью. Европейцы фактически контролировали таможенную службу страны. В соответствии с положениями Пекинского договора англичане начали строить железные дороги, арендовать землю под совместные предприятия. Оставалось только официально разделить страну на «сферы влияния», что и было сделано на пороге XX столетия. Россия получила север, Германия — Шаньдун, Англия — долину Янцзы, Франция — юго-запад.

Но уже начинало поднимать голову общество «Ихэтуань», наиболее мощное из китайских тайных обществ антизападнического толка. В Европе оно известно под названием «Боксерского движения». Их восстание на пороге столетия началось с захвата Императорского дворца в Пекине и, хотя и было потоплено в крови совместными усилиями заинтересованных иностранных держав, привело одиннадцать лет спустя к новой революции и образованию Китайской республики.

Взгляды Чжилиня на «чужеземных чертей» значительно отличались от тех, что преобладали среди его сверстников. Он не страдал ксенофобией, по и не склонен был лебезить перед иностранцами. Он считал, что необходимо изыскать пути взаимовыгодного сотрудничества между китайцами и европейцами. Какие формы примет это сотрудничество не суть важно, важен результат. Это тоже было одним из уроков, полученных Чжилинем в саду Цзяна.

Зачем отказываться от общения с иностранцами, -думал он, — если они могут быть полезны мне и моей стране.

* * *

После подавления Боксерского восстания начался период небывалого процветания иностранцев в Китае. Но он длился недолго. В 1906 году все изменилось коренным образом. Победа Японии в войне с Россией прозвучала для «чужеземных дьяволов» похоронным звоном колокола, влив новые силы в китайских экстремистов. Во главе их встал Сунь Цзоншань, который стал известен всему миру как доктор Сунь Ятсен. Рожденный в Кантоне, он пользовался поддержкой китайской буржуазии на юге. Но главное, его поддерживала китайская интеллигенция, получившая образование на Западе, а также его бывшие соотечественники, достаточно разбогатевшие там, чтобы субсидировать его революционную деятельность и созданную им организацию «Союз возрождения Китая», а позднее и партию Гоминьдан. Талантливый стратег, он использовал каждую ошибку правительства, каждое новое недовольство простого человека на пользу своей партии. Таким образом, влияние Гоминьдана росло пропорционально падению популярности правящего режима.

Когда в 1908 году умерла императрица Циси, правительство оказалось в большом затруднении по поводу престолонаследия. Не доверяя ни одному из взрослых членов императорского дома, оно объявило наследником императрицы ее двухлетнего Пуи. Естественно, это непродуманное решение повергло императорский двор в такие склоки, каких страна не знала целое столетие. Сторонники Регента, отца малолетнего императора, отчаянно сопротивлялись оппозиции, возглавляемой важным сановником по имени Юань Шикай.

В августе 1911 года правительство попыталось национализировать железные дороги. Этот шаг был предпринят с целью упрочения власти режима за счет растущей китайской буржуазии. Как по сигналу, по всей стране началось движение протеста, грозящее перейти в революцию. Напуганное правительство обратилось к популярному военачальнику и фактическому лидеру оппозиции Юань Шикаю с предложением возглавить правительственные войска и подавить движение. Но Шикай, чувствуя, куда дует ветер, предпочел принять сторону революционеров. И он не ошибся в своих расчетах. В декабре этого же года делегаты всех провинций Китая на своем съезде избрали первым президентом страны Сунь Ятсена. Но не прошло и четырех месяцев, как он уступил свой пост Юань Шикаю. Этот шаг казался тогда вполне логичным, потому что тот, благодаря своему влиянию при дворе, был единственным человеком, который мог склонить последнего императора династии Цин отречься от престола. За это он был избран временным президентом Китайской республики.

Но затем славный генерал предал Революцию. Соблазн самому войти на императорский трон и основать новую династию был слишком велик. Он запретил партию Гоминьдан и распустил парламент, сформированный в 1913 году. Но возобновившаяся борьба за власть сделала невозможным его восхождение на престол. И в 1916 году он умер, так и не добившись императорского титула, оставшись в глазах потомства всего лишь неотесанным воякой и интриганом.

В Пекине было создано новое правительство, но оно оказалось правительством только на бумаге: противоборствующие политические силы сделали невозможным его нормальное функционирование. Несколько раз Сунь Ятсен пытался создать в Кантоне то, что он называл «правительством национального согласия». Единственное, что ему удалось, так это только стабилизировать положение в провинции Гуандун.

* * *

Все эти события послужили фоном, на котором Чжилинь повстречал свою любовь. Это произошло 1 июля 1921 года в городе Шанхае. Этот жаркий день мог бы затеряться среди сотни других революционных дней, если бы не событие, значение которого многие осознали лишь восемнадцать лет спустя.

В этот день была создана Коммунистическая партия Китая. Но даже тот факт, что на его глазах творилась история, не затмил в глазах Чжилиня значение этого дня лично для него. Она сидела в том же зале, такая близкая и такая далекая. С первого взгляда он влюбился без памяти в эту пламенную революционерку.

Май была очень молоденькая — ей было около двадцати лет, — и у нее не было ни отца, ни матери. Последний факт, по мнению Чжилиня, послужил основой для ее не по-женски решительного характера. Чжилинь попал на сборище больше из любопытства, нежели из революционного пыла и сразу же почувствовал неудержимое влечение к ней.

Ему шел двадцать второй год, и он считал себя куда более умудренным жизненным опытом, чем она. Но он жил в обеспеченной семье на всем готовом, а она до всего доходила собственным умом. Возможно, именно эта разница в жизненном опыте и явилась основой для их сближения.

В тот вечер даже Чжилинь не подозревал, какую роль суждено сыграть коммунистам в будущем его страны. Но непостижимое историческое чутье привело его на тот митинг, хотя, надо сказать, что его больше впечатлила красота Май, чем призрак коммунизма.

После митинга он набрался смелости и подошел к ней. Она была такая маленькая, смугленькая, и гибкость ее была скорее мальчишеская. Нельзя сказать, что в ней не было женственности, но его поразило исходившее от нее ощущение силы. А силу он привык считать уделом мужчин.

— Ты член партии? — задал он ей довольно глупый вопрос, когда наконец пробился к ней сквозь густую толпу. Другого ему просто не пришло на ум: у него был очень небольшой опыт общения с девушками.

— Я секретарь товарища Сунь Ятсена, — был ответ. Она еще не остыла после ожесточенных споров, и глаза ее сияли, но не было в них того фанатичного блеска, который отпугивал Чжилиня в других партийцах.

— Почему-то его не было здесь, — заметил Чжилинь. — Зато было очень много русских.

Она насторожилась.

— Ты находишь это странным?

— Нет, только знаменательным. Но я бы хотел узнать о вас больше.

Он улыбнулся ей довольно нервной улыбкой. Зал быстро пустел. Перевозбужденные люди расходились, оставляя после себя кислый запах пота.

— Почему бы нам не пойти куда-нибудь и не поговорить? — предложила Май.

— Скоро, — сказала она, держа большую фарфоровую чашку обеими руками, — Гоминьдан сольется с Китайской коммунистической партией. Это сделает нас сильными. Это сделает нас непобедимыми.

Столик был заставлен тарелками с остатками риса, жареных креветок, цыплят с грибной подливой. Май усмехнулась, глядя на них.

— Давненько я так не ела, — призналась она, поглаживая свой поджарый животик. — Меня прямо-таки распирает.

— Приятное ощущение, верно? — откликнулся Чжилинь. — После вкусного обеда всегда возникает чувство удовлетворенности собой.

Ее глаза посерьезнели.

— Не уверена, что это хорошо. Удовлетворенность порождает примиренчество. Слишком много дурного творится в Китае, чтобы позволить такому чувству поселяться в нас.

— Значит, оставим обед недоеденным и оскорбим повара? Ты выносишь приговор его искусству как ненужной роскоши.

Сначала Май подумала, что он говорит серьезно, и суровая отповедь уже была готова сорваться с ее уст. Но, заметив веселые искорки в его глазах, рассмеялась.

— Пожалуй, ты прав, Чжилинь, — согласилась, она. — Всему свое время: время есть и время поститься. Но чувство юмора как-то притупляется на чужбине, как оно, очевидно, притупилось у меня за время вынужденной эмиграции.

— А я думал, что суровые времена, наоборот, способствуют развитию чувства юмора. А где ты была?

— В Японии, — ответила она, кивком головы подтвердив, что оценила его мысль. — Мы бежали туда вместе с Сунь Ятсеном после того, как наш обожаемый генерал Юань объявил партию Гоминьдан вне закона. Нам тогда было не до юмора, тем более в Японии, среди этих чужих и ужасно холодных людей.

