/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Николас Линнер

Плавучий Город

Эрик Ластбадер


Эрик Ластбадер. Плавучий город АСТ Москва 1995 5-88196-348-2 Eric Van Lustbader Floating City Nicholas Linnear — 5

Эрик ван Ластбадер

Плавучий город

На горе Огура погасли охотничьи фонари,

Самцы оленей созывают своих самок...

Как легко бы я уснул.

Если бы боялся лишь охотников.

Оно но Комачи

В теории все выглядит прекрасно, но на практике никогда не получается.

Принцип французской системы управления

Моей дорогой Виктории — неутомимой защитнице и лучшему другу. Без нее я не удержался бы на плаву.

Я благодарю Джеффри Арбитола за то, что он помог мне разобраться в физике атомного ядра. Крайне признателен я и Сичан Сив, Марте Паттилло Сив — сотрудникам моего информационного центра в Вашингтоне, а также Сесто Векчи, Томоми-сан, Нику Сайерсу, которые консультировали меня по всем вопросам, касающимся Сайгона, Вьетнама и Лондона.

Благодарен я и Кэти за то, что составила мне компанию и скрасила мою жизнь во время тяжелой работы над рукописью.

Хочу сообщить читателям, что все авиационные маршруты Николаса Линнера составлены с помощью Боба Каникофа и Валери Виллон из компании по туризму и путешествиям.

Э. Ластбадер

Линия джунглей

В природе безобразная гусеница превращается в прекрасную бабочку. У людей же прекрасная бабочка превращается в безобразную гусеницу.

Антон Чехов

Плато Шань, Бирма

Осень 1983 года

Говорят, Рока прозвали Дикарем потому, что он посмотрел все фильмы про Тарзана и знал всех исполнителей роли Тарзана, начиная с Элмо Линкольна. Конечно, у него были свои любимцы, но он утверждал, что обожает всех актеров.

У них (то есть у представителей горных племен плато Шань) не было оснований не верить Року, потому что по фильмам про Тарзана сходили с ума все жители городков, разбросанных у подножья горы, которым посчастливилось быть обладателями кинопроекторов и иметь возможность брать напрокат фильмы, хлынувшие из Бангкока.

По правде говоря, жители Шань, вернее, те, кто так или иначе участвовал в выращивании, уборке, обработке, сбыте и отгрузке «маковой слезы», называли Рока Дикарем еще и потому, что своими глазами видели, как он собирал свой изготовленный по заказу реактивный гранатомет и, стреляя с правого плеча, отправлял своих врагов к праотцам.

За многие годы сменявшиеся один за другим опийные магнаты-военачальники не раз пытались убить Рока, однако, он был неуязвим. Рок был ветераном войны во Вьетнаме и в самый разгар боевых действий отвечал за набор гражданских нерегулярных сил обороны из племен Ва, Лу, Лису, то есть из всех горных племен Бирмы, а также из камбоджийцев, проживающих в дельте Меконга.

Он был одним из тех редких пропитавшихся кровью демонов войны, которые начинают скучать, если рядом с ними не гуляет смерть. В войне ему нравилось все: ее запах, замирание сердца и энергия, которую она вызывала, ее звуки, а также ловкость, необходимая для того, чтобы достичь победы. Он отнюдь не принадлежал к тем жертвам войны, которые, возвратившись с фронта домой, никак не могут забыть о вертолетах, разорванных на куски человеческих телах, потоках крови и о том, что с превеликим трудом выбрались из этой преисподней. Преисподней была Азия, в которой американская армия увязла по уши.

Рок прошел через все ужасы войны, но в отличие от других ими наслаждался. Вернувшись, он прекрасно знал, что ему делать. В первый раз в жизни у него появилась цель, она-то и привела его сюда, на плато Шань, где сходились границы трех государств — Китая, Бирмы и Таиланда — где высота над уровнем моря, климат и почва создавали идеальные условия для выращивания опийного мака.

Когда на его жизнь кто-нибудь покушался, Рок был даже рад, потому что любая схватка была испытанием его ловкости и смелости. Он выходил победителем из всех передряг, и это только повышало его авторитет среди местных жителей. Он прекрасно знал, что без такого авторитета, без признания среди местного населения станет для окружающих парией, который просто продает свою жизнь то одному, то другому военачальнику. К тому же в глазах окружающих он так и останется варваром. Ему не будут доверять, и он никогда не разбогатеет. Стать же богатым Рок хотел страстно. Это была его единственная мечта.

Вскоре он так прославился, что даже генерал Куан, который предсказывал, что Рок плохо кончит, признал его. А генерал, опийный военачальник плато, был здесь большим человеком. За последние пять лет он методично разделался со своими конкурентами — все они были китайцами — и теперь стал монопольным хозяином самых богатых и плодородных маковых полей в мире. Будучи вьетнамцем, генерал Дьеп Ним Куан был лучше вооружен и экипирован — все это в официальном порядке с готовностью поставлялось из Сайгона, — чем его противники, которым приходилось приобретать по бартеру невысокого качества оружие у приезжих деляг.

В тот день Рок спускался вниз по склону горы. Он должен был получить деньги, которые ему обещали прислать, но так их и не дождался. И теперь шел в Рангун, чтобы отправить телекс своему партнеру и выяснить, когда же эти деньги ему пришлют.

Мэй лежала на тропе, рядом с опрокинувшейся повозкой. У лошади, которая была впряжена в повозку, была сломана нога.

Благодаря своей обостренной интуиции, Рок сразу же понял, что перед ним с какой-то целью разыгрывается спектакль. И все же не мог не признать, что Мэй неотразима: теплого золотистого оттенка кожа, длинные и стройные ноги, огромные глаза и крепкие упругие груди с твердыми сосками.

Рок поднял опрокинувшуюся повозку и помог Мэй подняться, затем пристрелил животное, чтобы не мучилось. Он со знанием дела освежевал тушу, разрезал на куски мякоть и отделил кости, ибо давно уже превратился в настоящего азиата и, как истинный азиат, не мог допустить, чтобы что-нибудь пропадало без пользы. Возможно, когда-то он и был американцем, но теперь национальная принадлежность утратила для него значение. Правда, время от времени Рок прикасался пальцами к металлическому личному знаку, все еще висевшему у него на шее, как будто это был всемогущий талисман, подобный кусочку яшмы у китайцев, но никогда не смотрел на него. Он был просто Рок, сам себе государство, страна и закон.

Он погрузил в повозку все: мясо, шкуру, кости (для супа) и девушку. Поднимая ее, он почувствовал, как ее длинные ноготки легонько царапнули по его коже. Сапфир в мочке ее левого уха сверкнул на солнце.

Рок целых семь миль тянул нагруженную повозку до своего временного пристанища. Хотя он прожил на плато три года, у него еще не было постоянного жилья. Со временем он непременно обзаведется этой роскошью, но только после того, как завоюет признание и доверие. А пока ему нужно было такое убежище, которое убийцы не смогли бы отыскать. Это вполне соответствовало правилам игры и помогало лишний раз продемонстрировать свою ловкость.

Мэй рассказала Року, что она живет в деревне, расположенной высоко в горах, «на крыше мира», как она выразилась, а это означало «среди маковых полей». В ее глазах он уловил странное выражение, которое обычно замечал у многих жителей Юго-Восточной Азии. Дело было в его габаритах. В Штатах он считался бы человеком среднего роста, здесь же, в Азии, выглядел гигантом. Рок ухмыльнулся. Он насквозь видел эту девчонку: ей не терпелось узнать, все ли части его тела были такими же большими. Потерпи, скоро узнаешь!

Пока Мэй рассматривала ярко-багровый синяк на своей ноге, Рок поставил тушиться мясо убитой лошади. Когда над котелком поднялся пар, он принялся обрабатывать шкуру: выскабливал ее и готовил к дублению. Работая, он размышлял о том, что у Мэй очень длинные ногти. Таких никогда не увидишь у девушек-крестьянок, занятых изнурительной работой в доме и на поле. Странно, почему бы это? Интуиция вскоре помогла ему понять, в чем тут дело.

Подняв глаза, он увидел, что Мэй стоит совершенно голая у входа в его палатку, ухмыляясь, он уставился на нее и подумал: «Та еще штучка! Понятно, чем зарабатывает...» И почувствовал, как напрягается его мужское естество. Он давно уже не был с женщиной, но, взглянув на Мэй, понял, что даже если бы закончил половой акт полчаса назад, все равно бы отреагировал на нее.

Рок бросил огромный нож — боевое оружие морских пехотинцев — на окровавленную изнанку шкуры и встал. Мэй скользнула взглядом по его фигуре и сразу же заметила, что он возбужден, повернулась и вошла в палатку. Рок бросился за ней.

В полумраке палатки она опустилась на колени, поманила его к себе, подняв к груди повернутые вверх ладони. Рок расстегнул пряжку на ремне, она доделала все остальное и нежно взяла его обеими руками. Ее голова склонилась, каскад блестящих волос хлынул на его обнаженные бедра. Мэй прикоснулась к его члену кончиком языка, затем стала целовать его и, наконец, взяла в рот. По тому мастерству, с которым она все это проделала, Рок понял, чем занимается эта девчонка и как ему надо действовать. Он наклонился к Мэй, обхватил ее тонкую талию и вскинул ее бедра на свои плечи. Погрузив свое лицо в ее влажный холмик, он почувствовал, как по ее телу прошла мелкая дрожь. Мэй ласкала его член все настойчивей, стонала, всем своим существом показывая, что безумно хочет его. Войти в нее было не так-то просто, его член был слишком велик, но постепенно ее налившаяся кровью плоть поддалась ему.

Занимаясь сексом с Мэй, Рок испытал истинный восторг; она, казалось, отвечала ему тем же. Но даже в момент наивысшего экстаза он не забывал об опасности. Он усилил рывки и готов был уже кончить, как вдруг почувствовал, что она сняла свою руку с его плеча. Скосив глаза, он увидел, как сверкнуло что-то похожее на штопальную иглу — это был металлический наконечник, надетый на один из ее длинных ноготков, который темнел и поблескивал от яда. Мэй целилась в его сонную артерию, и Рок понял, что жить ему осталось считанные секунды. И тут, действуя только по наитию, он ударил ее локтем в лицо так, что хрустнула кость и хлынула кровь, затем стиснул ее правое запястье и, схватив указательный палец, погрузил ядовитый ноготь прямо в ее солнечное сплетение.

На следующее утро он поднялся по крутому скользкому склону на территорию генерала Куана. Ночью шел дождь, но день был необычно жарким, и Рок успел вспотеть, прежде чем заметил первый из патрулей. Он положил на землю свои пакеты, уселся под деревом и подкрепился в его тени сушеной рыбой, потом разжег костер, подвесил над ним котелок и бросил в него концентраты. Патруль генерала заметил дымок его костра. Пятеро двинулись к нему, взяв свои автоматы наизготовку.

«Прекрасно!» — подумал Рок и начал напевать мелодию модной песенки, потом достал свой реактивный гранатомет и собрал его. Когда патруль приблизился, Дикарь вложил в гранатомет заряд и выстрелил. Трое солдат погибли на месте.

— Позовите генерала Куана, — крикнул он оставшимся в живых. — Скажите, что его желает видеть Дикарь.

Солдаты куда-то исчезли, и Рок уселся ждать. Час спустя патруль возвратился с каким-то начальником. Оба жителя Шань держались от него на почтительном расстоянии.

— Кто ты такой? — спросил командир. — И какое имеешь право требовать, чтобы генерал Куан покинул свой лагерь?

Рок знал, что начальник всего лишь соблюдает условности, в Азии без этого не выживешь, и, поигрывая гранатометом, ответил:

— Я — Дикарь. И ничего не требую, а только прошу аудиенции у генерала Куана. Я человек вежливый, а не варвар.

Слова Дикаря, о котором командир был наслышан, произвели благоприятное впечатление. Командир проворчал:

— Генерал, возможно, предоставит тебе аудиенцию, если будут выполнены некоторые условия. Например, тебе придется выплатить компенсацию за трех человек, которых ты убил.

— Я никого не хотел убивать, это досадная ошибка. Мне просто пришлось защищаться.

— Генерала Куана не удовлетворит такое объяснение. Теперь вот остались три семьи, которым придется голодать.

— Я дам денег, чтобы они не голодали, — сказал Рок. Процедура переговоров на подобные темы была давно отработана.

— А подарки для генерала Куана ты принес?

— Ну а как же! Только варвар или какой-нибудь безумец пришел бы с пустыми руками на аудиенцию к императору Шань.

Командир, сменив гнев на милость, знаком приказал Року подняться наверх. Дикарь на глазах у всех тщательно разобрал свой гранатомет, чтобы окончательно рассеять опасения, которые, возможно, еще оставались у командира. Тот показывал дорогу, а два солдата шагали слева и справа от Рока. Теперь он находился под великодушной защитой генерала Куана, и если бы кто-то напал на патруль, эти люди обязаны были защитить его даже ценой собственных жизней.

Лагерь генерала Куана был полон вооруженных людей. Казалось, всему личному составу было приказано присутствовать здесь в момент появления Рока. Такая примитивная демонстрация силы и власти над территорией произвела на Дикаря впечатление. Это говорило о том, что его воспринимают всерьез, и беседа пройдет успешно.

Генерала Куана направили в Шань пять лет тому назад с заданием начать разработку баснословно богатой жилы незаконной торговли в интересах его вконец обнищавшей страны. Генерал понимал, что ему следует больше опасаться китайского опийного военачальника, который в то время контролировал плато Шань, чем всякого сброда, называемого бирманской армией. Армия эта предпринимала жалкие попытки очистить район, но добиться порядка так и не смогла.

Куана все не было, командир провел Рока в главное здание и оставил его там в полном одиночестве, даже не прислал служанку с чаем. Генерал вел себя так намеренно, желая подчеркнуть этим свое высокое положение. Но час спустя все же появилась молодая и весьма миловидная женщина. Пряча от Рока глаза, она опустилась на колени возле закопченного отверстия в полу, поперек которого лежал металлический прут, и, сложив там сухие ветки, разожгла огонь, бросила три поленца дров и удалилась.

Через полчаса с помпой прибыл генерал Куан. На нем были дубленые бриджи, муслиновая сорочка, поверх которой щегольски накинута куртка из козловой кожи — такие куртки носят американские военные летчики — с эмблемой 14-й дивизии ВВС на правом рукаве. В отличие от других военачальников Шань, с которыми Року приходилось встречаться, Куан не носил никаких драгоценностей, кроме ожерелья из рубинов и сапфиров — щедрого дара бирманских низин. Генерала сопровождали два телохранителя с автоматами.

Снова вошла молодая женщина. Она принесла металлический чайник и пару фаянсовых чашек на лакированном подносе; чайник повесила над огнем.

Чай оказался крепким и сладким по тайскому обычаю. Это весьма бодрящий напиток. Рок, который ни разу за шесть месяцев не пил приличного чая, не спеша смаковал его. Наконец сказал:

— Я согласен выплатить компенсацию за неприятный инцидент, происшедший сегодня утром. Я виноват и хотел бы заплатить семьям тех, кто, к несчастью, погиб.

Генерал Куан не спешил с ответом. Ему понравилось, что у Дикаря приличные манеры, но это ни в коей мере не могло помешать ему убить этого человека: Рок стал слишком опасен, нельзя было допускать, чтобы этот дьявол оставался на плато Шань. Кроме того, он прекрасно разглядел алчность в глазах чужеземца, понял, что тот жаждет получить кусок поля «маковых слез» — именно это и заставило его забраться сюда, в запретную зону.

Куан исподтишка разглядывал Рока и думал о том, как он отплатит Дикарю за то, что тот подпортил его репутацию: «Я его унижу, а потом зарою в землю по самую его толстую шею и позволю муравьям и солнцу доделать остальное».

Единственное, что омрачало безоблачное настроение генерала, так это мысль о Мэй. Где она? Почему она не убила этого дьявола, как ей было приказано? Может быть, еще не придумала, как похитрее организовать встречу с ним? Потом в голову ему пришла тревожная мысль: с Мэй что-то случилось. Возможно, ее ранили в джунглях, похитил кто-нибудь из его многочисленных врагов. При этой мысли у генерала болезненно сжалось сердце. Господи, что он будет делать без своей драгоценной? Мэй была его талисманом. Пока она с ним, все будет хорошо.

Генерал Куан улыбнулся Року:

— Хотите еще чаю?

Рок поклонился:

— Благодарю за гостеприимство. Я не заслуживаю такого внимания.

Наблюдая, как красивая девушка разливает чай, Рок подумал, что это, возможно, сестра Мэй. Теперь он был абсолютно уверен, что Мэй принадлежала генералу Куану. Дикарь давно слышал о ее удивительных способностях, но только вчера убедился, что девчонка действительно необыкновенно искусная любовница.

— Кроме компенсации осиротевшим семьям, — проговорил Рок после того, как они выпили вторую чашку чая, — я принес особый подарок для вас, генерал.

Он распаковал пакеты и достал свой котелок. Люди генерала Куана сразу же опустили дула своих автоматов.

— Поверьте, это нечто необыкновенное! — воскликнул Рок, выкладывая жаркое в котелок, подвешенный над огнем. — Пища, достойная богов!

Куан недоверчиво следил за Дикарем. Ему давали взятки рубинами, сапфирами, яшмой, золотом, но никогда еще не давали едой. Однако нельзя сказать, что он был недоволен. Рок слышал от своих агентов, что генерал любил хорошо покушать.

Дикарь наполнил тарелку мясом и поставил ее перед хозяином. Над тарелкой поднимался пар, жаркое пахло удивительно вкусно.

Генерал подал знак одному из своих телохранителей. Перекинув автомат за спину, тот обмакнул два пальца в соус, выловил из тарелки несколько кусков мяса и проглотил их. Затем поклонился и протянул тарелку своему господину. Куан взял пару золотых палочек, инкрустированных рубинами и сапфирами, и начал есть. Его челюсти работали подобно гигантской машине: даже Рока поразил этот механизм потребления. Генерал остановился только один раз, чтобы выдохнуть: «Аромат прекрасный и вкус отменный».

— Вы очень любезны, — Рок снова поклонился и протянул руку. — Пожалуйста, позвольте мне еще раз наполнить вашу миску, генерал.

Дикарь помешал содержимое котелка своим черпаком, положил жаркое в миску и протянул ее генералу.

Прикрыв глаза, Куан наслаждался великолепной едой, а Рок продолжал:

— Я слышал также, что жемчужиной среди женщин генерала является девушка по имени Мэй. Она здесь, генерал? Может быть, позволите взглянуть на нее?

— Хм-м, — Куан на мгновение прервал процесс насыщения.

— Нет? Очень жаль, — улыбнулся Рок. — Но я не в обиде, генерал. Наверняка столь редкое сокровище не часто удается видеть даже самым дорогим гостям.

Рок пожал плечами.

— Однако, кто знает, может быть, Мэй находится сейчас не так уж далеко от нас?

Генерал, который доедал уже вторую порцию мяса, уставился на Рока:

— Что за чушь ты несешь?

— Вы еще не добрались до дна миски?

Куан помешал палочками густой соус, выловил из него кусок жаркого и только собрался было отправить его в рот, как что-то привлекло его внимание. Он подхватил мясо, чтобы получше разглядеть его, и увидел, что к нему прилип великолепный бирманский сапфир. Генерал подумал: «Хитер же этот дьявол... Вот куда он запрятал подарок!»

Но тут глаза Куана вылезли из орбит, и все, что он только что съел, изверглось из него в сопровождении жуткого вопля.

Сапфир был вдет в мочку человеческого уха — уха его горячо любимой Мэй.

Книга первая

Легенда о зле

Всегда найдутся эскимосы, которые захотят поучить конголезцев, как им спасаться от жары.

Станислав Лем

Сайгон — Токио

Николас Линнер ждал своего человека, потягивая теплое пиво и наблюдая за огромным тараканом, который обследовал грязную комнату. Николас сидел в номере на третьем этаже гостиницы «ан Дан». Это было паршивое старое заведение, но оно, тем не менее, отвечало его целям. Сорокасвечовая лампочка, единственная в номере, все же позволяла разглядеть трещины на потолке и подозрительные пятна на стенах, покрытых облупившейся краской. Пахло в гостинице отвратительно. Ароматы испорченной канализации и секса прочно въелись во все помещение; с улицы Нгуен Трай, которая пользовалась дурной репутацией, доносился грохот. Таков был Сайгон, вернее Коулун, где рано или поздно оседали все отбросы города. Николас повернулся к Джайсаку Синдо, японскому частному сыщику, которого нанял его партнер Тандзан Нанги для того, чтобы раскрыть тайну убийства Винсента Тиня. Покойный был директором сайгонского филиала «Сато интернэшнл». Этим гигантским конгломератом совместно владели Нанги и Линнер.

— Полагаете, он придет? — спросил Николас.

— Друг моего друга сказал, что придет, — отрывистая речь Синдо глухо звучала во влажном воздухе.

Николас мысленно проанализировал деятельность покойного директора. Винсент Тинь использовал работу в «Сато интернэшнл» в качестве прикрытия для своего гнусного бизнеса — кражи и продажи патентованной технологии сверхсекретного проекта «Ти». Проект «Ти», которым руководил Николас, был посвящен созданию принципиально нового поколения компьютеров. Эти компьютеры являлись гигантским прорывом вперед по сравнению с любой моделью, выброшенной на рынок или находящейся в стадии разработки. Основываясь на технологии нейронной сети, ти-компьютер первого поколения обрабатывал данные тем же способом, что и человеческий мозг.

Подобно большинству преступников, даже самых гениальных, Тинь пал жертвой собственной алчности. Объединив кое-как все, что он смог украсть из технологии проекта «Ти», с элементами нового американского Хайв-компьютера (у которого тоже была архитектура нейронной сети), он создал здесь, в Сайгоне, некий ублюдочный гибрид и начал продавать его на огромном и в высшей степени прибыльном «сером рынке» Юго-Восточной Азии. Из-за преступной деятельности Тиня американцы обвинили «Сато» и Николаса в воровстве, незаконном производстве и шпионаже, граничащем с государственной изменой. Николас, который сам нанимал на работу Тиня, был лично и профессионально заинтересован в том, чтобы узнать, какой ущерб успел он нанести, прежде чем отправиться к праотцам.

Теперь, когда Николас выслушал Синдо, он пришел к выводу, что Тинь был не единственным, кто причинил непоправимый вред деловым связями репутации «Сато интернэшнл». Кто, например, сконструировал гибрид «ти-хайв»? — вот в чем вопрос. Тинь не обладал для этого ни знаниями, ни опытом. Не могли бы справиться с такой задачей и подавляющее большинство техников. Нет сомнения, что над созданием гибрида «ти-хайв» поработал какой-то исключительно талантливый ученый. Но кто же это мог быть? Николас не мог ответить на этот вопрос.

Нераскрытой тайной оставалась также и странная смерть Тиня. По словам Ханг Ван Кьета, старшего инспектора сайгонской полиции, Винсент Тинь был убит случайно при попытке попасть на охраняемую территорию. Территория эта представляла собой склад, расположенный в северном районе города. В нем хранились бочки с серной кислотой, соль, питьевая сода и марганцовокислый калий. Иными словами, это был склад фармацевтической фабрики. И Николас понял, что Ван Кьет лжет.

На прошлой неделе Синдо побеседовал со старшим инспектором. Ван Кьет, хитрый хрупкий вьетнамец с желтыми глазами и зубами пещерного хищника, упорно придерживался своей версии, утверждая, что смерть Тиня была случайной. Когда Синдо попытался на него надавить, он в отместку намекнул, что, поскольку Тинь нарушил право собственности, то было бы гораздо лучше не копаться дальше в этом деле, а закрыть его и сдать в архив.

Синдо, проявив мудрость, скрыл то обстоятельство, что друг его друга выкрал для него копию акта посмертного вскрытия, из которого следовало, что хотя Тинь был сожжен в бочке с серной кислотой, коронер извлек из его трупа 25 пуль, выпущенных из крупнокалиберного автомата. Синдо решил, что Ван Кьету лучше не знать, что он располагает такой информацией. Он быстро раскусил его. Синдо стало ясно, что старший инспектор сайгонской полиции знает гораздо больше о смерти Тиня, чем хочет показать, и предложил ему за информацию американские доллары. Услышав это, Ван Кьет замкнулся. Лицо его не выразило ровным счетом никаких чувств, он резко оборвал беседу, что было для вьетнамца странным проявлением крайней невоспитанности. Означать это могло только одно: старший инспектор проявил невежливость, подчиняясь предельно развитому инстинкту самосохранения. Все это крайне встревожило Синдо.

Правопорядок в нынешнем Сайгоне был пустым звуком. Долгие годы находясь в состоянии войны, этот город, да и вся страна, забыли, а может быть, никогда и не знали, что такое правопорядок. Повсеместно здесь царствовала анархия. Полиция имела меньше власти, чем армия, армия меньше власти, чем темные силы, которые окопались на задворках общества и диктовали стране свои законы. Это были люди, выросшие в безумном хаосе войны, которая велась веками то против ханов, то против камбоджийцев или французов, то против китайцев или американцев. Война изменила их психику, их генотип; жестокость и наркотики стали нормой для желторотых юнцов. С самых юных лет они привыкли к оружию, к смерти и до конца своих дней с упоением играли в страшные мужские игры. Коррупция давно разъела все слои общества, и любой чиновник во Вьетнаме с удовольствием брал взятки. Таков был образ жизни. Но Ван Кьет почему-то отказывался от долларов. Почему? Только страх мог победить его алчность, а это значит, что кто-то там, в самых верхних эшелонах власти, дергал за ниточки, заставляя плясать под свою дудку даже старшего инспектора сайгонской полиции. Необходимо было переводить, расследование в принципиально новую и опасную плоскость. И именно поэтому Николас оказался здесь, и именно поэтому Синдо смотрел на него так обеспокоенно.

Это был среднего роста, худощавый человек со старообразным лицом. Такое лицо, даже если долго приглядываться, совсем не запоминалось, оно не имело никаких особых примет, что было явным преимуществом для человека его профессии. Многим коллегам приходилось здорово потрудиться, чтобы стать неприметными.

Николас, лениво потягивая пиво, продолжал наблюдать за тараканом, который, в отличие от него, чувствовал себя в этой гробнице «третьего мира» как дома. Он добродушно разглядывал насекомое, считая его своего рода аборигеном, у которого можно было поучиться, как выжить в этих насыщенных испарениями джунглях, называемых городом. У Синдо тоже, наверное, надо было перенять много полезного, потому что он бывал в этом городе частенько, имел среди вьетнамцев большое количество друзей и осведомителей, Линнер же редко заглядывал в Сайгон.

Из соседнего номера доносились ритмичные удары, стоны и влажное чмоканье, было слышно, как сотрясается постель — за стеной неистово совокуплялись. Но Синдо, казалось, ничего этого не замечал, он спокойно вытащил пистолет из кобуры и, обращаясь к Николасу, сказал:

— Я купил вам пистолет американского производства, Он стоил мне целое состояние. Прекрасное оружие. Вы умеете стрелять?

— Умею. Но я никогда не пользуюсь оружием.

Синдо затушил каблуком окурок сигареты и закурил следующую.

— Учтите, это Сайгон, — проворчал он, — а не Япония. Здесь и ребенок может стрелять. Что вы станете делать, если кто-то захочет вас убить?

Николас был ниндзя, но он был также и тандзян, наследственный член синкретической секты тренировки ума, гораздо более древней, чем любое военное искусство. Сутью тау-тау был кокоро, мембрана всей жизни. Подобно тому, как в физическом мире возбуждение атома является основой всего движения — не только человеческого, но движения света, теплоты и звука, — возбуждение кокоро является основой умственной энергии. В основе тренировки тандзян лежало преобразование мысли в действие.

Акшара и Кшира — Путь света и Путь тьмы — были исходными основами учения тау-тау. Николас обучался в духе Акшары, но тем временем Кансацу, его сенсей, тайно внедрил в него некоторые принципы Пути тьмы. Были люди, которые верили, что для высокотренированного разума есть возможность исповедовать как Акшару, так и Кширу, однако с течением веков темная сторона неизменно оказывалась слишком сильной, подавляя тех адептов, которые пытались постичь ее, развращая их без их ведома, а поэтому в духе Кширы редко кого обучали.

Однако, углубившись в изучение тау-тау, Николас понял, что и у Кширы есть свои притягательные стороны, ему стало ясно, что Путь света в некотором смысле несовершенен. Так он создал собственную теорию, которая заключалась в том, что в начале веков тау-тау соединяло в себе светлое и темное начала, но постепенно люди потеряли способность обуздывать Кширу.

На протяжении столетий цель адептов тандзян заключалась в том, чтобы сформировать сюкен, то есть научиться полному взаимодействию Акшары и Кширы. Однако это было очень трудно.

Сюкен можно было достичь только с помощью корёку, озаряющей путь силы. Николасу говорили, что Микио Оками обладал корёку, и это сыграло решающую роль в его продвижении к власти, в достижении им превосходства над всеми другими оябунами якудзы. Поэтому Николас был лично заинтересован в том, чтобы найти Оками живым и здоровым. Он хотел вытянуть из него тайну корёку, а через нее — сюкена.

— Убери пистолет. — Линнер отстранил от себя оружие и заговорил о другом, потом спросил: — У тебя были друзья на войне?

Синдо внимательно посмотрел на Николаса сквозь завесу табачного дыма. Он стоял, привалившись спиной к засаленной стене, как сутенер в борделе.

— Я знаком с людьми... по обе стороны, — Синдо затянулся сигаретой и шумно выдохнул дым. — Мне показалось, что это вас удивляет.

— Не очень. В вашем бизнесе...

— Теперь у вас появился реальный повод не доверять мне...

Так вот оно что! Николас понял, что его желание выяснить для себя кое-какие вопросы Синдо воспринял как недоверие к нему со стороны работодателя.

— Если бы дело обстояло так, — сказал Николас, — я бы немедленно разорвал контракт.

Синдо оторвал плечо от стены и спросил:

— А что вы сами знаете о войне?

Николас на мгновение задумался, потом ответил:

— Война сильно травмировала психику американцев — об этом много писали, но появилось и другое, более страшное зло. Молодые ребята из предместий и маленьких городишек научились на этой войне пользоваться автоматами, реактивными гранатометами, другим страшным оружием. Им внушили, что убивать — нормально, этого от них и ждут. И я убежден, некоторым убивать понравилось. Они испытывали при этом нечто вроде кайфа, который появляется под воздействием сильного наркотика. Война и стала для них этим наркотиком, и теперь они не могут обойтись без нее. Жить в обществе, где властвует закон, они просто не могут, ибо на войне им дали право самим решать, кого казнить, кого миловать. Вот они и продолжают этим заниматься...

Синдо посмотрел на Николаса, прищурив глаза от дыма и нахлынувших чувств.

— Да, — произнес он, — именно так все и есть. У меня был любовник. Когда-то он служил здесь авиатехником. После войны он не смог, не захотел больше жить. И по его просьбе я сам застрелил его...

Николас удивился, что Синдо рассказал ему то, что люди обычно держат в тайне, и никак не отреагировал на его слова. Собеседники какое-то время сидели молча, прислушиваясь к воплям и стонам за стеной — парочка в соседнем номере все еще продолжала трахаться. Наконец Николас произнес:

— Он скоро придет, если придет вообще. А вам пора уходить.

— Я все же считаю, что с вашей стороны было бы ошибкой встречаться с этим человеком один на один.

— Но ведь только я знаю все особенности микросхемы нейронной сети. Если он начнет задавать вопросы вам и вы ничего не сможете ответить, это вызовет подозрение, — тогда нам конец.

— Мы могли бы вместе...

— Нет. Мне сказали, что встреча должна быть с глазу на глаз. Если человек, которого я жду, увидит, что нас двое, он немедленно смоется. На его месте я бы тоже так сделал.

Николас снова принялся наблюдать за улицей. Она была очень оживленной, то и дело по ней проносились трехколесные велотакси и старые грузовики советского производства, испускающие ядовитые выхлопные газы. В толпе сновали стайки оборванных мальчишек, солдаты в форме цвета хаки двигались плечом к плечу с буддистскими монахами, полуодетыми проститутками и искалеченными войной людьми. Во Вьетнаме теперь было полно инвалидов — бывших солдат и детей, обезображенных ядовитыми химическими дефолиантами вроде «оранжевого агента», с помощью которого американцы уничтожали посевы рисовых полей мирных жителей. И мысли Николаса, как это уже бывало неоднократно, возвратились к Микио Оками. Оками был кайсё — старшим оябуном якудзы и близким другом отца Николаса, полковника Дэниса Линнера; они подружились во время американской оккупации Японии в конце 40-х годов. Николас пообещал своему отцу помочь Оками, если кайсё когда-нибудь попросит его об этом.

Теперь этот момент настал. Оками серьезно поссорился с членами своего тайного совета. По-видимому, они окончательно порвали с ним из-за того, что Микио объединился с Домиником Гольдони. Тайный совет был частью системы, которую создал сам Оками. Возглавляла систему группа, известная под именем «Пять континентов» (Годайсю), в состав которой входили тщательно подобранные представители кругов якудзы, японского правительства, мафии и правительства США. Группу эту можно было назвать международным уголовным конгломератом. В его руках сосредоточились огромные суммы денег, получаемые от торговли оружием и законного бизнеса.

Росли прибыли, росли и аппетиты. Вскоре совет попытался освоить и грязный бизнес — торговлю наркотиками. Оками и Гольдони воспротивились этому и скрытно разработали собственный план, но их предали:

Гольдони был зверски убит, а Оками из своей резиденции в Венеции обратился за помощью к Николасу. В Венеции Николас встретился с сестрой Доминика Гольдони Челестой, которая также обещала помочь кайсё. В конце концов Оками был вынужден скрыться. Теперь, пока Николас был во Вьетнаме, его давний друг лейтенант Лью Кроукер, бывший сыщик, занимавшийся делами об убийствах в нью-йоркском департаменте полиции, находился в Нью-Йорке. Он следил за другой сестрой Гольдони, Маргаритой, надеясь выйти через сеть нишики, организованную Оками, на самого кайсё: детектив знал, что рано или поздно Маргарита, унаследовавшая от брата мантию власти, вступит в контакт с сетью, которая помогла семейству Гольдони вознестись на высшие ступени иерархической лестницы американского преступного мира.

Николас сочувствовал своему другу. Он знал, что Лью любил Маргариту и ему было тяжело шпионить за каждым ее шагом, но делать это было необходимо.

Линнер был уверен, что Оками залег глубоко на дно и найти его будет трудно. В свое время именно Микио подсказал Николасу, что в истории с компьютером Тинь играл совсем незначительную роль, и Николас снова ломал голову над вопросом: кто же его партнер?

Тело Тиня забрал человек, назвавший себя его братом. На самом деле у Тиня не было родственников и, как обнаружилось впоследствии, востребовавший тело был якудза. Не был ли этот человек членом одного их семейств, входящих в состав тайного совета кайсё?

Любопытно, что он назвал своим местом работы «Авалон лтд.», загадочное международное объединение по торговле оружием. В банке данных тщательно охраняемой компьютерной системы Николас обнаружил упоминание о каком-то «Факеле-315». Что же это могло быть? Лью Кроукер предположил, что «Факел» — это какой-то вид нового оружия, а 315, возможно, означает дату — 15 марта. Хотя трудно было доказать, что их догадка верна, тот факт, что сам Оками направил их на «Авалон лтд.», вселил в них уверенность в своей правоте.

Николас знал, что Оками хотел бы, чтобы он выследил и уничтожил тех, кто пытался его убить. Предположительно эти люди находились в Сайгоне, поэтому Линнер и приехал сюда. К тому же он не мог отделаться от мысли, что Оками, привлекая внимание к «Авалон лтд.», одновременно обращал его внимание и на «Факел-315». Короче, кайсё загадал ему загадку, которую Николасу и предстояло разгадать.

Наконец он заметил человека, который торопливо шел по улице Нгуен Трай к гостинице «ан Дан». Поставив на стол бутылку с пивом и отвернувшись от окна, Николас взглянул на часы.

— Полночь, Спорить уже некогда. Выметайся отсюда, Синдо. Мой человек идет.

* * *

Наохиро Усиба, приняв привычную позу, оказался лицом к лицу с массой юпитеров, камер и журналистов, Пресс-конференции вошли в традицию его министерства с тех пор, как скандалы 1992 года разорвали в клочья плотно сотканное полотно японской политической, экономической и бюрократической инфраструктуры.

Усиба был дайдзин, главный министр министерства внешней торговли и промышленности, которое являлось самой мощной политико-экономической силой в Японии. Именно МВТП было движущей и направляющей силой, сотворившей в послевоенной Японии экономическое чудо. Это произошло благодаря проводимой им политике ускоренного развития. Именно МВТП выявляло отрасли, которые, по его мнению, могли принести Японии наибольшую пользу. Этим отраслям надо было помогать — предоставлять скидки, льготы, создавать налоговые стимулы. Но по мере того как почти еженедельно разражались все новые скандалы, политическая, деловая и финансовая инфраструктура Японии стала расползаться по швам.

С тех пор как 39 лет назад была создана Либерально-демократическая партия, мир существенно изменился. В момент создания она была символом будущего Японии: в оппозиции к ней были только коммунисты и социалисты. Последовательно сменявшиеся премьер-министры от ЛДП объединяли силы с дайдзинами МВТП в деле превращения Японии в экономического колосса современности. Но ЛДП под бременем почти четырех десятилетий единовластного правления ожирела и коррумпировалась, и теперь, на последних выборах, потерпела поражение. Правда, Усиба считал, что это давно должно было случиться.

Теперь произошло неизбежное: публично начали трясти и грязное белье МВТП. Двое из его старших министров оказались замешанными в неблаговидных махинациях с компьютерным программным обеспечением. В этих махинациях участвовало несколько производителей, на их долю кое-что перепадало с барского стола министерства.

Усиба, который был твердо намерен оставаться оплотом морали в огненном кольце скандалов и тяжб, быстро выгнал виновных в правонарушениях министров. Даже пресса, которая всегда жаждала крови и расправ, была приятно поражена быстротой и тщательностью проведенного им внутри министерства расследования. Однако авторитет министерства был подорван, над ним все еще сгущались тучи, о чем свидетельствовали многочисленные передовицы в газетах и очерки в журналах.

Нелегко приходилось Усибе и на пресс-конференциях с журналистами. Ему без конца надо было отвечать на их каверзные вопросы. На этих конференциях часто говорилось и о том, что якудза все чаще вторгается в работу некоторых крупных акционерных и финансовых фирм. Все это делается под руководством Акиры Тёсы, который после исчезновения Микио Оками стремится возглавить клан. На это дайдзин отвечал, что доля истины в этих утверждениях есть, и заверял, что МВТП и Управление прокуратуры Токио прилагают все усилия к тому, чтобы раз и навсегда положить конец незаконным связям.

После таких конференций дайдзин очень уставал. На этот раз он почувствовал себя особенно плохо, прошел в ванную комнату, принял таблетку, протер волосы махровым полотенцем и ополоснул лицо холодной водой. Затем вернулся в офис. Звонил внутренний телефон. Его секретарь сказал, что с ним хотел бы встретиться Юкио Хадзи, молодой министр, которым дайдзин лично руководил.

— В чем проблема? — спросил Усиба, когда Юкио вошел.

— Сегодня я хотел снять со своего счета деньги, чтобы заплатить за квартиру, но обнаружил, что денег у меня недостаточно. — Хадзи протянул Наохиро сложенный листок бумаги. — Пожалуйста, примите мое заявление об отставке. Я покидаю службу в министерстве. Совершенно ясно, что хоть я и работал напряженно, но мало чему научился, поэтому мой труд оценивается так низко.

Усиба взял заявление, но даже не развернул листок. Вместо этого он щелкнул зажигалкой и поднес огонек к бумаге. Когда она сгорела, дайдзин спросил:

— Сколько вы задолжали?

Когда Хадзи назвал цифру, Усиба выписал чек и отдал его своему ошеломленному протеже:

— Читайте Хагакуре — Книгу самураев. Ваш настоящий грех в том, что вы не знакомы с ее мудростью. — Дайдзин не спрашивал, на что потратит его деньги Хадзи, это ему было безразлично, и он продолжил: — Не благодарите меня. Из-за того, что вы по своей молодости совершили ошибку, я не намерен терять одного из сотрудников. Я ваш начальник и несу за вас ответственность. Возьмите чек и больше не будем об этом говорить. Проблема решена.

Юкио был потрясен.

* * *

Как только в дверь постучали, таракан моментально исчез и забился в какую-то щель. Николас пропустил в номер вьетнамца. Это был худощавый, узкобедрый человек в мягкой американской шляпе. На нем был деловой костюм хорошего покроя, явно сшитый на заказ, галстук и сорочка из тайского шелка. От вьетнамца слегка пахло цветочным одеколоном, отчего у Николаса защекотало в носу — он терпеть не мог этого запаха. Но в целом вьетнамец производил благоприятное впечатление, хотя и держался несколько неестественно. Он все время настороженно поглядывал на правую руку Николаса.

Человек сделал шаг в комнату и спросил:

— Вы Гото?

Это было имя, которое Николас назвал приятелю друга Синдо, согласившемуся помочь им.

— Верно.

Человек оглядел комнату скорее с любопытством, чем с подозрением.

— Вы готовы идти?

— Я не знаю, как вас зовут.

Вьетнамец пожал плечами.

— Зовите меня Трэнг. Это имя ничуть не хуже любого другого, не так ли, Чы Гото? — Трэнг улыбнулся, обнажив белые ровные зубы.

Николас взял свой пиджак, и они вышли. Линнер не позаботился о том, чтобы запереть за собой дверь; за комнату было заплачено вперед, но он не собирался сюда возвращаться.

— Вы всегда выбираете столь роскошные апартаменты? — голос Трэнга был хриплым, глуховатым, такие голоса обычно бывают у заядлых курильщиков и любителей выпить.

Они миновали стайку полуобнаженных раскрашенных проституток и направились по бульвару Льем Ван Чау. Трэнг шагал крупными быстрыми шагами, и Николасу приходилось почти бежать, чтобы не отстать от вьетнамца. Даже ночью здесь нечем было дышать: выхлопные газы от проходящих машин смешивались с клубами дыма от уличных жаровен, в которых запекались на древесном угле мясо и овощи.

Три дня назад Линнер попросил приятеля друга Синдо, чтобы тот раздобыл прототип микросхемы второго поколения нейронной сети и нашел для него грамотного техника-программиста, который декодировал бы новую технологию и построил на ее основе работоспособную машину — причем быстро. Этот человек, предупреждал Николас, должен держать язык за зубами. Идея заключалась вот в чем: тот, кто собрал компьютер Тиня с микросхемой нейронной сети первого поколения, наверняка уцепится за возможность прибрать к рукам и микросхему второго поколения, потому что, узнав о появлении незаконнорожденного компьютера, Нанги принял меры к тому, чтобы вытеснить его с восточно-азиатского «серого рынка».

Пообещать микросхему второго поколения было равнозначно тому, чтобы предложить миллиард долларов, свободных от налогообложения, — открывались неограниченные возможности для создания кибернетической машины, настолько далеко опередившей по уровню все остальные, что с ней наверняка никто не сможет конкурировать. Семьдесят два часа спустя приятель друга Синдо позвонил, чтобы обговорить детали встречи. Николас сказал, что ему удобно встретиться на следующий день, в полночь, в гостинице «ан Дан» в Коулуне, поскольку Синдо знал там все входы и выходы.

Линнер понимал, что работа Синдо опасна и требует большого напряжения. В охваченном паранойей Вьетнаме при проведении любых расследований было совершенно необходимо позаботиться о максимальной безопасности. Неустойчивые политические фракции по-прежнему боролись за власть с раздробленными группами военных, мятежниками из горных районов и членами этнических «комитетов бдительности», а поэтому все иностранцы автоматически попадали под подозрение. Помимо всего прочего, ни Синдо, ни Николас не знали, кто их противник, насколько он силен. Вполне возможно, что Винсент Тинь и лица, участвовавшие в его операции, были связаны с контрабандистами, поставляющими наркотики, торговцами боеприпасами с «черного рынка», жадными до власти китайскими военачальниками из горных районов и якудзой — этот перечень можно было продолжать бесконечно. И все же была в этом одна для всех случаев истина: все эти фракции были чрезвычайно опасны, у всех были свои шпионы — в самом Сайгоне и в его окрестностях. Николас знал, что, поскольку противник имел численное превосходство и был лучше вооружен, ему следовало проявлять предельную осторожность, чтобы они с Синдо не потерпели поражение.

— Трэнг, — спросил Линнер наугад, — сколько времени вы работали на Винсента Тиня?

— Винсента Тиня? — Вьетнамец остановился как вкопанный.

— Да, — я спрашиваю вас именно об этом. — Николас заглянул в лицо Трэнга, выискивая в нем признаки замешательства, однако обнаружил в нем нечто другое, но что, пока не мог определить.

Мимо них с ревом и грохотом промчалась группа мопедов, заставивших задребезжать стекла магазинных витрин, раздались звуки рон-н-ролла, и голос Майка Джаггера запел что-то жалобное о войне.

— Ведь вы работали на него, не так ли? — продолжал свой допрос Николас.

Трэнг яростно затряс головой, глаза его совсем побелели в уличном свете.

— Если бы я на него работал, меня бы теперь не было в живых!

Услышав такой ответ, Николас понял, что попал в точку. Даже если Трэнг и не работал на Тиня, то кое-что знал о том, что с ним произошло и почему. В глазах Николаса ценность вьетнамца сразу же возросла.

Он протянул к нему руку:

— Минуточку, Трэнг...

Но вьетнамец отпрянул от него и стремительно понесся сквозь толпу. Линнер поспешил за ним, раздумывая на ходу, куда это с такой скоростью бежит этот странный человек и что он задумал?

У канала Кин Бен Нге Николас почти догнал Трэнга, и тут ему показалось, что он заметил Синдо, который двигался к нему в обход толпы. Потом он куда-то исчез. Николас забеспокоился, вспомнив, как Синдо предупреждал, что это его территория, а не Линнера. И вдруг он увидел, что какой-то человек двинулся по направлению к вьетнамцу. Николас бросился вперед, чтобы защитить Трэнга, но услышал резкий хлопок выстрела. В то же мгновение голова человека, оказавшегося рядом с вьетнамцем, раскололась, как треснувший арбуз. Линнер обнаружил, что лежит ничком на земле. Нос его уловил запах ладана и смерти. Узкая улица внезапно затихла, потом кто-то запричитал, ему стали вторить другие голоса.

Николас встал на колени и с помощью своего тау-тау попытался помочь человеку, лежавшему на асфальте, хотя это и было совершенно бесполезным занятием. Потом взглянул на него. «Господи, — подумал он, — да это же Синдо!»

Неожиданно рядом с ним присел на корточки Трэнг.

— Бежим скорее! — прокричал он в ухо Николасу, помог ему подняться и, повернув налево, исчез во тьме. Николас, окинув взглядом распростертое тело Синдо, последовал за вьетнамцем.

Николас и Трэнг миновали одну узкую улочку за другой так быстро, что Линнер утратил всякое представление о том, где они находятся. Наверное, преследователи тоже потеряли их в этом лабиринте. Николасу хотелось спросить вьетнамца, не ему ли предназначался этот выстрел, прикончивший Синдо, но сделать это на бегу ему не удавалось. Наконец они выбрались на Тран Ван Кьюстрит и помчались к мосту, где было очень темно. Трэнг скользнул под мост. Николасу не понравилось это место. Он не знал вьетнамца и не мог полностью доверять ему. Что если все это было обдуманной заранее инсценировкой?

И все же Трэнг был Николасу нужен. После гибели Синдо вьетнамец оставался единственным человеком, который мог помочь ему в расследовании. И Николас, нагнув голову, нырнул в темноту. Грязь и зловоние под мостом были невыносимыми. Когда его глаза привыкли к темноте, он увидел смутные очертания небольшой лодки, привязанной к каменной свае. Трэнг был где-то здесь, Николас слышал, как шуршит его одежда. Вьетнамец прыгнул в лодку, отвязал ее и помог сесть в нее Николасу.

Когда они выбрались из-под моста, Линнер вгляделся в береговую линию, стараясь определить, не проявляет ли к ним кто-нибудь излишнего интереса, но осмотр не дал результатов. На берегу толпилось много людей, но их лица невозможно было разглядеть в темноте. Тогда Линнер решил использовать свое искусство тандзяна и определить присутствие злого начала, но люди создавали слишком много помех, а читать мысли на расстоянии он не умел. Николас хотел сказать Трэнгу, что на воде они представляют собой хорошую мишень, повернулся к нему, но увидел, что тот исчез. Вместо вьетнамца с мотором возился какой-то человек без шляпы и пиджака, и Николас вдруг осознал, что это женщина!

— Ну и дерьмо! — выругался Николас, тяжело плюхнувшись на сиденье, — кто ты такая, черт побери?

— Меня зовут Бэй, — ответила молодая женщина.

Это была красивая вьетнамка с чистой кожей, крупными блестящими глазами и каскадом длинных волос, которые раньше были скрыты под шляпой. Николас не мог не восхититься: в этой женщине почти ничего не осталось от мужчины, образ которого она так искусно создала.

— А что случилось с Трэнгом?

Бэй улыбнулась пухлыми чувственными губками, уклоняясь от столкновения с приближающейся лодкой.

— Давайте скажем так: он был убит там, на улице.

— Не выйдет! Убили человека, который работал на меня, а ты просто бросила его...

Бэй повернулась к Линкеру и впилась в него своими черными глазами.

— На его месте вполне могли оказаться вы, не забывайте об этом! То, что вы собираетесь сделать, незаконно и очень опасно, Чы Гото. На чьей совести смерть этого человека — на моей или на вашей?

Николас открыл было рот, чтобы ответить, но не смог. На него произвели впечатление не только слова женщины, но и та сила, которую она в них вложила.

Он пожал плечами:

— Таинственное превращение, убийство, бегство от неизвестного врага... Что здесь происходит?

— Это ваше приключение. Вы сами на это напрашивались.

Николас ничего не сказал, обдумывая все, что случилось с того момента, когда эта переодетая женщина появилась на пороге его гостиничного номера. И как это он сразу не разоблачил ее? Его гордость была уязвлена и, что еще хуже, Бэй, по-видимому, это понимала. Что вообще она знала о нем? А он-то предполагал, что здесь, в Сайгоне, его никто не узнает.

