/ Language: Русский / Genre:literature_history,history_asia,

Десять Меченосцев Миямото Мусаси

Эйдзи Ёсикава


Эйдзи Ёсикава.

ДЕСЯТЬ МЕЧЕНОСЦЕВ

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Десять меченосцев», названный автором в оригинале «Миямото Мусаси», можно без преувеличения назвать японским вариантом «Унесенных ветром». Этот большой исторический роман, написанный Эйдзи Ёсикавой (1892—1962), одним из самых популярных писателей Японии, впервые был опубликован по частям в 1935—1939 годах в крупнейшей и наиболее престижной японской газете «Асахи». Роман переиздавался четырнадцать раз и вошел в 53-томное полное собрание сочинений Ёсикавы в издании «Ко-данся». Он неоднократно экранизировался, по нему постоянно ставятся спектакли, и по меньшей мере три телекомпании периодически демонстрируют снятые по роману сериалы.

Герой романа Миямото Мусаси является реальным историческим персонажем, но благодаря роману Ёсикавы он и другие персонажи книги стали живой частью японского фольклора. Они настолько широко известны, что превратились в народных героев. Это обстоятельство делает роман еще более привлекательным для иностранного читателя. Он дает не только картину японской истории, окутанную романтической дымкой, но и помогает понять, как японцы видят себя и свое прошлое.

В этом случае неизбежно сравнение с «Сегуном» Джеймса Клэвелла, поскольку эта книга и снятые по ее сюжету телесериалы конкурируют с самурайскими фильмами и для большинства американцев являются основным источником сведений о прошлом Японии. Оба романа повествуют об одном и том же историческом периоде. Действие романа «Сегун» происходит в 1600 году и заканчивается на том, как Торанага, исторический Токугава Иэясу, ставший впоследствии сегуном, или военным правителем Японии, отправляется на решающую битву при Сэкигахаре. Роман Ёсикавы начинается с того, как юный Такэдзо, получивший впоследствии имя Миямото Мусаси, лежит раненый на поле брани среди убитых воинов разгромленной армии после той же самой битвы.

За исключением Блэкторна, исторического Вилла Адамса, герои «Сегуна» – представители владетельных кланов Японии, которые легко угадываются под именами, данными им Клэвеллом. В «Десяти меченосцах» многие исторические личности выступают под своими собственными именами, но в то же время японское общество представлено в романе более широко. Это, прежде всего, та аморфная и трудно определяемая прослойка, которая существовала между потомственной военной аристократией и простолюдинами-крестьянами, торговцами, ремесленниками. Клэвелл достаточно вольно обращается с историческими фактами, подгоняя их под свой сюжет, и вводит в роман любовную линию в западном стиле, которая не только противоречит историческим фактам, но и вообще невообразима в Японии того периода. Ёсикава остается верным истории или, по крайней мере, исторической традиции, и его любовная история, служащая как бы дополнительным фоном романа, описана в чисто японском духе.

Конечно, Ёсикава разнообразил свое повествование многочисленными воображаемыми деталями. В романе много необыкновенных совпадений и головокружительных трюков, способных привлечь интерес любителей авантюрных романов, но автор бережно относится к известным историческим фактам. Не только Миямото, но и остальные герои книги являются реальными историческими личностями. Например, Такуан, наставник и учитель юного Мусаси, был известным монахом буддийской школы Дзэн, каллиграфом, художником, поэтом и выдающимся знатоком чайной церемонии. В 1609 году он стал самым молодым настоятелем монастыря Дайтокудзи в Киото и позднее основал большой монастырь в Эдо. Правда, сегодня его вспоминают, главным образом, в связи с особым соусом, названным его именем.

Исторический Миямото Мусаси, который родился примерно в 1584 году и умер в 1645-м, был, как и его отец, знаменитым фехтовальщиком, владевшим двумя мечами. Он был горячим поборником самодисциплины как главного элемента боевого искусства и автором знаменитого пособия по фехтованию «Горин-но-сё». Юношей он, вероятно, участвовал в битве при Сэкигахаре, и его поединки с представителями школы фехтования Ёсиоки в Киото, монахами-воинами Ходзоина в Наре и знаменитым фехтовальщиком Сасаки Кодзиро, о которых подробно рассказывается в романе, происходили в действительности. Повествование о Миямото Мусаси в романе кончается 1612 годом, когда тот еще был молодым человеком двадцати восьми лет; впоследствии Миямото, по всей видимости, участвовал в осаде замка Осака в 1614 году на стороне армии, потерпевшей поражение, а в 1637—1638 годах в подавлении Симабарского восстания крестьян, принявших христианство, на острове Кюсю, в результате чего христианство перестало существовать в Японии на протяжении последующих двухсот лет, а страна оказалась изолированной от остального мира.

