/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Николас Линнер

Вторая Кожа

Эрик Ластбадер


Эрик Ластбадер. Вторая кожа АСТ Москва 1996 5-88196-589-2 Eric Van Lustbader Second Skin Nicholas Linnear — 6

Эрик ван Ластбадер

Вторая кожа

Быть может, есть магнит, который

Все души к правде тянет, а не то,

Быть может, жизнь сама

Поддерживает мудрость вечно юной

Кей Ди Лэнг и Бен Минк

«Вечная жажда»

До самого дня своей смерти

Никто не может быть уверен в своей

храбрости

Джин Энуил

Пляска мертвецов

Время — это ураган,

А мы лишь пылинки в нем.

Вильям Карлос Вильямс

Токио

— Чего тебе всегда хотелось больше всего?

Мик Леонфорте посмотрел через стол на высокую, элегантную женщину, спокойно сидевшую и курившую длинную черную сигару. Джай Куртц была вьетнамкой и принадлежала к одной из самых аристократических фамилий Сайгона. Она была замужем, но это не умаляло ее привлекательности. Одинокая и ничем не связанная, она была бы далеко не так соблазнительна. Джай принадлежала к тому типу женщин, которых Мик желал задолго до того, как впервые попал в Азию двадцать лет тому назад. А если говорить честно, то гораздо раньше.

Глядя на точеный профиль женщины с приподнятыми скулами, безупречной кожей цвета тикового дерева, на водопад ее тяжелых иссиня-черных волос. Мик понимал, что эта изысканная дама — или другая, очень похожая на нее, — жила в его мечтах еще тогда, когда он даже и не помышлял об Азии. Неудивительно, что, попав тогда на войну, он так и не вернулся домой. Вьетнам стал его домом.

— Только скажи, — продолжил он с едва заметной усмешкой. — Скажи, и ты это получишь.

Женщина молча продолжала, курить свою сигару, лениво выпуская из полуоткрытых губ серо-коричневые струйки дыма, и человек, не так хорошо знакомый с Юго-Восточной Азией, как Мик, вряд ли заметил бы искорку страха, промелькнувшую в бездонной глубине ее глаз.

— Ты прекрасно знаешь, что мне надо, — наконец сказала Джай.

— Все что угодно, — ответил Мик. — Все что угодно, но только не это.

Они сидели в уютной кабинке «Услады моряка», модного французского ресторана в фешенебельном районе Роппонжи. Это было одно из многих раскиданных по всей Азии доходных предприятий — легальных и не совсем легальных, — которые находились под контролем Мика. Эту и многие другие подобные авантюры он в свое время держал в секрете от своего ныне покойного, никем не оплакиваемого компаньона Рока.

— Мне нужен ты.

«Нет, — подумал он, — этого как раз хочу я. Или по крайней мере хочу, чтобы ты хотела этого».

— Я весь твой, — сказал он, широко разводя руки. — Разве не видно?

В противоположном углу зала худая как жердь вьетнамка исполняла полные меланхолии и ощущения неизбежности смерти песни Жака Бреля. В ее интерпретации мелодия навевала грусть, бередила незажившие раны войны.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Я хочу, чтобы мы были вместе.

— Но не могу же я все время быть здесь, — произнес Леонфорте, подчеркивая каждое слово.

Певице аккомпанировали гитара и синтезатор. Музыкант, сидевший за его клавиатурой, время от времени заставлял инструмент звучать на манер кафедрального органа, и эти звуки почему-то заставили Мика вспомнить многочисленные истории о Жанне Д'Арк, которые когда-то рассказывал ему отец. Неважно, насколько они были правдивы, но они запали в душу мальчика, может быть, потому, что в какой-то степени отражали миропонимание отца, согласно которому все святые являлись воинами за правое дело.

— Тогда я должна быть там, где будешь ты. — Джай глубоко затянулась. — Вот чего я хочу.

Мик долго смотрел ей в глаза, что-то прикидывая.

— Хорошо, — сказал он наконец, глядя на дым, выходящий из улыбающихся полных губ женщины.

Ресторан представлял собой частицу Сайгона посреди Токио, отражая новый дух столицы Вьетнама, дух перемен и процветания. Стены цвета пожухшей листвы отбрасывали блики света, на полированной поверхности пола из черного мрамора отражалась темная синева купола потолка. Горящие на столах свечи делали интерьер ресторана в чем-то похожим на храм. Вырезанная из темно-красного лакового дерева, сильно стилизованная маска традиционного вьетнамского дизайна, почти целиком занимающая одну из стен, отбрасывала по сторонам синеватые пятна света.

Одетыми под стать интерьеру официантами заправляла Хоннико, эффектная блондинка в расшитом золотом корсаже и узкой шелковой юбке, чуть прикрывающей лодыжки. Она превосходно говорила на французском, японском и вьетнамском языках и пользовалась непререкаемым авторитетом у персонала. Обычно в это время Хоннико с превосходно отработанной сердечностью приветствовала посетителей и провожала их к освещенным свечами столам, но сегодня она неподвижно стояла за своей отделанной бронзой стойкой, наблюдая полузакрытыми глазами за певицей. Собственно говоря, ей больше ничего и не оставалось делать, потому что сидящие в дальнем углу двое были единственными посетителями. Дверь ресторана была заперта, а узкие окна плотно закрыты кружевными занавесами. Сквозь стеклянный фонарь террасы бриллиантовой россыпью светилась панорама ночного Роппонжи.

Официант с холодным и бесстрастным лицом врача принес тарелки с запеченной в тесте рыбой и неочищенными тигровыми креветками под деликатесным чесночным соусом.

Мик молча потянулся за вилкой, но Джай продолжала курить.

— Интересно, действительно ли ты имеешь в виду то, что сказал, — проговорила она.

Леонфорте начал есть с жадностью человека, давно не видевшего хорошей еды. Джай наблюдала за ним, постукивая друг о друга длинными, покрытыми лаком ногтями. Клик-клик, клик-клик. Как будто жуки бьются об оконное стекло.

— Ешь. Разве ты не голодна? — спросил Мик, хотя по его тону можно было заметить, что он не ожидает ответа. — Лично я очень хочу есть.

— Да, — наконец ответила женщина, — ты любишь вкусно покушать. — Она пристально посмотрела на Мика ангельским, а может быть дьявольским, взглядом.

Перед ней сидел мужчина с грубыми, резкими чертами лица. У него были длинные седые волосы, аккуратно подстриженная бородка, великолепный нос римлянина и необычные глаза желто-серой окраски, которая придавала им свирепое, кошачье выражение. Весь облик этого человека говорил о том, что он привык отдавать приказания, что радикальная философия совмещается в нем с низменными инстинктами, а видение окружающего мира давно и непоколебимо установлено.

— Где он? — спросила Джай спокойным тоном — это далось ей с большим трудом. — Покажи мне его.

Мик, конечно, понял, о чем она говорит. Он сунул креветку в рот и только потом спросил:

— А откуда ты знаешь, что он со мной?

— Я знаю тебя. — Женщина собралась было зажечь другую сигару, но Мик, накрыв ладонью ее руки, помешал ей сделать это.

Изумившись, она взглянула на него и, едва заметно пожав плечами, взяла вилку и послушно начала есть. Но делала это безо всякого видимого удовольствия, почти автоматически открывая рот. «Жаль что она ест, не обнажая своих ровных, белых зубов», — подумал Мик, и ему вдруг очень захотелось увидеть эти зубы. Он вытащил из-под крышки стола кинжал. Пламя свечи отразилось на длинном черном лезвии из дамасской стали.

Джай смотрела на него как зачарованная, ее рука застыла на полпути, и тонкий ломтик рыбы соскользнул с вилки в тарелку. Ноздри раздулись как у животного, почуявшего желанный след.

— Это он? — спросила Джай, прекрасно зная, что не ошиблась. Оружие выглядело необычно — бронзовая гарда в форме листа лотоса целиком закрывала кулак мужчины, вертикальный стержень с внутренней стороны служил рукояткой, а на уровне средних пальцев выдавались вперед два узких, зловещего вида лезвия.

— Кинжал совершенно чистый. — Мик покачал лезвиями перед глазами своей собеседницы. — Отмыт Шато Тальбо урожая семидесятого года, это его любимый сорт и год. Символично, не так ли?

Женщина вздрогнула, передернулась всем телом, но на ее лице не было заметно неудовольствия. Наоборот, глаза сверкали, а рот так и остался полуоткрытым.

— Да, — тихо ответила она непонятно на какой вопрос. — Прошлой ночью мы выпили бутылку такого же вина. В честь пятилетия нашей совместной жизни. Первый глоток он сделал из моего пупка, а я лежала на ковре и боялась, что меня стошнит от отвращения. Запустила пальцы в его волосы — в порыве страсти, как решил он. А я в это время воображала...

Она перевела глаза с кинжала на Мика, и в ее взгляде появилось выражение беспредельной интимности, которое бывает только во время близости.

— Мне казалось, что я сжимаю в руках его сердце.

— Да, без сомнения, это был еще тот сукин сын, — согласился Мик. — Пытался надуть меня в деле с Трансокеанической киберсетью. Считал, что очень умен, потому что прятался за спинами многочисленных подставных лиц и адвокатов, но все они либо боялись меня, либо задолжали мне и продали его с потрохами. Причем, надо добавить, они сделали это с радостью, почти с ликованием. — Она безразлично пожала плечами. — Но в этом весь Сайгон: все, что тебе требуется, — деньги, знакомства и влияние, но этого-то как раз труднее всего достичь. — Изогнув кисть, Мик воткнул кинжал в крышку стола. Метрдотель сделал вид, что ничего не заметил. — Чтобы получить все это, надо сначала пролить кровь, и немало крови, не так ли, Джай? В этом вся Азия. Жизнь стоит меньше, чем килограмм риса, ты ведь это впитала с молоком матери?

Джай не отрывала взгляда от все еще дрожащего кинжала, который напомнил ей готовую к броску кобру. По лицу женщины невозможно было понять, притягивает или отталкивает ее окружающая Леонфорте аура насилия. Ее щеки раскраснелись, на верхней губе проступили мелкие капельки пота.

— Ты ведь сам убил его, правда?

— Нет, Джай, это ты убила его.

— Что ты говоришь? Я к этому не имею никакого отношения.

Он изучающе посмотрел на нее:

— Поразительно, но я вижу, ты действительно так считаешь. Но вот тебе правда. Когда ты отдаешься мужчине и твоя сексуальность начинает руководить его поступками, тебе только кажется, что она есть нечто отдельное от тебя, что ты остаешься в стороне и не в ответе за жизненно — или смертельно — важные решения, которые принимает близкий тебе человек.

— Но я не выношу вида смерти, — гневно прошептала она. В ее глазах появилось отсутствующее выражение, они словно обратились внутрь ее существа, и Мик понял, что она смотрит в прошлое.

— С тех пор, как я увидела лежащую на полу мать... И кровь, повсюду кровь... — Она судорожно вздохнула. — Ее внутренности лежали на полу, как клубок змей. — Вернувшись к реальности, Джай посмотрела на него осуждающе: — Ты знаешь это, ты же знаешь. И все же судишь меня по своим стандартам.

Он через стол наклонился к ней, и в его хищных глазах загорелся огонек.

— Это единственное, в чем я действительно знаю толк, Джай. — Он насадил на вилку креветку. — Ешь, а то остынет.

Теперь Джай ела охотнее, и пару раз он имел удовольствие увидеть блеск ее мелких, ровных зубов. Собственно говоря, ему было жаль, что ее муж уже мертв. Обладать ею было гораздо приятнее, сознавая, что она принадлежит другому. Ему вспомнилось, как однажды, во время небольшой интимной вечеринки, он овладел ею в кладовке — задрал юбку и, сжимая в ладонях колыхающиеся груди, слыша все учащающиеся стоны экстаза, входил в нее снова и снова, а ее самодовольный, самоуверенный муж накачивался в это время вином и проворачивал свои делишки. Он испытывал особое удовольствие, наставляя рога человеку, который пытался его надуть, но теперь все это было уже позади. А жаль «Однако, — подумал Мик, — настало время двигаться дальше». Вторжение Николаса Линнера в Плавучий город предопределило дальнейшее.

Плавучий город был крепостью, находился он в нагорьях Северного Вьетнама, оттуда Мик и Рок руководили своей сильно разветвленной сетью, которая занималась торговлей оружием и наркотиками. Теперь, по милости Линнера, Плавучий город прекратил свое существование и остался только в воспоминаниях. С Миком было все в порядке, он за несколько месяцев до катастрофы почувствовал, что пора уносить из этого города ноги, и ему потребовался только хороший пинок под зад — и Николас Линнер любезно сделал это. Он проник в город и убил Рока. Линнер наверняка попробовал бы свои мистические способности и на Мике, если бы не ядерный взрыв экспериментального переносного оружия, известного под названием «Факел».

В Плавучем городе Мик наконец-то встретился с Никола-сом лицом к лицу, и эта встреча закончилась для него потрясением — как будто он увидел его легендарного отца, полковника Линнера. Это было все равно что повстречать свое второе "я", своего — как там говорят немцы? — doppelganger — двойника.

Между полковником и отцом Мика, Джонни Леонфорте, существовала некая необычная связь, и такая же связь существовала между их сыновьями. Обнаружив эту связь, Мик никак не мог поверить в ее существование и долгие месяцы усердно — хотя и безуспешно — пытался доказать обратное. После того как он убедился в этом, что-то навсегда изменилось в его жизни — как в скором времени должно было измениться и в жизни Николаса. Но Мик, всегда предпочитавший не играть с огнем, решил, что Николас должен узнать об этом факте в том месте и в тот момент, которые выберет он сам.

Мик потратил годы на то, чтобы изучить жизненный путь и личность Линнера-сына, пока наконец не почувствовал, что знает его лучше, чем любую из своих любовниц. Но когда в Плавучем городе они столкнулись лицом к лицу, все фантазии Мика лопнули как мыльный пузырь. Настоящий Николас Линнер являл собой нечто большее, чем ожидал Мик. Когда он заглянул в ясные карие глаза Николаса, то почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. В тот момент слились воедино собранная им информация и личные впечатления, и он окончательно осознал, что его судьба неразрывными узами связана с судьбой этого человека.

В Николасе Линнере Мик Леонфорте нашел того самого противника, которого ждал всю свою жизнь. Потому-то он и предоставил Николасу возможность бежать из бамбуковой клетки-тюрьмы, в которую того бросил Рок. Мик знал, что в этой смертельной игре ему понадобятся все имеющиеся у него в наличии средства, чтобы противостоять тау-тау Николаса, тайному знанию психонекромантов древних времен. Он лично убедился в силе тау-тау, когда Николас одолел своих охранников и убил Рока, гигантского зверя в человеческом обличье, перехитрившего и одолевшего опаснейших опиумных главарей в предгорьях Золотого Треугольника.

Он до сих пор ясно помнил бегство из Плавучего города на грузовике, к которому прицепился Николас. (Интересно, хватило ли у него способностей понять, что грузовик вел именно он, Леонфорте?) Как сейчас, Мик видел в зеркале заднего обзора израненного Рока, наводившего на Николаса «Факел», и чувствовал холодное дыхание тау-тау, когда Николас силой мысли перенаправил ракету вверх.

Потом Николас выпрыгнул из кузова грузовика и бросился в бушующий далеко внизу водопад. Линнер, конечно, не мог знать, что Мик велел обшить грузовик листами свинца, и что они уже находятся за пределами зоны поражения «Факела».

Плавучий город превратился в пепел, но Мик остался в живых и полагал, что Николас тоже. Он помог Линнеру ускользнуть из клетки Рока. Но и тот тоже помог Мику избежать неминуемой гибели в результате смертельной атаки этого зверя.

Им суждено еще встретиться, и это будет день сведения счетов, момент, к которому, как ясно понимал Мик, он шел всю свою сознательную жизнь. Именно поэтому он сейчас находился в Токио и, если быть предельно честным, ужинал с Джай Куртц.

— Извини, — сказал он, встал из-за стола и по пути в туалет обернулся, чтобы взглянуть на Джай, которая доедала свои креветки, используя вместо палочек для еды тонкие, длинные пальцы. Мик остановился, чтобы посмотреть, как она чистит креветку; просовывая длинный ноготь между головой и телом членистоногого. Затем по короткому коридору прошел в туалет, помочился и, хотя знал, что здесь никого не может быть, проверил все кабинки и только после этого достал из кармана радиотелефон и набрал номер.

— Пора идти, — сказал он Джай вскоре после того, как вернулся к столу.

— Ты не хочешь десерта? — Женщина взглянула на него своими огромными глазами, почти пятнадцать месяцев тому назад с первого взгляда очаровавшими его на дипломатическом приеме в Сайгоне.

Он чувствовал себя там как рыба в воде, и ему не было скучно. Расспросив о прекрасной незнакомке японского торгового атташе, Мик привлек ее внимание разговором об австралийских колли. Муж Джай, краснолицый бизнесмен из Кельна с арийской наружностью, полагая, что знает о Юго-Восточной Азии все, интересовался исключительно делами. У Мика создалось впечатление, что если бы он взял Джай прямо тут же, на персидском ковре, то ее муж не моргнул бы и глазом. Собственно говоря, почти так оно и случилось, они сделали это в дамской туалетной комнате, и, когда Джай кончала, хрустальная вазочка с изготовленным в форме сердечка туалетным мылом вдребезги разбилась о мраморный пол.

— Потом, — сказал он. — Не сейчас.

Мик подал женщине руку, и она, вставая, приняла ее. Проходя по залу, он на прощание помахал рукой Хоннико, блондинке в золотом корсаже. Певица уже закончила свое выступление и ушла, иначе он попрощался бы и с ней.

— Куда мы идем?

— Домой, — сказал он. — В Хоан Кьем.

Она остановилась и вопросительно взглянула на него.

— На мою виллу? Я не была там весь день.

Он понял, что она хочет этим сказать.

— Не волнуйся, — ответил он, ведя ее дальше, — его там уже нет. — Он улыбнулся. — А кровь, если и была, уже отмыта.

— А где же он тогда?

— Он в том месте, о котором тебе незачем знать, — сказал Леонфорте. Они вышли на шумную улицу и сразу же оказались в толпе туристов и слоняющихся от нечего делать подростков. «От одного их вида может заболеть голова», — подумал Мик. Бритые татуированные головы, клейменые руки и всевозможные металлические предметы, продетые сквозь носы, веки, отвисшие губы и соски, представляли собой кошмарное зрелище. Разложение общества было очевидным. Фридрих Ницше как-то сказал, что трудолюбивым расам трудно переносить праздность. За это, полагал Мик, он и уважал японцев. Но посмотрели бы на них сейчас! Безобразные, ленивые, слоняются повсюду как ярмарочные уродцы и ничего не хотят делать!

Вся атмосфера умытой дождем улицы, казалось, была пропитана исходившей от молодежи сексуальностью. Тротуары заполнены толпами людей, иногда выплескивающихся на запруженную машинами проезжую часть. В воздухе висело облако продуктов отработанного дизельного топлива, придающего огням неоновых реклам грязноватый оттенок. В витринах были выставлены образчики наимоднейшей одежды от самых знаменитых модельеров. На взгляд Мика, некоторые из них не были предназначены для человеческого тела.

Они поймали такси и попросили отвезти себя в район храма Асакуса, где находилась вилла Джай. Называлась она Хоан Кьем — Возвращенный Меч, представляла собой строение из бетона и дерева весьма необычной архитектуры и была, по токийским меркам, довольно просторной. Ее холодный, без излишеств, интерьер был декорирован ратановыми циновками темных тонов, как это было принято в лучших сайгонских домах, что давало повод для слухов о том, что Куртцы гораздо больше чувствуют себя дома там, чем в Токио. По ночам комнаты освещались бронзовыми люстрами, а в дневное время — полосками света, проникающими сквозь широкие окна с жалюзи. Из них открывался великолепный вид на стоящий по другую сторону реки футуристический «Золотой огонь». Это была возведенная Филиппом Старком конструкция из черного стекла, нечто вроде стоящего на острие тетраэдра, увенчанного фигурой, отдаленно напоминающей язык пламени и иронически окрещенной токийцами «Золотое дерьмо».

Джай не торопилась открывать дверь, и Мик сделал это вместо нее.

— Я же сказал тебе, что его здесь нет, — произнес он, прошел вперед и, схватив ее за руку, перетащил через порог. — Сейчас я покажу тебе, где это случилось.

— Нет, — закричала она и попыталась вырваться из его рук.

Стоя посреди того, что еще недавно, до раннего утра сегодняшнего дня, было владением Родни Куртца, он насмешливо улыбнулся Джай.

— Но ты ведь хотела этого, разве не так?

Джай угрюмо взглянула на Мика:

— Ты негодяй. Да, я этого хотела.

Мик подошел к зеркальному бару, вынул пару хрустальных бокалов и налил в каждый из них по хорошей порции «Наполеона».

— Негодяй не я, моя дорогая. Негодяем был твой муж Родни. Разве ты этого не помнишь? — Мик чокнулся с женщиной и, отпив глоток, изучающе посмотрел на нее. Джай нравилась ему именно такой — нервничающей и немного неуверенной в себе. Правда, ему нравилось вызывать подобные эмоции у каждого, с кем приходилось иметь дело.

— Я помню все ночи, когда мне приходилось звонить тебе после того, как он избивал и насиловал меня, издевался надо мной.

— Но ты всегда возвращалась, чтобы получить еще.

— Он всегда извинялся. Каялся, как маленький ребенок.

С отвращением вспомнив о том, чем все это кончилось, Мик, однако, не выказал своих чувств.

— И ты все это проглатывала.

— Не все, — сказала Джай с вызовом и, сделав два больших глотка, выпила свой коньяк. Глаза ее увлажнились. — Теперь уже не все. Я сделала свой выбор. Он мертв, и я рада этому.

— Да, вижу, — кивнул Мик. — За наше здоровье, — сказал он и, сделав еще глоток, посмаковал напиток. — В одном старине Родни отказать нельзя — он умел хорошо пожить.

— А теперь, — он поставил бокал и потер руки, — в постель.

Мик обнял Джай и почувствовал, как она обмякла в его объятиях. Он всегда считал себя человеком, обреченным, по выражению Ницше, на победу и соблазнение. Подобно Ницше, который во времена войны был его кумиром, он признавал между мужчиной и женщиной только серьезные отношения, был склонен к самоконтролю и самообману и, как кумиры самого Ницше, Алкивиад и Наполеон, был создан для битвы. Иными словами, он постоянно бросал вызов судьбе.

У поцелуя был вкус жженого сахара, он сорвал с Джай одежду и вдохнул запах ее тела. На женщине, как обычно, не было нижнего белья. Почувствовав руки Мика на своей груди, она издала гортанный стон. Он подхватил ее под ягодицы, и она ногами обхватила его туловище. Пальцы, еще недавно так искусно расправлявшиеся с панцирями креветок, сейчас умело расстегнули пояс брюк и спустили их вниз. Когда он вошел в горячее нутро, ее глаза широко открылись, а потом, когда они начали, медленно закрылись от наслаждения.

«Quidquid lucw fuit, tenebris agit — что начинается на свету, заканчивается в темноте», — подумал Мик, жадно целуя смуглое тело. Это была самая любимая поговорка Ницше, да и самого Мика тоже. Сколько раз в своей жизни он убеждался в ее справедливости.

Он грубо притиснул ее к стене — как раз туда, куда нанес первый удар кинжалом, и самодовольное выражение лица Куртца сменилось изумлением, а потом страхом. Он, истинный ницшеанский сверхчеловек, загнал и прикончил свою добычу — этого арийца.

Теперь Мик уже рычал, рычал не от усилий, а от образов, возникающих в его мозгу. Джай лизнула его в ухо и прильнула к нему еще яростней. Тело Мика работало, а внутри все пело! Куртц должен был быть наказан, ведь он регулярно избивал свою жену. «Можно сделать заключение о существовании возле Солнца бесчисленного количества темных тел — таких, которых мы никогда не увидим», — писал Ницше. Куртц был одним из таких тел. Женившись на Джай, он, очевидно, переступил черту. Чистокровный и гордый ариец, он не смог вынести смены расового окружения, но оставить Джай тоже не мог, потому-то и бил ее, наказывая за свой собственный грех, в совершении которого никак не мог себе признаться.

Джай вот-вот должна была достичь оргазма. Она стонала, глаза ее закатились, живот ходил ходуном, мышцы бедер и ягодиц напряжены, и, как подхваченный смерчем дом, он подошел к своему пику одновременно с обхватившей его шею и невнятно постанывающей, как ребенок в бреду, Джай.

Мик твердо и непоколебимо верил в то, что мораль — это просто обман, облеченный в философские одежды. Даже если бы он не прочитал об этом в «По ту сторону добра и зла», его собственный опыт вьетнамской войны научил бы тому же самому. А так пережитое просто еще раз подтвердило эти слова Ницше. И, как всякого хищника, подумалось Мику, его всегда недопонимали. Что представляет собой мораль, как не лекарство против страсти, попытку ликвидировать ту опасность, которую каждый человек представляет сам для себя?

— Да, — шептала Джай. — О да!

Он стоял, держа ее на весу, легкую как перышко, дрожащую и стонущую, судорожно глотающую воздух, потом начал снова. Вцепившись белыми зубами в нежную плоть плеча, он брал ее — один, два, три раза, — каждый раз кончая при воспоминании о том, как жизнь — жизнь Куртца — покидала тело вместе с вываливающимися внутренностями.

Он открыл глаза. Джай смотрела на него.

— Теперь я свободна, правда?

Он чувствовал на своих бедрах что-то липкое. Это были ее, а может быть, и его выделения.

— Тебе хватит?

— Нет, — крикнула она. — Нет, нет, нет!

Конечно, нет. Это было частью их игры.

Чтобы не потерять эрекцию, он втер в покрасневшую кожу немного кокаина и почувствовал сперва знакомое покалывание, а потом и странное онемение, сквозь которое, как свет маяка сквозь туман, могло проникнуть лишь сексуальное удовлетворение. Потом вошел в нее снова. Джай, которая всегда приходила от него в экстаз, сейчас совершенно обезумела. Собственно говоря, вновь обретенная свобода, как она это назвала, сделала ее совершенно ненасытной, и Мик поблагодарил счастливую звезду, под которой родился, за это вызванное кокаином онемение. Иначе даже он не смог бы выдержать столько.

Он брал ее на принадлежавшем Куртцу таиландской работы обеденном столе из тикового дерева, на письменном столе Куртца, уронив при этом на пол радиотелефон, на исфаханском ковре, гордости Куртца, на постели Куртца и, наконец, в ванной комнате Куртца. А после того, как Джай показалось, что все уже закончилось, он сделал то, чего ему безумно хотелось, — взял ее сзади.

После подобных упражнений ей захотелось спать, но он никак не мог успокоиться. Объяснив это действием кокаина, Мик, закурив сигару, заставил ее вновь одеться. Таким образом, вместо того чтобы скользнуть под прохладные простыни Куртца, они вернулись на мокрые от дождя, ярко освещенные неоновым светом реклам улицы Токио.

Такси, которое он вызвал, уже поджидало их. Только что минула полночь, и они совершили недалекую поездку в торговый район Шибауру. Когда такси выехало на Каиган-дри, Мик попросил шофера остановиться. Он расплатился, они вышли из машины и направились к одной из многочисленных дискотек, которые с начала девяностых годов начали расти здесь как грибы.

Они не прошли еще и квартала, когда позади них из-за угла на Каиган-дри выехал черный «мерседес». Оглянувшись, Мик увидел, что автомобиль устремился в их сторону и даже выскочил на тротуар, пытаясь объехать какую-то пару богемного вида с лунообразными лицами, экстравагантными, багрово-черными вздыбленными прическами а-ля Вуди Вудпеккер и накрашенными черной помадой губами.

— Что это такое? — спросила Джай.

Впереди них на причудливо раскрашенных «судзуки» сидели два мотоциклиста, все в блестящей коже и с кольцами в носу. Потягивая пиво, они обменивались гнусными историями о нанесенных увечьях. Мик сделал к ним несколько шагов и что-то крикнул пьяным юнцам, а Джай остановилась, ожидая, чем это кончится.

— Кретины, — сказал Мик, повернувшись к ней, но глаза его были прикованы к «мерседесу», который, выскочив из-за машин, теперь стремительно набирал скорость.

Мик выкрикнул что-то неразборчивое, Джай обернулась, глаза ее широко открылись от ужаса, и в этот момент передний бампер «мерседеса» ударил ее. Тело женщины отбросило назад с такой силой, что у нее при падении переломился позвоночник, но к тому времени она уже захлебнулась собственной кровью.

«Мерседес» уже исчез из виду, когда окружающие люди вышли из шока и подняли крик. Возникла страшная толкучка, похожая на муравейник, Мик прорвался сквозь нее и, избегая запруженных тротуаров, бросился по улице вслед за «мерседесом». Издалека послышался быстро приближающийся звук полицейской сирены.

Леонфорте успел заметить, что «мерседес» свернул на узкую улочку, и помчался за ним. Завернув за угол, он увидел, как черный автомобиль, присев на рессорах, резко затормозил. Улочка была пустынной. Одна из задних дверей черного «мерседеса» открылась, и Мик ринулся к ней. Как там говорил Ницше? В конце концов каждому дороги его желания, а не предмет этих желаний.

Леонфорте нырнул внутрь машины, скользнул на заднее сиденье, мотор взревел, шины взвизгнули, и «мерседес» рванул вдоль улочки. Мик откинулся на спинку сиденья, захлопнул за собой дверь и сказал водителю:

— Прекрасная работа, Джи Чи.

Книга первая

Между волком и собакой

Лучший способ держать свое слово — не давать его.

Наполеон

Токио — Нью-Йорк

Николас Линнер смотрел на вечерний Токио, красно-желтые огни реклам разгоняли темноту. Далеко внизу, на мокрых от дождя тротуарах, колыхался поток черных зонтов. Этот вид из углового офиса на пятьдесят втором этаже небоскреба Суиру был ему хорошо знаком. Но сейчас почти все казалось новым.

Его не было в Токио пятнадцать месяцев, именно столько времени прошло с тех пор, как он занялся гири, выполняя последнюю волю покойного отца, полковника Дэниса Линнера. С тех пор, как он встретился с представителем Микио Оками, ближайшего друга отца и, как впоследствии выяснилось, кайсё, оябуна оябунов всех кланов якудзы, японской могущественной преступной организации.

Оками тогда скрывался в Венеции, он мог погибнуть от рук своих ближайших союзников из числа собственных советников и нуждался в помощи Николаса. Линнер, у которого были личные причины для того, чтобы ненавидеть якудзу, вполне мог бы повернуться спиной к Оками и пренебречь своим сыновним долгом. Но это было не в его стиле. Честь для него означала все, однако двусмысленность положения, ощущение того, что он помогает выжить живому воплощению якудзы, не прошли для него даром. С другой стороны, в чисто японском стиле, это придавало пикантность его миссии.

В конечном счете он нашел и уничтожил убийцу, устрашающего вида вьетнамца по имени До Дук Фудзиру, и нанявшего его оябуна. Теперь Оками вернулся в Токио вместе с Тецуо Акинагой, единственным оставшимся в живых оябуном внутреннего круга, которому, правда, предстоял судебный процесс по обвинению в вымогательстве и организации убийства. Вместе с ними вернулся и Николас, чтобы предстать перед лицом совершенно новой угрозы.

Прошло всего пятнадцать месяцев, а Николасу казалось, что Токио изменился до неузнаваемости.

Эти перемены были вызваны великой японской депрессией, начавшейся несколько лет тому назад, и пока что не было видно никаких сдвигов к лучшему. Бездомных на улицах стало больше, чем обычно, а прибыли компаний резко снизились или вообще стали величинами отрицательными. Временное увольнение с работы — вещь прежде неслыханная — стало обычным делом, а оставшиеся на службе не получали прибавки уже четыре года. Этим утром по дороге в Синдзюку Николас видел в продуктовых магазинах длинные очереди домохозяек, требующих японского риса вместо импортного американского.

Торговая война с Америкой разгоралась с каждым днем. Кроме того, нельзя было сбрасывать со счетов и воинственно настроенный северокорейский режим. Сеть ресторанчиков, владельцами которых традиционно были коренные жители, теперь перешла в руки корейцев, многие из которых были связаны с Северной Кореей, и японское правительство со всевозрастающим беспокойством следило за тем, как доходы от них уплывали прямо в руки диктаторского режима.

Впервые со времен великого экономического чуда в ранних пятидесятых Япония, казалось, потеряла энергию и цель движения. Люди были удручены, у них опустились руки, а пресса, с пеленок приученная выпячивать плохое и преуменьшать хорошее, предсказывала только падение в пропасть.

Николас почувствовал на своей спине осторожное прикосновение и увидел на покрытой струйками дождя поверхности стекла отражение лица Коуи. Ее лицо, с огромными, влажными глазами, маленьким ртом и выступающими скулами, было далеко от классических идеалов красоты, но за это оно нравилось ему еще больше. Она была дочерью одного из оябунов якудзы. Молодые люди встретились в 1991 году, и между ними вспыхнуло безумное, сверхъестественное чувство. Тогда, под воздействием этой ненормальной любви, Николас убил человека, который, как он думал, изнасиловал Коуи, а потом узнал, что тот был невиновен. Злодеем оказался ее отец. Стыд вынудил девушку солгать, и эта ложь заставила его разорвать их отношения. Николас не встречался с ней до прошлого года, когда Оками устроил их встречу, чтобы Линнер мог излечиться от своей ненависти к ней и всей якудзе.

За это время она порвала с миром якудзы и вступила в синкретическую секту Сюгендо Синто, обосновавшуюся на мистических холмах Ёсино, где и осталась бы, если бы не требование отца. Ему понадобился союзник, и, чтобы закрепить соглашение, Коуи должна была выйти замуж за человека, которого никогда даже не видела. После шести месяцев, проведенных с этим человеком, она захотела уйти, но он не желал отпускать ее. В отчаянии она обратилась к Микио Оками, кайсё, единственному, кто обладал большей властью, чем тот человек, и мог, если бы пожелал, противостоять ему. Оками тайным образом укрыл Коуи, отослав в отдаленный район Вьетнама, туда, где этот человек не смог ее отыскать, хотя и очень старался. Человеком, с которым она жила, за кого должна была выйти замуж, к которому чувствовала презрение и страх, был Мик Леонфорте.

— Нанги-сан еще не прибыл, — сказала девушка, — а ужин будет готов через десять минут. — Тандзан Нанги был президентом «Сато Интернэшнл», занимающейся высокими технологиями кайрецу — японско-американским конгломератом, контролируемым Николасом вместе с Тандзаном Нанги и возникшим в результате слияния «Сато петрокемикалс» с «Томкин индастриз», компанией, которой владел и управлял Николас. — Надеюсь, он не будет слишком сильно переживать. — Шесть месяцев тому назад Нанги перенес микроинфаркт и с тех пор стал вести более уединенную жизнь.

— Надеюсь, что нет, — ответил Николас, поправляя перед зеркалом галстук, — ведь участие Японии в Трансокеанической киберсети стало его мечтой с тех пор, как мои люди явились сюда с новой технологией.

Коуи сама занялась галстуком Николаса.

— Почти все важные персоны уже прибыли, и Т'Рин начал нервничать. Он удивляется, почему ты сам не спустишься в «Индиго», чтобы поприветствовать их.

— Я должен еще сходить на сороковой этаж, в исследовательский отдел. — Николас поцеловал девушку. — Сейчас по Киберсети в центральный компьютер должны поступить новые данные.

Киберсеть — высокоскоростной канал мультимедийной коммерческой информации с большой пропускной способностью, связывающий всю Юго-Восточную Азию, — могла, при благоприятном стечении обстоятельств, вытащить «Сато Интернэшнл» из застоя и вернуть компании былые доходы. Но если с Киберсетью что-нибудь случится, если проект рухнет — за этим, без сомнения, последует крах «Сато Интернэшнл». Уникальное сочетание расчетливого ума Нанги и гениальных интуитивных озарений Николаса было главной причиной преуспеяния фирмы. Но сейчас «Сато», как и все японские кайрецу, находилась в стадии болезненной реорганизации.

Кайрецу — наследники довоенных фамильных забацу — представляли собой группы промышленных компаний, объединившихся вокруг центрального банка. Во времена бума это давало каждой кайрецу возможность получать кредиты на исследования и развитие по весьма скромным процентным ставкам. Но во времена спада, как сейчас, когда банки сталкивались с двойными трудностями — снижением реальной стоимости контролируемой ими собственности и падением курса иены, — они стали для кайрецу главной помехой.

В последнее время все научно-исследовательские работы «Сато», такие, например, как сверхсекретные разработки для Киберсети, финансировались американской ветвью «Сато». Но, несмотря на революционные достижения в этой области, Николас чувствовал себя виноватым. Если бы эти последние пятнадцать месяцев он не провел с Микио Оками, то смог бы помочь компании избежать наихудших последствий глубокого спада производства. Вместо того он настоял на том, чтобы «Сато Интернэшнл» стала ведущей компанией в области оптоволоконных телекоммуникаций, следовательно, основная часть финансовых резервов кайрецу была вложена не только в регионах Юго-Восточной Азии и Китая, но и Центральной Америки. Это было мудрое решение, если учитывать долгосрочные перспективы, но на некоторое время оно вызвало недостаток оборотных средств, что в условиях экономического спада почти привело «Сато» к финансовому краху. Теперь судьба компании зависела от успеха Киберсети, и Николас понимал, что это дело его рук.

— Николас.

Он улыбнулся и, обняв девушку, поцеловал ее еще крепче.

— Не волнуйся. Я позабочусь об этом, — ответил он.

В темном, с блестками, платье Коуи выглядела необыкновенно красивой.

— Я тебя знаю, — ответила она. — Ты человек действия. Потчевать вином и яствами гостей не твое дело. Но вспомни, кто тебя просил об этом, и выполни обещанное. На том, чтобы именно ты дал этот ужин, настаивал сам Нанги-сан. И нет нужды напоминать тебе, как это важно. Это официальная презентация Трансокеанической киберсети в Японии. Присутствует много представителей из Америки, России, Вьетнама, Таиланда, Сингапура и Китая. Сеть так много значит для Нанги-сан — и для всей «Сато Интернэшнл».

Коуи, разумеется, была права, напомнив ему, что пора вернуться на землю. Для Николаса Нанги был чем-то гораздо большим, чем просто деловым партнером. Он был его наставником. Они вместе прошли огонь, воду и медные трубы, и их судьбы были теперь неразрывно связаны.

Девушка взяла трубку телефона и что-то коротко сказала в нее. Потом с обеспокоенным видом повернулась к Николасу:

— Нанги-сан еще не прибыл. Это на него не похоже, он никогда не опаздывает. Кроме того, Николас, ты же сам говорил мне, каким усталым и измотанным он выглядел в последнее время.

Он кивнул ей:

— Я свяжусь с ним, а потом спущусь вниз, хорошо?

Коуи ушла, оставив его в полутьме офиса наедине с самим собой. Повернувшись к столу, Николас приказал специальному наборному устройству, которое начинало работать при звуке голоса, соединиться с домом Нанги и, выждав десять звонков, велел отключиться. Нанги, несомненно, был уже в дороге.

Затем Линнер залез в карман смокинга и вытащил матово-черную прямоугольную коробочку — по размеру она была немногим меньше сотового телефона, — нажал кнопку, и та раскрылась, обнаружив маленький экран, засветившийся зеленым светом. Это был «Ками», прототип средства связи по Киберсети, которое вскоре должно было выйти в свет. Он собрался было набрать на сенсорном экране личный номер Тандзана Нанги, как вдруг устройство начало вибрировать. Оно находилось в режиме бесшумной работы, и это означало, что ему звонят. Николас прикоснулся к экрану.

— Линнер-сан. — На плоском жидкокристаллическом экране появилось очень четкое, благодаря использованию цифрового метода передачи информации, изображение лица Нанги.

Именно техническое решение этой проблемы и было тем технологическим прорывом, который делал Киберсеть столь важной — и столь уязвимой для промышленного шпионажа — технической новинкой. Ввод в действие Трансокеанической киберсети на всей территории Юго-Восточной Азии и России вызвал прилив лихорадочной активности у конкурентов «Сато Интернэшнл». В век, когда скорость передачи информации решала все, тот, кто получит контроль над так называемым кибернетическим пространством Тихоокеанского региона, в обозримом будущем может рассчитывать на многомиллиардные прибыли.

— Где вы, Нанги-сан? Презентация Трансокеанической вот-вот начнется.

— Я знаю который час, — прервал его Нанги в несвойственной ему манере и вытер лицо ладонью. Где он находился? По тому немногому, что можно было разглядеть за его спиной на маленьком экране, Николас не мог этого определить. Ясно было только, что не дома. — Но у меня был приступ головокружения...

— Вы в порядке? — Николас почувствовал острый приступ страха. — Вызвали доктора?

— Уверяю вас, в этом нет никакой необходимости, — торопливо проговорил Нанги, скользнув глазами в сторону. Вероятно, с ним в комнате находился еще кто-то. — Незаменимых людей нет. Презентация может пройти и без меня.

«Почему он не говорит, где находится», — подумал Николас.

— Может быть, нам стоит отложить церемонию пуска сети?

— Чушь. Пуск должен состояться сегодня. — На мгновение к Нанги вернулась прежняя энергия. — Слишком многое мы вложили в эту сеть. Отсрочка только посеет слухи, которые, без сомнения, подорвут нашу репутацию. Нет, нет. Я доверяю честь открытия сети вам с Т'Рином. Он получит любую поддержку с моей стороны и в качестве моей новой правой руки будет вам крайне полезен.

Он уже собирался отключиться от Киберсети, когда Николас произнес:

— По крайней мере выслушайте меня, Нанги-сан. — У него появилась одна идея, но пойдет ли на это Тандзан? — Может быть, ваше отсутствие сработает нам на пользу?

Был ли Нанги на самом деле болен или нет, но предложение заинтересовало его. Он поднял руку.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Давайте первое включение Киберсети в Японии используем для связи с вами.

— Нет.

Николас был озадачен.

— Но это было бы прекрасно, Нанги-сан. Вы сможете оставаться там, где вы есть, и все будут видеть вас на установленном внизу большом экране.

— Я сказал нет, и это окончательно. — Нанги щелкнул пальцами и, без дальнейших объяснений, отключился от Киберсети.

Николас, чья преданность «Сато» теперь сочеталась с пре "данностью Микио Оками, не мог понять, какое впечатление произвел на него этот разговор: расстроил или озадачил? Почему Нанги был так холоден и совершал столь нерациональные поступки? Что случилось с его другом? Подобные резко обрывающиеся беседы быстро становились скорее правилом, чем исключением. Линнер понимал, что на Тандзана давит необходимость как можно скорее ввести в строй Киберсеть и в свои шестьдесят шесть лет он не может чувствовать себя как юноша, но Николасу начинало казаться, что подобное поведение нельзя объяснить только возрастом. Может быть, сердечный приступ каким-то образом повлиял на личность этого человека? Николас решил, что после сегодняшнего представления ему необходимо увидеться с Нанги лично.

Поправляя смокинг, молодой человек еще раз подумал о том, правильно ли он решил присоединиться к Микио Оками, кайсё.

Роль якудзы в Японии была очень велика. В отличие от Америки, где преступный мир противопоставлялся обществу, якудза была, в самом прямом смысле этого слова, частью его. Даже если кланы якудзы до сих пор и чувствовали себя изгоями, все равно представляли собой часть того, что под названием Железный Треугольник правило Японией начиная с 1947 года, — бюрократии, деловых кругов и политиков. Министерство внешней торговли и промышленности, МВТП, превратилось в самую мощную из существовавших в послевоенные годы бюрократических организаций. Именно МВТП диктовало экономическую политику, способствовало возникновению кайрецу — тесно взаимосвязанных торговых групп, контролируемых верхушкой промышленной аристократии, — снижало налоги и стимулировало развитие промышленности в тех направлениях, которые, как оно считало, принесут пользу всей Японии в целом. Например, именно МВТП в начале шестидесятых решило подтолкнуть компании к переходу от выпуска продукции тяжелой промышленности, такой, например, как сталь, к производству компьютеров и полупроводников. Таким образом, МВТП являлось архитектором японского «экономического чуда» и в то же самое время способствовало чудовищному обогащению промышленников. МВТП направило своих проверенных сотрудников на работу в те же самые кайрецу, которые были им созданы, и тем самым осуществляло полный контроль над деловым миром.

Но МВТП имело поддержку. Рука об руку с министерством у руля государства стояла Либерально-демократическая партия, доминировавшая на политической сцене Японии с начала сороковых годов до своего краха в 1993-м. Столь долгое время находиться у власти этой партии было нетрудно, поскольку японцы привыкли к мысли о том, что о них должны заботиться один или несколько руководителей. До войны это делал император, а после — премьер-министры из рядов ЛДП.

Что же касается якудзы, то ее кланы служили посредниками, чем-то вроде смазки для политических колес. За соответствующее вознаграждение они обеспечивали нахождение ЛДП у кормила власти, контролируя электорат премьер-министров. За соответствующее вознаграждение якудза следили за тем, чтобы «отчисления на политику», которые делали кайрецу, заставляли политиков принимать законы, благоприятные для бизнеса. И так продолжалось десятилетиями, колеса прогресса наряду с глубоко укоренившейся коррупцией непрерывно вращались. Так продолжалось до тех пор, пока великая депрессия 1991 года не заставила это вращение затормозить.

Николас собрался уже спуститься в научно-исследовательский отдел, как его «Ками» снова загудел. На этот раз на экране возникло лицо Микио Оками. Даже если принять во внимание морщинки в уголках глаз и следы явной усталости на лице, он выглядел по крайней мере лет на десять моложе своих девяноста.

— Николас, — сказал он, опустив обычный ритуал формальных приветствий, — у меня важные новости. — Втайне от всех Николас дал ему один из опытных экземпляров «Ками», чтобы они имели возможность в любой момент связаться друг с другом. Связь через Киберсеть обеспечивала гораздо большую степень секретности, чем сотовый телефон. — Завтра утром премьер-министр объявит о своей отставке.

Николас почувствовал себя так, как будто из него выпустили воздух, и присел на край своего письменного стола.

— Это уже шестой за последние три года.

Оками согласно кивнул:

— Ты прав. Как я и предсказывал, в отсутствие сильной ЛДП коалиция более мелких партий не может сдерживать центр. Действует слишком много различных и взаимоисключающих факторов, поэтому трудно прийти к соглашению. С социалистами, как оказалось, иметь дело нелегко, и это ослабляет каждого нового премьер-министра, потому что все они являются, в той или иной степени, фигурами компромиссными.

— И что же нам теперь делать?

— Именно поэтому я и звоню. Новая отставка окажется для всех партий полной неожиданностью. На примете нет никого — ни сильного министра иностранных дел, ни торгового представителя, которые были готовы занять освободившиеся места, как это случалось раньше. Возникнет вакуум власти, политический хаос, а этого мы позволить не можем.

— Мне кажется, нам необходимо увидеться.

Оками кивнул:

— Ты читаешь мои мысли. Давай в Карасумори Джинья послезавтра в семь утра. До этого мне еще надо кое с кем встретиться.

— Согласен.

— Отлично. — Оками вздохнул с явным облегчением. — Как там проходит презентация?

— Я как раз собираюсь это выяснить, — ответил Николас.

— Желаю удачи.

Николас поблагодарил кайсё и отключился от сети, потом вышел из офиса и направился к своему личному скоростному лифту, который должен был доставить его вниз. Он взглянул на часы. Времени на то, чтобы по пути зайти в научно-исследовательский отдел, не было. Может быть, удастся улучить минутку во время ужина и проконтролировать, как проходит передача данных по Киберсети. Вставляя свой ключ в замочную скважину металлической двери, он опять словно услышал голос Оками, когда кайсё объяснял ему действительную причину, которая заставила его обратиться к чувству долга Николаса.

"Когда ты в прошлом году пришел ко мне, — говорил Оками, — и я увидел, какую ненависть ты испытываешь к якудзе, то не смог придумать, как сказать тебе правду о твоем отце. Что он и я — кайсё, глава всех кланов якудзы — были партнерами по созданию новой Японии начиная с 1946 года до самой его смерти в 1963-м. Что я был вынужден фактически один проводить в жизнь его мечты.

Твой отец был выдающимся мечтателем, и, так как ты его сын, я наконец решил призвать тебя под мои знамена. Не для того, чтобы защитить меня, как я сначала тебе сказал, — теперь ты уже понял, что я вполне способен справиться своими собственными силами. Это было просто предлогом, чтобы начать твое исцеление — сперва от ярости, вспыхнувшей из-за неправильного поступка Коуи, а потом от вызванной этим поступком совершенно немотивированной ненависти к якудзе. Теперь ты можешь попытаться понять ту правду, которая была скрыта под тщательно продуманной маской, которую носил твой отец. Тебе решать, примешь ли ты эту правду или нет. Пора тебе продолжить то дело, которое я и полковник Линнер начинали вместе.

Двумя годами раньше Николас и Нанги решили взять в долгосрочную аренду старомодный французский ресторан, расположенный в цокольном этаже небоскреба Суиру, после того как ресторан прогорел. Восемнадцать месяцев архитекторы, инженеры и дизайнеры трудились, чтобы превратить это несколько аскетичное заведение в шикарный ночной клуб, способный функционировать на самом высоком уровне.

«Индиго» был открыт три месяца тому назад с большой помпой и стал пользоваться огромным успехом. Но сегодня он был закрыт для широкой публики, чтобы «Сато Интернэшнл» могла провести в нем презентацию Трансокеанической киберсети.

