/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Жемчужина

Кольцо Пяти Драконов

Эрик Ластбадер

Раса людей и раса покоривших их техномагов... Очень разные — и очень похожие... Ненавидящие друг друга — но способные иметь общих детей... Согласно древнему пророчеству, победители и побежденные смогут выжить только вместе. Только — если рожденный от двух враждебных рас овладеет тайной связи между Темной и Светлой магией, обретет древнее Кольцо Пяти Драконов и отыщет Жемчужину магического Знания... Исполнено ли пророчество?! Возможно ли, что юный принц-"техномаг" Аннон — сын наложницы из расы людей?! Возможно ли, что путь Избранного уже начинается?!

Эрик ван Ластбадер. Кольцо Пяти Драконов АСТ, Ермак Москва 2004 5-17-023513-5, 5-9577-1226-4 Eric Van Lustbader The Ring of Five Dragons Pearl Saga — 1

Эрик Ван Ластбадер

Кольцо Пяти Драконов

Пролог

Лорг

Джийан, как и Бартте, было пятнадцать, когда они нашли лорга. Тот прятался, как заведено у лоргов, под плоской, отливающей золотом скалой — эдакая бородавка на брюхе пересохшей канавы. Конара Мохха, их опекунша и наставница, учила смотреть под ноги во время прогулок по уступам Дьенн Марра, ибо лорги предпочитают разреженный, пахнущий елями-куэллами воздух.

— Берегитесь лоргов, — говорила она, грозя узловатым указательным пальцем. — Лорги злы. Они заманивают души умирающих младенцев и запасают их, как зерна молотого овсюга.

Джийан считала все это суеверной чепухой. Лорги, хоть и уродливые на вид, казались довольно безобидными; в сущности, они скорее приносили пользу, поскольку питались личинками стэдилов, а все знали, насколько вредны эти насекомые для овсюга и гленнана.

Стоял лонон, пятый сезон — жуткая пора между разгаром лета и осенью, когда роятся голоноги, когда ясными ночами в огромной черной чаше неба видны все пять бледно-зеленых, как брюшко голубя, лун... В лонон Жемчужина была использована неправильно; в лонон на Кундале появились в'орнны.

Джийан и Бартте, послушницам-рамаханам, страшно не повезло: они родились близнецами, что среди горных кундалиан издавна считалось дурным знаком. Мать попыталась отвратить беду, замотав на мягких розовых шейках пуповины, но тут в родильную комнату вошел отец и перерезал пуповины собственным охотничьим ножом. Потом, пока дочери верещали, делая первые в жизни вдохи, он перерезал горло и коварной повитухе, которая нашептывала роженице всякие глупости, подстрекая на детоубийство.

Все это отец рассказал им несколько лет спустя — перед тем, как навсегда ушел из дома. Честно говоря, их родителям вообще не следовало бы жениться. Отец был торговцем, человеком деловым и трезвым, и смотрел на вещи просто, тогда как мать окружал темный туман магии и суеверий. У них не было ничего общего; не было ни любви, ни даже попыток приспособиться друг к другу.

Не сумев предотвратить несчастье, мать дождалась, пока близнецы подрастут, и отвела их в монастырь Плывущей Белизны в Каменном Рубеже. Самым неприличным образом она потребовала у конары Моххи вырастить из дочерей рамахан, надеясь, что оптовое посвящение Великой Богине избавит их от обычной судьбы близнецов.

По отрывкам из Пяти Священных Книг Миины, заученным наизусть и десятилетиями — после утраты “Величайшего Источника” — переписываемым несколькими поколениями конар, сестры овладели Древним наречием. Они изучали мифы о сотворении и легенды о Жемчужине, узнали семьдесят семь празднеств Мины и важность лонона, пятого сезона — поры Миины, сезона перемен. Они постигали фитохимию — лечение травами и грибами, — толкование знамений, поиск при помощи опалов и, самое важное, узнали Пророчество о приходе Дар Сала-ата, Избранника Миины, который найдет Жемчужину и с ее помощью освободит кундалиан из в'орннского рабства.

Странно, но сестры, да еще близнецы, слушая одни и те же уроки, приходили к различным выводам. Для одной сосуд всегда был наполовину полным, для другой — наполовину пустым. Для Джийан жизнь в монастыре воскрешала богатую историю ее народа, где колдовские создания вроде драконов и нариев, рапп и первиллонов всегда соседствовали с кундалианами, где мужчины и женщины на равных участвовали в жизни общества, где обладавших Даром обучали использовать колдовство Осору достойно и мудро, где каждый праздник был поводом для музыки, танцев, песен — всех радостей жизни. Бартте уроки истории говорили совсем о другом: о том, что отняли у них в'орнны, об ослаблении силы и влияния рамахан, о подъеме Кэры — новой религии, где нет Богини, о жестокости рамахан-мужчин и предательстве рапп, о необходимости порвать со старым колдовством, доступным лишь обладающим врожденным Даром и ставшим проклятием рамахан, о том, что Великая Богиня бросила кундалиан, струсила, когда пришли в'орнны, оказалась ненужной из-за превосходящей техномагии инопланетян. О неспособности прежних ценностей — Осору, Дара и учения Миины (в том виде, как оно было некогда изложено) — защитить Кундалу от вторжения.

Сестры часто гуляли по крутым узким тропам, ведущим к Ледяным пещерам. По обеим сторонам тропинки уходили вниз ярко-коричневые склоны, далеко внизу расстилалась широкая плодородная долина, покрытая ковром зелено-голубых полей. Под сандалиями из шкуры кора похрустывали коричневые куэлловые иглы. Мягкий сухой звук, так похожий на шелест вороньих крыльев, вызывал у них трепет, ибо места эти были запретны и ступать по опасной тропе могли только жрицы-рамаханы, живущие в монастыре Плывущей Белизны.

Джийан остановилась, устремив взгляд на покрытые льдом вершины Дьенн Марра. Бартта остановилась рядом. Судьба наградила Джийан высоким ростом, красотой и стройной фигурой. Хуже того, по мнению Бартты, сестра обладала Даром и могла обучаться колдовству Осору. А что есть у Бартты, кроме яростного желания возглавить рамахан?

— Подумать только, — прошептала Джийан, — никто не знает, что находится за этими горами...

— Вот это по-твоему, — кисло отозвалась Бартта. — Размышлять о вопросах, на которые никто не может ответить! Из-за того, что ты все время отвлекаешься на глупости, я на следующий год стану жрицей-шимой, а ты, несомненно, останешься послушницей-лейной.

— Я, как и ты, служанка Миины, — тихо ответила Джийан. — Каждая из нас служит Великой Богине по-своему.

Бартта фыркнула.

— Ну так я скажу тебе кое-что. У меня могут быть неприятности из-за нашего родства. В монастыре все говорят о твоих... извращенных взглядах.

— Извращенных, сестра? — В синих, как цветы-свистики, глазах Джийан отразился упрек.

Бартта решительно кивнула, обрадовавшись, что нашла больное место сестры.

— Наш мир прост. Мы хорошие, в'орнны плохие. Как ты можешь искажать такую очевидную, черно-белую истину?

— Ты неправильно меня поняла, — сказала Джийан. — Я не подвергаю сомнению зло деяний в'орннов. Я просто сомневаюсь в так называемой истине Добра и Зла. В жизни нет ничего черно-белого. А в'орнны... мы совсем не знаем их. Я чувствую здесь тайну, которую мы пока не в силах постичь.

— О да. Ты чувствуешь. Наверное, в тебе говорит проклятый Дар.

Джийан отвернулась, скользя взглядом по заснеженным пикам и вспоминая ужасное видение, открывшееся ей три года назад. Это совпало с началом половой зрелости. Стоял прекрасный летний день. Она сажала травы во дворе монастыря... а через мгновение мир вокруг исчез. Сначала девочка подумала, что ослепла. Ее окружала тьма — не темнота ночи или даже пещеры, а абсолютная чернота. До слуха доносились голоса, похожие на шелест птичьих крыльев, но слов было не разобрать. Было страшно, однако, когда видение обрело форму, стало еще хуже. С поразительной четкостью Джийан смотрела на себя словно бы сверху. В странном траурно-белом одеянии она стояла на вилочке, грудной кости нария, перед ней лежали двузубые вилы. На конце правого зубца стояла рамахана в шафрановом одеянии Деа Критан. На конце левого зубца был свирепый в'орнн в боевом снаряжении. Джийан смотрела, как белая фигурка идет к основанию вил, и знала, что должна сделать выбор, что видит развилку на своей жизненной тропе. В'орнн поднял руки, в них сияла звезда; это Дар Сала-ат, предсказанный избавитель ее народа. В видении она пошла налево — к Дар Сала-ату, к в'орнну... Что это значило? Страшная сила и загадочный смысл картины не забывались. Она не посмела рассказать об этом никому, даже Бартте. С тех пор видение не давало ей покоя и, конечно, было истоком необычных, противоречивых чувств к чужакам, которых полагалось ненавидеть.

— В'орнны поработили нас, ослабили, искалечили, — говорила тем временем Бартта. — На своих спортивных играх они убивают нас просто для забавы. Да, Сопротивление существует и продолжает бороться, но оно не может противостоять в'орннам. Чужаки изгнали нас из наших городов, вынудили искать убежища в холмах и горах, мы стали чужими на родной земле. Они перебили тысячи рамахан. Наш монастырь — единственный, оставшийся нетронутым. Ты знаешь это не хуже меня.

Джийан отвернулась от пиков Дьенн Марра, от невнятных образов видения. Густые медно-красные волосы развевались на ветру. Она ласково положила руку на плечо сестры.

— Я слышу в твоем голосе боль и страх. Восемьдесят пять долгих, ужасных лет мы молились Миине, не слыша ответа.

Бартта стряхнула руку.

— Я не чувствую ни боли, ни страха.

— Но они есть, — сказала Джийан еще тише. — Глубокий, постоянный страх, что в гневе Своем Миина навеки оставила нас в руках в'орннов. Ты сама говорила мне об этом.

— Мгновение слабости, болезни, растерянности, — резко ответила Бартта. — Удивительно, что ты запомнила.

— Как же не помнить, сестра? Я люблю тебя.

— Если бы, — вздрогнув, прошептала Бартта. Джийан обняла ее.

— Ты правда сомневаешься?

Бартта позволила себе на миг прижаться лбом к плечу сестры.

— Я не понимаю этого, — вздохнула она. — Даже конары, старейшие из нас, не могут объяснить странное молчание Миины.

Джийан взяла в руки лицо Бартты, посмотрела ей в глаза.

— Ответ ясен, сестра. Он — в нашей недавней истории. Богиня молчит потому, что мы не прислушались к ее предостережению и неправильно использовали Жемчужину.

— Значит, это правда. Миина покинула нас, — прошептала Бартта.

— Нет, сестра. Она просто ждет.

Бартта вытерла глаза, глубоко стыдясь проявленной слабости.

— Чего ждет?

— Дар Сала-ата. Того, кто найдет Жемчужину и покончит с владычеством в'орннов.

Выражение лица Бартты изменилось, стало жестче.

— Это истинная вера или говорит твой Дар?

— Конара Мохха учила меня отворачиваться от Дара точно так же, как нас всех учили остерегаться рапп, потому что они виновны в смерти Матери в день, когда пропала Жемчужина, в день, когда к нам вторглись в'орнны.

— У рапп был Дар, и он привел к нашему падению. — Бартта заметила щель в доспехах сестры, и ее взгляд вспыхнул. Злоба, близнец зависти, пересилила внутренний ужас. — И однако ты не подчиняешься конаре Моххе и используешь Дар.

— Иногда я ничего не могу поделать, — тихо и печально произнесла Джийан. — Дар слишком силен.

— Иногда ты используешь его сознательно, — прошипела Бартта. — Ты оттачивала его тайком, верно?

— А если и так? — Джийан не поднимала глаз. — Порой я сомневаюсь, действительно ли то, что внутри меня, этот Дар, — зло, — прошептала она. — Поздно ночью я лежу без сна и чувствую, как бездна Космоса дышит вокруг меня, и знаю — знаю, сестра, в сердце, в самой глубине души, — все, что мы воспринимаем на вид, на слух, на запах и вкус... мир, которого мы касаемся, — всего лишь частица Целого, существующего где-то еще. Непостижимой красоты. Всем своим существом я стремлюсь дотянуться и познать этот простор. И вот тогда я думаю: как может такое чувство быть злым?

Бартта смотрела на сестру с глубокой завистью. “Что ты знаешь, к чему ты стремишься, — думала она. — Словно я не стремлюсь к тому же и не знаю, что мне этого никогда не достичь”. Ей хотелось сказать что-нибудь умное и язвительное... И тут она заметила хвост. Хвост лорга, прозрачный, как ручей в Большом Воорге, дернулся разок и исчез под плоской, отливающей золотом скалой.

— Смотри туда! — крикнула Бартта и полезла в мелкую канаву. За ней начинался крутой и ненадежный склон из хрупкого сланца. — Ой, сестра, смотри! — Она нагнулась, широко расставив крепкие ноги.

— Лорг! — ахнула Джийан и полезла следом.

— Да. Лорг! — Бартта попятилась, очарованная и смятенная. Лорг действительно был отвратительной тварью. Толстая, покрытая бородавками шкура. Выпуклые водянисто-серые глаза ворочались туда-сюда, словно тварь могла смотреть во все стороны разом. Казалось, он целиком состоит из брюха; голова и ноги маленькие, почти незаметные. Весь какой-то бескостный, похожий на двойной желудок выпотрошенного лемура, и от этого почему-то было еще противнее.

Бартта занесла камень.

— А теперь мы должны убить его.

— Убить? Но почему?

— Ты знаешь почему, — ледяным тоном сказала Бартта. — Лорги — это зло.

— Оставь его. Не нужно лишать его жизни. Опытной рукой Бартта швырнула камень; по крайней мере физической силой она превосходила сестру. Камень ударил лорга с тошнотворным чмоканьем, послышалось что-то вроде хрипа рассерженной вороны. Мерзкие выпученные глаза повернулись к ним, во взгляде, возможно, отразилась печаль, однако лорг не пошевелился. Это видимое безразличие разъярило Бартту еще больше. Она схватила другой камень, побольше, и размахнулась. Но Джийан схватила ее за запястье.

— Зачем, Бартта? Почему ты на самом деле хочешь убить его?

Ветер трепал куэллы, свистел в далеких расселинах скал. Высоко в небе парил ястреб — с ясными намерениями. Бартта впилась взглядом в лицо Джийан. Сестра — высокая, красивая, с хорошо подвешенным языком и умелыми руками. Смутная ярость сжала желудок в комок, словно гигантской рукой стиснула горло. Яростно рванувшись, Бартта высвободилась и, не успела Джийан произнести еще хоть слово, с силой швырнула камень. Он попал лоргу в голову, брызнула жидкая, как вода, кровь. По-звериному зарычав, Бартта набрала пригоршню камней и, склонившись над лоргом, забрасывала его, пока тот не распластался на земле, похожий на отбитый кусок мяса.

— Вот. Вот. — Бартта дрожала всем телом; голова шла кругом.

Присев рядом с мертвым существом, Джийан провела по нему рукой.

— Великая Богиня, скажи мне, если можешь, — где здесь зло? — прошептала она.

Бартта посмотрела на нее сверху вниз.

— Вот это правильно, сестра. Проливай слезы по твари настолько мерзкой, что она даже не пошевелилась, чтобы попытаться спастись. Если эта смерть так ранит тебя, используй свой адский Дар. Верни его к жизни.

— Дар не действует таким образом, — ответила Джийан, не поднимая глаз. — Смерть не может родить жизнь.

— Попробуй, колдунья.

Джийан взяла измочаленного лорга в руки и похоронила в сланце. Руки были в крови и пыли; она вытерла их, но в складках кожи все равно оставалось что-то темное. Наконец она подняла на Бартту глаза; на лбу выступили капли пота.

— Ну и чего ты добилась?

— Мы опоздаем к дневной молитве, — сказала Бартта и отвернулась. Направляясь к высоким, сверкающим стенам монастыря Плывущей Белизны, она заметила сову. Та кружила над верхушками деревьев, словно наблюдая за ней.

Книга первая

Духовные врата

В каждом из нас есть пятнадцать Духовных Врат. Им назначено быть распахнутыми. Горе, если хотя бы одни не отворяются: это влечет за собой болезнь духа, которая, оставшись неизлеченной, может — и сгноит душу изнутри.

“Величайший Источник”,

Пять Священных Книг Миины

1

Сова

Шестнадцать лет (и целую жизнь) спустя Бартта — маленькая и сгорбленная, сама чем-то похожая на лорга — стояла на той же самой тропе. Над головой раскинулось безоблачное небо, такое невероятно голубое, словно его только что отлакировали. Солнце клонилось к закату, и странное пурпурное пятно еще сильнее напоминало зрачок глаза. Глаза Миины, который, согласно вере рамахан, видел и запечатлевал все.

В воздухе пахло елями-куэллами, и когда под сандалиями захрустели бурые иголки, Бартту снова охватила дрожь узнавания. Воспоминания о дне, когда она убила лорга, нахлынули на нее, и она остановилась, высматривая неглубокую канаву и плоскую, отливающую золотом скалу, под которой много лет назад пряталась мерзкая тварь.

Бартта носила длинное шафрановое одеяние, подобающее конарам, старшим жрицам Деа Критан, Высшего Совета Рамахан. В прежние времена, до появления в'орннов, во главе рамахан стояла одна женщина — Матерь. Таков был титул, который она наследовала ребенком, навеки теряя собственное имя. В те времена — подумать только! — рамаханами могли быть и мужчины, и женщины. От мужчин избавились после того, как из-за присущей им алчности была утрачена Жемчужина; колдовских рапп уничтожили. Тогда и был образован Деа Критан, призванный гарантировать, что вспышка жестокости, охватившая однажды Орден, больше не повторится, а также тщательнейшим образом, без остатка, искоренить прежде обычное для рамахан колдовство.

Бартту окружали ароматы мирры, гвоздичного масла и шалфея мускатного — благовоний, которые она сожгла во время молитвы. Эти пряности помогали сохранить силу убежденности и ясность мысли. Она постучала указательным пальцем по тонким бесцветным губам. Где же была та скала? Несомненно, где-то рядом.

Из-за прошедших лет и причуд памяти она дважды прошла мимо нужного места. Однако оба раза выучка рамаханы заставляла ее повернуть обратно, и наконец она узнала скалу, поблескивающую золотом под серым слоем сланцевой пыли и куэлловых иголок. Приподняв подол, Бартта осторожно спустилась вниз. За прошедшие годы здесь многое изменилось. Теперь скала превратилась в мостик через трещину в дне канавы.

Бартта дотронулась до холодной грубой поверхности скалы, вновь содрогаясь при воспоминании о лорге. Тот лорг, безусловно, оказался дурным предзнаменованием. Три дня спустя Джийан схватили во время набега в'орннов на Каменный Рубеж и увезли в Аксис Тэр — в рабство. С тех пор от сестры не было вестей — уже шестнадцать лет. Бартта не раз слышала разговоры о кундалианской любовнице регента. Джийан делит ложе с в'орнном! Как она могла? В голове не укладывается! При мысли об ужасных в'орннах Бартта содрогнулась. И услышала крик — еле слышный, невнятный. Она огляделась. Все было неподвижно, только чуть подрагивали верхушки грациозных куэлл.

Крик раздался снова, стек по позвоночнику, как струйка ледяной воды. Не поднимаясь с колен, Бартта вгляделась в расселину. За полоской щелью между скалой и пластом сланца царила тьма.

— Эй! — Ее голос дрожал. — Эй!

Донесся крик — не человеческий, не животный, а что-то среднее. Бартта вскочила, кожу головы покалывало от непонятного страха. Она попятилась, спотыкаясь, выпрямилась, потом повернулась и побежала на ту сторону канавы. Наступила на подол и, тихо вскрикнув, упала, порвав одеяние и ободрав колено. Поднялась и побежала дальше. Добравшись до склона у края канавы, она остановилась, переводя дыхание, и посмотрела на светящееся ультрамариновое небо. Сердце колотилось, во рту пересохло.

Тихий, жутковатый стон ветра, казалось, оживил камни и канавы, заглушив этот другой страшный крик. Она посмотрела на заросли куэлл и глубоко вздохнула, чтобы освободиться от последних заноз страха. Большая рогатая сова возникла из сумрака колючих ветвей, беззвучно устремилась вниз на огромных крыльях. Бартта выкрикнула имя Миины, ибо сова была священной вестницей Богини. Казалось, птица направляется прямо к ней.

Бартта прижалась к склону и забормотала молитву. Сова пролетела так близко, что можно было почувствовать ветер от могучих серо-голубых крыльев. Потом птица опустилась еще ниже, и Бартта повернулась, следя за ее полетом. Сова пролетела над длинной плоской скалой — раз, другой, третий, потом поднялась выше и, сделав круг, исчезла в темноте куэллового ельника.

Суеверный ужас охватил Бартту. Может быть, это вовсе не знамение? Миина ушла навеки — Бартта давно убедила себя в этом. Но что же тогда здесь делала вестница Миины?

Скрепя сердце, Бартта вернулась к плоской скале и, морщась от боли, опустилась на колени. Солнце стояло над лесом, и в канапе залегли длинные темно-синие тени.

Бартта хмыкнула. Скала с трудом поддалась, на нее посыпались мелкие камешки. Леденящий крик раздался снова, и она легла на живот и засунула голову в расселину. В наступающих сумерках удалось разглядеть, что в углу кто-то свернулся. Явно кундалианин, а не животное, и слишком маленький для взрослого.

И снова Бартта едва не отвернулась. Ей совсем не хотелось спускаться в эту опасную темноту. Но она все-таки была рамаханой. Миина сказала свое слово — теперь она должна действовать. Когда Миина в последний раз подавала рамаханам знак? Бартта не знала. Во всяком случае, давно. Очень давно.

— Держись! — крикнула она. — Иду к тебе!

И полезла вниз.

Задыхаясь от пыли и страшно ругаясь, она спускалась, цепляясь сильными, загрубевшими от работы руками за еле заметные неровности стен расселины. Приходилось двигаться очень осторожно, потому что хрупкий сланец часто откалывался или осыпался под ее весом. Осадочные породы преобладали в этих местах из-за реки Чуун, которая текла отсюда до самого Аксис Тэра, кундалианского города, который в'орнны сделали своей столицей. Бартта слышала много рассказов о том, каким был Аксис Тэр до вторжения в'орннов — прекрасный город из розово-голубого камня на обоих берегах реки Чуун. Теперь, насколько ей известно, единственными кундалианами в городе были несчастные пленники или рабы. Вроде Джийан.

Принесенные Барттой ужасные жертвы не прошли для нее бесследно. Сердце превратилось в жалкий, съежившийся орган, бесполезный, как камень. Однако она еще могла ненавидеть. Кровь леденела при мысли о в'орннах. Чудовища! Такие отвратительные с виду: безволосые, как гнилые клеметты, и вдвое вонючее. Никогда нельзя быть уверенной, что думают безволосые твари, хотя члены кундалианского Сопротивления разобрались, как они реагируют в определенных ситуациях. Но Сопротивление почти бессильно. Что толку от их смертей? Оккупация длится сто один год, и ничего не изменилось. Тут ничем не поможешь. Пришлось научиться жить с ярмом на шее.

Хвала Миине, в'орнны схватили Джийан, а не ее. Бартта скорее повесилась бы, чем стала служить им или прикасаться к их мерзкой плоти. Во всяком случае, мрачно размышляла она, сестра всегда проявляла извращенное любопытство в отношении в'орннов. Теперь ее желание исполнилось.

Бартта взмокла от пота. В расселине было неестественно жарко, и она ползла по периметру, чтобы избежать самого худшего жара, казалось, поднимавшегося тошнотворными волнами откуда-то снизу. Поросль розовых кальцитовых сталагмитов лезла из пола расселины, как цепкие пальцы. Нагретый воздух мерцал и жег легкие, и она заторопилась. Наконец дно! Девочка лет пятнадцати дрожала, как в лихорадке. Липкий приторный пот выступил на лбу, склеил спутанные белокурые волосы. Прекрасное лицо затуманено, мрачно, пусто. Бартта дотронулась до нее; девочка словно горела в огне.

Она вскрикнула, когда Бартта понесла ее к отверстию, которое сделала, отодвинув валун сверху.

— Перестань хныкать, — рявкнула Бартта. — Через минуту я вытащу тебя отсюда. Теперь ты в безопасности.

Хотя сама в это не верила — слишком уж покраснела и пересохла кожа девочки. Рамаханы были не только жрицами, но и великими целительницами. Бартта прекрасно знала признаки дуурской лихорадки на последней стадии. Болезнь, приходившая пятилетними циклами, уже столетие губила кундалиан. Рамаханы считали, что вирус принесли на Кундалу в'орнны, а Сопротивление было уверено, что его создали гэргоны, таинственная каста в'орннских техномагов: еще одно оружие в их огромном арсенале, чтобы поставить кундалиан на колени. Во всяком случае, рамаханы достигли весьма ограниченных успехов в спасении жертв дуурской лихорадки. В первые сорок восемь часов после первого проявления симптомов хорошо действовали припарки из смеси топленых семян черного вербейника и сердцевин чертополоха, мать-и-мачехи и наперстянки. Если же вирус достигал легких, он размножался так быстро, что жертва тонула, словно в море.

С девочкой на руках Бартта остановилась и взглянула на клин темнеющего неба. Оно казалось далеким, гораздо дальше, чем дно расселины, когда она смотрела на него перед тем, как начать спуск. Девочка, несомненно, умирала. Какой же от нее может быть толк? Вероятно, если она, Бартта, смогла бы вытащить ее отсюда и вернуться в деревню, она сумела бы продлить ей жизнь на неделю, самое большее — на две. Но зачем? Лицо девочки уже было искажено болью, и страдания только усилятся. Лучше оставить ее здесь. Быстрая смерть была бы милосердной, даже благословенной.

Бартта уже опускала девочку на землю, когда земля под ногами вздрогнула, и на них посыпались камни. Бартта прижалась к содрогающейся стене расселины, и тут девочка вскрикнула. Ее взгляд сфокусировался, и она жалобно застонала, вцепившись в Бартту. Выжидая, пока землетрясение прекратится, Бартта вспомнила священную сову Миины. Богиня наконец заговорила — и выбрала Бартту! Сова трижды пролетела над расселиной. Почему? Несомненно, не для того, чтобы Бартта оставила девочку умирать здесь. Однако что означает весть Миины? Возможно, Богиня предназначила эту девочку себе. Почему? Она какая-то особенная?

Бартта всмотрелась в лицо, такое прекрасное и такое бледное, что все голубые жилки просвечивали сквозь неестественно натянутую и блестящую от лихорадки кожу. Смахнула со лба девочки прядь прямых волос.

— Как тебя зовут?

— Риана. — Сердечко несчастной колотилось, как у ледяного зайца.

— Хм-м... Странное имя. Откуда ты?

Лицо девочки сморщилось.

— Я не... не помню. Только...

— Что только, дорогая?

— Помню, что скаллила.

— Скаллила? — Бартта нахмурилась. — Я не знаю такого слова. Что оно означает?

— Скаллить. Ну, знаешь, карабкаться вверх-вниз по отвесным скалам.

— Не болтай ерунды, — хмыкнула Бартта. — Никогда не слышала, чтобы кто-то делал такое.

— Я делаю, — отрезала Риана. — То есть делала. Я отчетливо помню, как спускалась по Белой Четверке.

— Это невозможно, — сказала Бартта. Белой Четверкой называлась отвесная гора, вздымавшаяся над монастырем на километр. Ее склоны были слишком круты даже для горных коз.

— Однако я делала это много раз. Бартта нахмурилась еще больше.

— Ладно, допустим, ты... ну... скаллила. А потом?

— Выступ, на который я опиралась, откололся. Наверное, камень сломался, когда земля задрожала. Во всяком случае, я упала.

— Ладно, дорогая, но как ты оказалась здесь, в этой расселине?

— Я... не знаю. Бартта вздохнула.

— Хоть что-нибудь ты помнишь? Мать? Отца? Риана покачала головой.

— Думай, девочка. Думай!

Риана отпрянула от нее и свернулась в клубок. Бартта с трудом заставила себя говорить мягче:

— Пожалуйста, постарайся. Это важно.

— Все остальное пусто.

“Амнезия, — подумала Бартта. — Она, наверное, не только больна, но и ушиблась”.

Словно подтверждая догадку, девочка застонала.

— Мне плохо.

— Все будет в порядке, — машинально отозвалась Бартта.

— Не оставляй меня, — внезапно прошептала Риана. Бартте казалось, что на шее у нее висит мельничный жернов. Она заставила себя улыбнуться.

— Мы выберемся вместе. Очень скоро ты увидишь, что... Земля снова вздрогнула, и взгляд поразительно синих глаз девочки заметался. Сверху посыпались камни.

— Мы умрем здесь? — спросила девочка. Она явно не сознавала своего состояния.

— Мы не умрем здесь. — Бартта постаралась улыбнуться, надеясь успокоить ее. — Я Бартта из Каменного...

Расселину встряхнуло в третий раз. Риана заплакала.

— Что толку плакать, — решительно сказала Бартта. — Мы довольно скоро выберемся отсюда. — Над головой девочки она видела, что слои сланца пришли в движение и сдвигаются к дну расселины, исчезая в бреши, проделанной землетрясением в коренной породе. “Надо выбираться отсюда, — подумала она, — иначе умру я”. Снова мелькнула мысль оставить девочку, но перед мысленным взором появилась сова Миины. Воля Богини ясна.

Она встала и прижалась к стене расселины, перекинув Риану через левое плечо.

— Ладно, — сказала Бартта. — Теперь держись крепко.

И полезла вверх, медленно и осторожно. После землетрясения неровностей в сланцевой стене, на которые она опиралась, спускаясь вниз, стало меньше. И ей хватало здравого смысла дважды проверить опору, прежде чем осторожно подтянуться повыше. Все это время вес Рианы давил на нее, сгибая спину; скоро плечи и бедра охватила страшная боль. Однако она продолжала карабкаться, убеждая себя не спешить, проверять каждую импровизированную ступеньку, чтобы та не осыпалась и им с девочкой не слететь вниз. И с замиранием сердца все время ждала еще одного толчка, который, конечно, собьет их. Бартта не чувствовала себя такой уязвимой с тех пор, как мать привела их с Джийан в монастырь Плывущей Белизны, но, что самое любопытное, ее охватило какое-то странное возбуждение, радость от вновь восстановленной связи с телом, какой не ощущала, пожалуй, с детства. Как это чудесно: снова грязь под ногтями, напрягаются работающие мускулы и сухожилия. Она слышала стоны Рианы за спиной и молилась, чтобы ослабевшая девочка сумела удержаться.

Бартта преодолела уже две трети пути вверх, когда опоры для рук закончились. Три выступа раскрошились под руками, причем третий — когда она уже налегла на него их объединенным весом. Она свалилась на предыдущий уступ, ударившись так, что больно содрогнулся позвоночник. Риана потеряла сознание.

Инстинкт настойчиво гнал вперед, но Бартта остановилась и глубоко вздохнула. Толчки больше не повторялись, но, прислушавшись, она не услышала ни единой птичьей песни и истолковала это как предупреждение: сейсмическая активность еще остается. Проведя всю жизнь в объятиях Дьенн Марра, Бартта привыкла к землетрясениям. Незначительные в предгорьях, они усиливались по мере продвижения к горным вершинам. Однажды землетрясение застигло ее, когда она несла месячный рацион припасов в Ледяные пещеры, и большой обломок скалы упал всего в семи метрах от места, где она скорчилась от ужаса. Похожие на логово сказочного хищника Ледяные пещеры посещали только рамаханы. Пещеры находились в пяти километрах от монастыря и в километре над водопадом Поднебесным, у истока реки Чуун. Как тчакиры могли жить там, оставалось только гадать. Но чего еще заслуживали эти отбросы и изгои: преступники, неудачники, безумцы, отринутые обществом? И все-таки это были кундалиане. Рамаханы считали священным долгом перед Миной заботиться, чтобы несчастные не погибли среди ветров и льдов Дьенн Марра. Правда, ни один цивилизованный кундалианин ни разу не видел живого тчакиру. Тем не менее они существовали, ибо, когда служительница-рамахана вроде Бартты приходила к Ледяным пещерам, предыдущего месячного рациона не было. Она, как все служительницы до нее, быстро положила маленькие свертки с едой и травами, сделала пару глотков мутного рак-киса и поспешила вниз по обледеневшей, почти отвесной тропинке.

Теперь ей надо было добраться до другой, почти столь же крутой тропинки. Несмотря на высоту, вечернее небо казалось дальше, чем всегда, — равнодушная оболочка, почерневшая, как сожженное приношение. В черноте возник мерцающий бело-синий огонек звезды, а чуть правее него — одна луна, затем вторая, льющая в расселину отраженный свет. Новый толчок Бартта ощутила подошвами ног и сжалась, отчаянно моля Миину простереть над ней руку и защитить. Похожий на удар грома хлопок больно отозвался в ушах. Земля ушла из-под ног. Казалось, скалы разваливаются на части, и Бартта решила, что настал ее последний час.

Все окутала тишина настолько полная, что стало жутко. Бартта подняла голову и увидела, что стена раскололась; возникло что-то вроде грубой лестницы. Инстинкт погнал ее вверх. В одно мгновение она оказалась возле природных ступеней и, спотыкаясь, бросилась вперед, стараясь двигаться как можно быстрее и не оступиться.

Добравшись до канавы, Бартта даже не остановилась, чтобы отдышаться, а побежала дальше с бесчувственной девочкой на спине. И посмела оглянуться, только оказавшись в безопасности, на петляющей среди куэлл тропе, ведущей к Каменному Рубежу. Она не смогла бы сказать, что ожидала увидеть, но в тусклом лунном свете, льющемся вниз, как молоко из козьего вымени, не заметила ничего необычного.

Хмыкнув, она устроила свою ношу поудобнее и заторопилась по тропе к дому.

2

Лоза

Они выстрелили почти одновременно, и через мгновение пролетавший над колючей кроной сэсалового дерева голоног упал на землю. Из округлой желто-синей грудки торчал металлический стержень.

Аннон победно вскинул кулак над головой. Но Курган, сделав грубый жест в направлении друга, бросился вперед через заросли сэсалов, где они устроили утреннее логовище, ибо среди в'орннов было хорошо известно, что роскошные голоноги устраивают гнезда на вершинах древних деревьев.

— Ага, моя добыча! — выдохнул Курган. Он выдернул окровавленный кодированный стержень из груди мертвой птицы, засунул обратно в терциевое звено на левом предплечье. — Видишь превосходство в'орннской технологии? — Он встряхнул большой ясеневый лук Аннона. — Почему тебе обязательно надо дурачиться с жалким, отсталым кундалианским оружием — загадка для меня.

— Это был эксперимент, — сказал Аннон.

— Неудачный эксперимент. Видно с первого взгляда. Курган пронзил мертвого голонога узким треугольным клинком, который всегда носил с собой. Это было его главное сокровище, единственное оружие, до которого он не разрешал дотрагиваться даже Аннону. Хотя Аннона это не слишком заботило: он вообще недолюбливал в'орннское оружие.

— Ашеры славятся любовью к кундалианам, а? — хмыкнул Курган.

— Почему ты все время заговариваешь об этом? — сухо спросил Аннон.

— Тебя воспитывает кундалианка. Это неестественно. Все, чему она учит тебя, так же неполноценно, как этот ее лук. Такое воспитание когда-нибудь выйдет тебе боком.

Аннону не хотелось развивать эту тему, и он коснулся собственного звена.

— Ты слишком полагаешься на окумммон.

— А почему бы и нет? Он посмотрел за меня, рассчитал вектор полета птицы, скорость ветра, время полета до наносекунды. И выпустил стержень как раз в нужный момент. А что сделала для тебя эта кундалианская штучка? Благодаря окумммону добычу получил я, а не ты.

— Без всяких усилий. Мы и учимся так же, когда нас Призывают для подключения.

— Именно так, болван. — Курган с ухмылкой потер щетинистое древко стержня. Окумммон уже “усвоил” кровь голонога, разложив ее на питательные вещества, которые легко впитало его кровообращение. Он хлопнул друга по спине. — Окумммон дает нам преимущество. Мы, баскиры, единственная Великая каста, способная к единению. Гордись этим и пожалей геноматекков, которые только называются Великой кастой. Пожалей Малые касты: воинов-кхагггунов, инженеров-месагггунов, женщин-тускугггунов. Они все сото — те, кто не может быть Призван. Вот доказательство нашего превосходства.

— Для меня Призывание больше похоже на путы.

Курган кивнул:

— Чтобы покрепче привязать нас к гэргонам.

— Я не хочу быть привязанным к кому бы то ни было.

— Ты из Ашеров — династии, посвященной и помазанной гэргонами, Теми, Кто Призывает. Твой отец — второй в династии, ты унаследуешь ему, твой сын тебе — и так далее.

Аннон подумал о трех сестрах, которых он никогда не видел. Они жили в различных хингатта, где в разные годы жила их мать... да и матери он был практически лишен. Она умерла семь лет назад. В последний раз он видел ее незадолго до смерти; умирающая была в бреду и даже не узнала его.

— Я не хочу этого.

— Так уступи мне! — засмеялся Курган.

— Уступил бы, если бы мог.

Выражение лица Кургана изменилось, на нем отразилось глубокое сочувствие.

— Странные у тебя взгляды, Аннон Ашера! Ручаюсь, все идет от кундалианской колдуньи, которая присматривает за тобой. Ведь она даже научила тебя говорить и читать по-кундалиански.

— Это наш с тобой секрет, Курган. Курган фыркнул.

— Если бы твой отец знал, какой чепухой она забивает тебе голову, он бы врезал ей по интимнейшим местам!

— Отца, похоже, это воспитание устраивает, — ухмыльнулся Аннон. — Но она действительно показала мне кое-какие тайные кундалианские ходы во дворце и рассказала о деревне Каменный Рубеж в горах Дьенн Марр.

— О, кундалиане просто обожают всякие тайны. Да кому есть дело до их секретов, скажите, пожалуйста? Чему можно научиться у низших культур? — Он положил руку на плечо друга. — Я знаю, тебе трудно. Тебя воспитывает рабыня! О чем только думает регент? Люди болтают, будто она свела его с ума. До тебя эти сплетни, разумеется, не доходят.

Аннон потемнел.

— Я уже разобрался с счетттами.

— И при этом нажил кучу врагов. Совсем как твой отец.

— Отец не боится никаких врагов.

— Пожалуй. Но то, как он попирает традиции... Его кундалианка — всего лишь один пример.

— Если бы моя мать не Отступилась от Веры...

— Если бы твоя мать не Отступилась от Веры, ты бы никогда не оказался в хингатта лииина до мори. Она бы воспитывала тебя, как и твоих сестер, в хингатта фалла до мори. — Хингатта назывались общины из восьми в'орннских женщин детородного возраста. В этих общинах дети Великих каст рождались и воспитывались, покидая их через год после Каналообразования, когда они на постоянной основе присоединялись к Модальности через окумммоны. — Мы бы никогда не встретились, не стали бы друзьями. И я не получил бы возможности побить твои такие, ох, интимные места на охоте!

— Отец не одобряет нашей дружбы.

— Это бесит меня!

— Он считает, что твой отец подстрекает тебя вызнать секрет саламууун.

— Верно, наши отцы ненавидят друг друга, и все из-за этой дряни, — сказал Курган. — Но считать, что я послушаюсь его приказов!.. — Он засмеялся. — Веннн Стогггул может сгнить в Н'Луууре — мне плевать!

Курган взял голонога за шею и подвесил к остальным.

— Смотри, друг мой! Четыре голонога — и ни единой вонючей птички у тебя!

Аннон указал на двух маленьких четвероногих, висящих на ветке.

— Мне хватит пары ледяных зайцев.

— Ледяные зайцы, ха! Крошка мяса на длинных костях, да и та с привкусом кремния.

— А ты хорошо знал горький вкус кремния, не так ли, друг мой?

— Я? Спорим, кто вкусил больше кремния!

— Надо только договориться о ставках, — засмеялся Аннон.

— Три порции огнесортного нумааадиса.

— Лучше мутного раккиса.

— Кундалианского пойла? Он пахнет, как гнилые клеметты.

— Слишком крепко для тебя, да?

— Конечно, нет!

Шуточки такого рода продолжались бы и дальше, если бы Аннон не заметил уголком глаза что-то странное.

— Курган! — прошептал он, пригибаясь. — Курган, смотри! Вон там!

Курган присмотрелся. Брешь между деревьями образовала сверкающий треугольник солнечного света. И в этом треугольнике что-то мелькнуло. Курган подвинулся, чтобы получить лучший угол обзора, под ногой хрустнула сухая ветка. Аннон мгновенно зажал ему рот рукой, чтобы приглушить непристойное восклицание. Мальчики застыли.

В'орнны были безволосыми, с длинными коническими черепами и бледной, желтоватой кожей. Практически бесцветные глаза и темные губы отличали Аннона от Кургана, худое и угловатое лицо которого казалось еще более бледным из-за черных, как ночь, глаз. Оба видели, как в треугольнике света что-то движется. В молчаливом согласии, рожденном совместным воспитанием в лииинадо мори, друзья осторожно подобрались к опушке сэсаловой рощи. У обоих пересохли губы.

— Не могу поверить! — прошептал Курган.

— Вот так находка! — отозвался Аннон.

— Великолепно!

— Именно так я и думал!

— Но я сказал первым, так что она моя!

— Только через мои интимные места!

Они вглядывались в слепящий солнечный свет; слушали прохладное журчание ручья — одного из многих ответвлений могучего Чууна, кормившего Большое Фосфорное болото в двадцати лигах к западу. Смотрели они не на покрытого яркими перьями голонога и не на шестиногую болотную ящерицу. Даже вид нария с драгоценным спиральным рогом (исчезнувшего на Кундале с появлением в'орннов) не смог бы подействовать на этих подростков так, как вид молодой кундалианки.

Высоко подоткнув подол платья на нежных белых бедрах, она вошла в мелкий ручей, взбаламутив ил и головастиков. При виде разлетающихся головастиков мальчики догадались, что вызвало звонкий смех. Не то чтобы они не обратили внимания на звуки, которые она издавала. Нет-нет, они с восхищенным вниманием уставились на ее волосы. Они были густые и коричневые, как жареная леееста на сковородке. Собраны на макушке и заколоты парой типичных кундалианских длинных филигранных булавок в виде ракушек. Пока они смотрели, она сделала еще один шаг. Теперь вода доходила до лодыжек. Вдруг она подняла голову и огляделась. Мальчики застыли, затаив дыхание, чтобы она не заметила, что за ней наблюдают, и не убежала. Разумеется, они не боялись ее. Они были в'орннами и не страшились кундалиан. Скорее их тянуло к ней — каждого по-своему. А тут еще эти волосы.

Несомненно, из-за того, что в'орнны были совершенно безволосым народом, их отношение к кундалианским волосам колебалось от отвращения до эротической озабоченности. Ходили даже слухи, будто гэргоны частенько посещают кундалианские кашиггены, где платят за услуги таинственных имари, у которых волосы настолько длинные, что якобы специальные слуги носят их за ними, как шлейфы. Поскольку гэргоны любили распускать слухи и мифы о себе, тут никто не мог отличить правду от вымысла.

Оцепеневшие мальчики смотрели, как молодая кундалианка подняла руки и вытащила булавки. Волосы низвергались ей на спину, как струи Поднебесного. Потом она начала раздеваться. Сначала жилет, потом блуза, потом длинная многослойная юбка. И с криком удовольствия бросилась в воду. Когда вода дошла до бедер, они увидели все ее волосы.

Курган уронил голоногов. Добыча — птицы со сломанными шеями — лежала у ног, забытая в пылу новой охоты.

— Вот отборный клеметт, созревший для сбора, — сказал он хрипло. — Я должен получить ее.

Не сказав больше ни слова, он выскочил из укрытия. Аннон бросил лук и помчался следом. Из них двоих Аннон был быстрее. Курган, видя, что проигрывает гонку, подставил ногу. Аннон растянулся на земле.

Курган, воспользовавшись внезапным преимуществом, вмиг добежал до берега и прыгнул в воду, как раз когда молодая кундалианка заметила его. Она взвизгнула и попыталась удрать, но он схватил ее. Несмотря на сопротивление, он повалил ее и несколько раз окунул с головой в воду. Девушка начала задыхаться, и он смог без дальнейшего сопротивления вытащить ее на мелководье. Там он тяжело упал на нее, прижимаясь губами к губам.

Аннон, лежащий среди побегов крив-травы и свистиков, смотрел на это с двойственным чувством. Он тоже ощутил при виде девушки тяжесть в пояснице; ему тоже хотелось упасть на нее и удовлетворить вожделение. В сущности, в этом не было ничего неправильного. Кундалиане были низшей расой — еще одно рабское племя, покоренное в'орннами. И однако... И однако что-то сдерживало его, словно какой-то еле слышный голос шептал на ухо: “Это неправильно”. Он задрожал. Разумеется, это был голос Джийан. То, что Джийан — кундалианка, имело для Аннона немалое значение, поскольку именно она воспитывала его. Разумеется, не будь она любовницей регента, ей никогда бы не доверили такое важное дело, никогда бы не приняли в хингатта лииина до мори или какую-нибудь другую хингатту, коли на то пошло. Но регентом Элевсина избрали гэргоны, и хотя ему не дозволялось принимать собственные законы, его слово было Законом для Каст. Его слово было Законом, потому что за ним стоял авторитет гэргонов. Можно было ворчать и жаловаться, как, например, Стогггул, но не более того: не-довольный шепот, как натертая кожа под плохо подогнанной одеждой.

Разумеется, его воспитывала Джийан. Она была любовницей отца и выполняла его приказы. Как хорошая рабыня. Рабыня, голос которой каким-то образом проникал в его череп, даже когда ее не было рядом. Возможно, Курган прав насчет нее; возможно, она действительно колдунья.

Так или иначе, он не мог больше слушать этот голос. Аннон выбежал на ослепительный солнечный свет, слетел с крутого берега, как стрела, и свалился на борющуюся пару. Он видел голые ягодицы Кургана, кровожадность и безумие во взгляде друга. Странно, но это только подстегнуло его решимость. Решимость — на что? Уступить желанию, облегчить странную тяжесть в пояснице, сражаться за свою долю этой влекущей молодой кундалианки. Заткнуть этот сводящий с ума шепот, заполняющий все уголки мозга.

Он вцепился в напрягшиеся мускулы плеч Кургана. Курган яростно вскинулся и ударил Аннона тыльной стороной руки. Аннон пошатнулся, но подступил снова — и нарвался на короткий, сильный удар. Он упал на колени в воде, перед глазами мерцали звезды. Когда зрение прояснилось, он увидел лицо девушки — и кровь застыла в жилах. Она больше не сопротивлялась. Глаза потускнели, словно она вглядывалась в какую-то даль, куда не мог добраться ни один в'орнн. Такой взгляд он много раз видел у кундалианских рабов в Аксис Тэре. Этот взгляд бесил его; то, что мать покинула его, ощущалось как ножевая рана в животе. И каким-то образом гнев напомнил ему, как в детстве он плакал по ночам. Ему была нужна мать, а что он получал взамен? Кундалианскую рабыню! Он звал мать от страха, но и для того, чтобы досадить Джийан, чтобы наказать за то, что она находится на месте матери.

