/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Братство Маргариты (сборник)

Эдуард Тополь

Тридцать первая книга знаменитого Эдуарда Тополя – прославленного драматурга и сценариста, но прежде всего – известного и любимого во всем мире писателя, романы и повести которого изданы во всех европейских странах, в США, Японии и, конечно, в России! Пять новых произведений, написанных в разных жанрах – от лирики до социальной сатиры. Пять увлекательных повестей о любви, мужестве и борьбе за справедливость. Содержание Братство Маргариты. Смешная история Япона коммуна, или Как японские военнопленные построили коммунизм в отдельно взятом сибирском лагере (по мемуарам японских военнопленных) Father's Dance, или Ивана ищет отца Ритуальное убийство. Театральный процесс в двух действиях и четырех стенограммах Повесть о настоящем. Очерк

Литагент «Аудиокнига»0dc9cb1e-1e51-102b-9d2a-1f07c3bd69d8 ЭдуардТополь. Братство Маргариты Аст, Астрель Москва 2010 978-5-17-062527-7, 978-5-271-26885-4

Эдуард Тополь

Братство Маргариты

Братство Маргариты

Смешная история

– Алло! Сергей Альбертович! Это Маргарита. Ну Маргарита, из Воронежа. Помните, вы к нам приезжали три года назад? Вы еще в «Радуге» останавливались, а я там по соседству жила, на Плеханова. Вспомнили? Ну я, я – Рита-Маргарита, ага. Да, в Москве. Нет, не проездом, я уже два года тут! Чем занимаюсь? Ой, Сергей Альбертович, чем я тут токо не занималась!

А теперь я в маркетинге, ага! Ну или в маркетинге, не знаю, как правильно. Нет, работа есть, не беспокойтесь, я не потому эсэмэску кинула. Я что хочу сказать? У меня дочке семь лет, ей через два дня в школу, и я вот тут, в Ясенево, квартиру сняла рядом со школой, на Айвазовского. То есть место хорошее, но квартира в таком состоянии!

И я чё подумала, Сергей Альбертович? Может, вы мне с ремонтом поможете, а? Ну там с обоями или еще чем. Нет, сегодня, у меня до школы два дня осталось. Сегодня не сможете? Ну извините. Да, я понимаю – вот так, с бухты-барахты, в тот же день… А раньше я не могла, раньше этой квартиры не было, она ж только утром освободилась. Дочка? Нет, дочка еще в Воронеже, мама мне ее завтра привезет, а мне тут нужно – ну, я не знаю, хоть обои поклеить, чё-то из мебели прикупить… Подумаете? Пожалуйста, Сергей Альбертович!.. Я понимаю… Но если получится… Спасибо…

Дав отбой, Маргарита на ходу спрятала в карман старенькую «Нокию» и сказала вслух:

– Хрена он поможет, засранец!

Кто-то из покупателей супермаркета оглянулся на нее с недоумением или даже с осуждением за ругань, но Маргарите было на это наплевать, ей в этот день было не до политесов. Раздосадованная, она свернула от полок «фрукты-овощи» к полкам с рисовыми, овсяными и гречневыми кашами. Хотела взять две коробки с овсянкой, но тут ее «Нокия» запела голосом Баскова, и Маргарита опять достала трубку.

– Ой, Илюша!! Ты? Как я рада тебя слышать! Получил мою эсэмэску? Значит, ты в Москве? Ну да, я теперь тоже в Москве! А ты думал! Все сюда, а куда еще? В Москве теперь москвичей – как динозавров, можно отлавливать, да и то для музея. Они ж сами ничё уже делать не умеют, квартиры сдают и живут за наш счет. Ну да фиг с ними! Ты-то как? Я, честно говоря, тебе просто так написала, даже не думала. Думала, ты уже давно там, ну в этом, как его, в Израиле… А ты тут. Ну понимаешь, даже не знаю, как тебе сказать, ведь ты не по этому делу. Ладно, все равно скажу. Ты мою Катю помнишь? Ну ты ей еще сказки читал, ага, когда ей два года было. Так вот, ей уже семь, представляешь? Большая девушка, через два дня в школу. Ну а какие у нас там школы – сам понимаешь. Короче, я тут квартиру сняла – ну тут, в Ясенево, на Айвазовского, я тебе в эсэмэске адрес написала. И мне ее надо в порядок привести – обои поклеить, дверь переставить, починить кой-чего. Ты мог бы приехать? Дак сегодня… Ну да, сёдня суббота. Почему не можешь? В смысле в субботу евреям нельзя уже и выйти из дома? Ах дети! А сколько их у тебя? Трое? Ну ты даешь! А где жена? На работе? Ну понятно. Нет, завтра уже поздно, завтра дочка приезжает. Ну, ничё, я сама… Справлюсь, конечно… Я понимаю… Пока!

Дав отбой, Маргарита вздохнула – блин! И, щелкая джостиком мобилы, глянула на экранчик «Нокии» – так, сколько их осталось? Вот когда им приспичит, так сразу! А когда нам…

Бросив в тележку по две пачки овсянки, гречки и дикого риса, Маргарита двинулась к мясному ряду, но тут снова запел Басков. Интересно, кто это?

– Алло. Да, я Рита. Арсен? Гм… Что-то я не… Ах, брат Георгия! А Георгий? За границей? И когда будет? В каком смысле не будет? А, ну понятно. То есть если ему звонки или эсэмэски, то на вас переадресация. Ну ясно. Нет, что вы! Ему-то я просто написала, как знакомая. А вас-то я не могу просить. Что? У армян брат отвечает за брата? А вы какой брат – старший или младший? Да? Намного? Ну это не очень намного. Короче, Армен… Ой, извините, Арсен. У вас какая профессия? Повар? Ну не знаю… Короче, у меня такая ситуация. Я сегодня сняла квартиру в Ясенево, мне нужно срочно привести ее в порядок. Ну, обои поклеить, дверь навесить, замки поменять. Адрес? А что – вы прямо счас приедете? Гм, интересно. Вы же меня не видели ни разу. От брата слышали? А что слышали? Ну ладно, тогда пишите: Айвазовского, 5, квартира 230. Никакого кода, просто поднимаетесь на девятый этаж. Почему пешком? Лифтом. Хорошо, я жду.

Ну-ну! Интересно…

Постояв у мясной витрины, Маргарита обиженно поджала губы и, отбросив волосы за плечо, направилась к кассе.

Однако – опять Басков. И на экранчике – знакомый номер. Гм, неужели?

– Алло, Сергей Альбертович? Что??? Через двадцать минут на Айвазовского?? Ничего себе скорости у вас! Нет, я помню, конечно, еще бы мне вашу скорость не помнить! Дак пожалуйста, конечно, – Айвазовского, 5, квартира 230. Я жду.

Елки-палки!

Маргарита подбежала к кассе – благо тут не было очереди, быстро расплатилась за каши, подсолнечное масло, хлеб, соль, сахар и все остальное, что успела купить себе на новоселье, и, выскочив на улицу с двумя тяжелыми сумками, метнулась за угол дома, к своему восьмому подъезду.

Лифтом на девятый этаж, и вот она – ее новая двухкомнатная малогабаритка, ужасно запущенная, без мебели, с отлипающимися обоями, стоптанным линолеумом и пятнами на стенах от снятых фотографий. В углу несколько чемоданов, узлов и картонных ящиков с вещами. На подоконнике – старая магнитола передает какую-то музычку. На балконе – свернутый в рулон прогнивший ковер и ящики с пустыми бутылками (все оставлено бывшими квартирантами), а под ними кухонная дверь.

Сбросив босоножки, Маргарита пробежала на кухню, но не успела и сумки толком распаковать – звонок в дверь.

– Иду! Открыто! – И Маргарита открыла дверь.

Пятидесятилетний Сергей Альбертович вошел спиной и, пятясь, вкатил магазинную тележку, доверху заполненную замызганными банками с краской, свернутыми в рулон кусками линолеума, валиком и прочим ремонтным скарбом. Повернувшись к Маргарите, широко распахнул руки:

– Здравствуй, Рита-Маргарита!

Но Маргарита от объятий уклонилась:

– Здравствуйте…

– Ну, дай я тебя обниму, блин! – возмутился Сергей Альбертович. – Мы с тобой уже сколько не обнимались, ё-моё! Иди сюда! Ты чё?

Маргарита, однако, опять уклонилась:

– Сергей Альбертович, подождите. При чем тут… Я ж не для этого…

– Так одно другому не мешает! Я ж тут, видишь, краску привез. Я вообще-то уже на дачу ехал, когда ты позвонила. – И Сергей Альбертович огляделся по сторонам. – Квартирка у тебя ничего, но маленькая, конечно. Но мы ее красками осветлим, она больше станет.

– Я хотела обои… – заметила Маргарита.

– Хотела-свистела. У меня краски с моего ремонта остались – люксовые!

Маргарита подошла к тележке:

– Так они же разные.

– Ну и хорошо. – Сергей Альбертович опять попытался приблизиться к Маргарите. – Мы одну стенку накатим зеленой, будет как у Тургенева, писателя такого знаешь? «Муму» написал. Или это Достоевский? Ну не важно! А другую стенку розовой…

Но Маргарита успешно увернулась и на этот раз.

– А ты, я смотрю, такая фифа стала – не подойти, блин! – констатировал Сергей Альбертович. – Нет, хороша, хороша! Причесочка, попочка – супер! Ладно. – Он порылся в тележке и достал из-под банок бутылку текилы. – Во, видала! Помнишь, как я тебя учил текилу пить? Давай, посуда тут есть?

– Сергей Альбертович, ну, честное слово, нам нужно ремонтом…

– Так мы и ремонтом, и всем займемся. Какие проблемы?

– Но время уже смотрите сколько…

– Минуту! – возмутился Сергей Альбертович. – Новоселье обмыть надо или не надо? Ё-моё! Это ж святое! – Он прошел на кухню, стал открывать пустые шкафчики. – Хоть один-то стакан есть у тебя?

– Ну есть, конечно, – принужденно сказала Маргарита.

Между тем магнитола передала прогноз погоды – в Москве к вечеру гроза и дожди. А Маргарита разложила на полу один из чемоданов и нагнулась, открывая его. В чемодане была вся ее посуда – кастрюли, тарелки, сковородки и вилки-ложки. Маргарита стала рыться, доставая завернутые в газету стаканы.

А Сергей Альбертович, воспользовавшись ее позой, зашел сзади, взял ее за ягодицы.

Маргарита отскочила:

– Сергей Альбертович, прекратите!

– Нет, хороша, хороша! – сказал Сергей Альбертович. – Первый класс! Давай стаканы! А грудки как торчат! Счас откушу, гад буду! – И зубами откусил пленку на горлышке бутылки. – Штопор давай. – Взяв у Маргариты штопор, он откупорил бутылку и стал плескать текилу в углы: – Чтоб еб… Ой, извини! Чтоб спалось и жилось! Чтоб жилось и спалось! – И налил в два стакана. – Ну, Рита-Маргарита, держи! А соль тут есть?

Маргарита подала ему только что купленную пачку соли. Он вспорол ее ногтем, насыпал соль ей и себе на край стаканов.

– Вот так. Токо, если хочешь тут жить, пей до дна, поняла? – И звонко чокнулся. – Ну здравствуй, Рита-Маргарита! С новосельем! Давай, давай! Залпом!

Маргарита послушно выпила залпом.

– Очень хорошо, моя школа! – заметил Сергей Альбертович. – Поехали!

Выпил, зажмурился и занюхал кулаком.

– Ох, идет! Ох, как идет! – восхитился он и распахнул руки для объятий. – Ну, иди сюда, лапуля моя! Пока я горячий…

Маргарита хотела ускользнуть, но он схватил ее, прижал к себе.

– Да ладно тебе! Чё там! Свои же люди…

– Сергей Альбер… – придушенно сказала Маргарита.

Договорить не вышло, поскольку он уже вздернул на Маргарите юбку и поднял ее за ягодицы.

– Тихо! Спокойно!

– Пустите… – пискнула Маргарита, пытаясь вырваться.

Но Альбертович держал крепко.

– Тсс! Не дергайся! Сама снимешь? Или порвать?

– Да уже порвали, прошлый раз. Пустите!

Он оглянулся по сторонам:

– Блин, даже завалить некуда…

Не выпуская Маргариту, он попытался лечь с ней на пол, но тут раздался звонок в дверь.

– Это еще кто? – спросил Сергей Альбертович.

– Пустите, – сказала Маргарита.

– Тихо, не отвечай.

– Иду! – крикнула Маргарита. – Открыто!

Альбертович принужденно выпустил Маргариту, она оправила юбку и пошла к двери.

– Открыто!

Роняя рулоны обоев, вошел тридцатилетний Илья, увешанный сумками.

– Здравствуй, Маргарита.

– Ой, Илюша! – обрадовалась Маргарита. – Здравствуй!

Неловко подняв пару рулонов, Илья выпрямился:

– Ну, дай на тебя посмотреть, – и восторженно: – Боже мой! Боже мой! Именно такой ты мне снилась в Израиле! Принцесса!

Илья разгрузился от сумок, открыл одну из них, достал букет цветов и вручил Маргарите:

– Это тебе.

Маргарита растроганно поцеловала его:

– Спасибо, Илюша.

Илья стал собирать остальные рулоны обоев, а Сергей Альбертович требовательно сказал Маргарите:

– Ну и кто это?

– Илюша, мой одноклассник… – начала Маргарита, но тут снова позвонили в дверь.

– Как? Еще? – изумился Сергей Альбертович.

Маргарита молча открыла дверь, и в квартиру вошел полный сорокалетний мужчина кавказской внешности с тяжелой сумкой-холодильником и авоськой с помидорами, огурцами, перцами и прочей зеленью.

– Здравствуйте.

– Та-ак, Маргарита! – протянул Сергей Альбертович. – Интернационал получается?

– Извините, – сказал мужчина с кавказским акцентом. – Я, наверно, некстати…

– Кстати, кстати! – хмыкнул Альбертович, забирая у него авоську. – Еще как! – И показал на сумку-холодильник: – А тут у тебя чего?

– Шашлыки. Замаринованные. Правда, без мангала не то, конечно, получится…

– Почему без мангала? Секунду! – Альбертович достал свой мобильник и набрал короткий номер: – Алло, Коля! Срочно. Достань из багажника весь походный комплект и – наверх, квартира 230, последний этаж. Усек? Давай.

– А Коля – это кто? – спросила Маргарита.

– Мой водитель, – пояснил Альбертович.

– Так это ваша там с мигалкой? – спросил Илья. – Вы кто по профессии?

– Я по профессии депутат, – заносчиво сказал Сергей Альбертович. – А ты?

– А я учитель.

– Чего? Чего учитель-то?

– Русского языка.

– Ни хера себе! Дожили!

– В чем дело? – вмешалась Маргарита.

– Да ни в чем! – усмехнулся Альбертович. – Дожили, блин! Явреи нас русскому языку учат!

Новый звонок в дверь прервал эту беседу, Альбертович сказал кавказцу:

– Идем, поможешь.

И вместе с ним принял в дверях у водителя Коли мангал, шампуры, бумажный мешок с углем, бутылку с зажигательной жидкостью, а также складной походный стол и складные походные стулья.

– Походный набор народного депутата? – усмехнулся Илья.

– Иди сюда, учитель! Помогай, – позвал Альбертович.

Втроем мужчины расставили стол и стулья, выложили на стол принесенные Арсеном овощи. Илья добавил к этому припасы из своей сумки – торт и фрукты. Альбертович привычно командовал:

– Так, стол ставим сюда… Армен, посуда в чемодане… Учитель, тащи кастрюлю для мяса…

Глядя на эту хозяйскую активность, Маргарита удивилась:

– Мужчины, я не понимаю. Я вас для чего…

Но Альбертович даже ухом не повел.

– Учитель, мангал на балкон. Давай, потащили! Чё стоишь?

Вдвоем они потащили мангал на балкон.

– Стойте! – заступила им дорогу Маргарита.

Глядя на ее спелые прелести, Сергей Альбертович предупредил:

– Откушу!

– На балкон нельзя! – сказала Маргарита. – Соседи милицию вызовут!

Но Альбертович отодвинул ее:

– Женщина, какая на хрен милиция? Я депутат!

Вынеся и поставив мангал, Илья оглянулся:

– Хорошо тут. Всю Москву видно. И последний этаж, никто по голове не будет топать.

Кавказский мужик тут же принялся нанизывать на шампуры мясо и помидоры.

– Маргариточка, у вас соль-перец есть?

– Нет, я не понимаю! – все-таки возмутилась Маргарита. – Я вас для чего позвала? Мне нужно обои поклеить…

– Дорогая, вы не волнуйтесь, – успокоил ее кавказец. – Мы все сделаем, я отвечаю!

– Армен, остынь, – сказал Альбертович. – За все я отвечаю. А ты за шашлыки отвечаешь, понял?

– Я не Армен, я Арсен, – сообщил мужчина.

– Ты армянин? – спросил Альбертович.

– Армянин.

– Значит, Армен. Чё ты обижаешься? Говори, чё делать. Мангал заводить?

– Конечно. Чем раньше…

– Учитель, давай, – сказал Илье Альбертович, – уголь сыпешь в мангал, брызгаешь керосин, зажигаешь. Чё стоишь?

Арсен достал из сумки-холодильника маринованное мясо.

– А это какое мясо? – поинтересовался Илья.

– Какое-какое? – усмехнулся Альбертович. – Свинина, тебе нельзя. А уголь засыпать можно. Давай работай! – И повернулся к Маргарите: – А ты чё стоишь? Помогай Армену.

– Да ну вас! – ответила она и достала мобильник, вновь запевший голосом Николая Баскова.

– Алло! Кто-кто??? О Господи! – И, закрыв трубку ладошкой, Маргарита быстро шмыгнула в спальню, закрыла дверь.

– Могу забить – это еще один! – прокомментировал Сергей Альбертович.

Между тем Илья неумело вспорол мешок с углем, с трудом поднял его и стал ссыпать уголь в мангал. Но уголь не столько сыпался в мангал, сколько на пол балкона, а с него – вниз, на улицу.

– Не, ну вы посмотрите! – возмутился Сергей Альбертович. – Что за народ! Ты ж убьешь там людей! Даже мои корочки не помогут! Дай сюда! – И отнял у Ильи мешок с углем. – Собирай уголь, блин! Как вас Святая земля носит?

Илья принялся собирать уголь.

Рита, чем-то явно озабоченная, выскочила из спальни, быстро прошла к двери, открыла ее и выглянула наружу. И хотя там никого не было, осталась у двери.

– Мужики, – сказал Арсен, – мяса на всех не хватит, я ж не знал, что нас столько. Сергей, можешь своего шофера в магазин послать?

– А что нужно, конкретно? – спросил Сергей Альбертович.

Разжигая уголь в мангале, Арсен сказал:

– Ну, еще мяса, картошку. Пиво. Лаваш. И… сам понимаешь…

– Горючее, ясно. По скольку скидываемся?

– Ну, если нас четверо, то…

Альбертович кивнул на Илью:

– Этого можешь не считать.

– Почему это меня не считать? – возмутился Илья.

– А ты чё – пьющий, что ли? – спросил Альбертович.

– Я не пьющий, но выпить могу.

– Сколько?

– Ну, я не знаю…

– Конкретно?! Сколько? – потребовал Альбертович.

– Ну… ну… – замялся Илья.

– Ну! Ну! – настаивал Альбертович.

– Ну, грамм двести могу…

Альбертович махнул на него рукой:

– Сто пятьдесят хватит! – и повернулся к Арсену: – Короче, берем ящик пива и три белых. И в запасе у нас текила. Скидываемся по пятьсот, будет в упор.

Он достал из бумажника пятьсот рублей, еще пятьсот взял у Арсена и протянул руку Илье:

– Давай, давай, не жидись!

– А можно без этих слов? – спросил Илья, доставая деньги.

– А ты не обижайся, – ответил Альбертович, забирая деньги. – Я ж не со зла. У меня вообще была одна еврейка – супер! Потом расскажу… – И набрал короткий номер на своем «Сони-Эриксоне» последней модели. – Коля, у тебя деньги есть? Тогда боевая задача: тут внизу супермаркет, нужно картошки три кэгэ, свинины для шашлыка один кэгэ, ящик «Балтики» и три «Абсолюта».

Размахивая картонкой над краснеющим от жара мангалом, Арсен добавил:

– И перец! Красный. И лаваш!

– Лаваш и красный перец, – повторил в трубку Сергей. – Все, пошел! Чек не забудь! – И проследил с балкона, как внизу водитель вышел из депутатской «ауди» и пошел в супермаркет.

Тут опять позвонили в дверь, и Маргарита тут же открыла, даже не дождавшись конца звонка.

Все, конечно, с любопытством уставились на дверь.

Но сначала в нее просунулось велосипедное колесо, и только затем в квартиру вошел мужик в украинской вышитой рубашке, с велосипедом на одном плече и спортивной сумкой на другом.

– Добрыдэнь… – сказал он Рите смущенно.

Но она не ответила, а только пристально смотрела ему в глаза.

И он смотрел ей в глаза, и неизвестно, сколько бы длилась эта мертвая пауза, если бы не Сергей Альбертович.

– Ну ты, Маргарита, даешь! – восхитился он. – Советский Союз собираешь? А таджики будут?

– Знакомьтесь… – принужденно сказала Маргарита.

Василий поставил велосипед и подал руку Илье:

– Васыль.

– Илья, – сказал Илья.

Василий повернулся к Арсену:

– Васыль.

Арсен ответил рукопожатием:

– Арсен.

– Васыль, – перешел Василий к Сергею Альбертовичу.

– А ты, Вася, на этом велике из Киева приехал? – спросил тот.

– Я не Вася, я Васыль.

– Ага. Васыль… – кивнул Сергей Альбертович и сказал не то сам себе, не то Илье и Арсену: – И кто только не имеет нашу Россию… – И опять Василию: – А ты за кого? За Януковича или за Тимошенко?

– Сергей Альбертович! – вмешалась Маргарита. – Дайте отдохнуть человеку, он только приехал.

– Я за киевско «Динамо», – ответил Василий Альбертовичу. – А шо тут робыться?

– Ты лучше скажи – водку будешь пить? – спросил Сергей Альбертович.

– Нэ знаю… Завтра у нас вэлгонка. Ну, у наших парубков, а я у ных за тренера.

– Значит, будешь. Мы тут скинулись на шашлыки, на всё. С тебя пять сотен.

– Скильки?! – изумился Василий.

– Не с кильки, а с тебя! Вот хохол! Еврей дал – не дрогнул. А ты…

– Так я усэ маю, – сказал Василий. – Дывысь.

Открыв свою спортивную сумку, Василий выложил из нее целый круг домашней колбасы, большой шмат сала и бутыль.

– Самогон? – спросил Альбертович.

– Та якый! – Василий вытащил пробку и протянул ему бутыль. – Нюхны!

Альбертович взял бутыль, понюхал.

– И это все?

– А мало? – удивился Василий. – Тут пивтора литру!

– Видали? – сказал Альбертович. – Они у нас газа шесть миллионов кубов отсосали! А возвращают полтора литра. И то самогоном.

Он поставил бутыль, взял колбасу, понюхал и протянул Илье:

– Будешь?

Но Илья отвернулся.

Альбертович передал колбасу Арсену:

– Прожарь как следует.

Арсен тут же разломил колбасу и стал нанизывать куски на шампур.

– Та вы шо?! – возмутился Василий. – Цэ свежа ковбаса!

– Что для хохла свежа, – назидательно сказал Альбертович, – то для москвича смерть.

Выйдя на балкон, Арсен положил на раскаленный мангал шампуры с мясом и колбасой. Они тут же зашипели на углях, Арсен стал снова махать над мангалом своей картонкой, как веером, и запах жареного мяса и чесночной колбасы поплыл над улицей Айвазовского.

Минуту спустя прозвучал новый звонок в дверь.

– Еще кто-то?! – возмутился Альбертович. – Так, Маргарита, колись! Какую республику теперь присоединяем?

– Да ну вас! – отмахнулась она и открыла дверь.

Но это был Коля, водитель Сергея Альбертовича. Не входя в квартиру, он стал подавать Маргарите пакеты с картошкой и мясом, потом пять лавашей, ящик с «Балтикой», баночку с перцем и три бутылки «Абсолюта».

Маргарита в ужасе повернулась к Сергею Альбертовичу, Илье и Арсену:

– Да вы что?! Куда вам столько?! Вы сюда пить приехали??

– Спокойно, – сказал Альбертович, забирая принесенное. – Четыре мужика – три бутылки. Какие проблемы? Еще не хватит!

Маргарита, недовольно поведя плечом, ушла на кухню, стала вынимать из чемодана и распаковывать завернутую в газету посуду.

Тем временем Арсен демонстрировал свое кулинарное мастерство и опыт: одновременно открывал бутылки пива, вращал шампуры на мангале, обильно поливал пивом мясо и колбасу и доставал фольгу из своей сумки, говоря:

– Мужики, картошку помыть, завернуть в фольгу. Быстро!

Илья взял у него пакет с картошкой и направился с ним на кухню, но Альбертович остановил его, отнял пакет.

– Стоп! Это я сам.

– Я помыть… – удивился Илья.

– Я помою. Иди готовь фольгу.

Альбертович ушел на кухню и, жадно поглядывая на Маргариту, моющую посуду, открыл пакет с картошкой.

А в комнате Илья развернул рулон с фольгой, оторвал несколько кусков под картошку и принялся нарезать овощи для салата.

Между тем на балконе Арсен, поворачивая шампуры и брызгая на мясо пивом, объяснял Василию:

– Как я люблю готовить! Вах! Сам посмотри! Замечательно! Запах мяса! Чеснока! Такую еду готовить – самый большой кайф! После секса, конечно. Но я тебе больше скажу: для некоторых это удовольствие заменяет секс. Заменяет! Я тебе даже один секрет открою: почему женщины любят готовить? Потому что им секса не хватает. И то же самое в политике: почему политики много говорят? Говорят, говорят – как вы думаете, почему? Потому что это им оральный секс заменяет!

Видя, что все заняты, Сергей Альбертович неслышно подошел к Маргарите со спины, схватил ее одной рукой промеж ног и поднял в воздух.

– Оп!

– Пустите. Закричу, – негромко сказала Маргарита.

– Не закричишь.

– А-а!.. – громко закричала Маргарита.

Все тут же прибежали на крик. А Сергей поставил Маргариту на пол.

– Шутка, – сказал он и с мытой картошкой вернулся в комнату, приказал Илье: – Давай заворачивай! По-быстрому!

– Шутки у вас, боцман… – усмехнулся Илья, неловко нарезая помидоры.

– Сам ты Кацман! – обозлился Альбертович. – Кто так помидоры режет? – И выхватил у Ильи нож.

– Отдайте! – сказал Илья.

– Не бойся, не зарежу. Еще команды не было, – ответил Альбертович и принялся умело нарезать овощи.

– Вы так не шутите. – Илья, проводив взглядом Риту, убежавшую в спальню, стал заворачивать картошку в фольгу.

– А я и не шучу, – хмыкнул Альбертович.

Илья отнес Арсену завернутую в фольгу картошку, и Арсен с Василием стали раскладывать эту картошку по углам мангала.

– Все! Шашлыки готовы! – сообщил Арсен, лавашем снял с шампура кусок прожаренного мяса и так, в лаваше, подал Илье: – Пробуй.

Но тут на балконе возник Альбертович, сказал возмущенно:

– Ты кому дал? Ему нельзя – отравится!

– Где армянин готовил, там даже турок не отравится! – гордо сказал Арсен.

– Такая дружба народов? – усмехнулся Сергей Альбертович.

– Если бы мирные конференции не в ООН собирали, а вот так, за мангалами, – ответил Арсен, – никакой войны бы не было, это я отвечаю!

– Ну, как свинина? – спросил Альбертович у Ильи.

– Жесть! – ответил тот.

– Как ты сказал? – оскорбился Арсен.

– Ну, в смысле – супер! – пояснил Илья.

– С этого все и начинается, – заметил ему Альбертович. – Сегодня ты свинину жрешь, а завтра к туркам перейдешь!

– А турки не едят свинину…

– Ну все! Хватит! Накрываем стол! Шашлыки остынут! – распорядился Арсен и направился к спальне.

– Стой! – крикнул ему Альбертович.

Арсен остановился:

– В чем дело?

– Ты куда?

– Маргариту позову.

– Я сам позову. Знаем мы вас! Где армян позовет… – И Альбертович подошел к спальне: – Маргарита!

– Одну минуту! Иду! – отозвалась она из-за закрытой двери.

Между тем в комнате мужчины накрывали на стол – тарелки, стаканы, водка, пиво, шашлыки, овощи и все остальное. Илья поставил посреди стола банку со своим букетом.

Магнитола тем временем стала играть какой-то французский шансон. И под эту музыку Маргарита вдруг вышла из спальни настоящей дивой.

– Ни хрена себе! – восхитился Сергей.

– Вах! – сказал Арсен.

– Оцэ дива! – оценил Василий.

А Илья запел:

– Я помню чудное мгновенье – передо мной явилась…

– Все, мужики! За стол! – перебил его Сергей Альбертович.

Все расселись – Альбертович и Илья, конечно, рядом с Маргаритой.

Альбертович по-хозяйски разлил по стаканам, встал:

– Стоп, братаны! Тост. – И стукнул Василия по руке, которую тот протянул к шампуру: – Замри! Ты сюда жрать приехал? Рита-Маргарита, что я хочу сказать… С новосельем тебя! Но с каким! Можно сказать, лучшие мужики России съехались, даже из-за границы! И ремонт мы тебе заделаем – первый класс, ты не сомневайся! Но самое главное: пусть в этой квартире от нас, мужиков, у тебя не будет отбоя! Поняла? Это я тебе как народный депутат официально желаю! Поехали!

Все шумно чокнулись, выпили, закусили.

Магнитола продолжала передавать французский шлягер.

– Гарны шашлыкы! Смачны! – сказал Василий.

– Очень вкусно! – подтвердила Маргарита. – Арсен, я так люблю мясо!

Илья встал:

– Рита, потанцуем?

– Уже? – спохватился Альбертович. – Во яврей!

Маргарита и Илья стали танцевать, но как! Просто как профессиональные танцоры!

– А помнишь? – сказал, танцуя, Илья.

– Турнир бразильского танго? – спросила Маргарита.

– Мы взяли второе место.

– Нас засудили…

– Из-за дочки нашего олигарха. В каком мы были классе?

– В девятом.

– Да, я тебе тогда стихи написал…

– Нет, первые стихи ты мне в восьмом написал.

– Неужели в восьмом?

Тут музыка закончилась, все зааплодировали танцорам.

– Во дали! – сказал Альбертович.

Магнитола перешла на танго.

Василий, наспех дожевывая, устремился к Маргарите, протянул ей руку, и Маргарита стала танцевать с ним.

– Вы бы прожевали… – сказала она.

– Та я вжэ… – сказал Василий и икнул.

– Дать воды? – спросила она.

– Ик… – сказал он. – Пробачтэ… Ик…

Маргарита перешла к Арсену, а Илья налил воду Василию.

Танцуя с Арсеном, Маргарита спросила:

– А вы в каком ресторане повар?

– В армянском, конечно.

– Я понимаю. А как называется? «Арагви»?

– «Арагви» – это грузинский. У меня «Севан»! Я вас приглашаю.

Пока Маргарита и Арсен танцевали, Сергей Альбертович втихую налил всем ерша – пиво с водкой. Всем, кроме себя.

– А какое у вас самое вкусное блюдо? – продолжала допрашивать Арсена Маргарита.

– У меня все вкусно! – сказал он.

– А я знаете что люблю? Такие маленькие голубцы с мясом…

– Долма называется. Я тебе сделаю.

– И такие хрустящие цыплята…

– Табака. – Арсен прижал Маргариту к себе. – Королева, я тебе такой табака сделаю!

– И варенье из этой… из айвы…

– Ай-ва! – сладостно произнес Арсен, опуская руку ниже ее талии. – Такой айва сделаю!

– А еще знаете, что я люблю? Этот… как его… бешбармак!

Тут Арсен отпустил Маргариту. Сказал возмущенно:

– Я не понимаю, мой брат тебя что, в азербайджанский ресторан водил?

– Это я ее в азербайджанский водил! – нагло вмешался Альбертович и увел Маргариту. – Сейчас мой танец. Но сначала… Мужики, у меня еще тост! Я предлагаю… Нет, я требую выпить за самую красивую, самую замечательную и самую сексапильную женщину в мире – за нашу Риту-Маргариту!

– Да перестаньте вы… – смутилась Маргарита.

– Мужики, встали! – приказал Альбертович. – Взяли стаканы!

Все встали.

– Стаканы на уровне женской груди! – приказал Альбертович. – За Маргариту – залпом! – под наше троекратное раскатистое «ура»!

– Ура! Ура! Ура! – хором поддержали все.

И залпом выпили.

Правда, Илья тут же закашлялся.

– Что это? Ужас! – И, подавляя рвоту, убежал в санузел.

– Ерш, – с отвращением сказал Арсен.

– Не ерш, а молотовский коктейль! – уточнил Альбертович и взял Маргариту за локоть: – Теперь танцуем!

Она подчинилась.

Василий спешно закусил ерш колбасой, а Арсен запил водой.

Из санузла было слышно, как там спускают воду.

Сергей в танце подвел Маргариту к спальне и одним движением втолкнул ее туда.

– Сергей Альбер… – пискнула Маргарита.

– Тихо! – приказал он, закрывая дверь.

– Кажись, вин ее будэ зараз… – сказал Василий.

– Ему положено, – философски заметил Арсен и глянул на часы.

– Чому цэ йому положено? – спросил Василий.

– Титульная нация.

Из санузла продолжал доноситься шум постоянно обрушивающейся воды.

Из спальни вышел Сергей Альбертович.

– Уже! – изумился Арсен, глянув на часы.

Альбертович, самодовольно улыбаясь, подошел к столу.

– Нет, я не понял, – сказал ему Арсен. – Пять секунд!

– Пять секунд, пять секунд… – под Гурченко запел Альбертович, садясь за стол и наливая себе полный стакан водки. – Дело мастера боится!.. – И залпом выпил.

– Ни, я тэж не розумию, – сказал ему Василий, – воно там шось було чы нэ було?

– Було, було, – заверил его Сергей Альбертович и тут же заснул, да еще с храпом.

Василий молчал, но видно было, что сообщение Альбертовича произвело на него большое впечатление – он стал наливаться краской, как гидропонный помидор.

Тут из санузла послышался очередной спуск воды, и оттуда, утирая лицо, вышел Илья.

Подойдя к столу, он выпил полный стакан воды и посмотрел на спящего Сергея Альбертовича.

– Так, этот уже готов. А где Маргарита?

Но ответа не понадобилось – из спальни взвинченной походкой вышла Рита и нервно сказала Арсену:

– Арсен, налейте мне водки!

Арсен галантно налил, и Рита залпом выпила.

Однако то ли Василий дозрел в своем возмущении, то ли он понял эту ситуацию по-своему, только, развернувшись к Рите, он вдруг сказал:

– Рита, а я тэж титульна нация!

– Это вы к чему, Василий Гаевич? – удивилась Рита.

– Ты сама знаешь.

– Не понимаю, – сказала Рита, беря со стола какую-то закуску.

Василий не колеблясь пошел до конца и, показав на спящего Альбертовича, сказал ей в упор:

– Ну, ты йому зараз дала?

– Что? Что ты сказал? – тут же вскочил Илья.

А Маргарита с криком «Вон! Мерзавец!» схватила велосипед Василия и потащила к выходу, продолжая кричать:

– Пошел отсюда! Вон!!!

– Нет, повтори, что ты сказал! – требовал Илья от Василия.

Но Василий небрежно отмахнулся:

– Та пишов ты!..

Однако Илья с неожиданной силой схватил Василия за грудки.

– Повтори, сука! Что ты сказал?

Василий грубо оттолкнул его:

– Отвали, жидяра!

Илья коленом саданул Василия в пах. От боли Василий прогнулся вперед, и Илья тут же саданул его по затылку с такой силой, что Василий упал. Илья замахнулся ногой, чтобы добить его, но тут вмешались Арсен и Маргарита:

– Стоп! Хватит! Убьешь!

– И убью! – сказал Илья в бешенстве. – Сволочь…

Оттаскивая Илью от хрипящего Василия, Маргарита удивленно спросила:

– Где ты так научился?

– В армии, где же еще? – сказал тот, жадно выпивая воду.

– Ты что, в армии был?

– Ну, был…

– В какой? Когда?

Василий, держась за пах, со стоном катался по полу и матерился.

– Ну в какой, в какой… – нехотя сказал Илья. – В израильской, сержантом.

– Да ладно! – не поверила Маргарита.

– Правда, что ли? – спросил Арсен.

– Правда… – сказал Илья.

– Ты был в Израиле и вернулся? – изумился Арсен.

– Ну вернулся…

– Зачем? – спросил Арсен.

– Потому что… – сказал Илья.

– Почему, Илья? – спросила Маргарита. – Там что, плохо?

– Нет, там хорошо.

– А почему вернулся? Скажи! – настаивал Арсен.

– Ну, потому что достали! – с досадой ответил Илья. – В армии в душ нельзя было пойти, все приставали: «Ой, у тебя необрезанный! Сделай обрезание! Сделай обрезание!» Я говорю: «Да пошли вы!» У меня две награды за ливанскую войну, итур хаоз – за мужество. А они все равно: «Сделай обрезание!» Ушел из армии, живу в Натании, но и там – только придешь в баню: «Илья, ты опять с необрезанным?! Когда обрежешься?» Я говорю: «Какое вам дело? Я еврей и горжусь, что еврей! Но есть же предел! Почему я должен член резать?» Но уже вся Натания знает, что у меня не обрезан, и даже на улице вместо «шолом» снова этот еврейский расизм: «Илья, когда обрежешься? Когда обрежешься?» Достали так – плюнул и вернулся в Россию.

Василий, все еще лежа на полу и держась за пах, расхохотался.

– Что ты хохочешь? – удивился Илья.

– Ой, здохну зараз! – продолжал смеяться Василий.

– От чего ты сдохнешь?

– А тому шо весь ваш Израил, – поднялся Василий, – не коштуе одного едыного хера! – Налил всем самогон и протянул один из стаканов Илье. – От за цэ и выпьемо!

– Не буду я с тобой пить! – ответил Илья. – Иди ты…

– Никуды я нэ пиду. – Василий залпом выпил и брякнулся на колени перед Маргаритой: – Рита, пробач мэнэ, дурня!

– Отстань! – отошла от него Маргарита.

Но Василий пошел за ней на коленях:

– Ни, я нэ встану, покы нэ пробачиш!

– Рита, – сказал Илья, – а что у вас там было с Сергеем?

– Ничё не было! – нервно ответила Маргарита.

– А чё он вырубился?

– Откуда я знаю? Перепил, наверно.

– Странно… – сказал Илья. – Мы ерша выпили – и ничего. А он…

Громкая мелодия «Хава нагилы» вмешалась в этот разговор. Это звонил мобильный Ильи. Он достал трубку и отошел с ней от стола.

– Шолом, якира! – сказал он на иврите. – Ани бэ педсовет. Манаэлэт йодат, цэ магия министр образования, кару этхакулям ле педсовет. Ло, рак от шаа ани магия хабайта! Бэсэда, шолом!

– Между прочим, – сказал ему Арсен, – педсоветы тоже нужно с шашлыками проводить.

– Ты что, иврит понимаешь? – спросил Илья.

– Иврит не понимаю. Педсовет понимаю. Что ты еще мог жене сказать?

– Твое щастя, шо по телехфону запах нэ пэрэдается, – заметил Илье Василий.

– А кто у тебя жена? – спросила Маргарита. – Израильтянка?

– Ну… – подтвердил Илья.

– И сюда приехала? – не поверил Арсен.

Илья пожал плечами:

– А что тут такого?

– Нет, просто спрашиваю, да…

Тут у Арсена зазвонил мобильный.

– Так, началось, – сказал Илья. – Интересно, а какой у повара педсовет?

Арсен в телефон заговорил по-армянски и по-русски:

– Джана, инз штап танчелен. Воровэтэв Путинэ петке га ынтрики. Ну, Путин приедет ужинать… Ум хэт? Инч ес иманам ум хэт? А ты откуда знаешь, что с ней? Не знаю, когда буду. Ду инкет эл дидэс минчев иранк хац чутэн…

– Гений! – сказал Илья. – Путин в его ресторан приедет! И он теперь до ночи свободен!

– Между прочим, – сказал Арсен, пряча телефон. – Если ты учитель литературы, у меня есть литературный вопрос. Нет, серьезно. Вот у нас, армян, такого нет, чтобы один армянин другого армянина публично позорил, писал про него всякие гадости. И тем более – писатель про писателя, такое у нас вообще невозможно. А у вас, евреев…

– А что у нас, евреев? – насторожился Илья.