Интерьер впечатляющего размера зала высотой в три этажа занимали расположенные на разных уровнях платформы, на каждой из которых находилось по три-четыре стола в форме бумеранга с полукруглыми перегородками, открывающими вид на танцевальную площадку, пол которой, подвергнутый лазерной обработке, напоминал гигантский персидский ковер. Испускающие мягкий свет осветительные панели располагались высоко над столами, такие же панели были вделаны в пол танцплощадки. Создавалось впечатление, что танцующие пары плывут в бассейне, наполненном сине-голубым сиянием. Покрашенные в цвет индиго панели вишневого дерева ярусами поднимались по криволинейным стенам, вдоль одной из которых извивался длинный бар, отливающий голубизной нержавеющей стали. На полках, тянущихся вдоль его задней зеркальной стенки, рядами стояли бутылки с крепкими напитками, ликерами, импортным пивом из Юго-Восточной Азии, Филиппин и мини-пивоварен Штатов.

Когда Николас вошел, танцплощадка была полна экстравагантно одетыми людьми, в воздухе висел гул сотен голосов, люди беседовали друг с другом на множестве иностранных языков, толпились возле бара, и три бармена с трудом справлялись с огромным потоком заказов. Из шестидесяти шести вделанных в стены, пол и потолок динамиков звучал кул-джаз Майлса Дэвиса.

При появлении Николаса все головы повернулись к нему — и неудивительно. Гости увидели мужчину мощного телосложения с широкими плечами и узкими бедрами, он был грациозен как танцор. Плавность движений, которая была присуща только ему одному, просто поражала. Он шел и поворачивался не как другие, а, казалось, плыл по воздуху, не подчиняясь силе тяготения, двигался, как будто его вес был сконцентрирован внизу живота, в месте сосредоточения силы, которую японцы называют «хара». У Линнера были темные, сильно вьющиеся волосы, что странным образом не соответствовало чертам его лица восточного происхождения — высоким, плоским скулам и миндалевидным глазам. Однако при этом лицо его было удлиненным и костистым, словно частица английской крови решила взять свое.

Николас отыскал Канда Т'Рина и сквозь толпу направился к нему. Канда Т'Рин был высоким, красивым, стройным человеком чуть старше тридцати лет. Держался он довольно холодно, смотрел на окружающих оценивающим взглядом, что делало его лет на десять старше. Николас еще не составил о нем своего мнения. Во время отсутствия Линнера Т'Рин, по всей видимости, оказал Нанги неоценимую помощь. Настолько неоценимую, что тот недавно повысил его до поста первого вице-президента — неслыханный уровень для человека его лет.

По правде говоря, Николаса раздражало присутствие этого молодого человека. Оно мешало его особым отношениям с Тандзаном. Несомненно, Т'Рин был проницательным, даже, как полагал Нанги, блестящим работником, но Николас подозревал, что этого человека обуревало чрезмерное тщеславие. Его стремление к первенству в Киберсети было тому примером.

Хотя, может быть, он слишком поспешно о нем судит? Т'Рин просто мог руководствоваться своими понятиями о том, что лучше всего соответствует интересам «Сато Интернэшнл», заполнять вакуум, образовавшийся во время отсутствия Линнера. И все же Николас никак не мог избавиться от впечатления, возможно и неверного, что Т'Рин может хорошо играть в команде, только пока это соответствует его интересам. Подобная черта была потенциально опасной.

Подойдя поближе, Николас увидел, что Т'Рин разговаривает с краснолицым американцем с вьющимися рыжими волосами. Выражение его лица было воинственным, он был явно раздражен незаметными, но могущими свести человека с ума японскими протекционистскими барьерами. К несчастью, в данный период это было отличительным признаком слишком многих американцев. Николас узнал Корда Мак-Найта, торгового представителя консорциума базирующихся в Силиконовой Долине производителей полупроводников.

Он обошел собеседников и остановился за спиной Т'Рина.

— Послушайте, вы, — продолжал разговор Мак-Найт. Со своим пышущим здоровьем лицом и еще более здоровыми идеалами он выглядел бы вполне к месту на спортивной площадке университетского оздоровительного лагеря. Водянистые, широко расставленные глаза казались пустыми. — Не вы ли, парни, еще три года тому назад скупили Голливуд, Манхэттен, Пэбл-Бич и две трети Гавайских островов по ценам, которых не мог себе позволить ни один находящийся в здравом уме бизнесмен? И что же, теперь, когда ваша дутая экономическая система лопнула, вы не в состоянии даже удержать купленное!

Т'Рин ничего не ответил — то ли не хотел связываться, то ли испытывал унижение. Экономический спад оказал на японскую молодежь неожиданное психологическое воздействие. Эти люди привыкли чувствовать себя самыми сильными — ощущать свою ичибану, свое главенство. Ощущение перехода Японии на вторые роли, немыслимое еще четыре года тому назад, нанесло сильный удар по их самолюбию.

— Я хочу сказать, взгляните, что происходит, — продолжал Мак-Найт, вокруг которого уже начала собираться небольшая толпа. Среди любопытствующих слушателей Николас заметил Коуи и Нгуен Ван Трака, главу вьетнамского отделения «Минх телеком» — компании, пытающейся заинтересовать Николаса и Нанги обещаниями капитальных вложении в обмен на пакет акций «Сато». — Япония уже превратилась во второстепенную силу. Помните, как вы чихвостили нашу систему образования? Теперь уже подобной чепухи не услышишь. — На губах Мак-Найта появилась усмешка превосходства. — А хотите знать почему? Вы, парни, выпускаете компьютерно безграмотных людей. В то время когда мы в наших школах с начальных классов используем компьютеры, вы считаете, что они делают детей пассивными и безликими. Ваши сложные и изощренные ритуалы заключения сделок невозможно совершать посредством компьютеров, поэтому компьютер для вас — символ, а не средство. — Он хрипло рассмеялся. — Вы скорее предпочтете обыкновенные счеты с костяшками.

Мак-Найт опять рассмеялся.

— Бог мой, что вы потеряли там, в Штатах, Т'Рин? Скованные своей монополистической системой, вы не можете с тем же успехом делать то же, что и мы. Мы выковали наш собственный вид кайрецу, кайрецу двадцать первого века, возникших в результате взаимодействия телекоммуникаций, бытовой электроники, электронных средств массовой информации и компьютеризированных компаний с минимальным количеством персонала. Они растрясли жирок, накопленный за последнее десятилетие, стали более конкурентоспособными и продуктивными, тогда как компании япошек по-прежнему слишком многочисленны и широкопрофильны.

— Вам не кажется, что вы несколько переступили границы вежливости, старина? — ровным голосом спросил Нгуен Ван Трак. Он учился в Англии и поэтому говорил с тем подчеркнутым акцентом, который иностранец часто привносит в чужой язык.

— Кто вы, черт побери, такой? — спросил Мак-Найт. — Я просто-напросто говорю правду. И если вам нечего сказать по делу, не вмешивайтесь.

Ван Трак оглядел толпу. Он знал тут каждого, был в своей стихии и свысока улыбнулся американцу.

— Мне кажется, вы говорили слишком эмоционально и слишком...

— Это к делу не относится, — отрезал Мак-Найт и снова обратился к Т'Рину.

— Я что хочу сказать. Мы, американцы, изменились, научились бороться. Мы уже способны передавать миллиарды бит мультимедийной информации миллионам потребителей по всем Соединенным Штатам, потому что имеем самую развитую в мире сеть кабельной связи. На этот раз его смех прозвучал с издевкой. — А что есть у вас? Пшик. Эй, да вы знаете, что вы единственная развитая страна в мире, не имеющая более-менее приличной кабельной промышленности? Ваше маниакальное стремление держать закрытыми телекоммуникационную и вещательную отрасли промышленности приведет вас к гибели. Закрытость создает для вас непреодолимые трудности. Знаешь, что такое компетентность, приятель? Это американский стиль, и он поможет нам спихнуть вас обратно в океан. Чтобы заглянуть в будущее, достаточно взять телевидение высокого разрешения. Вы должны отказаться от отрасли промышленности, в которую вбухали сотни миллиардов долларов. И почему? Потому что японское аналоговое телевидение высокого разрешения морально устарело. Наше же, цифровое, несравненно выше по качеству.

— Вы говорите о прошлом, мистер Мак-Найт, — вступил в разговор Линнер. Это замечание привлекло внимание аудитории, и Т'Рин оглянулся. Николас хотел бы знать, нравится ли этому человеку, что он пришел сюда. — Сейчас же здесь представлено будущее. Трансокеаническая киберсеть уже задействована в России, где за короткий срок показала себя с самой хорошей стороны. Справьтесь у Т'Рина, у него на руках самые свежие цифры.

Мак-Найт нахмурился.

— Вы ведь Николас Линнер, не так ли? Поправьте меня, если я не прав, но ведь в России уже есть действующая Киберсеть. Зачем же ей нужна другая?

— Т'Рин ответит вам на это лучше меня, — отозвался Николас.

— Совершенно верно, в России наша Киберсеть, не в пример Юго-Восточной Азии, не была первой, но это не имеет значения, потому что с ней ничто не может сравниться, — сказал Т'Рин, поняв намек. — Она быстро замещает сеть «Редком», которой не хватает многих имеющихся в Киберсети возможностей. Ее полоса пропускания — а значит, и объем передаваемой информации — гораздо выше, чем у «Релкома», как, кстати, и любой другой современной сети. Киберсеть уже запущена там и в Юго-Восточной Азии, вместе с коммуникационным устройством нового поколения «Ками» — цифровой видеосистемой.

Среди собравшихся Николас заметил Сергея Ванова, молодого черноволосого человека со славянскими чертами лица и живыми глазами. Он вытащил его из толпы и, победно улыбаясь Мак-Найту, проговорил:

— Послушаем, что скажет очевидец.

— Я просто влюблен в эту Киберсеть, — улыбаясь ответил Ванов. — И не я один. В нашей стране есть масса людей, предпринимателей двадцать первого века, которые понимают все преимущества этой Сети, даже если они работают на дешевых персональных компьютерах первых поколений и модемах. Теперь нам достаточно только за плату подключиться к Сети, и мы можем заниматься делами безо всякого правительственного вмешательства и регулирования.

Николас широко развел руками:

— Только представьте себе. Они торгуют всем — от помидоров до удобрений, от лицензий на постройку новых сибирских трубопроводов до болгарских фруктов.

Т'Рин кивнул и, чтобы поставить точку на поднятой Николасом теме, сказал:

— Возможностям нет границ — нужно только иметь соответствующее электронное оборудование, предмет торговли, в достаточной степени развитое воображение — и, разумеется, Киберсеть.

— Электронная почта, нынешняя любовь сетевиков, скоро уйдет в прошлое, — добавил Т'Рин. — Зачем набирать слова на компьютере, когда можно просто передать информацию в графическом виде? В современном мире скорость решает все, и в этом у оцифрованной графики нет конкурентов. С помощью «Ками» вы можете манипулировать с текстом, подновлять электронные таблицы, иметь доступ к другим компьютерам вашего офиса, отправлять и получать факсы и почту, заочно продавать и покупать все, что угодно, и оперировать на любой финансовой бирже мира.

— Все это прекрасно, но будет ли эта оцифрованная штука действительно работать? — с кислым видом сказал Мак-Найт. Он чувствовал, что у него выбили почву из-под ног.

— Как раз для этого, — ответил Линнер, — мы здесь и собрались.

— Лично я заранее аплодирую Киберсети, — сказал Райа Хаджи, высокий, смуглокожий мусульманин, представитель сингапурского правительства. Несколько лет тому назад Николас работал вместе с ним в его стране над проблемой оптоволоконной связи. С самого начала Хаджи являлся ярым сторонником Сети. — Могу засвидетельствовать ее преимущества. — Райа вытащил один из опытных экземпляров «Ками». — После официального открытия я намереваюсь позвонить самому Ли Кван Ю. — Он имел в виду премьер-министра и главу правящей в Сингапуре Партии народного действия. — Представляю себе, как он удивится.

Из толпы раздались аплодисменты, послышался смех.

— Благодаря Киберсети моя рабочая нагрузка сократилась на треть, — вмешался в разговор вьетнамец Нгуен Ван Трак. — Наконец-то в нашей стране появилось надежное средство связи. Никаких отключений, постоянных сигналов «занято». Телефонная связь для меня теперь — пройденный этап.

— А теперь, после этой импровизированной вступительной части, — непринужденно сказал Николас, — не заняться ли нам ужином? Не знаю как кто, а я проголодался.

Все приняли это предложение с энтузиазмом. Каждый из гостей взглянул в маленькую карточку, которую получил при выходе, в ней указывалось, кто за каким столом сидит. Приглашенные неторопливо начали расходиться по своим местам. Пока Николас пожимал руки и обменивался любезностями с тем или иным важным гостем, Коуи молча стояла рядом. Когда наконец они на мгновение остались одни, девушка осторожно пожала его руку и шепнула:

— Совсем не плохой спектакль для человека, презирающего подобные вещи.

— Кто-то же должен был прийти на помощь Т'Рину, — усмехнулся Николас. — Этот человек, может быть, и первоклассный администратор, но ему еще долго придется учиться дипломатии.

— Как, очевидно, и Мак-Найту.

— Мак-Найт — настоящий медведь, это верно. Но, в конце концов, он просто делает то, что должен делать. Сейчас американская администрация не скрывает своих намерений любыми путями и средствами проникать на японские рынки.

Коуи нахмурилась:

— После ожесточенных споров и чуть ли не фермерских бунтов мы открыли для американцев рынок риса, и ты сам видишь, что это вызвало только очереди в магазинах. Если так пойдет дальше, то мы, подобно России, превратимся в страну «третьего мира».

Николас и Коуи подсели к столу, где разместились одни из самых высокопоставленных японских политиков и чиновников, и он подумал о том, какова будет реакция этих людей, когда завтра премьер-министр объявит о своей отставке. Т'Рин, который сидел поодаль вместе с Мак-Найтом, Райа Хаджи и несколькими другими гостями, кинул на Николаса угрюмый и завистливый взгляд.

— Бедняга Т'Рин, — сказала Коуи, пока они здоровались с сотрапезниками и усаживались, — у него такой несчастный вид, как у промокшего котенка.

Николас, который предполагал, что размещением гостей ведал сам Нанги, улыбнулся и сказал:

— Этому человеку полезно побывать в медвежьей берлоге. Он должен научиться иметь дело с различными людьми, и чем скорее, тем лучше. Кроме того, Мак-Найт, по существу, безобиден. Даже если Т'Рин совершит ошибку и еще больше выведет его из себя, особого вреда от этого не будет.

Официанты уже разносили первую перемену, вареных тигровых креветок под чесночным, приправленным китайскими травами соусом. Полосатые панцири креветок были настолько тонкими и прозрачными, что никто не потрудился снять их. Креветки только похрустывали на зубах. Потом принесли деревянные подносы со свежеприготовленной холодной лапшей.

Белесые ленточки гречневого теста были необычайно вкусны, и гости Николаса с удовольствием их поглощали. Разносили саке, вино и пиво.

После этой перемены в помещении выключили свет, и Т'Рин занял позицию на освещенном участке танцевальной площадки. Над его головой был опущен большой экран. Т'Рин держался очень прямо и выглядел неплохо — высокий, довольно красивый, с черными, густыми, зачесанными назад волосами — он снова производил впечатление человека, не совершающего ошибок.

— Леди и джентльмены, не хотелось бы мешать вам наслаждаться предложенными блюдами, но мне предоставлена честь объявить об открытии «Сато Интернэшнл» совместно с «Денва партнерз» японского участка Трансокеанической киберсети.

«Денва партнерз»? — Николас был озадачен. — Кто они такие, черт побери? В Трансокеанической у «Сато» не было партнеров!"

Внизу, на танцплощадке, Т'Рин, держа в руках «Ками», набирал на сенсорном экране номер.

— Леди и джентльмены, это исторический момент, и я польщен тем, что все вы находитесь здесь, чтобы присутствовать на первом официальном сеансе цифровой видеосвязи через Трансокеаническую киберсеть. Обратите, пожалуйста, ваше внимание на экран.

Экран вдруг осветился. С него во всю величину на них смотрело лицо премьер-министра Японии. Чистота и четкость изображения были поразительными.

Николас взглянул на стол, за которым сидел Т'Рин, чтобы посмотреть на выражение лица Мак-Найта, но не нашел его. Никто, кроме Николаса, казалось, не заметил, что американец исчез.

— Господин премьер-министр, — сказал Т'Рин. — Канда Т'Рин, вице-президент «Кибернэт оперейшнз», от имени «Сато Интернэшнл» говорит с вами из ночного клуба «Индиго» в Синдзюку.

— Приветствую вас, Т'Рин, — ответил премьер-министр. Его лицо выглядело серым и усталым. Николас не был удивлен этим. — Премьер-министр Таканобу говорит с вами из помещения Токийской фондовой биржи в Нихонбаши. Честное слово, Т'Рин, вы прекрасно выглядите в этом смокинге. Не хотите ли вы или кто-нибудь из ваших почтенных гостей совершить сделку на Нью-йоркской фондовой бирже?

Вопрос премьер-министра был встречен взрывом смеха собравшихся, за которым последовал гром продолжительных аплодисментов. В то время как демонстрация, к удовольствию аудитории, продолжалась, Николас встал со своего места и, стараясь держаться в тени, выскользнул из ночного клуба. Он пересек фойе и уже вошел в председательский лифт, чтобы подняться наверх и проконтролировать процесс передачи данных, как увидел Мак-Найта, быстро выходящего из мужского туалета, расположенного на другом конце фойе. Американец не заметил Николаса и вернулся в «Индиго».

Линнер нажал кнопку сорокового этажа, но в последний момент сунул ногу в щель между дверью и рамой, нажал кнопку, дверь открылась, и он снова окинул взглядом фойе. Из туалета появился еще один мужчина, быстро подошел к публичным лифтам и нажал кнопку «Вверх».

Не успел еще Николас выйти из своего лифта, как мужчина неожиданно покачнулся и упал бы на пол, если бы Линнер не подхватил его. Лицо этого человека показалось Николасу знакомым. Его звали Каппа Ватанабе, он был одним из сотрудников научно-исследовательского отдела и отвечал за передачу информации через Киберсеть. Сейчас Ватанабе должен был находиться на сороковом этаже. Почему же он вышел из туалета ресторана? И что с ним случилось? Его глаза выглядели очень странно: зрачки расширены и расфокусированы, сердце еле билось, губы посинели. Казалось, Ватанабе находился в коме. Николас хотел уже вызвать «скорую помощь», как вдруг его взгляд упал на пальцы правой руки инженера. Они были скрючены, ладонь напоминала когтистую лапу зверя.

С некоторым беспокойством Николас поспешно разогнул одервеневшие пальцы, желая осмотреть ладонь. Он когда-то уже видел подобные симптомы у человека, лежавшего на Ванг Тау, пляже, расположенном юго-восточнее Сайгона. Взглянув на ладонь Ватанабе, он обнаружил то, что искал, — небольшую колотую рану с темно-синими краями.

Николас вспомнил точно такую же скрюченную руку мертвого ныряльщика с трубкой и маской, который качался на волнах, омывавших пляж. Когда он спросил у одного из местных рыболовов, что случилось с ныряльщиком, тот ответил, что несчастного уколол Банх Том — «Креветочный блин». Этим весьма невинно звучащим именем на самом деле назывался жалящий ядовитый скат, обитающий в районах Андаманских островов и Южно-Китайского моря. Его кожа имела полосатую раскраску, подобно тигровой креветке или океанскому дну, на котором он, незаметный в своем камуфляже, лежал как блин, поджидая свою жертву, чтобы парализовать и умертвить ее.

Ныряльщик, вероятно, потянулся за какой-нибудь особо красивой раковиной, лежащей на дне океана. Однако ему сильно не повезло — он коснулся Банх Тома, и тот ужалил его в руку.

— Взгляните сюда, — рыбак указал на ладонь ныряльщика. — Эта синяя точка указывает на присутствие яда.

Каппа Ватанабе укололи в ладонь тонкой полой иглой, наполненной ядом Банх Тома. Почему? Николас ногтями содрал кожу по краям ранки, наклонился и постарался отсосать как можно больше яда, время от времени сплевывая его на пол. Потом сорвал с себя галстук и перетянул им запястье несчастного. Достаточно ли этого, чтобы спасти его жизнь? Существовал только один способ выяснить это наверняка.

Склонившись над Ватанабе, Линнер закрыл глаза. И открыл глаз тандзяна. Когда он вошел в тау-тау, окружающий мир сузился до эллипса. Все затянула пелена тьмы. Николас открыл себя для Акшары — пути света, философия которой была построена на превращении энергии, а точнее — мысли, в физическое действие.

Учение Акшары гласило, что вся энергия сосредоточена в кокоро — мембране, вибрирующей в определенных ритмах. И, подобно псалмам или мантрам, эти вибрации, исходящие от кокоро, приводили последователя учения в состояние, когда он мог управлять энергией. В конце концов тау-тау не так уж отличалась от силы тибетских мистиков, китайских отшельников или шаманов многих племенных культур. Все они черпали энергию из одного и того же древнего источника, от которого, став более цивилизованным, человек был отстранен.

Слившись с инженером, Николас стал как бы его частью, понял, что Каппа умирает. Большое количество яда уже попало в его кровеносную систему. Элемент за элементом, как его учил Канзацу, Линнер обследовал кровь Ватанабе, следя за распространением нервно-паралитического яда, пока не обнаружил все, что ему нужно. Мысленно передвигаясь от органа к органу тела и мозга отравленного, Николас стимулировал воспроизводство антител, гормонов и сложных нейропептидов, которые должны были в естественных условиях бороться с ядом. И только убедившись, что инженер вне опасности, он вернулся обратно под монохромный свет обычной реальности.

Полностью выйдя из тау-тау, Николас позвонил в службу безопасности и, когда прибежали три сотрудника, приказал отнести инженера в лазарет компании.

— Как только доставите больного наверх, приложите к его руке как можно больше льда, — сказал он одному из сотрудников. — Когда прибудет «скорая», скажите им, что он был отравлен одной из разновидностей нервно-паралитического яда. Кроме того, я хочу, чтобы вы и еще кто-нибудь были рядом с ним все время, даже в госпитале. Не отходите от него. Вам понятно?

— Да, сэр, — сказал офицер, когда дверь лифта уже закрывалась за ним.

Николас подбежал к председательскому лифту, открыл его и нажал кнопку сорокового этажа. «Инженер не должен был покидать научно-исследовательского отдела, — думал он с беспокойством. — Зачем он пошел в мужской туалет фойе тогда, когда там был американец?» Николас полагал, что знает ответ, но ему надо было найти подтверждение своим подозрениям, а это можно было сделать только на рабочем месте Ватанабе.

Дверь лифта открылась, и Николас оказался на территории научно-исследовательского отдела «Сато Интернэшнл». Найдя начальника ночной смены, он в общих чертах описал ему случившееся.

— Срочно проинструктируйте службу безопасности, — приказал он. — Коридор должен охраняться круглосуточно. Я собираюсь заняться компьютером Ватанабе-сан, может быть, придется отключить его от сети, чтобы убедиться в том, что внутренняя защита была снята.

— Слушаюсь, сэр, — сказал человек с дубинкой. — Я могу идти?

— Да, и пригласите ко мне сотрудника, который занимался передачей данных по Киберсети.

— Этим занимался Ватанабе-сан.

— Тогда пригласите его начальника. Скажите ему, что я буду в офисе инженера.

Пользуясь указаниями, данными ему начальником ночной смены, Николас без труда отыскал офис Ватанабе. Компьютер инженера был включен. Это указывало на то, что загрузка данных Киберсети еще продолжалась. С другой стороны, когда Николас вызвал меню основного банка данных и набрал свой код доступа, то обнаружил, что данные Киберсети уже пересланы ядру операционной системы. Это означало, что, несмотря на все принятые меры предосторожности, кто-то сумел снять несанкционированную копию принадлежащих Киберсети и строго засекреченных данных.

Вернувшись в программу Ватанабе, он увидел, что она была отключена от сети научно-исследовательского отдела. Каким-то образом инженер запускал программное обеспечение Киберсети из своей собственной программы. В свою очередь, это означало, что он мог скопировать все данные на мини-диск. Теоретически это было невозможно. Личный программист Николаса, Стейтсайд, заверял его, что пересылаемая версия содержит защиту, которая полностью исключает несанкционированное копирование. Однако невозможно было отрицать очевидное. Ватанабе нашел способ взломать защиту.

— Линнер-сан?

В комнату вошел худощавый, бледнолицый, почти лысый человек. На нем были очки в металлической оправе.

— Меня зовут Хунно Мацумура.

— Вы руководитель Ватанабе-сан?

— Да, сэр.

Николас вкратце рассказал ему о том, что произошло.

Глаза под линзами очков широко раскрылись.

— Не могу поверить что это случилось.

— Значит, нас с вами уже двое. Я обнаружил, что Ватанабе-сан отключил свой терминал от сети. Можете ли вы сказать мне, был ли в то же самое время отключен еще какой-нибудь терминал?

— Разрешите проверить. — Мацумура склонился над терминалом и, с необычайной скоростью пользуясь шариковым манипулятором, вошел в базу данных операционной системы. — Нет, сэр. Отключена была только эта машина.

Николас вздохнул с некоторым облегчением. Это означало одно: что бы там ни сотворил Ватанабе, он сделал это в одиночку. Теперь понятно, что понадобилось инженеру в туалете фойе — он хотел передать сделанную им копию данных Трансокеанической киберсети Корду Мак-Найту.

— Не нужно ли уничтожить данные Киберсети в оперативной памяти монитора? — спросил Мацумура.

Николас на мгновение задумался.

— У меня есть более удачная идея. — И он сказал программисту, что считает нужным сделать.

— Это нетрудно, — с готовностью ответил Мацумура. — Я с удовольствием займусь этим.

Николас вышел из офиса и, направляясь к лифту, с удовлетворением заметил, что коридор охраняется двумя сотрудниками службы безопасности. Спустившись вниз, узнал, что Ватанабе под усиленной охраной отправлен в госпиталь. Дав сотруднику службы безопасности очередные указания, Линнер вернулся в «Индиго». Демонстрация уже закончилась, и, как видно, вполне успешно, гости снова увлеклись едой. Николас отыскал глазами Мак-Найта. Американец сидел рядом с Т'Рином и, как ни в чем не бывало, поглощал свою порцию пирога с голубями.

Извинившись за отсутствие, Николас занял свое место. При его появлении Коуи обернулась и, хотя заметила в каком он состоянии, поняла, что спрашивать его на людях ни о чем не следует.

Ужин проходил безо всяких происшествий. Коуи, очаровательная и изысканная хозяйка вечера, в отсутствие Николаса занимала гостей. Теперь настал его черед, но все это время он одним глазом следил за Мак-Найтом. Министры, как и ожидалось, были в восторге от цифровой видеосети. После провала с телевидением высокого разрешения они были рады видеть, что японский проект развивается столь успешно.

— А где ваш галстук, Линнер-сан? — спросил Каниохи Накахаши. Он был одним из высокопоставленных представителей Социалистической партии в парламенте, японском законодательном органе.

— Я потерял салфетку, Накахаши-сан, и должен был вытереть галстуком губы, чтобы этот американец Мак-Найт не обвинил меня в обжорстве.

Все сидящие за столом громко рассмеялись, особенно Накахаши, который больше других ценил хорошую шутку в адрес Америки.

Тарелки убрали, принесли десерт с кофе и ликерами, разговор превратился в бессмысленную светскую беседу, одинаковую для всех, невзирая на национальность.

После одиннадцати гости начали расходиться. Николас украдкой сунул в руку Коуи ключи от машины, шепнул ей на ухо, что приедет домой попозже, и пошел за компанией, в которой находился Мак-Найт, в фойе, затем по широкой, пологой металлической лестнице в вестибюль.

На улице дождь перешел в морось, и все ожидающие машины люди раскрыли свои зонты. Мак-Найт тоже подошел к краю тротуара, чтобы занять место в своем белом «БМВ». Увидев это, Николас поискал глазами сотрудника охраны, с которым говорил перед этим. Тот находился в пятидесяти метрах от шумного входа в здание рядом с большим черным мотоциклом с крыльями футуристического дизайна.

— Ваш мотоцикл готов, сэр, — сказал Николасу охранник. — Я взял его со стоянки, наполнил бак и завел — как вы и просили.

— Пакет у вас?

— Лично от Мацумура-сан. — Охранник протянул ему небольшой, тщательно завернутый сверток. — Он сказал, что вы, по всей видимости, будете весьма довольны результатами.

Николас поблагодарил охранника, надел висящий на рукоятке руля шлем и, увеличив газ, последовал за белым «БМВ» Мак-Найта. Американец был в машине один. Следуя за ним по запруженным улицам Токио, Николас старался держаться подальше в гуще движения. Он как раз попал в поток сверкающих хромом мотоциклов, на которых со страшным шумом мчались подростки — любители острых ощущений и члены банд. Время от времени из-за рваных облаков показывался бледный серп луны. Морось прекратилась.

Было похоже на то, что Мак-Найт направляется к забитой людьми и машинами Гинзе. Николас знал, что если американец поедет через Йонч-ми, который был так обширен, что казался перекрестком всего мира, то он наверняка его потеряет. Но вместо этого Мак-Найт, не выезжая на просторный проспект, повернул назад и направился в другой район Синдзюку.

В обшарпанном районе Кабуки он пересек железнодорожное полотно и вдруг опять резко развернулся. Шины, скользнув по мокрому асфальту, взвизгнули, но, качнувшись на амортизаторах, «БМВ» вписался в поворот и скрылся в узкой боковой улочке, которая местными жителями называлась Шомбен-Йоко — Аллея Облегчения. Вдоль нее тянулись бары под открытым небом, грязные ночные клубы с непристойными секс-шоу и не слишком чистые магазинчики. Проехав полквартала, Николас увидел белый «БМВ», американца в машине не было, за рулем сидел слуга. Оказывается, подобные услуги входили в ассортимент Шомбен-Йоко.

Линнер припарковал мотоцикл и прошелся вдоль квартала. Интересно: куда делся Мак-Найт? Здесь было так много злачных местечек, что определить, в какое из них нырнул американец, было невозможно.

Но в распоряжении Николаса имелся еще один способ. Он вошел в Акшару и оказался рядом с Мак-Найтом, который пробирался через грязный бар «Дехоро», наполненный табачным дымом, обрывками разговоров и обкуренными гомосексуалистами. Наконец американец устроился за маленьким угловым столиком, за которым сидел уже знакомый Николасу вьетнамец, Нгуен Ван Трак, и заказал виски.

Принесли выпивку. Проглотив ее, Мак-Найт заказал еще.

— Вам не хватило спиртного на презентации? — ядовито спросил Нгуен.

Мак-Найт посмотрел на него тяжелым взглядом.

— Не знаю, как вам, приятель, но мне приходится убивать не каждый день.

Нгуен поджал губы.

— Вы, американцы, вечно торопитесь. Я же предлагал вам сделать это.

— Я тоже говорил вам, — ответил Мак-Найт, глотая вторую порцию виски. — Ватанабе имел дело только со мной. К вам он даже близко не подошел бы.

— Подумать только, до чего довело его доверие к американцам, — деланно рассмеялся Нгуен. — Ох, уж эти янки! Удивительно последовательны в своих делах и поступках. Это быстро устаревает. Инженеру следовало быть умнее.

Вступительная часть разговора на этом, по-видимому, закончилась.

— Все прошло успешно? — спросил Нгуен, наклонившись вперед.

Официант, с огромными накладными грудями и париком а-ля Долли Патон, принес виски Мак-Найта, и собеседники подождали, пока они снова останутся одни.

— Да, да. Разумеется, — ответил американец. Он ощущал прилив адреналина в крови, который следует после того, как человек заглянет в лицо смерти. К тому же был рад отплатить вьетнамцу его же монетой, В данный момент все карты были в его руках, и он собирался полностью насладиться этим преимуществом. Николас чувствовал, что Мак-Найт намеревается вести себя по-хамски, и поэтому еще больше сконцентрировался.

— Я просто следую приказам. Мой хозяин хочет...

— Я знаю, что нужно вашему хозяину, — сказал Мак-Найт, и Николас почувствовал презрительную усмешку, появившуюся на его губах. — И у меня это есть.

— Время имеет большое значение, — сказал Нгуен.

— В самом деле? — Мак-Найт вытянул свои длинные ноги. — Почему?

— Это вас не касается.

— Разве? — Американец зажег сигарету и молча взглянул на дым, ленивой струйкой поднимающийся к потолку. — Но я в состоянии помочь вашему хозяину.

— Вас наняли, чтобы вы сделали определенную работу. Если вы преуспели в этом, вам, как вы знаете, щедро заплатят. В противном случае...

— Послушайте, вы мальчик на посылках, — неожиданно прошипел Мак-Найт, — а я, как вам известно, представитель великой страны. И не вам говорить со мной подобным тоном. Я к этому не привык, даже ваш босс не осмеливался этого делать. Мне надоело сидеть на обочине и получать нищенские подачки от парней, гребущих миллионы наличными. Я хочу быть в доле, и входной билет у меня в кармане.

— Передайте, пожалуйста, данные, — невозмутимо проговорил Нгуен.

— Всему свое время, — ответил Мак-Найт. — Я хочу встретиться с Миком Леонфор...

— Никаких имен, пожалуйста, — настоятельно попросил Нгуен.

Американец рассмеялся.

— Знаю, знаю, но я не страдаю шпиономанией. Ведь я привлек ваше внимание, не так ли? — Он выпустил дым из ноздрей. — И, кроме того, кто тут может нас слышать, а? Пара намазанных японских гомиков в париках. — Он грубо захохотал. — Осторожно, Ван Трак. Они могут оглушить вас своими фальшивыми грудями".

— Тем не менее воздержитесь, пожалуйста, от упоминания каких-либо имен, вы меня понимаете?

— Скажите мне, почему это дерьмо так срочно понадобилось вашему хозяину?

При упоминании имени Мика Леонфорте Николас словно окаменел. Аура удовлетворения от того, что он успешно выследил одного шпиона и одного вора, сменилась темным пустым пространством, в глубь которого он предпочитал не заглядывать. Во время вьетнамской войны Мика взяли в разведгруппу Пентагона, чтобы перекрыть главный путь поступления наркотиков из Бирмы. Они послали его в Лаос, где Мик быстро взял дело в свои руки и дезертировал из армии. Потом его партнерами стали Рок и вьетнамец по имени До Дук. Позднее в почти недоступном районе Вьетнама они построили Плавучий город, где хранили свои богатства и огромное количество оружия, которое регулярно продавали все более растущим в числе главарям военно-феодальных банд.

Николас думал, что Мик погиб — испепелен или стал жертвой радиоактивного заражения при взрыве «Факела». И теперь, когда узнал, что Леонфорте жив и стоит за кражей данных Киберсети, в его мозгу возникло что-то вроде помех, которые он ощутил в Плавучем городе, где они впервые встретились лицом к лицу.

— Это не ваше дело, — сказал наконец Нгуен.

— Да, но видите ли, теперь это стало моим делом. — Мак-Найт щелчком стряхнул пепел с сигареты. — Это служит условием для передачи.

— Но мы не договаривались...

— Я просто-напросто меняю условия игры, вы, задница. Теперь они будут другие.

Нгуен осмотрел переполненный бар. Когда он наконец заговорил, то понизил голос почти до шепота, так что Мак-Найт был вынужден склониться к нему через стол.

— Хорошо, — сказал Ван Трак. — Но я не хочу разговаривать здесь. Есть местечко понадежнее. — Он бросил на стол несколько иен, и собеседники поднялись со своих мест.

К тому времени когда они вышли на улицу, Линнера поблизости уже не было. Стоя в тени входа в секс-клуб, он наблюдал за тем, как слуга побежал за белым «БМВ».

— Вы на машине? — услышал он вопрос Мак-Найта.

— Взял такси, — ответил Нгуен. — Если возникнут какие-либо вопросы, меня с этим местом ничего не будет связывать.

Они пошли к автомобилю, и Николас бросил мимолетный взгляд на освещенную маленькую сцену секс-клуба, на которой копошились связанные женщины с кляпами во рту.

Когда заработал мотор «БМВ», Линнер перешел через улицу к своему мотоциклу и сел за руль. Все еще мысленно соединенный с Мак-Найтом, он держался далеко позади, пока Нгуен указывал американцу дорогу. Они поехали на восток, по направлению к единственному в своем роде району Синбаси, где до сих пор гейши занимались своим утонченным ремеслом. Но в Синбаси, на набережной широкой реки Сумиды, располагался также и гигантский рыбный рынок Цукиджи. К тому времени луна уже скрылась за сгустившимися тучами, и в воздухе, как фосфоресцирующий морской планктон, повисли белые, бесплотные, расплывающиеся в чернильной ночной тьме огни города.

Николас увидел, что Мак-Найт остановил машину у воды, и двое мужчин, пройдя вдоль причала, сели в небольшую лодку и поплыли вдоль берега. Ему же, физически находившемуся на тротуаре, оставалось надеяться только на психическую связь с Мак-Найтом, если только он не сможет отыскать лодку. К сожалению, поблизости ни одной из них не было видно, и Николас побежал параллельно движению суденышка вьетнамца по скользким и пустынным улочкам рынка. Сразу за ним, там, где на воду падало единственное пятно света, вьетнамец замедлил движение, и теперь всплески весел лишь изредка волновали водную гладь.

Николас, все еще находившийся в Акшаре, слышал доносящиеся с реки голоса так же хорошо, как если бы эти двое были рядом с ним.

— Хватит, — сказал Мак-Найт, — более спокойного места в Токио не найти. Теперь скажите мне...

Нгуен, осторожно передвинувшись на середину лодки, неожиданно сильно ткнул американца в расположенный на правой стороне шеи нервный центр. Мак-Найт, как будто его ударили обухом по голове, упал на руки вьетнамца, и тот начал методически обыскивать его карманы. Николас изо всех сил бросился бежать по причалу. До лодки было довольно далеко, и Линнер боялся, что он не только не успеет застать вьетнамца на месте преступления, но и вообще упустит его.

Нгуен был специалистом, а Мак-Найт не очень умелым человеком, поэтому вьетнамец очень быстро отыскал мини-диск с записанными на нем украденными данными. Американец второпях засунул его под подкладку накладного плеча смокинга.

Нгуен положил мини-диск в карман, ухватил Мак-Найта за лацканы смокинга, затем, расставив ноги, чтобы сохранить равновесие и не опрокинуть лодку, погрузил плечи и голову американца в воду.

Николас мысленно ощутил холод воды и помчался еще быстрее. Он бежал по причалу, то и дело попадая в пятна света, напоминавшие рассыпанную пригоршню маленьких лун, а на реке Нгуен, одной рукой придерживая Мак-Найта за шею, начал тихо насвистывать мелодию, отрывок одной из песен Жака Бреля. Николас знал ее — в этой песне все озверение мира во время войны было представлено в образе шлюхи, которая, раздвинув ноги, лежала на спине и кричала клиентам-солдатам: «Следующий!»

Эта мелодия служила как бы эластичной нитью, протянутой через тьму, пуповиной, связывающей его с совершающимся ужасным действием. Подбежав к тому месту, где находилась лодка, Николас ощутил приближение смерти — не своей, а Мак-Найта. Странно и неестественно было чувствовать себя находящимся за спиной у смерти, когда она уже готовилась принять в свои объятия очередную жертву. Все еще находясь в психическом контакте с Мак-Найтом, Линнер ощущал приближение холода и тьмы. Казалось, они оба падают в пустоту.

Когда что-то внутри него, похожее на луч света, вскрикнуло, вырываясь из бренной плоти, как из лабиринта, он понял, что Мак-Найт умер. Сердце Николаса так сжалось, что он почувствовал боль в груди. У него перехватило дыхание, глаза закрылись, тело обмякло, и он тяжело опустился на землю.

Кристально чистый звук, звеневший в его душе, вдруг оборвался, и Николас почувствовал себя так, как будто он уменьшился в размерах. Возможно, это было всего лишь следствием внезапного разрыва психического контакта, но он подозревал, что тут нечто большее. Мак-Найт погиб, он не смог спасти его и подумал о том, что даже такой негодяй, как этот американец, не заслужил подобной смерти.

Нгуен, убедившись в том, что Мак-Найт издал последний вздох, привязал к телу убитого несколько бетонных блоков, перевалил его через борт лодки и взялся за весла.

Линкер понял, что он должен был разобраться с вьетнамцем. Но как это сделать? Вместо того чтобы вернуться на Цукиджи, Нгуен продолжал двигаться вниз по реке, и Николас понял, что вьетнамец сделал то, что заранее хорошо спланировал. Перед тем как приехать в Кабуки на такси, он подготовил лодку, положив в нее бетонные блоки. И даже если бы американец не начал торговаться, Нгуен все равно нашел бы способ заманить его в эту лодку. Чем бы ни окончилось дело, Мак-Найту не суждено было пережить эту ночь.

Стиснув зубы, Николас упрямо бежал по берегу реки, не выпуская из поля зрения лодку вьетнамца. Он уже точно знал, что ему надо сделать.

Маргарита Гольдони де Камилло вышла из своего сверкающего автомобиля на перекрестке Парк-авеню и 47-й улицы. Вдоль разделительной полосы авеню были высажены новые деревья, и вокруг английских платанов и гинкго только начал появляться зеленый ореол. Хотя шел уже шестой час, было еще достаточно светло, дул пронизывающий, холодный ветер — весна вступала в свои права. Маргарита приказала своему вооруженному шоферу Фрэнки, чтобы он подождал ее, и в сопровождении охранника Рокко вошла в высотное здание из стекла и металла.

Пока она поднималась на 36-й этаж, у нее было время собраться с мыслями. Эта передышка, хотя и очень короткая, была для Маргариты благословением, за последние пятнадцать месяцев у нее совсем не было времени на то, чтобы заняться своими личными делами. С тех пор как был зверски убит ее брат, Доминик Гольдони, она оказалась вовлеченной в водоворот совершенно незнакомых и чуждых ей дел, так что у женщины просто закружилась голова. Даже несмотря на то, что Дом старался ввести ее в курс дела, знакомя со своими наиболее важными деловыми контактами в Нью-Йорке и Вашингтоне, она все еще была не готова к требующей поистине макиавеллиевского ума миссии — занять место брата — капо всех семей Восточного побережья. Ее прикрытием являлся муж, весьма преуспевающий в сфере шоу-бизнеса адвокат Тони де Камилло. Формально Дом сделал Тони своим наследником, но именно Маргарита, как скрывающийся за кулисами кукловод, держала в руках все нити власти. Она должна была не только поддерживать спокойствие в своем кусте семей, но и постоянно отражать все посягательства главного врага брата, Бэда Клэмса Леонфорте, который после гибели Дома начал предпринимать попытки распространить свое влияние с Западного побережья на восток. За последние несколько месяцев он, невзирая на протесты и сопротивление Маргариты, изо всех сил старался захватить в свои руки контроль над Чикаго и всеми семьями Среднего Востока. Она понимала, что Клэмс никогда бы не рискнул на подобную узурпацию власти — тем более не смог бы добиться успеха, — если бы Дом был жив. И каждый раз, когда она была вынуждена признаваться самой себе в том, что не справляется с делом, которому брат и все семьи посвятили себя целиком, во рту у нее появлялся металлический привкус желчи.

Лифт замедлил свое движение, послышался тихий звон колокольчика, и дверь открылась. Когда они с Рокко шли через выдержанный в серо-бежевых тонах холл к помещениям, где располагалась «Серениссима», принадлежащая ей преуспевающая косметическая компания, женщина физически ощущала тяжесть ответственности, возложенной Домом на ее плечи. Ей так не хватало того чувства увлеченности, которое она раньше испытывала к своему бизнесу, к ежедневному нескончаемому потоку вопросов, требующих незамедлительных действий, к триумфам и, увы, неудачам, поскольку они тоже являлись неотъемлемой частью процесса.

Со своим компаньоном, Ричем Купером, Маргарита и Рокко превратили «Серениссиму», маленькую фирму всего с двумя служащими, которая занималась рассылкой парфюмерии по почте, в процветающую, международных масштабов организацию. Ныне компания обслуживала отделения у Барнея, Блумиса, Бердорфа и в Галерее Лафайета в Нью-Йорке, а также по всей стране через сеть недавно образованных дочерних компаний, пользующихся налоговыми льготами. Их продукция нравилась французам так же, впрочем, как и итальянцам и японцам. Позднее в этом году Рич планировал предпринять массированную атаку на германский рынок, были также разговоры и о том, чтобы попробовать рынки стран бывшего восточного блока.

«Слава Богу, что есть Рич», — подумала Маргарита. Пока она вела борьбу с Бэдом Клэмсом и продолжала деловое партнерство Дома с Микио Оками, он управлялся с делами.

Офис «Серениссимы» был выдержан в приглушенных и элегантных тонах. Преобладали светло-коричневые и розовые. Обстановка в приемной была весьма комфортабельной — на этом настояла Маргарита. По стенам висели огромные фотографии всемирно известной модели, выбранной ей и Ричем в качестве единственной звезды своей рекламы. Эта модель была с ними с самого начала, и ее внешность превратилась в сразу узнаваемый фирменный знак их продукции. Подобно «Ланкому», они решили не придерживаться общепринятых тенденций в рекламе. Одно время среди моделей был в моде загадочный взгляд, затем вперед вышли золушки. В «Серениссиме» не обращали внимания на все эти новые веяния, но общая прибыль росла на двадцать пять процентов в год.

Рич поджидал Маргариту в тихой, с плотно занавешенными окнами комнате для совещаний, кубическая форма которой маскировалась располагающимися от пола до потолка книжными полками, старомодными карнизами и лепниной. Почти всю площадь комнаты занимал стол из полированного тикового дерева в форме бумеранга, позади располагался маленький буфет, на котором стояли кофемолка и кофеварка, графин с ледяной водой и бутылка ликера. За резными дверцами буфета скрывался маленький холодильник, в котором хранился запас продуктов. На всякий случай. Рич и Маргарита по опыту знали, что, когда они приходили сюда решать какую-либо насущную проблему, встреча могла продлиться весь день и затянуться далеко за полночь. Когда она вошла в двойные, с тамбуром, двери, Рич поднялся ей навстречу. Напоследок она бросила взгляд на своего телохранителя, который занял свой пост за дверью комнаты для совещаний, и женщине захотелось, чтобы поскорей настал день, когда охранники станут ей не нужны.

— Красавица, сколько лет сколько зим! — Рич обнял ее и по-европейски расцеловал в обе щеки. — Я уже начал о тебе беспокоиться. Ты как сквозь землю провалилась. Мне так надоело беседовать с твоим автоответчиком, что в последний раз я сказал ему какую-то чушь.

— Знаю, — смеясь ответила Маргарита, — я прослушала это, когда вернулась вечером домой. — Она освободилась из его объятий. — Прости, что я совсем отошла от дел, но...

— Понимаю, понимаю, — сказал Рич, поднимая вверх руки. — У тебя было столько хлопот с Фрэнси.

Она сама придумала это оправдание для своего прикрытия, потому что в нем, как во всякой хорошо продуманной лжи, была немалая толика правды. У ее юной дочери, Франсины, в обстановке обостренных отношений, сложившихся между Маргаритой и Тони де Камилло, развилась психическая депрессия и булимия. Знакомство Фрэнси с Лью Кроукером, бывшим нью-йоркским полицейским и лучшим другом Николаса Линнера, казалось, перевернуло отношение девочки к миру. Глубоко запрятанный гнев на родителей по-прежнему сохранялся, но влияние Кроукера подняло его из глубин подсознания на поверхность. Фрэнси любила Кроукера так самозабвенно, что иногда это заставляло Маргариту ревновать. Сама она любила Кроукера любовью, которая была полна горечи и иронии, так как раз и навсегда сложившиеся представления Лью о добре и зле она изменить не могла, но его гармоничные отношения с Фрэнси иногда доводили женщину до того, что она плакала по ночам. Ей самой очень хотелось иметь с Фрэнси нормальные, теплые отношения. Станет ли это когда-нибудь возможным, спрашивала себя она.

— Ей лучше, Рич, действительно лучше, — ответила Маргарита, усаживаясь в пододвинутое им кресло.

Купер всегда выглядел элегантно. Он свободно говорил на всех языках романской группы, а теперь брал уроки японского и прекрасно адаптировался к различным культурам и точкам зрения, что другие часто принимали за поверхностность. Но те, кто недопонимал его, давали ему таким образом преимущество, которым он прекрасно умел пользоваться. Ричу было уже за сорок, но взлохмаченные светлые волосы и живые голубые глаза придавали ему мальчишеский вид. Низенький и плотный, он обладал поистине неиссякаемой энергией — Маргарита не знала другого человека, который был бы способен провести пять дней на демонстрации мод в Милане, слетать в Токио, затем на неделю в Париж и вернуться в офис в полностью работоспособном состоянии. Больше всего на свете он любил путешествовать, встречаться с новыми людьми и завоевывать их доверие.

Рич был влюблен в «Серениссиму» с самого начала и очень гордился ее огромными успехами. Время от времени он поднимал вопрос об акционировании компании, но Маргарита была категорически против этого.

— Только подумай, какие дополнительные средства можно было бы привлечь! — возбужденно восклицал он. — Целую кучу, красавица!

Но она продолжала говорить «нет». Акционирование означало совет директоров и угрозу захвата контроля над компанией, если не полное овладение ею посторонними лицами. Маргарита уже сталкивалась с подобными вещами. «Что наше, то наше, — твердо говорила она ему. — И я хочу, чтобы и впредь все оставалось по-прежнему».