Если Джийан не ублажала отца, она приходила на зов. Без всяких просьб она укачивала его, хотя он с трудом переносил ее прикосновение — прикосновение кундалианки, которую отец почему-то обожает! Она рассказывала странные, тревожащие душу легенды о богине Миине и Пяти Священных Драконах, создавших Кундалу, или баюкала, напевая стихи на жутковатые мелодии, заползавшие в мозг. Надо отдать ей должное, у нее был чудесный голос.

И в то же время в ней жила глубокая печаль, часто окутывавшая ее, лишавшая улыбку радости. Однажды он проснулся в объятиях Джийан и обнаружил, что она плачет во сне. Наверное, ей снилось что-то ужасное, слезы катились по щекам бесконечным потоком, и хотя к горлу подкатил комок отвращения, он обнял ее и крепко сжал пальцы.

Солнечный свет, отражающийся от воды, слепил глаза. Гнев пересилил вялость. По-звериному зарычав, он ударил Кургана кулаком в челюсть, нанес грубый, но мощный удар в подбородок и так смог оторвать от добычи. Девушка лежала в оцепенении. Аннон взял ее за руку и помог встать. Она вздрогнула и отшатнулась, когда он выпустил ее.

На мгновение все застыло, как на картинке: мужчина-завоеватель и женщина-рабыня, — столь непохожие глаза встретились, столь непохожие сердца бились с незнакомым напряжением. Аннон знал, что надо брать ее, надо дать сдачи кундалианской колдунье, которая вырастила его, и отцу, которому она нужна еще больше, чем Аннону. Надо было потребовать, как подобает в'орнну, того, что принадлежит по праву. Но он просто стоял.

За спиной застонал Курган, и это вернуло их к жизни.

— Пошла отсюда! — прорычал Аннон в растерянное лицо кундалианки. И добавил еще яростнее: — Делай что говорят, женщина, и быстро — пока я не передумал!

Поднявшийся на колени Курган снова застонал и сплюнул бледно-голубую слизь. Когда кундалианка, спотыкаясь, заспешила к берегу, он бросился за ней. Девушка закричала. Аннон затащил приятеля обратно в ручей. Курган пнул его в подбородок.

— Я хочу то, что хочу, друг мой, — пропыхтел он. — Убирайся с дороги, предупреждаю тебя.

— Я разрешил ей уйти, — сказал Аннон. Курган расхохотался.

— Ты рехнулся? Кто ты такой, чтобы разрешать что-то?

— Сын регента. — Аннон сам себя не понимал. Что ему до этой инопланетянки? Перед глазами стояла Джийан, сплетающаяся в постели с отцом, пока он зовет маму. Тогда он узнал, что боль и страх обретают голос по ночам.

— О да. Сын Элевсина Великого. Элевсина Могущественного. — Курган презрительно рассмеялся, злой и разочарованный. — Человек, отца которого гэргоны держат на коротком поводке, регента, бессильного, как и все остальные, ибо сила и власть принадлежат исключительно гэргонам.

— И однако твой родной отец жаждал короны регента и пускал в ход все средства, чтобы привлечь голоса гэргонов, — возразил Аннон.

— Мой отец — дурак, одержимый враждой к твоей семье. Будь я на его месте, я нашел бы способ стать регентом.

— А что потом? Регент служит желаниям гэргонов. Власть принадлежит им. Так было всегда.

— Но не должно быть вечно!

И снова началась драка — зубами и ногтями, мускулами и сухожилиями, грубой силой и хитростью — с использованием всех возможностей сильных молодых умов и тел.

Два инопланетных существа дрались на мелководье. Элеана собрала одежду, но, несмотря на приказ, медлила, ее охватила странная слабость. Словно завороженная ужасом, она не могла отвести от них глаз. Двое в'орннов дерутся из-за нее — это было, ну... потрясающе. Да, животные — жестокие и безволосые, вонючие и непостижимые. И однако тот, с бесцветными глазами, защитил ее... нет, не для того, как подумала вначале, чтобы взять ее самому, а чтобы спасти. Она чувствовала странную связь, в ней родилось теплое чувство к нему, да, маленькое, как личинка стэдила, но его нельзя было отрицать.

И потому, вопреки всякой логике, она медлила, прислушиваясь к барабанному бою сердца. И именно она первой увидела, как с неба стремительно обрушился священный гэрорел, правая рука богини Мины. Элеана подняла руку, заслоняя глаза от ослепительного света. Огромная птица нацелилась на двух в'орннов. Гэрорел был золотой, с чисто белой грудью и ужасным красноватым клювом, которым птица отрывала мясо добычи от костей. К тому времени сверху оказался, кажется, в'орнн с бесцветными глазами. Девушка слышала быстрое хлопанье крыльев, видела нацеленные желтые когти.

Гэрорел налетел на в'орнна с бесцветными глазами, на правой стороне груди остались кровавые следы. В'орнн закричал. Чем же он так разгневал Богиню, спросила себя Элеана. Вопрос без ответа. Мальчики забыли о драке. Раненый в'орнн корчился на мелководье, а второй — его друг? — с трудом встал на колени, поднял левую руку, вытянутую, как дротик, и пронзил сердце поднимающегося в небо гэрорела одним из этих омерзительных металлических стержней. Величественная птица упала на землю и испустила дух. Еще один смертный грех среди многих, совершенных в'орннами против Миины.

В пять огромных шагов в'орнн оказался рядом с ней, парализованной появлением и гибелью птицы. Он бросил ее на каменистую землю и, прежде чем она поняла, что происходит, взял ее, как и подобало в'орнну-победителю — с тихим рычанием и громкими криками.

— Я не хочу, чтобы ты рассказывал об этом, — предупредил Курган.

— Ты о недавнем запрете отца на изнасилование кундалианок? — Аннон промывал четыре диагональные борозды, оставленные когтями гэрорела.

Курган занимался распухшим боком.

— Закон глуп, но это закон.

Мелководный ручей уносил бирюзовую в'орннскую кровь. Ни головастиков, ни кундалианки не было видно.

— Я имею в виду в деревнях, вдали от любопытного взгляда регента, кхагггуны делают все, что хотят. Во всяком случае, я слышал такие разговоры.

Аннон тоже слышал об этом, но промолчал. Мальчики с растущей тревогой осматривали раны Аннона.

— Мне это не нравится. Рана ужасно распухла. — Курган дотронулся до потемневшей кожи между бороздами. — Клянусь Энлилем, похоже, он оставил в тебе кусок когтя.

— Думаю, нам лучше попытаться вытащить его. Курган кивнул и вытащил из-за пояса нож с тонким лезвием.

— Готов?

Аннон кивнул, сжав зубы. Он отвернулся, когда кончик ножа вошел в рану. Вскрикнул, потом снова. Курган дал ему кусок сыромятной кожи, на который подвешивал добычу. Аннон засунул ее в рот и крепко закусил. Через три минуты он потерял сознание.

Курган привел его в себя, плеснув на лицо воды.

— Бесполезно, — сказал друг. — Я могу выпотрошить голонога, но я не хирург. Чем больше я залезал, тем глубже уходила эта чертова штука.

Аннона обволакивала боль.

— Благодарение Энлилю, богу войны!

— Не думаю, что начнется заражение, — заметил Курган. — Мы тщательно промыли рану. — Он оторвал рукав рубашки.

— У-у! — вскрикнул Аннон. — Поосторожнее, когда затягиваешь!

— Так ведь надо крепко. Мы же не хотим, чтобы началось кровотечение, верно?

Аннон осторожно вздохнул.

— И как?

— Не смертельно.

— Слова истинного в'орнна, — хмыкнул Курган. Аннон кивнул, принимая похвалу.

— Нам лучше идти, если мы хотим попасть домой до ужина.

— Я говорил совершенно серьезно. — Курган положил руку другу на плечо. — Прежде чем мы уйдем, давай заключим договор. Давай принесем сэйгггон: мы никогда и никому не расскажем о том, что произошло сегодня. Согласен?

— Согласен, — ответил Аннон. Они сжали друг другу запястья, потом соприкоснулись окумммонами. Между ними проскочила искра.

Курган встал и помог Аннону подняться.

— Что ты сделал с этой птицей? — Аннон поморщился, когда они брели к берегу. — Никогда не слышал, чтобы они нападали на людей.

Курган кивнул на труп птицы.

— Ну, одно можно сказать наверняка: эта больше ни на кого не нападет.

Аннон прошел вдоль берега и наклонился над гэрорелом. С трудом присел на корточки.

— Ты прав. Одного когтя не хватает. А на обрубке свежая кровь.

— Трофеи принадлежат победителю, — сказал Курган. — Часть этой проклятой птицы теперь внутри тебя.

Аннон встал. Он долго молчал.

— Да пошло оно в Н'Луууру! — прорычал он. Потом отвернулся и побрел туда, где его ждал друг.

— Вот это верно! — Курган откинул голову и засмеялся. — Пошло оно в Н'Луууру!

Вместе они медленно поднялись на берег ручья. Приплюснутое солнце клонилось к горизонту. После холодной воды день казался еще более жарким и неподвижным. Голоноги щебетали и порхали среди сэсалов, но оба мальчика на сегодня уже наохотились.

— Так ты считаешь закон отца против изнасилования кундалианок глупым? — сказал Аннон.

— Разумеется. Это же всего лишь бездушные животные, верно? Почему бы нам не удовлетворять свои желания, когда и где эти желания возникают?

— Видимо, это так же глупо, как план построить За Хара-ат.

Курган повернул голову и сплюнул.

— Я слышал, как многие в'орнны называли эту идею отвратительной. — Иногда он казался точной копией отца-задиры, но на самом деле был хитроумен, как чии-лис, маленькое млекопитающее, обитающее в горах Дьенн Марр. — Подумать только! В'орнны и кундалиане работают бок о бок! Идиотизм! Кундалиане могут вообразить, будто они равны нам.

— И однако, несмотря ни на что, строительство должно начаться через несколько недель. — Аннону не в первый и — он знал — не в последний раз приходилось защищать политику регента. Но это был Курган, товарищ по хингатте и лучший друг. — Знаешь, что я думаю? Мне кажется, отец прав. В кундалианах сокрыто больше, чем мы подозреваем.

— Во будет времечко! — загоготал Курган.

Они уже дошли до деревьев, и Аннону пришлось остановиться. С каждым вздохом его обжигала боль.

— Передохнем? — спросил Курган.

Некоторое время они сидели молча. Аннон думал о кундалианке, на душе было тяжело. Перед глазами стояли прекрасное лицо, снова и снова вспоминался мгновенный обмен взглядами. Ему хотелось знать, откуда она, где сейчас. Он надеялся, что она не наткнулась на шайку кхагггунов.

Курган заострял наконечник металлического стержня.

— Знаешь, будь я гэргоном, мне, наверное, не понадобилась бы повязка. Я бы уже нашел способ залечить рану.

— Гэргоны — техномаги, — сказал Курган, — а не колдуны.

— Разве они не пытаются все время победить смерть? У них же есть поговорка: “Тайну смерти можно разгадать, лишь овладев жизнью”.

— По-твоему, ты знаешь, что это значит?

— Гэргоны — Великая каста, совсем как мы, только их генетически изменили еще до рождения, в плоть, кровь и кости ввели терциевые и германиевые цепи. Они все встроены в одну гигантскую биоматрицу, вот почему они называют себя Товариществом.

Курган засмеялся.

— Сказки, басни, полуправда. Не обманывайся, друг мой, о гэргонах не известно ничего. Впрочем, я бы не дал и ломаного гроша, чтобы узнать, на что они способны. Слишком уж скрытны. Бьюсь об заклад, они полная тайна даже для твоего отца, а он, насколько я знаю, единственный, кто контактирует с ними напрямую. Они занимаются только экспериментами в своих лабораториях. А если ты и прав? Ты действительно хочешь разделить мысли со всеми членами своей касты? Тьфу!

Друзья встали и пошли дальше. У первых сэсалов Курган ускорил шаг.

— Над чем они работают, вот что я хотел бы знать. Какой-то великий план, который держат в страшной тайне. Будь я регентом, я бы нашел способ заставить гэргонов открыть мне их секреты.

— А знаешь, — сказал Аннон, — если бы не было каст, у гэргонов не было бы власти, и мы все могли бы разделить их секреты.

Курган фыркнул.

— Снова кундалианские штучки твоей нянюшки. — Он поднял две пары голоногов, подождал, пока Аннон отыщет лук и снимет ледяных зайцев с ветки дерева. — Касты — синоним цивилизации. Они создают порядок из хаоса. Только вообрази: кхагггуны могли бы стать баскирами. Откуда военным знать тонкое искусство коммерции? А если бы месагггуны захотели стать кхагггунами? Что известно инженерам о войнах? Или если бы геноматекки, наши врачи, захотели стать баскирами? Смешно! И как самый крайний пример: что, если бы тускугггуны захотели стать гэргонами? Я имею в виду, чтобы женщина устанавливала законы для в'орннов? Немыслимо! Что знают женщины о законах, об управлении — или, коли на то пошло, о коммерции? Они рожают детей, растят их, помогают учить и воспитывать. Для этого они и созданы.

— Еще они сочиняют музыку, создают произведения искусства, пишут книги. Они шьют одежду... даже куют броню, которую носят кхагггуны.

— Все так, Аннон. Согласен. Но что с того? Когда ты в последний раз слушал музыку или смотрел на произведение искусства?

“Два дня назад, — подумал Аннон, — когда не мог уснуть и Джийан пустила меня в мастерскую. Я видел скульптуры, которые она создает, когда не заботится обо мне или об отце”.

— Можешь вообразить, чтобы женщина носила броню, которую сделала? — продолжал Курган. — Я сам смеялся бы до упаду над такой картиной. Понимаешь, в чем дело, — продолжал он, пока они шли по густой сэсаловой роще. — Ты смотришь на проблему не с того конца. Единственный способ узнать их секреты — получить контроль над самими гэргонами.

— Да неужели? И как ты намерен добиться этого?

— Понятия не имею. Но должен быть способ. Боль в грудной клетке не удержала Аннона от смеха.

— Вот как? Лет через триста, когда найдешь его, дашь мне знать.

Смеясь, друзья исчезли в густом лесу, направляясь к дороге в Аксис Тэр.

Город — дома цвета белого перца, дворцы цвета корицы, склады цвета киновари, лавки и мастерские под ярко раскрашенными навесами из ткани — был распланирован и логично, и артистично, веером к северу от моря Крови. Ныне этот веер сжимал могучий бронированный кулак, потрескивающий ионной энергией. Музыка стихла, театры стояли темные и пустые, праздники были запрещены — культура загасла, как пламя. Под властью в'орннов Аксис Тэр приходил в упадок, подобно величественному зданию, наполовину занесенному песками.

— Аннон, твой отец желает, чтобы ты провел вечер с ним во дворце, — сказала Джийан, как только мальчики вошли. Она казалась встревоженной. Впрочем, Аннон этого не заметил.

— Смотри! — Он подал ей добычу. — Я убил двух ледяных зайцев.

— Из моего лука? — спросила Джийан, забирая у него оружие. — Ты даже не применял окумммон? Ни разу?

Курган, фыркнув, покачал перед ними двумя парами голоногов.

— Если бы применил, ему не пришлось бы полагаться на удачу!

— Удача не имеет никакого отношения к стрельбе из лука, — сказала Джийан. — Все дело в искусстве.

Курган презрительно рассмеялся.

— Как будто мне стоит слушать тебя!

— Не повредило бы, — спокойно заметила Джийан. Курган склонил голову набок. На его лице появилась самодовольная ухмылка.

— Следуя этой логике, стоит послушать и что болтает раскачивающийся на ветке трехпалый ленивец.

— В голове ленивца хранятся тайны, каких ты и представить не можешь.

— О да! — Курган открыто рассмеялся. — Например, как болят от испражнений интимные места!

Он повернулся, пошел к буфетной и там присел на толстую деревянную шинковальную колоду. Аннон не сводил глаз с лица Джийан, боясь увидеть то же выражение, что и на лице девушки в ручье.

Но Джийан была отважна, как настоящий в'орнн. Она носила длинное, до полу, красно-коричневое — цвета регента — платье, как и все женщины в хингатта лииина до мори. Одежда тускугггунов различалась цветами. Талию стягивал кушак из полуночно-черного шелка, еще одна полоска такого же шелка не давала падать на лицо густым медного цвета волосам. Джийан ходила с непокрытой головой — в отличие от в'орннских женщин, которым полагалось носить традиционный сифэйн, что-то вроде тяжелого капюшона. Все воспринимали это вызывающее поведение как проявление дикости. Порядочные тускугггуны никогда не разгуливают на людях с обнаженными головами. Такого рода эротический стимул лучше оставлять для спальни... или для лооорм — тускугггун, профессия которых — продавать свои тела в'орннским мужчинам всех каст. Не менее возмущало всех и платье без рукавов, оставляющее руки открытыми. Проведя среди в'орннов столько лет, Джийан по-прежнему вызывала по меньшей мере жгучее любопытство. Даже здесь, в хингатта лииина до мори, тускугггун смотрели на нее со странной смесью презрения и зависти.

— Ты бы продолжал смеяться, если бы я превзошла тебя в стрельбе? — сказала она в спину Кургану.

Тут уж все тускугггун оторвались от рисования, проектирования, сочинения, ковки и прочих ежедневных обязанностей, связанных с детьми. Как и во всех построенных кундалианами строениях, в'орнны переделали прекрасное асимметричное пространство с центральным атриумом, открытым всем стихиям, в утилитарные каморки, в данном случае — чтобы восемь женщин, составлявшие хингатту, могли работать и жить со своими детьми. Там, где некогда росли сады, выросли многочисленные каморки, алтари Миины разломали, а сводящую с ума, похожую на лабиринт планировку сменил математически точный стиль. Как и во всех аспектах жизни в'орннского общества, размеры каморок диктовались иерархической моделью, связанной со сложной формулой, увязывающей искусство, старшинство и родство.

Как воспитательница единственного сына регента Джийан жила в самой большой из этих комнатушек. Это раздражало бы остальных тускугггун, даже не будь она кундалианкой. Самое забавное, что Джийан вовсе не стремилась владеть помещением побольше и охотно бы поменяла его на другое, если бы в'орннское общество допускало такое нарушение.

Теперь же тускугггун встали как одна и собрались в центральном атриуме. Если кундалианка и сознавала их испытующие взгляды, то ничем не выдала этого. Она не сводила пристального взгляда с открытой двери буфетной.

Курган появился довольно скоро — шел медленно, напустив на себя безразличие, и только Аннон разглядел, что оно напускное. Курган любил быть в центре внимания, это значило для него не меньше выгодной сделки. Сила прибывала в нем, как солнце в полдень.

— И как бы ты это доказала?

— Я бы предложила состязание в стрельбе.

— А, состязание? — Черные глаза Кургана блеснули хитро, как у снежной рыси. — Обожаю состязания.

— Неудивительно, — безразлично сказала Джийан. — Ни один в'орнн не может устоять перед такой возможностью.

— В этом ты эксперт. — Он подошел туда, где она прислонила лук к известняковой стене, и взвесил его в руке. Ухмыльнулся, теперь уверенный в себе. — От имени в'орннов я принимаю вызов. — Юноша подошел к Аннону и протянул другу кундалианский лук. — Я воспользуюсь окумммоном, а твой маленький хозяин — этим низшим...

Слова замерли у него на устах, когда Джийан взяла лук сама.

— Ты будешь состязаться со мной.

— С тобой? Это просто несерьезно.

— Я говорю совершенно серьезно. Ты воспользуешься в'орннским звеном, а я — этим! — Она подняла лук над головой.

— Ты смеешься надо мной, рабыня! Я отказываюсь от этого фарса!

— Невозможно. Ты принял вызов перед всей хингаттой. — Джийан махнула рукой.

— Ноя...

— Она права, Курган, — сказал Аннон. — Ты принял вызов.

“Предатель!” — подумал Курган. Почему Аннон встал на сторону кундалианской рабыни? Неужели он испытывает какие-то чувства к низшему существу только потому, что она выкормила, вырастила его, заботилась о его нуждах? Ведь таково предназначение тускугггун. Да и кто слушает прислугу?! Возможно, Аннон сказал так просто из озорства, чтобы унизить его. В любом случае, понял Курган, от Аннона помощи ждать не приходится. Он обвел взглядом лица собравшихся. Было ясно, что ни одна из тускугггун, даже его мать, не станет протестовать. “Чего еще ожидать от женщин”, — мелькнула горькая мысль. Они не будут возражать Джийан напрямую, но у нее за спиной... ох какие они специалисты разбирать ее по косточкам!.. Потом ему пришла еще одна мысль: что, если они, как и он, боятся кундалианской колдуньи? Его охватил гнев. Бояться? Кундалианки? Позор! Он — старший сын Веннна Стогггула, прим-агента баскиров! Он примет вызов любого инопланетного колдовства и растопчет его в пыль! У него есть окумммон. Он связан с гэргонами!

— Это правда, я принял вызов, — сказал Курган, уставившись на Джийан. — Договорились.

— Договорились, договорились, — разом забормотали тускугггун и все их отпрыски. — Чем бы оно ни закончилось.

“Идиоты!” — подумал Курган, хватая стержни.

— На улице, — бросил он, надеясь, что это прозвучало как приказ.

— Где пожелаешь, — ответила Джийан. Она собиралась повесить на спину полный стрел колчан, когда Курган схватил ее за руку.

— Минутку.

Он вытащил из колчана стрелы и осмотрел их; будь его соперница в'орнном, это оскорбление породило бы десятилетия кровавой вражды. Да, конечно, она любовница регента и ей дарованы кое-какие права выше других кундалиан, но она — это она, несомненно, слишком отсталая, чтобы обладать в'орннским изысканным чувством чести и бесчестья. Разве животное заботится о том, где гадит? Конечно, нет. Да цивилизованный человек и не ожидает этого.

Архитектура города поражала воображение. Под безоблачным лазурным небом аккуратные ряды двухэтажных зданий из розово-голубого известняка выстроились вдоль мощеных улиц, расходящихся от центральной площади, подобно спицам колеса или солнечным лучам. В центре этого открытого пространства стоял дворец регента: бронзово-золотые шпили, покрытые красной эмалью минареты, резные колонны цвета корицы — сооружение, на вкус в'орннов, в общем, слишком уж изысканное и хрупкое. Широкий проспект, аккуратно разрезающий восьмиугольную площадь пополам, вел строго на юг к Гавани с многокилометровой Набережной, где река Чуун, огибающая город с запада, впадала в море Крови. В Гавани, районе, известном буйными нравами, можно было найти все, даже единственную на северном континенте колонию саракконов — дикого племени пиратов, обитающего на южном континенте Кундалы. В'орнны давным-давно сочли их незначительными, а их земли, лишенные природных ресурсов, — не стоящими оккупации. Кроме того, наличие зон радиации делало их непригодными даже для закаленнейших кхагггунов. В'орнны терпели присутствие саракконов, даже торговали с ними при случае, ибо гэргоны проявляли интерес к тканям их производства.

Сто один год назад, когда в'орнны появились на Кундале, Аксис Тэр не окружали стены, не было ни валов, ни башен, откуда часовые могли бы наблюдать за наступающим врагом. В зависимости от района города можно было видеть сэсаловый лес на востоке или Большое Фосфорное болото на западе, на севере — берущую начало в горах Дьенн Марр реку Чуун, а на юге — море Крови.

— Такой открытый! — содрогались в'орнны, заняв город. — Такой уязвимый для нападений! — Немыслимо жить в таком неукрепленном месте. И тысячи кундалиан трудились целый год, строя вокруг города в'орннскую стену. Стена была вырублена из массивных блоков такого же черного базальта, какие кундалиане использовали для постройки Набережной. В'орнны, помешанные на безопасности и надежности, загоняли рабочих до изнеможения. Сотни кундалиан погибли — недостойный и зловещий фундамент, — но с точки зрения в'орннов это было еще одно вполне приемлемое средство предупреждения возможного мятежа.

В'орннская стена была в основании толщиной добрых тринадцать метров, а у вершины суживалась метров до восьми. Она поднималась на двадцать метров над уровнем улицы, превращая город в тюрьму. При западных, северных и восточных воротах, были устроены пропускные пункты. Наблюдение за местными кундалианами осуществлялось через окуууты, подкожные импланты, вживленные в левую ладонь. Каждый окууут был настроен на индивидуальные биоритмы носителя, благодаря чему опознание происходило практически мгновенно.

Все обитатели хингатта лииина до мори высыпали во двор, выходящий на широкий проспект, который вел прямо ко дворцу регента в тысяче метров к северу. Курган и Джийан стояли друг против друга, остальные встали полукругом вокруг них. Почти сразу же, словно желая опередить соперника, Джийан отсчитала пятьдесят шагов. Наконечником одной из стрел она провела тонкую вертикальную линию на грубой коре сэсала.

— Вот. — Она повысила голос, чтобы все услышали. — Мишень.

Пока Курган прилаживал стержень к окумммону, Джийан заметила, что ее голос привлек внимание прохожих. К тому времени, как она вернулась и встала рядом с в'орнном, собралась порядочная толпа. А почему бы нет? Не каждый день кундалианка — и притом любовница регента! — бросает вызов в'орнну.

Джийан вытянула руку в направлении Кургана.

— Прошу.

С почти пренебрежительной усмешкой на лице Курган вытянул руку горизонтально. Разумеется, движение было небрежным; так он мог бы, например, указать дорогу заблудившемуся путнику. Казалось, он едва взглянул на дерево — и стержень вырвался из гнезда, вращаясь на лету. Через мгновение он вонзился прямо в центр линии, проведенной на коре.

— Идеально! — воскликнул он, и все присутствующие в'орнны разразились аплодисментами. Тогда юноша повернулся к Джийан и сказал с пародией на вежливость: — Теперь ты. Прошу!

Когда Джийан подняла лук, он добавил:

— Я с удовольствием прицелился бы за тебя.

— Не сомневаюсь, — ответила она под хор в'орннского смеха — грубого, хриплого, животного звука, раздражающего тонкий слух кундалиан. — Но я не собираюсь проигрывать.

Эта реплика вызвала тихое, мелодичное журчание от небольшого количества кундалиан в толпе. Джийан понадобилось мгновение, чтобы уголком глаза рассмотреть их. Она не обманывалась: одобрение не означало любви к ней, любовнице регента. Возможно, они презирали ее чуточку меньше, чем господ-в'орннов. А вполне возможно, они ненавидели ее даже больше, ибо, конечно, считали предательницей.

Это был ее народ, и однако, глядя на них, грязных и несчастных, она не чувствовала ничего... или почти ничего. Возможно, их приговор ей был справедлив, ибо истина заключалась в том, что она считала в'орннов своими... по крайней мере Элевсина и Аннона. Она не скучала по Каменному Рубежу, родной деревне, — хаотичному лабиринту немощеных улиц, постоянному напряжению из-за набегов в'орннов, ужасу перед их случайными и беспорядочными убийствами и избиениями невинных кундалиан.

Правду сказать, из-за Дара Джийан чувствовала себя чужой в монастыре Плывущей Белизны, где ее и Бартту учили на рамаханских жриц. Кундалианская жизнь начала разрушаться, а набеги кхагггунов довели запуганную округу до состояния практически полного бессилия. Здесь, в Аксис Тэре, по крайней мере был порядок и всеобъемлющее ощущение цели. Разумеется, это был в'орннский порядок и в'орннская цель. Но регент, Элевсин Ашера, отличался от большинства в'орннов. Он не считал кундалиан низшими существами, рабами, животными, не имеющими души (так смотрели на мир в'орнны, а не кундалиане, которые знали, что каждое животное обладает не только уникальной душой, но и уникальным опытом). Вот почему для него она была возлюбленной, а не просто собственностью, как полагали другие в'орнны. В полном уединении дворца он позволял ей поклоняться Миине, смешивать снадобья и припарки, чтобы лечить и укреплять его и Аннона, заниматься колдовством, к которому у нее был врожденный Дар. И самое главное, он не испытывал ее кундалианское сердце, а скорее старался понять его. У них были свои секреты, за которые, достигни хоть один враждебного или ревнивого слуха, Элевсина наверняка осудили бы даже гэргоны.

Вот почему он сосредоточился на За Хара-ате, великом эксперименте, не побоявшись враждебности Веннна Стогггула и множества других в'орннов из Великих и Малых каст ради строительства первого города, где в'орнны и кундалиане свободно торговали бы, обменивались информацией, учились бы друг у друга.

Джийан очнулась от задумчивости, осознав, что все взгляды сосредоточены на ней. И какая собралась толпа!.. Она вытащила из колчана стрелу, провела кончиками пальцев по гладкому длинному древку, положила на лук.

— Не знаю, чего ты суетишься, — сказал Курган. — Чтобы выиграть, тебе надо расколоть мой стержень. Твоя стрела не сможет повредить в'орннский сплав. Признай поражение.

Джийан снисходительно улыбнулась, прицелилась в дерево и до предела натянула тетиву. Толпа притихла. Затем подняла лук, пока стрела не оказалась нацелена вертикально вверх, и выстрелила.

— Ты рехнулась? — воскликнул Курган, когда стрела унеслась в небо. Он повернулся к ожидающей толпе. — Несчастная безумна, друзья мои. Вы видели своими глазами. Целиком и полностью безумна.

Стрела пролетела по дуге и устремилась вниз. Ей показалось странным, почти комическим дружное движение длинных безволосых черепов в'орннов, следящих за полетом. С тихим музыкальным звоном стрела вонзилась в землю у корней дерева.

— Ага! Ничего другого и не следовало ожидать от хилого кундалианского оружия! — воскликнул Курган, уже начавший победный марш к сэсалу.

— Не трогай стрелу, — раздался за спиной голос Джийан, но Курган, подбадриваемый толпой и своим триумфом, не обратил внимания. Дойдя до дерева, он схватил стрелу, чтобы вытащить ее из земли, и тут же выпустил, вскрикнув так, что зрители дружно ахнули.

— Ой-ой! Горячо! — Курган замахал покрасневшей рукой в воздухе. — Эта штука жжется!

Действительно, возле оперенного конца стрелы началось какое-то движение. Стрелу окружила дымка — такая появляется в знойные дни, когда воздух кажется плотным и покрывается жаркой рябью. Неужели оперение таяло? Нет, перья согнулись и на глазах завороженных зрителей превратились в лозу — темно-темно-зеленую, почти черную. Лоза быстро пустила побеги, которые буквально нащупали ствол сэсала и обвили его. На побегах появились зазубренные листья странной формы, каких никто — ни кундалиане, ни в'орнны — до сей поры не видел. В два счета побеги добрались до царапины, которую Джийан сделала на коре. Словно обладая собственным разумом, они оплели в'орннский стержень. На счет “три” стержень исчез из виду.

— Что это? — Курган упер руки в боки. — Что тут происходит?

Джийан, сияя легкой улыбкой, потянула за темно-зеленую плеть. Лоза обернулась вокруг тонкого запястья... рассыпалась в серебристую пыль и исчезла — так же быстро, как появилась. Ошеломленная толпа придвинулась, бормотание перешло в недоверчивый ропот. Металлического стержня не было.

Джийан выдернула стрелу из земли и хотела убрать в колчан, но Курган выхватил у нее деревянный стержень. Он потрепал оперение, провел пальцами по древку, по металлическому наконечнику... присмотрелся внимательнее... да, именно такой формы были листья лозы.

— Это что, колдовство? — пробормотал он.

— Да, колдовство. — Джийан завладела стрелой. — Кундалианское колдовство. — Пронзительный взгляд синих глаз был устремлен на Кургана. — Темное колдовство... Могущественное колдовство. Состязание закончено. Я победила.

— Победила? Победила? — взвыл Курган. — Как ты могла победить? Мой стержень вонзился в дерево, в самую середину. А твоя стрела даже не...

— Моя стрела вот. — Джийан подняла ее над головой, чтобы все видели. — А где твой стержень, Курган?

— Ты знаешь, где мой стержень! — Взбешенный Курган подскочил к дереву. — Если тебе нужны доказательства, я покажу! Вот где мой стержень... — Он умолк и растерянно провел руками по коре. — Где он? Где след?!

— Какой след? — спросила Джийан с вкрадчивой улыбкой, ибо на дереве не осталось никаких следов. Если не считать вертикальной черты, которую Джийан провела на коре, дерево было точно таким, как до состязания.

3

Чудеса, тайны и ложь

— Входите, Морка, — воскликнул Элевсин Ашера. — Сегодня нам есть что праздновать.

— Регент? — произнес Киннний Морка — высокий, массивный в'орнн с глубоким шрамом на левой стороне сияющего черепа. Четыре золотых солнца на пурпурной кремниево-полимерной форме выдавали в нем командующего хааар-кэутов — кхагггунов, отобранных Элевсином, обученных самим Моркой и подчиненных лично регенту.

Дела на сегодня были закончены, и двое в'орннов оказались одни в Большом Зале Приемов во дворце регента. В'орннам это асимметричное пространство (по форме — грубый овал) казалось тревожащим. Этажом выше по периметру зала шла галерея с гипсовым потолком, поддерживаемым алебастровыми колоннами. Центр зала, однако, был открыт всем стихиям. Сейчас вечерние огни освещали три отполированных деревянных столба, установленных в форме равностороннего треугольника со стороной три метра.

Элевсин расхаживал по этому треугольнику под взглядом безмолвного командира хааар-кэутов. Регент часто так делал, тщетно пытаясь понять замысел строителей. Какой смысл они вкладывали в эту фигуру: религиозный, духовный, утилитарный? Даже рамаханы, которых он расспрашивал, даже те, кого допрашивал Киннний Морка в подземельях дворца, не могли ничего объяснить. Насколько стары эти столбы? Могут ли они быть старше дворца?

— Строй-генерал, есть какие-нибудь соображения, для чего кундалиане использовали эти столбы?

Киннний Морка пожал плечами.

— Подозреваю, что они были частью какого-то оружия.

— Слова истинного кхагггуна. — Элевсин поджал губы. — Если так, то почему же его не использовали против нас? — Он покачал головой. — Нет, гэргоны уверены, что столбы не имеют никакого отношения к оружию. Что же это тогда? Украшение? Часть храма Миины? Мы провели на Кундале сто один год и по-прежнему не знаем. — Он склонил голову набок. — Вам это не кажется странным?

— Честно говоря, регент, я думаю о кундалианах, только когда убиваю их.

Элевсин кивнул, словно и не ожидал другого ответа.

— Однако это очень важно. Строй-генерал помолчал.

— Что важно, регент?

— Не имеет значения, сколько нам уже известно, — всегда есть что-то неизвестное. — Элевсин быстро вышел из треугольника, жестом пригласив Морку следовать за собой. Они прошли через открытые двери в личную приемную регента.

Элевсин не мог больше удерживаться от удовлетворенной улыбки.

— Да вот, например, сегодня. Я только что получил сообщение из За Хара-ата. Они подписали последний контракт!

— Контракты, — усмехнулся Морка. — Вам следовало бы позволить мне взять крыло кхагггунов и разобраться с коррушскими племенами так же, как мы разобрались с местными кундалианами. — Коррушем аборигены называли Великую Северную равнину к северо-востоку от Аксис Тэра. К северу от нее находился Большой Разлом в горах Дьенн Марр, а к востоку начиналась огромная пустыня Большой Воорг.

— И нести дополнительные издержки по размещению там постоянной своры кхагггунов для страховки от вандализма и шальных нападений? — Регент покачал головой. — В моем способе вести с ними дела гораздо больше смысла, строй-генерал. Теперь они присоединятся к нашим рабочим бригадам. В За Хара-ате добрая воля — самое главное.

— Простите мою тупость, регент, но что до доброй воли кхагггунам?

Элевсин добродушно рассмеялся и хлопнул строй-генерала по широкой спине.

— Представьте себе. В'орнн и кундалианин работают бок о бок, чтобы построить город, который наверняка станет величайшим торговым центром на планете. С прим-агентом Стогггулом и его реакционной кликой покончено. — Он ухмылялся во весь рот. — Похоже, разрешение кундалианским торговым домам пышно расцвести в одном саду с в'орннскими консорциумами принесет немалую прибыль.

Элевсин, высокий и стройный, как молочай, наполнил два шанаитовых бокала, произведенных в лииина до мори, и сунул один строй-генералу.

— Присоединяйтесь ко мне, Киннний! Почему вы так мрачны?

— Я не... простите, что говорю это, регент. Но я не привык слышать, как меня называют просто по имени. У в'орннов так не принято.

— Да. Это кундалианский обычай, Киннний, и притом превосходный. Он направлен на пробуждение чувства доверия.

— Кхагггуну доверие дается нелегко, регент.

— Перемены никогда не бывают легкими.

Двое мужчин стояли в центре восьмиугольной комнаты, приемной перед Большим Залом Приемов во дворце регента, который кундалиане когда-то называли Средним дворцом. На беломраморном полу в строгом математическом порядке были разложены коврики в'орннской работы с геометрическим узором. Для освещения служили не традиционные кундалианские светильники, а атомные лампы в форме глаза, изготовленные на в'орннских электростанциях, построенных несколько десятилетий назад. Темно-синий сводчатый потолок украшали золотые звезды и хвостатые кометы. В зените были вырезаны пять лун Кундалы, каждая с лицом прекрасной женщины — все аспекты богини Миины. По три беломраморных пилястра, испещренных прожилками стекловидного обсидиана, вырастали из каждой стены, подобно виноградным лозам в саду, их верхушки были вырезаны в форме стилизованных листьев папоротника. Тройные сводчатые окна в свое время создали проблему. Командующий предлагал замазать их известкой из соображений безопасности, но Элевсин придумал более изящное решение. Он приказал завесить окна гобеленами, вытканными ремесленниками-тускугггунами, успокоив таким образом Киннния Морку и доставив удовольствие себе. Среди хааар-кэутов ходили разговоры, будто время от времени можно увидеть, как регент отодвигает гобелены и выглядывает в окна. Постоянно судачили, за чем он наблюдает...

На выполненных в разных творческих манерах гобеленах разворачивалась бесконечная сага о скитаниях в'орннов. В'орнны были кочевым народом, их родной мир давно превратился в непригодный для жилья почерневший шар — с тех самых пор, как двойная звезда, их солнце, дарившее свет и тепло, превратилась в новую. Веками они скитались среди звезд, чтобы завоевать, пожить, сколько потребуется гэргонам для таинственных исследований чужой планеты, на которую они попали, а потом уйти, чтобы никогда не вернуться. Ибо в'орннам не было пути назад: они всегда стремились вперед, в неизведанное пространство. Когда какая-нибудь группа находила мир, богатый природными ресурсами, вроде Кундалы, от главной флотилии, плывущей по ионным течениям глубокого космоса, отделялись представители ведущих консорциумов баскиров, чтобы застолбить участки и извлечь прибыль из дорогостоящего космического путешествия.

И таково было искусство мастериц, что гобелены поражали не только техникой исполнения. Казалось, вместе с драгоценными нитями в картины вплетена вся страсть, тоска и тайна, присущие в'орннской культуре. Богато украшенную, в причудливых завитушках деревянную мебель кундалиан сменила практичная в'орннская мебель из легкого, но прочного металлического сплава. Как заметил Киннний Морка, впервые увидев местные кушетки и кресла, они выглядели хлипкими и несуразно большими. Но ведь Киннний Морка, как и большинство в'орннов, не находил ничего эстетически приятного в инопланетной архитектуре. Даже здесь, в главном дворце города, ни одна из комнат не удовлетворяла представлениям в'орннов о размере. А сколько места растрачивалось здесь зря! Украшенные колоннадами террасы, широкие агатовые лестницы, филигранные карнизы, цоколи и фризы, богато украшенные статуи и странная резьба, пышные сады, лабиринты коридоров... и повсюду святилища и символы проклятой Богини — Миины.

Толстые деревянные двери в личные покои регента были слегка приоткрыты. Странно. Киннний Морка бросил сдержанный взгляд на область дворца, которую даже он, командующий хааар-кэутов, никогда не видел. Некоторые привилегии были навеки недоступны членам Малых каст.

Элевсин подошел и притворил двери. Одежда регента была официальной бело-золотой расцветки: низкие сапоги, обтягивающие брюки, сетчатая блуза под обшитой шнуром короткой курткой с высоким воротником и обрезанными, чтобы не загораживать окумммон, рукавами. Он посмотрел на бокал Киннния Морки.

— Вы даже не прикоснулись к своему бокалу. Надо это исправить. — Он высоко поднял свой бокал. — За За Хара-ат! Мой замечательный эксперимент!

— За наших врагов! — произнес Киннний Морка традиционный тост кхагггунов, положив свободную руку на рукоять ударного меча, висевшего в титановом зажиме у него на левом бедре. Хотя кхагггуны использовали множество весьма сложных орудий нападения, когда доходило до рукопашной, ударный меч с двойным клинком оставался любимым оружием настоящего воина. — Да овладеет их домами разрушение! — Он залпом осушил бокал, и широкое лицо цвета свернувшихся сливок сморщилось. — А! Кундалианский мутный раккис! Никакого в'орннского огнесортного нумааадиса для регента!

Элевсин рассмеялся.

— Боюсь, вы слишком хорошо меня знаете.

— Ах, регент, это просто невозможно. Что знает кхагггун о разуме члена Великой касты?

Элевсин кивнул и снова наполнил бокалы.

— Допускаю, что нас разделяет культурная пропасть, однако же я ценю вашу острую проницательность.

Киннний Морка вежливо поклонился.

— Регент щедр на похвалы.

Регент, внимательно глядя на него, подал ему бокал.

— Вы хорошо служили мне, Киннний. Я знаю, что вы сами испытываете смешанные чувства к За Хара-атскому эксперименту.

— Я — кхагггун, регент. И презираю низшие формы жизни.

— И все-таки выполняете мои приказы быть справедливым к кундалианам, свести набеги кхагггунов к минимуму и полностью запретить выезды на охоту, когда кундалиан убивают просто для забавы.

— Моя жизнь — служба регенту.

Регент молча увлек Киннния Морку в дальний конец приемной, к кундалианскому святилищу богини Миины: богато украшенный цоколь, высеченный из сердоликовой глыбы с прожилками золотой руды, и на стене горельеф с изображением Пяти Священных Драконов Миины. Теперь на цоколе были разложены любимые вещицы Элевсина: экземпляр “Книги Мнемоники” в переплете из украшенных гравировкой медных пластин; шип-камень — сувенир из опасных преисподних Корпиона-2; оболочка плода, иначе говоря, “сорочка”, сохраненная после рождения сына; каркас своего первого окумммона, позже замененного положенным регенту пурпурным окумммоном; белая роза, которую загадочная наука гэргонов сохранила в миг пышного цветения. Эту последнюю техномаги подарили ему в день Восшествия.

Киннний Морка знал, что в этом месте регент проводит самые приватные беседы.

Элевсин откашлялся.

— Киннний, позвольте мне быть откровенным. Я знаю, какое трудное задание дал вам. С прим-агентом Стогггулом очень нелегко иметь дело даже в самых благоприятных обстоятельствах. Присматривать за ним, вероятно, было не слишком приятно.

— Отвечу регенту откровенностью на откровенность, — сказал Киннний Морка. — Шпионаж дается мне легко. Боевой шлем и маска шпиона — для меня они взаимозаменяемы. Хорошо, что вы велели мне присматривать за Бенином Стогггулом. Он по-прежнему недоволен вашей добротой к покоренным.

— Но вас это не раздражает.

— Как я уже сказал, регент сделал разумный выбор.

— Приятно слышать. — Элевсин вздохнул. — Надо признаться, Веннн Стогггул тревожит меня.

Киннний Морка подался вперед:

— Чем именно, регент?

— Ах, вечный верный пес! — Элевсин рассмеялся, увидев мрачное лицо строй-генерала, и пожал плечами. — Ну, кое-кто кое-что слышал. Кое-кто нанимает людей, которые смотрят, слушают и докладывают. — Регент помолчал, глядя в темноту почерневшего от огня камина. — Вот так до меня дошел слух, будто Стогггул ищет сторонников, чтобы просить гэргонов о моем смещении.

Киннний Морка нахмурился.

— Я ничего не знаю об этом, регент, а по-моему, должен был бы. Вы уверены?

— Мой источник уверен. Строй-генерал покачал головой.

— Чудовищно! Беспрецедентно! Его надо остановить, пока...

— Потому я и пригласил вас.

— Нельзя забывать, что именно Веннн Стогггул был вашим соперником за мантию регента. Судя по всему, что он говорит и делает, он никогда не забудет и не простит боль поражения. Его враждебность...

— Имеет более личную природу.

— Ну да, конечно, регент. Кто ж не знает о напряженном соперничестве между вашими Консорциумами? На Нье-обе-3, планете, которую мы покорили перед этой, ваши отцы всегда набрасывались друг на друга, всегда искали способ перехватить друг у друга бизнес. Отец прим-агента в конце концов одержал победу, поставив вашего отца на грань банкротства. Но тут вмешались вы, регент, и заключили сделку о единоличном праве на разработку и экспорт саламуууна, так называемого растения могил.

— Скажите, Киннний, вы когда-нибудь пробовали саламууун?

— Один раз. — Строй-генерал невольно содрогнулся. — Мне тогда показалось, что жизнь, которой я живу, всего лишь иллюзия, а Истина...

— Что же, друг мой? — Во взгляде Элевсина сквозило странное напряжение, которого строй-генерал не уловил.

— Не знаю. — Киннний Морка на миг отвел взгляд, борясь с беспокойными мыслями. — Мне тогда подумалось, что Истина — это что-то, чего я не могу постичь.

— Или не хотите видеть? Киннний Морка кивнул:

— Возможно.

— Значит, что-то ужасное. Строй-генерал покачал головой.

— Что-то другое... В любом случае этот опыт я не хочу повторить.

— Моему Консорциуму повезло, что вы в меньшинстве, Киннний.

Киннний Морка поднял голову.

— Ах да. Состояние Ашеров заключается в саламуууне.

— И в конечном счете — их власть. — Регент обвел взглядом комнату. — Вот что на самом деле нужно Бенину Стогггулу: секрет саламуууна. Где он добывается, с кем я заключил сделку, как вырвать его у моего Консорциума. — Он помолчал. — Но дело не только в этом.

Киннний Морка выпрямился. В холодном, безжалостном свете атомных ламп шрамы на его черепе казались глубже, страшнее. Он весь обратился в слух, однако ему хватило здравого смысла не подталкивать регента. Терпение строй-генерала родилось и воспиталось в бурлящем котле межпланетных войн. Этот в'орнн был из тех, кто способен почувствовать победу, когда все вокруг спотыкаются в темноте.

— Когда-то мы были друзьями, прим-агент Стогггул и я. Вы знали об этом?

— Нет, регент.

Регент взял “Книгу Мнемоники”, повертел в руках.

— Это он подарил мне книгу — давным-давно, на Краэлии, когда мы еще были подростками. Ее сделали специально для меня. Ко дню Каналообразования. — Он говорил об обряде, знаменующем для юноши-в'орнна переход во взрослую жизнь. — Да, мы были добрыми друзьями — пока не столкнулись лбами над саламуууном. — Регент поставил книгу на место. — Потом жесткое соперничество, всегда незримо существовавшее между нами, вспыхнуло и вырвалось из-под контроля. Его отец погиб, пытаясь найти источник саламуууна.

— Говорят, будто авария его космического корабля была подстроена.

— Во всяком случае, такова версия прим-агента. — Регент посмотрел прямо в глаза строй-генералу. — По другой версии жадность сделала старшего Стогггула неосторожным. Его корабль попал в гравитационный колодец и взорвался.

— Вы знаете правду, регент?

— Мой опыт гласит, что у каждого своя собственная правда. Однако вот что я скажу вам: устраивать аварию на корабле было незачем, потому что старик так и так занимался бесполезным делом.