— Вы должны доверять мне, — твердо произнесла женщина. Она направила лодку к узкой полоске пустынного берега. Николас прикинул, что они прошли немногим более трех миль к юго-западу от того места, где сели в лодку, потом спросил:

— К технику-программисту, знающему алгоритмический язык?

Бэй кивнула.

— Это русский еврей по фамилии Абраманов.

Токио — Сайгон

Акира Тёса, оябун клана Кокорогуруси, в полном оцепенении внимал звонким ударам храмового колокола. Колокол этот, изготовленный из сплава бронзы и меди, достигал размеров в три человеческих роста. Он был отлит более двухсот пятидесяти лет назад в литейной мастерской храма; там же изготавливались некоторые из самых лучших в Японии образцов оружия самураев.

На рассвете, в сумерки и в полночь три синтоистских монаха толкали толстый, выкованный из бронзы стержень, горизонтально подвешенный сбоку от колокола. Его полукруглая головка была обернута куском специальной ткани, выкрашенной в темно-синий цвет. Ткань меняли ежегодно, в последний день зимы, и церемония эта занимала почти целый день.

Тёса являлся искренним приверженцем синтоизма и с тех самых пор, как достиг зрелого возраста, ежегодно присутствовал на этой церемонии. Не единожды, склонив бритую голову, становился он на колени среди священнослужителей, возносивших молитвы богам, обитавшим в камфорных деревьях, из которых бььл построен и сам храм; слепяще-белому снегу на скатах крыши храма и тусклой луне, освещавшей всех собравшихся. Все это было еще до того, как Тёса стал оябуном, и каждая ступенька его восхождения по иерархической лестнице Кокорогуруси была отмечена кровью.

Но и сейчас звон огромного храмового колокола трогал Тёсу до глубины души. Как настоящее искусство, этот колокольный звон затрагивал его чувства гораздо глубже, чем отношения с людьми, которые, по мнению Тёсы, были несущественными и эфемерными. Тёса был искренне убежден в том, что в конечном счете только лишь космические символы уцелевают в мозгу, в сердце, в душе — во всех точках вечного странствования.

Звук колокола усиливался, обволакивая все его существо, и Акира разрыдался. Казалось, для него, совсем не имело значения, что он не мог видеть сам храм, расположенный двадцатью уровнями выше и сокрытый не менее надежно, чем какой-нибудь гриб в зарослях криптомерий. Для Тёсы важнее всего было слышать колокольный звон. Даже после того, как звон прекратился, он долго звучал в его душе, вызывая слезы. Акира напряженно вслушивался в каждый звук эха, поднимавшийся вверх из темного, как ночь, ущелья города из стекла и стали. Звуки замирали высоко над Токио.

Наконец, когда последний отзвук колокольного звона замер во всех уголках комнаты, Тёса отвернулся от окна, которое он открыл настежь перед полуночью. При этом осьминог, расположившийся на его спине и охвативший его бедра, зашевелил всеми своими восемью щупальцами. Эта замысловатая ирезуми — традиционная дорогостоящая татуировка якудзы, занимала всю поверхность его туловища и плеч. Огромный коричневый осьминог с печальными глазами был оплетен гирляндой из цветов сакуры, а поэтому казалось, что он выходит не из океанских пучин, а с холмов Нара. Четыре из восьми его щупальцев вступили в бой со свирепым, бородатым воином, размахивающим боевой палицей; остальные четыре обвивали стан полуобнаженной женщины. Двойственность природы осьминога всегда суеверно подчеркивалась в японских сказаниях и легендах: верили, что в сексуальной потенции ему нет равных. Ну а почему бы и нет? Со своими восемью щупальцами-руками осьминог, безусловно, должен быть более изощренным любовником, чем человек.

Тёса, на спине которого двигалось это необыкновенное существо, замер перед ящиком из плексигласа, который стоял у совершенно голой стены. В ящике помещалась восковая фигура Мэрилин Монро в той позе, которая не только принесла славу актрисе, но и стала подлинно легендарной: ноги ее были широко расставлены, стиснутые руки опущены вниз, на лице — испуганно-капризная гримаска. На восковой фигуре было одето точно такое же платье, какое было на живой Мэрилин в тот самый момент, когда она стояла на платформе подземки, а горячий воздух вздымал ее юбку, оголяя сногсшибательные бедра. И здесь, в апартаментах оябуна, небольшой моторчик, вмонтированный в ящик, тоже нагнетал воздух, благодаря чему платье актрисы постоянно вздымалось и развевалось, подобно флагу на могиле Неизвестного солдата. За все это Акира Тёса заплатил бешеные деньги, но не жалел об этом. Любоваться актрисой было для него истинным наслаждением.

— Что ты нашел в ней?

Голос, который нельзя было не узнать, заставил оябуна медленно повернуться и взглянуть на утонченное лицо Наохиро Усибы, дайдзина МВТП.

Усиба с явной неприязнью бросил взгляд на восковую фигурку Мэрилин. Актриса ему не нравилась и казалась вульгарной, как все американское. Он передразнил ее гримаску, получилось очень забавно, и Тёса рассмеялся. Это вызвало у Наохиро еще большее раздражение.

— Еще один образец американского растлевающего влияния. Этот манекен способен развратить любую душу.

Акира передернул плечами.

— Чем тебе так не угодили американцы? И что ты понимаешь под термином «американское растлевающее влияние»?

— Всю их мораль и этику. Показное американское жизнелюбие, американскую недальновидность и непрозорливость, американские претензии на то, что они цвет и гордость всего человечества!

Тёса улыбнулся:

— У тебя просто сегодня плохое настроение, Наохиро. Все, что ты сейчас сказал, так отличается от твоих выступлений перед журналистами. На своих пресс-конференциях ты никогда не ругаешь американцев. И правильно делаешь, ибо будущее за Америкой! — Акира подошел к окну и сделал жест в сторону города. — Посмотри туда. Мы — это страна пустых символов, а восковая копия Мэрилин — просто другой символ, и весьма очаровательный, надо сказать. Кто, как не мы, лучше всего понимает это?

Тёса являл собой тип человека, который умел производить впечатление на окружающих. Казалось, у него совсем не было шеи, а голая как бильярдный шар голова сидела прямо на массивных плечах его коренастой фигуры. Татуировка придавала ему вид сильного и властного человека и была подобна маске, которая служит лишь для того, чтобы прикрыть отсутствие ярко выраженной индивидуальности.

Наохиро, который знал Акиру лучше других, был убежден, что татуировка эта позволяла Тёсе надевать на себя любую личину, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести, словно осьминог, карабкающийся по его телу, был ответственен за все его действия, но только не он сам.

— Меня от тебя тошнит, — пробормотал Усиба, с отвращением взглянув на то место на теле оябуна, где щупальца осьминога и женщина переплелись в весьма откровенной эротической позе. — От тебя и твоих ублюдков-американцев... — Казалось, Наохиро задыхается от переполнявших его горьких чувств.

— Понимаю, тебя тошнит от того, что мы оказались с американцами в одной упряжке, — проговорил Тёса, направляясь на кухню, чтобы приготовить чай. — Мы в них нуждаемся, от них зависим, и это раздражает тебя...

— Я просто удивляюсь, что ты этого не чувствуешь! — фыркнул Усиба, который последовал за оябуном на кухню.

Вынув чашки из буфета, Тёса поставил воду кипятиться, приготовил заварку и ответил:

— Прекрасно чувствую, но в отличие от тебя научился жить с этим чувством.

Квартиру, в которой находились сейчас эти двое, оябун приобрел для себя и гостей. Охранники и прислуга жили в комнатах, расположенных этажом ниже. Акира Тёса был одним из немногих общественных деятелей, которые дорожили своим уединением. Могло показаться, что полночь — это довольно необычное время, чтобы встречаться с главным министром МВТП, но, помимо всего прочего, Тёса был якудза, а прямые связи, которые существовали между уголовным миром и бюрократическим аппаратом, требовали соблюдения правил абсолютной безопасности. Тот факт, что дайдзин Усиба являлся советником бывшего тайного совета кайсё, состоявшего из трех членов, тщательно скрывался от непосвященных. После того как в конце прошлого года скончался Томоо Кодзо, вместо него в тайный совет ввели молодого человека Тати Сидаре — оябуна клана Ямаути. В совет входили Тецуо Акинага и Акира Тёса. Кроме Сидаре, который был еще слишком молод, эти люди, включая советника Усибу, главенствовали в Годайсю и были крайне недовольны тем, что Микио Оками считает себя вправе командовать ими. После нескольких месяцев ожесточенных споров они пришли к решению изгнать его, то есть по существу вынесли Оками смертный приговор. Однако сейчас за чаем оябун и дайдзин старались не вспоминать об этом. Их больше волновало влияние американцев на страну.

— Мой врач, — Усиба выпустил облачко сигаретного дыма, — говорит, что язва продолжает обостряться. И это все из-за твоих проклятых американцев!

Тёса скептически посмотрел на своего соратника.

— Они такие же мои, как и твои. Как и все люди, они тоже разные. Именно ты помог нам в этом разобраться и посоветовал устранить кайсё.

Наохиро не хотелось говорить об Оками, но он все же процедил сквозь зубы:

— Мы обрекли его на смерть:

— Как? — вскинул брови Тёса. — Оками мертв, почему я об этом ничего не знаю?

Лицо Усибы исказилось гримасой боли, тонкими пальцами он плотно обхватил глиняную чашку и чуть не сломал ее, потом проговорил:

— Я просто предполагаю, что его уже нет в живых...

— Вполне возможно. Если бы кайсё был жив, мы бы давно получили от него какие-нибудь известия. — Тёса положил руку на плечо дайдзина. — Нет Оками, нет и его власти. Мой дед верно говорил: «Считай своими друзьями только тех, кто имеет возможность причинить тебе вред».

Тёса дорожил редкими минутами встречи с Наохиро, потому что только в это время он мог открыто противостоять ему.

— Не жалей об Оками, — сказал он покровительственно. — Микио был сущим наказаньем для всех нас! Он сосредоточил в своих руках абсолютно всю власть. Это так несовременно. Терпеть такого человека — настоящий позор!

А я именно за это уважал Оками. Далеко не каждый сумеет стать диктатором, а вот Микио стал им и ограничил даже твою власть.

— Фу! — возмущенно фыркнул Тёса. — Через своих шпионов ты прекрасно знаешь, что я не только сохранил при Микио свою власть, но и приказал с ним покончить.

На красивом лице Усибы появилось жесткое выражение.

— Прекрати дурачить меня, это плохо кончится. Клянусь, я ничего не знал о заговоре.

Тёса безудержно расхохотался:

— Конечно, в том, что у тебя язва, повинны американцы. Ведь ты же кишки надорвал, пытаясь понять их юмор, да так и не сумел. Ты вообще юмора не понимаешь.

— А ты, — Усиба сердито посмотрел на Акиру, — слишком многому у них научился...

— Даже если это так, то я ничего не потерял и хочу, чтобы ты перестал беспокоиться по этому поводу. Вредно для твоего желудка.

— Как и этот чай.

Усиба оттолкнул от себя чашку, поднялся и быстро прошел в ванную, оставив Тёсу наедине со своими мыслями. Тот думал о том, что американцы действительно допекут Наохиро и он серьезно заболеет. Это будет очень печально, потому что он, Акира, утратит свое существенное преимущество перед другими оябунами, лишившись доступа в министерства Японии. Да, скорее всего, так оно и случится, потому что день ото дня здоровье Наохиро ухудшается. Уже несколько месяцев назад ему следовало бы лечь в госпиталь и пройти курс интенсивной терапии, однако дайдзин упорно не хотел этого делать, потому что был истинным самураем-чиновником. Работа в МВТП означала для него всё. Наохиро боялся, что после пребывания в госпитале ему вообще предложат отдохнуть и тогда — конец. Без работы он просто умрет. Врачи знали об этом и ни на чем не настаивали.

Тёса с глубоким уважением относился к Усибе, даже по-своему любил его. Однако он руководствовался в жизни прежде всего практическими соображениями. В мире жестокости и вероломства, в котором он обитал, оставалось, увы, слишком мало места для сострадания и сантиментов.

Молчаливый, с побледневшим лицом, Усиба вернулся на кухню, закурил новую сигарету и некоторое время стоял молча.

Тёса, понимая, что обидел гостя, теперь искал возможность исправить положение. Он подошел к холодильнику, достал оттуда пакет молока и наполнил чашку Усибы.

— Не унывай, друг. По крайней мере, теперь тебе не нужно беспокоиться о Томоо Кодзо.

Наохиро, казалось, еще больше разозлился:

— Томоо — сумасшедший оябун! Пытался уничтожить Николаса Линнера, а кончил тем, что был убит своей же жертвой!

— В этом есть и положительная сторона: без Кодзо тайный совет стал лучше работать.

Присаживаясь, Усиба пожал плечами.

— Может быть, это и правильно, что вы с Тецуо Акинагой согласились, чтобы Тати Сидаре стал оябуном клана Ямаути. У вас двоих появится больше возможностей для контроля, чем тогда, когда оябуном Ямаути был Кодзо. Но тебе надо позаботиться о том, чтобы Линнер никогда не узнал, что по пятам за его женой, когда с ней произошел этот несчастный случай, шел именно человек Кодзо. Ты знаешь, что он вообще ненавидит якудзу и, уверен, будет преследовать всех нас, а не только представителей Ямаути. Полицию мы еще сможем держать под контролем через купленных нами людей, но Линнер — единственный человек, который может уничтожить всех нас.

Тёса нахмурился и махнул рукой:

— Николас никогда не узнает, что тогда произошло.

Уж мы об этом позаботимся. Шофер грузовика дал свои показания в полиции, в них нет ни единого слова о белой «топоте». Даже Тандзан Нанги не подозревает о том, что Кодзо следил за женой Линнера. Ему и в голову это не приходит. Да и зачем было Томоо следить за этой женщиной, что ему это давало?

— Очень многое. Как только Кодзо прознал про связи между Оками и Линнером, он установил за женой Николаса слежку в надежде выйти на ее мужа.

— А кто был тот человек, с которым она провела ночь в токийском отеле и собиралась встретиться еще раз?

— Он был ее любовником, занимался рекламой. Перед нами они были ничем не виноваты.

— Да, но тогда нам это не было известно. Кодзо знал лишь о том, что человек этот был американцем и, прибыв в Японию, сразу же прямиком отправился к Тандзану Нанги. У Кодзо, который уже настороженно относился к нашим американским партнерам в Годайсю, возникли подозрения.

— Ты хочешь сказать, что он был параноиком, — с презрением произнес Усиба.

— Многие считали, что он сумасшедший. Не знаю, так ли это, но излишняя подозрительность всегда свидетельствует о психической болезни. — Тёса на секунду задумался. — Так или иначе, Кодзо стал следить за женой Линнера. Она, должно быть, заметила, что ее преследует белая «тойота», запаниковала и врезалась в грузовик.

— Стало быть, она погибла случайно?

— Не совсем. Если вдуматься, в ее смерти виноват Николас. Жизнь, которую он избрал, — вот что ее убило. Его жена стала всего бояться, постоянно оглядывалась, шарахаясь от собственной тени.

Дайдзин рассмеялся неприятным смехом:

— Ты представил в любопытном свете это скверное дельце!

— Меня беспокоит Николас Линнер. Он очень опасен и опытен. Все оябуны боятся его.

— Но только не ты, а? — насмешливо произнес Усиба.

— Я больше других, — Тёса подлил себе еще чаю, стараясь не обращать внимания на чашку Усибы, наполненную молоком, — но в отличие от большинства я обеими ногами стою на земле и уважаю ненависть, которую Линнер питает к якудзе.

— Не позволяй себе руководствоваться чувством личной мести в ситуации, которая и без того является достаточно сложной.

— Ты так думаешь? — Акира внимательно посмотрел на гостя. — У меня есть очень веские причины для того, чтобы разыскивать Линнера. Дело в том, что Оками прознал о заговоре, который я затеял с целью его устранения, и отреагировал на это весьма неожиданным способом: обратился за помощью к Николасу Линнеру.

Усиба покачал головой:

— Да нет, ты ошибаешься! Николас презирает всех из якудзы и никому из них не станет помогать.

— Однако в глубине души Николас — истинный японец, каким был и его отец, полковник Линнер. Эта семья многим обязана Оками, и Николас выполнит свой долг — защитит Микио. Я уверен, что кайсё жив и Николас придет ему на помощь, поэтому его следует уничтожить.

— Я запрещаю тебе трогать Линнера!

— Ты? Запрещаешь мне? — Акира насмешливо посмотрел на Наохиро.

— Прислушайся к голосу разума. Кодзо пытался убрать Линнера — и что из этого вышло? Томоо мертв. И не думай, что ты умнее Кодзо и тебе удастся перехитрить Линнера.

— Да, он — крепкий орешек, но всего лишь человек, а не Бог. И как всякий человек — уязвим...

— Ты подвергнешь опасности Годайсю, все наше дело только для того, чтобы показать свою силу и ловкость. У тебя просто больное самолюбие. Лечи его в постели, доказывай женщинам, что превосходишь других.

Усиба потушил сигарету и подошел к окну. Ему не хотелось думать о Николасе Линнере и о том, что замышляет против него Тёса. Он стал разглядывать город и еще раз убедился, как изменилась Япония благодаря и его политике тоже. Превратилась в высокоразвитую, могущественную страну. И все же Наохиро подумал: «Все происходит слишком быстро. Япония, будто ребенок, который научился бегать прежде, чем смог ходить, и теперь спотыкается, делая неестественные усилия, чтобы перегнать Запад». Затем он повернулся к оябуну.

— Линнер не похож на других людей.

— А, ерунда! Знаю я, почему он так сильно ненавидит якудзу. Это и станет его ахиллесовой пятой.

Но Усиба уже опять думал о другом: «Беда в том, что после всех этих скандалов, связанных со взятками и незаконными платежами корпораций чиновничьему аппарату, человек с улицы, обыватель, считает, что мы вполне заслуживаем все то, что сами на себя навлекли, — и он прав в этом своем мнении». Хотя ладно, наплевать. Что ему-то, собственно говоря, беспокоиться? У него есть Годайсю, и какие бы потрясения и бедствия ни угрожали Японии в будущем, они не затронут Годайсю. Люди, заключившие соглашение с Годайсю, которая была организацией глобального масштаба, привлекали активы со всех уголков земли и были застрахованы от любых, даже кратковременных неудач, тем более от вмешательства какого-то там Николаса Линнера. Если Тёса сказал, что у него есть способ нейтрализовать этого человека, пусть делает, что хочет, мешать он ему не будет.

Тёса предложил другу еще молока, но Усиба отказался. Какой в молоке толк? Все думали, что у него язва желудка, только он сам знал, что болен раком. Он просто морочил голову своим соратникам. Узнай они, что у дайдзина рак, быстро бы избавились от него и лишили работы.

— Одно я знаю наверняка, — проговорил Тёса, — теперь, когда ушел Оками, у Годайсю появились большие возможности для достижения своих целей.

— Да, это правда, — ответил Усиба и начал размышлять вслух. — Но почему-то Оками потерял веру в организацию, которую сам же создал. Почему? Я задаю себе этот вопрос снова и снова. Он всегда был патриотом, понимал, что нужно остановить и заблокировать моральное разложение, которое подтачивало нацию с тех самых пор, как американцы принудили нас принять конституцию, написанную для нас.

— Ну почему тебя это волнует? Оками — это история, он уже в прошлом. Теперь не имеет значения, что он там думал. Надо смотреть в будущее. Это наша карма, друг мой, мы уже близки к победе, я чувствую ее приближение всем своим существом.

— Хотел бы я в это верить так же, как ты, — пожал плечами Усиба, — но у нас есть еще множество проблем, которые надо решить. Нашему будущему угрожает то, что американцы лидируют в области телекоммуникаций и производства оптических приборов из стекловолокна. В двадцать первом веке главную роль будут играть те компании, которые смогут передавать информацию быстрее и с большей эффективностью, чем сейчас.

— Вот и еще одна причина опасаться Линнера, — перебил Акира. — Его компания «Сато-Томкин Индастриз» имеет множество патентов на право владения технологиями в области телекоммуникаций, а мы об этом можем только мечтать. Сейчас «Сато-Томкин» работает в континентальном Китае, в Индии и Малайзии, занимается там укладкой стекловолоконного кабеля. В один прекрасный день эти страны превратятся в наших соперников.

— Я еще раз предупреждаю тебя: Линнер — ниндзя и он чрезвычайно умен, — предостерег приятеля Усиба. — Я пробовал было пригрозить ему, но это не возымело действия. Я думаю, он не боится не только нас, но и тех, кто куда более силен.

— Предоставь этого человека мне...

— Нет, мой долг защищать интересы Годайсю. Преследовать Николаса Линнера — значит, рисковать всей организацией. Нельзя вовлекать его в наши дела...

— Он защитник Оками, — возразил Тёса. — Он уже вовлечен.

* * *

Они сидели в автобусе, ехавшем в никуда. Или так, по крайней мере, казалось Николасу, сидевшему рядом с Бэй. Старый драндулет, который лет двадцать назад, должно быть, смахивал на автобус, подскакивал на дороге, изборожденной рытвинами. Внутри автобуса воняло животными и мочой; при каждом толчке около дюжины запертых в клетки цыплят начинали громко пищать, что заставляло желтую птичку прыгать от страха. Птичка эта сидела в крошечной бамбуковой клетке, свисавшей с потолка автобуса рядом с головой шофера. Николас слышал, что Вьетнам был единственной страной, где люди брали птиц на прогулку, а на обед ели собак. Синдо предупреждал его, чтобы он никогда не спрашивал, что за мясо ему подают.

Возможно, что этот четырехколесный катафалк использовался в качестве грузовика для перевозки всех этих цыплят на рынок, поскольку кроме них других пассажиров, принадлежавших к роду человеческому, в автобусе не было и никто не сел в него на всем пути. Каким образом Бэй узнала про это транспортное средство, Николасу было совершенно непонятно, но тем не менее автобус ожидал их в трех кварталах от того места, где девушка привязала лодку. Двадцатью минутами позже они уже были за пределами Сайгона, продвигаясь куда-то в юго-западном направлении. Бэй сказала, что их путь лежит в Железный Треугольник.

Под этим названием, как он догадался, Бэй подразумевала Ку Чи. Тридцать лет назад этот район приобрел дурную славу из-за того, что там была целая сеть многоярусных подземных тоннелей, которые тянулись на многие мили. Эти подземные тоннели давали возможность партизанам-вьетконговцам держать под контролем всю территорию, расположенную в радиусе шестидесяти пяти миль от Сайгона. Вьетнамцы начали строить тоннели еще в сороковых годах, во время войны с французами. В спрессованном красноземе, покрывавшем территорию района, было очень легко и удобно рыть эти тоннели. Многие десятилетия сеть тоннелей расширялась и обновлялась, пока не достигла границы с Камбоджей.

— Бэй, ответь мне, пожалуйста, — спросил Николас, когда они уселись поудобнее. — Что за отношения были у тебя с Винсентом Тинем?

Бэй смотрела в окно. Ее волосы, связанные в длинный, толстый «конский хвост», падали на плечи. Она казалась сильной женщиной, способной любому дать отпор, и неудивительно, что легко сошла за мужчину. Ее женственное лицо без всякой косметики вполне могло принадлежать безусому юнцу, и это делало ее облик крайне привлекательным, особенно потому, что сама она этого не осознавала.

— Он никогда не использовал меня, хотя и пытался, — произнесла наконец она.

Бэй все еще смотрела в окно, и Николас видел ее смутное отражение в темном стекле.

— Он пытался заставить меня делать это. Но я знала, какой репутацией он пользуется, знала, что если отвечу положительно хотя бы на одно его предложение, то эта среда засосет меня целиком и полностью. — Ее пальцы нервно теребили краешек рукава. — Такого я себе не могла позволить. Я — независимый связной, что-то вроде посредника, а иногда даже и примирителя в переговорах между ... группировками.

— Полагаю, что под словом «группировки» ты имеешь в виду опийных магнатов, торговцев оружием, террористов и тому подобное.

Долгое время Бэй не произносила ни слова. Автобус вдруг с грохотом покачнулся, цыплята распищались, а желтая птичка запрыгала с жердочки на жердочку, будто ее ударило током.

— Что бы вы обо мне ни думали, Чы Гото, но чтобы достичь такого завидного положения, я очень много работала. Я ни от кого не завишу, однако многие влиятельные люди кое-чем мне обязаны. Интересно, понимаете ли вы меня? Наверное, нет. Вьетнам отличается от других стран, и требуется много времени, терпения, благожелательности, чтобы понять наш характер. Если вы будете судить о нас по вашим стандартам, то, в конце концов, допустите много ошибок.

Кто-то на его месте, возможно, пропустил бы слова девушки мимо ушей, не придал бы им должного значения, но Николас считал время, терпение и благожелательность главными добродетелями, и они имели для него большой моральный вес. Он давно научился «просачиваться» в чужой мир, впитывать в себя чужую культуру, уважать чужие нравы и обычаи, поэтому и не собирался судить о Бэй с точки зрения американца или японца.

— Я ценю твою независимость, — мягко сказал он Бэй. — Но не могла бы ты рассказать мне что-нибудь о смерти Тиня?

— Случайностью это не было, да мне кажется, вы и сами уже поняли это.

— Да.

— А знаете, что его убили китайским способом?

— Китайским? Что это такое? Я не понимаю...

— Когда-то китайские военачальники с Шаньских гор устраняли своих врагов способом, которым был убит и Винсент Тинь, Они уничтожили его, а тело бросили в кислоту, которая употребляется для очистки «маковой слезы» перед переработкой в опиум. Это служило предостережением тем, кто попытался бы выдать убийц. Но сейчас этих людей нет. Со своих позиций они были вытеснены человеком, который в настоящее время фактически контролирует всю торговлю опиумом.

— В самом деле? Я никогда не слышал о таком человеке.

— Ничего удивительного. — Бэй посмотрела в глаза Николаса без страха. — Произнести его имя — значит навлечь на себя немедленную смерть. Поэтому вам его никто не называл и не назовет.

— Понятно. Скажи, а он замешан в убийстве Тиня?

Темные как кофе глаза Бэй выдержали его взгляд.

Она молчала.

Тогда он задал вопрос по-другому:

— Наверное, Тинь в своих действиях подошел слишком близко к человеку, который контролирует сейчас торговлю опиумом?

— Он контролирует не только эту торговлю.

«Неудивительно, что инспектор Ван Кьет отказался от взятки, которую ему предлагал Синдо, — подумал Николас. — Он просто в штаны наложил со страха».

Его размышления прервал шофер автобуса. Он подозвал Бэй; она быстро прошла вперед и обменялась с шофером несколькими словами. По интонации их голосов Николас понял, что речь идет о чем-то важном. Девушка побледнела.

— У нас неприятности, — вернувшись, сказала она, — впереди на дороге полицейский заслон. Я уверена, что они разыскивают нас.

— Но почему? Мы ничего не сделали плохого.

Бэй резко встряхнула головой.

— Ничего, если не считать, что мы сбежали с места убийства и нас обнаружили без всякого сопровождения в сверхзапретной зоне. Кроме того, нам припишут, что мы хотим сговориться о торговле контрабандными товарами — и это всего лишь три обвинения, которые могут быть нам предъявлены на законных основаниях.

— Да, но...

— Нас ждет тридцать лет тюрьмы без всякого судебного разбирательства или надежды на досрочное освобождение. Будем сидеть всю жизнь. А ваше правительство, Чы Гото, не имеет официальных дипломатических отношений с Вьетнамом. Когда вас арестуют, вам будет не к кому обратиться за помощью.

Она провела его в заднюю часть автобуса, где шофер открыл дверь-гармошку.

— Бежим! Если нас схватят, то могут казнить прямо на месте.

Бэй прыгнула в ночную тьму, Николас без колебаний последовал за ней.

* * *

На какое-то время главный министр Усиба ослеп от боли. Потом зрение его прояснилось и он смог увидеть простые деревянные строения Ядзукуни. Казалось, эхо голосов патриотов, которые раздавались здесь в давние времена, все еще звучало в туманном полуденном воздухе, несмотря на назойливый шум современного транспорта. Синтоистский храм Ядзукуни, который находил ся возле крепостного рва, окружающего императорский дворец в центре Токио, превратился в мемориал японцам, отдавшим свои жизни во время войны. Это был памятник мужеству погибших камикадзе — одной из наиболее ужасающих жертв, принесенных на алтарь победы в районе Тихого океана. Победа эта так и не была достигнута.

У Наохиро опять страшно болел желудок, и он проглотил таблетку. Теперь ему приходилось принимать уже по три таблетки болеутоляющего в день вместо одной, и все это могло плохо кончиться. Усиба подозревал, что уже превратился в наркомана, но терпеть боль без таблеток уже не мог. Он закурил сигарету, глубоко вдохнув дым в легкие. Двигаясь по направлению к храму, дайдзин заставил себя идти нормальным шагом, размышляя об истории Ядзукуни, о том, как во второй половине 30-х годов правительство подстрекало правые силы на проведение демонстраций, и силы эти использовались для того, чтобы ввергнуть население в пучину милитаристского безумия.

Недавно Верховный суд запретил министрам молиться в храме, поскольку это нарушало положения послевоенной конституции, которые закрепили отделение церкви от государства. Конечно, это была конституция, написанная американцами, и многие министры предпочли пренебречь решением суда.

В храме толпилось несколько убеленных сединами стариков — бывших солдат, которые, наверняка, вспоминали о своем военном прошлом и боевых друзьях. Усиба встал рядом с ними и позвонил в колокольчик, чтобы разбудить храмового ками, затем дважды хлопнул в ладоши, склонив голову в молитве. Опустив несколько монет в щель между двумя красными деревянными планками в ящике для сбора пожертвований, Наохиро отправился к стоящему рядом с храмом зданию. Казалось, оно было закрыто на ремонт, поскольку там висели предупреждающие надписи и крутом сновали одетые в униформу рабочие. Однако приглядевшись внимательнее, дайдзин понял, что эти люди не рабочие. Один, самый крупный из всех, пристально всмотревшись в Усибу, узнал его, поклонился и, подняв с земли какие-то инструменты, отступил в сторону, Усиба проследовал в здание, в котором помещался музей, посвященный памяти погибших камикадзе. Изодранные в клочья флаги, знамена и стихи, написанные второпях кровью героев войны, украшали стены музея. Все экспонаты были снабжены подробными аннотациями. И переполненный чувствами дайдзин вспомнил хайку:

Ветер приносит достаточно опавших листьев, чтобы устроить пожар.

По залу музея прохаживался лишь один высокий, костлявый и очень худой человек. Услышав шаги Усибы, он обернулся, и на лице его расплылась широкая улыбка. Это был Тецуо Акинага, оябун клана Сикей и третий член тайного совета кайсё, в состав которого входили Акира Тёса и Тати Сидаре, преемник Томоо Кодзо. Все они тоже были оябунами и создавали Годайсю вместе с Микио Оками. С тех пор как кайсё исчез, Усиба вырос в должности; ранее он был всего лишь советником, теперь же стал полноправным членом тайного совета.

— Подходящее место для нашей встречи, не правда ли, дайдзин? — продолжая улыбаться, сказал Тецуо.

Акинага имел право называть Наохиро по имени, но оябун намеренно употреблял титулы, а не имена, тем самым подчеркивая, что в Годайсю входят весьма влиятельные особы. Человек этот носил несовременную прическу, у него были длинные седые волосы стального цвета, зачесанные назад в стиле старого самурая. Полные щеки и толстый, похожий на обрубок, нос придавали глубоко посаженным глазам еще более испуганное выражение. Как и Тёсе, ему было далеко за пятьдесят, но выглядел он старше. Годы и, как подозревал Усиба, власть, из-за которой часто приходилось идти на компромиссы, опустили уголки губ вниз, из-за чего лицо его приобрело недоверчивое, брюзгливое выражение.

— Здесь очень тихо, — проговорил Акинага, вздыхая, — такая тишина бывает только в деревне во время заката солнца, — Он рассмеялся. — Боюсь, на старости лет я становлюсь сентиментальным. — Он помолчал, потом продолжил: — Я очень уважаю вас, дайдзин. Шесть месяцев назад вы сообщили мне, что сможете остановить падение акций на рынке ценных бумаг. Для меня это большая радость, поскольку многие банки, которые я контролирую, вложили большие средства в акции Никкеи. По правде говоря, я тогда вам не поверил. Правительственные мероприятия — это хорошо, но то, что вам удалось сделать, это просто чудо. За этот период акции Никкеи поднялись на пять тысяч пунктов. Похоже, что мои учетно-банковские книги начинают приходить в норму. Из хаоса рождается порядок.

— Признаюсь, что это было нелегко, — ответил Усиба. — Правительство очень сильно рисковало, перелив так много денег, предназначенных на программу пенсионного обеспечения, в акции, чтобы повысить на них спрос и увеличить стоимость. Мы специально распространили слухи, что некоторые акционерные общества ненадежны, за последние шесть месяцев блокировали выпуск некоторых новых акций. Естественно, мы должны были сделать это: чем меньше акций «на плаву», тем больше на них спрос.

— И все это прекрасно сработало!

— Как и весь ажиотаж, который мы устроили вокруг недвижимости. Однако все это весьма ненадежно и может привести к непредсказуемым последствиям.

Акинага улыбнулся:

— Я убежден, рынок не утратит устойчивости. Уверен также, что мы миновали худший период и теперь твердо стоим на пути выхода из экономического спада. Время работает на нас... Я уже поднимал и еще буду поднимать в совете очень важный вопрос: можем ли мы доверять оябуну другой мафии? Американские гангстерские группировки переживают сейчас период упадка. Чувство чести и традиции утрачены, и с ними стало трудно работать.

Усиба согласно кивнул головой.

— Мне кажется, надо заняться Чезаре Леонфорте. Чезаре — горячая голова, он не обладает холодным расчетливым умом блистательного Доминико Гольдони. Но в этом-то и состоит наше преимущество. Мы пытались взять под контроль действия Гольдони, но нам это не удалось, похоже, как и представителям американского правительства, с которым, как предполагают, он сотрудничал. А вот Чезаре, даст Бог, под контроль возьмем.

Казалось, Акинага совершенно не проявил интереса к сказанному, потому что заговорил он о другом:

— Беспокоит меня не сам Леонфорте, а многие другие ненадежные и потому опасные личности, с которыми мы вынуждены иметь дело для того, чтобы сделать Годайсю работоспособной. Мафия, отдельные личности в американском правительстве и даже наши давние связи во Вьетнаме — все это заставляет меня нервничать, поскольку мы не разбираемся в этих вопросах, как разбирался Оками. Кроме того, оправдались мои самые худшие опасения: Тёса слишком близко сошелся с американцами, а их не волнуют те цели, которые мы преследуем, они думают только о деньгах Годайсю. Американцы — это просто торгаши, не имеющие ни чести, ни совести, ни принципов. Стоит нам ошибиться, они бросятся на нас, как бешеные собаки.

— И учтите также, через что нам пришлось только что пройти, — сказал Усиба. — Произошло почти невероятное, когда Гольдони и Оками предали нас. Но, как вы сами убедились, мы приняли меры безопасности: Гольдони мертв, а Оками исчез. Нет никаких причин для беспокойства.

— Конечно, их нейтрализовали, — сказал Акинага резко. — Я позаботился об этом. Оками был слишком опасен: он владел корёку — силой озарения.

Усиба, совершенно ошеломленный тем, что сначала Тёса, а теперь и Акинага взяли на себя ответственность за организацию заговора, имевшего целью убийство кайсё, постарался взять себя в руки и сказал:

— Корёку? Я никогда об этом не слышал.

— Ничего удивительного. — Акинага заложил руки за спину, что придало ему несколько профессорский вид. — Я узнал об этом по чистой случайности, услышав однажды краем уха, как Оками говорил об этом. Я провел некоторые дальнейшие исследования; это представляет собой разновидность глубокой медитации, и даже превосходит ее, я бы сказал, что это нечто вроде второго видения, которое позволяет практикующему ее человеку синтезировать всю совокупность мотивов, намерений, смысла и интуиции, что открывает особые возможности.

Для столь честолюбивого и умного человека, каким был Оками, этот фактор становился краеугольным камнем его жизни. Я убежден, что именно корёку позволило Оками действовать вместе с мафией дона Гольдони на протяжении столь длительного времени, а мы об этом даже и не знали.

— Корёку может во многом пролить свет на ту власть, которой обладал Оками, и на его влияние. Ну, и потом, ему сейчас уже за девяносто.

Акинага сощурил глаза.

— Но чем намеревались заняться они с Гольдони? Чтобы ответить на этот вопрос, мы задействовали наших лучших агентов — и никакого результата.

Наконец-то Усиба обрел под собой почву: пока что эта встреча не давала желаемых результатов. Акинага был слишком увлечен обвинениями в адрес Тёсы, и он, Усиба, не нашел для него никаких веских оправданий.

— Может быть, они искали не там, где надо? Через некоторое время собеседники снова вернулись к Оками.

— Я узнал, что Микио раскрыл ваш заговор. Вы ведь хотели его убить — вот он и обратился за помощью к Николасу Линнеру, — начал Усиба.

— Чепуха! — воскликнул Акинага. — Николас ненавидит якудзу. Кто, скажите на милость, сказал вам эту глупость?

— Акира Тёса. Но вы ошибаетесь, дорогой Тецуо, что это глупость. История учит нас, что под ненавистью иногда скрываются дружеские чувства. Советую вам поразмыслить над этим.

— Возможно. Однако Тёса сделает все, чтобы нейтрализовать Линнера.

Зная о разладе и разногласиях среди членов тайного совета после исчезновения кайсё, Усиба решил сыграть роль миротворца.

— Я уже говорил Тёсе, что Николас очень опасен и не стоит с ним связываться. Мы можем подвергнуть опасности Годайсю, но Тёса не пожелал прислушаться ко мне. Вас же хочу спросить, если Николас ненавидит якудзу, то что он делал в прошлом месяце в Венеции? А ведь именно в этом городе находится штаб-квартира Оками.

— Возможно, вы и правы, — поразмыслив, сказал наконец Акинага. — Я не буду сидеть сложа руки и позволять Тёсе сводить личные счеты с Николасом. Согласен, что с Линнером не надо ссориться, ведь он имеет возможность ликвидировать Годайсю. После войны мой отец знавал полковника Линнера. Вы ведь знаете, какие это были страшные годы. Полковник и мой отец не раз помогали друг другу. Я сам вспоминаю полковника с большой любовью. Хорошо помню его похороны, тогда в первый и последний раз в жизни мой отец заплакал. — Акинага бросил взгляд на кроваво-красные знамена камикадзе, висевшие над их головами, и чуть улыбнулся. — Николас не во всем похож на своего отца. Полковник был гибким человеком, а его сын, как истинный самурай, придерживается жесткого кодекса чести. Если бы он жил в семнадцатом веке, то я думаю, никогда бы не смог нанять ниндзя, чтобы обойти законы Бусидо. И погиб бы в ближнем бою.

Усиба кивнул.

— Да, Николас Линнер унаследовал черты легендарных японских героев, он никогда не сдастся противнику, даже если тот будет сильнее его. Я в этом убежден.

Наохиро снова замолчал, почувствовав, как его охватывает озноб. Надо было бы надеть пальто потеплее, но делать это ему не хотелось, чтобы не показывать никому свою слабость, особенно этим шакалам — членам тайного совета.

— Акинага-сан, — продолжал он, — половину своего рабочего времени я провожу среди американцев и смею вас заверить, что не уважаю их. Считаю, что они уничтожают нашу культуру, превносят в наше общество дух стяжательства и коррупции. Но есть люди, которые не подвержены растлевающему влиянию Запада, среди них и Николас Линнер. Но Теса этого не понимает. — На лице Акинаги появилась гримаса отвращения. — Мне кажется, он мечтает взойти на трон кайсё, хотя притворно утверждает, что сама идея кайсё для него неприемлема, поскольку при этом в руках одного человека сосредоточивается слишком много власти. Вот он и стремится разделаться с Линнером, чтобы доказать свое превосходство над всеми нами.

В словах Акинаги Усиба почувствовал неприкрытую ненависть к Тёсе и понял, что ему не хватает сейчас Оками, который, несмотря на все его недостатки, умел сохранять единство в рядах тайного совета. Теперь же между оябунами то и дело вспыхивала война, каждый из них тайно стремился к власти и очень мало заботился о том, что подрывает Годайсю, вредит их общему делу. В первый раз за все это время Усиба пожалел, что несколько месяцев назад сам приложил руку к тому, чтобы устранить кайсё.

— Я, как и все мы, давал клятву, — продолжил он, сжав кулаки, — Годайсю для меня превыше всего, потому что эта организация может сделать то, что правительству никогда не удастся — добиться господства на международном рынке, продавая любые товары — от компьютерных микросхем до оружия, от нефтехимических продуктов до наркотиков. Наша экономика хромает, прибыли падают, некоторые компании начали закрывать заводы, увольнять рабочих и служащих. Это немыслимо! Кроме того, наша банковская система начинает уже трещать по швам. Многие банки обанкротились, и это далеко еще не конец. А хитрые американцы мечтают, чтобы йена укрепилась. Они говорят, что это поможет им покрыть дефицит их торгового баланса. Но я-то знаю, чего они хотят на самом деле. Им известно, что крепкая йена задержит развитие нашей экономики, потому что из-за нее ухудшаются условия торговли на всех заморских рынках. Американцы сбросили нас в пропасть и хотят, чтобы мы никогда из нее не выбрались.

— Но весь этот хаос лишь играет на руку Годайсю, — заметил Акинага, — в такой обстановке есть все условия для нашего процветания и роста, разве не так?

Усиба кивнул.

— Согласен с вами. Вот и надо, чтобы тайный совет стремился только к достижению единственной цели Годайсю — всемирного экономического господства. И не отвлекался на другие, узко личные, мелкие дела.

* * *

Вечернее небо было освещено странным пурпурно-красным цветом. Минуту спустя Николас понял, что источником этой таинственной иллюминации была вереница машин, преодолевающих последний участок дороги перед Ку Чи. Он прикрыл глаза руками и, к своему ужасу, увидел, что к ним движутся не только полицейские, но и армейские транспортные средства для перевозки подвижных отрядов.

— Они спустили с цепи всех собак, — тихо сказал он.

— Да, это так, — вздохнула Бэй. — Должно быть, у вас очень могущественные враги, Чы Гото.

— Думаю, что не только у меня, но и у вас...

Бэй строго взглянула на него.

— Каждый год я трачу уйму денег, чтобы врагов у меня не было. — Она еще ниже пригнулась к земле у холмика, за которым они укрылись.

Беглецы находились примерно в трехстах ярдах от дороги, Николас уже мог разглядеть, как автобус, в котором они ехали, остановился у контрольного пункта. Солдаты облепили машину, а водитель, держа руки за головой, отвечал на вопросы офицера.

— Их слишком много, — сказала Бэй, как бы размышляя вслух. — Нам никогда не добраться до Ку Чи.

— В таком случае вернемся в Сайгон.

— Невозможно. Уже четвертый час утра. Рассветет раньше, чем мы доберемся туда пешком, и нам негде будет укрыться. Кроме того, мне кажется, что не успеем мы тронуться в путь, как нарвемся на еще один контрольный пункт.

— Может быть, все-таки стоит попытаться?

Бэй пожала плечами, и они отправились назад в Сайгон. Но не успели пройти и сотню ярдов, как девушка толкнула Николаса, и он упал на мокрую землю. Она показала рукой туда, где горизонт озарялся светом фар джипов и грузовиков.

— Вот видите, я была права, — прошептала она. — Нас ждут. Мы в ловушке. Есть только один-единственный выход...

Они повернули назад и двинулись в направлении Ку Чи, но, когда добрались до холма, обстановка уже изменилась. С помощью своего тау-тау Николас попробовал узнать, где сейчас неприятель, и сразу почувствовал множество враждебных присутствий, находящихся в движении. Он скорчился рядом с Бэй.

— Они идут сюда! — произнес он. Бэй вскарабкалась на вершину холма. — Откуда вы знаете? Я ничего не вижу.

— Поверь мне, Бэй. Сюда движутся десятки солдат. Возможно, нас предал водитель.

— Нет, не может быть. Но все-таки надо уходить...

Вскарабкавшись на холм, девушка скатилась вниз по правому склону, затем только ей известными тропинками повела его в сторону от Ку Чи и рассыпавшихся цепью вьетнамских солдат.

Вскоре Николас почувствовал запах стоялой воды на рисовых полях. Так они пробежали, наверное, с полмили. Затем Бэй резко свернула и предупредила:

— А теперь — осторожнее!

Ноги проваливались во влажную землю, перемешанную с песком и осколками камня. Корни и гниющие ветви цеплялись за одежду и царапали кожу.

— Неужели нет дороги получше? — спросил он.

Бэй махнула рукой.

— Повыше земля утрамбована, идти легче, но там минное поле. Даже местные жители боятся к нему приближаться.

Через некоторое время они вышли к реке.

— Перейдем ее вброд. Если вдруг потеряете равновесие, ложитесь на спину, — посоветовала Николасу девушка. — А то глазом не успеете моргнуть, как пойдете ко дну.

Они двинулись против течения. Плыть было невозможно, и беглецам пришлось идти по илистому, зыбкому дну, вода то и дело сбивала их с ног, но все же им удавалось потихоньку продвигаться вперед. Наконец они уткнулись в скалу, и Бэй сказала:

— Стойте, подождите меня здесь.

— Почему, что случилось?

— Вьетконговцы сделали в тоннелях Ку Чи множество вентиляционных дверей. Некоторые из них выходят прямо в эту реку. Потом ими никто не пользовался и даже не пытался отыскать их, так как было известно, что партизаны поставили у выходов из тоннелей мины-ловушки.

С этими словами девушка скрылась под бурлящей поверхностью воды. Николас почувствовал, как все в нем напряглось. Он стал глубоко дышать, погрузился в медитацию и сразу же ощутил, что Бэй продвигается к поваленному дереву. Внутренним взором он увидел, что дерево это служило специальным знаком и указывало на то, что где-то рядом находится дверь. Однако мины у входа он не почувствовал, но это отнюдь не означало, что ее там нет. Благодаря своим способностям он мог легко найти тропинку в полной темноте, но был не в состоянии распознать металлические предметы. Прекрасно чувствовал он и приближение смерти. Николас, например, знал, что нечто ужасное случилось с его женой, когда она погибла в автокатастрофе. И до сих пор не мог простить себе ее гибели. Между ними давно наметился разлад, оба причинили друг другу слишком много боли и уже не могли помириться. У Жюстины была своя жизнь, у него своя. В Венеции он встретил очень красивую женщину и влюбился в нее. Когда его жена погибла в горящей машине, он был в объятиях Челесты, и его до сих пор мучили угрызения совести. Поэтому он и попросил Челесту покинуть Японию...

Бэй уже несколько секунд находилась под водой. Но Николас, сам умевший надолго задерживать дыхание, не очень беспокоился. К тому же ничто не говорило ему, что девушке угрожает опасность. Наконец она вынырнула на поверхность и сказала:

— Путь свободен. Пойдемте.

Какое-то время они плыли под водой, потом Бэй отодвинула небольшую дверцу и скользнула внутрь подводной камеры, затем схватилась за металлическое кольцо другой двери и открыла ее. Они начали подниматься и вскоре вынырнули на поверхность. Воздух был затхлым, но они все-таки вздохнули с облегчением.

Бэй достала карманный фонарь, луч света скользнул по тоннелю и осветил какой-то предмет, похожий на череп, затем задержался на блестящей нити, которая была похожа на паутинку.

— Вот она где, — прошептала девушка. — Мина-ловушка!

— Возможно, тут есть и другая, — предупредил ее Николас.

Бэй кивнула головой и провела пальцами по стенам тоннеля. Луч света сфокусировался на каком-то предмете.

— Осколочная граната, — шепнула Бэй. — Если взрыватель сработает, то шрапнелью во взрывном устройстве вам оторвет ноги.

Бэй показала ему, как не задеть закопанные в земле взрыватели, и они потихоньку двинулись вперед, держась середины прохода. Луч ее фонаря высветил остатки скелета крупной собаки. Ее кости были давным-давно обглоданы мелкими животными, которые обитали в тоннелях. Николас понял, что именно этот череп он видел, когда они попали в подземелье.

— Это останки восточно-европейской овчарки, — сказала ему девушка, когда они проходили мимо груды костей. — Американцы использовали собак, чтобы отыскивать входы в тоннели. Но им это не удавалось. Для того, чтобы сбить собак со следа, партизаны использовали перец и надевали на себя форму, снятую с убитых американских солдат, даже мылись американским мылом. Многие овчарки подорвались здесь на минах и в конце концов их перестали использовать.

Она повела Николаса по крутой лестнице, которая была сделана из утрамбованной глины и гнилой древесины. Пахло чем-то приторно-сладким, и этот запах все усиливался по мере подъема. В одном месте Бэй задержалась, повернулась к своему спутнику и тихо сказала:

— Нынешние власти почти ничего не знают об этом лабиринте. Считается, что американские бомбы полностью уничтожили большую часть сети тоннелей, но это не так. Тоннели, которые были на нижнем уровне и находились под спрессованной землей и известняком, не пострадали. Мы сейчас по ним и идем.

Беглецы с интересом рассматривали подземный город. Повсюду, куда попадал луч фонаря, были видны человеческие останки; судя по положению скелетов, Николас понял, что люди погибли не в открытом бою — их убивали во время отдыха, приготовления пищи или сна.

— Мы спасены! — переводя дыхание, сказала наконец Бэй. — Ни полиция, ни армия никогда сюда не сунутся, даже если уверены, что мы здесь.

— Почему?

— Они знают, что в этом лабиринте мы можем прятаться месяцами и они не смогут напасть на наш след. Вы же видели: здесь полно мин-ловушек. И боевых снарядов тоже.

— Но в тоннели они могут пустить слезоточивый газ.

— Нет. Известно, что тоннели разделены перегородками и подземными дверями, они-то и не дадут распространиться газу по всему подземелью.

Бэй направила на Николаса луч фонаря и, склонившись, сняла с его ног несколько пиявок.