— Ну что ж, введи меня в курс дела, — сказала Маргарита, открывая кейс, битком набитый бумагами.

Весь следующий час Рич рассказывал: о доходах, которые за последний квартал выросли на тридцать процентов; о новой научно-исследовательской разработке — ночном креме, снимающем последствия неумеренного употребления алкоголя и недосыпания; о пользующихся налоговыми льготами отделениях — их было уже семьдесят пять, и это число все время росло; о германском направлении — два опытных парфюмерных отдела, открытых у Кауфгофа и Карштадта, имели ошеломляющий успех, и этой весной в Берлине и Мюнхене должны были открыться два первых модных магазинчика. Рич как раз только что закончил переговоры с немецкими партнерами, которые намеревались построить и эксплуатировать эти магазины.

В панегирике Рича не было ни одной грустной нотки, и все же, наблюдая за ним, Маргарита никак не могла избавиться от впечатления, что он чего-то недоговаривает. Купер все время нервно вертел в руках свою серебряную авторучку фирмы «Пеликан» — подарок немцев — и, казалось, торопился выложить все новости вместо того, чтобы посмаковать их, на что имел полное право.

Когда он закончил свою речь и Маргарита подписала контракты, которые он перед ней выложил, она пристально посмотрела на него и сказала своим обычным, ничего не выражающим голосом:

— Ну, ладно, что случилось? Рассказывай!

Некоторое время Рич молча вертел свой «Пеликан» между пальцев на манер девушек-барабанщиц на парадах. Затем резко отодвинул от стола свое кресло, раздвинул тяжелые занавеси и выглянул в окно, из которого открывался вид на реку Хадсон и окутанный туманной дымкой индустриальный Нью-Джерси.

— Рич?..

— Лучше бы ты сегодня не приходила.

— Что?

Он повернулся к ней лицом.

— Я написал письмо. Сегодня утром его должны были напечатать и отправить в офис Тони.

Маргарита поднялась с кресла, сердце ее учащенно забилось.

— Какое еще письмо? — Она заметила, что он глубоко вздохнул, чтобы собраться с духом, и от нехорошего предчувствия у нее пересохло в горле.

— Я продал свою долю, красавица.

Совершенно ошарашенная, Маргарита взглянула на своего компаньона и сказала первое пришедшее на ум слово:

— Черт!

Это слово слетело у нее машинально, как случается с водителем, навстречу машине которого неожиданно вылетает другая и который понимает, что ничего не может уже сделать, кроме как приготовиться к столкновению и надеяться, что ремней безопасности и надувной подушки окажется достаточно, чтобы спасти ему жизнь. Что же теперь сможет спасти ее? — подумала Маргарита.

Наконец шок прошел, и женщина обрела дар речи.

— Ублюдок, зачем ты это сделал?

Оробев от вида охватившей ее ярости, он пожал плечами:

— Из-за денег. Зачем же еще?

— Из-за денег? — Маргарита не могла поверить своим ушам. — Ты хочешь сказать, у тебя мало денег, ты мало зарабатываешь?

Рич снова пожал плечами:

— Достаточно денег никогда не бывает, красавица.

— Перестань! — выкрикнула она. — У тебя больше нет права называть меня так.

Он побледнел от обиды и отвернулся к окну.

— Теперь ты видишь, что лучше бы тебе было прочитать письмо.

Маргарита потерла кончиками пальцев пульсирующие виски, потом подошла к буфету, налила себе стакан воды и, поискав в сумочке успокоительное, проглотила его, запив глотком воды. Потом вытерла губы и повернулась к нему.

— Почему же ты не сказал мне об этом раньше?..

— Потому, что ты не была здесь уже несколько месяцев!

Теперь они стояли лицом друг к другу, как два животных, попавших в перекрестие прожекторных лучей, перепуганные, не знающие, что им предпринять дальше.

— Рич, — она протянула к нему руку, — давай поговорим об этом сейчас. Еще не поздно...

— Уже слишком поздно, Маргарита. Вчера вечером я подписал все документы. Дело сделано.

Она заглянула в его голубые глаза, пытаясь понять в чем тут дело. Это было на него не похоже. Как будто перед ней стоял абсолютно другой человек, а не тот Рич, с которым ее связывали двадцать лет партнерства. Сколько раз он бывал в ее доме, присутствовал на первом причастии Фрэнси, купил ей лохматого игрушечного медведя в рост человека, которого она до сих пор любит, а в прошлом году подарил девочке громадную систему мультимедиа — со стереодинамиками и всем прочим — к ее новейшей модели «Макинтоша». И вдруг это предательство. Почему? Неужели из-за денег?

— И кому же ты продал?

— Ради Бога, послушай, красавица, ничего изменить нельзя. Я останусь работать здесь, подписал рабочий контракт...

— Контракт! — В ее голосе звучала презрительная насмешка. — Наемный работник в своей собственной компании. — Она затрясла головой и вцепилась руками в свои густые темные волосы. — Мадонна, послушай сам, что ты говоришь. Ты что, не понимаешь? Эти недоноски, кем бы они ни были, владеют тобой. В тот момент, когда они будут несогласны с твоими решениями, или им не понравится то, как ты работаешь, или даже костюм, который ты носишь, а может быть, то, как от тебя пахнет, тебя вышвырнут отсюда даже без выходного пособия. Все, над чем ты работал более десяти лет, будет похерено. — Маргарита опять взглянула на него. — Рич, что же ты наделал!

— Поверь мне, — ответил он отвернувшись, — я сделал то, что было нужно.

— Сейчас я уже не верю ничему и никому. — Она допила воду и налила себе еще; в горле было сухо. — Так кто это? Перельман? Теперь моим совладельцем станет «Ревлон»?

— Нет, нет, ничего подобного, — сказал Купер, покусывая губы. — Собственно говоря, эта компания первый раз вторглась в косметический бизнес. Она называется «Вольто Энтерпрайзес Лимитед». Базируется в Палм-Бич во Флориде, но имеет отделения по всему миру. Они возили меня в Палм-Бич, — продолжил Рич патетическим тоном, стараясь заразить ее своим энтузиазмом. — Бог мой, видела бы ты их главное здание! Огромный белый особняк — просто дух захватывает.

— Так, значит, их люди пудрили тебе мозги, может быть, даже подсунули кого-нибудь тебе в постель, пока ты совсем не очумел, а потом купили тебя, — сказала Маргарита с отвращением в голосе. — И что же из себя представляет хозяин этого «Вольто»?

— Не знаю. Я с ним не встречался. Только с группой высокопоставленных служащих — вероятно, с советом директоров — ну и, действительно, с кое-какими людьми, э... для развлечений. — Купер был бисексуалом, что кое-где в Европе считалось признаком хорошего тона. — И, конечно, с юристами. Это было незабываемое время.

— Дух захватывает... незабываемое время, — с горечью повторила она. — Я вся горю желанием встретиться со своими новыми партнерами.

— Все останется по-прежнему. — Но при этих словах Рич опять отвернулся, словно сам в них не верил. — Люди из «Вольто» будут здесь завтра, чтобы встретиться с нами. Тогда ты увидишь, что это не такая уж трагедия, как тебе кажется.

— Мадонна, на какой капустной грядке тебя нашли? — Маргарита вдруг обнаружила, что вот-вот рассмеется, и это, к счастью, остановило готовые навернуться на глаза слезы. Она допила воду и налила себе ликера. — Ты предал меня, предал все, чего мы достигли вместе.

В комнате повисло тяжелое молчание. Кондиционер гудел, как провод под напряжением, как пульсирующая на ее висках жилка.

— Я тебе верила, а ты продал меня. — Маргарита запустила пустой стакан Куперу в голову. — Ублюдок!

Каждую пятницу в пять часов Тони де Камилло делали массаж. Даже когда он уезжал из города, все равно в этот день и час работа прекращалась, чтобы он мог расслабиться. Подобная релаксация была для него одной из жизненно необходимых вещей. Он считал, что без этого не сможет заниматься делами. Ясность головы позволяла ему придумывать новые способы того, как с помощью не допускающих двоякого толкования параграфов законов закладывать под своих соперников такие бомбы замедленного действия, которые позволяли впоследствии, спустя один, два или даже пять лет, вязать из них узлы.

Если же, как в настоящий момент, он работал в своем нью-йоркском офисе, то точно в 4.45 удалялся в заднюю комнату, которая сообщалась с гимнастическим залом, построенным во время недавней реконструкции.

Сейчас было ровно 4.30, и Тони говорил по телефону с главой студии «Трайдент» в Лос-Анджелесе.

— Послушай, Стенли, у моего клиента вполне законная жалоба. — Он кивнул своей головой патриция. — Разумеется, я об этом знаю. Я согласовывал этот сволочной контракт с твоим юридическим отделом. Они три месяца портили мне кровь, и поэтому-то я и говорю тебе, что так не пойдет. Почему? Я скажу тебе почему, Стенли. Этот говнюк продюсер берет моего клиента за глотку. Хочет, чтобы тот ушел. Да, да, оттуда. Хорошо, Стенли, можешь кричать сколько угодно, но это дело ты уладишь. Потому что если ты не сделаешь то, о чем просит мой клиент, я позабочусь, чтобы твоя студия закрылась плотнее, чем утиная гузка. Профсоюзы захотят... Угроза, Стенли? Ты шутишь? — Он переложил зубочистку в другой угол рта. — Ты что, меня не знаешь? Меня многие называют метеорологом. Да, да, верно. И начиная с этого момента оттуда, где я сейчас сижу, в твоем направлении двинулся шторм, так что советую тебе сворачивать паруса — все до единого, — пока твой корабль не перевернулся.

— Подонок, — сказал Тони, отшвырнув телефонную трубку. Потом нажал кнопку интеркома: — Мери, если меня будет спрашивать Стенли Фридмен, скажи, что я уехал. И позвони в Лос-Анджелес Мику. Передай ему — три дня на «Трайдент», он поймет, что это значит. — Пора научить уму-разуму мистера Стенли, решил Тони. Во сколько ему обойдется трехдневный простой студии? В кругленькую сумму.

Он взглянул на свои плоские золотые часы. Четыре сорок пять. Тони потянулся, встал с кресла, и скидывая на ходу кожаные туфли ручной работы, направился к двери в задней стене комнаты. Несмотря ни на что, день прошел удачно.

Пройдя через гимнастический зал, он вошел в комнату для массажа и, подойдя к окну, постоял там, глядя на Манхэттен невидящими глазами. Потом задернул тяжелые шторы, разделся, снял с себя ювелирные украшения и лег лицом вниз на обитый мягким материалом стол, прикрыв свежим полотенцем волосатые ягодицы.

Массажистку, которая обслуживала де Камилло вот уже пять лет, секретарь направил в приемную личного офиса Тони, где ее и все оборудование тщательно обыскали два телохранителя. Только после этого женщину проводили в комнату для массажа.

Она вошла, как всегда, молча и вставила кассету в стереомагнитофон. Что это будет сегодня, Китаро или Эниа? Он услышал звук льющейся из крана воды, она мыла руки, а затем почувствовал успокаивающий запах розмарина, когда массажистка, энергично потерев ладонями друг о друга, чтобы разогреть их, откупорила флакон с маслом и приступила к работе. Спокойная музыка обволакивала его, а сильные и искусные руки женщины начали снимать напряжение с шеи и плеч. Как всегда, стоило ему глубже погрузиться в расслабленное состояние, в памяти всплыли воспоминания, как появляются на свет божий давным-давно захороненные вещи при археологических раскопках. Уютный запах домашнего хлеба, который пекла его мать, напевая вполголоса сицилианскую мелодию, ее белые, как у привидения, от муки и сахарной пудры полные руки.

Резкий запах розмарина будил также воспоминания о едком дыме кривых сигар, которые отец сам крутил из листьев кубинского табака в сыром подвале. Когда мальчик однажды спустился вниз, чтобы взглянуть, что там делается, отец избил его до полусмерти. И правильно сделал: подросток поступил глупо, влезая в мужской мир, сам еще не будучи мужчиной. Его молчаливый отец, изредка говоривший на спортивные темы, никогда, однако, не распространялся о своей работе на грязной фабрике в Вихокене по ту сторону реки, где он ежедневно подвергался воздействию химикалий, однажды убивших его в одночасье. Мальчик слышал, как на похоронах сосед сказал матери, что это лучше чем десятилетиями мучаться от эмфиземы или год или два умирать от рака легких. Позднее, уже поступив в Принстон, Тони понял, что отец никогда не говорил о работе, потому что стыдился ее, стыдился, что был недостаточно образован. И когда Тони окончил юридический факультет, он очень горевал о том, что отец не стал свидетелем его триумфа.

Он довольно замычал, когда пальцы массажистки начали разминать нервный узел у основания шеи, дыхание стало еще глубже, а тело расслабилось еще больше.

Запах розмарина напомнил ему также воскресные обеды у брата. Мэри знала толк в готовке, достаточно было взглянуть на нее, чтобы это понять. Она была хорошей женщиной и родила Фрэнку двух крепких сыновей. Больше, чем ему принесла Маргарита. Кроме того, Мэри не умела огрызаться. Она знала свое место, не вмешиваясь в мужские дела, предоставляя Фрэнку добиваться успеха в жизни. Тогда как он сам был всего лишь высокопоставленным мальчиком на посылках, марионеткой в руках жены, ее прикрытием. Черт бы побрал Доминика и его приверженность к женщинам!

— Расслабьтесь, мистер де Камилло, — прошептала массажистка. — Вы снова напряглись.

Конечно, а кто бы не напрягся, подумал Тони, чувствуя, как ее пальцы все глубже погружаются в его тело. Боже всемогущий, все эти унижения, которые он должен терпеть. Властная жена, которая ведет себя как мужчина, которая не смогла — или, что еще хуже, не хочет — родить ему сына. Дочь, которая чувствует себя более счастливой вдали от дома, где-то в Коннектикуте, куда ее, даже не сказав ему адреса, услала Маргарита. И, помимо всего прочего, ее отношения с этим засранцем, бывшим фараоном Лью Кроукером. Вполне достаточно для того, чтобы вывести из себя любого.

Но Тони де Камилло знал, что ему необходимо соблюдать хладнокровие. От него требовалось только терпение, избытком которого, правда, он никогда не обладал. Но если он будет так же терпелив с Маргаритой и Фрэнси, как при заключении контрактов, все образуется. В конце концов эти суки вынуждены будут уважать его. Наступит время примирения. Маргарита поймет, какой глупостью была эта интрижка с Кроукером, и он снова заполучит ее в свою постель и, может быть, даже сможет сделать ей сына, которого так страстно желает. «Пока у тебя нет сына, ты не мужчина» — так говорил ему отец с почерневшими от химикалий руками, и он был прав.

У Тони затекла шея, он повернулся лицом в другую сторону и именно в этот момент заметил, что тяжелые шторы шелохнулись. Он остался совершенно неподвижен, сердце билось тяжело и замедленно, потом сморгнул и присмотрелся пристальнее. Занавеси по-прежнему колыхались. Но этого не могло быть. Здание ничем не отличалось от всех современных небоскребов — окна в нем не открывались. Но он ясно почувствовал дуновение прохладного воздуха, запахло копотью и автомобильными выхлопами. Тони протянул руку, так медленно, что массажистка ничего не заметила.

— Дорис, — тихо сказал он, — мне кажется, что я предпочел бы лаванду.

— Конечно, мистер де Камилло, — ответила массажистка и молча подошла к сумке, где стояли перетянутые толстой лентой флаконы с различными маслами.

Когда женщина наклонилась над сумкой, занавеси распахнулись, обнажив большую круглую дыру в оконном стекле.

Аккуратно вырезанное стекло, как огромная линза, лежало на деревянной люльке, которой обычно пользуются мойщики стекол. Мужчина, который его вырезал, шагнул в комнату. Он был одет в форму мойщика стекол без фирменных знаков. В правой руке у него был пистолет тридцать восьмого калибра, снабженный глушителем. При виде голого Тони он улыбнулся, показав кривые желтые зубы.

— Бэд Клэмс говорит тебе: «Прощай, Тони».

Пух! Пух! Звуки казались совершенно невинными, как будто Тони просто выпустил газы, но произведенный ими эффект был далеко не безобидным. Незнакомец откинулся назад, на губах его по-прежнему играла усмешка, но в широко открытых глазах, которыми он вперился в кольт Тони, застыло выражение удивления. Он схватился за занавеси, почти сорвал их, и рухнул на пол. Из груди «мойщика» хлынула кровь.

— Жаль, что ты ничего уже не сможешь передать Бэду Клэмсу, — сказал Тони и взглянул на человека, который хоте убить его. Глаза мужчины уже закатились.

Дорис в ужасе закрыла себе рот, ее пальцы судорожно вцепились во что-то белое, вероятно, это был флакон с ароматическим маслом, который она только что вынула из своей сумки.

— Все в порядке, — проговорил Тони успокаивающим голосом. — Все кончено. Вы вне опасности. — Он постарался улыбнуться, но женщина, оцепенев от страха, все еще не могла оторвать взгляда от кольта. Все женщины одинаковы. Однако не стоит привлекать к себе внимание охраны здания. Его бизнес абсолютно легальный, и любое происшествие, говорящее об обратном, могло разрушить эту репутацию. Поэтому де Камилло всегда использовал оружие с глушителем.

Бизнесмен осторожно положил кольт на массажный стол и, подняв руки, снова направился к женщине.

— Видите? Никаких проблем. Все кончено.

Приблизившись, он заметил, что женщина дышит спокойно. Дорис отняла руку ото рта, на коже ладони, там, где она прикусила ее почти до крови, остались белые отпечатки.

— Дорис? — Он коснулся ее рукой. — В чем дело? С вами все в порядке?

— Я думаю не о себе, — ответила массажистка и вонзила в грудь хозяина десятисантиметровое лезвие стилета.

— О черт! Что... — Он навалился на нее, хотел было закричать, но женщина закрыла его рот рукой.

— Бэд Клэмс передает, что вам следовало бы получше о себе заботиться, мистер де Камилло, — сказала она и посмотрела на него как на лягушку, которую собралась препарировать.

Тони попытался выругаться, дотянуться до оружия, но не смог сделать ни того, ни другого. Ноги были как ватные, внутри все похолодело. Он только застонал, а массажистка опытной рукой провела маленькое, но острое как бритва лезвие через легкие к сердцу. Тони навалился на нее уже всем телом.

«Мертв», — подумала Дорис, сбрасывая хозяина на пол, затем вытерла рукоятку стилета и, подтащив «мойщика стекол» поближе, сунула лезвие в его еще теплую руку. Оглядевшись по сторонам, взяла кольт полотенцем, чтобы не оставить на нем отпечатки своих пальцев, и бросила между убитыми. Потом подняла ватный тампон, в котором прятала стилет, засунула его в сумку и собрала все свои причиндалы. Закинув сумку за плечо, она нырнула в аккуратную дыру в оконном стекле, залезла в люльку и исчезла.

Токио — Палм-Бич — Нью-Йорк

— Значит, вы выследили его?

— Да, — ответил Николас.

— Ну и куда же вошел этот ваш таинственный вьетнамец?

Николас взглянул на расположенное в центре туристического района Роппонжи здание из стекла и железобетона, по форме напоминающее крыло летучей мыши.

— Видите выступающую остекленную террасу на втором этаже? Он вошел во французский ресторан под названием «Услада моряка». Мне сказали, что это новое, сверхфешенебельное, с соответствующими ценами заведение.

Тандзан Нанги не повернулся к Николасу, он продолжал сидеть на кожаном сиденье своего лимузина, глядя сквозь затемненное стекло на серо-стальное небо Токио, нависающее над крышами Роппонжи.

Пятью минутами раньше «мерседес» бесшумно остановился возле черного мотоцикла Николаса. Рано утром Коуи отвезла его к пристани возле Цукиджи, где он его оставил. Из автомобиля он позвонил в госпиталь, где ему сказали, что Ватанабе тщательно охраняют, он вне опасности, но все еще находится в бессознательном состоянии. Николас понимал, что когда инженер придет в себя, его надо будет допросить.

Нанги прибыл после того, как Николас связался с ним через «Ками» и вкратце рассказал о случившемся. Он догадывался, что, если бы не украденные данные Киберсети, ему вряд ли удалось бы выманить бизнесмена из его таинственного убежища.

Интересно, что Нанги видит там, в затуманенном дождем городском пейзаже Токио? Отдельные надписи и рисунки, сливающиеся в одно гигантское расплывчатое полотно, буйство цветов рекламы — все это лишь приближение к реальности, чем в действительности и являлся этот город символов.

— С кем он здесь вступил в контакт?

— С женщиной, — ответил Николас. — Ее имя Хоннико.

— Данные сейчас у нее? — спросил Т'Рин.

— Да.

Нанги приехал не один, и это удивило Линнера. Его сопровождал новый вице-президент. В его присутствии Николас не мог обсуждать с Тандзаном то, что ему хотелось. Кроме того, Линнер снова почувствовал перемену в особых отношениях с другом и наставником.

После столь долгой разлуки с ним он не мог избавиться от чувства беспокойства. Нанги уже не был столь энергичен, как прежде. Прошлогодние молниеносные поездки на Украину, в Россию, Сингапур, Китай и Гонконг дали себя знать. Может быть, из-за них он и получил инфаркт. Но оставался еще вопрос, связанный с его поведением.

Разумеется, Нанги волновался, думая о том, как спасти «Сато», и, следовательно, был кровно заинтересован в успехе Киберсети. Но именно то, что Тандзан так волновался, заставляло Николаса еще сильнее чувствовать свою вину, ведь он оставил его одного во время кризиса.

Нанги неловко повернулся, и свет реклам отразился от поверхности его искусственного глаза. Тандзану пришлось многое пережить в войну, и не последним из этих переживаний была смерть лучшего друга, человека, который завещал ему «Сато Интернэшнл».

— Последствия этого могут быть непредсказуемы, — сказал он, медленно покачивая головой. — Мы должны любой ценой заполучить назад данные Киберсети.

— Я все-таки не могу понять, как во время презентации выкрали данные, — сказал Т'Рин. — Это говорит о том, что в системе безопасности имеются большие дыры. — «Ему, конечно, легко было критиковать область, которая в настоящее время не находилась под его контролем. А может быть, ему нужен и этот кусок пирога», — подумал Николас. — Это уже вторая утечка за последние восемнадцать месяцев. Тогда другой программист, Масамото Гоэй, попался на продаже секретов «Сато». Я предлагаю начать крупномасштабное расследование.

— Линнер-сан хорошо сделал, что спас Ватанабе жизнь, — без энтузиазма произнес Нанги, вздохнул и поднял руку, как бы соглашаясь на предложение молодого вице-президента. — Может быть, Т'Рин, мы совершили ошибку и слишком рано ввели в действие Трансокеаническую киберсеть.

Т'Рин молчал. Он был не такой дурак, чтобы отвечать на этот весьма непростой вопрос. Как бы он ни ответил, все было бы не в его пользу. Но Николас воспользовался его замешательством и спросил о том, что не выходило из его головы с самой презентации:

— Нанги-сан, можете вы объяснить мне, откуда взялась эта фирма «Денва»? Т'Рин-сан на презентации сказал, что она стала совладелицей Киберсети.

Нанги провел рукой по лицу точно так же, как и при разговоре с Николасом по Киберсети.

— Ах да. К сожалению, у меня не было времени, чтобы рассказать вам все, Николас-сан. Просто во время вашего отсутствия мы, для того чтобы приблизить день открытия, были вынуждены принять несколько партнеров.

— Партнеров? Почему же вы не посоветовались со мной? — спросил Николас. — У нас ведь была на этот счет договоренность.

Т'Рин удивленно поднял брови:

— Нанги-сан, простите меня за невежливый вопрос, но разве вы не информировали Линнера-сан об этом партнерском соглашении через «Ками»?

Нанги, не обращая внимания на вопрос Т'Рина, прикрыл глаза.

— Видите ли, у нас не было другого выхода. — Он указал на сидящего рядом с ним молодого человека. — Собственно говоря, он и выдвинул эту идею.

Николас взглянул на Т'Рина, сидевшего очень прямо с непроницаемым выражением на красивом лице.

— И действительно, я решил, что это отличная идея. Объединение с партнерами — жест доброй воли, а это наряду с успехом Киберсети как раз то, что нам нужно. — Нанги потряс головой, как старый терьер. — Слышали насчет премьер-министра? Ужасно. Передали сегодня рано утром. Какой удар! А теперь еще эта беда с Киберсетью. Но Т'Рин — действительно прекрасный работник и очень умен, поэтому теперь, когда Киберсеть уже в действии, он будет руководить ее повседневной работой.

Это как будто послужило сигналом. Т'Рин наклонился вперед и открыл маленькую дверцу из полированного дерева, за которой находился шкафчик с принадлежностями для приготовления чая, и начал заваривать зеленый чай. Тандзан, хотя и не смотрел в его сторону, но, должно быть, знал, чем он занимается, поэтому не сказал ни слова.

Николас наблюдал за тем, как молодой человек взбивает смесь порошкообразного чая и воды в мелкую горькую пену. Первую чашку он подал в руки Нанги. Вторую получил Николас. Только потом взял свою. Он обращался с Нанги, как заботливая сиделка с пациентом, здоровье которого целиком зависит от нее.

Тандзан выпил свой чай, но, по-видимому, это его не успокоило. Он сказал:

— Презентация Киберсети была превосходно организована. Просто превосходно. Но теперь, после кражи данных, совершенно непонятно, чем все это кончится.

Николас смотрел в окно, по которому стекали струйки дождя. Его не волновало, как к нему относится Т'Рин. Все это просто в очередной раз указывало на то, что мозг Нанги не в порядке, что его память уже не та, что раньше. Надо было не сердиться, а сконцентрировать свои усилия на самом насущном.

С того момента, как он узнал, что Нгуен работает на Мика Леонфорте, все для него стало выглядеть совершенно по-другому. Что Мик собирается делать с данными Киберсети? Он не так глуп, чтобы попытаться на основе полученной информации организовать свою собственную сеть; адвокаты «Сато» забросали бы его многочисленными обвинениями в нарушении прав собственности, и он прогорел бы через три месяца. Тогда что?

Николасу ничего не приходило в голову, но он знал, что должен найти разгадку. Встреча с Миком в Плавучем городе сильно обеспокоила его. И если быть абсолютно честным с самим собой, с тех пор он никак не мог выбросить это из головы. В Мике было что-то необычное — и в то же время ужасающе знакомое. Впечатление сложилось такое, что он знал Мика задолго до того, как они встретились. Но это ведь было невозможно, так ведь?

— Еще чаю?

Николас обернулся и увидел, что Т'Рин услужливо, как гейша, склонился над Нанги, но тот отрицательно покачал головой, повернулся к Николасу и сказал:

— Найдите эти данные. Вы должны вернуть их. Киберсеть — наша единственная надежда.

— Нанги-сан, нам надо поговорить...

Но его друг только отмахнулся:

— Я устал. Поговорим позже, хорошо? Мне пора отдохнуть.

Т'Рин распахнул дверцу лимузина, и Тандзан уехал. Выбравшись под моросящий дождь, Николас обратился к молодому человеку:

— Можно вас на минуту? Расскажите мне, что происходит.

Т'Рин кивнул в присущей ему подобострастной манере, которую он, вероятно, напускал на себя, чтобы скрыть неуемную жажду власти, затем элегантным движением раскрыл над Линнером большой черный зонт и сказал:

— С удовольствием, Линнер-сан. Вы так мне помогли прошлым вечером, и я сделаю для вас все, что в моих силах.

Николас был уверен, что Т'Рин пытается поймать его на удочку, рассчитывая на присущую европейцам нетерпеливость. Это была обычная уловка, на которую японцы часто ловят европейцев. Линнер был готов вести беседу на японский манер, но это не означало, что он не собирался преподнести молодому человеку несколько сюрпризов.

— Как вы знаете, я долго отсутствовал, и это поставило меня в несколько невыгодное положение. Помогите мне разобраться, что происходит в «Сато». Нанги-сан ведет себя очень странно. Такое впечатление, что он несколько отошел 6т дел. К тому же он должен был поставить меня в известность об этом партнерском соглашении, но не сделал этого. Как вы думаете почему?

— Может быть, на него повлияла болезнь сердца? Я читал, что подобное иногда случается. — Пока молодой человек произносил общеизвестные вещи, он стоял прямо, как солдат, заложив свободную руку за спину. На его лице опять появилась маска преданного слуги, которую он надевал с легкостью опытного актера.

Некоторое время Николас молча разглядывал ничего не выражающее лицо Т'Рина, затем спросил:

— А каково ваше личное мнение?

— Высказывать личное мнение было бы с моей стороны слишком самонадеянно.

Линнер, который начал понимать его, сказал:

— Так поделитесь им со мной! Я вам буду крайне обязан.

— Как вам будет угодно, сэр. — Т'Рин прокашлялся. Теперь он держался более свободно, может быть, оттого, что сосредоточил все свое внимание на теме разговора, а может быть, и потому, что беседа пошла по направленному им руслу. — Я считаю, что за последний год Нанги-сан перенес несколько — как бы это сказать — микроинфарктов.

Николас опять почувствовал, что похолодел от страха. Жизнь без наставника казалась ему невозможной.

— Есть какие-либо медицинские свидетельства, подтверждающие ваше предположение?

— Нет, сэр. Их нет. — Т'Рин проводил глазами двух мужчин под черными зонтами. — Это всего лишь мое личное мнение. И, признаюсь, я поделился им только с вами.

— Очень любезно с вашей стороны. — Николас постарался скрыть, как расстроили его эти новости. — Это все, что я хотел узнать. Да, кроме того, мне как можно скорее нужны все материалы, касающиеся этих партнеров — «Денвы»:

Т'Рин кивнул со своим обычным угодливым видом:

— Слушаюсь, сэр. Могу я спросить, сэр...

— Разумеется.

— Нанги-сан рассказал мне о краже данных. Могу ли я спросить, почему вы оставили украденные данные в руках у этой особы? Разве не было бы более благоразумно поместить ее — вместе с данными — под арест?

Николас понял, что недооценил остроту ума молодого человека. Вопрос был очень уместным, и Т'Рин задал его, чтобы снять с себя подозрения, если они появились у его собеседника.

— Материал был бы в безопасности, это так, — осторожно проговорил Линнер. — Но мы ничего не узнали бы о людях, которые его украли. И тогда, рано или поздно, они повторили бы попытку, провернув операцию более успешно.

— Понимаю. — Т'Рин кивнул, как студент, внимающий наставлениям любимого профессора, и сложил зонтик. Его зачесанные назад, промокшие волосы блестели, как самурайский шлем. Затем, выдержав паузу, произнес:

— Кстати, Нанги-сан хотел, чтобы я вам сообщил о том, что в расследовании вам будет помогать один из членов токийской прокуратуры — человек по имени Танака Джин.

— Но мне не нужен ни токийский прокурор, ни кто-либо другой. Предпочитаю работать один, и Нанги-сан это знает.

— Я в этом не сомневаюсь. — На губах Т'Рина опять появилась тень улыбки, и он открыл дверь своего лимузина. — В данном случае я просто посыльный и ничто более.

Прежде чем Николас смог ответить, молодой человек захлопнул бронированную дверцу, и «мерседес» рванулся вперед.

Николас внимательно рассматривал Хоннико. Она была одета в серо-зеленое блестящее платье от Токуко Маеды, сшитое из нового японского синтетического материала, очень приятного на ощупь и позволяющего имитировать любую желаемую текстуру. Этот материал был нечто среднее между шелком и льном. Длинное платье женщины прикрывало серые туфли на высоких каблуках. Ее светлые волосы были коротко подстрижены, на губах — светло-розовая помада, на левой руке — широкий золотой браслет, и больше никаких драгоценностей. Стройная Хоннико выглядела очень элегантно, что казалось вполне естественным для хозяйки такого ресторана, как «Услада моряка».

Интерьер был выдержан в сине-зеленых тонах, если не считать покрытого медью бара, отражающего неровный свет. В одном углу располагалась маленькая сцена, а на каждом столе стояло по толстой, испускающей аромат шафрана свече. Из-за большого количества вьетнамских безделушек это заведение почти не отличалось от растущих как грибы ресторанов нового Сайгона.

— Я пришел не для того, чтобы есть, — сказал Николас. Возможно, это был обман зрения, но помещение показалось ему изогнутым, как раковина наутилуса.

Хоннико едва минуло тридцать, но ее темные, слегка миндалевидные глаза говорили о том, что она старше. Эта женщина, несомненно, обладала обаянием, кроме того, чувствовалось, что она знает, как вести себя в щекотливых ситуациях.

— Вы не похожи на торговца, а поскольку мы никому ничего не должны, то не можете быть и судебным курьером. — Ее глаза раскрылись. — Вы полицейский?

— А что тут может понадобиться полицейскому?

— Понятия не имею.

— Я бы выпил чего-нибудь. — Николас все еще стоял в дверях.

— Пиво подойдет? — спросила Хоннико и зашла за стойку бара. Она была достаточно умна, чтобы понять, что иначе от этого человека не отделается.

— Подойдет. — Линнер сел на стул у бара, его взгляд скользнул по тонким длинным пальцам женщины, которая вынула из холодильника две бутылки пива и открыла их. Вместо того чтобы налить себе, она принялась отпечатывать донышком бутылки мокрые круги на стойке.

— Давно здесь?

Она посмотрела на него:

— Вас интересует ресторан или я?

— Как вам больше понравится.

— Ресторан открыт уже три месяца, но, разумеется, перед этим его около года реконструировали.

— Он ваш?

Хоннико тихо рассмеялась:

— Конечно, нет. Но я не жалуюсь. Кусок хлеба себе зарабатываю.

— Но, думаю, вам этого недостаточно.

— Странное замечание. — Женщина не смогла сдержать улыбку. — Но вы правы. Всегда хочется чего-нибудь большего.

— Вы знаете человека по имени Ван Трак? Нгуен Ван Трак?

— Имя вьетнамское.

— Да.

Она нахмурила брови, как бы показывая, что старается что-то вспомнить.

— К нам постоянно приходят два вьетнамца, но у них другие имена.

— Вы уверены? Нгуен — это вьетнамский эквивалент Джо Смита.

— И все же это имя мне незнакомо. — Женщина отодвинула в сторону свою бутылку. — Так, значит, вы все-таки полицейский.

— Ван Трак должен мне деньги. Чтобы получить их, я следую за ним от самого Сайгона.

Позади Линнера открылась дверь, и разносчик ввез тележку с безалкогольными напитками. Хоннико извинилась, подписала накладную и что-то крикнула в глубь ресторана. Оттуда тотчас же выскочил сгорбленный японец в грязном фартуке и занялся покупками.

— Если этот человек здесь появится, я обязательно скажу ему, что вы его ищите. — Хоннико повернулась к Линнеру: — Могу ли я еще чем-нибудь вам помочь?

— Вы двигаетесь с грациозностью истинной гейши. — Николас заметил, что доставил женщине большое удовольствие. Он сделал ей очень большой комплимент, и она это оценила.

— Благодарю вас.

Он слез со стула.

— Сколько я вам должен?

— За счет заведения. — Хоннико улыбнулась, но в глазах ее застыло какое-то странное выражение. Может быть, любопытство.

— Вы частично американец?

— Нет, англичанин. Мой отец служил под началом Макартура.

— А мой был военным полицейским, которого оставили здесь после войны. Он так и не вернулся на родину.

Благодаря тому, что у Хоннико и Николаса матери были японки, между ними на мгновение образовалась молчаливая связь. Женщина что-то хотела ему сказать, но в этот момент раздался звонок. В то время, когда она говорила по беспроволочному телефону, он согнулся в традиционном японском поклоне и вышел из ресторана.

В Палм-Бич белое солнце стояло в зените, обжигая лучами водную гладь залива. Королевские пальмы обвисли от жары. Был еще только второй час дня, но Веспер Архам и Лью Кроукер очень устали, так как работали с половины четвертого предыдущего утра.

Для Веспер эта работа фактически началась несколько лет назад. Начав, подчиняясь законам клана, работать на кайсё Микио Оками, Веспер была внедрена в «Зеркало» — сверхсекретное правительственное бюро по расследованию шпионажа и терроризма. Работая там, она обнаружила, что из пентагоновского Управления по научным исследованиям, известного как УНИМО, кто-то выкрал суперновейшее вооружение и продает его на мировом черном рынке оружия. Это были плохие новости как для Америки в целом, так и для Пентагона в частности. Мысль о том, что самое современное экспериментальное американское оружие может оказаться в руках Саддама Хусейна или колумбийского наркотического картеля, ужасала ее. И этот ужас возрос еще больше, когда Веспер обнаружила, что утечку информации из УНИМО организует кто-то внутри «Зеркала». И с тех пор как она узнала, что Леон Ваксман, покойный глава «Зеркала», на самом деле был Джонни Леонфорте, девушка пыталась выяснить, не стояла ли за этими хищениями из УНИМО семья Леонфорте. УНИМО субсидировалось из секретных фондов, а это означало, что конгресс не голосовал по вопросу его финансирования. Фактически УНИМО не существовало. И все-таки кто-то сумел проникнуть сквозь все заслоны и взял из его арсеналов самые лакомые кусочки. Кто же это мог быть?

Чезаре Леонфорте? Да, такое подозрение имело под собой основание, поскольку отец Чезаре, Джонни Леонфорте, имел доступ к УНИМО через «Зеркало». И если старший Леонфорте открыл сыну дорогу к УНИМО, у того вполне хватало ума, чтобы с помощью взяток и вымогательств организовать утечку информации даже теперь, когда Джонни был мертв.

Для Веспер мысль о необходимости прекратить эту утечку из органа национальной безопасности и добиться того, чтобы Чезаре был наказан по закону, превратилась в навязчивую идею. Она, как и все сотрудники «Зеркала», была обманута Джонни Леонфорте, и ей хотелось, чтобы Чезаре заплатил не только за то зло, которое сотворил сам, но и за грехи отца. Чтобы добиться этого, она вновь пошла на государственную службу в Антимонопольный отдел и устроила так, чтобы Лью Кроукера наняли в качестве приставленного к ней независимого оперативника. Это было не так трудно, как могло показаться со стороны. Если знать соответствующие процедуры, можно без особого труда получить скрепленные всеми необходимыми подписями назначения. Старый босс Леон Ваксман — Джонни Леонфорте — был мертв, а Веспер поддерживало несколько человек, для которых оперативник с ее способностями был неоценимым сокровищем. Эти люди занимали такие высокие посты в правительстве, что их слово было почти равносильно слову Божьему.

Оказавшись в АМО, девушка быстро обнаружила, что там уже давно держат на примете компанию, которая была зарегистрирована на Багамах и называлась «Вольто Энтерпрайзес Анлимитед». Компания эта служила, как считали в АМО, каналом для отмывания сотен миллионов грязных денег. И Веспер с трепетом узнала, что человеком, который, как полагали, богател на этих грязных деньгах и стоял за спиной «Вольто», был Чезаре Леонфорте, сын Джонни.

И тогда для Веспер все сошлось один к одному. Она всегда удивлялась, как Джонни Леонфорте сумел так ловко замаскироваться под Леона Ваксмана. Разумеется, у него были великолепно сфабрикованные документы — о прохождении военной службы, метрики, дипломы колледжа и университета и, для пущей убедительности, свидетельство о разводе в штате Виргиния. Кроме того, за границей он сделал себе пластическую операцию. И все же Веспер часто задавала себе вопрос: как Джонни умудрился пройти сложную процедуру проверки, принятую в «Зеркале»?

После небольшого расследования она нашла ответ. Как раз в то время, когда Леонфорте занял этот пост, правительственные учреждения подверглись очередной волне реорганизации. Множество сотрудников низшего звена были уволены, в том числе и занятый неполный день персонал, ответственный за проверку. Вместо них была привлечена Национальная служба безопасности, независимая организация, которая специализировалась на проверке персонала. Просмотрев массу компьютерной документации, Веспер впоследствии обнаружила, что НСБ полностью субсидировалась «Вольто Энтерпрайзес Анлимитед». Неудивительно, что Джонни Леонфорте смог преодолеть тщательно продуманную систему безопасности. В сущности, он весьма хитро замкнул ее на себя, его «проверял» его собственный сын!

Постепенно все стало на свои места. Головоломка была разгадана. Лью Кроукер рассказал Веспер, как Николас Линнер, который тоже работал с Микио Оками, украл сверхсекретные компьютерные данные у «Авалон Лимитед», печально знаменитой международной организации, подпольно торгующей оружием. Документы эти тоже говорили о том, что прибыли в сотни миллионов долларов получала опять-таки «Вольто».

В прошлом году «Авалон» каким-то образом сумела раздобыть «Факел», противопехотное ядерное устройство, которым можно было стрелять с помощью переносной установки. Разработали его в УНИМО. Веспер сумела выяснить, что «Авалон» принадлежит Чезаре Леонфорте.

Значит, кто-то имеет доступ к сверхсекретной документации «Зеркала». Теперь, когда все стало не свои места, Веспер, отдавая дань противнику, искренне восхищалась тем, как мастерски была проведена вся эта операция. Вероятно, именно Чезаре снабдил отца документами на имя Леона Ваксмана.

Джонни, по всей видимости, в свою очередь, передал сыну информацию, необходимую для того, чтобы проникнуть сквозь систему безопасности УНИМО и похитить его секреты. Теперь все говорило о том, что Чезаре собирается отмыть деньги, полученные от нелегальной торговли оружием через «Вольто».

Веспер и Кроукер вот уже неделю держали под наблюдением белоснежный особняк на побережье. Все это время они тщательно фиксировали всех входящих и выходящих: сотрудников, охрану, адвокатов, посетителей-бизнесменов, посетителей, смахивающих на гангстеров, девочек для развлечений и, что любопытно, мальчиков для тех же целей. Ежедневно в особняк доставлялась хлебопекарная продукция из булочной, свежие букеты цветов от «Амазонии», два раза в неделю проводилась профилактика бассейна, раз в неделю санитарный контроль, уход за деревьями и газонами — список разросся на две страницы через один интервал.

Веспер мысленно вернулась к сегодняшним проблемам. Она сидела за столом суперсовременного ресторана вместе с Лью Кроукером. На Ворс-авеню, душе и сердце Палм-Бич, заядлые любительницы магазинов обрели второе дыхание. По двое и по трое, они выходили на палящий зной, сжимая наманикюренными пальчиками сумки для покупок.

Приготовившись, Веспер посмотрела в огромное зеркало, которое висело на одной из боковых стен, она могла видеть выход, не поворачивая головы. Ресторан формально принадлежал паре предприимчивых смуглых и горячих братьев-аргентинцев, которые любили женщин больше, чем дело. Что было и к лучшему, потому что они являлись только прикрытием: фактически «Палаццо» принадлежал Чезаре Леонфорте или, если быть совершенно точным, одной из его дочерних корпораций.

Веспер заказала еще один мартини. В этот день она выглядела ошеломляюще красивой, с васильковыми глазами и золотистыми волосами, волной спускающимися вдоль одной стороны лица. На ней было платье без рукавов, которое красиво облегало стройную фигуру. Взглянув на себя в зеркало, девушка подумала: «Вот что может сделать платье за триста долларов — выглядишь не дешевкой, а сексуальной».

Час тому назад Лью, похожий на загулявшего богатого хлыща, подцепил ее у бара, который тянулся вдоль одной из стен ресторана. Это видело множество людей, на что и был расчет — нельзя, чтобы кто-нибудь знал, что они знакомы.

Лью Кроукер был человеком медвежьей наружности с изуродованным, почти расплющенным лицом, которое придавало ему скорее непреклонный, чем простецкий вид. Привлекал внимание также его биомеханический протез из титана и поликарбоната, изготовленный для него японскими хирургами. Усевшись за столик, они съели огромную чашку с манильскими ракушками и салатом. Каждому, кто обращал внимание на эту пару, было ясно, что они наслаждаются жизнью. Он рассказывал что-то смешное, и она смеялась.

«Легок на помине», — подумала Веспер, когда вдруг увидела в зеркале Чезаре, входящего в «Палаццо» вместе со своей свитой, более многочисленной, чем обычно. Это ей кое о чем говорило.

Леонфорте, без сомнения, был человеком привычки. На этой неделе он каждый день приходил сюда обедать, именно поэтому Кроукер и предложил с ним здесь встретиться. Сначала Веспер была против его плана. Лью рассказывал ей о своей ссоре с Чезаре. Зная, что он очень неравнодушен к Маргарите, Леонфорте пытался использовать Кроукера против своей возлюбленной и, когда Лью не пошел на это, попытался его уничтожить.

— Не надо тебе встречаться с Чезаре, Бэд Клэмс убьет тебя на месте, — сказала тогда Веспер.

Но Кроукер покачал головой:

— Ты не знаешь этого ублюдка. Это было бы для него слишком просто. Поверь мне, он сначала захочет меня помучить.

С важным видом Чезаре вошел в ресторан. Веспер закрыла глаза и постепенно отключилась от окружающего ее мира. Вскоре она услышала биение собственного сердца, оно было похоже на бой ритуальных барабанов. Усилием воли девушка взяла себя в руки и пристально посмотрела в глаза Леонфорте. Кроукер был прав: в глубине этих глаз таилось какое-то дикое, почти ненормальное выражение. У Чезаре были сильные руки, узкая талия, на голове — густая копна непричесанных волос. Он широко, по-юношески улыбался и производил впечатление шалопая, но стоило заглянуть в его глаза, как человека охватывала дрожь.

Чезаре рассматривал Веспер, а она спокойно сидела возле Кроукера. Девушка знала о Леонфорте все, что только можно было узнать: он не был примитивным громилой, торгующим револьверами. Умный и, возможно, полусумасшедший, Бэд Клэмс, как его называли, железной рукой, безжалостно правил всеми Семьями Западного побережья. Заполучив власть, он сразу же предъявил свои претензии на владения Доминика Гольдони на Западном побережье, и происшедшее пятнадцать месяцев тому назад убийство Дома было первой пробой пера.

— Он нас заметил, — шепнула Кроукеру Веспер и, чтобы еще больше привлечь внимание Чезаре, запрокинула голову и рассмеялась как бы в ответ на что-то сказанное Кроукером.

Потом шепнула.

— Твое прикрытие наготове. — Она имела в виду их подразделение в АМО.

Что-то в ее тоне Лью не понравилось.

— Если ты боишься, выкинь это из головы. И, ради Бога, не беспокойся за меня. Я имел дело с федералами почти всю свою жизнь и умею с ними обращаться.

— Форрест — хороший работник, но твердолобый, как и ты.

— Я же сказал, не волнуйся. Я могу справиться с Ведом Форрестом и прочими приятелями-федералами из АМО. Все они в душе бюрократы — одержимы политикой и безжалостны. Это делает их предсказуемыми.

Кроукер был прав. Как невеста в день перед свадьбой, Веспер вдруг начала подвергать сомнению весь план целиком. Она вынуждена была обо всем рассказать Форресту, который возглавлял в АМО специальную группу, охотившуюся на семью Леонфорте уже не первый год. В обмен на собранную ими информацию и участие в деле — если оно выгорит — ей нужны были его ум и поддержка. Форрест признал план, который она составила с Кроукером, необычным, опасным, но многообещающим. Если все пойдет, как задумано, можно будет проникнуть внутрь организации Леонфорте. Во время конфиденциальной беседы Веспер тогда сказала ему:

— Если Бэд Клэмс действительно тот человек, с помощью которого произошла утечка самого секретного в стране оружия из лабораторий УНИМО, я это узнаю.

Форрест вынужден был поверить ей, и не только из-за ее послужного списка в «Зеркале», но и просто потому, что у него не было другого выхода. Поэтому он согласился содействовать им, что, до некоторого момента, вполне ее устраивало. Однако Веспер должна была с некоторой горечью признаться Кроукеру, что, хотя Форрест и был абсолютно надежен, все же, как у правительственного агента, у него, несомненно, имелся свой сценарий пьесы.

Для того чтобы внедриться в организацию Бэда Клэмса, подобраться к нему поближе, Веспер собиралась использовать его слабое место — любовь к прекрасному полу. Но при этом, как верно заметил Форрест, она подставляла свою голову под паровой каток. Девушка знала, что окажется совершенно беззащитной и не сможет получить оперативную помощь в случае, если обман раскроется. Дело было рискованным и опасным, но это был их единственный шанс расправиться с Бэдом Клэмсом. Если план осуществить не удастся, все они погибнут.

— Он идет к нам, — шепнула Кроукеру девушка.

Встав из-за стола и оставив свою свиту, Чезаре, как мотылек на огонь, устремился к Лью и Веспер. Двое из его телохранителей собрались было последовать за ним, но он отмахнулся от них. Несмотря на это, они продолжали шарить по залу прищуренными, ничего не выражающими глазами ищеек.

— Помнишь сигнал? — спросила девушка, притворно рассмеявшись.

— Не волнуйся, ради Бога, — ответил Кроукер. — В окне появится твое роскошное тело. Как же я могу забыть об этом?

Лучезарно улыбаясь Кроукеру, Веспер чувствовала приближение Бэда Клэмса. У нее было такое ощущение, будто она слишком много времени провела под солнцем Флориды. Кожу покалывало и жгло.

— Кроукер, — громко сказал Чезаре, — какого дьявола тебе тут надо?

Лью поднял глаза на Бэда Клэмса и увидел, что тот безо всякого смущения разглядывает ложбинку между сильно декольтированными грудями Веспер.

— Разве ты это не понимаешь? — Лью развел руками. — Прежде чем вернуться к рыбной ловле на острове Марко, я устроил себе каникулы.