Кинннию Морке очень хотелось спросить, что регент имеет в виду, но он придержал язык, зная, что Элевсин все равно не ответит на вопрос.

— Я не просто так рассказал вам эту историю. Я хочу, чтобы вы поняли: пока Венн Стогггул и я — конкуренты в бизнесе, его жесткое и неослабевающее противодействие моей политике — личное по природе.

— Вполне понимаю, регент.

— Вряд ли. — Чуть улыбнувшись, Элевсин поднял руку и коснулся одного из Пяти Драконов на стене. — Видите нишу в пасти дракона? Когда Аннон был маленьким, я нашел его здесь: он качался на верхней ступеньке приставной лестницы, засунув руку в пасть дракона. Что так очаровало его, спросил я себя, что он ожидал найти? — Регент долго смотрел на Киннния Морку, потом отвел взгляд. — Я приказал Джийан сегодня вечером привести моего сына сюда.

— Вы боитесь за него?

Регент посмотрел кхагггуну в глаза.

— Я ничего не боюсь, Киннний. Что будет, то будет; наша судьба предрешена. Если бы вы еще раз попробовали саламууун, вы бы знали это. Нет, я просто предусмотрителен. На данное время по крайней мере я хочу, чтобы вся моя семья была под защитой хааар-кэутов.

— Безусловно, регент.

— Вы встретите мою семью лично. Хотя моя опозоренная жена и умерла, я по-прежнему забочусь о детях.

— Будет сделано. Элевсин кивнул.

— Знаю. — Он залпом допил бокал и провел командующего через узкую сводчатую дверь. Они оказались на отделанной золотистым мрамором широкой веранде, выходящей на розовый сад регента. Лазурное небо на горизонте приобрело золотистый оттенок, и над головой появилось облако, предвещающее хорошую погоду. Некоторое время Элевсин стоял возле ажурной балюстрады, глядя вниз и глубоко дыша. Он сложил руки за спиной, но стоял совершенно прямо, словно кхагггун, а не баскир. Неспешным оценивающим взглядом окинул все уголки сада: разнообразные ползучие звездчатые розы с ароматными цветами, глянцевые листья и древесные стебли без шипов.

— Как здесь покойно, Киннний. И как глубоко радует этот покой.

Киннний Морка не смог найти подходящих слов — и потому промолчал. Регент продолжил:

— Мы привыкли, что единственная опасность исходит от других рас, от неожиданных встреч. Теперь я вижу, что, если мы не будем очень осторожны, наша собственная история вполне может отхватить кусок наших интимных мест. Времена меняются. Дурные знамения...

— Знамения! — Киннний Морка откровенно сплюнул. — Это все кундалианская болтовня. Я не верю в знамения. Я верю в войну, в статистику. С тех пор, как вы наследовали своему отцу, активность Сопротивления в Аксис Тэре упала на восемьдесят процентов.

Элевсин Ашера улыбнулся.

— Подобно вашей угрозе применить силу, Киннний, знамения существуют. Джийан показывала мне. И эти знамения говорят о великих переменах.

Киннний Морка хмыкнул. Спокойствие регента казалось строй-генералу почти зловещим. Неожиданно он ощутил, как его переполняют чувства.

— Простите ворчание старого кхагггуна, регент. Я не хотел обидеть...

— Я не обижаюсь, друг мой. Но боюсь, что если мы не будем крайне бдительны, то обречены на повторение самых тяжких ошибок.

Снова неуютное молчание.

— Я упомянул о знамениях, ибо хочу, чтобы вы были настороже...

Внезапно Элевсин умолк, напрягшись всем телом. Окумммон зажужжал каким-то неописуемым звуком: песня/не-песня, которая плескалась на самой грани слышимости, вроде океана у основания дамбы. Стало неестественно тихо и неестественно жарко. Капля пота расцвела, как ночной цветок, на черепе Киннния Морки, стекла по глубокой складке.

Элевсин резко повернулся.

— Киннний, вам придется простить меня.

— Н'Лууура, это же Призывание! — Киннний Морка плеснул в себя остатки мутного раккиса и поставил бокал на балюстраду. По саду разнесся звон. — Я сам провожу вас в Храм Мнемоники, регент.

Элевсин отрывисто, почти рассеянно кивнул.

Двое мужчин молча вернулись в приемную, прошли мимо стоящих на часах хааар-кэутов, мимо служанок и слуг, мимо служащих аппарата регента. В знак уважения все наклоняли головы налево. Тени бежали по коридорам, по большим и маленьким комнатам, по островкам солнечного света, по клочкам побледневших теней на белом мраморе и наконец через высокие великолепные ворота из зеленого, как море, шанаита и золотистого жадеита.

Киннний Морка с облегчением покинул построенный инопланетянами дворец, где ему всегда бывало не по себе. Он ни за что не признался бы в этом, но тишина, которую регент называл покоем, давила ему на плечи. Словно чьи-то глаза оценивали его движения, решали его судьбу на каком-то невидимом суде по какому-то непостижимому для него закону.

Они сели в одноместные катера на воздушной подушке и понеслись по городу на высоте двадцати трех метров.

Когда в'орнны захватили Аксис Тэр, гэргоны расположились в комплексе зданий, где прежде находился монастырь Слушающей Кости, главное религиозное святилище рамахан. Это стало страшным и жестоким потрясением для кундалиан — потрясением, которое, по мнению Элевсина, было рассчитано по крайней мере до последней десятичной дроби. Гэргоны были мастерами по унижению и причинению боли — и физической, и психологической.

— Не знаю, как вам удается... — произнес Киннний Морка, когда они приземлились перед Храмом. — Если бы меня Призвали к гэргонам, мои интимные места тряслись бы, как у старого в'орнна.

Регент улыбнулся:

— И это говорит доблестный кхагггун, сражавшийся в Первой Волне на Аргггеде-3, убивший девятнадцать краэлов в битве на Йесссии, двадцать четыре звездных цикла защищавший анклав гэргонов на Фаресее Главном и, по слухам, встречавшийся лицом к лицу с центофеннни?

— Это инстинкт, регент. Каждый раз, когда я слышу гэргонов, у меня кровь стынет в жилах.

— Я всегда говорил, что у вас превосходные инстинкты, Киннний.

С этими словами регент Элевсин гордо вошел в сводчатый портал бывшего монастыря Слушающей Кости.

В'орннский Храм Мнемоники стоял в Западном квартале на вершине единственного в городе холма. До появления в'орннов в этом районе жили влиятельные кундалианские семьи. К своему удивлению, в'орнны обнаружили, что дома здесь не больше домов в других частях города. Эта совершенная симметрия противоречила в'орннским представлениям об иерархии и общественном положении. После того как кундалиан перебили или выселили, туда въехали самые богатые баскиры, перестроив и отремонтировав дома в соответствии со своим положением в в'орннском обществе.

Серьезные изменения в восхитительной инопланетной планировке города не нравились Элевсину, ибо он видел кундалиан в совершенно ином свете, чем прочие в'орнны. Но в конце концов, он, кажется, в слишком уж многих отношениях не подходит к довольно жесткому в'орннскому стандарту. Удивительно, что гэргоны выбрали регентом именно его. Стогггул был бы очевидным, предсказуемым выбором. С другой стороны, напомнил себе Элевсин, гэргоны редко поступают предсказуемо. Не то чтобы он, Элевсин Ашера, не годился в регенты. В сущности, как раз наоборот. Но то, что гэргоны терпели — иногда даже поощряли — его идущие вразрез с традициями идеи, было загадкой, разрешить которую он даже не надеялся.

Элевсин прошел в ворота и сразу оказался внутри Портала, погрузившись в туманный сумрак, светящийся, как морская раковина. Он бывал здесь достаточно часто и знал, что делать. Впрочем, в глубине души что-то по-прежнему дрожало, хотелось с пронзительным криком бежать назад, к вечернему солнцу, где терпеливо ждал Киннний Морка.

Элевсин заставил себя идти, не глядя по сторонам. Послышался громкий стон — так стонет ветер, когда буря усиливается. Элевсин шел вперед — не только потому, что того требовал долг регента, но и потому, что знал: это часть испытания. Каждый раз портал выглядел и ощущался по-новому. Каждый раз во время Призывания его поджидали новые ужасы. “Гэргонам нравится наблюдать за тобой, — сказал он себе. — Гэргоны перегоняют твой страх, заваривают его, как вино нумааадис. Возможно, это какая-то извращенная игра, возможно, они хотят лишний раз показать мне свое превосходство, чтобы я никогда не забывал свое место, никогда не переступал установленных ими границ”.

Темно. Сильно кружится голова. Элевсин смертельно боялся высоты. В четыре года он упал с подоконника, пока мать занималась рисованием. Отец разъярился тогда настолько, что выгнал ее из всех хингатт на планете. Элевсин больше никогда ее не видел; ребенка воспитала любовница отца, тускуптун, которая держала его в строгости и никогда не позволяла забираться на подоконник.

Взвыл ветер, и регент сделал ошибку: посмотрел под ноги. Пол был далеко внизу. Элевсина пробил холодный пот. “Это только сон, только видение из твоего собственного кошмара”. Сердце колотилось в груди, хотелось сплюнуть, пульс бился неровно. Он замер, три раза глубоко вздохнул. Желание повернуться и бежать давило буквально физически. “Я — это я. Я на Кундале, в Западном районе Аксис Тэра, в Портале Храма Мнемоники. Пусть гэргоны управляют моими чувствами, но они не управляют разумом”.

Элевсин вытер влажные ладони о брюки и пошел дальше. Разум громко протестовал, уверенный, что падение неминуемо. Регент шел напряженно, осторожно, не отклоняясь ни влево, ни вправо. И с каждым шагом страх уменьшался. Он не упал. Благодарение Энлилю, он не упал!

Высоко в небе появились звезды и холодная голубая луна размером с пятнистое солнце Кундалы. Элевсин, бредущий по дюнам кварцевого песка, узнал эту луну. Это была луна ночного неба Корпиона-2. Впереди виднелись огромные покосившиеся врата подземного мира.

“Войди, — прозвучал приказ. Голос, казалось, раздайся прямо в голове, хотя Элевсин знал, что на самом деле голос исходит из окумммона. — Время Призывания близко”.

Если это действительно Корпион-2, Элевсин знал, что его ждет. На левом плече у него багровел глубокий шрам. В подземном мире обитало тринадцать видов хищников — по крайней мере столько в'орнны занесли в каталог, — и каждый из этих видов был смертоноснее предыдущего. Добыть шип-камень было настоящим подвигом, и он заплатил за это. Восьминогий ящер-бритвозуб отхватил фунт плоти, несмотря на боевые доспехи.

Покосившийся Портал закрыл звезды, потом луну. Памятная вонь атаковала ноздри, желудки сжались в тяжелые комки. Дурное это место — подземный мир.

— Почему в'орнны пришли сюда, регент?

Элевсин остановился, вгляделся. Тусклый свет был красноватым из-за мелкой, удушающей пыли пещер.

— К чему вы стремились?

Перед ним неясно вырисовывалась какая-то фигура.

— Вы не смогли победить обитателей подземного мира, а шип-камень для вас бесполезен.

Дурно пахнущий бритвозуб стоял, прислонившись к скале, и посматривал на регента, скаля треугольные зубы, специально предназначенные, чтобы отрывать плоть от костей.

— И однако вы пришли. Почему, Ашера Элевсин? Элевсин понял, что перед ним не бритвозуб с Корпиона-2. И вообще не хищник. Только гэргоны использовали древнюю форму обращения, ставя фамилию перед именем.

— Потому что должны, — ответил он.

Ящер повторил этот ответ, растягивая каждое слово, словно смакуя.

— Да. Очень хорошо. Думаю, ты прав. — И через мгновение бритвозуб растаял, как дым. Перед Элевсином стоял гэргон.

— Призванный, я пришел к вам, дабы слышать и служить, — произнес Элевсин ритуальное приветствие.

Вместо того чтобы завершить ритуал, гэргон шагнул к нему.

— Ты знаешь меня, регент?

Элевсин всмотрелся сквозь искусственно созданную дымку.

— По-моему, вы — Нит Сахор. Я представал перед вами на прошлом Призывании.

— Верно.

— Еще ни разу один и тот же гэргон не Призывал меня дважды.

— Ты уверен, регент? Ты же знаешь, мы способны изменять облик.

Элевсин облизнул губы.

— Я что-то слышал об этом.

Неподвижность Нита Сахора пугала. Он был, пожалуй, на добрый метр выше Элевсина и закутан в какое-то черное пальто с кисточками. Сапфировые зрачки сверкали, как звезды; гэргон не поворачивал головы, но при этом, казалось, не отрывал глаз от собеседника. А его голова! От затылка до основания массивной шеи в кожу была вживлена видимая сетка терциевых и германиевых цепей. Никто не знал, рождались ли гэргоны такими, или же это результат какой-то жуткой операции.

— Скажи-ка, регент, ты служишь гэргонам?

— Да, Нит Сахор. Я во всем служу их желаниям и нуждам.

— Да уж.

— Вы мне не верите?

— Не верю, регент. Ты уложил в свою постель кундалианку. Ты позволяешь ей поклоняться их Богине, делать какие-то зелья и припарки, шептаться с тобой, когда спускается тьма и официальные государственные дела заканчиваются. — Лицо Нита Сахора было непроницаемо. — Вдобавок ты тайно сговариваешься со свор-командиром Реккком Хачиларом предупреждать кундалианское Сопротивление о наших охотничьих вылазках. — Он скрестил массивные руки на равно массивной груди. — Ты отрицаешь все это, регент?

— Кто обвиняет меня? Прим-агент Стогггул?

— Отвечай на вопрос, регент!

Нит Сахор не повысил голос, не шевельнул ни единым мускулом. Однако Элевсин подскочил, получив укус перевозбужденных электронов, поступивший через окумммон на нервы руки.

— Я ничего не отрицаю, — сказал он спокойно. Еще одно испытание... наверное. — Все это правда.

— И в этих вопросах ты видишь волю гэргонов?

— Вы никогда не запрещали мне связь с Джийан. Или дружбу с Реккком Хачиларом и Хадиннном СаТррэном.

— И снова предлагаю тебе ответить на мой вопрос. Элевсин напомнил себе не смотреть на окумммон. Он чувствовал, как напряглись мускулы, и ему хотелось расслабиться.

— Мне приятно быть с ней. Ей тоже приятно, и, таким образом, мне приятно вдвойне.

— А свор-командир?

— Все Товарищество знает?

— Тебя бы здесь не было; ты не был бы регентом, если бы это было так.

Элевсин перевел дыхание.

— Реккк Хачилар, Хадиннн СаТррэн и я — единомышленники в том, что касается кундалиан.

— Значит, утверждая, что во всем служишь нашим желаниям и нуждам, ты лжешь.

— Только если вы так считаете, Нит Сахор.

Наступило молчание. Искусственный ветер завывал в пещерах, искусственные движения искусственных хищников эхом отдавались от искусственных каменных стен. Нит Сахор поднял руки, и подземный мир Корпиона-2 исчез.

— Не считаю, регент. Вот почему ты Призван ко мне. Они были в Храме Мнемоники. За изящным тройным сводчатым окном сгущались сумерки, доносились знакомые запахи Кундалы. Судя по всему, раньше здесь было святилище, ибо на каждой секции стены красовалось изображение одного из Пяти Священных Драконов кундалианской культуры. Знаменательно, что Нит Сахор не закрыл их в'орннскими скульптурами. Также знаменательно, что гэргоны сохранили всю старую кундалианскую мебель. О в'орннах напоминала лишь белая овальная клетка, в которой сидел прекрасный многоцветный тэй. Когда регент пошевелился, птица перестала чистить клювом перья и уставилась на него золотым глазом.

— Хорошо вернуться на Кундалу, — сказал Элевсин.

— Любопытно, — сказал Нит Сахор. — Я думал о том же. — Гэргон поднял руку, окутанную странной металлической сеткой, о которой ходило много страшных слухов. Элевсин старался не смотреть на него. — Вольно, регент. Ты мой гость.

Элевсин не знал, чему удивляться больше: наличию кундалианской мебели или словам Нита Сахора.

— Простите мою растерянность. Я еще никогда не бывал гостем гэргонов.

— Возможно, просто потому, что мы никогда прежде не говорили с тобой.

Элевсин поднял голову.

— Это шутка?

— Разве гэргоны шутят?

— Понятия не имею, — признался Элевсин. Элевсин смотрел на гэргона, и у него сложилось четкое ощущение, что это Призывание будет необычным. Прежде он просто докладывал о текущих делах, его засыпали резкими, трудными вопросами, отдавали приказы, подлежащие выполнению, и быстро отпускали. Шутить с гэргоном было для него определенно ново.

Словно для закрепления этого хода мыслей Нит Сахор произнес:

— Регент, я хочу, чтобы ты сказал мне о желании.

— Желании?

— Именно.

Элевсин изо всех сил старался уследить за странными поворотами этого Призывания.

— Едва ли я подхожу, чтобы говорить гэргону...

— О, вполне подходишь, регент. В высшей степени подходишь. — Нит Сахор дотронулся пальцем до широкого металлического браслета на правом запястье. — Но, возможно, ты подозреваешь меня в неискренности. — Он поднял окутанную кольчугой руку, предвосхищая ответ Элевсина. — Ты знал, регент, что гэргоны — ни мужчины, ни женщины?

— Ни... — Элевсину показалось, что его рот набит кремнием.

— Мы — и то, и другое.

— Я... я не знал, Нит Сахор.

— Разумеется, не знал. Эту тайну мы храним. По существу, желание... чуждо нам всем... по крайней мере почти всем. Иногда — очень редко — случаются неожиданные и необъяснимые генетические мутации. — Нит Сахор явно ожидал откровенности за откровенность. Он задумал простой обмен — любой баскир должен был клюнуть на это.

Элевсин отчаянно пытался понять, говорит ли гэргон правду, или просто хитрит, чтобы заставить регента потерять бдительность. У Нита Сахора много возможностей получить нужную информацию. И выбрал он, несомненно, самую поразительную. Зачем бы гэргону признаваться в столь интимных вещах? Почему гэргон с такой готовностью выдает секрет? Именно секреты создавали вокруг гэргонов ореол таинственности, давали власть над другими кастами — Великими и Малыми одинаково. Неужели Нит Сахор настолько доверяет ему? Как узнать?

— Видимо, под желанием вы имели в виду мое отношение к Джийан.

— В известном смысле. Я имел в виду — к кундалианам. Острый разум Элевсина отметил, что гэргон не произнес слова “женщина”. Наконец-то зацепка. Он выбрал прекрасное кундалианское кресло из аммонового дерева и сел.

— Тебе удобно? — Нит Сахор сел в такое же кресло.

— Вполне.

— Мне тоже.

Ну вот, наконец, понял Элевсин. Причина этого Призывания. Почему-то гэргону нужен откровенный разговор о кундалианах.

— Иногда, — сказал он, — мне хочется вырваться из Аксис Тэра.

— Почему?

Элевсин пристально глянул во внушающее ужас загадочное лицо и сказал себе: “В Н'Луууру все это”.

— Слишком много в'орннов. Честно признаться, меня тянет в Дьенн Марр, хочется походить среди кундалиан, узнать их жизнь.

— Их тайны, — сказал Нит Сахор. — Мы, гэргоны, торгуем секретами.

— Разве не потому мы скитаемся по межзвездному пространству вместо того, чтобы найти новый дом, не потому преследуем другие расы — чтобы вы могли впитать их тайны в надежде, что в один прекрасный день вам откроется секрет жизни?

— Твоя горечь похожа на сетчатую рубашку на лооорм, регент. — Нит Сахор подался вперед, упер локти на коленях, переплел пальцы. — Жизнь и смерть — вечные близнецы. Мы связаны с ними. И ты знаешь это, не так ли?

Элевсин с трудом отвел взгляд от ужасающих звездно-сапфировых глаз.

— Да, — с трудом выдавил он.

— Тогда ты знаешь, как важны наши поиски для свободы, чтобы найти путь из лабиринта, какой представляет известная нам вселенная. Понимаешь, регент, мы, гэргоны, чувствуем, что вселенная — это не все. Она мала для нас. Мы стремимся вырваться за пределы... мы еще не знаем, за пределы чего. Но барьеры, удерживающие нас здесь, в известном Космосе, должны пасть. Ты понимаешь нашу боль — ведь мы в заточении?

Элевсин снова овладел собой и посмотрел на гэргона.

— Кажется, да, Нит Сахор.

— Тогда расскажи мне то, что мне надо знать.

— Я не... не уверен, что у меня есть ответы для тебя. По крайней мере имеющие смысл.

— Пожалуйста, предоставь решать мне. Говори о том, что у тебя на душе.

— Ладно. — Элевсин сел прямо. Ему казалось, что он стоит на краю пропасти, и он старался не поддаваться панике. — У меня появилось особенное чувство к кундалианам. Несомненно, отчасти это результат связи с Джийан, но, как вы сами заметили, дело не только в этом. Шестнадцать лет назад я привез ее как трофей с кхагггунской охоты у подножия Дьенн Марра. Тогда она ничего не значила для меня, однако довольно быстро все изменилось.

— Как изменилось?

— Я... не знаю.

— Знаешь, регент, знаешь. Подумай.

— Ну, я... по-моему, случилось так, что я перестал думать о ней как о побежденном враге.

— И как именно это произошло?

Элевсин задумался.

— Я помню. Прошел почти звездный год с тех пор, как я привез Джийан в Аксис Тэр. Я проснулся среди ночи и пошел утолить жажду. И увидел ее в коридоре. Она стояла у открытого окна. Смотрела на Дьенн Марр. Помнится, была ночь полных лун; снег и лед на горных пиках сияли голубизной, как луна Корпиона-2. Она плакала, по щекам текли слезы, и я подумал: “Она тоскует по дому, совсем как мы”. И с того мгновения — пусть побежденная, пусть инопланетянка — между нами не стало разногласий.

— Но разногласия есть.

— Да, Нит Сахор.

— В сущности, разногласий много.

— Верно.

Гэргон шевельнул руками, на металлической сетке блеснул свет.

— По-моему, нам было бы весьма полезно ознакомиться с их разногласиями.

Элевсин напрягся.

— Она доверяет мне, Нит Сахор.

— А я доверяю тебе, Элевсин. Вот почему тебя сделали регентом.

— Вы сделали меня регентом?

— Твоего отца. Другие хотели назначить отца Веннна Стогггула.

Элевсин на мгновение задумался.

— Я не предам ее.

— Мы — твои хозяева, регент. По-твоему, разумно говорить так с гэргоном?

— Я говорю с вами, Нит Сахор.

— Я — гэргон.

— Я говорю с вами, — повторил Элевсин. Гэргон кивнул, и на сетке в черепе заиграл свет.

— Твое восприятие отмечено особенным интересом.

— По-моему, Нит Сахор, мы еще очень многого не знаем о кундалианах — и никогда не узнаем при нынешнем положении дел. Основание За Хара-ата — первый шаг в преобразовании, которое я предвижу.

— Не будь самонадеян, регент. Не тебе предвидеть преобразования.

— Вы не понимаете, Нит Сахор. Идея города пришла ко мне во сне; в удивительно ярком сне я увидел, где именно должен вырасти За Хара-ат: в центре Коррушской равнины. Позднее я путешествовал по Коррушу в обществе Хадиннна СаТррэна, который ведет дела с коррушскими племенами, и, к огромному моему удивлению, мы нашли в центре равнины захудалую деревушку. Кундалиане считают это поселение очень древним; когда мы начали копать, то обнаружили фундаменты, которым, по словам местных жителей, уже много веков.

— Слово “За Хара-ат” происходит из кундалианского Древнего наречия. Оно означает “Земля Пяти Встреч”.

— Верно. Мне кажется, За Хара-ат и был здесь. Мне кажется, это место должно быть священным.

— Наша почти исчезнувшая религия говорит о Граде Миллиона Самоцветов. Возможно, твоя мать втайне поклонялась Энлилю, богу мертвых. Возможно, когда ты был маленьким, она рассказывала тебе об этом городе; возможно, отсюда и твой сон. В любом случае гэргоны определили в'орннский путь, регент. Не забывай об этом.

— Или, может быть, За Хара-ат и Град Миллиона Самоцветов как-то связаны.

— Это потребовало бы духовного усилия, на какое способны очень немногие в'орнны. — На кончике пальца Нита Сахора вспыхнул зеленый огонек. — Но ты смог бы, не так ли, регент?

— Да. Смог бы. — Сердца Элевсина тяжело бились в груди. Остался ли след гнева в глазах гэргона? “Так трудно понять”, — подумал Элевсин. Борясь с головной болью, он потер глаза. — Мы задержались на Кундале дольше, чем на других планетах за последнее время. Почему так?

— Это дело гэргонов.

— И мое, Нит Сахор. Увеличение страданий кундалиан стало невыносимой мукой. Это мощный стимул к действию.

— Ах, регент, тебе следовало бы знать, что такие стимулы опасны. А нетерпение склонно нарушать хрупкое Равновесие.

Элевсин взглянул прямо в звездно-сапфировые глаза.

— Такова моя цель, Нит Сахор. Это очень хрупкое Равновесие необходимо нарушить. Ради блага и в'орннов, и кундалиан.

— Дурак, Равновесие — это все! — загремел Нит Сахор, поднявшись во весь рост. — Без Равновесия ничего не работает: ионы вспыхивают, нейтроны умирают, электроны сходят с ума, сама материя вселенной под угрозой!

Старый ярко-лиловый тэй завопил. Окутанная кольчугой правая рука Нита Сахора сжалась в кулак, полыхнула корона оранжевого огня. Через мгновение что-то холодное и невидимое ударило Элевсина в грудь. Его отшвырнуло назад, закрутило, понесло и больно приложило о дальнюю стену. Птица порхала по клетке, явно взволнованная.

— О, неужели я действительно занимаюсь глупостями? — Гэргон тряхнул окутанным кольчугой кулаком. — Неужели остальные правы? Неужели ты так опасен, как они считают? Неужели мое же высокомерие погубит меня?

Элевсин постепенно приходил в себя. Осторожно массируя грудь, поднял перевернутое Нитом Сахором кресло и, набравшись храбрости, сказал:

— Было бы ошибкой истребить кундалиан, как мы уничтожили столько других рас... или оставить их здесь, истощив все природные ресурсы. — Взгляд жутких звездно-сапфировых глаз впился в него, тяжелый, как грозовое небо, потом скользнул прочь, словно от чего-то незначительного. — Пора покончить с системой, которую мы установили для себя и так называемых рабских рас. Строительство За Хара-ат будет испытанием новой, лучшей системы.

— Не говори мне о За Хара-ата, — рявкнул Нит Сахор. — В Товариществе нет единодушия насчет твоего эксперимента. И верь мне, когда я говорю, что споры идут шумные.

— Товарищество еще не понимает кундалиан. Если бы они смогли увидеть, как в'орннские и кундалианские архитекторы работают вместе над планом города.

— В этом-то и проблема. Им отвратительна идея обращаться с существами низшей расы, словно с равными.

— Но, Нит Сахор, кундалиане... Гэргон поднял руку, требуя тишины.

— В одном ты прав, регент. За Хара-ат уже стал символом для кундалиан, и в этом-то вся трудность.

Нит Сахор подошел к окну и долго смотрел в него. Тишина ощутимо давила на плечи. Элевсин очень боялся Нита Сахора, однако, к собственному удивлению, еще больше его пугало близкое будущее. Если гэргоны перестанут поддерживать За Хара-ат, прим-агент Стогггул и его клика погубят все его достижения. А Элевсин интуитивно чувствовал, что все, что он делает на Кундале, правильно.

Элевсин подавил страх.

— Нит Сахор, послушайте меня. Я понимаю, как глубоко укоренена наша ксенофобия...

— Ты прав, регент. Даже гэргоны подвержены высокомерию, — сказал Нит Сахор. — Высокомерие не дает нам увидеть истину, не так ли?

— Мне кажется, да, особенно в этом случае, ибо, помимо прочего, есть одна-единственная непреодолимая причина, почему мы должны позволить За Хара-ату существовать.

Он ждал, уставившись на спину гэргона, но ответом было молчание. Значит ли это, что можно продолжать? Элевсин глубоко вздохнул, четко сознавая, что судьба За Хара-ата и всех, вовлеченных в планирование и строительство, висит на волоске. Он подошел к участку стены, украшенному зеленым, как море, драконом, поднимающим стилизованную волну.

— Это Сеелин, Священный Дракон Преобразования. Кундалиане твердо верят, что общество не развивается медленно, а скорее прыгает вперед в короткие, яростные периоды преобразования.

— Хаос, — выдохнул Нит Сахор. Сердце Элевсина подпрыгнуло.

— Да, Хаос, только в кундалианском языке нет слова “хаос”. — Он едва мог дышать. — Разве эта их вера, по существу, не к'эоннно?

— Теперь ты осмелишься извергать на меня фундаментальную гэргоновскую Теорию Хаоса и Порядка?

— Я просто указываю, что в кундалианах может таиться больше, чем мы считаем или сейчас готовы признать.

Снова долгое молчание. Хотя все тело болело, Элевсин не смел пошевелиться. Он пытался угадать ответ гэргона по тому, как тот держится, но дело было безнадежное, и Элевсин начал мысленно оплакивать За Хара-ат, судьба которого явно ускользала из рук. “Неужели я сделал ошибку? — спросил он себя. — Что еще я мог бы предпринять?” Устав от неразрешимых загадок, он повернулся и стал смотреть на Пять Священных Драконов Миины, сила и суровый вид которых, как ни странно, всегда успокаивали его.

Наконец Нит Сахор пошевелился.

— Ты прав еще в одном, регент. Мы провели здесь сто один год, а гэргоны так и не разгадали ни тайну планеты, ни тайну кундалиан.

Надежда всколыхнулась в Элевсине. Произошел какой-то перелом, он очнулся от паралича и рискнул встать прямо за спиной Нита Сахора. Из окна открывался прекрасный вид на город и зубчатые пики Дьенн Марра на севере.

— Все, что у нас есть, это новые тайны, — продолжал Нит Сахор. — Эта планета — полная загадка для нас. На каких принципах основано кундалианское колдовство? Что находится за вероломным Дьенн Марром? На этот вопрос не могут ответить даже гэргоны. Вся наша превосходящая наука, наше изощренное телеметрическое оборудование ничего не значат здесь. Беспрестанные снежные и ледяные бури делают район в триста тысяч квадратных километров недоступным. За прошедшие годы мы послали на Неведомые Земли дюжину опытных кхагггунских команд. Как ты знаешь, никто не вернулся. Что случилось с ними? Что убило их: страшный климат, неизвестные звери, Сопротивление? Мы понятия не имеем.

Теперь о кундалианах. Кто они? Откуда пришли? Куда идут? Даже природа варваров-саракконов — загадка для нас. Есть фундаментальные вопросы жизни — те, ответы на которые мы, гэргоны, разыскиваем по всей вселенной. Без этих ответов мы слабее.

Раздражение Нита Сахора явно было связано с Элевсином. Возможно, поэтому гэргон и ударил его так. Элевсин снова невольно потер грудь.

— Я убежден, что ответ на все наши вопросы о Кундале и ее народе заключены в Жемчужине.

— Жемчужина — если она вообще существовала — была навеки потеряна в тот день, когда мы вторглись на Кундалу, — осторожно сказал Элевсин.

На лице Нита Сахора появилась загадочная улыбка.

— О, она существует, регент. Думаю, ты знаешь это не хуже меня. А если она была потеряна, ее можно найти. Мы всегда ищем новый путь для наших поисков.

Гэргон вдруг обернулся, и его тяжелый взгляд навалился на регента, как камень. У Элевсина засосало в подложечных ямках желудков.

— Чтобы найти Жемчужину, мы должны сначала открыть дверь Сокровищницы в пещерах под дворцом регента. Скажи-ка, Элевсин, ты слышал о Кольце Пяти Драконов?

— Нет.

— Тогда, возможно, мне следовало бы поговорить с Джийан.

Элевсин похолодел от страха.

— Она ничего не знает.

— Она рамахана. Она колдунья. Она пропитана знаниями об их богине Миине. Она должна знать о Кольце.

— Как, вероятно, знали десять тысяч других рамахан, на которых вы устраивали облавы последнее столетие.

— Они ничего не сказали нам. Они ничего не знали.

— Ну так приведите ее сюда, — сказал Элевсин. Во рту пересохло от страха. — Выпытайте у нее информацию.

— Ах-ах-ах, а мне-то казалось, что ты и я выше таких упреков.

Элевсин провел рукой по глазам.

— Иногда я чувствую себя стариком. Я познал слишком много жестокости, Нит Сахор. Сейчас я вижу только заговоры, тайные программы, козыри, выложенные на стол и спрятанные. Боюсь, что я — часть плана, в котором не хочу больше участвовать.

Неожиданно гэргон шевельнулся.

— Регент, дай мне руку. Элевсин замер.

— Говорят, будто прикосновение гэргона убивает. Нит Сахор протянул окутанный кольчугой кулак.

— И ты веришь в это, регент?

— Я... не знаю, — признался Элевсин.

— Эту легенду распространил я сам, — сказал Нит Сахор. — Забавная, правда?

Элевсин заглянул в глаза Нита Сахора.

— А еще говорят, будто гэргоны владеют гипнозом. Еще одна распространенная вами легенда?

— Нет. Это в общем-то правда.

Элевсин почувствовал, как еще одна волна страха пробежала по позвоночнику.

— Понимаешь, регент, это испытание... испытание твоей способности — или, может быть, желания — доверять. Я хочу иметь Кольцо Пяти Драконов, и ты должен верить, что я использую его разумно.

Элевсин облизнул губы. Во рту было сухо, как в Большом Воорге, и однако он взмок от пота.

— Нам, в'орннам, доверие дается нелегко, верно? Удивительные глаза Нита Сахора притягивали его.

— Но ты, регент, во многих отношениях не соответствуешь Модальности.

— Возможно, это испытание для нас обоих. Нит Сахор засмеялся — отвратительный звук.

— Гэргоны выше испытаний, регент.

— Вот тут вы ошибаетесь, Нит Сахор. Вы напали на меня в гневе. Это со временем я мог бы простить. Но вы угрожали человеку, которого я люблю больше всего на свете. Когда вы просите меня о доверии, вы просите невозможного.

— Я бы не причинил вреда Джийан. Я хотел напугать тебя. Возможно, я плохо рассчитал.

Извинения от гэргона? Теперь Элевсин услышал все. Что, кроме страха, размышлял он, заставило бы Нита Сахора действовать столь необычным образом? Какая-то ужасная необходимость, которой он еще не мог увидеть, однако ощущал повсюду, как промозглую тюремную камеру.

Любопытство пересилило обиду. Помедлив мгновение, он положил руку на кулак Нита Сахора. Ничего. Огненный шар не ударил его; волна перевозбужденных ионов не атаковала его нейроны; он не обратился в камень. Все было как раньше. Нет, не совсем. Страшный кулак медленно разжался, как открывается солнечному свету цветок, и ладонь гэргона прижалась к ладони регента. Пожатие затвердело, и Элевсин почувствовал, как его притягивает к гэргону.

— Регент, есть задание, выполнения которого я требую от тебя, — очень тихо сказал Нит Сахор. — Крайне важное задание.

Горло Элевсина сжалось. “Вот теперь молот опустится”, — подумал он.

— Только Жемчужина может дать ответы, необходимые гэргонам. А чтобы обладать Жемчужиной, мне сначала надо получить Кольцо Пяти Драконов. Ты должен найти его для меня.

Элевсин покачал головой.

— Жемчужина — самый священный предмет кундалиан, дар Великой Богини Миины. Если она существует, если она найдется — она принадлежит им.

— Я должен иметь Кольцо и Жемчужину! Я настоятельно рекомендую тебе пересмотреть свой ответ.

Элевсин похолодел.

— Я не предам кундалиан.

— Ты — в'орнн, регент, — гневно сказал Нит Сахор. — Мне незачем напоминать тебе об этом.

— Я не предам Джийан.

— Это твой окончательный ответ?

— Это мой единственный ответ.

Элевсин задохнулся, когда страшный гэргон притянул его вплотную. От Нита Сахора пахло гвоздичным маслом и жженым мускусом. Он прижался губами к уху Элевсина и яростно прошептал:

— Ты показал мне, что для тебя ценнее всего. Ты принял решение. Вот только какое: благородное или безрассудное?

Элевсин почувствовал, что дрожит. Он молча замер перед гэргоном, словно на суде. А через несколько мгновений уже стоял перед парадным входом в Храм Мнемоники. Слова Нита Сахора по-прежнему отдавались в мозгу. Он поднял взгляд на головокружительные башенки и парапеты Храма. Было ли сказанное гэргоном правдой? Или это умная ложь, цель которой — обмануть подозрения регента? С чего бы гэргону доверять секреты в'орнну из другой касты? Не с чего. Возможно, его все-таки загипнотизировали. “Это испытание... испытание твоей способности — или, может быть, желания — доверять”. Что это за игра и как в нее играть?

— Регент?

Элевсин оглянулся и увидел озабоченное лицо Киннния Морки.

— Регент, что-то неладно? Как прошло Призывание? Ты показал мне, что для тебя ценнее всего.

Рутина, Киннний, — ответил он, залезая в катер. — Даже не представляю, почему меня Призывали.

Киннний Морка фыркнул.

— Типично. — Он запустил свою машину. — Помните поговорку о логике гэргонов? Нужны три жизни, чтобы понять, что ее нет!

4

Око

— Зачем тебе это? — спросил Аннон. — Из-за демонстрации колдовства у тебя могли бы быть неприятности с врагами отца.

— Я не думаю о себе. Я сделала это, чтобы защитить Элевсина, — ответила Джийан. — Чтобы его враги подумали дважды, прежде чем выступить против него.

— Ты можешь увидеть, что они делают?

— Нет, если они не используют против него кундалианское колдовство. — Она засмеялась. — Ты не хочешь знать, как я сделала это?

— О, по-моему, это я могу угадать. Джийан казалось довольной.

— Да ну?

Сгущались сумерки. Они шли по улицам, заполненным в'орннами и кундалианами, из хингатта лииина до мори во дворец регента. Дорога была короткая, но из-за внимания, которое им оказывали прохожие, казалась длиннее. Лавочницы-тускугггуны прерывали споры, покупатели забывали о покупках. Дородные месагггуны с полосками пота на мускулистых руках, измазанных маслом и смазкой, отрывались от ухода за огромными, сложными в'орннскими генераторами и подталкивали друг друга. Спешащие по делам баскиры замедляли шаг. Кундалианские пастухи, гонящие небольшие стада чтавров — красивых шестиногих животных, на которых в'орнны, особенно кхагггуны, любили ездить верхом, — привставали в седлах и оживленно переговаривались, обсуждая любовницу и сына регента.

— Видишь? — пробурчал Аннон. — Уже все знают, как ты победила Кургана в состязании.

— Но никто не знает, как я выиграла, — сказала Джийан со слабой улыбкой, известной ему даже лучше, чем вечные морщины на лбу отца. Она обняла его за плечи. — Этот секрет знаем только ты и я, а?

Аннон представил, как крохотные бледные волоски касаются его безволосой кожи, и содрогнулся. Отвел взгляд, чтобы чем-нибудь занять мысли. Разумеется, были и такие, кто не обращал на них внимания, например, кундалианские рабы — чумазые, спины согнуты от долгой работы на шахтах в предгорьях Дьенн Марра. Время от времени в'орнны проводили их по улицам города — и чтобы укрепить свое превосходство, и чтобы еще больше деморализовать кундалиан. По слухам, добыча минералов из скал происходила в страшных условиях. Тощие, как прутья, кундалиане не сознавали ничего, кроме смертельной усталости. Они заслужили свою судьбу: в основном это были члены кундалианского Сопротивления, схваченные при попытках убийств, поджогов, диверсий. Как ни странно, при виде их, при виде боли на лице Джийан Аннон чувствовал, как что-то шевелится в глубине души. Тот же самый стыд, который он испытал, когда Курган схватил кундалианскую девушку.

— Почему ты вызвала Кургана на состязание? — спросил он внезапно, чтобы отвлечься от этих мыслей. — Да еще на улице, где вас видело столько народу?

— Это было неправильно? Твой отец накажет меня?

— Конечно, это было неправильно! И конечно, он накажет тебя! — прошипел Аннон. — Разве не плохо, что ты не хочешь носить сифэйн? Теперь тебе понадобилось продемонстрировать кундалианское колдовство на людях! Ты могла вызвать бунт! Тебя могли обидеть!

— Я тронута твоей заботой, — отозвалась она. — Возможно, я поддалась эмоциям.

— Курган не забудет этого, уверяю тебя. Он убежал из хингатты, словно псы Н'Луууры кусали его за интимные места.

Они собирались повернуть за угол, когда Джийан протянула руку, придерживая Аннона. Вереница черно-красных катеров геноматекков направлялась на юг, двигаясь очень низко над землей. Караван сопровождали катера кхагггунов.

— Что происходит? — спросил Аннон, заметив, что Джийан побледнела.

Она затащила его в тень лавки торговца шелком. Отрезы прекрасных разноцветных тканей трепетали, как флаги. Пешеходы — и в'орнны, и кундалиане одинаково — расступались, пропуская караван.

— Снова собрали младенцев. — В голосе Джийан была боль.

— Каких младенцев? — Аннон смотрел, как удаляются блестящие машины, как толпа смыкается за ними, возвращаясь к своим делам.

Джийан сделала ему знак, и они пошли дальше к дворцу регента.

— Дети насилия, — сказала она, когда он спросил ее снова. — Кхагггуны насилуют кундалианок. — Они прошли мимо кундалианки, плетущей корзины из крив-травы. От корзин шел сладковатый дух брожения. — Некоторые беременеют. Каждая свора кхагггунов отслеживает места своих развлечений; кажется, они даже этим гордятся. Но есть и еще одна причина для строгой отчетности. Время от времени они отмечают в своих списках, кто забеременел. И в надлежащее время возвращаются, чтобы забрать младенцев. Кхагггуны перевозят их сюда и до шести месяцев держат у гэргонов в Храме Мнемоники. Потом вызывают геноматекков, и детей забирают в “Недужный дух”, приют неподалеку от Гавани.

— А что происходит там?

— Никто не знает, — печально сказала Джийан. — Даже Сопротивление.

— Почему это заботит тебя?

— Меня заботит любая жизнь, Аннон.

Он был уверен, что она не сказала ему всего, и собирался добиваться полной правды, когда его внезапно отвлекли.

— Тебя окружает тень, молодой господин, — прокричал высокий гнусавый голос.

На углу устроился старый кундалианский провидец. Над самодельной палаткой висел цветной плакат: “ТРЕТИЙ ГЛАЗ ВИДИТ ВСЕ”. Последнее время в городе завелось множество самозваных провидцев. Источником их так называемых способностей, несомненно, был сильный и таинственный психотропный наркотик саламууун. При приближении кундалианки и юного в'орнна провидец обернулся к ним. Черные, как ночь, глаза смотрели прямо на Аннона.

Он снова выкрикнул ту же фразу, и Джийан резко сказала:

— Помалкивай, если не хочешь неприятностей, старик. Это сын регента.

— Я видел тебя. — Провидец, казалось, вошел в транс. — Ты отмечен Древним. Шрам пронзает тебя.

— Говорят тебе, помалкивай! — Джийан сжала плечо Аннона, толкая его в обход провидца, к стройным башням дворца; их вершины горели в лучах заходящего солнца.

— Я вижу смерть, смерть и снова смерть! — крикнул провидец им вслед. — Лишь равносторонняя истина может спасти тебя!

— Не обращай на него внимания, — сказала Джийан.

— Что он имел в виду? — спросил Аннон.

— Чепуха. — Джийан ускорила шаг, чтобы побыстрее уйти от старого кундалианина. — Только дураки интересуются чепухой.

Наконец они подошли к дворцу регента. У исполинских внешних ворот из яшмы с бронзой их остановило внешнее кольцо хааар-кэутов в пурпурной форме из неотражающего силиконового полимера, типично в'орннского материала, настолько же практичного, насколько и эстетически мертвого. Платиновые знаки различия крепились на рукавах и воротничках. В строго кастовом обществе выставление напоказ звания служило для кхагггунов верным знаком, что Порядок поддерживается.

Охрана была столь дисциплинированной, что Джийан пришлось показать свой окууут, даром что она проходила здесь по нескольку раз в день и с ней был сын и наследник регента. Прямоугольный экран стал светло-голубым, когда хааар-кэут по имени Фраун прижал ладонь левой руки Джийан к пластинке из терциево-медного сплава. Она почувствовала легкое покалывание. По экрану побежал ряд красных цифр — математическая формула, относящаяся, как она узнала, исключительно к ней. Еще одно проявление желания гэргонов превратить жизнь в четкую — и потому легко управляемую — систему.

— Подтверждено, — объявил Фраун.

— Скажи-ка, — поинтересовалась Джийан, — чего ты ожидаешь увидеть на экране, когда проверяешь меня?

— Я приучен не ожидать ничего и предвидеть все.

— Какой ужас! — воскликнула она. Аннон ухмыльнулся, прикрывшись рукой. — И ты до сих пор не запомнил меня?

— Ты — кундалианка, — ответил он совершенно серьезно. — Как можно ожидать, чтобы я запомнил тебя? — Отведя от нее взгляд, стражник официально кивнул Аннону. — Можешь пройти.

— Благодарение Миине! — язвительно сказала Джийан. Фраун украдкой подмигнул ей.

Они прошли по коридору, который в'орнны специально сделали узким и полутемным, чтобы наблюдать за проходящими через невидимые окна из в'орннского хрусталя, проделанные в каменных стенах. В тусклом свете разглядеть можно было только то, что находилось прямо перед тобой.

— Кургану был необходим урок смирения, — сказала Джийан, словно они не прерывали разговора. — Он слишком много воображает о себе.

— Он очень умен.

— Не сомневаюсь.

Обшитую толстыми панелями дверь охраняли хааар-кэуты внутреннего кольца. И снова Джийан пришлось пройти официальное опознание по окуууту. Пока ее проверяли, Аннон зачарованно рассматривал кундалианские узоры и символы, вырезанные на двери. Однажды он спросил Джийан, почему кундалиане не подписывали произведения искусства. Она ответила, что и художники, и мастера работали для Великой Богини Миины и для собственного удовлетворения.

— Объясни, как я уничтожила стержень, — попросила она, переходя на кундалианский. Они вошли в маленькую треугольную прихожую, выходящую в восьмиугольный двор. Это удивительно мирное и приятное место было окружено лоджией, крышу которой из зеленой, как море, черепицы поддерживали резные шанаитовые колонны, по пять с каждой стороны. Легкий бриз шевелил ветви ароматных олив и розмариновых деревьев, росших во дворе, подчеркивая яркие цвета рядов звездчатых роз, страсти Элевсина. Он сам посадил их в день коронации.

Аннон ухмылялся.

— Ты не уничтожила его.

— Не уничтожила. Но ведь все видели...

— Все видели то, что ты хотела. — Быстро, как ледяной заяц, он подцепил пальцем ее кушак, нашел узел и развязал его. Металлический стержень Кургана со звоном упал на холодный каменный пол. — Так я и знал! — Юноша поднял стержень и, присвистнув, потряс им над головой. — Ты спрятала его, пока все смотрели на иллюзорную лозу.

— Прекрасно! — улыбнулась Джийан. — А дерево? Что произошло с раной, которую ему нанес стержень?

Аннон нахмурился — и стал очень похож на отца.

— Ну, честно говоря, это поставило меня в тупик.