— Вы можете снять мокрую одежду, не стесняйтесь!

Когда он разделся, девушка оглядела его с подчеркнутым безразличием врача.

— У вас красивое тело — тело атлета. Мускулы длинные и лишены жира, как у пловца. — На лице ее появилось озадаченное выражение. — Не думаю, чтобы вы были темным дельцом или занимались шпионажем в чьих-либо интересах. Ну вот, я заглянула под вашу маску, Чы Гото. Теперь я знаю, кто вы на самом деле. И поскольку вы лишены предрассудков, я позволю себе тоже раздеться.

Взглянув на ее обнаженную фигуру, Николас решил, что ей не больше двадцати лет. Она была хорошо сложена, но нижнюю часть ее спины и верх ягодиц крест-накрест пересекали шрамы.

— Откуда это? — спросил Николас, легонько коснувшись рубцов. — И заметив, что девушка смутилась, сделал предостерегающий жест:

— Если вам неприятно об этом вспоминать, не рассказывайте.

Она тихо выдохнула:

— Это было проявление... не знаю, как это назвать...

— Жестокости?

— Страсти.

Николас на мгновение задумался, потом спросил:

— Это было сделано намеренно?

— Да. Любовником. Вы меня осуждаете, Чы Гото?

— Пожалуй, нет. Вы очень убедительно изображали мужчину. Теперь я вижу, что вы настоящая женщина, и могу восхищаться вами.

На лице Бэй снова появилась улыбка, глаза же оставались печальными. Заглянув в них, Николас понял, что многое в жизни эта девушка узнала слишком рано и далеко не с лучшей стороны.

— Вы сами позволили своему любовнику истязать вас? — спросил он.

— Если я отвечу «да», вы меня не поймете Но боль эта доказала мне тогда, что я действительно существую, что еще жива...

Ответ Бэй поразил Николаса. Девушке едва исполнилось двадцать, а она уже нуждалась в столь ужасных средствах, чтобы чувствовать себя живым человеком, способным любить и помнить... На его глазах чуть было не выступили слезы, но он усилием воли сдержал их, так как знал, что любое проявление жалости приведет ее в ярость.

Они просушили одежду на каком-то странном приспособлении, похожем на плиту, на котором много лет назад вьетконговцы готовили пищу. Сложная система дымоходов выводила дым на поверхность далеко от того места, где находились тоннели. Материал для растопки и дрова были в изобилии, и, к счастью, зажигалка Бэй не испортилась оттого, что побывала в воде.

Они долго сидели на корточках нагишом в темноте, наконец Николас спросил.

— Почему ты привела меня именно сюда?

— Это место находится на полпути.

— Между чем и чем?

— Между Сайгоном и местом... о котором тебе не обязательно знать. Абраманов поставил условие: встреча должна состояться именно здесь.

— Это и есть тот самый человек, который работал на Винсента Тиня и тайно сконструировал компьютер на основе украденной микросхемы нейронной сети?

Бэй пошевелила горящие дрова обуглившейся палкой и ответила:

— Абраманов — единственный человек в радиусе пяти тысяч миль, который мог бы это сделать.

Николас внимательно посмотрел на девушку:

— Ты что-то темнишь. Это действительно сделал Абраманов, да или нет?

Она ответила спокойно, но таким тоном, как будто он подлег к ней раскаленные щипцы.

— Не спрашивайте меня, пожалуйста.

— Но почему?

Бэй закрыла глаза, и ему показалось, что она плачет.

— Я хочу вам все рассказать, но знаю, что вы мне не поверите, — проговорила она и вытерла глаза тыльной стороной руки.

— Попробуй.

Девушка снова язвительно улыбнулась:

— Но вы мне по-прежнему не доверяете. Однажды моя мать сказала, что самая большая ошибка, которую может совершить человек, — это сообщить кому-нибудь то, чего он не хочет слышать.

— Я выслушаю все, что бы ты мне ни рассказала.

Девушка встала, юркнула куда-то в темноту и вскоре возвратилась назад с американской каской, наполненной водой, поставила каску на плиту и, усевшись на корточки, продолжила:

— Ваш друг Винсент Тинь часто приходил сюда.

— Он никогда не был моим другом, и, мне кажется, тебе это хорошо известно.

— Возможно наверное, поэтому вы его плохо знали. — Бэй взглянула на каску — вода в ней еще не закипела. — Именно здесь он встречался с Абрамановым... и с другими людьми, с которыми вел дела, и чувствовал себя в полной безопасности. Это был странный человек. Я так и не смогла понять, что им движет. Винсент не знал ни кто его родители, ни где он родился. Вырос он на улицах Сайгона и дважды чуть не погиб: один раз ребенком, когда попал в руки местного гангстера, другой — во время войны под артобстрелом. По правде говоря, не знаю, кого он ненавидел больше, гангстеров или американцев, которые варварски уничтожали наш народ. А ненавидеть он умел, отдавался этому чувству со всей страстью души...

— Тинь брал тебя сюда с собой? — спросил Николас девушку, когда она сняла с плиты каску Он догадался, что именно Винсент был ее любовником, иначе бы этот скрытный человек не рассказал Бэй о своем происхождении и о своей ненависти.

— Да, часто. Он обожал заниматься сексом здесь. И был превосходным любовником.

— А тебе здесь нравилось?

— Место не имело значения.

— Даже такое... экзотическое?

— Даже такое... Я везде была рада его видеть.

Они выпили кипятка, и Николас, поколебавшись, спросил.

— А кроме секса, между вами ничего не было? Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Конечно, понимаю. Я его возбуждала, но это не все. Когда мы встречались, он становился совсем другим, словно был пьян или под воздействием наркотиков. Обычно он носил маску человека, который познал в жизни все: одиночество, нищету, страх, несправедливость, а со мной становился добрым, открытым, и, я бы сказала, беззащитным. Я имела над ним абсолютную власть и от этого была очень счастлива!

Николас сидел на корточках, глубоко задумавшись. Ему стало ясно, что такая власть над мужчиной, должно быть, имела глубокий смысл для Бэй. Ведь в обществе, к которому она принадлежала, в женщине никто не видел человека, да и в мужчине тоже. Они продают свое тело, подвергаясь опасности заразиться сифилисом или спидом, умирают на улицах в молодом возрасте. Этой же девушке несказанно повезло: она любила и была любима. Но после смерти Тиня Бэй надела на себя маску, под которой не так-то легко было разглядеть ее человеческую суть.

Помолчав немного Николас решил переменить тему и спросил:

— Сколько времени ты работаешь самостоятельно?

— Довольно давно — Она закусила губу — Прошу вас, не надо больше об этом...

Брюки и рубаха Николаса высохли, и он натянул их на себя. Девушка тоже оделась, затем посмотрела на часы:

— Странно. Абраманов почему-то опаздывает. Думаю, надо выяснить, что с ним случилось. Недалеко отсюда есть контактный пункт. Мы условились, что, если Абраманов по какой-то причине не сможет прийти на встречу, он оставит там записку.

Они долго шли по тоннелям, освещая себе путь фонариком Остановились перед завалом Бэй дернула за металлическое кольцо дверь открылась, и путники стали спускаться вниз. Николас не переставал восхищаться инженерами и рабочими, которые спроектировали и построили этот подземный город, которому, казалось, не было предела.

Наконец они добрались до контактного пункта. Однако и там ничего для себя не нашли. Бэй опустилась на колени и начала шарить под сваленными в кучу сломанными койками.

— И записки нет!

Николас впервые уловил нотку тревоги в голосе девушки. До сих пор она держалась удивительно спокойно даже в самых рискованных обстоятельствах. Бэй подняла на него глаза, и Николас увидел, как в них промелькнул страх.

— Куда же делся Абраманов? Просто не знаю, что случилось.

— Может быть, его задержало оцепление и эта заварушка на шоссе?

Бэй покачала головой.

— Да нет! Вход, через который он должен был проникнуть в тоннели, очень далеко от того места, где на нас началась облава.

— Значит, нас с тобой обманули! И я хочу, чтобы ты мне кое-что объяснила...

Николас встряхнул девушку, и в этот самый момент раздался какой-то звук.

— Кто-то идет! — шепнула Бэй и выключила фонарик. — Скорее прячься сюда.

Они отползли назад к куче грязи, щебня и костей. Вонь стояла невыносимая. Николас тесно прижался к Бэй и почувствовал, как она вся напряглась. Внезапно он увидел, что в ее руке зажат нож. Это был «кабар» с широким лезвием — страшное оружие морских пехотинцев, с помощью которого легко можно перерезать и сухожилия, и кости.

Взглянув туда, куда не отрываясь смотрела Бэй, он увидел человеческую фигуру, которая крадучись двигалась по тоннелю. Несмотря на то, что было темно и человек находился в полусогнутом состоянии, он сразу же определил, что это солдат. Значит, Бэй ошиблась: солдаты не боялись проникать в подземелье, умели обходить минные ловушки. Николас представил себе, в какой она ярости и что собирается сделать. Остановить ее, вырвать нож он не мог — шум борьбы привлек бы внимание солдата и выдал их местонахождение.

Бесшумная, маленькая как кошка Бэй кинулась к солдату и вонзила лезвие «кабара» ему в живот. Ручьем хлынула кровь. И в этот же момент девушка увидела, что второй солдат целится в нее из автомата. Выстрелить он не успел, потому что Николас, ударив солдата в солнечное сплетение, ребром ладони нанес ему удар и по гортани. Солдат замертво свалился на землю.

— Почему они здесь? — прорычал Николас. — Ты меня уверяла...

— Я не знаю, что произошло! — чуть не плача проговорила Бэй. — Здесь всегда было безопасно, а теперь мы в ловушке. Надо немедленно отсюда выбираться!

Через каждые несколько шагов она поднимала руку и простукивала потолок тоннеля своим «кабаром». На четвертый раз девушка остановилась и сдвинула в сторону пару фальшивых деревянных балок — за ними оказалась дверь. Через нее они проникли в тоннель, находившийся ниже того, по которому они только что пробирались. Тоннель был очень узким, земля в нем осела, а воздух оказался настолько затхлым, что Николас начал задыхаться. Вскоре он понял, что даже Бэй и люди, с которыми она встречалась, не исследовали этот участок лабиринта.

С трудом продвигаясь вперед, Николас немного отстал от девушки и вдруг услышал, как она вскрикнула. Когда он подбежал к Бэй, то в слабом свете фонарика увидел, что она распростерлась на земле, а у ее ног лежит цилиндр с конусообразным концом.

— Ради Бога, не подходи!

Раздался негромкий булькающий звук, глаза опалило ярким беловато-зеленым светом, и волна невыносимо горячего воздуха обдала Николаса.

— О Будда, — простонала Бэй. — Будда, только не это!

Сначала он подумал, что она сломала ногу, но девушка вскочила и с паническим ужасом уставилась на свое левое бедро, которое, казалось, горело.

— Скорее! — крикнула она Николасу и сунула ему нож. — Вырезай этот участок кожи! Скорее! Я наступила на артиллерийский снаряд, который начинен белым фосфором. Этот фосфор попал мне на бедро. Если не вырезать кожу, фосфор проест мне ногу!

Николасу не раз приходилось слышать рассказы о фосфорных ожогах, когда сам воздух вызывает взрыв зажигательной смеси, и он понимал, что медлить нельзя.

— Обними меня и держись крепко!

Он воткнул нож в ее горящую плоть и с силой нажал на рукоятку. Пока он вырезал кожу, Бэй хватала воздух открытым ртом, по щекам ее текли слезы. Потом она жутко вскрикнула и потеряла сознание. Николас, разорвав на полоски свою рубаху, сделал жгут, перетянул девушке бедро, чтобы остановить кровотечение, а потом, как смог, забинтовал его. Бэй все еще не приходила в сознание. Он сел около вьетнамки и начал размышлять, куда она хотела отвести его. Надо было что-то предпринять, нельзя было сидеть и ждать, когда их найдут солдаты. Но как отыскать выход из лабиринта без Бэй? И все-таки он решил попытаться.

Николасу потребовалось почти два часа, чтобы добраться до того места, где около мины-ловушки они видели скелет овчарки. Большую часть пути он протащил Бэй на плече, стараясь поскорей вытащить ее из подземелья. Ничем другим он помочь ей не мог. Один раз он почувствовал, что где-то рядом находятся солдаты, и сумел избежать встречи с ними.

Наконец можно было отдохнуть. Николас положил девушку на землю и постарался внутренним взором проникнуть в ее организм. Состояние Бэй было тяжелым, она очень ослабела, кроме того, ей грозило заражение крови: рану следовало обработать, дать девушке антибиотики, а у Николаса с собой никаких медикаментов не было. Оставалось одно — сосредоточить всю свою энергию, чтобы помочь ей справиться с угрозой заражения. Этого он добился, однако сделать так, чтобы рана совсем затянулась, Николасу не удалось. Он еще раз окинул взглядом девушку и вдруг заметил, что ее локоть почти коснулся выходящего на поверхность взрывателя осколочной гранаты. Слава Богу, взрыва не последовало.

Через некоторое время, подхватив Бэй на руки, Николас протиснулся через дверцу тоннеля и очутился в камере с водой. Она доходила ему до пояса. Теперь Николасу предстояло нырнуть, пройти еще через две двери, но чтобы девушка при этом не захлебнулась. Ее тело тянуло его вниз, запутывалось в проводах и проволоке, корягах и всяческих отбросах, но он все-таки выбрался к реке и поплыл к противоположному берегу. Не успел Николас вытащить Бэй из воды, как девушка закашлялась, и он увидел, что она пришла в себя.

— Господи, что со мной такое? — прошептала она в полузабытье.

— Белый фосфор. Я вырезал горящий участок кожи. Теперь все хорошо, успокойся.

Рассвело. В кустах запели птицы; зажужжали какие-то насекомые; утренний ветерок принес с плантаций крепкий запах эвкалипта. Эти плантации появились здесь уже после того, как американцы во время войны обработали этот район ядовитыми химическими веществами.

Линнер тронул Бэй за плечо.

— У тебя нет сил, но надо идти. Я помогу тебе добраться до врача.

— Не стоит беспокоиться, — раздался резкий голос откуда-то сверху. — Теперь за вас обоих отвечаю я.

Николас поднял глаза и увидел человека с пистолетом, его дуло было опущено вниз. Человек был одет в форму сайгонской полиции. Это был тщедушный вьетнамец, лицо у него было хитрое, глаза и зубы — желтые. Когда-то Синдо говорил о таких: «хищник из темной подворотни».

Вьетнамец представился:

— Старший инспектор Ханг Ван Кьет. — И скомандовал: — Встать!

— Я гражданин... — пытался было протестовать Линнер.

— Я сказал: встать! — повторил инспектор и прицелился в Николаса.

Тот встал, с трудом приподняв Бэй, и приговорил с мольбой:

— Ради Бога, помогите! Девчонке плохо. К ее бедру прилип фосфор и загорелся. Я вырезал кусок кожи грязным ножом. Видите, ее знобит? Наверное, началось заражение. Надо скорее доставить ее в госпиталь.

Ван Кьет спустился с откоса и уставился в бледное, изможденное лицо Бэй. Дулом пистолета он разворошил окровавленную повязку на ее ране, и девушка, вскрикнув, снова едва не потеряла сознание. Инспектор, помолчав, спросил:

— Вы находитесь в запретной зоне. Что вы делали в тоннелях?

— Любовались достопримечательностями.

В ответ Ван Кьет направил свой пистолет сначала на Николаса, потом на девушку и выстрелил. Пуля попала прямо ей в грудь.

Линнер бросился к Бэй. Она лежала наполовину в воде, окрашивая ее своей кровью.

— Не шути, парень, — спокойно проговорил инспектор. — Ты обвиняешься в шпионаже против суверенной республики Вьетнам, и мне это известно.

Бэй еще дышала и пыталась что-то сказать:

— Чы Гото...

Николас встал на колени и приблизил к девушке свое лицо.

— Я должна...

Ее голос был как шелест ветра в речном тростнике. Линнер приложил ухо к груди Бэй: ее сердце едва билось. У Николаса перехватило горло — это он виноват в ее гибели!

— ...сказать вам...

— Оттащите же его от этой суки! — приказал Ван Кьет кому-то стоявшему за спиной Николаса.

— ... о Плавучем городе... тоннели на полпути между ним и Сайгоном... — девушка захрипела и стихла.

Дула автоматов уткнулись в спину Линнера.

— Вставай, парень! — заорал инспектор полиции и оттащил Николаса от умирающей Бэй. Его хищное, как у хорька, лицо налилось кровью и потемнело от ярости: — Ты там в тоннелях трахался! Все зачтется: и блуд, и убийство, и шпионаж. Тебя расстреляют. Ты — человек конченый!

Коннектикут — Нью-Йорк — Сайгон

— Дядя Лью! — Франсина бросилась к Кроукеру и крепко обняла его. — Мы и не надеялись, что когда-нибудь вас снова увидим...

— Я обещал, что вернусь, не так ли? — широко улыбаясь, проговорил детектив, прижимая к себе девочку.

Нынешнее задание Кроукера было настолько трудным и во многом для него неприятным, что он предпочитал о нем не думать. И в результате ни о чем другом думать не мог. По характеру он был человеком упрямым, но все для него изменилось, когда он встретил и полюбил Маргариту Гольдони де Камилло. Кроукер расследовал убийство брата Маргариты, Доминика Гольдони, самого могущественного и влиятельного руководителя мафии в восточной части Соединенных Штатов, когда, к своему удивлению и ужасу, влюбился в Маргариту. Франсина была ее дочерью.

Девочка втащила детектива в гостиную, отделанную в деревенском стиле. Дом принадлежал приятельнице Маргариты, у которой Франсина и ее мама находились сейчас в гостях.

Фрэнси страдала булимией[1]. Болезнь эта стала развиваться у девочки, когда она поняла, что родители ее презирают друг друга, а отец, Тони де Камилло, систематически издевается над матерью. В прошлом году Кроукер помог Фрэнси справиться с булимией и таким образом прочно привязал ее к себе, что послужило еще одной причиной, из-за которой Тони возненавидел его.

— Как я рада видеть тебя, — говорила Фрэнси, держа детектива за руку. — И как здорово, что ты пришел именно сегодня, потому что...

Открылась входная дверь и вошла Маргарита. Увидев Лью, она замерла на месте. Удивление, промелькнувшее на ее лице, быстро сменилось неподдельной радостью, которую она так же быстро подавила.

— Лью, — произнесла она своим низким мягким голосом. — Вот так сюрприз!

Надо сказать, что это было весьма сдержанное приветствие. Последний раз они виделись накануне Нового года в токийском аэропорту. Тогда Маргарита улетала в Штаты, а Кроукер провожал ее. Расставаясь, его любимая сказала: «Если я никогда тебя не увижу, я просто умру». В ее янтарных глазах застыли слезы, а у него сжалось сердце, потому что она возвращалась к Тони Д.

«Мы бы скорее увиделись, — сказал он тогда, — если бы ты помогла мне проникнуть в сеть нишики».

«Нет, я не могу, — ответила Маргарита. — Эта сеть — единственное наследство, оставленное мне Домом и позволяющее навсегда сохранить его власть. Я не хочу рисковать нишики — даже ради тебя».

Сейчас Маргарита стояла в дверном проеме, одетая в джинсы, ковбойские сапоги, модную кожаную куртку, и казалась еще красивее, чем когда они расстались. Лицо молодой женщины с четкой линией носа, полными губами и глазами необычного янтарного цвета вызвало в душе Кроукера такую огромную радость, что она была похожа на боль.

Кроукер стоял, положив руки на плечи Фрэнси, и ему не хотелось отпускать девочку, потому что она была связующим звеном между ним и Маргаритой. И еще потому, что, разговаривая с девочкой, он мог скрыть свое смущение.

Взглянув поочередно на обоих взрослых, Фрэнси заявила:

— Я собираюсь немного перекусить. Если кто-нибудь еще проголодался, кухня вон там.

Когда Фрэнси убежала, Маргарита вошла в гостиную, бросила сумочку и ключи от машины на одно из мягких кресел и проговорила довольно равнодушно:

— Я и не знала, что ты возвратился из Японии. Давно?

— Два месяца назад.

— Понятно, — женщина опустила голову. — И за все это время ты даже ни разу не позвонил мне по телефону.

— Маргарита... — Кроукер шагнул к ней и замер, осознав вдруг, как виноват перед любимой. Ведь с того самого времени, как она возвратилась из Токио, он держал ее под колпаком, Николас дал ему оперативника, услугами которого компания пользовалась время от времени в Нью-Йорке, чтобы не подпускать к себе шпионов. Как только Кроукер возвратился в Нью-Йорк, он взял на себя большую часть слежки. Ему нужно было обнаружить что-нибудь необычное в распорядке жизни Маргариты. Он знал, что она поддерживает постоянный контакт с кем-то из членов сети нишики, которую Оками создал для того, чтобы поставлять Доминику Гольдони подробнейшую информацию о различных вашингтонских деятелях. Естественно, Маргарита использует те же связи, которыми раньше пользовался ее брат. Сеть нишики функционировала довольно давно и с тех пор едва ли изменилась. Вот Кроукер и стремился, выявив связи Маргариты, проникнуть в нишики, потому и следил за любимой.

Он видел ее во сне, мечтал о ней и шпионил, стараясь держаться в стороне от Тони, и постоянно задавал себе один и тот же вопрос: как он мог любить женщину, которая живет в преступном мире, то есть находится в противоположном, враждебном лагере? И тут ему пришла в голову мысль, что и она, возможно, задает себе такой же вопрос и все же тянется к человеку из чуждого ей мира. Помолчав, он наконец спросил:

— Как с тобой обращается Тони Д.?

— О, Лью, не будем омрачать нашу встречу и говорить об этом человеке.

Кроукер сразу же насторожился.

— Он тебя мучает?

— Нет, — ответила Маргарита. — Слава Богу, с этим покончено.

Она попыталась улыбнуться.

— Мне кажется, он хочет начать жизнь сначала. Просит, чтобы Фрэнси вернулась домой и чтобы мы снова были счастливы...

Кроукер почувствовал, как у него похолодело сердце.

— И ты ему поверила?

Маргарита усмехнулась:

— Я давно не верю тому, что он говорит...

Кроукер сделал шаг в ее сторону, потом еще один, припал губами к ее губам и почувствовал, как она слабеет в его объятиях.

— О Боже, — прошептала Маргарита, — я думала... Она закрыла глаза. — Не хочу говорить, о чем я думала.

— Я буду любить тебя всегда. — Он погладил рукой ее волосы. — Что бы ни случилось.

Она тихо плакала.

— Я никогда не верила в существование ада, но теперь, мне кажется, я живу в аду. Знаю, ты хочешь услышать от меня о нишики, но я не могу тебе ничего рассказать. Знаю, у тебя есть способ получить через меня нужную информацию, знаю, что ты наш враг. И меня это убивает... Я чувствую, что разрываюсь пополам. Нет больше сил терпеть такие муки...

Что Кроукер мог ответить? Что бы он ни сказал, все было бы ложью, поэтому он предпочел промолчать. Они тихо стояли, обнявшись, и каждый думал о том, что им не удастся долго побыть вдвоем — в распоряжении Маргариты был всего один час, Кроукеру было нужно проверить записи в журнале наружного наблюдения и проанализировать, где была любимая им женщина за последние двадцать четыре часа, К тому же Фрэнси ждала их на кухне. Девчонка уже не раз выглядывала в коридор, звала маму и Лью пообедать с ней вместе. Вздохнув, они направились на кухню.

На следующее утро Кроукер сидел в машине, припаркованной на пересечении Парк-авеню с 47-й улицей, и встреча с Маргаритой казалась ему сном. Внезапно он увидел, что недалеко от него какая-то женщина пытается поймать такси. Она, судя по дорогому пальто с мехом из серебристой лисы, была богата и очень красива. На плече у женщины висела сумка из черной лакированной кожи от Шанель. Когда она подняла руку, какой-то чернокожий велосипедист, опустив голову, защищенную шлемом, изо всех сил заработал ляжками и стал неожиданно набирать скорость, затем отклонился вправо, проскочил под носом у одной из машин и, оказавшись рядом с женщиной, сдернул с ее плеча роскошную сумку. Женщину развернуло, и она, ударившись бедром о бампер припаркованной машины, упала на одно колено.

Велосипедист нажал на педали, но Кроукер успел резко открыть дверцу своей машины и ударил прямо в переднее крыло велосипеда. Чернокожий вылетел из седла, а детектив, подбежав к нему, пинком отбросил его велосипед и наклонился, чтобы поднять сумку, но вор, перекатившись по асфальту, схватил ее и выбросил вверх лезвие ножа. Нож полоснул по двум пальцам Кроукера, полетели искры: металл напоролся на металл. Велосипедист в ужасе вытаращил глаза на детектива, а Кроукер, захватив лезвие, втянул внутрь свои пальцы из титана и поликарбоната, быстрым движением повернул запястье чернокожего и заставил его выпустить нож. Затем он поднес свою руку к перепуганному до смерти велосипедисту, медленно выпустил ногти из нержавеющей стали и прорезал ему рубаху.

— Отдай мне сумку, — отрывисто сказал он, — или я проткну тебя насквозь.

— Да бери, бери, — пробормотал чернокожий. Он протянул сумку Кроукеру, не отрывая глаз от его руки, хотел поднять свой велосипед, но детектив наступил на заднее колесо.

— Он теперь мой.

— Не дури, я же с голоду подохну. Велосипед меня кормит...

— Не нужен мне твой драндулет, катись отсюда, только больше не воруй.

Чернокожий, крутя педалями, моментально скрылся за поворотом, Кроукер направился к тому месту, где стояла потерпевшая.

— Мне кажется, это ваша сумка, мадам.

— Спасибо, — сказала женщина, принимая из его рук свою шанелевскую сумку. Ее серые глаза с беспокойством искали такси.

— Убить бы надо этого негодяя. Теперь я опоздаю на встречу у Сотби.

— Осмелюсь предложить вам свою помощь. С удовольствием подвезу вас, — галантно распахнул дверцу машины Кроукер. Дама поблагодарила его кивком головы.

«Господи, — думал он, когда они отъехали, — что стало с этим городом? Настоящее разбойничье гнездо! Разве он был таким, когда они встретились здесь с Ником Линнером!»

Он взял со щитка бумажный стаканчик с холодным кофе и посмотрел на свою левую руку. Во время работы с Николасом он был тяжело ранен. Бригада японских хирургов сделала ему сложнейшую операцию и поставила изумительный биомеханический протез, — с тех пор он не переставал изумляться, глядя на свою левую руку. Суставы пальцев соединялись так естественно, словно они были из плоти и крови. Рука получала энергию от двух специальных литиевых батареек и была заключена в оболочку из матово-черного поликарбоната, нержавеющей стали и вороненого титана. Это была весьма впечатляющая конструкция, которая являлась не только орудием, но и оружием. Кроукер несколько месяцев осваивал протез, и теперь он казался ему неотъемлемой частью его тела.

Лью был крупным, крепким мужчиной с обветренным лицом ковбоя. Однако его мускулы со временем покрылись жирком, как это бывает у бросивших тренировки футболистов, но Николас посадил его на строгий режим питания, заставил делать специальные упражнения, и его жирок исчез, мускулы снова налились силой. С помощью биомеханической руки он стал и вовсе неуязвимым, что очень помогало в его работе.

Несколько лет назад Кроукер досрочно ушел из нью-йоркского департамента полиции, перебравшись на Марко-айленд во Флориде, где управлял службой проката рыбацких лодок. Иными словами, прозябал. Эликс, женщина, с которой он жил, утверждала, что он похож на Роберта Митчема, и это его очень забавляло. Так все и продолжалось, пока Николас не вытащил его из Флориды.

Кроукер взглянул на часы. Было без трех минут десять. Он высадил из машины женщину и в тот же самый момент увидел Маргариту, которая выходила из такси. Он знал, что она направляется на встречу с бухгалтером, которая проходила каждую неделю в офисе в десять часов утра. Он чувствовал, что Маргарита чем-то взволнована и очень напряжена.

Это была настоящая пытка — видеть любимую и не иметь права подойти к ней. Он, наверное, давно бы уже свихнулся, если бы не понимал: следить за подозреваемой — его работа и обязанность.

Кроукер заслонил лицо газетой и стал думать о том, как странно складываются их отношения. Он воспринимал эту женщину по-разному, в зависимости от ситуации, в которой она оказывалась. Маргарита была не просто сестрой Доминика, но и его преемницей. Теперь через своего мужа, Тони Д„ она правила империей Гольдони так же успешно, как Доминик. Но какова была конечная цель Доминика? В ходе своего расследования Кроукер понял, что Доминик Гольдони не просто хладнокровный гангстер, а очень значительная фигура. Он не только стремился получить определенный процент прибыли от каждого коммерческого предприятия на Востоке, но и ставил перед собой куда более важные задачи. Да и связи с правящей верхушкой в Вашингтоне у него были чрезвычайно прочные. Он и Микио Оками, кайсё — глава всех боссов японской якудзы, заключили тайный союз. Но с какой целью? Пока это не удалось выяснить ни Николасу, ни Кроукеру. Прежде всего им необходимо было найти Оками. Время от времени кайсё поставлял весьма любопытную информацию Доминику Гольдони. Хотя Доминика уже не было в живых, этот канал информации все еще функционировал, и Маргарита им пользовалась.

Николас и Кроукер договорились, что именно он, Лью, выполнит это отвратительное задание и будет шпионить за женщиной, которую любит Это было необходимо для того, чтобы выяснить, по какому каналу Оками передает свою информацию.

Наблюдая, как Маргарита пересекает широкий, словно площадь, тротуар, Кроукер понимал, что сильно рискует. Мало того, что ему приходилось скрывать от Маргариты, чем он в сущности занимается, он к тому же постоянно следил за тем, чтобы враги Оками не пронюхали, что он ищет к ним пути, не пошли бы за ним след в след и сами не обнаружили Микио.

Сквозь большие стеклянные двери он видел, как Маргарита вошла в лифт огромного здания. Кроукер проводил ее взглядом и снова подумал о том, что она выполняет свой долг перед покойным братом и только поэтому остается жить в одном доме с Тони Д. Между ними давно уже не было ни духовной, ни физической близости, муж служил для Маргариты просто прикрытием в том темном мире, в котором она предпочитала обитать.

Лью подумал о себе: и как это его, человека, всю жизнь служившего закону, угораздило влюбиться в такую женщину! Непостижимо!

Кроукер пожал плечами и сложил газету. Читать он был не в состоянии.

— Эй, приятель, здесь стоять не разрешается!

Кроукер, не оглядываясь, вытащил значок федеральной полиции, который дал ему бывший босс, теперь уже покойный незабвенный Уильям Джастис Лиллехаммер, человек, по заданию которого он расследовал убийство Доминика Гольдони. Поднес значок к стеклу, ожидая, что коп из транспортной полиции отвяжется от него и уйдет. Но тот продолжал настаивать:

— Выключите мотор и выйдите из машины, пожалуйста.

Это был молодой человек в полицейской форме. Его мутные глаза смотрели вызывающе.

— Вы видите этот значок полицейского, офицер? — возмутился Кроукер, — Я нахожусь на задании. Не мешайте мне работать!

— Выходите сию же минуту! — полицейский рванул на себя дверцу машины Кроукера, — и следуйте за мной.

Подъехала синяя с белым патрульная машина с выключенной мигалкой. Кроукер пожал плечами и влез на ее заднее сиденье. Молоденький полицейский сел рядом, и они слились с потоком городского транспорта. Ехали без огней и сирены. Кроукеру показалось, что форма на водителе с чужого плеча. Впрочем, он мог и ошибиться. И все-таки, кто эти парни?

Они ехали долго и, наконец, оказались в Нью-Джерси. Изменился сам воздух. Он был влажный, с копотью, как будто целый район был одним огромным заводом. Здесь совсем не было зелени. Автомобили, бетон, сталь и линии высоковольтной передачи представляли собой неприглядную картину бездушного мира, лишенного жизни и красок.

Они свернули, направляясь к Хобокену, но не доехали до него. Сине-белая машина остановилась за ржавеющей заправочной станцией, которая, видимо, была реликвией сороковых годов. Старенький «фольксваген», ободранный и выгоревший внутри, стоял на почерневшей бетонированной площадке рядом с подземными резервуарами, которые не наполнялись горючим многие десятки лет. Черная кошка бродила с безразличным видом по кучам хлама.

Позади покинутой заправочной станции находилась свалка ржавеющих машин. Она была обнесена высоким забором с колючей проволокой и походила на лагерь для военнопленных. Повсюду были навалены кучи камней, словно когда-то, в не столь отдаленном прошлом, здесь проходила полоса боевых действий. Двое бездомных бродяг, сгорбившись от напряжения, уныло толкали перед собой тележки на колесиках, наполненные бумажными пакетами, обрывками веревок и старой грязной одеждой.

— Славный район, — заметил Кроукер. — Мальчики, вы часто здесь бываете?

— Заткнись! — заорал тот, что помоложе, пихнув его в бок дулом пистолета.

— Аккуратнее, сынок. Вдруг ты нечаянно меня застрелишь?

— Перестань! — оборвал полицейского водитель. — Он уже здесь.

Кроукер обернулся и увидел «Линкольн Марк VIII» цвета ночного неба. Водитель включил передачу, и сине-белая машина въехала на свалку. Сквозь открытые ворота «Линкольн» последовал за полицейскими.

Когда Кроукер вышел из патрульной машины, он с удивлением увидел в «Линкольне» мужа Маргариты. Тони был элегантно одет и выглядел как преуспевающий адвокат шоу-бизнеса, кем он в сущности и являлся. Одна лишь шелковая сорочка с его инициалами, вышитыми на одном кончике воротничка, выдавала его честолюбие. Но Тони никогда не смог бы стать гением уголовного мира, каким был Доминик Гольдони. Фактически, размышлял Кроукер, в настоящее время этот человек был обыкновенным дельцом, который пытался доказать окружающим, что обладает такой же абсолютной властью, как и его славный предшественник.

— Убирайтесь, — сказал Тони Д. фальшивому полицейскому, который препроводил к нему Кроукера.

— Но Тони, — запротестовал тот, — этот тип опасен.

— Не сомневаюсь, но со мной Сол.

Сине-белая машина сдвинулась с места и задним ходом выехала со свалки.

— Это местечко — твоя первая земельная собственность, Тони? — ехидно спросил Кроукер.

Он ненавидел этого человека не только за то, что тот был уголовником, но и за то, что жестоко относился к своей семье. Лью вспомнил о побоях, которые Тони наносил Маргарите, как издевался он над своим ребенком, и у него заколотилось сердце. Однако парнем, надо признать, он был красивым.

Тони подошел вплотную к Кроукеру и сказал с придыханием:

— Ты — тот самый человек, который трахает мою жену? — Карие глаза гангстера сузились, оливковая кожа побледнела.

«Изящно формулирует», — подумал про себя Кроукер, а вслух сказал:

— Я тот человек, который к ней и пальцем не прикасается.

— Она считает, что ты — мужик что надо, — мрачно произнес Тони. — Но мне наплевать, спишь ты с ней или нет, я все равно вышибу из тебя мозги и размажу их по кирпичам.

Он поднял руку, и задняя дверца «Линкольна» открылась. Из машины вывалился Сол, телохранитель Тони. Он пристроил на крыше машины мощное стрелковое оружие и нацелил его на детектива. Кроукер понял, что Тони заранее отрежиссировал эту сцену.

— Ну, сукин сын, готовься к смерти! — Тони распирало чувство безнаказанности и торжества.

Кроукер подумал о Маргарите и понял, что умирать ему не хочется, тем более от руки этого ничтожества. Не хотелось и торговаться с Тони, тем более, что это было, видимо, бесполезно. Лью разозлился из-за того, что позволил себе попасть в такое положение. Он долго сидел во Флориде, и безделье притупило его способности. Он много пил, валялся на пляже — вот и утратил ясность мысли и остроту восприятия. Теперь предстояло за все это расплачиваться. Сколько первоклассных полицейских на его глазах погибали, став жертвами одной фатальной ошибки, одного промаха? Теперь настала его очередь.

Боже мой!

Он вспомнил Эликс, в лучах закатного солнца на Марко-Айленде, невероятно красивую женщину, которая непостижимым образом влюбилась в него. Вспомнил Маргариту, такую сложную, волевую, пылкую, взвалившую на себя бремя братской любви и братского наследства, замешенного на преступлениях и крови.

Вспомнил Николаса, их дружбу, закаленную в борьбе, взаимное доверие людей, обязанных друг другу жизнью. Вспомнил своего отца, убитого на задворках «Адской кухни», и его форму полицейского с пятнами крови. Мать Кроукера отказалась похоронить его в этой форме, выкинула ее на свалку, облачив покойного в парадный костюм. Но маленький Лью извлек форму из мусорного бачка и благоговейно завернул в пластиковый пакет. Он вынул ее из шкафа, задубевшую и почерневшую от отцовской крови, в тот день, когда тоже стал сыщиком.

Словно в фильме с замедленной съемкой Кроукер увидел, как Тони Д. кивнул головой, Он почти ощутил, как указательный палец Сола нажал на спусковой крючок, но пуля почему-то в него не попала. Это было странно, потому что расстреливали его почти в упор. Сердце детектива стучало в груди как молот, и он не услышал глухой стон, а только увидел, что Сол тяжело сползает на кучу кирпича и бетона.

— Что происходит... твою мать... — бросился к телохранителю Тони.

— Ума не хватит догадаться, — прозвучал насмешливый голос. — Это тебе не по силам.

Кроукер увидел, как какой-то человек пересек двор свалки. Он был постарше Тони, однако шевелюра непокорных вьющихся волос и широкая ухмылка придавали ему мальчишеский вид. Человек протопал по неровной поверхности двора на длинных ногах и остановился рядом с «Линкольном».

У Тони отпала челюсть.

— Пресвятая дева Мария... Бэд Клэмс.

— Он самый, — произнес Чезаре Леонфорте с присущей ему беспечной улыбкой.

— У тебя, видно, крепкие нервы, если ты ступил на мою территорию без разрешения.

Леонфорте с любопытством разглядывал Тони, словно необыкновенное животное в зоопарке.

— Это не твоя территория! Да, знаю, мы договорились с Домиником, упокой, Господи, его душу, что за мной будет Западное побережье, а за ним — Восток. — Он пожал плечами. — Но такова уж человеческая натура: Доминик начал расширять владения в западном направлении, ну а я продвинулся на восток.

— Ты... вонючка, — взвизгнул, покраснев, Тони. — Ты являешься сюда, убиваешь моего телохранителя, ты что, собираешься развязать тотальную войну?

— Остынь, советник, — сказал Леонфорте. — Я только защищаю свои интересы.

У Чезаре были глаза убийцы. В них плясал еле сдерживаемый огонек дикого бешенства. Кроукер не раз наблюдал такое во время уличных разборок. Но в данном случае было одно отличие: Леонфорте выглядел внешне спокойным и расчетливым, что не вязалось с огоньком в его глазах. Складывалось впечатление, что в одном теле живут два разных человека.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Очнись, советник. Ты — вонючий любитель, который пытается выиграть в незнакомой ему игре. Ты же ничего в ней не понимаешь!

— Я не намерен выслушивать весь этот вздор. С этим ублюдком у меня свои счеты. А тебе что от него нужно... твою мать?

— Не твоего ума дело. Вот что я тебе скажу, советник, почему бы тебе не уехать обратно за реку в твоем великолепном «Линкольне», от которого я, не скрою, в полном восторге, и мы поговорим обо всем как-нибудь в другой раз.

— Что? Ты, видно, думаешь, что можешь вот так запросто закатиться на мою территорию, убивать моих людей да еще приказывать мне?

— Не кипятись, советник. Тебе нужно либо дать дозу успокоительного, либо устроить хорошую вздрючку, а лучше — и то, и другое.

— Ты конченый человек, Бэд Клэмс, — голос Тони прозвучал зловеще, однако на Чезаре Леонфорте это не произвело никакого впечатления. Он щелкнул языком и откуда-то, словно из-под земли, появились два мощных парня в плащах с пистолетами-пулеметами МАК-10.

— Не надо ссориться, советник. Так и быть, я пропущу мимо ушей угрозу в мой адрес. Я не хочу осложнять...

Тони перевел взгляд с парней на Кроукера.

— Не думай, что тебе повезло: еще встретимся...

Кроукер скрипнул зубами.

— Непременно...

Тони в бешенстве отступил за свой «Линкольн». Он был бледен и, казалось, вот-вот потеряет сознание.

— Ты еще пожалеешь, что ступил на эту территорию, Бэд Клэмс, я тебе обещаю.

— Великий человек, — произнес Леонфорте вслед отъезжающей машине.

Потом он повернулся к Кроукеру и рассмеялся.

— Посмотри на себя: взмок как мышь. Что, неохота помирать? — Он покачал головой. — Да, этот парень не шутил. Еще немного — и он продырявил бы тебе башку.

— Думаю, что и вашу тоже...

— А вот уж нет, мои ребята этого бы не допустили. — Леонфорте посмотрел на Кроукера оценивающим взглядом. — Ты еще задираешься? А у самого штаны мокрые. Сейчас позову какую-нибудь бабу, и мы это проверим.

Чезаре расхохотался, потом сразу же посерьезнел.

— Шутки шутками, но вы, дорогой Кроукер, обязаны мне жизнью, а долг платежом красен.

* * *

Николас трясся на заднем сиденье военного джипа старшего инспектора Ван Кьета. Глаза у него были завязаны, ноги и руки стянуты металлическим шнурком. Было раннее утро, пахло свежей рыбой и срезанным сахарным тростником. По этим запахам Линнер определил, что его везут обратно в Сайгон, а это значит, что не казнят без суда и следствия. Наверное, его будут допрашивать, но пригласить адвоката, конечно же, не позволят. Не будет и судебного разбирательства, расстреляют без всяких церемоний; это ведь Вьетнам, а не Америка.

Синдо погиб, Бэй тоже. Кое-что стало проясняться в обстоятельствах убийства Винсента Тиня. Известно и имя программиста-кибернетика, который собрал незаконнорожденный компьютер «ти-хайв». Это гражданин России по фамилии Абраманов, скрывающийся где-то в северо-западной части Сайгона. Линнер знал, что нужно сейчас предпринять. Синдо был убежден, что старшему инспектору Ван Кьету многое известно о гибели Тиня. Значит, надо остаться с ним наедине на двадцать минут и вытряхнуть всю полезную информацию. Всего на двадцать минут!

Он сосредоточил внимание на шнурке, который стягивал его запястья и щиколотки. Справиться с этим шнурком — не проблема. Когда его связывали, Николасу удалось напрячь мускулы, теперь он расслабил их, и шнур ослаб. Можно было потихоньку его разматывать.

Николас делал это осторожно, чтобы никто не заметил, что он задумал, и через несколько минут его руки были свободны. Затем он начал тереться головой о спинку сиденья, словно его подбрасывало на плохой дороге, и повязка, закрывавшая глаза, поднялась вверх, а вскоре соскользнула совсем, И в этот момент Николас увидел ухмыляющуюся физиономию Ван Кьета, который, повернувшись на переднем сиденье, целился в него из пистолета.

— Зря старались, — сказал старший инспектор. — Я знаю, кто вы, вернее, чем занимаетесь. И знаю, на что вы способны. Но у вас ничего не выйдет. Попробуйте только пошевелиться, я немедленно отправлю вас на тот свет!

Николас чувствовал, что Ван Кьет говорит правду. Расслабившись, он откинулся на спинку заднего сиденья и подумал о том, что на свободу, по крайней мере сейчас, ему не выбраться.

Пока водитель пробирался по забитым повозками окраинам города, они хранили молчание. Николас почти сразу же понял, что Ван Кьет не собирается везти его в полицейский участок, и стал размышлять, чьи приказания выполняет инспектор. Возможно, Ван Кьет оказался в самом центре интриги, которая была затеяна в Сайгоне и его окрестностях; возможно, был платным агентом сразу нескольких крупных дельцов. Инспектор, если он был предприимчивым и умным человеком, мог жонглировать этими разнообразными обязанностями так, чтобы они не пересекались друг с другом. Разумеется, он не допускал, чтобы какой-нибудь опийный магнат с плато Шань, который платит ему за молчание, узнал, что он также продает информацию и защищает международного торговца оружием, действующего в этом же районе. Такая оплошность могла привести лишь к насильственной смерти, вроде той, которая постигла Винсента Тиня.

Николас понимал, что ему следует сконцентрировать всю свою волю, чтобы выжить, и он стал анализировать ситуацию. По-видимому, Ван Кьет действует по чьим-то указаниям, причем, по всей вероятности, по указаниям того, кто каким-то образом связан с убийством Тиня. Тинь делал деньги, среди прочего, на компьютере, незаконно изготовленном на основе украденной технологии «ти», микросхемы нейронной сети первого поколения. Теперь Тиня нет и нет этого компьютера, Николас же занял прочное положение а Сайгоне, потому что микросхема нейронной сети второго поколения находится у него. Несомненно, те люди, с которыми Тинь имел деловые отношения, захотят получить эту микросхему.

Бэй назвала ему русского гражданина Абраманова. Но Абраманов был ученый, а не делец. К тому же он не мог пользоваться влиянием в Сайгоне: русских здесь не любили. Но кто тогда стоит за ним? Николас не мог избавиться от мысли, что этот «кто-то» приказал убить Тиня. Вероятно, Николаса везли сейчас именно к этому человеку или к члену его группы. Значит, Ван Кьет все же довезет его живым, если не случится чего-нибудь экстраординарного.

Наконец машина остановилась перед каким-то зданием с облупившейся штукатуркой. Вывески на нем не было, на фасаде виднелся лишь номер. Что-то показалось Линнеру знакомым, но что именно, он не мог понять. Вокруг копошились люди, которые, видимо, жили в страшной нищете, но Николас им позавидовал, потому что они были свободны.

Внутри здания никого не оказалось. Николас взглянул по сторонам и тут его осенило: он вспомнил, что, как говорил ему Синдо, именно по этому адресу Винсент Тинь снимал помещение, где и занимался своим незаконным бизнесом.

Они начали подниматься по металлическим ступеням лестницы. Водитель джипа шел впереди, затем Николас. Ван Кьет замыкал шествие. Не успели они подняться на первую площадку, как путь им преградил человек, спустившийся откуда-то сверху.

— Старший инспектор, — произнес хорошо поставленный голос, — теперь я позабочусь об этом человеке.

— Вы? — Ван Кьет замер на месте подобно статуе. — Это невозможно, разве вы не знаете, в чем он обвиняется?

— Я знаю все.

— Даже если это так, я просто не могу...

— Вы забыли, с кем разговариваете, Ван Кьет. Подчиняйтесь!

У Николаса замерло сердце. Он никак не мог прийти в себя от изумления: ведь эта красивая японка, Сейко Ито, была его помощником! Именно она предложила ему взять Винсента Тиня на место директора нового сайгонского филиала «Сато-Томкин». Очевидно, она же участвовала и в контрабандном вывозе микросхемы нейронной сети «ти» из Токио сюда, к Тиню, в Сайгон.

И вот теперь эта женщина оказалась здесь, в здании, где Тинь снимал помещение, и была не только знакома со старшим инспектором сайгонской полиции, но и явно имела на него большое влияние. Выглядела Сейко прекрасно. На ней было черное с бирюзой короткое платье из натурального шелка с открытыми плечами. Левое запястье украшал широкий браслет из ажурного серебра. Вид у женщины был весьма решительный. Такого выражения лица Николас никогда раньше у нее не видел.

Водитель, который только что преградил ей дорогу, вопросительно взглянув на начальника, сделал шаг в сторону.

— Пойдемте, Николас, — сказала Сейко. — Вы, должно быть, устали после всех передряг.

Он хотел отказаться, сказать ей, чтобы она ушла и не мешала ему сейчас, когда он так близок к цели. Она думала, что спасает его, но, как ни странно, все, что сейчас делала эта женщина, лишь мешало его расследованию, сводило результаты к нулю. Но объяснить ей это в присутствии инспектора Николас не мог.

Миновав мрачного полицейского, он пошел вслед за Сейко по коридору. В конце его находилась открытая дверь. Через нее Линнер увидел, как носятся по улице велосипеды и мопеды, свободные, как дрозды в небе.

* * *

— Тони думает, что вы убили Доминика Гольдони, — сообщил детектив Чезаре Леонфорте. — Но ведь вы так не думаете, не правда ли, господин Кроукер?

— Нет. Я действительно так не думаю.

Чезаре Леонфорте вновь наполнил их бокалы прекрасным каберне, бутылку которого он заказал.

— Жизнь в Калифорнии дает множество преимуществ, и одно из них — близость самого лучшего винодельческого района Америки. — Он сделал глоток рубиново-красной жидкости. — Я вырос на итальянских винах и люблю их до сих пор, но вина Напы и Сономы... — Он заглянул в бокал, — просто произведение искусства. Похожи на японские.

Кроукер и Чезаре Леонфорте сидели в глубине ресторана «ТриБиСи» в западной части Манхэттена, к югу от Кенал-стрит. Бэд Клэмс не признавал никаких по-домашнему уютных заведений Маленькой Италии с их столиками, покрытыми скатертями в клетку. Длинная узкая комната чем-то напоминала заводской цех: фабричные окна, оголенные трубы и официанты в черных брюках и сорочках без воротничков. На стенах — ни одной картины. Украшал комнату лишь длинный, отполированный до блеска бар вишневого дерева, который стоял на старом, истертом паркетном полу. Народу в помещении было мало, и Кроукер подумал, что, вероятно, телохранители Чезаре толкутся где-нибудь возле ресторана.

— В пятидесятых-шестидесятых годах, — продолжал Леонфорте, — слова «сделано в Японии» означали — дешевое барахло. А теперь японским винам завидует весь свет. То же самое относится и к японской экономике, несмотря на все их нынешние проблемы. Не случайно «кадиллаку» предпочитают «тойоту». Да я бы и сам сквозь землю провалился, если бы меня увидели в «кадди».

— Скажите, — спросил Кроукер, — откуда вы знаете обо мне? Или я проявляю излишнее любопытство?

— Я имею доступ к тем же формам электронной связи, к которым имеют доступ и большинство отделений так называемой правоохранительной системы. — Он откинулся на спинку стула с торжествующим видом.