— Не пудри мне мозги, — весьма любезным тоном сказав Чезаре. — Твое дело — смерть. — Он повернул голову и смерил Кроукера холодным взглядом. — Почему бы тебе не вернуться в Нью-Йорк и снова не залезть в трусы Маргариты?

— Кто, черт возьми, эта Маргарита? — спросила Веспер нарочито тихим, обиженным голосом.

Лицо Чезаре озарила лучистая улыбка. Она всегда помогала ему, когда он хотел получить над кем-нибудь власть.

— Не знаю, какую историю рассказал вам этот умник, но в Нью-Йорке у него постоянная юбка. Причем замужняя.

— Черт! — Девушка с досадой отбросила салфетку. — А мне казалось, что ты со мной откровенен.

— Сиди спокойно! — рявкнул Кроукер, придерживаясь сценария. Ему это даже начало нравиться, Веспер была великолепной актрисой. — Не слушай этого парня. Он хочет меня поиметь.

Улыбнувшись еще шире, Чезаре наклонился к Веспер.

— Единственно, кого я хочу здесь поиметь, это вас, моя дорогая. — Он протянул ей руку. — Как насчет того, чтобы присоединиться к моей компании за тем столиком? Вы об этом не пожалеете.

— Отвали отсюда, — зарычал Лью.

Чезаре повернулся к нему:

— Слушай ты, умник, держи язык за зубами, если не хочешь, чтобы у тебя появился второй рот.

Стоило Кроукеру сделать движение своей биомеханической рукой, как Чезаре молниеносно пронзил титановое запястье коротким ножом и пригвоздил его к столу.

— Я уже предупреждал тебя, ослиная задница, что со мной шутить нельзя, но ты предпочел дудеть в свою дуду. Теперь ты поймешь, как это глупо с твоей стороны, — усмехнулся Леонфорте, затем, как средневековый рыцарь, отвесил любезный поклон Веспер и преподнес ей красную розу, взятую с соседнего стола. — Прекрасный цветок для прекраснейшей из женщин.

Веспер вдохнула аромат цветка, улыбнулась Чезаре, и он, взяв ее за руку, повел к своему столу. В глазах Леонфорте снова вспыхнул прежний бешеный огонек. Широко улыбнувшись, он сказал Лью:

— Знаешь что, задница? Стоит подумать, что еще я смогу у тебя отобрать.

Кроукеру понадобилось все его самообладание, чтобы стерпеть издевку и усидеть на месте. «Что еще надо сделать по плану? — с горечью подумал он. — Не следует ли вскочить на ноги и щелкнуть каблуками от удовольствия?»

Ладно, Бэд Клэмс может смеяться над тем, что увел Веспер. Посмотрим, чем дело кончится. Кроукер вытащил нож из запястья, один за другим согнул пальцы, проверяя, действуют ли они. Боли он не чувствовал, крови, конечно, не появилось. Многие части руки имели способность самовосстанавливаться, но некоторые можно было разрушить. С кислым видом он смотрел на то, как Бэд Клэмс усаживает даму рядом с собой за большой круглый стол. Их план начал осуществляться. Веспер, под видом флоридской проститутки, оказалась настолько близко к Чезаре, насколько это было возможно. Теперь ей понадобится все ее искусство, чтобы остаться рядом с этим человеком как можно дольше. Она заинтересовала Чезаре, это было очевидно, но ей придется потрудиться, чтобы он не увидел в ней партнершу лишь на одну ночь.

Маргарита шла к своему автомобилю, думая о предательстве Рича Купера. Странная штука — память! Позднее она смогла припомнить только Фрэнки, водителя, который, завидев ее, вышел из машины, где сидел, просматривая в «Дейли ньюс» страницы, посвященные скачкам. Маргарита помнила, как он улыбался, обходя машину спереди. Она запомнила даже, что обратила внимание на выпуклость у него под пиджаком, где находилась кобура с пистолетом.

Все остальное произошло мгновенно. Ее телохранитель Рокко, казалось, поскользнулся и упал на землю. Одна его нога как-то неловко скрючилась. Телохранитель потянулся за пистолетом, и вдруг его голова разлетелась вдребезги, обрызгав мозгами и кровью проходящую мимо старую леди. Та в ужасе прикрыла лицо руками, а Маргарита, повернувшись, увидела Фрэнки. Он спрятался за крылом автомобиля и крикнул, чтобы она пригнулась, потом кинулся к ней и рухнул у ее ног, развернувшись в воздухе, — пуля угодила ему под подбородок, в перстневидный хрящ, другая раздробила плечо. Он не почувствовал этого, потому что был уже мертв.

Маргарита попыталась поднять водителя, но он был тяжелым, и она упала на колени.

— Фрэнки! Боже мой, Фрэнки!

Рука, оказавшаяся под телом, наткнулась на кобуру. Инстинктивно Маргарита начала вытаскивать оружие. Теперь она уже видела все, что происходит: кричащих людей и трех бегущих ей навстречу головорезов с пистолетами на изготовку. Кто они были такие? Наверняка наемные убийцы, импортированные таланты. Сердце чуть не вырывалось из груди женщины. «Сперва Леонфорте убили брата, теперь настала моя очередь», — подумала она и попыталась встать, но пистолет застрял в складках одежды Фрэнки. С криком отчаяния Маргарита ногой перевернула водителя, мертвые глаза смотрели вверх, из угла рта на щеку стекала струйка крови.

Один из трех головорезов, опустившись на колено и используя капот припаркованного автомобиля как опору, целился в нее. Маргарита освободила пистолет, недрогнувшей рукой подняла его и выстрелила. Коленопреклоненный человек, вскинув вверх руки, откинулся назад. Два его приятеля от неожиданности на мгновение замерли.

Она выстрелила еще раз, потом поднялась, подбежала к машине, скользнула в нее и включила зажигание, не успев еще толком усесться за руль. Нога нашла педаль акселератора и чуть не соскользнула с нее, пока она включала передачу. Переднее стекло разлетелось от выстрела, Маргарита вскрикнула и, выжав акселератор, нырнула в поток машин, даже не взглянув в зеркало заднего вида, и снесла при этом переднюю фару приближавшегося такси. Раздались сердитые гудки и визг тормозов.

Еще один выстрел разорвал внутреннюю обшивку машины, но уже через несколько секунд она оказалась вне пределов досягаемости. Женщина выправила занос, проскочила на красный свет и чуть не столкнулась с неуклюжим, полуразвалившимся грузовиком, но все же сумела объехать его, едва не сбила разносчика на мотоцикле, резко затормозила, разбрасывая вокруг осколки стекла и обломки хрома и пластика, сделала обратный разворот на Парк-авеню и как сумасшедшая понеслась по Мидтаунскому тоннелю домой, в Олд Вестбери.

Водитель свернул бронированный лимузин на посыпанную белым песком подъездную дорогу, ведущую к расположенному в западной части Палм-Бич гигантскому белому особняку с колоннами, старомодными воротами, массивным забором и безукоризненно подстриженным газоном. Особняк располагался в самом конце улицы Линде, там, где она выходила на аллею Флеглер. Его внешний вид, может быть, и не был таким шикарным, как у того особняка на Океанском бульваре к северо-востоку отсюда в собственно Палм-Бич, но он находился в тишине и уединении и, что тоже немаловажно, был расположен в районе, заселенном солидными людьми, принадлежащими к среднему классу, а не в негритянском гетто.

Правда, из окон этого особняка открывался вид на озеро Вое, а не на Атлантический океан, но зато тут не было туристов и зевак, которые без конца толпились во всех достопримечательных местах.

— Вот мы и приехали, — сказал Бэд Клэмс, как показалось Веспер, необычно веселым голосом. — Осторожно с вермарайнерами.

Сразу за железными воротами лимузин остановился, и Чезаре, опустив стекло, сказал:

— Новенькая.

Охранник с пронзительным взглядом сердито нахмурился, а другой, похожий на медведя, открыл заднюю дверь. В руках он держал короткую цепь, на которой сидел мощный вермарайнер который просунул свою уродливую морду внутрь машины, где рядом с Леонфорте сидела Веспер. Чудовище выглядело не на шутку страшным, как будто последние полгода его кормили исключительно сырым мясом и стероидами. Когда собака опустила свои мощные лапы на пол машины, охранник взглянул на девушку с тупой похотью.

— Откройте свою сумочку, — приказал он.

Веспер расстегнула сумочку и открыла ее так, чтобы собака смогла обнюхать ее вещи. «Вот как тут поставлено дело», — подумала она. Бэд Клэмс, жестокий, но не лишенный какой-то притягательности, был далеко не дураком. Он председательствовал за большим столом ресторана, поддерживая разговор на самые разнообразные темы. Все это время его пальцы шарили по бедру девушки под облегающим платьем. Прежде чем он успел забраться слишком далеко, она остановила его руку, Чезаре несколько удивился, но, как и следовало ожидать, от этого его желание только усилилось. Веспер знала, что мужчины больше всего стремятся к тому, чего им не позволяют, поэтому нисколько не удивилась, когда вскоре он прервал обед и пригласил ее домой.

Когда пес потянулся, чтобы обнюхать ее, охранник проворчал:

— Выйдите из машины.

Веспер взглянула на Бэда Клэмса, который смотрел на нее с таким напряжением, что, если бы она не была к этому готова, у нее внутри наверняка все бы похолодело.

— Тебе что-нибудь не нравится в моей охране, детка?

— Да нет, все в порядке, — приветливо улыбнулась она.

Выкарабкавшись из машины, Веспер неподвижно стояла на зеленом газоне под ярким солнцем Флориды, пока охранник снимал вермарайнера с цепи. От сильного желания освободиться собака чуть было не поскользнулась, ее гладкая шерсть лоснилась на солнце. Она обежала вокруг Веспер и засунула свой нос ей между ног. Наблюдавший за ее реакцией охранник ощерился в улыбке.

Никто не произнес ни слова. Холодные голубые глаза Веспер приковали взгляд охранника, и он с усилием оторвался от них.

Бэд Клэмс рассмеялся:

— Что там у нее, Джое, пара колес?

— Конечно, мистер Леонфорте, — сказал охранник, снова сажая пса на цепь.

Бэд Клэмс сделал приглашающий жест рукой:

— Залезай обратно, детка. Проверку ты прошла. — Когда Веспер вновь засунула голову в лимузин, он взглянул на нее и спросил: — Нормально себя чувствуешь?

— Конечно. До тех пор, разумеется, пока этот пес не перепутает меня со своим обедом.

— Оставь это мне, — хмыкнул Бэд Клэмс. Лимузин направился к парадному въезду, и Чезаре опять положил руку на ее колено. Веспер на некоторое время успокоилась и откинулась на спинку сиденья.

Внутри особняк был таким же белоснежным, как и снаружи. «Должно быть, его чертовски трудно поддерживать в чистоте, — подумала Веспер. — Хотя вряд ли это имеет какое-либо значение для такого парня, как Бэд Клэмс Леонфорте». От поверхности криволинейных стен из полупрозрачных стеклянных блоков отражались яркие солнечные блики. Обстановка, вероятно, сделанная на заказ, имела те гладкие, обтекаемые формы, которые отличали мебель миланской работы. Вокруг вделанного в пол бассейна, в котором лениво плавал пятнистый карп, двумя запятыми располагались белые кожаные диваны. Нелепо выглядевший бронзовый камин, такой большой, что в нем можно было стоять, был заполнен огромным количеством свежих цветов, буйство красок которых разительно контрастировало с простотой убранства комнаты.

Играла музыка Джерри Вейла, записанная на одном из бесконечных компакт-дисков.

— Вам нравится это дерьмо? — Задав сей риторический вопрос, Бэд Клэмс подошел к матово-черной видеоакустической системе, сияющей огнями, как пульт управления самолета.

— Лично я не выношу ее, — продолжил он, отключая звук, — но для обслуги это нечто вроде традиции. Эта музыка напоминает им об отце, матери и тому подобном.

— А вам Джерри Вейл не напоминает о ваших родителях? — спросила девушка.

Он помолчал, медленно повернулся к ней и заглянул в глаза. Может быть, он просто боялся, что она знает, кем был его отец. Веспер замедлила частоту биения сердца тем же методом, с помощью которого обманывала детектор лжи. Такие вещи доставляли ей удовольствие — она приняла вызов, достойный ее необычного ума. Веспер была членом общества Фи Бета Каппа, выпускницей Йеля и Колумбийского университета по специальности клиническая психология, окончила докторат по парапсихологии. Плюс к этому была членом Менсы.

— Мой старик никогда не слушал Джерри Вейла, — с подчеркнутой осторожностью ответил Бэд Клэмс. — Он был любителем оперы. Стоило завести ему хорошую арию, и через минуту он уже мог плакать.

Веспер, всем своим видом показывая, что ее это мало интересует, осмотрела его коллекцию компакт-дисков и вытащила один из них.

Бэд Клэмс взял его и взглянул на фамилию исполнителя.

— Джерри Маллиган? В самом деле? Вы любите джаз?

Девушка кивнула:

— Кое-что. Маллигана, Брубека или Майлса, а не эту популярную чепуху вроде фьюжен. — Она уже сделала то, что было нужно, — запомнила коллекцию его компакт-дисков, на это ей хватило всего несколько секунд, во время которых другой успел бы лишь прочитать четыре-пять названий.

— Я тоже люблю Маллигана. — Бэд Клэмс вставил диск в проигрыватель, и звук баритон-саксофона наполнил комнату.

Без всякой прелюдии Чезаре повернул Веспер к себе лицом, обнял и начал танцевать. Танцевал он на удивление хорошо, передвигаясь легко и непринужденно, чувствуя ритм лучше, чем большинство мужчин. Его бедра касались ее бедер, и, хотя он выпил в ресторане довольно много, никаких признаков опьянения заметно не было. Она ощущала, как исходящее от него тяготение, словно притяжение потухшей звезды, тянуло ее вглубь. На мгновение Веспер почувствовала, что боится потерять над собой контроль, как будто кто-то внутри нее, как у того вермарайнера, освободил поводок. Отвернувшись, она глубоко вздохнула, чтобы избавиться от беспокоящего чувства.

Для Веспер, сироты по собственному желанию, выросшей на улицах и хорошо знающей, что означает быть дикой и бездомной, самым большим кошмаром являлась потеря самоконтроля. Она родилась в Потомаке, штат Мэриленд от Максвелла и Бонни Харкастер, но они давно уже перестали быть частью ее жизни — если вообще когда-нибудь были. Одаренная или обреченная жить, обладая умом, по возможностям далеко превосходящим ее телесные и эмоциональные силы, девушка рано начала экспериментировать с лекарствами, сексом, нестандартным образом жизни. Для нее не существовало ничего слишком эксцентричного или запретного. Она очень хорошо знала, что такое СПИД, — один из ее друзей умер от этой болезни, задолго до того как эпидемия поразила Америку, — и все же не прекратила свои эксперименты. Именно с тех пор у нее появился страх, и это было единственное, чего она боялась, Потеряв всякий контроль над собой, она металась от одного необычного знакомства к другому. Слово «саморазрушение» было тогда для нее иностранным.

Микио Оками подобрал Веспер на улице, как старый рваный башмак. К тому времени девчонка была совсем одинока, ее выбросили из человеческого общества, словно прокаженную. Одичавшая и запуганная, она пыталась укусить Оками, выцарапать ему глаза, в своем параноидальном состоянии полагая, что он хочет ее изнасиловать. Понадобилось немало времени, прежде чем Веспер излечилась от этого безумия, и все же долго не доверяла Микио, считая, что он хочет приручить, сломать ее дух, тогда как он только хотел освободить его.

И сейчас, во время этого танца в объятиях Бэда Клэмса Леонфорте, старая боязнь Веспер потерять над собой контроль возродилась опять, угрожая взять над ней верх. Она так давно сдерживала свои неуемные эмоции, что сама мысль о возможности возвращения в это состояние еще полчаса тому назад была для нее неприемлема. Но в руках Чезаре она почувствовала себя подхваченной какой-то первобытной силой, увлекающей ее в сторону от себя — той себя, которую она и Микио Оками с таким трудом создали после трех лет в Пеле, четырех в Колумбии и пяти на службе у Оками. Он раздобыл ей поддельные документы об окончании средней школы, а она, в свою очередь, получила наилучшие оценки на вступительных экзаменах, поразив своих экзаменаторов. Девушка сама выбрала себе колледжи и везде получала полную стипендию. Микио Оками оказался прав: весь мир готов был принять ее в свои объятия.

Рука Чезаре лежала у нее на пояснице и совершала почти неощутимые круговые движения. Он прижался к ней бедрами, она опять заглянула ему в глаза, увидела красноватые искорки — признаки столь знакомого ей безумия, и ноздри ее раздулись от возбуждения. Вдоль позвоночника пробежал холодок.

Звук саксофона Маллигана плыл сквозь пятна тени и света, отражаясь от стеклянных блоков, как от зеркал. Королевские пальмы за окном как будто бы отмахивали трехчетвертной размер, береговые огни ярко блестели в раскаленном вечернем воздухе.

Веспер, покачиваясь в руках Чезаре, чувствовала себя попавшей в поле магнита, неумолимо тянувшего ее назад, к тому времени, когда она была молода, заряжена энергией, как натянутая резиновая лента, и пыталась пройти через все ограничения, которые общество накладывало на своих граждан. Она была гражданином мира, ни перед кем не отчитывалась и лихорадочно занималась любовью с любой попавшейся женщиной. Веспер любила их сильнее и обращалась с ними более жестоко, чем любой из мужчин. Именно поэтому встреча с Микио Оками была для нее Божьим благословением, потому что он указал ей вполне легитимный путь для ее птиц с их обнаженными когтями и клювами, открытыми в вечном крике. Долгое время она воспринимала свой разум — за неимением подходящего слова можно назвать это так, — как стаю соколов, несущихся сквозь ночной ветер, поднимающих ее все выше и выше. Может быть, конечно, это были всего лишь вызванные наркотиками галлюцинации, но она никак не могла избавиться от этих видений.

И вот сейчас, когда губы Чезаре прижались к ее губам, она почувствовала, как забеспокоились ее соколы на темном насесте, куда она отправила их, когда увидела Микио Оками таким, какой он есть, и приняла его. Веспер понимала, что, если не найдет какой-либо способ отвлечь их, они вскоре взлетят и захватят ее с собой туда, куда она обещала себе больше не попадать.

Чезаре прошептал ее имя, и девушка закрыла глаза. Она чувствовала, что он направляет ее к одной из криволинейных стен из стеклянных блоков, и сердце ее забилось чаще. Спиной она ощутила холод стекла, к которому ее прижал Чезаре. Она как будто плыла в зеленом свете, который просачивался сквозь полупрозрачные блоки, солнечный свет отражался в бассейне, отбрасывая на потолок дрожащее пятно.

Сдаваясь, она провела ногой по его бедру, и его рука тотчас же оказалась в том месте, куда ее не пускали весь вечер. Сначала Чезаре прикоснулся к нему ладонью, потом осторожно ввел средние пальцы внутрь, раскрывая ее.

Она откинула назад голову и, когда соколы вылетели из тьмы, в которую их было ввергли, тихо застонала. Выпустив когти, птицы клекотали у нее над головой. Однажды, когда ей было семнадцать лет и она полностью находилась под влиянием своего безумия, страсть к женщинам заставила ее искать возможность подвергнуться операции по трансформации, которая, как ей казалось, уже началась. Как бы это ни показалось странным, Чезаре Леонфорте был первым мужчиной, который заставил ее забыть о том, что когда-то она тоже хотела стать мужчиной.

Он уже ласкал ее, подняв эластичное платье выше бедер. Ее пальцы расстегнули пояс и молнию его брюк, она почувствовала твердость и тяжесть члена, не в силах больше ждать, потерла его и чуть не потеряла сознание от этого ощущения. Затем направила его внутрь, от наполнившего ее жидкого огня у нее перехватило дыхание.

Ощутив его внутри себя, Веспер начала корчиться, растворяясь в экстазе оргазма, заставившего ее закричать. Она укусила его за плечо, изо всех сил прижала к себе, кончая еще раз и скользя вниз по стеклянной стене. Он последовал за ней и упал на нее сверху, тяжесть его тела вызвала у нее приятное ощущение защищенности и единения. Где-то глубоко в ней небольшая, оставшаяся рациональной частичка сознания возопила против подобного безумия. Но вскоре этот вопль потонул в крике соколов, смешавшихся со всхлипывающими стонами бьющейся в очередном оргазме Веспер.

Этого не выдержал даже Чезаре, у которого тоже началась эякуляция. Он потерял контроль над своими чувствами и, совершенно ошеломленный, вжимал себя в ее извивающееся тело, желая только проникнуть в него еще глубже. Именно в этот момент он понял, что ему грозят неприятности.

Она уснула там, где лежала, мокрая от его и своих выделений. И пока Чезаре делал необходимые телефонные звонки, пока нескончаемый саксофон Маллигана все плыл и плыл по особняку, Веспер снился сон, что она вновь в Колумбии и занята одной из парапсихологических проблем, но по странной логике думает о Чезаре. Она заманивает его в ловушку, использую силу своей личности, безмолвно поманив, привлекает внимание к себе. Но на этот раз ее харизма — харизма, которой она ужасалась, от которой пыталась убежать и которую, по настоянию Оками, заставила себе служить, — сыграла с ней плохую шутку. Каким-то образом она разбудила ее животный магнетизм, дала соколам взлететь. И сейчас Веспер угрожала самая большая опасность в ее жизни.

Токио — Нью-Йорк

— У французов есть поговорка: между часом собаки и волка лежит конец всех вещей.

— Имеется в виду какое-нибудь реальное время?

Мик Леонфорте улыбнулся:

— Конечно. Это время между закатом и наступлением темноты, когда солнце уже скрылось за горизонтом, ночь еще не вступила в свои права, когда овечьи пастухи в горах Луберона посылают своих собак пригнать с пастбищ их подопечных, пока их не зарезали волки. — Мик поджал губы. — Это час, когда все возможно.

Гиндзир Мачида, глава токийской прокуратуры, показал зубы, от курения приобретшие цвет старой слоновой кости.

— Конец...

— Или начало, — сказал Мик. — Изменчивость. Видите ли, все это взаимосвязано.

— Каким образом?

— История, — начал Мик, — постоянно переписывается настоящим. — Он нетерпеливо прошелся по ромбовидной формы комнате, двигаясь мягко, как запертое в клетку животное. — Великие умы ценятся за свою способность заново интерпретировать прошлое, отбрасывать в сторону ложь, обусловленную сговором так называемых историков, и извлекать скрытую под ней правду. В конце концов, что такое история, как не собрание устных и письменных источников. Но устные, по самому определению, крайне ненадежны, а письменные по большей мере неясны, не защищены от возможности интерпретации, а следовательно, и искажений.

Они сидели в токийском доме Мачиды. Это был памятник архитектуры, построенный в двадцатых годах под влиянием идей Франка Ллойда Райта полностью из бетонных блоков с фактурой, напоминающей барельефы культуры майя. В результате получилось нечто не от мира сего и в то же время крайне футуристическое, комбинация, которая большинству людей казалась запретной, действующей на нервы и чересчур вызывающей.

Мачида, однако, обожал свой дом. Для него, весьма сдержанного в других отношениях человека, он был единственной страстью в жизни, и поддержание дома в первоначальном состоянии стало для него счастливой обязанностью.

— Я деконструктивист, — ответил Мик. — Путем тщательного текстуального анализа я удаляю один кусок истории за другим, пока наконец, сняв слои неверной интерпретации, когда выдают желаемое за действительное и просто подтасовывают факты, не прихожу к истине.

Глядя на очаг из камня и полированной бронзы, Мачида думал над смыслом услышанного. У него было смуглое, плоское лицо, широкий рот, гладко зачесанные назад волосы и хищные манеры преуспевающего адвоката, которым он и был, до того, как занял свой пост в токийской прокуратуре. Его угольно-черные глаза, казалось, обладали способностью замечать все, что творится вокруг.

Наконец он повернулся к Мику, который в своем черном костюме от Иссеи Мияке смотрелся как пришелец с другой планеты.

— Вы отрицаете все, что было сделано до вас. Именно вы подтасовываете факты и, в результате, уничтожаете историю.

— Нет, нет. Как раз наоборот, — ответил Мик. — Я хочу по-новому взглянуть на факты, показать всем — на примере так называемого холокоста, — как исторические события могут неправильно интерпретироваться, а иногда, как в случае с евреями, систематически искажаться ради того, чтобы представить евреев жертвами преследований, которых на самом деле не было.

Мачида обладал той невозмутимостью, безмятежным спокойствием, которое ценилось в Японии превыше всего. Без этого невозможно было сделать карьеру ни в бизнесе, ни в государственном аппарате.

— Значит, шесть миллионов евреев не погибли от рук нацистов. Таков смысл ваших слов?

— Да.

— И все документы...

— Подделаны, переписаны, сфабрикованы. — Мик взмахнул рукой, разрубив ладонью воздух. — Я же сказал вам, что систематическая подтасовка исторических фактов — болезнь нашего времени. История как наука только начинает поднимать свой голос. Но ее время придет. Уверяю вас, это неизбежно.

Мачида слегка улыбнулся и подошел к бару, отделанному черным мрамором с серебром, его украшал фриз, изображающий борзых и тощих, как борзые, женщин.

— Да, ваша философия весьма динамична и, надо сказать... действует неотразимо. — Он рассмеялся. — Вы завоевали меня с первой же встречи, а все эти люди... что ж, чтобы не быть к ним несправедливым, скажу только, что они предрасположены к подобному образу мыслей.

«Но и ты не исключение», — подумал Мик, подходя к Мачиде поближе. Приблизив лицо вплотную к генеральному прокурору, он сказал:

— Вы видели когда-нибудь мишени в тире? Точно так же и тут. Ваша забота только свести меня с этими типами, остальное — мое дело.

Мачида, которого подобный жест нисколько не обеспокоил, не отодвинулся ни на миллиметр.

— Вы знаете, частенько я сомневаюсь в том, что поступил умно, связавшись с вами.

— Тогда можете убираться к черту, — отрезал Мик. — Мне не нужны партнеры, которые сомневаются.

Мачида наполнил бокалы виски, протянул один из них Мику и ответил:

— Я уже не могу убраться. Слишком поздно. Мне потребовались большие усилия, чтобы найти и идентифицировать всех членов «Денва партнерз», которые могли бы... откликнуться на ваше предложение. Были даны обещания, заключены сделки, уплачены деньги. Вы достаточно долго пробыли в Азии и должны понимать подобные вещи.

Мик из вежливости отпил глоток и отставил свой бокал.

— Да, я понимаю. — Он был невысокого Мнения о японском виски.

— Прекрасно. — Мачида не шелохнулся, но что-то внутри него сдвинулось, отталкивая Мика как отрицательный заряд, и он почувствовал, как по коже пробежал неприятный холодок. — Я не могу убраться еще и потому, что мне известно о ваших прошлых партнерах. Кажется, ни один из них не остался в живых. Неприятное совпадение. — Хотя собеседник Мика не двинул ни одним плечом, казалось, что он пожал ими. — Меня это не волнует. Я создал себе репутацию и положение именно на неприятных ситуациях. Они, если можно так выразиться, мой хлеб.

— Это угроза?

В уголке широкого рта Мачиды вновь появилась тень улыбки.

— Когда вы узнаете меня получше, то увидите, что я никогда не угрожаю. Я всего лишь предупреждаю.

Мик действительно достаточно долго пробыл в Азии, чтобы понять эту игру. Японцы всегда стремятся определить, как далеко вы позволяете себе отступить, прежде чем окончательно упереться. И только после этого определяют, насколько вас можно уважать.

— Повсюду вокруг себя, — продолжил Мачида, — я вижу угрюмые лица людей, которые боятся перемен, производимых так называемыми реформаторами. Один я не боюсь этих реформаторов, потому что у них нет власти. Она есть у меня. Я покупаю и продаю сделки, покупаю людей, как другие покупают рис. Так было в Японии начиная с тихоокеанской войны, и так оно и останется. Реформаторы не только бессильны, они к тому же еще и наивны. Их так называемая «коалиция» — просто-напросто фикция. Она уже столько раз распадалась, что после всего, что произошло, лицо этой «коалиции» стало неопределенным. Вопрос в конце концов состоит в том, что сможет заставить Японию двигаться вперед подобно хорошо смазанному механизму. Старая Япония подождет — я подожду, — несмотря на все неэффективные попытки этих реформаторов, неважно политических или иного рода, сделать что-то в этой стране.

Мик, конечно, отлично знал это. Именно поэтому он и пришел к Мачиде.

— Ницше говорил: «Если узы не рвутся сами — попробуй раскусить их зубами». И если ни один из моих прежних партнеров не смог пережить связь со мной, это значит, что ни у кого из них недостало воли — или смелости — употребить зубы.

Мачида сжал челюсти. Возможно, он был поражен, хотя даже Мик не смог бы утверждать это наверняка. Тут неожиданно зазвенел дверной колокольчик, и Мачида, не шевельнувшись, сказал:

— Не вовремя, но придется сделать паузу. — Он махнул рукой. — Там, в библиотеке, есть широкий выбор довольно любопытных книг. Некоторые из них даже на английском.

— Я читаю по-японски, — сказал Мик и тут же пожалел об этом. Никогда не знаешь, не пригодится ли когда-нибудь подобное преимущество, неважно с другом или с врагом имеешь дело.

Кивнув своему собеседнику, он скрылся в глубине холла. Убедившись, что Мик ушел, Мачида подошел к входной двери и открыл ее.

— Мое почтение, господин генеральный прокурор, — сказал Такуо Хатта с глубоким поклоном.

Мачида впустил его внутрь. Хатта был небольшого роста, плотный с седыми волосами, так коротко подстриженными, что под ними был виден череп. На его носу сидели очки в стальной оправе, толстые линзы которых сильно увеличивали водянистые глаза. В руках он держал потрепанный кейс, держал так крепко, как будто он был набит государственными секретами.

— Мне кажется, я просил вас купить новый дипломат, — с некоторым неудовольствием проговорил Мачида. — Этот выглядит так, как будто его грызли собаки.

— Разумеется, господин генеральный прокурор, — ответил Хатта, не перестававший непрерывно кланяться. — У меня просто не было времени...

— Вы хотите сказать, что слишком загружены работой?

— Никак нет, господин генеральный прокурор.

— Я оказал вам большую честь, назначив вас своим помощником по административной части. Провала в деле Ногучи было бы вполне достаточно, чтобы сделать далеко идущие выводы. До сих пор не могу понять, как вы умудрились так бездарно провести допросы и не смогли установить нелегальные связи Ногучи с Торой. Вы хороший администратор, но когда дело касается людей... Пшик!

При этом возгласе недовольства Хатта мигнул, следя глазами за боссом, который, подойдя к бару, сделал большой глоток виски. Там же стоял второй бокал, и он заодно почти осушил и его.

— При виде вас меня каждый раз тошнит, — брезгливым тоном произнес Мачида. — Ногучи до сих пор смеется над вашей некомпетентностью. Вы опозорили всю прокуратуру. — Мачида повернулся. — И я непременно понизил бы вас в должности, если бы моего прежнего помощника не отозвали в Киото как раз в тот день, когда обнаружился ваш провал. Мне нужен был помощник, а под рукой никого не было. Так что вам повезло настолько, насколько не повезло мне. — Он вернулся назад. — Поэтому, когда я вам что-нибудь говорю, делайте это. Завтра же в обеденный перерыв купите себе новый дипломат.

— Непременно, господин генеральный прокурор.

— А теперь к делу. Вы отыскали докладную записку Танаки Джина по делу Тецуо Акинаги?

Хатта нырнул в открытый дипломат.

— Пожалуйста, господин генеральный прокурор.

Мачида взял у помощника папку и, начав читать, пробормотал:

— Может быть, я и не так уж ошибся в вас, Хатта-сан. Вы не так уж глупы. Кроме того, вы — холостяк, и это позволяет вам работать в вечернее время.

Хатта поклонился.

— Я не заслуживаю подобной похвалы, господин генеральный прокурор, — сказал он, наблюдая за тем, как Мачида читает докладную, которую нужно было предоставить к следующему утру. Мачида был печально известен тем, что придирался к докладным запискам до тех пор, пока они не становились абсолютно надежными на судебном процессе.

Мачида нахмурился:

— Я прочитал всего лишь две страницы и обнаружил существенные недостатки. Здесь, здесь и вот здесь. Отсутствуют необходимые подписи, письменных показаний нет или они неполны. — Генеральный прокурор оторвался от документа. — При таком состоянии дела мы не можем вызывать Акинагу в суд. Чем занят Танака Джин?

— Он работает над делом об убийстве Куртца, господин генеральный прокурор.

— Ах да. Джин-сан не имеет обыкновения прохлаждаться, не правда ли, Хатта-сан?

— Да, господин генеральный прокурор.

— Дело Куртца имеет первостепенную важность. Этот человек был итеки — иностранцем, и к тому же очень богатым иностранцем, ведущим дела по всей Азии. Мне нужно, чтобы именно Танака Джин вел это дело, я никем не могу заменить его. — Мачида опять постучал пальцем по документу. — У меня появилась идея, Хатта-сан. — Он сунул папку в руки помощника. — Вы переработаете записку по делу Акинаги, приложите недостающий материал. Я отметил сомнительные места. Потом я снова просмотрю ее вместе с вами. — Решив все для себя окончательно, он кивнул. — А пока подайте в суд прошение об отсрочке разбирательства.

— Адвокаты Акинаги-сан постараются выжать из этого все, что возможно, — ответил Хатта. — Джин-сан уже использовал две отсрочки, чтобы довести записку хотя бы до такого состояния.

— Подайте прошение, — сказал Мачида тоном, не допускающим возражений, — и сообщите мне, если у вас возникнут неприятности.

Но по тону Мачиды Хатта понял, что тот собирается обратить отсрочку на пользу себе.

— Конечно, господин генеральный прокурор. Сразу же завтра утром.

Хозяин дома проводил Хатта и закрыл за ним дверь. Когда он обернулся, Мик был уже в гостиной.

— Неприятности, господин генеральный прокурор?

— Ничего такого, чего нельзя было бы поправить с помощью нескольких миллиардов иен, — вздохнул Мачида, наливая себе еще виски. — Этот спад становится уже утомительным.

— Я полагаю, даже для Дай-Року, — сказал Мик, возвращая разговор к тому месту, на котором их прервали.

Мачида повернулся.

— Мне кажется, что не стоит произносить это слово вслух.

— Даже здесь? — Мик громко расхохотался. — Бог мой, да это же ваш собственный дом. Чего вы боитесь? Просветите меня. Мы говорили о группе людей.

Мачида сморщился, как будто проглотил ломтик лимона.

— Дай-Року скорее идеал, чем группа людей, — ответил он. — Никаких собраний, письменных документов, разговоры только с глазу на глаз, ни в коем случае никаких электронных средств связи. Дай-Року — это стиль жизни, продолжение традиций силы и достоинства, превалировавших в самурайской Японии до того, как реставрация династии Мейджи в девятнадцатом веке положила конец их силе и влиянию.

Мик пожал плечами:

— Группа или идеал, для меня в этом нет никакой разницы. Я пришел к вам, поскольку мне сказали, что вы можете установить контакт с Дай-Року и идентифицировать среди них тех, кто одновременно стоит за «Денва партнерз» в Трансокеанической киберсети «Сато Интернэшнл». Что вы и выполнили с достойной восхищения эффективностью.

Мачида с достоинством поклонился и сказал доверительным тоном:

— Вы поступили совершенно правильно. Дай-Року не слишком хорошо относится к гайдзинам — европейцам. Если бы вы сделали такую глупость и попробовали бы сами вступить с ними в контакт, то наткнулись бы на каменную стену. Люди, которые проповедуют принципы Дай-Року, обладают силой, властью и видением того, как будет развиваться мир завтра и послезавтра. И они полностью мне верят. Что ж, сколько услуг я им оказал, а сколько они мне. — Он хихикнул. — Благодаря моему посредничеству они с вами встретятся. Что же касается остального... — Он пожал плечами, показывая, что остальное будет зависеть от Мика.

— Именно поэтому они идеально подходят для моего плана, — ответил Мик. — Мне нужны провидцы, люди, которых будущее беспокоит в не меньшей степени, чем настоящее.

Они пришли к чему-то вроде взаимопонимания, по крайней мере к равновесию. Но Мик ни на мгновение не поверил заверениям Мачиды о незначительности своей роли в этом деле. Он знал, что это просто японская манера общения, чертова общеазиатская конфуцианская доктрина смирения, обычай говорить «можно», когда на самом деле имеется в виду «нельзя» или «невыполнимо». В Азии возможно все, если вы достаточно глупы, чтобы поверить этому.

Мик подозревал, что Мачида для Дай-Року не тот мальчик на побегушках, каким он старался себя перед ним представить. Он полагал, что прокурор является одним из тех людей, которых он хотел расположить к себе, которым желал продать фирменную марку деконструктивизма.

Если, как утверждает Мачида, Дай-Року есть своего рода философия самурайской чистоты, это сообщество должно представлять собой тесный союз бизнесменов и политиков, которые не только верят в эту почти мифическую чистоту помыслов, но, говоря более практическим языком, собрались вместе благодаря насущной необходимости.

Недавние перемены в японской политике показали, что бизнес не мог дальше двигаться по накатанному пути — старая практика манипулирования политическими деятелями перестала приносить плоды в виде принятия благоприятных законов, предоставления финансовых льгот или финансового стимулирования, которые смогли бы дать преимущества одной компании над другими.

Если те, кто верил в Дай-Року, намеревались удержать свои позиции и продолжать наращивать богатство и власть, им требовались более изощренные формы влияния на политику. Эти люди — либо капитаны кайрецу с капиталами в многие миллиарды долларов, либо высокопоставленные служащие соответствующих бюрократических структур — были сродни феодальным лордам Японии семнадцатого столетия. У каждого имелось свое поле деятельности, которое давало ему власть и положение в обществе. Именно поэтому сохранение этих владений было для них насущной необходимостью.

Мик знал, что, несмотря на все хваленое влияние, этими людьми двигал глубоко запрятанный страх. Но все же они как-то ухитрялись сдерживать лавину на месте. Перемены, если они вообще происходили, шли бесконечно медленно, да и то только после титанической борьбы.

Последние шесть лет торговли политическим и экономическим влиянием, незаконных поборов и скандальных взяток, которые привели к гибели компаний, брокерских фирм и наконец к падению так долго правившей Либерально-демократической партии, потрясли их. Во всевозрастающем подозрительном интересе к ним не только официальных лиц, но и обычно спокойного и ко всему безразличного населения они увидели угрозу своим мини-империям.

Эти люди никак не хотели примириться с неизбежностью перемен. Мик и Мачида вступили в партнерство для того, чтобы играть на страхе этих людей, использовать их власть и влияние так, как им даже не пришло бы в голову, эксплуатировать их так, как они всю свою жизнь эксплуатировали тех, кто находился ниже их по социальному положению.

Мачида, казалось, охотно принял участие в этом плане, возможно, потому, что для того чтобы быть принятым членами Дай-Року на равных, ему недоставало того самого приносящего доход владения. Мик также полагал, что Мачида чувствовал, но не хотел себе в этом признаться, что остальные терпят его только из-за его должности. Будучи генеральным прокурором, он занимал идеальную позицию для того, чтобы держать их в курсе всех проводимых расследований, предупреждать о провалах, рейдах и облавах — об этой всерасширяющейся сети, в которую могли попасть эти люди, их друзья, партнеры и те, которых они втайне оплачивали.

Теперь, согласно плану, настала очередь Мика, он должен был убедить Дай-Року, что перемены не только неизбежны, но, как это неудивительно, их можно использовать для увеличения их богатства и влияния. Конечно, можно было сказать, что Леонфорте просто торгует воздухом, что с его стороны все это является просто-напросто изощренным жульничеством. Но Мик с этим не согласился бы. Потому что его страсть была столь же сильна, а может быть, даже сильнее, чем их. Леонфорте стремился ни больше ни меньше как к тому, чтобы изменить историю, внедрить в двадцать первый век философию Ницше — полный контроль над экономикой и мышлением. Это было его правом и долгом — как ницшеанского Сверхчеловека. Кто же еще призван определять судьбы мира? И подумать только, что самая прогрессивная технология наступающего века дает ему эту возможность. По мере того как все новые и новые японские компании начнут привыкать к удобствам, которые предоставят им цифровые средства коммуникации, они все больше и больше будут использовать передачу данных по Киберсети, которую разрекламируют как абсолютно секретную. И прямо в руки Мика свалятся неисчислимые сокровища: новейшие разработки «Сони» в области цифровой электроники, технология производства помещающейся в оправе очков мини-видеокамеры фирмы «Мацусита», сведения о том, какие из компаний состоят в приоритетном списке МВТП, и даже о предполагаемых изменениях, в курсе иены. Столько возможностей делать деньги, получить решающее преимущество перед конкурентом! Такая обширная область деятельности, а у него так мало времени.

Однако Леонфорте ни на минуту не сомневался, что сумеет выполнить свой честолюбивый план — прибрать к рукам международную коммерцию — при условии, конечно, что у него будут деньги, рычаги власти и нужные люди. Он уже потратил несколько лет на то, чтобы из своей бывшей базы в Плавучем городе раскинуть подпольную сеть торговли наркотиками и оружием по всей Юго-Восточной Азии. Теперь настало время заняться легальным бизнесом. Это он собирался сделать здесь, в Токио, где воинственный дух времени и раболепный темперамент населения показались ему идеально подходящими для его целей. И, разумеется, именно в Токио базировалась «Сато Интернэшнл» со своей Трансокеанической киберсетью. Если все пойдет как задумано, через несколько недель он внедрится в «Сато» — если, конечно, сможет убедить «Денва партнерз» поддержать его. И они, несомненно, сделают это, потому что он как следует выполнил свое домашнее задание — досконально изучил этих людей и знает, чего они боятся. Они не смогут отказаться от того, что он им предложит. Эти люди больше всего боятся перемен, потому что именно статус-кво в Японии обеспечивал им их положение. Они видели, как начинает трещать по швам их власть, о чем свидетельствовали постоянные политические скандалы, взяточничество, коррупция, мощная, всевозрастающая реакция средств массовой информации, — они боялись гнева народа и инстинктивно пытались противостоять надвигающейся угрозе.

Мик мог дать им то, в чем они нуждались, чтобы рассеять эти страхи, — установление нового статус-кво, обеспечивающего их власть. Как же эти люди могут отказаться? А когда они примут это решение, он сумеет прибрать их к рукам. Они будут его ключом к «Сато Интернэшнл». Проникнув туда, он расширит свое влияние — быстро, решительно, в истинно ницшеанской манере — и уничтожит человека, привидевшегося ему его Немезидой, своего двойника — Николаса Линнера.

Маргарита проснулась на заднем сиденье своего автомобиля, все тело у нее онемело, глаза были заспанные. Она вышла из машины и потянулась. День уже перевалил за первую половину, что, впрочем, было неудивительно, поскольку она уснула не раньше четырех-пяти утра. Она села за руль, съехала со стоянки и остановилась у первой попавшейся закусочной.

За чашкой дымящегося кофе и кексом женщина попыталась оценить ситуацию. Может быть, у нее просто мания преследования, и ей надо было остановиться в одном из многочисленных безымянных отелей, понатыканных вдоль Лонг-Айлендского шоссе, но она не хотела рисковать. Маргарита выпила еще глоток пережаренного кофе и помассировала затекшую шею.

Прошлым вечером она была уже в нескольких километрах от своего особняка в Олд Вестбери, когда ей пришла в голову мысль, что она чуть было не сделала страшную глупость. Разве не логично было предположить, что люди, пытавшиеся убить ее, устроят засаду перед домом? Конечно. Она покинула место неудавшегося нападения в такой спешке, что ей некогда было все обдумать. Совершенно ясно, ей следует все просчитать. Первым делом нужно связаться с Тони, решила Маргарита и сказала в телефон, вделанный в переднюю панель своего автомобиля:

— Позвони Тони.

Затем она взглянула на часы и вскрикнула: циферблат был в крови водителя Фрэнки. Стрелки показывали полвосьмого вечера. Тони должен был уже закончить с массажем и вновь вернуться к работе — наступало время для переговоров с 3ападным побережьем.

— Алло. Кто у телефона?

Голос на другом конце линии звучал как-то странно. Когда она назвалась, мужчина грубовато проговорил:

— Подождите, не отключайтесь.

Маргарита могла слышать приглушенные голоса, прозвучало что-то вроде фамилии — Лью Теннант, — и она машинально вспомнила о Лью Кроукере. «Боже мой, как мне его сейчас не хватает! Он знал бы, что делать».

— Миссис де Камилло? Это вы? — раздался другой голос, хриплый баритон.

Когда она ответила, он сказал:

— Меня зовут Джек Барнет, миссис де Камилло. Я лейтенант Нью-йоркского полицейского управления. — «Вот оно что, — подумала женщина. — Лью Теннант. Лейтенант». — Боюсь, что у меня плохие новости о вашем муже.

Маргарита вся похолодела и, свернув с автострады на обочину, остановилась, глядя на свои трясущиеся руки.

— Он мертв?

— Боюсь, что да, миссис де Камилло. Убит в своем офисе.

Бэд Клэмс! На нее нахлынула волна эмоций. Тони мертв. Маргарита почувствовала себя голой и беззащитной. Она несколько раз глубоко вздохнула и постаралась успокоиться, чтобы задать необходимые вопросы.

— Миссис де Камилло? Вы слушаете меня?

— Когда это произошло? — спросила она, взяв себя в руки.

— Простите, что вы сказали?

— В какое время был убит Тони? — разозлилась Маргарита, потому что эта информация была для нее жизненно важной.

— Я не совсем уверен, Но прошло не больше часа, потому что кровь еще не успела полностью свернуться.

— Понятно.

Последовала небольшая пауза.

— Миссис де Камилло, я хочу знать, где вы находитесь. После такого потрясения вам лучше не оставаться одной. Кроме того, я хотел бы с вами поговорить.

— Боюсь, что это невозможно, лейтенант...

— Барнет, мадам. Джек Барнет.

— Я сейчас в пути и смогу вернуться в город только спустя некоторое время. — Пока на другом конце линии длилось молчание, она наблюдала за проносящимися мимо машинами.

— Вам не кажется, что это неразумно, миссис де Камилло. Поймите, ваш муж убит. Люди, сделавшие это, могут охотиться за вами. Вы по меньшей мере нуждаетесь в защите.

«В этом он прав, — подумала Маргарита. Мимо нее, неясные и расплывчатые, подобно косякам рыб, проносились машины, в которых сидели люди, каждый со своей судьбой. — Эта кавалькада из металла и плоти совершенно безразлична к тому, что происходит в моей жизни. Сначала меня предал партнер, продав без моего ведома мою компанию, затем пристрелили водителя и телохранителя, напали на меня и примерно в то же самое время убили Тони».

— Миссис де Камилло? — Голос лейтенанта Барнета прервал мысли женщины. — Если вы что-нибудь знаете об обстоятельствах убийства вашего мужа или полагаете, что имеете информацию о преступнике или преступниках, в ваших же интересах рассказать мне об этом. Не говоря уже о том, что это поможет предупредить возможное кровопролитие.

— Что, черт побери, вы хотите этим сказать?

— Для человека калибра вашего мужа, со столь многочисленными деловыми интересами, вполне естественно иметь весьма могущественных врагов. Миссис де Камилло, можем мы встретиться?

— Идите к дьяволу.

— Вы очень расстроены, и я вам сочувствую. Но поймите меня правильно, миссис де Камилло. Мне необходимо встретиться с вами. Не кажется ли вам, что не мешало бы сделать шаг в мою сторону?

Маргарита, сидя на обочине автострады в машине с растрескавшимся ветровым стеклом, вдруг почувствовала себя очень уязвимой и подумала: «Надо отсюда выбираться».

— Если вы хотите узнать, кто убил моего мужа, поговорите с Чезаре Леонфорте, — сказала она и отключилась.

Только теперь Маргарита испугалась по-настоящему и, вместо того чтобы поехать в мотель, остановилась у придорожных телефонов-автоматов. Она наблюдала за ухаживающими друг за другом гомосексуалистами и старалась не думать о противоестественных совокуплениях на задних сиденьях их потрепанных автомобилей.

По тому, как систематически из-под нее вышибали опоры, было понятно, что это не простое совпадение. Все действия были продуманы и разработаны, как военная кампания. Кем, черт побери, были люди, которым продался Рич? Какая же он все-таки сволочь! Бэд Клэмс сыграл на нем как на пианино. Маргарита почти не сомневалась в том, что Чезаре владел или по крайней мере контролировал компанию, которой Рич продал свою половину акций. Она вся дрожала от ярости и страха.

«Я должна еще раз попытаться дозвониться до Лью и Веспер», — подумала Маргарита, выезжая на автостраду. Прошлой ночью она безуспешно пыталась сделать это. Но в первую очередь надо связаться с Фрэнси. Дочь была для нее дороже всего на свете, и сейчас, когда ее со всех сторон окружала опасность, она инстинктивно чувствовала, что должна добраться до нее как можно скорее. Маргарита пробовала звонить ей прошлой ночью, но услышала только автоответчик. Сверившись с записной книжкой, она обнаружила, что Фрэнси должна возвратиться со скачек именно сегодня.

Маргарита развернулась и направилась в сторону моста Трог Нек. Она включила проигрыватель компакт-дисков, ей нужно было успокоиться, но этого не произошло. Тогда она переключилась на радиостанцию, передающую классическую музыку.