— Но они дали вам убежище, когда даже ваши близкие люди боялись приютить вас. Может, у них с юмором и туговато, но в мужестве им не откажешь.

— Как это так, — с иронией заметила Май, — что у тебя на все есть ответ?

Чжилинь засмеялся.

— Не на все. Иначе я был бы неимоверно богатым и могущественным тай-пэнемвместо того, чтобы быть тем, кем я являюсь.

— И кто же ты?

Он перевел взгляд с ее красивого лица на огни, сверкающие вдоль запруженной народом набережной.

— Просто человек, которого распирает от всяческих странных идей.

* * *

Они плавали в небе, ощущая с необычайной остротой, как тучи и дождь обволакивают их. Хотя Чжилинь никогда прежде ни с кем не занимался любовью, ему не было страшно. Он всегда себя чувствовал уверенным рядом с Май, как будто силы, бьющей в ней ключом, было достаточно для них обоих.

Она была необузданна, как ураган, а он был нежен, как облако, и эта гремучая смесь, это истинное единение двух начал йиньи янь, наполняло его душу восторгом. До этого ее темперамент в постели заставлял ее партнеров-мужчин, непривычных к такой агрессивности в женщине, либо тушеваться, либо пыжиться, пытаясь сравниться с ней, что было не менее отвратительно.

Поэтому, хотя Май и имела некоторый опыт в любовных делах, никогда прежде волна страсти не подымала ее до уровня дождевых туч. Ее восторг по поводу такого полета передался и Чжилиню, заставив его полностью потерять всякий контроль над собой, наполнив его тело ощущением просто божественного наслаждения.

Потом, лежа в объятиях друг друга, они говорили и не могли наговориться, полностью освободившись от налета искусственности, который, надо признать, во многом определял уровень их общения даже с самыми близкими людьми. У тех, кто живет ради идеи, часто так бывает: любовь они отдают идее, а с людьми общаются посредством изобретенных ими самими формул. Май была влюблена в революционную теорию Сунь Ятсена: принципы национальной независимости, народовластия и народного благоденствия. Чжилинь был влюблен в свою собственную «искусственническую» философию, постепенно сплетаемую из побегов, выросших из семян, посеянных Цзяном.

И вот теперь, в эту душную летнюю ночь, они оба почувствовали, что их прежние концепции мира и жизни, хотя и верные, но отдают провинциализмом и узкостью, что существует не одна всепоглощающая страсть — любовь к идее, — а их много, этих страстей, и между ними существует определенная иерархия, приводящая их в определенную систему. Для двух таких идеалистов, как они, это было настоящим откровением.

Через три месяца Чжилинь был введен в мир Сунь Ятсена. Через шесть месяцев они с Май поженились.

Для Чжилиня Сунь Ятсен явился тоже своего рода откровением. Врач по профессии, он получил образование в школе при английской миссии в Гонолулу и в медицинском колледже в Гонконге, испытав влияние как западной философской мысли, так и христианства.

В оживленных дискуссиях, которые часто возникали между ними — иногда в них участвовали и двое других партийных лидеров: Ху Ханмин и Ан Цинвэй — Сунь Ятсен часто принимал западническую точку зрения. В такие моменты Чжилинь, который еще не настолько знал его, чтобы высказывать свои собственные мысли насчет «чужеземных чертей», впитывал его слова, как губка. Это было истинное наслаждение воспринимать философские, экономические и политические теории Запада, преломленные интеллектом восточного человека, особенно таким могучим интеллектом, которым обладал Ятсен.

Нет ничего удивительного, что Чжилинь слушал его как зачарованный.

Эти дискуссии не обходились без определенных трений. Как только поднимался вопрос о революции в России, Сунь Ятсен и Май обычно расходились во взглядах. Май при этом часто говорила, что англиканские проповедники «развратили» китайского революционера. И в этом была доля истины: он видел русских коммунистов — да и коммунизм вообще — сквозь призму христианства. Май, с другой стороны, предпочитала историческую перспективу. Она не уставала повторять, что русские коммунисты являются носителями истинно революционного духа нашего времени. Благодаря своей превосходной организованности и железной дисциплине, они сконцентрировали в своих руках достаточно могущества, чтобы перевернуть такую громадную страну, как Россия. Май надеялась, что они через посредство недавно созданной Коммунистической партии Китая так же смогут оказать благотворное влияние на Гоминьдан.

Хотя, споря до хрипоты, они никогда не обижались друг на друга, но Чжилинь, наблюдая за их спорами со стороны, не мог не отметить про себя, что Доктор порой был раздражающе упрям и оперировал не столько логикой, сколько ссылками на своего военного советника Чан Кайши, который был категорическим противником того, что он называл коммунистической интервенцией во внутренние дела Китая.

Однажды — была уже поздняя осень, и дождь стучал в окно — Май не выдержала и, воздев руки к небесам, воскликнула:

— С тобой просто невозможно спорить! Ты совсем не слушаешь аргументов! Даже Чжилинь, и тот начинает понимать, зачем нам коммунизм!

Доктор повернул голову и посмотрел на Чжилиня обезоруживающе ясным взглядом.

— Вот как? Ну тогда скажите мне, молодой человек, что вы увидели положительного в этих безбожниках?

Чжилинь, вспомнив свою излюбленную «искусственническую» теорию, начал:

— Видите ли, уважаемый господин, мне кажется, что русские коммунисты обладают двумя качествами, которые, по моему мнению, Гоминьдан не может позаимствовать ни у кого другого.

— И что же это за качества? — холодно осведомился Ятсен.

— Во-первых, они могут помочь организовать нашу партию так, как никто из китайцев не может. Ваша организация будет одновременно и более упорядоченная, и более эффективная. Я, конечно, знаю, что деньги продолжают поступать к вам из-за рубежа, но любые меры, направленные на экономию средств, можно только приветствовать.

Он сделал короткую паузу, вежливо откашлялся.

— Во-вторых, — и я думаю, это еще более важно — коммунистические идеи обладают более могучей притягательной силой для бедняков. Вы сами, уважаемый господин, родились в Кантоне, и мне не надо расписывать вам, как ужасны экономические условия в южных провинциях. Гонконг, Аннам, Бирма и Индия буквально кишат иммигрантами из Китая, прибывающими туда в поисках лучшей жизни. И это продолжается десятилетиями... Если же Гоминьдан сольется с Китайской коммунистической партией, это значительно увеличит ваши шансы перетянуть большинство населения страны на свою сторону. А без этого, честно говоря, я не думаю, что можно навести хотя бы минимальный порядок в Китае.

* * *

— Сегодня я горжусь тобой.

— Гордишься? — удивился Чжилинь.

Он не понял, что именно Май имела в виду, с трудом переключаясь после неистовых объятий на разговор. Как только они вернулись от Сунь Ятсена, Май сразу же увлекла его в кровать. Тучи и дождь всегда ее стимулировали эротически. В эту ночь они были особенно пронзительными.

— Да, дорогой. — Она погладила его по щеке. — Я любовалась тобой, когда ты произносил ту речь, хотя для меня она была такой же неожиданностью, как и для него. Мне кажется, тебе удалось пробить его броню. Теперь дверь для переговоров открыта.

— Это хорошо, — ответил Чжилинь. — Он мне нравится. По-видимому, то, что он хочет сделать для страны, послужит ее благу. Я бы хотел, чтобы ему удалось совершить то, что он задумал.

Май засмеялась, порывисто обняв его.

— Я знала, что перетащу тебя на нашу сторону. За либеральным фасадом в тебе скрывается самый настоящий коммунист.

Чжилинь сразу протрезвел.

— Я не хочу, чтобы ты заблуждалась на мой счет, Май. Я коммунизму на верность не присягал. Как идея он меня не волнует. Но как средство в достижении целей Сунь Ятсена коммунизм может оказаться полезен. Я полагаю, что у русских нам есть чему поучиться.

— Значит, я обманулась, — горестно протянула Май. На глазах у нее навернулись слезы. — Даже то воодушевление, которое чувствовалось в тебе, когда ты говорил, всего лишь часть твоей «искусственнической» теории.

Чжилинь сел в кровати и притянул ее к себе.

— Послушай, Май. Какая разница, что я чувствую? Главное, то чтобы Сунь Ятсен понял, что коммунизм может спасти Китай от анархии. Если мне удалось это сделать, значит я сделал что-то реальное.

Какое-то время они сидели молча. Потом Май зарылась лицом в его грудь.

— А я думала, — сказала она, то ли засмеявшись, то ли заплакав, — что я начинаю тебя понимать.

* * *

Позже, немного поразмыслив над тем, что он сказал, Май повернулась к нему в темноте.