Чезаре имел право торжествовать, так как только что унизил своего соперника, прогнав Тони с его же собственной территории, вырвал у него из рук человека, который, по сведениям его разведки, был федеральным агентом, и по ходу дела спас этому агенту жизнь.

— Да что вы говорите? — удивился детектив. — Мне казалось, что если не все, то большая часть этих форм электронной связи недоступны для персонала, не имеющего специального допуска.

— А кто сказал, что я не имею допуска? — рассмеялся Леонфорте, взглянув на озадаченного детектива, — Ну ладно, ладно, допуска у меня действительно нет. Фактически. Практически же... Эти государственные служащие слишком много работают...

— И слишком мало получают...

Леонфорте улыбнулся.

— Вот именно, господин Кроукер. Низкая оплата труда губительна для бюрократии. Она начинает разлагаться. Вот я и стараюсь заинтересовать этих людей и за определенного рода услуги повышаю уровень их благосостояния.

Сидя рядом с Чезаре, детектив заметил, что горло его пересекает шрам. Леонфорте не пытался спрятать его за рубахой, он, видимо, гордился отметиной, оставленной ему на память о бурно проведенной молодости. Явно, что в те годы он был храбрым парнем.

— Хорошо, вы знаете, кто я. И что из того? — продолжал задавать вопросы детектив.

Леонфорте подождал, пока официант откупорит еще одну бутылку с каберне и уйдет, и только после этого ответил вопросом на вопрос:

— Чего, черт возьми, вы добиваетесь, господин Кроукер, повиснув на хвосте Маргариты Гольдони де Камилло?

— Вы серьезно думаете, что я вам об этом расскажу?

Теперь Леонфорте тянул время, пробуя вино. Он устроил из дегустации целое шоу, а затем налил вина в оба бокала.

— Должен сказать вам кое-что, хотя это, возможно, шокирует вас. У нас с вами есть нечто общее. Доминик Гольдони. Мы оба одержимы им, — наконец произнес он.

Кроукер промолчал.

— Может быть, вам показалось, что я говорю глупости, но прощу вас не торопиться с выводами. Позвольте мне рассказать вам кое-что о себе. Мой отец, Френсис, упокой, Господи, его душу, был человеком старой закалки. Что я под этим подразумеваю? Он был натурой героической, человеком с большим размахом. В жизни его интересовали деньги, влияние, уважение. Ну и, конечно, женщины. Их у него было много. Когда мне исполнилось двенадцать, он взял меня с собой в бордель — так он поступал со всеми своими сыновьями. И наблюдал, как я справляюсь с проституткой. Может быть, он хотел дать мне кое-какие практические советы, а может, сам от этого получал удовольствие, кто знает? Но с того момента он стал считать меня взрослым. В течение шести последующих месяцев он дал мне в руки пистолет, научил стрелять, заряжать, разбирать оружие даже в темноте — военной подготовке мой отец придавал очень большое значение. Он хотел, чтобы я стал настоящим мужчиной. — Чезаре сделал еще один глоток и продолжил: — Однажды отец приказал мне прикончить одного человека. Это был «умник», который нелестно отозвался о моем отце в присутствии многих людей. Поэтому его следовало убить тоже на публике — в ресторане, который тот любил посещать и где чувствовал себя в полной безопасности. «Я все объясню, — сказал мой старик, — друзьям этого человека и всем остальным. Они поймут». В то время мне едва исполнилось тринадцать, но, как вы понимаете, детство уже осталось далеко позади. — Леонфорте внимательно посмотрел на Кроукера. — Я знаю, вам приходилось убивать людей, но думаю, что вы испытывали при этом определенные психологические трудности. Мне же было легко. Как будто я был посланец божий и ангелы пели у меня за плечами. Бах! Бах! Кровь, мозг и липкая слизь разлетелись по всему помещению. Люди кричат, некоторых рвет, друзья этого парня в панике. Я ощущал себя самым сильным в мире — это чувство нельзя сравнить ни с чем, мне хотелось перебить всех, кто сидел с моим врагом за одним столом. Но я все же сдержался и бросил оружие.

Леонфорте, раскрасневшись от воспоминаний, наклонился к детективу и доверительно проговорил:

— Ну, а теперь скажу вам всю правду о нынешней ситуации: Доминик был гением. Я ненавидел его всей душой, но был бы последним ничтожеством, если бы не признавал это, по крайней мере в частной беседе. Он был достаточно умен, чтобы постоянно держать меня в напряжении, несмотря даже на то, что у меня было больше денег, больше людей и больше ресурсов, чем у него. Доминик преграждал мне путь всякий раз, когда я пытался проникнуть дальше определенного пункта на своей территории. Он никогда не делал это лично; не было и намека на конфронтацию. Но в одном из штатов У меня провалилась сделка с приобретением собственности из-за того, что весьма умело и вовремя были изменены местные правила. В другом штате федеральная полиция устроила налет на одну компанию, которую я собирался купить; еще в одном — корпорация, на приобретение которой я потратил миллионы, мистическим образом потеряла свои капиталы за несколько дней до подписания документа. И так много, много раз. Я знаю, что за всем этим стоял Доминик. Но каким образом он это делал? Любознательные много бы отдали за то, чтобы все это знать, господин Кроукер, а я чрезвычайно любознателен.

— Потрясающая история. Но какое отношение все это имеет ко мне?

Леонфорте с силой поставил стакан на стол.

— Хотите все начистоту — получайте! — В беспокойном взгляде его глаз появилось что-то жестокое. — Он вас задел за живое, не так ли? Я имею в виду Доминика. Наверняка. Он так воздействовал на каждого. Вы, мой друг, выслеживали убийцу Доминика и, как я понимаю, приложили руку к тому, чтобы уничтожить его. Вы также запустили руку туда, где ей, возможно, не место, то есть в штанишки Маргариты де Камилло, и теперь попались на крючок этой семьи. Но мне это безразлично. Меня интересует совсем другое: почему Доминик, этот умница, этот гений, оставил свой бизнес такому идиоту, как Тони Д.? Только ли потому, что, женившись на Маргарите, он вошел в семью? Нет, концы с концами не сходятся. Доминик не мог совершить такую классическую ошибку. Так в чем же дело? — Чезаре поднял руку. — Все дело в Маргарите, это она, по существу, управляет всеми делами брата, поэтому вы и следили за ней, а не за ее мужем. Маргарита была самым близким для Доминика человеком, баба она что надо, хотя и неполноценная.

— Неполноценная? Что вы имеете в виду?

— Она женщина, умник. Синий чулок.

Кроукер отвел взгляд в сторону.

— Я бы чего-нибудь перекусил.

Чезаре, улыбнувшись, поманил официанта.

— Да, надо поесть. За этим мы и пришли сюда, верно?

Он заказал водку, зеленый салат и жаркое. Кроукер, настроение которого изменилось с кислого на горькое, выбрал бифштекс. Леонфорте попросил для него еще и салат.

Когда они снова остались наедине, Леонфорте поднял бокал, потом указал на молодую парочку, которую усадили за соседним столом.

— Взгляните, как этот парень ест девчонку глазами. Он просто в нокауте и сегодня на работе ничего не будет соображать. — Леонфорте отломил корочку хлеба, обмакнул в каберне и уставился на рубиновое пятнышко. — С самого сотворения мира женщины оказывали пагубное воздействие на мужчин.

— Это ваше мнение или так утверждает наука?

Леонфорте хохотнул.

— Вам, мой друг, не следует быть таким скептиком. — Он засунул в рот хлеб, смоченный вином, и задумался, разжевывая его. — Возьмем, например, вас и Маргариту Связь, или просто флирт — в этом, объективно говоря, не было бы ничего плохого. Но вы позволили себе серьезно увлечься. И теперь, когда вам нужно ясно и трезво мыслить, вы на это не очень-то способны. Мечтаете защитить ее от изувера-мужа, стать спасителем.

— Ничего вы не знаете!

Принесли салаты и жаркое. Леонфорте ел с удовольствием. У детектива же совсем пропал аппетит. Он отложил вилку, а Чезаре продолжал:

— Дело в том, что я знаю об этом все, потому что я знаю, что обычно происходит между мужчиной и женщиной. Мужчины жаждут власти, а женщины жаждут мужчин, у которых эта власть есть, — такова природа человека. Вот и все.

Чезаре покончил со своим салатом, затем корочкой хлеба подобрал с тарелки остатки масла и уксуса.

— Вы собираетесь есть свой? — спросил он детектива, указав на тарелку.

— Нет. Ешьте на здоровье.

Леонфорте управился с салатом Кроукера, потом отхлебнул глоток вина.

— Послушайте, мне наплевать на то, что вы трахаете жену Тони Д. или собираетесь это делать, потому что, помоги вам Господь, вас по-настоящему влечет к ней. Но вы следите за Маргаритой еще из каких-то тайных соображений, а не только потому, что в нее влюблены. Я уверен, в ее руках находится кое-что нужное не только вам, но и мне. И поскольку я сегодня спас вам жизнь, советую вам со мной этим поделиться. И учтите, я не такой размазня, как Тони...

У Кроукера началось сильное сердцебиение, он попытался унять его.

— А что вас интересует?

— Список Доминика. А в нем имена людей и разная другая информация — словом, все, что позволяло ему держать в страхе почти каждого человека в правительстве города, штата и всего государства. У Тони Д., как пить дать, этого списка нет, таким образом, остается Маргарита. Бог знает почему, но она была единственным человеком, которому доверял Доминик; но как бы умна она ни была, она всего лишь юбка, и никого не заставишь относиться к ней с уважением. Поэтому прошу вас, господин Кроукер, продолжайте следить за Маргаритой. Вы должны узнать тайну Доминика, а затем передать все материалы мне. Потому что теперь вы работаете на меня.

— А если я откажусь?

Леонфорте поднял взгляд к потолку, и красный огонек бешенства заплясал в его выразительных глазах; на лице появилась страшная ухмылка.

— В таком случае, мой детектив, я прострелю голову Маргариты Гольдони де Камилло.

Токио — Сайгон — Вашингтон

Девушка с кожей цвета миндаля подняла темные глаза на Акиру Тёсу, с которым ее связывали тайные узы. Она была распростерта на черном лакированном столе, и ее длинные волосы — блестящие и тоже будто лакированные — разметались веером по маленьким грудям, плоскому животу и твердым бедрам. Воздух в интимном ночном клубе, который Акира частенько посещал, был густо насыщен табачным дымом и мускусным запахом секса. Обнаженная девушка, тело которой было украшено полосками цвета индиго, спокойно наблюдала за ним.

В ее рот было вставлено небольшое резиновое устройство, по форме напоминавшее мужской член. В этом и заключалось представление для посетителей клуба: в то время как цветные лучи скользили по ее телу, подкрашенные губы девушки исполняли свой собственный таинственный танец. В комнате стояла такая тишина, что Тёса мог слышать прерывистое дыхание небольшой группы мужчин, которые пришли в этот клуб после дорогостоящих деловых ужинов с обильной выпивкой, чтобы предаться наслаждению и забыть хотя бы на несколько часов огромное напряжение своей повседневной работы.

Из всех тайн, которыми владел Тёса, более всего он дорожил тайной Николаса Линнера. По правде говоря, Линнер был главной фигурой, вокруг которой сосредоточились многие важные события.

Девушка то сжимала, то раскрывала свои губки, обхватывая резиновое устройство. Ее глаза медленно закрывались, будто в экстазе, а крошечный розовый язычок так и обвивался вокруг головки члена, лаская ее.

Тёса отвел глаза от девушки и снова вернулся мыслями к Николасу и ко всему тому, что с ним было связано. Отец Николаса, полковник Дэнис Линнер, образовал некий союз с Микио Оками в первые годы американской оккупации Японии. На первый взгляд, в этом не было ничего особенного. В те дни американские военные обычно прибегали к помощи якудзы для подавления восстаний рабочих, которые организовывали коммунисты. Эти восстания были настоящим бедствием крупных городов. Лучше, думали американцы, если головы протестующих японских рабочих будут разбивать сами же граждане Японии, а не члены личного состава американской армии. Якудза, которая не меньше американцев боялась коммунистов, тоже была счастлива оказать помощь своим заокеанским партнерам.

Но между полковником Линнером и Микио Оками существовали не просто деловые отношения, связь между ними была гораздо глубже — они были близкими друзьями. Однако разведывательные данные, собранные Тёсой, на этом и ограничивались. По-прежнему оставалось загадкой, что именно эти двое планировали предпринять. Тёса, единственный среди оябунов якудзы, кое о чем догадывался. Он, например, понимал, что двигало Томоо Кодзо, когда в первый день Нового года он попытался убить Николаса.

Многие считали, что Кодзо, который в то время был оябуном клана Ямаути, страшно боялся, как бы Линнер не узнал, что именно он приказал следить за женой Николаса и что именно эта слежка привела к автокатастрофе, в которой погибли женщина и ее любовник.

Но Тёса лгал, когда говорил, что Кодзо намеренно следил за Жюстиной Линнер и жаждал ее смерти так же, как жаждал смерти Николаса. Тёса объяснял ненависть Кодзо тем, что якобы полковник Линнер и Микио Оками в 1947 году убили его отца Катсуодо. Сделали они это потому, что Катсуодо выступал против политики американцев, проводником которой являлся Оками. Катсуодо презирал все западное; он так и не смог пережить унижение, выпавшее на долю Японии, когда она была разгромлена в тихоокеанской войне. Поэтому Катсуодо с Оками постоянно ссорились. Враждовали между собой и все оябуны якудзы, хотя прекрасно сознавали, что эта междоусобица ни к чему хорошему не приведет.

Через две недели после того как Катсуодо открыто заявил, что намерен объявить войну Оками, его тело было обнаружено плывущим по течению реки Сумида. На теле не было обнаружено никаких признаков насилия, но были люди, которые намекали на то, что старый Кодзо не умел плавать. Таким образом появилась версия, что юный Томоо, узнав о якобы насильственной смерти своего отца, поклялся посвятить жизнь тому, чтобы найти виновников его гибели. Подозрения пали на Оками и полковника Линнера, и Томоо начал расследование. Однако Тёсе так и не удалось выяснить, собрал ли Кодзо достаточно доказательств их вины или его расследование зашло в тупик.

Умение девушки управлять своими мускулами поразило Тёсу. Теперь понятно, почему ее выбрали на эту роль: у нее был талант. Ни один мускул не двигался на ее теле, хотя кожа была покрыта тончайшим слоем пота. Одна капелька, сверкавшая в свете ламп, как бриллиант, удерживалась на выпуклом соске. Было что-то необыкновенное в этой единственной бусинке влаги, которая, казалось, сейчас упадет, как слезинка или цветок вишни. В ней было что-то от вечности, которую на смогли изменить ни время, ни чувства.

Тёса должен был признать, что он кое-чем восхищается в Николасе. Как истинный японец, Николас, любящий сын, был верен слову, которое дал отцу — помочь Оками в случае необходимости, и теперь старается сдержать это слово. Но с другой стороны — и Тёса это прекрасно знал, — при всем своем глубоком уважении к отцу Николас не понимал, что связывало его с якудзой. И от этого ненависть к сей организации у него только усиливалась.

Тоненькая струйка слюны протянулась от кончика языка девушки до конца резинового устройства, когда она вынула его изо рта. Мужчины, окружавшие ее, в один голос издали протяжный стон. В воздухе резко запахло потом. Многие посетители закурили. Шоу закончилось, и чары рассеялись. Тёса подал знак одному из своих людей, чтобы тот прошел за кулисы и подождал, пока девушка примет душ и оденется. Он знал, что, когда несколько позже вернется домой, она будет ждать его в постели. Но сначала ему предстояло встретиться с человеком, который, не считая Микио Оками, только один знал все секреты оккупированного Токио второй половины сороковых годов.

Акира забрался на заднее сиденье своего бронированного лимузина и что-то тихо сказал водителю. Рядом с оябуном находился его телохранитель, здоровенный парень. Он сидел неподвижно, и можно было подумать, что он заснул, однако впечатление это было обманчивым.

Не прошло и двадцати минут, как они уже катили мимо горящих мусорных баков по старому кварталу, который тянулся параллельно реке Сумиде. Бездомные собаки шарахались от света фар, и темные фасады складов, казалось, таили в себе угрозу. Лимузин остановился перед частным жилым домом, зажатым с обеих сторон мрачными складами. В ярком свете уличных огней было видно, что идет дождь. Тёса вышел из машины и поднял воротник пальто. После прокуренного клуба было приятно вдохнуть свежий воздух, но от запаха горящего мусора у него запершило в горле, и Акира поспешил подняться по ступеням лестницы, которая вела в дом. Дверь открылась сразу же, как только он постучал, Видимо, здесь его ждали с нетерпением. На пороге стояла крупная некрасивая женщина с густой гривой черных курчавых волос. Ей было не меньше тридцати лет.

Внутреннее убранство дома отличалось элегантностью западного стиля. Широкая парадная лестница вела в небольшой овальный холл. Искрящийся свет хрустальной люстры подчеркивал теплые тона обоев и обивки мебели. На мраморной консоли стояла хрустальная ваза, цветы в которой, как было известно Акире, ежедневно заменялись свежесрезанными.

Его провели через холл, со вкусом декорированный, панелями из вишневого дерева, и предложили пройти в библиотеку. Очень старый и дорогой персидский ковер покрывал пол, на нем стояла обитая бархатом софа и пара мягких кресел с высокими спинками. Одну стену занимали полки с книгами, у противоположной располагался застекленный шкаф, где был выставлен полный набор самурайских доспехов XVII века, который, несомненно, представлял собой музейную ценность. Рядом со шкафом стоял французский секретер из карельской березы. За ним сидела женщина, которая, как только Тёса вошел в библиотеку, встала и подошла к нему. Ей было около семидесяти лет, но выглядела она лет на двадцать моложе. У нее было лицо патрицианки, что говорило о чистой самурайской крови. Ее кожа напоминала фарфор, а черные живые глаза говорили о том, что она умна и эмоциональна. Тёса знал, что с женщиной этой шутить опасно. Она была сестрой Микио Оками, и это давало ей определенное положение в обществе, однако гораздо большего она достигла тем, что была личностью. Никто никогда не осмеливался считать ее ниже мужчин, особенно Тёса, мать которого тоже обладала выдержкой и незаурядной силой воли.

— Добрый вечер, Кисоко-сан, — почтительно произнес Акира, — простите, что я побеспокоил вас в столь поздний час.

Кисоко спокойно посмотрела на него.

— Время для меня не имеет значения, — ответила она хорошо поставленным голосом, — как и сон.

У нее был необычный голос, которым она с одинаковым успехом могла подбодрить собеседника и сразить его наповал. Было видно, что она привыкла общаться с мужчинами и не чувствовала от этого никакого неудобства.

— Не хотите ли бренди? — спросила Кисоко дружелюбно.

— С удовольствием, — ответил Тёса, внимательно глядя на женщину.

На ней было роскошное кимоно из шелковой парчи в черно-синих тонах. В соответствии с традицией на запястьях и у ворота было видно нижнее кимоно из мягкого черного шелка. Словом, это была настоящая японка, однако ее прическа и макияж были выдержаны в западном стиле и вполне соответствовали современной моде, как у какой-нибудь фотомодели.

Она протянула Тёсе стакан бренди и уселась в позолоченное кресло в стиле Людовика XV. Акира подошел к шкафу, чтобы полюбоваться самурайскими доспехами.

— Великолепно: — произнес он. — Я вам завидую.

— О, это ведь не мое. Все принадлежит моему сыну Кену. Он просто околдован старинным японским оружием. — Ее взгляд переместился с лица Тёсы на доспехи. — У него обостренное чувство чести. Для нашего времени это противоестественно. — Женщина усмехнулась. — Наверное, он хотел бы жить в XVII веке. То время больше соответствует его духу и склонностям. Мне кажется, он просто не может принять наш сложный и коварный современный мир.

Все это Кисико-сан говорила о своем ребенке, который был инвалидом. Наверное, она не верила, что сын обречен навсегда остаться калекой и, как каждая любящая мать, надеялась, что он еще поправится и займет свое место в обществе. Во всяком случае Тёса не мог не восхищаться ее верой и мужеством.

Женщина улыбнулась.

— Однако я должна извиниться. Вы пришли сюда не затем, чтобы слушать мою болтовню.

Тёса повернулся лицом к Кисоко и сделал маленький глоток бренди. Он не любил этот напиток, но ценил его лечебные свойства.

— Я хотел бы поговорить с вами, — сказал Акира, — о полковнике Линнере и вашем брате.

Кисоко повернула к нему голову, как испуганная птица, но тут же ободрила его улыбкой.

— Продолжайте.

— Мне не хотелось бы обижать вас...

— Какие могут быть обиды, Тёса-сан, мы столько лет знаем друг друга! Вы сидели у меня на коленях, когда были ребенком. Я гуляла с вами в парке Уэно и однажды спасла вашего змея, который запутался в ветвях вишневого дерева.

— Да, я помню. На нем был изображен тигр.

Кисоко кивнула.

— Весьма свирепое создание, которому тем не менее нужна была вся ваша любовь, чтобы выжить.

— Мой брат как-то попытался украсть у меня этого змея, и я его здорово поколотил.

— Насколько мне помнится, он попал в больницу с переломом ключицы.

— Из-за этого у него и по сей день одно плечо ниже другого. Но зато он никогда больше не пытался что-либо украсть у меня.

Тёса немного помолчал, обдумывая сказанное. Он знал, все эти разговоры о детстве Кисоко завела неспроста. Она была большая мастерица говорить иносказательно, любила приводить примеры, которые, казалось бы, имели весьма отдаленное отношение к обсуждаемой теме и все-таки непосредственно ее касались. На что же намекала она в данном случае?

— Полагаю, вам известно о том, что Томоо Кодзо пытался убить Николаса Линнера?

— Средства массовой информации ничего об этом не сообщали. Наверное, полиция позаботилась и не дала в газеты никаких сведений.

— Кодзо считал, что полковник и ваш брат были виновны в смерти его отца в 1947 году.

— Да. Я помню тот день, когда его тело нашли в Сумиде.

— Скажите откровенно, Томоо был прав? Они виновны в смерти его отца?

— Конечно, нет, — произнесла женщина без всякого сомнения. — Томоо был психически больным человеком, это каждому известно. Все еще удивлялись, как это вы терпели его присутствие в совете.

— Тогда скажите, ваш брат и полковник Линнер были добрыми друзьями?

— Друзьями? — она вскинула голову. — Довольно странное определение для их отношений. Полковник был представителем Запада, как могли они быть друзьями?

— Внутренне Линнер был японцем.

— Да ну? Мне странно это слышать... Тёса поставил стакан на столик.

— Вы опровергаете факты?

— Какие факты? Вы путаете общеизвестный миф с фактами.

— Полковник Линнер делал все, что мог в условиях оккупации, чтобы восстановить нормальную экономическую и политическую жизнь в Японии. И это подтверждается документами.

— Это не вызывает сомнения. — Кисоко одним глотком допила свой бренди. — Но он также прилагал все усилия, чтобы ликвидировать военно-промышленный комплекс нашей страны. Все, чем мы обладали до войны, было уничтожено.

Тёса застыл как вкопанный, его мысли были в смятении.

— Простите, но я вас не понимаю...

— Да что тут понимать? В оккупационном аппарате были люди, которые использовали лучшие военные умы Японии для защиты интересов Америки против коммунистов в районе Тихого океана. Мы были оплотом этой страны на Дальнем Востоке, сдерживающей силой, направленной против Советского Союза и континентального Китая. Американцы нас разоружили, а потом заставили охранять свой передний край. Все это странно, вам не кажется?

— Я знаю, что некоторые американцы из штаб-квартиры оккупационных сил хотели провести ряд судебных процессов над японскими военными преступниками.

— Да, но целую группу генералов удалось оградить от судебного преследования. В учебниках истории говорится, что этих генералов так и не нашли. Но я-то знаю, куда они исчезли. Они ушли в подполье. И стали шпионить в пользу американцев!

— А ваш брат с полковником Линнером помогали этим генералам скрыться?

Кисоко поджала губы.

— Вам никогда не понять, почему и как это происходило.

— Но мне необходимо знать! — твердо произнес Тёса и сам удивился своему резкому тону.

— Необходимо? Зачем? — При каждом движении рук женщины ее кимоно шелестело, как будто за ее спиной шептались ангелы. — Вы хотите сказать, что если оябун настаивает, его приказ надо выполнять?

— Я не могу приказывать вам, Кисоко-сан, и вы это знаете. — Тёса на мгновение прикрыл глаза, как будто успокаивая поднявшееся в нем волнение.

— Ваша власть на Оками не распространяется. И на меня тоже. Неужели вы считаете, что я могу раскрыть вам секреты моего брата?

— Но Николас Линнер не относится к числу ваших друзей. Ответьте мне на один единственный вопрос; вы утверждаете, что Оками и полковник Линнер не были близкими друзьями?

Кисоко предложила ему еще бренди, но Акира отказался. Тогда она сказала:

— Все союзы переживают свои плохие периоды. Одни, в конце концов, распадаются, а другие выживают.

— Что произошло с их союзом?

— Вы сказали, что у вас один вопрос. — Женщина встала так близко к нему, что он слышал ее дыхание. — Если бы Микио был здесь, вы могли бы спросить у него сами.

Слишком поздно Тёса понял загадку, которую она ему загадала. Кисоко схватила его за руку и крепко сжала ее.

— Но его здесь нет. Он скрывается. Где-то очень далеко от меня... и от вас. — Ее глаза лихорадочно блестели, и у Тёсы возникло странное ощущение, что в любой момент она может ужалить его, как змея.

Так вот что имела в виду эта женщина: что бы ни сделал Микио в прошлом или настоящем, она все поймет и простит, потому что это ее брат, как все прощал Акира своему брату, ибо родственные чувства превыше всего, даже превыше долга, морали и нравственности.

— Вы, дорогой мой, пытались его убить? — вдруг спросила Кисоко.

Он был так поражен этим вопросом, что лишился дара речи.

— Вы хотите иметь такую же власть, какой обладал Микио? Вы желаете занять кресло кайсё? Вы хотите умалить его влияние? — продолжала наступать на него женщина. — Вы были таким милым ребенком, и я пела вам колыбельные песни! А теперь посмотрите на себя вы же настоящий преступник. Этот мерзкий мир поглотил вас полностью, вы стали его творцом и детищем. И знаете, дорогой мой, тьма идет вам, как плащ. Вы в нее вросли, а может быть, она вросла в вас.

Акира понял, что сделал ставку в игре и проиграл: не надо было касаться прошлого. И все же он попытался задать еще один вопрос.

— Если вы не хотите говорить со мной о вашем брате и полковнике, то расскажите мне о Коуи.

Он почувствовал, что этот вопрос испугал ее.

— Почему вы считаете, что я о ней что-нибудь знаю? — тихо спросила женщина.

Обычно эту девушку называли только по имени. Так уж издавна повелось.

— Странно было бы думать, что вам ничего о ней неизвестно.

Ногти Кисоко вонзились в его руку, и женщина с яростью выкрикнула:

— Я не хочу ничего знать об этом ничтожестве. Мне противно слышать даже ее имя!

— Почему?

— Послушайте, вы мне отвратительны! Так вот зачем вы пришли сюда. Не о полковнике Линнере и Микио вы хотели узнать. Вы думали, что сможете заставить меня говорить о ней.

— Я должен узнать эту тайну...

— Да пропадите вы пропадом...

— Мама!

Неизвестно, чем бы кончился этот разговор, если бы в библиотеку не вкатился Кен в своем инвалидном кресле. Это был красивый молодой человек с продолговатым задумчивым лицом и мягкими карими глазами. Он был физически силен — широкоплечий, широкогрудый. Видно было, что Кен ежедневно занимался в гимнастическом зале, который находился на втором этаже этого богатого дома.

— Что-нибудь нужно, сынок?

— Да, мне нужна твоя помощь, мама.

— Хорошо. — Она шагнула к сыну, но задержалась, словно вспомнив о том, что гость еще не ушел, и любезно сказала на прощанье: — Надеюсь, я немного помогла вам. Всего доброго.

Акира, взволнованный и разъяренный, удалился.

* * *

Сейко стояла вплотную к Николасу, и он ощущал сквозь лохмотья своей одежды тепло ее груди. Квартира, куда она привела его, выглядела весьма современно. Окна выходили на улицу со множеством магазинов, торговавших дешевой электроникой и подержанными камерами (вполне вероятно, что большая часть вещей были краденые). Запахи тапиоковой муки и сброженного рыбного соуса, без которого не обходится вьетнамская кухня, доносились из ресторана, расположенного на первом этаже. Квартира была обставлена деревянной мебелью, ее украшали кустарные поделки местного производства, а также привезенные из Бирмы, Таиланда и Индии. Стены были обтянуты шелком из северного Таиланда, а вход в кухню прикрывал занавес из нанизанных бусин. Рядом с кухней на гвозде висела картина шестидесятых годов Джими Хендрикса.

— Ван Кьет хотел убить вас, он был просто в ярости, когда вы прошли мимо него. — Сейко тяжело дышала, ноздри ее раздувались, а изогнутые губы дрожали. — Вы, наверное, давненько не мылись. От вас «изумительно» пахнет.

Их отношения имели странную историю, начавшуюся совсем недавно. Они то излишне доверяли друг другу, то подавляли свои чувства. Жюстина ревновала мужа к Сейко и однажды даже обвинила Николаса в любовной интрижке с нею. Он уверял, что в голову ей лезут бредовые идеи, как вдруг Сейко призналась ему в любви. Это было как раз накануне его перехода на работу к Оками. Но испытывала ли девушка к нему настоящее чувство или это было просто влечение? Наверное, она сама этого не знала.

Ее пальцы отодвинули в сторону то, что осталось от его рубашки.

— Вся кожа в крови... Здорово же вам досталось! — Она прижалась к нему своей нежной, прохладной щекой и вдруг впилась в его плечо губами.

— Скажи, Сейко, что у тебя на уме, чего ты хочешь?

Она отшатнулась от него и сказала:

— Вы же умеете угадывать чужие мысли, так что догадайтесь сами.

— Ты хотела получить место моего помощника из-за меня?

— Да.

— Ты меня видела раньше?

— Да. В клубе Нанги, в Синджуку, где вы часто бываете. Однажды я зашла в бар со своим приятелем. Он хотел напоить меня, а потом затащить в постель. Я уже здорово набралась, когда появились вы. И мне вдруг показалось, что у меня начался сердечный приступ. Грудь жгло огнем, голова закружилась. Я извинилась и вышла. Мой приятель подумал, что я пошла в туалет, но я просто попыталась подойти к вам поближе. — Рассказывая, Сейко прижималась к нему, делая медленные волнообразные движения телом. — Меня затерли в толпе. Вы меня не заметили, зато я могла смотреть на вас, сколько угодно. Мною овладел экстаз. Я мысленно отдалась вам и даже достигла оргазма. Такого со мной никогда не бывало. Мой приятель ушел, но мне было на него наплевать, потому что с этой минуты у меня был один желанный мужчина — это вы.

Тело Сейко стало совсем горячим, она крепче и крепче прижималась к Николасу и говорила, говорила, словно в бреду:

— Я решила, что добьюсь вас, поэтому и поступила к вам на работу.

— Но ведь ты знала, что я женат.

— Я знала о вас все.

— Значит, ты знала, что я никогда не буду твоим.

— Нет, я была уверена, что мы будем вместе. Знаю это и сейчас. Вы скажете, что я просто фантазирую, но днем и ночью передо мной возникают картины нашего будущего, и я верю, что видения эти станут явью...

«Может быть, она просто сумасшедшая? Хотя в жизни не всегда просто отличить, где миф, а где реальность, да и на сумасшедшую Сейко не похожа», — подумал Николас, но спросил ее совсем о другом:

— Почему Ван Кьет так жаждет убить меня?

— Он считает, что вы виновны в убийстве двух солдат в Ку Чи.

— За это он и застрелил Бэй?

— Нет. Он убил ее из любви к искусству. Он и с вас спустил бы шкуру, если бы мог.

Николас наклонился к Сейко.

— Но ты меня спасла и в обиду не дашь, ведь так?

— Правильно, — сказала она с лукавой улыбкой. — Со мной вы в безопасности.

Он обнял ее.

— А почему? На кого ты здесь работаешь?

Она заерзала в его крепких объятиях, почувствовав, что сейчас он начнет расспрашивать ее.

— Почему я должна работать на кого-то, кроме вас?

— Ну, здесь много влиятельных людей, и работать на них престижно. Тем более женщине, да еще японке, иностранке.

— Я не японка. Мой отец — вьетнамец.

Губы девушки раскрылись, голова запрокинулась назад, он почувствовал, как все ее тело бьет сильная дрожь. Она была как в огне. На лице выступила испарина. Вдруг, издав продолжительный стон, она обмякла в его руках.

— Боже мой, — подумал он, ошеломленный, — да у нее оргазм.

Прижавшись к нему, она шептала:

— Еще, еще! Я так хочу тебя!

— Сейко...

Ее раскрытые губы сомкнулись с его губами, а розовый язык сплелся с его языком. В то же время ее рука нежно нажала на выпуклость, образовавшуюся между его ног.

— Я это знала, — проговорила она, задыхаясь. Удовлетворенная улыбка разлилась по ее лицу. — Ты тоже хочешь меня. Я это почувствовала еще в аэропорту, в ту ночь, когда ты улетал в Венецию. Я почувствовала это так остро, что испытала почти физическую боль. — Сейко говорила, а пальцы ее страстно и нежно ласкали его член. — Почему ты удивился, когда я сказала о своих чувствах?

— Да я...

— Не надо, не лги мне. Я знаю, что ты чувствовал, потому что твоя аура дрожала. Все твое существо откликалось на мое чувство, ответное желание нарастало...

— Сейко, ты заблуждаешься, если думаешь...

— Это не самообман, — прошептала она, опускаясь на колени и расстегивая его брюки.

Николас уже не мог контролировать себя. Его возбудил оргазм, который она испытала без физической близости. Огонь всепоглощающей страсти, который горел в этой женщине, воспламенил его, и он уже не в силах был сопротивляться.

Сейко наклонила голову, ее длинные волосы сладострастно скользнули по плечам, когда она взяла его член губами. Это было мучительно-прекрасное ощущение, какого он давно уже не испытывал, и Николас, против воли, гладил плечи Сейко, спуская вниз бретели ее платья. Девушка оголила свою грудь, и когда он крепко сжал ее, издала глубокий гортанный стон. Николас массировал пальцами ее соски, а она полностью вобрала его внутрь. Его чувства в этот момент были настолько необычными и острыми, что он потерял над собой контроль и, дико вскрикнув, извергся в нее. Однако, к его удивлению, не ослабел, а снова налился неистовой силой. Теперь, грубо опрокинув ее, он задрал ей платье до бедер и вошел в нее до предела. Однако это было не обычное совокупление двух молодых и страстных людей. Николас сознавал, что Сейко сливается с ним не только физически, но и духовно. Сердце ее неистово билось, нежная плоть бешено пульсировала, сжимая его член. В глазах стояли слезы, она так извивалась под ним и кричала, что было ясно — она не сумасшедшая, а просто обостренно чувствует его мужскую и человеческую суть. Это была не просто похоть, которую можно удовлетворить сексом. Для этой женщины Николас был всем. Когда она впервые увидела его в клубе Нанги, его тело и душа, слившись вместе, потянули ее к себе и вызвали у нее оргазм.

Когда глубокой ночью Николас и Сейко проснулись, им показалось, что к ним после высокой температуры возвращается сознание. Они еще были в полубреду и не хотели выходить из этого состояния, но окружающая действительность заставила их окончательно очнуться. Из открытых окон было слышно, как кудахчут куры, громыхают грузовики и гремит рок-н-ролл. Из буддистского храма доносилось монотонное пение. В комнату проникала опьяняющая смесь благовоний, запаха жареного мяса, духов, уксуса и гвоздики, сброженной соленой рыбы, человеческого пота и выхлопных газов. Все это делало атмосферу гнетущей и удушливой.

— Я проснулась? — спросила Сейко.

Он откинул с ее лба влажные волосы и поцеловал.

Ее глаза наполнились слезами. Прикрыв обнаженную грудь руками, она отодвинулась от него и тихо сказала:

— Прости меня. Я была как в бреду, сама не понимала, что делаю. Мне нет оправдания...

Он положил руку ей на бедро и почувствовал, как она вздрогнула и, тихо вскрикнув, снова от него отстранилась.

— О Будда, что со мной происходит? — она заплакала. — Я так хотела, так отчаянно хотела тебя, что могла убить, могла бы сделать что угодно... Со мной такого еще никогда не бывало...

Он зажал ей ладонью рот, притянул к себе и начал нежно укачивать.

— Я тоже это чувствовал, еще в тот вечер в аэропорту.

Сейко прижалась к Николасу, и он вдруг понял, что они одно существо, единое целое, и это было опасно. Нельзя позволять себе, чтобы тобой овладела эта волшебная сила, она может лишить воли, расслабить, укачать в своих сладких объятиях. Ему же надо собраться, сосредоточиться и быть готовым к борьбе. Но Сейко представляла для него еще одну ценность — она была самой надежной ниточкой к Абраманову и к тем людям, которые имели отношение к убийству Винсента Тиня.

Пока он принимал душ и отдыхал, Сейко сходила на базар, который был открыт всю ночь, принесла фруктов, овощей и огромную картонную коробку горячей лапши, а также кое-какую одежду для него: несколько комплектов нижнего белья, брюки цвета хаки, белую сорочку, пару крепких уличных ботинок, две пары носков и куртку военного образца. Она обжарила овощи на кунжутовом масле, и они позавтракали в кухне, которая выглядела так, словно ее перенесли сюда из американского дома, построенного в начале семидесятых. Оба проголодались. За едой они помалкивали, изредка поглядывая друг на друга.

— Тебе следует кое-что объяснить, — сказал наконец Николас, отодвигая от себя пустую тарелку. — Я слишком многого о тебе не знаю.

— В таком случае начнем с того, на чем кончили.

— Обо мне ты знаешь довольно много — то, что я ниндзя и при этом тандзян. Ты позаботилась о том, чтобы узнать о Жюстине и моих отношениях с ней.

— Да, признаю свою вину.

Без макияжа Сейко выглядела еще привлекательнее; выражение ее лица стало мягче, создавалось впечатление, что перед ним сидела невинная девочка. Но он постоянно чувствовал их взаимное притяжение, словно они были связаны невидимыми путами.

— Я хочу попросить тебя сделать кое-что... необщепринятое, — продолжил Николас.

Она усмехнулась:

— Разве мы уже не сделали этого?

— Но я хочу заглянуть в тебя еще глубже, быть может, ты обладаешь даром провидицы? Ведь ты же знала, что мы будем вместе...

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Нет у меня такого дара, не бывает видений или предчувствий. Были видения, только связанные с тобой.

— Дай мне, по крайней мере, проверить, Я ведь тандзян и многое могу увидеть.

— Что, например?

— Пока не знаю.

— Можешь узнать мое прошлое или будущее?

— Такой силы у меня нет. И нет ни у кого. Дай мне свои руки. Не бойся.

Он почувствовал, как она расслабляется по мере того, как его духовная энергия вливается в нее. Ее мозг погружался в глубокий сон. Проникнув в глубь ее существа, он увидел, что Сейко не обладает силой озарения. Для того чтобы научиться и овладеть этой силой, ему придется найти Оками. Он отпустил ее руку, и глаза девушки медленно открылись.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно. Я ... чувствую себя хорошо. Ты нашел то, что искал?

— Нет.

— А что ты можешь сказать о моей жизни?

— Я о ней знаю не больше, чем прежде. Я уже говорил тебе, что не умею читать мысли.

Она кивнула и отняла свои руки.

Он с любопытством взглянул на нее.

— Ты совсем не похожа на ту женщину, которую я нанимал.

— В Токио я была японкой. — Сейко поднялась с места, чтобы вымыть тарелки. — Здесь же, в Сайгоне, я становлюсь вьетнамкой.

— Ты сказала, что у тебя отец — вьетнамец. Он еще жив?

Молодая женщина поставила кипятить воду для чая, взяла фруктовый нож и стала очищать плод.

— Да. Он политик, хотя это слово не вполне подходит в данном случае. Вьетнамская политика настолько тесно сплетается с торговлей, продажей услуг тому, кто больше заплатит, с переменой идеологии при малейшем намеке на переворот, что само слово утратило общепринятое значение. — Она оторвала взгляд от плода и как-то странно поглядела на Николаса. — Мой отец работал на многих разных людей. Он ловкий, что и помогло ему выжить и процветать так долго.

— Не потому ли Ван Кьет выполняет твои приказы?

— Отчасти. — Она аккуратно очистила плод. — Но я достаточно влиятельна здесь и сама по себе.

— Что тебе известно о той женщине, которая была со мной и погибла?

— О Бэй? Я ее знаю. Ее многие тут знают как представителя одного международного агента по продаже оружия.

— Она рассказала мне, что была независимым посредником.

Сейко с вызовом рассмеялась.

— Это Вьетнам. Ни одна женщина здесь не может быть независима. И нет у нее никакой власти.

— У тебя, кажется, есть.

— Но я никогда не говорила, что независима. Даже при влиянии, которым пользуется мой отец, такое было бы невозможно. — Сейко нарезала ломтиками коричневое яблоко, разрезала на продольные ломтики банан и все это уложила на тарелку вместе с другими фруктами. — Здесь у женщин нет никаких прав. Даже если они заслужат какое-то уважение, его оказывают неохотно и очень недолго.

— Итак, у тебя два работодателя: «Сато интернэшнл» и...

— Я работаю на человека по имени Сидаре, у которого здесь разнообразные интересы.

— Сидаре? Он не вьетнамец?

— Нет, не так уж много вьетнамцев имеют власть. — Она пожала плечами. — Но так здесь было всегда. В мировой геополитике мы играем немаловажную роль только благодаря своему географическому положению. Вьетнам десятилетиями был пешкой в игре, но это далеко не все осознавали.

— Ты говоришь об этом с горечью.

— А чему же мне радоваться? За все время существования страны она подвергалась то одному нашествию, то другому. У нас не осталось собственной культуры. Музыка у нас французская, кухня — смешанная, а стремимся мы выглядеть как американцы.

— Мне трудно судить, но, вероятно, ситуация действительно тяжелая.

— Я ощущаю ее острее, чем другие, ведь я наполовину японка. И в Токио чувствую себя по-другому. Там еще сохранилась самобытность народа, культура, обычаи. Но ведь все это не совсем мое...

— Сейко, я не могу допустить, чтобы ты работала на две компании сразу. Это грубое нарушение принципов безопасности, — перешел Николас к другой теме, а про себя подумал, что в Токио серьезно подозревают, что именно Сейко помогала Масамото Гоэй, одному из руководителей проекта «Ти», которого поймали на торговле микросхемой нейронной сети «Ти» в компании с Винсентом Тинем.

— Теперь ты уволишь меня?

— Только если ты меня вынудишь. — Что толку увольнять, продолжал размышлять Николас. Необходимо узнать, правду ли она говорила. На кого она все-таки работает, кроме него? Важно было создать у нее впечатление, что он ей доверяет. Он боялся, что если это ему не удастся, то он никогда не узнает правду о ней. — Тебе придется выбрать или ту, или другую работу.

— Я не хочу оставлять ни «Сато» ... ни тебя, — сказала она, почти не раздумывая. Мне нужна — нам нужна — защита на то время, пока мы здесь. Сегодня утром ты убедился, что мои связи помогли спасти тебе жизнь. Когда мы вернемся в Токио, я эти связи оборву. Тебя это устраивает?

— Только при условии, если я смогу найти подходящего человека, чтобы управлять «Сато-Томкин» здесь. Помни, ведь Нанги направил тебя в Сайгон, чтобы занять место Винсента Тиня.

Сейко кивнула.

— Договорились.

Николас вдруг почувствовал облегчение. Что такое было в этой упорной, но странно уязвимой женщине, которая почти против его воли притягивала его к себе? Надо как можно скорее найти ответ на этот вопрос.

— Когда Бэй умирала, она назвала мне какое-то место, кажется, Плавучий город...

Сейко быстро повернула к нему голову.

— Что она рассказала о нем?

— Почти ничего. Сказала только, что тоннели Ку Чи, где мы были, находятся на полпути между Сайгоном и Плавучим городом.

— Ей не следовало упоминать об этом месте.

— Она умирала, Сейко. И, наверное, считала, что мне важно об этом знать. А ты мне не скажешь, что такое Плавучий город?

Сейко встала и отнесла в холодильник остатки нарезанных фруктов. Некоторое время она стояла, повернувшись к нему спиной, потом заговорила снова:

— Есть вещи, которые лучше не знать... Тот, кто располагает секретными сведениями, может погибнуть.

— Бэй говорила то же самое. Однако она пыталась мне что-то рассказать...

Сейко снова села за стол и нахмурилась:

— Плавучий город — это своего рода цитадель.

— В каком смысле?

— В прямом и старомодном смысле. Это вооруженный город, место подлинной суверенной независимости во Вьетнаме.

— Ты там бывала?

— Нет. И никто из тех, кого я знаю, не бывал там. — Она взяла его за руку. — Некоторые пытались туда прорваться, другие делали попытки прокрасться. Но никому это не удавалось.

— Откуда тебе это известно?

— Мужчин этих обнаруживали подвешенными вверх ногами в джунглях, окружающих Плавучий город; у них были отрезаны и засунуты во рты половые органы.

Они долго сидели молча. Шум, доносившийся с улицы, стих, им казалось, что они очутились в другом городе и даже в другом веке.

Наконец, взяв ее за руку, Николас спросил:

— Ты сказала, что Бэй работала на международного агента по продаже оружия. Как его зовут?

— Тимоти Делакруа.

Мысль Николаса работала быстро, но лицо сохраняло безразличное выражение. Он слышал о Делакруа от Лью Кроукера. Делакруа утверждал, что поддерживал деловые связи с Винсентом Тинем и компанией, которую он считал «Сато интернэшнл». Как понял Николас со слов Лью, Делакруа занимался всем, что под руку попадет, имел доступ даже к самому новейшему американскому оружию. К нему относился и «Факел-315», сведения о котором Николас увидел на экране своего компьютера парижского филиала «Авалон лтд.».

— Делакруа сейчас в Сайгоне?

— Да. Ходят слухи, что он регулярно осуществляет сделки с Плавучим городом.

«Любопытно, существует ли какая-нибудь связь между Делакруа, „Авалон лтд.“, „Факелом“ и Плавучим городом? — спрашивал себя Николас. — Не потому ли кайсё направил меня сюда?»

Он быстро принял решение и сказал об этом Сейко:

— Мне надо встретиться с Делакруа.

При этих словах лицо девушки мгновенно изменилось. От ее добродушия не осталось и следа.

— Я не советую вступать с ним в контакт. Откровенно говоря, я не советовала бы тебе вступать в контакт с любым человеком, который связан с Плавучим городом, — проговорила она жестко. — Именно там находится Абраманов, с которым вы должны были встретиться. Вас предали в тоннелях Ку Чи. Кто предал, я не знаю. Но я уверена, что людям из Плавучего города прекрасно известно, что человек, который ищет Абраманова и скрывается под именем господина Гото, это вы, Николас. К тому же, не забывайте, вы причастны к гибели двух солдат.

Николас знал, что опасения Сейко не лишены оснований, но у него не было другого выхода. Ему нужно было встретиться с Делакруа, чтобы выяснить, был ли Плавучий город для Винсента Тиня связующим звеном с черным рынком Юго-Восточной Азии, где была почти погублена репутация «Сато-Томкин». И еще ему нужно было спросить Делакруа, что ему известно о фирме «Авалон лтд.» и «Факеле-315».

— Тем не менее я хочу, чтобы ты устроила мне встречу с Делакруа, — твердо сказал Николас. — Мне просто необходимо поговорить с ним.

В знак согласия Сейко молча кивнула, и на ее лице он увидел глубокую печаль.

* * *

В Вашингтонском аэропорту Кроукер наблюдал, как Маргарита, выйдя из самолета, направилась прямо к лимузину с затемненными стеклами. Водитель в униформе приложил руку к козырьку фуражки и распахнул перед ней заднюю боковую дверцу.

К тому времени, когда женщина села в машину, детектив уже был на стоянке и, воспользовавшись своим значком федеральной полиции, без очереди взял такси. Как только лимузин Маргариты отъехал от обочины тротуара, он легонько постучал пальцами по плечу таксиста и, сунув ему в лицо свой значок, сказал:

— Не выпускай из вида вон тот лимузин, о'кей? Получишь полсотни.

— За такие бабки, хозяин, я для вас все что угодно сделаю, — ответил таксист, вливаясь в поток машин на шоссе.

Сквозь ветровое стекло Кроукер разглядел и записал номер лимузина, отметив, что машина не из бюро проката. Это показалось ему любопытным: раньше Маргарита всегда брала машину напрокат в аэропорту. И вообще, то, что она вдруг полетела в Вашингтон, показалось ему странным. Она явно не планировала это путешествие. Кроме того, отправилась в Вашингтон одна, без мужа, которого обычно использовала как подставное лицо. Тони Д. встречался с людьми, осуществлял всевозможные сделки, и все думали, что он это делает как наследник Доминика. На самом же деле всеми вопросами занималась Маргарита, а муж был просто марионеткой в ее руках.

Было и еще одно обстоятельство, которое заинтересовало детектива. В федеральном досье Доминика говорилось, что покойный часто совершал поездки в округ Колумбия. Конечно, Гольдони мог посещать Вашингтон так же, как посещал он и другие города. У него были глубоко укоренившиеся связи со многими политическими тузами. Но теперь вдруг и Маргарита отправилась в столицу Америки — случайное ли это совпадение? Вот что не давало покоя Кроукеру.