Последние девять месяцев Фрэнси жила с Джули Лонгэкр, подругой матери. Джули фанатично любила лошадей, была первоклассной наездницей, и Фрэнси с удовольствием осталась с ней. По совету Лью Маргарита решила в первую очередь оградить дочь от семейных неурядиц, из-за которых девочка очень страдала.

Она никому не сказала о том, где находится ее дочь, даже Тони не знал об этом. А разведенная Джули, любительница лошадей, охотничьих собак и всего того, что с ними связано, свято хранила тайну.

Теперь Маргарита понимала, что была не права, решив попробовать скрыть от Фрэнси проблемы, возникшие между ней и Тони. Дети обычно гораздо умнее, чем полагают родители. И это делает их более уязвимыми, если в семье неладно. Маргарита до сих пор не могла понять, почему влюбилась в Тони. Он был красив, умен и, самое главное, вхож в те слои общества, которые ей были недоступны. Все голливудские знаменитости знали адвоката де Камилло, и многие из них были его клиентами. Через Тони она с ними и познакомилась. Ей никогда не забыть, как она в первый раз попала на церемонию присуждения Оскаров. Как будто смерч перенес ее, как Дороти, в волшебную страну Оз. Неудивительно, что у нее закружилась голова. Она смотрела на Тони как на Бога. И, конечно же, вышла за него замуж. И тут начался весь этот кошмар.

Заплатив пошлину, Маргарита переехала через мост и свернула на 95-е шоссе.

Тони нужна была машина для производства детей. Во время свадебного путешествия он сказал ей, что рассчитывает каждый год иметь по ребенку. И обязательно сыновей. Боже мой, в какой он был ярости, когда родилась Фрэнси! С момента рождения дочери он совершенно переменился, избегал ребенка и физически наказывал жену, которая, по его разумению, предала его, лишив сыновей, наследников и продолжателей рода де Камилло.

Маргарита пронеслась мимо Пелхамса. Ровно гудел мотор, и ветер посвистывал в разбитом стекле.

Что она чувствовала теперь, когда Тони был мертв? Жалеет ли она его? Пожалуй, нет. По правде сказать, она чувствовала сильное облегчение, как будто исчезла куда-то привычная ноющая боль. Она поразилась, как легко ей стало дышать, как приятен был каждый глоток воздуха. От этого ощущения легкости у нее закружилась голова. Но глубоко внутри шевелился червячок тревоги по поводу столь массированной атаки на семью Гольдони и на нее лично.

Маргарита была уверена, что за всем этим стоит Бэд Клэмс. Неудивительно, что он так долго выжидал, прежде чем нанести сокрушительный удар. Ему понадобилось время, чтобы скоординировать все стадии атаки, нужно было, чтобы она решила, что он больше не станет пытаться взять под контроль Семьи Восточного побережья, территории Доминика.

До сих пор Бэд Клэмс действовал успешно, если не считать того, что с ней ему пока не удалось расправиться. Но Маргарита понимала, что ее спасение можно рассматривать как чудо. Провидение оказалось на ее стороне. Но сейчас, когда она приехала в штат Коннектикут, страх за себя и за Фрэнси усилился. Кому можно доверять? Маргарита этого уже не знала. Ясно, что как бы ни силен был Бэд Клэмс, он не мог обойтись без помощи кого-то из членов ее собственной семьи. Кто предал ее и Тони? Возможно, один из капо семьи, которому Леонфорте обещал предоставить большую территорию.

Неожиданно она резко затормозила, свернув на обочину, и несколько мгновений сидела, вцепившись в руль, безуспешно стараясь успокоить дыхание. «О Боже мой, — подумала она. — Боже мой!»

Маргарита долго смотрела в зеркало заднего обзора, внимательно изучая улицу позади себя. Что если за ней следили? Это вполне вероятно. Она ехала в своем отделанном золотом темно-красном автомобиле, со своей водительской лицензией. Выследить ее было пара пустяков. Маргарита порылась в сумочке, нашла пистолет, вытащила обойму, проверила патроны, мысленно поблагодарив Дома за то, что он когда-то настоял на том, чтобы она брала уроки стрельбы. Неужели она выстрелила всего один раз? Ей казалось, что она выпустила в громилу, пытавшегося ее убить, всю обойму. Маргарита вставила ее обратно и взвесила пистолет на ладони. Ее охватил новый приступ страха. Неужели Доминик всю жизнь прожил в таком состоянии? Как бы там ни было, женщина сейчас боялась только одного — того, что привела преследователей прямо к порогу дома, где жила ее дочь. Она не собирается повторять ошибку Тони, недооценивая Бэда Клэмса. Он был достаточно умен, чтобы понимать, что Фрэнси была слабым местом Маргариты. Наверняка Чезаре разработал запасной план: если не удастся покончить с матерью, он возьмется за ее дочь.

Если, конечно, сможет отыскать Фрэнси. Но черта с два она предоставит ему эту возможность. Все еще рассматривая улицу, Маргарита приказала телефону:

— Соединись с Джули. — Аппарат набрал номер. Пока он звонил, Маргарита молила Бога, чтобы Фрэнси ответила. Но вместо дочери снова прозвучал голос автоответчика, и ее сердце упало. Выждав, пока замолкнут гудки, она сказала:

— Фрэнси, дорогая, это я. Надеюсь, ты прекрасно провела время на скачках. Буду рада, если ты позвонишь мне, когда вернешься. Я в машине и пробуду тут допоздна. Очень хочу услышать тебя, крошка. — Она разъединилась, надеясь, что по голосу дочь не заметит охвативший ее ужас. Потом она снова приказала телефону позвонить Лью, пытаясь соединиться с карманным сотовым аппаратом Кроукера, но услышала только длинные гудки.

Что дальше, черт побери? В эту субботу ее ждали в качестве почетного гостя на свадьбе Джое Инфанте и Кейт Делларко. Она понимала, что, если хочет сохранить хоть какую-нибудь надежду удержать в своих руках владения Доминика, она должна там появиться, что бы ни случилось. Сицилианская семья Инфанте и неаполитанская Делларко давно враждовали друг с другом, их все более ожесточенная борьба дестабилизировала обстановку по всему Восточному побережью и предоставляла для служащих криминальной полиции вдоволь трупов, которых частенько находили в районах Восточного Нью-Йорка и Озон-парка.

Как раз первым серьезным испытанием для Маргариты была попытка как-то разобраться в этой огнеопасной ситуации. Она узнала, что Джое и Кейт тайком, как Ромео и Джульетта, встречаются друг с другом. Но в отличие от Шекспира Маргарита решила, что эта любовь должна иметь счастливый конец.

Она и Тони устроили встречу глав двух семей, и прямо на ней представила любовников. Последовавший обмен оскорбительными замечаниями чуть не окончился дракой. Тони достаточно быстро погасил страсти, а потом, спокойно и постепенно, Маргарита обрисовала перспективу того, как любовь, возникшая между членами двух семей, может помочь залечить старые раны. Она привела эмоциональные аргументы в пользу заключения мира, а потом Тони с неумолимой логикой законника подвел под это практическую базу.

Теперь, после месяцев, ушедших на дипломатические переговоры и торговлю, дело было практически слажено. На свадьбе Джое и Кейт семьи Инфанте и Делларко должны были наконец покончить с вендеттой, которая сокращала их ряды и ослабляла союз семей Восточного побережья.

Маргарита решила, что ей непременно нужно присутствовать на свадьбе, ведь это событие должно стать краеугольным камнем нового правления. Если она не состоится, то доверенное ей Домиником наследство может выскользнуть из ее рук. Она и так уже не знала, как будет управлять сугубо мужским миром мафии без мужа в качестве прикрытия. Формально наследником Доминика был Тони, но только она была в курсе всех секретов Дома и выносила окончательные решения; Сейчас, когда муж был мертв, Маргарита почувствовала себя страшно беспомощной и беззащитной. Кто из глав семей пойдет за ней, женщиной? Никто. Именно поэтому ее истинная роль держалась в такой тайне. О ней знал только Тони, и Маргарита подозревала, что муж ненавидел ее за то, что она узурпировала власть и дело, которые он считал по праву своими.

Однако Доминик, со своим блестящим умом, видел вещи совершенно в другом свете. Маргарита и по сей день не понимала, почему он настоял на том, чтобы она унаследовала его положение главы всех семей Восточного побережья. Должен же он был понимать, какую невыполнимую задачу ставит перед ней?! И все же настоял на своем. И она, отчасти из чувства сестринской преданности, отчасти из любопытства неофита, уступила. И к чему же она в результате пришла? Ее преследуют, по существу, загнали в тупик, она абсолютно беспомощна и одинока. Вряд ли Дом мог предвидеть подобное.

От жалости к самой себе Маргарита заплакала, уткнувшись лицом в ладони. Выплакавшись, взглянула на телефон, но он был нем как рыба.

«Фрэнси, где ты? Боже, молю тебя, спаси и сохрани ее от беды».

Внезапно раздался телефонный звонок. Женщина вздрогнула, но потом, решив, что на связь вышла ее дочь, вздохнула с облегчением и включила линию.

— Алло?

— Привет, дорогая. — Сердце у нее сжалось.

— Кто это?

— Они тебя упустили, Маргарита. Увы, в наши дни все труднее становится найти компетентных исполнителей.

— Чезаре?

— В другое время и в другом месте мы могли бы стать друзьями, — сказал Леонфорте. — А может быть, даже нечто большим. Жаль.

Маргарита закрыла глаза.

— Чего ты хочешь, моей смерти?

— Не только смерти, дорогая. Мне нужно все. Все, что создал Доминик, все, что принадлежит тебе. — Он хмыкнул. — На данный момент это не так уж и много. Но я получу все.

— Если тебя интересует мой ответ, я говорю «нет».

— Можешь говорить все, что хочешь. Ты больше никто — просто юбка, женщина. Теперь, когда Тони нет, вы оказались без главы. Из Гольдони осталась только ты. А с тобой я покончил.

Она сжала рукоятку пистолета:

— Я пустила пулю в лоб одному из твоих убийц и сделаю то же самое с тобой.

— О, я охотно верю тебе, дорогая. Хотя ты и женщина, ты чертовски хороший стрелок. Я не могу позволить, чтобы ты бегала, размахивая пистолетом. Поэтому приказываю тебе вылезти из своей дыры.

— Ты никогда не сможешь приказать мне сделать что-либо.

— Никогда не говори «никогда», Маргарита. Доминик должен был научить тебя этому.

— Не смей упоминать имя моего брата.

— Приезжай, Маргарита. Обещаю, что тебе не причинят вреда. Сейчас я скажу тебе куда...

— Пошел ты в задницу!

— Как утонченно. Ну что ж, дорогая, ты вынуждаешь меня прибегать к пошлым угрозам. Тебя не удивляет, почему не работает твой проигрыватель компакт-дисков? Потому, что мы установили в твоей машине подслушивающее устройство. Твоя дочь у Джули, не так ли? Мы проверили номер Джули через телефонную компанию и установили адрес. Хочешь услышать?

Маргарита похолодела. Фрэнси!

— Ублюдок.

— 3837, улица Фокс Холлоу, Нью-Канаан.

Женщина вскрикнула.

— С тобой все в порядке, дорогая? Мне послышался какой-то шум.

Маргарита нагнулась над телефоном:

— Чезаре, если ты причинишь дочке хоть какой-нибудь вред, я обещаю, что буду преследовать тебя, где бы ты ни находился и сколько бы времени мне на это ни потребовалось.

— Уверен, что ты сдержишь слово, — ответил Чезаре, — поэтому я не собираюсь делать ей ничего плохого. Пока не собираюсь... У тебя в распоряжении час. — Он дал ей адрес. — Если тебя не будет по этому адресу в назначенное время, я не отвечаю за то, что может случиться с твоей дочерью.

Несмотря на то, что она закусила губу, ей не удалось сдержать слезы.

— Чезаре, она ведь всего лишь невинный ребенок.

Ответом было молчание, и она стиснула зубы. Ее душили слезы.

— Ты привезешь ее, или я не приеду.

— Забудь об этом.

— Мне нужны доказательства.

— Война есть война, Маргарита. Я не пощажу никого.

— Я тоже.

— Слушай, ты, чертова ведьма, если будешь продолжать действовать мне на нервы, я привезу на встречу ее палец, тебе ясно?

— Попробуй сделать это, и я собственноручно выдавлю тебе глаза и заставлю съесть их.

Может быть, его заставил смягчиться тон ее голоса, а может быть, он с самого начала решил выполнить ее условие и только мучил ее.

— Ладно, ладно. Когда приедешь, она будет здесь. Довольна?

— Целая и невредимая?

— Разумеется, целая и невредимая.

В мыслях Маргариты отчаяние сменялось надеждой и наоборот.

— Мне нужно больше времени.

— Нет, не нужно.

— Я не успею, здесь сильное движение, мосты, к тому же надо заправить машину и заехать в аптеку.

— В аптеку? Зачем?

— Как ты думаешь, идиот? У меня начались месячные. Мне нужно...

— Хватит! Не хочу ничего слышать.

— Бога ради, Чезаре, ведь мы говорим о жизни моего ребенка.

Последовала короткая пауза, во время которой Маргарита про себя вознесла Богу короткую молитву.

— Хорошо, дорогая, я дам тебе три часа, — сказал наконец он. — Но это все время, которое осталось у Фрэнси.

Обычная токийская морось сменилась дождем, который с одинаковой монотонностью барабанил по неоновым рекламам и по крышам ворот синтоистских храмов. Николас встретился с Танакой Джином в районе храма Асакуса. Танака стоял перед частным домом конической формы, под одиноким кедром. Это был худой, смуглолицый человек, обладающий той едва приметной грацией, которую можно увидеть у киноактеров, играющих роли японских полицейских и самураев. В нем ощущалась какая-то загадочность, как будто мозг Танаки был сейфом, набитым секретами. Его глубоко посаженные глаза вводили людей в заблуждение. Он казался полусонным, и Николас чувствовал, что, если бы ему пришлось изо всех сил кого-нибудь преследовать или допрашивать, он делал бы это все с тем же видом.

— Линнер-сан, — сказал Танака Джин с вежливым поклоном, — для меня большая честь познакомиться с вами.

— Уверяю вас, для меня это тоже не меньшая честь, — ответил Николас, возвращая поклон. Он сложил свой «Ками». Как всегда исполнительный Т'Рин передал ему информацию о примерно десяти членах «Денва партнерз». Информация поступала в «Ками» в виде комбинаций нулей и единиц, устройство же перевело их в японский алфавит. — Ваша репутация общеизвестна — особенно по делам Тецуо Акинаги и Ёсинори. — Один из упомянутых им людей был известным оябуном якудзы, главой японской преступной семьи, другой — самым влиятельным независимым политическим деятелем, о котором говорили, что он сделал или свалил восемь последних премьер-министров. — Вы имеете прочную репутацию современного реформатора.

Успех обвинения в деле Акинаги имел для Николаса особенное значение. Тецуо Акинага был оябуном могущественного и кровожадного токийского клана Сикей. Члены якудзы с гордостью считали себя находящимися вне японского общества и предпочитали называть свои кланы иронически-фаталистическими именами. Сикей по-японски означало смертная казнь. Акинага был членом внутреннего круга кайсё, называл себя другом и учеником Оками, но на самом деле был его злейшим врагом. Все остальные, кто ненавидел Оками, были смыты кровавой волной, исчезли. Остался только Тецуо Акинага.

— У меня превосходные и преданные сотрудники, — сказал Танака Джин. Он стоял под дождем без зонта. Единственной его защитой был воротник переливчатого зеленого плаща, который он поднял вверх, чтобы вода не попала ему за шиворот. — Очень любезно с вашей стороны, что вы сразу согласились встретиться со мной.

— Я так же, как и вы, заинтересован в том, чтобы найти людей, участвовавших в краже секретов Киберсети.

Танака Джин ключом открыл покрытую патиной бронзовую дверь, сорвав при этом три куска ярко-оранжевой липкой ленты, употребляемой в полиции. На каждой из них было написано: «ВНИМАНИЕ! МЕСТО СОВЕРШЕНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ! ВХОД ЗАПРЕЩЕН!» Он вошел в прихожую, и Николас последовал за ним. Они оказались внутри виллы, которая была выдержана в стиле колониального Сайгона. Сквозь жалюзи окон просачивался белесый, с примесью неонового свет. В воздухе чувствовался запах ладана и аниса. Но ощущение чего-то похожего на висящую сеть гигантского паука заставило Николаса непроизвольно вздрогнуть.

Танака Джин закрыл за ним дверь.

— Давайте откровенно, Линнер-сан. Я согласился помочь в вашем расследовании только потому, что меня об этом просил Тандзан Нанги. Я очень уважаю этого человека. — Он подошел к стоящему у стенки длинному столу и зажег две бронзовые лампы. — Дело в том, что у меня сейчас много работы. Я расследую дело об убийстве немецкого бизнесмена Родни Куртца и причины гибели его жены — вьетнамки Джай. Ее сбила автомашина. — Он развел руками: — Неизвестно, намеренно это было сделано или нет. А мистер Куртц был убит именно здесь.

Николас кивнул:

— Если уж честно, прокурор, я позволю себе сказать, что не просил о помощи и, собственно говоря, предпочитаю работать один.

— В Токио это может быть опасным. Как официальное лицо, я не стал бы вам этого советовать.

— А неофициальное?

Танака Джин улыбнулся:

— Я кое-что знаю о вас, Линнер-сан. Нанги-сан относится к вам как к своему родственнику. Это говорит о многом. — Он помолчал. — Если вам понадобится помощь, я, по мере своих сил, окажу ее. Однако будет очень... жаль, если ваше расследование доставит мне или моей организации какое-либо беспокойство.

— Я вас понял, прокурор, — сказал Николас. — И приму к сведению ваш совет.

Николас чувствовал, что Танака Джин из-под опущенных ресниц внимательно рассматривает его.

— Да, — наконец произнес прокурор, — я вам верю.

Достав мощный карманный фонарь, Танака одну за другой осмотрел стены комнаты. Луч задержался на одной из панелей, испачканной чем-то похожим на засохшую кровь.

— Я вам больше не нужен, Танака-сан?

Не отводя луча от кровавых пятен, прокурор ответил:

— Вы, кажется, были знакомы с убитым?

Так вот что означала его фраза: «Я кое-что знаю о вас, Линнер-сан».

— Я видел этого человека один или два раза, — ответил Николас, — и совсем не знаю его.

Танака повернулся и впился взглядом в своего собеседника.

— Нет? Но он являлся вашим партнером по Трансокеанической киберсети.

«К черту этого Т'Рина и его навязчивое стремление как можно скорее запустить Киберсеть в работу», — подумал Николас. Прокурор больше осведомлен об этом партнерстве, чем он сам.

— Если так, то для меня это новость, — ответил Николас. — Если вы так хорошо подготовились к разговору, господин прокурор, то должны знать, что я к этому партнерству не имею никакого отношения.

Танака Джин слегка приподнял брови.

— Странно! Вся технология Киберсети была разработана вашими американскими специалистами. Как получилось, что вы оказались в неведении?

«Спроси Т'Рина», — подумал Николас, а прокурору сказал:

— Нанги-сан принял это решение в тот момент, когда я по своим делам находился за границей. Насколько я понимаю, сложившаяся экономическая ситуация требовала того, чтобы Киберсеть была запущена в эксплуатацию как можно скорей. Поскольку «Сато» оказалась неспособной в одиночку так быстро вложить в дело необходимый капитал, Нанги-сан решил обратиться к сторонним партнерам. Мне кажется, что это была хорошая идея. Именно сейчас кайрецу не могут позволить себе таких огромных затрат, которые требуются для запуска Киберсети.

Танака Джин ничего не ответил и подошел к стене.

— Интересно, произошло ли это здесь, возле бара? В таком случае лезвие, которым были нанесены раны, причем многочисленные, было совершенно необычным, мы никогда не встречались ни с чем подобным.

— Может быть, шпага.

Не оборачиваясь, прокурор вытащил из кармана несколько фотографий и протянул их Николасу. При свете одной из ламп он увидел снимки трупа Родни Куртца, сделанные там, где его обнаружили.

— Где вы обнаружили труп?

— Не здесь, — ответил Танака. — Его утопили возле Цукиджи. — Он имел в виду гигантский токийский рыбный рынок. — Насколько я знаю, холодное оружие — ваша специальность, Линнер-сан. Не можете ли вы сказать мне, что использовал убийца, штык или...

— Не по этим фотографиям, — сказал Николас. — Тело слишком разложилось. Но если вы дадите указание вашим людям следить за всеми похожими новыми убийствами...

— Договорились, — сказал Танака Джин, делая пометку в маленькой записной книжке. — Может быть, все-таки не шпага. У него на лбу вырезан знак.

Действительно, знак был.

— Вертикальный полумесяц, — сказал Николас, внимательно вглядываясь в фотографию.

— Совершенно верно.

В нижнем правом углу одной из фотографий, на груди трупа, Николас заметил странное темное пятно. Что это могло быть? Еще одна рана?

Он поднял голову и увидел, что Танака Джин наблюдает за ним. На лице прокурора было написано выражение крайнего любопытства.

— Мне сказали, что даже перед лицом смерти вы не позволяете себе проявлять никаких эмоций, — сказал Танака, наклонив голову набок. — Интересно, правда ли это?

— А почему это вас так интересует?

— Прежде чем вступить с вами в какие-либо отношения, Линнер-сан, хотелось бы найти для них общую почву, — сказал прокурор и сделал жест, который можно было трактовать как жест примирения. — Я думаю, вы согласитесь с тем, что в этом случае наши контакты значительно облегчатся.

— Хорошо, я отвечу на ваш вопрос. Это правда, исключая, пожалуй, отношений с женщинами, — сказал Николас.

— Вы так читаете? Я бы сказал наоборот, особенно с женщинами.

— Вижу, вы отнюдь не романтик, Танака-сан, — ответил Николас и подошел к прокурору. — Когда дело касается любви, часто важнее всего как раз не знать, что вас ждет впереди.

— А, я понимаю, в чем разница, — сказал Танака Джин. — Вы говорите о любви, а я имел в виду секс. — Он пробежался лучом света фонаря по стенам комнаты. — Эти два понятия редко бывают совместимы.

Николас огляделся вокруг и спросил:

— Джин-сан, не позволите ли вы мне осмотреть дом?

— Если вам угодно. Все уже сфотографировано, отпечатки пальцев сняты.

Николас прошелся по дому. В комнатах было очень тихо, но ему показалось, что он слышит крики. Возможно, это звучало эхо боли, когда-то наполнившей этот дом. Стараясь обнаружить что-нибудь необычное, он открыл глаз тандзяна. Повсюду, как сажа из камина с плохой вытяжкой, здесь был рассыпан порошок для снятия отпечатков пальцев. Он осмотрел столовую, кабинет Куртца, все спальни. Отделанная мрамором ванная комната была великолепна. Там был душ, ванна из японского кедра и унитаз из стеклопластика. Подобное сочетание традиции и модерна подействовало на него раздражающе.

Вдруг его внимание привлекла панель за унитазом. Что-то в ней показалось ему странным. Наклонившись поближе, он внимательно осмотрел один из четырех винтов, крепящих панель к стене. Что там возле одного из винтов — царапина? Нет. Он открутил винт и увидел человеческий волос, аккуратно обмотанный вокруг резьбы. Именно его конец, слегка высовывавшийся из-под головки винта, и напоминал царапину. Не было никакого сомнения в том, что волос оставили здесь не случайно. Но зачем? Чтобы дать кому-то знать, что панель трогали?

Он открутил панель и отложил ее в сторону. Под ней он обнаружил дорогой, закаленной стали сейф с наборным замком. Это объясняло наличие волоса. Николас попытался открыть дверцу и обнаружил, что она не заперта. Сейф был пуст. Очищен убийцей Родни Куртца? Похоже, что так. И, кем бы ни являлся этот человек, было ясно: здесь работал профессионал, у которого хватило ума заметить волос и после проведенной операции оставить его на прежнем месте.

Когда Николас вернулся в гостиную, то увидел, что Танака Джин стоит на прежнем месте.

— На обеденном столе, — сказал он, — в столовой и на письменном столе в кабинете Куртца мы обнаружили волосы с женского лобка. Любопытно, не правда ли?

— Секс и смерть. Для определенного типа людей связь между этими двумя вещами очень сильна, почти непреодолима.

Прокурор обернулся.

— Определенного типа? — Он медленно кивнул, словно ища в словах Николаса некий скрытый смысл. — Представьте себе этого человека, который держит Куртца и всаживает в него лезвие, методично, раз за разом. Он, конечно, был возбужден, но мне кажется, что действовал он не в состоянии аффекта, а все хорошо продумал.

— Он убил Куртца до или после того, как забавлялся с его женой в столовой и кабинете? — спросил Николас.

Танака Джин пересчитал пятна крови, потом тяжело вздохнул.

— Все зависит от обстоятельств, не так ли?

— От каких?

— Была или не была эта женщина замешана в убийстве, — Его взгляд вновь остановился на Николасе. — Свидетели смерти Джай Куртц заявили, что она была с мужчиной. С европейцем. После того как женщину сбил черный «мерседес», ее спутник побежал за ним, и больше его никто не видел.

Именно в этот момент Николас понял, каким хорошим детективом был Танака Джин.

— Вы уверены, что это был именно черный «мерседес»?

— Абсолютно. Мы нашли его на следующее утро на стройке в Сибуйа, брошенным и обгоревшим. — Он выключил фонарь. — Кстати, медицинский эксперт определил, что Куртц был убит за десять или двенадцать часов до того, как на его жену налетел этот «мерседес».

— Вы думаете, это не был просто несчастный случай? — спросил Николас.

— В этом городе наезды не такая уж обыденная вещь, — ответил Танака Джин. — Но, возможно, в данном случае имел место именно наезд. — Он пожал плечами, контуры его худой фигуры очерчивались светом лампы. — Однако у меня уже есть рабочая версия.

Двое мужчин стояли рядом в полутьме комнаты, вдыхая едва заметные запахи секса и смерти.

— Скажите, Линнер-сан, вам о чем-нибудь говорит символ вертикального полумесяца?

Николас помедлил. Он уже встречался с этим символом. Это был Нго-мей-ют, что на одном из редких диалектов китайского языка означало «полумесяц». Это также был Джим, Обоюдоострый Меч, культовый символ посвящения. Он был элементом татуировки вьетнамского племени нанг, которую он видел на мессулете, До Дук Фудзиру, человеке, который пытался убить Микио Оками. Мессулеты были устрашающими психомагами, и древние предания утверждали, что они происходят от титанов. Говорили также, что их магия была предшественницей тау-тау.

Но Оками не имел никакого отношения к данному расследованию, и Николас не желал его ни во что впутывать. К тому же он убил До Дука на японской территории, и ему не хотелось, чтобы по этому делу было возбуждено расследование. Поэтому он сказал:

— Не знаю.

— Мне кажется, что человек, уничтоживший семейство Куртцев, чрезвычайно опасен. — Танака Джин повернул голову, и его глаза сверкнули в свете ламп. — Вы сказали бы мне, если бы этот знак действительно что-нибудь значил для вас?

Прокурор превосходно ведет допрос, подумал Николас.

— Разумеется. Мне нечего скрывать. — Но он никак не мог избавиться от кошмарного ощущения, которое, как запах склепа, навалилось на него как только он переступил порог дома Куртцев, — ему показалось, что в мир явился еще один мессулет.

Николас стоял очень близко к запятнанной кровью стене и чувствовал, что, помимо своей воли, погружается в себя, движется по направлению к кокоро. Что-то темное и необъяснимое, похожее на эхо в глубине озера, казалось, звало и тянуло его.

— Интересно. А я думал, что у человека, поклявшегося защищать кайсё, должно быть много секретов. — Прокурор пожал плечами. — Но, возможно, я ошибаюсь. В конце концов что я, правительственный служащий, могу знать о таких вещах?

Николас почувствовал, что на него напало нечто вроде приступа шизофрении. Часть его мозга охватил страх, вызванный тем, что Танака Джин знает о его отношениях с Микио Оками. Это могло оказаться опасным. Но другая его часть уже вышла за приделы времени и пространства.

Он приложил ладонь к стене. Слегка изогнутые на концах пальцы служили точками контакта, как оптоволоконный кабель служит для передачи информации. Мир покачнулся, съеживаясь в Акшаре, казалось, он удалялся от берега в сторону моря. Время сместилось, он оказался в той же комнате за день до этого и вскоре убедился, что прокурор, по крайней мере частично, оказался прав в своей гипотезе.

— Он был здесь, — шепнул Николас.

Танака Джин подался вперед всем корпусом и спросил:

— Кто? Кто был здесь с Джай Куртц? Ее муж?

— Сначала да. Потом, позднее...

Прокурор затаил дыхание. Он много слышал о тайной силе Линнера, но не хотел верить этим россказням. Однако теперь, глядя на искаженное лицо Николаса, понял, что это отнюдь не дешевый трюк, не жульнический спектакль. На его глазах происходил настоящий сеанс ясновидения, который мог принести большую пользу в расследовании преступления.

— Ну, и что произошло дальше?

— Куртц был убит здесь.

— Вы имеете в виду в этом доме?

— Прямо здесь. — Николас провел рукой по стене. Его лицо странно изменилось, как будто было освещено снизу. — Кто-то еще. Кто... — Внезапно он замолчал. Лицо его стало белым как мел.

— Линнер-сан, — сказал Танака Джин, — что с вами? Что вы увидели?

— Я...

— Кто был с Джай Куртц?

— Тот человек, который убил ее мужа.

Танака Джин разочарованно вздохнул:

— Вы его видели?

У Николаса опять возникло то же самое, знакомое поле в мозгу, которое ассоциировалось у него с Миком Леонфорте. Это ощущение можно было назвать дурным предчувствием. Но объяснить, что с ним происходит, Линнер не мог.

— Я видел... нечто.

— Что это было, призрак? — «Он все еще не в себе, — подумал Танака Джин. — Что с ним произошло?» — Линнер-сан, вы должны мне все рассказать.

Николас посмотрел на прокурора долгим взглядом, но его глаза были как-то странно сфокусированы, как будто он смотрел на что-то внутри тела Танаки Джина. С улицы раздавалось шипение шин проносящихся автомобилей и рев моторов грузовиков, развозящих по вечерам товары.

— Вы можете доверять мне. Клянусь вам в этом.

Николас судорожно кивнул головой.

— Расскажите мне, что открыло вам ваше тау-тау. Мы поймем друг друга, вы и я, потому что, как мне кажется, можем помочь друг другу.

Николас смотрел сквозь жалюзи на реку, в которой отражались и плясали огни города.

— Как я могу помочь вам?

Танака Джин подал Линнеру руку:

— Может быть, мы на минуту присядем?

Они расположились на ратановой софе, свет Золотого Пламени по ту сторону реки Сумиды проникал в комнату сквозь жалюзи. Однако Николас сразу же вскочил.

— Это место насилия, — сказал он, — оно излучает ненависть и гнев.

— Мне кое-что говорили об этом. Ходили слухи, что мистер Куртц бил свою жену.

— У вас зарегистрированы ее жалобы?

— Нет. Но, к несчастью, это обычное дело, когда супруги плохо относятся друг к другу.

Николас, на которого падал свет ламп, казался одиноким и немного потерянным. Танака Джин мог понять его чувства. Прошел всего месяц со дня смерти Усибы. Такая дружба не должна обрываться так внезапно, и Линнер не смог до сих пор оправиться от этого удара.

— Мне хотелось бы доверять вам, — сказал Николас. — Сейчас как раз такой момент, когда я должен довериться кому-нибудь.

— Кстати, о Куртце, — отозвался Танака Джин. — Я не все сказал вам о состоянии трупа. — Он невозмутимо рассматривал Николаса. — Некоторые его органы отсутствуют — сердце, поджелудочная железа, печень. — «Значит, вот как объяснялось наличие темного пятна на одной из фотографий, — подумал Николас. — Это была часть дыры, через которую удаляли органы». — Медицинский эксперт заверил меня, что они были удалены с искусством хирурга. — Вертикальный полумесяц, исчезнувшие органы — это ни о чем вам не говорит?

«Конечно, говорит», — подумал Николас. Когда тот мессулет убил Доминика Гольдони, его сердце тоже оказалось вырезанным, но он опять-таки не собирался рассказывать об этом Танаке Джину.

— Нет, но я собираюсь прояснить этот вопрос.

— Это, без сомнения, принесет большую пользу, — заметил Танака Джин.

Николас хотел бы знать, насколько серьезно нужно было воспринимать эти слова. У него опять возникло впечатление, что прокурор знает больше, чем говорит. Но у него не было времени задерживаться на этом, ему предстояло заняться более важным делом. И каким бы усталым ни чувствовал себя Николас, он был обязан разрешить эту проблему, чтобы очистить мысли, постараться забыть то, что предстало перед ним во время контакта со стеной смерти. У него появилась как будто новая рана, ноющая где-то в мозгу.

«Мы поймем друг друга, вы и я, потому что, как мне кажется, можем помочь друг другу» — так сказал Танака Джин, и Николас понимал, что он имел в виду: инстинкт прокурора подсказывал ему, что это убийство было необычным. Очевидно, он кое-что знал о тау-тау, знал, что некие интенсивные сигналы, оставшиеся там, где, как он предполагал, было совершено преступление, могут вызвать смещение времени и пространства, в результате которого Николас сможет «увидеть» произошедшее здесь. Именно потому он и попросил Николаса встретиться с ним в доме Куртца, а не в своем офисе, что было бы вполне естественно. «Ему, должно быть, позарез нужна моя помощь», — подумал Николас.

Двое мужчин некоторое время молчали, Николас потому, что хотел обдумать сложившееся положение, а прокурор потому, что хотел дать Линнеру время, чтобы восстановить внутреннее равновесие.

Наконец Танака Джин шевельнулся и сказал:

— Я взял под арест оябуна, Тецуо Акинагу, на людях. Из-за этого он потерял лицо. Может быть, это было тактической ошибкой с моей стороны. Акинага-сан и без того достаточно сильный противник, и не стоило приводить его в бешенство. Но я сам был очень зол, потому что в некотором роде на Акинаге лежала вина за смерть честного человека и хорошего друга.

Танака Джин посмотрел на стену с маленьким созвездием кровяных пятен.

— Во всяком случае, он меня предупредил: «Внутри вашего родного департамента есть средства, чтобы уничтожить вас». Вот его точные слова. Я не забыл их, так же как и выражение, с которым он произнес.

— Стараясь сохранить лицо, он проговорился.

Танака Джин кивнул головой.

— Именно так я и подумал, Линнер-сан. К тому же Акира Тёса, еще один оябун якудзы, сказал мне почти то же самое: «Если вас интересует коррупция, пошарьте в своем собственном департаменте». Как вы уже заметили, я создал себе некоторую репутацию реформатора. И, естественно, нажил гораздо больше врагов, чем друзей. Некоторые из них занимают очень высокое положение и в весьма неожиданных местах. — Танака Джин деликатно кашлянул. — Кто-то мешает мне вести дело Акинаги, я только никак не могу понять кто.

— И надеетесь, что я смогу? — Наконец стало ясно, почему Джин откликнулся на просьбу Нанги, разрешил осмотреть место преступления, намеренно оставил улики. Теперь прокурор выложил карты на стол.

— Я знаю это, Линнер-сан. — Глаза Танаки загорелись. — Все дело в тау-тау. Вы смогли увидеть царившие здесь насилие, ярость, которые скрывались брачными узами.

— Может быть, Родни и Джай Куртц действительно смертельно ненавидели друг друга, — ответил Николас, — но та ненависть, которую я почувствовал здесь, гораздо сильнее. И исходит она от другого человека.

— От убийцы, Линнер-сан!

— Да, может быть.

Танака Джин с горящими глазами подался вперед.

— Вы видели его, да? Скажите мне, кто он.

— Я не знаю. Никак не могу поверить, что я... — Николас перешел на шепот, он почти хрипел, как будто психическая рана, полученная им возле стены смерти, подорвала его силы. — Джин-сан, с помощью тау-тау я мысленно постарался увидеть убийцу Родни Куртца и, может быть, также Джай Куртц и... как будто заглянул в темное зеркало. — Линкер сжал ладонями виски. — Я увидел самого себя.

Опыт террора

Человек, перед глазами которого проходят два или три поколения людей, похож на зрителя в ярмарочном волшебном павильоне, который смотрит на одни и те же фокусы два или три раза подряд, хотя они и предназначены лишь для однократного показа.

Шопенгауэр

Озон-Парк, Нью-Йорк

Весна 1961 года

Мику Леонфорте, сколько он себя помнил, всегда снился один и тот же сон, в котором он видел себя уже не мальчиком, но молодым мужчиной, совершенно не похожим на того смуглого мальчишку, которого он видел каждое утро в зеркале. Во сне у него были светлые волосы и голубые глаза; он всегда был одет в нарядный белый костюм и находился где-то очень далеко от родного дома, расположенного на пересечении 87-й улицы и 101-й авеню в районе Озон-парка в Нью-Йорке.

Впрочем, он не мог сказать наверняка, где он находился. Может, это была Флорида или же Европа, но во сне он видел пальмы, чувствовал прохладный морской бриз, океанская гладь была усыпана роскошными яхтами, блестевшими под яркими солнечными лучами. Впрочем, это могла быть и не Флорида, потому что все вокруг говорили на незнакомом языке — не по-итальянски и не по-английски. Да и сам он говорил на каком-то иностранном языке. Если уж на то пошло, Мик был один раз во Флориде вместе с отцом и братом Чезаре, и в его сне природа была не такая, как во Флориде. Он видел себя в каком-то экзотическом месте, и рядом с ним была чудесная девушка, высокая и стройная. От ее длинных загорелых ног невозможно было оторвать взгляд — так они были хороши. Она заплетала свои светлые волосы во французскую косичку, открывая правильный овал лица, на котором сияли прекрасные глаза неправдоподобно зеленого цвета и почти океанской глубины. Она сидела рядом с ним в шикарном автомобиле марки «штуц-панда» черного цвета, из-под ее шелковой юбки были видны колени, покрытые бронзовым загаром. Она улыбалась ему, поправляя выбившиеся из прически пряди волос. Его сердце сильно билось при виде ее колен и при мысли о стройных бедрах, скрытых юбкой.

— Майкл! — нежным голосом позвала его девушка.

Она всегда называла его полным именем, и ему это страшно нравилось. Ему вообще все нравилось в ней до такой степени, что казалось, будто она — это часть его самого, и что она посвящена во все его мысли и тайны. Ему казалось, что она любит его, и от этого на сердце было так легко и радостно, что ему хотелось летать в небе вместе с белыми облаками, похожими на картинки из детских книжек.

Там, во сне, они ехали на машине по шоссе, окаймленному прямыми темно-зелеными кипарисами. Иногда они проезжали мило небольших домиков, крытых ярко-красной черепицей и сиявших молочной белизной оштукатуренных стен. Ощущение полной свободы пьянило его сильнее любого наркотика. Мик протянул руку, чтобы коснуться девушки, но она взяла ее в свои ладони и стала нежно ласкать его пальцы ртом.

Потом они оказались на открытой танцевальной площадке какого-то ночного клуба, расположенного на горном выступе, нависшем над океанской гладью. Вся площадка была обсажена кустами роз, от которых исходил сильный аромат. Оркестранты во фраках играли приятную мелодию, он обнимал в танце девушку, смотрел в ее глаза и видел в них отражение китайских фонариков, висевших по диагонали над площадкой. Людей вокруг не было, и ему очень нравилось то, что оркестр играл только для них. Все принадлежало только им двоим.

Как бы прочитав его мысли, оркестр заиграл «Серенаду лунного света». Он тесно прижал к себе девушку, ощущая все ее упругое тело от колен до груди. Когда ее бедро касалось его ног, он вздрагивал, как от удара током, и чувствовал, как твердеет его член, и все тело наливалось силой и страстью. Он не мог думать уже ни о чем, кроме нее...

Майкл всегда отчетливо помнил все подробности и мельчайшие детали своего сна. Проснувшись, он лежал в постели, глядя невидящими глазами в потолок. В его ушах еще звучала «Серенада лунного света», он ощущал невыразимое блаженство от прикосновений ее бедра к его пенису...

Резкий стук в дверь рассеял последнее очарование сна. Он повернул голову в сторону открывшейся двери и увидел свою сестру Джеки.

— Пора вставать, Майкл!

Это мгновение он заполнил навсегда — эротические ощущения слились со смертельным страхом: он внезапно осознал, что его сестра и была той девушкой из чудесного сна.

Дед Майкла Леонфорте, в честь которого был назван его старший брат Чезаре, эмигрировал в Новый Свет в 1910 году. Он жил в восточном Нью-Йорке, в районе, который называли Старой Мельницей. Это было сицилийское гетто, расположенное в самом конце улицы Полумесяца рядом с ямайской бухтой, известное более молодому поколению под названием «яма», так как улицы здесь располагались, на двадцать — тридцать футов ниже, чем в любом из пяти районов Нью-Йорка.

На рубеже веков отцы города объявили о том, что все улицы должны быть подняты на определенную высоту по отношению к уровню реки.

Так и было сделано везде, кроме места, которое называлось «яма». И никто не знал, почему так получилось. Возможно, там уже было построено слишком много домов, или же, что более похоже на правду, потому, что там находилось гетто, и всем было наплевать на его жителей.

В те давние времена дед Майкла выращивал коз, продавал их мясо и молоко знакомым иммигрантам. Очень скоро, однако, он стал так называемым «защитником», что было гораздо более прибыльным делом. Он перебрался из «ямы» в просторную квартиру на третьем этаже кирпичного дома на углу 101-й авеню и 87-й улицы, в район Озон-парка, где в шумном соседстве проживали сицилийцы и неаполитанцы.

Уже тогда переезд из восточного Нью-Йорка в Озон-парк был непростым делом. Оба района были населены хулиганами, мошенниками, бандитами и просто ненормальными людьми, любившими упражняться в стрельбе по живым мишеням. В восточном Нью-Йорке верховодила банда Фултон-Рокавей. Им «принадлежал» кусок территории между Рокавей-авеню и Фултон-стрит к югу от Атлантик-стрит. В районе Озон-парка орудовала другая не менее свирепая группировка парней, вернее сказать, подростков, которые родились в пятидесятых годах и называли себя «святошами». В борьбе с более опытным врагом эти ребята даже создали группы «смертников», участвовавших в каждой уличной разборке. Эти безумцы разъезжали на грузо-пассажирском «форде», обвешанные стальными цепями и огнестрельным оружием разного калибра. Имелись у них и весьма устрашающего вида ножи.

Вот в этой-то наэлектризованной атмосфере и рос Мик. Каждый раз, выходя из дома на улицу, нужно было подумать о собственной безопасности и способе защиты от возможного нападения.

Впрочем, в доме тоже было много конфликтов. Будучи младшим ребенком в семье, а в ней, кроме него, было еще двое старших детей — брат и сестра, которая, впрочем, никогда не принималась в расчет, — Майкл постоянно мучился мыслями об их отце, Джоне. О нем в семье никто не говорил ни слова — ни дядя Альфонс, ни отец Джона дедушка Чезаре, в честь которого был назван старший брат.

Что же произошло с Джонни Леонфорте? Никто не говорил, жив он или умер, сам же Джонни вестей о себе не подавал. В округе о нем ходили такие унизительные и оскорбительные сплетни, что сердце дедушки Чезаре обливалось кровью. Говорили, что отец в семью никогда не вернется. Слухи были самые разные и невероятные, и Мик не знал, чему верить. Однако старый Чезаре всегда стоял на страже чести своей семьи и сына Джона. Старик с еще большим рвением защищал семью, когда видел, что Мик не спешит безоговорочно стать на защиту своего отца.

Дедушка Чезаре был очень высоким и худым. Он обладал настолько острым умом, что это с лихвой восполняло отсутствие в нем физической силы, способной устрашить врага. Старого сицилийца и без того все боялись. Что же касалось дяди Альфонса, то этот огромный и свирепый, как медведь, мужчина часто любил затевать драки просто ради удовольствия избить человека до потери сознания. Чезаре, старший брат Мика, очень хотел быть похожим на дядю, но пока что терпел в драках поражение, ему разбивали нос, и Альфонсу приходилось спешить мальчику на помощь. Такое унижение Чезаре вечно стремился выместить на Мике, который, казалось, был абсолютно не способен на предательство или мелкую месть, что было так характерно для старшего брата.

Названный в честь деда, Чезаре был его любимчиком. Это знали все дома и в округе. В ванной комнате у дяди Альфонса висела плетка, которой он время от времени порол мальчишек, вспоминая, очевидно, о том, как его самого в детстве отец нещадно драл за малейшие проступки.

Оказавшись в такой ситуации, Майк мог выбрать одно из двух — либо полностью подчиниться традиционному семейному воспитанию, принятому у них в доме, и, как это делал Чезаре, почитать память отца, либо взбунтоваться и возненавидеть его за то, что он бросил их с матерью. Трудно сказать, что именно заставило Мика, выбрать второй путь, но к тому времени, когда ему исполнилось четырнадцать, мальчик уже не вспоминал об отце, всей душой привязавшись к дедушке.

Старый Чезаре в своем неизменно черном костюме и мягкой шляпе сильно смахивал на сицилийскую ворону, присевшую на изгородь. Его черные глаза, окруженные сетью мелких морщин, с поразительной и пугающей ясностью смотрели из-под полей его шляпы. Поражали воображение и его огромные квадратной формы руки. Старик обычно восседал за кухонным столом, поставив перед собой стакан минеральной воды и покуривая сигареты, которые он держал между мизинцем и безымянным пальцем правой руки. Пожелтевшая от никотина рука была похожа на когтистую медвежью лапу, особенно когда ложилась на плечо Мика, что бывало частенько. Разговаривая о дорогих его сердцу вещах, дедушка Чезаре оживлялся и, дойдя до кульминационного момента в своем рассказе, начинал жевать во рту сигарету и сжимать плечо Мика с такой силой, что поначалу ему даже становилось страшно.

— Ты молодец, — говаривал дед. — Ты умница, но у тебя мозги иного толка, и это дело не для тебя, понимаешь?

Мик отлично знал, о чем говорил старик, он чувствовал, что дед его искренне любит, и на тот момент этой любви мальчику было достаточно.

Брат Чезаре был для Мика сущей загадкой. Глядя в его глаза, он видел в них что-то такое, что напоминало ему далекий свет красных звезд, которые он наблюдал в небе через телескоп, подаренный ему дедом на Рождество. Каждый вечер, взгромоздив свой телескоп на плечо, Мик забирался на крышу дома и разглядывал небесные светила сквозь пелену городских огней. Он был совершенно очарован открывавшимся его взору зрелищем, воображая себя где-то там, далеко в космосе, откуда он мог взглянуть на Землю и увидеть другие континенты и океаны. Старался мальчик держаться подальше и от дяди Альфонса, который, впрочем, был весьма озабочен устройством своей семьи в Сан-Франциско, поэтому часто уезжал из дома Леонфорте.

Иногда, сидя на крыше за своим телескопом, Мик слышал стук дверцы автомобиля и видел, как дедушка Чезаре идет через двор к дому, возвращаясь после ночного собрания в своем офисе или в каком-либо другом месте, предназначенном для таких собраний. Глядя на черную мягкую шляпу старика и наблюдая за его все еще пружинистым шагом, мальчик ясно ощущал себя его продолжением, хотя должен был бы чувствовать это по отношению к своему, увы, исчезнувшему навсегда отцу.

Но больше всего Мику нравилось приходить к деду на работу. Его офис находился на втором этаже здания, в котором помещалось похоронное бюро. Когда-то им владел Тони Мастино, отец четырех дочерей. Сына, который мог бы продолжить его дело, Бог ему не послал. Тони был очень старым и уставшим, когда продал свое бюро дедушке Чезаре. Впрочем, Тони, вероятно, нарочно старался казаться старым и утомленным, чтобы иметь возможность принять выгодное предложение от Чезаре. Теперь он жил со своей молодой женой в небольшом аккуратном домике и в перерывах между путешествиями по Европе забавлял ее игрой в «боче».

Эта сделка была выгодна всем. Через шесть месяцев после вступления во владение похоронным бюро дедушка Чезаре превратил его в процветающее предприятие, приносившее солидный доход наличными. В течение года он открыл еще два филиала похоронного бюро в Квинсе, которые весьма успешно вели свои дела. Да, таков был его дар от Бога, надо думать.

Взлет дедушки Чезаре в Озон-парке был настолько стремительным, что ему стали завидовать конкуренты и члены других семей. Однако вскоре разнесся слух, что некоторые самые ярые завистники были найдены мертвыми на задних сиденьях автомобилей без номерных знаков где-то на свалке в конце Пенсильвания-стрит. У каждого находили маленькую дырку от пули в затылке, и постепенно зависть и вражда по отношению к Чезаре поутихли. Дедушка любил выпить кофе-эспрессо с тремя кусочками сахара и солидной порцией анисовой водки. Мик мгновенно запомнил эту и многие другие привычки деда и после школы, когда он приходил к деду в офис, с готовностью варил старику кофе и подавал анисовую водку. Чаще всего мальчик добирался на работу к деду на автобусе, но иногда, в хорошую погоду, ездил туда на велосипеде.

Стоит ли говорить, что Чезаре в открытую смеялся над услужливостью Мика. Старший брат уже был своим парнем среди уличной шпаны и знал, как надо стрелять из пистолета, однако Мик не обращал на него никакого внимания. В отличие от Чезаре, готового в любой момент ввязаться в потасовку, младшего брата совершенно не интересовали уличные компании. Он предпочитал молча сидеть в офисе деда и наблюдать за его работой. Мальчик видел, как к нему приходили главы других семей и преклоняли перед ним колена, как за круглым столом дубового дерева собирались его друзья, чтобы покурить сигары, выпить вина, спирта или кофе и поговорить о своих делах. Мик учился у деда, как надо работать с людьми, и постепенно разглядел нечто, удивившее его: у деда было много знакомых, еще больше врагов, но у него практически не было друзей или просто людей, с которыми он мог быть откровенным.