– Ну, я вот книжку купил одного вашего писателя, как его фамилия? Не то Велюр, не то Вельвет. Не важно. Так он там всех ваших-неваших налево и направо так грязью поливает!.. Кобзон у него гангстер. Светлов и Казаков – алкоголики, Ахмадулина мужиков публично трахает. И главное, книжка-то дрянь, вся из дешевых анекдотов сварена, я из крапивы вкуснее суп приготовлю…

– Я знаю, о ком вы говорите, – грустно сказал Илья. – Сейчас в книжных магазинах огромное количество макулатуры. Это как паленая водка. Ведь настоящую водку сделать не просто. Вода нужна ключевая, чистейшая, спирт из отборной пшеницы. И то же самое в литературе. Талант нужно иметь отборный, мастерство настоящее и чистую сердечную энергетику – обязательно. Поскольку ни злобой, ни завистью ничего, кроме яда, создать невозможно. А у нас большинство писак почему и чем сочиняют? Завистью к большим талантам. И чтобы себя возвысить, пытаются унизить тех, кому завидуют. Это сплошь да рядом. Вот был такой талант Эфраим Севела, написал замечательную книгу «Легенды Инвалидной улицы». А следом за ним тут же пошли «Легенды Невского проспекта», «Легенды Арбата». Вторичка! Но люди это кушают, потому что пережеванное, да еще с острым соусом из дешевых острот куда легче усваивается. А издатели этим пользуются – тискают это фуфло огромными тиражами и прикармливают народ не к настоящей литературе, а именно к жвачке. Как к фаст-фуду и гамбургерам, которые на самом деле просто отрава.

– Но я ж тебя не об этом спросил, – сказал Арсен, терпеливо выслушав.

– А о чем?

– О том, что ни армяне, ни повара друг друга никогда не хают. Во всяком случае, публично. А у вас, евреев…

– Знаешь, – сказал Илья, – я, когда жил в Израиле, тоже возмущался – как так, почему в Израиле есть публичные дома? И знаешь, что мне сказали? Что мы наконец стали полноценной нацией – у нас теперь свои наркоманы, свои проститутки, свои бандиты и свои подонки. По полной программе!

Тут проснулся Сергей Альбертович, обвел всех протрезвевшим взором:

– Так! Вы чё тут сидите?! Вы сюда что – трахаться приехали? А ну за работу!

Встал, открыл все банки с красками и со шпаклевкой и продолжил:

– Давайте! Давайте! Ты, учитель! Становись на шпаклевку! Армен, обдирай старые обои! А ты, хохол, валиком красить будешь! Давайте! Поехали! Маргарита, освобождай стол! Уноси все, а то они тут до завтра будут сидеть!

Все послушно принялись за работу, Маргарита понесла на кухню остатки трапезы. Альбертович пошел за ней, но она остановилась:

– Не подходите!

– Не подхожу, не подхожу, – сказал он. – Ты сюда дверь хотела навесить. Где она?

– Дверь на балконе, под ковром.

– Учитель! – позвал Альбертович, направляясь к балкону. – Иди сюда!

Но Илья не отозвался.

Альбертович попытался вытащить дверь из-под прогнившего ковра и ящиков с пустыми бутылками, но ему это не удалось, и он снова позвал Илью:

– Ну иди сюда, сержант! Помоги!

Илья подошел:

– Я не понимаю, почему ты меня цепляешь?

– Давай снимем эти ящики.

Вдвоем они сняли с ковра тяжелые пыльные ящики.

– Ничё я не цепляю, – примирительно сказал Альбертович. – И вообще, у меня была одна жидовочка – такое со мной творила! Особенно в партере! Бесконечно! Даже по утрам! Я бреюсь, а она станет на коленки и… Сердце останавливалось, сука буду! А по ночам… У нее там чё-то так сжималось, так сжималось! Помпа! Не, наши так не могут! Но уехала, сука, в Америку! Может, вернется, как думаешь?

– Не вернется, – жестко отрезал Илья.

– Но ты же вернулся.

Илья усмехнулся:

– Я ж не к тебе вернулся.

– А ко мне, ты считаешь…

– А к тебе ни одна баба не вернется.

– Это еще почему? Давай, потащили ковер…

Помогая оттаскивать свернутый в рулон ковер, накрывающий дверь, Илья сказал:

– Как по-твоему: почему в Армении практически нет никого, кроме армян. Арсен, я не прав?

– Ну, в общем, прав… – подтвердил Арсен.

– Почему? – спросил Альбертович.

– А потому что армяне, – сказал Илья, – своих баб так любят, что им другие мужики не нужны. А вы так умеете любить? Вот ты кого любишь? Конкретно?

– Ну, мало ли…

– Вот именно что «мало»! А вот если бы вы своих баб много любили… Первые евреи в России знаешь когда появились? В Киеве в 941 году. Хазары, торговцы. И уже через год там такое началось! Киевский князь издал указ – чья жена будет замечена, что «бегает до жидов», тот десять гривен в казну должен штраф платить. Вот если бы сейчас был такой закон, как думаешь, сколько в госбюджете денег было бы?

Альбертович не ответил, а, опустив свой край двери на пол, подошел к Илье.

– Вот сколько! – И сильнейшим ударом сшиб Илью на пол.

Но Илья тут же вскочил и бросился на Альбертовича.

– Убью!..

Драка началась нешуточная, и по ходу ее со стола полетела посуда, вдребезги разлетелась пивная бутылка и тарелка с какой-то закусью.

Все, конечно, бросились их разнимать – Маргарита повисла на Илье, Василий и Арсен – на Сергее Альбертовиче.

– Пустите! – рвался окровавленный Альбертович. – Я его удавлю, гада!

– Илюшенька, не надо! – кричала Маргарита, вися на Илье, у которого кровь капала с разбитой губы.

– Та почэкайтэ вы оба! – просил Василий.

– Все! Все! Успокоились! – распоряжался Арсен. – Маргарита, йод! Йод давай!

– Да нету йода! – запаниковала Маргарита. – Боже мой! Кровь!

– Тащи самогон! – приказал ей Василий.

Держа рукой кровоточащий висок, Альбертович кричал Илье:

– Сука, ты за это ответишь! У меня депутатская неприкосновенность!

– А у меня двойное гражданство! – отвечал Илья.

Маргарита сбегала на кухню за самогоном, смочила им салфетку, приложила к виску Сергея Альбертовича. Альбертович взвыл от боли, выхватил у Маргариты бутыль, хватанул прямо из горла.

– Ох ты! Хорош! – выдохнул он.

– А мэни? – потребовал Василий.

Маргарита налила Василию в стакан, он выпил и крякнул от удовольствия.

– Попробовать, что ли? – сказал Арсен.

Маргарита налила и Арсену, тот тоже выпил и сказал:

– Не коньяк, конечно, но…

Илья молча протянул руку с пустым стаканом. Маргарита налила, посмотрела, как он выпил, и решилась:

– Тогда и я…

Выпила и аж задохнулась:

– О!.. Ой…

– Рита, а где твоя гитара? – спросил Илья.

– Нет у меня гитары, Илюша, – горестно сообщила Маргарита. – Давно уже…

– А правда, ты ж на гитаре играла, – заметил Альбертович. – Я помню…

– И я тэбэ за твою гитару покохав, – вспомнил Василий.

– Я тебе подарю гитару, Рита, – сказал Арсен. – Самую лучшую гитару подарю!

– Опять начинается – «я», «я»! – возмутился Альбертович. – МЫ подарим! Понял, Армен? Скинемся и подарим. Скинемся?

– Конечно, – сказал Илья.

– А тебя не спрашивали, – бросил ему Альбертович.

Но Илья пропустил это мимо ушей, он уже пел, подойдя к Маргарите:

– Изгиб гитары желтой ты обнимаешь нежно…

– Струна осколком эха, – подхватила Маргарита, увлекая Илью в танец, – пронзит тугую высь…

Вальсируя, они пели уже вдвоем:

– Качнется купол неба большой и звездно-снежный…

– Как здорово, – вступил Василий, – что все мы здесь сегодня собрались…

Альбертович, с ненавистью глядя на Илью, налил себе еще самогона.

Продолжая танцевать, Маргарита крикнула:

– Давайте! Все! Качнется купол неба большой и звездно-снежный…

И все, кроме Альбертовича, запели хором:

– Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…

Но в это время Альбертович опорожнил стакан и, тут же захмелев, прервал песню:

– Стоп! Ты, пало! – крикнул он Илье. – Ты чё тут про русских выступал?

– Ну хватит, Сергей Альбертович… – примирительно сказала Маргарита.

– Это тебе хватит, – огрызнулся Альбертович. – А я депутат.

И, достав мобильник, стал набирать какой-то номер.

– Вы куда звоните? – подозрительно спросила Маргарита.

– Куда надо, – снова отрезал Альбертович и сказал в телефон: – Алло! Милиция? Девушка, запишите адрес: Айвазовского, 5, квартира…

Но договорить не успел – Маргарита бросилась к нему, стала отнимать телефон:

– Не смейте! Стоп!

Альбертович поднял руку с телефоном, чтобы Рита не могла достать, и тут, словно подтверждая ее испуг, раздался настойчивый звонок в дверь.

– Вже пришли? – изумился Василий. – Швыдко у вас!

Все переглянулись, а звонок повторился еще настойчивее.

Но все молчали.

Дверь тем не менее открылась, и в проеме возникло молодое мужское лицо.

– Соседи, – сказало это лицо, – а чё это тут у вас?

– А ты кто? – спросил Сергей Альбертович.

– Петр Трофимов, сосед снизу, – представилось лицо. – Я слышу, тут дымом пахнет, шум…

– И мясом, – усмехнулся Илья. – Студент?

– Ага, – сказал Трофимов, двигаясь к столу. – А вы откуда знаете?

– А я учитель литературы. «Вперед! Мы идем неудержимо к яркой звезде, которая горит там вдали!» Правильно?

– Дался вам этот Чехов! Будьте здоровы! – сказал Трофимов и выпил чей-то недопитый стакан с водкой.

– Не понял, – сказал Сергей Альбертович. – При чем тут Чехов?

– Чехов – это наше все! – ответил Илья и кивнул Арсену на Трофимова: – Дай ему закусить.

– А чё это у вас кровь? – спросил Трофимов Альбертовича.

– Нет, я про Чехова не понял, – сказал ему Альбертович.

– А у меня маманя двинутая на театре, – объяснил Трофимов, рыская глазами про столу. – Вот и назвала меня Петей, по Чехову. Мучаюсь всю жизнь. Задолбали эти интеллигенты. Каждый свои знания показывает.

Арсен принес с кухни тарелки с мясом и овощами. Трофимов взял огурец, с хрустом откусил и продолжил:

– Но, слава Богу, в театры теперь все меньше ходят, – и снова налил себе самогона. – Можно? – Выпил, не дожидаясь ответа, и крякнул: – Золото! – И повернулся к Василию: – С Украины?

Заметив на полу осколки разбитой бутылки, а на столе окровавленный ватный тампон, осторожно – салфеткой – поднял тампон, осмотрел, перевел взгляд на разбитую губу Ильи, а затем – на окровавленный висок Сергея:

– Та-ак… Интересно… У вас тут драка была…

– Нет-нет! – поспешила Маргарита. – Какая драка? Вы кушайте…

– А ты, случайно, не студент юрфака? – спросил Арсен.

– Я курсант Академии МВД, – гордо заявил Трофимов. – Практику прохожу в следственном департаменте.

– Чеховский студент стал ментом. Нормально! – заметил Илья.

– Ну, я пишов, Маргарит, – сказал Василий. – У мэнэ велогонка.

– Мне тоже пора… – заявил Арсен и для убедительности посмотрел на часы.

– Минуточку! – сказал Трофимов. – Ваши документы, пожалуйста!

– С чего это? – возмутился Альбертович. – Ты кто такой?

Но Трофимов не оплошал – показал красное удостоверение:

– Прапорщик милиции и помощник следователя. Тут была драка с нанесением ран, угрожающих жизни. У вас ранение в голову, у товарища губа разбита. – И Трофимов достал блокнот из пиджачного кармана. – Я должен снять показания и составить протокол. Во-первых, чья это квартира?

– Слушай, курсант, – сказал Альбертович и достал депутатское удостоверение. – Я депутат. Видишь? Поэтому кончай эту бодягу и вали отсюда.

Но оказалось, что этого юного Пинкертона смутить невозможно. Он взял у Альбертовича его удостоверение:

– Депутат? Интересно… – Сел и стал переписывать себе в блокнот: – Зарубин Сергей Альбертович… Это ваша квартира?

– Отдай ксиву, пацан! – попытался Альбертович забрать свои «корочки».

Но Трофимов не отдал.

– Минуточку. Квартира ваша?

– Ну моя… – после паузы сказала Маргарита.

– Замечательно, – произнес Трофимов. – Документы.

– Ну, я ее снимаю…

– Очень хорошо. – Трофимов взял огурец из тарелки. – Паспорт и договор аренды.

– Слушай, парень! – не выдержал Альбертович. – Чё ты пристебался? Тебя же как человека приняли, налили, закусь дали. Чё те еще надо?

– Товарищ депутат, вы закон о регистрации граждан по месту жительства приняли? – спросил его Трофимов.

– Так я токо вселилась, я зарегистрируюсь, – сказала Маргарита.

– Вот именно, – заметил Трофимов, – только вселилась, а уже мангал на балконе, кровь, драка. Паспорт!

Маргарита принужденно подала свой паспорт:

– Да пожалуйста!

Сергей Альбертович стал звонить куда-то по телефону.

– Договор аренды, – потребовал Трофимов у Маргариты.

– Будет.

Листая ее паспорт, Трофимов усмехнулся:

– Ну вот, регистрация в области… – И, жуя огурец, стал переписывать в блокнот: – Фонарева Маргарита Ефимовна… А договора аренды нет. И таких в Москве двести тысяч! Двести тысяч квартиросдатчиков не платят налог с аренды своих квартир. А вы, товарищ депутат, приняли постановление привлекать их к уголовной ответственности. Вот я и привлеку – и хозяев тутошних, и гражданку Фонареву.

– Слушай, командир, – отодвинул всех Арсен, – давай по-хорошему договоримся…

– А по-хорошему – это как? – спросил Трофимов.

– Ну, сколько ты хочешь?

– Вы мне взятку предлагаете?

– Нет, я тебе любовь предлагаю! – с сарказмом сказал Арсен.

– Какую еще любовь? – не понял Трофимов.

– А ты какую любишь?

– Паспорт! – рявкнул Трофимов.

– А что, ты только паспортом любишь?

– Паспорт!!!

Арсен подал ему свой паспорт:

– Держи…

Альбертович в сердцах захлопнул свой телефон:

– Блин, суббота! Никому не дозвониться!

Пользуясь моментом, Василий попытался незаметно выкатить из квартиры свой велосипед.

Но Трофимов был бдителен.

– Куда?! Стоять! Документы!

– Так я ж на лосипеде! В мэне нэма ничого!

– Понятно… – Трофимов налил себе самогона и выпил. – Так… Ну что я могу сказать? Изучив обстоятельства дела, составляю протокол об организации гражданкой Фонаревой борделя в съемной квартире по адресу…

– Чего?! – возмутилась Маргарита.

– Ты что?? – воскликнул Илья. – Какого еще борделя?!

Трофимов, хмелея на глазах, заявил:

– Одна женщина, четыре мужика, ящик спиртного и драка с нанесением ран, опасных для жизни, – это что, по-вашему? Опера «Лебединое озеро»?

– Нет, – ответил Илья, – балет «Чио-Чио-сан».

Маргарита налила Трофимову в стакан, сказала вкрадчиво:

– Петя, мы же соседи. Я обещаю…

Трофимов пьяно уставился глазами на ее бедра.

– Так, соседка, вот эти все мешают мне исполнению обязанностей. Пошли-ка сюда для подписания протокола.

И, обняв Маргариту за талию, повел ее в спальню.

Маргарита, обернувшись, с мольбой посмотрела на мужчин.

– Идем, идем, – сказал Трофимов, – не боись…

Но Альбертович догнал их, схватил Трофимова за шкирку.

– Урод! Я тебе сейчас такой протокол!..

– А это уже статья, – сообщил Трофимов. – Нападение на сотрудника ми…

Альбертович не дослушал и с такой силой стукнул Трофимова головой о стену, что тот рухнул на пол и отключился.

– Ни хрена себе! – сказал Илья.

Маргарита испуганно бросилась к Трофимову:

– Петя! Петр! Алло! – Припала ухом к его груди и в панике зашептала: – Он не дышит! Ребята…

– И что теперь делать? – спросил Арсен.

– Ну, я пишов, – сказал Василий и покатил к двери свой велосипед.

– Стой, «пишов»! – остановил его Арсен.

Илья, став на колени, стал проверять дыхание и сонную артерию Трофимова.

– Ну? – спросил Альбертович.

– Жив. Просто вырубился, – сообщил Илья, взял со стола бутыль самогона и стал лить его в рот Трофимова.

– Ты что делаешь??! – испугалась Маргарита.

– Правильно, – сказал Арсен, – пусть отдыхает. Надо думать, что с ним дальше делать.

– «Скорую» вызвать, – предложила Маргарита.

– Забудь! Еще чего! – сказал Илья и посмотрел на Альбертовича: – Ну, ты дал!

Василий попытался снова незаметно выкатить велосипед из квартиры, но Альбертович поймал в двери заднее колесо и вернул Василия вместе с ним.

Рита расплакалась:

– Всё, я пропала, блин! На хрена я вас позвала…

Альбертович взял Трофимова за левую руку.

– Так, Маргарита, бери его! Все! Все берите его! Поднимаем!

Все послушно подняли Трофимова за руки и ноги.

– А куда? – спросил Илья.

– Ну, он же под Ритой живет, – сказал Альбертович. – Отнесем и положим под дверью.

– Секунду, подождите. – Арсен вышел из квартиры и тут же вернулся. – Ничего не выйдет. Там у соседей пьянка, гости на площадке курят.

– И что ты предлагаешь? – спросил Альбертович.

– Не знаю… – сказал Арсен. – Ничего…

– Вот именно! А еще армян!

– Мужчины! Придумайте что-нибудь! – стала просить Маргарита. – Иначе меня выгонят из квартиры! А завтра дочка приезжает!

– А зачем ты его башкой об стену? – сказал Арсен Альбертовичу. – Даже депутатам нужно иногда думать, прежде чем…

– А ты хотел, чтоб он ее прямо тут, при нас? – спросил Альбертович.

– Нет, конечно, – сказал Арсен. – Ну, я бы его…

– Что? – спросил Илья.

– Ну, не знаю. Остановил…

– Как? За член схватил?

– Да перестаньте вы! – укорила их Маргарита. – В такой момент! Сергей Альбертович…

– А чё он? Умник! – ответил ей Альбертович и повернулся к Арсену: – Мы вас веками, блин, завоевывали, кровь проливали, а вы нас втихую тут оккупировали, и что? Толку от вас…

Маргарита подошла к Василию:

– Васенька, дорогой! Я тебя очень прошу! Увези покойника! Я тебе все, что хочешь…

– Як цэ «увези»? – изумился Василий.

– Маргарита! Ты гений! – вскричал Альбертович и повернулся к остальным. – Видишь, армян? И ты, израильская армия! Русская, а умней вас всех! Значит, так, Василий! Мы его кладем на раму. Ты его отсюда увозишь и где-нибудь… Понял?

– Та ни в жисть! – отказался Василий. – Шо я, прыдурок – мертвяка возыть?

Но тут все обступили Василия.

– Васенька! – сказала Маргарита. – Я тебя прошу! За-ради нашей Катеньки!

– Что? – изумился Илья.

– Та-ак… – сказал Альбертович. – Интересно…

– Та я ж його нэ бил! – оборонялся Василий.

– Вот именно, – сказал Арсен. – Ты не бил, а сядешь с нами…

– За групповое нападение, – объяснил Альбертович.

– И Катя останется без отца, – добавил Илья.

– Васенька! – умоляла Маргарита.

– Ни, я одын нэ пиду. Як я з ным?

– Почему один? – сообразил Илья и приказал всем: – Значит, так. Сажаем его на велик, а сами держим с обеих сторон. Как пьяного. Ну, взяли!

– Та я тики дочку прыихав побачыть… – растерянно сказал Василий.

Но Илья уже распоряжался:

– Маргарита, держи велик!

Маргарита взяла велосипед, Сергей, Илья и Арсен подняли Трофимова, посадили его на велосипедное седло и стали держать со всех сторон, чтоб не свалился. Правда, Маргарита не смогла удержать велосипед с Трофимовым, и он стал заваливаться набок.

– Вася, держи! – крикнула Маргарита.

Василий вынужденно перехватил у нее велосипедный руль и выпрямил велосипед.

– Вот, другое дело, – сказал Альбертович и поставил ноги Трофимова на педали. – Поехали!

Сергей, Арсен, Илья и Маргарита стали толкать к двери велик с Трофимовым.

Но Василий вдруг снова уперся:

– Ни! Куды вы мэне?

– Давай, давай! Лифтом и на улицу, – сказал Альбертович и спросил у Маргариты: – Где тут какой-нибудь парк?

– Парка нет, но есть стройка, – сообщила она. – Тут, рядом…

– Ну и все! – сказал Альбертович. – Он же пьяный. Шел, его пацаны долбанули и… – Но когда велосипед оказался у двери, остановил всех: – Стоп! Если его пацаны, то нужно ему карманы почистить. Маргарита!

– Нет, я боюсь, – отказалась Маргарита.

– Арсен!

– Я не могу, – сказал Арсен. – Я лицо кавказской национальности. Мне за это знаете…

– Илья! Быстро! – приказал Альбертович.

Илья, поколебавшись, запустил руку в карман Трофимова, попытался достать содержимое.

И вдруг Трофимов оглушающе чихнул.

Все в испуге отскочили, из кармана Трофимова высунулся край большой денежной пачки. А Трофимов, открыв глаза и чудом удержавшись на велосипеде, поехал на нем кругами по квартире.

– А ничё велик! – сказал он. – Где взяли?

Все потрясенно молчали.

– И вообще, это чья квартира? – спросил Трофимов.

Все молчали.

– Осколки на полу… – продолжал ездить Трофимов. – Чё тут случилось?

– А ты не помнишь? – осторожно спросил Арсен.

Трофимов остановился:

– Не-а… Ничё не помню…

– Видали? – усмехнулся Арсен. – Он не помнит!

– Это удобно, – заметил Илья.

– А як вин можэ памьятаты, колы вин бутыляку горилки выпив? – объяснил Василий.

– Ты об меня бутылку разбил, – сказал Альбертович и показал запекшуюся кровь на своем виске. – Видишь?

– Я? – изумился Трофимов.

– А мне губу разбил, – сказал Илья.

– Милицию хотели вызвать, но пожалели тебя, дурака, – добавил Альбертович.

– Ты же студент, – объяснил Илья.

– Спасибо, товарищи! – растроганно сказал Трофимов. – Господи, вы меня извините, я курсант. А-а… А это самое… а из-за чего?

– Так из-за меня же, – сообщила Маргарита. – Ты ко мне приставал, в спальню потащил, Сергей Альбертович тебя останавливать, а ты его бутылкой по голове.

– А он депутат! – сказал Илья.

Трофимов ужаснулся:

– Правда, что ли?

– Так все свидетели, – сказал Альбертович, – пять человек!

– Ни, ну, хлопец выпыв лышку, з кым нэ бувае? – примирительно сказал Василий. – Скильки тоби рокив, сынку?

– Двадцать три…

– Пробач його, Сэргэй Албэртовыч! – попросил Василий. – Вин тоби ще сгодыться…

– Нет, если я могу быть вам чем-то полезен… – поспешно сказал Трофимов.

– Можешь, – подтвердил Альбертович.

– Правда? Чем?

– У Маргариты регистрация в области. А ей нужно здесь.

– Да запросто! – обрадовался Трофимов. – Местный участковый – мой кореш, наш выпускник.

– Правда? – не поверила Маргарита. – Сделаешь? Дай я тя обниму, мальчик!

– Тихо! – остановил ее Илья. – Он тебя уже обнял недавно.

– Маргарита, это надо обмыть, – решил Альбертович. – Неси…

– Так уже ничего нет, – растерялась она. – Вы все съели.

Мелодия «Хава нагила» прервала этот диалог. Илья, отойдя с телефоном в сторону, ответил:

– Кэн, якара. Да, дорогая! Зэу одмэат сов. Все, скоро конец. Квар мэнахэль мэдабэр. Уже директор выступает…

А Маргарита принесла с кухни торт и выпивку.

Прислушиваясь к Илье, Трофимов подозрительно спросил:

– Это он на каком языке чешет?

– На арабском, – сказал Альбертович.

– А он что, араб?

– Еще какой! – сказала Маргарита.

– Уважаю, – сказал Трофимов и ушел в туалет.

– Торт нарежь, – приказал Арсену Альбертович.

Но Арсен поглядел на часы:

– Нет, я должен идти. Пока… – и пошел к выходу.

– Арсен, минуту! – остановил его Илья и, оглядываясь на закрытую дверь туалета, сказал приватно: – Ты не можешь уйти.

– Почему?

Илья кивнул на Трофимова:

– А если он все вспомнит?

– Ну и что?

– Сергей! Василий! Арсен хочет уйти…

– Я тэж… – сказал Василий.

– И мне пора, – сообщил Альбертович.

– Ага! – сказал Илья. – Мы уйдем, а он все вспомнит. И Маргариту…

– Вин усе вспомнит, якшо його еще раз башкой у стенку, – сказал Василий.

– Так чё нам тут? – спросил Альбертович. – До утра сидеть?

– Ну, до утра не до утра, но… – начал Илья, но тут из туалета послышался шум спускаемой воды, и оттуда вышел Трофимов.

– Что у вас тут, совет в Филях?

– В Ясенево, – уточнил Илья.

– У тебя бабки есть? – спросил Трофимова Арсен.

– Откуда? Я же курсант.

– Ты вспомни, – попросил Илья.

– Вон у тебя деньги вывалятся сейчас… – показал Альбертович.

– Ой, я и забыл! – Трофимов стал засовывать в карман пачку денег. – Спасибо.

– Ты не прячь, – приказал Альбертович. – Доставай!

– Давай, давай! – подтвердил Арсен.

– Швыдко! – присоединился Василий.

Смутившись и доставая пачку денег, перетянутую резинкой, Трофимов объяснил:

– Нет, я про них правда забыл!

– Ага, вин забув… – сказал Василий.

– Честное слово! – сказал Трофимов.

– Сколько? – кивнул на деньги Альбертович.

– А что? – испуганно спросил Трофимов.

Альбертович молча забрал у Трофимова деньги и начал их пересчитывать.

– Штука, две, три, четыре…

– Это не мои, гад буду! Я должен отдать. Пожалуйста! – взмолился Трофимов.

– А мы что, забираем, что ли? – сказал Альбертович. – Пять, шесть, семь, восемь…

– Просто мы тут скидывались, – объяснил Арсен.

– А ты прыйшов и усэ зъив и выпив, – сказал Василий.

– Возьми с него тыщу, – сказал Альбертовичу Арсен.

– Думаешь? – заколебался Альбертович.

– Ну, бедный парень, студент.

– И я тыщу добавлю, нам хватит, – сказал Арсен.

– Нет, ты понял, как к тебе люди относятся? – спросил Альбертович Трофимова и отнял от пачки одну тысячерублевку. – Штуку за мое ранение. Остальное держи.

– Спасибо. – Трофимов спрятал деньги. – Это не мои. Я должен отдать…

Но Альбертович уже не слушал его, говорил в свой телефон:

– Коля, алло! Еще одна ходка в супермаркет. Возьми всякой закуси на две тыщи. Ну, на свое усмотрение. Нет, горючее у нас есть. Все! Действуй!

– Ребята, вы чё? Опять? – испугалась Маргарита.

Илья кивнул ей на Трофимова:

– Ну а как?..

– Нет, ну вы хотя бы тут сделали чего! Я вас зачем позвала?

– Действительно, – согласился с ней Альбертович. – Мужики!

– Вперед! – воскликнул Илья, направляясь к краскам. – «Мы идем неудержимо к яркой звезде! Не отставай, друзья!»

Никто, однако, не оценил его эрудицию, Альбертович и приказал Трофимову:

– Женщине помочь надо! – И повернулся к Василию: – Васыль, ты старший на покраске! Маргарита, покажи им, чё красить. Курсант, мы с тобой дверь вешаем. Взяли!

Сергей и Трофимов подняли дверь и стали навешивать ее в дверной раме на кухне.

Остальные принялись за покраску стен.

– Стойте! – воскликнула Маргарита. – Почему эту стенку желтой? Я не хочу как в психушке!

– А мы-то все где живем? – спросил Альбертович.

Крася валиком стену, Илья сообщил:

– «Мы отстали по крайней мере лет на двести… Иной раз, когда не спится, я думаю: “Господи, ты дал нам громадные леса, необъятные поля, глубочайшие горизонты, и, живя тут, мы сами должны бы по-настоящему быть великанами…”»

– Это Чехов, – сказал Трофимов.

– Илья, ты можэш цього Чехова йому нэ нагадуваты? – попросил Василий.

– А это уже сто лет звучит со сцен во всем мире, – сказал Илья.

– И какой результат? – спросил Арсен.

– Никакого. У нас в школе учитель, тридцать два года, врачи обнаружили у него рак, назначили химиотерапию. И что вы думаете? В больнице на эту химиотерапию запись за месяц вперед. А если хотите без очереди – пожалуйста, за взятку в триста евро хоть завтра! Вы можете себе представить, чтобы сто лет назад врачи смертельно больным создавали очереди, чтобы драть с них деньги?

– А в Израиле не так? – спросил Альбертович.

– В Израиле воровства меньше, а бюрократии больше, – ответил Илья.

– А я думала, больше, чем у нас, уже не бывает, – сказала Маргарита.

– Бывает, но дело не в этом, – заметил Арсен. – Просто весь мир – это один котел. Мы все вместе варимся. Если ты в одном месте пересолил, весь котел уже можешь выбросить!

– А нам один генерал, профессор экономики, еще короче объяснил, – сказал Трофимов. – Он говорит: с тех пор как убрали железный занавес, весь мир стал общим рынком. А как он работает? По принципу канализационных труб. То есть наше дерьмо в первую очередь всплывает в Америке, а их дерьмо у нас. Это и называется общий рынок.

– Гарно вас вчат экономике! – заметил Василий.

Коля, водитель Альбертовича, возник в двери с пакетами и коробками из супермаркета.

Все сгрудились вокруг стола, стали вскрывать эти пакеты и коробки.

– Ой, паштет!.. Салат!.. Колбаса!.. Сыр!.. Оливье!.. Печенка!.. Селедка под шубой!.. Соленые помидоры!..

– Серега, наливай! – возбудился Илья.

Альбертович разлил по стаканам.

Каждый обильно накладывал себе закуски в тарелки.

– У меня тост! – заявил Илья.

– Валяй! – разрешил Альбертович.

– Я предлагаю выпить за «Братство Маргариты»!

– Не понял, – сказал Арсен.

– А что тут не понять? – ответил Илья. – Вот нас тут пять мужиков, которые ее хотят…

– Илья! – укорила Маргарита.

– Иначе нас бы тут не было, – продолжал он. – Вот я и предлагаю: за наше мужское братство! Кто «за», поднять стаканы!

Все – один за другим – подняли.

– Гордись! – сказал Маргарите Илья и повернулся к остальным: – Выпили!

Все, конечно, выпили.

– И с этой минуты, – заявил Илья, – мы как мушкетеры: один за всех, все за одну – за Маргариту! Договорились?

– Еврей, а соображает! – заметил Альбертович. – Ладно, сержант, я тебя прощаю.

– А за Катю? – сказала Маргарита.

– А Катя – это кто? – спросил Трофимов.

– Моя дочка, – сказала Маргарита.

– Твоя невеста, – сказал Трофимову Арсен.

– А что? – сказал Альбертович. – Пятнадцать лет разницы – как раз, самое то! Сделаешь теще прописку и…

Тут у Маргариты опять запел мобильник.

– Алло! – ответила она и ушла с ним на кухню.

– Так, – сказал Альбертович, – еще один!

Арсен посмотрел на часы:

– Наверно, тот, с кем она теперь.

– Откуда знаешь? – ревниво спросил Альбертович.

– В такой время кто еще может ей звонить?

– Маргарита! – крикнул Илья. – Пусть он приезжает! Чего уж! – И повернулся к Василию: – Ты, я понимаю, как я, – тоже из прошлого.

– Я дочку прыихав побачить, – сообщил тот.

– Слушай, Вася, – сказал Альбертович, – перестань выстебываться! Говори по-русски!

– Я по-вашему нэ можу, – ответил Василий.

– Ну нам-то не физди! – возразил ему Илья.

– О! Вот это учитель русского языка! – заметил Альбертович.

– Нет, но это же возмутительно! – сказал Василию Илья. – Я могу на коньяк забить: если бы ты не говорил по-русски, Маргарита бы с тобой никогда не легла! Забьем? Ну!

– Нет, конечно, – принужденно улыбнулся Василий.

– А ты вообще свою дочку видел когда-нибудь?

– Ни…

– Как это? Не видел?! – изумился Трофимов.

– Ну, так получилось, – сказал Василий.

– Колись! – приказал ему Альбертович.

– Ну, я моряк, плавал на круизном, поки у нас туризм був… – начал объяснять Василий.

– Пока туризм был, понятно, – перевел Илья.

– А Маргарита была в рейсе туристкой, – продолжил Василий.

– И много у тебя детей от таких круизов? – поинтересовался Арсен.

– Нет, только Катя…

– Нам-то не заливай! – сказал Альбертович.

– Клянусь! В том-то и дело! У меня ни с кем не получалось, даже с жинкой…

– То есть с женой? – уточнил Илья.

– Ну да! Я и Маргарите не поверил. Но у меня вот тут родинка под мышкой. – Василий поднял руку и заголил рукав. – Бачытэ?

– Видим, – сказал Трофимов.

– А Маргарита говорит, у Кати тэж, в цём жэ мисти.

– И ты приехал проверить? – спросил Альбертович.

– Ни! Ну, то есть… – смешался Василий. – Просто я работу нашел… Ну, у нас же на Вкраине нэма работы. Я и завербовался на канадский танкер, буду от арабов у Канаду нефть возить. А там Сомали, пираты, хто знае – живой доплыву, не доплыву. Ну и решил перед плаваньем дочку побачить. А денег нэма, так я тренером у наших молодых лосипедистов…

– Из Киева?! – спросил Трофимов.

– Нет, с Одессы.

– Из Одессы в Москву? Сколько же ты ехал?

– Та нэ довго. Трое суток.

– И по такой жаре ты трое суток вез эту колбасу, которую мы съели? – возмутился Илья.

– Так а я ж ее не ел, – невпопад заявил Василий.

– Не понял, – сказал Илья. – А что ты ел?

– Ни, я ничого не ив. Я усё сюды привез, шоб с Маргаритой знайомство з дочкой отметить.

Все смолкли, переглянулись.

– Ты трое суток ехал и ничего не ел? – все-таки поинтересовался Альбертович.

– Так.

– А мы тут все сожрали… – сказал Илья.

Тут вошла Маргарита, сообщила:

– Мама звонила. Они приезжают в семь утра, поезд двадцатый, восьмой вагон, – и посмотрела на часы. – Сколько осталось? Господи, мне же тут мыть еще после вас! Мусор выносить…

– Мы вынесем, – сказал Илья.

Вновь грянула «Хава нагила».

– Алло! – сказал Илья в свой мобильный. – Якара омарти лях: ахшав ани ло яхол! Бэ бэйт-сефер эцлену Фурсенко. Да не фурсенка, а Фурсенко. Сар ахинух! А ты учи русский! Сар ахинух – это по-русски министр образования. Хинэ ху йошев бэ хэдэр шель мэнахэль, вэ аннахну кулям мэхаким. Он выступает, а мы сидим.

Издали донеслись раскаты грома.

– Гэшэм хазак, ани ёдэа, – сказал Илья. – Гэшем хазах – это по-русски сильный дождь. Аль тидаги – ничего не бойся.

Тут зазвонил мобильный Альбертовича.

– У Арсена Путин ужинает, – сказал он, – у Ильи – Фурсенко, а у меня… – и ответил в свой «Сони-Эриксон»: – Алло! Извини, я у Медведева… Нет, он всю нашу фракцию к себе на дачу вызвал. Я позвоню. Пока! – Дал отбой и спросил у всех: – Видите? Все-таки есть польза от правительства.

– А ты кому деньги должен отдать? – спросил Арсен у Трофимова.

– Ну… – уклончиво протянул тот.

– В нашем братстве секретов нет, – заметил ему Илья.

– Мы же договорились, – поддержал Василий.

– Ну, короче, это одни люди просили начальству передать, – нехотя сказал Трофимов.

– Чтобы дело закрыть. Так? – сказал Альбертович.

– Ну да…

– Я ж говорю, – сказал Илья, – сегодня без взятки ни в роддом, ни на кладбище!

– Мужчины! – вмешалась Маргарита. – Я хочу выпить за вас! За тебя, Илюша, за нашу с тобой школьную любовь! – И чокнулась с Ильей. – За тебя, Василий Гаевич! Хоть ты и сукин сын, но приехал на дочку посмотреть. И за то спасибо. – И чокнулась с Василием. – За вас, Сергей Альбертович! Если бы вы умели за женщинами ухаживать, все бы у нас могло по-другому быть. – И чокнулась с Альбертовичем. – И за вас, Арсен! Вкусно вы готовите, я к вам приду! Ну и за тебя, Петя! Хороший ты парень, только не пей. Будь здоров!

Маргарита выпила залпом, все дружно крикнули ей «Ура!» и тоже выпили.

Издали опять донеслись раскаты грома.

– Ой! – испугалась Маргарита и даже перекрестилась.

– Пусть сильнее грянет буря! – сказал Илья.

– Нет, не нужно, – сказала Маргарита.

– Ваш Горький уже одну бурю нам накликал, – сказал Арсен. – На сто лет хватило.

– У нас был Горький, – снова завелся Альбертович. – А у вас?

– А у нас Хачатурян! – гордо сказал Арсен, схватил со стола два ножа и, запев мелодию «Танца с саблями», стал танцевать, подступая к Маргарите и приглашая ее на танец.

Маргарита усмехнулась и охотно вступила в танец, ей явно нравилось танцевать с Арсеном.

Но Илья перебил, запел во весь голос:

– Хава нагила! Хава нагила!..

Продолжая петь, Илья пустился в пляс, и Маргарита с Арсеном стали танцевать с ним под эту песню.

Василий не выдержал, вприсядку выскочил перед Маргаритой:

– Ты ж мэнэ пидманула! Ты ж мэне пидвела! Ты ж мэнэ молодого З ума, з розума звела!

Илья, Арсен и Маргарита стали ему подтанцовывать, однако Альбертович недолго терпел эту самодеятельность.

– Союз нерушимый, – запел он во все горло, – республик свободных…

Трофимов тут же встал, подпевая: Сплотила навеки великая Русь…

Вдвоем они исполнили всерьез и торжественно: Да здравствует созданный дружбой народов Единый могучий Советский Союз! Славься, Отечество!..

– Все! Хватит! – вмешалась Маргарита. – Сейчас все соседи сбегутся! Утром мама с Катей приезжают, а мне их даже положить некуда.

– А я могу вам диван отдать, – вдруг сказал Трофимов.

Все глянули на него с удивлением.

– Ну, я тут одну мебельную фабрику проверял, – объяснил он смущенно, – так они мне столько мебели привезли! Три дивана, шкафы, мне ставить некуда. Очень хороший диван, раскладывается…

– Все-таки периодически нас нужно хорошенько стукнуть по голове, – заметил Илья.

– Что вы имеете в виду? – не понял Трофимов.

– А мы сразу в лучшую сторону меняемся. Наверно, потому и кризис случился, – сказал Илья и показал на небо: – Там, наверху, подумали и…

– Хватит Чехова! – заявил Альбертович. – Пошли за диваном!

– Действительно, – согласился Илья. – Пошли, пока он не передумал.

И все пошли из квартиры.

– Может, там еще чего лишнее… – сказала на ходу Маргарита.

Под новые раскаты грома и приближающейся грозы они спустились ниже этажом, в квартиру Трофимова, и несколько минут спустя Маргарита вернулась к себе с торшером и подносом. Следом за ней Сергей, Арсен, Василий, Илья и Трофимов втащили большой диван, поставили его посреди квартиры и разложили.

– Ну? Красота! – сказал Илья.

– Действительно, большой диван, красивый, – не верила своему счастью Маргарита.

– Станок! – сказал Альбертович. – Ну, теперь держись, Рита-Маргарита! На таком диване!..

– Вот что такое мужское братство! – сказал Илья. – И между прочим, должен вам сказать, такое братство есть вокруг каждой женщины. Не нужно никаких партий – социалистических, демократических, консервативных, либеральных. А нужна одна всемирная женская партия, которая исправит весь мир.

– Илюша, ты всегда был немножко романтик и немножко демагог, – заметила Маргарита.