Пока такси детектива продиралось сквозь плотный поток машин, он пытался вспомнить, какие места посещал Доминик, когда приезжал в Вашингтон, — в его досье об этом тоже имелась кое-какая информация. Но Доминик знал, что за ним следят, и прекрасно умел обводить федеральную полицию вокруг пальца. Так что, естественно, многие полицейские проморгали связи этого человека в Вашингтоне. Кроукер пересчитал места, которые помнил: изысканный кирпичный особняк Доминика в Калораме; его любимое место купания в Оксидентал-грилл; Музей истории и технологии; отель «Вашингтон»; бар для бизнесменов с ночным шоу, который содержал Моникер, где Доминик подбирал себе девушек на одну ночь; клуб, под названием «Омега» в Джорджтауне; рестораны, куда он их водил: «Вилла д'Эсте» в старом городе, в Александрии; кафе «Венециано» и «Блю Энджел» в Эдамс Морган; частные теннисные корты в Маклине, принадлежащие высокопоставленному сенатору из Техаса; загородный клуб «Белль Ривер» в Чиви Чейз, где он играл в гольф с законодателями, международными банкирами и лоббистами. Но не использовалось ли какое-либо из этих мест для других целей, чем те, которые Доминику было желательно показать федеральной полиции, висевшей у него на хвосте?

Кроукер ничуть не сомневался, что Маргарита остановится передохнуть с дороги в особняке ее мачехи, который находился в коневодческом районе близ Потомака. Он бывал с Маргаритой в этом доме и знал, что Рената Лоти — мать Доминика, У этой женщины были большие связи в высших правительственных кругах. Однако, к его удивлению, лимузин Маргариты направился в город.

Вечерело, В парке и на мосту Арлингтон-мемориал уже зажглись огни. Небо заволокло тучами, в воздухе разлился запах озона, начался противный мелкий дождик. По пешеходным дорожкам спешили клерки Госдепартамента, возвращавшиеся с работы. Детектив, всю жизнь боровшийся с бюрократами, не испытывал к ним ничего, кроме презрения, но сегодня он с удовольствием поменялся бы местами с кем-нибудь из них, потому что чувствовал себя самым последним человеком на свете.

Он старался не думать о Бэде Клэмсе Леонфорте, на службе у которого трудился сейчас как грешник в аду. Он и раньше собирал материалы против женщины, которую любил, но теперь еще и работал на ее главного конкурента, человека, который только и мечтал о том, чтобы увидеть Маргариту и Тони Д. мертвыми. Леонфорте даже не потрудился скрыть тот факт, что хочет воспользоваться услугами Кроукера для достижения именно этой цели.

Шофер Маргариты забросил ее чемоданы в «Хей-Эдамс», затем отвез ее в отель «Вашингтон» пропустить стаканчик с сенатором Грейвсом из Индианы. Пятьдесят минут спустя она встретилась с Ренатой Лоти, чтобы поужинать вместе в новом модном ресторанчике на Пенсильвания-авеню. В округе Колумбия «модный» означает, что его облюбовали представители новой администрации. Просматривая меню, пока женщины болтали за стаканчиками мартини, Кроукер подсчитал, что за ужин им придется заплатить примерно двести пятьдесят долларов. Детектив дал таксисту стодолларовую купюру за труды и еще десять долларов, чтобы он купил им что-нибудь поесть. Пятнадцать минут спустя Кроукер съел бутерброд с сыром и у него сразу же заболел желудок. Николас был прав, подумал он, что такую дрянь есть нельзя. В следующий раз обязательно надо заскочить в какой-нибудь приличный бар.

Маргарита ужинала с мачехой более двух часов, потом села в ожидавший лимузин и уехала.

— Скажите, на какое время я еще вам потребуюсь? — спросил детектива таксист. — Примерно через час кончается моя смена.

— Трудно сказать. — Кроукер протянул ему еще сотню долларов.

— Спасибо. Тогда я, пожалуй, попрошу диспетчера позвонить моей жене и сказать, чтобы она поставила ужин в холодильник.

Следуя за лимузином, они проехали через весь город. Дождь утих, но поднялся сильный ветер, и у Кроукера совсем испортилось настроение. Он все время думал о том, что можно сделать с Леонфорте, как помешать ему расправиться с Маргаритой. Но пока в голову ему ничего не приходило.

— Ваша дама направляется не в самое лучшее место города.

Таксист явно нервничал, детектив посмотрел по сторонам и увидел, что они действительно попали в какой-то подозрительный район. В такие места по ночам никогда не заглядывают туристы. На улицах были открыты дешевые забегаловки, бары и ресторанчики, работали притоны, освещенные неоновыми вывесками, по тротуарам шныряли какие-то подозрительные личности и проститутки.

Лимузин Маргариты остановился у заведения Моникера, где Доминик обычно подбирал проституток, и женщина вошла в здание.

Дело приобретало интересный оборот.

— Любопытно, что делает в этой гнусной дыре ваша богатая красотка? — спросил таксист.

Кроукер и сам был бы не прочь это узнать. В помещении клуба рядом с раздевалкой он нашел платный телефон и, воспользовавшись кредитной карточкой, которой снабдил его в свое время Лиллехаммер, набрал номер. Лью надеялся, что «Зеркало», американская секретная организация по борьбе со шпионажем, на которую работал Лиллехаммер, все еще функционирует. Однако после смерти Леона Ваксмана, директора организации, ее могли и расформировать, У детектива все еще оставались деньги — аванс, который ему выдал Лиллехаммер на расходы в прошлом году, но гораздо важнее денег были возможности, которыми располагали люди, работавшие на его агентство.

После двух гудков ему ответили. Кроукер назвал опознавательный код, моля Бога, чтобы код еще не был аннулирован. Опознавательный код сотрудника высшей категории являлся его пропуском в «Зеркало».

Когда голос по телефону подтвердил правильность его опознавательного кода, Лью вздохнул с облегчением. Ему было предложено пробить четыре последние цифры, нанесенные на карточку, затем подождать, пока целый ряд релейных передатчиков проведет его вызов по Бог знает каким катакомбам федерального механизма.

Наконец он услышал серию сдвоенных звонков и вскоре в трубке послышался женский голос. «Зеркало» все еще функционировало.

Кроукер изложил голосу свою просьбу: узнать, на кого зарегистрирован лимузин под таким-то номером.

— Через сорок пять минут, — ответила женщина.

— Мне нужно через двадцать.

— Рабочий день закончился, — капризно возразили на другом конце провода.

— Займитесь делом! — рявкнул Кроукер, бросил трубку и вошел в заведение Моникера.

Клуб Моникера выглядел так же, как и все ему подобные злачные места: красные с серебром обои, цветные пятна, отражавшиеся от зеркальных сфер, что выглядело старомодным даже в семидесятые годы, в помещении стоял крепкий запах табачного дыма и пота. Ряды динамиков, подвешенных к потолку, выплевывали резкие, раздражающие слух звуки рока. Одетые в блестящие костюмы из люрекса танцовщицы с длинными ногами и огромными бюстами бесновались на подиуме, который тянулся по всей длине помещения. В их танцах не было никакой эротики, однако вокруг сцены собралась довольно большая толпа. Мужчины, напирая животами на подиум, глазели на девиц и поразительно быстрыми темпами поглощали виски и пиво.

К Кроукеру подплыла хозяйка, телеса которой подрагивали, словно фирменное желе. Детектив сунул ей под нос значок федеральной полиции, однако на хозяйку это, казалось, не произвело никакого впечатления — возможно, к посещению полиции она привыкла, но все-таки не стала навязывать ему свои разбавленные водой напитки.

Кроукер сказал, что интересуется одной дамой, и описал Маргариту. Мадам с улыбкой медузы ответила, что такая женщина сегодня вечером в ее заведении на появлялась.

Кроукер наклонился к хозяйке и, нагло уставившись в ее физиономию, произнес:

— Я сдеру с тебя твой фальшивый парик, если ты еще осмелишься мне врать!

— Дерьмо! — выругалась мадам, но все же указала рукой за кулисы.

Музыка пульсировала и стонала. Детектив пробрался сквозь толпу в левую часть помещения клуба, но там ему преградил путь огромный чернокожий с лысым, блестевшим от пота черепом и мускулами, вздувшимися за годы применения анаболических стероидных средств. Этот тип не обратил никакого внимания на значок Кроукера и наотрез отказался пропустить его за кулисы.

— Туда все прутся, — заорал он. — Но я никого не пущу, не надейтесь!

— Понимаю, вы при исполнении служебных обязанностей...

— Вали отсюда! — прорычал Блуто так громко, что его голос заглушил даже звуки рока. Он ткнул своим толстым указательным пальцем Кроукеру в грудь и прошипел:

— Пошел вон, или я сделаю из тебя отбивную!

Не говоря ни слова, Кроукер схватил Блуто за правое запястье своими биомеханическими пальцами и сжал его. Лицо чернокожего мгновенно изменилось. Он задохнулся от удивления, но все же ударил детектива своим пудовым кулаком.

Детектив увернулся и пнул Блуто под колено. Тот рухнул на пол.

— Надеюсь, с тебя достаточно, — сказал Кроукер, перешагивая через верзилу.

Узкий коридор вибрировал в такт усиленному динамиками большому барабану, В углах на полу валялись куски штукатурки и облупившейся краски, дешевые лампы с зелеными абажурами раскачивались на цепях, словно на корабле во время качки.

Множество полуодетых женщин пробегало туда-сюда, но никто не обращал на него никакого внимания. Видимо, здесь не привыкли к присутствию мужчин — Блуто ревностно исполнял свои обязанности, и теперь Кроукер понял, почему: в уборных не было дверей, поэтому любопытные мужские взгляды были здесь неуместны.

Детектив миновал три четверти коридора и в это время в конце его открылась одна из дверей. Из нее вышла Маргарита в своем костюме цвета бычьей крови. Детектив стремительно кинулся в ближайшую уборную, одарив мальчишеской улыбкой длинноногую блондинку и рыженькую танцовщицу, которые там переодевались, повернулся к ним спиной и выглянул в коридор.

Маргарита вышла из дальней комнаты — возможно, кабинета управляющего — не одна. С ней была сногсшибательная молодая женщина со светлыми волосами, огромными васильковыми глазами и потрясающей фигурой. Если бы она выступала в клубе, то заткнула бы за пояс всех девиц, но было совершенно очевидно — женщина эта здесь не работала. Одета она была с большим вкусом. Костюм от Армани в оливковую и охряную полоску сидел на ней как влитой. В левой руке женщина держала «дипломат» из зеленой кожи нильского крокодила, за который она заплатила больше, чем любой служащий заведения получал за год. Ее серьги и такой же браслет от Булгари загадочно мерцали в неверном свете ламп.

Маргарита и ее спутница повернули налево и исчезли за какой-то дверью. Кроукер последовал за ними и сказался в плохо освещенном холодном коридоре служебного помещения. Пахло спиртным, помоями и мочой. На красной табличке над еще одной дверью было написано «выход». Он прошел через эту дверь и оказался в сырой аллее, которая выходила на Дампстерс. Мимо него шмыгали и шипели какие-то существа, вероятно, одичавшие кошки.

Оглянувшись, он заметил, что от здания отъезжает черный «Ниссан 300 X», в нем сидели Маргаритам прекрасная незнакомка. Детектив успел разглядеть часть номерного знака, прежде чем машина скрылась за поворотом аллеи. Догнать ее было невозможно, поэтому Кроукер вернулся в клуб и сделал другую полезную вещь: проник в комнату, где до этого находились дамы.

Это было тесное помещение без окон с закопченным вентилятором, установленным высоко на стене. Около стены стояла шаткая кушетка в стиле шведского модерна, обитая твидовой тканью, которая некогда имела цвет виски. Слева от нее находился стандартный письменный стол под дерево с металлом и черное виниловое рабочее кресло. Дешевые металлические ящики для картотеки завершали скудную обстановку кабинета. Стены были голы, не считая одной картины, на которой была изображена женщина в развевающихся белых одеждах.

Кроукер уселся за стол. На нем валялся свежий номер журнала «Стрип». Под ним лежал контракт с одной из танцовщиц, несколько счетов от торговцев, от компании коммунальных услуг и переплетенная чековая книжка фирмы. Детектив кое-что выписал из нее: объединение, к которому принадлежал клуб, носило название «Моргана, инк.» Адрес был вашингтонский.

Затем Кроукер начал методично обыскивать письменный стол. Заднюю стенку каждого ящика он тщательно прощупал, чтобы убедиться, что в них нет тайника. В верхнем ящике лежал обычный набор канцелярских принадлежностей: ручки, карандаши, ластики, скрепки, резинки для упаковки, чистые блокноты в линейку и т. п.

В другом ящике он обнаружил несколько дорогих косметических принадлежностей и запасные тюбики с губной помадой, которые, вероятно, принадлежали блондинке. Все эти предметы свидетельствовали о ее вкусе, но не давали никакой ценной информации.

Из следующего ящика он извлек бухгалтерскую книгу. Просмотрел, но не нашел ничего особенного. Бухгалтерский учет в клубе вели очень тщательно. Вероятно, даже самый въедливый налоговый инспектор не смог бы обнаружить здесь никаких недостатков. Через данное заведение проходили немалые суммы, но поступали они из целой сети клубов Моникера, разбросанных по всей стране.

Положив гроссбух на место, детектив взглянул на часы, позвонил по тому же номеру, который он набирал по телефону, расположенному около раздевалки. Пройдя весь сложный комплекс процедур безопасности, услышал женский голос. Когда Кроукер представился, назвав номер своей карточки, женщина сообщила:

— Номерной знак машины, о которой вы спрашивали, зарегистрирован на имя Ричарда Дедалуса.

— Сенатора Ричарда Дедалуса?

— Позвольте, я проверю адрес... Да, это его машина.

Записав домашний адрес сенатора, детектив мгновенно извлек из своей памяти кое-какие сведения. Ричард Дедалус в свои семьдесят шесть лет был самым старшим государственным деятелем на Капитолийском холме. При помощи таких людей, как он, и вершилась история Америки. Рассказывали, что Джон Кеннеди никогда бы не стал президентом без поддержки Дедалуса, а трудности, с которыми он столкнулся, во многом были организованы Дедалусом. Ходили слухи, что Дедалус владел тайнами высокопоставленных деятелей страны; так, он знал о тяжелой болезни Дж.Ф.К. — дисфункции надпочечников. Известно было и то, что именно Дедалус являлся одним из организаторов комитета по расследованию убийства Джона Кеннеди.

Так мог ли этот старейшина Капитолийского холма, почтенный государственный деятель, имевший большой авторитет и хорошую репутацию в стране, быть хоть как-то завязанным с Гольдони?

— Что-нибудь еще? — прервал размышления детектива женский голос.

— Да, сообщите мне данные обо всех междугородных телефонных разговорах клуба Моникера за последние три месяца. — Кроукер назвал адрес клуба. — Кроме того, мне известна лишь часть номерного знака черного «Ниссана 300 X» с брезентовым верхом. Нельзя ли узнать его полностью? Я понимаю, что это сложно, но машин с брезентовым верхом не так уж много. Надеюсь, это вам поможет?

— Хорошо, постараюсь выяснить. Завтра утром информация на имя Сэмюэля Джонсона будет ждать вас на конторке консьержа «Сентрал Холидей Инн», что находится на пересечении авеню Род-Айленд с 15-й улицей.

— Вас понял. Благодарю.

Кроукер очень устал, но все же заставил себя мысленно возвратиться к блондинке, вспомнил, что особенно примечательно было в этой женщине. Да, умный взгляд васильковых глаз — это главное. Но что здесь делала эта женщина? Не похоже, что она была управляющей клубом. Вполне возможно, она оказалась здесь потому, что никто не мог бы и подумать встретить ее в таком злачном месте. По опыту он знал, что люди, как правило, устраивают тайные свидания в таких местах, где никто не догадается их искать.

Затем его взгляд привлекла репродукция с картины, на которой была изображена женщина в развевающейся одежде. Почему ее здесь повесили? Детектив снял репродукцию со стены и стал внимательно всматриваться в то место, где она висела. На стене видны были трещины, которые шли под прямым углом, затем он обнаружил еще два прямых угла. Он провел по линиям указательным пальцем и увидел, что образовался прямоугольник. Очень интересно!

С помощью перочинного ножа Кроукер сделал надрез вдоль одной трещины, обои завернулись и он увидел сейф. Естественно, что у него были отмычки, и, немного повозившись, он открыл сейф и заглянул внутрь. Но в этот момент кто-то начал поворачивать ручку двери кабинета. Дверь, не открывалась, так как детектив сразу же, как только вошел, запер замок изнутри. Послышались возмущенные голоса, дверь с грохотом затрясли.

Надо было как можно скорее просмотреть содержимое сейфа! Кроукер увидел около ста тысяч долларов, которые были уложены аккуратными стопками, арендный договор на здание, какие-то страховые документы, еще один гроссбух и маленькую записную книжечку в переплете из телячьей кожи.

Шум у двери прекратился, но было ясно, что люди скоро вернутся, значит, из кабинета надо поскорее убираться, Однако Кроукер сначала открыл бухгалтерскую книгу и просмотрел записи. Эта книга поведала ему подлинное состояние дел Моникера. «Моргана инк.» проводила десятки тысяч долларов в месяц через клуб. Деньги, которые предположительно поступали от организации, имеющей отделения по всей стране, на самом деле имели свои источники за океаном, в частности во Франции и Англии. В отличие от фальшивой бухгалтерской книги, которую он обнаружил в столе, доходы, указанные в этом гроссбухе, были значительно выше. Фирма Моникера отмывала почти миллион долларов в месяц для «Моргана инк.». Было ясно, что клубом управлял далеко не заурядный мошенник.

Детектив сунул бухгалтерскую книгу обратно в сейф и открыл записную книжку. Она вся была исписана аккуратными печатными буквами и арабскими цифрами. Он понял, что это какой-то код.

Засунув записную книжку в карман, Кроукер запер сейф, приладил на место кусок обоев и повесил репродукцию. Затем подошел к двери и приложил к ней ухо — за дверью было тихо. Он осторожно открыл ее и выскользнул из кабинета.

Клуб он покинул тем же путем, что и Маргарита с блондинкой. Дождь усилился, но у главного входа его ждало такси. Детектив попросил водителя отвезти его в «Хей-Эдамс» — гостиницу, где остановилась Маргарита.

Отпустив такси, он снял номер, который находился этажом ниже номера, где жила его любимая. Ночной администратор отнесся с большим почтением к его полицейскому значку и с готовностью сообщил, где остановилась интересующая его дама. Он также согласился позвонить детективу, как только эта дама вернется.

Поднявшись к себе в Номер, Кроукер заказал ужин, снял пиджак и вытер мокрую голову полотенцем. Потом сел за письменный стол, открыл записную книжку, достал бумагу, карандаш и приступил к работе.

Много лет назад Кроукер служил в армии, шесть месяцев работал с кодами и шифрами, хорошо знал криптографию, поэтому был уверен, что легко справится с кодами, которые обнаружил в записной книжке. Сразу же заметив, что на нескольких страницах повторяется цифра "9" и каждый раз этой цифре предшествуют пять букв, он начал производить серию подстановок, используя, как его учили, три самых распространенных варианта.

Когда принесли ужин, детектив уже испробовал все варианты, какие только мог, но желаемого результата не достиг.

Он подошел к окну и начал всматриваться в дождливую вашингтонскую ночь, одновременно уплетая сандвич с цыпленком и потягивая из бутылки пиво. Было уже очень поздно. Маргарита все еще где-то совещалась со своей блондинкой.

Покончив с цыпленком и прихватив с собой бутылку с остатками пива, детектив вернулся к письменному столу. Через некоторое время ему показалось, что он все же сможет найти ключ к шифру, применив третий вариант подстановки. Взглянув на свои записи, Кроукер попытался определить, что он упустил или неправильно сделал ранее. Теперь надо попробовать поменять местами "а" и "е", заменить пять соседних букв алфавита гласными. А что если вообще проработать текст, начав с конца алфавита?

Минуточку! Детектив нервно покусывал карандаш. В каждой группе букв одна или две цифры. Его сердце учащенно забилось. После нескольких попыток он понял, что ключом к коду является цифра.

Разгадав шифр, он начал переводить текст на английский язык. Это было довольно сложно и заняло у него три часа. Наконец он смог прочитать записи, в которых значились даты поставок и договорных цен на неслыханное количество самой лучшей в мире боевой техники. Здесь были американские истребители Ф-15, сверхзвуковые реактивные самолеты «Локхид» СР-71, компьютеризованные огнеметы Баджера, вертолеты, оснащенные инфракрасной системой наведения, оснащенные ракетами «Волверин А-322» типа «воздух-земля» с тепловой головкой самонаведения, русские бомбардировщики «Туполев-22М», танки Т-72, зенитные ракеты САМ-3, минометы «Питон-600», противотанковые реактивные ручные гранатометы.

Усталость моментально покинула Кроукера, как только он осознал, какую получил информацию: из вооруженных сил Америки изымалась самая новейшая боевая техника! Вывозить ее за пределы страны было категорически запрещено, однако в его руках оказались неопровержимые доказательства, что это систематически делалось. Поставкой вооружения занималась «Моргана инк.», так же, как и «Авалон лтд.», зарабатывая на своем преступном бизнесе фантастические суммы денег.

От напряжения у него начались рези в глазах, а он все еще не мог расшифровать группы букв, в которых встречалась цифра "9". Пробовал и так и эдак — ничего не получалось. Очевидно, в данной группе букв цифра "9" не была ключом; наверное, она являлась частью самого шифра. Где же тогда ключ? В каждой группе содержались пять букв плюс эта цифра. Наконец ему пришла в голову мысль разбить цифры на дополнительные группы. Он трудился еще час и, когда закончил, не поверил своим глазам: в записной книжке, переплетенной в телячью кожу, говорилось об оружии, упоминание о котором Николас обнаружил в компьютерных файлах «Авалон лтд.»! Это был «Факел-315»!

Детектив быстро расшифровал следующие группы и в изнеможении откинулся на спинку стула. Сердце его молотом стучало в груди, мешая сосредоточиться. Выходит, они с Николасом были на верном пути, их предположения оказались правильными!

Он прочитал короткую запись, и кровь у него застыла в жилах: «Поставка „Факела“ намечена на 15 марта в условленном месте. Выбор района обусловлен близостью цели и плотностью населения. Максимальное воздействие гарантируется».

* * *

Мальчик-вьетнамец с лунообразным лицом ел традиционный вьетнамский сладкий пирог, сделанный из липкого риса. Запах бобов, лука и свинины, из которых состояла начинка пирога, видимо, доставлял ему несказанное наслаждение, и паренек широко улыбался прохожим.

Николас, когда они с Сейко подошли к пагоде Гиак Лам, тоже улыбнулся мальчугану. Солнечные лучи играли на белой с голубым фарфоровой черепице, которой была покрыта крыша старейшего буддистского храма в Сайгоне. Гиак Лам был построен в 1744 году и реставрировался лишь в начале нынешнего столетия, поэтому и не был загублен, как множество других храмов во Вьетнаме, модернистской реконструкцией.

Мальчик, у которого рот был набит пирогом, спрятался за старым деревом, нависшим над садом. Его заслонили собой двое монахов в шафрановых одеяниях. Они направлялись в пагоду. Некоторые из них круглый год жили в Гиак Ламе.

Николас и Сейко приехали в сайгонский квартал Тан Бин, который находился в десяти милях от Коулуна, китайского торгового района, где Линнер впервые встретился с Бэй. Это было всего два дня назад, а казалось, прошла целая вечность. Справа от пагоды он увидел богато украшенные могилы наиболее чтимых монахов, которые когда-то жили и умерли здесь. Около этих могил им назначил встречу торговец оружием Тимоти Делакруа.

Было раннее утро. В своих бамбуковых клетках щебетали и чистили перышки птицы. Шуршали листьями пальмы. Город просыпался. В воздухе пахло свежеиспеченными хлебцами. Запах этот смешивался с ароматом дыма кадильниц, доносившимся из пагоды. В ней в окружении святых судей и свирепых покровителей ада стояли вырезанные из смолистой древесины статуи Будды во всех его воплощениях. Наступили те прекрасные и очень короткие мгновения, когда ночной поток машин иссяк, а утренний час пик еще не начался. В воздухе разлилась та удивительная свежесть, которая, должно быть, и привлекла первых вьетнамцев на эту некогда райскую землю.

Из пагоды послышалось пение: это монахи приступили к утренней молитве. Мальчик с удовольствием доедал свой пирог и, казалось, не обращал на Сейко и Николаса никакого внимания.

— О чем поют монахи? — спросил Николас свою спутницу.

— О четырех великих истинах Будды: бытие — это несчастье; несчастье порождается эгоизмом и кончается только тогда, когда люди перестают быть эгоистичными. Но для этого они должны пройти восьмиэтапный путь.

— Да, знаю. Они должны найти свое призвание, быть целеустремленными, сосредоточенными, постоянно трудиться, ну и так далее.

Сейко улыбнулась.

— Только не радоваться, о радости здесь ничего не говорится... Таким образом религия надевает на человека духовные кандалы, а жизнь и так достаточно сурова...

— Разве это кандалы, если вера ведет к прозрению?

— Вы говорите как проповедник, а не как бизнесмен.

Они еще немного пофилософствовали, как вдруг внимание Николаса привлек человек, который спешил к ним по саду.

— А вот и тот, кого мы ждем, — воскликнула Сейко.

Это был высокий худощавый мужчина в легком пиджаке и брюках. Он был чем-то похож на лисицу. Его рыжеватые длинные волосы развевались по ветру, кожа была словно выдублена солнцем.

— Ты уверена, что это именно тот человек?

— Абсолютно.

— Тогда все в порядке. Я хотел бы, чтобы ты...

Николас не успел договорить, как заметил боковым зрением какое-то движение. Казалось, что мальчишка, спрятавшись за деревом, кинул в них остатки своего пирога. И тут же внутренним взором тандзяна Николас увидел, что в их сторону плывет нечто похожее на черный прямоугольник, а Делакруа занял позицию для стрельбы.

Щебетали птицы, кричали торговцы, открывающие свои лавки, монахи продолжали распевать благонравные сутры. Казалось, ничто не предвещает беды. И тем не менее вдруг не кусок недоеденного пирога, а какой-то предмет из черной блестящей пластмассы упал на землю рядом с ними. Делакруа вынул правую руку из кармана. В ней было небольшое продолговатое устройство с короткой резиновой антенной, чем-то напоминающее радиотелефон. И тут Николас все понял. Он отскочил от черного прямоугольника, блестевшего на тротуаре подобно волшебной палочке, сбил Сейко с ног и вместе с ней рухнул на землю.

Палец Делакруа нажал на кнопку взрывного устройства.

Мир разорвался на десять тысяч кусков; взрывная волна накрыла Николаса и Сейко, и все вокруг стало белым.

Демонология

Бог покинул нас,

По углам лежат сухие листья.

Все опустело.

Басе

Южно-Китайское Море

12° Северной широты — 37° Восточной долготы

Зима,1991 — весна 1992

Абраманов приготовился к смерти. «Туполев-104» содрогался словно подстреленный зверь.

Зеленое небо с каждым мгновением темнело, мимо самолета неслись грязно-серые лохмотья туч, тяжелые дождевые капли пулями барабанили по обшивке фюзеляжа.

— Готовься, — сказал пилот Федоров, — машина теряет управление. Если я не справлюсь, мы рухнем вниз.

Абраманов начал молиться. Внизу бушевали волны Южно-Китайского моря, вдалеке виднелась узкая полоска земли. Это, как сказал ему Федоров, был Вьетнам.

Абраманов не был трусливым человеком. За те годы, что он проработал в обстановке полной секретности в Арзамасе-16 — городе атомщиков, не нанесенном ни на одну карту, он привык к опасности.

Расположенный менее чем в двухстах милях к востоку от Москвы, Арзамас-16 даже после развала великой державы оставался кузницей ядерного оружия России. Еврей по национальности, Абраманов тем не менее занимал в свое время высокий пост в Московском институте атомной энергии имени Курчатова, где коллеги-теоретики относились к нему со смешанным чувством страха и подозрительности — в первую очередь потому, что он был гением не только в теории атома, но и в кибернетике.

— Этот еврей чертовски умен, — часто отзывались о нем коллеги.

— Слишком уж умен, — добавлял В.И.Павлов, назначенный директором института весной 1981 года, — а это значит, что к нему непременно проявят внимание наши враги. Надо отправить его в Арзамас-16, туда к нему наши недруги не дотянутся.

Абраманов разделял мнение тех, кто считал, что коммунистический Советский Союз представляет угрозу для всего мира, и поэтому, прибыв в Арзамас-16, начал потихоньку притормаживать военные разработки. Кроме того, несмотря на систему строгого контроля, ему удалось наладить тайный обмен информацией с Дугласом Серманом, коллегой из ядерной лаборатории УНИМО — агентства по разработке военных систем, которое находилось в штате Виргиния США.

Впервые советский ученый повстречался с Серманом, американским ядерщиком-теоретиком, на одной из тех редких международных конференций, куда с большим трудом удалось попасть — в то время Абраманов еще работал в Курчатовском. Стукачи КГБ проглядели, что он подружился с американцем, их больше всего волновало, что Абраманов сможет установить контакты с делегацией Израиля.

Главной темой тайных переговоров Абраманова и Сермана стало получение трансурановых элементов, что раньше было возможным лишь в теории. Интерес к этой проблеме привел Абраманова к сооружению первой в Советском Союзе установки на быстрых нейтронах. Именно на ней был получен 114м.

«Туполев» встряхнуло еще раз, и машина начала терять высоту, продираясь сквозь чистилище надвигающегося шторма. Небо вокруг самолета было уже могильно-черного цвета. Абраманов прервал молитву, и, повернувшись в кресле, окинул взглядом длинный грузовой отсек. Там возле стен были закреплены два контейнера с необогащенным ураном-238. Это был весьма небезопасный груз.

Трансурановый элемент 114м родился в Арзамасе-16, в пекле построенной Абрамановым установки. Установка эта представляла собой куб с бетонными стенами толщиной в пять футов. Его содержимым приходилось манипулировать с помощью стальных рук, которыми управлял оператор, находившийся на внешнем пульте. Камера была оборудована всеми мыслимыми средствами защиты, даже давление воздуха в прилегающих помещениях было повышенным во избежание утечки смертельно опасных частиц плутония и 114м.

На протяжении ряда лет ученые без особого успеха пытались получить устойчивые трансурановые элементы — вещества с атомным весом тяжелее урана. Изотоп 114м был получен путем обстрела кубика плутония плотным потоком ускоренных нейтронов в аргоновой атмосфере. Это пытались делать и раньше, но только Абраманов сумел добиться достаточной интенсивности нейтронного облучения. В результате был получен ряд элементов с порядковым номером 114, но сохранить их не удавалось из-за мизерного периода полураспада. Остался только один изотоп. Ученый назвал его 114м. Его период полураспада по предварительным подсчетам равнялся десяткам тысяч лет. Абраманова и его группу ждали и другие сюрпризы. Элемент отличался большой насыщенностью «горячими» нейтронами — следовательно, его способность к расщеплению была необычно высокой. А поскольку критическая масса 114м была ниже, чем у урана или плутония, его потенциальная ценность была фантастической. По расчетам Абраманова, он открыл самый мощный и эффективный на Земле источник ядерной энергии.

Уникальные свойства 114м подтолкнули Абраманова к тому, чтобы заниматься им в собственных (а также американца Сермана) интересах. Открытие не только обрадовало ученого, но и испугало. Испугало настолько, что он даже не поделился результатами исследований со своими русскими коллегами. Ему страшно было подумать о том, что его открытие сделает абсолютно могущественной тоталитарную страну, в которой он жил и которую, несмотря на то, что ему представлялись все условия для работы, ненавидел. К тому же эта страна распадалась с чудовищной быстротой, на ее территории то и дело вспыхивали межнациональные конфликты, возникали «горячие точки», стремительно росла и социальная напряженность. Неизвестно было, кто придет к власти в России завтра и в чьих руках окажется его выдающееся, но смертоносное открытие. Оставалось одно: бежать из этой охваченной разбродом и волнениями страны.

С большим Трудом Абраманову удалось сохранить в секрете то, что он делает — слежка за сотрудниками в Арзамасе-16 была уникальной. Но все же он смастерил два контейнера из необогащенного урана, которые позволили защитить 114м трехдюймовым слоем тяжелого металла. Это все, что он мог сделать в сложившихся обстоятельствах. Каждый контейнер весил довольно много, облегчить его не удавалось, так как надо было сохранять между блоками элемента зазор в два фута. От одной мысли о том, что может произойти, окажись блоки чуть ближе друг к другу, Абраманова прошибал холодный пот.

...Темная поверхность моря казалась с высоты твердой, как дверца стального сейфа, она грозила гибелью, и Абраманов вдруг осознал, что совершил в своей жизни страшную ошибку — бежал из России.

Он заручился помощью знакомого летчика, полковника ВВС, который подобно Абраманову не хотел больше жить в нищей и нестабильной стране. Вдвоем они разработали план побега. Затем Абраманов буквально чудом — вся корреспонденция в Арзамасе-16 просматривалась — связался с Дугласом Серманом и известил его о скором прибытии.

В это время летчик Федоров получил задание перегнать через всю страну — из Москвы на военный аэродром под Владивостоком — двухместный учебный истребитель МиГ-29УБ, и он предложил ученому лететь с ним. Штат Виргиния, как известно, находится на востоке Америки, Абраманову предстояло проделать большой путь, но выбора не было, и он согласился.

Перед летчиком стояла сложная задача — избежать зоны действия русских и вьетнамских пограничных радаров, Абраманова же больше всего беспокоило, как незаметно провезти с собой контейнеры со смертоносным 114м, Федоров получил во Владивостоке задание перегнать в ремонт «Туполев-104», старый транспортный самолет, и решил лететь на нем сначала в радиусе действия радаров, затем, снизившись над береговой чертой, исчезнуть с экранов. Но перед этим надо было дать сигнал бедствия. План был такой: в то время, когда спасательные самолеты устремятся по этому сигналу на север, он поведет свою машину в противоположном направлении — на юг.

При царившем на аэродроме — как, впрочем, и во всех ВВС, — бардаке, Федорову и Абраманову не составило особого труда незаметно для всех перегрузить контейнеры с 114м в «Туполев». И теперь, когда самолет терпел бедствие, Абраманов с ужасом думал и о том, что может произойти, если блоки 114м соприкоснутся друг с другом или при аварии будут повреждены их защитные контейнеры.

— Не могу справиться с машиной, — крикнул Федоров, подтвердив худшие опасения Абраманова. — Мы падаем!

Полковник поспешно отстегивал ремни, ученый все сидел, парализованный ужасом. Думал не о себе — о 114м.

«Туполев» завалился в сильный крен, его нос опустился словно груженный свинцом. Самолет швыряло во все стороны.

— Надо прыгать! — крикнул Федоров в ухо Абраманову. Тот словно в трансе покачал головой, не сводя взгляда с контейнеров.

— Груз...

— На хер твой груз, кретин! — рявкнул Федоров, толкая ученого к люку. — Автопилот не удержит машину. Еще две секунды — и прыгать будет поздно!

Летчик открыл люк. Дождь и ветер пулеметной очередью ворвались внутрь самолета, на мгновение оглушив Абраманова.

— Ну! — крикнул Федоров.

— Я не могу! Я...

Летчик вывалился из люка, и Абраманов словно во сне увидел, как раскрылся его парашют. Через секунду ученого вышвырнуло из машины и понесло в самое сердце урагана. Кувыркаясь словно игрушка, оглохший, насквозь промокший, ученый никак не мог нащупать вытяжное кольцо. Его охватила паника, но все же он успел увидеть, как недалеко от него мелькнуло и куда-то исчезло темное брюхо «Туполева». Наконец Абраманов поймал пластмассовую скобу и дернул за нее. Резкий рывок затормозил падение. Под ногами бурлили волны, а где-то правее белел купол парашюта Федорова. Напряжение, которое сковало ученого, постепенно спадало, но тут он увидел, как бешеный порыв ветра швырнул летчика в сторону, купол его парашюта лопнул по швам и мгновенно превратился в лохмотья. Федоров камнем полетел вниз. Абраманов жутко закричал, но его никто не услышал. Его начало рвать. Он думал о том, что Федорову повезло — его смерть оказалась мгновенной. Ему же самому еще долго придется барахтаться в волнах, конец же будет все равно один — он утонет... Однако парашют Абраманова выдержал. Ветер гнал его над морем. И тут ученый снова увидел над собой китовую тушу «Туполева». Через секунду самолет врезался носом в воду. Сквозь рев урагана Абраманов услышал скрежет рвущегося металла, ощутил ударную волну как от взрыва бомбы и коснулся воды — недалеко от самолета и его опасного груза. Что-то хрустнуло, боль пронизала его тело. Он сломал ногу, но не успел этого осознать — налетевшая волна подмяла Абраманова под себя.

— Мы почти на месте, — проговорил Абраманов.

* * *

Рок полной грудью вдохнул морской воздух, наполненный ароматами фосфора, соли, гниющих водорослей и рыбы. Катер раскачивался на сине-зеленых волнах.

Рок оторвался от своего любимого занятия — чистка автоматической винтовки М16А1, с которой он никогда не расставался, бросил взгляд на ученого, ковылявшего по палубе и подумал о том, что их путешествие было недолгим, хотя, с другой стороны, до его конца еще многое могло случиться.

Рок провел в Азии столько лет, что она стала для него второй родиной. Свою первую родину он вспоминал редко, но каждый раз со смешанным чувством страха и гнева. До сих пор ему снился отец — пьяный, вновь потерявший работу.

— Ну что? — орал ему он. — Нас с тобой двое, малый, ты да я, и никакой мамочки, чтобы защитить твою вонючую задницу!

Отец срывал с мальчишки одеяло и отвешивал ему такую затрещину, что Рок чуть не вылетал из кровати. Избиение продолжалось. Было ли это только во сне, или на самом деле?

Рок вспоминал день, когда он сквитался с отцом, приехав в первый и последний раз домой, отслужив в армии. Стремительный хук левой — и отец рухнул на мостовую перед домом в Питтсбургском гетто, где прошло детство его сына.

— Отец только мрачно ухмыльнулся и сплюнул кровь.

— Долго же я, твою мать, этого ждал! — выговорил он наконец. — И помни, малый, это я сделал тебя таким, какой ты есть.

Теперь, стоя на качающейся палубе, Рок смотрел на ученого, вспоминая о том, как полгода назад один из его патрульных катеров выловил русского из штормовых волн. Тогда нога у Абраманова была сломана во многих местах. Рок устроил его в хорошую клинику, где ученого вылечили. Абраманов немного хромал, но это была ерунда по сравнению с тем, что сделал для него Рок — спас от неминуемой гибели и дал возможность оправиться от всего пережитого. За это ученый был безгранично ему благодарен.

Рок облокотился о борт рядом с Абрамановым, снял темные очки и прищурился. Первые ряды дождевых облаков наползали на солнце; свет померк и приобрел свинцовый оттенок.

— Если погода не станет хуже, мы в течение часа спустим робот к самолету.

Рок уставился в воду, пытаясь разглядеть русский самолет, лежащий на краю подводной расселины. Но, конечно же, ничего не увидел — вода была непроницаемо темной.

Когда они выходили в море, шторм уже приближался. Капитаном патрульного катера Рока был маленький вьетнамец, знавший эти воды лучше иных старожилов.

— Надвигающийся шторм будет свирепым, — произнес он своим певучим голосом. — Но если мы сейчас повернем, то окажемся в самом пекле, а мне бы этого не хотелось.

— Мне тоже, — кивнул Рок. — Удерживай катер на месте, а мы начнем работу. — Он повернулся к Абраманову. — Как поведет себя робот в такую погоду?

В благодарность за спасение ученый долгие месяцы, пока выздоравливал, занимался конструированием глубоководного робота — семифутовой титановой скорлупы, которая была нафарширована мини-компьютерами, инерционными системами, эхолотом, оборудована водометными соплами, манипуляторами с замысловатыми пальцами-клешнями, видеокамерами, резервными литиевыми аккумуляторами и прочими подобными штуками. Все это чудо техники управлялось компьютерами с борта катера по волоконно-оптическим кабелям.

Разработка такого робота была для Абраманова детской забавой, тем более что большую часть его компонентов Рок взял с принадлежавшего ему склада списанного военного снаряжения. Самые сложные детали — манипуляторы — почти в точности воспроизводили соответствующее оборудование камеры, построенной Абрамановым в Арзамасе-16.

— С роботом все будет в порядке, — ответил ученый. — Он же опустится на глубину в шестьсот футов, так что на волнение ему наплевать. Если разразится шторм, нам придется хуже. Если мы не удержимся на месте и не сможем вовремя поднять робот, трос порвется, и мы его потеряем.

— Надо немедленно спустить его за борт, — сказал Рок.

— Но...

— И побыстрее, пока волны еще не слишком высоки.

Дождь с каждой минутой усиливался, небо совсем потемнело. По нему стремительно неслись лохматые тучи, Погода явно портилась, и Рок подал сигнал людям у лебедки. Неуклюжий белый предмет начал спускаться за борт. Когда волна ударила аппарат о борт катера, послышался скрежет, у всех перехватило дыхание, но робот благополучно ушел в глубину. Какая судьба ждала его там?

Робот, построенный Абрамановым, был по сути продолжением его самого — его подводными глазами и руками. Машина обладала большими возможностями, но не имела разума для их использования. Заставить этот симбиоз стали, керамики и волоконной оптики целенаправленно работать мог только сам ученый.

— Половина погружения позади, — сообщил Абраманов Року, спускаясь в рубку. От качки ученого тошнило, и он поспешил прилечь. — С роботом все нормально. Там, внизу, спокойно.

Рок подошел к капитану сверить координаты. Несмотря на ухудшавшуюся погоду, тот уверил хозяина, что сможет удержать катер на месте. Немного успокоившись, Рок вернулся к Абраманову, который чувствовал себя уже лучше и возился с пристегнутым к поясу пультом дистанционного управления. Нервно покосившись на Рока, ученый надел наушники и щелкнул выключателем.

— Там, внизу, очень темно. Практически нулевая видимость. Включаю прожектора.

— Ну что, волнуешься?

— Еще как. Мы так близки к цели.

— Понимаю, тебе не меньше моего хочется поднять свой груз. Боишься, что какое-нибудь землетрясение расколет контейнеры?

— Боже сохрани! Последствия могут быть самыми ужасными.

— Ну да, ты же говорил. Робот на дне?

— Нет еще.

Рок поднял капюшон своего плаща и вышел на палубу. По ногам хлестнула набежавшая волна; катер выпрямился, и вода стекла с палубы. Когда Рок вернулся в рубку, Абраманов продолжал управлять роботом.

— Ну как?

— Почти на месте, — ответил ученый, не отрывая глаз от экранов. — В двадцати футах над хребтом.

— Но эхолот показывает скалы, которые могут порвать трос, — проворчал Рок. — Хорошо, если нам удастся опустить робот хоть немного пониже.

Дождь со страшной силой хлестал по иллюминаторам. Волнение усилилось, и катер, казалось, вот-вот сорвется с якоря. Рок покосился на капитана, но тот был слишком занят, отдавая команды.

— Мы на хребте.

Рок повернулся к Абраманову, неотрывно следившему за потоком информации, поступавшей с датчиков робота.

— Ну и как там?

— Тихо. Спокойно. Не то, что здесь. Сейчас покажу.

Абраманов включил видеокамеру и настроил изображение. На мониторе появилась отчетливая картина морского дна.

— Вижу. Давай дальше.

Изображение двинулось, и Року показалось, будто он сам идет вдоль подводного хребта, а над головой у него огромная толща воды, способная раздавить любой рукотворный объект. Словно угадав его мысли, ученый заметил:

— С роботом все в порядке, и склоны оказались не очень крутыми.

— Если верить эхолоту, картина изменится, и очень скоро.

— Да, да, знаю. — Ученый был совершенно поглощен управлением. Он словно слился с машиной, и Рок подумал, что для такого человека, как Абраманов, это, наверное, самое большое на свете наслаждение.

— Осторожнее!

Пейзаж морского дна на экране начал меняться. Лучи прожекторов выхватывали из темноты зазубрины сланцевого хребта, ожерелья планктона, частицы породы и ила, которые, двигаясь, поднял со дна робот. Перед камерой проплыл и скрылся в темноте маленький прозрачный кальмар.

— Спускаемся еще глубже, — сообщил Абраманов. — Живой водолаз давно получил бы кессонную болезнь.

Беспорядочное нагромождение длинных сланцевых плит обрывалось на краю подводной расселины, и Рок спросил:

— Неужели робот сможет спуститься в эту пропасть?

— Нет проблем.

Рока внезапно охватило чувство невесомости, и он схватился за косяк. Затем на экране вновь появился сланцевый хребет, и неприятное ощущение прошло. Склон оказался более пологим, чем ожидал Рок. Он ждал, качаясь вместе с пляшущим под ударами шторма катером.

— Похоже, начинаются проблемы.

Мышцы живота Рока непроизвольно напряглись, но сумасшедшая качка была тут ни при чем.

— В чем дело?

— Посмотри лучше сам.

Изображение на экране дернулось, и Рок вновь испытал неприятное головокружение. Затем картинка успокоилась, и он увидел прямо по курсу робота пучки острых как лезвия плит сланца.

— Робот может их преодолеть? Мы так близки к цели, надо найти какой-то выход!

— Препятствие можно обойти. Но это сложно. И все-таки я попытаюсь раскачать робот на тросе.

— Попробуй, — выдохнул Рок.

— Есть риск, — предупредил его ученый. — Когда робот пойдет мимо выступов, можно порвать трос.

— И тогда мы потеряем робот?

— Да.

— Какие шансы пройти невредимым?

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Альтернатива?

— Боюсь, никакой, — пожал плечами Абраманов. — Ясно, что водолаз к самолету не пройдет, не говоря уж о том, что не сможет вернуться с грузом. Робот — наш единственный шанс.

Рок махнул рукой.

— Начинай.

— И тут Абраманов удивил его. Позже Рок вспоминал, что именно с этой минуты он начал доверять русскому по-настоящему.

— Все расчеты уже готовы. Я ввожу программу в компьютеры.

Капитан нетерпеливо прикоснулся к рукаву Рока.

— Что вы собираетесь делать?

— Заткнись! — огрызнулся Рок. — Держи катер на месте, а то...

— Но, сэр...

Рок повел стволом автомата.

— Если мы сдвинемся хоть на сантиметр, я сам пристрелю тебя. — И обернувшись к Абраманову, спросил. — Готов?

— Да.

— Валяй, — его сердце, казалось, остановилось, когда ученый нажал на кнопку.

Сначала в лучах прожекторов заметались как сумасшедшие только обрывки водорослей. Затем на экране вновь появился хребет, — робот откачнулся от него и понесся над расселиной. На него, как секира палача, стремительно надвигались лезвия сланца.

«Достаточно ли ученый отвел робот? — лихорадочно думал Рок. Правильны ли его расчеты? Похоже, аппарат летит прямо на эти штыки». Вдруг сланцы исчезли. Перед камерой роились только взбудораженные ярким светом крохотные морские создания и тут же исчезали. Их относил в сторону поднятый роботом вихрь воды.

Катер рвануло, Рок покачнулся и вцепился в плечо русскому.

— Трос цел!

Робот продолжал медленно погружаться в бездну, но вдруг остановился.

— Что случилось?

Склон хребта был теперь почти вертикальным. В глубине пробитого в сланце колодца свет отражался от какого-то большого блестящего предмета, покрытого слоем ила.

— Вот она, наша цель!

Сердце Рока подпрыгнуло в груди.

— Есть еще трудности?

— Никаких.

Изображение на экране не двигалось.

— Тогда в чем же дело?

Абраманов оторвался от пульта и повернулся к Року.

— Послушайте, а не отказаться ли нам от нашей затеи?

— Но почему? Думаешь, в контейнерах трещины? Радиация повышена?

— Радиация в норме.

— Совесть мучает?

Абраманов вздохнул.

— Я ведь человек...

— Бери пример с меня. Совесть — это химера! И вообще, мы просто обязаны поднять твой 114м из этой опасной зоны. Я говорил тебе, в прошлом году здесь было серьезное землетрясение. А небольшие — чуть не каждый месяц.

— Да, конечно. Именно поэтому мы здесь. Но учти, 114м очень токсичен. Любой контакт — будь то вдох, глоток или поглощение сквозь кожу — смертелен для человека. И я знаю, даже при всех мерах предосторожности 114м сможет вырваться за пределы зон повышенной безопасности.

Рок непонимающе уставился на русского.

— Как это?

Ученый усмехнулся:

— Ты же не физик. Что тебе объяснять? Все равно не поймешь, — он вновь сконцентрировал внимание на приборах. — Пошли дальше. Вскрываю фюзеляж.

Из-под неуклюжего торса аппарата выдвинулись манипуляторы, их пальцы пробежались по обшивке самолета и принялись за работу.

— Фюзеляж вскрыт. Вхожу внутрь.

Экран вспыхнул пятнами света — прожектора осветили внутренность разбитого самолета.

— Где контейнеры? — Рок с трудом сдерживал волнение. Ведь самолет разломало на куски, и контейнеры могли утонуть в пучине...

— Вижу груз.

Рок бросил взгляд на экран: суставчатые руки робота держали небольшие металлические ящики. Но вдруг изображение на экране задрожало. Робот выбрался из фюзеляжа и начал раскачиваться. В любую минуту трос мог оборваться.

— Я же сказал, мудак, держи катер на месте! — рявкнул Рок, наводя на капитана автомат.

— Это не шторм, — не оборачиваясь заметил Абраманов. — Это подвижка дна.

— Подводное землетрясение!

Изображение на экране задергалось, затем взорвалось искрами как от головешки.

— Робот на что-то напоролся! На самолет или на скалу! Водометы не действуют.

— Вытаскивай его, ну же!

— Не могу! — ученый взмок от напряжения. — Попытайтесь поднять робот лебедкой!

Рок бросился на палубу, отдал распоряжение матросу, сам встал за пульт управления лебедкой и начал медленно поднимать робот на поверхность. Он беззвучно твердил заклинания, глядя сквозь струи дождя на циферблаты приборов, контролирующих подъем.

Вскоре Рок передал управление одному из матросов, а сам бросился обратно в рубку.

— Сэр, я больше не могу удерживать катер! — взмолился капитан.

Но Рок его не слушал. Обернувшись к Абраманову спросил:

— Как идут дела?

Робот уже над хребтом. Только бы не обронить контейнеры!