Она засмеялась и провела пальцами по коническому желтоватому черепу.

— Хорошо, что у меня еще остались хоть какие-то секреты от тебя.

Он подал ей стержень.

— А можешь научить меня исцелять раны?

— Это Осору, кундалианское колдовство, — ответила Джийан очень серьезно. — Для в'орннов это опасные знания.

— Я буду осторожен! Клянусь тебе!

— А что ты будешь делать с такими знаниями, интересно?

Они шли по лоджии. Стены украшали поразительно изящные кундалианские фрески, описывающие происхождение Кундалы. Вот Миина одиноко парит в Космосе; вот Великая Богиня собирает космическое вещество, из которого Она породила Пять Священных Драконов; вот они, увлеченные Танцем Творения, образуют бесконечную Манделу — кончик огненного серповидного язычка к кончику чешуйчатого хвоста, — создавая планету Кундала по слову Миины; а вот, закончив с миром, они, повинуясь ее последнему приказу, выдыхают все вместе, создавая самый святой и священный предмет в кундалианской вселенной: Жемчужину. Самым диковинным было панно в правом нижнем углу. То ли его повредили раньше, то ли испортили в первые дни в'орннского завоевания, но разобрать изображение было невозможно. Аннон часто разглядывал бледные линии на стене, мысленно продолжал их, воображая огромных зверей, которые казались бы очень свирепыми, но были бы послушны его прикосновению и голосу.

Он указал на панно.

— Ты знаешь, что здесь должно быть нарисовано?

Джийан бросила быстрый взгляд на стену.

— Мы опаздываем, — сказала она отрывисто.

— Наверняка знаешь.

— У нас нет времени на праздные догадки. Твой отец рассердится, если я не приведу тебя прямо к нему, Аннон.

— Ребенком я был уверен, что здесь нарисованы звери, которые пугают всех, но защищают меня.

Она посмотрела на него с любопытством.

— Когда-то здесь были изображены раппы, колдовские существа, которые всегда находятся по правую руку Миины.

— Почему их не реставрировали, как остальные фрески? Художники забыли их вернуть?

Джийан вздохнула.

— Легенда гласит, что раппы виновны в гибели Матери здесь, в этом самом дворце, в день, когда появились в'орнны. Теперь рамаханы их презирают, вычеркнув из наших знаний и учения. Однако, насколько мне известно, после смерти Матери в Священное Писание внесли много изменений.

Аннон наклонил голову, набок, прислушиваясь к ее голосу, присматриваясь к выражению ее лица.

— Ты не веришь, что раппы злы?

— Нет, не верю. Но ведь у меня много странных идей, Аннон. — Она улыбнулась. — Несомненно, из-за того, что я так долго прожила среди в'орннов.

Он положил руку на полустертую фреску, словно мог ощутить что-то недоступное другим.

— Я тоже не считаю их злыми.

И снова Джийан посмотрела на него с любопытством. Он никогда не знал наверняка, как это понимать или как отвечать. Она словно бы смотрела на совершенно другого человека.

— Тебе хотелось бы увидеть, как выглядят раппы?

— А можно? — спросил он жадно.

Джийан сняла его руку с фрески и прижала свою. Когда она убрала руку, изображение на фреске восстановилось. Перед ними были два маленьких покрытых мехом существа с шестью ногами, длинными пушистыми хвостами, умными глазами и вытянутыми мордочками.

— Как ты это сделала?.. Джийан тихо засмеялась.

Они повернули за угол, огибая сад. Обычно во время таких прогулок они молчали; порой Аннон скучал, с нетерпением ожидая встречи с отцом. И всегда ему казалось, будто Джийан погружена в размышления или молитвы, из-за которых у него возникало странное чувство, будто он на мгновение оказывался в каком-то другом месте. Он словно слышал шорох невидимых вещей, шепоты давних времен, возможно, призраков кундалианского прошлого. Здесь у него возникало ощущение, словно он заблудился во сне: странное и знакомое сливалось, образуя что-то новое.

Внезапно Джийан повернулась к нему:

— Ты не ответил. Что бы ты делал с колдовскими знаниями?

— Я бы стал непобедимым. Мог бы выиграть любой бой.

— Великолепная причина скрыть от тебя подобные знания! А ты не... — Она замолчала и, схватив за руку, повернула его лицом к себе. — Что с тобой?

— Ничего, — солгал он. Проклятая рана, нанесенная гэрорелом, горела как огонь. Наклонившись, чтобы поднять стержень Кургана, он ощутил волну боли, и теперь она не отступала.

— Не лги мне, Аннон. Ты ранен.

— Я не ранен! — крикнул он. Он перешел на в'орннский язык, как делал всегда, когда злился на нее. Никто не должен знать, что произошло у ручья. Они с Курганом дали друг другу сэйгггон...

Джийан стянула с него куртку, увидела бирюзовую кровь, сочащуюся через шелковую блузу.

— Ах, Миина! И сколько ты собирался прятать это от меня?

— Пока Н'Лууура не погибнет в пламени! — выпалил Анннон, раздосадованный, что его поймали на лжи.

Она дала ему пощечину.

— Ты что, не знаешь, как ты дорог отцу? Мне? Если с тобой что-то случится...

— И что тогда? — крикнул он. — Что произошло бы? Отец горевал бы? Ты бы плакала? О да. Потому что это было бы концом династии Ашеров. Если у регента есть сын, власть переходит от отца к сыну. Но если бы я умер, кто наследовал бы отцу? Гэргоны выбрали бы другой дом, другую династию. Так что отец горевал бы о конце династии, а ты бы плакала, потому что отец разгневался бы на тебя. Он убил бы тебя за то, что ты не уследила за мной, за то, что позволила мне умереть!

Что-то странное и, возможно, запретное сверкнуло в синих, как свистики, глазах Джийан. Она притянула его ближе.

— О, милый, как же ты ошибаешься. Пойми...

По кварцитовому полу загрохотали сапоги, и Аннон почувствовал, как Джийан едва заметно вздрогнула.

— Маленький регент, твой отец велел привести тебя, как только ты появишься. — Глубокий громкий бас строй-генерала Киннния Морки раскатился по лоджии, как гром в ущелье. Он подошел, оглядел Аннона большими умными глазами, проанализировал позу и сделал вывод. — Что-нибудь случилось? Наследник регента заболел?

— Нет, строй-генерал, — ответила Джийан кротчайшим голосом. — Просто устал. Он и его друг Курган весь день охотились.

— А, охота! — прогудел Киннний Морка, ни разу не посмотрев на нее и не обратившись к ней. — Ты счастливчик, Аннон. А я, увы, застрял в убогой волшебной стройке, где столько света, воздуха и открытого пространства, что приходится еще больше работать, чтобы обеспечить требуемый уровень безопасности.

Уголком глаза он посматривал на Джийан, надеясь, что его плохо замаскированные колкости попали в точку. Аннон знал, что она не доставит ему этого удовольствия, и, к собственному удивлению, гордился ею.

— Я мечтаю об охоте! — гудел Киннний Морка. — Ты меня понимаешь, а? — Он похлопал Аннона по спине, отчего тот поморщился. Киннний Морка был чудовищно огромен, даже по в'орннским меркам. Джийан не была маленькой женщиной, и однако ее макушка едва доставала до груди строй-генерала. Хотя груди, конечно, видно не было. Она и все остальное было заключено в тонкой работы доспехи, украшенные грозными изображениями Энлиля. — Как-нибудь я сам возьму тебя на охоту — в горы Дьенн Марр, и, если повезет, мы добудем первиллона!

— Благодарю вас, строй-генерал.

— Пустяки, маленький регент! — Он с силой хлопнул Аннона по плечу огромной рукой, и юноша прикусил губу, чтобы удержаться от крика. — А теперь, думаю, вам двоим лучше идти. Регент ждет.

— Ты бы действительно поехал со строй-генералом на охоту? — спросила Джийан, когда они поднимались по Большой лестнице на второй этаж.

— Охотиться на первиллона? Конечно!

— Первиллоны — отвратительные, непредсказуемые звери, — Джийан покачала головой. — Не думаю, чтобы отец позволил тебе охотиться на такое опасное животное.

— Я уже прошел Каналообразование, — резко ответил Аннон. — Я, знаешь ли, не ребенок.

Она улыбнулась и, положив теплую руку ему на спину, провела его через секретный проем в стене: так можно было попасть в жилые помещения, минуя Большой Зал Приемов. Они оказались на другом балконе, поуже, но таком же светлом. Благодаря огромной стеклянной крыше стены были залиты ярким вечерним светом. Только когда дверь в комнаты отца осталась позади, Аннон спросил, куда они идут.

— Думаешь, я отведу тебя к Элевсину, всего залитого кровью?

— Не преувеличивай. Я говорил тебе, что рана ерундовая.

— И всерьез ожидал, что я поверю тебе? — Но она явно была рада, что он снова перешел на кундалианский.

Через наполовину скрытую в тени дверь на дальнем конце балкона она провела его в покои, которые Элевсин отвел Джийан. Здесь все было как до вторжения в'орннов. Аннон чувствовал слабый запах благовоний: апельсина и чернобыльника. Она осторожно сняла с него куртку и прилипшую к ране блузу. Аннон знал, что Джийан каким-то образом выпросила у его отца разрешение завести сад и тайно растит там душистые травы и странные, уродливые грибы. Он еще больше рассердился на Джийан из-за этой привилегии, какую никому из кундалиан не следовало бы предоставлять, — отчасти чтобы не думать об испуге в ее глазах, когда она увидела засохшую индиговую кровь и свежую лазурную, сочащуюся из раны.

— И это ты называешь ерундой?

Не говоря ни слова, она усадила его в странного вида кресло из гнутого дерева, в котором он оказался в полулежачем положении.

Побледневшая Джийан осторожно размотала промокший от крови жгут, который Курган сделал из своей блузы.

— О Богиня Небес, что ты с собой сделал? — Ее нежные пальцы осторожно исследовали раны. Аннон закусил губу. — Ты дрался? Курган тоже ранен?

Аннон отвернулся и ничего не сказал. Она наклонилась ближе.

— В ране что-то застряло, глубоко. Бок потемнел и весь распух. По-моему, началось заражение.

— Так почини его своим колдовством, — приказал юноша, сердитый из-за того, что она узнала о ране.

Минуту Джийан стояла, подбоченившись, и смотрела на него. Потом подошла к огромному деревянному шкафу, украшенному замысловатыми кундалианскими узорами, и рылась внутри, пока не нашла то, что искала. Вытащив кожаный мешок, она вывалила содержимое на пол.

— Богиня свидетельница, что бы ни произошло, я и не подозревала о неладном.

— О да, — сказал Аннон, уставившись на сводчатый потолок, — ты же всезнающая и премудрая.

Джийан знала, что в таком настроении с ним лучше не спорить. Она вытащила ступку и пестик, пакеты с корнями и лозами, незнакомыми ему сушеными цветами и плодами. Несмотря на возмущение, его восхищало, как уверенно и искусно она ломает, шинкует, наливает, насыпает, отмеривает ингредиенты в ступку. Ему хотелось спросить, что каждый ингредиент означает и почему она их использует, но пелена гнева покрыла сердца словно льдом. Ощущение было таким знакомым и успокаивающим, что он не нарушил бы его, даже если бы от этого почувствовал себя лучше.

Джийан начала толочь содержимое ступки пестиком, потом остановилась.

— Мне нужна свежая иноксия дурманная. Надо сбегать в сад. Я быстро. — Она произнесла заклятие исцеления. — До моего возвращения не двигайся, дыши глубоко и медленно.

Оставшись один, юноша продолжал разглядывать потолок, пытаясь понять, почему вообще сердится на нее. Возможно, Джийан чересчур носится с ним, но, в конце концов, это поручение отца. А что до раны, то, откровенно говоря, было очень больно. И хорошо бы, если бы перестало болеть. Решив быть любезнее, когда она вернется, Аннон неловко пошевелился и тихонько застонал.

Внезапно он напрягся и обвел взглядом комнату. Чем это пахнет? Он принюхался... корень горечавки! Острый корень горечавки! Откуда этот запах? Неужели Джийан готовит еще одно варево в другой комнате? Нет, запах доносился с балкона.

Медленно, неловко он выбрался из кресла. Тихо прошел по комнате и выглянул на узкий балкон. Повертел головой. Никого. С другой стороны, запах корня горечавки стал сильнее.

Аннон огляделся. Гранатовые лучи света заходящего солнца проникали через нижнюю четверть стеклянной крыши. Они висели в воздухе, как гобелены, сверкая на перилах из аммонового дерева, окрашивая ковровую дорожку на полу и стены.

Охваченный любопытством Аннон прошел до конца балкона. Солнечный луч высветил узкую полоску металла, которой он прежде не замечал. Здесь стена не была плоской; металлическая полоска выступала примерно на пару миллиметров. Аннон ухватился за нее и потянул, чуть не сорвав ноготь, когда пальцы соскользнули с гладкой поверхности. Аннон взялся поудобнее, надавил — и почувствовал, что полоска движется. Клин стены тихо повернулся. Открылась тайная дверь вроде той, через которую они с Джийан обычно проходили в жилое крыло дворца. Только об этой двери он не знал. Посасывая надорванный ноготь, Аннон засунул голову в щель. Бархатная тьма скрывала все, но запах корня горечавки усилился до тошноты. Юноша глубоко вдохнул более свежего воздуха на балконе и шагнул в темноту.

Он вытянул руки и нащупал что-то твердое: стены. На этом основании Аннон сделал вывод, что находится в узком коридоре. Осторожно двинулся вперед, все равно споткнулся на первых трех ступеньках, и только изо всех сил вцепившись в тонкие, холодные металлические перила, сумел не свалиться в бездну. Лестница оказалась спиральной, как раковина муодда. Черный как смоль воздух был зябким, едким, как кремний, и попахивал корнем горечавки.

Аннон спускался, пока не достиг маленькой треугольной площадки. Отсюда вниз уходили три лестницы — в трех направлениях. Он присел на корточки, начал шарить. Ступеньки были равной ширины и ничем не отличались друг от друга. Поскольку было непонятно, какая куда ведет, Аннон выбрал правую. Почувствовав запах корня горечавки, он поздравил себя с удачей — и вдруг застыл на месте.

Он ощутил что-то, хотя не мог бы сказать, что именно. Кожу на интимных местах предупреждающе покалывало.

Странная пульсация возникла где-то внутри. Недалеко внизу что-то ждало — что-то темное, огромное, вибрирующее. Пугающее. Юноша стоял очень тихо, сердца в груди колотились.

Аннону вдруг стало совершенно ясно, что идти дальше нельзя. Ощущение опасности захлестывало с головой. Он попятился и чуть не вскрикнул, когда ногой задел верхнюю ступеньку. Прикусил губу. Странная пульсация вернулась, стала сильнее, гораздо быстрее его собственного двойного пульса. Теперь ее очаг располагался под ребрами — в том самом месте, где застрял коготь гэрорела. Казалось, будто коготь объят огнем.

Аннон двинулся вверх по лестнице, осторожно поднимая ноги и нащупывая следующую ступеньку. Все время он отчаянно пытался разглядеть хоть что-то за тяжелой завесой тьмы.

Добравшись до маленькой площадки, он задыхался, обливался потом, зато яростная пульсация раны — или, точнее, застрявшего когтя гэрорела — как ни странно уменьшилась. Не задумываясь, не медля ни секунды, юноша помчался вниз по центральной лестнице. Впереди вроде бы возникло какое-то сероватое пятно. Может, свет, а может, иллюзия света.

Наверное, именно из-за спешки Аннон пропустил последнюю ступеньку и полетел вниз, попытался ухватиться за перила — которых там не было — и покатился по спиральному желобу. Он пытался кричать, но звуки застряли в горле, как млечная крапива. Серое пятно постепенно росло, пока не заполнило желоб слепящим светом. Внезапно Аннона словно выплюнуло из желоба. Он пролетел, пожалуй, метра три и приземлился на сырой и заплесневелый каменный пол.

Юноша сел, потирая синяки, и огляделся. Его окружала пещера, похоже, вырубленная в каменном фундаменте дворца. На грубых каменных стенах через равные промежутки были укреплены красивые металлические подставки для смоляных факелов. В нескольких еще торчали остатки таких факелов, хотя ни один не горел. Свет шел откуда-то сверху. Аннон вытянул шею и увидел огромное око — круглое окно в виде глаза из необычного хрусталя, сделанное, как рассказывала Джийан, вечность назад для каких-то колдовских надобностей.

Он с трудом встал. Прямо перед ним находилась исполинская дверь, таких дверей ему еще видеть не приходилось. Во-первых, она явно была сделана из камня. Во-вторых, совершенно круглая. На круглом же медальоне в центре в окружении завитков был вырезан дракон — совсем как наверху, с которым он привык играть. Аннон помнил, как совал руку в вырезанную пасть. Этот дракон свернулся в кольцо, голова смотрела вперед, пасть открыта. Пугающее и одновременно прекрасное существо словно притягивало его. Юноша протянул руки, ощупывая камень, различая замысловатые узоры покрывающих его рун. Хорошо бы Джийан была здесь и перевела... Это походило на колдовские символы вроде тех, из ее переплетенной в шкуру кора книги, которую Аннон время от времени листал. Толку от этого не было никакого: он не мог угадать значения ни единой руны, поскольку они были не кундалианские. И все же он постоянно возвращался к книге, заглядывая в нее украдкой всякий раз, когда был уверен, что его не заметят. И сейчас он водил пальцами по вырезанным в камне строчкам, как слепой, обучающийся чтению.

Неожиданно круглая дверь откатилась в прежде незаметную нишу. Это произошло так быстро, так тихо, что у него не было времени среагировать. Свет ока не проникал за дверь. Казалось, тьма за ней была как-то связана с водой, в воздухе клубился густой пар, пахнущий морем. Внутри что-то двигалось: что-то огромное, чудовищное. Под ребрами, где засел коготь, снова запульсировало, однако совсем не так, как на лестнице. В тот миг, когда началась пульсация, угол света, проникающего через око, изменился, и жемчужный луч упал на дверной проем. Аннону показалось, будто его ударило по затылку что-то жаркое. Потом луч осветил то, что возникло прямо в дверном отверстии.

Аннон мельком заметил пол, усыпанный костями, черепами, клочьями кундалианской одежды. Затем увидел это существо. Оно было столь чуждым, что разум едва мог справиться с увиденным: вроде бы шестиногое, с длинным суживающимся черепом, как у рептилии, рогами, кружащимися, как смерчи, огромным волнообразным, зеленым, как море, телом, длинными светло-красными когтями и мерцающими жемчужными зубами, выступающими за пределы силуэта головы. Мощные верхние конечности крепились вверху к треугольной, как парус, перепонке в тонких прожилках, бурлящей, мерцающей, как морская пена. Длинный хвост хлестал по бокам, будто прибой о скалистый берег.

Все это мелькнуло перед ним за долю секунды. Через мгновение одна из верхних конечностей протянулась, обхватила юношу за талию и быстро втянула через порог во внутреннюю пещеру. Дверь тут же закрылась, и все поглотила тьма. Аннон потерял сознание.

5

Звездный свет, яркий свет

— Хороший кундалианин — это мертвый кундалианин. — Провозгласив максиму, определяющую его основную философию, прим-агент Стогггул пригласил кхагггуна в кабинет. Хотя контора размещалась в здании кундалианской постройки, обстановка была полностью в'орннской. Немногие оставшиеся окна загораживали темно-коричневые пластины из кремниевого кристалла с оптоволоконными кабелями, пропущенными через стекла.

Пространство через равные промежутки освещалось каплевидными атомными лампами, проливающим холодный голубоватый свет. Геометрические кресла, столы, ковры, ящики были расположены под прямым углом друг к другу. Во всем царила строгая и непоколебимая симметрия: всех предметов было по два, так что половина каждой комнаты казалась зеркальным отражением другой половины. Корешки кремниевых пластин, содержащих книги, схемы, бухгалтерские счета, а также пьесы, исторические и философские тексты, были выровнены, как по линейке. И еще одно: нигде не было безделушек, редких вещиц, сувениров, голографических изображений и тому подобного — ничего, что говорило бы посетителю о личной жизни хозяина кабинета. Казалось, социальное положение было сутью и состоянием Веннна Стогггула.

Кхагггун замер, как часовой, на островке тени между атомными лампами.

Стогггул оторвался от голографической карты Кундалы, висевшей в воздухе над массивным столом из меди и хроностали. Синие, зеленые, янтарные, черные пятна изображали континенты, океаны, горы, реки, леса, болота, пустыни, города.

— Глав-майор... — он раздраженно щелкнул пальцами, — как вас там?

— Фраун, прим-агент, — сказал хааар-кэут, проверявший Джийан всего несколько часов назад.

— Ах да, Фраун. — В голосе Стогггула сквозило отвращение к этому имени. — Ты чувствуешь страх в моем присутствии?

— Нет, прим-агент.

— Тогда подойди. — Стогггул поманил указательным пальцем. — Несмотря на слухи, я не кусаюсь. Почти. — Он засмеялся.

Фраун облизнул губы и вошел в кабинет. Стогггул махнул рукой, и голографическая карта Кундалы растаяла, сменившись другой.

— Ты знаешь, что это, Фраун?

— Да, прим-агент. Это архитектурные планы дворца регента.

Рукав черного с красной отделкой церемониального одеяния Стогггула задрался, показав платиновый окумммон.

— Прекрасно. — Прим-агент был в'орнном крупного сложения, с массивным лобным гребнем, придающим ему задумчивый и грозный вид даже когда он смеялся, что, признаться, бывало нечасто. Сын унаследовал от него темные глаза и почти чрезмерную напряженность, но Стогггул излучал силу такую же пугающую, как звезд-адмирал кхагггунов. У него была манера устремлять на собеседника пристальный взгляд, словно тот находился под микроскопом. Так он определял, кого можно запугать, а перед кем надо заискивать. Глав-майор Фраун определенно относился к первой категории.

Стогггул перевел взгляд с голограммы на глав-майора.

— Скажи-ка, Фраун, ты ничего не забыл рассказать мне об обороне дворца?

Фраун с озабоченным видом медленно обошел план, чтобы разглядеть его со всех сторон. Наконец он рискнул:

— Вряд ли я могу что-то еще добавить... Стогггул поднял квадратную ладонь.

— Подумай еще, глав-майор. Наказывают не за забывчивость — только за сознательное неповиновение.

Фраун с трудом сглотнул.

— Ну, есть одна мелочь, хотя на плане ее не отразишь. Я слышал одну историю... мне рассказали как раз перед тем, как я ушел из дворца. Насчет любовницы регента.

— Кундалианская счеттта. — Прим-агент рубанул воздух рукой, словно ударным мечом. — Меня не интересуют повадки животных.

Фраун помолчал.

— Судя по тому, что я слышал, это весьма необычно. — Он заколебался, и Стогггул кивнул.

— Полагаю, сегодня вечером мне следовало бы услышать все. Продолжай.

— Любовница сегодня затеяла состязание с вашим сыном.

— Которым?

— Курганом, прим-агент. — Фраун снова облизнул губы. — Курган выстрелил из окумммона, и стержень попал в цель. Потом любовница пустила стрелу из кундалианского лука — в воздух.

Стогггул насмешливо фыркнул — просто не удержался.

— Стрела вонзилась в землю перед деревом, — продолжал Фраун. — Из нее выросла волшебная лоза, которая обвила дерево и полностью съела в'орннский металлический стержень.

Лицо прим-агента налилось голубой кровью.

— Глав-майор, почему ты тратишь мое время на эту чепуху?

— Возможно, кундалианка защищает регента таким же колдовством. По крайней мере так я слышал.

Стогггул махнул рукой.

— Тускугггунская болтовня! Очень скоро кундалианская счеттта и ее предполагаемое колдовство не будут иметь никакого значения. — Он ласково обвел руками голограмму. — Поскольку мы выступаем сегодня вечером.

Фраун вскинулся.

— Сегодня, прим-агент?

— Сейчас. Мы говорим, а моя свора кхагггунов уже в пути.

— Но я не готов. Стогггул нахмурился.

— Никогда не следует быть неготовым, Фраун.

— Меня не предупредили.

— Мне что же, предупреждать тебя всякий раз, когда я вытираю интимные места? — Стогггул вскинул голову. — Иди в главную казарму и возьми ионный пистолет, а потом возвращайся во дворец и завершай приготовления.

Фраун вытянулся во фрунт.

— Слушаюсь, прим-агент! Сию минуту! — Он поспешно вышел под немигающим взглядом могущественного баскира.

Стогггул вгляделся в план, откашлялся. Через мгновение другой в'орнн вошел, через открытую дверь из комнаты, где были выключены все атомные лампы.

— Нервный, как лооорм с первым клиентом. — Стогггул не сводил глаз с голограммы. — Тем не менее вы доверяете ему?

Строй-генерал Киннний Морка подошел к столу.

— Это “предупреждение” насчет кундалианской счеттты... Да, он — глаза регента. — Он подошел к двери, через которую вошел и вышел Фраун. Сжал кулак. — Я сам позабочусь о нем, пока мерзавец не ушел из вашей резиденции.

— Лучше не надо. Строй-генерал обернулся:

— Прошу прощения?

— Кровь в моем доме? — Стогггул покачал головой. — Нет, так не пойдет. — Он встал и обошел план, чтобы посмотреть его с другой стороны. — Кроме того, мне кажется, есть лучший способ управиться с глав-майором — гораздо более выгодный для нас.

— В нашей касте предателей казнят.

— Наступает новая эпоха. — Стогггул медленно поднял взгляд на кхагггуна. — Я говорил вам, когда мы только решили объединить силы, что понадобится по меньшей мере уничтожить всю семью Ашеров. Начав, мы скомпрометируем себя. Если мы проиграем, если нас схватят, нас-то непременно казнят. Все или ничего, да? Вот что скрепляет наш союз: я стану регентом, создам династию, а вы и все кхагггуны возвыситесь до положения Великой касты.

— Ну а гэргоны? Вы так и не объяснили, как вы обеспечите, что они выберут вас.

— Строй-генерал, уж вам-то, кхагггуну, следовало бы понимать, как ценно знать только то, что нужно знать.

— У баскиров есть поговорка “Знание — сила”, не так ли? Между нами говоря, это вопрос... ну, можно было бы сказать — веры, но это слово вышло из моды много звездных циклов назад. Так что, полагаю, лучше заменить его словом “доверие”.

Прим-агент кивнул:

— Наши мнения совпадают. Если мы не можем доверять друг другу, то, к сожалению, мы — ничто.

— Доверие дается кхагггунам нелегко, — сказал Киннний Морка, внезапно вспомнив последний разговор с Элевсином Ашерой.

— Баскирам тоже. Только помните, Элевсина Ашеру нельзя убивать на месте. Я должен получить контроль над рынком саламуууна. Секрет заперт у него в голове. К рассвету вы откроете его для меня, даже если по ходу дела регент сойдет с ума.

Киннний Морка показал длинные желтоватые зубы.

— Как сэсалы склоняются под снегом, так старый порядок склоняется перед новым. — Он резко кивнул. — Мне лучше вернуться во дворец, пока мое отсутствие не замечено.

— Звездный свет, яркий свет... — проговорил Стогггул. Строй-генерал склонил голову набок.

— Прим-агент?

— О, это начало песни, которую мать пела мне в детстве. Вы не знаете ее?

— Нет.

— Ах, наверное, она была только для Великих каст. — Стогггул надолго умолк. Когда он заговорил снова, то странным, ритмичным тенором, совершенно не похожим на его обычный голос: — Звездный свет, ясный свет, защити меня от бед, укажи дорогу мне в непроглядной вечной тьме.

Стогггул махнул рукой, и план дворца регента исчез. Затем подошел к Кинннию Морке и сжал его запястье, как равный.

— Насчет глав-майора... — Он наклонился, прижался губами к уху кхагггуна и зашептал. Потом отступил и пробасил: — Да осенит этой ночью звездный свет нас обоих, строй-генерал. Мы совершаем прыжок в новое и славное будущее!

Всю дорогу до дворца регента глав-майору Фрауну казалось, что за ним следят. Из всех хааар-кэутов кундалианская любовница выбрала его глазами и ушами регента среди предателей, собравшихся вокруг черно-красного подола прим-агента Стогггула. Джийан сделала правильный выбор, ибо разглядела в Фрауне то, чего не видели начальники: в'орнна с острым умом и пылкими сердцами, родившегося, однако же, не в той касте. Чтобы защититься, он старался казаться таким полным тупицей, что офицеры никогда не требовали от него слишком многого. Его считали откровенным и очень надежным. А еще он был настолько неприметным, насколько это возможно для в'орнна, вот почему прим-агент Стогггул решил завербовать его. Фраун, однако, не знал о предательстве Киннния Морки, и это в конечном счете погубило его.

Ощущение слежки было первым намеком, что что-то неладно. Теперь Фраун размышлял, не следили ли за ним от самой резиденции прим-агента. Он так торопился сообщить новости кундалианке, что почти забыл об осторожности. Ругая себя, он шагал по коридору к большой лестнице на второй этаж.

Вместо того чтобы подняться по лестнице, как собирался вначале, Фраун обошел ее, прижимая к себе ионный пистолет. Ночь заключила Кундалу в быстротечные объятия.

Луны еще не начали всходить, но россыпь звезд, видимых в окна, испускала ледяной мерцающий свет, смешивающийся со светом атомных ламп. Делая вид, будто направляется к хааар-кэутской вспомогательной казарме, Фраун резко свернул в заполненный тенями переход, поднялся по двум коротким лестничным маршам в галерею, выходящую в Большой Зал Приемов регента, и тихо прошел по галерее, изо всех сил стараясь держаться в тени, часто останавливаясь и прислушиваясь к приглушенным шагам, которые определенно раздавались за спиной.

На полпути по галерее он остановился и нашел потайную щеколду, которую описывала ему кундалианка. Небольшая часть стены повернулась. Фраун быстро шагнул внутрь, прижался спиной к двери и закрыл ее.

“Спасен”, — подумал он. Мгновение постоял, собираясь с мыслями. Ему надо встретиться с кундалианкой, а времени мало. Повинуясь инструкции, он сделал три шага вперед и два вправо. Протянув руку, нашел щеколду, вделанную в стену, нажал большим пальцем. И оказался в коридоре на втором этаже.

— Ты должен рассказать мне, как делается этот фокус, — сказал строй-генерал Киннний Морка.

Фраун втянул воздух, сердца колотились в груди, как молоты.

— О, вы напугали меня, командующий.

— Что ты делаешь в резиденции, глав-майор? Да еще и вооруженный ни много ни мало ионным пистолетом. Собираешься устроить переворот?

— Разумеется, нет, сэр! — Фраун вспыхнул. — Кундалианка послала меня за...

— За чем? — Киннний Морка шагнул к нему. — За информацией?

Фраун широко открыл глаза от ужаса.

— Информацией, командующий? Я не понимаю... Ох! Строй-генерал выбил у него ионный пистолет и затащил обратно в потайную комнату.

— А теперь послушай меня, гаденыш. Я знаю, чем ты занимался: сновал между дворцом и резиденцией Стогггула.

Не оскорбляй меня отрицанием. Я видел тебя своими глазами. — Он тряс Фрауна, пока у того не заболели от тряски интимные места. — Какое предательство вы с прим-агентом затеваете?

— Я... я только притворялся, что заодно с ним. Он планирует переворот. Сегодня ночью его люди проберутся во дворец, убьют регента и всю его семью. Я командую западным постом, поэтому могу впустить его людей. Но я как раз шел, чтобы рассказать...

— Регенту? — Хватка Киннния Морки усилилась.

— Любовнице регента.

— Кундалианской лооорм?

— Да. Мне приказано докладывать ей. Я опаздываю на встречу.

— Ага. Тогда, конечно, нам следует поторопиться. — Строй-генерал разжал хватку. — Я сам провожу тебя, чтобы не вмешался какой-нибудь предатель. — Он ухмыльнулся, когда они снова вышли на балкон. — Кто знает, сколько хааар-кэутов Веннн Стогггул привлек на свою сторону.

Успокоившись, Фраун кивнул и пошел по коридору. У него за спиной Киннний Морка сжал правую руку. Вскоре они подошли к затененным дверям. У второй Фраун остановился. Тихонько постучал. После странно долгой паузы дверь приоткрылась.

Взревев, Киннний Морка обнажил двойной клинок ударного меча и вонзил в спину Фрауна. С громким треском, похожим на удар грома, заряженные ионами клинки раздробили позвоночник. Морка, использовав тело как таран, выбил дверь и ворвался в комнату. Вместо кундалианской счеттты перед ним стоял регент.

— Киннний... — начал было он.

Строй-генерал вонзил кончики меча ему в шею. Кровь залила ковер.

— Быстрая смерть — мой дар, регент. За все, что мы значили друг для друга. Вы заблуждались, однако были честны со мной и моими кхагггунами. — Киннний Морка стоял над телом Элевсина. — Ваши наследники поблагодарят меня. Веннн Стогггул пытал бы вас, пока не выжал бы все секреты. Я избавил вас по крайней мере от этого унижения, и надеюсь, это поможет мне сдерживать его.

Джийан нашла иноксию дурманную и возвращалась к себе, когда услышала шум. Ее спасло то, что во время нападения она была в саду. Она закричала, когда Киннний Морка одним ударом меча снес голову Элевсина с дергающихся плеч.

Строй-генерал гнался за ней по комнатам с занесенным мечом, готовый нанести смертельный удар, но Джийан исчезла. Держа голову Элевсина перед собой, словно ужасный фонарь, Киннний Морка быстро обошел все комнаты, однако так и не нашел, куда она пропала.

— Н'Лууура ее побери! — крикнул он раздраженно. Пристально посмотрел в окровавленное лицо регента. Ему только показалось, или оно действительно выражает удивление и печаль? “Н'Лууура его побери, почему он поддался чарам проклятой колдуньи?”

Только тогда строй-генерал услышал звуки боя и понял, что свора Бенина Стогггула прошла через западный пост, личный состав которого он перебил, вернувшись во дворец.

Киннний Морка пробежал по комнатам и выскочил на балкон. Необходимо было показать тем, кто еще верен регенту, что они сражаются за призрак. Он знал, что все кончено... или будет кончено, как только голова Аннона окажется рядом с головой отца. На меньшее прим-агент Стогггул не согласится, ибо, пока жив Аннон, династия Ашеров будет жить и мечта Стогггула взобраться на кресло регента так и останется мечтой.

Морка спрыгнул с балкона и присоединился к своре Стогггуловых кхагггунов, выбивавших двери в покои регента.

— Регент мертв! — крикнул он, высоко подняв окровавленную голову Элевсина. — А теперь — за сыном! Приведите парня, и я убью его тем же мечом, что поразил его отца!

6

Привидение!

Аннон очнулся с головной болью размером и весом примерно с быка-хиндемута. Он лежал в подземной пещере прямо под оком. Мгновение разум был пуст — вероятно, защитная реакция: так тело цепенеет, защищаясь от приступа боли. Потом нахлынуло прошедшее: запах корня горечавки, спуск по винтовой лестнице, непостижимый ужас, желоб, ведущий в подземные пещеры, открывшаяся круглая дверь и борьба с... одному Энлилю известно с чем.

И это было последнее, что он помнил, пока не очнулся здесь, омытый холодным сине-зеленым светом атомных ламп дворца, проникающим через око. Внезапно свет изменился, и Аннон, заслонив глаза, приподнялся на локте и посмотрел вверх. Сквозь полупрозрачное стекло ока юноша разобрал мечущиеся тени людей. Пока он смотрел, какой-то человек упал, распластавшись поперек одной из секций ока. Что происходит во дворце?

Аннон со стоном перевернулся. В голове зашумело, в глазах было темно. Он на мгновение зажмурился, задохнувшись от головокружения. Открыл глаза, вытянул ноги и попытался встать. Потерял равновесие; падая, оперся на руку и наткнулся на книгу, лежащую на каменном полу. Маленькая, в испачканном кожаном переплете, с виду очень старая. Аннон поднял ее и открыл. Ее заполняли кундалианские письмена: руны и символы, строки непонятного текста. Он спрятал книгу за пояс брюк и медленно встал, немного пошатываясь.

Хватая воздух ртом, Аннон привалился спиной к двери Сокровищницы. Кундалианские руны, казалось, обжигали тело. Наконец до него дошло, что он находится снаружи, а дверь закрыта. Метры камня лежали теперь между ним и существом, которое схватило его. Что оно сделало с ним? Чего хотело? Почему он теперь здесь, по другую сторону двери? От всех этих вопросов голова разболелась еще больше. Аннон наклонился и прижал руки ко лбу, дрожа всем телом.

Сквозь шум в ушах он расслышал, как кто-то его зовет. Вскинул голову и застонал. Голос Джийан, пронзительный, словно от испуга, доносился, казалось, откуда-то издалека. Юноша откликнулся, и в тот же миг она оказалась у него в голове и повела к себе. Аннон спросил, что происходит, но она только подгоняла его, требовала поторопиться, иначе будет поздно. “Слишком поздно для чего?” — безмолвно спросил он. “Пожалуйста, поторопись, пожалуйста, пожалуйста!” — слова выныривали в голове, как взбесившиеся рыбы.

Вместо того чтобы привести его к лестнице на первый этаж дворца, Джийан повела в глубь пещеры. Чем дальше юноша уходил от ока, тем темнее становилось. В темноте приходилось полностью полагаться на ее указания. Аннон не колебался. Это был вопрос веры — она научила его этому слову, но до сегодняшнего дня ему не приходилось проверять его смысл. Как странно, думал он, пробираясь вперед, иметь такую слепую веру в кого-то, особенно когда этот кто-то — кундалианин! Почему-то вспомнилась кундалианка, на которую они с Курганом наткнулись сегодня у ручья. Его мысленные глаза открылись, как свистик на солнце, и Аннон словно бы снова посмотрел ей в лицо. Хотелось понять, что же такое произошло между ними, он нащупал это, попытался схватить и обнаружил, что оно недосягаемо. Потом, так же внезапно, как появилось, видение исчезло, и он снова оказался в темноте.

“Протяни руку”, — раздался у него в голове голос Джийан.

Он сделал как велено и нащупал ее руку. Потом она горячо обняла его.

— Хвала Миине, ты в безопасности!

— В безопасности от чего?

Она велела ему понизить голос и повела за собой.

— Не от чего — от кого. От прим-агента Стогггула. Он выступил против твоего отца.

Сердца Аннона сжались.

— Тогда я должен идти к нему. Ему понадобится моя помощь.

— Это невозможно...

— Нет! — Юноша оттолкнул ее, повернулся в темноту и посмотрел туда, откуда они пришли. — Я не буду слушать тебя! Да и что ты понимаешь? Кундалианка!

— Аннон! — крикнула она полным ужасной муки голосом. — Твоему отцу уже не помочь. Он мертв...

— Ложь! — крикнул Аннон. — Киннний Морка никогда бы не позволил...

— Именно Морка убил его... Морка — предатель. Веннн Стогггул соблазнил его какой-то сделкой.

— Нет, не может быть! — Аннон замолчал, думая о суматохе, которую видел через стеклянное око, о человеке, упавшем, распластавшись, возможно... нет, наверняка мертвом. — Ах, Н'Лууура побери врагов Ашеров!

— Да, — сказала Джийан с удивительной злобой. — Н'Лууура побери их всех!

Он вонзил костяшки пальцев в гребни безволосого черепа.

— Отец... мертв?

Она подошла к нему, прижала его голову к груди... Аннон оттолкнул ее.

— Нет! Я больше не маленький мальчик. Я — старший Ашера. По Закону о Наследовании теперь регент — я. Я должен вернуться и приказать...

— Ты не вернешься, — твердо заявила Джийан. — К своре кхагггунов Стогггула присоединились хааар-кэуты, поддерживающие Морку. Они контролируют дворец. Все верные твоему отцу лежат в лужах крови — кроме тебя и меня.

— Но мой долг...

— Послушай, прямо сейчас они разыскивают нас по всему дворцу. Прим-агент стремится уничтожить тебя, потому что ты — единственный, кто стоит у него на пути.

— Мои сестры?

— Мертвы. Как и их дети. Все мертвы. — Джийан смотрела на него, и он чувствовал ее напряжение. — Твой долг теперь — остаться в живых.

— Все мертвы? — Аннон повернулся в одну сторону, в другую... В уголках глаз дрожали слезы, и ему было стыдно. — Помнишь провидца? — Она явно не понимала. —

Старика на углу улицы. Он сказал, чтобы я берегся. Что я отмечен Древним.

— Чепуха. Я говорила тебе.

— Может быть, он видел все это. — В широко открытых глазах застыли боль и страх. — Что мне делать? Все произошло слишком быстро.

— Шоковая тактика. Ключевая часть плана Стогггула, — прошептала Джийан.

— А гэргоны? — спросил Аннон. — Они мои союзники. По закону в случае смерти отца я должен заменить его на посту регента.

Джийан положила руку на его окумммон.

— Откуда такая уверенность? Разве тебя Призывали? Разве гэргоны связались с тобой, как следовало бы? — Юноша молчал, и она продолжила: — Единственный способ нанести поражение Стогггулу — бежать из дворца и из города. Выиграть время, чтобы обдумать решение, узнать, кто, возможно, еще верен Ашерам, узнать, откуда может прийти помощь. Тебе не справиться самому. Пожалуйста, Аннон, ты должен довериться мне.

“Довериться кундалианке, — подумал он. — Все безумны, включая меня”.

— Ладно, — сказал он наконец. — Веди.

Внезапно вспыхнул свет, и Аннон заслонил глаза и прищурился с колотящимися сердцами. Их так быстро нашли?.. Когда глаза привыкли, он увидел, что Джийан зажгла остатки старого смоляного факела при помощи палочки для разжигания огня. Факел кашлял, трещал и грозил вот-вот погаснуть, но Джийан сложила руки в виде чаши, загородила пламя от сквозняка, и оно ожило. Аннон, пожалуй, никогда не видел ее такой: в полном тускугггунском одеянии с традиционным сифэйном — покрывающим голову капюшоном.

Он огляделся, увидел высеченные в скале при помощи в'орннских технологий ряды похожих на мешки клеток. Заглянул внутрь, уже зная, что найдет.

— Сколько кундалианские узники выдерживали там? — Джийан смотрела на странные и жуткие скальпели, зажимы, провода, лопатообразные клинки и щипцы, торчащие из изогнутых стен и потолков, подобно прыщам на умирающем от дуурской лихорадки.

Аннон сунулся в соседнюю камеру. Пахло очень плохо.

— В зависимости от разговорчивости узника.

— Ты хочешь сказать, в зависимости от формы пытки, используемой следователем.

Аннон обернулся к ней, не обращая внимания на упрек в ее голосе.

— Почему мы медлим? — Он топнул сначала одной ногой, потом другой. — Ты сама говорила...

Джийан показала ему левую ладонь.

— Мы не уйдем далеко, куда бы ни пошли и как бы хитро ни спрятались, пока у меня есть это.

— Окууут! Она кивнула.

— Опознавательный имплант. С этим они могут выследить нас, куда бы мы ни пошли. — В больших глазах отражался яркий желтый свет смоляного факела. — Надо избавиться от него.

— Каким образом?

Джийан достала металлический стержень Кургана, протянула рукояткой вперед.

— Нет, — сказал он; желудки сжались. — Ты не можешь!..

— Аннон, это необходимо. — Он попятился, и она сказала: — Послушай меня, это твой долг — твой первый долг как нового регента. Ты должен защитить себя. Любой ценой.

— Но это будет так больно! Она улыбнулась.

— Не настолько, как ты боишься. Я буду руководить каждым твоим шагом...

Ее голос замер. Аннон увидел, что она смотрит на него.

— Что такое?

— Аннон, во имя Миины! — Она указала на его обнаженную грудь.

Он посмотрел на грудь, на ребра... ребра! Ран не было, осталось лишь небольшое пятно. Он прижал пальцы к грудной клетке. Никакой боли, даже намека на боль. И странная пульсация когтя гэрорела прекратилась.

Он начал рассказывать, что произошло, однако умолк, когда Джийан сунула стержень ему в руку.

— Нет времени, — прошептала она. — Рассказывай за работой. Это отвлечет меня.

Сесть можно было только в одной из камер. Аннон выбрал ту, где меньше всего воняло, и, взяв факел, присел на корточки рядом с Джийан. Затем, осмотрев четырехзубый наконечник стержня, покачал головой.

— В чем дело?

— Не получится.

— Но надо...

Он встал, подошел к висящим на стене инструментам для допросов, выбрал серповидный скальпель. Сунул лезвие в пламя, очищая его. Джийан смотрела на скальпель, словно на ядовитую змею.

Юноша держал раскаленное лезвие изогнутого скальпеля над окууутом, выжидая только, чтобы тот немного остыл.

— Ирония судьбы, как по-твоему? — Она смотрела ему прямо в глаза, чтобы не видеть окружающие их в'орннские ужасы.

— Не знаю, с чего начать, — произнес Аннон.

— Начни с того, как вышел из моей комнаты.

Он знал, что она намеренно неправильно поняла его, и, как ни странно, был благодарен за это. Он заговорил в тот же миг, как скальпель пронзил ее кожу. Джийан с шипением втянула воздух. Потекла кровь.

— Глубже, — сказала она, стиснув зубы. — Ты должен забраться под него.

Она прижалась спиной к стене, вытянула ноги и постаралась расслабиться, но Аннон, держащий ее левую руку в своей и продолжающий работать скальпелем, чувствовал, как какая-то вялость течет сквозь нее, как струя сиропа, замедляя пульс, биение сердца и даже, если он мог поверить своим чувствам, самый ток ее крови. И, чтобы отвлечь ее и отвлечься самому, говорил, рассказывая все, что произошло после того, как они расстались.

Когда он дошел до чувства, охватившего его на винтовой лестнице, Джийан промолвила странно низким голосом:

— Как дела?

— По-моему, нормально.

— Ты уже под окууутом?

— Да. — Ее кровь медленно капала с вытянутых пальцев, текла по его руке, капала с его запястья.

— Там три нити, вроде проволочек, — сказала Джийан через мгновение. — Надо найти самую тонкую и отделить ее. Ты должен перерезать ее первой. — Голос казался потусторонним, невнятным, однако Аннон не смел поднять глаза, нарушить концентрацию. Он разрывался на части. Ему хотелось работать как можно быстрее, чтобы избавить ее от боли, и в то же время он боялся сделать ошибку, перерезать нерв или артерию, искалечить ее. На мгновение он, как и она, осознал все окружающие их хитрые пыточные инструменты. Он заставил себя отбросить страх и сосредоточиться на рассказе.

— Коготь гэрорела пульсировал внутри тебя?

— Да. Словно тащил меня в пещеры.

— А потом дверь в Сокровищницу открылась?

— Да. И я увидел существо.

— Расскажи. Как оно выглядело? Он рассказал, и Джийан задрожала.

— Ты помнишь, какого оно цвета?

— Зеленое, как море.

— Дракон Сеелин, — чуть слышно прошептала она. — Никто из живущих не видел Священного Дракона...

— Я видел его.

— Я могла бы подумать, что это была галлюцинация, — выдохнула она, — однако только Священный Дракон мог удалить коготь гэрорела и исцелить тебя.

— А когда я очнулся, то нашел рядом с собой книгу.

— Какую книгу?

— Старую книгу в потертом кожаном переплете. Кундалианскую, по-моему. Покажу, когда закончу.

Он нащупал три извилистые нити. Было трудно — ведь столько крови, да еще ее нервные узлы где-то здесь же — отличить одну от другой. Самую тонкую, сказала она. Перерезать самую тонкую первой. Он вздрогнул и заколебался.