— Главное препятствие на пути слияния Гоминьдана и Китайской коммунистической партии не Сунь Ятсен, а Чан Кайши.

Чжилинь задумался. Он встречался с этим человеком неоднократно, но ему удалось по-настоящему поговорить с ним только дважды. И оба раза он приходил домой после этих встреч с каким-то нехорошим чувством.

— Расскажи мне, что ты думаешь о нем, — попросил он.

— Ему сейчас тридцать четыре года, — начала Май. — Образование получил в японской военной академии, боевой опыт — служа в японской армии. На родину вернулся как раз вовремя, чтобы принять участие в революции. В борьбе против генерала Юаня принял сторону Сунь Ятсена. Они очень близки. Слишком близки, на мой взгляд.

— Почему это тебе не нравится?

— Потому что я чувствую, что он предан кое-кому больше, чем Сунь Ятсену. Или говорит, что предан.

— Не думаешь ли ты, что он завербован врагами Гоминьдана?

— Ни в коем случае.

— Значит, он просто способен предать Сунь Ятсена?

— Способен. Но не при жизни Доктора, — ответила Май. — Я полагаю, что Чан выучился в Японии не только военному делу. Он перенял кое-что из самурайской психологии: быть верным себе в первую очередь. Так что я не сомневаюсь, что он предан революции, но больше он предан самому себе. Я думаю, что его честолюбие простирается дальше идеалов революции и служения народу, как бы он ни уверял в противном. Он сильный человек, и у него видение мира сильного человека.

— Но Сунь Ятсен нуждается в сильных людях, — возразил Чжилинь. — Ему будут нужны особенно сильные люди, когда он добьется власти. Ему будет нужна надежная защита, Май.

— Да, — согласилась Май, кивая. Прядь ее темных волос упала на лицо. — Но защита от кого? Вот о чем я себя постоянно спрашиваю!..

Они попытались уснуть, но это оказалось невозможным. Часы на камине не давали спать своим тиканьем, которое казалось громче церковного колокола. С набережной доносились голоса рыбаков. Крики чаек плыли в насыщенном влагой воздухе, как по небу облака.

Долго они так лежали без сна, потом Чжилинь повернулся к ней:

— Май?

— Да, дорогой.

— Если, как ты говоришь, мои слова открыли дверь, то постарайся сделать так, чтобы она не закрывалась.

— Ты знаешь, я сделаю все возможное.

— Ну и чудненько, — сказал он. — Потому что у меня есть одна идея, каким образом отвадить Чана от нашего дорогого Доктора и, возможно, даже заставить его перемениться.

— Во имя всех богов, как?

Чжилинь засмеялся.

— Раз уж Сунь Ятсен увидел смысл в том, чтобы воспользоваться помощью русских, почему бы тебе не предложить ему послать своего военного советника Чан Кайши в Советский Союз изучать вопросы организации армии. Товарищ Бородин с удовольствием согласится. Если Чан начнет артачиться, пусть Доктор намекнет, что, мол, раз наши специалисты не хотят ехать в Москву, то придется просить русских прислать своих советников сюда.

Май уже хохотала. Хохотала так, что слезы потекли из глаз. Прижалась обнаженным телом к телу мужа, обнимая его.

И снова ее хохот звенел их маленькой комнатенке.

* * *

В 1923 году Сунь Ятсен, использовав аргумент, предложенный Чжилинем в ту ночь, действительно отправил Чан Кайши в Россию поднабраться знаний по части военного строительства, А через год он без помех слил Гоминьдан с Китайской коммунистической партией.

С советской моральной и материальной помощью новая, лучше вооруженная армия была создана с обязательным членством в партии ее офицерского состава. Революционный дух витал в воздухе, поддерживая оптимизм в обществе.

Поскольку Май была по горло занята партийной работой с Сунь Ятсеном, Чжилинь, чтобы не мешать ей, решил поближе познакомиться с другими видными деятелями Гоминьдана. Его собственная работа в портовой инспекции была не очень обременительна, и большую часть дня он мог проводить как ему заблагорассудится.

Вскоре он сблизился с Ху Ханмином. Это был высокий, стройный человек с добрым лицом и обычно тихим голосом, который он умел трансформировать по необходимости в зычный, ораторский, выступая на митингах.

Ему было уже сорок два года, и по возрасту он был ближе к Доктору, чем основная масса сподвижников. Познакомились они в Японии, где он учился. Острый аналитический ум этого юриста привлек внимание Сунь Ятсена, и они сблизились. Благодаря этой дружбе, а также потому, что он вообще мог ладить с людьми, Ху Ханмин скоро стал одним из лидеров Гоминьдана.

О нем можно было сказать, что он больше других главных сподвижников Доктора походил на него. Как и Сунь Ятсен, он был по сути своей гуманистом, верил в колоссальные силы китайского народа и от всего сердца желал ему добра. Его главным недостатком, если это считать таковым, было неумение говорить о политической борьбе, используя военные термины. Справедливо видя за этим определенную позицию, Чан Кайши постоянно нападал за это на него на собраниях. Конечно, он не мог не видеть в нем своего главного соперника в борьбе за высшие посты в государстве, если партии удастся придти к власти.

Что больше всего Чжилиню нравилось в Ху, так это его быстрый ум. Чаще всего именно он умел увидеть суть дела, выбравшись из хитросплетений слов и аргументов на бесконечных партийных собраниях. Но даже больше гибкого ума Чжилиню импонировала — на глубинном, эмоциональном уровне — открытость духа, характерная для этого незаурядного человека.

У отца Чжилиня вечно не хватало времени для семьи:

быстро перенимавший западные нравы город Шанхай отбирал у него все больше и больше времени. Фактически он был единственным китайцем, обладающим достаточным образованием и знаниями, чтобы руководить строительством огромного числа объектов. Первые три года после переезда в Шанхай он крутился как белка в колесе, работая и с японцами, и с европейцами.

Покидал он дом чуть свет, а возвращался поздно, когда все сроки для обеда давно прошли. В этом отношении их семья была весьма нетрадиционна, и ему долго пришлось убеждать жену, чтобы она кормила детей без него. Тем не менее сама она отказывалась есть, пока он не вернется домой. В душе она так и не могла смириться с тем, что дети едят одни. Отец же не видел в этом никакого неуважения к нему, воспринимая это лишь как знак того, что времена меняются.

Так или иначе, но Чжилиню не хватало отцовского внимания, и Ху Ханмин, заметив, без сомнения, в этом юноше искру божью, с удовольствием проводил с ним вечера, гуляя по извилистым улочкам большого города и вдоль набережной, которую, по восточной традиции, называли словом «бунд», заимствованным из хинди. О чем они только ни говорили во время этих прогулок!

Год 1924 был на исходе. В один из вечеров «дядя Ханмин» был неразговорчив. Рассеянно поглядывал он на черные мачты, трубы и снасти кораблей, которыми как всегда была забита шанхайская гавань. Было сухо и относительно прохладно, хотя гораздо теплее, чем должно быть в эту пору в Пекине, открытом ледяному дыханию Сибири. Там теперь лежит снег, а в Шанхае еще не кончилась осень. Раздувшийся красный диск солнца тонет в море, превращая корабли в черные силуэты. Чжилинь мог видеть, что плавучие экскаваторы все еще работают у входа в бухту. По необходимости вход в порт был закрыт из-за них на весь день, но никто из тай-пэнейне протестовал. Огромные суммы ежегодно тратятся на то, чтобы убрать ил, наносимый рекой, и давать возможность океанским лайнерам заходить в шанхайскую гавань.

Чжилинь повернулся к своему старшему товарищу Симпатия, которую он почувствовал к нему уже при первой встрече, давно переросла в привязанность, и ему было грустно видеть, что «дядя Ханмин» не в духе.

— Как-то Сунь Ятсен говорил, — сказал он, — что в западной культуре есть обычай делить с другом бремя печали.

Ху Ханмин повернулся к Чжилиню, улыбнулся, но даже улыбка его была невеселая, что еще больше огорчило молодого человека.

— Возможно, но я бы сказал, что это весьма варварский обычай. Разделяя скорбь друга, мы показываем наше неуважение к ней. — Он пожал плечами. — Поистине, пути мира неисповедимы.

— Ну это зависит от характера скорби, — возразил Чжилинь. — Если она вызвана очередными партийными дрязгами, то я мог бы способствовать ее смягчению. — Он улыбнулся. — О делах внутренней политики Гоминьдана полезно спросить мнение постороннего, но сочувственно настроенного наблюдателя. Оно может оказаться небезынтересным.

Ху Ханмин не мог не рассмеяться.