Рок чувствовал, что этого не случится. Еще немного, и 114м окажется на борту, потом же бесценный элемент и его создатель будут надежно укрыты в специальном бункере, а он отдаст Абраманову последний приказ — или ультиматум. Да, Рок сделает все от него зависящее, чтобы овладеть этим замечательным материалом, найдет ему нужное применение. Его ждут баснословные прибыли, побольше, чем от мака, который его люди выращивают в бирманских горах Шань. И новое дело будет похлеще, чем торговля опиумом! Отныне в его руках самый мощный и компактный источник ядерной энергии, и такие возможности, от которых захватывает дух. Современный мир уже не тот, каким он был всего несколько лет тому назад. Россия потерпела поражение в холодной войне, и превратилась в нищую страну с разрушенной армией и промышленностью. Ее никто уже не боится. А это значит, что настала эпоха локальных межэтнических войн, наступил расцвет терроризма. И Абраманов даст Року самое эффективное оружие, на которое всегда найдется покупатель. Рок почти захлебывался слюной от возбуждения: в его руках было идеальное оружие для террориста — фантастически мощное и компактное. Более того, у него в руках был единственный человек, способный такое оружие изготовить.

Книга вторая

Знак измены

Сквозь листву деревьев

Блеснула молния.

И я увидел реку.

Масаока Шики

Ванг Тау — Токио

Когда Кроукер вошел в вестибюль гостиницы «Холидей Инн», расположенной на углу авеню Род-Айленд и 15-й улицы, он тут же увидел ожидавшую его женщину. Волосы у нее были цвета воронова крыла, подстриженные аккуратным каре, лицо в форме сердечка, наполовину скрытое под темными очками с зеркальными стеклами. Свитер из ангоры, розовый, как жевательная резинка, и короткая плиссированная юбка, темно-голубая, словно небо в сумерки, облегали ее довольно стройную фигурку. Женщина стояла, опираясь на конторку у окошка администратора, и как только детектив к ней подошел, передала ему толстый пакет.

— Сэмюэль Джонсон, если не ошибаюсь? — у женщины был сочный, низкий голос, чем-то напоминавший кошачье мурлыканье.

— Да. А вы?..

— Всего лишь голос на противоположном конце телефонной линии, — сказала женщина, наблюдая за тем, как он вскрывает конверт, затем спросила: — Может быть, нам стоит поболтать в каком-нибудь уединенном месте?

Кроукер недоуменно пожал плечами:

— А зачем, простите?

— Женщина кокетливо улыбнулась:

— Знаете, вы меня заинтриговали, а в последнее время мне что-то скучно...

— Вот как? — Детектив бросил оценивающий взгляд на ее ноги и отметил про себя, что они длинные и стройные. — А что, если вы внезапно понадобитесь?

— Тогда меня вызовут, — улыбнулась она. — Имея под рукой сотовый телефон, можно отлучиться на любое время.

— Кроукер быстро просмотрел документы и спросил женщину:

— И что вас, собственно, так во мне заинтриговало?

— Видите ли, просто хотелось узнать, почему вы просили, чтобы я уточнила номер машины моей сестры.

— Вашей сестры? — воскликнул Кроукер.

— Ну да. Тот «Ниссан-300» с откидным верхом — машина Веспер Архам. А меня зовут Домино, — она рассмеялась, оценивая, какой эффект произвели ее слова. — Вас, наверное, удивили наши имена. Дело в том, что отец был помешан на Джеймсе Бонде и назвал своих дочерей в честь героинь романов о нем.

— Хорошо, что он не назвал вас Пусси!

— Слава Богу! — рассмеялась женщина и снова кокетливо улыбнулась. — Ну, а как насчет того, чтобы угостить даму завтраком, а за ним рассказать, что вам нужно от Веспер?

В этот час выбирать особенно не приходилось, и Домино предложила ресторан «Четыре времени года» в Джорджтауне. Ресторан стоял в стороне от дороги, но как раз это и было им на руку.

Кроукер заказал апельсиновый сок, кофе, яйца и копченый окорок.

Домино пожелала черный кофе и жаренные дочерна госты.

— Люблю, чтобы гренки были хорошенько прожарены, а мясо — с кровью. Сама не знаю, почему. Есть у меня такая слабость, что поделать, — заметила женщина.

Когда официант удалился, детектив спросил:

— Что вам известно о сенаторе Ричарде Дедалусе?

— Не понимаю, какое отношение это имеет к моей сестре?

— Возможно, что никакого. Смотря что вы ответите.

Официант принес кофе и сок и снова скрылся за густой листвой растений, украшавших помещение.

Они сидели в зале для богатых посетителей, где кроме них было всего несколько человек. Ближайшим соседом был дородный коммивояжер, который колдовал над своим портативным компьютером. Он мог бы услышать их разве что с помощью направленного микрофона.

— Некоторое время я бывала в обществе сенатора, — проговорила Домино, отпивая кофе. — Естественно, по заданию. Полагали, что Ричард настолько влиятелен, что его можно прощупать только таким довольно ... нетрадиционным способом. Не проверять же его на детекторе лжи или на чем-нибудь еще в этом роде. И то, что я делала, было ему же во благо.

— Ну разумеется...

Домино скорчила недовольную гримаску.

— Думаете, я с ним спала или делала еще что-либо непристойное?

— Я этого не говорил.

— У вас и не было на то оснований, — твердо произнесла Домино, поставив чашку на стол. Принесли заказ, и Кроукер некоторое время молча наблюдал, как она крохотными кусочками поедает жареные гренки.

— Вы не могли бы снять ваши очки? — внезапно попросил он. — Вы спрятались за ними, как за маской, а это, согласитесь, не очень-то приятно...

Домино сняла очки, и он увидел широко поставленные изумрудно-зеленые глаза, точно такие же большие, как и пронзительно-васильковые глаза ее сестры.

— Мне нравится Ричи, — продолжила Домино. — Он умница и очень четко мыслит. Для его возраста это большая редкость.

Кроукер разбил яйцо, вылил желток в тарелку и, обмакнув в него ломтик ветчины, осведомился:

— У Дедалуса есть какие-нибудь, скажем так, странные друзья?

— В каком смысле?

— Каких обычно не бывает или не должно быть у сенаторов Соединенных Штатов.

— У Ричи много друзей.

Господи! Она называла его так фамильярно — Ричи! А ведь речь шла об одном из самых могущественных людей Америки! Кроукеру стало немного не по себе, но он продолжал расспрашивать женщину:

— Не было ли среди друзей сенатора Доминика Гольдони?

— А, это тот глава мафиозного клана, которого укокошили а прошлом году?

— Да, тот самый.

Домино тщательно вытерла пальцы салфеткой.

— Думаю, да. Помнится, я даже встречалась с его сестрой. Как ее зовут?..

— Мэрилин?

— Нет. Маргарита. Я ее прекрасно запомнила. Она произвела на меня хорошее впечатление: не похожа ни на одну из этих итальянских мафиозных принцесс, с которыми мне доводилось сталкиваться. Вы понимаете, о чем я говорю?

Разумеется, Кроукер понимал.

— Стало быть, Маргарита и сенатор встречались? И что же дальше?

Домино покачала головой:

— Нет, сначала вы ответьте на мой вопрос: что вам нужно от Веспер?

Кроукер промакнул салфеткой рот, сделал большой глоток кофе, потом сказал:

— Я видел ее прошлым вечером. У Моникера. Они с Маргаритой сели в черный «Ниссан» с откидным верхом и уехали.

— Куда?

— Не знаю.

— А Ричи?

— Маргарита приехала в стрип-бар в лимузине сенатора Дедалуса.

— Стало быть, вы следите за сестрой Гольдони?

— Нет. Меня интересует кое-кто другой. Этот человек тоже был у Моникера. — Кроукер совсем не был намерен рассказывать этой женщине правду. Лиллехаммеру он тоже доверял до определенного момента, а тот его предал.

Домино, обдумывая ответ, долго смотрела на пышную растительность и наконец проговорила:

— Моя сестра незадолго до смерти Леона Ваксмана работала на него.

— А я работал на Уильяма Джастиса Лиллехаммера.

— В самом деле? Как же случилось, что вы не познакомились? Ведь Лиллехаммер работал под началом Ваксмана.

— Точно. В том же агентстве. Меня завербовали во время боевых действий. Но мне так и не пришлось побывать у него в офисе. По правде говоря, я и не знал, что у него есть офис.

Домино надменно надула губы.

— А вы уверены, что секретные коды достались вам законным путем? Как-то не хотелось бы думать, что я передала сведения перехватчику.

— Лиллехаммер взял меня на работу в качестве внештатного сотрудника, чтобы я разобрался в причинах смерти Доминико Гольдони.

— И вы до сих пор с этим возитесь? Я слышала, что Гольдони убил какой-то чокнутый вьетнамец, который имел на него зуб — Дьюк или как его там...

Кроукер не смог сдержать улыбки:

— До Дук. Но до сих пор не выяснено, кто его нанял. Я подозреваю, что это был Ваксман.

— Имеете основания. Особенно, если учесть, что Ваксман вдруг оказался человеком по имени Джонни Леонфорте.

Становилось все более очевидно, что женщина эта не из числа простых клерков. Она была хорошо осведомлена, а главное, сообразительна. После секундного раздумья Кроукер спросил:

— Как случилось, что Дедалус нанял именно Ваксмана?

— Тот получил хорошие рекомендации.

— От кого?

— Откуда мне знать... — Домино еще раз изучающе посмотрела на детектива. — Может быть, и от Веспер.

— Вот и еще одна причина, по которой мне необходимо с ней встретиться.

Женщина наклонилась к детективу и тихо спросила:

— Скажите правду, за кем вы следили у Моникера?

— Боюсь, это информация для строго определенного круга.

Домино отшатнулась, встала и с решительным видом бросила:

— В таком случае, боюсь, что я ничего не смогу сообщить вам по поводу Маргариты и сенатора.

— Сядьте. Пожалуйста.

Она неохотно выполнила его просьбу. Кроукер понял, что женщина перехватила у него инициативу, однако поддаваться эмоциям было нельзя. Бороться с мужчиной ему было бы легче, он знал бы, как поступать, тут же оказался в некотором замешательстве. Наконец решил подбросить ей смесь правды и лжи:

— Дело в том, что Лиллехаммер нанял меня, потому что в его разведагентстве есть предатель. Или несколько предателей. Он предупреждал, чтобы я не доверял никому. И я до сих пор убежден, что это был разумный совет.

— Не совсем. Если вы хотите, чтобы расследование принесло какие-то плоды, однажды придется кому-то довериться.

Она была, конечно, права, но как же Кроукеру не хотелось этого признавать!

— Меня интересуют взаимоотношения Доминика Гольдони и сенатора Дедалуса. Если я не буду этого знать, то не смогу продолжать расследование — оно превращается в бессмыслицу.

— Согласна. Но если вспомнить, что Дедалус возглавлял подкомиссию, которая регулировала грузовые перевозки между штатами и муниципальное строительство, то станет понятным, почему Гольдони подмазывался к сенатору.

— И Маргарита заняла опустевшее место в этом тандеме?

— Полагаю, что так. Ничем другим я не могу объяснить ее желание встретиться с Дедалусом, — сказала Домино, одарив детектива игривой улыбкой. — Вот видите? Немного доверия — оказывается, это не так уж страшно, правда?

* * *

Николас открыл глаза и увидел перед собой белую пелену. Он заморгал, но пелена не спала, на глаза навернулись слезы. Затем он услышал звук собственного дыхания... Все вокруг было белым как молоко, словно он, невесомый, парил внутри облака. Резкий вскрик чайки вывел его из полузабытья, и шум прибоя проник в его помутневшее сознание. Николас понял, что находится на берегу океана. Но где именно?

— Не знаю, как вы, а я часто вижу один и тот же сон, — донесся откуда-то женский голос, — будто нахожусь внутри какого-то дома — офиса или частного владения — впрочем, это неважно... Вокруг множество людей — я не вижу их, но чувствую их присутствие. Оно словно холодный лед, который касается моей кожи. Понимаю, что мне нужно спрятаться от этих людей, но не знаю, куда и почему это надо сделать. С вами такое бывало?

— Нет, мне никогда не снилось ничего подобного.

— А мне — постоянно.

Разговор шел по-японски, и Николас сразу узнал голос Сейко. Но с кем она разговаривала? Судя по интонациям, это был интеллигентный мужчина.

О дно стеклянного сосуда звонко ударилась льдинка, зашуршала простыня, и тут Николас увидел, что над его кроватью натянута белая москитная сетка, отчего и казалось, что он находится внутри облака.

— Что же происходит в вашем сне дальше? — спросил мужчина.

— Я пытаюсь куда-то спрятаться, бегу по коридорам, но выхода нет. Отчаянно бьюсь о стены. И когда меня уже почти настигает погоня, сворачиваю за угол, протягиваю руку к потолку и нахожу в нем люк.

— И вот вы в безопасности.

Послышался легкий шелест материи, повеяло запахом духов и Николас почувствовал, что Сейко прошла мимо его кровати.

— Нет, меня все равно ловят в каком-то темном углу.

— Знаете, я не поклонник теории Фрейда, но...

— Понимаю, понимаю. Вы имеете в виду, что этот сон — воспоминание о рождении. Таково одно из объяснений.

— А вы что сами обо всем этом думаете?

— Мне кажется, меня преследует стыд за то, что я делаю.

Мужчина рассмеялся.

— Вы серьезно?

— Возможно, нет. Но разве в глубине души я не могу испытывать чувство стыда? Вот оно и мучает меня по ночам.

— Хотелось бы верить.

Николас застонал.

— Он очнулся, — сказала Сейко, затаив дыхание. — Слава Богу!

— Я же говорил, что это долго не продлится.

— Откуда вы знали? — она подошла к кровати и устремила на Николаса нежный, радостный взгляд.

— Слава Богу, — проговорила она с облегчением, ее рука бережно погладила его лоб. Потом девушка наклонилась к Николасу и поцеловала его.

— Где я? — хрипло спросил Николас.

— Бога ради, дайте ему лучше воды, — проворчал мужчина. — Поцелуи могут подождать!

Сейко, опустившись на колени, поднесла Николасу стакан холодной воды, и тот жадно припал к нему.

— Помогите мне сесть, — попросил Николас. Щекой он ощущал плечо Сейко. Оно было холодное, словно вылепленное из гипса.

— Лучше пока полежи, — возразила она.

— Перестаньте трястись над ним, словно маменька над любимым сыночком, — приблизился мужской голос. Очевидно, его обладатель тоже подошел к Николасу. — Если он говорит, что хочет сесть, значит, действительно может. Я же убеждал вес, что все обойдется...

Николас скорее почувствовал, чем увидел, что Сейко обернулась к мужчине. Ему тоже хотелось взглянуть на незнакомца, но какое-то странное чувство подсказывало ему, что сделать это нужно только тогда, когда он встанет на ноги.

— Где мы? — спросил он Сейко, которая помогла ему подняться с кровати.

— Не беспокойся! Ты в полной безопасности.

К своему удивлению, Николас обнаружил, что он одет лишь в купальный костюм.

— Взгляните-ка, — заметил незнакомец. — Все великолепные ссадины и синяки, которые были у него на теле, почти уже исчезли.

Николас знал, что этим он обязан своим необыкновенным способностям. Его тау-тау помогло ему быстро поправиться, даже несмотря на то, что он находился в бессознательном состоянии.

— Черт побери, кто вы такой? — резко спросил Линнер мужчину.

— Познакомьтесь, это Тати Сидаре, новый оябун клана Ямаути, — поспешила представить Сейко незнакомца.

Николас отметил, что поклон Сидаре был подчеркнуто короток — словно этим жестом он стремился выразить весьма ограниченное уважение к новому знакомому.

— Я знаю, как ты относишься к якудзе, — сказала Сейко, — но что делать? Необходимо было обратиться к человеку, которому можно доверять...

— Значит, вы наследник Томоо Кодзо, — обратился Николас к Сидаре.

Оябун улыбнулся одними губами. Он был молод — возможно, чуть старше тридцати, высок, с алчным взглядом черных глаз. Узкое продолговатое лицо, аккуратный нос с чуткими, чуть подрагивающими ноздрями — пожалуй, они чрезмерно напоминали женские. Во всем облике Сидаре таилась еле сдерживаемая угроза, словно это был не человек, а пылающий очаг за крепко запертой заслонкой. Что-то говорило Николасу: тот, кто попытается открыть эту заслонку, подвергнет себя серьезному риску.

— Я уже чувствую, как грехи моих предшественников сжигают заживо мое тело, — произнес Сидаре тоном, ни на секунду не позволявшим поверить в искренность его слов.

«Вот он, представитель нового поколения якудзы, — подумал Николас, — самоуверенный, дерзкий, высокообразованный, спокойно занимающийся своей деятельностью при полном попустительстве закона».

Осанка и манеры этого человека говорили о том, что он — в отличие от Кодзо или Тёсы, «людей с улицы», — выпускник солидного университета, вовсе не чуждается общения и даже может быть весьма демократичным. Не то что надутые спесью старые оябуны.

— Я вижу, вы прекрасно справились с выпавшими на вашу долю испытаниями, — заметил Тати.

— Ты спас нас обоих, Николас, хотя я до сих пор не пойму, как ты это сделал, — проговорила Сейко. — Я почувствовала, как ты закрыл меня своим телом, потом... воздух вдруг стал горячим и жидким, как будто бы мы погрузились в расплавленный воск, Я потеряла слух и зрение. Меня охватил ужас. Я попыталась вырваться из этого воска, но тут сверху обрушился страшный удар, и я решила, что нас сейчас разорвет на куски. Раздался протяжный вой, и в этот момент я потеряла сознание.

Пока Сейко говорила, Сидаре прохаживался по полированной плитке пола, залитой солнечным светом. На нем был элегантный бежевый костюм свободного итальянского покроя. Николасу становилось все труднее не замечать его присутствия.

— Я использовал тау-тау, — ответил он девушке, — постарался создать...

— Что-то вроде щита?

— Нет, не совсем. Представь себе реактивный самолет или гоночный автомобиль. Встречный поток воздуха обтекает его со всех сторон. А теперь на месте автомобиля вообрази два человеческих тела. Я прошел через взрывную волну почти так же, как автомобиль — сквозь набегающий воздушный поток.

Сидаре подошел к Линнеру и встал рядом с ним, и тут Николас увидел, что в его блестящих черных глазах не появилось никаких чувств, они были холодными и пустыми. Тати наклонил голову набок и произнес уже знакомым официальным тоном:

— Мне рассказывали, Линнер-сан, что вы изучали айкидо. А вам знакомо искусство джиу ваза?

— Тати... я ведь просила...

— Не беспокойся, Сейко, — перебил ее Николас. — Оябун сделал первый шаг, значит, он сознательно выбрал этот путь.

Но Сейко не желала допускать, чтобы Тати пренебрег ее предостережением.

— Мы так не договаривались, Тати, — сказала она взволнованно. — Я прошу вас перестать играть мускулами, здесь для этого сейчас не место и не время.

— Успокойтесь, Сейко.

Николас посмотрел на Сидаре с возрастающим интересом. Этот человек заставил Сейко замолчать одной-единственной фразой. Чем это объяснить — благоговейным страхом женщины перед одним из трех оябунов якудзы, входящих в тайный совет Годайсю, или уважением к мужчине, который ей небезразличен?

— Сожалею, но не могу предложить вам традиционного облачения бойца айкидо, — продолжал Сидаре, — у меня под рукой нет ни ги, ни накамы. Впрочем, ваш купальный костюм вполне подойдет. Выйдем на пляж?

— Что вы делаете, Тати? Николас проспал целых тридцать три часа, только что пришел в себя, а вы предлагаете ему сражаться? — скорее с укором, чем с мольбой проговорила Сейко. — Что творится с вами, Сидаре?

— Я же сказал — успокойтесь.

Они вышли из комнаты. Красный диск солнца висел над самым горизонтом. Вечерний бриз покачивал пальмы; влажный воздух постепенно становился прохладнее. Небо приобрело тот самый желто-голубой оттенок, который вызывал в памяти Николаса пейзажи Вьетнама; зеленые волны с силой обрушивались на широкую полосу белого песчаного пляжа.

Линнер попытался найти на берегу какой-нибудь ориентир, который помог бы ему определить, где они находятся, но не успел этого сделать: Сидаре нанес ему предательский удар ниже пояса, который Николас лишь частично сумел парировать. Он стал медленно оседать на песок. И в этот момент Сидаре железной хваткой схватил его правое запястье, вывернул его, и используя энергию падения соперника, с размаху бросил его наземь. Боль пронзила тело Николаса, и он внезапно обрадовался — эта боль была сигналом к пробуждению. Он слишком долго спал, К тому же из-за сильнейшей концентрации и выброса энергии, которые помогли ему во время взрыва спасти себя и Сейко, он потерял много сил и еще не успел восстановиться. Поэтому даже боль его обрадовала, напомнив, что он все еще жив.

Николас покатился по песку, уклонившись от ноги Сидаре, которая чуть не обрушилась на его ребра. Затем попытался сбить соперника «ножницами», но тот изящно уклонился от удара, будто исполнял танцевальное па. Они сражались довольно долго, пока, наконец, Николас сумел нанести оябуну сильный удар по почкам. Сидаре охнул, захрипел от боли, покатился по песку, но быстро встал на ноги и выбросил вперед правую кисть, в которой был зажат короткий изогнутый дротик. Тати, видимо, прятал его под одеждой. Еще мгновение — и противник раздробил бы Николасу руку.

Тогда Линнер направил на врага свою психическую энергию. Рука Сидаре застыла в воздухе, и Николас ребром ладони, словно лезвием меча, нанес по запястью оябуна страшный удар.

Сидаре, вскрикнув от боли, отступил, уронил дротик и устремил свой вороний взгляд на соперника. Духовные сущности двух этих людей, невидимые взгляду непосвященного наблюдателя, столкнулись, и Николас понял, что Сидаре тоже тандзян! Обладателей духовных, сущностей было так мало, что после смерти Кансацу, его наставника, он тщетно тратил время в поисках хотя бы одного высокоразвитого сознания, И вот наконец нашел его здесь, на неведомом океанском берегу! Линнера охватило пьянящее чувство радости, которое тем не менее было смешано с глубокой безотчетной тревогой. Сидаре наклонился, поднял дротик и протянул его Николасу, затем отвесил ему глубокий церемониальный поклон.

— Томоо Кодзо был глупец, — произнес он тоном, не допускавшим возражений. — Вы оказали нам большую услугу, убив его. По крайней мере, можете считать меня своим должником.

Сейко переводила недоуменный взгляд с Сидаре на Николаса и обратно. Всего несколько мгновений назад эти двое сражались не на жизнь, а на смерть, а теперь вдруг мирно разговаривают друг с другом.

Вскоре мужчины и Сейко медленно двинулись вдоль полосы прибоя. Воздух был насыщен запахами соли и фосфора. Вдалеке, почти у самого горизонта, маячили силуэты рыбацких судов.

— Мы находимся на берегу Ванг Тау, Бухты лодок, — Сидаре указал на едва видимые суденышки. — Около двух часов езды на автомобиле от Сайгона. Самый многонациональный уголок Вьетнама. В XV веке португальские торговые корабли привозили сюда товар. С тех пор здесь часто бывают люди со всех концов света. — Тати показал на отштукатуренную виллу под черепичной крышей. — Это мой дом. Построен он в тридцатых годах. Отец Сейко год назад его реконструировал.

«Да, я еще многого не знаю об этой женщине», — подумал Николас и спросил:

— Вы близко знакомы с ее отцом?

— Боюсь, этим никто не может похвастаться, и я — не исключение, — хмыкнул Сидаре. — Очевидно, он сам стремится отгородиться от людей. Отец Сейко напоминает мне одного из бывших здешних средневековых царей — или, скорее, статую царя — так далек он от всего, что мы подразумеваем под человеческим бытием, что даже не знаешь, с какой стороны к нему подступиться.

Николас обернулся к Сейко и спросил:

— Почему он не помогает нам?

— Потому что между мною и отцом — огромная пропасть, — ответила Сейко. У нее было такое выражение лица, какого Николасу никогда не приходилось видеть. — Он не мог примириться с моей ... эмансипированностью. Если бы я поступала так, как он хотел, то давным-давно была бы замужем, имела бы двоих детей, а третьим была бы беременна. «Где мои внуки?» — кричал он мне. — «Ты лишила меня будущего!»

Девушка повернула лицо навстречу крепкому бризу, и ее волосы, отражая свет солнца, заблестели как лак.

— Конечно, все это происходило в те времена, когда мы разговаривали друг с другом. С тех пор он успел еще раз жениться. Двадцатилетняя супруга подарила ему двоих сыновей, и отец наверняка надеется, что в дальнейшем они будут так же исправно плодиться и размножаться. Как видите, его будущему теперь ничего не угрожает.

— Неужели он с тобой даже не разговаривает? — удивился Николас.

Сейко отрицательно покачала головой.

— Он считает, что я своим образом жизни наношу ему личное оскорбление, и заявил, что у него теперь нет дочери.

Николас вопросительно взглянул на Тати Сидаре, который прохаживался неподалеку. Тот пожал плечами, как бы говоря: «Да, все это печально, но такова ее карма, что поделаешь...»

— После третьего покушения на вашу жизнь Сейко обратилась ко мне за помощью... — проговорил Сидаре и сделал паузу, ожидая ответа.

Как и многие молодые японцы, он был не по-восточному свободен и раскован в общении. Его светские манеры были далеки от традиционных строгих правил поведения, делавших культуру страны уникальной.

«Этот человек — воплощение будущего, которое ждет весь его народ, — подумал Николас. — Но кто может сказать сейчас, пойдет ли такая открытость на пользу Японии? Ей самой и остальному человечеству...»

— В создавшейся ситуации я готов принять любую помощь, которую мне предложат, — сказал Николас. — И вот что хотел бы сообщить вам для начала: все следы, на которые мне удалось к сегодняшнему дню напасть, ведут в одну точку, которая называется Плавучий город.

— Я слышал о нем, — спокойно ответил Тати. — Но насколько я знаю — и Сейко это подтвердит — никто не возвращается оттуда живым. Даже люди горных племен содрогаются при одном упоминании об этом месте. Торговля же с Плавучим городом ведется через третьих лиц.

— Вроде таких, как Бэй, которую застрелил шеф полиции Ван Кьет, — заметил Николас.

— Да, по всему видно, она была одной из посредниц.

— Думаю, нужно договориться с Ван Кьетом, — Линнер отметил с удовольствием, что его голос приобретает все большую уверенность. Прохладные волны омывали босые ноги, наполняя приятной свежестью все его тело. — Сейко, ты имеешь на него влияние. Нельзя ли устроить нам эту встречу?

— Я могла бы попробовать, но... Ван Кьет меня скорее презирает, чем уважает — ведь я женщина, которая занимается тем, что он считает чисто мужской работой.

— Куда лучше будет, если об этой встрече договорюсь я, — сказал Тати, усмехнувшись. — Как только я свяжусь с инспектором по телефону, он тут же загорится желанием поговорить с вами — будьте уверены.

* * *

Это случилось глубокой ночью, когда даже торговцы рыбой, натянув свои резиновые сапоги, покинули привычные места на рынке в Цукийи. И Наохиро Усиба — который вследствие своей болезни стал еще большим скептиком, чем прежде — никак не мог ожидать, что полиция решится на дерзкий гамбит.

Усиба был знаком с Ёсинори почти всю свою сознательную жизнь. Окрещённый «Мечом для министров», Ёсинори, так или иначе, приложил руку к назначению последних японских премьеров — иной раз лишь затем, чтобы той же рукой изгнать их с поста.

Факт, что он находился под прицелом следователей и в конце концов был арестован, красноречивее любых слов говорил о том, что в последнее время в стране произошли разительные перемены. Теперь даже наиболее влиятельное лицо в правящей Либерально-демократической партии перестало быть недосягаемым для столичной прокуратуры.

Усибе позвонил Танака Джин, прокурор города Токио, с которым они в свое время занимались расследованием преступлений в сфере бизнеса и инвестиций.

— Мы задержали Ёсинори, — с привычной краткостью сообщил Танака.

Сердце Усибы учащенно забилось. Для ЛДП и всей японской политики это событие будет иметь эффект разорвавшейся бомбы.

— В чем он обвиняется? — спросил Наохиро.

— Уклонение от налогов, финансовые вложения в секторы бизнеса, которые, как предполагают, находятся под контролем якудзы. Вполне возможно, он делал это в обмен на какие-то услуги.

Усиба был так потрясен, что лишился дара речи. Его потряс не сам факт разоблачения, а то, в чем обвиняют Ёсинори.

— Дело весьма серьезное, — продолжал Танака. — Мы имеем неопровержимые улики. Вы понимаете, что это означает — в результате дальнейшего расследования будут всплывать все новые и новые лица и факты. Представляете, какой это вызовет переполох в правом крыле ЛДП — каждая фракция будет стремиться отмежеваться от Ёсинори. Кто знает, к чему приведет это расследование? Сколько бы эти люди ни провозглашали себя единственным гарантом демократии и свободного рынка, сегодня это их уже не спасет. Такой скандал, в отличие, скажем, от того, что был связан с компанией «Локхид», замять не удастся. Вы ведь и сами некоторое время занимались расследованием дела Ёсинори, — эти слова прозвучали не как обвинение, а как констатация факта.

— В моем послужном списке много расследований, и вы об этом знаете, — тихо проговорил Наохиро. Его мысль работала с лихорадочной быстротой. Танака Джин был не из тех, кто мог бесцеремонно нарушать правила, установленные среди работников прокуратуры. Он держал в секрете все, что ему удалось выведать о Ёсинори до тех пор, пока не подготовился к решительным действиям. Но Танака все же рассказывал Усибе гораздо больше, чем тому можно было знать. Значит, он готовил почву для еще более серьезного сообщения.

Какого же именно?

— Как вы, наверное, догадываетесь, я решил позвонить вам не просто из вежливости, — сказал Танака Джин, словно отвечая на его мысли. — Ёсинори просит встречи с вами. Вы давние друзья, не так ли?

Усиба, оправившись от первого потрясения, не мог не заметить, что в голосе Танаки прозвучала угроза. За последние несколько месяцев он достаточно много общался с прокурором, чтобы убедиться: Танака Джин был умным, но несколько догматичным человеком, и самое главное — абсолютно неподкупным.

— Да, — подтвердил Усиба. — Ёсинори учился в одном классе с моим старшим братом и был для меня чем-то вроде дяди. Какие-то родственные чувства я испытываю к нему до сих пор.

— В свое время, если не ошибаюсь, он дал вашему брату в долг довольно большую сумму?

— Да, это так. Он не мог оставить моего брата в беде, когда его дело лопнуло. У него было много долгов, а Ёсинори помог ему вновь встать на ноги. Брат в течение двух лет выплачивал ему эту сумму, но взять проценты Ёсинори отказался. Тогда брат подарил ему автомобиль.

— Да, я это знаю, — произнес Танака без тени иронии. — Я заеду за вами минут через двадцать. Вас это устроит?

— Да, конечно.

Наступила долгая пауза. Усиба уже был готов положить трубку, но Танака продолжил:

— Учтите, Ёсинори обвиняется в тяжелейшем преступлении. Совсем недавно во время обыска в его доме были найдены золотые слитки и алмазы на сумму более ста миллионов долларов.

...Они молча ехали по улицам Токио. Шел проливной дождь. Огни рекламы, сиявшие на небоскребах, отражались в лужах. Реклама работала впустую, так как улицы были абсолютно безлюдны.

Усиба сидел съежившись. Его бил мелкий озноб, под ложечкой жгло так, будто он только что хлебнул серной кислоты. Перед поездкой он выпил две таблетки болеутоляющего, но это не принесло ему облегчения, "Да, власть и могущество недолговечны, — подумал он, искоса поглядывая на суровый профиль Танаки. Было время, когда люди, занимавшие положение Ёсинори, могли отмести любые обвинения одним движением руки. Теперь эти времена прошли. Однако алчность лишает людей бдительности, даже самые влиятельные политики забывают об осторожности. Поэтому то и дело происходят скандалы, разоблачения, шумные судебные процессы. Все это мгновенно, благодаря газетам, радио и телевидению, становится достоянием широкой публики. Люди возмущаются, требуют навсегда покончить с коррупцией в высших эшелонах власти. Население поддерживает полицию и прокуратуру. Так что времена изменились и приходится постоянно быть начеку. И для него сейчас главное — не выдать прокурору тайну Годайсю.

Танака Джин направил машину на дорогу, ведущую к офису, и затормозил. Вокруг не было ни души. Какое-то время оба сидели молча. Тишину нарушали только мерно постукивающие дворники.

Наконец, откашлявшись, Танака Джин заговорил:

— Я хотел бы обратиться к вам с просьбой, хотя понимаю, что прошу о невозможном. — Их глаза встретились. — Мне необходима ваша помощь в расследовании дела Ёсинори. Я могу на вас рассчитывать?

Усиба был настолько ошеломлен, что мысли его спутались, поэтому он ничего не ответил.

— Я знаю, какие ценности имеют для вас самое большое значение: свет, форма, поэзия... честь. — В голосе Танаки неожиданно прозвучали мягкие нотки. — В жизни каждого человека наступает момент, когда эти ценности надо ставить выше всех остальных.

У Усибы замерло сердце.

— Это правда, — выдохнул он, — особенно, когда к человеку незаметно подбирается старость...

— Старость и болезни сокрушают даже самые крепкие деревья в лесу. Но перед этим у них меняется восприятие мира. — Танака повернулся к нему. — Вы сейчас спросите, откуда все это известно такому молодому человеку, как я. Мой отец умер от рака легких. Возможно, его убил воздух пригорода Нагасаки, ядовитые вещества, которых сегодня так много в окружающей среде. Так или иначе, я был с ним до самого конца и видел, как он менялся под действием болезни. Его дух постепенно освобождался от сиюминутной суеты, он стал, по крайней мере для меня, совершенно другим человеком — прекрасным и чистым.

Чем дольше слушал Усиба Танаку, тем ему становилось яснее, что все эти разговоры о душе и бренности всего земного он завел неспроста. Ведь Танака прекрасно знал, что у Наохиро не прободение язвы, а рак желудка. Черт подери, а что, если прокурору известно, что в действительности связывает его с Ёсинори? Усиба содрогнулся от такой мысли.

Танака посмотрел на него пристально и сказал:

— Я уже говорил, что в этом деле особенно важно для вас. И я об этом знаю, — голос прокурора звучал довольно жестко. Его крепкие жилистые руки уверенно держали руль, машину он вел прекрасно. — Так вот, для вас особенно важно, что Ёсинори предал тех, кто верил ему больше всего... И думаю, вам нужно помочь нам. Вы это сделаете?

Усиба взглянул в глаза прокурору и прочел в них то, чего не видел прежде. Он хотел сразу же ответить ему, а потом подумал — зачем? Ведь оба они знают, что должен сказать Наохиро.

Они вошли в здание, и Танака Джин повел его по длинному сумеречному коридору, в начале которого стояли два охранника в штатском. Без сомнения, охранники знали прокурора в лицо, и все же потребовали предъявить им удостоверение. На шестом этаже у Танаки снова проверили документы. Однако никто даже не поинтересовался именем его спутника. Танака и Усиба прошли еще один коридор и остановились перед деревянной дверью, выкрашенной в ядовито-зеленый цвет.

— В вашем распоряжении сорок пять минут, — сказал прокурор Наохиро и исчез за поворотом коридора.

Усиба воровато огляделся, словно кто-то мог за ним тайком подсматривать. Затем, глубоко вздохнув, повернул дверную ручку и вошел в комнату.

Ёсинори сидел за полированным деревянным столом. Когда Усиба появился на пороге, он встал, и на его морщинистом лице появилась слабая улыбка.

«Меч для министров» выглядел на все свои семьдесят восемь лет. У него было мертвенно-бледное лицо, костюм в полном беспорядке, как будто ему пришлось одеваться в страшной спешке. Маленькая комната была наполнена табачным дымом. На столе стояла большая медная пепельница, полная смятых окурков, рядом валялась пачка сигарет и массивная золотая зажигалка.

Помещение больше напоминало кабинет для совещаний, чем камеру предварительного заключения. Вокруг стола стояли двенадцать одинаковых стульев. У стен — два маленьких столика, а на них — подносы с чаем, талым льдом, стаканами и чашками. В комнате не было окон и, наверное, поэтому было довольно прохладно.

— Мой друг... — чуть слышно произнес арестованный.

— Мне сказали, что вы хотите меня видеть...

— Случилось самое страшное, Усиба-сан...

Есинори тяжело опустился на стул и закурил, хотя воздух в комнате от сигаретного дыма был уже синим.

Наохиро подошел к маленькому столику и плеснул в стакан немного холодной воды.

— Я использовал все связи и возможности, которые у меня остались, — сказал Ёсинори, но теперь другие времена, ЛДП больше не является бастионом здравого смысла на пути коммунистов и социалистов. Мне кажется, в этой стране все перемешалось. Когда-то избиратели знали; если ты за экономику свободного рынка, твой единственный выбор — ЛДП, Тридцать лет назад мы создали партию, хотели работать на благо страны, дать народу свободу и процветание. А сейчас от партии почти ничего не осталось — избиратель может выбирать любое направление в политике, да есть ли в этом толк? Япония сейчас вполне может пойти по стопам Италии, где разные мелкие партии постоянно стремятся слепить коалицию и добиваются мажоритарной системы правления. — Он затряс седой головой, словно раненый зверь. — Вокруг меня злоба и черная животная зависть. Боюсь, на сей раз мне не уйти от железной хватки Танаки Джина.

— Не стоит сразу впадать в отчаяние.

Ёсинори криво усмехнулся:

— Если мне суждено броситься на меч, я хочу, чтобы душа моя была чиста.

Усиба взял со стола стакан и подсел к Ёсинори. Водянистые глаза старика все еще вспыхивали огнем былой энергии; когда он проводил рукой по своим спутанным волосам, сквозь облик тигра, вступившего в глубокую осень своей жизни, пробивалось некое подобие того человека, каким Наохиро знал его лет десять тому назад.

— Теперь, когда ЛДП утратила поддержку большинства, народ ждет, что грянет настоящая политическая революция. Но я-то знаю истинное положение дел, — сказал старик. — Эти реформаторы — наши бывшие соратники — вскормлены большими деньгами, они входили в систему правления, которая основана на взятках. И, кроме того, они ничего не умеют. Я не настолько наивен, чтобы верить, будто люди — а особенно политики — могут измениться в мгновение ока.

Ёсинори отвернулся и некоторое время молчал. Потом тяжело вздохнул.

— Разумеется, я тоже совершал некоторые поступки, — произнес он почти шепотом, — которые в глазах других могут показаться греховными. Один из них — разрыв с вами. — Арестованный глубоко затянулся, со свистом выпустил сквозь зубы струйку дыма и продолжал: — Когда в конце долгой, насыщенной событиями жизни оказываешься в камере-одиночке, это невольно наводит на разные размышления. Например, о любви. Такое сложное чувство, сплетенное из горячей привязанности, глубокой вины и необузданной страсти. Но какова обратная, темная сторона любви? Что происходит, когда любовь отравлена, публично оскорблена? Теперь я начинаю понимать — чем сильнее человек любит, тем сильнее потом может возненавидеть. Не это ли произошло с нами?

Ёсинори сделал еще одну жадную затяжку — огонек сигареты полыхнул, потом потускнел. Старик стряхнул пепел и заговорил вновь.

— Вопрос не в том, существует ли между нами ненависть, не так ли, Усиба-сан? Вопрос в том, насколько она глубока, — он нервно смял окурок и быстро закурил следующую сигарету. — Печальный финал в истории дяди и племянника, согласитесь. Я не смог простить вам то, что вы меня не поддержали, не внесли свой вклад в мою казну. А вы? — он пожал худыми плечами. — Я могу только догадываться, но, зная вас достаточно хорошо, рискну предположить, что вы не одобряли мой метод ведения дел. Несомненно, вы считали все это типичным примером коррупции, как и Танака Джин, — он беззлобно усмехнулся. — Вы с ним во многом схожи. Как это, однако, странно... Когда он арестовал меня, я сразу же подумал о вас и понял, как мне поступить дальше.

Несколько минут он курил молча, собираясь с мыслями. Усиба поднялся, чтобы подлить себе воды. Не замечая, что собеседник стоит к нему спиной, старик продолжал говорить:

— Из всех недостойных деяний, которые я якобы совершил, раскаиваюсь только в одном. Я сделал это всего несколько дней назад, против собственной воли — исключительно из ненависти к вам.

Усиба поставил стакан и обернулся.

— Как я уже говорил, я хочу встретить свой конец с чистым сердцем, Я должен излечиться от ненависти, которая меня отравляет. Но этого мало. Я должен рассказать тебе о том самом поступке, который я совершил.

— Вы хотите, чтобы я вас простил?

Эти слова вызвали у Ёсинори искреннюю усмешку.

— Тебе не понадобится меня прощать. Я только хочу, чтобы ты меня выслушал. На днях ко мне приезжал Акира Тёса. В течении нескольких лет я вел с ним кое-какие совместные дела. Вы даже не подозревали об этом, ведь верно, дайдзин? Ну, впрочем, это неважно. Мы были партнерами в биржевой игре, вместе владели страховыми и строительными компаниями. Без этого сотрудничества, боюсь, мне не удалось бы нажить своего нынешнего состояния. И потому, когда он попросил об одной услуге, я не стал отказывать. Он, конечно, знал о нашей вражде и сыграл на этом. Хотел с помощью одного человека нанести удар по самому уязвимому месту своего врага. Ты догадываешься, о ком речь?

— Да, — кивнул Усиба, вспоминая клятву Тёсы во что бы то ни стало уничтожить Николаса Линнера.

— Он сказал, что ты был против его плана. Это правда?

— Да, это правда.

Глаза Ёсинори начали слезиться — возможно, от едкого дыма.

— Я оказал ему услугу, о которой он просил, — позволил воспользоваться моим влиянием, чтобы убедить нового оябуна клана Ямаути Тати Сидаре стать тем самым смертоносным оружием.

Ванг Тау — Вашингтон

Скелет, лежавший перед Николасом, был огромен. Не меньше тринадцати футов в длину. Отблески пламени плясали на стеклянном ящике, в который он был заключен, рождая таинственные тени; неровный свет своими длинными пальцами играл на массивных полированных ребрах.

— Этот был пойман в 1868 году, — сказал Тати. — У каждого из китов Ланг Ка Онга — особая роль.

Ланг Ка Онг — Храм Китов — был построен в 1911 году. Вид большого зала, наполненного скелетами огромных животных, разительно отличался от интерьеров буддистских святилищ, которых Николас повидал немало, Культ кита вьетнамцы заимствовали у народа чампа, одного из множества аборигенов, покоренных вьетнамским царством.

— Многие столетия в здешнем фольклоре Спаситель воплощался в образе кита, — продолжал рассказывать Тати, положив свою плоскую жесткую ладонь на стекло, — что вполне естественно для нации рыболовов.

Небо было усыпано звездами; луна цвета банановой кожуры величественно плыла в вышине, словно боевой корабль, поднимающий паруса перед тем, как атаковать гигантских загадочных тварей.

— На какое время Ван Кьет назначил встречу? — спросил Николас.

— Мы пришли гораздо раньше — я хотел, чтобы вы до этой встречи увидели кое-что любопытное. Ручаюсь, нигде во Вьетнаме вы не увидите ничего подобного. И еще я считал необходимым, чтобы вы на всякий случай внимательно осмотрели место, где будет происходить встреча — мало ли что... И дело не в том, что я не доверяю старшему инспектору; просто я не доверяю вьетнамцам вообще. По-моему, они привыкли лгать всем — даже самим себе.

И глядя на останки удивительных животных, Николас с внезапной остротой ощутил вселенскую гармонию жизни; ему показалось, что самые далекие звезды стали ближе, а луна спустилась к самой земле. Но заговорил он совсем о другом:

— Насколько я знаю, у якудзы редко случается, чтобы такой молодой человек, как вы, стали оябуном целого клана.

Тати усмехнулся:

— Да, вы, конечно, знаете о жизни якудзы куда больше, чем члены этой организации.

Николас остановился. На лице его застыли тени, отбрасываемые скелетом морского исполина.

Линнера совсем не устраивало, что разговор по инициативе Сидаре принимает шутливый оборот.

— Если не ошибаюсь, вы теперь входите в тайный совет Годайсю?

— Да, это так. А если я получил верную информацию, то вы, в свою очередь, поклялись защищать безопасность Микио Оками. Но весьма вероятно, что кайсё Оками уже мертв. И кое-кто из его приближенных будет рад об этом узнать — потому что именно один из них — организатор этого убийства. В лучшем случае бывший кайсё сейчас где-нибудь скрывается.

— Его уже успели лишить сана?

— По крайней мере, те сведения о деятельности совета, которыми я располагаю, — а их у меня не так много, — говорят об этом.

Последние слова Николас выслушал с еще большим интересом.

— Вы говорите так, словно не входите в тайный совет Годайсю.

— А почему вы решили, что я член этого совета? Да, я занял пост Томоо Кодзо, но это еще не значит, что меня ввели в совет. Вероятно, для этого у меня нет еще достаточного авторитета. — Тати бросил выразительный взгляд на звезды, сияющие в безоблачном небе. — Знаете, что я думаю обо всем происходящем? По-видимому, меня избрали преемником Кодзо как раз потому, что я еще молод и не имею такого мощного влияния на дела клана, как Акира Тёса. Лучшую кандидатуру и придумать трудно. Я нуждаюсь в поддержке, и они с радостью окажут мне любую услугу, зная, что благодаря этому я стану их вечным должником. Больше того, они надеются, что могуществу клана Ямаути придет конец.

— Но, насколько я понимаю, Вы с ними не очень-то согласны...

— Разумеется.

У небольшого сада камней они уселись на перила веранды, свесив ноги, словно двое уставших от шумных игр мальчишек. Тати достал из походной сумки холодное жареное мясо и рыбу, запеченную целиком. Окружающая обстановка мало подходила для трапезы, но они поели с аппетитом. Аккуратно убирая в сумку остатки пищи, Тати сказал:

— Мой план рассчитан на то, чтобы и вы кое в чем приняли участие — если, разумеется, мне удастся вас заинтересовать.

— Все, что связано с якудзой, меня мало интересует.

— Разве? — удивленно поднял брови Сидаре, — А по-моему, как раз наоборот. Ваш отец был лучшим другом Микио Оками. Через него он пользовался услугами якудзы для достижения определенных целей.

— Вы же знаете, что творилось в Японии после войны — полный хаос. Для того, чтобы восстановить порядок в стране, возродить ее экономику, приходилось использовать любые средства. Оккупационная администрация в некоторых случаях допускала сотрудничество и с якудзой. Все это попросту входило в работу моего отца.

— Да, конечно. Он сыграл выдающуюся роль в становлении новой Японии. Если бы не его усилия, кто знает, смогли бы мы с вами вот так здесь беседовать...

«Чистейшее лицемерие!» — подумал Николас и только сейчас осознал, что родство их с Тати духовных начал, появившееся благодаря владению тау-тау, могло сослужить дурную службу, невольно обнажая то, что человек хотел бы сохранить в тайне.

Внезапно оба они одновременно уловили едва заметное движение. Медленно, словно нехотя, маленькая человеческая фигурка возникла из тени храмовых колонн и двинулась к ним. Это была девочка, тонкая и гибкая, как тростинка. Она покачивала узкими бедрами в такт старому как мир ритму, который казался здесь неуместным до нелепости.

Девочке было лет девять, не больше. Под ее тонкими одеждами не было заметно даже намека на грудь. Но она виляла бедрами не хуже самой отпетой проститутки в любом уголке земного шара.

— Дай-ка свою руку, — сказал ей Сидаре, и девочка протянула ему свою грязную ладошку. Ее руки, лицо и плечи были в синяках. Изобразив улыбку на смазливом личике, девочка пролепетала по-вьетнамски:

— Хотите здесь? Прямо сейчас. Всего за пять американских долларов.

Николас не поверил своим ушам — то, что он услышал, было чудовищно! До этого Линнер ни разу еще не сталкивался с детской проституцией.

Тати поднялся, сунул девочке в кулачок несколько мятых банкнот, набросил на ее худенькие плечи свой пиджак и тихо сказал что-то на том же диалекте. Тревожно-подозрительное выражение исчезло с лица девочки и она позволила подвести себя к Николасу.

Несчастное чумазое дитя уселось на перила рядом с ним и принялось жадно, словно дикий зверек, поглощать остатки еды, которые дал ей Тати.

Девочка была действительно красива — черные блестящие глаза, кожа цвета полированной бронзы. И особенно ужасно на этом неоформившемся детском тельце выглядели кровоподтеки. Не переставая жевать, девочка успевала отвечать на вопросы Сидаре, а тот переводил ее рассказ с вьетнамского для Николаса.

— Она говорит, что отец научил ее, как доставлять удовольствие мужчинам, — мягко сказал Тати. — Ее семья настолько бедна, что если бы не деньги, которые она приносит, они оказались бы без крыши над головой. Ее маленький брат серьезно болен, и весь заработок отца уходит на лекарства и пропитание.

Тати вытер рыбий жир с губ девочки и что-то быстро сказал ей. В ответ она одарила его улыбкой, вскочила на ноги и, придерживая на плечах огромный пиджак Сидаре, вприпрыжку убежала туда, откуда появилась несколько минут назад, — теперь такая же веселая и беззаботная, как и любая ее ровесница.

— Сегодня мы немного облегчили ее участь, — печально проговорил Тати, — а завтра она снова вернется к своему ремеслу, будет прикидываться девственницей, чтобы заезжие бизнесмены не побоялись заразиться от нее СПИДом. Но все равно, рано или поздно, она обязательно подхватит эту болезнь.

Луна начала клониться к горизонту и контуры ее заколебались в восходящих потоках грязного воздуха — знамение недалекого индустриального будущего Вьетнама. Скоро толстый слой сажи навсегда покроет эти деревья и камни.

Теперь, когда Тати остался без пиджака, Николас впервые увидел его руки. Они были очень странные — без единого волоска, с бледной глянцевой кожей, словно отлитые из жидкого воска. Но главное — по всей правой руке, опоясывая ее кольцами, спускались старые, необычного вида шрамы.

Тати по-прежнему копался в сумке, поэтому не сразу заметил удивленный взгляд Николаса.