— Продолжай, — тихо промолвила Джийан. — Ты можешь, Аннон. Я знаю.

Он облизнул губы. Прямо копия отца.

— Пожалуйста, расскажи мне о Драконах.

Джийан закрыла глаза, то ли от боли, то ли сосредоточиваясь.

— Пять Священных Драконов создали Кундалу и ее небеса. Рамаханы утверждают, что они — дети Миины, как и хагошрины, стражи Жемчужины. Где тут истина? Я просто не знаю. Сомневаюсь, знают ли это даже конары, старшие жрицы, входящие в Деа Критан, Высший совет рамахан.

Вот вроде бы нужная нить... По крайней мере она казалась самой тонкой.

— Нашел.

— Так чего же ты ждешь? Режь. Юноша двинул клинок на миллиметр. Ее дыхание замедлилось.

— Постарайся не повредить окууут. Если повезет, он продолжит посылать сигналы еще некоторое время после того, как мы избавимся от него, и это собьет людей Стогггула с нашего следа.

Аннон кивнул и начал. Свободной рукой Джийан стерла пот, текущий по лицу юноши. Перерезать созданную гэргонами прочную нить было непросто, но он, собрав все мужество и силы, разом рассек ее.

Джийан тихо ахнула. Голова упала на грудь, сифэйн закрывал лицо.

— Спасибо...

Пока Джийан копалась в своих травах, Аннон разглядывал окууут. Его покрывала пленка крови, и Аннон счистил ее большим пальцем. Перевернул и увидел обрывки перерезанных проволочек.

— Сдох, — сказал он. — Как только я перерезал нервный узел, он отключился.

— Не повезло, — откликнулась Джийан, обкладывая рану травами и перевязывая бинтами, которые принесла для его раны.

— Как ты? — спросил Аннон.

Она посмотрела на него. В глаза возвращалась жизнь.

— Я буду в порядке.

Он встал, подал ей металлический стержень, вытер скальпель о штанину. Чуть не бросил его, потом передумал.

— Теперь покажи мне книгу, — сказала Джийан, глядя на него со странным выражением.

Аннон вытащил маленькую книгу из-за пояса брюк и подал ей. Она открыла ее дрожащими руками.

— Кундалианская, да? Ты учила меня читать по-кундалиански, но это я прочитать не могу.

— Она написана на Древнем наречии. — Покраснев и задыхаясь, Джийан протянула книгу Аннону. Тот покачал головой.

— Она кундалианская. И должна быть твоей. Джийан вложила книгу ему в руки. Глаза ее сияли.

— Она была дана тебе не без причины, Аннон. Спрячь ее, храни в безопасности и ни в коем случае никому о ней не рассказывай. Понимаешь?

Юноша кивнул, пытаясь понять, что произошло. Джийан смотрела на него так, словно никогда раньше не видела. Аннон откашлялся.

— Нам лучше двигаться, — сказал он.

Курган Стогггул стоял на внутреннем балконе покоев регента. Двери были распахнуты, занавеси развевались и колыхались, как облака. Недавно взошла одна из лун Кундалы. Половина ее покрытого оспинами лица была похожа на старушечий череп. Она висела над комнатой регента, как лампа, которую вот-вот погасят, омывая холодным отраженным светом знакомые черты Элевсина Ашеры. Глаза, уже погасшие, были широко открыты и смотрели пристально, словно являя вечный комментарий к безвременной смерти. Курган кисло смотрел, как отец высоко поднимает трофей, сохраненный для него Кинннием Моркой.

Эти двое ссорились, как дети. Насколько понял Курган, отец приказал строй-генералу сохранить Элевсину Ашере жизнь, чтобы выпытать секрет саламуууна, однако, по словам Морки, события вышли из-под контроля, и он был вынужден убить регента. Что ж, по крайней мере отец получил трофей к изголовью, подумал Курган. В любом случае, с его точки зрения, Элевсин Ашера никогда бы не открыл своих секретов за ограниченное время, имевшееся в распоряжении строй-генерала. Для успеха переворота отцу надо было к утру объявить, что все Ашеры мертвы. Хотя Курган знал, что его мнение никого не интересует. В Н'Луууру их всех!

— Дворец безопасен. Победа наша! — провозгласил Киннний Морка.

— Как давно я ждал этой минуты! — Прим-агент охрип от крика. — С тех самых пор, как гэргоны несправедливо отказали отцу, с тех самых пор, как они назначили Ашеров регентами? О нет, дольше! Кажется, всю жизнь я стоял в тени Элевсина Ашеры, все мои успехи были ничем рядом с проклятым Ашерой. — Он высоко поднял голову Элевсина Ашеры. — И теперь, у края лучшего мгновения моей жизни, я должен довольствоваться этим. — Он постучал по виску врага. — Все, что было там, все драгоценные секреты пропали с одним взмахом ионного меча.

— Радуйтесь! — воскликнул Киннний Морка. — Не расстраивайтесь из-за мелочей, ибо ваше время наконец пришло!

— Вы правы, мой друг! — Веннн Стогггул плюнул в лицо Элевсина Ашеры. — Нынче ночью у меня есть почти все, чего я желал.

— И, не сомневаюсь, скоро у вас будет все!

Они пили друг за друга огнесортный нумааадис из погребов регента.

— Хватит мерзкого мутного раккиса! — воскликнул Киннний Морка, вытер губы и выпил залпом еще бокал крепкого в'орннского напитка.

“Да, победа, — подумал Курган. — Для них. А я?”

— Строй-генерал, когда ваши кхагггуны принесут мне голову Аннона Ашеры? — Стогггул высоко поднял кровавый трофей. — Раз уж сегодня ночью моей добычей должны быть головы, я хотел бы иметь полный набор!

— Тут уж как взяться, — ответил Киннний Морка. — Если вы свяжетесь с гэргонами, они могут мгновенно выследить его по окумммону.

— Мой поисковик — вы, строй-генерал. — В голосе Стогггула отчетливо звучало презрение. Малые касты так мало знали о гэргонах. Если он свяжется с ними теперь, они, конечно, найдут Аннона Ашеру. И, несомненно, посадят на трон регента по праву наследования. Такого исхода следовало избежать любой ценой. Нет-нет, все по плану. Он должен говорить с гэргонами с позиции силы, а не коленопреклоненным просителем.

— И я обязательно найду его, — сказал Киннний Морка. — Он по-прежнему где-то во дворце. Я сам видел, как парень вошел вместе с кундалианской счетттой. Поверьте мне, он не уйдет от нас. Ему никто не поможет; к концу ночи мы казним их всех! — Двое мужчин засмеялись — как чии-лисы на восходящие луны.

“Аннон был с Джийан, . — подумал Курган, укрытый ночью и тенями. — Если он сбежит, то с ее помощью. Она знает все тайные закоулки и щели этого проклятого места”.

Юноша оглядел балкон, увитый прочной лозой, и быстро прошел по лоджии туда, где стоял на посту один из отцовских кхагггунов. Остановился перед кхагггуном и сказал самым повелительным голосом:

— Моему отцу нужен поисковик. Сию же минуту. Кхагггун посмотрел на него, смущенно кивнул и подал металлический овал.

— Не забудь вернуть. Эти штуки дороги. — Курган быстро пошел прочь, и кхагггун повысил голос: — Если потеряешь, его вычтут из моего жалованья!

Курган на ходу включил поисковик, вызвал справочник.

Перед ним были имена всех кундалиан с окууутами, зарегистрированными во дворце. Он в одно мгновение проглядел список. Выделил имя Джийан, нажал красную кнопку. Прибор пикнул три раза, и экран очистился. Появилось слово: ПОИСК, потом: НАЙДЕНО. Курган смотрел на буквы и символы, проплывающие по экрану.

“Они в подземных пещерах, очень близко к северной границе. Что кундалианка знает такого, чего не знаю я? Очень многое”.

Ни отец, ни строй-генерал не учитывали, что кундалианская счеттта может питать к своему подопечному материнские чувства. У животного потребность защищать в'орнна? Невероятно! “Взрослые, — подумал Курган. — Медлительны, как хиндемут, и вдвое глупее”.

Юноша мчался по лабиринту коридоров и комнат и был почти в северном крыле, когда сигнал исчез. Он остановился, чтобы перевести дыхание и посмотреть, что произошло. Быстрая диагностика показала: поисковик в полном порядке, что-то именно выключило сигнал. Такое могло случиться, только если Джийан умерла. Отсюда надо делать вывод, что Аннон один и, несомненно, перепуган до безумия. Курган представил себе, каково было бы ему, если бы отец погиб, если бы он увидел окровавленную голову на пике.

Впереди показался северный пост, и юноша замедлил шаг, пока хааар-кэуты не заметили его. Несколько раз глубоко вздохнул, чтобы восстановить дыхание, и прошел мимо идиотов-кхагггунов на жалованье у отца. Они были не лучше, чем подразделение Морки. Он умнее их всех вместе взятых.

Смеясь про себя, Курган спокойно вышел из северных ворот. Постоял, огляделся. Новые и новые кхагггуны выстраивались вокруг дворца, словно ожидая главного восстания — против кого? Стадо обезумевших чтавров!.. Все знали Кургана Стогггула, сына прим-агента. Прим-агента, который скоро станет регентом.

За стенами дворца Аксис Тэр был погружен в неестественную, принудительную темноту. В воздухе пахло войной: крепкими мускулами, нацеленным оружием и зловещей угрозой. Кое-где на городских окраинах еще горели атомные лампы, но здесь тени залегли на улицах, затаились у дверей, дотягивались гибкими пальцами до стен, окон, витрин магазинов, загонов для чтавров и тех немногих прохожих, кого привлек устроенный кхагггунами шум.

Курган остановился, чтобы произвести визуальную рекогносцировку. Этому трюку его научил Старый В'орнн, когда брал с собой на охоту. “Не надо смотреть и ходить, — говорил он. — Замри, и пусть глаза сами выберут места, где может быть дичь”.

Теперь Курган внимательно осматривал местность перед северным фасадом дворца регента. “Где бы я устроил выход, если бы строил эту подземную пещеру?”

Он быстро пробежал взглядом по ряду управляемых баскирами мастерских, где занимались своими ремеслами тускугггуны, вышедшие из детородного возраста. Рассмотрел один из четырех городских загонов для чтавров, откуда в'орнны выезжали за город; мраморный фонтан, один из сотен по всему Аксис Тэру; снова витрины — северный край рыночного района, точнее говоря. Ничего необычного, мало что выглядит подходящим, кроме...

Взгляд вернулся к мастерским. Многим тускугггунам нужны печи для обжига и сушки, глубокие пруды с проточной водой и тому подобным, поэтому они отобрали эти строения у выселенных кундалианских ремесленников, поскольку в большинстве случаев все необходимое уже имелось. Здесь были подвалы, фундаменты, водопроводы, фильтрационные системы — короче говоря, обширные подземные пространства, которые в прошлом вполне могли быть соединены секретными переходами и потайными дверьми.

Приняв решение, Курган поспешил к мастерским, время от времени тщетно посматривая на поисковик. На улице Серого Переплетения он проверил все двери по очереди, прячась в тени домов. Все заперто. Свернув за угол, в Пустой переулок, обнаружил узкую улочку, где тускугггуны складывали запасы и выставляли огромные бочки с мусором и отходами. Улочка была пуста и плохо освещена. Курган прошел по ней, то и дело заглядывая в задние окна и не видя почти ничего, кроме собственного призрачного отражения. Добравшись до южного конца улочки, юноша выбрал местечко за воняющей красителями бочкой и присел на корточки.

Ждать долго не пришлось. Сначала он услышал шум и выглянул из-за бочки. Из подземного резервуара вылез Аннон. Курган уже хотел окликнуть его, когда увидел, как друг повернулся, наклонился, протянул руку. Из резервуара появилась тускугггун. Курган затаил дыхание. Кто бы это? Потом тускугггун повернулась, на миг оказавшись лицом к нему. Он с шипением втянул воздух сквозь зубы. Кундалианская счеттта! А ведь недействующий окууут должен был означать смерть... Тут он разглядел, почему Аннон помогал ей: левая ладонь тускугггун была туго забинтована. Они удалили окууут хирургическим путем! Никто никогда не говорил, что такое возможно.

Джийан указала на север, и Курган пошел за беглецами к загонам для чтавров. С широко открытыми глазами он смотрел, как кундалианская счеттта перелезла через забор и подошла к скакунам. Сам Курган не верил в логичность поведения кундалианских животных и теперь с удивлением смотрел, как эти шестиноги топают по земле и склоняют длинные шеи, чтобы им почесали головы. Джийан кивнула Аннону, и тот ловко перепрыгнул через забор. Она усадила его на выбранного чтавра, потом схватила другого за густую гриву и вскочила на широкую спину. Чтавр поднял голову и поднялся на четыре задние ноги. Кундалианка хлопнула по шее зверя, на котором сидел Аннон, ударила пятками своего, и два чтавра бросились к северному забору загона, взлетели над самой высокой жердью, приземлились на улице и, высекая искры, унеслись в сторону Северных ворот.

Когда Курган вернулся во дворец, отец сидел в кресле в покоях регента, положив ноги в сапогах на письменный стол. Личные кремниевые пластины Элевсина Ашеры валялись на полу, они были заткнуты за края ковров, хлопали, как крылья подбитых птиц, на заслонках атомных ламп. В одной руке Веннн Стогггул держал пустую бутылку огнесортного нумааадиса, в другой — “сорочку” Аннона и пел что-то насчет звездного света. Он пел эту идиотскую песенку неровному ряду отсеченных от тел голов, выставленному на столе, время от времени посылая им воздушные поцелуи. Курган узнал всех: головы бывшего регента, трех его дочерей, двух внуков и одной внучки.

— А, вот и ты, — сказал Веннн Стогггул, пропуская припев. — Прячешься в тени, да?

— Нет, я...

— Что ж, немудрено. — Лицо Веннна Стогггула полиловело от прилива крови. — Мне следовало бы убить тебя вместе со всеми твоими дружками Ашерами.

— Этот упрек несправед...

— А кто сказал, что жизнь справедлива? Была она справедлива ко мне? Разница в том, что я не хнычу. — Взгляд Стогггула остекленел, на лице застыло раздражение. — Я не подлизывался к Ашерам так, как ты к Аннону, чтобы купаться в отраженной славе. Это отвратительно. Погляди, до чего это тебя довело. — Он пьяно засмеялся. — Дурак ты, выбрал не ту сторону! — Смех стал оглушительным. — Возможно, мне следовало бы наказать тебя! Да, так я и сделаю!

— Ты всегда наказываешь меня.

— А почему бы нет? Мой отец обращался со мной так же. Наказание — самый быстрый способ обучения.

Курган кусал губу, пока не почувствовал привкус крови. Веннн Стогггул потер нос.

— И кстати о твоем деде. Знаешь, что сказал мне Киннний Морка? Элевсин утверждал, будто Ашеры не подстраивали аварию его корабля. Абсурдно, да? — Он швырнул “сорочку” Аннона в голову регента, сбив ее со стола. — И вдобавок к этим измышлениям сказал, что твой дед занимался бесполезным делом! Представляешь? Сказать, что твой дед — дурак!

Гнев ударил Кургану в голову. Он не мог больше молчать.

— Элевсин прав. Дед был дураком, раз считал, что может напрямую оспаривать права Ашеров на саламууун.

Лицо Веннна Стогггула посинело.

— Молчать! Ни слова больше о деде! Он был великим в'орнном! Преуспевающим в'орнном, чего я бы не сказал о тебе! Ты и мизинца его не стоишь!

В душе Кургана словно что-то сломалось. Он почувствовал себя островом посреди бушующего моря. Лишь бы не захлестнули поднимающиеся воды...

— Победа опьянила тебя, отец. Но она будет недолговечной, если...

— Вот, снова захныкал! — Веннн Стогггул плюнул. сыну на , ноги. — Если — что? Может, заглянешь в волшебный хрустальный шар и покажешь мне будущее? — Он презрительно рассмеялся. — Займись чем-то по-настоящему важным!.. Мне нужно еще этого превосходного нумааадиса.

— По-моему, уже достаточно.

— А тебя кто спрашивает? Принеси еще, мерзавец! — завопил прим-агент, запуская в сына бутылкой.

Легко увернувшись от импровизированного снаряда, Курган отступил в коридор, где столкнулся со строй-генералом Кинннием Моркой.

Гулкий смех огромного кхагггуна раскатился по зловеще тихим залам.

— Снова на побегушках у отца?

— Полагаю, мы в одинаковом положении, — ответил Курган.

Киннний Морка нахмурился. В отличие от Веннна Стогггула он был не настолько пьян, чтобы не понимать сказанного.

— Для юноши у тебя удивительно злой язык. . — Не настолько уж я юн. Хотите выпить?

— Выпить? — Строй-генерал снова расхохотался. — А ты та еще штучка. Да от огнесортного нумааадиса, который мы с твоим отцом пили, у тебя бы съежились интимные места. Если у тебя вообще есть чему съеживаться!

— Один стаканчик, — настаивал Курган. — В конце концов, сегодня особенная ночь.

Киннний Морка окинул его на удивление трезвым взглядом.

— Да уж, с этим не поспоришь.

— Ну же. Что тут плохого? — Курган ухмыльнулся. — Я не скажу отцу, если вы не скажете.

Строй-генерал кивнул:

— Ладно.

Он отвел Кургана в небольшую комнату — святилище, превращенное в библиотеку. Там, где прежде висели изображения богини Миины, теперь стояли коробки, заполненные кремниевыми пластинами и кристаллами — полные культурные библиотеки покоренных в'орннами народов. О прошлом самих в'орннов здесь, однако, было очень мало.

Кхагггун налил нумааадис в бокалы кундалианской работы и подал один Кургану.

— За наших врагов! — воскликнул Киннний Морка. — Да овладеет разрушение их домами!

Они залпом выпили бокалы, и Кургану пришлось сделать усилие, чтобы горло не сжалось. Когда нестерпимое жжение дошло до первого из трех желудков, он сказал:

— Кстати о врагах. Как идут розыски нового регента? Киннний Морка хищно повел головой.

— Глупый мальчишка! Если у тебя есть хоть капелька мозгов, не называй так Аннона Ашеру в присутствии отца.

— Но ведь это так, верно? Аннон — новый регент. Наследник династии Ашеров.

— Только до тех пор, пока мы не поймаем его и не пронесем его голову на пике по улицам Аксис Тэра.

Курган подошел, снова наполнил бокал кхагггуна и удобно развалился в громадном в'орннском кресле.

— Еще один глоток, и хватит, — заявил строй-генерал. — Мне надо позаботиться о поисках.

— Поиски, поиски... — Курган закинул ногу на ногу. — Поиски, строй-генерал, не ладятся.

Киннний Морка хлопнул бокалом об стол с такой силой, что тот разбился вдребезги.

— Не твое дело.

— Может, и не мое, — произнес Курган, пригубив нумааадиса. — А зря.

— Высокомерный щенок!

— Высокомерный? Разве это высокомерие, если ч могу сказать вам, как найти нового регента?

Киннний Морка фыркнул.

— С моей стороны было глупо позволять тебе даже глоток нумааадиса. Тебе ударило в голову. — Строй-генерал шагнул к двери. — Я не могу больше тратить время на...

— Я знаю, где он.

Кхагггун бросил на него саркастический взгляд.

— С какой стати тебе верить? Курган пожал плечами.

— Потому что я видел его.

— Что?!

— И он не один. — Курган снова ухмыльнулся. — Вопреки вашему бахвальству перед отцом, не все друзья Аннона плавают в луже крови.

— Если это правда, я требую, чтобы ты...

— Строй-генерал, простите мне эти слова, но вы не в том положении, чтобы что-то от меня требовать. — Курган встал, налил нумааадиса в другой бокал и подал его Кинннию Морке. — Присядьте, поговорим.

Казалось, оба сердца строй-генерала разорвутся разом.

— Ты рехнулся?

— Вам следовало бы поучиться вежливости. — Курган сел напротив. — Как кхагггун, вы бы сказали, что меня только что повысили в звании.

— Это что — шантаж?

— Ничего подобного, строй-генерал. У меня есть что-то, нужное вам, а у вас есть что-то, чего хочу я. — Курган пожал плечами. — Обыкновенная сделка, ничего более.

Киннний Морка смерил его подозрительным взглядом.

— Это отец подучил тебя? Какое-то испытание?

— Отец пребывает в блаженном пьяном неведении об этой встрече. Хотелось бы, чтобы все так и осталось. — Неожиданно Курган наклонился вперед. — Возможно, он и считает вас мальчиком на побегушках, но я-то знаю вам истинную цену.

— Ты? Тебе всего... сколько там... пятнадцать звездных циклов.

— Мой хронологический возраст к делу не относится. Я прошел Каналообразование. Я знаю, что делаю, пока другие мечутся по кустам в темноте. — Его глаза вспыхнули. — И потому, строй-генерал, я предлагаю вам союз. Я хочу быть вашим адъютантом.

У Киннния Морки едва не отвисла челюсть.

— Не говоря уже об абсурдности этой идеи, у меня есть адъютант.

— Знаю. Его зовут... — Курган щелкнул пальцами.

— Свор-командир Реккк Хачилар. Курган кивнул.

— Ах да, прославленный герой Реккк Хачилар — интеллектуальный, изобретательный, безжалостный и...

— И? — Глаза Киннния Морки сузились.

— Ну... — Курган опустил взгляд на руки. — Ходят слухи... тревожные слухи, будто Реккк Хачилар был союзником Элевсина Ашеры; будто, как и у регента, в сердцах свор-командира живет слабость к кундалианам.

Киннний Морка устремил на Кургана проницательный взгляд.

— Информация подобного характера редко бывает доступна столь молодому человеку. Как она попала к тебе?

— В этом я похож на кхагггуна, строй-генерал. Я не открываю свои источники.

Киннний Морка откинулся в кресле и сплел пальцы.

— Что о тебе думать, Курган Стогггул? Ты умен или просто самоуверен?

Курган промолчал. Он знал, когда надо держать рот на замке.

— Правда... — Киннний Морка помедлил, широко раскинув руки. — Правда, которая не покинет этой комнаты, заключается в том, что я уже некоторое время держал свор-командира Хачилара под наблюдением. Перевод перв-капитана Олннна Рэдддлина в свору произошел по моему приказу, хотя я очень старался, чтобы так не выглядело. Олннн Рэдддлин предан мне душой и телом. Его задание — наблюдать...

— Вы имеете в виду шпионить. Киннний Морка пожал плечами.

— Для кхагггунов эти два слова равноценны. Я также направил свору Реккка Хачилара в набег на запад, где у нас менее полная картина ячеек Сопротивления и где он, возможно, чувствовал бы себя более свободным выражать подозрительное пристрастие к кундалианам.

— Он выдал себя?

— Пока нет. Олннн Рэдддлин говорит, что он весьма осторожен. — Киннний Морка повернул руки, словно высыпая песок. — Возможно, в конце концов, слухи ложны. У каждого из нас есть враги. Продвижение порождает зависть в обойденных.

Курган, не дрогнув, выдержал пристальный взгляд строй-генерала.

— Я бы посоветовал вам избавиться от него раньше, чем он совершит предательство.

Киннний Морка резко наклонился вперед, желтые зубы сверкнули в свете атомной лампы.

— Ну ты и нахал!

Курган медленно выдохнул, чтобы не подавиться от страха перед Моркой.

— Не делайте ошибки, недооценивая меня, строй-генерал. Я, может, и молод, но я знаю, кто я.

Киннний Морка, по-прежнему настороженный, оценивающе посмотрел на юношу.

— Я тоже знаю, кто ты. Ты баскир. Ты не смог бы стать моим адъютантом, даже если бы я захотел этого.

— Пожалуйста, поймите, строй-генерал, я тоже знаю, чего хочу.

Желтые зубы сверкнули.

— Так почему я должен принять такое решение?

— Вы заключили сделку с моим отцом, чтобы дать кхагггунам статус Великой касты. Я убежден, что в грядущие годы кхагггуны будут играть более серьезную роль в руководстве в'орннами. Вот чего я хочу.

— Нет, думаю, ты хочешь того, чего хочешь ты. Курган чуть усмехнулся.

— Как и все, строй-генерал. Однако сказанное мной не ложь.

Киннний Морка заглянул в бокал и осушил его одним глотком, затем вскинул голову и устремил на Кургана убийственный взгляд. Юноша допил свою порцию нумааадиса и отчаянным усилием сдержал желудки, когда те хотели взбунтоваться.

— Даешь слово, что видел Аннона Ашеру?

— Да.

— На каком этаже он прячется?

— Он сбежал из дворца.

Строй-генерал стукнул кулаком по столу.

— Действительно, плохая новость.

— Только если не знать, куда он направляется. Киннний Морка склонил голову набок.

— А ты, насколько я понимаю, знаешь.

— Я могу высказать обоснованное предположение. И это, строй-генерал, гораздо больше, чем может кто-либо еще.

Глаза Киннния Морки превратились в щелочки: у него в уме план обретал форму.

“Я мог бы поручить задание Реккку Хачилару, — размышлял он. — Да, это будет испытание. Если они с Элевсином Ашерой были, как я слышал, союзниками, он выдаст себя, преследуя сына. В конце концов, у меня есть Олннн Рэдддлин. Он обеспечит, чтобы все шло как надо”.

Неожиданно Киннний Морка наклонился вперед, так что их колени почти соприкоснулись, и протянул руку.

Курган взял ее. По телу юноши пробежала дрожь.

Строй-генерал больно сжал руку Кургана.

— Курган Стогггул, если ты прав, если мы найдем Аннона Ашеру, то даю слово: все, что ты хочешь, будет твоим.

7

Элеана

Собирался дождь. Толстые пласты туч закрыли луну, щетинистые верхушки елей-блессонов раскачивались под ветром, потом склонились под ливнем. Небеса разверзлись.

За несколько секунд Аннон и Джийан промокли до нитки. Они скакали, пригнувшись к скользким от пота спинам несущихся галопом чтавров. Мир уменьшился до нескольких метров в любом направлении.

Беглецы уже добрались до реки Чуун, которая текла почти строго на юг из сердца Дьенн Марра, но горную цепь впереди видно было не лучше, чем силуэт оставшегося позади Аксис Тэра. Они хотели убраться как можно дальше от города, стараясь при этом избегать деревень, окружающих Аксис Тэр. Чем меньше народу увидит их, тем лучше. Даже если это в основном местные кундалиане, никогда не знаешь, кто на жалованье у в'орннов, ибо в подполье было хорошо известно, что в'орнны — мастера вербовать кундалиан, играя на их недовольстве, мелком соперничестве, зависти и нищете. Поговаривали, будто в'орнны хорошо платят за любопытные глаза и уши.

Чем дальше оставалась низина, где стоял Аксис Тэр, тем круче становились берега Чууна. Когда-то по обеим сторонам реки простирались поля овсюга и аммона, однако теперь их сменили огромные сады генетически выведенных деревьев лаааддис, из плодов которых делали в'орннский крепкий напиток нумааадис. Земли множества кундалианских фермеров были захвачены, а посевы запаханы гигантскими в'орннскими бульдозерами, чтобы предоставить место созданным гэргонами мутантам. Потом этих же фермеров обучили ухаживать за лаааддисовыми садами, превратив в рабов под ярмом захватчиков. Как-то, лет пятьдесят назад, подпольщики подожгли часть этих садов. Ответ в'орннов был быстрым и жестоким. Сначала кундалианских детей убили на глазах у родителей, потом убили мужей на глазах перепуганных женщин. Остались только вдовы с непосильным бременем: им пришлось заново посадить выросшие в кадках молодые лаааддисы, восстановив сады до прежнего уровня. До сего дня ни один кундалианин не мог пройти по этим землям, не испытав мучительной сердечной боли.

Не меньше часа беглецы тащились мимо аккуратных рядов инопланетных деревьев. Зубчатые листья шуршали на ночном ветру, как кольчуги, спиральные ветви сгибались под тяжестью черноватых плодов, распространявших отвратительный кундалианам запах плесени.

В конце концов они добрались до северной границы садов. Внезапно потрепанные вечнозеленые деревья — пушистые ели-блессоны, серо-голубые сосны-марры вместе с кустарниками и речным линготом — сменили навязчиво геометрические посадки лаааддисов, а на место маленьких деревушек пришли разрозненные фермы. Хорошо утоптанная тропа, по которой двигались скакуны, петляла по этим лесам, то уводя от бурного Чууна, то возвращаясь к нему. Под проливным дождем хищники затаились. В любом случае барабанная дробь дождевых капель, смешивающаяся с топотом копыт чтавров, заглушала все, кроме быстрого стука сердец.

Аннон еще не пришел в себя от обрушившегося на него ужаса. Он жалел, что не смог проститься с отцом. Хотя, возможно, так было лучше — судя по тому, что он сумел выведать у Джийан, семья погибла ужасной смертью. Однако духовное око открылось, как цветок, и воображение рисовало картины, не увиденные глазами. Юноша плакал, думая об отце, столь бесчестно обезглавленном — и кем! Командующим хааар-кэутов, тем самым кхагггуном, который присягал защищать его ценой жизни! Аннон сжимал кулаками густую гриву чтавра, скрипел зубами и клялся отомстить за смерть отца и всех Ашеров, даже если это будет последним делом в его жизни. Ярость кипела в нем, чуть не выбрасывая из седла своей силой. Он откинул голову и завопил, пытаясь заглушить вой бури. Рот наполнила дождевая вода, и он выплюнул ее, представляя, что плюет на отрубленные головы Киннния Морки и Веннна Стогггула.

Ему не хватало Кургана, не хватало его жесткой практичности, острой как бритва четкости мыслей. Пусть Курган порой несносен, но он — гений долгосрочного планирования. Эти способности очень пригодились бы. Курган презирал отца, однако Аннон не очень представлял себе, насколько лучший друг верен своей семье. Аннон решил связаться с ним, когда наступит подходящее время. А что же делать сейчас? Даже если они благополучно доберутся до гор, что тогда? К кому обратиться? Кто поможет ему?

Его мучили и другие вопросы. Он понятия не имел, как они прошли мимо кхагггунов, охраняющих Северные ворота города. Удивительно, но затруднений вообще не возникло. Словно часовые видели только в'орннскую тускугггун с сыном. Беглецы остановились перед постом, к ним подошли кхагггуны, и у Аннона оборвались сердца. Потом произошло что-то необъяснимое. Джийан заговорила на языке, которого он прежде не слышал. Тотчас же веки у него отяжелели, он едва видел сосредоточенные лица кхагггунов, словно засыпая на ходу от усталости. Однако же кхагггуны выслушали Джийан так, словно прекрасно ее понимали. Потом кивнули, открыли ворота и сделали им знак проезжать. Тогда не было времени спрашивать ее, что произошло, не было времени и теперь, поскольку они все время безжалостно погоняли чтавров, не давая им передышки.

Земля становилась все более каменистой и неровной. Довольно скоро низинные леса сменились зарослями аммона, ядровника и каменного дуба, растения с твердой древесиной, лучше всего растущего вдали от моря. Ненасытная тяга в'орннов к сырью оставила в этих прекрасных лесах огромные проплешины — следы лесозаготовок. Аннон знал, что в предгорьях Дьенн Марра много открытых разработок, извлекающих из Кундалы все содержащие углерод и кремний руды, какие в'орннам удалось найти, плюс какое-то вещество, выдавленное из глубин вместе с магмой и неизвестное даже кундалианам. Ходили слухи, будто гэргоны изучают его в тайных лабораториях.

В лесу Аннон почувствовал себя спокойнее. Во-первых, чем дальше от Аксис Тэра, тем труднее их обнаружить. Во-вторых, огромные величественные деревья служили лучшим природным прикрытием для безрассудного бегства.

Колдовство. Разумеется, Джийан использовала кундалианское колдовство, чтобы кхагггуны поверили, что она — мать Аннона. В тускугггунском платье и сифэйне ей оставалось только наколдовать себе в'орннское лицо. Однако, если все так, почему колдовство не подействовало на него? Он видел ее лицо во время разговора, и оно было таким, как всегда. Аннон покачал головой. Ответ на одну загадку найден, но при этом породил новую, досаждающую еще больше, чем первая.

Когда, по оценке Аннона, до рассвета оставалось три звездных часа, чтавр Джийан перешел на рысь, затем на шаг и в конце концов остановился под густым балдахином ядровника. К тому времени река осталась в нескольких километрах к востоку, а тропа расширилась и превратилась в дорогу, по которой наверняка должно было быть движение даже в такой поздний час, поскольку по приказу в'орннов изнасилование планеты продолжалось день и ночь без перерыва. По дороге перевозили древесину, и одинокие путешественники, направляющиеся на север, вызвали бы опасные подозрения. Джийан нашла другую тропу: пришлось пожертвовать скоростью ради безопасности.

Сладковатый запах сырой гнили смешивался с озоновой свежестью грозы. Беглецы спешились, и Джийан опустилась на колени рядом со своим чтавром.

— В чем дело? — Аннон подошел к ней.

Джийан коснулась скакуна, и тот поднял одну из задних ног. Она осмотрела нижнюю часть копыта.

— Попало что-то, — ответила она, наконечником Курганова стержня извлекая камень. — Он так отважен, что ничем не намекнул на беду, пока не стало слишком больно. Только тогда я почувствовала, как изменилась его поступь. — Она порылась в сумке и втерла что-то в копыто чтавра. — Рана воспалилась и заживет только через несколько часов. — Джийан выпустила копыто и посмотрела на мальчика. — Если я погоню чтавра дальше, он, несомненно, охромеет и станет бесполезным для нас.

Аннон кивнул.

— Я тоже не прочь отдохнуть. — Он положил руки на своего чтавра и подумал о словах Джийан. Она назвала скакуна отважным. Любопытно. Он много раз видел этих животных, даже порой оказывался рядом с ними, однако никогда не думал о них как об отважных существах. До сих пор. Джийан права.

Юноша погладил вздымающиеся потные бока, стирая пот, как обычно делали кундалианские гуртовщики. Чтавр повернул голову, ткнулся носом в руку.

— Отец частенько ездил на чтаврах, помнишь? — Аннон повернулся к Джийан и увидел, что она плачет.

— О Миина, его забили, словно зверя! Словно его жизнь ничего не значит, словно он не был любим!

Аннон подошел ближе, но не коснулся ее. Лиственный полог отгораживал их от серого, бесформенного, залитого дождем мира. Она рыдала, закрыв лицо руками.

“Что мне делать?” Он чувствовал утрату семьи, но словно издали. Как будто между ним и памятью о родных стояла пластина в'орннского хрусталя. Честно говоря, вырос он с Джийан... Джийан, Курганом и прочими из хингатта лииина до мори. Не то чтобы он не любил отца — конечно, любил! Скорее у него было очень мало возможностей выразить эту любовь. Можно сосчитать на пальцах рук, сколько раз он видел отца за последние шесть месяцев. А что до сестер... они встречались очень редко, только когда обычай требовал, чтобы все дети регента присутствовали во дворце. Они существовали на отдельных орбитах, сталкиваясь нечасто и ненадолго. Со временем Аннон ощутил в себе пустоту, хотя и не знал, чего ему не хватает.

Наконец он наклонился и взял Джийан за руку.

— Давай спрячемся от дождя.

Она поднялась, пошла за ним в гущу спутанных ветвей ядровника. Благодаря густой корневой системе массивное дерево стояло словно на возвышении, и потому под ним было немного суше.

— Сюда. — Аннон усадил ее и сел рядом. — Вот. Джийан посмотрела на него, вытерла глаза и сказала:

— Прости.

— За что?

— За то, что мне не хватило сил.

— Не понимаю.

— Защитить твоего отца. — В ее глазах застыла грусть. — Ты был прав, когда спрашивал, зачем я при всех бросила вызов Кургану. — Она слабо улыбнулась. — Иногда у меня мелькала мысль, что сообразительность не доведет тебя до добра, но теперь я рада этому. — Тень улыбки погасла. — Состязание было публичным предостережением тем, кто желал твоему отцу зла. Я хотела показать, что мое колдовство защитит его. — Она покачала головой. — И не смогла. Клянусь, я не позволю, чтобы это случилось с тобой.

Аннон уставился на дождь: слушал, как он барабанит о землю, смотрел, как ручейки сбегают с холмика, образуя лужи. Дождь стучал по листьям ядровника, там и сям капая сквозь прорехи в балдахине. Стало холоднее, и юноша слегка задрожал, несмотря на кхагггунский плащ, который Джийан забрала у одного из оцепеневших стражей Северных ворот.

— Ты, наверное, голоден. — Она встала. — Я принесу чего-нибудь.

— Не было времени взять с собой припасы. Где ты найдешь...

— Я всегда могу найти еду, — ответила она.

Джийан хотела уйти, но Аннон протянул руку и удержал ее за запястье. Она повернулась и пристально посмотрела на него.

— Не ходи, — сказал он тихо.

— Почему? — Ее улыбка была ласковой и насмешливой. — Думаешь, вдали от Аксис Тэра и в'орннского контроля я сбегу?

— Не ходи, — повторил он.

Ее лицо смягчилось. Что-то знакомое зажглось в глазах.

— Совсем ненадолго. Обещаю.

С этими словами Джийан покинула убежище под деревом, плотнее завернувшись в тускугггунское одеяние. Аннону показалось, будто она прошла сквозь завесу слез из их безопасного мирка в большой мир, где теперь все грозило опасностью.

Он отвернулся, не желая видеть, как она исчезнет совсем. Чтавры топали ногами и фыркали, словно им хотелось пойти с ней, однако они не двигались, только объедали пучки крив-травы. Аннон, желая устроиться поудобнее, прислонился к стволу ядровника. Что-то надавило на поясницу. Он протянул руку и вытащил из-за пояса найденную в пещерах книжку в кожаном переплете.

В густом сумраке разглядеть что-то было невозможно. Юноша потер ладонью мягкую кожу. Судя по обложке, ее читали много раз. “Сколько же ей лет?” — спросил он себя. Может быть, он — вообще первый в'орнн, увидевший ее. Присмотрелся внимательнее. Он умел читать по-кундалиански, но эти руны явно не связаны с современным языком. Какой праязык породил их и почему они настолько непохожи? Аннон уставился на руны, словно ожидая, что они заговорят с ним. Ему нравились их изогнутые, изящные формы. Они походили на дождь, льющийся с плотно исписанных страниц.

Наконец Аннон закрыл книгу и засунул ее поглубже за пояс на спине, чтобы не потерять. Подтянул колени, обхватил их руками и уставился на завесу дождя. Как далеко придется Джийан уйти в поисках еды? Окажется ли она в опасности, если ее увидят? Голова болела от вопросов, на которые не было ответов.

Он был твердо намерен бодрствовать, но долгий день взял свое. Вскоре глаза затуманились, веки смежились. Ему снилось, что он — отрубленная голова и бродит в поисках тела. Аннон знал, что где-то оставил его, только не мог вспомнить, где именно. Посмотрел вниз, увидел кровь, капающую из обрубка шеи... и проснулся, как от толчка.

Аннон вскинул голову. Дождь капал в том же унылом ритме, что и кровь. Но ведь это был сон, верно? Он мрачно засмеялся про себя над своей глупостью и тут увидел Джийан, возникшую из-за завесы дождя. Она во весь дух влетела под полог ветвей и бросилась к нему. Их разделяло всего около метра, когда он увидел занесенный нож и откатился от ствола, запутав ей ноги и сбив на землю. Подмял женщину под себя, несмотря на яростное сопротивление, увернулся от коварного выпада и схватил за запястье. Зажал ей горло, наклонился над ней.

Вглядевшись ей в лицо, он увидел, что это кундалианка, но вовсе не Джийан. Во-первых, эта была гораздо моложе, во-вторых... минутку! Девушка, с которой он и Курган столкнулись у ручья!

Почти в то же мгновение узнавание отразилось и на ее лице.

— Великая Богиня Миина! — прошептала она. — Я чуть не перерезала тебе горло.

— Как будто я бы тебе позволил!

И снова мгновение, когда молчание, само их бездействие говорили о многом.

— Животное! — прорычал Аннон.

— В'орннское чудовище! — тут же отозвалась девушка.

Он отобрал у нее кундалианский нож и присел на корточки. Освободившись, она подобрала под себя ноги. Аннон с пронзительной ясностью вспомнил, как они красивы. В пылу борьбы девушка растеряла заколки, и теперь ее волосы рассыпались по плечам и спине.

— На что вылупился, чудовище? — Прекрасные темные глаза вызывающе сверкнули.

— Ни на что. — Он пересел так, чтобы их разделял массивный ствол.

При виде нее с Анионом начало твориться что-то странное, и ему это не нравилось. Ему казалось, будто сердца бьются в горле, будто трехдольному легкому не хватает воздуха. Он услышал тихие шаги, однако не обернулся.

Девушка протянула руку туда, где кхагггунский плащ распахнулся из-за драки, но так и не дотронулась до него.

— Твои раны... я видела, как гэрорел напал на тебя, но тут и следа не осталось.

— На мне быстро заживает, — отрезал юноша, запахивая плащ на груди.

Она, казалось, не обратила внимания на грубость.

— Я так и не поблагодарила тебя.

— За что?

— Ты знаешь, за что, — резко сказала она. — Обязательно надо говорить вслух?

Что-то в ее голосе заставило Аннона наконец взглянуть на нее, и он почувствовал себя слабым, словно внутри все растаяло. Ее глаза говорили с ним, будто девушка каким-то образом проскользнула ему в мозг и засела там, как осколок.

— Забудь! Не говори... ничего. — Он чувствовал восхитительное, немного болезненное напряжение в интимных местах. — Вот!

Кундалианка отскочила, широко открыв глаза: он сунул ей нож клинком вперед. Аннон повернул нож, взял за лезвие и снова подал ей. Девушка заколебалась на мгновение, потом выхватила нож, будто ожидая, что он передумает. Снова между ними возникло какое-то напряжение, сосредоточившись на ноже. Поняв это, она быстро убрала нож.

— Меня зовут Элеана.

Аннон не ответил, сосредоточившись на дыхании.

— Ты не скажешь, как тебя зовут? — спросила она.

— Я... Не важно.

— Значит, то, что говорят о мужчинах-в'орннах, — правда? — Девушка пригладила волосы. Длинные сияющие пряди скользили между пальцами.

Он сжал челюсти.

— Не надо ничего говорить. — Она улыбалась. — Я вижу ответ у тебя на лице. Лице в'орнна. — Неужели она дразнит его так ласково? Кундалианка опустила руки. — И мне нравится то, что я вижу на этом лице.

— Почему? — спросил Аннон.

— Потому что я вижу доброту, сострадание и честь — три качества, которых никогда не ожидала встретить у в'орнна.

— А может, я обманываю тебя?

— Тогда я спрошу напрямую. Ты обманываешь меня? — Да.

Она рассмеялась. Мягкий, нежный смешок преобразил ее лицо.

— Я тебе не верю.

Аннон хотел рассердиться... Н'Лууура, ему следовало бы рассердиться! Но к собственному удивлению и ужасу, он не мог. “Я околдован, — подумал он. — Снова кундалианское колдовство”. Но сам не верил в это. Конечно, не все кундалианки — колдуньи.

— В твоем лице нет зла... Ты не скажешь, как тебя зовут? Пожалуйста. Довольно трудно говорить вот так с в'орнном, не зная его имени.

— Как это — так? — выдохнул юноша.

— Говорить... — Она резко отвернулась. — Не могу. Немногие кундалиане отважились бы сделать для меня то, что ты сделал вчера.

У него перехватило дыхание. И он почему-то боялся выдохнуть.

— Я скажу тебе... — Ему пришлось начать снова. — Так меня звала мать. Только она.

Она снова повернулась к нему, и Аннон смог вздохнуть.

— Когда ты был маленьким?

— Она умерла. — Юноша невольно втянул воздух сквозь зубы. Теперь они все мертвы, вся семья... Сгоряча он позабыл, теперь ужас нахлынул снова.

Она увидела боль в его глазах.

— Что с тобой? Ты болен?

Он покачал головой, недовольный, что проявил слабость.

— Нет... Я соврал. Так меня называла не мать, я почти не знаю матери. Это... Меня воспитала кундалианка.

Девушка опустила голову.

— Я сожалею о твоей матери.

Он смотрел на ее лицо, словно запоминая каждую черточку.

— Эта кундалианка, когда я был совсем маленьким, называла меня Тэйаттт.

— Тэйаттт. — Элеана попробовала на вкус чужое слово, неправильно произнеся последний слог. Он поправил, и она произнесла его снова. — Как странно звучит.

— Это птенец тэя — прекрасной четверокрылой птицы с нашей родной планеты.

— А как называется ваша планета?

— Не знаю, — честно сказал он. — Ни один в'орнн не знает наверняка. Она сгорела дотла вечность назад.

— Но у вас, несомненно, есть история.

— Нет, — ответил Аннон.

— Не понимаю. Как можно знать, как называется четверокрылая птица, и не знать название родной планеты?

— Вечность назад мы взяли тэев с собой. Мы все росли с ними. На Кундале гэргоны держат и обучают их. Они очень смышленые.

— Странно, что кундалианка называла тебя именем в'орннского существа.

— Она... э-э... необычная женщина.

— Ты влюблен в нее?

— Что? Нет! — Аннон расхохотался. — Ты сумасшедшая?

Смех рассеялся как дым. Они стояли очень близко. Девушка внимательно смотрела на него, а он легко провел указательным пальцем по кончикам волос у нее на руке. Она увидела, как легкий трепет пробежал по его телу, и спросила себя, влечет ли его к ней или отталкивает. Его безволосость завораживала. Столько вопросов кружилось в уме... Никогда в жизни она не испытывала ничего подобного.

— Мне бы хотелось когда-нибудь увидеть тэйаттта, — прошептала Элеана.

Он улыбнулся — в первый раз со вчерашнего дня.

— Мне тоже.

Светлело, от проливного барабанящего дождя остался разве что густой туман. В перламутрово-сером свете раннего утра соседние деревья были похожи на призрачных кхагггунов. Гроза закончилась, ветер затих до сильных порывов. В ветвях засуетились утренние птицы.

Девушка указала на двух чтавров.

— Я вижу, ты не один.

— Я путешествую со спутником... спутницей. — Он подошел к чтавру Джийан, погладил его по спине, словно благодаря прикосновению мог почувствовать себя ближе к ней. — Она ушла на поиски еды, уже давно. Надо найти ее.

— До моего дома всего лига, — сказала Элеана, махнув на северо-запад. — Я видела, как она шла примерно туда же.

— Умеешь ездить верхом?

— Мои родители когда-то разводили чтавров, — ответила девушка, и Аннон указал на своего скакуна, который стоял ближе к ней.

— Садись на него. — Он вскочил на чтавра Джийан, увидел, как Элеана ловко вскочила на другого. — Тогда поехали отсюда, и побыстрее. Я беспокоюсь.

Они скакали по лесу. Элеана ехала впереди через густой подлесок и заросли горной крапивы, торчащие из густо усыпанной иголками земли. Аннон — уже достаточно опытный охотник — машинально прислушивался к голосам птиц, определяя возможную добычу. Он распознал с полдюжины, когда на лес опустилась гробовая тишина. Умолкло пение птиц, жужжание, гудение и зудение насекомых. На мгновение стих даже ветер в кронах деревьев. Затем послышался тревожаще знакомый звук.

Юноша остановил чтавра, и Элеана осадила своего.

— Что это? — спросила она.

— Кхагггунские катера на воздушной подушке. Обычно их используют в космосе, когда есть приказ найти и уничтожить. Здесь, на Кундале, все предпочитают ездить на чтаврах. — Аннон сглотнул, желудки сжались. — Они оборудованы аппаратурой, которая способна засечь тепло тела или звук пульса.