– Нет, я не демагог! Мы, мужчины, для чего живем? Ради вас, женщин! Ради того, чтобы вы нас любили, мы совершаем геройские поступки и грабим банки, восходим на Памир и работаем на двух работах, делаем открытия и берем взятки, залезаем в долги и носим галстуки, летаем в космос и меняем носки – все ради того, чтобы нас любили те женщины, которых мы хотим. Или я не прав? Ты скажи, депутат!

– Тебе по телику нужно выступать, – сказал Альбертович.

– Но если это так, – гнул свое Илья, – и если все человечество воистину состоит из таких вот братств, то, может быть, именно женщины и смогут исправить мир? Останавливать нас, когда мы идем воровать, обманывать, брать и давать взятки. Может, они научат нас жить без этого? А, Маргарита?!

– Я немножко не понял, – сказал Арсен, – это ты опять Чехова цитировал? Или кого другого?

Где-то очень близко снова громыхнул гром.

Маргарита, подумав, вдруг сказала задумчиво:

– Знаете, что я вам скажу? Уехала бы я отсюда! От всего… Боже мой, как бы я хотела уехать! Лежишь иногда ночью и думаешь: «Ё-моё, ну какого хрена я тут жизнь-то трачу? Почему никто не увезет меня куда-нибудь в Австралию? Или не знаю…»

– Не то говоришь, – сказал вдруг Арсен. – Здесь нужно менять. Почему здесь нельзя хоть одну копейку честно заработать? Ведь как хорошо можно было бы жить в России, если бы тут не воровали так, как воруют в России!

– А ты, Василий! – со слезами продолжала Маргарита. – Почему ты не увез меня? Мы с тобой мимо таких островов плыли! А вы, Сергей Альбертович? А ты, Илья? Почему? Почему ты меня тут бросил? Сволочь ты…

– Прости… – тихо сказал Илья.

– Нет, не прощу… – плакала Маргарита. – Никогда не прощу… Почему? Почему, Илюша?!

– Потому что трус… – ответил он. – Еврейский мальчик… Сначала, после школы, мама говорила: «Какой жениться?! У тебя нет высшего образования! Закончи институт…»

– А потом?

– А потом у тебя Катя появилась. Но я все равно… Но мама сказала: «Если ты женишься на этой гойке, я умру…» И они… они увезли меня в Израиль… От тебя…

– И ты там женился…

– Да, тебя любил и люблю. А на другой женился.

– Бывает… – сказал Арсен.

– Но мы хорошо живем, – сказал Илья, – у нас дети…

– И у нас могли бы быть… Дурак ты, Илюша!

– Я не дурак, я сволочь, – сказал Илья. И посмотрел вверх: – Господи!!!

А в ответ ему за окном полыхнула молния и громыхнуло уже почти на Айвазовского.

– Господи, прости меня! – сказал Илья. – Барух Ата Адонай, элухэйну…

Альбертович стал звонить по своему мобильному:

– Коля, поднимись за мангалом… – И сказал Маргарите: – Стол тебе оставить, или как?

– Та нэ трэба, – сказал вдруг Василий. – Я куплю ей завтра.

– У тебя ж денег нет? – удивился Илья.

– На пьянку нет. А якусь-то мебель и кроватку дочке куплю.

Тут пришел Коля, водитель Альбертовича.

– Собирайте стол, стулья, – приказал всем Альбертович и пошел на балкон. – Учитель, берем мангал.

Все принялись собирать складные стулья и стол, выносить их за дверь.

– Эй, учитель! Блин! – снова позвал с балкона Альбертович.

– Опять начинаешь? – спросил Илья, выходя к нему.

– А я чё сказал? Я тя обидел?

– Пока нет.

– Ну и все. Без базара. – Альбертович взял мангал с одной стороны. – Бери с той стороны. И давай так, братан. Все уходят. Чтоб никто тут не остался! По-честному. Зашито?

– Зашито, – согласился Илья.

Вдвоем они вынесли мангал за дверь и вернулись.

– Ну что, Рита-Маргарита? – сказал Альбертович. – Посошок нальешь?

– А там осталось? – спросил Трофимов.

– Осталось, – сказала Маргарита и принесла поднос с текилой, солью и стаканами.

– О! Супер! – обрадовался Альбертович. – Допиваем и…

Маргарита разлила по стаканам остатки текилы.

Рядом с домом снова бабахнул гром.

– За Маргариту! – сказал Илья.

– За Катю! – добавил Альбертович.

– Дякую, спасибо, – сказал Василий. – За Катю.

– И за Маргариту, и за Катю, – обобщил Арсен.

– За Чехова! – сказал Трофимов.

– Это еще почему? – удивился Альбертович.

– А хороший был писатель, – объяснил Трофимов.

– «Муму» написал, – сказал Илья.

– Нет, «Муму», кажется, другой написал, – засомневался Трофимов.

– Петя, вы еще «Муму» не проходили, – заметила ему Маргарита.

– Ладно, поехали! – сказал Альбертович. – До дна!

Все выпили.

Гром.

– Всё, Маргарита, бывай! – сказал Альбертович и приказал всем: – Уходим! По-быстрому. Вася, бери свой велик.

– А куды мне? – сказал Василий. – Мне некуды…

Сергей взял велосипед и пошел к выходу:

– Ничё не знаю. Все уходим! Маргарита, Катя на какой вокзал приезжает?

– На Курский, – ответила Маргарита.

– Ну вот, Вася, ночуешь на Курском, утром дочку встретишь.

– Маргарита, – сказал Арсен, – ресторан «Севан», в любой время. Такой сделаю табака!

Выталкивая всех за дверь, Альбертович сказал Арсену:

– Пошли, пошли! Я те сделаю табака!

Закрыв за ними дверь, Маргарита оглядела беспорядок в квартире:

– Боже мой! Еще уборка! Нет моих сил…

И села на диван.

Снова шарахнул гром.

Маргарита выключила свет и калачиком устроилась на диване.

За окнами начался дождь, переходящий в ливень.

Под шум дождя Маргарита уснула, но через пару минут вскочила, включила свет. И увидела, как с потолка каплет на диван – все сильней и сильней.

– Ё-моё! – сказала она в сердцах, бегом принесла с кухни таз, поставила под капель с потолка. И заплакала: – Ну вот, сняла квартиру! Дура…

В дверь постучали.

– Кто там? – испугалась Маргарита.

– Это я, – сказал мужской голос. – Открой.

– Кто?

– А ты не узнаешь, что ли?

Маргарита, подумав, сказала сама себе:

– Господи! Так они сейчас все вернутся…

Май – сентябрь 2009

Япона коммуна, или Как японские военнопленные построили коммунизм в отдельно взятом сибирском лагере (по мемуарам японских военнопленных)

Киноповесть

Навстречу трудным ситуациям нужно бросаться храбро и с радостью. Помни поговорку: «Чем больше воды, тем выше корабль».

Из кодекса Бусидо

Много лет назад кто-то из моих читателей прислал мне удивительную рукопись бывшего японского военнопленного Ю. Ёсиды – написанная от руки, по-русски, с огромным количеством грамматических ошибок, она тем не менее так меня увлекла и очаровала, что я стал искать автора. А не найдя, начал собирать мемуары других японских военнопленных и даже разыскал одного из бывших оперуполномоченных НКВД по лагерям японских военнопленных в Сибири. Он рассказал мне много интересного из того, что никогда не было в печати – ни в российской, ни в японской. И весь этот материал лег в основу повести. А канвой ее стала рукопись Ю. Ёсиды, которого я считаю своим незнакомым японским соавтором.

От своего и от его имени посвящаю ее бывшим интернированным – так в Японии называют всех, кто побывал в советском плену.

Автор

9 августа 1945 года, с внезапного нарушения Красной Армией маньчжурской границы, началась советско-японская война, а через неделю, 15 августа, сразу после американской атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, император Хирохито подписал рескрипт о капитуляции Японии, и Квантунская армия в составе 670 000 человек разоружилась и сдалась советским войскам.

1

29 сентября, еще до рассвета, эшелон громыхнул сцепками вагонов и резко остановился. Все проснулись, в темноте послышались громкие удары по стенам вагонов и крики конвоиров:

– Японцы, подъем! Выходи с вещами! Все – на выход! Быстро, япона мать! С вещами!

Юдзи Ёкояма, единственный среди пленных, кто понимал по-русски, поскольку в университете изучал русский язык, испуганно выскочил из вагона. Бегая с конвоирами по платформе, он сообщал пленным, что всё, они приехали. Вагонов было больше двадцати, и вскоре полторы тысячи пленных столпились перед эшелоном и с недоумением оглядывались по сторонам – почему их выгрузили на какой-то захолустной сибирской станции, когда там, в Маньчжурии, им говорили, что отвезут во Владивосток и отправят домой?

Наконец поднялось солнце, вокруг стало светло. Японцы стояли на травянистом пустыре, мокром от утренней росы, и пораженно смотрели на местных жителей – своих победителей. Те окружали их со всех сторон, и их было очень много – старики, молодые, женщины, дети. Выглядели они ужасно нищенски. Впрочем, говорили меж собой японцы, как может быть богатым народ, который столько лет воевал с Германией?!

Но не успели они пожалеть своих победителей, как среди тех поднялся шум:

– Давай! Отдавай! Дай сюда!

Со всех сторон они набросились на пленных, стали требовать все, что видели, – часы, авторучки, одежду, фотоаппараты, даже туалетную бумагу. Особенно упорно вымогали у офицеров их офицерские сапоги. Смышленые поручик Хирокава и сержант Сакамото быстро обернули свои сапоги солдатскими обмотками, чтобы скрыть их. Но остальные были настолько растерянны, что местные жители буквально выхватывали у них все, до чего могли дотянуться, – шарфы, шапки, свитера…

Вдруг грянул оглушительный выстрел.

Японцы вздрогнули: что случилось?

Оказалось, конвоиры шарахнули в воздух, чтобы разогнать нападавших.

Японцы изумились еще больше – в Японии полиция никогда не применяет оружие по отношению к своему народу.

Но выстрел подействовал, местные жители отбежали от пленных и стали наблюдать за ними издалека.

Спустя какое-то время к пленным подошли седой майор и молодой щеголеватый лейтенант. Лейтенант приказал японцам построиться в колонну по пять человек в шеренге, пересчитал их и распорядился:

– Сто солдат остаются на месте, остальные – левое плечо вперед! За мной шагом марш!

– А почему сто остаются? – спросил у майора Юдзи.

– Не беспокойтесь. Они разгрузят вагоны и догонят нас.

Красноармейцы с винтовками и автоматами охраняли японцев спереди и сзади, молодой лейтенант цербером бегал вдоль колонны, покрикивая: «Не растягивайся! Шире шаг!» А Юдзи, шагая рядом с майором, спросил:

– Господин майор, скажите, пожалуйста, куда нас ведут? Сколько километров нам придется пройти?

– Тут недалеко, километров восемь, – сообщил майор.

– А что там?

– Там уютный лагерь. Поживете, пока придет приказ отправить вас на родину.

– А сколько ждать?

Тут к Юдзи подскочил молодой лейтенант, закричал:

– Молчать! Хватит спрашивать!

Поднявшись по отлогому холму, японцы обнаружили на горизонте, среди голой равнины, капониры угольных шахт и небольшую деревню, а в стороне от них солдатские казармы и бараки, окруженные высоким забором. Из трубы одного из бараков поднимался дым. «Наверное, это и есть наше уютное жилище», – решили пленные…

Большие и тяжелые створки ворот открылись, возле них под березой стояли часовые с винтовками, пристальными взглядами они наблюдали, как японцы проходят в лагерь.

Меж тем японцы, входя в лагерь, волновались.

– Что это такое? – спрашивал сержант Сакамото.

– Куда нас ведут? – говорил повар Кинджо.

– Что тут сделают с нами? – вопрошал ефрейтор Сайто.

Однако старшие японские офицеры хранили молчание.

– Строиться! – приказал лейтенант и велел Юдзи перевести его команду: – Всем построиться на плацу!

Юдзи перевел, все построились.

Седой майор медленно прошел вдоль первого ряда, где стояли японские офицеры, и показал на подполковника Якогаву:

– По-моему, вы тут самый старший по званию. Так?

Юдзи перевел, подполковник ответил:

– Да, я подполковник Якогава, был командиром полка.

Майор сказал:

– Вниманию всех! Я – майор Красной Армии Новиков, начальник этого лагеря. Рядом со мной лейтенант Федоренко, он комиссар лагеря. С сегодняшнего дня мы ваши командиры. Вам, подполковник Якогава, вменяется в обязанность руководить всеми военнопленными на правах комбата – командира батальона. Ваша первая задача: разместить всех пленных по баракам и начать нормальную жизнь. Выполняйте приказ.

Тем временем на станции шла разгрузка прибывших с японцами снаряжения, продуктов и транспортных средств. Их было немало, ведь в Маньчжурии капитулировала хорошо оснащенная Квантунская армия. То есть вместе с японцами в грузовых вагонах и на отдельных платформах прибыли мешки и ящики с продуктами, зимним и летним обмундированием, даже быки и коровы были доставлены в этом эшелоне. Теперь все это перегрузили на японские грузовики, которые тоже прикатили сюда на грузовых платформах, и отправили часть в лагерь, а часть в Красноярск на армейские склады.

Впрочем, «все это» не совсем точные слова. Поскольку энная часть «всего этого» была разворована охраной еще по дороге, а еще одна часть – при разгрузке…

В лагере первым делом начала работать кухня, ее возглавил полковой повар Кинджо. Одновременно поручик Хирокава, адъютант подполковника Якогавы, стал расселять по баракам японские роты и взводы. С помощью японских и русских медиков в отдельном бараке поместили больных и раненых. К вечеру Ёсида валился с ног от усталости, поскольку ему приходилось переводить сотни вопросов как с русской, так и с японской стороны – и та и другая не доверяли друг другу ни на грош.

Но, так или иначе, все 1500 японских солдат и офицеров были к ночи устроены, и наутро в штабе японских пленных состоялась встреча советских и японских офицеров.

2

Майор Новиков начал с того, что рассказал о себе.

– Мне сорок пять лет, – сказал он. – Когда я был молод, произошла революция. Я добровольно ушел в Красную Армию, был на фронтах, воевал с белыми. Но мне повезло – пули меня миновали, я не был даже ранен. – Он улыбнулся и продолжал: – В 41-м началась война, но, поскольку мне было уже сорок лет, меня не отправили на фронт, я служил в тылу. А после победы мне присвоили майорское звание и сделали начальником этого лагеря, теперь я с женой живу тут неподалеку в служебной квартире, в деревне Клювино. Думаю, мы с вами поладим. Конечно, если придет приказ отправить вас домой, мы вас тут же и отправим. С радостью. Но пока про такие приказы ничего не слышно, а зима на носу, и зимы у нас тут настоящие, сибирские. Так что готовьтесь…

Это привело японцев в ужас. Как? Неужели им придется зимовать в Сибири? Ведь они к этому не готовы! И какие они, сибирские зимы?

Майор Самэсима крикнул:

– Господа! Даже в международном договоре о военнопленных сказано, что после войны пленных немедленно возвращают на родину. Не может быть, чтобы советское руководство не знало об этом! Ведь в Маньчжурии при погрузке в вагоны советские офицеры обещали, что повезут нас домой!

– И вообще, почему мы должны тут жить? – возмущались другие офицеры. – Даже американцы уже возвращают наших в Японию! А ведь мы бомбили Перл-Харбор, утопили весь их флот!

– А русских мы вообще не трогали! За что нас привезли сюда?

– Как мы сможем жить тут зимой? Мы тут вообще как рыбы на кухонной разделочной доске! Наши жизни и смерти в руках Красной Армии!

Подполковник Якогава сказал:

– Господин майор, я не могу поверить своим ушам! Когда мы ехали из Маньчжурии, советское руководство обещало нам: «Скоро поедете домой, в Токио!» Выходит, они нас обманывали?!

Майор строго ответил:

– Подполковник, советское руководство не обманывает никого и никогда! Но «скоро» – это понятие растяжимое. Скоро может быть завтра, скоро может быть и через какое-то другое время. Ведь мы с вами не старики и жизнь длинная. Так что не нужно спешить. Сколько вам придется ждать, я не знаю, это знают только в Кремле. Зато я точно знаю, что зима грянет не «скоро», а буквально на днях, в октябре. А в ноябре придут настоящие морозы, лютые, вы в Японии таких не видели. Но если к ним хорошо подготовиться, то и сибирская зима станет для вас приятной и бодрящей. Так что давайте начинайте готовиться к встрече с зимним Генералом!

– Хорошо, господин майор, – сказал Якогава. – Я понял вас. Когда мы сдались вам в Маньчжурии, мы были одеты в летнее и думали, что через несколько дней окажемся дома, в Японии. Многие даже смену белья себе не захватили. Поэтому я сейчас же прикажу начать подготовку к зиме. Но и вы, я вас прошу, отправьте наше заявление в Кремль вашему генералиссимусу Сталину. Советское командование должно выполнять международные соглашения о военнопленных.

3

Неизвестно, отправил ли майор Новиков этот протест генералиссимусу Сталину, но в Красноярск за японскими теплыми вещами он буквально на следующий день послал несколько грузовиков, а также интендантов – своего лейтенанта Задярного и капитана Мацуду с несколькими солдатами-грузчиками.

Однако к вечеру половина грузовиков вернулись пустыми.

– Нас ограбили, – сказал капитан Мацуда переводчику Ёкояме. – Там половина Красноярска ходит в нашей одежде. Даже советские офицеры. Мы привезли только то, что там не успели украсть. Переведи это начальнику. Почему в России такое воровство?

Но переводить не пришлось. Из доклада Задярного майор и сам все понял, выругался такими русскими ругательствами, которых Юдзи никогда не слышал, и ушел в свой штаб.

А интенданты стали раздавать пленным ту теплую одежду, которую им удалось привезти.

Ко всеобщему удивлению, несколько ящиков с зимними шапками были совсем не тронуты. Наверное, потому, что они не меховые и не такие теплые, как русские, и еще потому, что у японских шапок есть наушники, которые можно поднимать, чтобы слышать приказы командиров. Для русских это было в диковинку, конвоиры долго вертели эти шапки в руках, разглядывали их, а потом приказали:

– Ну-ка наденьте, покажите, как это носят.

Японцы надели шапки, конвоиры посмотрели и приказали снова:

– Так. А теперь поднимите наушники! А теперь опустите! А теперь подпрыгивайте! И бегайте! Бегайте туда-сюда!

Ничего не поделаешь, сержанту Сакамото и другим пленным пришлось бегать. А конвоиры смотрели и смеялись:

– Ха-ха-ха! Смотри! Японцы как зайцы!..

Зато ящики с носками исчезли в Красноярске вчистую.

Правда, у конвоиров японцы никаких носков тоже не видели.

– То ли в России про носки не знают, – говорили пленные меж собой, – то ли их тут на всех не хватает.

Вместо носков конвоиры наматывали на ноги куски материи, которые называются «портянки», и японцам пришлось учиться этому искусству, причем многим эта учеба стоила очень болезненных мозолей.

Заодно японцы учились носить русские шерстяные сапоги – валенки. Они очень удобные и теплые, сообразили японцы, но совершенно не годятся для сырой и мокрой погоды. Если ступить в лужу, они тут же промокают. Перед входом в помещение с них обязательно нужно счищать снег. Иначе он в помещении растает и валенки промокнут. Поэтому русские, входя в дом, валенки обязательно снимают и кладут на самый верх печки сушиться. Это умно, решили японцы, а все, что умно, называется по-русски «смекалка».

Интендант Мацуда выбрал из японских солдат бывших портных и сапожников, собрал их в одну комнату и повесил на дверь табличку: «Мастерская». А интендант Задярный и его помощник ефрейтор Муров принесли швейную машинку и инструменты для сапожников. Не теряя времени, портные стали шить и перешивать теплую одежду, а сапожники чинить обувь. Другой проблемой стали тюфяки. Где взять для них солому, если уже октябрь, дует ледяной ветер и вот-вот пойдет снег?

Майор Новиков вспомнил, что на лесопилке есть гора опилок.

– Ничего не поделаешь, – сказал он. – Придется набивать ваши тюфяки опилками. Это все-таки лучше, чем ничего.

4

Лейтенант комиссар Федоренко вызвал переводчика Ёкояму и адъютанта Хирокаву:

– Завтра из Красноярска, из штаба округа, приедет майор Козлов, военный врач. Он проведет медосмотр всего лагеря и отберет людей, способных работать под землей, в шахтах. После осмотра тут же приступайте к формированию шахтерских бригад. Задание ясно?

– Извините, господин лейтенант, а почему мы должны работать в шахтах? Мы не пленные, мы незаконно интернированные и ждем возвращения в Японию.

– Вы находитесь на территории Советского Союза. А в Советском Союзе кто не работает, тот не ест. Это закон.

Вечером в японском штабе состоялось горячее обсуждение этой новости.

– Мы не рабы! – говорили офицеры. – Мы не должны работать в шахтах!

– Мы с ними не воевали, а сразу разоружились…

– Нас привезли сюда обманом! Это произвол! Нужно жаловаться в Москву!..

Комбат Якогава сказал:

– Наша Заречная – очень маленькая станция в огромной Сибири и очень далеко от Москвы. Когда и как дойдет наша жалоба до Москвы, неизвестно. Но судьба не ждет, пока человек сделает вдох и выдох. Если мы не пойдем на работу, нас перестанут кормить, а если поднимем восстание и нападем на склады, охрана может нас расстрелять. То есть мы в руках Красной Армии, они хозяева нашей жизни и смерти. Поэтому мы пойдем на работу в шахты, они нас сюда для того и привезли, теперь это ясно. А мы будем работать, чтобы выжить и все-таки вернуться домой. Помните кодекс самурая: думай только о цели – и для тебя не будет ничего невозможного.

На следующий день из Красноярска приехал военврач Козлов. Это был высокий худой мужчина с вытянутым собачьим лицом, пронзительным голосом и погонами майора медицинской службы.

Все поротно приходили к санчасти, раздевались догола, и майор проводил медосмотр таким образом – сначала смотрел на человека спереди и сзади, потом брал пальцами мышцу ягодицы и говорил: первая категория труда… вторая категория… третья… оздоровительная. В соответствии с этой классификацией Юдзи в толстом журнале в списке японцев ставил против каждой фамилии цифры – 1, 2, 3 или писал букву «О». В перерыве он спросил у врача:

– А вы будете принимать больных и раненых?

– В лагере есть свой военврач – лейтенант Калинина. Принимать больных и раненых ее обязанность.

– Значит, вы приехали только классифицировать японцев?

Тут лейтенант Федоренко посмотрел на Юдзи так, что тот сразу умолк. Военврач Козлов за один день осмотрел полторы тысячи человек и вечером уехал. А наутро лейтенант Федоренко и майор Каминский, заместитель начальника лагеря, пришли в японский штаб с журналом личного состава лагеря и приказали:

– По этому списку немедленно сформируйте рабочие бригады. Люди первой и второй категории, все без исключения, идут в шахты для работы под землей. Люди третьей категории тоже идут в шахты на наружные, наземные работы. Людей оздоровительной категории оставить в лагере для внутренней работы.

Затем Каминский оставил в штабе только одного человека – переводчика Юдзи Ёкояму. И сказал ему:

– Значит, так! Если ты, бляха-муха, хочешь выжить, то будешь работать со мной и выполнять мои приказы. Понял?

– А что я должен делать, господин майор? – испугался Юдзи.

– В Маньчжурии вы, японцы, работали над бактериологическим оружием, пробовали его на китайцах. Не спорь, сука! Нам это точно известно! Так вот, ты, бля, поможешь мне найти этих ученых среди ваших пленных. Усек?

– Господин майор, в нашем полку не было никаких ученых! Мы пехота!

– Не п…зди! Все вы фашисты! У вас врачи есть? Есть! Вот и нужно проверить, чем они в Маньчжурии занимались! Я буду их допрашивать, а ты переводить. Понял?

5

Русский военврач Ирина Васильевна Калинина была незамужней, стройной и красивой женщиной. По ее словам, она, окончив мединститут, сразу же пошла в армию, защищала Москву и воевала на многих других фронтах.

Однажды Юдзи с улыбкой приветствовал ее:

– Здравствуйте, Ирина Васильевна!

Но она это строго пресекла:

– Я на военной службе. Вы должны называть меня «старший лейтенант».

Каждый день в санчасти она принимала японских больных и раненых, а в свободное время ходила по баракам и на кухню и постоянно твердила:

– Какая грязь! Везде грязь! Почему так грязно?

Юдзи возразил ей:

– Эти люди только что вернулись с работы, не успели умыться. Да у нас и умывальников нет. Где нам взять умывальники?

На следующий день она принесла длинные ящики, велела продолбить в их днищах несколько дыр, сделать из них умывальники, повесить у входа в барак и регулярно наполнять водой.

А еще через несколько дней, победно улыбаясь, вошла в японский штаб:

– Юдзи Ёкояма! Смотрите! Я принесла парикмахерские инструменты! Ну-ка давайте быстренько найдите парикмахеров среди ваших и тут же начинайте стричь всех японцев!

Юдзи посмотрел на инструменты:

– Боже мой, мадам старший лейтенант! Это же для стрижки лошадей!

– Ничего! Какие есть! Всех постричь – это приказ! Ведь вас уже вши заели! А вши – это переносчики тифа!

Действительно, бараки были тесны для 1500 человек, и вши у японцев просто кишмя кишели. Хотя бы потому, что ничего тут не было оборудовано – ни душевых, ни ванн, ни даже места для стирки белья и одежды. Да что там места – воды и той не хватало, чтобы постирать или умыться.

В свободное время все японцы были заняты только одним – уничтожением вшей.

– Смотри, какая большая!

– А моя еще больше!

– Эти вши насосались моей крови, они теперь мои кровные родственники.

На швах белья вши откладывали яйца плотно, как четки, а когда японцы прокаливали белье на печи, то они трещали, как кунжут при жарке: пачь… пачь… пачь…

Военврач Калинина замучила японцев этой проблемой.

– Как мне извести ваших вшей?!

Наконец она нашла выход, и после работы (а японцы практически с первых дней стали работать на шахтах) их колонной повели в деревенскую баню.

Баня была небольшой, но уютной, японцы с наслаждением терли свои тела и смыли с них много грязи.

После этого, выходя в предбанник, все должны были строиться в шеренгу, и парикмахеры всем подряд брили головы и срамные места. Поскольку бритвы были тупые, многие вскрикивали от боли. Но приходилось терпеть, иного способа избавиться от вшей просто не было. Да и парикмахеры не церемонились:

– Следующий! Подходи! Убери ладони! Что ты закрываешь? Боже мой, нашел что закрывать! Господи, дайте мне лупу! Да у него член такой маленький, я его вообще не вижу! Как бы я его вместе с волосами не отрезал!..

Но хуже всего было то, что из бани до лагеря шесть километров нужно было идти сквозь ночную метель, по снегу и заледенелой дороге. Конвоиры, как всегда, покрикивали:

– Быстрей! Бегом – марш! Давай, давай, япона мать! Шевели ногами!

6

– Сейчас вы все, полторы тысячи человек, теснитесь в трех бараках, – сказал майор Новиков. И это было правдой: в бараках было так тесно, что японцы спали вповалку и не могли даже ног вытянуть для отдыха. – Вот мой план, – сказал он. – Нужно срочно построить еще три барака, больницу, баню, парикмахерскую, прачечную, дезкамеру и карцер для нарушителей дисциплины. А также провести водопровод от озера, которое в двух километрах от лагеря. И расширить нужники, сделать канализационный сброс от сортиров в соседний овраг или еще дальше, в заброшенную шахту. А то ваши люди уже пол-лагеря засрали. Комбат Якогава, я не могу уменьшить для вас нормы добычи угля в шахтах, но вас много – подумайте, как можно поднять производительность так, чтобы освободить хотя бы сотню японцев для помощи нашим русским плотникам и строителям. Учтите: вся эта работа – для вас, чтобы вы не замерзли тут зимой и не вымерли все от тифа и других болезней. Вы меня поняли?

– Я вас понял, господин майор, – ответил Якогава. – Но если можно, скажите, пожалуйста: вы этот план сами составили или получили от вашего командования?

– А какое это имеет значение?

– Очень большое, господин майор. Если можно, ответьте, пожалуйста.

– Конечно, можно. Пожалуйста! У нас, комбат, плановая социалистическая система. И поэтому все решения и мероприятия – не только военные, но и политические, и экономические, и научные – всё у нас происходит только планово, по приказу сверху, а еще точнее – по личному указанию генералиссимуса Сталина и Политбюро нашей Коммунистической партии большевиков. В этом наша главная сила, именно поэтому мы победили Германию и Японию. Теперь вы меня хорошо поняли?

– Теперь я вас хорошо понял, господин майор. Спасибо, – сказал Якогава. – Если такой план реконструкции нашего лагеря пришел от генералиссимуса Сталина, значит, жить нам в этом лагере очень долго. Мы поднимем производительность нашего труда и освободим для строительства новых бараков не сто, а сто пятьдесят человек.

* * *

И буквально назавтра все японские плотники были освобождены от работы в шахтах, брошены на помощь русским плотникам. Стройка бараков и других помещений шла русским методом: сначала в уже промерзающей земле японцы долбили и копали ямы для фундаментов глубиной более трех метров, поскольку иначе, говорили русские, нельзя – всё померзнет: и водопровод, и канализация. Потом ставили и клали бревна, потом крыли досками крыши. И одновременно с русским методом строительства обучались русскому языку.

– Давай, давай, япона мать! – кричали русские плотники. – Копай быстрей на…уй! Забивай в п…зду!

В связи с таким эффективным методом японские бараки росли буквально на глазах, и, глядя на это, ефрейтор Сайто, который в Японии был бригадиром плотников, с восторгом сказал:

– Нет, вы только посмотрите, как эти русские орудуют топором! Молодцы в п…зду!

7

В начале лагерной жизни японцев кормили японскими продуктами, которые прибыли с ними. Но их было 1500 человек, они очень быстро все съели, даже коров и быков. И вскоре уже не могли питаться японскими блюдами – белой рисовой кашей и горячим супом «мисо», их начали кормить советскими продуктами по советским нормам: в день 300 граммов черного хлеба, очень мало мороженого мяса и совсем немножко мороженых овощей.

Однажды в русском штабе Юдзи, засмотревшись на красавицу Татьяну, помощницу бухгалтера, углядел на ее столе очень интересный документ.

Но конечно, даже из этого рациона к японцам не доходило и половины.

Когда Юдзи сказал об этом майору Новикову, тот возмутился:

– Что вы мне все твердите, что вам не хватает продуктов?! У нас была война, немцы уничтожили все сельское хозяйство Украины и европейской части России! Поэтому у нас карточная система, наш народ получает продуктов столько же, сколько и вы, а то и еще меньше!

Юдзи усомнился:

– Извините, господин майор, мне кажется, ваши люди получают достаточное питание. Посмотрите, какие они все жирные и толстые.

Тот с улыбкой покачал головой:

– Вы ничего не понимаете. Мы живы смекалкой. Иначе бы мы давным-давно вымерли, еще при царе Горохе!

– Простите, господин майор, я помню всех русских царей – Иван Грозный, Петр Первый, Александр Освободитель… А когда у вас был царь Горох?

Тот махнул рукой:

– Ладно, забудь про Гороха. Запомни наше правило: кто не работает, тот не ест. Понял?

– Никак нет, господин майор. Если вы хотите, чтобы человек хорошо работал, его нужно сначала хорошо покормить.

– Нет! Неправильно! Человек получает продукты по результатам его труда!

– Извините, господин майор. А что раньше – курица или яйцо?

– Не занимайтесь софистикой, Ёкояма! Идите работать!

8

Маленькое озеро Томь находилось на юге от лагеря на расстоянии двух километров. Из этого озера японцы и жители окрестных деревень возили себе воду на телегах в бочках. Поэтому воды всегда не хватало и японцам, и местным. Но сколько жителей в этих деревнях? Несколько сотен. Они не могли или не хотели заниматься прокладкой водопровода. А японцев было 1500 человек, они не могли навозить на всех воду в бочках!

Мастерам Зиннаю и Мацумото, которые в Японии были водопроводчиками, выделили сто человек для прокладки траншеи под водопровод. Поскольку зимой в Сибири земля промерзает в глубину на три метра, траншею нужно было рыть еще глубже, чтобы вода в трубах не замерзала.

Копать приходилось, конечно, вручную, а в октябре земля стала уже подмерзать и промерзать. Поэтому сначала японцы работали по-местному: били и рыхлили землю кайлами. А потом сообразили – стали на месте будущей траншеи разводить костры, а затем, когда земля отмерзала и оттаивала, копали уже и лопатами. И смеялись: «Смекалка, япона мать!»

Заодно часть рабочих вырыли небольшую канализационную траншею от нужников в соседний овраг, чтобы нечистоты не собирались в лагере.

Иногда, перестав долбить и копать, японцы разгибались и видели небо. В небе перелетные птицы косяками летели на юг. «Ах, – говорили японцы, расчувствовавшись, – вероятно, они летят в Японию. Если бы у нас были крылья!..»

Но крыльев не было, и они, вздыхая, снова принимались долбить чужую сибирскую землю.

У колхозных гусей крылья, конечно, были, но они им не помогали.

Когда колхозные гуси приближались к японцам, некоторые из рабочих тут же начинали гонять их – и гоняли до тех пор, пока те не сваливались в канаву. Из трехметровой канавы гуси не могли ни выйти, ни вылететь, японцы ловили их и в мешках отправляли на свою кухню.

Конвоиры делали вид, что не видят этого, а часто и правда не видели – участок работы был очень длинный, а конвоиров было очень мало, порой всего два-три человека.

Работали японцы всегда допоздна, до вечерней зари, которая в сибирские морозы очень красива.

А когда заря догорала и наступали сумерки, японцы, расслабившись, любовались яркими искрами сварки, которые летели со дна траншеи. Там водопроводчики Зиннай и Мацумото сваривали водопроводные трубы.

9

КАН!.. КАН!.. КАН!.. – неслось над лагерем еще до рассвета.

Посреди лагеря пирамидой стояли три высоких бревна, между ними в центре висел кусок рельса. В этот рельс сигнальщик Комэда бил молотком каждое утро – давал сигнал к подъему.

Все японцы выходили из бараков и, трясясь от холода, строились на площади в колонну по пять человек. Адъютант Хирокава, громко покрикивая, руководил этим построением.

Когда лагерь был построен, из караульного помещения степенно и важно выходил седой и толстый майор Каминский. Его широкое бабье лицо было исполнено суровой важностью предстоящего действа, а в руке у него была деревянная дощечка «гунпай» с ручкой на манер японского веера или кухонной доски для разделки рыбы. На этой доске карандашом было записано, сколько людей вчера вернулось в лагерь с работы и сколько сегодня должно быть на построении.

На основании этих данных Каминский и адъютант Хирокава начинали утреннюю поверку. Сначала они обходили бараки, считали, сколько там осталось дежурных и больных. Обычно в бараках оставалось по одному дежурному – следить, чтобы не было воровства и пожаров. А больных тут же отправляли в санчасть. После этого делался обход санчасти, кухни и конюшни, и всех, кто там находился, пересчитывали и записывали на доску.

А потом, в последнюю очередь, считали людей, стоявших на площади.

Если изначальные цифры сходились с теми, что получались на новой поверке, то Каминский говорил «все налицо» и командовал:

– Ра-а-азошли-ись!..

Но нередко цифры у Каминского не сходились, поскольку он был плох в математике, и тогда всю поверку начинали сначала. Каминский кричал:

– Ой, у нас побег! Двух человек не хватает!

Или:

– Ох, три человека лишние! Откуда они взялись?

Юдзи говорил:

– Это невозможно. Дайте, я пересчитаю.

– Нет-нет! – отвечал Каминский. – Это моя обязанность.

– Но смотрите – все японцы уже замерзли. Даже ваши солдаты трясутся от холода.

– Ничего, не умрут. Не надо спешить, – говорил Каминский. – Значит, так. На работу ушли 38 человек, их отнимаем. С чистки нужников вернулись 11 человек, их прибавляем. Все равно двух не хватает! Кто дезертиры? А? Имена!

– Подождите, господин майор! Два человека сидят в карцере, вы их учитывали?

– А-а! Ну да, правильно. Всё, расходитесь!

С точки зрения армейской службы Каминский был образцовым военным. Он беспрекословно выполнял все приказы начальства и мог одно и то же дело повторять сотни раз.

Как-то вечером они разговорились. Юдзи сказал, что зимой в Сибири солнце заходит очень рано, поскольку Сибирь находится в Северном полушарии.

Каминский сказал:

– Что значит «полушарии», бля? Я не верю, что наша Земля круглая и что мы, сука, кружимся вокруг Солнца. По-моему, это неправильно.

Юдзи просто онемел от изумления.

Но Каминский понял это по-своему и сказал еще увереннее:

– Смотри, бля! Каждый день солнце появляется на востоке, проходит, сука, над нашими головами и уходит на запад. Так? Как же Земля может кружиться вокруг Солнца? Разве мы висим вниз головами? Нет, это солнце, бляха-муха, передвигается над нами!

Юдзи испугался, нарисовал ему Солнечную систему, стал объяснять, как школьнику. Но тот не согласился и сказал, рассердившись:

– Фуйню ты порешь! Мы стоим на Земле, а Бог и Солнце всегда над нашими головами. Если бы икона висела вниз головой, то Божья Матерь уронила бы Иисуса Христа! Иди на фуй, не морочь мне голову!

Юдзи был ошеломлен. До чего упрямые эти русские люди!

10

В начале ноября выпал первый снег. И, как обещал майор Новиков, сразу началась ужасная зима.

Земля замерзла так, что, когда японцы били ее кайлом, кайло отскакивало и рука немела.

На замерзшей дороге глина меж колеи торчала к небу остро, как пила.

Промерзший и мелкий, как сахар, снег сверкал и блестел и все сыпал и сыпал с неба. Японцы удивлялись: сибирский снег не похож на японский, он не липнет и не тает в руках, а сухим песком просыпается сквозь пальцы.

Небо низкое, облачное, и вся атмосфера промерзла так, что даже воздух стал как микроскопические линзы, в которых солнце дробится и рассеивается на тысячи маленьких солнц. Это удивительный природный феномен, это волшебное искусство мороза!

Минус сорок градусов! Плевок сразу примерзает к земле!

Вдруг на краю неба появляется черное облако, один его край тут же свешивается до земли, и разом возникает смерч – ураган со снегом. И если при скорости ветра метр в секунду температура снижается на градус, а снежный ураган несется со скоростью 30–40 и даже 50 метров в секунду, то невозможно описать, какой ужасающий холод налетает на вас в это время. Безжалостный и колючий мороз проникает сквозь самую теплую одежду, режет дыхание и легкие!

Сибиряки называют это бураном.

Зато после бурана погода устанавливается безоблачная. И ночи спокойные, тихие, на небе ослепительно сверкают полные звезды и кажутся такими близкими – рукой подать до Полярной звезды и Большой Медведицы!

Волки, которых японцы до сих пор не видели и не слышали, стали грустно и голодно потявкивать и подвывать совсем рядом с лагерем.

А ночи все затягиваются, становятся все длиннее. В два часа дня на землю уже спускаются сумерки, в четыре совсем темно. И так до девяти, а то и десяти утра следующего дня, когда с трудом, нехотя приходит новая заря. Солнце встает так медленно и так ненадолго!

Зато среди ночи на горизонте вдруг возникает слабый свет, через несколько минут он возносится ввысь, мистически меняя и смешивая краски – красное, синее, желтое, фиолетовое свечения причудливо танцуют в беззвучном небе! «О, как красиво! – говорили японцы. – Это симфония света, божественная палитра!»

А температура все падает – уже минус сорок пять! Теперь плевок замерзает на лету и ледышкой отлетает от промерзшего панциря земли.

Всё замерзло, всё! На мордах лошадей намерзли сосульки. Картофель замерз и стал как камни. Яблоки тоже. Листья капусты промерзли, и края их такие острые, что можно порезать руки. А бревна замерзли так, что ни пилой распилить, ни топором разрубить – просто камень! Из-за таких морозов окна всех русских домов двойные, между внутренними и наружными рамами жители подвешивают мясо кекликов – птиц, которых они зимой палками бьют в лесу и на дорогах. А под снегом сибиряки хранят, как в природном холодильнике, говядину и другое мясо, которое рубят топорами и пилят пилами.

Даже молоко замерзло!

Да, никогда раньше Юдзи не видел такого молока – на станции, на колхозном рынке, продавщица выставила на прилавке белые полушария величиной с чашку или глубокую тарелку. Юдзи испугался, подумал, что это мороженые женские груди. А она засмеялась:

– Ой, да что вы?! Это свежее молоко. Вчера вечером я налила свежее молоко в чашки и выставила на улицу, а утром внесла в дом и вынула. Купите и попробуйте, это очень вкусно!

Но денег у Юдзи не было, он улыбнулся и с сожалением отошел от продавщицы.