— Дружба — это капризное и неуправляемое животное, — однажды сказал ему старик, размешивая сахар в чашке. — Она похожа на ту хромую псину, которую ты из жалости взял в свой дом, а когда она оправилась, то укусила тебя за руку. К дружбе надо относиться с изрядной долей скептицизма.

Они были одни в офисе, где к запаху кофе и анисовой водки примешивался приторный аромат жидкости, используемой для бальзамирования трупов. На улице моросил мелкий дождь. Шорох автомобильных шин напоминал шипение рассерженных змей.

Дед глубоко затянулся сигаретой и положил свою мощную руку на плечо Мика. Потом медленно выдохнул дым и закрыл один глаз.

— Лично я предпочитаю общество врагов, и я скажу тебе почему. Я знаю, кто они и чего хотят от меня. — Он повернул внука лицом к себе, чтобы видеть его глаза. — Кроме того, чем больше времени ты проводишь со своими врагами, тем лучше узнаешь их.

Старик улыбнулся и, помолчав, сказал:

— Но ведь ты умница, и сам это уже понял, ведь так?

И тут дед сделал нечто необычное — предложил мальчику сесть за стол рядом с ним и налил ему чашку кофе.

— Пей. — Он улыбнулся. — Пора и тебе получить хоть немного того удовольствия, какое ты доставляешь мне.

Это был первый и единственный раз, когда старик дал понять, что ему прекрасно известно, почему Мик так часто навещает его в офисе.

Чезаре не питал особого уважения к младшему брату, однако частенько, когда появлялась необходимость, прибегал к его помощи, а Мик не мог ему отказать, хотя позже всегда горько жалел об этом. Взять хотя бы тот случай с автомобилем бирюзового цвета марки «фарлейн». Однажды Чезаре пришел в комнату к Мику и сказал:

— Эй, малыш, мне нужно, чтобы ты сделал для меня кое-что. Не бойся, ничего сложного в этом нет — даже такой слабак, как ты, может это сделать.

Он сунул в руку брата две связки ключей, одна из которых была от автомобиля.

— Мне нужно, чтобы ты отправился в Манхэттен. Там, на десятой авеню припаркован рядом со стояночным счетчиком бирюзовый «форд фарлейн». Все, что от тебя требуется, это сесть за руль и пригнать машину вот по этому адресу — это рядом с почтой на Ямайка-авеню, понял? — И он подробно описал Мику то место, куда тот должен был пригнать машину. — А вот этим ключом ты откроешь квартиру на четвертом этаже. Работать будешь не даром. — Он сунул мальчику двадцатидолларовую бумажку. — И еще столько же получишь от человека, которому потом отдашь обе связки ключей, понял? — Мик кивнул. — Отлично. Не потерял свои водительские права, которые я тебе добыл? — Младший брат снова кивнул. — Так какого черта ты ждешь? Давай поезжай!

Мик повернулся и вышел. Говоря по правде, ему не нравилось, когда с ним так разговаривали, и просьбы брата всегда вызывали в нем нехорошие предчувствия и подозрения. Но семья есть семья.

«Форд фарлейн», действительно чудесного бирюзового цвета, оказался припаркованным точно там, где сказал Чезаре. Счетчик показывал запас оплаченного времени стоянки, топливный бак был доверху наполнен бензином. Машина выглядела чудесно, и Мик любовался ею добрых полчаса. Наконец он сел за руль, завел двигатель и выехал на улицу. Все шло прекрасно до тех пор, пока перед его машиной у светофора на перекрестке 34-й улицы не выскочил какой-то нахал, чья машина чуть было не смяла передок «форда фарлейна» в гармошку. В мальчике вспыхнул гнев. Водитель машины, обычный с виду парень в коричневом костюме, тоже разозлился и погрозил Мику кулаком. Лучше бы он этого не делал, потому что мальчик разъярился еще больше, злость рвалась из него наружу, как лава вулкана. Он подъехал к обидчику, схватил его за шиворот через открытое окно и, приподняв, несколько раз с силой ударил затылком о его белый «шевроле». Когда потекла кровь, Мик внезапно пришел в себя и, бросив раненого водителя, умчался прочь.

Остаток дороги к месту назначения прошел без происшествии. Он припарковал машину на другой стороне улицы, где находилась нужная ему квартира, запер дверцы, поднялся по каменным ступеням лестницы в сумеречный вестибюль дома, где сильно пахло чесноком и розмарином. Затем, шагая через две ступеньки, поднялся на четвертый этаж, на ходу размышляя о том, что станет делать с заработанными сорока долларами. Дойдя до нужной двери, мальчик тихонько постучал. Однако никакого ответа не последовало. Тогда он достал ключи, сам отпер дверь, вошел в квартиру и очутился в бедно обставленной спальне, где сильно пахло грязными, заношенными носками. В кухне, на покрытом линолеумом полу, монотонно гудел старенький холодильник. В крошечной ванной из крана капала вода. В квартире не было ни души. Вернувшись в гостиную, Мик обошел вокруг кушетки, обитой коричневым твидом, и посмотрел в окно на «форд фарлейн», припаркованный рядом с датской елью, покрытой сажей и пылью. Он положил ключи на кухонный столик, накрытый выцветшей клеенкой, открыл холодильник и, достав немного льда, приложил его к пальцам правой руки, болевшим от ссадин на косточках от драки с тем водителем на 34-й улице. Ему хотелось поскорее убраться из этой квартиры, но ему также хотелось получить обещанные двадцать долларов. В это время зазвонил телефон.

После секундного колебания мальчик подошел к аппарату и снял тяжелую черную трубку.

— Майкл, это ты? — спросил знакомый голос.

— Чезаре?

— Ты что там натворил? Я же ясно сказал, что нужно делать! Так какого же дьявола ты своевольничаешь?

— А что я такого натворил? — Мик был искренне озадачен.

— Ты прекрасно все знаешь! Мне донесли верные люди, что полицейские шкуры ищут человека, который сидел за рулем бирюзового «форда фарлейна». Какой-то страховой агент позвонил в полицию из приемного покоя больницы имени Рузвельта и сообщил им номер «форда», рассказав о происшествии.

— Бог ты мой...

— Вот именно! — взревел Чезаре. — Выгляни на улицу, сосунок, и скажи мне, что ты там видишь!

Мик повернул голову в сторону окна.

— Черт меня побери, — пробормотал он, — я вижу полицейскую машину.

— Вот так, придурок! А тебе известно, что спрятано в багажнике «форда»? Десять фунтов героина и столько же другой дури!

«Вот это да, — подумал мальчик. — Чертов братец! Втянул-таки меня в свою грязную игру!»

— За каким чертом тебе понадобилось это дерьмо? — вслух спросил он Чезаре.

— А ты сам не догадываешься? Зарабатываю на жизнь, пока ты, паинька, вертишься вокруг старика!

— Дедушка говорит, что наркотики не входят в сферу нашей деятельности, — проговорил Мик в замешательстве.

— А ты побольше слушай, что там говорит старый пень, — презрительно фыркнул Чезаре. — Да что ты понимаешь в делах, сосунок? Времена меняются, и ты это знаешь, а дед все еще живет старыми воспоминаниями! Ладно, он достоин уважения, но настоящая жизнь проходит мимо него!

Если бы Чезаре сейчас оказался в этой комнате, рядом с младшим братом, а не на другом конце телефонного кабеля, Мик с удовольствием свернул бы ему шею или по крайней мере попытался бы это сделать за такие слова о дедушке. Однако мальчику ничего не оставалось, как только грязно выругаться.

— Не очень-то распускай свой поганый язык, братец, — ухмыльнулся Чезаре. — А теперь слушай меня внимательно. Ты должен вытащить из машины груз наркотиков так, чтобы полицейские этого не заметили.

— Да ты что...

— Ты сделаешь это, поганец! — рявкнул Чезаре. — Или, клянусь, я сам до тебя доберусь и покажу тебе ночь в алмазах!

Мик бросил трубку телефона и постоял какое-то время неподвижно, сжимая кулаки. Потом снова осторожно выглянул в окно. Черт бы побрал этих полицейских собак! Они просидят в своей машине всю ночь, ожидая появления хозяина «форда». Что же делать?

Смеркалось. Когда стрелки часов приблизились к шести, Мик все еще не знал, как поступить. И тут он увидел, что полицейская машина уезжает. Через пару минут ее место заняла другая. Ну конечно! И как это раньше не пришло ему в голову? Они дежурят посменно! Когда будет следующая смена? Пожалуй, в четыре утра, если он правильно все рассчитал. Мик отошел от окна, приготовил себе незатейливый ужин из тех скудных продуктов, что нашел в холодильнике, и улегся спать. Он проснулся в час ночи, потом в три часа и начал наблюдать за полицейскими. Ближе к четырем утра машина тронулась с места и медленно уехала по пустынной улице. Как только она свернула за угол, Мик рванулся к «форду» с ключом наготове. Моментально открыв багажник, он схватил груз, захлопнул крышку багажника и со всех ног рванулся прочь.

По идее, он должен был с облегчением отдать наркотики разъяренному до предела Чезаре, однако на деле все оказалось совсем наоборот. Войдя в дом, Мик почувствовал, как внутри у него все кипело от возмущения. Беглым взглядом окинув пакетики с наркотиками и убедившись в их целости и сохранности, Чезаре отодвинул их в сторону, обнял брата за плечи и притянул его голову к себе, чтобы поцеловать в макушку.

— Ну, малыш, — сказал он, — должен признаться, ты отлично поработал! Вот не ожидал от тебя такой прыти!

— Отвяжись ты! — Мик со злостью замахал руками, посмотрел, нет ли рядом матери и Джеки, и, с трудом сдерживая гнев, заорал на брата: — Сукин ты сын, если еще раз попробуешь втянуть меня в свои грязные делишки с наркотиками, я тебе яйца оторву!

От неожиданности Чезаре вместо того, чтобы рассердиться, громко рассмеялся. Чудеса! Ему грозит недоносок, который вместо того, чтобы драться на улице, вечно сидит у престарелого деда. Все его угрозы просто на смех курам.

— Попридержи язык! Чего ты орешь? Хочешь, чтобы женщины нас услышали? — примирительно сказал Чезаре, все еще улыбаясь.

Мик отлично знал своего брата. Старший ни в грош не ставил ни мать, ни сестру. Когда речь шла о деле, ему было наплевать, что эти бабы о нем подумают. Однако он боялся, как бы о наркотиках не пронюхал дед. Вот кто не пощадил бы его за это!

— Где деньги? — резко спросил Мик.

— Ах, да, конечно, я обещал тебе еще двадцать долларов.

Чезаре вынул из кармана пачку банкнот и протянул брату бумажку: — Вот твоя двадцатка.

Но Майк отрицательно помотал головой:

— Я заработал больше!

— Интересно, каким это образом?

— Дельце оказалось слишком опасным. Мне пришлось спасать твое дерьмо от полицейских, так что гони еще деньжат.

Чезаре с нескрываемым изумлением посмотрел на мальчика и увидел, что тот не шутит. В душе он понимал, что Мик прав, однако, засмеявшись, сказал:

— Это твои трудности. Сколько я тебе обещал, столько и дал!

Мик нахмурился:

— Интересно, что скажет дедушка, если узнает о твоих делишках с наркотой.

— А то ты не знаешь, что он скажет, поганец ты этакий? — Глаза Чезаре полыхнули недобрым огнем. — Ах ты, маленький вымогатель!

Однако ему пришлось полезть в карман и достать еще пару двадцатидолларовых бумажек.

— На, салага, да не трать все сразу!

— Так-так, восемьдесят долларов, — пробормотал дедушка Чезаре, разглядывая банкноты, выложенные Миком на стол в офисе, в котором сильно пахло формальдегидом, сигаретным дымом и потом.

В течение последних трех часов мальчик внимательно наблюдал за тем, как его дед вел сложные переговоры со своими союзниками и врагами относительно передела зон влияния разных бандитских группировок. Ситуация осложнялась возросшим преследованием со стороны полиции города.

После мучительно долгого обсуждения соглашение наконец было достигнуто, но оно все же устраивало не всех. Самыми ярыми противниками идеи создания так называемых «нейтральных» зон, не подчинявшихся ни одной семье, и служивших в качестве буферов, выступали смуглолицый Франк Видзини и толстяк Тони Пентаньели. Сдержанно-нейтральную позицию заняли Пол Варио, контролировавший аэропорт Кеннеди, и Черный Пол Маттачино, который, подобно дедушке Чезаре, занимался страховым бизнесом и пожарной охраной. К ним присоединился и венецианец, дон Энрико Гольдони, занимавшийся незаконным импортом-экспортом. Они считали, что этого сладкого пирога вполне хватит на всех даже в том случае, если будут созданы «нейтральные» зоны.

Победило дедушкино мастерство ведения переговоров при солидной поддержке Джино Скальфы, главы одной из семей восточного Нью-Йорка. Именно к нему пошел в свое время дедушка Чезаре, когда только что перебрался с семьей из района «ямы» в Парк Озон.

Чувствуя страшное напряжение, которым сопровождалось заседание, Мик прислуживал собравшимся за столом, подавал кофе, сигареты, выпивку и с изумлением наблюдал тонкую игру деда на слабостях каждого из главарей группировок. Наконец дело было сделано, и все ушли.

— Открой-ка окно, — сказал старик, — здесь душно!

Мик послушно распахнул створки, и дедушка с наслаждением втянул в себя струю свежего воздуха.

— Что-то не очень все это весело, — пробормотал он себе под нос.

— О чем ты, дедушка? — спросил мальчик, наливая немного анисовой водки в хрустальную рюмку.

Чезаре медленным движением взял в руки рюмку, разглядывая игру света на ее гранях, и с наслаждением потянул носом.

— Вот запах, который вызывает во мне желание жить!

Он осушил рюмку и снова вздохнул.

— Запомни мои слова, Мики, есть запах, который будоражит сильнее всего на свете, сильнее даже, чем запах женщины, — я говорю о запахе страха! Это самый главный из всех запахов.

Он взглянул на банкноты, лежавшие на столе:

— Так что ты хочешь делать с этими деньгами?

Мик был рад, что дед не спросил его, откуда он добыл восемьдесят долларов.

— Я хочу вложить их в дело, — поспешно сказал он.

— Разве у тебя нет счета в банке?

— Пусть дураки кладут деньги в банк! — сказал Мик. — А я хочу вложить их в твое дело!

Мик предложил деду еще немного анисовой, но тот отказался, встал, потянулся всем телом и надел шляпу.

— Пойдем, я тебе кое-что покажу. Возьми свои деньги с собой.

Старик любил водить машину. У него был изумрудно-зеленый «кадиллак» в очень неплохом состоянии, имелся, конечно, и шофер, но он все же предпочитал сам садиться за руль. Дед всегда говорил, что доступность автомобиля и отличные дороги — одни из самых привлекательных черт Америки. С возрастом ему все больше нравилось водить «кадиллак», и только Мик догадывался, что самостоятельное вождение автомобиля было очень важным для деда, потому что давало ощущение жизни.

В тот вечер Чезаре повез внука к бухте Овечья Голова. Там было довольно пустынно — в двух загородных клубах-ресторанах и гостинице «Золотые ворота» находились только завсегдатаи-эмигранты из Италии. Вероятно, близость океана напоминала им родную страну.

Дед припарковал машину вдалеке от основной дороги. Солнце собиралось садиться, в голубом небе пронзительно кричали чайки. Старик остановился у кромки воды, которая постепенно обретала цвет неба и сливалась с ним у горизонта.

— Как красиво здесь!

Мик согласно кивнул головой.

Дедушка повернулся к нему:

— Знаешь, сколько людей, которых я когда-то знавал, лежит на дне этой бухты, привязанных к бетонным блокам? Двадцать. И все это сделал я.

Он рассмеялся трескучим смехом:

— Ты помнишь толстяка Джино Скальфу? Каждый вечер он приезжает сюда и подолгу смотрит в воду. Как ты думаешь, зачем он это делает? Он говорит, что это помогает ему быть всегда начеку, поскольку напоминает о том, что случается со слишком алчными, хитрыми и самолюбивыми парнями. И он прав! Таков наш мир.

Вздохнув, он взял банкноты из рук Мика:

— Ты хорошо понимаешь, о чем просишь меня?

— Да, — ответил Мик.

— Что же, ладно? — Старик медленно сложил банкноты и убрал их в свой карман. — Посеем твои денежки, как семена, пусть они дадут всходы и вырастут. — Он прикоснулся к своей шляпе. — Здесь, в этой бухте, лежат не только врага, но и друзья. Я даже немного скучаю по некоторым из них.

Он повернулся к Мику и неожиданно сказал полушепотом по-итальянски:

— Мики, я расскажу тебе, в чем секрет жизни — не моей, твоей. Займись своим образованием. Хорошее образование — вот ключ к пониманию себя и своего призвания. Без него ты останешься просто мелким хулиганом, известным только в своей округе. Образование — это знание истории, которая может научить нас всему, потому что люди уже совершили все самые серьезные ошибки, и теперь они лишь повторяют их, так и не научившись ничему у прошлого. Ты же не должен повторять чужие ошибки — именно в этом и заключается успех в жизни.

Дедушка Чезаре развел свои огромные руки в стороны:

— Это Америка, и было бы ошибкой с твоей стороны думать о ней, как о Сицилии. Это не Сицилия и даже не «яма», как бы нам того ни хотелось.

Он повернул ладони рук вверх и снова перешел на английский:

— Я хочу сказать, что мы пришли в эту страну не для того, чтобы продолжать заниматься тем же, чем занимались у себя дома, на родине; Мы пришли сюда в поисках новых возможностей, в поисках перемен!

Он подмигнул внуку:

— Немногие понимают это, и именно они кончают жизнь, подыхая как собаки, уткнувшись мордой в землю.

Мик разглядывал далекие туманные звезды через линзы телескопа, и в ушах его стоял голос старика: «Займись своим образованием». Через окуляр были видны Большая Медведица и созвездие Ориона, более слабые звезды затмевались сиянием огней большого города. Мик сожалел, что его брат не слышал этих слов деда. «Мы пришли сюда в поисках новых возможностей, в поисках перемен». Может, тогда Чезаре понял бы, к чему надо стремиться. Впрочем, он мог бы и не понять. У него был свой собственный взгляд на мир, своя философия. И хотя Мик не разделял мировоззрение брата, он не мог не уважать его. Все же Чезаре был умнее и дальновиднее рядовых мошенников и бандитов, живших в округе, его ждало большое будущее, если только ему не придется, говоря словами деда, подохнуть как собака, уткнувшись мордой в землю.

Однажды, почти месяц спустя с того вечера, когда дед отвез его к бухте Овечья Голова, Мик, как всегда по вечерам, сидел на крыше, глядя на звезды. Он так пристально всматривался в небесные светила сквозь городские огни, что у него заболели глаза.

Внезапно мальчик услышал, как позади него тихо открылась дверь, отвел глаза от окуляра и с удивлением увидел на крыше хрупкую фигурку сестры.

— Джеки?

— Привет, Майкл, — сказала она.

Было самое начало июня, но погода стояла жаркая. Ночь почти не принесла облегчения после дневного зноя. Мик уставился на сестру, одетую в белое ситцевое платье и сандалии. На ее плечах и ногах уже лежал легкий загар.

— Как ты тут?

— Отлично, — сказал он, пытаясь отогнать видение из своего сна. — Вот, смотрю на звезды. — Он показал рукой на небо.

— Мне кажется, это просто здорово!

— Да?

— Конечно. Ты смотришь на звезды, а это гораздо лучше, чем шляться по улицам с этими бандитами и всякой прочей шпаной.

— Шпана меня никогда не интересовала, — храбро ответил Мик.

— Тем лучше для тебя.

Свое отнюдь не типичное для итальянки имя Джеки получила от матери, которая вычитала его в журнале «Лайф». Девочка совсем не походила на своих сверстниц в округе. Она была трудолюбива, любознательна и добросовестна и, кажется, гордилась этим. Некоторые члены семьи хотя никогда и не говорили об этом в открытую, но намекали, что она, возможно, станет монашкой, уйдет в монастырь. Действительно, Джеки не пропускала ни одной церковной службы и часто пропадала по нескольку дней в женском монастыре Святого Сердца Девы Марии в Астории.

Джеки была действительно очень красива: широко расставленные зеленые глаза и алые пухлые губы, — но больше всего Мику нравилось в ней то, что, живя в полукриминальной среде, она не замечала ее. Казалось, что у девушки выработался иммунитет к ежедневным актам насилия, кровавым разборкам между бандитскими группировками, огнестрельному оружию и табачному дыму в доме и даже закрытым дверям, за которыми собирались главари банд, чтобы обсудить свои страшные дела.

Джеки было уже девятнадцать, но она чудесным образом сохранила душевную чистоту и благородство, и совсем не была похожа на свою мать, которая за долгие годы жизни рядом с преступным миром сама восприняла от него немало черт и свойств. Джеки подобно одинокой сияющей звезде, оставалась единственным неиспорченным существом во всем Парке Озон. В определенном смысле она жила как бы на другом материке, неизвестном и очень далеком, там, где хотелось бы жить и Мику.

Откуда-то доносилась приятная мелодия популярной песни «Полюби меня или уходи навсегда». Мальчик тут же вспомнил продолжение этой песни: «...но никогда не обманывай меня». Вряд ли подобные чувства были известны обитателям этого района.

У сестры была слегка танцующая походка, и Мику это страшно нравилось. Он сразу вспоминал танцевальную площадку из своего сна, оркестрантов во фраках, гроздья китайских фонариков...

— Можно и мне посмотреть? — спросила девушка.

— Конечно, смотри.

Мик отошел от телескопа, и она приблизила свое лицо к окуляру.

— Это созвездие Ориона, да? — Джеки посмотрела на Мика своими холодными зелеными глазами и тихо рассмеялась. — А сколько звезд в этом созвездии?

— Семь, — ответил он. — Две по плечам, три у пояса и еще две у колен.

— Что-то я не вижу, где пояс Ориона.

Он склонился над ней и почувствовал свежий цитрусовый запах ее волос — коленки у него тут же ослабели и подогнулись. И тут же его щеки вспыхнули от стыда. Как он только мог так подумать о своей сестре?! Но он знал, что это было не простое физическое влечение, это было нечто гораздо большее. Она была его частью, его половиной, которую он так долго и безуспешно искал.

Положив руки на плечи девушки, он мягко развернул ее в нужном ракурсе.

— Вот же он, смотри.

— Ой, да, теперь вижу. Майкл, как здорово!

Конечно, звезды не могли не быть прекрасными, особенно по сравнению с Озон-парком. О, как ему хотелось оказаться сейчас вместе с Джеки на той танцевальной площадке из его сна. Неосознанным движением мальчик провел рукой по нежной коже плеча девушки и почувствовал, как по ней пробежала дрожь.

— Джеки...

Она оторвалась от телескопа:

— Что, Майкл?

— Нет, ничего.

Мальчик отвернулся и с трудом проглотил комок в горле. Что он мог ей сказать? Какая глупость могла сорваться с его губ? Он поднес ко лбу руку и ощутил на нем горячую влагу.

Девушка завела руки за спину и улыбнулась.

— Ты знаешь, что мне еще в тебе нравится?

— Что?

— Ты хорошо учишься в школе. — Она сжала губки и покачала головой. — А вот наш братец, похоже, хочет бросить всякую учебу. Его больше интересует, как стрелять из пистолета, чем то, как можно использовать свои собственные мозги.

— Какие там мозги? — Чезаре не было рядом, так что Мик мог безбоязненно отпускать на его счет шутки.

Джеки нахмурилась:

— Он совсем не дурак, ты и сам это знаешь, во всяком случае, он умнее многих его приятелей. Если бы они обладали хотя бы половиной его ума, они стали бы чрезвычайно опасными бандитами.

Удивляясь ее проницательности, Мик улыбнулся:

— Да, ты отлично знаешь Чезаре.

— Вне всяких сомнений. Он жесток и упрям как буйвол, но тем не менее обладает первоклассными мозгами. — Она вздохнула. — Если бы только он пошел по правильному пути...

— Чезаре? Он никогда не станет учиться! — воскликнул Мик. — Ему слишком нравится шляться по улицам, хапая все подряд.

Джеки стояла совсем рядом с ним. От нее пахло розами, и это напоминало ему сон, где тоже сильно пахло розами, а граница между мечтой и явью становилась все более размытой.

— Майкл, мне страшно. Ты знаешь, я не могу, как наша мама, спокойно смотреть, когда вокруг меня свирепствуют жестокость и бессмысленная смерть. Я не могу даже представить, как я буду сидеть и терпеливо ждать, пока мой муж вернется с этой необъявленной войны. Страх пронизывает все мое существо. Он как болезнь, которая затаилась и ожидает своего часа.

Она поежилась, и Мик не мог не обнять ее. Девушка склонила голову ему на плечо, и это ощущение было для него невыносимым.

— Я не хочу так жить, Майкл, я хочу вырваться из этого порочного круга, — прошептала она ему на ухо.

Внезапно Джеки подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

— Это безумие — то, что я сейчас тебе наговорила.

Внутренний голос Мика молил его: «Скажи ей все, идиот! Скажи же ей все, признайся!» Но вслух он произнес:

— Вовсе нет, я понимаю тебя.

— Понимаешь? Истинная правда?

Это была одна из ее любимых фразочек: «истинная правда». Интересно, где она это подцепила?

— Клянусь, истинная правда.

Джеки лучезарно улыбнулась и прижалась к нему.

— О Майкл, слава Богу, хоть с кем-то в семье я могу поговорить по душам!

Теперь он знал, что толкнуло ее к нему. «Я не похожа на нашу маму», — сказала Джеки. Мужчины в семье не допускали ее в свое общество, а мать не разделяла взглядов дочери. Один Мик ее понимал, но девушка раньше даже не подозревала этого.

— Ты всегда можешь поговорить со мной абсолютно обо всем, о чем тебе только захочется, — улыбнулся мальчик.

— Ты совсем не такой, как все они, — Джеки села на ограждение крыши, провела рукой по волосам, и огни города отразились в ее прекрасных глазах.

— Неудивительно, что каждый вечер ты приходишь сюда, на крышу. Здесь чувствуешь себя такой далекой от всего, что происходит там, внизу, от злобы и бессмысленного насилия.

Она взглянула на него, и от этого взгляда невинных глаз у него пробежала дрожь где-то ниже живота.

— Почему эти люди так агрессивны и злобны, Майкл? Я никак не могу найти ответа на этот вопрос.

— Не знаю, — ответил он. — Может, это у них в генах — защищать свою семью и свою территорию, как это было в древности.

— Хочешь сказать, что воинственность — неизбежное свойство любого мужчины.

— Да, что-то в этом духе. И тут ничего не поделаешь.

— Но ведь ты не такой!

— Наверное, у меня что-то с генами не в порядке, — попытался пошутить мальчик.

Шутка ему удалась, и они вместе громко засмеялись. Мик почувствовал, что с каждой минутой они становятся все ближе и понятнее друг другу, реальность переплеталась с мечтой, запах роз пьянил его все больше.

— Жутковатые слова. Чем-то это похоже на философию Фридриха Ницше, слышал о нем?

— Нет.

— Был такой философ в Германии в девятнадцатом веке, чьи теории о природе человека были позаимствованы и частично искажены нацистами. Именно его философией они пытались оправдать свою идеологию этнической чистки. Ницше с восхищением описывал повадки первобытного человека, жившего в южных тропических лесах, и с жалостью, смешанной с презрением, говорил о тех, кто обитал в умеренных зонах, и потому был внутренне застенчив и робок. Так по крайней мере казалось Ницше.

— Другими словами, он считал, что война у людей в крови и что настоящий человек всегда воинственно настроен по отношению к соседям.

Джеки согласно кивнула:

— Пожалуй, ты прав. Он также писал, что наиболее воинственные из людей, такие как Наполеон и Чезаре Борджиа, не получили должного признания в обществе. Их заклеймили как злодеев, в то время как они просто действовали в соответствии с естественным инстинктом человека и мужчины.

Эта идеология показалась Мику очень верной, так как она давала ответ сразу на два вопроса, от которых мальчик долгое время не мог отделаться. Дедушка утверждал, что ключом к успеху было образование, потому что именно оно помогало осознать свое место среди людей, и Мик вполне верил ему. Но как же тогда быть с Чезаре? Нельзя отрицать, что самообразование ему абсолютно чуждо, но он почти перестал ходить в школу и давно уже ничему не учился, однако при этом сумел добиться некоторых успехов в жизни. У парня сложилось весьма определенное мировоззрение, имелась внутренняя цель. Короче, он был уже вполне зрелым человеком. Как же это произошло? И теперь, в свете философии Ницше, Мик понял, что помогло брату достичь успеха, не занимаясь школьными науками. Чезаре существовал как первобытный человек в южных тропических лесах. Его можно было отнести к числу таких людей, как Наполеон и его тезка Чезаре Борджиа.

Внизу хлопнула дверца машины. Перегнувшись через ограждение крыши, на котором сидела Джеки, Мик посмотрел вниз и увидел, что к дому идет дедушка, а его водитель паркует «кадиллак» на другой стороне улицы, где, по общему молчаливому согласию, для него всегда оставалось свободное место. Мик хотел уже было окликнуть деда, но в этот момент услышал какой-то звук. Ему показалось, что кто-то очень тихо сказал: «Вот он, Чезаре Леонфорте!»

Должно быть, старик тоже услышал эти слова, потому что остановился и обернулся назад. И тут мальчик увидел, как две тени метнулись к деду. Его предостерегающий крик слился со звуками револьверных выстрелов. Вспышки яркого желтого пламени из стволов прорезали темноту, и многократное эхо усилило грохот выстрелов. Старик повалился на землю, из ран на груди и на голове лилась кровь.

Прижав ко рту руку, Джеки вскрикнула. Она тоже видела, как убили деда. У Мика хватило присутствия духа, чтобы стащить ее с ограждения, где ее могли заметить нападавшие. Он упал рядом с ней на крышу и почувствовал, как все ее тело била крупная дрожь. Зеленые глаза были широко распахнуты, чтобы не закричать, девушка прикусила свою руку, и Мик увидел на ней струйки крови и маленькие крестообразные следы, оставленные зубами.

Она все порывалась встать, но мальчик крепко держал ее за плечи, удерживая в лежачем положении. Джеки хотела возмутиться, но Мик прижал свою руку к ее губам и отрицательно замотал головой, сделав из своих пальцев нечто вроде пистолета, чтобы она поняла, в какой опасности они окажутся, если выдадут себя хоть малейшим звуком или движением.

Внизу из открытого окна послышались встревоженные крики и горестные вопли. Мик приподнялся и осторожно выглянул из-за ограждения. Во дворе собралась толпа, нападавших, конечно, уже и след простыл. Отпустив сестру, мальчик перебежал к другому краю крыши, откуда была видна 101-я авеню, и увидел, как «кугар» темного цвета рванул с места и помчался в сторону 88-и улицы. Он уже почти проскочил перекресток на красный свет, как из-за поворота показалась полицейская машина, и водитель резко затормозил перед светофором.

Подбежав к телескопу, Мик навел его в сторону 88-й улицы и успел разглядеть номер темного «кугара». Включилась полицейская сирена, замигал на крыше машины проблесковый маяк, и автомобиль помчался в сторону их дома, а «кугар» помчался прямо в противоположном направлении.

— Ты видел хоть что-нибудь? — спросила Джеки. Глаза ее все еще были широко раскрыты от ужаса. — Прибыли полицейские, ты можешь им что-нибудь сказать?

Мик вспомнил ее слова о том, что он не похож на других мужчин в округе, и вслух произнес:

— А что я скажу? Я никого не заметил.

В глазах сестры он увидел нескрываемое разочарование.

— Истинная правда?

— Да, истинная правда.

Он сложил телескоп в футляр и обнял ее за плечи.

— Давай спустимся вниз.

Сцена, открывшаяся их взгляду, была слишком типичной для Озон-парка — плакали женщины, полицейские суетились над трупом и опрашивали потенциальных свидетелей происшествия. Чезаре совсем потерял голову от страха и отчаянно и бешено орал на полицейских. Джона Леонфорте давно уже здесь не было, а дядя Альфонс в это время находился за три тысячи миль отсюда, в Сан-Франциско. Джеки сразу же подбежала к матери, рыдавшей на руках у нескольких женщин.

Продираясь сквозь толпу, Мик подошел к деду. Он лежал, уткнувшись лицом в землю, в луже крови, в которой плавали куски костей и мозгов. Более страшного зрелища мальчику еще никогда не приходилось видеть, и он застыл как вкопанный, не в силах отвести взгляд от покойного. Чезаре кричал, что отомстит за деда. Мать была в полуобморочном состоянии, и ее увели в дом. Мик и Джеки стояли рядом, отвечая на вопроса полицейских и щурясь от фотовспышки судебного эксперта. Вскоре на место преступления прибыл следователь по особо важным делам.

— Сестренка, тебе незачем оставаться здесь, — спокойно сказал Мик.

Она взяла его за руку и, сплетя свои пальцы с его пальцами, произнесла:

— Я останусь с тобой.

Так они и стояли рядом посреди двора. Не было в помине никаких оркестрантов во фраках, и вместо китайских фонариков ночь освещали проблесковые маяки полицейских машин. В воздухе пахло не розами, а смертью. Мик вспомнил пророческие слова деда: «И все они подохнут как собаки, уткнувшись мордой в землю».

— Что тебе надо?

— Ну я же говорил тебе, Чезаре, — мне известен номер машины!

Старший брат внимательно посмотрел на младшего.

— Я знаю, что ты парень не дурак, но сейчас у меня нет для тебя ни минуты свободного времени. Я собираюсь отомстить за деда, но не знаю, с кого начать — Видзини или Пентаньели. К тому же мне пока не понятно, чью сторону занимает этот молодой дон, Доминик Маттачино, По сей день никому не известно, как умер его отец, Черный Пол Маттачино. И года не прошло с тех пор, как он откинул копыта, а его вдова уже связалась с этим Энрико Гольдони. Теперь этот выродок, Доминик, корчит из себя невесть что, воображает, что он умнее всех! — Чезаре возмущенно всплеснул руками. — А ведь он вообще венецианец, даже и не итальянец вовсе! Дед, может, и доверял ему, но со мной этот номер не пройдет! Это война, а не игра в солдатики! А тут еще ты ко мне пристаешь со своими глупостями!

Мик и Чезаре вместе с дюжиной своих дружков сидели в офисе деда над похоронным бюро. Несмотря на шум и нервозную атмосферу, офис казался холодным и опустевшим, и только сейчас мальчик понял, как здесь не хватает дедушки.

— Я понимаю тебя, брат.

— Вот и хорошо. Если тебе не терпится быть хоть чем-то полезным, приготовь мне кофе-эспресссо, — сказал Чезаре.

— Но мне действительно нужна твоя помощь, это очень важно! К тому же у меня украли мой телескоп!

Чезаре схватился за голову:

— Украли телескоп? О, мадонна, что мне делать с этим сосунком?

— А почему бы нам не выяснить, кто владеет этой машиной, — вмешался в разговор один из парней, Ричи.

Чезаре прищелкнул пальцами:

— А что? Давай попробуем, почему бы и нет?

Через час Ричи, держа трубку телефона между плечом и ухом, быстро записывал информацию в маленький блокнот.

— Да... да... понятно. Спасибо!

Он положил трубку обратно на рычаг, вырвал исписанный листок из блокнота и протянул его Мику.

— Ну вот, малыш, постарайся не влипнуть в какую-нибудь историю, а то твой братец укокошит нас обоих!

— Спасибо, — отозвался Мик, пряча в карман листок бумаги.

Уже перевалило за полдень, на улице ярко светило солнце, и легкий бриз шевелил листву платанов. Нескончаемый поток автомобилей и автобусов оставлял в воздухе дымные облака выхлопных газов. Мик огляделся, и ему показалось, что привычный мир непостижимым образом переменился — очертания предметов и краски стали ярче и резче, ему даже захотелось надеть солнцезащитные очки, чтобы хоть как-то смягчить эти слишком отчетливые зрительные образы.

Вернувшись домой, он пошел в спальню брата, забрался в его стенной шкаф с одеждой и, отодвинув в сторону коробку с аккуратно упакованными зимними вещами, вытащил на свет божий металлический ящик оливкового цвета времен второй мировой войны. Когда-то давно мальчик вместе с Чезаре был в небольшом магазинчике военной амуниции и очень удивился, когда брат приобрел себе эту, на его взгляд, бесполезную вещь. Ему страшно любопытно было узнать, зачем брату понадобился ящик, и дома он постарался подсмотреть, что Чезаре с ним делает.

И вот теперь настало время достать этот ящик из потайного места. Мик положил его на кровать и открыл крышку. Внутри, завернутый в промасленную бумагу, лежал ручной пулемет 45-го калибра и коробки с боеприпасами. Там же лежал и крупнокалиберный пистолет. Мик вынул его из ящика, подержал в руке и зарядил так, как это много раз на его глазах делал Чезаре. Затем сунул в карман брюк запасной магазин с патронами и убрал ящик на место. Перед выходом из дома мальчик взял из своей спальни проволочную вешалку для одежды, стянул из кухни кривой резак с длинным лезвием и спрятал его за поясом. Только после этого он развернул листок бумаги, на котором Ричи написал имя и адрес владельца темного «кугара», который он видел в ночь убийства деда. Имя ему было незнакомо, адрес же относился к восточной части Нью-Йорка.

Мик знал, что вся жизнь его круто переменилась с того момента, как убили деда. Он это понял еще тогда, когда вместе с Джеки стоял во дворе, залитом кровью деда. Ничто уже не будет таким, как прежде. Он не знал почему, но был абсолютно уверен в этом.

Мальчик прошагал пешком больше мили, прежде чем ему удалось угнать автомобиль. Проволочной вешалкой он взломал замок дверцы, легко завел двигатель и, чуть помедлив, направил машину на восток города. Припарковав автомобиль через улицу от указанного в бумажке адреса, Мик огляделся, но не увидел поблизости ни одного «кугара». Побродив вокруг стоянки, он снова сел в автомобиль, сложил руки на груди и принялся ждать, вспоминая об ужасной участи деда — «подохнуть как собака, уткнувшись мордой в землю»...

Боже праведный!

Слезы выступили на глазах мальчика, и он почувствовал, как поднимается в нем горячая ярость и жажда мести. Мик не мог отомстить за смерть деда, за его поруганную честь. Теперь он был уже не юнцом из умеренной зоны, но мужчиной из первобытных тропических лесов.

Почувствовав дуновение свежего ветра, мальчик очнулся от своих мыслей. И вовремя! Из-за дальнего поворота выезжал темно-синий «кугар», медленно двигаясь в поисках места для парковки. Мик повернул зеркало заднего вида так, чтобы разглядеть номер машины, — номер совпадал с тем, который он записал той ночью, — завел двигатель и тронул машину с места, освобождая путь для «кугара». Его водитель в ответ благодарно взмахнул рукой.

Мик припарковал машину за углом и поспешил назад, к «кугару». Когда он приблизился к стоянке, из машины вышел высокий темноволосый парень со смуглой кожей. Мальчик внимательно рассмотрел его, пока тот запирал машину на ключ. Парень выглядел не старше двадцати лет, одна бровь у него была рассечена надвое.

— Эй, послушай! — крикнул Мик, дружелюбно улыбнулся и шагнул навстречу темноволосому. — Винни Медзатеста?

Тот обернулся:

— Чего тебе, пацан?

— Да ничего особенного, — отозвался Мик и со всей силы ударил Винни в солнечное сплетение.

Тот мгновенно согнулся пополам от боли и неожиданности, и мальчик быстро оттащил его в темный, узкий переулок. Прижав Винни к стене, он ударил его по лицу.

— Эй ты, задница вонючая! Винни Безмозглый, ты меня слышишь? Меня зовут Мик Леонфорте! Слышишь, Леонфорте, осел ты этакий!

— И что с того, черт тебя дери? — задыхаясь, промычал парень.

— А вот что, — процедил Мик и с силой ударил его в пах.

Винни застонал и рухнул на землю. Мальчику пришлось поднять его и поставить спиной к стене. Он бил его по щекам до тех пор, пока тот не открыл налитые кровью глаза и не увидел нацеленное на него дуло пистолета.

— Так это ты убил моего деда?

Винни непонимающим взглядом уставился на пистолет.

— Пацан, да ты что, сбрендил?

— Это сделал ты и еще один ублюдок, который был в ту ночь с тобой! — убежденно произнес Мик.

— Ах ты, сосунок, знаешь, на кого я работаю? Мой хозяин — Джино Скальфа! Как только ему станет известно, что ты посмел вмешаться в его дела, можешь считать себя покойничком!

Мик приставил дуло пистолета к шее Винни и, глядя ему в глаза, одним движением выхватил из-за пояса кривой резак и вонзил его по самую рукоятку в правую коленную чашечку парня. Раздался звук рвущихся связок и сухожилий, хруст раздробленного сустава.

Винни заорал и задергался, как лягушка над пламенем костра. Мальчик видел, что от боли его зрачки сузились до микроскопических точек, и, когда он отпустил его, парень безвольно сполз вниз.

— О, Иисус и Мария, — стонал он, раскачиваясь из стороны в сторону, — ты только посмотри, что ты сделал с моим коленом.

— Да, Винни Безмозглый, теперь ты уже никогда не оправишься от этого.

Мик опустился рядом с ним на колени и, не глядя на кровь и осколки костей, выпиравших сквозь разрезанную кожу, сказал:

— Ты убил моего деда, и мне плевать на то, как тебя зовут, на кого ты работаешь и в какую церковь ходишь!

Он приставил дуло пистолета к левому виску Винни:

— А сейчас я тебе вышибу мозги!

До Винни наконец-то дошло, что ему грозит смерть, и с него слетела всякая бравада.

— Я не делал этого! — завопил он, все еще раскачиваясь из стороны в сторону. — Я только сидел за рулем этого «кугара». Убил другой!

— Кто убил, говори, мерзавец!

— Слушай, парень, да ты понимаешь, что со мной будет, если я тебе скажу его имя?

Спокойным и уверенным движением Мик снова вонзил лезвие ножа в коленную чашечку Винни, и тот снова заорал и забился, пытаясь освободиться. Мик сильно ударил его по щеке рукояткой пистолета.

— Так кто нажал на курок?

Мик был уверен: парень врет, что не причастен к убийству, он видел две тени и вспышки выстрелов из двух пистолетов. Значит, стрелял Винни и еще один бандит. Но кто?

Парень низко опустил голову и пробормотал что-то невнятное.

— Что ты сказал?

Похоже, у Винни начинался болевой шок, его била дрожь, по телу пробегали судороги. В глазах стояли слезы.

— Это был сам Джино, — прошептал он. — Господи, как больно! Хозяин стрелял в твоего деда. Он называл его поганым сицилийцем, который вперся на его территорию, завел дружбу с его врагами. Он возненавидел его с самого начала. Хочешь знать почему? Потому что старик Чезаре сначала пошел на поклон к Черному Полу Маттачино, а не к Джино. Вот он и затаил обиду, долго-долго ждал своего часа и дождался! Хозяин видел, что твой дед — прекрасный организатор, и решил подождать, пока он все наладит, а потом укокошить старика и воспользоваться его трудами.

Говоря все это, парень старался незаметно добраться до пистолета Мика. Тот все прекрасно видел, но, притворившись простаком, позволил Винни дотронуться рукой до оружия и тут же вонзил ему в грудь страшное лезвие ножа. Должно быть, он перерезал основную артерию, потому что из раны тут же фонтаном хлынула кровь, и Мику пришлось отскочить в сторону, чтобы не запачкаться. Глаза Винни расширились от ужаса. Он беззвучно открывал и закрывал рот, словно рыба, выброшенная на берег. Несколько раз парень тщетно пытался зажать рану, но через мгновение замертво свалился на землю.

Мик удивился, как спокойно и хладнокровно он все это сделал, а ведь ему никогда прежде не приходилось убивать людей. Он даже не помышлял об этом! А сейчас его руки обагрены кровью другого человека, а он не чувствует никакого страха, как будто убийство для него стало обычным и естественным делом. Мальчик понял, что за эти несколько минут стал совершенно другим. Он обтер лезвие ножа о край одежды Винни и вынул у него из кармана ключи от «кугара». Машина была припаркована совсем рядом. Мик осторожно обошел ее и открыл крышку багажника. Вернувшись в переулок и убедившись, что рядом никого нет, он подтащил труп Винни к машине и запихнул его в багажник, захлопнул крышку и исчез с места преступления.

Когда Мик подъехал к бухте Овечья Голова, моросил мелкий дождик. Он остановил «кугар» и некоторое время сидел неподвижно, вслушиваясь в монотонный гул реактивных двигателей, который доносился из аэропорта. Здесь, у берега, неповторимо пахло чем-то сладковатым и нежным. Может, это пахли тела несчастных, убитых и затопленных здесь дедом и Джино Скальфой?

Скальфа уже был там, в бухте. Как и рассказывал дед, он стоял у кромки воды и всматривался в глубину бухты. Мик несколько раз нажал на гудок, и Джино медленно повернул к нему голову.

— Эй, Винни, что ты тут делаешь? Я тебе сегодня звонил, но у тебя никто не снял трубку.

Мик вышел из машины и подошел ближе к заплывшему жиром дону.

— Да это вовсе не Винни! — прорычал старик и сморщил лоб, пытаясь вспомнить лицо мальчика. — Мы знакомы?

— Меня послал ваш водитель, — ответил Мик, пытаясь рассеять опасения Джино и выиграть тем самым для себя драгоценные мгновения. Затем выхватил пистолет и прижал его дуло к жирной груди старика.

— Меня зовут Мик Леонфорте, — сказал мальчик и нажал на курок.

Пуля прошила Скальфу насквозь, разорвав его сердце. Старик рухнул на колени, но делать второй выстрел было не нужно — он уже умер.

Вокруг с криком кружились чайки, потревоженные выстрелом и запахом крови. Мик почувствовал боль в руке от сильной отдачи. Когда Скальфа упал лицом в песок, он кинул пистолет в воду. Место было довольно пустынным, и, похоже, никто не обратил внимания на выстрел, прозвучавший как сильный выхлоп отработанных газов. Мальчик подтащил труп старика к «кугару» и, открыв крышку багажника, с трудом запихнул его рядом с Винни. Вокруг никого не было, только высоко в небе бесшумно двигался огромный лайнер. Внезапно его реактивные двигатели взревели — и это показалось Мику предзнаменованием свыше.

— Что? Что ты сделал? — Чезаре изумленно помотал головой. — Ты что мне сказки рассказываешь?

Стоя в мрачном вестибюле похоронного бюро, Мик снова стал рассказывать, как он очутился на крыше в ту ночь, когда убили их деда, как он сумел с помощью телескопа разглядеть номер машины, где, по его предположению, сидели убийцы, как он прирезал Винни, а потом отправился в бухту Овечья Голова.

— И ты хочешь, засранец, чтобы я поверил в то, что ты укокошил Винни и Джино Скальфа? — Чезаре всплеснул руками. — Ну ты и козел! Здорово сказки рассказываешь! Литератор!

— Пойдем со мной, — спокойно произнес Мик. — Оба трупа лежат в багажнике машины. Я не хотел оставлять их где попало, чтобы полицейские ищейки не напали на мой след.

Десять минут спустя смертельно побледневший Чезаре послал за Ричи и еще двумя своими дружками. Когда они все собрались у «кугара», он приказал им:

— Подгоните эту колымагу к служебному входу. В багажнике найдете трупы, которые соответствующим образом надо подготовить, понятно? После этого избавьтесь от машины. Сожгите ее в кремационной печи.

— А что там за трупы? — спросил Ричи.

На лице у Чезаре появилась полубезумная улыбка.

— Скоро сам увидишь и глазам своим не поверишь!

Пока они отгоняли машину, старший брат стоял на улице рядом с младшим под моросившим мелким дождиком.

— Ну ты и псих ненормальный! — Чезаре грубо хлопнул Мика по плечу. — Я бы должен сердиться на тебя за то, что ты сделал это без моего ведома. — Он ухмыльнулся. — Но, клянусь Богом, ты и сам отлично справился, совсем как настоящий профессионал!

Это было высшей похвалой в устах Чезаре. Мик, который только теперь осознал, как долго он ждал этой похвалы от брата, почувствовал скорее некоторое разочарование, чем радость. Вместо того чтобы гордиться своей местью, он вдруг задумался о том, что об этом скажет Джеки. И самое ужасное заключалось в том, что он прекрасно знал ответ на этот вопрос. Она будет презирать его всем своим чистым и непорочным существом.

— Вот чертов Скальфа! — Чезаре помотал головой. — Я бы ни за что не догадался, ведь он был лучшим другом деда.

— Дружба — это капризное и неуправляемое животное. Она похожа на ту хромую псину, которую ты из жалости взял в свой дом, а когда оправилась, то укусила тебя за руку. К дружбе надо относиться с изрядной долей скептицизма.

Чезаре недоуменно взглянул на Мика.

— Не понял, что ты имеешь в виду?

— Я хочу сказать, что в деле не бывает друзей, бывают лишь враги.

— А откуда тебе это известно, малыш? — В голосе брата мальчик услышал нечто, похожее на уважение, так он с ним никогда еще не говорил.

— Я понял это, когда подавал деду кофе и анисовую водку, — невозмутимо ответил Мик.