— Во имя всех богов! Чжилинь, ты удивительный молодой человек. Тебе никогда не приходило на ум заняться юриспруденцией? С твоим талантом убеждать ты мог бы стать прекрасным адвокатом.

— Я бы хотел помочь, Старший дядя, — серьезно сказал Чжилинь, употребляя уважительное китайские обращение к старшему.

Экскаваторы перестали работать. Сумерки упали на город. В их розово-лиловом свете мутная вода бухты казалась чистой и манящей. Опаловое сияние залило изгиб Бунда, когда зажглись фонари. На баржах затаганили печурки и начали готовить ужин. Дымное марево повисло над гаванью, окрашивая молоденький двурогий месяц в голубовато-сиреневый цвет.

Они пошли по набережной.

— Ты, конечно, прав, — сказал наконец Ху Ханмин. — Но мне бы не хотелось вовлекать тебя...

— Об этом можете не беспокоиться, — прервал его Чжилинь. — Жить с Май и не быть вовлеченным — это, знаете, из области фантастики.

— Ну, ладно, — смягчился Ху. — Насколько хорошо ты знаешь Лин Сипу?

Чжилинь пожал плечами.

— Достаточно, чтобы перекинуться время от времени словечком. По-моему, он большой задира. Прав или не прав, все лезет в драку. Похоже, неплохо освоил большевистскую методологию. Учится он быстро, что и говорить.

— Так вот, он считает себя моим главным соперником. Мы с тобой понимаем, что таковым может быть только Чан, но Лин не верит, что Чан сможет организовать себе достаточную поддержку, чтобы стать лидером Гоминьдана.

— А вы верите.

— А какое твое мнение?

— Я полагаю, что Чан опасен. Но, должен признаться, я не могу быть абсолютно беспристрастным в этом вопросе. Май не любит Чана и не доверяет ему. Она опасается, что он способен предать Революцию.

— Чан, — сказал он, будто вторя Май, — печется только о Чане. — Он пожал плечами. — Но я думаю, все настоящие вояки таковы. Командир не может думать о своих людях на поле боя, иначе он не сможет посылать их на смерть... Но, с другой стороны, Лин сомневается в возможностях Чана стать лидером не из-за этой его черты. Просто он считает себя более достойным. И сейчас он снюхался с Чаном и постоянно выступает моим оппонентом в ЦК. Они с Чаном стоят за то, чтобы немедленно двинуть нашу армию на север и взять Пекин... Хотя армия и выглядит сейчас куда лучше с тех пор, как Чан вернулся из России, я считаю, что мы еще не готовы к захвату власти. Если, после стольких поражений, мы потерпим неудачу и сейчас, это будет конец. Сунь Ятсен этого просто не выдержит. Он работает по двадцать часов в сутки. Такое не под силу и людям намного его моложе. А широкомасштабная военная кампания, да еще и окончившаяся неудачно, наверняка убьет его.

Мимо них пробежали мальчишки, перекликаясь и смеясь. У причала стоял большой пароход, и по его трапу здоровяки-грузчики носили мешки с рисом. Где-то среди этих тюков притаился один, в чреве которого запрятано опиума на тысячи долларов.

Чжилинь наблюдал эту обычную для жизни порта картину, думая о том, что ему сообщил его старший товарищ.

— Мне кажется, что вам ни в коем случае не надо уступать им, — посоветовал он. — Во время стычек в ЦК постарайтесь не говорить им колкостей, от которых они еще пуще озлобятся. Только спокойные рассудительные слова могут урезонить их и доказать, что у вас твердая, взвешенная позиция... А сами в частном порядке постарайтесь встретиться с Сунь Ятсеном и повторите ему то, что вы только что рассказали мне. Скажите, что если он пойдет у них на поводу и начнет военную кампанию прежде чем армия полностью будет готова и поддержка народа гарантирована, сейчас, когда на севере уже зима, вы завязнете в снегах и ничего не добьетесь. И если он двинет армию в поход, который ни к чему не приведет армия потеряет самое дорогое, что у нее есть, — воинский дух, а в народе улетучится вера в могущество вашей партии. Я думаю, это подействует на Ятсена: он знает, что побеждает терпеливый.

Ху Ханмин смотрел на тюки с чаем, будто никогда в жизни не видал подобного груза.

— Знаешь, — медленно произнес он, — сегодня должно было состояться совещание в ЦК, и я должен был председательствовать на нем. Но совещание перенесли. И, да будут мне свидетели все боги, хорошо, что перенесли. Иначе я не смог бы погулять с тобой в такой хороший вечор.

К этому добавить было нечего. Чжилинь понял, что имел в виду «дядя Ханмин». Он улыбнулся и они потихоньку двинулись назад в город, оставив позади гавань и тысячи больших и маленьких кораблей на якоре, отходящих ко сну.

* * *

В начале 1925 года — до празднования китайского Нового года оставалась ровно неделя — Май внезапно проснулась среди ночи. За окном полная луна купала улицу в своем серебристом сиянии. Пьяный матрос заплетающимся языком пытался воспроизвести какую-то песню, издалека донеслись голоса отчаянных спорщиков, никак не желающих приходить к единому мнению.

— Чжилинь!

— Да? Что случилось? — Он потряс головой, пытаясь отогнать сон.

— Я ужасно боюсь за Сунь Ятсена.

— А что такое? Кажется, Ху Ханмину удалось отговорить его от марш-броска на Пекин.

— Он болен. — У нее в глазах стояли слезы. — Серьезно болен.

Чжилинь тоже встревожился.

— Вот как? А я про это ничего не слышал. Даже от Ху.

Она горестно покачала головой.

— Естественно. Ятсен держит это в тайне от всех, кроме меня... А я не знаю, что делать! Чжилинь обнял ее за плечи.

— Май, ты не врач. Единственное, что ты можешь сделать, это показать его хорошему специалисту.

— Это я и без тебя сообразила сделать. — Май повернулась к нему, и он в холодном свете раннего утра увидел, как она бледна. — Врачи ему не помогут.

— Он умирает? Май кивнула.

— Мне страшно, Чжилинь. Если Ху Ханмин не будет избран вместо него, что станет с Революцией? Чан землю роет, чтобы захапать власть, а потом передушит коммунистов. Один Ятсен может еще сдерживать его... Мне жутко даже говорить об этом! — Она не выдержала и разрыдалась, прижавшись лицом к его плечу. — Не могу в это поверить! Рано ему уходить от нас... Слишком рано!

Она дрожала, как лист на ветру. Чжилинь ничем не мог ей помочь. Он только обнял ее крепко-крепко, чтобы хоть как-то успокоить.

Постепенно рыдания ее утихли, и он смог сказать:

— Тогда тем более нельзя терять головы. Ты должна использовать все свое влияние, чтобы Ху получил необходимую поддержку в борьбе за власть. Ведь не только Чана надо опасаться. Есть еще и Лин Сипу...

Май опять расплакалась.

— Не знаю, Чжилинь, не знаю... — Вне себя от отчаяния, она раскачивалась из стороны в сторону. — Мне кажется, у меня уже нет никаких сил бороться. Без Ятсена...

— Что ты такое говоришь, Май? — прошептал он. — А что бы он сказал, если бы услыхал такие жалкие слова, не достойные революционера? Конечно, он бы выругал тебя как следует! Неужели ты не чувствуешь, как в тебя вливается его сила? Даже я это чувствую. И все остальные тоже... И они тебе завидуют. — Он посмотрел на ее бледное, заплаканное лицо и подумал, что никогда прежде он не любил так, как сейчас, эту пламенную революционерку. — Твои враги ждут не дождутся, когда ты отступишь, чтобы со злорадством объявить, что тебя пора списывать. Твои слезы, твоя слабость — они недостойны ученицы Сунь Ятсена. Не их он ждет от тебя, Май! Не для этого он делился с тобой своими самыми сокровенными мыслями, не для этого он приблизил тебя к себе и доверял тебе больше, чем кому-либо еще из своих сподвижников. Разве ты не видишь, что теперь судьба дела его жизни в твоих руках? И что только твоя сила, твоя стойкость поддерживает его ускользающую жизнь? Не будь тебя рядом, болезнь уже давно бы доконала его...

— Спасибо, — голос Май был тих, как вздох. Она склонила голову и прижалась своим пылающим лбом к его груди. Как бегун на дальнюю дистанцию, обретающий второе дыхание, она почувствовала в себе мужество идти дальше по избранному пути, закончить то, что у нее хватило дерзости начать.

— Спасибо тебе, муж мой, — шептала она. — Спасибо.