Каждый вечер после работы майор Каминский вызывал в штаб нескольких японцев: сначала всех врачей, потом санитаров, потом всех японских офицеров, затем – всех очкариков. И хитрыми вопросами пытался уличить их в том, что они скрывают свое участие в создании биологического оружия. Юдзи вынужден был переводить эти вопросы и через какое-то время стал подозревать, что Каминский знает японский язык, хотя и скрывает это…

С утра в гараже шофер Дамбара никак не мог завести грузовик и ругался по-русски:

– Ёлки-палки! Япона мать! Бензин замерз! Смотри!

Он налил из канистры бензин в кружку и показал Юдзи. Действительно, в бензине плавали мелкие льдинки.

– Что делать? Япона мать!

– Подожди, не ругайся. Сейчас позову Николая, он русский шофер.

Пришел Николай:

– В чем дело, японать?

– Двигатель не работает. Бензин замерз на фуй!

– Ладно, не матерись. Научились, бля! – Николай взял железную палку, намотал на ее конец тряпку, смоченную смазкой и мазутом, поджег и сунул огонь под мотор.

Японцы испугались:

– Ой! Машина взорвется!

Но Николай спокойно грел мотор, и через пару минут двигатель заработал.

– Вот что такое русская смекалка! – сказали японцы.

Сортиры, конечно, были на дворе. Это были простые ямы глубиной около трех метров, поверх ям лежали доски с круглыми дырками. Вот и весь туалет – без стен и без крыши. Теперь зимой, чтобы выйти из барака в сортир по нужде, приходилось очень тепло одеваться. Однако ночью со сна одеваться неохота, многие выбегали полуодетые и тут же простужались, начинали тяжело болеть. Врачи и санитары ругались, требовали, чтобы в туалет все ходили только одетые. Но однажды японцы пришли в соседнюю деревню и увидели, как молодая русская мать вынесла из избы своего полуголого ребенка, подняла его ножки и дала ему помочиться. А на улице было минус 40 градусов!

«Конечно, – сказали японцы, – если русские с детства так закаляются, они могут выжить и при царе Горохе, и при коммунизме».

11

– Доброе утро, комбат Якогава!

Майор Новиков пришел к японцам, как обычно, сразу после поверки. Но вид у него был не боевой и бодрый, как всегда, а безрадостный. Японцы насторожились – в чем дело?

– По правде говоря, я пришел к вам проститься, – сказал майор. – По приказу штаба Сибирского военного округа меня перевели на другую службу. Хотя я дружил с вами всего два месяца, но многое узнал за это время про вас, японцев. И мне очень не хочется с вами расставаться. Но что делать? Служба есть служба, и приказ есть приказ.

– Да, очень жаль, майор, – искренне сказал комбат Якогава. – А куда вас направили? Или это военная тайна?

– Нет, какая уж тайна! Я еду в город Фрунзе старшим преподавателем Суворовского военного училища.

– Вот как? По-моему, ученикам этого училища очень повезло. За два месяца вы хорошо позаботились о нашей жизни, мы вам очень благодарны. И конечно, вы будете хорошим и заботливым учителем в Суворовском училище. Желаю вам счастья!

Майор Новиков грустно улыбнулся, по всему было видно, что ехать преподавателем с должности начальника ему очень не хочется. Он крепко пожал руку комбату Якогаве:

– До свидания, комбат!

– До свидания, майор! Желаю счастья! Счастливого пути!

Майор махнул рукой, прошел через ворота и ушел из лагеря. За воротами дул холодный ветер. Сухие листья березы падали на его шинель.

12

– Эй, Ёкояма! Слушай внимательно, бля, и заруби на своем японском носу! – сказал Каминский. – Новиков был тюфяк и размазня, за это я вытурил его из лагеря! Да, это я сделал, я, потому что не хер с пленными заигрывать! Теперь я начальник лагеря, сука, и вся ваша лафа кончилась! Теперь тут будет настоящая дисциплина, и вы будете по-настоящему вкалывать, так и переведи, японать, своему комбату!..

У майора Каминского было толстое лицо и злобный характер. Пока он говорил, комиссар Федоренко молчал и смотрел в угол. На его лице не было никакого выражения, но даже это говорило о том, что между ним и Каминским существует какое-то внутреннее нерасположение. Впрочем, Федоренко никак этого не проявлял. Во всяком случае – пока не проявлял, хотя Юдзи уже знал, что советская система давала ему большие возможности: по этой системе все советские чиновники, даже военные, находятся под постоянным надзором и контролем таких, как Федоренко, партийных надзирателей-комиссаров.

Между тем Каминский продолжал:

– И еще, Ёкояма, переведи дословно! Вас сюда привезли, вас тут кормят, бля, одевают, обувают, построили вам новые, японать, бараки, но вы сюда не на курорт приехали!

– Извините, господин майор, как вы можете так говорить: «Вас тут кормят, одевают»? Во-первых, мы работаем, во-вторых, продуктов все равно недостаточно…

– Молчать! Ты, Ёкояма, хоть и переводчик, но пленный! И свое мнение засунь себе в задницу, иначе живо отправлю в забой! Ты понял, японать? Вы нам знаете во сколько обходитесь? В 460 рублей в месяц на человека! 460!!! А сколько зарабатываете? На сколько даете на-гора угля? На триста, бля! Триста рублей на человека, понимаешь? Вы обуза для нашей страны, дармоеды! А Новиков, сука, тут с вами кисели разводил! Всё, с сегодняшнего дня я вам эту лафу поломаю! И никуда вы не поедете, ни в какую Японию, пока не отработаете, бля, все, что мы на вас потратили!

– Господин майор, – сказал адъютант Хирокава, – пожалуйста, не надо на нас кричать. До сих пор ваше начальство нам объясняло, что мы живем тут временно, ждем возвращения на родину, а причина задержки только одна: нет эшелонов. А теперь оказывается, что мы обязаны заработать себе на дорогу. Это совсем новое условие, его нет ни в одном международном соглашении о военнопленных.

– Заткнись, сука! Мне насрать на международные соглашения! С завтрашнего дня нормы выработки угля увеличиваются в полтора раза! И попробуйте, бля, саботировать эти нормы – я вам покажу, что такое Советская власть!

Японцы посмотрели на комиссара Федоренко.

Тот впервые отвел глаза от угла комнаты, посмотрел на японцев и тихо сказал:

– Да, нормы увеличены, это приказ Москвы.

13

И снова из морозного утреннего тумана:

КАН!.. КАН!.. КАН!.. – сигнал на работу.

Одевшись во все теплое, что только было, японцы выходили из бараков. Дыхание сразу перехватывало колючим морозом, на усах тут же намерзали сосульки. Не переставая тереть носы и топая на месте, японцы стояли перед караулкой на площади, ждали, пока Каминский всех пересчитает и запишет на свою дощечку «гунпай». Как только он заканчивал, конвоиры начинали шуметь:

– Давай! Пошел! Шевели ногами! Быстрей, епёнать!

И гнали японцев на работу в шахты. Шахт было четыре, они находились на севере от лагеря, между деревнями Заречная и Ирша. Первая шахта, Вторая, Третья и Южная. Возле шахт располагались лесопилка, угольный склад, электростанция, шахтерский поселок, магазин, школа, почта, милиция. Все вместе это называлось «Канский горный комбинат».

От лагеря до этого комбината было несколько километров: до Первой (северной) шахты – шесть, а до Южной – два. Зимой, в морозную темень и по глубокому снегу, а то и сквозь метель или буран, добраться до них нелегко и на лошади. А японцы, пошатываясь, шли пешком, темной колонной, в окружении конвоиров и их ужасных собак. Полуживые мертвецы, которых гонят в ад. Стоило кому-то ступить чуть в сторону от колонны, собаки тут же бросались на этого человека. Стоило увязнуть в сугробе или поскользнуться, собаки тут как тут – злобно кусают и рвут одежду. Конвоиры редко оттаскивали их – им было лень тратить на это силы в такой мороз… Подземная работа в шахтах – адский труд и настоящая преисподняя, хотя всюду висят кумачовые транспаранты с бодрыми лозунгами, написанными белой краской:

«Да здравствует генералиссимус Сталин, вождь мирового пролетариата!» «Уголь – это хлеб для промышленности! (В.И. Ленин)» «Выполним пятилетку за четыре года!» «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» «Под знаменем Ленина – Сталина вперед к победе коммунизма во всем мире!» «Да здравствует великий Советский Союз!» «По примеру Стаханова дадим четыре нормы угля за смену!»

Под этими замечательными лозунгами и при слабом свете «головок», то есть фонарей на голове, японцы работали под землей вместе с русскими шахтерами. Те постоянно кричали на японцев и ругали их, поскольку японцы не знали русского языка, не понимали, что и как нужно делать, и давали мало угля. К тому же для русских шахтеров это работа добровольная, они всегда могут бросить ее и уехать в другое место, а для японцев это принудительная каторга. Кому понравится приехать из теплой Японии в ледяную Сибирь, чтобы под лозунгом «Слава ВКП(б)!» кайлами и ломами добывать тут уголь в подземных шахтах? К тому же уголь, который они добывали ценой своих жизней, был очень плохого качества. При сжигании он сгорал дотла, от него оставался лишь мелкий пепел. В кузницах такой уголь ни на что не годится, применять его можно только для бытовых нужд. И все-таки ради этого никудышного угля на сибирских шахтах работало очень много народа – русские, татары, монголы, киргизы, казахи, евреи, узбеки и японцы.

Впрочем, некоторые русские шахтеры были добрыми и относились к пленным по-человечески.

– Перекур! Держи, японец, мою махорку, закуривай.

Хотя в шахтах нельзя курить, русские шахтеры всегда угощали японцев махоркой. Русские часто садились рядом с японцами, обнимали за плечи, начинали рассказывать о своей жизни. Угощали домашним луком, хотя у самих было плохо с продуктами. Или пели песни. А цигарки и те и другие сворачивали из газет «Правда» и «Нихор Симбун» – японской малотиражки, которую специально для японских военнопленных выпускали в Хабаровске на японском языке.

Одна из шахтерок познакомилась с сержантом Сакамото и сказала при всех:

– Всё, полюбила я японца и уеду вместе с ним!

Оказывается, удивлялись японцы, в СССР даже женщины работают в шахтах, добывают уголь.

14

Японцы со здоровьем третьей категории работали на поверхности. Но эта работа на открытом воздухе была ничуть не легче, чем под землей. Здесь всегда было минус сорок и ниже, и всё продувалось морозным ветром. И в таких условиях японцы трудились на лесопилке, сортировали бревна для креплений в шахтах, а в лесном складе разгружали бревна, прибывающие в закрытых товарных вагонах. Да, как ни странно, бревна в СССР возят не на открытых железнодорожных платформах, как в Японии, где можно просто опустить борта и сразу всё разгрузить, а именно в закрытых вагонах, из-за чего эти бревна приходится тащить и толкать через узкие откатные двери в центре. Поэтому на разгрузке постоянный шум и крики:

– Туда вытягивай! Толкай! Поддай снизу! Бляха-муха, как их сюда вообще затолкали?

Ужасно бестолковая и неэффективная работа, о чем Юдзи, конечно, сказал начальнику лесосклада. Тот вздохнул и ответил:

– Да, вы правы. Но сейчас у нас всего не хватает, даже платформ, потому что была война. Приходится терпеть.

Юдзи это показалось странным, поскольку он много раз видел, как через станцию Заречная проходили поезда с совершенно пустыми грузовыми платформами. Да и около станции в тупиках стояло бессчетное множество грузовых вагонов немецкого производства и с фирменным знаком Маньчжурской железной дороги. А на рельсах, сваленных тут же, стояли клейма компаний «Крупп», «Унион», «Тиссен»…

Но наверное, в Москве, в Госплане, где сидят мудрые руководители, и в Кремле, где работает великий Сталин, виднее, куда направлять открытые платформы, а куда закрытые вагоны. Ведь именно таким способом Советский Союз победил Германию.

15

Зимой 1945/46 года в лагере от дистрофии, непосильной работы, ужасных морозов и болезней умерло 290 человек, то есть каждый пятый. Инструментальный сарай, который находился около ворот лагеря, был переполнен трупами. Японцы обмывали или, точнее, обтирали их снегом и относили на высокий холм в трехстах метрах от лагеря. Этот холм они сделали кладбищем и здесь погребли умерших. 290 могил – 29 рядов, по десять могил в каждом ряду.

Эти могилы рыли японцы оздоровительной команды. Сначала кострили землю, замерзшую как камень, потом долбили ее кайлами. Хотя военврач Козлов освободил их от тяжелой работы, майор Каминский не обращал на это внимания, и слабые, истощенные люди махали кайлами на пустой желудок. Раз махнут, второй и начинают задыхаться. А на третьем-четвертом ударе бессильно опускаются на землю, заранее зная, что вряд ли смогут подняться и скорее всего лягут в те же могилы, которые сами начали рыть.

Но те, кто стоял на ногах, продолжали упрямо долбить сибирскую мерзлоту.

Потому что у японцев совершенно особое, почти сакральное отношение к умершим. Каждое утро в японском доме начинается с молитвы перед алтарем, на котором в виде приношений душам предков кладут цветы, ветки священного дерева сакаки, а также чашечку сакэ, рис, чай, рыбу и другие продукты. Во всех семьях на специальных дощечках хранятся имена их предков и даты жизни. В иных семьях – за несколько столетий. Иными словами, предки в жизни японца – это живая частица его настоящего, и так продолжается всю жизнь, поколение за поколением.

И потому даже больные, немощные пленные из последних сил кострили, кайлили и долбили заледеневшую землю, чтобы достойно похоронить своих умерших на чужбине товарищей.

Вечером Каминский вызвал Юдзи в свой кабинет.

– Почему умирает так много японцев? – спросил он, глядя на Юдзи с такой злостью, словно это он убивал своих несчастных товарищей.

Юдзи это возмутило. Хотя японцы очень сдержанные и никогда не говорят людям неприятные вещи, но злобный взгляд Каминского заставил Юдзи забыть все японские манеры.

– Я думаю, что причина у вас, господин майор, у советского командования.

– Да? – сказал тот с насмешкой. – Например?

– А разве вы не видите, в каких условиях мы живем? Хуже, чем скот! Даже воды не хватает! Мы, японцы, очень чистоплотные люди, но здесь мы не можем держать себя в чистоте, а вы остановили строительство водопровода. А какую пищу вы нам даете? Ужасную и ничтожную! И на какую работу гоните каждый день? Каторжную! Вы-то сами хоть один день поработали в этом аду? Вы видели, какие там условия? Какое оборудование? Там все гнилое, старое, опасное для жизни.

– Ты все сказал?

– Нет, не все, господин майор. Вы спросили, я должен полностью ответить на ваш вопрос. Вы хоть раз видели, как наши люди уходят на работу и как возвращаются? Некоторые успевают дойти вон до того холма перед лагерем, а больше у них уже нет сил, они падают и умирают, хотя до барака остается всего сто шагов!

– Хватит, заткнись!

– Если у больных температура меньше 38 градусов, вы отправляете их на работу. Но больные не могут работать в шахте, они падают и ранят себя, а вы кричите, что они делают это нарочно, чтобы дезертировать из шахты, и сажаете их в карцер. Там и здоровые-то люди не могут выжить…

– Заткнись, я сказал! – Каминский стукнул кулаком по столу и злобно прошелся по кабинету. – Ты, Ёкояма, злостный саботажник и антисоветчик, бля! Я попрошу в штабе другого переводчика, а тебя сгною в шахте! Ну? Что ты молчишь, сука?

– Я заткнулся, господин капитан.

– То-то! Вон отсюда! И вызови мне очередную дюжину ваших очкариков! Я буду их допрашивать.

Почему в СССР всех, кто носит очки, подозревают в антисоветизме?

16

Весной 1946 года на Южной шахте случилась трагедия. Под руководством бригадира Нагасато вторая бригада спустилась в забой и при тусклом свете «головок» – головных ламп – стала расходиться по штрекам на рабочие места. Сержант Сакамото тоже шел на свое место к забою № 17. Настил этого подземного хода всегда жутко скрипел, поскольку был пробурен очень давно, стойки давно сгнили, а потолочные доски были отодраны. Но Сакамото уже свыкся с этим и шел на свое рабочее место спокойно, как всегда.

И как всегда во время пересменки, навстречу ему двигался конь – глухо стуча копытами, он тащил коногонку с несколькими пустыми вагонетками. Русская женщина вела этого коня под уздцы, помогая ему и ободряя своим женским голосом.

И вдруг – грохот! шум! пронзительные голоса!

Сакамото оглянулся.

Это, сорвавшись с изношенного троса, сверху катились по рельсам вагоны, полные угля! По узкому ходу – прямо на коногонку, которую внизу вела та самая русская шахтерка, открыто сказавшая всем, что полюбила Сакамото! И – точно на перекресток штреков, где при столкновении вагоны опрокинутся и обрушат все гнилые опоры, отчего обвалятся потолки и сразу в нескольких штреках шахтеры окажутся отрезанными и обреченными на ужасную смерть.

У Сакамото был только миг на размышления. Или вжаться спиной в стену и пропустить смертоносные вагонетки с углем, или…

Сакамото принял решение. Он вырвал одну стойку и всадил ее под колесо летящей сверху вагонетки. И все вагонетки, сойдя с рельсов, опрокинулись рядом с ним, не долетев всего десяти метров до неминуемой и катастрофической встречи с коногонкой на перекрестке штреков.

Но к сожалению, одна из вагонеток, опрокидываясь, сильно ударила самого Сакамото, он упал и потерял сознание.

Конечно, вскоре прибежали санитары, они подняли Сакамото на поверхность, отнесли в санчасть, но Сакамото умер, так и не придя в сознание.

На его похоронах начальник Южной шахты Перов торжественно выразил японцам свое соболезнование:

– Граждане японские военнопленные! Ваш товарищ Сакамото-сан был настоящий герой! Ценой своей жизни он спас нашу шахту! Прощай, Сакамото-сан! Мы никогда не забудем твой геройский поступок!

Русские шахтерки плакали во время этой речи.

17

Как только уехал майор Новиков, майор Каминский остановил строительство водопровода. Извозчики по-прежнему черпали воду в озере, в полыньях и на санях везли в бочках в лагерь. Пока довезут, в бочках полно льда, а воды мало. Чтобы снабдить лагерь водой, приходится день и ночь ездить туда и обратно.

Одновременно Каминский остановил строительство лагерной бани, больницы и других помещений, нужных людям для выживания.

Почему комиссар Федоренко мирился с этим? Почему он смотрел сквозь пальцы на то, как Каминский злобно гнал на работу больных людей, повышая и без того очень высокую смертность японцев? Почему терпел, когда Каминский безжалостно отправлял в карцер даже больных японских офицеров?

Японцы часто обсуждали это между собой и не могли понять. Ведь Федоренко – комиссар, жандарм партии большевиков, его специально назначили сюда для того, чтобы контролировать поведение офицеров и солдат и приводить его в соответствие с коммунистическими идеалами партии.

Правда открылась совершенно неожиданно и совсем с другой стороны. Оказывается, однажды, еще в ноябре, когда мадам военврач старший лейтенант Калинина уехала в командировку в Красноярск, комиссар Федоренко пришел в санчасть и заперся в ее кабинете с медсестрой Саратовой. Наверное, он думал, что, кроме больных японцев, никого в санчасти нет, а японцы не знают русского языка и никому об этом сообщить не смогут. Но на его беду, в это время в санчасти лежал сержант караульной службы Денисов, который специально наелся закатанной в хлебный мякиш извести, чтобы лечь в санчасть с гастритом и добиться любви молоденькой медсестры Саратовой. Поэтому когда синеглазый красавец Федоренко увел Саратову в кабинет главврача, Денисов очень разозлился и тут же пошел в штаб. Может быть, он хотел доложить об этом майору Новикову, но Новикова в штабе не оказалось, и он доложил майору Каминскому. А Каминский не стал ни шуметь по этому поводу, ни докладывать Новикову или другому высокому начальству. А просто «взял на крючок» женатого Федоренко и юную Саратову и шантажировал их тем, что знал об их тайном романе.

Но как говорят в России, сколько веревочке ни виться, а конец всегда будет.

В лагере случился побег. Трое военнопленных, которых Каминский стал так подозревать в разработках бактериологического оружия, что своими допросами довел до ручки и уже не скрывал, что со дня на день отправит их в Москву, в НКВД, – эти трое (врач, санитар и плотник-очкарик) сбежали. Причем самым что ни на есть оригинальным способом – через сортир. Дело в том, что новые сортиры были построены на краю лагеря, возле забора с колючей проволокой и вышками часовых. А сточные канавы для сброса фекалий шли от этих сортиров в овраг, который был за лагерным забором. Так вот, ночью беглецы притащили в сортир широкие доски, просунули их через очко вниз, в сточные канавы, вымостили этими досками подмерзшие фекалии и по этому настилу удрали из лагеря.

Конечно, по тревоге были подняты все войсковые части в округе, и Каминский во главе отряда конвоиров лично бросился в погоню. Через несколько часов беглых догнали с собаками, поймали, вернули в лагерь. И Каминский, который мечтал сделать карьеру на разоблачении этих «создателей бактериологического оружия», совершенно вздрюченный от азарта погони, собственноручно расстрелял их – якобы «при оказании сопротивления во время ареста», а на самом деле «чтобы японцы, суки, знали, чем кончаются такие побеги»…

Буквально назавтра комиссар Федоренко пришел в японский штаб с толстой тетрадкой в руке и сказал:

– Сержант Ёкояма, вы постоянно жалуетесь на плохие условия жизни. Можете вы еще раз перечислить все причины смертности японцев, о которых говорили Каминскому?

Юдзи с опасением посмотрел на его открытую тетрадь. Неужели Федоренко запишет сейчас все его жалобы как агитацию Юдзи против Советской власти и партии большевиков?

Но Федоренко сказал:

– Не бойтесь, ничего плохого лично вам от этого не будет. Зато поможет улучшить ваши условия жизни.

И своими красивыми синими глазами прямо посмотрел Юдзи в глаза.

Юдзи вспомнил кодекс Бусидо, который говорит, что навстречу опасности нужно идти решительно, и снова перечислил все, что говорил Каминскому: ужасные условия в бараках, очень плохое питание, воровство охраны на кухне, жестокое обращение охранников, плохое отопление, антисанитарные условия жизни, отсутствие бани и прачечной, вши и так далее. И несмотря на все это, руководство лагеря безжалостно отправляет на работу в шахты даже больных людей…

Федоренко слушал не перебивая и делал записи в своей тетради. А когда Юдзи закончил, закрыл тетрадь и сказал:

– Все, спасибо. Почему здесь так холодно? Давай топи побольше углем!

– Господин комиссар, как видите, даже для нашего офицерского штаба угля дают очень мало.

– Ничего, топи. Я скажу на складе, чтобы вам добавили.

А еще через неделю, в самом начале весны, майор Каминский исчез из лагеря. При встрече с интендантом Задярным Юдзи сказал:

– Здравствуйте, лейтенант. Скажите, пожалуйста, где наш начальник Каминский? Куда он пропал? Его нет в лагере уже целую неделю!

Задярный посмотрел по сторонам и сказал:

– Каминского больше нет. Понял?

Юдзи испугался, спросил:

– Как это нет? Он умер?

– Для вас и для нас – считай, что умер. Федоренко его съел.

Юдзи испугался еще больше:

– Съел?!

– Какой ты дурной! А еще астроном! – сказал Задярный. – Съел – это не значит съел заживо. Ну, или вмертвую. Да ну тебя! Съел – значит настучал на него, ты понял?

Юдзи понял, что русский язык очень сложный – в нем столько же идиом, сколько звезд на сибирском небе.

Но Задярный, наверное, и сам не любил Каминского, поэтому в конце концов сказал Юдзи очень просто:

– Мудак был этот Каминский! Мало того что держал за жабры Федоренко и Саратову, так еще и сам к этой Саратовой стал клинья подбивать. Внаглую вызывал ее в свой кабинет и трахал прямо на рабочем столе! Какой мужик это стерпит? Тем более комиссар! Теперь Каминского отдали под суд. За расстрел военнопленных и воровство продуктов со склада он получил восемь лет.

18

Первое мая! Праздник! Весна! «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Во всех республиках СССР выходной день. Даже в лагере.

Под теплым весенним солнцем таяли ледяные сугробы, ледовые дороги превращались в журчащие ручейки, сливавшиеся в могучие потоки. Талая вода ручьями стекала с холмов и с раскатистым шумом падала с обрывов в крутые овраги. По реке плыли льдины, потом начался весенний паводок. Преображение природы происходило стремительно и неистово.

Наконец японцы увидели черную землю! Когда первого мая они вышли за ворота лагеря, то полной грудью вдохнули теплый весенний воздух. И увидели: в поле проросли дикие травы, над ними поднимается пар. Земля – дышит! Бабочки летают, трепеща крыльями. Твердые, как панцирь, почки берез стали распускаться, молодая листва появилась на кедрах. И птицы клиньями потянулись с юга на север. «Надо и нам бороться за жизнь», – говорили японцы, глядя на мир, восстающий из зимнего оцепенения.

Нонака, помощник переводчика Юдзи Ёкоямы, который раньше служил в финансовом управлении Квантунской армии, а в лагере выучил русский язык, сказал:

– Смотрите, сержант Ёкояма, как над землей поднимаются потоки теплого воздуха! Почему Бог не дал нам крылья? Мы бы сейчас взлетели! Я верю, что когда-нибудь люди научатся летать. Это будет обязательно!

Нонака – поэт. Он каждый день пишет по одному танка и носит в кармане записную книжку – сборник своих стихотворений. За это японцы назвали его «японский Симонов».

Вместе с приходом весны возродились надежды на возвращение домой. Глядя на летящих птиц, один солдат сказал:

– Когда приеду в Японию, первым делом отправлюсь на горячий источник, попарюсь там до вечера, а ночью войду в дом с черного хода.

– Почему с черного? – изумился второй. – Мы же не по собственной воле оказались в плену, а подчинились императорскому манифесту о капитуляции. Я войду в дом с высоко поднятой головой!

– Хватит ерунду молоть! – сказал третий. – Кто, интересно, силком затащил нас на войну, а потом до плена довел? Во всем виноваты император и буржуазия! Вернувшись на родину, мы должны требовать риса и работы, выступать против капитализма и за построение социализма в Японии.

Вдруг – сквозь пар и туман – женский голос:

– Ёкояма-сан! Где вы? Ёкояма-сан!

«Боже мой, – мысленно воскликнул Юдзи, – кто ищет меня?»

– Я здесь, – крикнул он, – я в поле!

Из тумана вышла Татьяна, помощница бухгалтера русского штаба. Поправив длинную каштановую косу, она подошла к Юдзи.

– Добрый вечер, Ёкояма-сан. Вас и вашего комбата вызывает новый начальник. Идите быстрей.

– Спасибо, Таня. Только сбегаю за комбатом Якогавой. Вы подождете нас?

– Конечно, я подожду вас, Ёкояма-сан…

«Ах, эта Татьяна, Боже мой!..»

Юдзи быстро надел мундир и вместе с комбатом пошел за Таней в русский штаб. Идти было недалеко, и путь был знаком до каждой кочки, но даже на этом пути Юдзи так засмотрелся на Танину походку, что трижды споткнулся. Еще бы! У Тани были такие бедра! И при каждом ее шаге они так замечательно перекатываются из стороны в сторону!..

Штаб размещался в большом бревенчатом доме с четырьмя трубами над крышей. То есть в нем были четыре печки, которые всегда топились углем и хорошими березовыми дровами, и в нем всегда было тепло.

– Таня, – сказал Юдзи, когда она взошла на крыльцо штаба и оглянулась на Юдзи, – расскажи про нового начальника. Какой он?

– Он? – спросила Таня. Как все русские, она, перед тем как ответить, обязательно повторяла вопрос или часть вопроса. – Он лысый, у него большая круглая голова и нос картошкой.

– Как это «картошкой»?

– Ну, большой, значит.

– А характер? Он кричит, ругается? Он молодой? Старый? В каком он звании?

– Он подполковник, приехал с Украины с женой и детьми. А у вас в Японии есть жена?

– Нет, Таня, я не был женат. Меня прямо из университета призвали в армию.

– Ой, не верю я вам, Ёкояма-сан. Вы все говорите, что не были женаты в Японии…

В штабе, в большой комнате, новый начальник лагеря сидел в кресле, а вокруг него стояли русские офицеры – Федоренко, Задярный, Калинина и другие, а также новые, которые, видимо, приехали с новым начальником. У начальника действительно были большая лысая голова, большой нос, золотые погоны с двумя большими звездами и большая орденская колодка на мундире. Тяжело поднявшись, он пожал руку комбату и сказал:

– Я подполковник Антоновский Александр Дмитриевич. По приказу правительства СССР и командования МВД я назначен начальником этого лагеря. Во время войны командовал партизанским отрядом на Украине, там были условия посложней ваших нынешних. Так что мы с вами справимся со всеми трудностями. Вон у меня за окном холм с очень большим вашим кладбищем. Я не буду сейчас выяснять, почему столько людей умерли, это дело прошлое и уже не исправишь. Я сердечно соболезную по поводу их смерти и говорю: теперь, с сегодняшнего дня, наша с вами задача – чтобы больше ни один японец не умер. Мы будем улучшать ваши условия жизни и труда, а вы будете выполнять рабочие нормы на 100 процентов. Если на этом пути будут трудности и препятствия, мы будем решать их все вместе. А что касается вашего возвращения в Японию, это от меня не зависит, но, как я понимаю, этот вопрос отложен в долгий ящик. Поэтому давайте делать все для того, чтобы вы все до единого дожили до решения этого вопроса.

Переводя эту речь, Юдзи заметил, как пристально смотрит на комбата Якогаву военврач Ирина Калинина. Но к сожалению, сам Якогава не видел этого.

Юдзи перевел речь Антоновского, и японцы переглянулись между собой – им понравился этот новый начальник.

19

В мгновение ока кончилась весна, наступило лето. Летнее солнце сверкало и щедро грело природу, уставшую от зимних морозов, буранов и темени. Травы и цветы энергично выросли и набрали сил и красок. Теперь по пути на работу вокруг японцев были душные заросли, а коровы на окрестных пастбищах весело щипали и жевали свежую траву.

Деревня Заречная, где жили японцы, находится на 56-м градусе северной широты, поэтому летний день тут очень длинный. Солнце подолгу не хочет уходить за западный горизонт, даже в 11 часов вечера на улице еще светло. Детям частенько достается от родителей за то, что они до ночи гуляют на улице. Влюбленные пары уходят далеко в поле, играют на балалайках и шепчутся о любви.

Все-таки человек не может заснуть при солнце, и в такие белые ночи японцы очень нелегко засыпали. Белые ночи – какое романтическое название! Интересно, что русские и тут проявили смекалку – в их домах есть ставни, которые, как наушники, закрывают окна и создают в их домах искусственную ночь. Плотно закрывшись такими ставнями, русские спокойно спят даже при солнце.

И конечно, летнее солнце дает энергию не только травам и деревьям. С приходом нового начальника в лагере изменилась не только погода, но и настроение. Строительство водопровода, остановленное зловредным Каминским, немедленно возобновилось. Водопроводчиков освободили от работы в шахтах, и теперь из траншеи с раннего утра до поздней ночи снова сыпались искры сварки.

В плотницкий сарай и в кузницу вернулись плотники и кузнецы. Работы у них было огромное количество – новый начальник распорядился строить хлебопекарню, баню, гараж для грузовиков, прачечную, дезкамеру, новые уборные со стенами и крышей и даже магазин. Над кузницей выросла труба, из этой трубы теперь днем и ночью поднимался высокий дым. Глядя на этот дым, жители соседних деревень судачили и гадали:

– Смотрите, у них прямо завод, а не кузница! Что они там такое куют днем и ночью?

Первой заработала новая хлебопекарня, пристроенная к старой кухне. До сих пор в лагерь хлеб привозили из Заречной, с хлебозавода. Его доставляли на машине или на санях, но зимой во время буранов и метелей машины часто опаздывали, и тогда японцы уходили на работу без хлеба. Кроме того, привозной хлеб всегда был промороженный, тяжелый, невкусный.

Теперь же пекарь Рикей Нодзоми и его помощники, которых военврач Калинина определила в оздоровительную команду, а Каминский в похоронную, с большим удовольствием работали весь день у жаркой печи. Они не только пекли очень вкусный хлеб, но делали из дрожжей русский питательный напиток «квас». Новый начальник попробовал хлеб первой выпечки и сказал:

– Отлично! Почти как у моего пекаря Василя в партизанском отряде! Жалко, я не могу вызвать его сюда, он бы научил вас печь настоящий украинский каравай!

– А вы ему напишите, господин подполковник, пусть он пришлет рецепт. Японцы очень старательные люди, мы научимся по его рецепту.

– Не могу я ему написать. Он погиб под Белой Церковью.

Конечно, как только у японцев появился свой хлеб, Юдзи, взяв под мышку две свежие теплые буханки, побежал в русский штаб.

– Татьяна, Шура, попробуйте японский хлеб!

Таня и Шура, русская кассирша, которая выдавала зарплату русским офицерам и солдатам, с удовольствием съели полбуханки свежего хлеба, а остальное унесли домой. При этом Таня посмотрела Юдзи в глаза и, распуская конец своей замечательной косы, тихо сказала:

– Спасибо, Ёкояма-сан…

20

Почти одновременно с запуском хлебопекарни закончилось строительство водопровода. Когда отвернули кран, вода буквально хлынула в подставленное ведро.

– Ура! – закричали все и радостно вылили это ведро на героев-водопроводчиков. Слава Богу, теперь эту воду можно было не экономить.

В северо-западном углу лагеря японцы построили целый комбинат – дезкамеру, прачечную, парикмахерскую и баню. Это была баня русского типа – паровая. Кочегары обильно топили печи углем, пар валил от котла и через решетчатый пол восходил в мойку и еще выше – в парилку. Из мойки в парилку вела деревянная лестница с очень широкими ступенями, на этих ступенях можно было лежать.

В верхней части лестницы было настоящее влажное пекло.

До сих пор японцы только раз в месяц мылись в бане, притом в деревне Заречной, куда после тяжелого шахтерского дня нужно было идти 10 километров. Зимой это было очень трудно и опасно – после бани многие простужались на морозе, сильно болели.

Теперь весь лагерь мог мыться два раза в неделю! Лежа на ступенях своей парилки, японцы отдыхали от тяжелого рабочего дня, парились березовыми вениками и переодевались в чистое белье, постиранное в прачечной. В этой прачечной работало насколько человек третьей категории здоровья. Они целыми днями стирали, сушили и дезинфицировали не только одежду японских пленных, но и одежду русских офицеров, солдат и даже русских шахтеров из соседних деревень, которые стали все чаще приходить в японскую баню.

А японцы, переодевшись после бани, шли в соседнюю парикмахерскую, где их замечательно стриг их собственный парикмахер из Киото – самого модного города в Японии.

В конце концов японская баня стала такой знаменитой, что комбат Якогава и начальник лагеря Антоновский решили сделать ее открытой для всех жителей соседних деревень. Юдзи взял большой лист бумаги и написал:

Объявление по пятницам баня работает только для русских. Расписание: с 9.00 до 13.00 для женщин с 14.00 до 17.00 для мужчин японцы не допускаются!

Это объявление Юдзи повесил на двери бани, и теперь по пятницам с утра русские женщины и дети толпами шли через караульные ворота в лагерь, неся в руках тазы, мыло, полотенца и мочалки. А когда они возвращались из бани, на них было очень приятно смотреть – белые, румяные женщины с мокрыми светлыми волосами и большими грудями, от которых шел пар и сладкий запах… Многие японцы старались в это время оказаться во дворе лагеря на их пути. А один наглец сумел как-то подкрасться к бане с тыла и стал заглядывать в нее через щели в стене. Но кто-то из санитаров, которые работали в прачечной, заметил его, тут же сбил с ног и побил палкой, ругая по-японски и по-русски: – Ах ты, собака! Епёнамать! Негодяй на фуй! Наглец вскочил и убежал, сконфуженный, но ночью в бараке некоторые японцы все-таки стали расспрашивать у него подробности. Их очень интересовало, какого цвета волосы на лобке у русских женщин. Все-таки в Японии нет такого разнообразия, как в России, там абсолютно все женщины – жгучие брюнетки.

21

Благодаря бане, прачечной и дезкамере японцы наконец освободились от вшей. Но клопы продолжали мучить их, поскольку клопы живут не столько в одежде, сколько в щелях барачных стен. Ночью они украдкой выползают из этих щелей и кусают, не давая спать. После их укусов тело ужасно зудит, японцы эти места постоянно расчесывали почти до крови.

Короче говоря, пленные решили избавиться и от клопов и замазать цементом все стены. Во-первых, это блокирует клопов, а во-вторых, зимой не будет дуть в щели, в бараках станет теплее.

Сказано – сделано. С разрешения нового начальника Антоновского на складе коменданту Тамуре и его рабочим выдали цемент, и вскоре во всех бараках все клопы были намертво замурованы в своих щелях.

Но через несколько дней – снова ропот:

– Теперь мы как в тюрьме! Вокруг цементные стены! Это ужасно!

Люди были недовольны, что их избавили от клопов! Как вам это нравится?

Но потом один умный шахтер вдруг хлопнул себя по лбу:

– Товарищи! Слушайте! У меня есть идея! На этих стенах нужно сделать живопись! Нарисовать красивую природу – цветы, сакуру, Японию!

Все очень обрадовались:

– Да! Это замечательная идея! Нужно нарисовать нашу Японию, Токио, Киото!

– Но кто сможет это сделать?

– Я знаю! В третьем бараке живет Кисимото, шахтер с Южной шахты. Он до армии рисовал на шелке для кимоно!

Кисимото охотно согласился разрисовать стены, но где взять краски?

Юдзи пошел в штаб, сказал Тане и Шуре:

– Девушки, вы не можете помочь нам с красками? Я не хочу обращаться к этой просьбой к подполковнику Антоновскому, он и так для нас столько сделал! Он может сказать, что мы, японцы, совсем обнаглели, требуем настенную живопись в своих бараках!

Таня посмотрела Юдзи в глаза, и вдруг глаза ее наполнились слезами, она чуть не заплакала.

– Я не знаю, как вам помочь, Ёкояма-сан. Я очень хочу вам помочь, но не знаю как…

– А я знаю, – сказала Шура. – Вы, Ёкояма-сан, читали Пушкина?

– Конечно, читал, еще в университете. «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» – И Юдзи посмотрел на Таню.

– Нет, Ёкояма-сан, не это, – засмеялась Шура. – «Не печалься, ступай себе с Богом!» Будут вам и цветные краски!

И действительно, буквально назавтра ефрейтор Муров, кладовщик, принес Юдзи сразу несколько банок цветных красок и даже кисточки.

И Юдзи понял наконец значение русского выражения «шуры-муры».

А Кисимото с воодушевлением взялся за работу.

Когда подполковник Антоновский во время очередного обхода лагеря зашел в барак, он просто замер на месте:

– Вот это да! Настоящая выставка! Эй, кто у вас японский Репин?

22

Норма, производственная норма! Какую важную роль играют эти слова в жизни советского народа! Практически вся жизнь зависит от этих слов. Снабжение продуктами и топливом, распределение одежды и других благ – все нормировано в СССР и связано с тем, как человек выполняет свою производственную норму.

Интересно, что, с одной стороны, советские люди обожествили это слово, а с другой – возненавидели его как исчадие ада.

Каким образом составляется норма?

Например, дневная норма добычи угля, которую японцы обязаны были выполнять, была установлена Канским рудоуправлением. Это управление выбрало несколько образцовых шахтеров, и эти шахтеры, под надзором управляющего, проработали в забое полных восемь часов. Понятно, что при этом им были обеспечены все условия для нормального труда. После их работы управляющий замерил количество добытого ими угля, и это количество стало стопроцентной и обязательной нормой выработки для всех шахтеров.

Однако в обычном режиме, на старом оборудовании и при постоянных сбоях (то нет электричества, то вагонетки сошли с рельсов, то взрывники взорвали пласт сырым порохом и т. д.) эта норма была невыполнима ни для русских, ни для японских шахтеров. Однако русские шахтеры никак не реагировали на эту несправедливость и ничем не выражали свое недовольство. Придавленные своей политической системой, они просто терпели, когда их ругали за невыполнение нормы и штрафовали – недоплачивали в связи с этим деньги.

И так было постоянно, из года в год, каждый день.

С японцами происходило то же самое. После каждой смены бригадир шахтеров вместе с десятником замеряли количество добытого за смену угля, делили это количество на число шахтеров в бригаде и писали «Рапорт о выполнении нормы труда». Вернувшись в лагерь, бригадир приходил в штаб батальона, докладывал комбату Якогаве о событиях трудового дня и сдавал этот рапорт.

Юдзи собирал эти рапорты, изучал и относил начальнику лагеря. Антоновский тоже изучал эти рапорты и спустя какое-то время стал злиться, выходить из себя и кричать:

– В чем дело? Почему вы не выполняете нормы труда? Я вложил душу в улучшение вашей жизни, а вы неблагодарные лентяи! Вы даже не можете выполнить норму! Почему? Что вам мешает?