Элеана затаила дыхание.

— Далеко они? Аннон прислушался.

— Судя по звуку, через несколько минут будут здесь.

Беглецы пустили чтавров галопом. Сзади зашипело, едкий запах гари уколол ноздри: ионные двигатели катеров буквально пожирали воздух, перерабатывая его, усваивая необходимое и выделяя остальное.

Листья и сучья хлестали беглецов, оставляя рубцы на щеках и руках. Из-под копыт чтавров летели комья сырой земли, палые сосновые иголки и изумрудно-зеленый мох. Скакуны перепрыгивали через упавшие бревна, кишащие крошечными белыми насекомыми, через лужи дождевой воды, темной и ничего не отражающей, как бездна. Словно чувствуя позади опасность, животные опустили головы, все быстрее работая сильными ногами, и Аннону казалось, будто они просто летят над узкой извилистой тропинкой.

Они вырвались из особенно густой части леса. Аннон резко остановил чтавра и махнул рукой Элеане. Беглецы отступили в лес, и через мгновение показались два катера, ощетинившихся оружием кхагггунов. Он чуть не застонал. Слишком поздно. Теперь им Джийан не найти.

— Кхагггуны всегда охотятся парами, методично и безжалостно. — Тут кровь застыла у него в жилах: он увидел эмблему на борту головного катера: три скрещенных кулака, похожие на ужасный бронированный цветок. — Н'Лууура их побери!

— Что такое? — спросила девушка, подводя чтавра поближе.

— Свор-командир Реккк Хачилар. — Аннон не сводил глаз с медленно приближающихся катеров. Они шли над верхушками деревьев, отчасти закрытые листвой. — Один из храбрейших кхагггунов. И один из самых безжалостных. Он убил сотни врагов. Я слышал, будто его боевой шлем вырезан из черепа краэла.

— Ваше животное? Аннон невесело рассмеялся.

— О нет. Краэлы — одна из множества покоренных нами рас.

Он на мгновение заглянул ей в глаза. Но только на мгновение. Катера летели так близко, что можно было разглядеть тяжелые доспехи воинов из сине-пурпурных титановых плит и высокие шлемы, как у Хачилара. Аннон знал, что эти шлемы оборудованы сложными системами, обостряющими чувства кхагггунов и связывающими свору в единое существо, так что отдельный солдат растворялся в единой охотничьей матрице. Осязаемый пример в'орннской Модальности: одно многоголовое существо, нацеленное на уничтожение.

Пока они стояли, застыв от ужаса, тонкое копье голубой энергии вырвалось из головного катера, выжигая среди деревьев просеку. Раздался странный щелкающий звук — кхагггуны смеялись.

— Не слышала о таком, — сказала Элеана. — Его свора раньше не охотилась в наших местах. Почему сейчас он здесь?

— Я могу придумать только одну причину. — Аннон оттащил ее от края леса. — Н'Лууура, как они нашли меня?

Она бросила на него острый, испуганный взгляд.

— Ты преступник?

— Смотря у кого спрашивать.

Девушка на миг сжала его руку.

— Никогда раньше не встречала преступника-в'орнна.

Аннон мрачно улыбнулся.

— Честно говоря, я тоже.

— Что будем делать?

— Твердо я знаю только одно, — ответил юноша. — Нельзя находиться на линии прицела. Нас найдут и используют ионное орудие.

Чувствуя себя беспомощным, Аннон смотрел, как слепящие лучи холодного голубого света полосуют лес. Сосны и аммоны взрывались и падали на раскисшую землю, шипя, как змеи. Рядом вздрогнула Элеана.

— Охотники, говоришь... Нас пытаются согнать с места. — Она ударила пятками по бокам чтавра. — Поехали! Есть идея!

Аннон поскакал за ней. Первые несколько сотен метров они двигались более или менее параллельно катерам, потом Элеана свернула в сторону. Путь преграждало огромное упавшее дерево. Беглецы низко склонились над спинами скакунов и послали их вперед. Чтавр Элеаны перепрыгнул через ствол и опустился в нескольких миллиметрах от почерневшей, облупившейся коры. Но Аннон скакал на чтавре Джийан, и тот из-за больного копыта не смог как следует прыгнуть. Животное рухнуло прямо поперек дерева, ломая задние ноги, и пронзительно закричало. Обломок сломанной ветки воткнулся в брюхо. Чтавр забился и снова закричал, перекатился набок, чтобы освободиться, — и придавил Аннона.

Элеана развернула своего чтавра и поскакала назад.

— Не могу освободиться! — пропыхтел юноша. Чтавр продолжал кричать, но уже слабо.

Аннон понимал, что, если животное еще чуть-чуть повернется, оно раздавит ему грудь. Было ужасно страшно.

— Держись! — Элеана спешилась и побежала к нему. Она вытащила нож, перерезала горло умирающего чтавра, едва успев отскочить от хлынувшей крови. Мгновение скакун смотрел на нее словно с облегчением, потом его глаза закатились, и их заволокло туманом.

Девушка попыталась высвободить Аннона. Он чуть не потерял сознание от боли.

— Бесполезно. Так меня не вытащить.

— Я тебя не оставлю, — отозвалась Элеана.

Он вытащил изогнутый скальпель, который взял в камере для допросов в пещерах под дворцом регента, и подал ей.

— Давай этим. У него лезвие длиннее.

— И что мне им делать?

— Мой единственный шанс — если ты вырежешь меня. Она заколебалась.

— Не знаю...

— Элеана, — прошептал Аннон, широко открыв глаза. — Я не чувствую ног.

Она взяла скальпель.

— Лежи тихо.

Элеана видела, что его нога зажата между боком чтавра и упавшим деревом. Хвала Миине, он не наскочил на сломанную ветку. Изогнутым клинком она вспорола мягкое брюхо животного, чуть слышно вскрикнув из-за вони вырвавшихся из кишок газов. Потерла нос и продолжила разрезать бок насквозь.

Кровь была повсюду, но Элеана не кричала и не плакала. Она не сводила глаз со скальпеля, а Аннон сосредоточился на том, чтобы глубоко дышать.

Наконец девушка отбросила скальпель. Аннон оперся ладонями о грубую кору дерева, чтобы постараться помочь ей, и Элеана медленно вытащила его из-под мертвого чтавра.

Оба были залиты кровью.

— Можешь стоять? — спросила она.

И взвизгнула, когда сфокусированный луч ослепительно голубого света прорезал листья, ветви, стволы деревьев, обнажив землю всего в трех метрах от места, где они стояли. Половина туши чтавра была сожжена раньше, чем они успели среагировать.

— Свора! — прошипел Аннон. — Засекли тепло наших тел!

— Да защитит нас Миина! — прошептала она. Беглецы попятились, но нога Аннона бесполезно волочилась по грязи.

— Твоя Великая Богиня нам не поможет, — простонал юноша.

Словно в подтверждение его слов лес снова взорвался светом и энергией. Упавшее дерево рассыпалось вместе с остатками мертвого чтавра.

Элеана взлетела в седло.

Аннон поднял на нее полные боли глаза. Он удерживался на здоровой ноге, только обеими руками ухватившись за гриву животного.

— Я не смогу.

— Еще как сможешь. — Девушка наклонилась и, не обращая внимания на кусок кости, торчащий из поврежденной ноги, схватила его за талию, подтянула и усадила позади себя. У Аннона перехватило дыхание от невыносимой боли, он покачнулся, борясь с головокружением, едва не теряя сознание. Она обвила его руки вокруг своей стройной талии. — Поехали. Держись крепче.

Юноша прижался грудью к ее спине и положил голову ей на плечо. Элеана погнала чтавра прочь от очередной вспышки огня ионного орудия.

— Куда мы едем? — невнятно пробормотал Аннон, и она взмолилась Миине, чтобы он не потерял сознание.

— Я знаю одно местечко.

Они галопом помчались по склону длинного оврага, скрытого плотным строем древних, высоких сосен-марр. Густой лес скрыл разгорающееся утреннее солнце, погрузив все в темно-изумрудный сумрак. После ночной грозы в овраге стояла вода, и чтавру приходилось пробираться вслепую.

Земля начала повышаться, аммоны и белые горные сосны сменялись огромными соснами-маррами. В воздухе сладко пахло смолой, но после еще одного выстрела ионного орудия вокруг взвился едкий дым. Сосна упала там, где они были мгновение назад. Аннон почувствовал, как его спину задела колючая ветвь.

— Бесполезно... Они нас чуют. Нам не уйти.

— Верь, — ответила Элеана, направляя чтавра в более глубокую воду.

— Верить, — прошептал юноша. — Что такое вера?

Вода здесь была темной, цвета чая, и ничего не отражала. Из-под копыт расползались змеи, но девушка высматривала крупных хищников, обитающих в глубинах соснового леса.

— Как ты? — шепнула она. Говорить нормальным тоном было страшно.

— Отлично, — ответил Аннон, но она чувствовала, что его сотрясает конвульсивная дрожь.

Элеана размышляла, насколько он покалечился. Перед глазами стояла торчащая кость. Перелом, а то и хуже, если кость раздроблена. Она с усилием отогнала эти ужасные мысли и продолжила ласково, но твердо управлять чтавром.

Они добрались до хорошо знакомых ей мест. Чтавр с некоторым трудом взбирался по все более крутому склону. Из-под тяжелых копыт летели камни и куски сланца. Элеану беспокоил один короткий отрезок, который следовало преодолеть, чтобы добраться до убежища. Это был сине-зеленый скалистый хребет, где не могли пустить корни даже выносливые сосны-марры. По крайней мере на несколько минут они окажутся на открытом месте. Девушка отчаянно пыталась придумать другой путь, но обхода не было.

Она осадила чтавра у края леса. Впереди простиралось открытое пространство. До беспорядочной линии сосен-марр за хребтом было не больше трех-четырех сотен метров, однако ей они казались двумя километрами.

Сжатые руки Аннона были белыми, негибкими и холодными. Элеана тихонько окликнула его.

— Держись, Тэйаттт, — прошептала она, когда он не ответил. — Еще чуть-чуть. Мы почти у цели.

Свободной рукой девушка погладила чтавра по шее. Бока животного вздымались и опадали, как кузнечные мехи, ноздри трепетали. Она гладила его, успокаивала, не давала шуметь, а сама напрягала слух, стараясь разобрать звук катеров. Гула слышно не было, но и птиц тоже. У нее на лбу выступил пот. Ехать или остановиться? Ни одно решение не казалось правильным. Вспоминалось вдруг, как она гуляла здесь, наслаждаясь красотой и тишиной... Теперь, наверное, это укрытие было их единственным спасением.

Словно помогая ей принять решение, луч голубого пламени выжег просеку среди сосен-марр. Элеана закусила губу, чтобы удержать крик, и ударила чтавра пятками по бокам. Они вырвались из-под полога соснового леса, и от ослепительного солнечного света на глазах Элеаны выступили слезы. Она не смела смотреть налево, где хребет обрывался почти отвесно в пятисотметровую пропасть. Копыта чтавра высекали искры из сине-зеленых камней.

Впереди виднелась линия сосен-марр: там начиналась самая густая часть леса. За деревьями прятались пещеры, найти которые было невозможно, если не искать специально. Она сама много раз проходила мимо, когда бывала в этих местах, но однажды подвернула ногу, потеряла равновесие и свалилась в пещеру. Сейчас казалось, что до них целая вечность.

Подъем становился все круче. Элеана низко наклонилась, прижавшись щекой к развевающейся гриве, и все время пожимала руки Аннона, надеясь не дать ему потерять сознание. Потом воздух над правым плечом зашипел, что-то взорвалось так близко, что она вскрикнула. Чтавр опустил голову и тихо заржал. Девушка снова ударила его пятками по бокам, чтобы заставить двигаться быстрее, но следующий выстрел попал в цель, и мертвый чтавр рухнул.

Элеана ловко откатилась в сторону. От дымящейся дыры в боку животного шла ужасная вонь. По скалам к ним методично карабкался закованный в доспехи кхагггун, сжимая в руке ионный пистолет. Ее охватил страх. Она хотела бежать, но вспомнила, что Аннон искалечен. Кроме того, в'орнн был слишком близко. Он бы не промахнулся.

Элеана схватилась за нож — бесполезный и глупый жест. Кхагггун не дал бы ей возможности воспользоваться оружием. Даже если бы каким-то образом ей удалось приблизиться к нему, клинок расколется о броню.

— Тэйаттт, — прошептала она.

— Я здесь, — ответил Аннон. — Прости, что втянул тебя в это.

Элеана пожала ему руку.

Голова кружилась, на тело накатывали волны боли и оцепенения. Аннон не мог поверить, что все закончится вот так, что все мечты о мести за убийство семьи умрут быстро и окончательно. Стогггул победил, и хуже всего было то, что ему вообще не удалось вступить в бой.

Кхагггуну оставалось до беглецов пару шагов. Ионный пистолет был направлен прямо на них. Вот оно, ожидание смерти...

Неожиданно взгляд кхагггуна скользнул мимо.

— Что...

Кхагггун повернулся на голос Элеаны; Аннон зажал ей рот рукой и покачал головой, когда она посмотрела на него.

Кхагггун застыл, как статуя. Казалось, он почти не дышит. Аннон огляделся... и действительно, вот она — Джийан. По-прежнему в тускугггунском одеянии, сифэйн скрывал верхнюю часть лица. Она появилась из-за неподвижного кхагггуна, двигаясь по скалистому хребту, словно это был пол дворца.

Она прижала указательный палец к мрачно сжатым губам. Потом обратила взор на упавшего чтавра. Мгновение ничего не происходило. Потом Аннона задела волна энергии, и туша заскользила к обрыву. Мгновение она качалась на краю пропасти, потом исчезла.

Аннон и Элеана еще не успели закрыть рты, а Джийан подошла туда, где они лежали, наклонилась и схватила Аннона под мышки. Он видел, что Элеана ошеломлена. Тем не менее девушка поднялась и обняла его, поддерживая с другой стороны.

Они начали осторожно пробираться по каменистой осыпи. Один раз Элеана повернула голову, испугавшись, что кхагггун вышел из транса.

— Не оглядывайся! — тихо, но резко сказала Джийан. — Иди!

Элеана отвернулась, с трудом сглотнув.

— Я знаю, где мы можем спрятаться, — шепнула она, украдкой поглядывая на закутанную женщину. Ее глаза широко открылись, когда она увидела, что Джийан — кундалианка.

Ходьба вконец измучила Аннона. Пару раз сломанная нога протащилась по земле, и он едва удержался от крика. Боль была почти невыносимой; хотелось лечь и не двигаться, но две женщины, поддерживающие его, не позволяли этого. Наконец переход закончился. Едва они оказались в глубокой тени сосен-марр на северной стороне, воздух позади загудел, потрескивая и искря. Беглецы обернулись и увидели пару катеров, появившихся над вершинами сосен к югу от хребта. Они были удивительно, пугающе близко. В сущности, так близко, что можно было разглядеть внушительную фигуру свор-командира Хачилара в шлеме из светло-серого остроконечного черепа мужчины-краэла. Стройный человек с эмблемой капитана первого ранга на броне стоял рядом с Хачиларом, передавая команды.

— Это Олннн Рэдддлин, — прошептал Аннон. — Заместитель Хачилара.

Реккк Хачилар указал Олннну Рэдддлину на застывшего, как часовой, одинокого кхагггуна и отдал приказ.

— Нам надо добраться до пещер, — настойчиво прошептала Элеана.

— Минутку. — Джийан смотрела на кхагггуна в упор. — Хачилар пытается получить доступ к его телеметрической аппаратуре...

Она дрожала, словно превратилась в камертон. Вокруг вспыхивали цветные искры: синие, зеленые, коричневые — мир казался ярче, чем когда-либо. Потом Аннона прошил электрический разряд.

Когда катера поравнялись с ним, кхагггун, убивший чтавра, качнулся, будто делая шаг. Было видно, как Реккк Хачилар кричит приказы, но кхагггун явно не слышал командира. На негнущихся ногах воин двинулся к краю пропасти. На миг замер, потерял равновесие и обрушился вниз.

Джийан повернулась к Элеане.

— Ну-с, как нам попасть в эти твои пещеры?

— Ты пролил кровь соплеменников.

— Ты попрал Закон Призывания.

— Ты действовал без дозволения. Ты должен быть наказан.

Три гэргона окружили Бенина Стогггула, стоявшего в блестящем от дождя саду регента. Позади него месагггуны выкорчевывали звездчатые розы Элевсина. Таков был один из первых приказов, которые он отдал, захватив дворец.

Даже Веннну Стогггулу пришлось признать, что вид у гэргонов устрашающий. Облаченные в доспехи из мерцающего сплава, они походили на гигантских насекомых со сложенными крыльями; вздымались и опадали грудные клетки, сверкали и искрились щитки, лучились лица, закрытые высокими шлемами с витыми ионными усиками-антеннами. В любом случае их появление за пределами Храма Мнемоники было само по себе необыкновенным. Но ведь и времена настали необыкновенные.

— Стали бы вы наказывать меня за исполнение ваших желаний? — спросил Стогггул.

— Мы не...

— Как смеешь ты заявлять...

— Что ты знаешь о наших желаниях?

На мгновение Веннн Стогггул поддался гневу.

— Вы считаете меня слабоумным баскиром, чье прошение о назначении регентом вы отмели с порога!

Трое гэргонов замерли. Было что-то жуткое, приводящее в замешательство в их идеально согласованных движениях, словно на самом деле это совсем не в'орнны, а какие-то другие существа, неизвестные и непостижимые. Правда или иллюзия — но это действовало.

— Ты отрицаешь наше решение? — спросил первый гэргон.

Веннн Стогггул облизнул губы; интимные места начали съеживаться. Однако он взял себя в руки: показать гэргонам страх означало дать им новую пищу для насмешек.

— То, что я говорю, было тогда. Теперь — это теперь. Трое продолжали кружить.

— Объяснись, — сказал второй гэргон.

Веннн Стогггул улыбнулся про себя. Они дали ему шанс.

— Мы пробыли на этой планете слишком долго. Элевсин Ашера медлил, оттягивая неизбежный, как мы все знаем, финал, когда мы оставим от мира кучку пепла. Мы засиделись здесь, и доказательства этого окружают нас повсюду. — Он понизил голос, чтобы не услышали рабочие. — Среди месагггунов начинается брожение, кхагггуны размякают от вынужденной праздности. Заключив союз между баскирами и кхагггунами, я начал новую эру в истории в'орннов.

Позади него месагггуны сваливали в кучи звездчатые розы. У Венна Стогггула были свои планы по организации пространства дворца, и цветам в них не место.

Непроницаемое молчание угрожало поглотить его; он набрался храбрости и бросился вперед.

— Пока Элевсин Ашера оставался регентом, кундалианская культура сохранялась. Я неправ?

— К концу ведет много дорог, — резко сказал первый гэргон.

“Чего они не говорят мне?” — спросил себя Веннн Стогггул. Он знал, что сильно рискнул, самостоятельно выступив против Ашеров. Знал, что гэргоны разгневаются. В сущности, он бы никогда не начал действовать, если бы ему в руки не попало Кольцо Пяти Драконов. Какая это была удача! Он уже хотел назначить новым прим-агентом Броннна Палллна, своего давнего союзника, когда получил приглашение на обед от Сорннна СаТррэна.

Тогда он едва не отказался. В конце концов, Сорннн СаТррэн всего на год-два старше Кургана. С другой стороны, СаТррэны — один из крупнейших баскирских Консорциумов, хотя Стогггул встречал патриарха, Хадиннна СаТррэна, только мимоходом и только когда занимался торговлей пряностями, основным направлением деятельности СаТррэнов. Месяц назад Хадиннн СаТррэн неожиданно умер, и дело унаследовал старший сын. В результате Стогггул решил, что с ним можно не считаться.

Во время отличного обеда Сорннн СаТррэн произвел на Стогггула впечатление острым умом и крепкой деловой хваткой, особенно когда за десертом и напитками предложил прим-агенту Кольцо Пяти Драконов. Сначала Стогггул не поверил. В конце концов, Кольцо Пяти Драконов было легендой. Ни один в'орнн никогда не видел его; оно пропало в тот самый день 101 год назад, когда исчезла Жемчужина, когда на Кундалу высадились в'орнны.

— И вдруг оно у тебя. — Стогггул покачал головой, хотя его рука, держащая Кольцо, дрожала, ибо наметанный глаз баскира видел: это изделие не в'орннов и не современных кундалиан.

Тогда Сорннн СаТррэн рассказал, как ему достался чудесный артефакт. Он всего лишь вчера вернулся из обычной поездки в Корруш, где, как прежде отец, встречался с вождями местных племен, снабжавшими Консорциум пряностями. Накануне назначенного отъезда все дела были закончены, и его отвезли на археологические раскопки за много километров к северу от Оккамчира, одного из тамошних центров пряностей. Это был бесплодный, совершенно безлюдный район невыносимо пустынного Корруша. Грубые деревянные сходни вели в раскоп, который уже углубился в землю метров на девять-десять. Сорннна СаТррэна вели по тесным и душным тоннелям, пока он не затосковал по резкому привкусу порывистого коррушского ветра. Плотный, горячий воздух был безжизненным, на зубах поскрипывал песок. Впереди показался свет факела. Через мгновение глава Консорциума и его проводник оказались в комнате. Стены были покрыты разноцветными стеклянными плитками, изображающими животных со сверкающими глазами и острыми клыками. Там Сорннна СаТррэна представили начальнику раскопа, крупному мужчине с вьющимися черными волосами и бледно-голубыми, как лед, глазами. Они сидели, скрестив ноги, ели плоский хлеб, сушеные фрукты и холодный пирог с голоногом. За трапезой, по коррушскому обычаю, говорили только о пустяках. Когда они закончили, археолог провел Сорннна СаТррэна по комнате, показывая легендарных животных на стенах.

На обратном пути к проводнику подбежал один из землекопов. Они поговорили приглушенными голосами, потом проводник знаком подозвал Сорннна СаТррэна. На жесткой ладони землекопа лежало Кольцо Пяти Драконов, пыльное и покрытое налетом времени. Его нашли в раскопе как раз в то утро. Землекоп был обязан прикрепить на находку ярлык и занести в каталог, но он не сделал этого, возможно, интуитивно почувствовав ее ценность. Землекоп знал, кто такой Сорннн СаТррэн, и хотел получить за находку огромную сумму. Поторговавшись, как положено, Сорннн СаТррэн купил Кольцо. Он бы заплатил за него любые деньги.

Теперь, за обедом с Бенином Стогггулом, Сорннн СаТррэн назвал свою цену. Он желал стать прим-агентом. Стогггул, большой прагматик, охотно согласился.

По мысли Стогггула, Кольцо должно было стать его козырем в столкновении с гэргонами. На самом деле, когда дело касалось гэргонов, ничего нельзя было утверждать наверняка. Следовало довериться инстинкту. И вот он, звездный час его жизни. Стогггул лучше большинства в'орннов знал, что жизнь его в руках гэргонов: стоит им просто послать заряд сверхвозбужденных ионов через окумммон, и его сердца изжарятся. Или они могут потратить много звездных циклов на то, чтобы причинить ему такую мучительную боль, что он начнет молить о смерти как об освобождении.

— Ну? — рявкнул третий гэргон. — Говори, или ты пожалеешь о своих действиях.

— Не сомневаюсь. — Веннн Стогггул простер руки. Гэргоны не двигались. — Послушайте меня. Выступив против Ашеров, я сберег вашей касте много времени и досадных усилий. Время и усилия лучше потратить в лабораториях, я не ошибаюсь? — С запозданием вспомнив об их предупреждении, он поспешил дальше. — Мне прекрасно известно, что поиски секретов кундалиан были долгим и весьма безрадостным процессом. Мы убивали их в огромных количествах, пытали, десятилетиями вели кампанию по запугиванию при помощи и отдельных свор кхагггунов, и методов проникновения и дезинформации. До настоящего времени ни один из этих способов не принес успеха. В моем распоряжении находятся достоверные сведения, что за минувшие десять звездных лет сила подполья возросла в пять раз. Исключая открытие какой-нибудь технологии, которая сможет вскрыть кундалианский разум и таким образом обнаружить все его секреты, продолжение прежней политики кажется бесплодным. Думаю, с такой оценкой мы согласны.

Стогггул посмотрел на всех троих гэргонов по очереди, надеясь, что сумеет хоть как-то прочитать их мнение по выражениям лиц. Но только почувствовал себя неграмотным. Их лица были пусты, как ньеобская стена. Он подавил раздражение и двинулся дальше.

— Поэтому я предлагаю альтернативу — способ сломать кундалиан раз и навсегда, уничтожить их волю и их подполье одним ударом.

Гэргоны молчали, хотя продолжали кружить, подобно хищным птицам, почуявшим свежую кровь. “Пытаются запугать меня, — подумал Стогггул. — Проверяют мою храбрость. Если я вызову их недовольство, они поджарят мои интимные места на ионном вертеле. О да, поджарят. Но я не допущу ошибки”. Он решил считать их молчание молчаливым одобрением.

— Вот что мы сделаем: мы используем против кундалиан их собственные тайны.

Гэргоны остановились.

— Невозможно!

— Идиотский вздор!

— Бессмысленные загадки!

— Нет! Я говорю правду! — Огромным усилием он не Дал голосу сорваться. — Вы отвергли бы мое прошение о назначении регентом во второй раз?

Гэргоны стояли совершенно неподвижно.

— Возможно...

— Мы бы обдумали...

— Истина — вот что важно.

Гэргоны выставили защищенные броней руки — выражение угрозы. Вступительная часть закончилась.

— Говори, Стогггул Веннн. Скажи нам правду.

У задней стены сада месагггуны подожгли кучу звездчатых роз. Веннн Стогггул глубоко вдохнул сильный, горький запах трехдольным легким. Никогда раньше он не замечал, что горящие звездчатые розы пахнут победой. Он показал кундалианский артефакт.

— Вот моя правда. Пусть это говорит само за себя. Гэргоны как один уставились на то, что он держал в руке.

— Кольцо! — сказал первый гэргон.

— Кольцо Пяти Драконов! — сказал второй.

— Кундалианский артефакт, который, согласно легенде, открывает Сокровищницу, где лежит в ожидании Жемчужина! — сказал третий.

Стогггула переполняло торжество.

— Сколько лет вы пытались открыть дверь Сокровищницы?

— Сто один год, — ответил второй гэргон.

Стогггул опустился на одно колено, сердца колотились в груди.

— Я предлагаю это Кольцо гэргонам, чтобы сломать кундалиан раз и навсегда, чтобы добыть все секреты, какие гэргоны желают получить. А взамен я прошу лишь одного: чтобы вы даровали мне мантию регента и нарушили мертвую хватку Консорциума Ашеров на торговле саламуууном.

Одним шагом третий гэргон преодолел разделяющее их пространство и выдернул Кольцо из пальцев Стогггула.

— Гэргоны принимают твое предложение. Прим-агент встал, в висках стучала кровь.

— Значит, вы назначите меня новым регентом?

— Нет, — сказал первый Гэргон.

— Что? — просто-таки взвыл Веннн Стогггул. Пальцы сжались в кулаки, глаза налились кровью. — Мы заключили сделку! Как вы можете...

— Сделку? Какую сделку? Мы приняли от тебя подарок, только и всего, — сказал третий гэргон. — Ашера Аннон жив. Пока он жив, династия Ашеров продолжается.

— Таков Закон, — сказал первый гэргон. — Иначе нельзя.

— Новый регент — Ашера Аннон, — сказал второй. — Пока он не умрет.

— Так убейте его, Н'Лууура все побери! — крикнул прим-агент. — Поджарьте счеттту!

— Мы отклоняем твое предложение, — сказал третий гэргон.

— Гэргоны не убивают регентов, — сказал первый.

— Ты сам должен преуспеть или потерпеть неудачу, — сказал третий. — Принеси нам голову Ашеры Аннона, и мы провозгласим тебя регентом Кундалы.

— А рынок саламуууна? Он должен быть моим. Молчание.

— Он должен быть моим!

— Это Элеана, — прошептал Аннон, представляя девушку. — Джийан — та женщина, которая меня воспитала. — Он не упомянул о первой встрече с Элеаной.

— Спасибо, что помогла Аннону, — сказала Джийан. — Я у тебя в неоплатном долгу.

— Ты мне ничего не должна, — ответила Элеана.

— Я думал, ты заблудилась, — прошептал Аннон.

— Я не могу заблудиться, — улыбнулась Джийан. — Я нашла еду и убежище. Я возвращалась за тобой, когда услышала шум.

— Нас нашли очень быстро.

— Да. — Синие, как свистики, глаза на мгновение вспыхнули. — Это и тревожит. — Она обнажила его окровавленную ногу. — Что произошло?

— Появились катера, и мы отправились искать тебя. Я ехал на твоем чтавре — том, что охромел.

— Помню.

— Он не смог перепрыгнуть через ствол дерева.

В пещере Джийан сбросила с себя тускугггунское одеяние; густые медные волосы были распущены, и она выглядела настоящей кундалианкой. Еще она казалась бледной и измученной, но осмотрела рану на ноге внимательно, как врач.

Аннон облизнул губы.

— Плохо?

— Не волнуйся, Тэйаттт. Это излечимо.

Многоцветные стены изгибались над головами дугой, уходя в темноту. Там и сям на камнях виднелись пушистые заплаты красного и оранжевого лишайника. Приглушенный густым лесом свет омывал вход в пещеру, проникая туда, где беглецы устроили временный лагерь.

Голова юноши металась, он стонал.

— Пить...

— Дальше в пещере есть ручеек, — сказала Элеана. Джийан подала ей сифэйн, и девушка пошла за водой.

Джийан подождала, пока Элеана скроется из виду, потом положила руку Аннону на лоб. Он сразу же почувствовал, как его заливает расслабляющее тепло, и через мгновение крепко уснул.

Джийан размотала грязную повязку на левой руке. Рана полностью зажила. Улыбнувшись про себя, она приложила обе руки к сломанной ноге Аннона и, разматывая повязку, запела на Древнем наречии рамахан. Воздух зашевелился, ожил. Пошел рябью, стал плотным, как вода. Одновременно из ладоней словно полился свет, омывающий места, к которым Джийан прикасалась. Продолжая петь, она потянула за ногу ниже колена. Кости мгновенно встали на место. Теперь пальцы обрабатывали порванную плоть, и раны заживали на глазах.

Джийан посмотрела на лицо юноши. Во сне он напоминал малыша, которого она прижимала к груди, которому пела, который заполнял ее сердце. Ей казалось, что она никогда не была ближе к нему. Странно, какие неожиданности может принести несчастье.

Пора было будить Аннона. Снова она провела рукой по его лбу. Мальчик пошевелился и открыл глаза.

— Я уснул? — прошептал он. — Я чувствую себя гораздо лучше.

Она опустилась на колени, взяла его руки в свои.

— С ногой все будет хорошо.

— Ты уверена?

— Да. — Ее улыбка стала шире. — Уверена.

— Почти не болит.

— Завтра ты сможешь ходить, только осторожно.

На его лице отразился вихрь чувств, и сердце Джийан сжалось, как сжималось много раз с тех пор, как она впервые взяла его на руки. Она снова изо всех сил старалась избавиться от ощущения тупика. Сколько раз она засыпала в слезах в сильных объятиях Элевсина? Кончено. Даже эта малая мера утешения пропала.

— Почему ты плачешь? — спросил Аннон.

От необходимости лгать ее спас крик Элеаны. Джийан вскочила, вглядываясь в темноту пещеры. Аннон с трудом ворочался, пока не повернулся лицом к глубинам пещеры.

Теперь они увидели неясное движение, а потом и девушку. Она бежала прямо к ним. На ее лице застыл слепой ужас. В то же мгновение они увидели, что за ней кто-то гонится. Сначала это было просто пятно в темноте, большое и быстрое.

— Бегите! — завопила Элеана. — Я наткнулась на первиллона!

— Оборони нас Миина! — выдохнула Джийан. — У нас нет оружия, а первиллоны невосприимчивы к колдовским чарам.

— Дай мне стержень! — крикнул ей Аннон.

— Что?

Элеана увернулась от массивной лапы; очертания преследующего ее первиллона стали четче.

— Стержень Кургана! Быстро!

Из мрака возникло толстое, покрытое шерстью туловище двенадцати метров длиной, четыре мощные передние лапы, длинная черная морда с тремя рядами зубов.

Джийан подала стержень, и Аннон приладил его в окумммон.

Элеана отшатнулась, вырвалась из самых лап зверя и помчалась к ним. Первиллон почуял чужаков, вторгшихся на его территорию. Массивные челюсти широко открылись, с темно-красных зубов капала густая, мерзкого вида слизь. Зверь поднялся на задние лапы — длинные, изогнутые оранжевые когти били воздух — и бросился на нарушителей. Удар по груди выбил из трехдольного легкого Аннона весь воздух.

Элеана закричала. Первиллон, почуяв кровь, напал снова.

Аннон поднял руку. Он не размышлял и не целился: окумммон сам находит цель. Запущенный стержень пробил левый глаз первиллона и вонзился в сердце зверя. Смертельно раненный зверь взревел, хватая когтями воздух. Однако инерция несла его к людям. Элеана загородила Аннона, а Джийан загородила их обоих.

Первиллон споткнулся, упал на колени, потом завалился набок всего лишь в метре от Джийан. Пещеру наполнило зловоние.

Элеана подбежала к Аннону и попыталась остановить льющуюся кровь лоскутами, оторванными от собственного платья.

Она повернулась к Джийан.

— По-моему, нам нужны твои исцеляющие силы.

Джийан опустилась на колени рядом с Анионом, внимательно осмотрела новые раны и полезла в сумку. Вид у нее был встревоженный.

— Придется использовать травы и коренья, — сказала она. — Мое искусство бессильно перед раной, нанесенной первиллоном. Это существо из другой эпохи, невосприимчивое к любому колдовству.

Элеана долго смотрела на Джийан.

— Я слышала сказки о колдовстве вроде твоего, но не представляла, что оно существует на самом деле.

— Молодые перестали верить, — вздохнула Джийан. — Это невыносимо грустно.

— Теперь я верю и расскажу другим.

— Пока не надо. — Джийан обложила кровавую рану сушеными травами. — Еще настанет время...

Элеана встала и подошла к первиллону. Вынула нож и начала умело вспарывать толстую шкуру.

— По крайней мере у нас будет свежее мясо.

* * *

Аннон, Элеана и Джийан досыта наелись печенью и сердцем первиллона, самыми питательными из внутренних органов. Кундалианские лакомства съели сырыми, не смея зажечь огонь, чтобы дым не заметили враги. Потом Джийан ушла.

Несколько часов она разыскивала на холмах и в долинах травы, которые помогли бы вылечить раны Аннона. Вернувшись, сразу начала готовить лекарства. Аннон и Элеана прервали негромкий разговор и наблюдали за ней.

— Похоже, улов у тебя небольшой, — сказала Элеана. Джийан кивнула.

— Нашла я немного, зато посмотрите что. — Она показала искривленный темно-красный корень. — Мезембрэтем, одно из самых сильных средств среди колдовских медикаментов. — Она измельчала корень ногтями. — В любых руках, кроме самых опытных, он очень опасен и вызывает быстрое привыкание. Его восстанавливающая сила может превратиться в убийственный яд — либо из-за передозировки, либо из-за соприкосновения с маслом ядровника.

Джийан ушла в угол пещеры, сложила кусочки корня на земле и присела над ними на корточки. Аннон и Элеана отвернулись, услышав, что она мочится.

— Для правильного воздействия ему необходим слабый кислый раствор, — сказала она, поправляя платье. — Это должно подействовать.

За пятнадцать минут кусочки разбухли, темно-красный цвет поблек до бледно-бледно-розового. Джийан посмотрела на Аннона и улыбнулась.

— Прежде всего мезембрэтем остановит кровь. Потом придаст тебе сил.

Аннон кивнул. Она выложила кусочки замысловатым узором на ранах, такая сосредоточенная, что юноша и девушка боялись произнести хоть слово.

Закончив, Джийан тихо вздохнула и повернулась к Элеане.

— Боюсь, я снова должна просить тебя о помощи. — Аннон, охваченный сонливостью из-за утомления и воздействия трав, закрыл глаза. — Нам надо бежать дальше.

— Разумно ли тревожить его? Он потерял много крови.

— У нас нет выбора. Преследователи слишком близко. Кроме того, надеюсь, за несколько дней мезембрэтем его вылечит.

— Ты знаешь безопасное место?

— Мне кажется, да.

— У меня есть друзья, которые смогут помочь.

— Спасибо, Элеана, но ты же видела, что здесь произошло. Не хочу подвергать опасности других. Мы купим у тебя двух лучших чтавров.

— Деньги не нужны, — сказала Элеана. — Чтавры ваши.

— Спасибо за щедрость.

— Это самое малое, что я могу сделать. — Девушка бросила взгляд на Аннона, затем снова посмотрела на Джийан.

Некоторое время они молча глядели друг на друга, потом Джийан встала.

— Пойду проверю, улетели ли катера.

— Ты не только отважна, но и великодушна, Джийан. — Хотя Элеана была очень благодарна за возможность хоть немного побыть наедине с Тэйатттом, она не посмела встретиться взглядом с Джийан.

Когда та вышла из пещеры, Элеана наклонилась к Аннону.

— Вы скоро уедете. Пора прощаться.

— Прощаться? — Аннон говорил тихо и невнятно. Он съел очень мало: странное мясо явно не возбудило аппетита. Теперь его подташнивало, голова кружилась. — Нет-нет. Ты должна идти с нами.

— Увы, это невозможно. Я должна остаться здесь. Ты же знаешь, что такое долг.

— Да, знаю.

Она погладила его лоб, улыбнулась.

— Тэйаттт... Джийан ревновала бы, услышав, что я зову тебя так?

— По-моему, нет. Ты ей нравишься.

— А тебе?

Он поднял руку; она взяла ее в свои и крепко сжала.

— Ах, это лицо, — прошептала она. — Я узнаю его где угодно.

— Я хочу, чтобы ты ехала с нами.

— Я тоже.

Его сердца сжались.

— Элеана...

Слезы подступили к ее глазам.

— Я рада, что нравлюсь Джийан.

Он смотрел на нее, ища ответ, и нашел только загадочную улыбку. Пока и этого было достаточно.

От входа в пещеру на них упала тень, и их руки автоматически разжались.

— Пора, — сказала Джийан.

— Я пойду за чтаврами, — прошептала Элеана и что-то вытащила из-за пояса. — Оставляю это тебе на память, Тэйаттт. — Она положила ему на грудь нож в блестящих аммоновых ножнах. — Пока мы не встретимся снова.

8

Сосуд наполовину пуст

— Не к добру ты привезла сюда мальчика, — нелюбезно сказала Бартта.

— Я тоже счастлива видеть тебя, сестра.

— Ты живешь с правителем завоевателей, я не видела тебя шестнадцать лет, а теперь ты появляешься у меня на пороге и всего-навсего просишь помочь в'орнну!

— Попробуй увидеть в нем ребенка, которому враги отца угрожают смертью, — сказала Джийан.

— Его отец — и мой враг.

— Как и в'орнны, которые разыскивают его.

Бартта отступила, позволив Джийан буквально внести все еще слабого от потери крови Аннона в дом. Но и пальнем не пошевелила, чтобы помочь сестре отнести его в комнату. В доме, стоящем на самом высоком из тридцати семи ярусов примостившейся на склоне горы деревни, было три спальни. Сама Бартта теперь спала в комнате, когда-то принадлежавшей их родителям. В своей прежней спальне она устроила Риану — девочку, которую нашла в горах.

— Откуда ты знала, что я здесь, — спросила Бартта, — а не в монастыре?

— Я помню все, сестра, включая твою привычку уединяться для размышлений о решетке ручьев — таинственных силовых линий, оплетающих Кундалу, как повелела Миина при сотворении мира. — Джийан склонила голову набок. — Уже почти сто лет рамаханы пытаются постичь этот узор. Ты приблизилась к разгадке тайны?

Бартта поморщилась.

— Смеешься?

— Вовсе нет. Наоборот, восхищаюсь твоим упорством. Бартта пошла за Джийан, жадно глядя, как сестра хлопочет над Анионом.

— Ты использовала на, нем свой Дар?

— Его ударил первиллон.

— Оборони нас Миина!.. Эти звери — порождение демонов! Какое невезение, что вы наткнулись на одного из них.

Джийан старалась устроить Аннона поудобнее.

— Для в'орнна он не очень противный. — Бартта подошла ближе, наклонилась над Анионом. Ткнула указательным пальцем. — Откуда это пятно?

— На него напал гэрорел. И оставил в нем коготь.

— Хорошо, что не проткнул легкое. Я слышала, оно у в'орннов всего одно. — Она прикусила верхнюю губу. — Он был тогда совсем маленьким, да? Рана давно зажила.

— Нет. — Джийан встала. — Это произошло недавно. Меньше недели назад.

Бартта широко открыла глаза.

— Колдовство.

Джийан взяла сестру за руку и увела в большую комнату.

— Осору — колдовство Пяти Лун — изгнано из монастыря после гибели Матери, — прошипела Бартта.

— Не упрекай меня, сестра. На Аннона воздействовало не мое колдовство.

Бартта нахмурилась, села рядом с измученной Джийан.

— Чье же?

— Я уже сутки не ела.

Бартта кивнула, поставила на огонь большую железную кастрюлю. Джийан огляделась. Побеленные стены были в пятнах копоти, но в остальном дом, казалось, почти не изменился за минувшие годы. В старом каменном очаге потрескивал огонь, черный пузатый чайник стоял на деревянной полке вместе с остальными кухонными принадлежностями, на стенах висели на булавках те же темные драпировки, стояла та же потертая мебель из аммонового дерева. Но, оглядевшись, Джийан быстро поняла, что теперь это не ее дом. В большой комнате появился украшенный витиеватой резьбой сундук из ядровника. А как изменился чудесный сад матери! Когда-то его заполняли нежный розовый чертополошник, желтый горный лавр, белая снеголилия и благоухающий розмарин. Бартта превратила сад в подобие ботанической лаборатории. Здесь росли шании, пандан, латуа, иноксия дурманная да еще по крайней мере дюжина разновидностей экзотических грибов (все это и многое другое Джийан с разрешения Элевсина выращивала в своем садике во дворце). Очевидно, сестра сумела приспособить субтропические культуры к суровому климату. На такой высоте в горах Дьенн Марр по утрам и вечерам почти всегда царила прохлада, даже в разгар лета. Ночи же, в зависимости от времени года, были либо холодные, либо очень холодные.

Беглецы добирались сюда четыре дня и четыре ночи, почти не останавливаясь. По дороге Джийан дважды видела вдалеке катера кхагггунов, все еще прочесывающие сосновый лес. Она разрешала останавливаться, только чтобы справить нужду. Питались тем, что дала им в дорогу Элеана. Они проехали край глубоких озер, каменистые осыпи и крутые горные цепи, шли по извилистым труднопроходимым тропкам, усыпанным иглами сосен-марр, мимо стремительных Речек и маленьких водопадов. Над головами высились величественные заснеженные пики Дьенн Марра, выглядевшие вблизи еще более устрашающими. Джийан безжалостно погоняла чтавров. Ко второму дню Аннон уснул, а она вела обоих животных по еле заметной тропе в глухой уголок, где ютилась ее родная деревня Каменный Рубеж. Один раз она уснула от усталости, и ей приснились окровавленные руки и треск огня. Джийан проснулась в слезах под холодными мерцающими звездами. Легкий ветерок шевелил верхушки деревьев. Лун не было, словно они не смогли больше смотреть на ее мучения.

— В'орнны... не причинили тебе вреда? — нарушила неловкое молчание Бартта, помешивая в кастрюле.

— Мне не причинили никакого вреда, сестра, — устало сказала Джийан. — Совсем наоборот.

— Трудно поверить. — Бартта выкладывала на тарелку сушеные фрукты и хлеб с твердой коркой. — Я уже оставила надежду.

— В Аксис Тэре я полюбила. — Джийан уставилась на свои руки. — Не думаю, что ты поймешь.

Бартта положила жаркое в миску, налила темного, сладкого меда.

Джийан умирала от голода, но почти не чувствовала вкуса еды. Она думала лишь об Анноне. Бороться со страхом, растущим в душе с тех пор, как они расстались с Элеаной, было невозможно. Предстоял серьезный разговор с Барттой, и лучше от этого не становилось.

— Расскажи мне о здешней жизни, — попросила она.

— Приходилось трудно, — сказала Бартта. — Намного труднее, чем когда ты была здесь, потому что теперь мы теряем людей не только из-за в'орннов, но и из-за Кэры. — Она махнула рукой. — Когда-то эти кундалиане были приверженцами Миины. Однако Миина будто бы покинула их, и потому они предались бездушной, отрицающей Богиню религии, которая угрожает самой основе нашей духовности.

— В кои-то веки мы в чем-то согласны. — Джийан положила еду в рот и медленно жевала; она не чувствовала вкуса — только растущий в душе страх. — Кэра не принесет ничего хорошего ни своим последователям, ни нам. Это тупик.

— Хуже. Каждый кундалианин, обращающийся в Кэру, — это еще одна рана, нанесенная телу рамахан. Не будет рамахан — не будет и кундалиан, верно, сестра? Хотя последователи утверждают, будто Кэра дает им надежду, эта религия основана на отрицании всего: нашей истории, наших знаний, самой сути того, кто мы есть. Нет, от новомодной религии только вред.

— И однако она с каждым месяцем становится сильнее.

— Да — питаемая гневом Миины, покинувшей своих детей.

— И с каждым днем Священное Писание ускользает все дальше от нас, не так ли?

В голосе Бартты смешались зависть и презрение.

— Ты помнишь Писание? Странно. У тебя же есть Дар.

— Подобно воде, мы всегда возвращаемся к истоку, — тихо сказала Джийан.

— Не странно ли вернуться после стольких лет среди завоевателей, сестра?

Джийан отодвинула тарелку.

— Честно говоря, я чувствую себя слегка... не на месте.

— Я отведу тебя на могилу матери, — коротко сказала Бартта, убирая со стола. — То есть если ты задержишься.

— А как отец?

— Его взяла Кэра. Он не устоял перед практичностью новой религии: все и сразу, здесь и сейчас.

На душе у Джийан стало еще тяжелее. Ею овладела странная растерянность. Встреча произошла как-то неправильно: никаких вам криков радости, слез — ничего, что следовало бы испытывать давно разлученным близнецам. С самого начала — только настороженный цинизм, словно враги встретились, чтобы договориться о перемирии после долгой войны.

— Ты совсем не похожа на ту девушку, которая ушла с в'орннами шестнадцать лет назад, — сказала Бартта.

Знакомая горечь в ее голосе царапнула сердце Джийан. Она вернулась к двери комнаты, где когда-то была ее спальня. Теперь там спал Аннон.

— Впрочем, чего еще ожидать? — продолжала Бартта. — В этом наряде ты больше похожа на в'орнна, чем на кундалианку!

Джийан обернулась к сестре и откинула сифэйн.

— Тебе лучше знать. Бартта опустила голову.

— Прости. Я сегодня расстроена. Провела здесь неделю. Я нашла девочку, примерно ровесницу твоего подопечного в'орнна. У нее критическая стадия дуурской лихорадки. Несмотря на все мои усилия, жить ей осталось около часа. Если только твой Дар...

— Я не могу оживить умирающего. Ты знаешь это лучше любого другого.

— Попытайся. Прошу тебя. Возможно, твой приход — еще одно знамение.