* * *

В апреле этого же года Чжилинь получил повышение по службе, став старшим инспектором порта. По окончании рабочего дня, он поспешил домой, чтобы сообщить Май эту приятную новость. Он уже давно часть своего жалования вкладывал в ценные бумаги (Май, конечно, предпочла бы, чтобы они шли в партийную казну). Сложив свои сбережения, он и его два брата купили землю в районе города, где, как они предполагали, земля скоро подымется в цене. Через полгода они продали два своих участка, утроив свои капиталы. Теперь на доходы с недвижимости плюс его увеличившееся жалование Чжилинь мог стать совладельцем торгового судна. Его братья сомневались, что такая вещь им по плечу, но Чжилинь имел далеко идущие планы.

Уже спустились сумерки, когда он добрался до дома. Май еще не вернулась. Не теряя времени даром, Чжилинь взял перо и ручку, присел к столу и начал расчеты, прикидывая потенциальные барыши с доли в одном из кораблей, способных ходить в дальние плавания. Поглощенный вычислениями, он не сразу услышал, как в комнату вошла Май. Абсолютная тишина, последовавшая за звуком закрывающейся двери, заставила его поднять голову от ряда цифр, которые он уже написал на листе бумаги.

— Май?

Ее лицо было бледно, тело как будто одеревенело. Чжилинь вышел из-за стола, приблизился к ней и взял ее руки в свои. Они были холоднее льда.

— Во имя всех богов, что случилось?

Безмолвно подняла она на него свои глаза, и такая скорбь и тоска были в них, что он сразу понял, что Сунь Ятсена не стало.

— Он уехал в Пекин один, — с трудом разжимая губы произнесла она. — Я хотела ехать с ним. Я умоляла позволить мне ехать с ним... Но он был непоколебим в своем решении. — Чжилинь видел, что она борется с собой, чтобы не расплакаться. — Он чувствовал, что смерть приближается и он уехал туда умирать. Один. Как будто он не хотел умирать здесь, среди своей семьи...

Чжилинь всем сердцем своим почувствовал эту невосполнимую потерю. Будто добрая рука, к ласке которой он привык, вдруг исчезла.

— Наверное, он, как всегда, думал о Революции, — тихо молвил он. — Ятсен не хотел, чтобы наша память о нем была омрачена зрелищем его последних слабостей, неизбежных в умирающем человеке. Он хотел, чтобы мы помнили его сильным, цельным, рвущимся в бой.

— Пусть так, — прошептала Май. — Но мне страшно за нас всех.

* * *

Go смертью Сунь Ятсена встал неизбежный вопрос о том, кто будет его наследником на посту руководителя Гоминьдана. Как и ожидалось, наиболее очевидным кандидатом был Ху Ханмин. Его голос с трибуны партийного съезда был голосом разума и здравого смысла. Конечно, Лин Сицу противоречил ему во всем, требуя немедленной военной мобилизации. Как ни странно, Чан Кайши, раньше больше всех ратовавший за этот шаг, теперь молчал. Он сидел, насупившись, в своем кресле, окруженный адъютантами, и поглядывал на двух соперников с видом судьи. Чжилиня весьма беспокоило это в высшей степени нетипичное поведение Чана. Ведь генерал всегда считался человеком действия, и Чжилинь, как Май и Ху Ханмин, ожидал, что он заявит о своей позиции более решительно.

Но потом события, более непосредственно касающиеся Чжилиня, оттеснили на второй план борьбу за власть внутри Гоминьдана: начались его переговоры с американским тай-пэнемБартоном Сойером относительно частичного приобретения братьями Ши одного из принадлежащих этому тай-пэнюпароходов.

Хотя вначале у него с братьями была договоренность начать обрабатывать кого-нибудь из английских тай-пэней,дольше других пробывших в Китае и поэтому более окитаившихся, но Чжилинь считал, что надо искать более податливого. И тогда он заметил, что за последние полгода один из тай-пэнейпостоянно опаздывает вносить положенные портовые сборы: Бартон Сойер и Сыновья. Он сказал братьям, что надо воспользоваться этой слабинкой американца. В конце концов, после долгих споров, братья дали Чжилиню полномочия прозондировать почву.

И вот, отключившись на время от партийных склок, Чжилинь, одетый в свой лучший легкий, костюм, сидел в вестибюле офиса фирмы Сойер и Сыновья в здании Американской концессии в Шанхае. Напротив него за столиком парился затянутый в тройку молодой американец. Всем своим видом он тщился внушить этому варвару-китайцу представление о себе как о важной шишке. Продержав посетителя в передней достаточное количество времени, молодой человек пригласил Чжилиня пройти внутрь.

Бартон Сойер был широкоплечий мужчина с мясистым лицом, до того красным, что Чжилинь почему-то почувствовал себя неудобно и отвел глаза. Он пожал протянутую ему руку, стараясь делать это в точности так, как это делают европейцы, и стиснул ее пропорционально давлению, которое ощущала его рука. Большинство из его соотечественников морщились в таких случаях, почувствовав, как их руку стискивает чужая рука, и спешили ее выдернуть поскорее.

Сойер улыбнулся.

— Я вижу, вы знаете, как надо пожимать руку. — У него был громкий, лающий голос, который неприятно резанул Чжилиня по нервам, Но он, конечно, и глазом не моргнул. — В штате, откуда я родом, в Вирджинии, человека определяют по его рукопожатию. Мой батя ни за что не стал бы иметь дело с человеком, у которого потное, вялое рукопожатие.

Удивительнее люди эти американцы, -подумал Чжилинь. — Как будто каждый, с кем они вступают в контакт, должен знать про место, откуда они родом. Как будто континент на другой стороне земного шара для любого здесь — открытая книга.

—Проходите, — говорил между тем Сойер, гостеприимно проведя рукой. — Давайте сядем вон туда, где нам будет поудобнее.

Он направил Чжилиня к пухлому диванчику, очевидно, привезенному из-за океана. Опустившись на него, Чжилинь нашел его чрезвычайно неудобным, но решил мужественно терпеть. Надо акклиматизироваться в этом мире «чужеземных чертей», -внушал он себе.

— Итак, — обратился к нему Сойер все тем же зычным голосом, хотя они сидели совсем рядом. — Чем могу служить?

Никакого чая, никакой цивилизованной беседы, чтобы расположить к себе гостя и почувствовать, с чем тот пришел. У Чжилиня просто дух захватило от подобной бестактности, но он одернул себя и поклялся мысленно, что это в последний раз манеры чужеземца шокировали его.

— Насколько мне известно, ежемесячная десятина, которую все тай-пэниобязаны вносить в казну города Шанхая, от вашей фирмы опять не поступила.

— Ага, теперь я вас узнал! — воскликнул Сойер, щелкнув пальцами. — Вы работаете в портовой инспекции. — Он нахмурился. — С каких это пор мандарины начали посылать клерков собирать пошлину?

— Я здесь не по долгу службы, — мягко ответил Чжилинь.

— Вот как? — Американец окинул его взглядом сверху вниз. — Вы, значит, пришли сюда не для того, чтобы требовать уплаты портовых сборов?

— Нет, сэр.

Сойер протянул руку к столику, достал сигару из пахучей коробки. Не спеша откусил ее кончик и выплюнул на ковер. Так же лениво зажег спичку и затянулся несколько раз, наслаждаясь ароматным дымом.

— Ну знаешь, сынок, нахальства у тебя хоть отбавляй!

— Он начал подыматься. — Явиться ко мне и... Нет у меня времени, черт побери, чтобы...

— У вас вообще не будет времени, — оборвал его Чжилинь, — если вы не внесете в казну порта все, что задолжали.

— Это не ваше дело, — ответил Сойер ледяным тоном.

— Я не обсуждаю дела фирмы «Сойер и Сыновья» со всяким... китаезой.

— На Западе это называется гордостью, — спокойно промолвил Чжилинь. — Но, скорее, это предубеждение. — Он даже не пошевелился. — А я слышал, что американцы менее провинциальны в своих суждениях, чем их британские собратья.

— Британцы мне не собратья, — буркнул Сойер.

— Пожалуй, действительно, нет, — так же спокойно продолжал Чжилинь. — Английские тай-пэниобскакали вас по всем статьям с их новыми, скоростными пароходами. В результате этого ваши доходы за последние полгода настолько уменьшились, что вы едва в состоянии оплачивать накладные расходы со своего банковского счета. А теперь на вас еще и долги повисли.

Сойер бросил на него косой взгляд.

— Для маленького китаезы ты знаешь чертовски много.

— Может, боги и обидели меня ростом, — отпарировал Чжилинь, — но не умом. Не то что некоторых!