Потом он так же шумел на вечерних производственных совещаниях:

– Почему не выполняются нормы? Вы лентяи или саботажники? Комбат Якогава, я приказываю: каждого бригадира, чья бригада не выполняет норму, немедленно посадить в карцер! Это приказ!

Однако и эта мера ничего не изменила. Потому что добыча угля в забоях зависит не только от того, кто, как и с какой силой махает там кайлом и лопатой. «Лава», то есть рабочее место, где шахтеры бьют кайлом угольный пласт и лопатой бросают уголь на конвейер, – это только первое звено в длинной цепи. Движимый электромотором, конвейер с углем идет до люка и ссыпает уголь в порожние вагонетки, которые закатывают под люк люковщики. Затем с помощью лебедки или коногона эти вагонетки с углем выталкивают к общей подземной галерее, а оттуда на эстакаду и наконец наружу, на улицу под разгрузку. И если вся эта цепь работает синхронно, без перебоев и остановок, то и шахтеры работают беспрерывно и могут выполнить производственную норму.

Однако в жизни каждый день случаются какие-то происшествия. То вагоны сходят с рельсов, поскольку износились колеса, и тогда собираются все «мадамы», то есть все женщины-«коногонки», упираются своими спинами и задами в опрокинувшиеся вагоны, кричат: «Раз-два, взяли! Еще раз – взяли!» И, приложив всю мощь своих широких, как скамейки, задов, поднимают вагоны на рельсы…

Японцы восхищались:

– Сила задов русских «мадамов» воистину велика и удивительна!

Но пока эта сила поднимала вагоны, весь подземный и наземный транспорт, конечно, стоял. Стояли порожняки, спускавшиеся к люкам. В люках мгновенно собиралось столько угля, что люковщики выключали конвейеры. А как только останавливались конвейеры, шахтерам некуда было бросать уголь, и они прекращали свою работу.

Вторая причина невыполнения нормы – плохое качество пороха. С начала работы в забое забойщик бурит пласт, закладывает взрывчатку и взрывает породу, чтобы легче было работать. Но если порох выдавали старый или сырой, то взрыв получался очень слабый и работать было тяжело. Это, однако, никак не учитывалось при подсчете производительности труда.

Ежедневно проверяя рапорты о выполнении (а точнее, невыполнении) японцами норм выработки, Юдзи постоянно находил такие недочеты, а русское начальство продолжало нещадно браниться:

– Почему вы так плохо работаете? Посадить бригадиров в карцер, японать!

Да, через месяц или два после появления в лагере нового начальника и его эффективных мер по улучшению жизни японцев чудесная обстановка мира и благодушия закончилась, и японцы снова услышали великий и могучий русский язык во всей его мощи:

– …сосы! …рванцы! …ранцы! …глоты!

23

Как-то ради языковой практики Юдзи взял в библиотеке брошюру под названием «Труд при капитализме и труд при социализме». В ней говорилось, что капитал обрекает человека на безрадостный и принудительный труд, а в социалистическом обществе царит свободная созидательная работа и никакой принудиловки быть не может. Но что можно сказать о труде несметного множества невольников под присмотром вооруженных автоматами конвоиров?

Впрочем, Юдзи был уже не настолько наивен, чтобы задавать такие вопросы русскому командованию. Вместо этого он обратился к помощникам Антоновского совсем с другим вопросом:

– Лейтенант Крохин! Лейтенант Кедров! Как вы думаете? Мне кажется, что нормы выработки были составлены не совсем правильно.

– Возможно, Ёкояма, ты и прав. Но мы не можем пересмотреть нормы, составленные и утвержденные руководством комбината.

– Лейтенант Крохин, во времена майора Каминского я тоже не мог и подумать о том, чтобы критиковать эти нормы. Стоило мне начать хоть что-то критиковать, как он кричал: «Заткнись, бля, я тебя в шахте сгною, сучий потрох!» А подполковник Антоновский совсем не такой, я уже понял его характер. Хотя он вспыльчивый и грозный, когда кричит, но на самом деле он добрый в душе, умеет выслушать хорошую идею и сразу принимает правильное решение.

– Да? Ты так думаешь? – Крохин переглянулся с Кедровым. – Ладно, так и быть! Мы можем пойти с тобой к начальнику. Но как ты собираешься доказать ему нелепости в этих нормах?

– А вы посмотрите эти два рапорта. Вот рапорт о работе наших шахтеров на Второй шахте. Выработка – 60 процентов нормы. Когда начальник это увидел, он ужасно ругался, кричал, что мы лентяи и саботажники, помните? А вот второй рапорт – о работе японцев на лесном складе. Тут все рабочие выполняют 100 процентов нормы, а некоторые даже 125 процентов! И это точные данные, вот подпись начальника лесного склада. Когда начальник увидел этот рапорт, он похвалил наших рабочих и сказал: «Какая отличная бригада! Настоящие ударники труда!» Было это?

– Ну, было… – сказал Крохин. – Ну и что? Такая на лесоскладе собралась бригада – всегда отлично работают! Что это доказывает?

– А вы внимательно изучите эти рапорты, сравните их.

– Зачем? Разве тут есть подделки? Куда ты клонишь, Ёкояма?

– Тут нет никаких подделок, господа лейтенанты. Но вы посмотрите на списки рабочих. В них стоят одни и те же фамилии! Понимаете? После того как начальник похвалил одну бригаду, а вторую назвал лентяями и саботажниками, мы поменяли их местами. И что получилось? Что на лесном складе «лентяи» и «саботажники» вдруг стали выполнять 125 процентов нормы, а в забое даже «ударники труда» не могут дать и 60 процентов. Как вы думаете, почему?

Глядя на Юдзи, оба лейтенанта скрестили руки и задумались.

Потом Кедров медленно произнес:

– Слушай, Крохин, мне кажется, я допер… На лесном складе работает большинство японцев, они там играют главную роль и всё делают по-своему. А в забое…

– А в забое, ты сам видел, японцы делают только вспомогательную работу для наших шахтеров, – перебил Крохин. – Слушай! У меня идея! Надо, чтобы хоть на одной шахте работали только японцы! Пошли к Антоновскому!

Толковый Антоновский после совещания с комбатом, Крохиным и Кедровым тут же вызвал к себе всех русских офицеров и отдал им удивительный приказ:

– С завтрашнего утра всё русское командование лагеря – и офицеры, и военврач, и бухгалтер, и интендант – все до единого спускаются с первой же сменой в шахты. Вы будете наблюдать за работой японцев и протоколировать все, что мешает им выполнять производственные нормы. Выясните все причины и через неделю доложите мне. Ясно?!

Офицеры растерянно молчали. До сих пор ни один из них никогда не был в шахте, им было совершенно безразлично, как там японцы работают, и на их зарплате это никак не отражалось. Но теперь…

– Лейтенанты Крохин и Кедров! – сказал начальник. – Я приказываю вам следить за работой наших офицеров в шахтах и на каждого составить персональный рапорт!

– Вот это да! Вот это начальник! – говорили между собой японцы. – Настоящий русский партизан!

24

По приказу Антоновского военврач капитан Денисенко, который месяц назад прибыл в лагерь на помощь доктору Калининой, спустился в Южную шахту. Денисенко был высокий и толстый мужчина с неприятным, как у енота, лицом. На низкорослых японцев он всегда смотрел свысока и с презрением. Теперь, сгибая свое большое и толстое тело, он медленно обходил каждый забой в Южной шахте и с любопытством смотрел на работу шахтеров.

В забое № 17 работа шла очень плохо. Из-за плохого взрыва забойщики не смогли хорошо забуриться, и теперь добыча угля была очень низкой. Доктор некоторое время смотрел на них, а потом крикнул:

– Стоп! Дай-ка мне кайло!

Он с размаху ударил кайлом, но твердый пласт угля отбросил его кайло. Доктор разозлился, ударил еще сильнее, но пласт не поддался, а от сильной отдачи кайло чуть не угодило ему по голове.

Русский рабочий сказал:

– Осторожно, доктор. Тут не в силе дело, а во взрыве. Взрыв был плохой из-за старого пороха, поэтому пласт не дается.

– Ах так? – сказал доктор и повернулся к японцам: – Всё, японцы, идите наверх и отдыхайте. Сегодня вы больше не работаете.

Юдзи перевел его слова, но японские шахтеры не обрадовались, а испугались:

– Как мы можем уйти? Мы сделали только 30 процентов нормы! Если мы сейчас уйдем, нас посадят в карцер!

Но доктор упрямо повторил:

– Никакой работы! Я отвечаю! Здесь больше нельзя работать! Это выше человеческих сил! Идите отдыхать!

Бригадир сказал:

– Хорошо, доктор, мы пойдем отдыхать. Но пожалуйста, напишите какой-нибудь документ о вашем приказе. Иначе начальник Антоновский будет нас ругать, а меня посадит в карцер.

– Ладно! Сейчас напишу. Давай ручку.

И доктор с легкостью написал свой удивительный приказ и расписался под ним.

А в это время во Вторую шахту с бригадой Хаяси спустился бухгалтер лейтенант Лысенко. Но буквально через десять минут там вдруг погас свет. В шахте наступила кромешная тьма, Лысенко испугался и крикнул:

– Ой! Что случилось?

Бригадир Хаяси, который уже немножко говорил по-русски, спокойно объяснил:

– Ничего страшного, это перебои в работе электростанции, у нас это часто бывает.

– И что же вы будете делать? Ведь все остановилось – вагонетки, конвейеры…

– Да, без электроэнергии мы не можем работать. Придется отдыхать.

Ремонт энергосистемы закончился только через час. В шахту снова дали электричество, стало светло, порожняки и груженые вагонетки начали двигаться, конвейеры, полные угля, опять заспешили к люкам. В шахту вернулся обычный рабочий шум.

– Ура! – вздохнул Лысенко. – Кончилась первобытная жизнь!

И после смены показал Хаяси свой рапорт:

– Вот смотри, что я написал: «Из-за прекращения подачи электроэнергии японские рабочие находились в простое полтора часа!» Ты согласен?

25

Через неделю все русские офицеры собрались в кабинете начальника лагеря. В полной тишине Антоновский, сидя за столом в своем кресле, внимательно изучал их письменные рапорты и доклады. Потом он уперся взглядом в стол и глубоко задумался. Никто не посмел ни кашлянуть, ни шевельнуться – было почти физически видно, как в его большой лысой голове происходит обработка всей информации, сопоставление всех фактов и извлечение выводов. Наверное, эта была очень тяжелая работа, потому что Антоновский при этом тяжело сопел.

Вдруг он резко протянул руку к телефону и коротко сказал телефонистке:

– Кулича, управляющего Канским рудоуправлением! – А пока телефонистка соединяла, махнул всем офицерам: – Вы свободны!

Никто не знает, о чем он говорил с Куличем, офицеры успели услышать только первые фразы этого разговора:

– Товарищ Кулич, здравствуйте. Это подполковник Антоновский. Вы знаете, что свело в могилу 290 пленных японцев? Нет? Не знаете? Так я вам сейчас объясню!

После этого Антоновский говорил с Куличем еще сорок минут, причем иногда даже через закрытые двери и окна его кабинета офицеры, которые курили в коридоре и на улице, слышали его грохочущий партизанский голос и крепкие русские выражения.

Затем, закончив разговор, он вызвал к себе Крохина и Кедрова.

– Значит, так! – объявил он им. – Вы берете все эти документы и немедленно едете с ними в Канск к Куличу, он вас ждет. И возьмите с собой Ёсиду, он знает все детали этого дела.

Посланцы спешно погнали повозку в Канск. Управляющий Кулич действительно ждал их в своем кабинете. Он полностью соответствовал своей фамилии – был весь круглый, мягкий, гладкий, масленый и даже пушистый, как белый кот.

– С приездом, товарищи, – сказал он теплым голосом. – Я ждал вас. Хотите чаю? Сейчас Наташа даст нам чайку, и мы приступим к работе.

Очень красивая, молодая, стройная женщина с длинными русыми волосами встала в углу из-за письменного столика с пишущей машинкой и вышла, чтобы приготовить чай. Прибывшие осмотрелись. Кулич сидел в глубоком кожаном кресле, за большим и крепким письменным столом с тяжелым чугунным канцелярским прибором. За спиной у него был, конечно, портрет генералиссимуса Сталина, а на другой стене висела красивая картина работы японского художника Кисимото, которую прошлой зимой подарил Куличу майор Каминский. На картине был нарисован орел, который стремительно налетал на убегающего зайца. Какое-то неуловимое сходство было у этого могучего орла с мягким и масленым Куличем.

Прибывшие терпеливо и подробно объяснили Куличу причины, препятствующие выполнению нормы добычи угля, рассказали об условиях, в которых работают шахтеры, показали, насколько нереально составлены нормы. Разговор длился больше двух часов, Кулич, слушая, кивал головой. В конце концов он сказал:

– Я вас понял, товарищи. Оставьте мне все эти документы, я передам их в свой плановый и производственный отделы, и через неделю мы вам ответим официально.

И действительно, через неделю подполковник Антоновский зачитал подполковнику Якогаве и остальным офицерам новый проект договора Канского рудодобывающего комбината с лагерем, который пришел от Кулича. В этом договоре были совершенно удивительные пункты: «В случае если работа останавливается не по вине шахтеров, а в силу непреодолимых обстоятельств (прекращение подачи электроэнергии, поломка транспорта, некачественные взрывные работы и т. п.), шахтерам за все время вынужденного простоя выплачивается средняя зарплата… Все японцы, работающие в шахтах, получают продукты наравне с русскими шахтерами по повышенным нормам питания для работающих на подземных работах… Руководство производством и все работы на Южной шахте передать японским бригадирам и рабочим…»

Это была полная победа! Это была реализация самой большой мечты японцев – после, конечно, мечты о возвращении в Японию! Это был триумф партизанской тактики броска и натиска подполковника Антоновского! Он доказал, что даже при железобетонной советской системе централизованного планирования что-то все-таки можно изменить в соответствии со здравым смыслом.

Японцы кричали «Ура!», а Антоновский, подняв руку, грозно сказал:

– Но теперь, епёнать, попробуйте только не выполнить нормы! Особенно на Южной шахте! Я вас на всю Японию опозорю!

Но в голосе у него не было строгости.

26

Незаметно пожелтели листья березы, что стояла у ворот лагеря. А потом они и вовсе опали, как листки отрывного календаря.

Настало зимнее увядание.

Прошел целый год пребывания японцев в советском плену.

Правда, за этот год их жизнь тут разительно изменилась. Они стали жить в теплых бараках без вшей и клопов. Появился водопровод, заработали баня, хлебопекарня, прачечная. Производственные нормы были откорректированы и исправлены, японские бригады стали не только выполнять эти нормы, но, например, бригады Фукутоми и Хатанды, часто давали 125 % нормы! И снабжение продуктами японских шахтеров происходило теперь наравне с русскими. А когда японец перевыполнял норму, он получал спецснабжение. Но и это не всё! В каждой шахте японцы теперь развернули стахановское движение. Что это такое? Антоновский объяснил японцам:

– Еще до войны, во время первой пятилетки – пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР, – в Донецкой области молодой шахтер по имени Стаханов в несколько раз перевыполнил в забое норму добычи угля, за что ему присвоили звание «Герой Социалистического Труда». После чего во всех республиках СССР шахтеры и рабочие последовали его примеру, то есть развернули, как у нас говорят, стахановское движение. И теперь даже вы, пленные японцы, тоже должны участвовать в этом движении.

Еще до приезда японцев в СССР у входа в контору шахты каждый день вешали на стену объявление с именами лучших шахтеров и результатами их дневного труда. Над этим объявлением был длинный красный кумач с надписью белой краской: «Все за героем Стахановым! Выполним пятилетку за четыре года!» Еще выше висели портреты Ленина и Сталина, убранные свежими еловыми ветками. Теперь на этой Доске почета все чаще стали появляться номера японских бригад и фамилии японских шахтеров.

Конечно, начальник лагеря и руководители шахт были довольны таким поворотом дел. Когда бригады возвращались с работы, Антоновский и его подчиненные стали выходить к воротам, и Антоновский с улыбкой сам слушал рапорты бригадиров об их сегодняшних успехах. Он пожимал руки бригадирам, желал им хорошего отдыха, спрашивал, есть ли больные или другие жалобы. На улицах Заречной и в поселке Ирша репутация японцев среди русских стала подниматься. И русские шахтеры начали уважать японских шахтеров. Если раньше многие из них смотрели на японцев свысока, пренебрежительно и даже презрительно, то теперь все стало иначе – многие русские рабочие и даже шахтеры перешли в подчинение к японцам.

– Эй ты, чурбан! Давай шевелись!

– Нажми, японать!

– Давай, давай! Работай, болван!

– Осел! Лентяй! Шевели ногами, ёптать!

Это можно было услышать везде – и в лаве, и в забое, и возле люка, и у транспортной ленты. Только теперь это японские шахтеры кричали на русских – теми же словами, какими раньше русские кричали на японцев. И русские не обижались, они были благодарны японцам за то, что те заставили начальство пересмотреть нормы, ввести плату за простои и другие изменения условий труда. К тому же они видели, что японские шахтеры работают отлично.

У транспортной ленты всегда было самое шумное место. Тут постоянно стоял переполох из-за неразберихи с порожняками и составами, полными угля, – не было ни графика их движения, ни регулировщика, они постоянно мешали друг другу, устраивали заторы. Из-за этого женщины-«мадамы» вечно скандалили, кричали и ссорились друг с другом. Но японцы тут же поставили сюда молодого японца-регулировщика, который отвечал за движение транспорта.

– Эй! – кричал он теперь. – «Мадам» п…рванка! Гони порожняки в забой номер 13!

«Мадамы» с радостью подчинялись его расторопным указаниям.

И постепенно японцы все больше и больше стали забирать себе власть в подземной работе.

Но каждый раз, когда они возвращались с работы в лагерь, радость от их рабочих успехов испарялась.

Чем ближе колонна пленных подходила к лагерю, тем яснее они видели холм-кладбище с могилами своих товарищей. И высокий лагерный забор с вышками вооруженных охранников, которые круглосуточно держали их под прицелом своих автоматов ППШ. И перелетных птиц, которые опять устремлялись по небу на юг, в теплые страны, в Японию.

– О, птицы, птицы! Мы слышим, как вы зовете нас! Но нет у нас крыльев, а если бы и были, охранники все равно не дали бы нам улететь – они каждый день тренируются в стрельбе по мишеням. Так отнесите же домой нашу тоску по родине…

27

– Комбат Якогава, вам известно, что скоро всю работу на Южной шахте передадут японцам?

Начальник Южной шахты Константин Перов был очень молодым инженером. Он окончил горный институт в Свердловске, несколько лет проработал инженером и совсем недавно был назначен начальником Южной шахты – самой маленькой из всех. Пожав ему руку, комбат Якогава спросил:

– Извините, господин Перов, а кто будет нести ответственность за работу шахты? Кто будет руководить?

– Я понимаю вас, – сказал Перов. – Ответственность и руководство останутся за нами, русскими, поскольку это касается выполнения государственного пятилетнего плана по рудопромышленности. Передать это в руки военнопленных мы не можем. А вот всю организацию рабочего процесса мы целиком доверим вашим специалистам и бригадирам. Я уверен, что вы сделаете нашу Южную шахту стахановской шахтой!

– Ой, господин начальник шахты, вы переоцениваете нас, японцев!

– Нет, нет, комбат Якогава. Помните, недавно ваш бригадир Сакамото совершил геройский поступок, ценой своей жизни спас нашу шахту. Мы такие вещи не забываем. Я целиком доверяю вам и вашим рабочим и уверен, что вы справитесь с заданием для нашей шахты – давать в сутки 550 тонн угля.

– Вы сказали: 550 тонн в сутки? Значит, за смену нужно добывать 190 тонн, 380 вагонов, правильно?

– Да, комбат Якогава. Но это не все. Я хочу с вашей помощью целиком переоборудовать Южную шахту, поставить новую рудо-бурильную машину, проложить рельсы для электровозов, построить лесопильный завод и кузницу для ремонта инструмента. Вот посмотрите, мы с вами превратим нашу шахту в самую современную и лучшую в Сибири!

– Спасибо вам за доверие, господин Перов. Но если нам предстоит все это сделать, то когда же нас отправят в Японию?

– Комбат Якогава, это у вас очень риторический вопрос. А вот у меня есть очень конкретный вопрос: когда вы последний раз были в санчасти?

– А что такое? – испугался Якогава. – Я плохо выгляжу?

– Да, комбат, мне не нравятся ваши круги под глазами. Мне кажется, что вы плохо спите или не спите совсем. Я позвоню доктору Калининой. Я хочу, чтобы она проверила ваше здоровье. Нам с вами нужно еще многое сделать в этой жизни.

Комбат озадаченно посмотрел на переводчика Юдзи Ёкояму. Но Юдзи с невинным видом отвел глаза в сторону. Зачем комбату знать о его маленьких интригах?

28

Кроме Южной шахты, которая была рядом с лагерем, все остальные шахты находились от него на расстоянии трех, четырех и даже шести километров. Пленные японцы ходили туда на работу пешком и очень уставали – особенно зимой, во время сорокаградусных морозов, на плохой дороге, при скудном питании и в плохой одежде, да еще в сопровождении злых охранников и их ужасных, безжалостных собак.

Поэтому в забой люди спускались усталые, измотанные, и это не могло не отражаться на производительности труда.

Но теперь, когда мало-помалу вся организация жизни стала подчиняться здравому смыслу повышения добычи угля, японцы потребовали возить их на работу в автомобилях. И к их изумлению, разрешение из Красноярского УЛАГа пришло даже быстрее, чем они ожидали. Не то подполковник Антоновский снова применил свой метод бури и натиска, не то на руководство произвел впечатление резкий подъем производительности труда на Канском комбинате.

Но так или иначе, теперь японцы каждый день ездили на работу в грузовиках, с веселыми песнями:

– Когда б имел златые горы и реки, полные вина, все отдал бы за ласки-взоры, чтоб ты владела мной одна!..

– Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек! Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…

– Виновата ли я, виновата ли я, виновата ли я, что люблю? Виновата ли я, что мой голос дрожал, когда пела я песню ему?..

– Миленький ты мой, возьми меня с собой! Там, в краю далеком, буду тебе женой! Милая моя, взял бы я тебя, но там, в краю далеком, есть у меня жена…

Японцы приезжали на работу веселые, бодро брались за дело, и отношение к ним русских шахтерок-«мадам» круто переменилось. Ведь во время войны многие русские молодые люди погибли на фронте, и в 1945–1947 годах в СССР на одного мужчину приходилось пять женщин. Это ужасная статистика, но она оказалась полезной для японских пленных. Ведь не по своей охоте приехали они сюда – молодые, сильные, энергичные и сумевшие выжить даже в таких ужасных условиях, какими встретила их Сибирь в первую зиму. Да, 290 японцев погибли, но 1200 выжили!

И теперь, когда крепкие, молодые и веселые японцы стали приезжать на работу, русские женщины-шахтерки начали проявлять к ним возбужденное внимание. А с японской стороны к ним был не меньший интерес. Молодые японцы уже больше года были оторваны от женщин, но если прошлой зимой им было не до любовных романов и секса, то теперь…

– Эй, брат, ты не знаешь? Эстакадница Маруся уже занята, она любовница шахтера Кооно.

– Канатчица Аня влюбилась в забойщика Оцукаву.

– Лебедчица Тома – симпатия люковщика Хэйджимо. Я видел, как они в обнимку ушли в глубину забоя…

Слухи, сплетни, разговоры на эту тему до ночи не затихали в бараках.

– Кооно, будь мужчиной, расскажи, как тебе с Марусей? Неужели у русских «мадамов» и правда волосы в том месте такие же русые и шелковые, как на голове?

– Боже мой, если я смогу переспать со Светой, я не пожалею, что попал в русский плен!

– Слушайте, братья! Вчера на Второй шахте во время перерыва опять отключили свет, и лавщик Тимура сидел на бревне, ничего не делал…

– Снова эти разговоры о работе! Прекрати! Сколько можно?

– Нет, нет, слушайте! Он сидел на бревне, вокруг темень, конвейер не работает. И вдруг к нему со спины тихо подкрались люковщицы Нина и Зина, схватили его за руки с двух сторон!

– Нина и Зина? Неужели? И что?

– Ну, ты же знаешь, какие люковщицы силачки! Они его так схватили, он не мог пошевелиться!

– Так, интересно…

– Не перебивай, сука, слушай! Потом они расстегнули ему штаны, залезли туда руками и стали ругаться: «Фу! Боже мой! Какой у японцев маленький член! Черт возьми, епёнать!» Но тут от их рук – ну, ты сам понимаешь, что случилось. Они ужасно обрадовались и стали спорить между собой: «Я первая!» – «Нет, я первая!» – «Нет, я первая, я мужской член во рту уже год не держала!» – «А я два года!» Но пока они так ругались, вдруг включили свет – вы представляете, какая открылась картина?!

Все расхохотались.

Однажды вечером после ужина Юдзи сидел в штабе батальона. Неожиданно молодой ефрейтор Сигемото, только что вернувшийся с работы на лесном складе, робко заглянул в дверь:

– Добрый вечер, сержант Ёкояма, можно войти?

– Входи, Сигемото, добрый вечер.

Он, низко кланяясь, подошел к Юдзи:

– Сержант Ёкояма, у меня к вам большая просьба. Но я не знаю, могу ли обратиться…

– Не стесняйся, говори, в чем дело. Я постараюсь помочь тебе, ведь мы земляки и ровесники.

– Спасибо. Вот моя просьба. – Он робко достал из кармана измятую бумажку и сказал: – Прошу вас перевести это письмо на русский язык.

Прочитав письмо, Юдзи ответил:

– Гм, Сигемото… Это же любовное письмо. В кого ты влюбился?

Он покраснел.

– В Зину…

– В Зину с лесосклада?

– Да, – сказал тот, краснея еще больше. – В нее…

– Понятно. Но понимаешь, Сигемото, ведь твое письмо написано стихами. А я никогда не писал стихов по-русски. Не знаю, справлюсь ли я с такой сложной задачей.

– Ёкояма-сан! Я не смею вас утруждать. Но если вы попробуете…

– Ладно, ладно, иди. Я попробую.

Юдзи взял ручку и стал переводить его стихи на русский язык:

Если луна превратится в зеркало,
Я смогу всю ночь смотреть
На твое милое и любимое лицо!
Если ветер коснется листвы за окном,
Я тут же услышу в нем твой нежный голос…

На следующий вечер Сигемото радостно вбежал в наш штаб.

– Ёкояма-сан! Благодарю вас! – еще больше закланялся он. – Я добился цели! Прочитав мое письмо, Зина залилась слезами от радости! Ура! Спасибо вам!

И, сказав это, Сигемото подарил Юдзи целый кисет махорки.

29

Пурга мела трое суток, но к утру четвертого дня перестала. Небо прояснилось и стало голубым и прозрачным, без единого облачка.

Скрипя валенками-катанками по свежему снегу, лейтенант-казначей Лысенко со своей помощницей Татьяной прошли через караульное помещение и направились к штабу батальона. У входа в барак лейтенант Лысенко, пожилой обстоятельный украинец, стряхнул рукавицей снег со своей овчинной шубы, веником обмел валенки, потом вошел к японцам и сказал:

– Доброе утро, товарищи! Как дела? Ночью была сильная пурга, вы хорошо спали?

С тех пор как жизнь в лагере стала меняться к лучшему, кое-что изменилось и в манерах русских офицеров. Они почти перестали кричать и грязно ругаться и даже усвоили японскую манеру никогда сразу не говорить о делах.

– Спасибо, господин лейтенант. А как вы? Как ваш сын Виктор?

Виктор, очень живой и смышленый мальчик, учился в начальной школе и, как все дети русских офицеров, часто бывал в русском штабе.

Лысенко польщенно улыбнулся.

– Растет! – гордо сказал он. – Знаете, мне кажется, что из-за этой пурги Дед Мороз никак не мог найти к вам дорогу и приехал только сегодня на рассвете.

– Что? Какой Дед Мороз? – спросил комбат Якогава.

За то время, что прошло после его последнего разговора с начальником шахты Перовым, комбат Якогава стал действительно лучше выглядеть. То ли потому что теперь доктор Калинина регулярно измеряла его давление, то ли еще по какой-то другой причине, но после каждого визита в санчасть комбат Якогава мог уже беспробудно проспать всю ночь напролет…

Юдзи сказал лейтенанту Лысенко:

– Вы, наверное, шутите про Деда Мороза, господин лейтенант. Или это еще одно иносказание, как про царя Гороха. Да?

– Ничего подобного! Просто вы, японцы, живете в теплой стране и ничего не знаете про живого Деда Мороза. Он к вам не может приехать, поскольку у вас нет настоящих морозов. Бедные вы, бедные!

Мигнув синими глазами, Татьяна прыснула, не смогла сдержать смех. Но Лысенко даже не улыбнулся, продолжал совершенно серьезно:

– А у нас в Советском Союзе каждую ночь во время пурги разъезжает на санях и оленях настоящий Дед Мороз и развозит людям счастье. Понятно?

– Теперь понятно, господин лейтенант. Как я забыл? Действительно, какой-то дед ночью проезжал на санях через лагерные ворота, я слышал, как скрипели сани. И кажется, его фамилия Лысенко. Да, Татьяна?

– То-то! – сказал Лысенко, сел за стол и положил на него свой тяжелый портфель. – Давай, Татьяна, открывай портфель, доставай документы Деда Мороза.

Татьяна открыла портфель и вытащила огромную пачку рапортов японцев и еще каких-то документов с чернильными надписями «Ведомость».

– А теперь посмотрите сюда, – сказал Лысенко. – Вот столбец, в нем фамилии японцев. Вот их ежедневное выполнение нормы за ноябрь. Вот заработок, то есть норма оплаты труда, помноженная на процент выработки. Непонятно? Показываю. Например, согласно этим рапортам, ваш солдат Китагава заработал в ноябре 920 рублей. А солдат Такигава – 880 рублей. На ваше содержание в лагере наше правительство тратит в месяц 470 рублей. Значит, удерживаем 470 и получаем, что Китагава заработал в ноябре 450 рублей, а Такигава – 410. Теперь ясно?

Комбат Якогава изумленно уставился на лейтенанта:

– Господин лейтенант, неужели вы… неужели вы будете выдавать нам зарплату?!

– Конечно, буду.

– Но как? Чем? Продуктами?

Лысенко усмехнулся:

– Советскими рублями! А продукты и все остальное, кроме водки, конечно, вы сами купите в магазине. Дошло?

Японцы потрясенно молчали. Неужели им в руки дадут настоящие деньги и они смогут купить на них все, что захотят?! Ведь до сих пор японцы лишь тайком выменивали у русских сахар, хлеб и махорку за свои свитера или другую одежду.

Лысенко сказал:

– Но нам нужна ваша помощь. Ведь вас 1200 человек, Татьяна одна не может рассчитать каждому зарплату. Ей нужен японский помощник-математик.

На следующее утро Татьяна принесла в японский штаб тяжелый портфель с документами и большие счеты. Русские счеты – интересный инструмент. Хотя Нонака, помощник переводчика, служил в финансовом управлении Квантунской армии, он такие счеты никогда не видел. Татьяна научила его, и целую неделю в японском штабе с утра до ночи стучали эти счеты.

– Шахтер Отисама, выполнение месячной нормы 117 процентов…

– Люковщик Фудзикама, выполнение нормы 122 процента…

А через неделю состоялась выдача первой зарплаты.

Ура!

Огромная очередь терпеливо стояла у штаба, люди заходили, получали красивые советские деньги с портретом Ленина, щупали их, нюхали, смотрели на свет и выходили, совершенно потрясенные. А назавтра, сжимая в руках эти деньги, все устремились в магазин при шахте. Теперь пленные могли купить всё, что им нравится, – хлеб, булочки, колбасу, рыбу, молоко, сахар, табак…

Только свободу нельзя было купить ни за какие деньги.

30

Слух о том, что японцы стали получать хорошие зарплаты и покупать в магазине продукты, мгновенно разлетелся по окрестным деревням и поселкам. И уже через пару недель японцы, выезжая из лагеря на работу, с изумлением увидели у ворот целый крестьянский рынок. На санях, телегах и на самодельных прилавках были свежеиспеченные пирожки, котлеты, булочки, масло, сыр, сметана, парное и мороженое молоко, кедровые орешки, молодая картошка, сахар головками, соль, яйца, мед…

За прилавками стояли краснощекие молодухи в шерстяных платках, теплых фуфайках и валенках, рядом с ними топтались и курили цигарки несколько стариков в шапках-ушанках и телогрейках.

Русские конвоиры остановили грузовики, японцы спрыгнули на снег и стали торговаться с продавцами. После полутора лет проживания в России и работы на шахтах бок о бок с русскими все японцы уже сносно говорили по-русски и не только покупали продукты у молодых продавщиц, но стали знакомиться с ними и флиртовать.

– Давай, давай! Хватит, японать! – весело кричали им конвоиры. – Поехали на работу! А то вы нам всех русских девок перетрахаете!

Посмотрев на этот базар, который день ото дня все рос и рос за воротами лагеря, комбат Якогава пришел к начальнику лагеря.

– Господин подполковник, здравствуйте, как поживаете?

– Сказочно! – сказал Антоновский. – Как только ваши люди стали получать зарплату, все стали стахановцами! Работают как черти! Меньше 120 процентов нормы теперь никто не дает! Скажу тебе по секрету, комбат, даже Кулич приготовил вам подарок, сюрприз.

– Неужели, господин начальник? Какой же подарок может сделать нам начальник рудоуправления?

– Он решил подарить вам дойную корову. Завтра он ее сам привезет! Нужно приготовить ей какое-то место возле санчасти, чтобы больные получали свежее молоко. Подумай об этом. А зачем ты пришел?

– Понимаете, господин начальник, утром, когда наши люди едут на работу, они теряют много времени на этом базаре, который теперь за воротами лагеря. И это очень неудобно – купить что-то по дороге на работу, отвезти в шахту, там держать, потом везти домой, в лагерь…

– Ну? И что ты хочешь? Закрыть базар?

– Нет, ни в коем случае! У меня есть другое предложение. Нельзя ли в нашем лагере открыть магазин?

Антоновский был очень решительный человек. Он только одну секунду смотрел в глаза Якогаве, а потом стукнул кулаком по столу:

– Гений! Немедленно поставить плотникам задачу – за неделю построить магазин на центральной площади! Найди толкового японца на должность заведующего. Я дам ему транспорт, раз в неделю будет ездить в Заречную закупать промтовары. А продукты будет покупать у колхозников. Но одно условие, комбат! Никакого навара! В магазине все продавать по закупочным ценам!

– Конечно, господин начальник. Нам не нужна прибыль. Спасибо за разрешение.

Через неделю на площади, рядом с рельсом для побудки, вырос красивый деревянный магазин из кругляка – круглых золотистых бревен. Внутри стены побелили, на окнах повесили красивые занавески. И полки были полны любыми товарами – кроме, конечно, вина и водки.

Заведующим магазином был назначен ефрейтор Ядзима.

И еще одно послабление сделал японцам подполковник Антоновский. Поскольку в окрестных деревнях женщин было раз в пять больше, чем мужчин, а имевшиеся мужчины были частично инвалиды – кто на костылях, кто без рук, – нужда на всякую мужскую работу – плотницкую, столярную и прочую – была очень большая. И женщины постоянно обращались к Антоновскому с просьбой «подослать» им мастеровых японцев. Или японских врачей – полечить заболевших детей. Но Антоновский отказывал, говоря, что он не имеет права без конвоиров отпускать военнопленных из лагеря.

Однако теперь это право каким-то мистическим образом появилось. И японские плотники, слесари, кузнецы и врачи то и дело отлучались из лагеря для поделки в деревнях мужской работы. За годы войны и отсутствия в русских деревнях молодых мужчин этой работы там скопилось столько, что японцы возвращались в лагерь только к отбою, да такие усталые, что едва добирались до своих бараков и, не отвечая ни на какие расспросы, падали там на нары, как сонные мухи.

А однажды Татьяна, красавица шатенка из бухгалтерии, зашла в кабинет Антоновского, сказала:

– Товарищ подполковник, помогите! У меня в избе печь развалилась, дитё замерзает!

– Как же я тебе помогу? Ты же знаешь, среди японцев нет печников.

– А я в библиотеке нашла старую книжку. Вот, «Кладка русских печей» называется.

– Ну и что? Кто из японцев это сможет прочесть?

– Юдзи Ёкояма сможет, товарищ подполковник.

Антоновский посмотрел Татьяне в глаза:

– А сколько твоему дитю лет?

– А седьмой пошел, товарищ подполковник.

– И где его отец?

– Так еще в сорок третьем забрали. И под Харьковом сгинул.

– Н-да… – крякнул Антоновский и снова внимательно посмотрел на Татьяну, медленным взглядом смерил ее ладную, сибирскими соками налитую фигуру. – Ладно, забирай Ёкояму. Только чтобы к ночи был в лагере. Живой! Поняла?

Боже мой! Татьяна! Вся! С расплетенной каштановой косой, распущенной по белым плечам и грудям, похожим на мороженое молоко! С лирой своих крутых бедер и пышными булками своих теплых ягодиц! С медово-каштановым треугольником завитых волос под животом…

И все это душное, сладостное, жаркое и ненасытное счастье – ему, Юдзи Ёкояме!..

31

Как-то Юдзи с заведующим магазином Ядзимой поехали в Заречную на закупку товаров. При въезде в деревню за их телегой увязалась стайка бурятских и русских ребятишек. Ядзима обратил внимание, что даже девочки были коротко острижены.

– Детдомовские, видно, – сказал Юдзи и пояснил: – В Советском Союзе детские дома – это государственные учреждения. В них отдают сирот, потерявших родителей в войну, или детей, чаще всего внебрачных, от которых отказались родители. До четырнадцати лет воспитанники живут и учатся за казенный счет. Я слышал, что система воспитания в этих домах насквозь пронизана политикой. – И поскольку ребята были в пионерской форме с большими красными галстуками, Юдзи крикнул им их заветный лозунг: – Всегда готов!

– Дяденька, неужели вы коммунист? – удивленно спросил один из ребят.

– Да здравствует товарищ Сталин! – бодро произнес Юдзи.

– А Сталин плохой, – вдруг сказала маленькая девочка-бурятка.

Юдзи изумился: подобных слов от девочки с красным галстуком на шее он никак не ожидал.

– Почему же?

– Потому что хлеба мало, – спокойно ответила девочка.

Тут дети свернули в сторону своего детдома, а Юдзи и Ядзима въехали в деревню и с удивлением обнаружили необычное оживление: дети, взрослые, даже инвалиды – все были на улице.

Юдзи остановил лошадь, спросил у какой-то крестьянки:

– Здравствуйте, мадам. Что случилось? Почему сегодня так много народа на улицах?

– Ярмарка!

– Как вы сказали? Ярмарка? Что такое «ярмарка»?

– Японский бог! Он не знает! Ярмарка – это большой базар! Всё дешево! Поезжайте в центр, сами увидите!

Действительно, в центре деревни, возле бывшей церкви, с которой большевики сбросили крест и где теперь были клуб, библиотека и ДОСААФ, стояли телеги, подводы и грузовики с самым разным товаром. Мясо, рыба, зерно, картошка, сало, живая птица и свиньи, топленое молоко, подсолнечное и сливочное масло, конфеты, сахар, расписные детские игрушки из дерева, немецкие трофейные альбомы с марками, посуда, старые велосипеды, одежда и еще многое и всякое на любой вкус. Заведующий магазином Ядзима очень обрадовался:

– Ёкояма, нам повезло! Многие японцы просят меня закупать им не только продукты, но и ценные вещи для женщин – ожерелья, кольца, сережки, шелковые платки и чулки. Сейчас мы всё это купим!

«Гм! – подумал Юдзи. – Наверняка это подарки для их любимых „мадам“. Нужно и мне что-то купить для Татьяны…»

Они пошли по базару. Вдруг сквозь толпу пробился мальчик лет десяти, задыхаясь, он бежал прочь с базара. За ним с криком «Стой! Держи его!» бежал рослый милиционер. Кто-то из крестьян толкнул мальчика, он упал, милиционер схватил его, стал трясти, у мальчика из-под рубашки выпал кусок мяса, который он, оказывается, украл у кого-то из продавцов. Милиционер крепко взял мальчика за ухо и повел с базара. Люди вокруг шепотом говорили:

– Бедный пацан! Не старше моего сына. Наверное, голодный сирота…

В другом месте стоял старый нищий с грязной одноухой шапкой в руке и жалобным голосом просил:

– Люди добрые! Подайте ради Христа!

Рядом была будка, где принимали стеклянную посуду и продавали денатурат. Денатурат – это дешевый спирт для технических целей, в который специально добавляют вещества, вредные для здоровья, чтобы сделать его непригодным для питья. Это написано на бутылочных этикетках, и даже нарисованы череп и кости, чтобы люди видели, насколько это смертельная жидкость.