— Вас заинтересовали мои шрамы? — спросил он. — Понимаю, на вашем месте я бы тоже сгорал от любопытства...

Николас ничего не ответил. Он вспомнил о биомеханической руке Кроукера и подумал: «Интересно, тосковал ли когда-нибудь его друг о своей собственной руке?» И тут же почувствовал, что сейчас ему очень недостает Лью. Обычно они регулярно, по ими же самими заведенному распорядку, созванивались и держали друг друга в курсе своих дел...

"Два дня пытался выйти на связь, — сказал Кроукер недавно. — Ждал ответного звонка — и ничего! Что случилось, черт возьми! У тебя все в порядке? "

«Не то чтобы совсем. Ты помнишь Тимоти Делакруа?»

«Того, что занимается торговлей оружием? Помню, конечно».

«Он в Сайгоне. Я попытался выйти на него. Мерзавец хотел разнести меня в клочья прямо на улице».

«Господи! Ты уверен, что тебе больше ничего не грозит? Может, мне подъехать?»

«Спасибо, не волнуйся. Ничего страшного со мной не случилось. К тому же, мне кажется, ты больше нужен там, где сейчас».

«Не убежден...»

Кроукер рассказал ему о краже со взломом у Моникера.

"Я разузнал кое-какие детали о том, что такое «Факел» — это похуже, чем мы могли предположить. Действительно новое оружие, и притом большой разрушительной силы. Взрыв запланирован на пятнадцатое марта, но я не знаю, в каком месте. Единственное, что мне известно, точка выбрана по принципу — я цитирую:

«близости цели и плотности населения, максимальное воздействие гарантируется».

«Значит, в центре крупного города», — произнес Николас, холодея.

«Точно. Вот только какого именно? Это может быть любой большой город в любом уголке земного шара».

«Надо действовать быстрее — у нас в запасе всего три недели. Ты должен полностью на этом сосредоточиться».

Услышав от Кроукера о Домино, Николас сказал:

«Думаю, чем больше ты о ней узнаешь и чем скорее это произойдет, тем лучше».

«Согласен. Меня удивляет, откуда у клерка из „Зеркала“ такая ценная информация».

«Вот именно. И еще: если Веспер Архам входит в сеть Оками нишики, то факт, что она работала и на покойного босса „Зеркала“ Леона Ваксмана, очень меня тревожит».

«Ну да, ведь Ваксман был не кто иной, как Джонни Леонфорте, отец Чезаре Леонфорте, или, как его называют иначе, Бэда Клэмса».

«Чем больше я думаю о Веспер, тем тревожнее мне представляется ситуация. Что, если она шпион Годайсю в разведсети нишики?»

«И я об этом думал. Нишики — это нечто вроде сети, по которой Оками снабжает Гольдони — Доминика, а теперь Маргариту — сведениями о некоторых пикантных подробностях жизни правящей элиты. Если Веспер уже проникла в нишики, то она без особых хлопот, следуя вдоль сети, может снова выйти на Оками».

Оба разведчика вздрогнули при мысли, что враги Оками могут найти его, даже если он находится в надежном месте.

«В таком случае твоя задача становится еще более важной. И справиться с ней надо срочно! — воскликнул Николас. — Ты должен найти Оками прежде, чем это сделает Веспер...»

* * *

Погруженный в свои мысли, Николас не сразу ответил Сидаре.

— Меня больше интересует судьба этой несчастной девчушки и других таких же детей, выброшенных на панель. Скоро в собственной стране они станут изгоями, — наконец произнес он.

— Именно — изгоями, — кивнул Тати, подставляя правую руку лунному свету, — Я знаю, что это такое, Линнер-сан. Это когда другие дети постоянно травят тебя за то, что ты не такой, как все... Но для этого не обязательно быть бедным. Я вырос в семье, которая всегда отличалась от окружавших. Мы жили в районе, где послевоенная разруха была особенно сильной. Переехали туда, когда мне было шесть лет. Отец верил, что именно здесь, снизив накладные расходы, удастся добиться более высокой прибыли.

Все мои одноклассники жили в маленьких уродливых железобетонных домиках, а мы — в просторном двухэтажном особняке. И дом наш был по-настоящему красив. Мать была художницей, она создавала необыкновенные произведения. Я так хотел пойти по ее стопам, но, увы, природа не наделила меня талантом. Чувство формы и перспективы было мне так же чуждо, как моей матери — законы квантовой физики.

У меня была светлая кожа — еще одно очко совсем не в мою пользу. Когда я был совсем маленьким, я видел, как моя мать купалась в море. Ее кожа была белой как молоко и такой тонкой, что казалась совершенно прозрачной. Уже позже, став старше, я как-то прочел миф о Снежной лисице, которая в последний день года спускается с гор в долины, где живут люди, и там, превратившись в девушку с молочно-белой кожей, строит разные козни фермерам и горожанам. Тогда я и поверил, что моя мать и есть то самое фантастическое существо, и почувствовал себя чужим среди окружающих меня людей.

В школе меня ненавидели за то, что я богат, а кожа у меня белая. Учителя во главе с директором считали, что само мое присутствие подрывает порядок и дисциплину, потому что я ни с кем не дружил, всегда поступал по-своему, не желал говорить на местном диалекте. Мои одноклассники, смуглые бесенята, не хотели смириться с тем, что я не признавал их вожаков, не подчинялся правилам, которые были установлены в классе.

Николас слушал Тати и вспоминал, как ему тоже трудно пришлось — сначала в обычной школе, потом в доджо — школе боевых искусств, — прежде чем он научился защищать себя. В начальных классах его постоянно били более сильные мальчишки, поэтому он и решил заняться единоборствами, избрал основной дисциплиной айкидо — борьбу, предназначенную для самозащиты.

— Меня нигде не оставляли в покое, — продолжал Тати. — Ни в классе, ни на спортплощадке. Били, пинали, оскорбляли, унижали. Моей матери без конца приходилось залечивать мои раны, синяки и шишки. Однажды меня сильно ударили по голове, и мама повела меня к доктору, но он сказал, что медицинская помощь мне не нужна, что никакого сотрясения мозга у меня нет. А все потому, что в группе ребят, которые меня избивали, были и два его сына.

Когда в школу пришел мой отец, чтобы разобраться, что происходит, директор встретил его неприязненно. Причина тоже была ясна: мой отец в неделю зарабатывал столько, сколько директор школы — за год. Директор посоветовал отцу не жаловаться на мальчишек, а уделять больше внимания моему воспитанию, чтобы я не рос высокомерным, считался с мнением коллектива и вообще вел себя, как все. Отец пригрозил, что обратится в местную газету, на это директор ответил, что дети редактора и владельца этой газеты учатся в его школе и поддержат за то, что он соблюдает права всех учеников, а не зазнавшегося отпрыска богатых родителей.

Тати немного помолчал, видимо, воспоминания взволновали его, потом продолжил свой рассказ.

— И тогда я решил бросить всем вызов, совершить Поступок. Однажды, когда ребята собрались в большом лекционном зале, чтобы выслушать очередную лицемерную проповедь директора, я поджег свою правую руку. Это был действительно отчаянный поступок, но я ровным счетом ничего не добился. Руководство школы, словно сговорившись, назвало все случившееся несчастным случаем и быстро все замяло.

У меня остался один единственный выход — уйти в якудзу. Я обратился в Кумамото, и потом со всей горячностью юности, помноженной на отчаянье, бросился к местному оябуну. Услышав, что я сделал со своей рукой, он понял все.

Тати подставил свету левую руку, и Линнер увидел, что у него недостает фаланги мизинца.

— Сейчас и об этом расскажу, — увидев в глазах Николаса немой вопрос, произнес Сидаре. — У оябуна не было сыновей, только дочери, и он поручил мне охранять свою старшую в день ее бракосочетания с сыном оябуна соседнего города. Союз этот означал слияние двух кланов в один, мощный, а это многим не понравилось. Было организовано нападение на свадебный кортеж, и в невесту попала шальная пуля. Шесть часов спустя девушка умерла на операционном столе. Я был в отчаянии, хотя понимал, что в ее гибели не виноват. Как ее телохранитель, я все равно ничего не смог бы сделать в той ситуации. Лично на девушку никто не нападал, пуля, повторяю, была шальная. Но я не оправдал возложенного на меня доверия и знал, что меня ожидает суровое наказание. Однако оябун не только не упрекал меня, он говорил со мной, как с родным сыном, даже высказал мне свою признательность за преданность. И тогда я поклялся быть верным ему до конца жизни и в знак этого отсек себе палец. С тех пор я живу в мире якудзы, я нашел в нем то, что искал.

* * *

Проснувшись утром, Кроукер сразу же проверил, в гостинице ли Маргарита. Ему сообщили, что она не возвращалась. Тогда он решил еще раз воспользоваться паролем «Зеркала» для того, чтобы выйти на код, оставленный ему шефом, Уильямом Джастисом Лиллехаммером. Ответил сочный молодой мужской голос. Получив отзыв на пароль, Кроукер попросил связать его с Домино.

— Я очень сожалею, но здесь нет человека с таким именем, — последовал ответ.

— Не может быть. Ведь я говорил с ней вчера вечером, — пробормотал Лью озадаченно и тут же, мысленно просчитав все возможные варианты событий, понял, что сделал глупость.

— Да нет, вы ошибаетесь! Вчера вечером дежурил я, Что-то не припомню, чтобы мы с вами разговаривали.

— Но ведь я звонил...

— Минутку. Все звонки заносятся в компьютерную сеть. Сейчас я получу вход... Так. В котором часу вы звонили?

— Я звонил два раза, — и Кроукер назвал точное время.

— Не знаю, куда вы звонили, но, по крайней мере, не сюда. Я просмотрел все пароли звонивших в этом году, и вашего среди них нет. Он появился только сегодня.

Кроукер закрыл глаза. Его мозг напряженно работал. Кто же такая эта Домино, и как она могла узнать, куда он звонит? И самое главное — как ей удалось прорваться в федеральную сеть, чтобы перехватить его звонок.

Кроукер описал дежурному оператору внешность Домино. Выслушав, тот рассмеялся:

— Не знаю, не знаю. Если бы не цвет глаз и волос, я решил бы, что речь идет о Веспер Архам.

От неожиданности детектив закашлялся, затем спросил:

— Она была помощницей Ваксмана, не так ли?

— Ну да. Но сейчас работает непосредственно на сенатора Дедалуса.

— Ив чем заключается ее работа?

— Делает все, что ей поручают. Ходят слухи, что она пытается собрать вместе оставшихся активных членов «Зеркала», чтобы подвергнуть их тщательной проверке. Известие о том, что Ваксман на самом деле Джонни Леонфорте, буквально взорвало управление изнутри. Поголовная смена кадров, руководства и так далее...

— Но, насколько я знаю, Веспер была всего-навсего помощницей по административной части?

— Это так, но... опять же ходят слухи, что теперь она нечто гораздо большее. Может быть, даже агент Дедалуса, кто знает...

Кроукер все больше склонялся к тому, что их с Николасом предположения по поводу Веспер были верны. Она действительно агент Дедалуса. Но ведь одновременно она входит в разведсеть Оками нишики! А значит, слухи о том, что она ведет двойную игру, — не просто слухи. Нужно выведать о ней все, что только возможно. Если из-за нее в опасности нишики, то Маргарита — тоже.

— У нее есть сестра? — спросил Кроукер.

— В картотеке нет таких данных, а картотека — надежный источник информации.

— Так, хорошо, — Кроукер сумел взять себя в руки. — Мне необходимы две вещи: домашний адрес Веспер и полная запись телефонных разговоров со стриптиз-баром Моникера за последние три месяца. А также номера телефонов, с которых туда звонили.

Детектив назвал оператору адрес, который дала ему Домино. Раз она дезинформировала Кроукера, логично было предположить, что документы, которые он получил от нее, — тоже фальшивка. Но если бы даже произошло чудо и это оказалось не так — все равно лишняя проверка не помешала бы.

— Я очень сожалею, — ответил оператор, — но к адресам персонала управления имеет доступ только директор. А вот запись разговоров — это не проблема. Курьер доставит ее вам в любое место, которое вы назначите.

— Да вот хотя бы прямо сюда, в гостиницу. Как я понимаю, придет кто-то другой, не вы?

— Само собой. Неужели я стану действовать против правил, принятых в нашем бюро?

«Зато это вполне соответствовало бы правилам Домино», — подумал Кроукер и спросил:

— Кстати, а как вы полагаете, кто бы мог обладать достаточными полномочиями, чтобы востребовать домашние адреса сотрудников?

— Лиллехаммер, к примеру. Но он, как известно, мертв.

— Кто еще?

— Хм... Сенатор Дедалус, разумеется.

— В самом деле?

— Это предпочитают не афишировать, но сенатор Дедалус возглавлял сенатский комитет по расследованию деятельности Леона Ваксмана, который стоял во главе нашего федерального агентства до момента своей гибели в конце прошлого года.

— Скажите, а что, сам сенатор пожелал, чтобы пресса не узнала о его деятельности в этом комитете?

— Точно не знаю, но думаю, да. Он довольно серьезно занят УНИМО и не хотел бы, чтобы его упрекали в погоне за двумя зайцами сразу.

— Что такое УНИМО?

— Управление по научным исследованиям Министерства обороны, — на противоположном конце линии раздался смешок. — Вы даже не поверите, какую полуфантастическую белиберду финансируют эти ребята. Антропоморфные роботы, диковинные виды оружия и прочее дерьмо. Откуда только деньги берут, ума не приложу! Из теневого бюджета, скорее всего, — то, что не фигурирует ни в каких финансовых отчетах.

«А вот это уже интересно», — подумал Кроукер, Женщина, назвавшаяся Домино, рассказала ему о том, что сенатор приложил руку к регулированию грузовых перевозок между штатами и муниципальному строительству, но факты, упомянутые оператором, он слышал впервые.

— И кто же теперь ваш босс? — спросил Кроукер.

— Очевидно, сенатор Дедалус примет решение, но пока человека на пост директора не нашли.

— А кто будет подписывать его назначение? Президент?

— Вряд ли — до сих пор президенты в это не вмешивались. Разведагентство — любимое детище сенатора Дедалуса.

Кроукер положил телефонную трубку и посмотрел на часы. Было почти четыре утра. У него не было сил даже раздеться, он рухнул на постель в костюме и забылся тяжелым недолгим сном.

Во сне он видел, что сидит верхом на ночной вазе в мешковатом шутовском наряде и отвечает на вопросы чиновника правительства Соединенных Штатов. Голос этого чиновника странным образом напоминал Чезаре Леонфорте.

Ровно в шесть звонок будильника поднял его с постели. Но Лью еще долго оставался под влиянием увиденного во сне. Хотя он и пытался отвлечься, не думать о том, чем угрожает Бэд Клэмс, или Чезаре Леонфорте, Маргарите, но никак не мог заставить себя успокоиться. Это было все равно, что убеждать хирурга, оперирующего собственную жену, не волноваться за свою пациентку. Наконец он решил связаться с Линнером и набрал кодовый номер.

Звонок раздался через мгновение. Он даже подскочил от неожиданности и схватил трубку.

— Ник?

— Здорово, Лью.

Кроукер не мог сидеть спокойно и ходил взад-вперед быстрыми нервными шагами. Несмотря на адскую усталость, он был возбужден и готов действовать.

— Судя по всему, — говорил он другу, — сенатор Дедалус взял контроль над «Зеркалом» в свои руки. Я должен узнать, на чьей он стороне — Гольдони или Леонфорте. Всегда считалось, что он друг Доминика Гольдони, но ведь один из Леонфорте, а именно Джонни, возглавлял его агентство. К тому же, как ты знаешь, Джонни был одним из лидеров Годайсю.

— Интересно, — проговорил Николас. — Ведь Годайсю — организация, которая отпочковалась от якудзы.

Детектив изложил суть связей, которые могли существовать между якудзой, «Авалон лимитед», «Факелом» и Делакруа.

— Хотелось бы узнать, кто занят производством «Факела», — наконец детектив заговорил о самом главном.

— Мне кажется, я знаю, кто это может быть, — и Николас рассказал Кроукеру то немногое, что ему удалось узнать о Плавучем городе.

— Вполне может быть, что один какой-то человек или несколько людей, в чьих руках находится «Факел», вынесли смертный приговор Оками, — предположил Лью.

— Бьюсь об заклад, что это сделали те, кто входит в Годайсю! — воскликнул Николас.

Они помолчали, потому что в голову каждому пришла одна и та же мысль. Первым ее высказал Линнер.

— И Оками убьют с помощью этого «Факела»!

— Да, наверное. Все логично. И Микио прекрасно понимает, что теперь, когда он лишился своего поста и вынужден скрываться, он уже не в силах ничего предотвратить. Вот почему он подбрасывает нам сведения, за которые мы можем зацепиться.

Они закончили разговор перед самым рассветом. Через двадцать минут Кроукер, приняв душ и побрившись, вышел из комнаты. По дороге он думал о том, что произошло у него с Домино. Ясно, что его пытались прощупать, но и он делал то же самое, Однако усилия Домино увенчались большим успехом, и Кроукер почувствовал себя крысой, которую ловко загнали в хитроумный лабиринт. Однако Лью еще никогда не оказывался игрушкой в руках неведомых сил, и это очень его тревожило. Схватив такси у входа в гостиницу и назвав адрес сенатора Дедалуса, он позволил себе немного отдышаться.

«Очень похоже на то, — продолжал размышлять детектив, — что так называемая Домино, сестра Веспер Архам, и есть сама Веспер. А если она — агент Дедалуса в нишики, то предположение становится фактом». В голове Кроукера рисовалась такая картина: Дедалус наверняка стоял за Джонни Леонфорте, поэтому Джонни, назвавшись Ваксманом, сумел без всяких препятствий пройти все проверки. Лью собирался узнать от Веспер, кому принадлежит «Моргана Инкорпорейтед». В документах фирм «Моргана» и «Авалон лимитед» упоминалось одно и то же оружие — «Факел 315». Если два таких мощных конкурирующих производителя борются за «Факел», значит, это действительно серьезная штука.

Ему удалось заснуть только под утро, и это был весь его отдых. Поэтому Кроукер чувствовал себя помятым, несмотря на то что постарался привести себя в порядок. Да, вид у него был неважный, особенно для встречи с сенатором. Оставалось надеяться на личное обаяние.

На улице опять сыпал мелкий нудный дождь. То и дело порывы холодного зимнего ветра превращали его капли в мелкую снежную крупу, и тогда казалось, что какая-то бесприютная дворняга скребется в стекла и двери его автомобиля и просится погреться.

Думая о запутанных фактах, в которых они с Николасом пытались разобраться, Лью не забывал и о Маргарите. Он старался заставить себя не думать о ней, но ничего не мог с собой поделать. Если она связана с Веспер, которая руководит нелегальной деятельностью фирмы «Моргана Инкорпорейтед», то это придает делу совсем новый оборот. Кроукер чувствовал, что Доминик Гольдони был не просто первым аферистом на Восточном побережье, а скорее редкостным фантазером. Он порвал с могучим Годайсю, связал свою судьбу с Микио Оками — для того, чтобы возглавить безумно опасный заговор. Это его и погубило, а Оками же чудом остался жив и оказался в изгнании. Что же Двигало этими двумя незаурядными людьми?

Вопреки традициям и простой логике, Гольдони тайно готовил сестру занять его место в структуре власти. И тем не менее давний противник Доминика, Чезаре Леонфорте, понял, что пахнет предательством. Может, он слишком хорошо знал Тони Д. — а может, оказался умнее, чем предполагал Доминик? Во всяком случае, он получил то, чего хотел: теперь Кроукер, словно охотничий пес, почуявший добычу, шел по следу.

Но чем ближе он подбирался к Маргарите и сети нишики, тем больше боялся, что вспыхнувший в нем гнев заставит его позабыть об осторожности. Он знал слишком много случаев, когда полицейские патрули отправлялись на тот свет только потому, что давали волю эмоциям. Кроукер не хотел расставаться с жизнью подобным образом. С другой стороны, он понимал, как далеко зашел, распутывая это дело, и начал испытывать страх. Страх же был не менее опасен, чем гнев, ибо если гнев делает человека безрассудным, то страх парализует его волю.

Итак, вариант номер один: Доминик и Оками являются владельцами «Моргана Инкорпорейтед». Вариант второй: Веспер, имея связи в «Зеркале» — сверхсекретном федеральном разведагентстве, которым руководил Джонни Леонфорте, а теперь сенатор Дедалус, — является важной фигурой в этой игре. К выводам, которые сделали Николас и Кроукер, их отчасти подтолкнул Микио Оками. К ним постепенно стекалась информация: об «Авалоне», «Факеле», а затем о разведсети нишики. Они поняли, что главная цель этой организации — сосредоточить власть в руках сначала Доминико Гольдони, а теперь Маргариты. Кроукер не мог избавиться от ощущения, что Микио Оками постоянно оказывается за спиной то одного, то другого участника спектакля, сценой которого является вся планета, и все время дергает за веревочки своих марионеток.

Сенатор Ричард Дедалус — вот кто был ключом к разгадке, и Кроукер с нетерпением и трепетом ждал встречи с человеком, который создал разведагентство Ваксмана и, судя по всему, взял его теперь под собственный контроль.

Дедалус владел большим поместьем в Маклине штата Виргиния. В центре усадьбы стояло внушительное каменное сооружение, напоминавшее своей архитектурой английские замки. К нему вела извилистая, мощенная гранитом дорога, по сторонам которой выстроились величественные бредфордские груши. Своей прямой осанкой они напоминали часовых Виндзорского замка.

Машина миновала безупречно ухоженный фруктовый сад и теннисный корт, остроумно спрятанный от солнечного зноя. Кроукер заметил, что некто в комбинезоне, очевидно, садовник, не спеша ехал вдоль сада на минитракторе, груженном разнообразным инструментом. Несмотря на ранний час, он не обратил на такси детектива никакого внимания — видимо, хозяину усадьбы нередко наносили визиты во внеурочное время.

Кроукер расплатился с таксистом, вышел из машины и огляделся. Он стоял на большой площадке, которая вполне могла вместить пуленепробиваемый президентский лимузин и еще две машины — для охраны и штата. Украшенная резьбой входная дверь была настолько высока, что в нее мог бы войти, не пригибаясь, баскетбольный центровой.

Кроукер довольно настойчиво позвонил. Дверь открыла молодая женщина лет двадцати с небольшим. На ней был изящный костюм от Донны Карин; жемчужное ожерелье выглядело очень эффектно на ее коже, которая по цвету напоминала горячий шоколад. Большие черные глаза взглянули на детектива с доброжелательным любопытством.

— Чем могу быть полезна? — спросила девушка. Кроукер достал свое удостоверение.

— Я хотел бы встретиться с сенатором.

Девушка прочитала документ и сличила фотографию с личностью Кроукера. Все это произвело на детектива определенное впечатление, так как обычно стоило ему только извлечь удостоверение, как перед ним немедленно распахивались любые двери.

— Проходите, — пригласила она, отступив на шаг. — Я узнаю, встал ли сенатор.

Девушка провела Кроукера в просторную овальную комнату, выложенную белыми мраморными плитами. Под потолком висела массивная хрустальная люстра. Широкая тиковая лестница, судя по всему, недавно построенная по специальному заказу, изящной дугой поднималась на второй этаж.

В центре комнаты находился небольшой столик черного дерева, своей формой он точно повторял очертания комнаты. На нем высилась статуя Беннет Бин, выполненная из гранита, нержавеющей стали и глины. Макушка статуи почти касалась хрустальных подвесок люстры.

— Не желаете ли чашечку чая или кофе? — спросила девушка.

— От кофе я бы не отказался.

Она улыбнулась ему, обернувшись на ходу:

— Пожалуй, и я к вам присоединюсь.

«Она прекрасно сложена, — подумал Кроукер, — узкая талия, стройные ноги. Сквозь костюм хорошо видны развитые мышцы плеч и спины. Не удивлюсь, если она входит в штат личной охраны сенатора».

Они прошли на кухню. Это было необычайно большое помещение, стены которого, выкрашенные бледно-желтой эмалью, отражали множество медных котлов, подвешенных на цепях к потолку. Наконец, здесь стояла настоящая голландская печь и стальной холодильник со стеклянными дверцами — за такой комплект любой владелец ресторана продал бы душу.

Девушка налила две чашки горячего кофе и подала их к столу на стеклянном подносе с металлическим держателем.

«Очень по-европейски», — отметил Кроукер, продолжая разглядывать женщину. У нее было большое, несколько простоватое лицо, в уголках губ постоянно пряталась улыбка. Затем детектив снова принялся внимательно рассматривать кухню, особенно ее заднюю стену, которая сплошь состояла из окон и застекленных дверей. За ними виднелась лужайка с множеством цветочных клумб.

— Чудесная картина, не правда ли? — спросила девушка, поймав взгляд Кроукера. — Зимой от садов веет суровостью и в то же время какой-то грустью.

— Не знаю. Мне трудно судить — не часто приходится видеть сады зимой.

Она усмехнулась и протянула ему руку:

— Кстати, меня зовут Мария.

Ее рукопожатие, как он и предполагал, было крепким и холодным.

— Лью Кроукер.

Она кивнула и заметила:

— Вы приехали в такой ранний час...

— У меня к сенатору крайне срочное дело.

— Он спустится через пять минут.

«Откуда ей это известно? — удивился Кроукер. — Откуда вообще сенатор может знать, что я жду его здесь — если провожатая еще не отходила от меня ни на шаг?»

— Я буду присутствовать при встрече, — добавила Мария.

— Вы его личный юрист?

Она рассмеялась:

— Ну что вы, помощь сенатору в этом не нужна, он сам прекрасный юрист.

Детектив еще раз внимательно осмотрел девушку с головы до ног. Если она вооружена, то где прячет пистолет? Непонятно.

— Вас что-то смущает? — поморщился детектив. — А ведь я работаю в федеральном разведагентстве. В агентстве сенатора, между прочим.

— Мистер Кроукер, мне платят огромные деньги за то, чтобы я постоянно оставалась подозрительной. И дело вовсе не в вас лично.

— Надо же. Ну ладно. По крайней мере, после ваших слов я чувствую себя поуютнее.

Она рассмеялась. Это был хороший смех — открытый, от души. Мария все больше ему нравилась. Кроукер любил людей, у которых было чувство юмора.

— Вы давно работаете у сенатора?

— Я для этого слишком молода. Всего около года.

— А какова судьба вашей предшественницы?

Мария обнажила в улыбке ряд ослепительно белых зубов:

— Предшественника. Он оказался менее приспособленным к этой работе.

И тут из-за стены раздался голос:

— Развлекаете нашего друга, Мария?

— Да, сэр.

Кроукер обернулся и увидел высокого седовласого мужчину с мрачным крупным лицом и прозрачными голубыми глазами. Казалось, даже комната изменилась, когда в нее вошел этот человек. Он ступал медленно, но то была не стариковская медлительность — скорее, уверенная поступь морского волка, привыкшего к качающейся палубе под ногами. Мужчина слегка сутулился, словно самый высокий потолок был для него все же низковат. Сенатор в своих дешевых слаксах, полотняной рубашке и тяжелой суконной куртке больше походил на фермера, чем на одного из самых могущественных и влиятельных политиков в американской столице.

— Он прошел электронный контроль, — сообщила Мария, кивнув головой в сторону гостя. — Оружия, подслушивающих устройств, микромагнитофонов не обнаружено. Чистенький.

Дедалус удовлетворенно хмыкнул и энергично — возможно, даже чересчур — потряс руку Кроукера.

— Я Ричард Дедалус, мистер Кроукер. Итак, вы из нашего агентства?

«Он слышал наш разговор с Марией, значит, по всему дому расставлены микрофоны и, вполне возможно, скрытые видеокамеры. Что и требовалось доказать», — подумал Кроукер и произнес:

— И да, и нет.

— Вот как? — удивленно поднял брови сенатор.

— Дело в том, что мистер Лиллехаммер нанял меня для расследования убийства Доминика Гольдони. Он подозревал, что не все сотрудники агентства безупречно чисты.

— Понимаю, — кивнул Дедалус. — Прежде всего его тревожил Леон Ваксман. Да, это была наша ошибка.

Дедалус многое не договаривал. Не мог же он не знать, что почивший Леон Ваксман — это Джонни Леонфорте?

— Я вижу, кофе выпит. Тогда, если вы не против, пройдемся до теннисного корта. Все трое направились к двери.

— Простите, но так ли уж обязательно присутствие Марии? — осведомился детектив.

— После истории с Ваксманом — боюсь, что да.

Они нырнули в утренний туман. Мария держалась в нескольких шагах позади, поглядывая то на собеседников, то вокруг себя. Вдалеке Кроукер опять увидел садовника. Он остановил свой минитрактор и сейчас возился с каким-то вечнозеленым растением у утла корта.

— Некоторые вещи лучше обсуждать без лишних свидетелей, — сказал сенатор, не уточнив, впрочем, кого он имеет в виду. Возможно, он говорил о своей же собственной электронной системе наблюдения.

«Если так, то это забавно», — подумал Кроукер.

— Я разыскиваю одну женщину, — сказал детектив. — Знаю, она входит в штат агентства — или, по крайней мере, входила, когда был жив Лиллехаммер. Поэтому я и пришел к вам.

— Ее имя?

— Веспер Архам.

Сенатор ответил не сразу, его дыхание заметно участилось.

— А почему она вас интересует?

— Я расследую убийство Гольдони и у меня к этой даме есть несколько вопросов.

Сенатор резко остановился.

— Боже правый, но Лиллехаммер умер три месяца назад, Кто же приказал вам продолжать расследование?

— Но ведь никто не отдавал приказа это дело прекратить.

Дедалус, прищурившись, посмотрел прямо в глаза детективу.

— Вы меня потрясли, мистер Кроукер. Немногие сотрудники проявляют такое рвение. А кто вам сейчас платит, могу я узнать?

— Никто.

— Вы либо крайне любопытны, либо очень принципиальны, — пробормотал Дедалус. — Скоро узнаем, какое из этих предположений правильно.

— Очевидно, вы распорядитесь прекратить расследование?

Дедалус бросил на Кроукера пронизывающий взгляд.

— Кто вам сказал?

— Простая логика. Вы были другом Гольдони, часто принимали у себя его и сестру Маргариту. А два дня назад послали за ней в аэропорт свой лимузин. Гольдони решал задачи глобальных масштабов, и я убежден, что Веспер, а возможно, и Маргарита, заняты тем же.

— Как, должно быть, и я, не так ли? — сенатор покачал головой. — Я — большой злой волк, который может творить что угодно по своему произволу, так, кажется, вы себе представляете? — Они дошли до ворот корта, и Дедалус открыл их. — Вы сказали, что Гольдони был моим другом. Не отрицаю, хотя кое-кому это может показаться неправдой — ведь я член Сената Соединенных Штатов, а он обыкновенный аферист. Но вы просто не знаете этого человека! Назвать его аферистом было бы несправедливо. Скорее, это был настоящий дьявол! Но он сделал в жизни много хорошего. Хотя я и не хотел бы выступить адвокатом на его судебном процессе.

Они вышли на теннисную площадку, размытую дождем. Дедалус угрюмым взглядом уставился на вязкую глину, а Кроукер спросил:

— Что вам известно о Веспер Архам?

Дедалус извлек из кармана микрокомпьютер и набрал нужный код.

— Родилась в Потомаке, Мэриленд. Закончила Йельский университет с отличием, защитила докторскую диссертацию по клинической психологии в университете округа Колумбия, затем занималась исследованиями в области парапсихологии в...

— Парапсихологии?!

— Ну да, — сказал сенатор, оторвав взгляд от монитора. — Она — Фи Бэта Каппа и является членом «Менсы».

— А-а, эти фанатики интеллекта...

— "Менса" — общенациональный клуб, объединяющий высокоодаренных или даже гениальных людей, — назидательно проговорил Дедалус.

— А замужем она была? — Кроукер взглянул на экран компьютера, но заметил, что сенатор туда не смотрит.

— Один раз. За Джоном Джей Архамом, мелким вашингтонским бизнесменом, занимавшимся сносом зданий. Развелась через год.

— Но почему-то оставила фамилию мужа, — Кроукер окинул взглядом корт. — Сенатор, скажите, Веспер и Маргарита приезжали к вам два дня назад?

— Нет.

— Вы говорите правду?

Дедалус спрятал компьютер.

— Мне уже за семьдесят, молодой человек, но, ей-богу, я и без помощи Марии смогу вышвырнуть вас отсюда. Сил хватит.

— Я только хотел уточнить.

— Поберегите подобные вопросы для кого-нибудь помоложе.

Кроукеру хотелось составить о сенаторе как можно более верное впечатление. Спровоцировать эмоциональный всплеск — это был лишь один из испытанных приемов ремесла. Внимательное наблюдение могло оказаться еще более эффективным.

— Не ошибитесь, — предостерег Дедалус. — Я вам не враг. И я хочу, чтобы вы продолжали расследование — именно потому, что Доминик был моим другом. Если хотите побеседовать с Веспер Архам, я вам это устрою, Можете назначить время и место встречи.

— Хорошо, — Кроукер осмотрелся. Мария по-прежнему не спускала с него пристального взгляда, словно сторожевая собака, готовая броситься на врага в любую минуту. Садовник закончил осматривать растение и вновь оседлал трактор.

Немного подумав, детектив сказал:

— Сегодня в полдень. Что касается места — в одиннадцать сорок пять я позвоню вам и уточню. Вы будете дома?

— Нет. В это время — уже на заседании.

Глядя сенатору прямо в глаза, Кроукер с расстановкой произнес:

— Если вы действительно заинтересованы, чтобы в деле Доминика появилась ясность, то найдете возможность ответить на мой звонок.

Дедалус протянул Кроукеру визитную карточку.

— Сообщите все моему секретарю. Она мне передаст.

* * *

Обнаженная молодая вьетнамская женщина, широко расставив ноги и положив ладони на бедра, стояла на приземистом деревянном помосте, задрапированном шелком цвета океанских волн. На ее лице не было никакой косметики, но рот был ярко накрашен. Этот алый бант губ на коже с удивительным бронзовым оттенком выглядел потрясающе эротично. На гладком, без единой волосинки теле женщины играли отсветы лампы, заправленной розовым маслом. Рядом с этой красоткой стояла другая — на коленях. Каскад ее черных волос ниспадал до самого пола, закрывая лицо.

— Продолжай, — скомандовал Рок, Ему нравилось, что эти две прекрасные женщины, стоит лишь ему приказать, оживут и будут подчиняться его командам.

Он смотрел на них, сузив глаза и глубоко, размеренно дыша, словно впал в транс. Где-то за стенами этой комнаты Плавучий город жил своей кипучей деловой жизнью, но Року до этого сейчас не было никакого дела. Пусть о бизнесе позаботится его компаньон. Для него же существовало только то, что происходило в этой комнате.

Первая женщина сняла ладони с бедер и положила их на ягодицы той, что стояла на коленях. Затем она медленно облизала пухлые губы, и ее руки скрылись между ног подруги. Она также опустилась на колени и принялась за дело. Глаза Рока расширились и жадно заблестели — он живо, в подробностях представил, что там происходит. Через некоторое время вторая женщина испустила судорожный вздох, и каскад ее черных волос заметался по задрапированному шелком помосту.

— Она готова? — осведомился Рок.

Женщина с бронзовой кожей молча кивнула. Ее грудь с темными сосками напряглась.

Рок ступил на помост, с наслаждением ощущая под ногами прохладу шелковой ткани. Он властным жестом обнял черноволосую и спросил ту, у которой были накрашены губы.

— Ну, а как насчет тебя?

Рок всегда вселял в женщин благоговейный страх. Наверное, это происходило потому, что он был огромного роста, широкоплечий, с фигурой профессионального штангиста. Его волосы все еще сохраняли светлый оттенок и очень молодили его. Но особенно потрясали женщин его светло-голубые глаза. На обожженной солнцем коже они горели каким-то дьявольским огнем. Сильный загар не мог скрыть шрамов на его лице — мальчишкой он страдал от угревой сыпи. Но шрамы эти не портили Рока, а скорее придавали выражению его лица еще большую свирепость, делая похожим на сурового вождя африканского племени, щеголявшего грубой татуировкой.

— Я хочу тебя, — ответила женщина с накрашенным ртом, продолжая заниматься своей компаньонкой. — Подготовь меня.

Рок схватил ее за волосы, поцеловал и притянул к себе, грубо оттолкнув черноволосую. Та издала удивленно-разочарованный стон, и именно это довело его возбуждение до предела...

Гладкотелая женщина игриво потерлась о него бедрами, и кровь Рока вспыхнула яростным огнем. Внезапно он почувствовал легкое щекочущее прикосновение между ног и понял, что к нему подобралась черноволосая.

«Сейчас!» — подумал Рок и вошел в гладкотелую женщину. У той мгновенно зашлось дыхание, и ноги медленно обняли тело мужчины.

Щекочущее чувство нарастало, пока язык и пальцы второй женщины не довели его до предела. Яркий свет вспыхнул у него в глазах, движения стали неистовыми, отчаянными, почти неуправляемыми. Но язык и пальцы черноволосой продолжали работать без устали, и Рок, выплеснув пылающую энергию, застонал от наслаждения. Три обнаженных тела обрушились на помост, словно слившись в единую, покрытую потом массу.

Он лежал, жадно вдыхая терпкие запахи и наблюдая, как две женщины, сплетаясь точно змеи, услаждали друг друга руками и языками, ожидая, когда к мужчине вернется возбуждение. А потом вновь и вновь исполняли каждую его прихоть, воплощали любую фантазию, принимая его семя будто драгоценное вино.

Наконец он впал в забытье, которое, увы, не было полным. Ему приснился какой-то дом. Рок, совсем еще мальчик, бежал по темным комнатам, кишащим тараканами и крысами, и его неотступно преследовал отец.

«Помни, ты обязан мне всем, чего достиг!» — кричал отец, и его страшный крик отражался эхом от грязных стен.

Мальчик метнулся в какую-то комнату, но тут на него со всех сторон хлынули потоки крови. Он попытался спастись, вернуться обратно, но не успел и захлебнулся...

Проснулся Рок в холодном поту. И в ярости от того, что увидел плохой сон, стал дико избивать женщин. До смерти напуганные, полусонные, обливаясь слезами и кровью, те едва сумели унести ноги.

Ванг Тау — Вашингтон — Токио

Когда старший инспектор Ван Кьет появился в Ланг Ка Онг, у него было лицо самого дьявола. Он буквально клокотал от гнева — того и гляди, из ушей пар пойдет.

— Какая уж тут личная жизнь — вытаскиваешь из дома, когда тебе заблагорассудится, — сказал он Тати. — И увидев Николаса, простонал. — Там, где ты, там — несчастье.

Потом снова обернулся к оябуну:

— Когда-нибудь я попрошу твоего позволения убить этого человека.

— Спасибо, что предупредил, — сухо ответил Тати. — Буду иметь в виду.

Взглянув на фантастический скелет кита, Ван Кьет оглянулся и спросил:

— А что, нам обязательно стоять здесь? Мне больше нравится двигаться, особенно ночью.

Они вышли из храма и пошли по улице. Николас настороженно осмотрелся. Когда он последний раз видел инспектора, тот вел себя совсем иначе. Да это и понятно! Тогда его окружали вооруженные люди — его люди! И он был хозяином положения. Теперь, видимо, все переменилось.

— Случай один был два дня назад, — начал Тати, — в пагоде Гиак Лам.

— Как будто я об этом не знаю, — возмутился Ван Кьет. — Власти на меня жутко давят — преступник им нужен! Я-то знаю, кто приказал это сделать, но платит он мне столько, сколько правительство никогда не заплатит. В этом все дело.

— Мишенью для ракеты был этот человек, — сказал Тати, указывая на Николаса. — Он чудом остался в живых...

— Тем хуже для нас всех, — зло буркнул Ван Кьет и огляделся — в глазах его стояла тоска по пуленепробиваемому жилету.

— Кто приказал убить меня? — спросил Николас.

— Господи Боже, да Рок, конечно.

— Кто такой Рок?

— Император Плавучего города, — пробурчал Ван Кьет. — Устроил себе чертово логово, вырубил пещеры в скалах, среди джунглей. Один Бог знает, как ему это удалось, но деньги делают все, а их у Рока полно.

— Он же тебе платит, почему ты нам все это рассказываешь? — спросил Николас. — Если Рок хочет моей смерти, ты должен был, встретив меня, тут же пристрелить.

Ван Кьет бросил косой взгляд на Тати.

— Этот малый что, дебил?

Тати, пожав плечами, ответил:

— Скажи ему.

Брови Ван Кьета удивленно поползли вверх.

— Ты это серьезно?

— Конечно.

— Меня наняли, но не купили. Я могу скурвиться, но душу не продаю, — сказал инспектор Николасу.

Тати повел глазами.

— Не крутись. Говори правду!

Ван Кьет вздрогнул.

— Здесь мне как-то не по себе. Пошли куда-нибудь.

«Куда-нибудь» означало суденышко Ван Кьета — двадцатифутовый кеч с белым корпусом, тиковой палубой и всевозможными штучками, сделанными из сверкающей на солнце латуни. Не всякий полицейский — даже старший инспектор — мог себе позволить такую роскошь. Ван Кьет завел двигатель, включил ходовые огни — в это время Николас и Тати отвязывали кеч от бочки. До бочки они добрались на ялике, который покачивался теперь у борта кеча.

Инспектор отошел на полмили в море — полукруг огней Ванг Тау превратился в сверкающее драгоценное ожерелье, — бросил якорь и достал ящик пива. Все трое сидели, погруженные в бархат ночи, и пили пиво, наслаждаясь сознанием, что ушли от всех и вся.

— Правда в том, — сказал наконец Ван Кьет, — что Тати и я последние два года потратили на попытку проникнуть в Плавучий город Рока.

— У Рока плантации мака в Шане, — добавил Тати.

Ван Кьет кивнул и продолжил:

— Насколько я знаю, он ветеран войны, которую США вели во Вьетнаме. Остался здесь, когда войска выводили на родину. Как он это сделал — загадка. Возможно, инсценировал смерть — не он первый. А может быть, начальство проглядело, как он смылся. Как бы там ни было, Рок давно понял, что в этой стране могут открыться неплохие перспективы. Оказавшись в Бирме, систематически пытался внедриться в торговлю наркотиками. Пошел в наемные убийцы к тем начальникам, которых потом решил подчинить себе. Убивал их противников за плату. Но они не сразу догадались, что частью платы был их союз с ним. Року нужны были не только деньги — он хотел участвовать в торговле наркотиками. Тех, кто противился этому, он убивал.

Инспектор задумчиво потянул пиво.

— И все сам? — усомнился Николас.

— Во время войны этот человек стал настоящим дьяволом. Никто не знает, сколько вьетнамцев он убил, но ясно, что убивать стало для него привычкой. Со временем Рок приспособил для убийства РПРУ. Знаешь, что это такое? Ручная противотанковая ракетная установка. К тому же этот подонок ее усовершенствовал. В способностях ему не откажешь. О Роке здесь говорят страшные вещи: последнего противника он превратил в ничто: убил самого дорогого для него человека — молоденькую девушку, а потом преподнес ему ее отрезанное ухо в тушеном мясе.

— Да, это настоящий дьявол, чудовище, — согласился Николас. — А ты бывал в Плавучем городе?

— Нет, но я подбирался достаточно близко к нему. И тут появился ты со своей компьютерной микросхемой. Рок сразу понял значение этой вещи и стал охотиться за тобой. А мне ты все карты спутал. — Пробормотав что-то нечленораздельное, инспектор сплюнул за борт. — И не рассчитывай на сочувствие. Я мог бы спокойно прострелить тебе череп, как той женщине, с которой ты был, после того как на допросе выяснил бы, кто ты и на что годен.

Тати крутил, зажав ладонями, бутылку, потом спросил Линнера:

— Скажи, эта интегральная схема второго поколения действительно существует?

— Да, — ответил Николас. — Но она хранится в Токио, в лаборатории. Брать ее с собой — риск неимоверный.

— А что ты собирался демонстрировать Абраманову?

— Значит, этот человек действительно существует?

— Да, — кивнул Тати. — Он работает в Плавучем городе — очень напряженно работает — над проектом, который не имеет никакого отношения к торговле наркотиками.

— Рок занимается не только наркотиками, — заметил Ван Кьет. — Он нелегально торгует оружием. Конечно, в наши дни любой, у кого есть деньги, может купить себе оружие — у русских или у китайцев. Однако у них они получают, в основном, ерунду. Для мелких террористов и прочей шушеры годится, но крутым парням нужно другое. Они готовы платить, но хотят получить все самое лучшее. Оружие из Америки, причем новейшее.

— За это и взялся Рок. — Тати вынул новую бутылку пива из холодильника, с хлопком открыл ее. — Каким-то образом он нашел нужные ходы — вот только куда? К военным? В Пентагон? К производителям оружия? Кто знает? Главное, что этим каналом пользуется он один. Посредники идут к нему и лишь к нему одному. Монополисту всегда хорошо платят за его товар. А куда денешься? Идти некуда. Обдерет как липку — все равно стерпишь.

— Ну, а если ты настолько глуп, что начнешь выражать недовольство, то — Ван Кьет сделал жест, как будто взял пистолет и нажал пальцем воображаемый курок.

Это и случилось с Винсентом Тинем?

— Возможно, — ухмыльнулся Ван Кьет. — Но у меня есть своя версия: этот маленький ублюдок оказался слишком алчным, и Рок решил разделаться с ним в назидание другим, В бизнесе, которым занимается Рок, это надо делать время от времени, чтобы охладить пыл других.

— А как вьетнамское правительство мирится с существованием такого места, как Плавучий город? — поинтересовался Николас.

Инспектор усмехнулся:

— Ты что, ребенок? Рок для них — золотая жила. Он так много заплатил высшим государственным чиновникам, что те и под пыткой будут отрицать, что независимое королевство Рока существует.

Николас допил свое пиво и вдруг почувствовал, что очень устал. Голова у него гудела. После трудного дня надо было поспать, но он все же спросил:

— Кто-нибудь из вас слышал о «Факеле-315»?

Ни Тати, ни Ван Кьет об этом оружии не слышали, поэтому Линнер рассказал им, то, что узнал от Кроукера.

— Речь идет о каком-то страшном проекте, а люди, которые о нем знают, могут и не понимать, в чем он заключается.

— Возможно, над этим и работает Абраманов, — предположил инспектор.

— А разве он не специалист по структурной лингвистике? — спросил Тати.

— Это так, — ответил Ван Кьет, — но он, вероятно, разбирается и еще кое в чем. Ходят слухи, что через шесть месяцев после появления Абраманова Рок стал ввозить в огромных количествах свинец и необогащенный уран-238.

— А ты не знаешь, для чего он используется? — спросил Тати.

— Обычно как источник радиоактивных материалов, — с заметным волнением ответил Николас. — Наверное, это связано с тем, о чем я говорил. Вы собирали данные на Абраманова?

— Пытались, но так ничего и не добыли, — проворчал Тати. — Ведь это Россия! Бюрократы там сейчас борются за выживание, и им неохота копаться в биографических данных своих бывших граждан. Каждый раз, когда выходишь на какого-нибудь растерянного чиновника, оказывается, что он на этом месте лишь вторую неделю.

Ван Кьет в раздумье постукивал по верхней губе пустой пивной бутылкой, потом заявил:

— А вы знаете, в Сайгоне есть человек, который смог бы помочь. Он прибыл четыре дня назад, проездом из Бангкока в Осаку, но, судя по паспорту, выехал он из Москвы. Я видел докладную — там упомянуто о прибытии нескольких русских. Здесь их смертельно ненавидят, проклинают, избивают и грабят. Мы постоянно получаем жалобы от американцев, которых принимают за русских.

— Пусть он русский, — сказал Николас, — но это вовсе не означает, что он может знать что-нибудь об Абраманове.

— Нет, может. — Ван Кьет обнажил в улыбке желтые зубы. — Если Абраманов — ученый-ядерщик, этот человек мог знать его. Поскольку он — один из руководителей Курчатовского института атомной энергии в Москве.

— А что он здесь делает? — спросил Николас.

— В Сайгоне, — Ван Кьет поднялся, включил двигатель и стал поднимать якорь, — ему нужно одно из двух; либо деньги, либо перспектива.

— Может быть, то и другое, — сказал Тати, ставя холодильник под скамейку. — А это значит, что направляется он прямехонько к Року, в Плавучий город.

* * *

Кроукер вышел из такси у обшарпанной стены здания. После деревенской атмосферы, что царила в поместье сенатора Дедалуса, сырой городской воздух подействовал на него освежающе. Как хорошо в городском шуме и гаме! Он по горло сыт сенатором Дедалусом и его неудавшимся Джеймсом Бондом. У сенатора врожденная способность манипулировать и управлять людьми. Даже он, Кроукер, по роду своих занятий научившийся быстро разгадывать людей, не мог понять, как вести себя с Дедалусом. Не мог определить, искренен ли этот человек или умело притворяется, не знал, как ответить на главный вопрос: правду ли сказал сенатор о том, что Веспер и Маргарита не были у него на днях, или солгал. Кончилось тем, что детектив решил не думать больше о Дедалусе и заняться другим человеком.

— Я ищу Джона Джея Архама, — окликнул он какого-то рабочего. В конторе сказали, что он где-то здесь.

Рабочий указал на заброшенное здание.

— Он там, внутри. Блондин. Его нельзя не заметить. Дает указания, где положить взрывчатку — здание собираются взорвать.

Он протянул Кроукеру каску.

— Вот, наденьте это на голову. Так положено, даже если входишь в здание, чтобы помочиться.

Кроукер поблагодарил рабочего, водрузил на голову каску и вошел в здание. Напасть на след Архама не составило труда — его компания, занимавшаяся подрывными работами, была крупнейшей в регионе. Чаще всего Джон бывал на объектах, и служащие его конторы направляли туда потенциальных клиентов.

В здании были мрачные, абсолютно голые своды, скрипучие деревянные балки, открытые металлические фермы. Пахло пылью и краской. Спасаясь от холода, бездомные содрали здесь всю изоляцию с труб. Видимо, это не дало им погибнуть от холода, но один Бог знает, что сделали с их легкими асбест и стекловолокно.