С минуту Сойер смотрел на него, разинув рот, а потом разразился таким хохотом, что его и без того красное лицо стало багровым. Чжилинь даже начал побаиваться, как бы этого сумасшедшего американца не хватил удар.

— Ну, знаешь ли! — выдавил из себя наконец Сойер, вытирая слезы и присаживаясь рядом с Чжилинем. — Ты поистине уникум. Китаеза с настоящим чувством юмора.

— Спасибо, — поблагодарил Чжилинь. — Но я был бы вам еще более признателен, если бы вы называли меня по имени.

Выговорив эту заковыристую фразу, Чжилинь подумал, что думать и говорить, как думают и говорят «чужеземные черти», довольно утомительно.

— Хорошо. — Американец стряхнул пепел с сигареты.

— Чем вы занимаетесь, мистер Ши? Я имел в виду, кроме службы в портовой инспекции.

— У нас с братьями имеются некоторые денежные сбережения, — осторожно начал Чжилинь, но вынужден был остановиться, чтобы набрать воздуха в легкие. Великие боги, -подумал он, — сердце мое так колотится, что, кажется, готово выскочить из груди!

—Мы бы хотели вложить их в вашу фирму, купив часть одного из пароходов.

Какой-то миг Чжилинь думал, что Сойер сейчас врежет ему в челюсть. Вся кровь отлила от только что бывшего багровым лица, и Чжилинь поразился его мертвенной бледности.

— Послушайте-ка, мистер Ши...

— Естественно, — заторопился Чжилинь, — мы с братьями готовы представить все необходимые гарантии. И в качестве нашего первого взноса в вашу фирму, как жест нашей доброй воли, мы...

— Это исключено, мистер Ши, — отрезал Сойер. — Мы — американская фирма, и этим все сказано. Если я начну распродавать корабли, то скоро ничего не останется для моего сына Эндрю и для сына Эндрю, когда тот родится.

— Но если вы не откажетесь от части вашей собственности, мистер Сойер, то, боюсь, ваши долги съедят и все остальное, прежде чем во главе фирмы встанет мистер Эндрю Сойер. Обанкротившаяся фирма — плохое наследство!

— Это исключено!

— В порядке компенсации за долю в фирме «Сойер и Сыновья», — продолжал Чжилинь, — мы с братьями готовы дать компании нечто гораздо более ценное, чем деньги, хотя и они вам очень нужны. Во-первых, мы можем гарантировать, что собственность фирмы не будет тронута коммунистами или какими бы то ни было революционерами. В ближайшие несколько лет по стране прокатится не одна революционная волна. И, вполне естественно, первой мишенью подобной смуты станут иностранные концерны. Во-вторых, я имею доступ ко всем делам портовой инспекции. Это означает, что фирма «Сойер и Сыновья» будет иметь приоритет в погрузке и разгрузке ее судов в порту Шанхай. Кроме того, вы будете в курсе, кто что грузит и сколько, раньше ваших конкурентов. В-третьих, мы можем гарантировать безопасную транспортировку опиума из страны через Шанхай в Гонконг или куда вам заблагорассудится.

Сойер старательно размял сигару в пепельнице. Когда он опять заговорил, в его голосе уже не было и следа ни гнева, ни балагурства.

— Начиная с вашего последнего пункта, мистер Ши... Как, во имя всех дьяволов, вы можете гарантировать это?

Чжилинь улыбнулся.

— Мой младший брат водит лорки. Это такие легкие трехпарусные судна с европейским корпусом и китайской оснасткой. Он водит их вверх и вниз по большим рекам и знает всех нужных людей: тех, кто выращивает, и тех, кто сплавляет. Знает, где находятся лучшие плантации и как купить подешевле. Сейчас он этим редко балуется, но когда мы подпишем договор, организует все в лучшем виде.

— Какую сумму вы готовы пустить в дело?

Чжилинь сказал. Когда Сойер делал быстрые подсчеты, пульс начинающего бизнесмена лихорадило. Он знал, что сумма явно недостаточна. Ее едва хватит на то, чтобы покрыть накладные расходы ближайших двух месяцев, включая проценты с займов и портовые сборы. Ответ Сойера можно было предугадать.

— Извините, мистер Ши. Некоторые пункты сделки звучат заманчиво, но капитал ваш явно неадекватен. Через месяц я окажусь точно в таком же положении, как сейчас, и даже беднее, поскольку уступлю вам часть своей фирмы.

— Нет, вы станете богаче, — возразил Чжилинь, — если в ближайшие десять дней получите концессию по очистке дна бухты.

— Вы говорите чепуху, мистер Ши, — презрительно бросил Сойер. — Маттиас и Кинг — старейшие и могущественные тайпэньские дома, и у них здесь все заметано. Так что лучше забудьте об этом.

— Я бы предпочел все-таки не забывать. Видите ли, я обладаю некоторой информацией, которой, как я вижу, не обладают даже тай-пэни.

Сойер заметил уверенную нотку в голосе Чжилиня и кивнул.

— Это ваша страна, мистер Ши. Я понял ваш намек. Пожалуйста, продолжайте.

— Очистка дна далеко не закончена. Но завтра утром, когда английские капитаны проснутся, они обнаружат, что их плавучие землечерпалки опустели. Ни одного рабочего не будет на борту.

— Но это не может долго продолжаться. Маттиас и Кинг знают своих людей. Деньги могут делать чудеса с бедными кули, мистер Ши. За английский шиллинг каждый из них удавится.

— Предположим, капитаны смогут найти замену дезертирам, — согласился Чжилинь. — Но во вновь сколоченные бригады могут затесаться молодые революционеры, сорвавшие глотки на митингах, на которых они требуют вымести иностранцев из страны поганой метлой. Короче, скоро на борту возникнут пожары, и работы опять будут остановлены в связи с утратой экскаваторов.

— Простите, мистер Ши, но схема, которую вы изобразили, неубедительна. Конечно, английские тай-пэнипотеряют деньги и время. — Он пожал своими мясистыми плечами. — Ну и что? Их плавучие землечерпалки рано или поздно снова будут в рабочем состоянии.

— Если не будет слишком поздно. Так поздно, что у них не будет возможности сделать что-либо... Видите ли, в контракте обусловлено определенное время, за которое должны быть проведены работы. Подписывая контракт с городскими властями, Маттиас и Кинг обязались сделать все в течение шести дней, или это будет чревато большими потерями для всех торговцев... Как только лицензия на проведение работ по очистке бухты будет отобрана у Маттиаса и Кинга, комендант порта предложит контракт заинтересованным тай-пэням. Смоей помощью его получит фирма «Сойер и Сыновья». Поскольку работы должны быть закончены немедленно, фирма получит деньги вперед.

Тай-пэньсмотрел на Чжилиня с таким интересом, словно у того вдруг начали прорезаться крылья.

— Черт меня побери, если ты не продумал все до мелочей!

Он плюхнулся в кресло и задумался.

Чжилинь дал американцу немного времени на размышление, затем добавил:

— И есть еще одно дополнительное условие.

— Я так и знал! — воскликнул Сойер. — Сейчас ты меня уложишь наповал!

— Ничего такого страшного, — заверил его Чжилинь. — Я только хочу, чтобы вы взяли моего среднего брата на работу в вашу фирму. Поговорите с ним и определите сами, на какую должность вы его возьмете и с каким жалованием. Я уверен, что со временем он поднимется по службе благодаря своим собственным способностям. Но на ближайшие два года я бы хотел, если вы не против, чтобы он поработал в отделении вашей фирмы в Гонконге.

— Это я могу пережить, — сказал Сойер. — Но знай, если он будет лениться или окажется слишком туп, чтобы научиться торговать, запустит лапу в кассу или продаст секреты фирмы конкурентам, я ему уши обрежу. Это говорю я, тай-пэньфирмы «Сойер и Сыновья»!

Чжилинь улыбнулся.

— Я препоручаю его судьбу в ваши надежные руки, мистер Сойер. — Он встал. — И последнее условие нашей сделки заключается в том, что название фирмы не будет изменено. Мы с братьями будем негласными партнерами фирмы «Сойер и Сыновья».

Теперь и американец не мог не улыбнуться.

— Черт меня побери с потрохами! Давайте-ка пойдем куда-нибудь да закажем лучшие блюда, которые умеют стряпать ваши повара, мистер Ши! — Он знал, что этому шустрому китайцу понравится его предложение, потому что именно так в этой части земного шара скрепляют удачные сделки. Он опять захохотал, но на этот раз его хохот не показался Чжилиню таким уж громким и грубым. — У вас есть все данные, чтобы стать моим деловым партнером, таким, о котором человек может только мечтать!