Но возле будки стояла большая очередь мужиков, они покупали этот денатурат и выпивали прямо из бутылки. Потом, шатаясь, расходились в разные стороны, а некоторые падали на месте, но никто не обращал на них внимания, даже милиционер. Только безногий инвалид на своей деревянной подставке ездил, отталкиваясь от земли деревянными наручниками, туда-сюда вдоль очереди и громко кричал:

– Трубы горят! Ну, кто-нибудь даст мне выпить?! Ироды, бля! Кто-нибудь даст мне выпить? У меня трубы горят!

Еще дальше несколько мужчин и женщин лихо танцевали кружком, один из них играл на гармонике, а молодая женщина стучала пальцами в бубен-тамбурин. Каждый раз, когда кончался танец, мужчина-гармонист брал в руки шляпу и обходил с ней зрителей. Люди бросали в эту шляпу мелкие деньги. Юдзи спросил у старика, который стоял рядом:

– Дедушка, кто они такие? Артисты?

– Какой, на хрен, артисты?! Это цыгане.

– Не понимаю. Что такое цыгане?

– А что, у вас в Японии нету цыган? Цыгане – это бездомные бродяги. Они не работают, а только побираются вот так и воруют.

– Отчего же правительство не задерживает таких бездельников?

– А это ты у милиционера спроси.

В другом конце базара пожилая женщина с длинными черными волосами сидела на табурете за шатким столиком. На столике стоял ящик с разноцветным песком. Черпая ладонью этот песок и ссыпая его обратно, женщина что-то шептала и бормотала сама с собой. Юдзи заинтересовался, подошел к ней:

– Извините, мадам. Что вы продаете? Песок?

– Нет, красивый японец, я продаю судьбу, я гадалка.

Черными глазами она так пристально глянула Юдзи в глаза, что ему стало не по себе. Затем она зачерпнула песок из ящика и что-то зашептала, ссыпая его обратно. Когда весь песок высыпался из ее руки, она посмотрела на него и сказала:

– На тебе, японец, проклятие бумажного духа! Берегись его! Берегись бумажного духа!

– Мадам, я не понимаю. Что такое бумажный дух?

– Это значит, тебе нельзя обращаться с бумагой. Гадание закончено. Дай 50 копеек за мою работу.

В центре базара разбитной парень стоял на подводе, полной старых вещей, и зычно кричал:

– Любой товар – полтинник! Любой товар – 50 копеек!

Люди охотно рылись в его вещах, каждый находил что-нибудь на свой вкус и покупал за 50 копеек. Там были старые свитера, проеденные молью, перчатки без пальцев, галифе с дыркой от утюга, чугунные щипцы для камина, книги без переплета, граммофонные пластинки и еще много нужных и ненужных вещей. Юдзи порылся в этих вещах и нашел старую японскую пластинку с наполовину содранной этикеткой. Но Юдзи все-таки прочел: это была пластинка с японской знаменитой песней «Амэно фуруёру» – «Ночной дождь».

Конечно, Юдзи тут же купил эту пластинку, хотя в лагере не было никакого граммофона.

Но Юдзи повезло: среди пленных оказался замечательный мастер Мацумото. Когда он узнал, что в лагере появилась японская граммофонная пластинка, он сказал:

– Я сам сделаю граммофон!

Юдзи не поверил:

– Как ты сделаешь граммофон? У тебя даже иголки нет!

Но Мацумото был веселый и упрямый мастер. Целую неделю он что-то точил в мастерской напильником, что-то ковал на кузнице и наконец победно принес в штаб граммофон собственного изготовления.

– Тише, товарищи! Давайте вашу пластинку!

Все столпились вокруг граммофона, Юдзи отдал ему пластинку, Мацумото до конца закрутил ручку граммофона с внутренней пружиной и опустил на пластинку шарнир с самодельной иголкой.

И вдруг из аппарата послышался тонкий и высокий женский голос, который пел по-японски: «Амэно фуруёру, амэно фуруёру… Ночной дождь, ночной дождь за темным окном… И душа моя плачет о родине, я слез не могу сдержать…»

– Банзай! – закричал Мацумото. – Я сделал это! Смотрите, как хорошо слышно!

– Замолчи, – сказал ему комбат. – Дай послушать.

Японцы стояли вокруг и слушали милый девичий голос своей далекой родины. И слезы текли по их щекам.

32

И снова стали набухать почки на березе возле ворот лагеря. Шел третий год жизни японцев в СССР.

Начальник лагеря Антоновский и лейтенант Крохин пришли в японский штаб. На погонах Антоновского появилась третья звезда, а в руках у Крохина был какой-то тяжелый пакет, перевязанный шпагатом. Опустившись на стул, Антоновский собственноручно развязал этот шпагат и вынул из пакета пачку почтовых открыток.

Японцы испугались, спросили:

– Что это такое? Неужели вы пришли проститься с нами?

– Нет, – сказал полковник. – Это открытки для вас, пленных японцев. На одной стороне вы вписываете свой японский адрес, а на другой пишете письмо своим родителям и семьям. Открытки пойдут в Японию через общество Красный Крест и будут доставлены точно по адресам.

– Неужели? Это невероятно! Неужели мы сможем послать домой такую весточку? Неужели их получат у нас дома?

Полковник улыбнулся:

– Хватит галдеть! Разве я похож на вруна? Это только священники врут с амвона перед алтарем. А я не священник, я полковник РККА! Немедленно раздайте эти открытки всем японцам. Пусть люди пишут побыстрей – там, у вас дома, заждались небось…

Еще бы! Кто, кроме перелетных птиц, мог за эти два года сообщить их родным, что они не погибли и не пропали без вести в этой ужасной Сибири? Японцы схватили открытки, стали рассматривать их. На них было напечатано:

– И вот что, Крохин, – сказал Антоновский. – Как там по инструкции? Какими буквами они должны писать свои письма?

Крохин достал инструкцию и прочел:

– Военнопленным японцам разрешается заполнять открытки только буквами ката-кана.

– Ёкояма, что это такое – ката-кана? – с трудом выговорил Антоновский.

– Это упрощенные иероглифы, самый легкий японский алфавит.

– Ну вот, разобрались. Хорошо, что я вспомнил. Скажите всем, чтоб писали только этими ката-кана, а то цензура не пропустит! И еще: писать можно только о себе, о своем здоровье. Нельзя писать, на какой вы работе, где лагерь, где находятся шахты и все остальное. Это государственная тайна, вам ясно?

– Так точно, господин подполковник! Уголь – это хлеб промышленности, а вся промышленность СССР – это государственная тайна.

Антоновский посмотрел Юдзи в глаза и сказал:

– Эх, Ёкояма, Ёкояма, ты договоришься когда-нибудь…

Юдзи промолчал, он вспомнил, как майор Каминский в такой же ситуации пригрозил ему совсем другим наказанием за его острый язык.

Открытки Красного Креста они стали называть «Письмо из Сибири», а лагерный поэт Симидэ и композитор Такадзё даже написали такую песню. Теперь пленные часто пели ее у себя в бараках.

Песня «Письмо из Сибири»

Мамочка, как поживаешь?
Яркая Полярная звезда плывет по небу,
Ее лучи светят мне
В безграничной сибирской степи.
Мамочка! Помнишь,
Когда я был малышом,
Я показал тебе на эту звезду?
Она и сейчас сверкает мне в небе
Твоими глазами.
Мамочка, как ты там?
Знаешь, я уже лепечу с русскими по-русски.
Хотя у них синие глаза,
Но они все мои друзья.
Мамочка, мамочка!
Когда стает снег,
Я вернусь на родину и приду домой.
А пока до свидания, до встречи!

Эту песню многие написали в своих открытках домой. Позже они узнали, что когда эти открытки приходили к их родным, те плакали и танцевали от радости.

33

«Одэхай» – так японцы назвали трудное русское слово «воскресенье». К тому же их выходной день не всегда совпадал с календарным воскресеньем, ведь шахты работали беспрерывно в три смены и всем шахтерам и рабочим давали выходной один раз в неделю. Поэтому «одэхай» был японским названием для выходного дня. В этот день они сначала чистили и мыли бараки, потом мылись в бане, стриглись у парикмахера и после этого шли в лагерный магазин. Деньги тратили не скупясь и не экономя. Ведь никто не знал, что с ними будет завтра. В бараках они из купленных продуктов сами готовили себе обед, каждый показывал свое кулинарное искусство и кричал: «Даешь банкет!» На такие банкеты пленные ходили друг к другу в гости, пили русский квас и хором пели японские и русские песни. Иногда кто-то тайком приносил водку; ею некоторых японцев снабжали любимые «мадамы». Но русская водка очень крепкая, после нее люди сразу падали на койки и засыпали с громким храпом.

Как-то в один из дней «одэхай» лейтенант Крохин делал обход бараков. Юдзи сопровождал его. Они зашли в баню, она не топилась, но в зале, где моются, было полным-полно народу. Все сидели на полу, а бывший профессиональный артист Симада громко и красиво декламировал. Люди слушали его со слезами на глазах.

Крохин испугался:

– Ёкояма! Это что за собрание? Кто разрешил? Какую агитацию разводит этот солдат?

Юдзи улыбнулся:

– Не беспокойтесь, лейтенант. Это не агитация. Это наша знаменитая поэма. У вас есть самая знаменитая поэма «Евгений Онегин», а у нас «Дзиротёдэн».

– Гм… – сказал Крохин, повернулся и продолжил обход.

Однако не все русские офицеры были такие добрые. В другой раз старший лейтенант Карпов, увидев во время обхода такое собрание, тут же дал команду «Разойтись!».

Но японцы жили в Сибири уже два года, и доктор Калинина убедила Антоновского, что людям нужны после работы какие-то развлечения, какая-то душевная разрядка. И комбат Якогава получил у начальника лагеря разрешение на создание своей театрально-музыкальной труппы «Енисей» и оркестра «Красная звезда». Вот личный состав этого оркестра: композитор – Такадио, аккордеонист – Такэути, гитарист – Киндзё, саксофонист – Ямасаки, балалаечник – Кавано, барабанщик – Уэмура.

Японцы купили аккордеон, гитару, балалайку и саксофон, остальные музыкальные инструменты сделал их технический гений Мацумото. И каждый вечер после работы в шахтах этот оркестр собирался для репетиций на складе, свободную половину которого они назвали клубом. А в бане после ее закрытия ежевечерне репетировала театрально-музыкальная труппа: постановщик Кимура, драматург – Акино, сценарист – Окумура, актеры – Симада, Окасака, Кавагути, а также «ояма», то есть артисты, играющие женские роли, – Накаэ, Ёсидзуми и другие.

Несмотря на тяжелый двенадцатичасовой рабочий день в шахтах, они с большим удовольствием отдавались этим репетициям.

После месяца таких репетиций японцы сдвинули в одном из бараков все двухэтажные железные койки в одну сторону, а в другой стороне плотники построили сцену и декорации, художник Кисимото разрисовал их. Одновременно под руководством Кисимото японские портные сшили артистам театральные костюмы.

И наконец состоялось открытие самодеятельного театра!

Зал был переполнен. На полу и на койках сидели и стояли не только японцы, но и русские офицеры, солдаты, их жены и дети. Спектакль был музыкальный, и по ходу действия артисты пели японские и русские песни, а непонятные для русских места Юдзи переводил, стоя рядом со сценой.

Успех был полный! Спектакль много раз прерывался овацией, русские аплодировали актерам вместе с японцами и кричали: «Браво! Бис!» Мальчишки от восторга свистели сквозь пальцы. Особое внимание всех привлекли, конечно, артисты, которые исполняли женские роли и были одеты в кимоно.

– Ой, смотри! – удивлялись они. – Японка! Настоящая! Откуда они ее взяли? Тайно привезли в лагерь?

Юдзи стал объяснять, что это «ояма» – мужчины, исполняющие женские роли. Но они не могли в это поверить, и в конце концов один офицер пошел в актерскую комнату, чтобы проверить, откуда в лагере взялись японские женщины. И только когда артист Ногаи задрал подол кимоно и показал офицеру свое мужское достоинство, этот офицер успокоился, вернулся в зал и объявил всем русским:

– Это не бабы! Это правда мужики! С причиндалами!

34

Ранней весной Антоновский вызвал к себе комбата и Юдзи, переводчика.

– Можете ли вы найти среди ваших настоящего агронома и человек двадцать настоящих крестьян?

– Конечно, можем, господин начальник. У нас половина солдат крестьяне, и есть настоящий агроном – ефрейтор Ниихо. А для чего они вам?

– Мне они не нужны, они нужны вам. Вон, видите за окном этот холм с могилами? Я вам обещал, что больше ни один японец не умрет в моем лагере. Тем более от дистрофии. Я разрешаю вам организовать при лагере свое сельское хозяйство. Можете посадить картошку, капусту, огурцы, лук – все, что хотите!

– Спасибо, господин начальник. Это замечательно. Но где в лагере мы можем все это посадить? У нас маленькая территория.

– Я не сказал «в лагере», Ёкояма. Я сказал «при лагере». Ты понимаешь разницу? «При лагере» – это значит возле него, рядом. – И Антоновский со смехом посмотрел Юдзи в глаза, ему нравилось ловить его ошибки в русском языке.

Но Юдзи еще не мог поверить в то, что слышал.

– Господин подполковник, вы хотите сказать…

– Нет, Ёкояма, я не хочу сказать, – перебил он. – Я уже сказал! Пусть ваши кузнецы сделают на кузне плуги, берите наших быков и лошадей и распашите за лагерем землю под свои посадки. Это будет ваша усадьба. Ясно?

– Никак нет, товарищ подполковник. Укажите, пожалуйста, место – откуда и докуда мы можем распахать? Сколько площади?

Антоновский встал, вышел из штаба на крыльцо. Японцы вышли за ним.

– Комбат Якогава, – сказал Антоновский. – Ты видишь эту степь от лагеря до горизонта? Вся ваша! Можете пахать!

– Извините, господин начальник. Нам очень неловко спрашивать, но все-таки скажите, пожалуйста, у вас есть разрешение от землевладельца этой степи?

– Ёкояма, ты темный человек! Разве ты не знаешь, что у нас давным-давно нет никаких землевладельцев, помещиков и капиталистов? У нас все общее, народное. Я хозяин этой земли, лейтенант Крохин – хозяин, Таня, которая смотрит на нас в окно, – хозяйка, и даже вон тот часовой на вышке тоже хозяин! Так что давайте пашите – сколько хотите и сколько сможете. Мы разрешаем! Правда, Таня?

Японцы не знали, как их благодарить. В Японии каждый клочок земли имеет своего хозяина, и среди крестьян часто возникают ссоры и драки из-за нескольких сантиметров на разделительной полосе. А тут им отдали всю степь до горизонта!

Сержант Ниихо был немедленно освобожден от работы на шахте, получил должность агронома и отобрал в свою сельхозбригаду самых сильных и опытных крестьян. Их обязанностью стало вырастить овощи, сохранить их, развести домашний скот – свиней, гусей, кур. По его заказу японские кузнецы сделали плуги, мотыги, лопаты, заступы, вилы и прочий инструмент. После этого Ниихо и его люди вывели из конюшни лошадей и быков, запрягли их в плуги и начали распашку.

Они пахали ведь день, но результат был ничтожный. Земля, которую никто не трогал тысячи лет, затвердела так, что ни бык, ни лошадь не могли сдвинуть плуг больше чем на полметра. Глядя на эту работу, лейтенант Крохин сказал:

– Эх вы, слабаки японцы! Так вы месяц будете ковыряться, чтоб посадить три картошки!

– Еще бы! – сказал Юдзи с обидой. – Кто в двадцатом веке работает таким первобытным способом? Только у вас в России.

Но теперь обиделся Крохин:

– Почему? У нас тоже тракторы есть. В Заречной, на МТС.

Юдзи с агрономом тут же пошли к Антоновскому.

– Извините, господин начальник. Мы не можем быками распахать эту степь. Разрешите нам поехать на МТС и взять в долг хотя бы один трактор.

На следующий день, с утра до вечера, трактор «ХТЗ» пахал сибирскую степь. К вечеру он распахал несколько квадратных километров. За трактором шли японские пленные крестьяне, сажали картошку. В другой стороне они посадили рассаду капусты, огурцов, помидоров.

Летом картошка густо разрослась, поднялись и кустики огурцов и помидоров. Но вместе с ними буйно взошли сорные травы. Что делать? Агроном Ниихо пришел в штаб к комбату.

– У нас нет техники для механической прополки. А вручную силами моей бригады вырвать сорняки на таком поле совершенно невозможно.

Вечером комбат собрал всех бригадиров, объяснил ситуацию. Бригадиры зашумели:

– Мы вкалываем на шахтах по 12 часов в день! И у нас постоянно забирают людей то на сельское хозяйство, то на строительство! Мы больше не можем выделить агроному ни одного человека!

Выслушав всех, комбат сказал:

– Я принял решение. Приказываю: с завтрашнего дня каждая бригада после возвращения с работы занимается прополкой полей. Для этого агроном Ниихо распределит участки по бригадам, и я сам буду принимать у вас эту работу. Объявляю социалистическое соревнование бригад по прополке наших полей.

Бригадиры недовольно зашумели, но комбат поднял руку:

– Тихо! Я знаю, что это не очень приятный приказ. Но подумайте, что лучше: летом прополоть наше поле, чтобы получить овощи на всю зиму и выжить в Сибири, или зимой копать новые могилы?

К удивлению бригадиров, даже те из шахтеров, которые целый день махали кайлами и добывали уголь в забое, не возражали против сверхурочной работы. Летом в Сибири день очень длинный, люди возвращались из шахт засветло и с удовольствием, с песнями и шутками работали в поле еще два и даже четыре часа. Многие были из крестьян, им нравилось снова заняться своим родным делом. И все знали, что работают только для себя, для своего спасения от ужасной сибирской зимы.

И вот наступила осень. На столе начальника лагеря появилась картошка, которую агроном Ниихо выкопал для пробы. Антоновский с удовольствием взвешивал ее в руке, крутил, подбрасывал.

– Вот это да! Какая большая! Не хуже украинской! Пять сантиметров в диаметре! Банзай, японцы!

После двух лет пребывания японцев в Сибири многие русские стали вставлять в свою речь японские слова «банзай», «ка ничево» и другие. А на столе у Антоновского появился русско-японский словарь.

35

Весной 1948 года во всей округе случился ужасный переполох. Из Москвы пришло сообщение о том, что по итогам Всесоюзного социалистического соревнования шахта Южная, на которой работали только пленные японцы, заняла первое место и награждена переходящим Красным знаменем ВЦСПС, а также премией в 150 000 рублей. То есть в Москве не учли (или не знали), что Южной шахтой управляют японские военнопленные, а просто по цифрам добычи угля присудили им первое место. Исправить эту ошибку не решился никто – ведь награды за результаты соревнования утвердил лично товарищ Сталин. Кто мог доложить Сталину, что соревнование с русскими шахтерами выиграли пленные японцы? Да его бы тут же и расстреляли!

В результате знамя ВЦСПС оставили в обкоме партии, а победителей Всесоюзного соревнования построили на плацу и вручили им небольшие подарки – варежки, меховые шапки и прочие мелочи в общей сложности на сумму 10 000 рублей. А про остальные деньги сказали, что они уйдут на строительство Дома культуры в областном центре…

36

Летом 1948 года в бараке пленных японцев один шахтер сказал:

– Слушайте, сегодня в шахтном люке я слышал от русского шахтера Николая – вы его знаете, он никогда не врет… Так вот, он сказал, что видел на станции эшелон с японцами. Они ехали на восток и пели веселые песни. Наверняка это наших стали отправлять в Японию.

– Врешь! Не может быть!

– Я никогда не вру…

Потом рабочие лесного склада сказали, что им подали порожняк с несколькими вагонами, на которых по-японски написано «Кикоку банзай!», то есть «Ура, возвращение на родину!».

Японцы побежали посмотреть на эти вагоны и действительно своими глазами увидели эту надпись. Вечером весь лагерь был в сильном возбуждении. Еще бы! Наверняка в этих вагонах везли японцев из других лагерей.

Но одновременно появились другие слухи, разочаровывающие. Одна из «мадам» на Северной шахте сказала:

– Вчера через Заречную прошел эшелон с японцами. Но не на восток, а на запад. Я сама видела. И в каждом вагоне были охранники с автоматами. Очень злые, свирепые.

– Откуда ты знаешь, что это были японцы?

– Ну как? Такие же узкоглазые!

– А может, это китайцы, которых Мао Цзэдун арестовал? Или киргизы…

Хотя японцы продолжали выполнять и перевыполнять нормы и совсем неплохо жили в лагере – со своим сельским хозяйством, своей пекарней, баней, парикмахерской, театром, оркестром и даже со своими русскими зазнобами и «мадамами», – то есть и правда жили, как при коммунизме: работали по способностям, а получали по потребностям, – но слухи о возвращении на родину уже не давали им спать.

Немало я стран перевидел, Шагая с винтовкой в руке, Но не было больше печали, Чем жить от тебя вдалеке…

Вечером 15 сентября 1948 года начальник лагеря Антоновский неожиданно вызвал в свой штаб всех русских, а также японских офицеров и бригадиров. Дежурный офицер скомандовал:

– Всем смирно! – И доложил: – Товарищ начальник лагеря, по вашему приказанию – все в сборе!

В штабе светила только одна лампочка, на улице было уже темно.

Антоновский встал:

– Внимание, товарищи! Сегодня я получил приказ чрезвычайной важности. Читаю: «Приказом Верховного главнокомандующего генералиссимуса Сталина лагерь военнопленных при Канском рудоуправлении закрыть 29 сентября сего года. Всех военнопленных 28 сентября погрузить в вагоны и отправить в Находку для репатриации в Японию».

Японцы стояли не шелохнувшись, затаив дыхание и сдерживая крик радости.

Прочитав приказ, Антоновский пожал руку командиру батальона Якогаве:

– Поздравляю комбата, офицеров и всех солдат!

Только теперь его круглое лицо расплылось в широкой улыбке.

– Сердечно и от всей души повторяю: поздравляю вас с возвращением домой!

После чего он снова стал серьезным.

– Внимание! До 20 сентября все должны продолжать свою работу и трудиться, как всегда, добросовестно и с перевыполнением нормы. Не забывайте, что у нас Красное знамя ВЦСПС, и вы не можете перед отъездом испортить свою репутацию! Ёкояма, как говорит ваша японская пословица? «Даже птица, улетая, не оставляет грязи в своем гнезде».

Подавляя в себе радостное возбуждение, японцы тихо разошлись по баракам. Но через несколько минут изо всех бараков они хлынули наружу, послышались радостные крики:

– Ура! Банзай! Домой! Кикоку банзай!

Люди стали петь и плясать от счастья, музыканты заиграли на аккордеоне, барабане и других инструментах, и никто из русских охранников и офицеров не кричал и не приказывал: «Разойдись! Отбой!» Наоборот, охранники обнимали японцев и плясали вместе с ними.

Со следующего дня японцы с оживлением стали готовить лагерь к закрытию. По японской пословице о птице, которая, улетая, не оставляет грязи в своем гнезде, они старательно очистили бараки, в которых прожили ровно три года. Все музыкальные инструменты, театральные костюмы и другие актерские украшения они пожертвовали сиротскому дому в Заречной. Коров, лошадей, коней, свиней и домашнюю птицу подарили соседнему колхозу. Выращенный картофель, капусту, помидоры и остальной урожай буквально в последние дни собрали со своих полей, убрали в склад, а ключи от склада тоже подарили сиротскому дому.

К 27 сентября подготовка к закрытию лагеря была закончена, и утром 28 сентября японцы побригадно восходили на холм, где было кладбище. Там они низко кланялись могилам своих погибших товарищей и со слезами на глазах говорили им:

– Прощайте, братья! Завтра мы уезжаем на родину. Но мы не забудем вас. Мы обещаем, что обязательно будем навещать вас и передадим вашим родным точный адрес, где вы похоронены. Они обязательно приедут сюда поклониться вам!

После этого они посадили вокруг кладбища молодые березки, чтобы по этим березам родственники погибших всегда смогли их найти.

В тот же день в 13.00 все выстроились в центре лагеря. Началась прощальная церемония. Начальник лагеря Антоновский простился с японцами, комбат Якогава сказал прощальные слова русским офицерам и солдатам. Затем, взяв в руки свою непременную дощечку «гунпай», командир караульного взвода произвел самую последнюю перекличку и доложил Антоновскому:

– Товарищ командир лагеря, весь наличный состав в количестве 694 человек построен для отправки на станцию Заречная!

Антоновский сказал:

– Комбат Якогава, командуйте!

И комбат скомандовал:

– Смирно! Домой в Японию шагом марш!

Ворота лагеря широко распахнулись.

Около ворот стояли все русские офицеры, охранники, сотрудники и сотрудницы русского штаба.

Они кричали японцам, которые колонной шли мимо них, «банзай» и «счастливого пути».

Береза на прощание осыпала их своими желтыми листьями.

37

В Заречной на станции состав громыхнул сцепками товарных вагонов и остановился – это подали эшелон. Японцы легко разместились в теплушках, ведь их осталась ровно половина от полутора тысяч, которые три года назад приехали сюда из Маньчжурии.

Сгрудившись у дверей, они смотрели наружу. То, что они видели, многим слезило глаза. Вдоль всего эшелона стояли местные жители. Их было очень много, и все они были друзьями японцев. А многие женщины – их зазнобами.

Засвистел в свисток дежурный по перрону и дал отмашку красным флажком… Машинист дернул ручку паровозного гудка, паровоз издал протяжный прощальный гудок, дернулись шатуны паровозных колес, и клацнули буферами сцепки вагонов.

Махая руками, Зина и Таня, Шура и Катя, Нина и Наташа, Коля и Ваня, Петя и Сережа – все закричали во весь голос:

– До свидания, дорогие! Счастливого пути!

Юдзи не мог оторвать глаз от глаз своей Тани – глаз, полных горя и слез.

Комбат Якогава, плотно сжав скулы, смотрел на военврача Калинину. Она сильно располнела с тех пор, как стала лечить комбата Якогаву, и живот ее заметно округлился…

Медленно тронулся поезд, наступила минута расставания.

И в этот миг к станции подкатил трофейный «виллис», из него выскочили трое особистов в новеньких гимнастерках, кожаных портупеях и хромовых сапогах. Ускоряя шаг, они взбежали по ступенькам на перрон, спешно подошли к вагону, в двери которого стоял подполковник Якогава, и молча, без единого слова, сдернули его с подножки.

– В чем дело? – спросил он у них по-русски.

– Спокойно, кобель! Не выступай! – сквозь зубы ответил ему один из них.

Но русская толпа провожающих зароптала, и второй объявил громогласно:

– Тихо! Не шумите! Он поедет позже, в генеральском поезде.

И повели Якогаву в свой «виллис».

Между тем паровоз, рассыпая черный дым из высокой трубы, набирал скорость и увозил японцев со станции Заречная, где остались могилы их товарищей, приятельские отношения с русскими командирами и соседями и нежные чувства к русским женщинам, которые щедро дарили им свое тепло и свои сердца. А также их комбат подполковник Якогава…

Юдзи отошел от двери вагона и со слезами упал на пол. Танины глаза и тепло ее медового тела все еще держали его в своем русском плену.

* * *

С 1948 года в Японии, в гавани Вакаса, куда приходили пароходы с японскими репатриантами, к приходу каждого такого парохода собиралась чуть ли не вся страна. Поскольку имена возвращавшихся советская сторона не сообщала, все семьи 670 тысяч военнопленных – их матери, отцы, братья, сестры, жены и дети – часами стояли в порту, с трепетной надеждой ожидая прибытия каждого судна и напряженно высматривая родную фигуру и родное лицо среди спускавшихся по трапу мужчин.

Начавшаяся в 1948 году репатриация японских военнопленных закончилась только в 1956 году. Из 670 000 японцев, прибывших в 1945 году в СССР, почти 70 000 умерли в советских лагерях.

И в 1956 году последние баржи встречали уже только несколько тысяч – те, кто еще не простился с надеждой увидеть в живых своих сынов или мужей.

Но самую последнюю, в начале 1957 года, баржу, на которой было меньше сотни репатриантов, уже не встречал никто.

Среди этих последних был подполковник Якогава – седой и постаревший на десять лет. После Заречной он еще восемь лет провел в лагерях на строительстве Байкало-Амурской железной дороги. А доктор Ирина Калинина была уволена из МВД, и о ее судьбе он не знал ничего.

Якогава сошел на берег, прошел через небольшую молчаливую толпу прибежавших в порт в последнюю минуту и пешком отправился в горы. Там, в ста километрах от Вакасы, был его дом. Он шел туда двое суток.

Солнце уходило за горы, когда он подошел к родной калитке. За невысокой живой изгородью из японской жимолости патефон играл песню «Амэно фуруёру» («Ночной дождь») и слышались голоса. Он узнал их – его отец и мать, его жена и трое его детей, выросших без него, обсуждали какие-то местные новости.

Якогава набрал в легкие воздух и толкнул калитку.

Вся семья оглянулась на ее скрип и, замолчав, вопросительно уставилась на этого незнакомца – седого, заросшего, в линялой гимнастерке без погон и в каких-то странных обмотках на ногах.

А старый доберман, демонстрируя храбрость и верность хозяевам, вскочил на ноги и, ощерясь, взвился в воздух – прыгнул на чужака.

И только в воздухе, в прыжке вдруг поймал знакомый запах, задергался, рухнул на землю в пяти метрах от Якогавы и, виновато скуля, на брюхе пополз к его ногам – узнал хозяина.

…Позже, когда Якогава пришел в себя и освоился с домашними, он прочел в газетах и увидел в кинохронике гигантские манифестации бывших японских военнопленных, которые шли по Токио с красными знаменами и лозунгами, призывающими к построению коммунизма в Японии.

Мощными многотысячными колоннами они двигались по городским улицам и пели:

Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег, на крутой…

2005–2008

Father's Dance, или Ивана ищет отца

В летнем кафе – небольшая крытая эстрада, перед ней танцплощадка с фонтанчиком и столики под навесом. Гремит новомодная музыка, на танцплощадке танцуют 13—14-летние подростки. Над эстрадой висят шары и гирлянда из букв: «С днем рождения, Лена!!!» Подростки отрываются в танце… Курят за эстрадой тайком от взрослых… Целуются в кустах над рекой… Выпивают…

Неожиданно музыка обрывается, массовик взбегает на сцену с микрофоном:

– Внимание! А сейчас еще одна фишка нашего праздника: father’s dance! Для тех, кто не сечет по-английски: отец именинницы приглашает свою дочь! Маэстро, музыку!

Подросток-«диджей» врубает танго, отец именинницы встает из-за столика, идет к дочке и церемонно приглашает ее на танец. Высокий, моложавый и по-офицерски подтянутый, он красиво танцует со своей 13-летней красавицей дочкой. А вокруг стоят подростки – одноклассники и друзья именинницы, их много, и это в основном девочки… Они смотрят на танец отца и дочки, и среди откровенно завистливых лиц этих зрителей – наша Ивана и рядом с ней ее одноклассник Федя…

Между тем танец продолжается, и по его ходу то сыплются с эстрады конфетти… то гремит и рассыпается огнями фейерверк, который, по словам массовика, любящий отец дарит любимой дочке…

* * *

Шарах!

Это Ивана врывается в свою квартиру и с порога швыряет в угол, об стену свою сумочку.

30-летняя, в форме ж.-д. проводницы, мать Иваны, колдовавшая у плиты, и 50-летняя бабушка, строчившая на швейной машине цветастых «баб на чайник», в оторопи смотрят на нее.

Теперь мы можем разглядеть квартиру – типичную совковую малогабаритку в провинциальной хрущобе. Каким-то образом тут разместились и раскладной диван, и одежно-бельевой шкаф, и книжные полки, и письменный стол, и торшер, и телевизор – все старое, совковое…

– Ты чего? – изумилась мать.

– Где мой отец? – яростно сказала Ивана.

– А в чем дело? – спросила бабушка.

– Ни в чем! Я просто спрашиваю: где – мой – отец? Или я выблядок?

Бабушка возмутилась:

– Как ты смеешь?!

– Это не я! Это во дворе пацаны меня так называют.

Бабушка рванулась к окну:

– Мерзавцы! Сво…

– Подожди, – остановила ее мать и повернулась к Иване: – Ты же знаешь: твой папа погиб в Афганистане. Как герой…

– Врешь! – отмахнулась Ивана, прошла в туалет и хлопнула за собой дверью.

Мать и бабушка переглянулись.

Из санузла послышалось журчание.

Бабушка крикнула:

– Ты как с матерью разговариваешь?

Ответом был характерный обвал воды из туалетного бачка. Затем Ивана, на ходу раздеваясь, вышла из санузла.

– А так! Мне тринадцать лет! Я имею право знать, кто мой отец и где он!

– Мы же тебе сказали… – сказала бабушка.

– Хватит! – крикнула Ивана. – Понимаешь? Хватит мне лапшу вешать! Война в Афганистане кончилась в 87-м! Мне что – двадцать лет?

И Ивана ушла в спальню.

Бабушка и мать вновь переглянулись.

Бабушка сложила в картонную коробку штук двадцать «баб на чайник», изготовленных за день, затем разложила диван и стала стелить себе на ночь.

А в спальне Ивана, лежа на своей узкой койке, уже надела наушники от плейера и «улетела» в музыку модной среди подростков группы «Дважды два».

Когда мать вошла в спальню – крохотную, как пенал, комнатенку, вдоль стен которой с трудом разместились две односпальные койки и 50-летнее чешское трюмо с зеркалом, – Ивана все так же отрешенно, с закрытыми глазами лежала с наушниками на голове.

Помявшись, мать тихонько сняла с себя свою проводницкую форму, надела ночную рубашку и, собираясь лечь в свою кровать, выключила свет.

Но тут Ивана сорвала с головы наушники и рывком села на койке.

– Блин! Ты мне что-нибудь скажешь?

– Что? – испуганно спросила мать.

– Хотя бы его фамилию!

– У тебя есть фамилия. Давай спать.

– Я не могу спать! Он мне снится! Он жил с нами или не жил? Ты можешь мне сказать?

– Он не жил с нами.

– Это честно?

– Честно. Спи.

Ивана резко откинулась на койке – лицом к стене и поджав ноги.

А ей все равно снился летний парк, музыка, и в этом парке папа – молодой и высокий офицер – несет на плече трехлетнюю Ивану с красным шариком в руках.

В городском парке Ивана и Федя, положив на стойку тира школьные ранцы, достали из карманов своих потертых и дешевых курток какие-то смятые деньги, уплатили и получили ружье.

Ивана неумело пристроилась к прикладу, хозяин тира поправил и объяснил, как смотреть в прицел через мушку.

Стремительно бежит заяц-мишень.

Ивана стреляет, заяц падает.

– Я попала! Я попала! – счастливо запрыгала Ивана. – Еще раз!

Снова бежит заяц.

Ивана снова стреляет.

Заяц падает.

Ивана входит домой, победно бросает портфель и победно говорит бабушке, строчившей на швейной машине очередную партию «баб на чайник»:

– Я знаю, кто мой отец!

Бабушка испугалась, прекратила строчить:

– Кто?

– Офицер!

– С чего ты взяла?

– А я стреляю без промаха! Это у меня наследственное!

– Вот видишь, – нашлась бабушка и снова стала строчить на швейной машине. – Мы же тебе говорили…

– Нет, – легко отмахнулась Ивана, – вы говорили, что он летчик. Где мама?

– Ну где? В рейсе… – сказала бабушка.

В потоке прохожих Ивана шла по центральной улице, пристально разглядывая встречных мужчин. Музыка группы «Дважды два» звучала в ее душе, и от этого походка ее становилась эдакой игриво-танцующей.

Натыкаясь на ее взгляд, мужчины реагировали по-разному – кто изумленно… кто заинтересовано… а какая-то женщина, сопровождавшая одного из приметных мужчин, поспешно взяла его под руку и возмутилась:

– Вот сучки малолетние!

Но Ивана словно и не слышит этого, а идет себе дальше все той же игривой походкой, все так же пристально разглядывая мужчин. Один из них, оглянувшись, повернулся и пошел за ней следом.

– Девушка!

Ивана остановилась, и он подошел к ней.

– Договоримся? – спросил он негромко.

Ивана смерила его оценивающим взглядом.

– Конечно.

– Тогда пойдем, – сказал он. – Держись.

И сделал свой локоть колечком.

Ивана радостно взяла его под руку и пошла с ним по улице.

– Все-таки сколько? – сказал он на ходу.

– Что?

– Ну, на сколько договоримся?

– А! Ну, на алименты.

Мужчина остановился:

– Какие еще алименты?

– Небольшие, не бойтесь. Вы меня удочерите, и…

Мужик рассвирепел:

– Я?? Я тя удочерю? Я тя так удочерю! Иди отсюда!

Кассирша супермаркета брала с ленты кассового транспортера хлеб, молоко, пакеты с гречкой и еще какие-то скромные покупки, пробивала их по кассе и объявила сумму:

– Двести семнадцать четырнадцать.

Но мать Иваны, не реагируя, стояла как в столбняке, глядя на улицу через оконную витрину.

Ивана толкнула мать локтем:

– Ма…

И глянула по направлению взгляда матери.

За окном, на заснеженной автостоянке, сорокалетний усатый мужчина переложил из тележки в багажник светлого «форда» увесистые магазинные пакеты с покупками, закрыл багажник, сел за руль и уехал.

– Ма, кто это? – спросила Ивана.

– Никто, – буркнула мать и повернулась к кассирше: – Сколько вы сказали?

Дома бабушка, прервав свое шитье, увлеченно смотрела по телевизору старый сериал «Просто Мария». А Ивана с матерью перекладывали в холодильник свои покупки: молоко, капусту, картошку…

– Почему он алименты не платит? – вдруг сказала Ивана матери.

– Кто?

– Ты знаешь кто. Мы его только что видели. Почему он не платит?

Бабушка, увлеченная телевизором, сказала:

– Нет, вы только подумайте! Этот мерзавец бросил невесту, а она уже беременна! На пятом месяце!

Ивана усмехнулась, спросила у матери:

– У тебя тоже так было?

Мать вздохнула:

– Ива, перестань. Вырастешь, я тебе все расскажу.

Ивана возмутилась:

– Я уже выросла! У меня месячные!

– Правда? – обрадовалась бабушка. – Слава Богу! Наконец-то!

Стоя у школьной доски, учитель рассказывал о новгородском вече.

Ивана, сидя за одной партой с Федей, шепотом сказала ему:

– Я его видела! Понимаешь? Он загрузил все в машину и уехал!

– А какая машина? – спросил Федя.

– Козлов! – одернул его учитель.

Федя замолк, учитель продолжил рассказ о вече.

Федя, опустив голову, снова спросил:

– Машина какая?

– Откуда я знаю? – шепотом ответила Ивана.

– Ну хотя бы – «Жигули» или импортная?

Ивана пожала плечами.

– А номер? Номер запомнила?

Ивана, почесав в затылке, стала вспоминать, как за стеклянной витриной супермаркета мужчина, загрузив покупки в багажник «форда», уходит в кабину и машина отъезжает, ее номерной знак – «ВУ 651» – был виден целую секунду…

– «Вэ У 651», – сказала Ивана Феде. – А дальше не помню.

– Ты гений! – громко воскликнул Федя. – Дальше и не надо!

Все ученики оглянулись. А учитель сказал:

– Козлов и Малышкина, вон из класса!

Ивана попыталась разжалобить его:

– Егор Васильич, мы больше не…

Но Федя перебил:

– Будем, будем! – И потащил Ивану за руку. – Пошли! Быстрей!

– Куда?

Подхватив ранцы – свой и Иваны, – Федя двинулся из класса, на ходу сказав учителю «спасибо».

Внутри здания городской милиции и ГИБДД Федя и Ивана долго стояли в очереди к дежурному. Очередь была взрослая, с какими-то документами, бланками и взрослыми разговорами автомобилистов. Наконец дошел черед Иваны и Феди.

– Так? А вам чего? – сказал им дежурный.

– Нам это… – вдруг замялась Ивана. – Нам узнать… Машина номер «Вэ У 651»…

– Ну и чего?

– Нам фамилию владельца, – сказал Федя.

– И адрес… – добавила Ивана.

– А чё было – наезд? Увечье?

– Ну вроде того, – соврал Федя.

– Тогда вам в тот подъезд, в милицию. Напишете заявление, они найдут.

– А без этого, просто так нельзя, что ли? – спросила Ивана.

Дежурный развеселился:

– А просто так знаешь что бывает?

– Знаю, – ожесточилась Ивана. – Кошки трахаются.

– Ну вот видишь, – сказал дежурный. – Ты уже образованная. Иди отсюда.

Выйдя на улицу, Федя снова потащил Ивану за рукав – теперь к подъезду, возле которого стояли ментовские машины. Но Ивана вырвала руку:

– Ты с ума сошел?! Я на родного отца заявление буду писать?!

Выждав, когда дома нет ни матери, ни бабушки, Ивана, нацепив на голову наушники с музыкой «Дважды два», произвела тщательный обыск квартиры. Пересмотрела в шкафу все вещи матери… все документы и фотографии в ящиках комода… и наконец в кладовке, на верхней полке, в коробке из-под обуви нашла старую записную книжку-еженедельник с потускневшей палехской обложкой – русская тройка скачет по зимней дороге.