Пробираясь среди вывороченных камней, Кроукер наконец увидел группу людей, столпившихся там, где сходились четыре балки, вмурованные в бетонный пол. Взвизгивала, вздымая облака цементной пыли, скоростная дрель. Рядом с ней стоял огромный белокурый мужчина и отдавал краткие распоряжения.

— Мистер Архам? — крикнул детектив, но его никто не услышал. Наконец, дрель замолкла, и огромный человек взглянул на него.

— Лью Кроукер. — Детектив показал ему свой жетон. — Вы не уделите мне минуту?

Блондин сказал что-то одному из рабочих, и когда дрель снова завизжала, снял защитные очки из толстого пластика, сорвал маску, закрывающую нос и рот, и подошел к Кроукеру. Лицо и руки блондина были покрыты налетом белесой пыли.

— К сожалению, у меня нет времени. Сроки поджимают, и так мы уже на день из графика выбились.

— Понимаю. Но я не отниму у вас много времени. Надо поговорить с вами о вашей бывшей жене.

Несколько секунд они молча разглядывали друг друга. Архам был человеком очень высокого роста с мощными плечами и узкими бедрами. Смотрелся он великолепно — в нем угадывался полузащитник университетской сборной, хотя работа и наложила на него свой отпечаток. Кроукер почувствовал, каким привлекательным может быть такой мужчина для женщин.

Архам показал налево.

— Идемте туда, поговорим без помех.

Через боковые ворота он вывел Кроукера из полуразрушенного здания в переулок. Остановился у ручейка и спросил:

— Что вы хотите узнать о Веспер?

— Все.

Джон крякнул.

— Тогда вам надо не ко мне обращаться. Я любил ее, но мало понимал.

— Сложная натура?

— Возможно, просто дрянь. Как и вы, я могу только гадать. — Архам достал сигарету, закурил. С отвращением затянувшись, бросил сигарету и придавил ее толстой резиновой подошвой рабочего ботинка. — Хочу бросить курить, несколько раз уж бросал...

Он рукавом вытер пот со лба.

— О Веспер могу сказать только в двух словах. Она любила меня по своему, хотя один Бог знает, что это значит. Я, видите ли, был просто частью ее жизни. Она исчезала на несколько дней, иногда недель, а когда я спрашивал, где она пропадала, знаете, что она мне отвечала? — «Я человек независимый. Другой быть не могу. Если не нравится — уходи».

Он посмотрел себе под ноги.

— Что я в конце концов и сделал. Она не оставила мне выбора, хотя я уверен — спроси вы ее об этом, она ответила бы, что это не так. — Джон вздохнул. — Да, она любила меня, но какое это имеет значение? Об одном могу сказать с уверенностью — она для меня полная загадка.

— Наверное, вам это в ней и нравилось.

— М-да, верно, это всем мужчинам нравится. До известных пределов. Но для нее это было больше, чем игра, уверен. Если она становилась серьезной, она бывала чрезвычайно серьезной. Так, что пугала меня. Я никогда не боялся людей. — Его лицо исказилось в кривой усмешке. — В этом, думаю, преимущество моего огромного роста. Но иногда я замечал, что Веспер внушает мне непонятный страх.

— Каким образом?

— Она очень умна. — Джон покачал головой. — В самом деле, слово «умная» — самое точное определение для нее. Временами у меня появлялась уверенность, что она понимает меня так, будто проникает в мое сознание. Но было и другое — иногда казалось, — он пожал плечами, и в этом его недоумении сквозила мука, — что она даже не подозревает о моем существовании.

Джон взглянул на часы.

— Ну, мне пора работать.

— Неужели вам больше нечего сказать мне?

Огромный человек повернулся к нему и вздохнул:

— Абсолютно нечего.

— Мистер Архам, похоже, у Веспер большие неприятности.

— Это серьезно?

— Очень серьезно, речь идет о ее жизни или смерти. — Кроукер почувствовал угрызения совести: он обманывал Джона. Но сейчас у него не было выбора. По опыту детектив знал, что люди не очень-то любят раскрываться перед посторонними, поэтому приходится искать их уязвимое место, а потом воздействовать на него всей мощью. Джон сам невольно показал, где его уязвимое место, — это Веспер. Что бы ни произошло между ними, он по-прежнему любит эту женщину.

Архам сделал шаг к Кроукеру.

— Послушайте, если мне есть что добавить, как это поможет ей?

— Мне надо понять ее, Архам. Пока вина не доказана, она невиновна. Чем лучше я буду знать Веспер, тем больше у меня будет шансов спасти ее. Вы же хотите этого, не так ли?

Туман сочился вокруг, грязная вода бежала мимо них в узком русле, вдали слышалось рокотание дрели, сверлившей бетонный пол, — до этого момента все вокруг воспринималось Кроукером как фон, как воспринимают шипение в плохой записи, сосредоточившись исключительно на музыке.

Сунув руки в карманы, Джон взглянул на механическую руку Кроукера.

— Неплохо Сделано. Удобно?

Детектив огляделся вокруг и увидел у стены здания старый ржавый лом. Сунул его между двух обнажившихся балок, схватился механической рукой, нажал с усилием. Лом поддался, обвиваясь вокруг балки, согнулся в букву "и".

— Отлично, но держу пари, вы предпочли бы свою, живую.

По тому, как Архам сказал это, было ясно: он чувствует, что потерял нечто такое же ценное, как рука. «Может быть, это к лучшему, — подумал Кроукер. — Будет проще, если он думает, что у нас есть нечто общее».

Джон огляделся, как будто боялся, что их подслушают.

— Дрянь, — тихо сказал он. Потом поднял голову и, глядя в глаза Кроукеру, начал: — Однажды, когда она исчезла, я в отчаянии бросился искать ее. Пошел домой к ее родителям.

— К Харкастерам.

Архам кивнул. Капельки конденсата, осевшие на его защитном шлеме, скользили по твердой поверхности, как будто металл плакал.

— Я не знал, чего ждать от них, — о родителях Веспер почти ничего мне не говорила. Даже и речи никогда не было о том, чтобы вместе с ними отпраздновать, например, Пасху, Рождество или День Благодарения. Все праздники мы проводили в моей семье, ей, кажется, было хорошо в нашем доме. И я был совершенно не готов к тому приему, который оказали мне ее родители. Это была нескрываемая ненависть. Я сказал им, что я муж Веспер, и было мгновение, когда мне показалось, что ее отец собирается снять со стены дробовик. Но жена положила руку ему на плечо. У него было бледное лицо. Она спросила меня, что мне нужно, и я сказал, что ищу Веспер. И знаете, мистер Кроукер, что сказал ее отец? Он сказал: «Зачем вы пришли сюда?» Представляете, каково услышать подобное от родителей?

У Архама был растерянный вид, как будто он снова переживал все случившееся в тот вечер.

— "Она здесь больше не живет, — сказал мне отец Веспер. — Давно не живет, уже много лет". Родители даже не называли ее по имени. Они вычеркнули Веспер из своей жизни, не считали ее больше своей дочерью. И слышать о ней не хотели. Я чувствовал, что сердце матери разбито, но отцовское сердце было холодно как камень.

— А что произошло?

— Во-первых, она была удочерена... и была лесби или, по крайней мере, бисексуальной! — последнюю фразу он буквально выдавил из себя и понял, как тяжело далось ему это признание. — Узнав об этом, Харкастеры были ошеломлены.

— Когда это было?

— Мать сказала, что когда Веспер училась в выпускном классе.

Набат бил в голове Кроукера.

— Мне хотелось бы понять одну вещь. Веспер на редкость хорошо образованна — Йель, Колумбия, диссертация. Чтобы получить такое образование, нужна куча денег. Ясно, что она получила их не от папочки с мамочкой. Откуда же?

— Она приехала в Нью-Йорк, чтобы работать помощницей у кандидата в мэры от Демократической партии. Вы же знаете Веспер: стоит ей куда-нибудь просунуть пальчик — глядишь, она уже целиком туда пролезла.

— Но зарплата у помощницы мэра не такая большая, чтобы закончить хотя бы обычный колледж, не говоря уж о Йельском или Колумбийском университетах.

Архам кивнул.

— Жена как-то говорила мне, что ей повезло. Кандидат, у которого она работала, был избран. Веспер, естественно, произвела на него благоприятное впечатление, и он дал ей рекомендации в фонд, который помогал нуждающимся студентам. Она, конечно же, все это заранее рассчитала. Скажите, Веспер и сейчас по-прежнему все рассчитывает? Она же без этого не может — Боль Джона была почти ощутима, и Кроукеру стало жаль его. Этот человек по-прежнему испытывал сострадание к своей бывшей жене.

— Мне трудно судить. Скажите, вы не знаете, как называется тот фонд?

На лице Архама появилась задумчивая серьезность.

— "Акшен"? «Андовер»? Помнится, начинается на "А", как моя фамилия. — Он щелкнул пальцами. — «Авалон»! Точно! Как в «Короле Артуре».

Кроукер опешил на мгновение. «Авалон лимитед» — название международного концерна, торгующего оружием. И так же называется фонд, несколько лет плативший стипендию Веспер. Случайное совпадение? В мире детектива случайных совпадений не бывало. А не крал ли Дедалус из своей собственной организации, из УНИМО, и не разбогател ли, продавая ворованное через «Авалон лимитед»?

— Мистер Кроукер, она вовсе не плохая, — упавшим голосом проговорил Джон, — Плохо то, что с ней произошло. Это ведь не одно и то же, верно?

— Да, верно.

Огромный человек растворился в тени здания, которому предстояло скоро с грохотом рухнуть, так же как рухнул мир Архама.

* * *

Усиба ушел, чтобы возвратиться с Тецуо Акинагой, оябуном клана Сикей. При тех тайных взаимоотношениях, которые сложились у него с Акирой Тёсой, это было трудное решение. Но признание Ёсинори в том, что Тёса привлек Тати Сидаре, нового оябуна клана Ямаути, к операции по уничтожению Николаса Линнера, не оставляло ему выбора.

Правда была в том, что Усиба не верил в чью-то способность — тем более мстительно настроенного Тёсы — справиться с таким человеком, как Николас Линнер. Усибу не убедили аргументы Тёсы о необходимости уничтожения Линнера. И дело было вовсе не в легковесности аргументов. Просто Усиба достаточно хорошо знал, что у Тёсы, как и у обреченного на вечные неудачи рехнувшегося Томоо Кодзо, пытавшегося убить Линнера в первый день Нового года, свои, отличные от высказываемых, причины желать Линнеру гибели. И последняя правда заключалась вот в чем: Усиба не верил, что можно взять личный реванш. Такой реванш не отвечал догматам канрёдо, кредо самураев из числа высших сановников, с этим кредо он жил всю свою жизнь. Такой реванш противоречил всему, что он наблюдал в жизни. Да и много ли людей, снедаемых жаждой мести, приходилось ему встречать? Одного-двух можно было без особого труда вспомнить, не больше.

Усиба всю жизнь боролся с американцами, однако одержимость, которая теперь редко встречалась, была для него тяжким крестом. Но и те, кто подгонял моральные принципы к системе своих взглядов, были обречены.

Ему сразу вспомнились Кодзо и Тёса. Усиба верил, что мораль должна быть абсолютной, как догмы канрёдо или буддизма, по которым жил мир и расцветало человеческое сердце, иначе это будет не жизнь, а так — существование, подобное существованию органа, законсервированного в формальдегиде.

Усиба думал, что Тёса извлечет урок из всего происшедшего с Кодзо, но Тёса был упрям. Кроме того, в нем сохранилась еще юношеская самонадеянность, и он считал, что бедствия и смерть можно удержать на расстоянии вытянутой руки простым усилием воли. В этой самоуверенности Усиба не усматривал ничего, кроме опасности, и у него не было ни малейшего желания быть втянутым в водоворот событий, который будет вызван безответственным поведением Тёсы.

Усиба смотрел сквозь тонированное стекло автомобиля, но не замечал великолепия толпы, фланирующей по Омотэсандо, одному из самых широких и красивых проспектов Токио. Он был погружен в собственные мысли, думал о Тёсе и Акинаге, о том, как сильно изменилось его настроение после покушения на жизнь кайсё, которое вынудило Оками спасаться бегством.

У Тецуо Акинаги был солидный бизнес в Токио, но самой любимой отраслью для него оставалась торговля через сеть мелких магазинов и лавочек. Это при его прямом участии они, размножившись, рассыпались по всему городу. Сейчас он занимался «Большими белыми людьми».

Неожиданно для Усибы автомобиль остановился. Водитель открыл для него заднюю дверцу, и он вышел, внезапно почувствовав в горле исторгнутую желудком непереваренную пищу.

Предприятие «Большие белые люди» находилось в Харадзюку, неподалеку от Мэидзи Сиринэ. Пройдя по оживленной улице, Усиба зашел в дом. «Большие белые люди» специализировалось на стирке нижнего мужского белья. Заплатив за месяц вперед, клиент получал ключ от одного из множества ящиков, размерами и формой напоминающих ящики в любом почтовом отделении. Клиент платил сто иен, но зато, сунув в ящик грязное белье, через сорок восемь часов получал его чистым и аккуратно выглаженным. Как говорил Акинага, бизнес этот быстро развивался, потому что часто стали воровать белье, развешанное для просушки.

— Кто бы мог подумать, что такое будет? — усмехнулся Акинага. — Но тем не менее, мне это пошло на пользу — предприятие приносит хороший доход и выгодно: белье остается в сохранности.

Усиба и Акинага разговаривали в одной из задних комнат «Больших Белых Людей». Воздух был пропитан запахом моющих и отбеливающих веществ, здание сотрясалось от мощного грохота машин.

Акинага разливал чай. Сидели они в низких креслах около коротконогого столика. Эта современная мебель была сделана в Японии и удивительным образом сочетала в себе традиционное японское чувство прекрасного и европейский вкус.

На столике стоял телефон и маленькая тарелка с лепешками, сладость которых должна была нейтрализовать горечь матя, зеленого чая. Мужчины, поглощенные ритуалом чаепития, не разговаривали. После того как с чаем было покончено, та же молоденькая женщина, которая принесла чай, убрала столик.

Когда они остались одни, Усиба сказал:

— Мне необходимо серьезно поговорить с вами.

Акинага слегка наклонил голову — это был единственный жест, которым он выразил удивление.

— Для меня это большая честь — то, что вы пришли ко мне, дайдзин, — с почтением произнес он. — До меня недавно дошли слухи, что Тёса что-то замышляет, но он часто поступает поспешно и необдуманно. — Всегда сдвинутые брови Акинаги слегка поднялись, как будто он говорил о капризном ребенке. — Не сотворил ли он и на этот раз какую-нибудь глупость? — Эти слова он произнес таким тоном будто ждал, что у него попросят тряпку, чтобы вытереть зад ребенку после случившейся маленькой неприятности.

— Кажется, он каким-то образом заручился поддержкой нового оябуна Тати Сидаре для того, чтобы уничтожить Николаса Линнера.

Казалось, у Акинаги сейчас отвиснет челюсть, но он лишь сильней нахмурился, между его бровями пролегли две вертикальные складки.

— Так. Это самое невероятное, что только можно придумать. Я ведь предостерегал его от подобного безумства, Но, кажется, Тёса теряет голову, когда речь заходит о Николасе Линнере.

— Видимо так, — уныло проговорил Усиба. — Неужели Сидаре так легко мог поддаться давлению?

Акинага пожал плечами.

— Несомненно. Он хорошо соображает, честолюбив, но молод. Его наставником был оябун из Кумамото. Это же захолустье! У него нет того авторитета, который был у Кодзо, и понадобится время для того, чтобы его приобрести: наверное, Сидаре решил, что будет лучше, если он начнет согласовывать действия своего клана с действиями клана Тёсы. Он начнет поддерживать с ним постоянный контакт и в итоге попадет под его влияние. — Акинага сменил положение своих костистых рук на столе. — В конце концов Тати поймет, в какую ловушку попал, но будет поздно — он потеряет контроль над Ямаути. Тёса приберет его к рукам.

Боль в желудке Усибы вспыхнула с такой силой, что он вынужден был прижать его рукой под столом.

— Для того, чтобы никто не присваивал себе власть, Микио Оками и создал тайный совет, — сказал он. — Кайсё поставил перед собой цель: прекратить бесконечную войну между главными оябунами. Но, кажется, теперь, без Оками, чтобы привести вас в чувство, нужна война.

— На это мне нечего сказать. Нам нужно воздействовать и на Сидаре, и на Тёсу, но по-разному.

Усиба склонил голову, покоряясь неизбежному.

— Я пришел к тому же выводу.

— Поэтому я вдвойне рад, что вы обратились ко мне, — с теплотой в голосе произнес Акинага. — Это дело не терпит отлагательства. Вот что я предлагаю. Позвольте мне заняться Сидаре. Если я сунусь к Тёсе, он может рассердиться. Если он сейчас стремится к власти, то с ума сойдет, когда узнает, что кто-то из оябунов тайного совета ведет какое-то расследование.

Усиба не очень-то был доволен этим предложением, но не сказал ни слова. Как старший уважаемый член Годайсю, он выступал лишь в роли советчика и миротворца. Конечно, Наохиро надеялся, что Акинага возьмет на себя Тёсу, самому ему не хотелось заниматься этим человеком. Но, с другой стороны, действия Тёсы, которые могли привести к краху Годайсю, очень его волновали. И сейчас он очень досадовал на Тёсу, что тот с ним даже не посоветовался.

Слушая монотонный гул моющих машин, Усиба думал о том, что сумеет получить немалое удовольствие, изобретая метод, с помощью которого приведет Тёсу к повиновению.

Поднявшись, он поблагодарил Акинагу. Теперь у них был совместный план действий, и они договорились подробно информировать друг друга обо всем, что произойдет.

* * *

Когда Кроукер вернулся в отель, он узнал, что Маргарита все еще не появлялась. Но никто ее из гостиницы не выписывал. Детектив взял распечатку компьютерного сообщения, которая ждала его у дежурного, спустился на лифте этажом ниже и направился к номеру Маргариты. Огляделся — коридор был пуст. Детектив вынул связку отмычек и без усилий открыл замок.

Комната была чистой и прибранной. Две шоколадные конфеты валялись на покрывале нетронутой постели, здесь же лежал поднос для завтрака. Он прошел в ванную. Мыло было неразвернуто, не тронут и рулон туалетной бумаги. Ни тем, ни другим, явно, не пользовались. Кроукер вернулся в комнату и подошел к сменному шкафу. Никаких вещей в нем не оказалось, и детективу стало ясно, что Маргарита в этом номере не появлялась, никто не приносил сюда ее чемоданов, хотя, он собственными глазами видел, как водитель лимузина Дедалуса заносил их в отель. Значит, в отеле ее зарегистрировал шофер. Это могло означать только одно: женщина знала, что ее преследуют с того самого момента, когда его такси последовало за ее лимузином от аэропорта.

Вернувшись в свою комнату, Кроукер ополоснул лицо холодной водой и заказал обед. До того времени, когда он должен был позвонить в офис Дедалуса и договориться о свидании с Веспер, оставалось еще два часа.

Он закрыл глаза, но сердце билось так тяжело, что он вынужден был сесть и сделать глубокий медленный вдох. Его мысли были заняты Веспер, Чем больше он узнавал ее, тем очаровательней — и опасней — она ему казалась. По-видимому, она стала женщиной Дедалуса с тех пор, как появилась в Йельском университете с деньгами «Авалона». А этот «Авалон», как он считал, был собственностью Годайсю. Но что ее связывает с «Морганой»?

Лью облизал губы и почувствовал солоноватый привкус. Так бывало всегда, когда он попадал в тяжелое положение. От мыслей о Веспер Архам его прошибал холодный пот. Такого не бывало с ним с того самого случая, когда он впервые убил человека, одного наркомана, который страшным ударом лома по черепу свалил на землю его партнера. Тогда он только начинал служить в полиции, это было много лет назад.

Принесли обед, и Кроукер с жадностью набросился на еду, одновременно просматривая распечатку — в ней был список зарегистрированных за последние три месяца телефонных переговоров. Он и сам толком не знал, что там ищет, но ничего необычного не нашел. Ни одного звонка сенатору Дедалусу, президенту или кому-нибудь, связанному с организованной преступностью. Его интересовали звонки, которые повторялись либо в течение одного месяца, либо из месяца в месяц. Таких было несколько, но они ни о чем не говорили: звонили поставщикам продуктов, виноторговцам, в прачечную и т. п. Но в чем можно подозревать представителей легального бизнеса? И все же несколько звонков в Лондон привлекли его внимание. Согласно записи, это были звонки в «Мэлори Энтерпрайзес», что в Хаммерсмите. Может быть, это ничего не значит, а может быть...

Кроукер взглянул на часы. В Лондоне уже вечер. Он снял телефонную трубку, пробился на международную линию и набрал номер.

— Мэлори, — ответил чистый женский голос с английским акцентом.

— О, привет, это Филип Мэрлоу. Я из «Моргана инк.». Правда, я здесь недавно работаю. Я говорил с...

— Подождите, пожалуйста, минуточку.

Некоторое время трубка молчала, потом в ней послышался голос.

Говорил мужчина:

— Мэрлоу? Филип Мэрлоу? Вас зовут как американского детектива.

— Угу, верно. Но нас не путают. — Кроукер попытался улыбнуться.

— Я ничего не слышал о вас, Мэрлоу. С какого времени, говорите, вы там работаете?

— Я там не работаю, — буркнул Кроукер и бросил трубку. Опустил взгляд на распечатку.

Итак, «Мэлори Энтерпрайзес» каким-то образом связана с «Моргана инк.». Детектив задумчиво развернул листок. Он поступил к нему от женщины, которая, как он полагал, была именно Веспер. Зарегистрированные телефонные переговоры, за исключением, как он полагал, хаммерсмитского номера «Мэлори Энтерпрайзес», были абсолютно бесполезны в расследовании. Она фальсифицировала материал. Умная девочка, но, кажется, не совсем.

Покончив с едой, детектив вынул карточку, которую дал ему Дедалус, и набрал номер офиса сенатора. Секретарь сказала, что Дедалус еще не прибыл, но предупредил ее о звонке Кроукера. Детектив назвал секретарю место, где намерен встретиться с Веспер, и, повесив трубку, глубоко задумался. Куда отправился сенатор после его отъезда?

Затем Кроукер подошел к столу регистрации, сказал, что ему нужен автомобиль напрокат, и попросил заказать его как можно скорей, Потом взял такси до Дюпон Сёкл. Выйдя из такси, прошел несколько кварталов до музея Филлипса. Дом Дункана Филлипса, унаследованный «Джонс и Логлйн Стил Компани», в 1921 году превратился в музей импрессионистской и постимпрессионистской живописи.

Кроукер стоял под самым знаменитым экспонатом коллекции Филлипса — картиной Ренуара «Завтрак во время лодочных катаний», которую Филлипс по счастливой случайности купил в 1923 году за сто двадцать пять тысяч долларов. Как и все лучшие произведения Ренуара, картина была живой и яркой, наполненной сочными летними красками и чисто галльской радостью жизни. Мускулистые мужчины были мужественны, женщины — жеманны, кокетливы, пышны. Все было таким, каким и должно быть.

Рассматривая картину, Кроукер думал о том, какой неестественной жизнью живет современный человек. В этой жизни было полно людей-химер, таких как Маргарита, Веспер, Доминик Гольдони и Чезаре Леонфорте, людей, которые не подпадали под обычную классификацию. Прежние качества человеческой личности, которые он с детства научился признавать или отрицать, настолько изменились, что теперь надо было полностью изменить и свою душу, и разум, чтобы как-то понимать и оценивать их.

Он бродил по музею до полудня, но Веспер так и не появилась. Тогда он взял такси и вернулся в отель. Арендованный автомобиль уже ждал его. Кроукер торопливо заполнил бланк, показал свою кредитную карточку и получил ключи.

Незадолго до назначенного часа он уже ехал к офису Дедалуса, размышляя о том, найдет ли там сенатора, потом снова прокрутил в мозгу весь их разговор. Дедалус сказал ему, что будет на совещании, потом дал карточку с номером своего офиса. Детектив задумался... Черт! Десять к одному, что сенатор все еще дома, увлеченно совещается... но с кем?

Свернув у следующего светофора, Кроукер выехал за город. В поместье Дедалуса он прибыл около двух. Проехал по вымощенной гранитом дороге, преодолел бордюр из бельгийских блоков и направил автомобиль через газон, к деревьям. Там он выключил зажигание, вышел и направился к усадьбе. Туман рассеялся, выглянуло солнце, и детектив вдруг увидел впереди себя садовника, спрятался за дерево, а потом, продираясь сквозь заросли, пошел за ним следом. Садовник остановился, вытер рукавом пот со лба, снял кепку. Золотом сверкнули на солнце белокурые волосы. С помощью заколок они были уложены в аккуратную прическу. Детектив двигался осторожно, но садовник, подобно лани, учуяв чужое присутствие, повернул голову, и сердце Кроукера бешено заколотилось: он узнал Веспер Архам!

Сайгон — Вашингтон

Найти русского из института Курчатова оказалось делом несложным. Ван Кьет позвонил из своего офиса и сообщил, что русский попал в больницу Чо Рей за шесть часов до того, как Николас и Тати вернулись в Сайгон. Вернулись они вместе, но старший инспектор об этом ничего не знал. Русский, некто В. И. Павлов, был доставлен в травматологическое отделение больницы и провел на операционном столе семь часов, прежде чем врачам удалось вырвать его из лап смерти.

— Что с ним случилось? — спросил Николас инспектора.

— Проще сказать, чего не случилось, — Николас услышал в трубке шелест перебираемых бумаг: Ван Кьет перечитывал официальное донесение.

— Хирурги три часа выковыривали из него свинец, а еще три часа потратили на пулю, которая должна была разнести ему череп, но попала в позвоночник. Павлов полностью парализован и вряд ли выкарабкается. Мне кажется, вам лучше навестить его, и побыстрее. Я пошлю одного из своих людей, чтобы вас провели через охрану в палату. Держите меня в курсе.

Больница Чо Рей была известна в стране высококлассными специалистами и прекрасным медицинским обслуживанием. В ней работали врачи, говорившие по-английски. Конечно, эта больница не дотягивала до западных стандартов, но все же считалось, что пациенты, которые попадали туда, имели возможность выписаться в добром здравии.

Сержант Ван Кьета встретил Николаса и Тати на десятом этаже, где лечились иностранцы, и провел мимо недовольных сиделок, врачей и больничной охраны в палату. Попав туда, Николас решил, что они опоздали. Павлов лежал на кровати, с ног до головы замотанный в бинты, бледный как смерть; губы его запеклись и посинели, а дышал он хрипло и с перебоями. Это был крупный и очень располневший человек.

— Да, здорово они его отделали, — заметил Тати, приближаясь к раненому.

— Интересно, кто это ОНИ? — спросил Николас.

— Конечно же, не простые уличные преступники. Те бы просто ударили его по голове чем-нибудь тяжелым или всадили в спину нож.

— И все же нам необходимо с ним побеседовать.

Тати бросил взгляд на окружавшие кровать приборы и капельницы.

— Не думаю, что он в подходящем для этого состоянии.

— Ничего, как-нибудь, — Николас наклонился над раненым и как бы раздвоился: часть его все еще реагировала на присутствие Тати, другая погружалась в тау-тау, концентрируясь на Павлове.

В тот момент, когда его энергия начала передаваться раненому, Николаса чуть не отбросило назад — настолько невыносимой была боль, терзавшая русского. Со скрупулезной методичностью микрохирурга Линнер прошелся по перегруженным болью рецепторам Павлова, возвращая им способность передавать мозгу неискаженную информацию. Только таким образом организм мог начать формирование нуклеопептидов, способных ограничить боль до терпимых пределов. И тут усилия Николаса натолкнулись на препятствие. Он повернулся к Тати:

— У него в организме какой-то сильный наркотик. Похоже на морфий.

— Я так и думал, — кивнул Сидаре. — Значит, нам здесь нечего делать.

— Попробую справиться, — Николас удвоил усилия. Погруженный в тау-тау, он начал работать уже на клеточном уровне. И так силен был поток его мысленной энергии, что кровь русского начала менять свой химический состав — количество морфия в его организме понемногу уменьшалось. Это был небезопасный процесс — ускорь Николас химический распад морфия еще немного, лимфатическая система и почки больного получили бы большую нагрузку и это могло вызвать шок.

Павлов застонал, мотая головой из стороны в сторону, потом открыл глаза. Вероятно, когда он был здоров, глаза его были ярко-голубого цвета, сейчас же налились кровью, а белки приобрели бледно-желтый оттенок.

Раненый произнес что-то нечленораздельное. Николас дал ему воды. Утолив жажду, Павлов спросил по-вьетнамски:

— Вы врачи?

— Я ваш лечащий хирург, — ответил Николас, — а это — доктор Ван Кьет, директор больницы. Вы можете рассказать нам, что случилось?

Павлов закрыл глаза, и Николасу показалось, что он умирает. Пульс его участился, кровяное давление подскочило. Линнер мысленно окутал его успокаивающим теплом и сказал:

— Вам сейчас будет лучше.

Дыхание Павлова замедлилось. Он вновь открыл глаза и испуганно посмотрел на пришедших. Николас сразу же догадался, о чем тот думал.

— То, что с вами произошло, разумеется, интересует полицию. Там, за дверью, дежурят офицеры, и они очень хотели бы побеседовать с вами.

На побелевших щеках Павлова выступил пот, но никто не сделал попытки стереть его.

— Не пускайте их сюда! — прохрипел он.

— Не беспокойтесь, — Николас успокаивающе похлопал раненого по руке. — Я не позволю, чтобы с вами что-то случилось. Я слишком много потратил сил, чтобы спасти вашу жизнь.

— Боюсь, я не смогу выполнить вашу просьбу, — обратился к Павлову Тати. — На меня сильно давит старший инспектор сайгонской полиции...

— Что же мне делать? — прошептал Павлов. — Я не могу говорить с полицией. Не могу!

Тати склонился над кроватью:

— Но другого выхода нет!

— Погодите! — поднял руку Линнер. — Есть выход. Пусть Павлов расскажет все нам... В конце концов, он все еще в критическом состоянии...

Тати мотнул головой.

— Ну, не знаю. Штатским...

— Вам я все скажу! — торопливо зашептал умирающий. — Если только вы уладите все с полицией!

— Можете нам доверять, — улыбнулся Николас. — Мы действуем исключительно в ваших интересах.

— Хорошо, хорошо, — Павлов снова вспотел, его сердце то бешено билось, то замирало. Николас не знал, сколько времени он протянет, и еще раз напряг свою волю, чтобы приободрить русского.

Павлов облизнул запекшиеся губы.

— Я ни за что не приехал бы сюда, если бы мой институт не нуждался в деньгах, Я — директор всемирно известного института атомной энергии имени Курчатова. Раньше государство полностью субсидировало наши научные разработки. Не только институт, но и я лично ни в чем не нуждались. Но все рухнуло с распадом Советского Союза. Теперь я ничуть не лучше обычного попрошайки, мотаюсь за тысячи миль, чтобы выбить денег для института.

— Вы приехали в Сайгон в поисках средств? — удивился Тати.

Павлов сделал попытку улыбнуться, но на лице его появилась лишь болезненная гримаса. Он по-прежнему тяжело дышал. Николас дал ему еще немного воды.

— Сайгон — это место, где скрывается Абраманов, мой, так сказать, благодетель, — русский закашлялся и захрипел. — Когда-то он работал в моем институте. Очень талантливый ученый, но ярый антисоветчик, Ему все было дано: лучшие лаборатории, оборудование, помощники, но этому еврею все было мало. Вы не знаете, что это за нация, а мы знаем...

Русский закрыл глаза и замолк.

— Скажите, на чем специализировался Абраманов? — спросил его Тати.

— Ускоренные потоки нейтронов, — еле слышно произнес раненый. Потом в нем словно проснулись силы, и он проговорил с гневом: — У него были все условия для работы, повторяю — все! Правда, в последние годы я потерял Абраманова из виду, так как его перевели в засекреченный город — Арзамас-16, но знаю, что там он тоже имел все, и уверен, что добился хороших результатов.

— А над чем он работал в этом секретном городе? — с чуть заметным волнением спросил Николас.

— Абраманов был помешан на получении устойчивых трансурановых элементов. Надеялся открыть вещество, способное служить идеальным — дешевым и практически неисчерпаемым — ядерным топливом. Уверен, уверен, он что-то открыл и сбежал со своим открытием из страны. — Павлов замолчал, видимо, потеряв последние силы. Его душила злоба. Но потом, немного оправившись, продолжил: — В России стало плохо, вот он и сбежал: зачем ему, гению, оставаться в нищей стране? Но все же он не мог обойтись без нас. Вот я и прибыл сюда, чтобы продать кое-что, отчаянно ему нужное. Он предложил мне за это бешеные деньги. Двадцать пять миллионов долларов. — По щекам Павлова потекли слезы. — Не могу простить себе, что был так наивен и поверил этому негодяю. Теперь того, что я хотел продать, у меня нет. Все пропало.

Отрывистый стук в дверь прервал допрос. Сержант Ван Кьета попросил Тати выйти на минутку. Николас предпочел бы дождаться его возвращения, но времени было в обрез.

— Это «что-то» украли? — спросил он раненого.

— Да, украли. Но клянусь вам, во всем виноват этот еврей. Ведь кто бы ни стрелял в меня, лишь Абраманов знал цену пропаже. Он и назначил встречу. Но вместо чего пришел убийца... Никто, кроме нас, не знал, где мы должны были встретиться...

Павлов в отчаянии застонал.

— Институту нужны деньги, и я знал: Абраманов не достанет ЭТОГО нигде. К тому же очень хотелось, чтобы предатель раскошелился на двадцать пять миллионов...

Он закашлялся, замолк и закрыл глаза. С каждой минутой ему становилось все хуже.

— Скажите, то, что у вас украли, было так необходимо Абраманову? — попытался все же получить ответ Николас, Павлов молчал. Его лицо перекосила судорога. И только непрекращающийся поток психической энергии Линнера поддерживал в нем жизнь.

— Это была деталь... деталь устройства для создания защитного поля... для защиты от излучения плутония, — наконец проговорил умирающий.

— Почему она была так нужна Абраманову? Он что, имеет дело с плутонием?

— Боюсь, что хуже. Если... если он создал трансурановый элемент, тот опаснее даже плутония, как химически, так... о... ох... так и по гамма-излучению.

Вернулся Тати. Наклонился к Николасу и прошептал ему на ухо:

— Курьер от Ван Кьета. Он хотел, чтобы я взглянул на пулю, которую извлекли из позвоночника Павлова. Ван Кьету раньше не доводилось видеть ничего подобного. А я видел. Это калибр 308, и по ряду признаков могу утверждать, что стреляли из винтовки «Штейр». Это снайперское оружие высшего класса с оптическим прицелом, поражает цель на расстоянии до шестисот ярдов.

— Значит, русский был прав. Его действительно заманили в ловушку.

Голова Павлова бессильно свесилась набок, пот струился по лицу, глаза закатывались, из ноздрей выступила кровь. Николас прилагал отчаянные усилия, но даже тау-тау не способно было удержать жизнь в этом теле.

— Нам необходимо найти Абраманова, — Николас сжал руку русского. — Он же ваш враг. Скажите, как его найти!

Глаза Павлова подернулись пленкой, но зрачки все пытались сфокусироваться на лице Николаса.

— Павлов, вы меня слышите?

— Д-да... я, — он начал задыхаться; на губах показалась розовая пена, Он умирал.

— Имя! Нам нужно имя!

— Зао.

— О чем это он? — с удивлением спросил Тати. — Это же японское имя.

— Помнишь, что Ван Кьет сказал о его паспорте? Павлов прилетел сюда через Бангкок... и Осаку. — Николас повернулся к раненому. — Кто такой Зао?

Но русский уже не слышал. И не двигался. Линнер уронил его руку.

— Боже, он умер!

* * *

В последнее время Рок редко покидал Плавучий город; здесь было его пристанище, а власть безгранична. Но если уж он решался выбраться из своего королевства, на то были веские причины. С Тимоти Делакруа он встретился в Сайгоне в одном из тех новых, построенных по западному образцу ресторанов, которые вырастали в последнее время в городе. Делакруа входил в десятку наиболее процветающих посредников в торговле оружием, товар которым поставлял Плавучий город.

Рок знал, что Делакруа ждет его, и нарочно опоздал на сорок минут. Однако на место он прибыл задолго до назначенного часа. Будучи по натуре своей параноиком (что усугубилось годами войны, а потом нелегкой битвой за Плавучий город), Рок не спеша, методично обследовал все подходы, подворотни, открытые окна, обращенные к дверям ресторана и припаркованным перед ними машинам. Владелец ресторана был его хорошим знакомым, так что вовсе не обязательно было проверять персонал — всех без исключения. Тем не менее Рок сделал и это. Он был осторожен, весьма осторожен. И прежде чем выйти через черный ход, передал владельцу маленький сверток.

Хотя Делакруа постарался выбрать себе столик в самом темном углу зала, Рок мгновенно нашел его среди посетителей. Возможно, виной тому были глаза Тимоти — абсолютно бесцветные. К тому же Делакруа производил впечатление искателя приключений. За все сорок-с-чем-то лет жизни, которые он провел в джунглях, пампасах и других столь же удаленных от цивилизации местах, кожа Тимоти задубела, словно у старой куртки, шевелюра песочного цвета стала буйной и спутанной. Появилась и привычка — беспрестанно облизывать губы, словно они пересохли.

Пробираясь между столиками, за которыми сидели люди в западной одежде, Рок заметил, что бесцветные глаза Делакруа ощупали каждый дюйм его тела. Хорошо, подумал он, что решил появиться в зале безоружным.

Делакруа потягивал пиво. Они молча кивнули друг другу. Певица-вьетнамка на эстраде затянула песенку Жака Бреля о том, что она устала от жизни и хочет умереть.

Стакан виски появился на столике перед Роком прежде, чем он успел сделать заказ. Затем их оставили вдвоем.

Рок отпил из стакана и спросил Тимоти:

— Как то дельце, что я тебе предложил?

— К чему вопросы, — угрюмо проговорил Делакруа, — ты и так знаешь ответ.

Рок приподнял бровь.

— Выходит, ты думаешь, я сопьюсь оттого, что ты не разнес Линнера на куски?

— А что, разве не так?

— Пусть живет, пока. Ему надо было внушить страх перед Богом, — рассмеялся Рок. — Перед нашим Богом. Богом Плавучего города.

— Ну, этого-то я добился, — Делакруа чуть расслабился.

— Вот и славно, — Рок углубился в изучение содержимого своего стакана. Певица на эстраде совсем разошлась, перекрикивая ударные. Звуки пулями рикошетили от стен. — Знаешь, я был слегка огорчен. Этот сукин сын Винсент Тинь ухитрился провернуть немало делишек, работая на «Сато Интернэшнл». Он прикидывался посредником, покупал у меня оружие, а затем переправлял его тебе и другим торговцам — не без хорошего навара. И этот ублюдок имел наглость заявлять, что действует от моего имени! — Рок фыркнул. — Он слишком часто упоминал Плавучий город. Ну что ж, его судьба послужит хорошим примером для других. Я забрызгал его мозгами весь тот склад. Но прежде я искупал его в кислоте, — Рок причмокнул. — Ну и картинка была!

Рок, умевший улавливать малейшие перемены в настроении собеседника, ухмыльнулся.

— Что с тобой, Тим, или жизнь оказалась слишком сложной? Господи, ты же сам выбрал этот путь, так что не хнычь теперь, не жалуйся. Все равно я тебе не поверю. Слишком много крови видел. — Ухмылка Рока превратилась в язвительную улыбку. — Ты же знаешь, сколько сам сделал для того, чтобы мир был таким, какой он есть сегодня.

Делакруа допил пиво.

— Я не ожидал, что ты лично приедешь расплатиться. Обычно хватало связного.

— Но мне это доставляет удовольствие, — Рок повысил голос, чтобы перекричать музыку. — Я ведь редко куда выбираюсь. Иногда даже начинаю забывать, как выглядит мир за пределами Плавучего города. Я рад, что с тобой встретился. — Рок полез в карман и швырнул через стол белый конверт.

Делакруа поймал его и, не открывая, спрятал.

— Хорошо, что ты мне доверяешь, Тим! Я ценю это в своих независимых партнерах и рассчитываю на долговременное сотрудничество. — Заказав обед на двоих, Рок проговорил доверительно: — Мне нужен совет. Видишь ли, меня начала сильно раздражать моя подружка. Мне кажется, у нее мания величия.

Они поболтали о личных делах, потом принялись за еду.

— Надеюсь, тебе понравится, — улыбнулся Рок. — Это, конечно, не парижские деликатесы, но по здешним меркам — высший класс.

Однако очень скоро Рок отложил приборы, извинился и, миновав комнаты для отдыха, прошел на кухню, где его приятель — хозяин ресторана — колдовал над газпачо.

— Тут у меня немного жарко, — мрачно усмехнулся хозяин. — Что я должен делать теперь?

— Пристрелить повара, — буркнул Рок.

Оба посмеялись от души. Затем Рок протянул руку, и хозяин вложил в нее кольт 25-го калибра и маленький керамический цилиндрик. Рок сам навернул глушитель «Витек-112» на ствол кольта.

— На что это будет похоже? — спросил хозяин, кивнув в сторону оружия.

— На хлопок пробки от шампанского.

Хозяин понимающе кивнул.

— Спасибо за помощь, — сказал Рок. — С меня причитается.

— Чего не сделаешь ради друзей...

Рок вернулся на место. Держа руки под столом, он подался вперед. Певица старалась изо всех сил, двое хрупких вьетнамцев с электрогитарами вторили ей, перекрывая шум в зале.

— Тим, я хотел спросить тебя еще кое о чем.

Когда Делакруа наклонился к Року, тот трижды выстрелил ему в живот — как раз в тот момент, когда музыка достигла апогея. Последовали бурные аплодисменты. Сегодня, как обычно, будет «бис», подумал Рок, поднимаясь из-за столика и выходя из ресторана. Кольт полетел в мусорный бак. Жаль, что Тимоти не смог оценить изящества исполнения. Впрочем, все равно. Он был обречен с той минуты, когда согласился подбросить взрывчатку Николасу Линнеру и стал тем самым ниточкой, способной вывести того на Рока.

Ощутив прилив энергии, Рок решил провести остаток ночи, шатаясь по сайгонским закоулкам, которые были набиты самыми невероятными личностями. Предвкушая всевозможные развлечения, он принялся насвистывать какой-то игривый мотивчик. Настроение у него сразу улучшилось.

* * *

Что за волосы! Они сияли на солнце, словно золотой слиток; нет, словно карамель на изломе; нет, словно струя свежих сливок, падающая из стеклянного молочника! Кроукер, как неопытный грабитель, хоронясь за деревьями, следовал за Веспер, пока та не торопясь вела гольф-карт по пыльной дорожке.

Они забирались все дальше и дальше в глубь поместья Дедалуса. По дороге к главному дому Веспер обогнула пруд, хвойные посадки, лужайку со снопами сена и подъехала к небольшому строению, сложенному из валунов и бревен. Домик был похож на элегантную рыбацкую хижину. Из каменной трубы подымался дымок, на веранде красовалась тиковая мебель в стиле «Адирондак» тридцатых-сороковых годов. Окна хижины выходили на заросшую поляну, спускавшуюся к кустам и деревьям, чьи верхушки возвышались над кронами дубов поместья. За деревьями был виден ручей, в который Дедалус, без сомнения, каждый год выпускал форель.

Веспер зарулила на площадку перед хижиной, остановила карт возле своего черного «Ниссана-300 X» с матерчатым верхом, и, стряхнув пыль с одежды, поднялась в дом.

Детектив вышел из-за деревьев, пригибаясь, перебежал к веранде и на цыпочках поднялся по ступенькам. Крадучись, он передвигался от окна к окну, пока снова не увидел Веспер. Она стояла у огромного каменного камина, в котором пылал огонь. Какая-то женщина наливала ей бокал белого вина. Когда она повернулась, чтобы поставить бутылку на стол, детектив разглядел ее лицо — это была Маргарита.

Подобравшись поближе, Кроукер прижался ухом к стеклу — так ему было слышно, о чем говорят в доме.

— Не понимаю, зачем тебе лететь в Лондон, — спросила Маргарита. — Ты же дала мне последнее донесение нишики.

— Я тебе говорила, — улыбнулась в ответ Веспер, — дело не в этом. Я не только курьер нишики. У меня есть и другие дела. Есть еще кое-какие проблемы, которые лучше решать лично. Кроме того, информация о конгрессмене Мартине, что я давала тебе, неполная. Знаю, что она важна для тебя — Мартин выдвигает новый законопроект о регулировании банковских операций, который может нанести ущерб интересам твоей семьи. Поэтому, прежде чем оказывать на него какое-то давление, надо собрать по крупицам всю грязь из его жизни. Сиди тихо, пока я не вернусь.

— Насколько это опасно для тебя?

Веспер опустила бокал и подошла к Маргарите.

— Стоит ли беспокоиться об этом? В конце концов меня кое-чему учили, — смех ее был до странности беспечным, из-за чего она походила на веселую школьницу. — Со мной ничего не случится.

— Но у нишики опасность — постоянный спутник...

— Держи себя в руках, дорогая.

Маргарита вздрогнула.

— Я думала о Лью. Все стало таким тревожным с тех пор, как я встретила его.

Веспер бросила на нее убийственный взгляд.

— Не думаю, чтобы «встретила» было самым верным словом.

— Ты что, ревнуешь?

Веспер рассмеялась.

— Это тебя раздражает?

— В том, что касается секса, ты абсолютно всеядна, и не пытайся отрицать это.

Веспер отвела прядь волос с лица Маргариты.

— Насчет тебя у меня нет планов. Если бы что-то было, ты бы знала об этом. А что касается секса, признаю, у меня есть некоторые способности. Дедалус, например, мог совсем недавно в этом убедиться. На этом основаны наши отношения, — она поцеловала Маргариту в щеку. — Как и у твоего брата, у него чертовски развита интуиция. Это одно из его основных достоинств.

— Боже, как мне не хватает Дома. Хотя иногда, мне кажется, я ненавижу его за то, что он переложил ответственность на меня.

— Ты его не ненавидишь, — Веспер погладила Маргариту по руке. — Он дал тебе шанс подняться. Он разглядел в тебе искру и помог разжечь огонь.

Маргарита подошла к камину и замерла, глядя на огонь.

— У Лью я тоже нахожу особые качества.

— Позволь-ка напомнить тебе, что из-за твоего Лью нас всех могут убить. Чезаре...

Глаза Маргариты вспыхнули яростью.

— Прошу тебя... Оставь в покое мои чувства!

— Я только пытаюсь, — покачала головой Веспер, — защитить тебя.

— От Лью? Но это же глупо! Он никогда не причинит мне вреда!

— Сознательно, быть может, и не причинит. Но как долго ты надеешься удерживать его на грани закона, что так важно для него? Он не сможет оставаться в этом положении до бесконечности, и когда он упадет — на ту или иную сторону — ты, дорогая, имеешь все шансы упасть вместе с ним.

— Ты переоцениваешь наши отношения. А еще, мне кажется, ты лицемеришь.

— Я занималась любовью с твоим братом, поскольку мне это было приятно. Не скрою, я была сильно привязана к нему, а он ко мне; возможно, из-за этого я вмешиваюсь в твою борьбу с семьей Леонфорте, — Веспер покачала головой. — И при всем этом он никогда не говорил мне о причине вражды между двумя семьями.

— Я тоже не скажу, — отвернулась от Веспер Маргарита.

— Правда? Но это же странно. Я — единственная, кто поставляет тебе разведданные нишики, и они дают тебе возможность иметь преимущество перед Чезаре Леонфорте и прочими донами.

— Семья есть семья. Ты опоздаешь на рейс, — холодно заметила Маргарита.

Помолчав немного, Веспер кивнула.

— Ты права. Пойду переоденусь.

Когда она скрылась из виду, Маргарита некоторое время сидела задумавшись. Потом сняла трубку телефона и позвонила дочери. Кроукер ощутил приступ боли. Он знал, что эта боль — от жалости к Маргарите. Слыша, как меняется ее голос при разговоре с Фрэнси, он еще острее ощутил, как скучает по любимой, как презирает себя за то, что вынужден за ней шпионить.

Положив трубку, Маргарита достала два небольших чемодана и поставила их у двери. С минуту она стояла, молча глядя на них, словно пытаясь усилием воли заставить их исчезнуть, изменить нынешнее состояние дел, а может быть, и будущее. Затем она отвернулась, и детектив догадался, что идет Веспер. Он вытянул шею, чтобы лучше увидеть эту женщину, и застыл. Она была одета в черные джинсы, мужскую рубаху с распахнутым воротом и безразмерную кожаную куртку «Клод Монтана». Массивная связка красного нефрита охватывала шею. Кроукер, не веря своим глазам, смотрел на коротко остриженные черные волосы женщины: классный парик, однако! Огромные васильковые глаза совершенно изменились под цветными контактными линзами — стали карими, лучились жизненной энергией и незаурядным умом. Только пухлые губы без малейшего намека на помаду остались прежними. Нечего сказать: «Пойду переоденусь»! Хамелеон в очередной раз сменил окраску. Что же за создание эта Веспер? Детектив припомнил приметы особы, которые он штудировал, ожидая Архам у входа в галерею Филлипса. И, как он только что понял, ему лучше постараться забыть их и начать все с нуля. Его традиционные понятия о женственности и мужественности никак не подходили для мира, в который он окунулся. И если он не сможет избавиться от застарелых предрассудков, ему никогда не разрешить загадку Веспер Архам.

Секс и страх

Мне, уходящему,

Тебе, остающейся,

Две разных осени.

Бусон

Токио

Лето 1962 — осень 1971

В 1962 году полковник Дэнис Линкер совершил ошибку, познакомив сына с Цунетомо Акинагой. Николас долго ломал себе голову, пытаясь понять, зачем он это сделал. Но узнать подлинную причину поступка своего отца ему так и не удалось, потому что в 1963 году полковник был убит.

Тогда, летом 1962 года, Цунетомо Акинага был сильным, крупным человеком, из него брызгала энергия, как сок из персика. Уже много лет он был оябуном клана Сикей. «Сикей» в переводе означает «строгое наказание», и Николас часто д