* * *

Чжилинь поднял глаза от своих бумаг, услышав стук входной двери в его офис в портовой инспекции. Чьи-то громкие голоса. Увидав Май, он положил ручку. Не обращая ни на кого внимания, она побежала прямо к нему. Глаза безумные и дышит так, словно заканчивает марафон.

— Муж мой! — крикнула она, задыхаясь. — Беда! Случилось непоправимое!

Он прижал к себе ее трепещущее тело.

— Май, что случилось? — Все в офисе бросили работу и смотрели на них, разинув рот.

— Лин Сицу найден дома мертвым. Арестован двоюродный брат Ху Ханмина. Его обвиняют в политическом убийстве.

— А как сам Ху Ханмин?

— Ты знаешь его но хуже меня. Он только что выступал на совещании в Центральном Комитете. Я была уверена, что на этой неделе его изберут Председателем партии. Теперь он снял свою кандидатуру.

За этим последовала страшная пауза.

— И что?

Май не выдержала и разрыдалась.

— Случилось худшее. Чан наконец заговорил. Он осудил политическое убийство. Он высказался за сильную власть. Никто, даже Ху, не возвысил свой голос против него. Сегодня ЦК собирается голосовать за нового Председателя партии. И, о муж мой, я уверена, что они выберут Чан Кайши!

* * *

Май не ошиблась. Центральный комитет партии Гоминьдан проголосовал за генерала, и, как следствие этих выборов, руководство Кантонским национальным правительством было возложено тоже на него.

Как и было им задумано уже давно. Чан Кайши начал концентрировать власть в своих руках и, когда он счел, что ее достаточно, объявил в июне 1926 года Великий Северный Поход. Ху Ханмин и Май пытались воспрепятствовать этому, призывая к осторожности, но милитаристский дух, пришедший вместе с Чан Кайши в Центральный Комитет, сделал свое дело. Великий Поход за так называемую свободу китайского народа начался.

В продолжении этого и в начале следующего года армия Чан Кайши с боями шла через центральные провинции, набирая силы во время своего продвижения. К началу 1927 года они заняли три провинции.

А в Шанхае тем временем Ху Ханмин с помощью Май поднял Коммунистическую фракцию на борьбу с имперскими амбициями генерала, отстаивая идеалы Сунь Ятсена.

Чжилинь, предвидя дальнейшее усиление нестабильности в стране, уговорил братьев продать все их земельные участки и, хотя совместный капитал мог бы быть более солидным, если бы они освободились от своей недвижимости попозже, он почувствовал себя увереннее, определив деньги в более надежное место.

Этим местом была, конечно, фирма «Сойер и Сыновья», где доля братьев Ши значительно выросла. С их «братской» помощью эта американская компания расширила свое влияние. С ней теперь соперничать могли только две старейшие британские фирмы.

Брат Чжилиня рос по службе даже быстрее, чем он думал. Отлично разбираясь в людях, Сойер скоро приблизил к себе молодого человека и, когда Чжилинь напомнил ему о его обещании отправить его в Гонконг, сделал это с большой неохотой.

— Он очень ценный работник и может быть полезен здесь, — ворчал он.

— А ты только прикинь, — возразил Чжилинь, — насколько его ценность возрастет, когда он возглавит твое Гонконгское отделение!

* * *

Весной 1927 года Чан Кайши с триумфом вернулся в Шанхай. По возвращении он обнаружил, что в его отсутствие Гоминьдан избрал нового Председателя, но это не смутило бравого генерала. Он быстро вернул себе руководство партией, хотя и не полностью: она раскололась на две фракции. Май было горько видеть любимый цветок, посаженный Сунь Ятсеном, разорванным надвое, и она делала все возможное, чтобы воспрепятствовать расколу. Но все ее усилия были напрасны: семена вражды были посеяны, и уже было невозможно остановить стихийные силы, раздирающие Революцию пополам.

* * *

Несколько дней спустя после китайского Нового года Чжилинь проснулся среди ночи весь в холодном поту. Ему приснился страшный сон, но о чем — этого он не мог вспомнить. Он повернулся к Май, но обнаружил, что ее нет рядом с ним.

Он поднялся с кровати, вышел в прихожую, надевая на ходу халат. Ее уже выводили на улицу двое вооруженных солдат и офицер в форме Национальной армии.

— Что здесь происходит?

— Это вас не касается, — буркнул офицер. — Приказ генерала Чана.

— Она моя жена, — встревожился не на шутку Чжилинь. — Все, что касается ее, касается и меня.

— Это внутренние дела Центрального Комитета Гоминьдана, — заявил офицер, будто повторяя урок, заученный наизусть. — Я не советую вам вмешиваться в них. — Он повернулся на каблуках. — Миссис Ши, следуйте за мной.

— Я должен поговорить с женой, прежде чем она... Но солдаты уже схватили ее и выволокли за дверь.

— Чжилинь! — услышал он ее голос. — Муж мой!

— Подождите! — крикнул он, устремляясь вслед за ними, но офицер остановил его, приставив пистолет к груди.

— Извольте возвратиться в свою комнату, мистер Ши! — приказал он. — Ваша жена вернется после того, как мы уточним некоторые вопросы. Генерал Чан гарантирует, что с ней ничего не случится.

Дверь закрылась за ним.

Когда столбняк прошел, Чжилинь бросился к окну. Он успел увидеть, как солдаты уводили ее в темноту. Прежде чем тоже исчезнуть из поля зрения, офицер взглянул вверх, и его глаза встретились с глазами Чжилиня. Офицер поднял руку с пистолетом, будто салютуя им или предупреждая. Затем и он растворился во тьме.

Чжилинь дрожал как в лихорадке. Сердце болезненно ныло, когда он возвращался в свою комнату, чтобы одеться. И в таком смятенном состоянии был его ум, что он услышал продолжающийся уже минут десять стук в дверь, только когда вернулся в прихожую. Мелькнула мысль, что Май была арестована по ошибке и теперь она вернулась. Он бросился к двери и распахнул ее настежь.

На пороге стоял Ху Ханмин. Лицо его было бело, как лист мелованной бумаги.

— Я только что из штаб-квартиры Партии. У дверей солдаты Чана. Всюду аресты. Если кто пытается сопротивляться, его расстреливают на месте. Как видишь, худшие опасения Май сбылись: Чан принялся за чистку Партии, которую он теперь контролирует полностью. — Ху взглянул на Чжилиня. — А где Май? Боюсь, угроза нависла и над ней.

— Ее увели солдаты. Только что! — Чжилинь схватил своего старшего друга за руку. — Скорее, Ханмин! Мы должны догнать их, пока не поздно!

Они сбежали вниз по лестнице и выскочили на улицу. Фонарь освещал площадку перед домом, а дальше была тьма. Раздавшийся оттуда голос остановил их:

— Куда направляетесь, господа?

Чжилинь узнал голос прежде, чем разглядел его фигуру, вырастающую из темноты. Офицер держал их на мушке своего пистолета.

— Генерал Чан и тут не ошибся! — с удовлетворением заметил он. — Чувствовал он, что Ху Ханмин объявится именно здесь! — Офицер улыбнулся. — И вот он, голубчик! — Последовал отрывистый приказ и появились солдаты. Май была с ними.

— Отпустите ее! — крикнул Чжилинь. Он сделал шаг вперед, но офицер остановил его, направив на него свой пистолет.

— Отпустите ее! — как эхо, прозвучал голос Ху. — Отпустите, и я без сопротивления сдамся.

— Приказ, полученный мной, этого не предусматривает! — заявил офицер, очевидно упиваясь своей властью над этими некогда известными людьми. — Кроме того, меня не очень волнует, будешь ты сопротивляться или нет. — Он повернулся к солдатам. — Держите ее крепче!

Выполняя его приказ, те схватили Май за кисти рук и развернули ее лицом к офицеру. И тут до Чжилиня дошло, что офицер вовсе не собирается доставлять ее к Чан Кайши. У него были совершенно другие инструкции относительно нее.

— Что вы делаете! Остановитесь! — крикнул он, бросаясь к ним, но офицер уже выстрелил.

Май смотрела на него, и не было страха в ее глазах, когда пуля вошла в ее грудь напротив сердца. Чжилиню показалось, что она вздохнула, умирая.

— Стойте! — крикнул он еще раз, устремляясь вперед. Офицер не сделал никакой попытки остановить его. Лицо его расплылось в садистской ухмылке, и он не заметил, что в последний миг Чжилинь изменил, направление, в котором бежал, и бросился на него. Не помня себя от ярости, Чжилинь вырвал пистолет из рук офицера, запихнул его дуло прямо в ухмыляющийся рот и нажал на курок.