Они вернулись в похоронное бюро. Мик никогда прежде не бывал в служебном помещении, где тела покойников подготавливали к погребальной церемонии. За те четыре часа, что мальчик провел там, он многое узнал. Тела Винни и Джино были обмыты, забальзамированы и уложены на второе дно гробов вишневого дерева, заказанных и оплаченных по всем правилам клиентами бюро для своих покойников. Поверх убитых уложили тех усопших, для которых гробы и были предназначены. Таким образом можно было незаметно избавиться от трупов, которые уже не всплывут через шесть месяцев или через год где-нибудь в штате Пенсильвания на мусорной, свалке или на океанском берегу.

Это был абсолютно надежный способ заставить исчезнуть кого угодно без всяких следов. В тот вечер Мик узнал, что этот способ «изобрел» дед, именно благодаря такому нововведению его дело процветало.

— Ты молодец, что прикончил этих ублюдков, убивших деда, — сказал Чезаре. — Он бы гордился тобой. — Старший брат печально покачал головой. — Признаюсь, мне не хватает старика.

— Мне тоже, — едва слышно ответил Мик.

— Да, но есть маленькая разница — ты-то все время околачивался возле него. Похоже, ты был умнее меня.

Братья поднялись в офис деда. Майк принялся за кофе, Чезаре устроился за круглым столом, за которым в прежние времена бывало столько уважаемых людей — они ели, пили, курили и лгали друг другу самым бесстыдным образом. Оба брата знали, что прежние времена уже никогда не вернутся. На похороны приезжал дядя Альфонс, но вскоре снова уехал в Калифорнию, куда в недалеком будущем должны были перебраться и Чезаре с матерью. Времена изменились. Теперь, когда деда не стало, не имело смысла оставаться в Нью-Йорке. Кроме того, на Западном побережье для них открывалось немало новых возможностей.

— Я собираюсь работать с дядей, — сказал Чезаре. — И поверь мне, очень скоро я стану его правой рукой. Своего сына у него нет, так что... — Он помешал сахар в чашке кофе, поданной ему Миком. Какое-то время оба молчали, отхлебывая крепкий напиток и думая о своем.

— Хочешь, я возьму тебя в помощники?

Мик, давно научившийся распознавать, где правда, а где ложь, понял, что брат фальшивит. Он не верил, что Чезаре искренне хочет видеть рядом с собой конкурента, потенциального соперника в борьбе за привязанность и уважение дяди.

Чезаре в изумлении остановился на полпути. И по его глазам Мик понял, что брат наверняка вспомнил о двух трупах в багажнике «кугара».

— Ну и черт с тобой, поступай как знаешь, — сказал наконец Чезаре, сунув руки в карманы. — Но не вздумай потом просить меня о помощи. Я знать тебя не хочу!

Монастырь Святого Сердца Девы Марии был расположен на тихой улочке в Астории. Это было самое большое здание на улице. По бокам к нему примыкали пекарня и химчистка. На противоположной стороне улицы выстроились в ряд небольшие аккуратные домики, облицованные кирпичом, — все с алюминиевыми козырьками над входной дверью.

Здание монастыря было действительно прекрасным. Оно было возведено из больших блоков белого камня, отражавших ослепительный солнечный свет. С одной стороны въездных ворот была установлена алебастровая статуя Девы Марии, с другой — она же, но уже с младенцем Иисусом на руках.

Натянув на лоб мягкую черную шляпу, чтобы ее случайно не сорвал ветер, Мик позвонил у ворот, и его тут же впустили. Не зная, как подобает вести себя в подобном месте, юноша, как только попал во внутренний двор, на всякий случай снял шляпу. Навстречу ему вышла дежурная монахиня и дружелюбно улыбнулась.

— Я пришел повидать Джеки. — У него внезапно перехватило горло, и монахиня бросила в его сторону чуть удивленный взгляд. — Джеки Леонфорте.

В ответ монахиня снова улыбнулась.

— Вы, должно быть, Майкл, — тихим голосом произнесла она. — Прошу следовать за мной.

Она вела юношу нескончаемой чередой сумрачных коридоров, каменные стены которых были лишены всяческих украшений. Они миновали высокие и почти прозрачные французские двери, которые вели прямо в маленький садик, почти утонувший в буйном цветении кустов миндаля, увитых виноградом. В глубине садика он успел заметить каменную скамью рядом с фонтаном. В самом конце длинного коридора монахиня распахнула высокие деревянные двери, но сама в них не вошла.

— Мать-настоятельница хочет видеть вас.

Мик вошел в неожиданно небольшую комнату, превращенную в некое подобие офиса. В нише стояла гипсовая статуя Мадонны, на стене висело деревянное с позолотой распятие.

— Меня зовут Бернис, — из-за письменного стола поднялась женщина лет пятидесяти с небольшим. — А вы, должно быть, Майкл Леонфортё. — Она протянула ему руку, ее пожатие было сильным и сухим, совсем как мужское. — Мэри Роуз часто говорила о вас.

— Кто говорил?

Бернис сняла очки в стальной оправе, и Мик ощутил почти физическую силу воздействия ее бледно-голубых глаз.

— Я думала, вам уже известно об этом. Ваша сестра теперь стала послушницей нашего монастыря, и теперь ее зовут Мэри Роуз.

Крепко держа дедовскую мягкую шляпу обеими руками, Мик нервно переминался с ноги на ногу.

— Значит ли это, что я не могу повидаться с ней?

— Как правило, подобные свидания запрещаются, — сказала Бернис ровным тоном.

— Но, видите ли, я уезжаю. Может, надолго. Мне очень нужно увидеть сестру.

— Присядьте, Майкл. — Бернис указала ему на стул с высокой прямой спинкой и, когда он послушно сел, милостиво улыбнулась. — Мне вовсе не хочется доставлять вам неприятности. — Она помолчала, как бы колеблясь, стоит ли разговаривать с юношей дальше, и наконец произнесла. — Я знаю, что у вас были очень близкие отношения с вашим дедушкой.

Мик поспешно кивнул головой:

— Это Джеки, то есть Мэри Роуз, вам рассказала?

— Нет, — ответила Бернис, усаживаясь на свой стол. — Я хорошо знала вашего дедушку.

— Вы?

— Почему это вас так удивляет? — Настоятельница снова улыбнулась.

— Ну, вы же знаете, монастырь находится не на нашей территории, — быстро нашелся Мик.

Бернис засмеялась удивительно звучным и приятным смехом.

— Я кое-что вам покажу. — Настоятельница выдвинула ящик стола и вынула из него деньги. — Четыре двадцатидолларовые банкноты, — медленно произнесла она, пристально глядя в глаза юноше.

— Я просил дедушку вложить их в дело, — сказал Мик.

— Вы удивлены, что он вложил ваши деньги в монастырь, а не в похоронное бюро или страховые компании, которые контролировал?

Мик прищурился:

— А откуда вы это знаете?

— Мне известно все, — сказала Бернис и ловким движением дилера из Лас-Вегаса смахнула доллары обратно в ящик стола. От улыбки все лицо ее покрылось сетью морщин. — Мне кажется, в конце концов вы будете очень довольны тем доходом, который принесут вам эти деньги. — Она встала. — А теперь пройдите в садик, там вас ждет послушница Мэри Роуз.

— Благодарю вас, мать-настоятельница, — сказал юноша, поднимаясь со своего стула.

— Всегда рада видеть вас, Майкл, — ответила Бернис и, когда молодой человек был уже у двери, еле слышно добавила: — Ведь я любила Чезаре.

Шагая по коридору, Мик слышал отдаленные звуки молитв. Интересно, что имела в виду мать-настоятельница? В каком смысле она любила дедушку? И зачем ему об этом сказала?

Дойдя до французских дверей, он все еще не мог найти ответа на эти вопросы. В садике его встретила радостная песня жаворонка и сильный аромат цветущих роз — Мик тут же вспомнил свой сон. Этот прелестный садик вполне мог заменить танцплощадку из его сна. Из раскрытого окна доносились звуки молитв, похожие на музыку.

Он пошел по узкой, поросшей мхом дорожке, выложенной камнем, в сторону единственной скамьи. Сидевшая там Джеки повернулась к нему. Ее лицо сияло, и Мик почувствовал, как у него сильно забилось сердце. В его отношении к сестре ничего не изменилось. Она улыбнулась и, вместо того, чтобы обнять, взяла его за руки.

— Майкл, как здорово, что ты пришел! Я уж думала, ты так и уедешь, не простившись со мной. — Она покачала головой. — Я пыталась поговорить с Чезаре, но ты же знаешь, каков наш братец. — Она одарила его смущенной улыбкой. — Он никогда не слушает меня, что бы я ни сказала. — Она коснулась ладонью его щеки. — Ты выглядишь усталым.

Сестра подвела его к скамье, и какое-то время они оба сидели молча. В воздухе стоял сильный аромат роз. Мик попытался задержать дыхание, чтобы не чувствовать этого мучительно-прекрасного запаха, но у него ничего не вышло.

— Джеки, ты уверена, что сделала правильный выбор?

— Это как раз по мне, Майкл.

Он вздохнул:

— Кажется, я не совсем тебя понимаю. — Юноша махнул рукой в сторону белокаменных стен. — Все это... — Он покачал головой в полном недоумении.

— Ты говорил с Бернис?

— С матерью-настоятельницей? Конечно.

— Тогда тебе известно, зачем я здесь. — Она схватила его за руку. — Дедушка все об этом знал.

— Знал?

Она кивнула:

— С самого начала; И мама тоже поняла меня. — Она перевела взгляд на птаху, порхавшую в виноградных лозах.

— Джеки...

Она повернулась к нему:

— Теперь я Мэри Роуз.

— Ну да, конечно. — Он отнял у нее свою руку и встал. Совсем не так он хотел попрощаться с ней. — Мне пора идти.

«И зачем я только приходил сюда?» — пронеслось в его голове.

— Я знаю. — Она продолжала сидеть на скамье, словно стремясь хоть ненадолго продлить их свидание, и на какую-то долю секунды Мику пришла в голову безумная мысль о том, что Джеки знала все про его сон.

— Когда вернусь — не знаю.

Девушка взглянула на брата:

— Но ведь мы с тобой еще когда-нибудь увидимся?

— Не сомневайся.

Мик повернулся и пошел прочь. Все те годы, что он прожил в разлуке с сестрой, он вспоминал ее чудесные зеленые глаза, и она часто ему снилась.

Книга вторая

Дым и огонь

В груди забилась тысяча сердец.

Вперед знамена — и врага разите!

Вильям Шекспир «Ричард III»

Нью-Йорк — Токио

О возвращении Маргариты Гольдони де Камилло в Асторию возвестило пение пересмешника. Увидев знакомые улицы и магазины, женщина, несмотря на ужасное положение, в котором она оказалась, погрузилась в воспоминания.

Она остановилась перед булочной и вошла в нее как раз перед самым закрытием. Булочная выглядела совсем по-старому. Белый кафельный пол, покрытый опилками, был так исцарапан и выщерблен, что можно было подумать, что находишься где-то в Италии. Из светильников по-прежнему лился свет люминесцентных ламп, но теперь они казались уже не такими большими, как когда-то.

— Чем могу служить? — спросила маленькая круглолицая женщина и вышла из-за прилавка. Ее седые волосы были собраны сзади в пучок, одутловатое лицо с тонкими, высоко поднятыми бровями, походило на клоунскую маску. Внезапно на лице женщины появилась улыбка.

— Маргарита?

— Да, миссис Палья, это я.

— Мадонна! Красавица! Как я рада тебя видеть! Бедняжка, как ты себя чувствуешь? — Она прижала Маргариту к своей могучей груди, пахнущей мукой и крахмалом. — Какое несчастье с Тони! Об этом передали сегодня утром в новостях, какой ужас, я была просто потрясена и сказала Луиджи: «Не могу поверить, что это о нашем Тони де Камилло». — Она закусила костяшки пальцев. — Это подлость.

— Знаю. Я до сих пор в шоке.

Миссис Палья взмахнула пухлыми ручками.

— Но ты не волнуйся, красавица. Теперь ты здесь, дома. — Женщина поспешила обратно за прилавок и начала рыться среди батонов и булочек. — Но какая ты худенькая. Возьми, съешь, мой ангел. Ешь!

Маргарита, хотя совсем не была голодна, откусила несколько кусков булочки. Не сделать этого означало бы обидеть гостеприимную хозяйку лавки.

— А теперь забудь обо всем. — Миссис Палья извлекла откуда-то бутылку граппы и разлила вино по стаканам. — Держи, мой ангел. Это тебя подкрепит. Выпей.

Она опять взмахнула руками, как будто это могло ускорить процесс.

— Выпей все, красавица, тебе от этого станет легче. И я с тобой выпью.

Она обняла Маргариту.

— Знаю, зачем ты здесь, — шепнула она, оглядываясь на своего мужа, Луиджи, который занимался бухгалтерией. — Инстинкт, мой ангел. Вот почему ты пришла сюда в трудный час. — Она обняла ее крепче. — Мужчинам кажется, что они могут все предусмотреть, правда? Но мы то знаем, что они делают только то, что нужно нам. — Она захихикала. — Доешь булочку и иди куда надумала. Это верное решение.

— Она здесь?

Миссис Палья кивнула и перекрестилась.

— Слава Богу. Он бережет ее, хотя ей уже за девяносто. — Палья постучала по голове своим коротким, толстым пальцем. — Конечно, она больше уже не настоятельница, ее место заняла другая. Но соображает она так же хорошо, как и прежде, мой ангел. Вот увидишь.

Вечерний воздух был наполнен чистыми звуками пения пересмешника. Оставалось два часа до встречи, которая должна была решить судьбу ее дочери. Но что будет с ними потом? Ничего хорошего ждать не приходилось. Встречей с Бэдом Клэмсом дело не закончится, это будет только началом. Ему не терпится овладеть всеми секретами Доминика — он хочет узнать, с какими поставщиками, оптовиками, судьями, полицейскими, банкирами, промышленниками брат находился в контакте, но больше всего домогается власти, которая дается сетью Нишики. Ведь именно благодаря этой сети Доминик получал компромат, позволявший ему заставлять работать на себя правительственных чиновников самого высокого ранга. Нишики был Микио Оками, он загадочными путями получал информацию о секретах людей, и это давало Доминику возможность держать их в руках.

Маргариту слегка пошатывало на ходу, потом, подбежав к обочине, она согнулась в три погибели и освободилась от всего съеденного и выпитого. Когда позывы прекратились, женщина открыла сумочку и вытерлась бумажной салфетки. В свете уличных фонарей зловеще блеснула сталь пистолета.

«Боже, — подумала она. — Что же мне делать?»

Однако Маргарита хорошо знала, что собирается делать в данный момент. Она подошла к потрепанным металлическим воротам, преграждающим путь к большому белому кирпичному зданию, занимающему почти весь квартал. По обеим сторонам ворот, как и шесть лет тому назад, когда Доминик впервые привел ее сюда, чтобы начать ее обучение, стояли скульптурные изображения Девы Марии с младенцем Иисусом на руках.

Она позвонила в колокольчик, и ее немедленно впустили. Когда Маргарита вступила на территорию женского монастыря Святого Сердца Девы Марии, ее охватило странное ощущение душевного спокойствия. Высоко над головой, на магнолии, она увидела пересмешника, птица смотрела на нее, забавно наклонив голову. Затем птаха начала петь, подражая другим пернатым.

Женщина поднялась по мраморной лестнице и открыла дверь.

— Добро пожаловать, дитя мое, — произнес из полумрака знакомый голос.

Женщину на мгновение подхватила волна прошлого, и она спросила:

— Бернис?

— Да, дитя мое...

Маргарита попала в любящие объятия и зарыдала. Нежность этих рук, тепло тела переполнили чашу ее терпения.

— Боже мой, что стало с моей жизнью.

Бернис повела Маргариту по коридору. Та снова поразилась царившей в монастыре почти церковной тишине. То, что другие, менее чувствительные посетители, принимали за аскетизм, она воспринимала как растворение в духовном абсолюте.

— Я чувствую себя такой беспомощной. Все разваливается... — Не в силах продолжать, женщина замолчала.

Бернис остановилась перед зеркалом и сказала:

— Взгляни. Что ты там видишь? Твое лицо мокро от слез. Но я вижу, что твоя душа тоже тонет в слезах. И не только из-за последних событий, дитя мое. Прежде чем продолжить, ты должна понять это.

— Я не могу. Я...

— Нет, Маргарита, можешь. И знаешь почему? Потому что ты сестра своего брата. Хотя вы и не одной крови, но очень похожи. Он, без сомнения, это видел.

Маргарита и ее сестра Челеста, которая сейчас жила в Венеции, были дочерьми Энрико Гольдони, занимавшегося производством и продажей венецианского шелка и парчи. В 1964 году, когда его дочерям Маргарите и Челесте было девять и шесть лет, он женился во второй раз. У его новой жены, Фэйс Маттачино, уже был сын, Доминик, которого Энрико усыновил год спустя. Первым мужем Фэйс был Черный Пол Маттачино, внушающий ужас Дон нью-йоркской мафии, погибший при загадочных обстоятельствах. Один из многих ходивших о Черном Поле слухов гласил, что Доминик был не его сыном.

— Не думаю, чтобы мой брат мог до такой степени, как я, потерять управление.

— Но в первый раз он пришел сюда именно с этой проблемой, — сказала старая настоятельница. — А теперь с ней пришла ты. Никогда не забывай о том, что Доминик выбрал тебя своей наследницей, потому что в тебе есть внутренняя сила.

— Не знаю, — ответила Маргарита. — А что если он был не прав?

— Зато права я, — сказала Бернис не допускающим возражений тоном. — Теперь послушай меня, девочка. Именно я посоветовала твоему брату сделать тебя наследницей, и он со мной согласился. И мы не ошиблись на твой счет. Но твоя дорога не из легких, и ты знала об этом с самого начала.

— Но я не предполагала, насколько мне будет трудно, — ответила Маргарита.

— Никто никогда этого не знает. Но такова Божья воля, поверь мне. Он все время испытывает нас, таков путь Божий. — Она похлопала Маргариту по руке. — Теперь довольно. Вытри глаза. Пора обсудить военные действия.

Помещение, которое занимала настоятельница, было удивительно уютным, возможно, из-за его размера или формы, в нем было что-то от сказок, которые Маргарита читала Фрэнси, когда та была маленькой.

— Этот дьявол захватил моего ребенка! — взорвалась она, сразу как только переступила порог. — Подумай только, сколько горя причинила нам семья Леонфорте! Сначала они убили Доминика, потом Тони, на Парк-авёню стреляли в меня, а Бэд Клэмс захватил мою дочь. В довершение ко всему я потеряла контроль над своим бизнесом! — К горлу женщины вновь подступили слезы, хотя она изо всех сил старалась успокоиться. Разве сама Бернис не учила ее, что в критические моменты спасти может только спокойствие? Но пути к спасению не было, во всяком случае, она его не видела. Маргарита сжала кулаки и сдавленным от гнева голосом сказала: — Это животное, монстр. Я убью его.

Настоятельница спокойно сидела под позолоченным деревянным распятием. Время наложило морщины на ее лицо, иссушило кожу, но даже оно не смогло сделать менее яркими ее светло-голубые глаза, погасить огонь, который горел в них и вел за собой множество людей в течение долгих лет.

— Моя дорогая, неужели ты решила, что Чезаре Леонфорте уже одержал над тобой самую главную победу?

— Ты очень напугана. И это понятно. — Бернис положила ладони на кулаки Маргариты, и постепенно их тепло заставило пальцы женщины разжаться — так распускаются лепестки цветов под лучами солнца. — Но с этим чувством надо немедленно покончить. Страх порождает ненависть, ненависть означает неведение. А люди, подобные Чезаре Леонфорте, надеются именно на то, что их противник будет пребывать в неведении.

— Но взгляни, что он со мной сделал! — воскликнула Маргарита. — Одним ударом он отнял у меня все. Я проиграла это сражение, эту войну, вообще все. Меньше чем через два часа я должна быть в Шипсхед Бэй или он убьет мою дочь!

— Он этого не сделает, — произнесла Бернис с такой убежденностью, что Маргарита сразу же ей поверила.

— Откуда ты это знаешь?

— Давай рассуждать логично, моя дорогая. Что он выиграет от смерти девочки? Просто он использует Фрэнси, чтобы надавить на тебя. Если он избавится от нее, то упустит тебя, и он это знает.

Женщина стиснула зубы. Бернис говорит так, потому что сама никогда не была матерью. Неужели она не понимает, что, если ребенок в опасности, надо немедленно сделать все, чтобы вызволить его?!

— При всем моем уважении к тебе, — сказала Маргарита, — я с тобой не согласна. Не забывай, что мы говорим о Чезаре Леонфорте. Не думаю, что он мыслит рационально или логично. Он живет одними чувствами, и мы знаем это. — Руки женщины опять сжались в кулаки.

— Маргарита! — Настоятельница наклонилась вперед, передавая свою психическую энергию молодой женщине, стараясь, чтобы та целиком оказалась в ее власти. — Послушай меня внимательно, очень важно, чтобы ты поняла, что я тебе скажу. Я вижу в твоих глазах ненависть. Но ты должна побороть ее, дорогая. Именно с ненависти началась вендетта между Леонфорте и Гольдони. Иначе так же неизбежно, как ночь сменяет день, все для тебя кончится только страданием и смертью.

Некоторое время Маргарита сидела молча. Она чувствовала, что погружена в ауру Бернис, сила личности настоятельницы подчиняла ее и одновременно успокаивала. Эту силу Бернис проявляла редко. Большинство посетителей монастыря не имели никакого понятия, что она обладает нечто большим, чем просто доброй и благородной душой.

— Я не могу просто так склониться и сдаться, — прошептала Маргарита. — Ты не должна просить меня об этом, потому что я просто этого не смогу. Говорю тебе, не смогу!

Губы Бернис тронула улыбка.

— Ты говоришь, как Доминик. «Всегда наступать, — призывал он. — Как только остановишься, ты мертв». Именно потому он так страстно ненавидел Федеральную программу защиты свидетелей. И вопреки их правилам продолжал поддерживать с тобой контакт. Доминик прожил жизнь по своим правилам, и неважно, что об этом думают другие.

Маргарита чувствовала себя загипнотизированной этими искрящимися голубыми глазами.

— В данный момент Чезаре удерживает у себя то, что ты считаешь самым ценным, дорогая, — продолжала Бернис. — Я не призываю тебя к смирению, Маргарита. Наоборот, мы вступаем в последнюю стадию долгой и кровавой вендетты между Леонфорте и Гольдони. Да, сейчас очень тяжелый момент в твоей жизни, но именно поэтому ты должна быть очень сильной. Пора тебе сделать свой ход.

— Не знаю, — ответила Маргарита. — Мой мир рассыпался, я больше не узнаю его.

— Именно эту цель и преследовал Чезаре. И от тебя зависит то, достигнет он ее или нет. — Пальцы Бернис еще сильнее стиснули руки Маргариты. — Разумный человек использует все формы своей власти. Разве неэтому тебя учили, пока ты была здесь?

Лицо молодой женщины на мгновение затуманилось воспоминаниями, потом она кивнула.

— Человека губит не сама власть, — сказала настоятельница, — а злоупотребление властью. Сейчас это делает семейство Леонфорте сильным, но в конце концов приведет его к краху.

— Значит, пусть два брата убьют друг друга, — сказала Маргарита с горечью.

— Отмщение — удел Божий, а не человеческий. Мне хочется, чтобы ты запомнила это на будущее. — Настоятельница встала. — А сейчас я покину тебя, чтобы ты мысленно приготовилась. Как обычно, все возможности монастыря в твоем распоряжении.

Молодая женщина почувствовала, как ее снова обволакивает теплое облако властной силы Бернис.

— Вспомни все, чему тебя здесь учили, — сказала она и поцеловала Маргариту в лоб. — Да пребудет с тобой благословение Божье, дитя мое.

Утренний туман, поднимающийся с Сумиды, окутал Токио влажным туманом, сделав его похожим на почтовую открытку. Звук выхлопа черного мотоцикла Николаса отражался от фасадов особняков довоенной постройки, которые здесь, в деловой части города, стояли вплотную друг к другу. Когда он свернул, чтобы остановиться, и выключил зажигание мощного двигателя, его звук подхватил донесшийся с реки унылый сигнальный пароходный гудок.

Николас слез с мотоцикла и посмотрел на маленький особнячок, втиснувшийся между домами-бегемотами. Фасад у него был настолько непривлекательный, что обратить на него внимание мог только самый невзыскательный прохожий.

Так это и есть дом Кисоко, сестры Микио Оками, место, которое выбрал Нанги для восстановления своих сил! Что это ему взбрело в голову? — удивился Николас, снимая шлем и поднимаясь по лесенке, ведущей к входной двери.

Звонка не было. Николас постучал в дверь молотком в форме звериной лапы и услышал странный звук. Пощупав дверь рукой, он обнаружил, что она была металлической, скорей всего стальной. Все это было весьма необычно для частного дома. Неужели стальную дверь сделали в целях безопасности? Дверь открылась, и он оказался лицом к лицу с сестрой Микио Оками. Николас много слышал об этой женщине, но никогда с ней не встречался, несмотря на свою близость с Оками, потому что Кисоко вела весьма уединенный образ жизни. Но он все же узнал ее с первого взгляда.

— Проходите, пожалуйста, — сказала Кисоко певучим голосом, так естественно, как будто они были старыми друзьями. — Боюсь, что снова пойдет дождь, и если вы будете стоять у двери, то промокнете. — Видя, что он медлит, женщина добавила: — Я знаю, кто вы такой, Линнер-сан. Я узнала бы вас, где угодно.

Он вошел в прихожую, и Кисоко закрыла за ним дверь. Та захлопнулась с тяжелым лязгом, как тюремная.

— Вы очень похожи на своего отца, — сказала она. — Но что-то в вас есть и от матери.

— Вы их знали?

— В некотором роде да.

Николас оказался в прихожей овальной формы. Она была покрашена под цвет сливок и отделана блекло-золотистыми деревянными панелями. На середине прихожей возвышалась элегантная мраморная подставка, на которой стояла большая хрустальная ваза с цветами. Позади была видна парадная лестница, искусство строительства которых было утеряно в прошлом веке.

Хотя дом, насколько мог судить Линнер, был устроен полностью на европейский манер, Кисоко была одета в традиционное шелковое кимоно и нижнее кимоно, волосы уложены в сложную проческу, которая держалась на длинных изогнутых серебряных шпильках. Кимоно было оранжево-красного цвета, цвета заката, а нижнее кимоно, которое виднелось только на руках и горле, цвета индиго, обязанного своей вполне заслуженной славе именно японцам.

Николас знал, что Кисоко давно перевалило за семьдесят, но она выглядела лет на двадцать моложе. У нее была бледная, безупречная, глянцевая, как фарфор, кожа чистокровной женщины из самурайского рода, лицо несколько асимметричное, с чувственными губами в форме лука. Но особенно поражали ее глаза, огромные, угольно-верные, они, как ему говорили, обладали способностью видеть людей насквозь. Говорили также, что она никогда ничему не удивляется. Кроме того, ходили слухи, что Кисоко — канасими де нуитори ситеру — «расцвеченная грустью» и что в прошлом она пережила какую-то ужасную трагедию. О том, что с ней произошло, Николас не знал. Вероятно, об этом был осведомлен только ее брат.

Женщина молча провела его по отделанному полированным вишневым деревом коридору. По его стенам висели вставленные в золоченые рамки суримоно, — японские гравюры восемнадцатого века, употреблявшиеся в свое время как поздравительные открытки. Их авторы, в свое время презираемые, теперь считались мастерами мирового класса, и за их работами охотились коллекционеры и музеи всего мира. В гостиной цвета хурмы с золотом Николас нашел Тандзана Нанги. Он полулежал на обитом бледно-желтой парчой диване французского производства, выглядел, усталым и каким-то опущенным. Когда Николас попытался заглянуть ему в глаза, отвел их.

— Очень рада наконец-то видеть вас у себя, — непринужденным тоном проговорила Кисоко, словно пытаясь смягчить потенциально взрывоопасную ситуацию. — Было не очень любезно с моей стороны не пригласить вас ко мне раньше.

Паркетный пол покрывал обширный персидский ковер. Мебель была разных периодов и стилей, с широкими сиденьями и низкими спинками, выглядела очень уютной благодаря массе подушечек с кисточками из камки, ситца и шелка. В застекленных шкафах стояли полные боевые доспехи самурая. Коллекция находилась в очень хорошем состоянии и поражала своей полнотой. Николас знал, что многие музеи не могли похвастаться ничем подобным.

— Это оружие мне не принадлежит, — сказала Кисоко, поймав взгляд гостя. — Это собственность моего сына, Кена.

— Изумительная коллекция, — восхитился Николас.

Кисоко слегка поклонилась:

— Столь высокая оценка, без сомнения, польстила бы моему сыну. — Внезапно женщина улыбнулась и, словно они были одни в комнате, спросила. — Не хотите ли чая?

— Благодарю вас, нет.

— Конечно, это скромное угощение, но...

— Спасибо, не надо.

Она спросила еще раз, Николас снова отказался, после чего, по утомительным конфуцианским правилам общества, к которому принадлежала сестра Оками, можно было принять предложение. Кисоко снова поклонилась и со скрытой улыбкой сказала:

— Извините, я выйду на минуту, сегодня у прислуги выходной день.

Оставшись в гостиной наедине с Нанги, Николас подошел к дивану.

— Как вы меня нашли? — спросил резким тоном больной.

— Через ваш «Ками».

В воздухе повисло странное, холодное молчание, во время которого Николас присел на диван.

— Нанги-сан, есть много вопросов, которыми мы должны срочно заняться.

— Обсудите их с Т'Рином. Он для этого и существует.

— Но у него нет вашего опыта. К тому же не могу сказать, чтобы я очень доверял ему.

— Но он пользуется полным моим доверием, — многозначительно проговорил Нанги. — Вы должны привыкать работать с ним. — Тандзан откинулся назад, будто утомившись. — Я старею, Николас-сан. — Он улыбнулся: — А может быть, у меня просто приступ меланхолии.

Нанги повернул голову и взглянул на Линкера здоровым глазом.

— Вы слишком хороший детектив, чтобы я мог надеяться долго скрывать это от вас. — Он кивнул. — Вы понимаете, о чем я говорю? Маленький просчет, но пять лет назад я бы его не сделал. — Он вздохнул.

— Я должен поговорить с вами, Нанги-сан, — настаивал Николас. — «Сато-Томкин» без действующего президента скоро придет в упадок, а мне на днях придется отправиться в Нью-Йорк, чтобы проконтролировать тамошние дела, и я не знаю, сколько там пробуду. У руля «Сато» должны стоять вы.

Нанги приподнялся на подушках:

— Послушайте меня, Николас-сан. Я тоже не вечен. Думаете, я не знаю ваш характер? Я и не надеялся, что вы привяжете себя к Токио и будете постоянно руководить «Сато Интернэшнл». У вас достаточно дел в американском филиале, кроме того, с Оками-сан и якудзой.

Он отвернулся. В комнате снова повисло странное, холодное молчание, затем Тандзан продолжил:

— Именно поэтому я и взял Т'Рина. Он молод, но умен и энергичен. Вы должны преодолеть ваше предубеждение и научиться доверять ему.

— Я не могу этого сделать.

— Да, вы высказали это совершенно определенно.

Николас чувствовал, что между ним и его наставником образовалась пропасть, как будто они не поняли друг друга в чем-то главном, и был совершенно не готов к этому.

— Нанги-сан, если я должен... — Он повернул голову и увидел, что в дверях, наблюдая за ними, стоит Кисоко. Она тотчас вошла в комнату, скользя по полу словно безо всяких усилии.

Нанги вновь отвел от гостя взгляд.

— Лучше бы вы не приходили.

Кисоко взглянула на чайный прибор, потом на Николаса, улыбнулась ему, и Линнер на мгновение увидел перед собой ту чувственную женщину, которой она когда-то была. Потом хозяйка дома поставила поднос на лакированный железный столик конца прошлого века, вытащила из кармана маленький пузырек, вытряхнула из него таблетку и заботливо, даже с нежностью положила ее Нанги под язык.

Тандзан вздохнул, на мгновение его здоровый глаз помутнел.

— Нанги-сан, — мягко, но настойчиво повторил Николас, — мы должны поговорить. Мне нужен ваш совет относительно партнерства с «Денвой».

Больной развел руками:

— Как всегда, насколько это в моих силах, я к вашим услугам.

— Не утомляйте его, Линнер-сан, — тихо проговорила Кисоко, разливая зеленый чай.

Николас отхлебнул глоток бледной, горькой жидкости и поставил маленькую чашку на стол.

— Нанги-сан, — сказал он, — как я могу доверять Т'Рину, когда именно он способствовал возникновению этого партнерства? Мы с вами в прошлом получали массу предложений о партнерстве и всем отказали. Мы не хотели отвечать — или отчитываться — перед посторонними людьми. Поэтому меня и беспокоит это партнерство с «Денвой». Мы перешли грань.

Мы настолько ограничены в финансах, что даже небольшая ошибка может окончиться для нас катастрофой.

— Вы не понимаете, — сказал Нанги. — За Киберсетью будущее, и мы должны ввести ее в строй в Японии прежде, чем это сможет сделать кто-нибудь другой.

— Но неужели вы не видите, что творите? — воскликнул Николас. — Вы поставили на карту все. И если мы сейчас споткнемся, все, над чем мы так долго работали, рассыплется в прах и попадет в чужие руки.

— Дело ведь не в «Денве» или Киберсети, не правда ли, Николас-сан? Дело в Т'Рине. Вам не нравится видеть его на столь ответственном посту.

— Да, действительно, он слишком молод для того, чтобы быть вице-президентом компании, но подобные вещи случаются, — сказал Николас, осторожно стараясь приспособиться к новым, непривычным ему отношениям с Нанги. Насколько он близко сошелся с Т'Рином во время его отсутствия? Впечатление такое, будто прошло не пятнадцать месяцев, а несколько лет. — Постарайтесь посмотреть на это с моей точки зрения. Когда я уезжал в Венецию, чтобы исполнить мои обязательства перед кайсё, то даже не знал, кто такой Т'Рин. Теперь, полтора года спустя, я возвращаюсь и нахожу, что он не только курирует наш наиболее важный проект, но и помогает вам заключать соглашения с новыми партнерами — а вот это уже, согласитесь, очень странно.

Нанги кивнул, его здоровый глаз был полузакрыт, и Николас почувствовал, что тот устал. Кисоко бросила на гостя предупреждающий взгляд, но Тандзан заговорил снова:

— Я вполне могу понять ваши опасения, но мир вертится, Николас-сан, хотите вы этого или нет. — Он болезненно улыбнулся, когда Кисоко беспокойно задвигалась на софе. — Воспримите это не как упрек, а как констатацию факта. Вот другой факт: вы нужны мне здесь, но вы человек порядочный, и гири вашего отца становится вашим. Я понимаю, вас мучает чувство вины, но это лишнее. Хотя на вашем месте я сделал бы то же самое. Честь превыше всего, Николас-сан. Вот что отличает нас от других людей, определяет все наши поступки. — Рука Нанги задрожала, и Кисоко взяла у него чашку.

Неподвижный взгляд искусственного глаза больного как бы подчеркивал его слова, придавал им определенность.

— Однако факт остается фактом — вас здесь не было, а я не мог заниматься этим делом один. Мне нужен был молодой человек с хорошей интуицией, со свежими перспективами. Тот, кто знает правила игры и может, как вы, заглянуть в будущее. Кто не стал бы оглядываться назад и не боялся бы действовать — рисковать ради будущего. Все это я нашел в Канде Т'Рине. Некоторое время тому назад его досье попало ко мне на стол, и с тех пор я не упускал Канду из виду. Его ежеквартальные характеристики были весьма впечатляющими, поэтому я нашел возможность ввести его в правление. С тех пор он успешно справляется со всеми задачами, которые я перед ним ставлю.

Наступило молчание. Все трое сидели неподвижно, как на живой картине, как будто время остановило свой бег. Никола-су казалось, что его дыхание, даже сердцебиение замерли, внезапно наступило ощущение разрыва, отстраненности от времени, и он подумал: «Нет, нет! Не сейчас!» Но Кшира уже поднималась, пронизывая его подсознание подобно разгоняющему облака ветру, и он начал падать... И хотя это состояние длилось всего мгновение, перед ним словно раскрылась диафрагма, показав врата смерти и лежащую за ними тьму. Где-то там, в глубине себя, он закричал...

Нанги задремал. Кисоко сидела неподвижно, как статуя, словно ожидая какого-то внутреннего сигнала. Наконец женщина встрепенулась.

— Я провожу вас, — сказала она.

У Николаса дрожали ноги. Он глубоко вздохнул, стараясь сконцентрироваться, затем последовал за хозяйкой дома к входной двери. Там она обернулась к нему:

— Нанги-сан рассказывал вам о наших отношениях, хотя скрывал мое существование ото всех.

Это было правдой. В прошлом году Тандзан поведал Николасу о том, что он встретился с Кисоко одиннадцать лет назад, пережил бурный, трагически окончившийся роман. Нанги никогда не забывал ее, и теперь, когда они снова соединились кажется, настало наконец их время.

Николас понял, что она хотели сказать.

— Я никому не скажу о вас, даже Т'Рину-сан.

Она склонила голову в знак благодарности, потом посмотрела на него с мольбой:

— Не думайте о Нанги плохо. Ему трудно далась встреча с вами. Он не хотел, чтобы вы видели его таким — слабым и больным.

— Но вчера я встречался с ним в его машине.

— Да. Но тогда он приготовился к встрече, оделся как следует, принял лекарства, а потом, могу поспорить, что встреча была короткой.

— Вы правы.

Она кивнула и улыбнулась.

— Таков уж он есть, Николас-сан, не огорчайтесь. Он любит вас как сына, действительно думает о вас как о своей плоти и крови. Именно поэтому стыдится, что вы видите его старым и беспомощным.

— Я должен был прийти.

— Конечно, — согласилась она. — Я понимаю это, и, поверьте мне, он тоже это понимает. — Она заглянула в его грустные глаза. — Шесть месяцев назад у него случился сердечный приступ.

Он кивнул:

— Это не выходит у меня из головы; Не могу простить себе, что меня не было тогда с ним рядом.

— Я простила вас, — неожиданно сказала Кисоко. — А что касается Нанги-сана, он вообще не видит в этом вашей вины. — Она подошла к гостю поближе. — Не поймите меня так, как будто я хочу, чтобы вы почувствовали себя виноватым, мне хочется только сказать вам то, чего не решился сказать он. Правда заключается в том, что этот сердечный приступ был гораздо серьезней, чем кто-либо — даже Т'Рин-сан — подозревает. Но теперь опасность позади. Врачи заверили нас, что он поправится. Но на это нужно время.

Ее голос снизился до шепота:

— Я должна попросить вас об этом, Николас-сан, хотя понимаю, что говорю с вами излишне резко и многого хочу от наших отношений, которые только начались. Но в конце концов я действительно знала ваших родителей и очень любила их.

— Я сделаю все, что смогу, Кисоко-сан.

Она облегченно вздохнула. Странно, но в этот момент ему показалось, что она хочет коснуться его. Но этого, конечно, не могло быть. Такое нарушение этикета женщина ее лет допустить не могла.

Кисоко улыбнулась гостю и сказала:

— Вы так напоминаете мне своего отца. Такой же волевой, такой же мужественный. — Она положила свою руку с длинными пальцами на дверь и открыла ее; в лицо подул промозглый ветер улицы.

— Поступайте, как вы считаете нужным, но дайте Нанги время полностью оправиться, — попросила она. — Вам придется поработать с Т'Рином, прошу вас, не отказывайтесь от этого.

Порыв ветра бросил струи дождя на ступеньки перед дверью, с реки опять раздался протяжный рев сирены.

Николас кивнул:

— Спасибо за откровенность, Кисоко-сан.

Она улыбнулась:

— Разве я могла поступить иначе? Вы дороги двум самым близким мне мужчинам. — Кисоко взглянула ему в глаза, и он опять увидел в них ту прекрасную женщину, которой она была много лет тому назад. — Вы ангел-хранитель моего брата. Кажется, на Западе говорят так?

Он опять кивнул:

— Я сделаю все, что будет нужно, Кисоко-сан.

Она отвесила ему необычный поклон. Он не был просто данью вежливости. Вся фигура женщины выражала искреннюю признательность.

— Я знаю, что вы это сделаете, и заранее благодарна вам. — И опять у Николаса возникло странное ощущение, что она хочет обнять его.

— Желаю удачи, — прошептала Кисоко ему вслед.

Николас увидел Хоннико, когда она спускалась по лестнице ресторана «Услада моряка».

— Разве у вас сегодня не свободный день? — Он восседал на своем мотоцикле.

Хоннико остановилась было на полпути, потом рассмеялась и снова пошла вниз.

— Да, но откуда вы это знаете?

Николас пожал плечами:

— Спросил у Джи Чи, второго метрдотеля.

Она пересекла забитый прохожими тротуар. На женщине были сине-голубая льняная юбка и жемчужно-серая блузка под черно-зеленой полосатой короткой курткой. На ногах туфли без каблуков, а на шее тонкая золотая цепочка.

— Это не объясняет того, откуда вы узнали, где меня искать.

— Джи Чи также сказал, что вы сегодня придете на собрание персонала.

— Зачем он это сделал?

— Я объяснил ему, что влюблен. Думаю, он меня пожалел.

— Вот пусть и продолжает это делать.

Хоннико надела темные очки. Солнце выглянуло из-за облаков и светило все ярче, но Николас не был уверен, что только оно заставило женщину надеть очки — этим она словно спряталась от него и вообще старалась держаться на расстоянии.

— Неужели я так уж плох.

Хоннико сморщилась:

— Вам что-то нужно. Вся беда в том, что я никак не пойму что именно.

— Я уже говорил вам. Я пытаюсь найти Нгуен Ван Трака.

— Ах да. Он должен вам деньги.

— Верно.

Она шагнула к нему:

— Вы лжец.

— Я не лгу.

Она наклонилась:

— А меня нельзя запугать.

— А я и не говорил, что можно. Почему бы вам не снять эти очки, а?

— Даже ради симпатичного мужчины на шикарном мотоцикле я этого не сделаю, — добавила она с вызовом.

Николас улыбнулся:

— А теперь, когда вы бросили мне вызов, могу я хотя бы пригласить вас пообедать?

Хоннико подумала.

— Я тоже могу вас пригласить.

— Опять вызов, — усмехнулся Николас, похлопав по сиденью мотоцикла. — Мы будем есть и делать только то, что вы захотите, согласны?

Вместо ответа Хоннико села на мотоцикл и крепко обхватила Николаса руками. Он почувствовал прикосновение ее груди к своей спине.

Она все-таки сняла очки, но только после того, как они устроились за столом в маленьком кафе «Третий камень от солнца», названном так, видимо, в честь песни Джимми Хендрикса. Оно располагалось на террасе третьего этажа «Гордон билдинг», через улицу от «Маленького Беверли Хиллз», где можно было поесть в кафе «Тяжелый рок» или «Спрадо».

Николас любил именно это кафе, потому что оно было единственным ни на что не претендующим островком в море французских и китайских ресторанчиков, и ещё потому, что из него открывался вид на расположенный в «Беверли Хиллз» застекленный зал бракосочетаний, где всегда проходили экстравагантные свадебные церемонии, устроенные на западный манер. Как раз в этот момент проходило бракосочетание японской пары, одетой под Элвиса и Присциллу Пресли. В теперешнее время экономического кризиса излишества самого дурного вкуса в стиле Лас-Вегаса сменились странной для японцев склонностью к нелепому подражанию идолам американской поп-культуры. Когда молодые вошли в зал, из акустической системы раздалась мелодия «Пылающей любви» в огненном исполнении короля рок-н-ролла, и Хонико разразилась хохотом.

— Кажется, у вас все-таки есть чувство юмора, — сказал Николас.

— Боже, — еле выговорила она, вытирая глаза, — так вы знали об этом месте?

Он, смеясь, кивнул.

— Я решил, что для человека, работающего по ночам в фешенебельном ресторане, зрелище более важно, чем пища.

Ее темные миндалевидные глаза смотрели на него настороженно.

— Это очень мило с вашей стороны. — Потом, как будто испугавшись, что допустила ошибку, сделав ему комплимент, женщина схватила меню и уткнулась в него. Со своими светлыми волосами и восточными глазами она действовала на окружающих мужчин как двойной мартини.

Спустя некоторое время Хоннико заметила, что ее кавалера меню не интересует.

— Вы не голодны? — спросила она. — Или кухня тут настолько плоха?

— Закажите для меня, — ответил он. — Уверен, у вас хороший вкус, и что бы вы ни выбрали, мне понравится.

Хоннико отложила меню в сторону:

— Вы самый самоуверенный человек из всех, которых я встречала. Как вам это удается?

— Что вы имеете в виду?

— Взгляните на мир, — сказала она. — Стабильности нет нигде. Я когда-то думала — если уж что есть в Японии, так это стабильность. Но посмотрите, что происходит в последние четыре года. Мы находимся в нескончаемом кризисе, постоянные банкротства, крупные банки лопаются, сильная иена убивает нас, недвижимое имущество почти ничего не стоит, впервые на моей памяти началась массовая безработица, правящая партия теряет власть, людей больше беспокоит цена на рис, чем падение правительства, снова возникает опасность ядерной войны.

Окруженные толпой веселящихся гостей, Элвис и Присцилла вышли на солнце. «Пылающая любовь» сменилась на «Хочу, желаю, люблю». Кто-то принес микрофон, жених, подражая певцу, схватил его. Виляя бедрами, он начал шевелить губами в такт словам. Присцилла заламывала руки и закатывала глаза. Гости аплодировали.

Хоннико тоже поаплодировала.

— Вот почему мне нравятся такие самоуверенные люди, с сильной жизненной философией. — Она повернулась к своему собеседнику. — Это обнадеживает, значит, остались еще какие-то ориентиры, которым стоит следовать...

— Такие, как самураи даймио — военачальники, жившие когда-то здесь, в Роппонжи.

— Да, совершенно верно. Их учение о чистоте помыслов кажется слишком суровым, даже непостижимым для большинства людей с Запада.

Официант принес напитки, Хоннико заказала салат с козьим сыром и тушеные овощи.

— Я вегетарианка, — сказала она Николасу. — Надеюсь вы не против?

Он покачал головой и сказал:

— А знаете, как Роппонжи получил свое имя? Когда-то это место принадлежало шести даймио, о которых, я упоминал. В написании имен каждого из них был китайский иероглиф, обозначавший дерево. Отсюда и Роппонжи — шесть деревьев. В середине девятнадцатого столетия, когда статус самураев перестал служить защитой, их собственность была конфискована и передана императорской армии.

— Я знаю более недавнюю историю, — сказала Хоннико. — После войны район был реквизирован оккупационной армией и мало-помалу превратился в место развлечений. — Она вертела в руках свои темные очки. — Я знаю это, потому что в те годы здесь жил мой отец.

— Вы говорили, он был военным.

Очки метались по столу взад-вперед.

— Военный полицейский. — Она взглянула на него. — Отец, знаете ли, охотился за нарушителями закона: валютчиками, торговцами оружием, наркотиками, дельцами черного рынка.

Это было интересно. Тут явно скрывалось какое-то противоречие — чувствовалось, что она не хотела говорить об отце, но говорила.

— Расскажите о своей матери, — сказал Николас, когда принесли салат. Он надеялся, что это снимет напряженность.

— Тут не о чем рассказывать. Мой отец встретил ее здесь, в Роппонжи, — ответила Хоннико, наблюдая, как новая свадебная компания — молодые были одеты в черные кожаные мотоциклетные куртки с блестящими заклепками — шла через террасу под руководством несколько экзальтированного фотографа. — Вот и вся история.

Фотограф начал расставлять компанию на солнце. Хоннико молча разглядывала свой салат.

— Забудьте про это, — сказал Николас. — Это не мое дело.

Члены компании начали снимать свои кожаные куртки, обнаженная кожа под которыми была так густо покрыта татуировками, что трудно было найти неразрисованное место. Хоннико, которая рассматривала татуированные тела с таким вниманием, с каким хозяйка на рынке рассматривает выложенную свежую рыбу, сказала:

— Собственно говоря, это не вся история.

Пока свадебный фотограф лихорадочно занимался своим делом, Николас ждал продолжения.

— Моя мать работала недалеко отсюда, в торуко, — сказала Хоннико после долгой паузы. Ее глаза, встретившись с его глазами, скользнули в сторону. — Вы знаете, что это такое?

— Да. Сегодня это называется мыльней. — Он набрал полную вилку салата и отправил ее в рот. — Это что-то вроде турецких бань.

— Тогда вы должны знать, что мужчины приходили в торуко не только для того, чтобы помыться.

— Вероятно, это зависело от того, сколько они хотели оставить там денег.

— Им нравилось, что их моет женщина. — Хоннико взглянула на свой нетронутый салат. — Моя мать была хало. — Слово было жаргонным и в буквальном переводе означало «ящик». Основным его значением было «кошечка», но, кроме того, так называли женщину, работающую в традиционном торуко.

— Как ваш отец узнал об этом?

— Заведение, где работала моя мать, называлось «Тенки». — По-японски это означает «глубокий секрет». — Отец получил анонимный звонок и, сделав обыск, выудил дельца черного рынка, которому мыли не то, что надо. Всех, кто был в торуко, арестовали, включая мою мать.

— И тогда они полюбили друг друга?