— Еще одно знамение? — Джийан напряглась. — Говори прямо, сестра, ибо я тоже должна рассказать о знамениях.

Бартта скрестила руки на тощей груди, бросила на сестру любопытный взгляд.

— Семь дней назад на закате я увидела сову. Ночная посланница Миины никогда не показывается при свете дня, если не несет в когтях нежданную смерть.

— Сова — вестница перемен, — ответила Джийан. — Перемены всегда страшат.

— Но не рамахан.

— По-моему, в наши дни — особенно рамахан. Бартта отмахнулась от слов сестры.

— Сова — посланница Миины — привела меня к этой девочке, Риане. Она появилась из леса и сделала три круга над этим местом. Мне было предназначено найти ее, понимаешь? Зачем? Она умирает, и я не могу спасти ее. И однако здесь, несомненно, видна рука Миины.

— Ты известила семью?

— Семьи нет... по крайней мере она не может вспомнить. Потеряла память.

— Бедняжка.

Ответ Бартты заглушили крики. Сестры бросились к окну. За огородом, мимо некрашеных кедровых ворот, крутые ступенчатые улицы спускались к деревенской площади. Сейчас кхагггуны, в основном пешие, некоторые на чтаврах, сгоняли на нее жителей.

— Оборони нас Миина! — воскликнула Бартта. — Снова проклятые кхагггуны устроили набег! Мы думали, скалы остановят их, но они остановили только их катера. Кхагггуны забрали чтавров из деревень внизу и пришли.

Джийан задержала сестры у двери.

— Не ходи туда. — Приглядевшись, она увидела страшную эмблему на шлемах кхагггунов. — Этот набег — не просто акция устрашения.

Глаза Бартты сузились.

— Что ты хочешь сказать?

— Кто-то выдал нас, заметив, как мы улизнули из дворца. Не представляю кто.

Бартта вырвалась из рук сестры.

— Останься здесь, — приказала она. — Если ты права, кхагггуны начнут повальные обыски. Я должна придумать, как не пустить их сюда.

— Что ты можешь сделать?

Бартта вышла, не сказав больше ни слова.

Джийан отвернулась от окна. Аннон по-прежнему спал. Чтобы отвлечься, она пошла в спальню Бартты. Риана была смертельно бледна. Несмотря на бледность, прилизанные сальные волосы и истощенное тело, она была поразительно красива. Джийан мгновение стояла над девочкой, молясь Миине, затем приложила руку к ее щеке. Та горела в лихорадке. Джийан глубоко вздохнула, очищая разум от всех мыслей, всех образов, всех чувств. Риана была так близка к смерти, что понадобилось немало времени и усилий, чтобы нащупать ее слабую ауру.

Джийан призвала Осору.

Она попыталась направить заклинание на девочку, но что-то мешало. Риане от ее колдовства толку было не больше, чем от трав Бартты. Джийан попробовала снова. И снова ничего. Удивительно. Сила всегда приходила, когда она призывала ее, всегда повиновалась ее желаниям. Почему же теперь ничего не получается?

Дверь дома распахнулась, в комнату с искаженным лицом вбежала Бартта.

— Ты была права. Кхагггуны ищут мальчика. — Она провела рукой по волосам. — Как истинные в'орнны, они решили не тратить время на обыск деревни. Перв-капитан приказал кхагггунам начать допрашивать людей.

— Перв-капитан? А командир?

— Я его не знаю. Сидит на чтавре, спрятавшись в черепе краэла, молчаливый, как могильный камень.

— Странно, что свор-командир предоставляет перв-капитану выполнять свою работу.

— Работа? Вот как ты называешь эту... мерзость? — воскликнула Бартта. — Жизнь среди инопланетян сильно повлияла на тебя. Допросы — это только начало. Кхагггуны обещают вырезать нас по одному, пока им не выдадут мальчика.

— Но здесь никто ничего не знает.

— Они знают, что ты моя сестра, — сказала Бартта. — Где еще тебе прятаться, как не в моем доме? — Она махнула рукой. — Не тревожься. Никто ни сказал ни слова, и никто не скажет. Мы скорее умрем, чем выдадим секрет этим чудовищам. Но я не могу позволить, чтобы мой народ бессмысленно убивали. — Она направилась мимо Джийан. — Мы отдадим кхагггунам то, что им надо.

— Что? — Джийан схватила сестру. — Ты с ума сошла? Нельзя...

— Нет, сестра, это ты сошла с ума, если думаешь, что я укрою в'орнна и допущу, чтобы мой народ мучили и убивали.

— Ты не понимаешь...

— О, я все понимаю. — От ярости Бартта дрожала. — Ты навлекла на нас зло.

— Сестра, кхагггуны убьют Аннона, насадят его голову на пику, как сделали с его отцом.

С площади донеслись пронзительные крики.

— Началось, — зловеще сказала Бартта. — Кхагггуны убивают невинных.

— Аннон тоже невинен! — крикнула Джийан.

— Но он — в'орнн! — завопила Бартта. — Прокляни тебя Миина, почему ты защищаешь его?

— Потому что он мой сын.

— Что?

Джийан плакала. Ее сердце разрывалось. Она поклялась никому не говорить.

— Я полюбила Элевсина Ашеру. И сошлась с ним. Бартта сделала знак Великой Богини.

— Оборони нас всех Миина! — выдохнула она. — Что ты натворила?

— Лишь то, что было у меня на сердце!

— Тогда я проклинаю твое сердце!

— Подумай, какой была моя жизнь с тех пор, как я родила его. Никто, кроме Элевсина, не знал, что это мой ребенок. Тебе известно, что в'орнны систематически собирают детей смешанной крови?

— Ну и что? Все равно они нежеланные.

— Оторванные от материнской груди — для какой жестокой судьбы? — Джийан вздрогнула. — Можно только гадать, что делают с ними геноматекки в “Недужном духе”.

— Что с ними делают — это подлые дела в'орннов. — Бартта дрожала, ибо новые крики доносились до них через открытую дверь.

— Сестра, послушай меня! — В голосе Джийан звучала такая же страсть. — Мы не можем принести его в жертву. Аннон видел Сеелин.

— Одну из Пяти Священных Драконов Миины? — Бартта шагнула к ней. Верхняя губа скривилась, с губ сорвался плевок. — Да ты понимаешь, что говоришь? Он — в'орнн!

— Разумеется, понимаю. Я рамахана. Бартта покачала головой.

— После стольких лет в постели в'орнна ты — отступница.

— Я храню веру в Богиню, как и ты, сестра, — вспыхнула Джийан. — Я почитаю Миину в каждое мгновение жизни. — Она взяла руку Бартты в свою. — Послушай меня внимательно. Гэрорел Миины отметил его, оставил в нем коготь. Ты знаешь Пророчество не хуже меня. Коготь служит своего рода магнитом, он привел Аннона в пещеры под дворцом, к Сокровищнице. Дверь Сокровищницы открылась перед ним, он увидел Сеелин. Дракон коснулась его, извлекла коготь, исцелила рану. Бартта вырвала руку.

— Ересь! — прошипела она. — Ты несешь ересь!

— Разве? Подумай о Пророчестве. Написано, что Дар Сала-ат может призывать Драконов и повелевать ими.

— Да, но...

— Написано, что Дар Сала-ат будет рожден на обоих концах Космоса. — Синие, как свистики, глаза Джийан впились в лицо сестры. — Ты понимаешь? Подумай, сестра! Наполовину кундалианин, наполовину в'орнн — два конца Космоса. Пророчество наконец обретает смысл!

Внезапно Бартта сменила тактику. Ее лицо разгладилось, голос стал ровным, сладким.

— Ах, Джийан, теперь я понимаю. Это твой сын. Ты сделаешь все, чтобы спасти его, поверишь во все, что угодно. Я не виню тебя, наверное, и я вела бы себя так же. Но пока мы тут стоим и спорим, гибнут невинные люди. Пусть по крайней мере их смерть имеет какой-то смысл. Ему предстоит спасти сотни жизней кундалиан. Благородная судьба для в'орнна, а? Гораздо больше, чем заслуживает любой в'орнн.

Джийан отмахнулась от слов сестры.

— Я своими глазами видела рану, нанесенную гэрорелом. Коготь застрял в теле. А всего через час рана была такой, какой ты ее видишь сейчас. Только прикосновение Дракона могло исцелить его.

— Я не верю!

— Другого объяснения нет, ты знаешь это не хуже меня. Аннон — Дар Сала-ат, Тот, Кому предназначено освободить нас от рабства. Мы должны защитить его любой ценой. Миина открыла нам Свое лицо, сестра. Она показала тропу, по которой следует идти. Мы должны склониться перед Ее мудростью и волей.

— Даже если то, что ты говоришь... даже если эта фантастическая история истинна... как нам спасти его и всех остальных?

Глаза Джийан светились.

— Вместе мы вызовем Нантеру.

— Бездну Духов? — Бартта пришла в ужас. — Ты серьезно?

— Другого выхода у нас нет! Бартта покачала головой.

— Подумай, сестра, что ты говоришь. С тех пор как мы согрешили против Богини, с тех пор как была потеряна Жемчужина, вызывать Нантеру запрещено. Без участия Миины слишком опасно, слишком трудно контролировать Врата в Великую Бездну. Если их открыть, вся та мразь, которую Миина загнала в Богиней забытую яму, может вырваться.

— Миина защитит нас. Она здесь, с нами. Из-за Аннона. Из-за твоей Рианы.

— Что ты имеешь в виду?

— Я ходила к ней, пока тебя не было, — промолвила Джийан. — Пыталась использовать свою силу — и не смогла. Девочка действительно не проживет и часа. Наверняка на то есть воля Миины. Ты сама сказала, что Миина предназначила ей жить, и умоляла меня спасти ее от смерти. Так не отказывайся же теперь.

— О Нантере говорят, что два существа должны биться за власть в одном разуме. Смеем ли мы подвергнуть Дар Сала-ата — если Аннон действительно Дар Сала-ат — такой опасности?

— Да, мы ничего не знаем о последствиях Нантеры, но разве у нас есть выбор? Кроме того, Аннон силен, а Риана слаба. Потеря памяти опустила завесу над ее жизнью.

Обе вздрогнули, услышав, как вскрикнул Аннон. Джийан бросилась к нему, сестра пошла следом.

Юноша проснулся. Джийан опустилась на колени рядом с ним.

— Что с тобой? Почему ты так кричишь? Тебе хуже?

— Нет. — Он посмотрел на нее. — Я слышал крики на улице. Кхагггуны пришли отвести меня к Бенину Стогггулу.

— Тише, тише. Спи дальше.

— Нет! — Аннон попытался сесть. — Я знаю, на какую жестокость способны кхагггуны. Пусть они кундалиане, я не хочу, чтобы этих людей перебили из-за меня.

Джийан не пускала его.

— Я обещала твоему отцу беречь тебя, пока во мне остается хоть капля крови.

— Это моя жизнь. Одна жизнь против многих. Я не хочу жить с руками, запятнанными кровью.

Пока он пытался встать, теряя равновесие из-за сломанной ноги, Джийан умоляюще взглянула на сестру.

— Теперь ты видишь его сердце, сестра. Прошу тебя, внемли посланию Миины. Это не случайное совпадение — ни то, что сова прилетела к тебе, ни то, что мы оказались здесь в час величайшей нужды. Аннона надо обучить всему, что знают и умеют рамаханы. Ему надо преподать Священное Писание. Кто лучше тебя исполнит эту святую работу? Великая Богиня повелевает нам. Наш долг — служить Ей.

Бартта долго молчала. Она смотрела на Аннона, отважно рвущегося навстречу гибели ради спасения кундалиан Каменного Рубежа от неминуемой смерти. Вспоминала большую сову, сделавшую три круга над местом, где лежала смертельно больная Риана. “Что это значит? — снова и снова спрашивала она себя. — Зачем Миине понадобилось спасать девочку только для того, чтобы взять ее к себе через несколько дней?” Вдруг Джийан права? Вдруг этого полу-в'орнна действительно коснулась одна из Священных Драконов Миины? Вдруг это действительно Дар Сала-ат? Тогда ее судьба ясна: ей предназначено обучать его, купаться в его силе и возвыситься вместе с ним.

— Прости мои сомнения. Твоя логика безупречна, сестра. — Бартта расцеловала Джийан в обе щеки. — Поспешим же исполнить веления Великой Богини. — Она улыбнулась, найдя в душе давно забытый тайник, где жила любовь к сестре. — Неси его в большую комнату, а я принесу Риану. У нас очень мало времени.

Бартта старалась подавить мрачные предчувствия. Нантеру не вызывали уже больше лунного века. При мысли о возможных последствиях их действий ее зазнобило, а желудок болезненно сжался.

Джийан присела рядом с сыном. Бартта осторожно положила Риану рядом с Анионом, потом подошла к резному шкафу из ядровника. Отперла, широко распахнула дверь, открывая ряды закупоренных стеклянных банок, пузырьков и бутылок, наполненных разнообразными порошками и жидкостями. Джийан запела на Древнем наречии. Смешивая порошки, Бартта присоединилась к Песне Ручьев.

Вокруг Рианы и Аннона Бартта выложила круг из девяти ястребиных перьев. Пол между ними помазала животной кровью. Посыпала все порошком, смолотым из гроздей камароны, тупы, тошки и грибов Плоть Богини. Размазанная кровь загорелась темно-синим холодным пламенем. Ручьи ожили, и Джийан крепко сжала руку сына.

Аннон дернулся в ее объятиях.

— У меня вся кожа зудит. — Он был явно испуган. — Что происходит?

Джийан заставила себя улыбнуться.

— Не беспокойся.

— Пора, — нараспев произнесла Бартта.

— Что пора? — Он так посмотрел на Джийан, что у нее сжалось сердце.

Джийан встала рядом с ним на колени и обнажила одну грудь, приподняв ее рукой. Другую руку положила ему на затылок.

— Что... что ты делаешь?

— Смотри на меня, — тихо, ласково промолвила она. — Только на меня, Тэйаттт.

Юноша уставился ей прямо в глаза, его веки отяжелели. Губы сомкнулись на соске, и он начал сосать, как в младенчестве. Почти стразу же глаза его закрылись, дыхание стало глубоким и ровным.

— Вот так, — тихо пропела Джийан, укачивая сына. — Спи. — Она нежно погладила его по затылку. — Спи, родной.

— Он не знает, что ты его мать, да? — спросила Бартта. Джийан покачала головой — говорить она не могла. — Это, наверное, было мучительно для тебя. — В ее глазах сверкало любопытство. — Он чувствовал силу открывающихся ручьев. Раньше я бы сказала, что такое невозможно.

— С самого зачатия в нем все было необычно. Он говорил со мной, когда я носила его во чреве. Мы беседовали. Я пела ему, рассказывала предания о Миине, о Пяти Драконах, о “Величайшем Источнике”.

— Ты-то что знаешь о Пяти Священных Книгах Миины? Они пропали еще до нашего с тобой рождения.

— Я знаю не больше тебя, — ответила Джийан. — Только то, чему нас учили в монастыре Плывущей Белизны.

— У нас больше нет времени. — Бартта протянула ей руку. — Давай! Поторопись, сестра! Мы вызвали Нантеру. Ручьи вскрылись. Их нельзя остановить.

Джийан не двигалась. Она со страхом смотрела на Аннона.

— Сестра, ты должна выйти! — Огненный круг разгорелся ярче. Перья трепетали, хотя в дом не доносилось ни дуновения. — Риана умирает. Если она умрет до завершения обряда, до того, как закроется Нантера, Аннон будет обречен вечно скитаться в немирье.

Джийан словно парализовало.

— Погляди на него, Бартта. Такой беспомощный, такой невинный. Так трудно, так ужасно трудно проститься с сыном.

— Забудь о нем, сестра. Скоро он перестанет быть Анноном. Он побывает там, где никому из кундалиан не предназначалось бывать. Он увидит то, что никому из кундалиан не предназначалось увидеть. Если он Дар Сала-ат, он пойдет один. Так написано, и так будет.

Джийан вскочила.

— Я не хочу терять его! — Она подошла к краю круга жуткого, холодного огня.

— Сестра, иди ко мне! Выйди из круга, пока тебя не захватило...

Обе услышали одновременно леденящий душу вой. Сначала казалось, будто он доносится откуда-то издалека. Однако вой эхом отозвался у них в головах, он резал слух и вызывал сердцебиение.

— Что это? — прошептала Джийан.

— Крики ненавистных. Они чувствуют, что Врата открыты. И рвутся на волю.

Вой стал ближе, и Джийан в ужасе широко распахнула глаза.

— Оборони нас Миина!

— Риана ускользает, — настойчиво сказала Бартта. — Я чувствую, что она уходит. Времени больше нет. Иди сюда. Пожалуйста. Нантера вызвана для Аннона. Только для него. Сестра, ты должна быть вне круга, когда Врата откроются полностью, иначе ты рискуешь заразиться мерзостью, обитающей в темной яме. Миина защитит его. — Бартта вытащила сестру из круга и крепко обняла ее. — Верь.

Комната затянута туманом. Две женщины не дышат, их сердца перестали ровно биться, пульсы на запястьях тихи, как могилы. Они перенесены за пределы времени и пространства. Перед ними в кольце холодного огня разверзлась Бездна Духов. Даже целительницы боятся этого темного колдовства; они словно подвешены Вовне и вглядываются в нечто, похожее на бесконечную спираль. Что-то поднимается из невообразимых глубин, и сестер охватывает леденящий ужас.

— Что... что это? — хрипло говорит Джийан.

— Не знаю, — отвечает Бартта.

— О Миина, что мы натворили?

— Мы спасаем их обоих.

— Это — спасение? Эта мерзость может овладеть ими!

Что бы это ни было, оно надвигается на Аннона — неопределимое, непостижимое, чудовищное. Кажется, что пол комнаты накренился, темнота стала видимой, ощутимой, свет ослабел до тени.

Нечто вот-вот поглотит Аннона — ее сына. Низкий грохот, подобный грому, раскатывается по комнате. Джийан делает шаг к колдовскому кругу.

— Отойди! Ты накличешь беду, войдя в круг Нантеры! — стонет Бартта.

— Оставь меня! Там мой сын. Я боюсь за него. — Джийан протягивает руки, нарушив круг, и вскрикивает, когда тьма, плотная и жилистая, как лиана, охватывает ее руки, обвивает их. Руки мгновенно немеют, и она чувствует боль, подобной какой еще никогда не испытывала. Словно кости распадаются изнутри.

Джийан снова кричит; голос искажен, вывернут наизнанку. Там, где руки проникли в Нантеру, их парализует боль. Она хочет протиснуться в круг — и не может. Ей надо добраться до сына, но приходится бороться с непонятно откуда взявшимся неистовым и злым водоворотом.

— Слишком поздно! Теперь он принадлежит Нантере. Его не вернуть. — Бартта поворачивает голову. — Риана ускользает. Мы опоздали.

— Не отнимайте его у меня! — Голос Джийан словно падает в мрак Бездны.

Бартта вцепляется в Джийан, обхватив за талию, и видит, что руки сестры затянуты в полутень отвратительного существа, склонившегося над мальчиком. Бартта содрогается и подавляет позыв к рвоте, треугольник в'орннского одеяния хлещет ее по рукам. Рыдая, она тянет изо всех сил. Джийан пятится. Вихрь пытается затянуть ее, отвратительное существо собирается, готовясь к прыжку. Оно будто ухмыляется, облизывается. Бартта из последних сил вытягивает сестру за границу круга. Когда Джийан оказывается вне круга, существо отворачивается и склоняется над Анионом. Его очертания начинают мерцать; теперь оно похоже на прозрачную осеннюю паутину.

— Слишком поздно бояться. — Бартта прижимает сестру к себе.

Фигура Аннона теряет форму.

— Слишком поздно раскаиваться. — Бартта чувствует, как дрожит сестра.

Его тело подергивается дымкой.

— Слишком поздно даже любить. — Бартта зажимает глаза сестры, отвращая и свой взгляд от того, чего никому из кундалиан не предназначено видеть.

Неестественная темнота поглощает дрожащих сестер, ощутимо бьется об их веки, хлещет кожу, как песчаная буря в Большом Воорге. Джийан рыдает, не думая о собственной боли.

— Мой сын, — причитает она. — Мой сын!

— Мы пытались защитить их, — говорит Бартта, — но, возможно, вместо этого убили.

Мерзость внутри колдовского круга выполняет свою страшную задачу; темнота, истекающая из нее, готова сожрать все заживо. Холодное пламя мигает и начинает угасать, а из водоворота Бездны возникают длинные скользкие существа. На сестер надвигается первая волна устрашающего воинства. Существо нетерпеливо придвигается к краю круга.

— Оборони нас Миина! Сестра, твое безрассудное вмешательство нарушило круг. Оно идет. — Бартта делает знак Великой Богини и запевает другую песнь на Древнем наречии.

— Нет, не позволю! — Джийан воздевает руки к небесам и падает на колени. — Услышь меня, Великая Богиня. Я никогда ни о чем не просила тебя, но теперь умоляю! Помоги нам! Я сделаю все, что ты потребуешь, принесу любую жертву, какую ты захочешь! Моя жизнь, самая моя душа — твои! Только верни мне сына!

В свойственной колдовству оглушительной тишине сверхъестественная тьма начинает светлеть. Воющие скользкие существа отброшены назад, в Бездну. Первое существо, зная, что наступает его черед, пытается сопротивляться... Бесполезно. Через мгновение и оно исчезает там, откуда вылезло. Последний всплеск силовых ручьев — и все кончено. Бездна Духов снова запечатана. Нантера за крыта.

Джийан стояла на коленях, не сводя глаз с тела Аннона. Пламя угасло, ястребиные перья превратились в кучки пепла.

Бартта осторожно опустилась на колени рядом с Анноном, прижалась ухом к груди.

— Сестра, он не дышит. Твой сын мертв. Скорбный крик зародился в глубине существа Джийан и вырвался наружу, как из музыкального инструмента Богини, наполняя дом душевной болью и стенаниями. Бартта перешла туда, где лежала бледная и безжизненная Риана, повторила процедуру.

— Тоже мертва. Бедная сиротка. Она не знала, откуда пришла, не понимала, что умирает. Какая короткая была у нее жизнь. Короче, чем у большинства. Гораздо короче. — Наконец странное чувство родства, которое она испытывала к этой девочке, овладело ею, и Бартта положила голову на грудь покойной. Под причитания Джийан она позволила себе несколько слезинок. И тут что-то случилось. Грудная клетка под ее щекой приподнялась, наполнившись воздухом, а потом снова опала. Волнообразное движение повторилось еще три раза, прежде чем до оглушенного мозга Бартты дошел смысл происходящего.

Она подняла голову, ощутила на щеке теплое дыхание девочки.

— Храни нас Миина, она дышит! — Бартта положила руку на лоб Рианы. Тот был влажным от пота, но больше не горел. — Сестра, сестра, смотри! Риана жива! Она пережила Нантеру! И лихорадка прошла!

Джийан подбежала к сестре, посмотрела. На щеки Рианы уже возвращался румянец. Дыхание было глубоким и ровным.

— Аннон, возлюбленный сын мой, какая жизнь ждет тебя? — прошептала Джийан.

— Теперь ты должна звать ее Рианой. — Бартта положила руку на плечо Джийан. — Пусть спит. Нантера нарушена. Никто не может сказать, какими будут последствия. Неразумно даже размышлять об этом.

Джийан кивнула, продолжая гладить Риану по щеке, и не могла остановиться.

С улицы снова донеслись крики.

— Давай же, — напомнила Бартта. — Пора сыграть заключительный акт.

Джийан тихо плакала, склонившись над телом сына. Пережитые потрясения лишили ее сил.

— До свидания, любимый мой.

— Быстрее, сестра. — Бартта подтолкнула ее к двери. — Каждая минута промедления влечет за собой смерть кундалиан.

Словно превратившись в сомнамбулу, Джийан наклонилась, подняла тело сына. Повернулась к открытой двери и услышала, как сдавленно ахнула сестра.

— Миина!.. Посмотри на себя!

Джийан растерянно посмотрела на руки. Кисти рук стали черными, твердыми, как кристалл, онемевшими, как свинцовые гири.

— Что это значит? — Бартта явно была перепугана.

— Наверное, кара за мой грех. — Она перевела взгляд на мирно спящую Риану. — Недорогая цена... за жизнь.

— Как ты можешь так говорить? — прошипела Бартта. — Ты понятия не имеешь, что сделала с тобой тьма Бездны!

— Теперь это не имеет значения. Мой сын спасен от врагов Ашеров. — Слезы текли по лицу Джийан, она расцеловала сестру в обе щеки. — Учи его хорошо, Бартта. Учи всему, что нужно знать, чтобы мудро править нами.

— Ты вернешься, сестра.

— Вряд ли. — Джийан слабо улыбнулась. — Я была любовницей Элевсина Ашеры. Веннн Стогггул сумеет придумать для меня наказание.

По вымощенной камнем дорожке она вышла из сада и начала спускаться по ведущим к площади ступеням. Крестьяне провожали ее изумленными взглядами, что-то бормоча. Кто-то бросился вниз — наверное, чтобы рассказать об увиденном.

В тавернах было пусто, витрины закрыты и заперты, окна прикрыты ставнями. Воздух гудел от выстрелов ионного оружия кхагггунов. Крики внизу, на главной площади, стихли. Кровь наполняла канавы, у ног перв-капитана Олннна Рэдддлина лежала груда тел. Больше тысячи кундалиан стояли в напряженном молчании. Реккк Хачилар сидел немного в стороне, не глядя на тела, его шлем был обращен к монастырю Плывущей Белизны, который, к счастью, пощадил ударный меч грабителей. Но он обернулся, когда на площади появилась кундалианка с почерневшими руками. Без всякого приказа кхагггуны расступились перед ней. В их глазах были удивление и испуг. Затихли даже жалобные молитвы по мертвым.

Джийан молчала. Слова не требовались. Реккк Хачилар знал ее, знал Аннона. Она остановилась прямо перед ним. Чтавр свор-командира беспокойно фыркнул, почуяв свежую кровь. Медленно подъехал перв-капитан Олннн Рэдддлин.

Словно перед ней был сам в'орннский бог Энлиль, Джийан протянула ему тело сына. Прошла, казалось, целая мучительная вечность. Свор-командир не двигался. Перв-капитан Олннн Рэдддлин расплылся в ухмылке.

— Наконец-то сын тирана возвращается, — сказал он вкрадчиво.

Реккк Хачилар не обратил не него внимания. Медленно снял шлем. Молча посмотрел в глаза Джийан. На его длинном красивом лице ничего не отражалось. Он, казалось, настроился на ее страдание. Слегка склонив голову, произнес тихо, почти печально:

— Пожалуйста, положи мальчика на землю. Приготовившись к неизбежным оскорблениям, Джийан подчинилась, опустив тело у ног чтавра свор-командира. Разве есть выбор? Она должна пройти этот путь до конца, чего бы это ей ни стоило.

Лицо Аннона было покрыто пылью и кровью. Реккк Хачилар не отрывал от нее глаз.

— Перв-капитан, привяжите тело к спине свободного чтавра.

Олннн Рэдддлин нахмурился и подъехал ближе.

— Свор-командир, вы забываете протокол? Аннона Ашеру полагается семь раз протащить вокруг площади. И содрать кожу с тела, дабы преподать пример.

— Мы получили то, за чем пришли, — резко сказал Реккк Хачилар. — Наша работа здесь закончена.

— Свор-командир, я должен заявить протест...

— Поступайте как должно, но в другой раз.

— Вы не смеете, свор-командир, — прошипел Олннн Рэдддлин. — Дурной пример...

Реккк Хачилар обернулся в седле:

— Я отдал вам прямой приказ, перв-капитан. — В его голосе звучал металл. Рука в латной перчатке сомкнулась на рукояти ударного меча. — Если вы не исполните его немедленно, я зарублю вас на месте.

Олннн Рэдддлин промолчал. Его ярость внезапно стихла, сменившись легкой улыбкой.

— Я исполнил свой долг, свор-командир. — Он коротко кивнул. — Все будет как вы желаете.

Реккк Хачилар едва обратил на него внимание. Он не сводил глаз с Джийан, которая стояла с прямой спиной, устремив взгляд на горизонт. Когда кхагггун грубо поднял тело Аннона и завернул в отрез простого муслина, по ее щекам покатились слезы, капая в грязь под ногами!

— Обращайтесь с телом осторожно, — приказал Реккк Хачилар. — Нашему новому регенту нужны доказательства. На лице и голове не должно быть никаких повреждений.

В сердце Джийан поднялась волна благодарности. Если годы среди в'орннов и жизнь с Элевсином чему-то научили ее, то в первую очередь тому, что чужаки совсем не такая монолитная злая сила, какой их считали большинство кундалиан. Под личиной жестоких воинов скрывались сердца, способные на сострадание и любовь, души, способные ощутить раскаяние и, возможно, даже стыд из-за того, что они совершили на Кундале.

Она посмотрела на свор-командира, мягко тронувшего чтавра с места, с напряженным любопытством.

— Теперь я готова умереть, — сказала Джийан, высоко подняв голову.

Кхагггун наклонился к ней, обхватил сильной рукой за талию, поднял и закинул на спину чтавра позади себя. Вскинув одетый кольчугой кулак над головой — знак отряду двигаться, — он крикнул, перекрывая усиливающийся шум:

— Трофеи принадлежат победителю!

* * *

Когда Реккк Хачилар и свора кхагггунов покинули Каменный Рубеж, Бартта поспешила домой. Она видела достаточно... по правде сказать, больше, чем достаточно. Теперь ей казалось, что сестре судьбой предназначено жить в объятиях врагов. Сначала Элевсин Ашера, теперь кровожадный свор-командир... Она покачала головой. Как этот кхагггун смотрел на Джийан! Он был готов схватить ее в тот же миг, как она положила тело Аннона у его ног. Странно, что он не сделал этого, подумала Бартта. Вполне по-в'орннски: громоздить унижение на унижение. Наверное, решил поизмываться над ней, дав посмотреть, как тело Аннона скрутят, будто кора на убой... Нет, вряд ли. Всего трое знали, что Джийан — мать мальчика, и один из них, Элевсин, мертв. “О чем думал свор-командир, когда смотрел на нее?” — размышляла она. Впрочем, какая разница? Джийан обречена.

Бартта пожала плечами — у каждого своя судьба. Она не завидовала сестре — той придется вернуться в Аксис Тэр с мертвым сыном и понести то наказание, какое сможет придумать регент, а она, Бартта, остается здесь — воспитывать Дар Сала-ата так, как сочтет нужным. Какая-то ирония была в том, как судьба распорядилась сестрами. Золотую девочку — прекрасную, рожденную с Даром — ткнула лицом в в'орннские помои; а ей — невзрачной, сгорбленной — доверила растить спасителя кундалиан. Главное, никому не рассказывать о Дар Сала-ате, пока не придет время, пока все не будет готово, — и тогда вся сила и вся власть будут принадлежать ей, Бартте.

Позади причитали горожане, готовясь хоронить погибших. Бартта зажала уши. За свою жизнь она повидала уже достаточно горя.

Темнота, сомкнувшаяся над Каменным Рубежом, резкие запахи влажного известняка и страха, приторная вонь крови и смерти напомнили ей о первом — и единственном — разе, когда в'орнны вошли в стены монастыря. Пять лет назад, на следующий вечер после похорон конары Моххи. Конары Моххи, главы Деа Критан, покровительницы Бартты. Весь монастырь был погружен в траур, рамаханы молились в кельях. Ужасный гэргон в отвратительном биокостюме, сопровождаемый двумя вооруженными до зубов кхагггунами, шествовал по каменным коридорам. Для конфиденциального разговора гэргон выбрал ее — ее одну. Маленькая комната — невзрачная, почти без мебели, только благодать Миины сияет в бронзовой масляной лампе. Бартта помнила песню пересмешника, доносящуюся с дерева за открытым окном. Помнила точный цвет лунного луча, освещавшего мозаичный пол. С абсолютной ясностью помнила неотвязный запах гвоздичного масла и жженого мускуса, исходящий от инопланетянина. Помнила даже тональность голоса гэргона. Но ни единого сказанного слова. Сознание отвернулось от подробностей, давным-давно похоронив их в каком-то темном, заброшенном уголке памяти. Осталась только уверенность: с этого момента она имеет ручательство гэргона, что монастырь не осквернят и рамаханам ничего не грозит, если она продолжит делать то, что делала конара Мохха с тех пор, как шестнадцать лет назад в'орнны схватили Джийан. Джийан была последней рамаханой, похищенной из монастыря Плывущей Белизны, ибо конара Мохха решилась на отчаянный шаг.

Впоследствии дважды в месяц (иногда чаще — в зависимости от обстоятельств) Бартта совершала получасовое паломничество вниз по извилистой, каменистой тропинке к заброшенной охотничьей хижине и там прятала написанные от руки листочки — полученную от агентов конары Моххи в деревне информацию о планах Сопротивления, передвижениях и личном составе. Только бы обезопасить своих рамахан. В'орнны не вторгались в монастырь Плывущей Белизны, как в другие монастыри, ее рамахан не забирали на допросы, не пытали и не убивали. Нет, она избавила Кундалу от полного истребления рамахан. Что толку размышлять о цене, которую пришлось заплатить. Цена не важна, когда на кону стоит сохранение духовности.

Бартта устало тащилась по ступенчатым улицам; горе деревни наваливалось на нее, как гроб матери, которую она хоронила сама. Отец умер для нее, увлеченный Кэрой, отвратительной новой религией, отрицающей Богиню. Джийан захватили в'орнны. Бартте пришлось одной читать ритуальные молитвы над телом, одной сжигать одежду, хоронить ее. Потому что никому не было дела. Но она всегда была послушна долгу, ибо долг определил ее жизнь. Без него она сломалась бы еще в детстве, которое началось удушением и закончилось с последним вздохом матери.

Да и можно ли ее обвинять в искажении Писания Богини, которая явно больше не заботилась о своем народе или, хуже того, больше не существовала? Став конарой, Бартта приняла стратегическое решение. Поклонение мертвой Богине только приведет рамахан к полному отрыву от жизни. Устрашающе быстрый рост Кэры и все, чем это грозило будущему рамахан, было достаточно разумным обоснованием для того, что требовалось от нее. Бартта столько раз говорила себе, что исполняет работу Миины, что теперь и сама твердо верила этому. И вот теперь, после стольких лет тяжкого труда, Великая Богиня сочла нужным вознаградить свою служительницу, отдав ей на воспитание и обучение Дар Сала-ата. И каким правильным было решение сберечь монастырь. Теперь у Дар Сала-ата будет необходимый ему... ей дом.

Вернувшись, Бартта крепко закрыла дверь, сразу же подошла к очагу и поставила кипятиться густое рагу. Риана еще спала. Бартта подняла ее и перенесла в бывшую спальню Джийан, подумав, что, когда девочка проснется, ей лучше оказаться в знакомой обстановке. Уложив ее и укрыв лоскутным одеялом, Бартта вознесла молитву Миине. Закончив, подтащила кресло к постели Рианы, устало села и сразу же забылась глубоким, но беспокойным сном. Ей снилось, что она бежит, бежит, бежит по огромному кругу. Наверное, в лесу, потому что было темно и прохладно, хотя она не видела деревьев, не чувствовала лесных запахов. В какой-то миг пришло понимание: ее преследуют. Бартта оглянулась и увидела огромную сову. Попыталась закричать, однако обнаружила, что сова уже порвала ей голосовые связки — они болтались в клюве хищницы. Похожие на огни маяка глаза смотрели на нее, словно пытаясь что-то сказать.

Бартта проснулась, как от толчка, прижала руку к шее и откашлялась, желая убедиться, что голосовые связки по-прежнему целы. Луны уже взошли. Бартта протерла глаза, подошла к очагу, подбросила дров в огонь и помешала густое рагу.

Послышался шорох, и она, вздрогнув, бросилась к спальне. Риана по-прежнему крепко спала. При виде ее бледной кожи в мерцающем свете лампы по телу Бартты пробежала дрожь — словно угорь проскользнул в расселине между покрытыми коркой кораллов камнями. Всю жизнь ее, как кислотой, разъедала зависть к Дару сестры. Теперь с этим покончено. Теперь она отомстит, ибо Дар Сала-ат обладает особым Даром. И если она сможет управлять Дар Сала-атом, то сможет управлять и этим Даром.

Внезапно Бартта ощутила необъяснимый укол вины. Она сорвала дорожный плащ с крючка на стене, завернулась в него. Что там сказала Джийан? “Сова — вестница перемен”.

Она вышла в бурную ночь. С главной площади доносились похоронные причитания. Тела мертвых обряжали: смывали кровь, одевали в лучшие одежды. Покойники лежали в ряд на овсюжной соломе. Вокруг толпились жители Каменного Рубежа. Так что Бартта не слишком опоздала.

Она поспешно присоединилась к сестрам-рамаханам, стоявшим перед телами полукругом. Началось песнопение, слова Древнего наречия звучали все громче, пока не поглотили причитания целиком, окружив их любовью Миины. Назначенные члены семей, понесших в этот день потерю, зажгли костры. Когда все было готово, пришла очередь Бартты. Ей подали факел, — и она благословила его руками и молитвой. Она держала его над каждым костром по очереди, пока пламя не прыгало на факел, как живое. Толпа ахала, как один человек, когда факел оживал.

Молитвы рамахан наполняли площадь, и казалось, все вокруг завибрировало в гармонии со звуками Древнего наречия. В этот миг Бартта бросила факел на соломенное ложе. Огонь вспыхнул, разрастаясь быстро, жадно, пока все ложе и те, кто лежал на нем в вечном покое, не были охвачены, поглощены, уничтожены вместе со всем, кроме горя деревни.

* * *

Все было как-то не так. Аннон, сидя в постели, смотрел на свои тонкие руки. Повернул их туда-сюда. Не его руки; чужие руки. Его стиснул ледяной страх. Такие маленькие... И на них волосы. Кстати о руках... мускулы будто растворились.

Он отшвырнул одеяло и придушенно ахнул.

— Н'Лууура меня побери! Где мои интимные места?

И тотчас прижал руку к горлу. Что случилось с голосом? Какой-то непривычно высокий...

Аннон выбрался из постели — и не удержался на ногах. Все было неправильно. Руки и ноги слишком короткие, цвета какие-то странные. Он помнил этот дом до того, как уснул: дом Бартты, сестры-близнеца Джийан. Но все казалось немного другим, словно отражение в зеркале.

Зеркало! Вот что ему надо.

Он пополз по полу, встал, опираясь на старый, покрытый затейливой резьбой комод. Вцепился в него, когда нахлынула волна головокружения. Сглотнул, надеясь, что его не вырвет. Когда стало лучше, начал отчаянно рыться в комоде, отодвигая одежду и вещи, пока не нашел маленькое овальное ручное зеркало. Протерев его, поднес к лицу.

— Н'Лууура все забери!

Он был — она! На голове росли густые золотистые волосы! Он был кундалианкой!

Какой-то кошмар. Этого не может быть.

Он снова и снова подносил зеркало к лицу, но отражение не менялось. Где его тело? Где он?

— Джийан! — завопил Аннон высоким женским голосом. — Джийан, где ты? Что со мной произошло?

Уронил зеркало. Оно вроде бы разбилось, а может, просто зазвенело в ушах; его отчаянно тошнило. Задыхаясь и охая, Аннон потащил гибкое чужое тело обратно к постели, оттолкнул упавшее на пол покрывало. Царапая чужими ногтями, цепляясь чужими руками, поднял незакрепленные, как он обнаружил, когда Джийан привезла его сюда, половицы. Старая книга в кожаном переплете, которую Джийан велела беречь, по-прежнему была там, как и подаренный Элеаной нож. Аннон вытащил их, погладил. Они настоящие. Он не сошел с ума. Его прошлое было его прошлым. Безопасным. А вот настоящее было неопределенным и неизвестным.

Придется помалкивать, пока он не сможет найти Джийан и...

Аннон напрягся, услышав шум. Кто-то вошел в дом. Он быстро затолкал сокровища обратно в дыру, прикрыл половицами. Потом забрался в постель и закрыл глаза. Успел.

Вернувшись в дом, Бартта прошла прямо в комнату Рианы. Увидев, что девочка все еще спит, вернулась в большую комнату, повесила плащ и взяла длинную деревянную ложку, зеленую керамическую миску и положила немного рагу. Затем обнаружила, что аппетита нет, и решила перейти в спальню девочки.

Риана сидела и пристально смотрела на нее.

Бартта застыла, словно на постели свернулась пряная гадюка. Сердце заколотилось в груди. На мгновение ей показалось, что она разучилась дышать. “Теперь уж ничего не поможет”, — промелькнуло в голове. Будущее было перед ней и смотрело ей прямо в лицо.

— Как ты себя чувствуешь? — выдавила в конце концов Бартта.

Риана молчала.

Бартта улыбнулась и, ступая по осколкам зеркала, подошла к ней с миской в руках.

— Проголодалась, наверное? Ты не ела несколько дней. Риана схватила миску и набросилась на еду, поглядывая на женщину подозрительно, как дикий зверек. Бартте пришлось еще дважды наполнить миску, прежде чем девочка наелась.

Бартта села рядом.

— Ты можешь говорить со мной, Риана?

— Где Джийан? Мне надо поговорить с ней.

— Все в порядке.

— Сейчас же! — закричала Риана, швырнув миску о стену.

Бартта ударила его, потом, когда он начал отбиваться, затолкала обратно в постель.

— Опасность миновала. Но ты должен примириться с изменениями. Ты больше не Аннон. Ты Риана, кундалианка. Ради своего же блага и блага тех, кто окружает тебя, отбрось мужскую, в'орннскую индивидуальность.

Заключенный в теле Рианы Аннон пытался бороться с ней, но это тело было легким и слабым.

— Враги повсюду. Если ты не приспособишься, если позволишь Аннону обнаружить себя, они, конечно, пронюхают об этом и уничтожат тебя. Я рамахана. Я знаю способы бороться с в'орннами. — Бартта яростно встряхнула Риану. — Ты слушаешь меня?

Девочка смотрела ей в глаза; на прекрасном лице читалось решительное несогласие.

— То, что сделано, — уже спокойнее сказала Бартта, — было сделано ради твоего спасения.

Девочка продолжала смотреть на нее, но по крайней мере на мгновение перестала вырываться.

— Ты видела себя в зеркале перед тем, как разбила его, — продолжала Бартта. — Ты прекрасна.

— Пусти, — сказала Риана.

— Ты успокоилась? Молчание.

Бартта отпустила ее, отошла от постели.

— Риана...

Девочка выбралась из постели и попятилась в дальний угол комнаты. Сжалась там в комок.

— Не называй меня так!

— Как же еще мне тебя называть?

— Называй моим настоящим именем.

— Ты теперь Риана. Пожалуйста, постарайся понять. Твоя... то есть Джийан и я перенесли твою сущность в тело Рианы. Это был единственный способ защитить тебя. Враги считают тебя мертвым.

— Если это правда, пусть Джийан скажет мне сама. Ей я поверю.

Бартта вздохнула.

— Джийан нет. Она... — Бартта облизнула губы. — Чтобы доказать твоим врагам, что Аннон мертв, она отдала им его тело. И кхагггуны перестали убивать горожан. Ты помнишь?

Риана пристально смотрела на нее.

— Ты помнишь, что был готов пожертвовать собой, чтобы спасти их? Что ж, ты так и сделал — в самом прямом смысле. Они получили твое тело, а также Джийан. Ее захватил свор-командир.

— Реккк Хачилар.

— Да. Вряд ли она вернется, так что тебе...

— Я найду ее! — Риана бросилась к двери.

Бартта схватила девочку за руку, развернула, ударила снова — на этот раз сильнее, так что девочка упала на постель. Джийан, Джийан, всегда Джийан.

— Это речь Аннона. Ничего подобного мы не сделаем. — Заметив, что девочка сжала кулаки, она поспешно добавила: — А идти за ней было бы просто глупо. Ты одна, в чужом теле. Ты теперь — одна из покоренных, к тому же женщина. В одиночестве ты не выдержишь и недели.

— Тогда пойдем вместе.

— Таково желание Джийан: чтобы ты осталась со мной, стала рамаханой-ученицей в монастыре Плывущей Белизны, где мы с ней изучали Писание.

— Я тебе не верю. Бартта ударила ее снова.

— Тогда учись верить мне, Риана. Чем быстрее научишься, тем лучше для тебя. Я не хочу бить тебя, мне это не доставляет удовольствия, но тебе надо учиться. У тебя впереди вся жизнь.

Риана выругалась по-в'орннски.

— Я — в'орнн! Я живу, только чтобы отомстить Бенину Стогггулу и Кинннию Морке! — Девочка выпрямилась, схватила осколок разбитого зеркала и бросилась вперед.

Бартта отскочила, однако острый, как бритва, осколок успел порвать платье и порезать кожу. Из плеча потекла кровь. Ее охватил гнев, и она ударила Риану так сильно, что окровавленный осколок зеркала пролетел через всю комнату.

Бартта принялась осыпать девочку побоями.

— Забудь о мести, забудь Джийан, забудь праздную и привилегированную жизнь Аксис Тэра. Ее больше нет. Аннона Ашеры больше нет! — бормотала она, избивая Риану, и остановилась, только когда та потеряла сознание. — Вот. — Бартта задыхалась. — Вот. — Почему-то вдруг вспомнился лорг, которого она убила столько лет назад. Проклятое воспоминание! Неужели она никогда не избавится от него? Почему? Это было просто животное, и притом злое, что бы там ни утверждала Джийан.

Выбившись из сил, Бартта села на забрызганную кровью постель, спустила платье с плеча, чтобы заняться раной.

— Оборони нас Миина, — прошептала она, останавливая кровь. — Теперь ты в моей власти. И я никогда не отпущу тебя. Сама Великая Богиня сочла нужным даровать тебе жизнь. Но такой жизни не позавидуешь! Ты на собственном опыте узнаешь жестокую, отвратительную, безнадежную жизнь под властью в'орннов. Ты своими глазами увидишь, что они отобрали все, что когда-то принадлежало нам. Возможно, даже поплачешь о нас, ибо среди живых кундалиан едва ли найдется хоть один, кто помнит, какой была Кундала до вторжения в'орннов. Когда нарии бродили по горным плато, когда Осору еще не было извращено рамаханами-мужчинами и проклятыми раппами, когда молнии сверкали в небе, предвещая явление прославленных Священных Драконов Миины. Где они теперь? Где? — Руки сжались в кулаки, Бартта ударила себя по ногам. — Ах, то время давно минуло; боюсь, оно уже не вернется! А мы остались без нашей Богини, без волшебных нариев, даже без молний, приносивших колдовскую энергию. У нас только наши мертвецы, наша боль и ужасные компромиссы, на которые нам пришлось пойти.

Но, к добру ли, к худу ли, похоже, ты — Дар Сала-ат. — Она протянула руку, ласково отвела волосы Рианы со лба. Лицо девочки начинало темнеть и распухать. — Риана, Избранница Миины и Сеелин. Моя святая тайна. Ты будешь жить, коль скоро так определила Миина. Однако теперь ты в моих руках. Все твои тайны когда-нибудь станут моими, не сомневайся!

Книга вторая

Врата жизни

Кундалинский дух сложен из пяти элементов: земля, воздух, огонь, вода, дерево.

Взаимодействие этих элементов — гармоничное или язвительное, сладкое или горькое, кривое или прямое, жидкое или твердое — обусловливает характер и, следовательно, Стезю каждого человека. Со столь взрывоопасной смесью было бы рискованно полагать, что Баланс достижим. В действительности он, пожалуй, даже нецелесообразен.