Осторожно начала листать желтенькие, с обтертыми краями странички этой книжки с разными малозначительными записями типа: «Марина – тел. 5-61-17» или «Кате должна 4 рубля 30 копеек, отдать не позже 5.7.».

И вдруг на дате «9 сентября» – крупная, жирная запись:

«Царицын Е.Н.»

– Так!.. – Ивана стала загибать пальцы. – Сентябрь, ноябрь, декабрь. Январь, февраль, март. Апрель, май, июнь! – и сделала победный жест кулаком: — Йес! Мой день рождения! Блин! Я Царицына!!! А не какая-то Малышкина!

Обрадованно подошла к зеркалу, стала принимать царственные позы. Затем, изображая то учителей, то себя, заговорила разными голосами.

За учителя:

– Так, Царицына, к доске!

За себя, величественно:

– Одну минуточку, слушаю вас…

За учителя:

– Царицына, тебе тройка!

За себя, царственно:

– Благодарю вас.

Прервав эту игру, подскакивает к телефону, набирает 09.

– Алло, справочная? Мне, пожалуйста, домашний телефон Царицына Е.Н., ну Евгений Николаича. Наверно…

– Девушка, – ответила ей телефонистка. – Информацию о домашних телефонах мы не даем.

– Как не даете? Почему?

– Новые правила. В целях борьбы с терроризмом…

За окнами автобуса – подмороженными, в инее и с круглыми продышанными проталинами – плыли улицы провинциального города. Чем дальше от центра, тем эти улицы все больше были похожи на деревенские.

Наконец, почти на окраине города, водитель автобуса показал на какое-то неказистое двухэтажное здание и сказал Иване и Феде:

– Вам сюда.

Зябко ежась в своих тощих куртках и прокатываясь на наледях, Ивана и Федя подошли к зданию с вывеской «Паспортный стол».

Внутри, в окошке торчал стриженый затылок, наклонившийся к своей работе.

– Здравствуйте, – сказала Ивана затылку, – нам справку получить.

– Какую справку? – не отрываясь от работы, спросил затылок женским голосом.

– Домашний адрес Царицына Евгения Николаевича.

– Двадцать пять рублей, – сказал затылок.

Ивана и Федя переглянулись и принялись рыться по карманам. С трудом набрали 25 рублей, но – мелочью. И всю эту мелочь аккуратно, стопочками положили на стойку.

Служащая, подняв коротко остриженную голову, глянула на эти стопки, фыркнула, положила на стойку бланк:

– Заполняйте.

И снова склонилась к своей работе – пересчету каких-то квитанций.

Ивана и Федя отошли к столу, Ивана принялась заполнять бланк, старательно вписала: «Царицын Евгений Николаевич» – и шепотом сказала:

– Тут надо год рождения. Какой написать?

– А твоей матери сколько лет? – шепотом спросил Федя.

– Тридцать.

– Иди ты! Она тебя чё – в семнадцать лет родила?

– А что?

– Не, ничё. Ну, ты ж его видела. Сколько ему?

– Я не разглядела.

– Ну, если с машиной, пиши сорок лет. Приблизительно.

Ивана вписывает, относит бланк в окошко. Служащая берет бланк, включает допотопный – трубой – монитор компьютера, неумело вызывает мышкой адресный поисковик и одним пальцем тычет в клавиатуру, вписывая по буквам фамилию «Царицын».

Ивана нетерпеливо ждет, нервничает.

На стене под портретом Путина тикают большие настенные часы.

Наконец на мониторе появляется какая-то информация, служащая долго ведет «мышку» к иконке «печать», нажимает и уходит куда-то в заднюю комнату, откуда слышится характерный звук допотопного струйного принтера.

Ивана изумилась:

– Неужели я сейчас отца получу?

– И всего за 25 рублей, – сказал Федя.

Служащая появилась из задней комнаты, положила на стойку узкую полоску бумаги с двумя еле видными строчками и, опустив голову, опять принялась за свою работу.

– Извините, это мне? – спросила Ивана.

Но служащая, не отвечая, продолжала пересчитывать какие-то квитанции.

– Извините… – снова начала Ивана.

– Ну вам, вам! – сорвалась служащая. – А кому еще? Тут никого нет с восьми утра!

Быстро взяв полоску бумаги, Ивана выскочила на улицу. Федор – за ней.

На улице, разглядывая блеклые строчки на бумажной полоске, Ивана удивилась:

– А чё это она ему возраст поменяла?

– Где? – спросил Федя.

– Вот. На десять лет меньше.

– Ты адрес смотри. Какой адрес?

– Короленко, восемь. Самый центр. Но возраст? Он чё – с мамой ровесник?

– Ну и что? У меня соседи – он ее младше на четыре года! И живут! Автобус! Побежали!

Действительно, из-за угла промороженной улицы показался заиндевелый автобус.

– Стой, у нас же денег нет! – спохватилась Ивана.

– Ничего, бегом! – потащил ее Федя.

Они побежали к автобусу, но тот, не останавливаясь, пронесся мимо.

Федор в сердцах запустил в него куском окаменелого сугроба.

Старый, кирпичный, шестиэтажный дом на пять подъездов. На доме табличка «Улица Короленко, 8». Стоя перед домом, Федя изумленно развел руками:

– Блин, Ива! Он же многоквартирный! А у нас нет никакого номера квартиры.

– Все равно! – решительно сказала Ивана. – Пошли!

И они пошли по пыльным и замусоренным лестницам, от квартиры к квартире, стучали и звонили в двери и, если им открывали, спрашивали:

– Здравствуйте, здесь живет Царицын Евгений Николаевич? Нет? А вы знаете такого?

– Здравствуйте, у вас тут в соседях должен быть Царицын Евгений Николаевич. Не знаете такого?

– Здравствуйте, это квартира Царицына? Не знаете такого?

И так – с этажа на этаж, из подъезда в подъезд.

Наконец – когда они уже выдохлись из сил и потеряли всякую надежду – какая-то женщина сообщила:

– Спросите выше, на шестом этаже в сороковой квартире. Но он там не живет, там только мать его.

– Ой, спасибо! – обрадовалась Ивана и победно повернулась к Феде: – Йес!!!

Радостно перепрыгивая через две ступеньки, они рванули вверх по лестнице. Запыхавшись, остановились у квартиры с номером «40». Ивана с ходу жмет на звонок. И стоит, зажмурив глаза.

За дверью скрипит засов, и дверь открывает маленькая шестидесятилетняя женщина.

– Здравствуйте, бабушка! – радостно сказала ей Ивана. – Я ваша внучка, дочка Евгения Николаевича! Мне нужен его адрес или телефон. Пожалуйста!

– Чего? – протянула 60-летняя. – Ну-ка вон отсюда! Ходят тут!

Она хотела уже и дверь закрыть, но Федя поставил ногу в проем.

– Стоп! Бабушка! Она правда ваша внучка! Дочка вашего сына!

– Убери ногу, зверь! – сказала 60-летняя. – Счас милицию позову! Сюда знаешь сколько таких внучек ходит?! Пошли отсюда!

Оттолкнув Федю, шестидесятилетняя захлопнула дверь, задвинула изнутри засовы.

Ивана, рыдая, пошла вниз по лестнице, но слезы застили глаза, и она уткнулась лицом в угол лестничной клетки.

Федя мялся за ее спиной, потом стал осторожно гладить ее по спине, и она рывком повернулась к нему. Рыдая, спрятала лицо на его груди.

Федя обнял ее, стал успокаивать:

– Ну все, все, успокойся…

– Я… – произнесла она, заикаясь и захлебываясь слезами, – я х-х-хочу па-па-папу!!!..

И зарыдала в голос.

Федя прижал ее к себе, стал целовать мокрые от слез глаза… щеки… губы…

Тут наверху вновь открылась дверь сороковой квартиры, шестидесятилетняя «бабушка» с тяжелым ведром в руке подошла к краю лестницы и… с размаху окатила их водой из этого ведра.

– Твари! – крикнула 60-летняя. – Сволочи! Весь подъезд затрахали уже! Вон отсюда!

Мокрые и возбужденные, Ивана и Федя выскочили из подъезда и наткнулись на девятнадцатилетнего парня с детской коляской.

– Пацаны, – сказал им парень, – закурить не дадите?

Федя остановился, порылся в карманах.

Парень обратил внимание на их мокрые головы и куртки.

– Чё это с вами? Царицына, что ли? Из сороковой?

Федя протянул ему початую пачку сигарет.

– А ты ее знаешь, что ли?

Парень взял сигарету, одной рукой прикурил, а второй закачал коляску, в которой захныкал ребенок. И сказал:

– Кто ж ее тут не знает? Такая сука!

– А сына ее тоже знаешь?

– А то ж! – сказал парень. – Евгений Николаевич – клевый мужик! Не то что мать!

Ивана напряглась, смотрит на парня во все глаза. А Федя осторожно спросил:

– А как нам его найти? Очень надо.

– По делу. Честное слово, – добавила Ивана.

– Дак это легко, – сообщил парень, усиленно качая коляску с ребенком. – Четвертая жэ-дэ больница. За вокзалом.

Тут над ними, в окне второго этажа, распахнулась форточка, из нее высунулась юная мамаша:

– Алексей! Ты что? Над ребенком куришь?

Парень испуганно отбросил сигарету.

– Все, пацаны. Я спалился…

Школьный коридор был забит учениками старших классов. Шумная толчея, обрывки разговоров и музыки из плейеров и мобильных телефонов. Ивана стояла в стенной нише, Федя отгораживал ее от остальной толпы.

– Мы сегодня идем к твоему отцу или не идем?

– Не знаю, Федь…

– Так решай! У меня тренировка…

– Федь, я боюсь. Я о нем столько лет мечтала. А он… Вдруг он такой, как его мать?

Федя взял ее за руку:

– Поди сюда!

И решительно потащил по коридору.

– Куда? – спрашивала она на ходу.

Федя, не отвечая, распахнул дверь с табличкой «Директор школы». За дверью, в глубине кабинета за директорским столом сидела женщина лет сорока.

– Елена Викторовна, – сказал ей Федя, – можно, я от вас позвоню?

Елена Викторовна глянула на него с изумлением.

– Нам очень нужно, Елена Викторовна!

– Ну… – протянула она. – Позвони…

Федя подошел к столу, снял телефонную трубку, набрал 09.

– Справочная? Четвертую железнодорожную больницу, пожалуйста… Пишу… – И, взяв со стола ручку, записал на директорском листике для заметок. – 52-14-40. Спасибо.

Елена Викторовна изумленно следила за ним.

Федя дал отбой, тут же набрал номер больницы и повернулся к Елене Викторовне:

– Елена Викторовна, извините, это по личному…

Она не врубилась:

– То есть?

– Ну это конфиденциально, честное слово, – и глазами показал на дверь. – На одну минуту.

– Ну знаешь!

Тем не менее она встала и вышла из кабинета.

– Алло, больница? – сказал Федя в телефонную трубку. – Это из школы номер семнадцать, от директора. Я могу услышать доктора Царицына? Спасибо. – И протянул трубку Иване: – Держи, сейчас соединят.

– Ты сдурел!! – испугалась Ивана.

– Держи, я сказал!

Между тем в трубке уже звучал мужской голос:

– Алло! Алло, говорите!

– Минуту, доктор, соединяю, – сказал Федя в трубку и насильно сунул ее Иване.

– Евгений Николаевич? – трусливо сказала Ивана в эту трубку. – Здра-здравствуйте… З-знаете, я… Я хотела бы с вами встретиться…

– А по какому вопросу? – спросила трубка.

– По личному.

– Хорошо. Приходите сегодня до двух.

– Спасибо, – обрадовалась Ивана. – Я приду! Обязательно!

Она осторожно положила трубку, и счастливые слезы вдруг покатились по ее щекам.

– Ты чего? – спросил Федя.

– Я папу нашла…

Но тут Елена Викторовна заглянула в дверь:

– Разрешите?

С громким гудком и подняв колесами снежную замять, поезд с грохотом несся мимо них на восток. Десять вагонов… двадцать… тридцать… Какие-то цистерны, пульманы…

– Блин! Мы опаздываем! – крикнула Ивана.

Наконец, пропустив последний вагон, Федя и Ивана перешли пути и бегом припустили через привокзальную площадь к зданию с вывеской «Железнодорожная больница № 4».

В вестибюле пахло карболкой, несколько больных во фланелевых халатах общались с навестившими их родственниками, ели из баночек принесенную родственниками снедь. Тут же медсестры катили кого-то в инвалидном кресле, а уборщица мыла шваброй пол…

Ивана и Федя, запыхавшись, подошли к окошку регистратуры.

– Здравствуйте. Нам нужен Царицын Евгений Николаевич.

– Всем нужен Царицын, – сказала дежурная. – А вы записаны?

– Да, он сказал приехать до двух.

– Так уже два часа! Бегом на третий этаж!

Ивана и Федя ринулись к лестнице, но медсестра остановила:

– Стоп! Бахилы наденьте! Без бахил не положено! – и положила на стойку свернутые бахилы.

Неумело и торопливо натянув на обувь эти бахилы, Ивана и Федя снова ринулись к лестнице.

– Тридцать пятый кабинет! – вслед им крикнула медсестра.

По лестнице, где стояли женщины в больничных халатах, Ивана и Федя взбежали на третий этаж.

– Федя, ты будешь разговаривать, – на ходу сказала Ивана.

– Я? – удивился он. – Почему я?

– У меня колотун, я боюсь.

Оба влетели в кабинет № 35 с табличкой «Доктор Царицын Е.Н.».

За столом сидел молодой безусый мужчина в докторском халате. Над ним на стене висели плакаты про гигиену женщины.

– Здравствуйте, мы успели? – с ходу выпалил Федя врачу. – Мы вам звонили.

– Да, садитесь, я вас слушаю. Вы вдвоем? Или…

Но Ивана захлопала глазами:

– Извините, а у вас были усы?

Царицын посмотрел на нее в изумлении:

– Усы? У меня? С чего вы?..

– Минуту! – сообразил и Федя. – У вас какая машина?

– Обыкновенная. «Лада». А в чем дело?

Но Федя гнул свое:

– Номер «Вэ У 651»?

– Нет. «АИ 721». Вон она, за окном, красненькая. А в чем дело? Что за допрос?

– Вы Царицын Евгений Николаевич? – спросила Ивана.

– Да, я.

– И у вас нет усов и нет машины с номером «Вэ У 651»?

– Да, как видите – ни усов, ни машины.

– Извините, мы ошиблись.

Громкий паровозный гудок. Поднимая снежную замять, поезд с грохотом пронесся мимо Иваны и Феди. Но уже в другую сторону, на запад…

Дома, в крохотной спальне, лежа на своей узкой койке, стоящей рядом с кроватью матери, Ивана, глядя в потолок, вдруг спросила:

– Ма, кто такой Царицын?

Мать, уже засыпавшая, испуганно открыла глаза.

– Что?

– Ты слышала. Кто такой Царицын?

– А-а… а почему ты спрашиваешь? – осторожно спросила мать.

– В твоей записной книжке я нашла фамилию «Царицын Е.Н.». Кто это?

– А ты уже лазишь по моим записным книжкам?

– Да! – ожесточенно парировала Ивана. – Я хочу знать имя своего отца!

Но мать не ответила.

– Ну! – сказала Ивана.

Мать все молчала.

– Послушай! – не отступала Ивана. – Все, что у тебя было до меня, меня не интересует. Даже Царицын, если он к моему зачатию не имел отношения. Но он записан 9 ноября, то есть ровно за девять месяцев до моего рождения. Ты можешь объяснить этот факт? А? Ты слышишь?

– Слышу… – негромко ответила мать. – Царицын – он… доктор. А была я у него на приеме за девять месяцев до твоего рождения. Или за десять, я не помню.

– А кто мой отец – это ты хотя бы помнишь?

Мать лежала, не двигаясь, со слезами, беззвучно катящимися из глаз.

Ивана поглядела на нее и рывком отвернулась к стене.

В парке все аттракционы стояли под снегом, как мертвые, даже вышка для прыжков выглядела пусто и сиротливо.

Шагая по мокрой аллее среди слежавшихся сугробов, Федя на ходу сбивал с деревьев сосульки, а Ивана говорила ожесточенно:

– Она мне врет, понимаешь! Говорит, что была на приеме у Царицына до моего рождения. Но ты ж его видел – ему максимум 33! Четырнадцать лет назад он не мог быть врачом!

– Его отец мог быть врачом, – заметил Федя. – Может, у них династия…

Тут из боковой аллеи выскочила компания юных наркоманов-попрошаек с гитарой, одна из них стала нагло совать Иване свою шапку:

– Сестра, выручи! Пять рублей! Помираем…

Федя оттолкнул ее, вместе с Иваной пошел дальше, говоря на ходу:

– Ты же сама мне сказала: твоя мать замерла, когда увидела в «Куписаме» усатого мужика. А у этого врача ни усов, ни машины с номером «ВУ 651».

Ивана остановилась перед заснеженной вышкой для прыжков.

– Слушай, а ты летаешь во сне?

– Конечно. Мы же растем. Ну, в смысле наше тело растет во сне. И кажется, что летаешь…

– А ты один летаешь или со мной?

Федя усмехнулся:

– Ну это как когда…

– А я с папой летаю, – сказала Ивана. – Вот с этой вышки прыгаем, но не падаем, а летим – над городом, над речкой… Может, мой папа летчик, как думаешь?

– Он усатый? – спросил Федя.

– Подожди… Усатый на своей машине ездит за продуктами в «Куписам». И значит…

– Ты будешь сутками дежурить у этого «Куписама»? – заключил Федя.

Но Ивана поглядела на него долгим взглядом.

И конечно, это Федя, а не Ивана, стоя возле кассы «Куписама», сноровисто укладывал в пластиковые куписамовские пакеты все покупки, которые передавала ему кассирша. И помогал покупателям докатить тележки с их покупками до машин. А на стоянке машин собирал пустые тележки и откатывал их в магазин. И при этом постоянно наблюдал за покупателями и их машинами, высматривая усатых водителей и машину с номером ВУ 651…

И наконец – бинго! – усатый мужчина лет 33–35, уплатив кассирше кредитной карточкой за покупки, бегом – под проливным весенним дождем – покатил тележку, доверху нагруженную покупками, к темно-серому «форду» с номером «ВУ 651 ПО»!

Федя (в куписамовском дождевике), оторопев от такой удачи, замер под дождем посреди автостоянки. А потом со всех ног бросился помогать этому усатому.

Вдвоем они стали перегружать пакеты с продуктами в багажник машины.

– Спасибо, пацан, – сказал усатый.

– Пожалуйста. А вас как звать?

– Олег Кириллович. А тебе зачем?

– А нас учат вежливому сервису – всех постоянных клиентов знать по имени-отчеству, – нашелся Федя. – Вы же у нас постоянный клиент, верно?

– Молодец, глазастый! – сказал усатый, закрывая багажник. – Далеко пойдешь. – И бегом пробежал в кабину, сел за руль. – Вырастешь, возьму на работу. Пока!

– А куда на работу?

Но усатый уже уехал.

Проводив его взглядом, Федя забежал под дождем в магазин, подошел к кассирше и показал ей через окно на машину усатого:

– Зоя Петровна, этот покупатель, усатый, он только что карточкой платил. На этой карточке есть его фамилия?

– Конечно, есть. А тебе зачем?

– Он меня на работу пригласил. Сказал, что он Олег Кириллович. А фамилию я не расслышал…

– Так это ж Карпатый! – сказала кассирша. – Хозяин стройтреста и депутат! Его весь город знает. Если он тебя приметил – далеко пойдешь!

– Ага, спасибо, – улыбнулся Федя. – Он тоже так сказал.

* * *

Глядя по телевизору местные новости, Ивана, ее мать и бабушка ужинали втроем. Диктор рассказывал о застройке городских окраин жилыми кварталами. Затем с вопросом о ходе строительства и планах на будущее телеведущий обратился к генеральному директору местного стройтреста Карпатому. Но едва на экране возникло усатое лицо Олега Кирилловича, как бабушка, зевнув, переключила телевизор на другую программу.

Усмехнувшись этой уловке, Ивана в упор спросила у матери:

– Это он?

– Кто «он»? – сказала мать.

– Мой отец?

– С чего ты взяла? – изумилась бабушка.

– Ма, я тебя спрашиваю! – сказала Ивана. – Этот Карпатый мой отец? Да или нет?

– Нет, – отрезала мать.

– А кто мой отец? Царицын? – зло сказала Ивана и сорвалась на крик: – Ну! Говори! Кто?

Мать, отшвырнув ложку, вскочила из-за стола и убежала в спальню. А бабушка залепила Иване пощечину.

– Дрянь! Как ты смеешь?!

– Да? Я дрянь? – сказала Ивана. – Еще скажи: я выблядок! Она меня в подоле принесла, да? С кем-то трахнулась, да фамилию забыла!

Бабушка снова ударила ее по лицу.

– Заткнись, дура!

– Ах, так?

Ивана бросилась в спальню. Там, стоя на коленях, мать, вся в слезах, молилась перед иконой.

– Нет, – сказала ей Ивана, – теперь не замолишь! Я все равно его найду!

И, заполошно схватив свой школьный рюкзак, куртку, плейер и еще что-то из одежды, стремглав выскочила из квартиры.

– Ты куда? – запоздало крикнула бабушка.

Мать вышла из спальни, спросила:

– Куда она ушла?

– Ну куда-куда? – сказала бабушка. – К подруге какой-нибудь, куда еще?

– Я боюсь, мама…

– А ты не боись. Ты что, из дома не уходила? И я уходила. Придет.

Ранним утром следующего дня мать Иваны, одетая в свою проводницкую форму, стола у ворот школы, вылавливала одноклассников Иваны и спрашивала, не видели ли они Ивану.

Наконец из-за угла появился и Федя, она бросилась к нему:

– Федя, а где Ивана?

– Я не знаю, – удивился он. – Здравствуйте. А почему вы спрашиваете?

– Господи! – испугалась мать. – Да где же она?! Мне на работу!..

В отделение милиции они уже прибежали вдвоем. На компьютере у пожилой, с погонами капитана, дежурной был сайт «Одноклассники», и она лишь вполуха слушала сбивчивый рассказ матери Иваны.

– Ей тринадцать лет!..

– Почти четырнадцать, – поправил Федя.

– Ну и что? – сказала мать. – Куда она могла деться? – и дежурной: – Я вас прошу!

– Сколько суток? – спросила та, не отрываясь от экрана.

– Что «сколько суток»?

– Сколько суток, как сбежала?

– Почему сбежала? – сказала мать. – Вчера ушла, вечером. Но я вас прошу: ее надо найти! Запишите, пожалуйста: Малышкина Ивана, 13 лет, приметы…

Дежурная нехотя достала бланк розыска.

– Да подождите панику устраивать! Ну не ночевала, подумаешь! Или у подруги, или… Четырнадцать лет. Джульетта в четырнадцать лет уже домой водила… Как фамилиё?

– Федя, – сказала мать, – я тебя умоляю! Мне на работу! – и объяснила дежурной: – Я проводницей на поезде! У меня рейс…

– Бегите, – сказал ей Федя. – Я тут сам все скажу.

– Позвоните мне. Пожалуйста! – попросила мать дежурную и быстро написала на клочке бумаги: – Вот мой мобильный! Как найдете, звоните!

– Ага, разбежалась… – пробурчала ей вслед дежурная.

Не доверяя милиции, Федя сам отправился на поиски Иваны. Заглядывал в кафе… в библиотеки… в парк… на автовокзал… на рынок… в пивную… на речной вокзал… в котельные… И, наткнувшись на бомжей-наркоманов, которые рылись в мусорном ящике, спросил у них. Те ответили – мол, заплатишь, скажем. Пошарив по карманам, Федя отдал им все деньги, и они махнули ему рукой в сторону каких-то задворков. Федя рванул туда…

Отодвинув доску в глухом заборе вокруг заброшенного аварийного дома, он пролез через забор в замусоренный и грязный двор аварийного дома, нашел там лаз в подвал, спустился в него и оказался в бомжатнике – бывшем бомбоубежище, ставшем ночлежкой.

Здесь было сыро, темно, грязно. Облупившиеся бетонные потолки и стены в граффити. В углах грязные матрацы, на которых валялись бомжи и наркоманы. Кто спал, кто что-то ел из пластикового пакета, кто кололся, кто курил вонючую самокрутку. Полуодетая девица ходила по бомжатнику, по-птичьи размахивая руками и восклицая: «Я летаю!.. Я летаю!..»

Всматриваясь в темные фигуры на матрацах, Федя обходил бомбоубежище из комнаты в комнату и наконец наткнулся на Ивану. Скорчившись, она спала в углу, прямо на бетонном полу.

Федя попробовал разбудить ее, растолкать, но она была в полной отключке.

Взвалив ее к себе на спину, он поволок ее к лестнице.

Несколько бомжей преградили ему дорогу, требуя выкуп. Денег у Феди не было, а без выкупа они его не выпускали. Пришлось отдать им куртку.

На свежем воздухе Ивана пришла в себя, и ее вырвало.

Затем, обняв измызганную, в грязной одежде Ивану, Федя повел ее по улицам. Ивану качало, она почти падала, и прохожие брезгливо обходили эту пару, отпуская презрительные реплики:

– Сволочи! С утра напились!..

– В милицию их нужно!..

– И куда токо родители смотрят?..

– Ну отстой! Убивать таких…

Дотащив Ивану до подъезда своего дома, Федя хозяйски открыл подъезд, завел Ивану в свою квартиру и прямиком – в ванную. Ивана была по-прежнему в отключке, еле стояла на ногах и слепо качалась из стороны в сторону. Не раздевая ее, Федя поставил Ивану в душевую кабинку, перевел регулятор воды на «хол.» и включил воду.

Под ледяным душем Ивана разом пришла в себя, открыла глаза и попыталась выскочить из кабинки. Но Федя не выпустил ее, насильно удержал под мощной струей холодной воды.

– Чем ты кололась? Говори, чем кололась?

– Пусти! Мне холодно! Пусти!

– Не пущу! Чем кололась?

Ивана расплакалась:

– Я не кололась! Я курила!

– Что ты курила?

– Я не знаю! Пусти!

Федя выпустил ее из душевой кабины. Трясясь от холода, она стала стаскивать с себя мокрую одежду.

– Уйди отсюда! Не смотри! Скотина!

Федя ушел, закрыл дверь.

Ивана разделась догола и, дрожа и кутаясь в полотенце, выскочила из ванной.

Федя показал ей на кровать в спальне:

– Ложись, согрейся.

Ивана нырнула под одеяло.

– Уйди отсюда, сволочь!

Но и под одеялом ее так трясло, что зубы стучали.

Федя посмотрел на нее, а затем разделся и лег рядом с ней.

– Не смей! – стала отталкивать его Ивана. – Уйди! Не трогай меня!

Но Федя обнял ее, и она сдалась, прижалась к нему и расплакалась, уткнувшись лицом в его плечо. Он стал целовать ее в мокрые глаза, щеки, губы…

* * *

Ивана и Федя снова стояли перед служащей паспортного стола. Та читала на бланке их запроса:

– «Карпатый Олег Кириллович»… – И подняла глаза. – Это какой Карпатый? Депутат?

– Он директор стройтреста, – сказал Федя.

– Но он депутат, – ответила служащая и вернула им бланк. – Адреса депутатов мы не даем.

– Почему? – спросила Ивана.

– Потому! Есть инструкция.

– Но он нам нужен!

– Нужен? – усмехнулась служащая. – Идите к нему в стройтрест. Если вас пустят.

Лузгая семечки и наблюдая за подъезжающими машинами, Ивана и Федя пятый день дежурили на автостоянке перед супермаркетом «Куписам». И на пятый день были вознаграждены за упорство – тут появился знакомый «форд» с номером «ВУ 651 ПО».

– Все, пошли! – решительно сказал Федя Иване.

– Нет, я боюсь, – вдруг струсила она.

– Опять?

Меж тем машина запарковалась, из нее вышли Карпатый и 14-летний подросток.

Федя и Ивана переглянулись в замешательстве – этого они не ожидали.

А Карпатый и подросток уже зашли в магазин.

Федя и Ивана последовали за ними.

В магазине, взяв тележку, Федя и Ивана нашли Карпатого в вино-водочном отделе. Делая вид, что изучают марки выставленных на полках вин, Федя и Ивана приблизились к нему. А Карпатый, стоя у витрины дорогих подарочных коньяков, обсуждает их с 13-летним подростком.

– А если б у тебя был день рождения, ты бы что хотел в подарок? – говорил подросток.

– Ну я! – отвечал Карпатый. – Я люблю текилу! Но не такую, как тут, а голубую. Которую я из Мексики привожу. А Сорока текилу не пьет.

– А что он пьет? – спросил 13-летний. – Ты же с ним двадцать лет дружишь – должен знать…

Тут к отделу подошел Царицын, и тоже с тележкой.

– О-о! Кого я вижу?! Привет! – сказал он.

– Здравствуйте, дядь Женя, – ответил 13-летний.

Царицын пожал руку Карпатому, похлопал по плечу 13-летнего.

– Растешь, Витюша! – И Карпатому: – Ну что? Выбрал? А давай мы Сорокину от нас двоих купим. – Он взял с полки коллекционную водку в роскошной подарочной коробке с хрустальными рюмками. – Например, эту «Царскую».

Но Карпатый язвительно усмехнулся:

– Ага, счас! Ты Царицын и водка «Царская». Получается твой подарок за наши бабки.

Царицын поставил водку на место.

– Извини, не подумал. Тогда действительно вы свой подарок покупайте, а я куплю что-нибудь другое, не алкогольное. Пока! До завтра. Встретимся в «Речном».

И Царицын ушел.

– Па, по-моему, он обиделся, – сказал 13-летний Витюша.

– Он? – улыбнулся Карпатый. – Да нет! Мы с ним и Сорокой не разлей вода! В таких заворотах бывали!

Он поставил в тележку большую коробку с подарочным виски и направился к кассе. Федя и Ивана двинулись следом.

– В каких? – спросил на ходу Витюша у отца.

– Мал еще, – ответил Карпатый. – Вырастешь, расскажу.

– А я и сам знаю, – ухмыльнулся Витюша.

– Что ты знаешь?

– А я у бабушки одну газету видел, старую…

Карпатый разом остановился, дал сыну подзатыльник.

– Заткнись! – И, оглянувшись по сторонам, понизил голос: – Ты чё при людях? Я ж депутат!

Тут за окном магазина громыхнул гром, это в городе начиналась весенняя гроза.

Весенняя гроза секла окна библиотеки и стучала по ним ветками уличных деревьев.

В пустом библиотечном зале Ивана листала подшивки старых, тринадцатилетней давности, газет. Эти пожелтевшие страницы пестрели броскими заголовками тех сумасшедших времен:

«Банды Закаева и Гелаева захватили Урус-Мартан»

«Теракт в токийском метро! Погибли 11, пострадали 5000!»

«Еще один маньяк в нашей области!»

Наконец Ивана находит то, что ищет, – заметку с хлестким заголовком:

Свадьба или срок!

17-летний сын генерала Сорокина женится, чтобы избежать срока за изнасилование

Ивана, помертвев, стала читать эту заметку, но тут к ней подошла старушка библиотекарша:

– Девушка, восемь часов, мы закрываем.

– Еще минутку, – попросила Ивана. – Пожалуйста!

Библиотекарша заглянула на газетную страницу и сказала печально:

– Да, вот мы в какое время живем. Эти мерзавцы втроем девочек портили, а генерал их отмазал. Только тебе-то это зачем?

– Нет, это я случайно… – ответила Ивана.

– Все, заканчивай.

Библиотекарша ушла в книгохранилище и стала щелкать там выключателями, выключая свет.

А за окнами продолжалась гроза, и при очередном раскате грома Ивана решительно вырвала из газеты кусок страницы с роковой заметкой.

В пустом парке было темно, мокро и мусорно после грозы.

Ветер скрипел железяками мертвых аттракционов, раскачивал люльки чертова колеса и редкие фонари в темных аллеях.

Стоя под вышкой для прыжков с резиновым канатом, Ивана достала из-за пазухи фломастер и кусок газеты с роковой заметкой, написала на этом куске: «Все, мама! Я улетела! Ивана…», спрятала газету за пазуху и решительно полезла вверх по мокрым перекладинам металлической лестницы. Порой ее руки соскальзывали с этих перекладин и казалось, что она сорвется. Но она продолжала взбираться все выше.

С высоты ей открылся темный, в редких огнях ночной город над рекой.

В голове гремела музыка группы «Дважды два».

Наконец Ивана достигла верхней площадки – крохотной, два на два метра. Вылезла на эту площадку, легла на ней, отдышалась, а затем встала в полный рост и распахнула руки, как для полета.

Ветер тут же надул ее кофту и рукава.

Ивана наклонилась навстречу ветру и сделала шаг вперед.

Теперь она стояла на самом краю площадки, в последний раз посмотрела на город, на дальний пароходик на реке и вниз, на черную землю.

– Ну! – громко сказала она самой себе. – Прыгай же, дура! Прыгай! – и расплакалась. – Я не могу… – и тут же озлобилась: – Можешь! Давай! Ты никто! Ты выблядок! Прыгай!

Но не так-то просто кончить жизнь самоубийством!

Сникнув, она отступила от края площадки, снова легла на нее и, разозлившись, принялась сдирать с себя одежду и швырять ее вниз – кофту, майку, юбку, кроссовки…

Катившая по темным аллеям парка патрульная ментовская машина проезжала мимо вышки, и одна из кроссовок Иваны шлепнулась ей на лобовое стекло.

Менты остановились, вышли из машины, задрали головы вверх и в изумлении открыли рты – на вышке, на ее самой верхней площадке сидела голая Ивана, болтала ногами и в полный голос горланила какой-то новый шлягер группы «Дважды два».

– Эй! – крикнул ей один из ментов.

– Тихо! – одернул его второй. – Ты чё? Напугаешь – свалится к чертям! Она ж пьяная в жопу!

– А чё делать?

– Не знаю. Я не полезу.

– Ладно, ну ее на хрен…

Менты сели в машину и укатили.

Ивана посмотрела, как милицейская машина удалилась в черной аллее, вздохнула и попробовала сама спуститься с вышки. Но это оказалось трудней и страшней, чем подниматься, – она не видела нижних перекладин, руки и ноги скользили…

Зависнув на высоте, Ивана стала скулить и плакать от страха:

– Спасите!.. Эй!.. Люди!.. Ну, пожалуйста! Эй!..

Но никто не отвечал, только вдали прогудел и проклацал по рельсам скорый поезд.

Так, скуля и дрожа от холода, Ивана все-таки спустилась с вышки на землю, стала собирать свою одежду…

Ночью мать Иваны, стоя на коленях пред иконой Пресвятой Ксении великомученицы, беззвучно благодарила ее за спасение дочери.

Лежа в своей кровати и отрешенно глядя в потолок, Ивана спросила:

– Ма! Почему ты не сделала аборт?

– Какой аборт? – испугалась мать.

– Обыкновенный. Они тебя изнасиловали втроем.

– Кто меня изнасиловал?? С чего ты взя…

– Молчи. Я все знаю. Карпатый, Царицын и Сорокин. Ты с ними в одной школе училась.

– Откуда… Кто тебе сказал? – спросила мать помертвевшим голосом.

Ивана достала газетную заметку, прочла вслух:

– «Сын генерала Сорокина и дети „новых русских“ Олег Карпатый и Евгений Царицын совращали или насиловали своих одноклассниц и избежали тюремных сроков только ценой свадьбы…» Ну? Какой ты у них была по счету?

Мать молчала.

Но Ивана не унималась:

– Почему ты не сделала аборт?

Мать продолжала молчать.

Ивана села в кровати и крикнула:

– Отвечай!!!

Но мать молчала.

– Как мне с этим жить, мама? – негромко произнесла Ивана.

Мать не ответила и на это.

– Почему ты их не судила? – спросила Ивана.

Мать все молчала.

– Да отвечай же! – снова крикнула Ивана. – Я имею право знать! Почему ты не сделала аборт?

Мать кивком головы показала ей на икону:

– Она мне не разрешила.

Тут в дверь заглянула сонная бабушка:

– Что тут за крик?

– Мама, уйди, – сказала ей мать Иваны.

– Ты опять скандалишь? – спросила бабушка у Иваны.

– Ма, она все знает, – сообщила ей мать.

Бабушка изменилась в лице.

В ресторане «Речной» гремела музыка. Но теперь на веранде за столиками под навесом была взрослая публика. Впрочем, были и подростки – дети этих взрослых. И среди них – та самая Лена, чей день рождения здесь отмечали почти год назад. Она сидела за центральным столом с матерью и отцом-подполковником ВВС. Здесь же, за этим столом, – Карпатый с женой и 14-летним сыном, Царицын с женой и двумя сыновьями-погодками, еще кто-то…

Неожиданно музыка оборвалась, массовик взбежал на сцену.

– Внимание! – сказал он в микрофон. – А сейчас еще одна фишка нашего вечера – белый танец! Но – особенный! Дочери приглашают отцов! Маэстро, врубай!

Подросток-диджей включил вальс.

Лена поднялась, церемонно пригласила отца.

А перед Карпатым вдруг возникла Ивана. Она была в материнском, в крупный горошек, платье времен 90-х годов. Но если несколько месяцев назад, когда она надевала его дома перед зеркалом, оно было ей великовато, то теперь – в самый раз.

Церемонным книксеном Ивана пригласила Карпатого на танец. Карпатый удивленно переглянулся с женой, однако встал и повел Ивану на танцплощадку. Там Ивана положила ему руку на плечо, и они стали танцевать.

– Тебе сколько лет? – спросил Карпатый с усмешкой самоуверенного жуира.

– А вы сами посчитайте, – улыбнулась Ивана.

– Ну как я могу? Наверно, пятнадцать, шестнадцать…

– Моя фамилия Малышкина. Мария Малышкина – помните такую?

Карпатый остановился как громом пораженный.

– Нет, вы танцуйте, танцуйте, – сказала Ивана. – Иначе я вам счас по морде дам! При всех! Ну, танцуйте!

Карпатый принужденно продолжил танец.

Издали за ними наблюдали жена и сын Карпатого, а также Царицын с женой и сыновьями-погодками. При этом Царицын озадаченно тер свой лоб, пытаясь что-то вспомнить.

А с края танцплощадки за танцем Иваны с Карпатым следил Федя.

Танцуя с Карпатым, Ивана остановилась у центрального столика, подошла к Царицыну и сделала книксен перед ним.

Царицын, озабоченно переглянувшись с Карпатым, встал и пошел танцевать с Иваной.

– Мне кажется, я вас где-то видел, – сказал он в танце. – Вы были у меня на приеме?

– И не раз, – усмехнулась Ивана.

– Правда?

– Ага. Первый раз это было пятнадцать лет назад. У вас дома. Тогда вы меня принимали втроем – вы, ваш дружок Карпатый и вот этот подонок, – Ивана кивнула на Сорокина, отца Лены, танцующего с дочкой. – Ну? Теперь узнаете? Я дочка Маши Малышкиной из десятого «А». И вас троих. Вы танцуйте, не останавливайтесь! А то я вас всех могу засудить. Потому что срок давности за изнасилование – пятнадцать лет. А мне только четырнадцать, даже меньше. Так что я еще год могу вас иметь по 47-й статье.

Ивана остановилась перед вальсирующими Леной и ее отцом-именинником, тронула Лену за плечо:

– Махнемся, Ленок…

– Зачем? – сказала та. – Я с папой танцую.

– Ничё, я тебя старше на месяц. Иди потанцуй с дядей Женей.

И Ивана властно взяла именинника за плечо и за руку и увела в вальсе.

– А ты мне нравишься, – сказал ей именинник. – Решительная девушка!

– Еще бы! Я же старшая дочь. Вся в родителей.

– Интересно, – игриво сказал именинник. – И кто же родители?

– А у меня их трое!

– Иди ты! Как это?

– А так. Мою маму три подонка изнасиловали. Вы, Царицын и Карпатый. Я Малышкина. Ты помнишь Малышкину из десятого «А»? Она в этом платье в школу ходила. Вспомнил? Ты танцуй, папаня, не останавливайся! А то я вас всех могу по 47-й упечь. Хоть завтра… Но ты знаешь, что я думаю? Что я твоя дочь. И знаешь почему? Ты спроси, не стесняйся.

– Ну… – принужденно спросил именинник. – Почему?

– Во-первых, ваша троица не только мою маму… Ленкину тоже. Но Ленкина мать именно тебя заставила на ней жениться. Почему? Наверно, ты был тогда самый главный и решительный – и с ней, и с другими. Вот и выходит – если Ленка твоя дочь, то и я тоже. Только я старше. А еще… Знаешь, когда я вижу во сне отца, он на тебя похож. То есть это на уровне генетической памяти. Ну и последний аргумент – я метко стреляю. Это у меня тоже от тебя, наследственное… Но ты расслабься, папаня! Я вас не разведу на бабки. Просто я всегда мечтала с отцом потанцевать.