— Черта с два. — Хоннико невесело рассмеялась. — Мой отец был стопроцентным американцем и неисправимым романтиком. К тому же он ровным счетом ничего не понимал в японцах. — Так и не использовав вилку по назначению, она отложила ее в сторону. — Он захотел оторвать ее от всего этого.

— И она, конечно, пошла за ним. Не потому, что хотела, а потому, что этого хотел он.

— Да, она стала его женой. — Хоннико смотрела, как официант забирает их тарелки.

— А был ли у нее выбор?

Хоннико отрицательно покачала головой:

— По сути дела, нет. Он спас ее от тюрьмы. Ее семья, жившая в Исе, даже не знала, что она в Токио. — Перед ними поставили тарелки с овощами. — Отец заплатил за нее штраф и убрал из ее досье все компрометирующие данные — как он сказал ей, для того чтобы она могла начать жизнь сначала. — Хоннико, с несколько излишней энергией, ткнула вилкой в отросток спаржи. — Его жизнь, не свою. — Она посмотрела на вилку с ростком спаржи, как будто он мог ожить и зашевелиться. — И все-таки, как вы понимаете, она была весьма ему благодарна.

На залитой солнцем веранде фотограф суетливо расставлял гостей по многочисленным группам.

— С этого момента ее гири по отношению к нему стало настолько велико, что она не могла отказать ему ни в чем. Как не смешно, если бы отец заподозрил это, он был бы вне себя. Но этого, разумеется, не случилось.

Николас потыкал вилкой в тарелку. Отсутствие аппетита у Хоннико оказалось заразительным.

— Полюбила ли она его в конце концов?

Хоннико бросила на него задумчивый взгляд и отодвинула тарелку.

— Мы всегда ожидаем счастливого конца, правда? — Она бросила и вилку. — Если по правде, то я не знаю. И никогда уже не узнаю. Она умерла в прошлом году, а отец... — Хоннико тяжело вздохнула. — Я не знаю, где находится мой отец, не знаю даже, жив он или нет. Он ушел от нас, когда мне было двенадцать, и больше я о нем ничего не слышала. Он никогда не присылал матери денег на мое воспитание. Ни иены. Как будто никогда не существовал, и с той поры мать ни разу не произнесла его имени. — Женщина взглянула в глаза Николасу. — Так что, я думаю, да, в конце концов она его полюбила, потому что он разбил ее сердце.

Наблюдая за свадьбой, которая сейчас направилась в церемониальный зал, Линнер подумал, что мысль пригласить эту женщину сюда была не такой уж удачной, как ему казалось.

Внезапно окружающая реальность снова скользнула куда-то в сторону. Последние уходящие гости свадьбы стали похожими на столбики турецких ирисок, а небо приобрело цвет жевательной резинки. Встревоженный, Николас взглянул на свою правую руку. Действительно ли она прошла прямо сквозь стол, как ему почудились? Он потряс головой, но жужжание миллионов пчел в ней не исчезло, Николас чувствовал, что Хоннико смотрит на него с изумлением, но сам не мог видеть ее. Небесная жевательная резинка спускалась все ниже. И опять неожиданно, как возвращающая свою прежнюю форму натянутая резина, реальность встала на прежнее место.

— ...в порядке? — услышал он голос Хоннико. — Сначала вы страшно побледнели, а теперь покрылись потом.

Николас вытер лоб салфеткой. Язык казался деревянным. Что произошло? Очередное посещение тау-тау, но это была не Акшара, нет. Кшира; Непрошеная сила все возрастала. Чем это кончится? От этого вопроса он поежился.

— Ничего, — ответил он. — Все в порядке. — Но, говоря это, он понимал, что лжет.

Тридцать лет назад гостиница «Золотые ворота» была местом для отдыха и развлечений. Несмотря на невзрачную наружность, местонахождение этого шестиэтажного здания вполне устраивало крутых ребят из Куинс и восточного Нью-Йорка. Оно стояло на перекрестке авеню Кони-айленд и аллеи Белт и смотрело на залив Шипсхед. Тут было все, что больше всего нравилось крутым ребятам: пляж, лодки и тела.

Тела эти — мертвые тела врагов — частенько находили в том поросшем густой травой и частым подлеском местечке, где в 1961 году Мик Леонфорте прикончил Джино Скальфу. Однако Скальфа был отнюдь не первым, кто расстался здесь с жизнью, и, конечно же, далеко не последним.

Ныне отель уже не угощал крутых ребят спиртным, девочками и теплой компанией. Он был фактически закрыт и только что не заброшен. Но примыкающий к служебной дороге участок, годами удобряемый кровью, мозгами и густо заросший дикой травой, все еще оставался нетронутым.

Именно здесь Чезаре Леонфорте назначил Маргарите встречу. Она приехала на десять минут раньше и сидела в машине, скрестив на груди руки. Ее била нервная дрожь. Чтобы успокоиться, женщина решила вновь прокрутить в голове события недавнего времени. И тут же поняла, в каком нервном напряжении находилась эти последние два дня. Маргарита была в таком шоке, что они показались ей неделями. Чезаре, этот умный ублюдок, нанес ей три удачных удара подряд и, кроме того, преуспел в том, что отнял у нее ее самую надежную защиту — разум. Страх за жизнь Фрэнси заглушил горе, которое она испытывала, потеряв любимое дело и мужа — с ним ее связывало все-таки что-то хорошее. Конечно, Тони плохо обращался с ней, но при этом любил жену, в этом у нее не было никаких сомнений. Маргарита понимала, что за последние годы она выросла, а муж остался на месте, поэтому как личность перестал ей соответствовать. Тони был из тех мужчин, которые считали, что женщины, имеющие цель и свое дело в жизни, никуда не годятся. А если добиваются успеха, то становятся вовсе не выносимыми. Тони считал, что она должна сидеть дома и растить маленьких де Камилло, Маргарита же получила образование, занялась собственным бизнесом. Но, поступив так, она, по мнению мужа, потеряла себя как женщина. И, в довершение ко всему, ему был нанесен окончательный удар — Доминик сделал его своим наследником и Доном только формально. Всю реальную власть он передал Маргарите, учил ее, поведал ей все свои секреты. Это было для Тони последней каплей, которая переполнила чашу его терпения.

Теперь муж был мертв, и, хотя Маргарита искренне жалела Тони, она спрашивала себя: настанет ли тот день, когда она почувствует, что ей его не хватает?

Женщина взглянула на зияющую дыру в приборной доске, где раньше был проигрыватель компакт-дисков. Она выломала его ломиком, взятым из багажника, и, проезжая по аллее Белт, выбросила в окно. Убедившись в том, что Чезаре не сможет прослушать ее звонки, она набрала номер одного из контактов семьи Гольдони, высокопоставленного чиновника мэрии, и попросила его, чтобы он освободил Джека Барнета, полицейского, расследующего убийство Тони, от ведения этого и всех прочих дел.

— Вот, что мне нужно от Барнета, — сказала она чиновнику и продиктовала необходимые инструкции.

Чиновник не возражал. Он был одним из множества муниципальных и федеральных служащих, на которых у Доминика было заведено подробное досье. С помощью сети Нишики эти досье постоянно обновлялись, и после смерти Доминика Маргарита унаследовала папки и ту власть, которую они давали своему обладателю.

Этот правительственный чиновник, насколько знала Маргарита, был не просто эксцентричным чудаком, с чем публика могла бы еще смириться. В свободное от работы время он носил женскую одежду, что вызвало бы, появись это в прессе, скандал гигантских масштабов.

Зазвонил телефон, и женщина подпрыгнула, словно от выстрела.

— Слушаю, — сказала она слабым голосом. Что если Чезаре опять решил помучить ее?

— Миссис де Камилло? Говорит Барнет.

Она облегченно закрыла глаза:

— Где вы, детектив?

— Близко, — ответил он. — Очень близко.

Маргарита взглянула на часы:

— Подходит время.

— Я знаю.

— Моя дочь Франсина...

— Вы все прекрасно объяснили, миссис де Камилло, — сказал Барнет. — И потянули за очень важную веревочку в мэрии.

— Само собой разумеется...

— Ваше дело, миссис де Камилло. Меня только и приглашают подчищать за вами и вам подобными.

Маргарита собралась с духом и включила зажигание.

— Я еду.

— Вас понял.

Она поехала по служебной дороге к зарослям кустарника. Позади них виднелся залив. Низко висящие облака мрачновато подсвечивались огнями города. Воздух был сырым и тяжелым — собирался дождь. Внезапно над головой раздался громыхающий звук авиалайнера, заходящего на посадку в аэропорт Кеннеди.

«Бернис была не права», — подумала Маргарита, высматривая другой автомобиль. И, кроме того, как она могла оставить мысль о мести? Ведь речь шла о ее дочери! Дело делом, но Бэд Клэмс нарушил все законы их мира, тронул членов ее семьи. Это была, как выразилась миссис Палья, infamia — подлость, и теперь, как бы ни сложилась судьба Чезаре, он сам навлек на себя беду.

Маргарита знала, что идет на отчаянный риск. Но медлить было нельзя. Захватив ее дочь, Чезаре переступил черту и должен быть уничтожен! Она сама исполнит этот приговор.

На асфальтированной площадке между дорогой и спускающимся к заливу травяным склоном она увидела темный «линкольн», сидящий низко, как будто в засаде. Света в салоне машины не было, но, когда она подъехала ближе, загорелись дорожные огни. Маргарита остановилась, не выключая мотора, и впилась глазами в автомобиль, как будто могла проникнуть взглядом сквозь его броню и разглядеть в машине свою дочь.

«Франсина! — в отчаянии мысленно воскликнула она. — О Бернис, ты прекрасная, умная женщина, но не можешь понять того ужаса и боли, которые испытывает мать, когда ее ребенок в опасности».

Маргарита несколько раз сморгнула, потом медленно расцепила побелевшие пальцы, мертвой хваткой сжимающие руль.

— Миссис де Камилло. — Голос, раздавшийся в темноте, заставил ее задрожать.

«Дыши, — скомандовала она себе. — Дыши глубже».

— Да, — крикнула она в открытое окно машины. — Я здесь.

— Выходите из тачки и откройте все четыре дверцы. «Это займет не больше минуты, — говорила она себе медленно выходя из машины. — Так обещал Барнет, а я ему верю. Я должна ему верить».

— Теперь отойдите от тачки, чтобы мы могли видеть, нет ли кого-нибудь в вашей машине.

— Я обещала Чезаре...

— Я должен проверить, миссис де Камилло. Разное бывает, знаете ли. У меня приказ. Встаньте так, чтобы мы вас видели перед тачкой.

Маргарита сделала, как ей сказали, прикрыв сумочкой пистолет. Она уже убила человека, чтобы спасти свою жизнь, и знала, что ради спасения Фрэнси готова стать палачом Чезаре.

— Женщина в порядке, и машина тоже, — произнес тот же голос. — Она одна, как и обещала.

Хлопнула дверца, и Маргарита, щурясь от света фар, попыталась разглядеть кого-нибудь в машине. Это оказалось нелегко, оттуда, где она стояла, видно было плохо. Маргарита шагнула в темноту, но ее остановили.

— Будет лучше, если вы останетесь на месте, миссис де Камилло, — сказал другой голос, более глубокий и густой. — В машине ваша дочь, и уверен, что вы не хотите, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое в этот поздний час.

У Маргариты от боли встрепенулось сердце.

— Фрэнси!

— Мама!

«Слава Богу! — Женщина облегченно вздохнула. — Дочь здесь!»

— С тобой все в порядке?

— Мама, что происходит?

Сердце Маргариты рвалось навстречу Фрэнси! Сколько пришлось пережить бедной девочке!

— Не волнуйся, ангел мой. Все в порядке. Чезаре просто хочет...

— Ну-ка, хватит сюсюкать! — прорычал грубый мужской голос. — Миссис де Камилло, меня зовут Марко. Теперь, когда вы убедились, что ваша дочь с нами, я хочу, чтобы вы подошли ко мне. Я стою у задней дверцы «линкольна». Влезете внутрь, я посажу к вам дочь и дело с концом. О вашей машине мы позаботимся.

— Ноя...

— Миссис де Камилло, делайте, что вам говорят, ни больше ни меньше. Имейте в виду, ваша дочь стоит прямо передо мной. Винни за рулем, и он вооружен. Я тоже. Мой пистолет приставлен к затылку вашей дочери. — Он понизил голос и обратился к Фрэнси: — Ну-ка, детка, скажи ей об этом.

— Он что-то прижал к моей голове, мама! — крикнула Фрэнси слегка дрожащим от страха и напряжения голосом.

— Хорошо, хорошо! — ответила Маргарита. — Я иду к вам. — Она вышла из света фар и направилась к Марко и Франсине. — Я сделаю так, как вы скажете.

— Вот правильно, миссис де Камилло, — усмехнулся Марко. — Мне меньше хлопот, и ваша дочь...

Он не успел договорить, потому что в этот момент Маргарита вплотную подошла к нему и, уткнув дуло пистолета в его челюсть и спустив курок, снесла ему полчерепа. От резкого звука выстрела и судорожного движения Марко Фрэнси вскрикнула. Оттолкнув труп Марко, Маргарита схватила дочь и направила дуло пистолета на Винни. Но в этом уже не было необходимости. Раздался еще один сухой выстрел, и в ветровом стекле «линкольна» появилось, на удивление, маленькое отверстие. По всему стеклу разбежалась густая паутина трещин, за которой был виден Винни, раскинувшийся на заднем сиденье с дырой во лбу.

Увидев быстро приближающийся силуэт лейтенанта Барнета, Маргарита швырнула свой пистолет и ногой запихнула его под труп Марко.

— Миссис де Камилло, с вами и вашей дочерью все в порядке?

У нее хватило сил ответить ему:

— Мы в порядке, детектив.

Маргарита прижимала к себе Фрэнси, что-то торопливо шепча ей на ухо, целовала в щеки, ласкала вьющиеся рыжие волосы, длинные и непричесанные, заглядывала в живые, светло-карие глаза, пытаясь прочесть в них ответ на все свои вопросы. «Какая она красивая», — подумала Маргарита, хоть что-то хорошее получилось у нее в браке с Тони. Но Фрэнси вылитая Гольдони, если в ней и есть что-то от де Камилло, то мать этого не замечала. Длинноногая, по жеребячьи неуклюжая, одетая в расклешенные джинсы, поношенные ковбойские башмаки, черную футболку и мятую ветровку с закатанными рукавами Фрэнси дрожала в объятиях матери как испуганный зверек и не отрывала глаз от трупа Марко.

— Этот первый выстрел подал мне сигнал. — Барнет разглядывал дырку, проделанную его пулей в ветровом стекле «линкольна». В одной руке он держал снабженную инфракрасным прицелом винтовку, в другой — служебный револьвер. Ему было немногим больше сорока, и выглядел он очень элегантно. Лицо детектива говорило о том, что он много повидал в своей жизни, прошел сквозь огонь, воду и медные трубы, приобрел достаточный опыт, но сохранил веру в человека.

Барнет подошел к Маргарите, обнимавшей свою дочь, и взглянул на труп Марко.

— Гм. Двое убитых, а выстрел всего лишь один. — Он фыркнул. — Скажу без ложной скромности, я хороший стрелок, но не настолько же. — Его пронзительный взгляд остановился на женщине. — Разумеется, вы по этому поводу ничего не можете мне добавить, миссис де Камилло?

Маргарита лихорадочно думала, что ему ответить, как вдруг Барнет откинулся на кузов автомобиля. Винтовка выпала из его рук, а на лице появилось удивленное и слегка грустное выражение. Он посмотрел на Маргариту, потом его глаза закатились. И только тут она увидела кровавое пятно, быстро расплывающееся по элегантному костюму. Подавив готовый вырваться крик, Маргарита еще сильнее обняла Фрэнси.

Она инстинктивно попыталась подхватить беднягу Барнета, но Фрэнси глухо застонала, ее начало трясти. Маргарита поцеловала ее в голову. Она не могла выпустить из объятий дочь, но чувствовала, что должна что-то предпринять, потянулась было за пистолетом Барнета, но внезапно прозвучавший голос остановил ее на полпути.

— Бери, бери пистолет! Стрелять в вооруженную женщину гораздо легче, чем в безоружную. И намного интереснее.

Маргарита повернулась и в свете фар увидела фигуру приближавшегося к ней человека. У него была странная, прихрамывающая походка, как будто одна его нога плохо действовала или была короче другой. Он двигался как бесцветный песчаный краб, однако ничуть не казался бесцветным.

Хотя человек был невысок, в его фигуре было что-то внушительное. Лицо широкое, квадратное, похожее на глыбу льда, глаза как у мертвой рыбы. Он носил короткую, давно вышедшую из моды козлиную бородку, делавшую его похожим на Вакха, римского божества вина, женщин и песен, бывшего, по преданию, наполовину животным. Его угольно-черные, вьющиеся волосы завитками спускались на лоб и затылок, рот был большим и чувственным, а длинный, прямой нос истинно римским. Хотя из-за некоторой массивности фигуры этого человека никто не отважился бы назвать красивым, что-то в нем поражало воображение. Мужчина был одет в дорогой, цвета виски замшевый пиджак, полосатую рубашку без воротника, черные джинсы из крокодиловой кожи, башмаки с высокими каблуками, под цвет пиджака.

— По-моему, я тебя знаю, верно? — спросила Маргарита.

— И да и нет. Я призрак Черного Пола Маттачино, его сын, Пол Чьярамонте.

— Это имя мне знакомо. Ты принадлежишь к семье Абриола, охранявшей моего мужа. Абриола десятилетиями верно служили Гольдони.

Он криво усмехнулся и грациозным движением ноги отфутболил оружие Барнета в темноту. В руке у него был пистолет с длинным дулом.

— Бэд Клэмс предупреждал, что верить тебе нельзя, и оказался прав, — сказал Пол Чьярамонте. — Он всегда оказывается прав. — Пол негодующе щелкнул языком, как старуха, увидевшая по телевизору сексуальную сцену. — Что ж, можно попрощаться с Марко и Винни. — Он пожал плечами. — Не такая уж большая потеря. — Пол снова криво улыбнулся. На его чувственных губах усмешка казалась злобной, и Маргарита еще крепче прижала к себе Фрэнси, как бы пытаясь защитить ее. — В старину таких, как Марко и Винни, назвали бы пушечным мясом, они гибли на полях сражении. — Пол опять пожал плечами. — Когда-нибудь это должно случиться с каждым. Не тратить же специалистов, их в наши времена найти не так просто. — И он хихикнул, обнажив острые, волчьи зубы.

Его взгляд упал на тело лейтенанта Джека Барнета.

— А это кто такой? — Пол пнул детектива в бок своим подкованным ботинком, и, несмотря на то, что Барнет был мертв, Маргарита содрогнулась. Присев рядом с телом, он ухмыльнулся: — Телохранитель или дружок? А может быть, и то и другое?

Пол аккуратно, одним пальцем, отогнул залитый кровью пиджак, залез в карман и вытащил маленький пластмассовый бумажник.

— Не густо, я вижу. — И вдруг как ужаленный вскрикнул и выронил его.

Черные, выпуклые, как виноградины, глаза Пола уставились на Маргариту.

— Ты что, чокнулась? Дева Мария, да это же фараон! — Он сделал какое-то странное па и стал еще более похож на фавна, заманивающего лесную нимфу. — Я замочил парня из нью-йоркской уголовки. О дьявол! Кто же мог знать?

— Тебя никто не просил его убивать, — заметила Маргарита. Это было не очень умно, но она была в таком шоке и страхе от всего случившегося, что плохо соображала.

С исказившимся от ярости лицом Пол Чьярамонте прыгнул к ней и уткнул ствол пистолета ей под подбородок, так, что женщина вскрикнула от боли.

— Мама!

— Тише, мой ангел, — сказала Маргарита сквозь хлынувшие из глаз слезы.

— Ты и твой фараон убили двух моих людей, — крикнул ей Пол в лицо. — За это тебе башку оторвать мало. — На всех пальцах этого человека, не исключая большого, были надеты золотые кольца, из-за чего рука казалась деформированной и имела какой-то зловещий вид.

— Убить женщину. Какое геройство! — воскликнула Маргарита.

Пол Чьярамонте отпустил ей пощечину тыльной стороной ладони. Золотые кольца рассекли кожу, из щеки потекла кровь.

— Заткнись и замри! — сказал он, оскалив зубы. — В такую передрягу я не попадал с тех пор, как была еще жива твоя мачеха.

— Что ты знаешь о Фэйс Гольдони?

— Достаточно. — Пол ухмыльнулся. — Моей матерью была Сара Чьярамонте, единственная женщина, которую любил Черный Пол Маттачино. — Он пристально посмотрел на Фрэнси, которая тоже завороженно, как на какое-то экзотическое животное, смотрела на него. — Черный Пол был связан браком с этой сукой Фэйс, браком без любви и взаимопонимания. Но он был католиком старой закалки, и не мог развестись с ней. — Быстрые, как язык ящерицы, глаза Пола бегали по лицу Маргариты. — Тогда она, чтобы иметь возможность выйти замуж за твоего отца, Энрико Гольдони, медленно отравила его ядом, которым начиняла черные фиги, которые он так любил.

— Ты что, хочешь меня напугать? Эти слухи известны всем, но они не более чем слухи. Фэйс мне все рассказала. Люди просто завидовали ей, потому что она вышла замуж за моего отца. Она была не способна убить кого-нибудь.

— У меня другие сведения. Но в конце концов какая разница. Она давно умерла и больше уже не сможет тебе врать.

Маргариту охватило чувство такого страха и омерзения, что она уже не в силах была смотреть на Пола и перевела взгляд на Джека Барнета, хотя это вряд ли могло ей помочь. Упавшая на глаза прядь волос только подчеркивала красоту лейтенанта. Есть ли у него жена, ребенок? Может быть, дочь в возрасте Фрэнси? Она этого не знала и никогда не узнает. Да и какое это теперь имеет значение. Барнет погиб. И все из-за того, что ей захотелось отомстить! Сказала же ей когда-то Бернис: «С такой же неизбежностью, как ночь сменяет день, все кончится для тебя страданием и смертью». Но она посчитала себя умнее других, решила, что сможет переломить судьбу, сменить правила игры и выиграть партию. И что же из всего этого вышло? Она употребила власть, власть семьи Гольдони, и это привело к гибели невинного человека.

Как там говорила Бернис? Человека губит не сама власть, а злоупотребление властью. Она злоупотребила своей властью, и результатом стали страдание и смерть.

Все думали, что Фэйс умерла, даже Пол Чьярамонте. Но на самом деле она просто сменила личность. Теперь она была Ренатой Лоти, не последней фигурой в Вашингтоне. Маргарита редко виделась со своей мачехой, и отношения у них были совсем непростые. Когда ее отец, Энрико Гольдони, женился на Фэйс, Маргарите было девять лет, возраст слишком большой, чтобы забыть свою настоящую мать и слишком, маленький, чтобы до конца понять трудности, с которыми столкнулась Фэйс, обретя нового мужа и новую, враждебно против нее настроенную семью. Маргарита никогда не верила разговорам о том, что Фэйс с макиавеллевским расчетом, хладнокровно убила своего первого мужа. Но, может быть, тут просто сработал инстинкт самосохранения? Какой же ребенок хочет жить в одном доме с убийцей?

«Твоя душа тоже тонет в слезах», — сказала Бернис, прочитав, что творится у нее в душе. Маргарита беззвучно всхлипнула, вспомнив эти слова, и вдруг услышала вой сирены.

— Эй, нам пора двигать, — сказал Пол Чьярамонте.

Подгоняя женщину и девочку дулом пистолета, он повел их вниз, к полузаброшенной автомобильной стоянке гостиницы. На глади залива что-то светилось, и Маргарита подумала, что ей лучше не знать, что это такое.

В углу стоянки был припаркован огненно-красный спортивный автомобиль с откидным верхом. Пол приказал Маргарите связать дочери руки и ноги. Потом он положил Фрэнси на заднее сиденье и проворно проделал то же самое с Маргаритой.

— В этом нет нужды, — сказала она. — У тебя моя дочь. Ты можешь поверить мне.

— Как Марко и Винни? — усмехнулся Пол. — Твоя мачеха хорошо воспитала тебя. Ты настоящая гадюка.

Он засунул ей в рот носовой платок и швырнул на Фрэнси. Потом закрыл заднюю дверь, сел за руль и выехал со стоянки.

Он ехал под звуки кассетного магнитофона, аккуратно держась в пределах дозволенной скорости, и на аллее Белт проскочил движущуюся в сторону гостиницы «Золотые ворота» кавалькаду сине-белых полицейских автомобилей с вращающимися на крышах огнями и включенными сиренами.

— Пока, ребята, — крикнул Пол Чьярамонте, перекрывая хор мальчиков, поющих «Не волнуйся, крошка».

Токио — Вест-Палм-Бич

Николас встретил Танаку Джина в палате госпиталя, где лежал Каппа Ватанабе. Программист выглядел ужасно. Яд Банх Тома окрасил его кожу в зеленовато-желтый цвет. Дышать больному помогал аппарат искусственного дыхания, к телу было подведено множество пластмассовых трубок. Пульс и сердцебиение контролировались приборами, а рядом с кроватью стояла медсестра, которая дозировала расход многочисленных препаратов, которые вводили потерпевшему.

— У вас есть пять минут, не больше, — еще в коридоре предупредил их явно обеспокоенный врач. — Ватанабе все еще очень слаб, так что его ни в коем случае нельзя расстраивать.

— Мы понимаем ваше беспокойство, — сказал Танака Джин с уважительным поклоном.

Однако, войдя в палату, он начал действовать весьма энергично и, представившись Ватанабе, сразу перешел к делу.

— Я провожу официальное расследование, — сообщил он, не обращая внимания на неодобрительный взгляд медсестры. — Как вы, должно быть, понимаете, ваше участие в этом деле уже доставило вам достаточно серьезные неприятности. Но я могу с полным основанием заявить вам, что, когда — и если — вы выйдете отсюда, вам предъявят многочисленные обвинения в шпионаже и воровстве. В процессе расследования могут возникнуть дополнительные статьи обвинения. — Танака Джин, отмахнувшись от яростно жестикулирующей сестры, пристально взглянул в желтые глаза больного. Судя по усилившейся активности аппаратуры жизнедеятельность организма инженера возросла. Значит, настал момент, когда на него можно было надавить. — Ватанабе-сан, вы обвиняетесь в преднамеренной краже охраняемых авторским правом материалов, являющихся собственностью «Сато Интернэшнл». Боюсь, что остаток жизни вам придется провести в тюрьме. Если вы не умрете в этой палате, разумеется.

— Подождите минуточку, — действуя по заранее разработанному сценарию, сказал Николас. — У меня появилась идея, Джин-сан, — есть альтернатива.

— Тут не может быть никакой альтернативы, — ответил Танака Джин, впиваясь взглядом в широко расставленные глаза больного.

— По крайней мере выслушайте меня, — сказал Николас. — Что если Ватанабе-сан признается во всем и окажет следствию посильную помощь?

— Да, — проговорил инженер слабым, но решительным голосом. — Да.

Танака Джин фыркнул:

— Линнер-сан, этот человек — вор. Он пытался привести вас к банкротству. Не могу понять, почему вы его защищаете.

— Я не защищаю его, — ответил Николас. — Просто хочу узнать, что за всем этим кроется. Как вы не понимаете? Совершенно очевидно, что Ватанабе-сан похитил эти данные не для себя. И, если он сможет вывести нас на других преступников, я не буду настаивать на судебном преследовании.

— Зато я сделаю это! — рявкнул Танака Джин так громко, что даже сестра забилась в свой угол. — Клянусь Богом, токийская прокуратура не позволит, чтобы промышленный шпионаж остался безнаказанным. Черт возьми, в конце концов это касается национальной безопасности.

Ватанабе весь дрожал, его кардиограмма выглядела угрожающе.

— Но я кое-что знаю, Линнер-сан. Я причинил вам много вреда, но попытаюсь это исправить.

— Никаких сделок! — еще громче заорал прокурор.

— Я не хочу, чтобы он оказался в тюрьме, — снова заговорил Николас. — Вы же знаете, каково там. Он не выживет.

Ватанабе испуганно вытаращил глаза, его охватил животный ужас. Он начал было рассказывать все, что знал, но тут открылась дверь, и вошел врач.

— Что тут, черт побери, творится? Я же вас предупреждал...

— Идет официальное расследование, — ответил Танака Джин, глядя на негр немигающим взглядом. — Не входите сюда, пока вас не позовут.

— Вы не имеете права разговаривать со мной в подобном тоне, — возмутился врач. — Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей:

— Вы будете их исполнять, когда я закончу, — возразил Танака Джин и вытащил из кармана сложенный лист бумаги. — В противном случае я уполномочен перевести вашего пациента в госпиталь городской тюрьмы. Вы этого хотите, доктор?

Питаясь сохранить перед сестрой остатки достоинства, врач некоторое время с гневом смотрел на прокурора, потом вышел.

Танака Джин снова повернулся к больному и увидел, что Николас склонился над кроватью.

— Все будет хорошо, Ватанабе-сан, обещаю вам. С чувством глубокого удовлетворения прокурор услышал, как тот прошептал:

— Я готов, Линнер-сан. Голова у меня ясная, я все расскажу.

Танака Джин вытащил карманный диктофон, назвал дату, время, место разговора и присутствующих при этом лиц. Потом положил диктофон на подушку рядом с головой инженера и попросил его сказать, что дает показания добровольно.

— Вы признаетесь в том, что совершили несанкционированное копирование данных принадлежащей «Сато Интернэшнл» Киберсети?

— Да, признаю.

— Вы знали о том, что «Сато Интернэшнл» являлась эксклюзивным владельцем вышеуказанных данных?

— Да, знал.

— Вы совершили это преступление по собственной инициативе?

— Нет. Со мной вошел в контакт человек по имени Нгуен Ван Трак. Он является вице-президентом вьетнамской компании «Минх телеком».

— Одну минуту, — вмешался Николас. — Разве вы имели дело не с американцем Кордом Мак-Найтом?

— Нет, — ответил Ватанабе. — Как я уже сказал, это был Ван Трак.

— Но вы передавали данные Мак-Найту, — сказал Николас.

— Насколько мне известно, он всего лишь посредник, — ответил инженер. — Передаточное звено, позволяющее Ван Траку оставаться в стороне. — Больной откинулся на подушку, его волосы заблестели от пота.

— Выпейте немного воды, — сказал Николас.

Ватанабе, по-детски закрыв глаза от удовольствия, начал тянуть через трубочку ледяную воду.

— Расскажите что знаете о вьетнамце, — сказал прокурор.

Больной кивнул:

— Как и уже сказал, Ван Трак работал на «Минх». Но ему платил кое-кто еще. Я слышал о промышленнике по имени Куртц.

Николас и Танака переглянулись.

— Родни Куртц? — спросил Линнер.

— Да.

— Откуда вы могли об этом узнать? — спросил прокурор. — Вы сами говорили, что эти люди действовали крайне осторожно. Ван Трак даже использовал Мак-Найта в качестве прикрытия.

— Разумеется, — согласился Ватанабе. — Но видите ли, Ван Трак понимал: для того чтобы склонить меня к похищению данных, он должен дать мне взамен тоже нечто ценное. Вот он и предложил мне стать во главе своей научно-исследовательской лаборатории в «Стернголд ассошиэйтс». Я навел справки и обнаружил, что «Стернголд» является одной из полудесятка азиатских компаний, которыми владеет Куртц. Мог ли вице-президент вьетнамской телекоммуникационной компании предлагать мне столь ответственный пост, если бы за всем этим не стоял Куртц?

— Вам надо было вовремя обратиться ко мне, — сказал Николас. — Я бы помог вам, и вы бы теперь не лежали в госпитале.

Ватанабе, которого явно утомило сделанное им признание, закрыл глаза. Руки у него тряслись, а сестра, казалось, была не на шутку встревожена показаниями приборов.

— Может быть, я так бы и поступил, потому что о вашей доброте и проницательности в «Сато» ходят легенды. Но вас в это время не было.

Оставив больного, Николас и Танака направились в киссатен, кофейню напротив госпиталя. Улицы были забиты автомашинами и автобусами почти до предела, а поток пешеходов на тротуарах напоминал движущийся эскалатор.

— Как вы себя чувствуете? Выглядите не лучше Ватанабе, — спросил прокурор, когда они уселись за столик и заказали кофе.

— Превосходно, — ответил Николас.

— Не могу сказать этого о себе. — Танака Джин потер глаза. — Как раз перед тем, как я отправлялся в госпиталь, мне сообщили, что адвокаты Тецуо Акинаги вытащили его из тюрьмы.

— Вы хотите сказать, что с него сняты обвинения? — Николас не мог поверить в то, что оябун якудзы, самый могущественный и непримиримый враг Оками, оказался на свободе. — Но он же ожидал суда?

— Адвокаты Акинаги подали апелляцию на том основании, что мое прокурорское расследование проведено с нарушением норм, и, вероятно, они правы. — Танака Джин покачал головой. — Кто-то все время мешает работать. Я уже говорил, что меня информировали о коррупции в нашей организации. Теперь есть прямое тому доказательство.

— Я проведу кое-какое расследование в кругах, для вас недоступных, — обещал Николас.

Танака Джин официально поклонился ему:

— Благодарю вас, Линнер-сан. Я ваш должник.

Они заказали еще кофе, наблюдая за движением на залитых дождем улицах. Мокрые тротуары в свете неоновых реклам казались лакированными.

— Я с большим удовольствием поговорил бы с Нгуеном Ван Траком, но он как сквозь землю провалился. Ни родственники, ни сослуживцы не видели его со дня презентации Киберсети, а иммиграционная служба сообщила, что страну он не покидал. Так куда же, черт возьми, он делся?

Николас не ответил на этот вопрос и сказал совсем о другом:

— Вы были правы насчет Куртца, «Стернголд ассошиэйтс» входит в «Денва партнерз».

— Но зачем Куртцу понадобилось красть данные о проекте, в который он только что вложил деньги?

— Это резонное замечание, — согласился Николас. — Но попробуем взглянуть на убийство Куртца под другим углом.

— Каким образом?

— Давайте поразмышляем. Куртц крайне не любил афишировать свои дела. Если судить по сообщениям в «Штерне», «Таймс» или «Форбсе», он никогда не позволял делать это, хотя его адвокаты и деловые партнеры были с ним не согласны. Они хотели сорвать крупный куш на международных рынках. Куртц был своего рода гением, и люди вывернулись бы наизнанку, чтобы вложить деньги в его финансовую империю.

— Хорошо. Но что из этого следует?

— А то, что все, чем он владел, принадлежало ему лично, а после смерти перешло по наследству к жене. А после ее... Детей у них не было. — Николас допил свой кофе. — Итак, Куртца настолько привлекает Киберсеть, что он вступает в «Денва партнерз». Через две недели его убивают, а на следующий день его жену сбивает машина. Невероятное совпадение или скрытая связь.

— Когда дело касается убийства, я не верю в совпадения, — в раздумье проговорил прокурор. — Надо бы узнать, кому досталось это богатство теперь, когда оба законных владельца мертвы. — Он бросил на стол несколько банкнот. — А сейчас, Линнер-сан, поговорим о вчерашнем визите в дом Куртца. Я знаю, что ваше тау-тау позволило вам увидеть убийцу. Скажите, кто он. Ваше заявление о том, что вы заглянули в зеркало и увидели самого себя, я отметаю. Вы ведь не убивали Куртца?

— Нет, конечно, не убивал. Я...

Внезапно реальность вновь ускользнула от Николаса, он почувствовал, что проваливается в бездну, проникая сквозь твердые объекты, как будто они стали эфирными. Сердце бешено стучало, уши наполнились жужжанием миллионов пчел...

— ...ннер-сан! Линнер-сан!

Кто-то звал его, пытаясь перекричать пчелиный гул. Тише, пожалуйста, тише!

— Линнер-сан!

Внезапно Николас увидел склонившееся над ним лицо Танаки Джина, он старался поднять его с пола.

Николас приложил ладонь к пульсирующему лбу. Ощущение реальности вернулось, но отголосок жужжания пчел все еще стоял в ушах.

— Что случилось? — слабым голосом спросил он.

— Вы внезапно побелели и свалились с кресла, — сказал Танака Джин.

Точно так же окончился обед с Хоннико. Чертовы пчелы тоже жужжали в голове. Но тогда он не упал на пол.

— Давайте выйдем отсюда.

Снаружи, на мокрых от дождя улицах, ему, казалось, стало лучше. Толчея, людской гомон, знакомое чириканье звуковых устройств для переходящих улицу слепых вселяли ощущение стабильности окружающего мира и полностью возвратили Николаса к реальности.

— Линнер-сан, что с вами произошло?

— Я соскользнул.

— Соскользнули? Я наблюдал за вами во время транса тау-тау в доме Куртца и вижу, что сейчас это было не обычное падение.

— Вы правы, — мрачно произнес Николас. — Боюсь, это было скольжение из одной реальности в другую.

Бэд Клэмс владел пятнадцатиметровым катером — одним из тех сверхбыстрых, сверхмощных и скоростных судов, которые были для многих жителей Флориды пределом мечтаний. Окрашенный в цвет ночного океана, катер при свете дня выглядел грязновато, но совершенно сливался с водой в сумерках. Подобные катера использовались для перевозки контрабанды, поэтому их и красили в такой цвет.

Но катер Чезаре даже по флоридским стандартам считался очень быстроходным. Не успели они отъехать от расположенного в Вест-Палм дока, как Веспер вся покрылась гусиной кожей и, чтобы не упасть, вынуждена была ухватиться за поручни. Шум был почти непереносим, как будто она стояла рядом с реактивным лайнером, костяшки пальцев у нее побелели, дух захватывало как в детстве во время катания на американских горах. Наклонившись, она увидела, что нос лодки опирался на подводное крыло и полностью приподнялся из воды, брызги, слетающие с гладких бортов, казались твердыми, как градины.

— Тебе не нужен свитер, крошка? Там внизу, кажется, есть какое-то барахло. — Бэд Клэмс, старался перекричать рев-ветра и огромных сдвоенных двигателей.

Веспер, чье тело все тряслось от вибрации моторов, покачала головой.

— С какой скоростью мы плывем?

— Быстрее, чем любое другое судно, — доверительно сообщил Бэд Клэмс, — включая посудины береговой охраны.

Утром этого дня Чезаре казался очень возбужденным. Ходил взад-вперед по комнате, посматривая на телефон, и, когда тот зазвонил, бросился к нему сломя голову. Веспер показалось, что сначала он был разочарован, будто ожидал другого звонка. Несмотря на это, повесив трубку, он сказал, чтобы она оделась.

— Я сейчас не в состоянии валяться в постели. — Настроение у него было одновременно приподнятым и нервным, но она могла только гадать, что случилось.

Вылезая из кровати, Веспер, думала о том, как Лью сработается с Ведом Форрестом, главой подразделения, занимающегося Леонфорте. Не совершила ли она ошибку, привлекая его к делу? Конечно, он умен и человек крутой, но она отлично знала, насколько амбициозен. Форрест и понимала, что, если Кроукер не будет себя вести надлежащим образом, тот немедленно выставит его. А этого ей не хотелось, Лью начал нравиться Веспер, потому что походил на героя Роберта Митчема, а она всегда была его почитательницей.

— Завтра прибудет один человек, мой друг, — сказал Чезаре, направляя катер вдоль лунной дорожки. — Он парень что надо. Думаю, тебе понравится. Поживет здесь пару дней. С ним будет подружка, она тоже в порядке. — Он помолчал. — В общем-то, это не имеет значения, но она баба больная, так что ты вряд ли встретишься с ней.

— Значит, мы завтра не поедем на Саут-Бич? — Веспер поправила растрепавшиеся волосы. — Ты обещал мне.

— Конечно, поедем. Мой друг, Поли, появится не раньше, чем во второй половине дня. Мы там пообедаем, ладно? Все равно «Палаццо» мне осточертел.

Отъехав километра на три от берега, он неожиданно выключил двигатели.

— Взгляни на закат, — сказал он, указывая на оранжево-зеленое зарево в западной части небосвода. — Смотришь на него и понимаешь, что жизнь штука стоящая, правда?

Тут, вдали от гомона прибрежных птиц и корабельного фарватера, было на удивление тихо. Прогулочные суда стояли на якорях или в доках. Иногда слышался лишь гул пролетающего где-то самолета. В отдалении, как отблеск иного мира на фоне отражающих краски заката волн, виднелись огни Палм-Бич.

— Есть не хочешь?

— Да нет. — Рядом с рулевым колесом она заметила большую пенопластовую коробку.

— Эй, а знаешь, чем я сегодня занимался? — спросил он по-прежнему легким, непринужденным тоном. — Проверял тебя. И как ты думаешь, что обнаружилось? — Чезаре двинулся к ней, и Веспер собрала всю волю в кулак, что было нелегким делом, таким разъяренным был его взгляд. — Обнаружилось, что ты работала на федеральное правительство. — Теперь он был совсем рядом. — Мало того, ты работала в засекреченной организации, которая называлась «Зеркало». — Девушка чувствовала исходящий от него запах, тот необычный, резкий, звериный, запах, который так пугал в нем других людей. — И, мало того, ты работала на моего отца, Джонни.

— Все это правда, — тихо сказала Веспер.

Он фыркнул:

— Это я и так знаю, леди. Чего я не знаю, так это того, что ты здесь делаешь. — Он сделал угрожающий жест руками. — Я хочу сказать, что по какому-то странному совпадению ты оказалась в «Палаццо» именно в тот момент, когда я должен был прийти туда.

Веспер чувствовала себя как человек, пробирающийся по минному полю, не зная схемы минирования. Вот что значило иметь дело с Чезаре Леонфорте. Не то чтобы ей не хотелось этого — почти всю свою жизнь она подвергалась риску. И, к ее чести или проклятию, смотря с какой точки зрения посмотреть, ее тянуло к опасности, как мотылька к пламени.

Рисковать — для нее значило каждый раз превращаться в другую личность. Это было похоже на мастерство актера. Перевоплощаясь на сцене, актер не в состоянии оставаться самим собой, то же самое можно сказать и о риске. В крайне рискованных ситуациях вы должны быть тем, кем хочет видеть вас противник. До поры до времени, конечно. А потом, чтобы получить от него то, что вам нужно, вы должны поменяться с ним ролями.

Взаимоотношения Веспер с Бэдом Клэмсом пока еще находились в первой, самой опасной стадии игры. Она понимала, что, если ее раскроют, следующего акта просто не будет. Занавес опустится.

Веспер знала, что лучшая защита — это нападение, она бросилась к Чезаре, обняла и крепко поцеловала его в губы. Потом отстранилась, заглянула ему в глаза и усмехнулась.

— И я чудесным способом заставила тебя взять меня с собой?

— Нет, конечно, но все же...

— Но я действительно надеялась на это.

Его глаза сузились.

— И почему же?

— В результате предпринятого Пентагоном расследования контактов твоего отца с УНИМО мне понадобилось безопасное место, где бы я могла укрыться. — Она имела в виду Управление научных исследований министерства обороны.

УНИМО было организацией настолько засекреченной, что финансировалось из секретных фондов, поэтому конгресс не должен был голосовать по его ассигнованию и ничего не знал о его существовании. — Твой отец фактически в любой момент мог запускать свои руки в склады секретного оружия УНИМО. Когда все раскрылось, многие люди в Пентагоне пришли в ярость, потому что генералов оставили в дураках и сама программа разработки Новейшего вооружения оказалась под угрозой.

— Хорошо, но какое отношение к этому имеешь ты?

— Мне необходимо было навсегда убраться из Вашингтона, потому что это расследование угрожало и мне.

Тут у него, казалось, возникли серьезные подозрения.

— Но почему? Ты ведь не имела никакого отношения к сети УНИМО.

Как бывает почти всегда в жизни, за все нужно было платить. Она заставляла его все больше подозревать ее, но при этом вынуждала приоткрывать завесу тайны, которую пыталась сама раскрыть. Теперь Веспер была уверенна: Чезаре знал, что его отец участвовал в похищении ценнейших разработок УНИМО.

— Нет, но я была тесно связана с твоим отцом.

— Что у вас было общего?

— Наркотики.

Чезаре так удивился, что на некоторое время потерял дар речи. Потом расхохотался, да так сильно, что обхватил себя за бока, а на глазах у него выступили слезы.

— Ты? — еле выговорил он. — Красивая, образованная баба вроде тебя в грязном мужском мире наркобизнеса? Ты смеешься надо мной, что ли?

— Нет.

Чезаре перестал хохотать.

— Если ты, зараза, вешаешь мне лапшу на уши, я с тебя шкуру спущу. — Когда Чезаре начинал разговаривать так, сразу вылезало наружу все его уличное воспитание.

— Никакой лапши, — ответила Веспер. — Официально я была помощницей твоего отца по административной работе, то есть занималась документацией. На самом же деле координировала операции с наркотиками.

— Почему же я никогда не слышал о тебе?

— Потому что я отвечала за Азиатское направление, — ответила девушка. — Кроме того, у Джонни секретов было хоть отбавляя.

— Что-что, а это верно, — успокаиваясь, проговорил Чезаре. — Этот сукин сын ни одному человеку не сообщал больше того, что, по его мнению, он должен был знать. Всегда был таким. Не доверял никому, даже собственным детям. — Он снова фыркнул. — Э, да что я говорю — своим детям особенно. Никто, ни один сукин сын, не был близок с Джонни Леонфорте. — В голосе Чезаре чувствовалось уважение, но, кроме того, Веспер услышала в этих словах застарелую, как незаживающий синяк, обиду и боль.

Бэд Клэмс присел на корму катера и взглянул на девушку.

— Он скрывал твое существование, потому что приставал к тебе?

Не зная, что ответить, Веспер на мгновение запнулась. Теперь она понимала, что если скажет да, то возбудит его ревность. Вопрос состоял в том, хотела ли она этого.

— Конечно, он пытался это делать, — сказала она, надеясь, что интуиция подсказывает ей правильный ответ. — Несколько раз.

Чезаре задумчиво смотрел на нее. Он никогда еще не встречал женщины, хотя бы отдаленно похожей на Веспер, и увлекся. К своему великому удивлению, он обнаружил, что ему нравится ее вызывающее поведение почти так же, как понравилась ненасытность в любви. Для него, чьи страсти требовали нечто большего, чем просто жизнь, она явилась подарком судьбы. Все в ней было большим, чем жизнь, — накал страстей, юмор, ум, даже ярость. То, что устрашило бы в ней большинство других мужчин, его влекло. Всю свою жизнь он считал женщин существами второго сорта, призванными лишь заполнять обширный задник жизненной сцены, и вот встретил родственную душу, которая одной своей животной силой сумела выдвинуться на авансцену, где раньше находился он один.

Неудивительно, что подобное открытие привело в движение его душу, возбудило в ней неведомые доселе токи и чувства, от которых его бросало то в жар, то в холод.

Чезаре потряс головой:

— Ну и чертова же ты баба.

Они рассмеялись, и Веспер почувствовала, как рухнула одна из его защитных стен. Значит, она вела себя правильно.

Приближалась ночь, цепочка огней на берегу становилась все ярче. Восточная часть небосвода была уже совсем темной.

— Ты знаешь, в первый раз встречаю бабу, которую не смог добиться мой отец.

— Твоей матери, наверное, приходилось тяжело?

— Ах, моя мать! — Чезаре перекрестился. — Господь да успокоит ее душу. Она сейчас в раю и вполне заслужила это. Мать любила отца до самой смерти, и ничто не могло поколебать эту любовь. Но его вечно не было дома. Хотя иногда мне кажется, что отец делал то, что должен был делать. — Чезаре посмотрел куда-то вдаль, потом, опершись локтями о колени, уставился в палубу. — Но не могу понять, зачем он так обижал ее, постоянно оставляя одну? Мы, дети, вечно были заняты своими играми и не замечали его отсутствие. Я по крайней мере никогда не обращал на это внимания. — Несмотря на эти слова, что-то в выражении глаз Чезаре говорило о том, что он лгал не только Веспер, но, может быть, и самому себе.

Он покачал головой.

— Мать любила только отца, он был для нее единственным мужчиной в целом мире. А он, по существу, и не жил дома. Но послушай, у него же было дело, должна же она была это понимать, как ты думаешь? Хотя дело делом, но ей настолько не хватало его!.. Это ее и сгубило, любовь сожгла ее. Когда я был еще молод и глуп, то, болтаясь по улицам Озон-парк, часто задавал себе подобные вопросы.

Его взгляд остановился на Веспер.

— И, знаешь, никак не мог найти ответов, до тех пор пока не пришлось отвезти свою сестру в Асторию, в монастырь, в который она стремилась как ненормальная. — Рассказывая, Чезаре нервно сплетал и расплетал пальцы. — Моя сестра Джеки была такая странная. Видит Бог, я никогда не мог ее понять! Джеки всегда хотела стать монахиней, потому и бегала все время в монастырь Святого Сердца Девы Марии. Я был там всего один раз, но никогда не забуду этого названия.

Он вздохнул.

— Так вот, когда я вез туда Джеки, мы разговорились по дороге. Она, бедняга, и раньше пыталась поговорить со мной, но я старался от этого уклониться. Да и зачем мне было обсуждать с ней то, в чем я и сам не мог разобраться? Но в этот раз все вышло по-другому. Я сам спросил ее о том, что не давало мне покоя: «Когда отец вернется домой? У матери сердце разрывается от боли». А она мне ответила: «Неужели ты так ничего и не понял? Он не вернется никогда».

Чезаре широко развел руками.

— Я, естественно, вышел из себя и накричал на сестру. Просил ее не болтать чепуху, убеждал, что отец вернется, он не может бросить свою семью.