Звук выстрела резанул по ушам, и руку с пистолетом подбросило отдачей. То, что осталось от офицерского лица, больше напоминало кровавое месиво. Труп завалился на землю, руки и ноги дернулись в последнем рефлекторном движении.

С подсознательной точностью и экономией движений загнанного в угол зверя Чжилинь повернулся к солдатам, которые спешили на помощь командиру, выпустив руки своей мертвой жертвы, и еще два раза нажал на курок. Он продолжал стрелять, опустошая обойму, даже после того, как они упали на землю.

А потом он пошел туда, где в пыли лежала Май, и опустился на колени рядом с мертвой женой. Глаза закрыты и почти нет крови.

Можно было подумать, что она просто спит.

Книга вторая

У-вэй[24]

Время настоящее, лето

Гонконг — Крым — Пекин — Цуруги— Токио — Вашингтон

Эндрю Сойер проснулся, помня в мельчайших подробностях сон, который ему только что снился. Он сел на кровати, уставившись на свое отражение в большом, засиженном мухами зеркале на противоположной стене. Увидел вытянутое лицо, отцовские — синие, как васильки — глаза. Щеточка безукоризненно подстриженных усов, убеленные сединой редеющие волосы на голове.

Рассеяно он пригладил их рукой, испещренной бурыми пигментными пятнами. Интересно, подумал он, когда это волосы начали так активно выпадать? Наверно, в то же самое время, когда появилась первая седина в усах — рыжевато-светлых, какими они были у него в лучшие годы... Где они теперь, эти годы?

Облокотившись рукой на сатиновые простыни, другой он потянулся к фарфоровому кувшину с водой, стоявшему на ночном столике. Налил стакан и с жадностью выпил. Надо позвонить Питеру Ынгу, -подумал он, делая большие глотки. — Питер точно знает надежную сам-ку.

Сойер поставил стакан, и при этом его взгляд опять упал на пигментные пятнышки на тыльной стороне ладони. Кожа совсем стариковская, подумал он. Как сильно выступают голубоватые вены, как неприятно в них пульсирует кровь, поддерживая жизнь в этом старческом теле.

Обычно он не слишком задумывался над бренностью человеческого существования. Являясь тай-пэнемфирмы «Сойер и сыновья» утке более сорока лет, он всегда был поглощен делами. Даже смерть его первой жены Мэри во время урагана 1948 года не слишком отвлекла его.

Теперь, когда ему уже семьдесят, он бы тоже не задумывался о быстротекущем времени, если бы не сны. И не смерть Мики.

Ему было двадцать восемь, когда Мэри покинула его. Судьба? Может, это и так, но Мики было всего восемнадцать месяцев, когда она умерла... Долгие годы мысль о том, чтобы жениться во второй раз, не приходила ему в голову. Возможно, она бы так и не пришла никогда, если бы не увещевания Питера Ынга, его компрадора[25], его главного и незаменимого советника. Питер Ынг считал, что тай-пэнюнеобходимо иметь наследника, которому он мог бы передать бразды правления своей фирмой.

Но только десять лет назад он повстречал особу, к которой почувствовал интерес. Сьюзан Уэллс была на тридцать лет его моложе, и их свадьба вызвала настоящий скандал в колонии Ее Величества. Он напомнил Сойеру о другом назревающем скандале, от которого его спас тридцать лет назад Ши Чжилинь в Шанхае.

Из всего его многочисленного семейства внутри фирмы только Питер Ынг был искренне счастлив за него.

Но женитьба не оказалась счастливой. Год спустя Сьюзан умерла от родов. Родившаяся девочка, которую Сойер назвал Мики, прожила восемнадцать месяцев и тоже угасла, подкошенная целым букетом детских болезней, с которыми она появилась на свет.

Вот Мики ему сегодня и приснилась.

Сойер потянулся рукой к телефону и набрал знакомый номер.

— Извини, что беспокою тебя так рано, Питер, — сказал он в трубку, — но я должен тебя увидеть немедленно. — Немного помолчал, слушая, что тот говорит. — Да нет, лучше в офисе. — Затем, рассердившись на себя самого за то, что неприятности заставили его забыть правила приличия, прибавил: — Как Джоселина? Как дети? Хорошо. Значит, через сорок пять минут, да?

Принял душ, побрился и, облачившись в великолепный льняной с шелковой ниткой легкий костюм цвета кофе с молоком, Сойер покинул свои апартаменты, спустился вниз и погрузился в кондиционированную прохладу своего «Роллса», не обращая внимания на шофера, услужливо распахнувшего перед ним дверцу. Вышел он из машины на Сойер-плэйс, единственной улице Гонконга, названной в честь американца. За углом проходила главная улица, Коннот-роуд, весьма оживленная даже в этот ранний час.

Сойер посмотрел, запрокинув голову, на здание, занимаемое фирмой «Сойер и сыновья». Налево от него было здание фирмы «Маттиас, Кинг и Компания» — их соперников еще с тех пор, как европейцы начали осваивать Гонконг.

Поднимаясь по ступенькам из розоватого мрамора к массивным двойным дверям из красного дерева, отделанным бронзой, Сойер подумал о том, как все в жизни меняется. Когда-то в молодости он верил, что бессмертен он сам. Затем, до недавних, ему казалось, что бессмертна одна только его фирма. В свое время он не придал особого значения истерическим воплям по поводу возвращения Гонконга Китаю в 1997 году. И вместе со всеми понес значительные убытки в 1980 году, когда индекс Ханг Сенга упал практически за ночь на сто пунктов. Но, в отличие от многих других тай-пэней,которые продолжали распродавать акции и в последующие дни, Сойер дал своим людям команду покупать. Его дальновидность принесла плоды год спустя, когда боязнь за недвижимость прошла, и индекс Ханг Сенга пополз вверх. Вот тогда и оказалось, что «Сойер и сыновья» является главным держателем акций дюжины новых предприятий, начинающих преуспевать после годичного штопора, в который экономика колонии вошла после того скандального заявления китайского руководства.

Лично Сойер считал, что все это говорится так, для сотрясения воздуха. Китайцам надо заботиться о том, чтобы поднять свой престиж, и они, как истинные азиаты, делают это, мстительно мечтая, чтобы английская королева поклонилась им в ножки. Все это хорошо и чудесно — на словах. Но на деле все значительно сложнее. Коммунисты отлично понимают, что способны управлять сложнейшим механизмом Гонконгского бизнеса не лучше, чем ходить по поверхности луны. Если этот механизм сломается, то китайская казна понесет чудовищные убытки. О китайских коммунистах можно говорить что угодно, но они явно не дураки.

И Сойер оказался прав. Новое заявление правительства о том, что колонии предоставляется пятьдесят лет переходного периода, в который все останется неизменным, не было для него сюрпризом. Тем не менее, нервозность в колонии после второго заявления нисколько не уменьшилась, как можно было ожидать, а даже увеличилась.

В душе многие бизнесмены не верили коммунистам, не доверяли их словам. Даже подписанные официально соглашения ничего не меняют, считали они. Кто остановит Китайскую Армию, если она, в нарушение соглашения о пятидесятилетнем переходном периоде, войдет в Гонконг в ночь на 1-е января 1997 года?

Но некоторые все же несколько успокоились, получив эту отсрочку. Однако в этом тоже было мало хорошего, потому что они успокоились только потому, что лично их мало тревожило, что станет с колонией через пятьдесят лет. Сойер понимал, что это ненадежное спокойствие. Корни процветания Гонконга уходили в семейные торговые предприятия, предполагающие преемственность и прирост благосостояния с каждым следующим поколением.

Так что, по большому счету, эта пятидесятилетняя подачка не уменьшила опасений за будущее Гонконга.

Если слухи о том, что Маттиас и Кинг выводят свой капитал из Гонконга, подтвердятся, тогда поможет Бог всем нам, -подумал Сойер, — включая и коммунистов. Закрытие старейших и самых уважаемых тайпэньских домов может оказаться смертельным ударом по доверию инвесторов.

Войдя в свой офис, занимавший почти половину верхнего этажа здания, Сойер сразу же направился к внутренней двери, ведущей в его, как он выражался, «берлогу». Одна из стен его кабинета представляла собой сплошное окно десяти футов высотой, обращенное на север.

Сквозь его толстое стекло был виден весь Цзюлун в серой утренней дымке. От пристани Виктории отваливал «Звездный паром». Вот он уже поравнялся со старой башней с часами наверху — там когда-то был вокзал.

Сойер повернулся, услышав звук шагов в передней. В следующую минуту в комнату вошел Питер Ынг. Это был маленький, одетый с иголочки китаец с широким лицом уроженца Кантона и умными глазами, которые все замечали. Как обычно, на нем был темно-серый легкий костюм и лакированные туфли.