Издали Федя напряженно смотрел на Ивану, вальсирующую с отцом.

Тут ведущий опять выскочил на сцену, схватил микрофон и объявил:

– А теперь – внимание! Главный сюрприз нашего вечера: друзья именинника дарят ему на день рождения группу «Дважды два»!!!

И грянула музыка этой группы, и под восторженный визг подростков на сцену ураганом вылетели кумиры Иваны и ее сверстников – подростковая группа «Дважды два». Они пели песню о том, что рано или поздно все взрослеют – даже маленькие дети рано или поздно становятся взрослыми…

Продолжительный звонок в дверь разбудил Ивану, ее мать и бабушку.

Поскольку бабушка спала на диване в гостиной, она, набросив халат, заспанно подошла к двери.

– Кто там?

– Малышкины тут живут? – спросил из-за двери мужской голос.

– Тут… тут… – проворчала бабушка, отпирая и открывая дверь.

К ее изумлению, за дверью на лестничной площадке стоял доктор Царицын.

– Доброе утро. А Мария дома?

Но бабушка не успела ответить, поскольку мать Иваны уже вышла из спальни, и Царицын сам увидел ее.

– Здравствуй, Маша, – сказал он. – Я пришел поговорить. Можно войти?

Но вместо матери ответила бабушка:

– Нет! С подонками нам не о чем разговаривать! Вон отсюда!

И резко захлопнула дверь.

Однако Царицын успел вставить ботинок в дверной проем.

– Подождите, – сказал он через щель. – Мы открыли счет…

– Вон отсюда! – перебила бабушка и с такой силой саданула дверью по ноге Царицына, что он выпростал ее из дверного проема, и дверь захлопнулась.

Прихрамывая, Царицын вышел из подъезда, подошел к своей красной «Ладе», открыл ее и сел за руль.

– Ну? – сказал с заднего сиденья Карпатый.

– Вытурили, – сообщил Царицын, заводя машину. – Слова не дали сказать.

Машина тронулась и выехала со двора.

Сверху, из окна третьего этажа, за ней смотрели Ивана и ее мать Мария.

Издали доносился утренний перезвон церковных колоколов.

В этот ранний час в пивном баре было не накурено и почти пусто.

Царицын, Сорокин и Карпатый стояли за столиком, пили пиво из кружек.

– Чё будем делать? – сказал Карпатый.

Царицын и Сорокин хмуро молчали.

– Они нас будут теперь кошмарить, как захотят!..

Тут к ним подошел один из первых посетителей, обратился к Карпатому:

– Олег Кириллович, я к вам как к депутату…

– Слушай, отвали, а! – сорвался Карпатый. – У меня сегодня выходной, понимаешь?

– Но я к вам как к депутату…

– А депутаты тоже люди, – объяснил Сорокин. – Может он спокойно пива выпить?

Мужик неохотно отошел.

– Вот что! – решительно сказал Карпатый Сорокину. – Ты был зачинщиком, ты и решай вопрос. И срочно, понял? Пока до суда не дошло.

– А может, ты? Все-таки депутат…

– Вот я тебе, как депутат, и поручаю.

Сорокин тяжело вздохнул, повернулся к Царицыну:

– Ладно, давай сберкнижку.

Царицын полез в карман.

* * *

Выйдя с потоком школьников из школы, Ивана и Федя направились домой. Весна уже полностью вошла в свои права, и город дышал расцветающей сиренью, липовым и яблоневым цветом.

Ивана сняла с уха один наушник и дала Феде послушать новый хит группы «Дважды два».

Под эту музыку они и шагали, когда Федя обратил внимание на серую «тойоту», которая медленно катила за ними.

– По-моему, это за нами… – сказал Федя.

Они остановились, выжидающе развернулись к машине.

«Тойота» тоже остановилась. Солнце отражалось в лобовом стекле, и потому ни Феде, ни Иване не было видно водителя.

Ивана и Федя пожали плечами и пошли дальше.

Но и «тойота» двинулась следом.

Федя круто развернулся и пошел к «тойоте».

Но машина вдруг резко рванула вперед и умчалась.

Затененные боковые стекла так и не позволили им разглядеть водителя.

Но когда – уже к вечеру – Ивана подошла к своему дому, «тойота» стояла там, при въезде во двор. И, увидев Ивану в боковом зеркале, Сорокин предупредительно открыл правую дверь.

Ивана, поколебавшись, села в машину.

– Здравствуй, дочка, – сказал Сорокин.

Ивана не ответила, а, не глядя на Сорокина, смотрела прямо перед собой.

– Я хочу поговорить с тобой… – произнес он и замолчал выжидающе.

– Вы уже говорите, – ответила она после паузы.

– Да, действительно… Не знаю, с чего начать…

– Начните с того, что вы боитесь суда.

– И это тоже… – согласился он. – Но если ты нас посадишь, кто выиграет?

Ивана наконец повернулась к нему:

– Справедливость.

Глядя ей в глаза, он пожал плечами:

– Может быть… Но будут разбиты еще три семьи и пять детей останутся без отцов. Как ты себя будешь чувствовать после этого?

– Замечательно. Они будут знать, как я себя чувствовала четырнадцать лет!

– Но они же перед тобой не виноваты.

– А кто? Кто ответит за то, что я выблядок? – сорвалась Ивана. – Кто?!

– Я отвечу, – сказал Сорокин, достал пистолет и положил на сиденье между собой и Иваной. – Можешь меня убить.

Ивана с оторопью посмотрела сначала на пистолет, потом на Сорокина, потом снова на пистолет.

Затем вдруг усмехнулась, с любопытством взяла пистолет. На его ручке было выгравировано: «Лейтенанту А. Сорокину за храбрость. Генерал Романов. Чечня, 1993 год».

Прочитав надпись, Ивана посмотрела на Сорокина.

– Он заряжен, – сказал тот и показал: – Вот здесь снимается с предохранителя.

Ивана усмехнулась:

– А ты не боишься, что я действительно…

– Боюсь, – признался Сорокин. – Но что делать? Надо отвечать за…

Он не договорил, повисла пауза.

Ивана положила пистолет между собой и отцом.

– Хорошо, – сказала она. – Чего ты хочешь?

Он снова полез в карман, достал сберкнижку:

– Вот, это твоя. Мы открыли счет на твое имя, положили каждый по тысяче долларов. Конечно, нужно больше, но сейчас кризис. Обещаем до твоего совершеннолетия каждый год класть еще по тысяче. Все трое. Возьмешь?

Ивана посмотрела на эту сберкнижку, на пистолет и снова на сберкнижку. Затем – на отца. И усмехнулась:

– То есть я – дочь полка? Не было ни одного отца, а теперь сразу трое? Да? Сволочь ты, папа! И все вы сволочи! – Она дернулась открыть дверь машины.

Но он удержал ее за плечо:

– Подожди…

– Не трогай меня! – вырвалась она и – уже вся в слезах – принялась дергать дверь, которая никак не открывалась. – Открой мне дверь!

– Но послушай…

– Я плевала на ваши деньги! – закричала она. – Открой мне дверь!

– Сейчас. – Он вышел из машины, обошел ее и открыл правую дверцу.

Ивана выскочила из машины, но Сорокин не отступил, а стоял, преградив Иване путь.

– Пусти! – крикнула она в истерике.

– Ударь меня.

– Пусти, я сказала!

– Ударь меня. Пожалуйста.

Она ударила.

– Еще.

Она ударила.

– Сильней.

Она ударила изо всей силы, но он сказал снова:

– Еще.

И она стала бить его кулаками в грудь, по плечам, по шее, бить изо всех сил, но он стоял, не защищаясь, и только просил:

– Еще… еще…

Выдохшись, она, рыдая, уронила голову ему на грудь.

Он поднял ладонь и нерешительно, неумело погладил ее по голове.

– Дочка…

– Пусти меня!.. – сказала она.

Он выпустил ее, и она убежала в свой подъезд.

А он, нервно закурив, все стоял в темноте вечера у своей машины и смотрел на окна третьего этажа.

А там, на третьем этаже, Ивана стояла у окна спальни и, не зажигая света, смотрела вниз, на Сорокина.

Но потом за ее спиной дверь спальни открылась, в дверном проеме возникла бабушка:

– Ты идешь ужинать?

Ивана не ответила.

Бабушка подошла к ней, посмотрела в окно.

Внизу, в темноте вечера, мужская фигура стояла возле «тойоты».

– Это еще кто? – спросила бабушка.

– А мама где?

– В рейсе, где же еще? А кто это? Твой поклонник?

– Это мой отец… Сорокин…

– Сорокин?? – изумилась бабушка. – Убить его мало!

Поезд-экспресс стремительно пронесся мимо камеры…

Утром в школе был переполох – из рук в руки переходила местная газета с броским заголовком:

Спустя 14 лет после изнасилования женщина подала в суд на своих одноклассников

Кто-то из учеников вслух читал:

– «В городской суд поступило исковое заявление ж.-д. проводницы Марии Малышкиной с требованием привлечь к ответственности за изнасилование весьма влиятельных людей нашего города – депутата городской думы Олега Карпатого, полковника ВВС Алексея Сорокина и врача Евгения Царицына…»

Входя в класс, Ивана в оторопи и ужасе от этих слов замерла на пороге.

А читавший продолжал:

– «По утверждению Малышкиной, изнасилование произошло 14 лет назад, когда она и трое обвиняемых заканчивали десятый класс…»

Но тут Ивана, придя в себя, стремительно подбежала к читавшему, вырвала из его рук газету и опрометью бросилась вон из класса.

Свист и улюлюканье одноклассников неслись ей вслед.

Выбегая из школы, Ивана чуть не сбила с ног Федю, который попытался ее остановить.

– Ива! В чем дело? – крикнул он ей в спину.

Она, не ответив, убежала.

И столь же стремительно, запыхаясь, взлетела по лестнице на третий этаж, ворвалась в свою квартиру.

– Где мама?!

– А что такое? – спросила бабушка, строча на ножной швейной машине очередную цветастую «бабу на чайник».

– Я спрашиваю, где мать?! – заорала Ивана.

– Тихо, тихо. Она в рейсе, – продолжала строчить бабушка. – А в чем дело?

– А вот в чем! Бля! – Ивана шлепнула газету на доску швейной машины.

Бабушка изумленно подняла на нее глаза:

– Ты что, сдурела? Материться стала?

– Ты читай! Читай! Блин!!

Бабушка мельком посмотрела на газету и пожала плечами:

– Да я читала уже… – И кивнула на тумбочку, где лежала точно такая же газета. – Ну и что?

– Читала? – изумилась Ивана. – Вы… вы охренели? Зачем вы это сделали?

– Ты свой язык-то прикуси, – сказала бабушка. – Совсем уже…

Ивана подскочила к ней вплотную:

– Я тя спрашиваю: зачем вы это сделали?! Отвечай!

– Так ты ж сама хотела. Ты ж кричала матери, что надо их под суд. Вот она и…

– Да мало ли что я кричала! Идиотки! Как я теперь буду в школу ходить? – Ивана заметалась по квартире. – Когда ее поезд приходит?

– Не знаю. Может, уже пришел. Успокойся. Их давно нужно было судить. Но лучше позже, чем…

Но Ивана уже не слышала ее – выскочила из квартиры.

Однако, выбежав из подъезда, замерла на месте, поскольку тут ее поджидали четверо подростков – Лена Сорокина, Витюша Карпатый и двое погодков-сыновей Царицына.

– Вот она! Бей ее! – крикнула Лена и первой набросилась на Ивану. – Сука! Стукачка!

Следом подключились остальные.

Они повалили Ивану на землю и избивали всерьез, не по-детски, а кулаками, ногами и в кровь.

– Сволочь! Выблядок! Паскуда! Стукачка!

Какой-то прохожий попытался вмешаться, но подростки грубо отмахнулись:

– Вали отсюда! Не встревай, курва! Яйца оторвем!

И прохожий, струсив, ушел.

Когда окровавленная Ивана, уже не сопротивляясь, мертвым кулем лежала на земле, Лена Сорокина объявила ей приговор:

– Значит, так, сеструха! Или твоя мать срочно заберет заявление, или я тебя лично убью на хрен! – И тряхнула Ивану: – Ты поняла?

Разбитым в кровь ртом Ивана утвердительно промычала в ответ.

Оставив ее на земле возле подъезда, подростки закурили и спокойно ушли.

Из открытого окна чьей-то квартиры гремела музыка очередного хита группы «Дважды два».

Но самое поразительное случилось не в этот день, а в последующие. Потому что газетная публикация произвела совсем не тот эффект, на который рассчитывала редакция. Вместо осуждения названных в газете насильников обыватели города стали кошмарить – кого бы вы думали? Марию Малышкину! Ее оскорбляли соседи, материли прохожие, выталкивали из городского транспорта, пинали в магазинах…

– Паскуда!..

– Да сама небось первая легла!..

– Нашлась, бля, правдоискательница!..

– Убивать таких надо! Сучка!..

Ивана, Мария и бабушка боялись выйти из дома и жили теперь как в осаде.

– Встать, суд идет!

В небольшом зале заседания суда народу было тьма – вся местная пресса, родственники подсудимых, просто любопытные.

Но судья, заняв свое место, объявил:

– Заседание суда будет закрытым, прошу всех посторонних освободить помещение.

Поднялся недовольный гул и ропот:

– На каком основании?

– Не имеете права!

– У нас свободная страна…

Но судья был непререкаем. Он дождался, когда пресса унесет свои телекамеры и все остальные тоже покинут зал. В зале остались только Мария Малышкина, трое обвиняемых – Карпатый, Царицын и Сорокин, – их адвокат, молоденький районный прокурор и стенографистка. После чего судья объявил:

– Итак, слушается дело об изнасиловании Марии Малышкиной ее одноклассниками Олегом Карпатым, Евгением Царицыным и Алексеем Сорокиным, которое случилось четырнадцать лет назад. Стороны имеют ходатайства?

– Я имею, – встала Мария Малышкина.

– Слушаю.

– Я хочу забрать свое исковое заявление и прошу прекратить дело.

– Почему? На вас оказали давление?

– На меня оказывали давление, но заявление я забираю не поэтому.

– А кто и какое на вас оказывал давление? – спросил молодой прокурор.

– Назавтра после публикации статьи мою дочь избили.

– Кто ее избил?

– Она не говорит.

– Со дня публикации прошло три месяца, и, значит, ее избили три месяца назад. Почему же вы тогда не забрали свое заявление?

– Я же сказала: я забираю заявление не из-за этого.

– А из-за чего?

– Из-за того, что я верующая. Я съездила в Петербург к Пресвятой Ксении, и она велела мне их простить. – Мария впервые повернулась к обвиняемым: – Я вас прощаю. Идите с миром.

И – не сводя взгляда с Сорокина – перекрестила всех троих.

Сорокин не отвел глаз, он смотрел на Марию, и в глазах его было изумление, благодарность и еще что-то неясное, но ликующее…

Однако молодой прокурор сказал:

– Ваша честь. Прокуратура протестует. Факт изнасилования имел место, обвиняемые его не отрицают. А то, что истица забирает свое заявление, для правосудия значения не имеет. Правосудие должно свершиться, и преступление должно быть наказано.

Судья повернулся к обвиняемым:

– У вас есть ходатайство?

Но Сорокин не отреагировал, он продолжал неотрывно смотреть на Марию. Зато встал адвокат обвиняемых:

– Есть, ваша честь. Я, как адвокат обвиняемых, хочу обратить ваше внимание на несколько обстоятельств чрезвычайной важности. Во-первых, прошу учесть, что преступление было совершено не этими взрослыми людьми, а несовершеннолетними подростками. То есть мы имеем если не юридический, то моральный казус – можно ли взрослых людей судить за хотя и очень серьезное, но, по сути говоря, детское правонарушение?

Прокурор вскочил:

– Я протестую…

Но адвокат поднял руку:

– Минуточку, я не закончил. Суть моего ходатайства в другом. Ваша честь, перед вами трое взрослых, состоявшихся людей, которые еще три месяца назад пользовались огромным уважением в городе и в своих семьях. Обращение в суд гражданки Малышкиной и последовавшая за этим публикация в газете буквально сломали их карьеру и разрушили жизнь. Доктор Царицын лишился всех пациентов – теперь, как вы понимаете, к нему как к гинекологу не обращается ни одна женщина. Олег Карпатый лишился звания депутата городской думы. А у полковника Сорокина распалась семья. Таким образом, ваша честь, они уже понесли наказание, и даже если бы вы действительно «отпустили их с миром», как выразилась тут истица, они свое клеймо и свой крест будут нести теперь всю жизнь…

– Так в чем ваше ходатайство? – спросил судья.

– Очень простое: по просьбе истицы закрыть дело.

Но молодой прокурор вновь вскочил:

– Ни в коем случае! Прокуратура протестует! Ваша честь, адвокат обвиняемых выставил тут своих клиентов этакими пострадавшими овечками – семья распалась, звания лишились, пациенток лишились! Но вы-то прекрасно знаете, что все эти три месяца весь город был расколот надвое, причем большая половина, да что там половина! – восемьдесят процентов почему-то кошмарили именно истицу, именно пострадавшую! Я не знаю почему, я не знаю, что у нас за люди, но именно за то, что она назвала насильников и подала на них в суд, – именно за это ее же публично кошмарили и угрожали побоями, а дочь ее действительно избили. И потому – несмотря на христианское смирение и всепрощение гражданки Малышкиной – я от имени прокуратуры настаиваю на судебном разбирательстве по существу.

Судья деревянным молотком стукнул по столу:

– Суд удаляется на совещание.

И ушел, а следом за ним вышли молодой прокурор и стенографистка.

Дорогой читатель! Позволь мне прервать мое повествование и предложить тебе несколько вариантов финала этой истории. То есть представь себе, пожалуйста, что ты посмотрел эту историю в кино и в самом конце фильма на экране вдруг появляется надпись:

Финал истории по выбору зрителей вариант первый:

В зале остались только обвиняемые со своим адвокатом и Мария Малышкина. И томительная пауза повисла между ними.

Но Сорокин прервал ее.

Он встал, подошел к Марии и опустился перед ней на колени:

– Маша, ты правда меня простила?

– Правда, встань… – тихо ответила Мария. Слезы подступали к ее глазам.

– Сердцем простила?

– Да, сердцем. Встань, Алеша.

– Ты святая…

– Встань, Алеша…

Но он, стоя на коленях, взял ее руку и поцеловал:

– Спасибо за дочь, Маша. Она моя дочка. Я… я хочу ее удочерить…

За кадром звучит романтическая мелодия группы «Дважды два».

Под эту музыку Сорокин, Мария и Ивана выходят из здания суда.

И снова надпись:

Вариант второй

Судья возвращается в зал заседаний.

– Встать! Суд идет!

Судья занимает свое место и объявляет:

– Решением суда Олег Карпатый, Евгений Царицын и Алексей Сорокин приговариваются к двум годам исправительно-трудовых работ условно…

Карпатый, Царицын и Сорокин триумфаторами выходят из здания суда.

За кадром звучит бравурная песня группы «Дважды два».

А когда вслед за триумфаторами на улице появляются Мария и Ивана, толпа свистит, улюлюкает и швыряет в них яйца и помидоры…

Последняя надпись:

Вариант третий

Судья в своем кабинете набирает номер на мобильном телефоне.

– Алло, Николай Петрович, это я… Ну я не знаю, как быть… С одной стороны, истица сама забирает свое заявление, а с другой стороны, прокуратура требует… Что? Нет, ну вы же губернатор, как вы скажете, так я и…

Отъезд камеры. Музыка или песня группы «Дважды два», в этой песне открытым текстом зрителей спрашивают, какой вариант финала они предпочитают или считают наиболее реалистичным.

Р.S. От автора: Дорогой читатель, мне очень интересно, какой финал вы хотели бы увидеть на экране. Напишите мне на адрес Издательства АСТ:

Москва, Звездный бульвар 21, Издательство АСТ, художественная редакция, Эдуарду Тополю.

Ритуальное убийство

Театральный процесс в двух действиях и четырех стенограммах

Участники процесса

Председатель суда, Прокурор, Судебный пристав, Стенограф

Поверенные гражданской истицы: Замысловский, Шмаков, Дурасевич

Адвокаты защиты: Карабчевский, Грузенберг, Маклаков

Эксперт обвинения: патер Пранайтис

Эксперты защиты: профессора Троицкий, Коковцов, Тихомиров

Журналисты, мальчишки

Киев, 20–28 сентября 1913 года

Желательно до начала спектакля воссоздать в фойе театра обстановку Киева во время судебного процесса по делу Бейлиса – репринты газет «Киевлянинъ» и «Русские ведомости» с репортажами Короленко и Бонч-Бруевича из зала суда, листовки «Черной сотни» и «Двуглавого орла» с призывами к еврейским погромам и требованием выселить евреев из России, «Обращение к обществу» Максима Горького, Мережковского, Блока и еще семидесяти писателей и общественных деятелей в защиту Бейлиса, фотографии Бейлиса и участников процесса, прочие документы, которые можно в изобилии найти в библиотеках и в Интернете.

По радио могут звучать лозунги антисемитских митингов, которые происходили перед зданием суда.

Действие первое

Зал судебного заседания.

Входят Поверенные представители истца и Адвокаты защиты, рассаживаются.

Затем входят Стенограф и Судебный пристав с Экспертами.

Стенограф садится за свой столик, раскладывает блокноты, чернильницу с пером.

Судебный пристав (показывает Экспертам их места): Вам сюда. Садитесь.

Эксперты садятся.

Входят Председатель суда и Прокурор.

Судебный пристав: Встать. Суд идет!

Все встают[1].

Судебный пристав (подходя к рампе, в зал, зрителям): Господа присяжные заседатели! По законам Российской империи при начале судебного заседания и появлении Председателя суда все обязаны встать. Извольте встать, господа! (Настойчиво.) Извольте! И вы, барышня! И вы, сударь! (Добивается, чтобы все зрители встали. Председателю суда.) Ваша честь!

Председатель, выдержав паузу, садится.

Все на сцене садятся.

Судебный пристав (в зал, зрителям): Присяжные, извольте сесть.

Следит и ждет, пока зрители усядутся.

Председатель: Слушается дело об убийстве Андрея Ющинского. Господа эксперты, представьтесь. (Пранайтису.) Вы, патер.

Пранайтис (вставая): Патер Пранайтис, бывший преподаватель древнееврейского языка в Католической духовной академии в Санкт-Петербурге, магистр богословия.

Председатель (Троицкому): Ваше имя?

Троицкий (вставая): Троицкий Иван Гаврилович.

Председатель: Вы православный?

Троицкий: Да.

Председатель: Но владеете еврейским языком?

Троицкий: Я профессор Санкт-Петербургской духовной академии по кафедре еврейского языка и библейской археологии.

Председатель (Коковцову): Вы, сударь?

Коковцов (вставая): Коковцов Павел Константинович. Профессор на кафедре еврейского языка и еврейско-арабской литературы Киевской духовной академии.

Председатель (Тихомирову): Вы?

Тихомиров (вставая): Тихомиров Петр Викторович, профессор Нежинского историко-филологического института.

Председатель: Вы читали еврейские религиозные книги?

Тихомиров: За научные работы в области еврейского языка, религии и культуры был избран членом Академии наук.

Председатель: Благодарю вас. Присаживайтесь. Сейчас я ознакомлю вас с обвинительным актом. (Читает.) «20 марта 1911 года, в Лукьяновке, на окраине Киева, в одной из находящихся там неглубоких пещер, на расстоянии 150 сажен от улицы, был обнаружен труп мальчика. Руки были подогнуты за спину и в кистях туго связаны бечевкою. Рядом с трупом были пять тетрадей с надписью „ученика приготовительного класса Андрея Ющинского“. На голове и теле трупа оказались поранения, частью в виде уколов, частью – щелевидной, овальной и треугольной формы. Всего поранений и уколов больше сорока, а на голове 13. Потеря крови от полученных повреждений была столь значительна, что тело оказалось почти обескровленным. Но следов крови в пещере не было. Отсутствие крови указывает на то, что Ющинский был убит в другом месте и затем втащен в пещеру. По началу расследования у следствия среди подозреваемых имелся целый ряд лиц с преступным прошлым, включая даже мать и отчима мальчика, которые могли совершить это убийство из опасений, будто мальчик может выдать их преступный род занятий – грабежи и разбой. Однако особая обстановка убийства ребенка, исключительно своеобразный способ лишения его жизни послужили распространению в обществе мнения, что Ющинский убит евреями из религиозных побуждений, а именно убит Менделем Бейлисом, приказчиком кирпичного завода, на территории которого Андрей Ющинский и другие дети нередко играли на мяле. Посему следствие обратилось за экспертизой к врачу-психиатру, профессору Киевского университета Сикорскому. Опираясь на данные вскрытия трупа, а также исходя из соображений исторического и антропологического характера, профессор Сикорский заявил, что психологической основой такого рода убийств являются „расовое мщение и вендетта сынов Иакова“ к субъектам другой расы, которые имеют для убийц значение религиозного акта. На основании этих обстоятельств Мендель Бейлис обвиняется в том, что с обдуманным заранее намерением, из побуждений религиозного изуверства, для обрядовых целей умертвил Андрея Ющинского, причинив ему тяжкие и продолжительные страдания». (Закончив чтение.) Подсудимый себя виновным не признает. Обвинение и защита выставили вас, господа, как экспертов в области иудаистики и еврейской религии. Суд интересуют вопросы наличия ритуальных убийств у евреев, употребления ими крови при выпечке мацы и другие аспекты их религиозных правил, обрядов и привычек. Каждому из вас эти вопросы были разосланы загодя. Считаете ли вы себя достаточно осведомленными, чтобы быть экспертами по данным темам? Патер Пранайтис?

Пранайтис: Да, считаю.

Председатель: Профессор Троицкий?

Троицкий: Да, ваша честь. Считаю.

Председатель: Профессор Коковцов?

Коковцов: Да, считаю.

Председатель: Профессор Тихомиров?

Тихомиров: Считаю, ваша честь.

Председатель: Прошу вас дать присягу на Библии. (Судебному приставу.) Пристав…

Судебный пристав кладет перед экспертами Библию.

Эксперты, по очереди положив руку на Библию, произносят присягу.

Председатель (выслушав присягу): Хорошо, приступим. Начнем с заключения эксперта обвинения. Патер Пранайтис.

Пранайтис (вставая): Позвольте мне начать с вопроса: что такое Талмуд? В буквальном смысле это означает «наука», «предание». По мнению еврейского народа, когда Бог дал им свой закон, то Моисей кое-что записал, но многое осталось не записанным, оно переходит в устной передаче из поколения в поколение. Посему Талмуд – громадная книга, там все науки находят себе место, но главным образом там проявляется нетерпимость по отношению к иноплеменным, в особенности – к христианам. Все, что там сказано относительно войны с амаликитянами, относительно их истребления, относится таким же образом и к христианам. Относительно же того, как надлежит евреям поступать с христианами, сказано, что надо их избегать, не иметь с ними никаких сношений, всячески стараться им вредить, не спасать от опасности и вообще вредить им так, чтобы их совсем истребить. Истребление христиан – главная цель евреев-талмудистов, к этой цели направлены все молитвы, все действия, это – даже обязанность, каждый еврей должен вредить христианам, а если он не вредит им, тогда он даже не настоящий еврей. Убийство христиан – есть единственная богоугодная жертва после разрушения Соломонова храма в Иерусалиме римлянами в 70 г. по P.Х. Чтобы больше вредить христианству, Талмуд разрешает все средства: ложь, обман, ростовщичество и даже принятие христианства. Известный еврейский историк Грец говорит об известном писателе Генрихе Гейне, что он только кажущимся образом принял христианство, как враг, который берет в руки чужое знамя, чтобы тем лучше погубить своего врага. В таком же талмудическом духе следует отметить Каббалу. По этому учению, при создании душ божество перешло в израильские души, но некоторые искры попали и не в израильские, эти искры ждут освобождения. Еврейство всегда называется внутренним ядром Мироздания, а другие народы – скорлупой, шелухой. Это ядро – согласно Каббале – надо освобождать, оно освобождается путем добрых дел по отношению к евреям и принесением жертвы, т. е. убийством неевреев. В Каббале каждая буква еврейского алфавита означает число, и потом эти числа слагаются. Если одно и то же число происходит от разных слов, то считается, что эти слова относятся одно к другому. Например, слово, которым в Талмуде пишется имя нашего Спасителя – Ишу, – означает цифру 316: 3, 10 и 6 – означает Иисус. Но слово «пустота», «мерзость» – тоже получается 316, а это, согласно Каббале, значит, что Христос то же самое, что и мерзость…

Председатель: Каким способом рекомендует Талмуд добывать кровь из тела в случае надобности в ней?

Пранайтис: Для добывания крови христианской, о которой говорится в Талмуде, есть два способа: или колют или ущемляют, но не режут.

Председатель: Каково отношение Талмуда к иноплеменникам, не содержится ли в нем прямых указаний на то, что убийство иноплеменника дозволено и является актом, угодным Иегове?

Пранайтис: После разрушения храма, говорится в Талмуде, нет другой жертвы Иегове, как принесение в жертву христиан.

Председатель: Из какого места тела, по толкованию Талмуда и Каббалы, выходит душа вместе с кровью?

Пранайтис: Указывается прямо, что душа выходит с кровью из шеи.

Председатель: Когда появилось среди евреев учение неохасидов и какое отношение оно имеет к учению Каббалы?

Пранайтис: Это учение является как бы расцветом Талмуда и Каббалы. Талмуд учит, что раввины чуть ли не уподобляются самому Богу и что даже Бог должен считаться с мнением раввинов. В позднейшее время было сказано еще яснее, что раввины неохасидизма суть не что иное, как воплощение самого Божества.

Председатель: Были ли в Средние века и в наше время случаи осуждения евреев по обвинению в убийстве христиан с религиозной целью, причем евреи были изобличены, как собственным сознанием, так и нахождением, по их указанию, останков замученных ими детей?

Пранайтис: В Средние века было много случаев, когда евреи были изобличены и казнены по уликам и по сознаниям. И не только в Средние, но вплоть и до наших дней. Последнее из таких дел Саратовское. Там все участники дела были обвинены по указаниям свидетелей, осуждены и наказаны. Просмотрел я и Велижское дело, где обвиняемые были оправданы лишь потому, что свидетелей не нашлось, хотя и было обнаружено обескровление жертвы. У меня есть нотариально засвидетельствованный документ о еврейском убийстве в 1753 г. в Житомире. Я вполне убежден, что если такие зверские убийства существовали раньше, то они существуют и по сие время. Однако евреи тем не менее защищают виновных, говоря, что этого не может быть, и призывают экспертов и ученых со всего света с опровержениями ритуальных убийств, – вот в этом-то и есть слабая сторона их дела, показывающая, что все они к этим делам причастны. А сколько писалось ими, будто бы есть папские буллы, запрещающие даже говорить об осуждении евреев в употреблении христианской крови! Приводятся буллы XIII века, которых чуть ли не двадцать. Из них я нашел в Санкт-Петербургской академии одну-единственную буллу папы Иннокентия IV, в которой говорится лишь, чтобы не преследовали евреев ранее суда и их осуждения.

Председатель: Заключается ли в учении еврейской религии, как древней, так и позднейшей – Зогар и другие, – предписание об умерщвлении христиан с ритуальной целью?

Пранайтис: Таких указаний, где бы прямо говорилось об убийствах с ритуальной целью, разумеется, не существует, ибо есть предание, которое можно записывать, и есть такое, которое Талмуд запрещает записывать. О том, что употребляют кровь, можно сказать лишь на основании повторяющихся убийств. Употребление крови было видно из того, что она собиралась и посылалась в закупоренных бутылках, потом кровью пропитывался холст, и куски пропитанного кровью холста также рассылались. Это ясно видно по Саратовскому делу, где в доме обвиняемых был найден холст, пропитанный кровью, и обвиняемые не могли объяснить, откуда эта кровь взялась; сначала говорили, что это, мол, дети играли, когда гусей резали, и испачкались в крови и потом спрятали. Но когда была произведена экспертиза, то оказалось, что это – кровь млекопитающего. О добывании крови как о ритуале тоже нет письменных указаний; но существуют каббалистические символы, которые они в своем изуверстве могут употреблять, например 13 уколов…

Председатель: Имеются ли данные и какие именно, что убийство Андрея Ющинского совершено из побуждений религиозного изуверства, вытекающего из вероучений еврейской религии или ее сект, и в последнем случае каких именно?

Пранайтис: Прямых указаний на это, кроме 13 уколов и раны в шею, не имеется, однако, повторяю, число 13 – священное.

Председатель (Прокурору): У вас есть вопросы к эксперту?

Прокурор: Скажите, с какого года вы состояли лектором древнееврейского языка в Духовной академии?

Пранайтис: С 1884 по 1902.

Прокурор: Вы специально интересовались вопросом ритуальных убийств евреями христианских детей? Это ведь не касается кафедры еврейского языка.

Пранайтис: Этот вопрос меня всегда интересовал, и я о нем слышал с самого детства, так как там, где я вырос, все уверены, что это так и есть.

Прокурор: Есть ли в Талмуде такой текст, что «дозволено приносить в жертву нееврея даже в день прощения обид, приходящийся на субботу»?

Пранайтис: В Талмуде сказано, что все жертвоприношения после разрушения храма заменены жертвоприношением иноплеменников.

Прокурор: Можно ли сказать, что заповедь Библии «не убий» евреи истолковывают лишь как «не убий еврея»?

Пранайтис: Да, все, что говорится о «ближних», относится только к евреям, а остальные не только не считаются ближними, но даже не считаются людьми. И вообще, что написано в Библии, для евреев не обязательно, они имеют Библию, но они ее не понимают.

Прокурор: Есть ли такой текст в Талмуде: «Отнимай жизнь у нечистого, убивай его, тогда Царь Небесный засчитает это тебе наравне с воскурениями и жертвами»?

Пранайтис: Да, такой текст есть.

Прокурор: Есть ли затем еще другой текст: «Кто проливает кровь нечестивых, тот столь же угоден Богу, как приносящий жертву»?

Пранайтис: Это написано в Талмуде.

Прокурор: Насколько я понимаю, ваше положение сводится к тому, что у евреев человеческие жертвоприношения вытекают из основного их закона о том, что жертва должна быть и что она очищает от грехов?

Пранайтис: Да.

Прокурор: В Зогаре говорится о «смерти их ам-хаарец» – что это означает?

Пранайтис: «Ам-хаарец» – неуч, невежда, в переносном смысле – всякий нееврей. Об их смерти говорится: «и смерть их пусть будет при заткнутом рте, как у скота, который умирает без голоса и речи». В молитве же при убийстве резник должен говорить: «Нет уст, чтобы отвечать, нет чела, чтобы поднять голову». Потом 12 испытаний ножа и удар ножом, то есть всего 13 ударов.

Прокурор: Значит, ритуальные убийства должны происходить при заткнутом рте, и требуется при этом 13 уколов – так что убийство Ющинского соответствует этим требованиям и признакам?

Пранайтис: Да.

Прокурор: Было ли установлено в Саратовском деле в 1853 году, что любавическому раввину Шнеерсону, которого мы теперь хорошо знаем, были отправлены две бутылки с кровью?

Пранайтис: Да, были.

Прокурор: Затем вы говорили, что по Велижскому делу в 1823 году состоялся оправдательный приговор по недостатку улик?

Пранайтис: Да.

Прокурор: Но не состоялась ли по этому делу резолюция императора Николая Павловича, не можете ли вы ее воспроизвести?

Пранайтис: Могу. «Разделяя мнение Государственного Совета, что в деле сем, по неясности законных доводов, другого решения последовать не может… считаю, однако, нужным прибавить, что внутреннего убеждения, что это убийство евреями совершено не было, я не имею и иметь не могу. Неоднократные примеры подобных убийств, с теми же признаками, но всегда непонятных… доказывают, по моему мнению, что между евреями существуют, вероятно, изуверы или раскольники, которые считают христианскую кровь необходимой для своих обрядов».

Шмаков: Не помните ли вы, какое первое убийство христианского ребенка евреями занесено в анналы истории?

Пранайтис: Это было в XI веке.

Шмаков: А относительно убийства девушки Агнесы Грузы в Богемии в 1899 году не можете ли вы объяснить суду, какое значение Каббала придает убийству христианских девушек?

Пранайтис: Убийство девиц считается жертвой в каббалистическом смысле, путем такого убийства ускоряется пришествие Мессии.

Шмаков: Скажите, ведь из основного положения Талмуда, что мы не люди, не следует ли заключить, что евреи юридически не способны совершить по отношению к нам преступление?

Пранайтис: Да, разумеется, раз жертва не считается человеком, то убивается не человек, а животное. Евреи считают также, что имущество неевреев есть собственность евреев, и когда еврей берет чужое, он не ворует, а лишь берет обратно свое.

Председатель: Господин поверенный истца, такого рода вопросы не относятся к настоящему делу.

Шмаков: Все мои вопросы касаются того, как в Талмуде определяется отношение к неевреям. (Пранайтису.) Вы говорили о стремлении евреев к господству. Нет ли в Талмуде указания, что это стремление будет продолжаться, «пока мы не истребим правителей акумского народа»? Не можете ли вы объяснить нам значение слова «акум»?

Пранайтис: Это слово составлено из начальных букв слов «Абоде Кохабим Умаззалиот», что означает «поклонники звезд и планет». Со времен Маймонида, еврейского талмудиста XII века, это слово относится ко всем неевреям, поскольку в ту эпоху уже никаких идолопоклонников не было.

Замысловский: У меня только один вопрос: о папских буллах. Вы говорили, что не нашли булл, которые осуждали бы обвинение евреев в ритуальном убийстве?

Пранайтис: Да, таких булл нет.

Замысловский: А есть только булла папы Иннокентия IV о том, чтобы евреев не обвиняли без доказательств, по одному только предрассудку?

Пранайтис: Да, и чтобы не наказывали без разбирательства дела.

Замысловский: Такие буллы есть, но они истолковывались в другом смысле?

Пранайтис: Да, евреи их толковали так, будто бы они запрещали даже верить такому обвинению, и чтобы никогда впредь таких обвинений не было, так как это якобы невозможно.

Замысловский: Не известно ли вам, что в одном судебном деле о ритуальном убийстве было указано, что кровь убитого была употреблена для окропления при закладке синагоги?

Пранайтис: Есть такое указание, что кровью окропляли синагогу…

Грузенберг: В какой книге вы нашли проповедь, что евреи учат убивать девушек?

Пранайтис: Есть еврейские книги, которые издаются целиком, а есть – с пропусками. Есть Талмуд полный, а в позднейших изданиях есть пропуски. Указание на убийства девушек находятся в книге Хаима Витала.

Грузенберг: Как эта книга называется?

Пранайтис: «Сефер Галикутим».

Прокурор: Есть ли в Талмуде текст «Сефер», в котором указывается, как должны совершаться жертвоприношения? Сколько лиц должны принимать в этом участие?

Пранайтис: Должны присутствовать 6 человек.

Грузенберг: Вы сказали, что есть еврейские издания, в которых пишется все, и есть особые издания, где опасные места опускаются. Я хотел бы вас спросить: по каким же книгам вы ознакомились с этими опасными местами? У вас были в руках эти особые издания?

Пранайтис: Да, были. Я знакомился с Талмудом на основании текстов Буксдорфа – величайшего ученого, знатока Талмуда. Три поколения этой семьи, отец, сын и внук, занимались Талмудом и были профессорами. По их указаниям я познакомился с редчайшим изданием Талмуда 1644–1646 годов, которое имеется в Санкт-Петербургской католической академии. Это издание без всяких пропусков. Потом у меня есть еще бердичевское издание 1894 года, и там именно тех мест, которые имеются в Амстердамском издании 1644 года, нет.

Грузенберг: Значит, ваши ссылки на Талмуд мы можем проверить?

Председатель: Господин поверенный обвиняемого, показания эксперта мы проверять не можем, это не богословский спор. Для разрешения сомнений вы можете обращаться к другим экспертам, а уже дело суда поверить тому, что сказал эксперт, или нет.

Грузенберг: Не известно ли вам, что в период разбирательства по Велижскому делу Министерство внутренних дел повторило Высочайшее повеление от 6 марта 1817 года, чтобы не ставить дел по обвинению евреев в ритуальном убийстве единственно потому, что люди верят этим убийствам, а требовать для разбирательства этих убийств таких же улик, как и для других убийств?

Пранайтис: После Велижского дела последующие процессы не могли возбуждаться по недостаточности улик, так как свидетели устранялись.

Карабчевский: Вы говорили тут о процессах прошлых столетий. Не можете ли вы перечислить процессы ведьм и колдунов, которые в то время также были сожжены?

Пранайтис: Не знаю таких процессов.

Председатель (поглядев на карманные часы): Суд вопросов к эксперту обвинения больше не имеет. Патер, вы вольны остаться и вольны быть свободны.

Патер Пранайтис уходит.

Председатель: Переходим к экспертам защиты. Профессор Троицкий, вопросы для всех были одинаковы. Прошу дать ваше заключение: какое значение имела кровь жертв при храмовых жертвоприношениях у евреев?

Т