“Величайший Источник”,

Пять Священных Книг Миины

9

Сосуд наполовину полон

Название, монастыря — монастырь Плывущей Белизны — соответствовало ему очень точно. Он был построен на отвесной скале, возвышающейся над Каменным Рубежом, из белого, как кость, камня, сверкающего на солнце, сияющего серебром под дождем. Безлунными ночами здание словно светилось неземным светом. Девять стройных минаретов поднимались над высокими стенами. Их венчали вытянутые, покрытыми серебряными пластинами купола. Когда на горы опускался туман или надвигались низкие тучи, купола пропадали из виду.

Ни одна из ныне живущих рамахан не помнила времен, когда монастыря не существовало. По преданию, здание было задумано и возведено богиней Минной. Многое подтверждало достоверность этой легенды, и в первую очередь — сам камень постройки. Ничего подобного в горах Дьенн Марр не встречалось. Он был плотным и настолько твердым, что прошедшие века не оставили следов на огромных глыбах. На всей Кундале сравниться с ним мог разве что бывший монастырь Слушающей Кости в Аксис Тэре — ныне в'орннский Храм Мнемоники.

Риана, ежедневно работавшая в колдовском саду Бартты, видела монастырь каждый раз, когда поднимала глаза. Если же смотреть вниз... Изредка на крутых, ступенчатых улицах мелькали фигурки людей. Они двигались короткими, быстрыми рывками, часто замирая на месте, словно придавленные вечной усталостью, словно навеки разучились радоваться. Завернувшись в темные плащи, люди спешили по своим делам или одиноко стояли, погрузившись в размышления, на заслоненных от света порогах или у наполовину прикрытых ставнями окон. Будто чего-то ждали, вечно ссутулив плечи под невидимым ураганом. Где суета и шум голосов, споры из-за цен? Где переклички знакомых на переполненных народом рынках, вопли играющих детей? Где, в первую очередь, многочисленные кундалианские праздники, отмечающие смену времен года, урожаи, особенные дни календаря, которые Джийан с такой любовью описывала ему? Тишина нервировала. Аннон и Курган любили проводить время в окрестностях Аксис Тэра, но всегда возвращались к зною и бурному ритму города.

Окруженная странными запахами, от которых кружилась голова и слегка подташнивало, Риана работала под острым взглядом Бартты. С распухших от побоев лица, шеи и плеч еще не сошли синяки. По ночам она не могла спать от боли, однако снотворное, которое готовила для нее Бартта, не пила — оставшись одна, выплевывала за окно.

Риана считала себя умной — и, как оказалось, зря. Однажды ночью, через три дня после избиения, она попыталась выскользнуть из дома. Подождала, пока погаснет лампа в спальне Бартты, пока весь дом погрузится в темноту, встала с постели и подошла к открытому окну, пристально глядя в ночь. Низкие облака неслись по небу, закрывая вершины гор и минареты монастыря, воздух был промозглым и холодным. Натянув плащ, она вылезла в окно — и оказалась лицом к лицу с Барттой.

Первый удар бросил девочку на колени. Затем Бартта схватила ее за волосы на затылке и дернула так сильно, что на глазах выступили слезы, но Риана твердо решила не кричать. Только скрипела зубами от ярости. В руке Бартты сиял шарик света.

— Смотри! — приказала Бартта, сильно дернув Риану за волосы.

Цветы на клумбе под окном, куда она последние три дня выплевывала сонное питье, поникли, лепестки сморщились. Бартта наклонилась ближе.

— Глупый, упрямый Аннон, — прошипела она. — Думал, я не пойму твои уловки? — Она выпустила волосы Рианы. Ее голос изменился, смягчаясь. — Риана никогда бы не подумала об уходе. Зачем бы ей? Где-то в этих горах — ее дом, она среди своих сородичей, скоро войдет в элиту своего народа, ей откроются все тайны Миины.

Бартта помогла девочке встать, отряхнула платье, погладила по щеке. Отвела в другую часть сада и ласково сказала:

— Вот видишь это растение с цветами в форме воронки и каплевидными орехами? — Бартта опустилась на колени, и Риана присела рядом. — Это бругманзия багряная или, как ее еще называют, кровавица. — Бартта сорвала орешек, сняла зеленую кожуру, положила красноватую сердцевину Риане на ладонь. — Я научу тебя, как делать из нее пасту, которая, проглоченная в нужном количестве, не даст тебе замерзнуть даже в мороз. Это тайна, которую не знает ни одна из учениц. Даже не все послушницы. — Она ласково погладила Риану по голове. — Но тебя я научу. Хочешь?

Риана, сбитая с толку такой резкой сменой настроения, кивнула, хотя не понимала, как это ей может пригодиться.

* * *

Два дня спустя Риану разбудило пение силовых ручьев. Бартта говорила, что они оплетают всю Кундалу. Так уж получилось, что дом был построен на ручье, но ведь так же был построен и монастырь Плывущей Белизны. В сущности, по словам Бартты, все рамаханские монастыри стояли на главных ручьях. Загадочная силовая решетка страшно интересовала Бартту; она все время спрашивала Риану, чувствует ли та ручьи. Риана всегда отвечала “нет”, но обещала стараться, потому что хотела, чтобы Бартта продолжала говорить о них. Риана сделала вывод, что среди многого другого, утраченного рамаханами, была подробная карта ручьев. Без карты невозможно осмыслить линии; не зная точек пересечения, невозможно понять природу решетки и ее предназначение. Очевидно, теперь очень немногие из рамахан могли хотя бы почувствовать ручьи, что уж тут говорить о попытке составить карту заново.

Кости гудели, словно тело превратилось в инструмент, струны которого перебирает невидимый виртуоз. Ощущение было не очень неприятное, однако, безусловно, жуткое.

Только-только рассвело; при низком небе, затянутом черно-синими тучами, утро обещало быть лишь чуть менее темным, чем ночь. Риана встала посреди спальни и закрыла глаза. Ее окутывала тишина. На улице лихорадочно щебетали птицы; дождь мягко барабанил по подоконнику, шелестел в колдовском саду.

Ужасная примитивность дома начала угнетать ее. Ни атомных ламп, ни ионных акселераторов, ни терциевых матриц, ни нейронно-сетевых генераторов. Тепло от огня, свет от масляных ламп и ничего, что давало бы ощущение связи с внешним миром. Деревня, в сущности, глуха, нема и слепа. Неудивительно, что Кундала оказалась такой легкой добычей.

Внезапно заскрипели половицы, из соседней комнаты позвала Бартта. Девочка натянула кундалианскую одежду и вышла из спальни.

Бартта сидела за деревянным столом. На столе стояли две миски, заполненные отвратительной кундалианской кашей. Риане она не нравилась.

— Садись завтракать. Сегодня будет много работы. Риана молча села, но не взяла деревянную ложку. Сейчас бы хоть немножко жареных коррибов.

— Мазь, которую я сделала для тебя, действует. Твое лицо выглядит гораздо лучше. — Можно подумать, что синяки появились в результате несчастного случая! — Еще немного, и я отведу тебя в монастырь.

Девочка угрюмо уставилась на неаппетитный завтрак. В пустом животе урчало. За ужином она почти ничего не ела. Приготовленные Барттой тушеные коренья по вкусу и запаху напоминали грязь. То немногое, что Риана проглотила, не удержалось в желудке: ее вырвало примерно через час после того, как она отправилась спать.

— Ешь. — Голос Бартты стал строже. — Как кундалианка...

— Джийан не стала бы это есть. Бартта не донесла ложку до рта.

— В'орнны схватили Джийан, ей пришлось жить с в'орннами, пришлось делить постель с в'орнном. Ей надо было приспособиться, чтобы выжить, — как должна приспособиться и ты.

Мгновение Риана обдумывала эти слова. Бартта знала, чем пронять Аннона: достаточно просто упомянуть Джийан.

Риана схватила ложку. Внушив себе, что это жареное мясо кора, она забросила вареную крупу в рот и побыстрее проглотила.

В мгновение ока Бартта вырвала ложку из руки Рианы, схватила ее за плечо и яростно встряхнула.

— Ты ешь, как животное! — завопила она Риане в лицо. — Ты что, животное? Кундалиане не едят, как животные! Кундалиане — цивилизованный народ! — Она толкнула Риану так, что стул закачался. — Ну-ка подбери ложку. Вымой ее и приходи, я научу тебя, как есть правильно.

Когда Риана вернулась к столу, Бартта встала рядом с ней.

— Набери ложку гленнана и положи в рот. Пока жуешь, отложи ложку, чтобы насладиться вкусом. Глотай. Теперь снова возьми ложку...

Так и пошло. Посередине завтрака Риана с неудовольствием призналась себе, что Бартта права. Для нее гораздо полезнее просто слушаться Бартту. Раз уж застряла в этом проклятом теле, надо хотя бы приспособиться к нему. И научиться кундалианским обычаям. Взять, к примеру, завтрак. Может, и не очень вкусный, зато по крайней мере желудок не возмущается, как вчера вечером, когда она запихивала в себя пищу.

Потом в ней вновь восстал в'орннский воин. “Я не Риана!” — упрямо крикнула она в уме. Сердце колотилось... Но она была Рианой. И стоило посмотреть на Бартту, как становилось ясно, что будет с ней каждый раз, когда Аннон снова заявит о себе. Ах, Н'Лууура, если бы Джийан была здесь! Но ее не было: ее увез свор-командир Реккк Хачилар. Вполне возможно, что он... она... Аннон... Риана никогда больше не увидит Джийан.

Что-то застряло у нее в горле, и она чуть не подавилась. Проглотила остатки гленнана и глубоко вздохнула. В душе боролись гнев и отчаяние. Смирение никогда не было свойственно мужчине-в'орнну; этого понятия для воинов просто не существовало. Мысленно Риана поставила себе задачу: выжить. “А чтобы выжить, мне надо приспособиться”.

Она покорно доела гленнан, потом отнесла миску и ложку к раковине. Под ногами гудели слышные только ей ручьи.

Через неделю Бартта велела собираться в монастырь Плывущей Белизны.

По дороге Риана впервые по-настоящему увидела деревню. Каменный Рубеж напоминал амфитеатр, вырытый в склоне горы: крутые улицы спускались к “сцене” — центральной площади.

Девочка шла рядом с Барттой, замечая, как крестьяне кланяются, прося Миину даровать ей благословение и доброе здоровье. Они миновали красивый парк, окруженный высокими соснами, прекрасно ухоженный, но совершенно безлюдный. В тавернах молодые люди с покрытыми грязью и потом лицами ели стоя, время от времени прикладываясь к кружкам, и тихо разговаривали между собой. Они смотрели ей вслед, и их взгляды ощущались физически, как рука, стискивающая затылок. Нигде не было слышно музыки, только плач младенцев и шепот ветра в соснах. А потом появился еще один звук. На узкой улочке они с Барттой столкнулись с похоронной процессией, идущей за белым гробом. Риана мельком увидела залитые слезами лица, покрывала и длинные плащи. Громкие рыдания напоминали шум дождя в водосточных трубах. Печаль изливалась из каждой двери, лежала на затененных улицах, как задыхающиеся, полумертвые животные. Силовые ручьи мертво молчали.

Наконец они свернули на узкую мощеную дорожку, которая, петляя, поднималась круто вверх метров на шестьсот к воротам монастыря Плывущей Белизны.

В духе классической кундалианской архитектуры внутренняя часть монастыря была настоящим лабиринтом комнат, святилищ, коридоров, садов, лоджий, балконов, широких лестниц, двориков и атриумов. Юные ученицы, да и многие послушницы-лейны вечно терялись в этом хаосе, и даже жрицы-шимы порой забредали в неизвестные им районы монастыря. Только конары, старшие жрицы из правящей Деа Критан, всегда точно знали, где находятся.

Девять раз за каждый лунный цикл — то есть сутки — хрустальные куранты вызванивали пятиугольник тонов, магически основанные один на другом в единстве Большого Аккорда — символа любви и присутствия Миины. В это время вся работа в монастыре замирала; пока звучал Аккорд, пелись ежедневные молитвы. Поскольку в монастырских садах росло много апельсинников, тонкий аромат смешивался со Священными Песнями, придавая им нечто невыразимое словами. Как говорили рамаханы, знак того, что Святое Слово Миины достигает четырех углов мира.

В то первое утро в монастыре Риану поджидало еще одно испытание. Уборные для каждой ступени рамахан были общими. То есть ученицы — как и лейны, и шимы — пользовались одной уборной на всех. Личные уборные были только у конар.

Войдя в душевую, Риана застыла в замешательстве при виде совершенно обнаженных кундалианок. Ей снова пришлось напомнить себе, что она и сама кундалианка. И откуда у нее взялось это внезапное отвращение к толпе? Ученицы говорили о своих телах: кто слишком толстая или слишком худая, у кого ноги слишком короткие или слишком полные. Они болтали о своих лицах: у кого нос слишком длинный или слишком курносый, у кого глаза слишком близко посажены, слишком маленькие или косые, у кого прыщи, а кто просто уродина. Звучал неискренний, нервный смех, девочки сбивались во враждующие стайки, издевались над слабыми, над застенчивыми, над любой, казавшейся “другой”, шептались о том, кто из наставниц самая плохая, самая злобная, самая строгая или самая уродливая, о пропущенных занятиях, списанных контрольных, о запретных ласках, о ночных побегах и тайных свиданиях с мальчиками, поджидающими по ночам за стенами монастыря, о вечеринках, где тайком глотали снадобья, сделанные из трав и грибов, и курили пронесенную в монастырь лаагу. Аннон кое-что знал о лааге. Ее делали из высушенных измельченных листьев тропического растения; при курении или жевании она производила явное наркотическое действие, приводящее к быстрому привыканию. Это был грубый и опасный наркотик, особенно по сравнению с саламуууном, который в отличие от лааги не вызывал привыкания. Консорциум Ашеров крепко держал саламууун в руках, позволяя продавать его только в имеющих специальное разрешение кашиггенах.

Риана продолжала прислушиваться к негромким взволнованным голосам. Никто не упоминал о Миине, о священных текстах, о службах, даже о миссии рамахан, о которой так часто говорила Джийан: вернуть кундалианам ощущение благодати, которым они наслаждались столетия назад.

Пока Риана пыталась понять все это, две ученицы заметили новенькую и, насмехаясь, затащили под душ прямо в одежде. Платье прилипло к телу, что рассмешило их еще больше. Ее раздели и затолкали под горячие брызги в длинной душевой из мыльного камня, потешаясь над ее застенчивостью и обзывая. Конечно, поведение Рианы в таком близком соседстве с обнаженными девушками было довольно необычным. Каждый раз, когда Аннон чувствовал прилив сексуального возбуждения, Риану охватывала волна отвращения, принося чувства стыда и смущения.

А это оказалось небезопасно: смущение вывело на поверхность Аннона. Риана утратила хрупкую видимость женственности, сознание того, где она и кто. И бросилась в бой. Неудивительно, что эта внезапная агрессивность ошеломила и напугала девочек. Они завопили и побежали из душевой: так порыв ветра сметает опавшую листву.

Крики привлекли внимание дежурной послушницы, лейны Астар. Это была красивая женщина, не слишком старая, не слишком молодая. В блестящих каштановых волосах уже сверкала седина. Бледно-желтое одеяние послушницы очень шло ей.

— Что тут происходит? — спросила она мелодичным голосом.

— Новенькая какая-то чудная, — сказала одна из учениц.

— Да. Она странная, — сказала другая.

— Она пыталась сделать нам больно, — вмешалась третья.

— Нам она вообще не нравится, — сказала четвертая.

— Ну-ну, девочки. — Улыбка лейны Астар каким-то образом успокоила страх и враждебность учениц. — Риана в нашем монастыре недавно... бедняжка потеряла память. — Она оглядела учениц, одну за другой обнимая их взглядом. — Вы все помните, как трудно бывает вначале. Подумайте, насколько все труднее для нее. Риане надо многому научиться. Мы должны помочь ей привыкнуть; мы сами ждали помощи — и нам помогали. Таковы наши обычаи, не так ли?

Девочки закивали, и послушница велела им бежать одеваться, поскольку они уже опоздали на утреннюю молитву.

Оставшись наедине с Рианой, лейна Астар обернулась к ней.

— Ты в порядке?

Риана долго молчала.

— Откуда ты знаешь обо мне? — спросила она наконец.

— Мне рассказали, — просто ответила лейна Астар и протянула полотенце. — Не угодно ли тебе выйти?

Риана взяла полотенце и обернула им тело, к которому не могла привыкнуть. Она вгляделась в лицо лейны Астар — открытое, доброжелательное и, к счастью, бесхитростное.

— Почему ты ударила их, Риана? — В тоне лейны Астар не было угрозы. Казалось, ей искренне любопытно.

— Я что-то чувствую, — нерешительно ответила Риана. — Ну, в смысле, в теле. Не знаю что. — Она не могла сказать лейне Астар, что поддалась жажде мести убийцам семьи Аннона Ашеры.

— Ты — здоровая девочка-подросток, — произнесла лейна Астар. — Сказывается действие гормонов — они наращивают мускулы и кости, чтобы ты могла расти. Не надо беспокоиться из-за ощущений: это совершенно нормально.

— Не для меня, — пробормотала Риана.

Лейна Астар по-прежнему улыбалась, словно не услышала.

— Давай-ка я провожу тебя в келью.

— Боюсь, это не понравится конаре Бартте. Я пропущу молитву.

— Для молитв всегда есть время, — беззаботно сказала лейна Астар. — По-моему, в данный момент для тебя гораздо важнее устроиться на новом месте.

Риана была так благодарна, что смогла только кивнуть.

День Рианы складывался так: подъем до рассвета на первую молитву, потом скудный завтрак в трапезной вместе с прочими ученицами и занятия с разными наставницами-рамаханами с перерывом на молитву. В полдень — обед, за ним еще одна молитва, затем физический труд почти до самой вечерней молитвы, после чего ее ждали личные занятия с самой Барттой. Риана предпочла бы проводить вечера с лейной Астар, но об этом не могло быть и речи. Ревнивая Бартта не допустила бы соперницы.

Ее больше не дразнили. Гораздо хуже: другие девочки подчеркнуто не замечали ее. Риана слушала их разговоры в душевых, чувствуя себя совершенно чужой, по-прежнему неловко и неуютно. Бывали времена, когда это становилось просто невыносимо; тогда она прижималась головой к стене и горько плакала по жизни, которую когда-то вел Аннон — жизни богатой и привилегированной; теперь от нее ничего не осталось, словно и не существовало никогда. Аннону не доводилось выбрасывать мусор, чистить овощи, голыми руками выкапывать из земли клубни. Работать двадцать звездных часов в день, а спать четыре. Он был волен есть, когда хочется, играть, когда хочется, охотиться, когда хочется, идти, куда хочется. Все это было недоступно Риане. Она была — по сути, если не по названию — пленницей.

“Лучше привыкай к нынешней жизни, — не уставала твердить Бартта. — Другой у тебя нет”.

Все это было так нечестно!

К счастью, текущая вода скрывала слезы, но какое это имело значение? Ученицы нахально пробегали мимо или отворачивались, когда собирались посплетничать, не обращая внимания на ее боль и страдания.

Каждая мелочь превращалась в проблему: от пересчета в'орннских звездных часов на кундалианские лунные часы, от пищи, которую приходилось есть, до койки, на которой она спала. Всякий раз, когда Риана работала, принимала душ, одевалась или ходила в туалет, ее поражала чуждость нового тела. Что делать с грудями или местом, где когда-то болтались интимные места Аннона? Между ног теперь было совершенно гладко, отчего она чувствовала себя вернувшейся в детство. Она старалась избегать зеркал, ибо лицо, смотревшее из зеркала, вызывало у нее неудержимую дрожь. Внешность, отражавшаяся в зеркале, совершенно не соответствовала содержанию. Казалось, этот разрыв невозможно преодолеть, да она и не особенно пыталась — хотя бы потому, что просто не могла отказаться от прошлого. Ее приводила в ужас мысль, что, если она смирится с произошедшей переменой, все, что осталось от Аннона, в сущности, умрет.

И это были не пустые страхи. Бытовые мелочи привычной Аннону жизни постепенно стирались из памяти. Бывали времена, когда это становилось просто невыносимо. Все равно что наблюдать за собственной смертью: медленно, неумолимо драгоценные кусочки вырывают из тебя, как страницы из книги. Бывали времена, когда она не сомневалась, что сойдет с ума; ведь что такое, собственно, рассудок, как не осознанное ощущение своего “я”? Если нет “я” — или если это “я” быстро исчезает, — как существовать рассудку? Где жить — если использовать психологическую метафору, — раз дома нет?

В такие моменты Риана поднимала старательно расшатанную плитку под койкой и извлекала два мирских предмета, которые тайком пронесла в монастырь: нож, подаренный Элеаной, и древнюю кундалианскую книгу, найденную в пещерах под дворцом в Аксис Тэре.

Дотрагиваясь до ножа, Риана не могла сдержать слез. Он вызывал в ней столько чувств, что справиться с ними казалось невозможным. При воспоминании об Элеане грудь разрывалась от боли. Оглядываясь назад, она понимала, что начала влюбляться в Элеану, хотя в'орнн, каким она когда-то была, никогда бы не признался в таком. Но что теперь делать с этой любовью, которая обосновалась в сердце так же крепко, как пятнистое солнце в безоблачном небе Кундалы? Она — женщина. Действительность была такой странной, что Риана не могла осознать ее. Возможно, Аннон смог бы принять существование в теле кундалианина — но кундалианки! Это уж чересчур.

“Если бы я только не убежал из дворца, — думала она. — Если бы я только последовал первому побуждению вернуться и перерезать Бенину Стогггулу глотку. Если бы я только не поехал сюда с Джийан. Если бы я только остался с Элеаной”. Но о каком “я” шла речь? Лучше привыкай к нынешней жизни. Другой у тебя нет.

Иногда, несмотря на неизбежное суровое наказание, черное отчаяние заставляло Риану кидаться в драку — как сделал бы в'орнн Аннон, — то расквасив нос задире, то подбив глаз мучительнице. Оказалось, что это тело, несмотря на относительную слабость, обладает замечательной реакцией, огромной выносливостью и упрямым сердцем. Как ни странно, подвиги совсем не принесли ей любви других жертв задир, которые упрямо держались ближе к стаям, частью которых стремились быть. Так что она оставалась одинокой, отверженной даже среди тех, кого пыталась защитить.

Но бывали и другие случаи, более пугающие и сбивающие с толку, когда, мучительно тоскуя по прежней жизни, ей вспоминались замороженные степи, покрытые льдом скалы и заснеженные холмы — настолько отчетливо, что она понимала, что когда-то жила там. Аннон никогда не видел голографических снимков этих мест и тем более не бывал там. Риана тихо стонала, обхватив голову, словно иначе мозг разлетелся бы на куски.

Такие припадки были хуже всего, однако она никому не рассказывала о них, даже Бартте, которая хотя бы знала Аннона, пусть и совсем недолго. И еще. Аннон всегда мог поговорить с Курганом; у Рианы не было никого. Она не смела доверить правду даже лейне Астар. И все равно лейна Астар ухитрялась приносить Риане утешение. Астар то и дело посылала ее в Библиотеку, большое двухэтажное хранилище всех знаний рамахан, и там девочка часами читала — быстро, почти исступленно, буквально проглатывая том за томом. Они с лейной Астар часто встречались в Библиотеке и просто молча сидели бок о бок за книгами.

Риана не рассказывала Бартте о новой подруге, а тем временем лейна Астар потихоньку начала учить ее тому, как поступать, что говорить и, пожалуй, самое важное, что не говорить. Даже Бартта начала замечать перемены. Астар превращала занятия в остроумные и требующие все большего напряжения игры, возбуждая присущее Риане стремление побеждать и одновременно давая выход агрессивности. Таким образом, Риана начала считать лейну Астар чем-то вроде ангела-хранителя, сияющим оазисом в отвратительном месте, где она оказалась. Она медленно и мучительно училась быть кундалианкой, быть женщиной, быть рамаханой, но ужасная правда по-прежнему отделяла ее даже от Астар.

Постепенно Риана привыкла делать то, что велит Бартта, какой бы низкой или неприятной ни была задача или сколько бы таких задач ни наваливалось на нее каждый день, — намного больше, чем поручалось другим учениц, намного больше, чем она вообще могла выполнить. Соответственно, как бы тяжело Риана ни трудилась, она была обречена на неудачу, вызывая недовольство того самого человека, которому следовало угодить.

Так прошло шесть недель. Однажды Бартта пришла за Рианой во время третьих курантов и велела идти за ней. Они молча прошли по лабиринту коридоров, атриумов и садов в квадратную комнату. Три ученицы в синих муслиновых платьях стояли на коленях, выжидающе глядя на конару в шафрановом одеянии из шелка-сырца. В двух из них Риана узнала девочек, которых регулярно мучили в душевой.

Солнечный свет струился через замысловатую резьбу деревянных ставен, рисуя прихотливые узоры яркого света и глубокой тени на плиточном полу. На побеленных стенах висели прямоугольники из корового пергамента, покрытые такими же странными кундалианскими надписями, как те, что она видела в своей старой книге.

— Конара Опия, это Риана, — сказала Бартта сильным, ясным голосом. — Сия ученица провела здесь всего шесть недель и нуждается в твоем... особенном обучении.

Жрица улыбнулась и протянула руки, но Риане не понравилось ее лицо, закрытое, как дверь тюрьмы.

— Мне доставит большое удовольствие обучать ее, конара Бартта.

Несомненно, почувствовав внутреннее сопротивление девочки, Бартта положила руки Риане на плечи. В ответ Риана уперлась.

Бартта нагнулась.

— Делай, что говорят, — прошипела она Риане на ухо. — Не серди меня, иначе тебе будет плохо нынче вечером.

Риана сжала кулаки, в ней вспыхнул гнев. Что посоветовала бы в этой ситуации лейна Астар? Она попыталась думать как кундалианка, как женщина, как рамахана. И тотчас поняла, что могла бы; беда в том, что ей этого не хотелось.

— Мне все равно, — сказала она достаточно громко, чтобы услышали все. — Здесь какое-то зло.

— Зло? — Конара Опия засмеялась. — Зло не может проникнуть в монастырь. Миина не дозволила бы этого.

— Вот видишь, — сказала Бартта. — Не о чем беспокоиться. — И снова зашептала так, что слышать могла только Риана: — Тебя обучат всему, что я обещала Джийан.

Риана заметила, что три ученицы смотрели прямо перед собой, словно ничего не слышали, словно погруженные в транс. Она ощущала силовые ручьи: они были какими-то искаженными, прерывистыми. Неровное биение вызывало у нее нервную дрожь.

— Риана, я знаю, какой пугающей может казаться сначала новая ситуация. Но уверяю тебя, это пройдет. — Конара Опия улыбалась. — Почему ты не подходишь и не садишься рядом со мной?

И тут Риана почувствовала, как сильные пальцы Бартты болезненно впиваются в плечи.

— Делай, как она велит, Риана. — Бартта решительно подтолкнула ее вперед.

Девочка на негнущихся ногах подошла к месту, указанному жрицей, и села, скрестив ноги, на пол, вместо того чтобы встать на колени, как другие ученицы. Когда она оглянулась, Бартты уже не было.

— Ну а теперь, — сказала конара Опия с ужасной фальшивой улыбкой, будто приклеенной к лицу, — перейдем к делу. — Она обращалась напрямую к Риане, словно других учениц не существовало. Девочка вздрогнула от необъяснимого страха.

В комнате потемнело, и Риана оглянулась, чтобы посмотреть, кто закрыл ставни. И обнаружила, что в затемненной комнате никого нет — только она и конара Опия.

— А где остальные? — спросила она.

— Какие остальные, Риана? — Руки конары Опии чертили сложный узор в воздухе. Между ними появился полупрозрачный куб. Когда жрица поставила его на пол, внутри вспыхнуло черное пламя. Риана протянула руку — и не почувствовала жара, исходящего от огня.

— Хорошо, Риана. — Глаза конары Опии, жадно наблюдающей за ней, сверкнули. — Теперь положи руку в огонь.

Поскольку жара не чувствовалось, Риана протянула руку вперед. В тот миг, когда пальцы коснулись пламени, чернота исчезла. Перед ней пылал и пускал искры самый обыкновенный огонь. Она отдернула руку, чтобы не обжечься.

— Как ты сделала это, Риана? — спросила конара Опия.

— Я... не знаю.

Жрица указала пальцем.

— Это — Куб Обучения. Он и существует, и не существует одновременно.

— Так же, как другие ученицы?

На губах конары Опии снова играла улыбка — несокрушимая, как стены монастыря.

— Да, Риана. Именно так. — Она подняла левую руку, и огонь в кубе исчез.

— Это колдовство, — сказала Риана. — Бартта говорила, что Осору в монастыре запрещено.

— Ты совершенно права. — Конара Опия сделала что-то, отчего Куб Обучения завертелся. — Однако это колдовство совсем другого рода.

Под взглядом Рианы куб, который медленно вертелся против часовой стрелки, начал набирать скорость, одновременно увеличиваясь. Только что его грани были не больше двух пядей — и вот он вырос так быстро, что Риана отпрянула. Когда грани достигли трех метров, вращение замедлилось и остановилось.

— Входи, — приказала конара Опия.

— Что? — Риана подскочила. — Ты шутишь?

— Входи, — повторила жрица. Ее улыбка превратилась в оскал. — Сейчас же.

— А если я откажусь?

Конара Опия подняла руку, поманила указательным пальцем, и Риане показалось, что из нее выкачивают все тепло. Девочку охватил страшный холод, она задрожала, зубы неудержимо застучали. Она обхватила себя руками — без толку.

— Останови это, — хрипло прошептала она.

— Остановить это можешь только ты, Риана.

Бросив на конару Опию убийственный взгляд, Риана шагнула в куб.

— Понимаешь, — сказала конара Опия, стоя перед кубом, — рамаханы не могут существовать без колдовства. Однако Осору способны заниматься только обладающие Даром. Это создало искусственную кастовую систему, чего, как мы поняли, допускать было нельзя. Это привело к чудовищнейшему злоупотреблению силой; это привело к утрате Жемчужины, к гибели Матери. В наши дни Кэофу заменило Осору. Кэофу могут изучать все при условии правильного настроя. — Она подняла палец. — Но правильный настрой необходим. — Снова отвратительная улыбка. — Куб Обучения служит именно для этой цели.

Риана прижала ладони к гладкой колдовской поверхности.

— А нельзя просто учить меня Кэофу?

— Боюсь, что нет. — Конара Опия выглядела совершенно уверенной в себе и с невозмутимым интересом наблюдала, как Риана пытается выбраться из куба. — Наверное, я могла бы сказать тебе, что сопротивление совершенно бесполезно, — продолжила она. — Но, судя по тому, что мне говорили, ты должна убедиться сама.

Чем сильнее Риана билась о полупрозрачные стены куба, тем слабее становилась. Внезапно она замерла, тяжело дыша и глядя на злорадную улыбку конары Опии. “Что мне делать?”

— По-моему, — сказала конара Опия, — мы готовы начать.

Воздух внутри куба начал разрежаться. В висках Рианы застучала кровь, заболела и закружилась голова; девочка пошатнулась.

— Отлично. — Конара Опия сделала шаг к кубу. — Теперь посмотрим.

Необычный образ проник в смятенный разум Рианы. Она увидела себя бредущей по обледенелому хребту. Снежные вихри поднимались, кружась, к темно-синей чаше неба. Она добралась до подножия огромного замерзшего водопада и полезла вверх. Разреженный воздух вырывался из носа и рта, и она, кажется, инстинктивно, вдохнула до самого дна легких и задержала воздух. Она продолжала лезть, дыша таким странным образом, а когда воздух стал разреженней, перестала выдыхать вообще.

Даже не задумавшись, Риана вдохнула до дна легких. И не выдохнула. Наблюдая за конарой Опией, она заставила себя снова зашататься и упала на спину. Откинула голову и опустила веки, словно на грани обморока.

Конара Опия протянула руку через стенку куба, раздвинув ее. Куб исчез, и Риана заставила себя завалиться на бок. Сердце забилось быстро, когда она увидела, как жрица начертила в воздухе три концентрических черных круга. Круги двигались, пока не остановились прямо над головой Рианы. Потом начали опускаться.

Риана медленно выдохнула, затем очень осторожно вдохнула снова и задержала воздух в легких. Ее сковал страшный холод, когда черные круги достигли ее и опутали, как сеть. Она успела подумать о Джийан — и потеряла сознание.

Что с ней сделали?.. Риана сидела на узкой постели у себя в келье, подтянув колени к груди. Она понимала, что Бартта — такая же колдунья, как конара Опия, и от мысли, что Бартта каким-то образом сумеет заползти к ней в голову, становилось тошно. Ее приводило в ужас, что Бартта будет посвящена во все ее сокровеннейшие мысли, что она может узнать о ноже и книге и лишить ее последней физический связи с жизнью Аннона.

Внезапно ее охватило неодолимое стремление открыть книгу, хотя она не могла прочитать там ни слова. Риана содрогнулась, вытянула ноги, прижалась спиной к побеленной стене, украшенной лишь изображением священной бабочки Миины.

— Наконец, — прошептала она. — Я сошла с ума.

Тишина. Биение сердца, ток крови по жилам. Однако покой монастыря не принес облегчения. Напротив. Одиночество, паническое чувство, что ею овладело безумие, стали сильнее.

Что-то словно шевелилось в черепе; ощущение было странное, вроде того, какое бывает, когда кровь медленно сочится сквозь пальцы. Снова непрошено возникли чужие мысли: горные пики, ледяные бури, ясные холодные ночи, пронизывающий ветер, бег по глубокому, чуть ли не по пояс, снегу, спуск на веревке по отвесным скалам, похороны двух взрослых — мать? отец? — и слезы, застывающие на ресницах. Мысленно она закричала, пытаясь отыскать одно — хотя бы одно — воспоминание из Аксис Тэра, но они казались далекими, чужими, словно вычитанные в книге, словно пережитые кем-то другим.

Это, наверное, было как-то связано с Кэофу, с тем, что сделали с ней три черных круга. Не позволю!

Риана глубоко вздохнула и начала биться головой о стену, пока не потекла кровь, склеивая волосы, заливая глаза и уши. Прибежала встревоженная шумом Бартта. Риана закричала, не сознавая, кто удерживает ее и почему. Яростно рванувшись, она высвободилась и бросилась через крохотную келью, налетела на трехногий табурет и потеряла сознание, ударившись о залитый кровью каменный пол.

— Ничего, шима Арголас, теперь я посижу с ней.

Высокая худая жрица-рамахана сжала руки перед собой и низко поклонилась Бартте.

— Да, конара. Пожалуйста, не утомляй ее: девочке пришлось очень тяжело.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? Надеюсь, лучше? — Бартта, ласково улыбаясь, присела у постели Рианы. Но как только дверь за шимой Арголас закрылась, улыбка исчезла.

Холодный взгляд впился в Риану.

— Ну и чего ты, по-твоему, добьешься, вот так калеча себя? Хочешь, чтобы тебя по ночам связывали? Мне для этого достаточно щелкнуть пальцами.

Риана промолчала. Она думала только об одном: смогла ли ее жестокость к себе убрать с головы три черных кольца.

Бартта вздохнула.

— И как нам быть с конарой Опией? Она неосмотрительна, тебе не кажется? У нее отвратительные уравнительские идеи, она мечтает, чтобы все конары были равными, представляешь? Что ж, потому-то ее и не выбрали в Деа Критан. Несомненно, это гложет ее, как гложет и то, что я возглавила Деа Критан. “Почему конара Бартта забрала такую власть”? — пожаловалась она, неплохо подражая голосу конары Опии. — Глупая! — Бартта хихикнула, прикрывшись ладонью. — Знание — это Сила, это Власть, а Власть — это Все! — тихонько пропела она. За последние несколько дней Риана, то впадающая в забытье, то приходящая в себя, часто слышала эту мелодию. Хотя прежде ни разу не слышала слов.

Бартта наклонилась над ней, закусила нижнюю губу, показав желтые зубы.

— Что же мне с тобой делать? Как обучить тебя должным образом, если ты не желаешь слушаться?

Она ласково погладила покрытый синяками лоб девочки.

— Еще один такой припадок, и ты всерьез искалечишь себя. Мы не можем допустить это. — Она улыбнулась так же ласково, как шиме Арголас. — Чуточку доверия, Риана. Мне казалось, оно у нас есть. Что ж, ты провела меня. — Она поправила волосы девочки. — Второй такой возможности тебе не представится, не сомневайся.

Бартта порылась в сумке из шкуры кора, висевшей у нее на поясе, вытащила крохотный медный шарик и положила Риане на лоб.

— Третий Глаз видит, и с этим Зрением приходит Знание. — Она семь раз обвела шарик указательным пальцем, один раз коснулась его, и шарик раскрылся, отчего во лбу Рианы образовалась вмятина в форме звезды. — Если же твой Третий Глаз слеп...

Подушечкой указательного пальца Бартта давила на вмятину, пока глаза Рианы не закатились и девочка не застонала от боли.

— Сфера Связывания.

Все вокруг казалось смазанным, искаженным. Стены начали кровоточить, потолок растаял, келья превратилась в шар, пульсирующий и мерцающий темной энергией. Они оказались внутри медленно бьющегося сердца. Раздался шепот — не громче шелеста ветерка в высокой траве, — однако волосы на затылке Рианы зашевелились. Если бы у нее только были лук и стрелы Аннона... или кхагггунский ударный меч. Увы, она безоружна. Хуже того, ею овладело странное и тревожное утомление. Сфера вокруг переливалась, вспыхивала. Кружилась голова. Риана пыталась отвести взгляд, но разноцветные вспышки были повсюду. Утомление охватило ее, лишив энергии, ментальной выносливости, решительности.

— Да, Сфера Связывания, — повторила Бартта. — Весьма мощное и нечасто используемое заклинание. Эта идиотка конара Опия говорит, что твой разум оказал поразительное сопротивление Кольцам Гармонии, так что теперь я вынуждена принять решительные меры безопасности. — Весело напевая, Бартта снова дотронулась до шарика. От прикосновения он сложился, и она спрятала его. В центре лба Рианы медленно тускнело красное пятно в форме звезды, но заклинание снова открыло раны. — Сфера свяжет нас — до самой смерти. А смерть придет непременно. Так всегда бывает с этим заклятием. Как тускнеет знак, так потускнеет и твоя память... Меня здесь не было. Ты не просыпалась. — Бартта что-то пробормотала на Древнем наречии. — Это заклятие не сможет увидеть, унюхать, услышать или почувствовать даже другая колдунья.

Когда вернулась шима Арголас, Бартта вытирала с головы Рианы свежую кровь.

— Ах, Миина, что случилось? — Шима Арголас бросилась к больной.

— Увы, она снова впала в буйство. — Бартта покачала головой, словно была огорчена до глубины души. — Я не смогла успокоить ее, так что пришлось дать снотворное. — Она вздохнула. — Что же мне с ней делать?

— Миина ее знает. — Шима Арголас сочувственно кивнула.

Бартта встала.

— К несчастью, я не принадлежу себе. Меня ждут заботы о священных делах Великой Богини. Оставляю пока девочку в твоих умелых руках.

Позже, когда шима Арголас задремала на лежанке, поставленной у постели Рианы, вошла лейна Астар. Постояла в дверях, прислушиваясь к чему-то, слышному ей одной. Возможно, не решалась войти, желая убедиться, что шима Арголас действительно уснула. Потом Астар беззвучно скользнула по холодному каменному полу. Опустилась на колени по другую сторону постели. Провела ладонью по воздуху над телом Рианы. Там, где она проводила рукой, воздух на мгновение вспыхивал, светясь то синим, то зеленым, то пурпурным, то оранжевым или красным в зависимости от части тела. Над несколькими местами лейна Астар помедлила, больше всего над ушибами. Когда Астар убрала руку, все следы крови исчезли, осталось только несколько маленьких и незаметных шрамов. На мгновение лейна склонила голову, словно молясь; она была так неподвижна, что посторонний наблюдатель не заметил бы даже дыхания. Потом лейна Астар встала, быстро вышла и исчезла в лабиринте монастыря.

10

Кольца

— Далма, погляди, что я тебе купил.

Тускугггун в платье цвета крови голонога и златотканом сифэйне улыбнулась.

— Кольцо.

— Не просто кольцо, — ухмыльнулся Веннн Стогггул. — То кольцо, которое тебе так хотелось...

— То кольцо! — воскликнула Далма. — О котором я мечтала много месяцев! — Она выхватила кольцо из его пальцев. — Но как ты достал его, Веннн? Его уже продали — очень богатому баскиру. Мастер сама сказала мне, что не будет делать другое. А теперь оно мое! — Она засмеялась. — Как, как, как?

— Я — это я! — Голос Стогггула гремел во дворце регента, заставляя стражу вытягиваться во фрунт, референтов настораживаться, а слуг съеживаться. Он провел руками по телу Далмы, по осиной талии, по пышным бедрам. Под ее взглядом его интимные места начали подниматься. — Власть и сила порождают силу и власть. Я теперь регент: я получаю все, что хочу. Я все могу. Я наградил Киннния Морку, произведя его в звезд-адмиралы. Я дал гэргонам Кольцо Пяти Драконов. Я принес им голову Аннона Ашеры. Чего еще им требовать от меня?

Далма лизнула ему шею сзади — в том самом месте, где он больше всего любил.

— Терпение, любовь моя. Гэргоны — обманщики. Они не захотят дать тебе то, что ты хочешь, когда ты этого захочешь.

— Союз баскиров с кхагггунами поможет нам восстановить стабильность. Конечно, гэргоны понимают это. Конечно, они отберут рынок саламуууна у Консорциума Ашеров и отдадут мне. Я просил их, но они еще не ответили.

— Дай им время оценить твои подарки, дорогой. А пока советую подумать о другом. Я слышала, будто новый звезд-адмирал подал ходатайство, желая сделать твоего первенца своим новым адъютантом. Ты должен гордиться.

— Гордиться? — Веннн Стогггул покачал головой. — Этому проныре следовало бы найти себе место на нижней ступени моего Консорциума и готовиться в один прекрасный день заменить меня. Я отклоню ходатайство.

Далма, которая кое-что знала о в'орннских мужчинах, продолжала ласкать его.

— Разумеется, ты прав, Веннн. Именно этого все и ждут от тебя, поскольку звезд-адмирал пытается залезть в другую касту.

Стогггул нахмурился.

— Я намерен возвысить кхагггунов до положения Великой касты.

— Каким образом? — спросила Далма. — Отклонив ходатайство звезд-адмирала, ты создаешь прецедент для сохранения статус-кво.

— Пожалуй. Позже будет очень трудно изменить линию поведения. — Стогггул задумался.

— Курган еще молод. Такой поворот мог бы оказаться к лучшему.

— Неужели? — скептически протянул Стогггул. — Просвети же меня, сделай милость.

— Курган не рожден кхагггуном, но теперь ему придется служить в их рядах. Насколько я слышала, жизнь у них тяжелая. Ты называл его безответственным и буйным. Служа под руководством звезд-адмирала, он научится дисциплине, его буйство будет укрощено.

Стогггул задумался над словами тускугггун — как всегда. В ней было что-то особенное, что-то, что он заметил сразу же, когда в первый раз увидел ее на приеме у Бака Оуррроса, одного из конкурентов-баскиров. Ему, конечно, было приятно присвоить собственность конкурента, особенно Оуррроса — баскира-ревизиониста, живущего в За Хара-ате, и одного из главных поборников этого города. Однако хитроумный Стогггул быстро обнаружил в ней массу самостоятельных достоинств и все больше радовался тому, что украл женщину у Бака Оуррроса.

Далма надела кольцо на палец.

— Превосходно сидит! — Она поцеловала Стогггула. — Теперь мне остается только перебраться сюда. — Она уловила нерешительность регента и улыбнулась. — Если ты согласишься, я покажу тебе один секрет.

Он сделал вид, что размышляет, хотя на самом деле уже принял решение. Элевсин держал здесь любовницу, и притом кундалианку. Почему бы ему — теперь, когда он стал регентом, — не поселить с собой лооорм? Йеуфффри, несомненно, рассердится. Но кто она такая? Да, мать его детей. Курган вышел из-под ее крылышка, однако есть еще трое: мальчик Терреттт и девочки Оратттони и Маретэн. Все нуждаются в наставлениях Йеуфффри. Кроме того, у нее своя художественная жизнь в хингатта лииина до мори. Она делала отвратительную керамику, которую, однако же, умудрялась продавать.

— Что за секрет? — Стогггул ничем не выдал любопытство. Это была постоянная игра, которой оба наслаждались.

Далма погладила его по затылку.

— Из тех, что нравятся тебе больше всего.

— Согласен! Только если я сочту секрет стоящим.

— Тогда пошли. — Она взяла его за руку и повела по затененным коридорам, залитым солнцем атриумам, мимо разоренного сада, по лоджиям в полосах света и тени. Один раз Стогггул уловил какой-то необычный запах.

— Что это?

Далма вскинула голову.

— Может, корень горечавки?

— Попахивает гнилью, — прогремел регент. — Я прикажу вырвать ее с корнем.

Наконец они добрались до комнат — похоже, чьих-то личных покоев, — где Стогггул прежде не бывал. Далма дотронулась до какой-то точки на гипсовой панели, и та повернулась вовнутрь. Они оказались в коротком, пахнущем плесенью проходе.

— Где мы? Далма захихикала.

— Не будь таким нетерпеливым. Увидишь.

Он нашел в темноте ее запястье, развернул ее и прижал к себе. Она расслабилась в его объятиях и издала вздох удовольствия, отчего его интимные места поднялись.

— Хочешь взять меня здесь, — прошептала она, — у стены?

Раздался шелест: Далма распахнула платье. Стогггул почувствовал ее жар и сырость и не мог больше контролировать себя. Ее тонкие пальцы умело расстегнули его одежду, и он, замычав, с силой вошел в нее.

Когда он закончил, Далма прильнула к его потному телу.

— У тебя есть план, Веннн. Я знаю.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты дал гэргонам Кольцо Пяти Драконов. Разве не с его помощью можно найти Жемчужину?

— Жемчужина! — презрительно хмыкнул регент. — На что мне вещь, которую боготворят животные? Хотя, если не ошибаюсь, гэргоны ею живо интересуются. — Его интимные места снова встали. — Меня же интересует только контроль над рынком саламуууна. Если я помогу им найти Жемчужину — а похоже, Кольцо Пяти Драконов здесь первый шаг, — они должны дать мне то, чего я желаю больше всего. Это только справедливо. — Его рука сжалась в кулак. — Я совершу то, чего не смог отец. Ашеры убили его, чтобы сохранить тайну саламуууна. Мне мало убить их всех. Я намерен отомстить вдвойне. Клянусь, очень скоро все секреты Ашеров будут моими!

— О да! Я была права насчет тебя... — Слова перешли в стон, когда он пронзил ее до глубины.

Немного позже они вышли в крохотный дворик, посреди которого был огород с незнакомыми ему растениями. Со всех сторон поднимались глухие стены. И одна-единственная дверь.

— Что это? — спросил он.

— Сад Джийан. Несомненно, источник зелий кундалианской колдуньи.

Стогггул начал топтать растения ногами. Резкие запахи защекотали ноздри. Он громко чихнул. Далма, воспользовавшись возможностью, ласково отвела его в сторону.

— Зачем уничтожать огород? — спросила она.

— Потому что он принадлежал кундалианской счеттте и, следовательно, Элевсину.

— Эти растения могут нам п