По иронии судьбы в 1640 году Миямото Мусаси стал вассалом клана Хосокава, который в период княжения в Кумамото был покровителем Сасаки Кодзиро, главного соперника Миямото. Клан Хосокава возвращает нас к «Сегуну», где старший Хосокава, Тадаоки, совершенно несправедливо изображен как один из главных злодеев, а его примерная жена христианка Грация не имеет ничего общего с героиней по имени Марико – объектом страстной любви Блэкторна.

Миямото Мусаси жил в эпоху великих перемен в Японии. После непрерывной столетней войны между мелкими даймё, или князьями, три последующих правителя силой оружия воссоединили страну. Начало этому процессу положил Ода Нобунага, который был предательски убит своим вассалом в 1582 году. Самый талантливый среди его военачальников – Хидэёси, начинавший службу простым пешим воином, завершил воссоединение страны, однако умер в 1598 году, не успев передать власть своему малолетнему наследнику. Наиболее могущественный вассал Хидэёси – Токугава Иэясу, крупный феодал, правивший большей частью восточной Японии из своего замка в Эдо, теперешнего Токио, – добился первенства, нанеся поражение коалиции западных даймё при Сэкигахаре в 1600 году. Три года спустя он принял традиционный титул сегуна – военного правителя, властвовавшего над всей страной от имени древнего, но не имевшего никакого влияния императорского дома. В 1605 году Иэясу передал полномочия сегуна своему сыну Хидэтаде, сохранив в своих руках реальные бразды правления, пока не разбил сторонников наследника Хидэёси при осаде замка Осака в 1614 и 1615 годах.

Первые три правителя из рода Токугава установили такой твердый контроль над Японией, что их правление продлилось более чем два с половиной века, пока оно не было свергнуто в 1868 году в бурную эпоху, которая последовала вслед за возобновлением контактов Японии с Западом, начавшихся пятнадцатью годами ранее. Клан Токугава правил страной, опираясь на полунезависимых наследственных даймё, число которых к концу сёгуната достигло двухсот шестидесяти пяти; даймё, в свою очередь, правили своими владениями с помощью вассалов – наследственных самураев. С прекращением постоянных войн и наступлением прочного и контролируемого мира произошло резкое классовое размежевание между самураями, которые имели право носить два меча и иметь фамилию, и простолюдинами, среди которых встречались богатые купцы и землевладельцы, но они были лишены права иметь оружие и носить фамилии.

Однако в описываемое Ёсикавой время это классовое разделение еще не было таким четким. Почти повсюду бродили банды воинов-крестьян, в стране разбойничали ронины, или самураи, лишенные патрона. Это были главным образом остатки войск даймё, потерявших свои владения в результате битвы при Сэкигахаре или более ранних войн. Потребовалось поколение, даже два, прежде чем общество в рамках системы Токугавы четко разделилось на классы; до этого оно пребывало в состоянии брожения и внутренней неустойчивости.

Другой знаменательной переменой в начале семнадцатого века в Японии было появление новой системы правления. С окончанием крупных боевых действий и восстановлением мира правящий военный класс обнаружил, что для успешного управления страной административные таланты гораздо важнее, чем военные навыки. Началось постепенное превращение класса самураев из воинов, владеющих мечом и мушкетом, в бюрократов, умеющих пользоваться кистью и бумагой. В условиях мира самоконтроль и образование возвысились над военным искусством. Западный читатель удивится тому, насколько широко была распространена грамотность в Японии уже в начале семнадцатого века, насколько часто японцы ссылались на китайскую историю и литературу, подобно тому, как современные им западноевропейцы обращались к традициям Древней Греции и Рима.

Третье крупное преобразование в Японии эпохи Миямото Мусаси произошло в области оружия. Во второй половине шестнадцатого века фитильный мушкет, незадолго до этого завезенный в Японию португальцами, стал главным боевым оружием. В условиях мира самураи могли позволить себе с презрением отвергнуть огнестрельное оружие и вернуться к традиционному мечу. Расцвели многочисленные фехтовальные школы. Возможности для применения меча в настоящих военных действиях резко сузились, поэтому военное искусство постепенно сменилось искусством боевых единоборств. При овладении последними постоянно подчеркивалось значение самоконтроля и воспитания характера, а не чисто военные достижения фехтовальных навыков, которые редко удавалось продемонстрировать в настоящем деле.

Повествование Ёсикавы о юных годах Миямото иллюстрирует все эти перемены, происходившие в Японии. Мусаси был типичным ронином из горной деревни и стал оседлым самураем-вассалом только под конец жизни. Он основал школу фехтования и самое главное – постепенно превратился из человека, следовавшего инстинктам воина, в фанатичного приверженца самодисциплины в духе Дзэн-буддизма, исповедующего самоконтроль и слияние с природой. В молодые годы Миямото все еще происходили смертельные поединки, напоминавшие турниры средневековой Европы, но Ёсикава изображает Мусаси человеком, сознательно превращающим боевое мастерство из средства войны в способ воспитания характера в условиях мира. Военное искусство, самодисциплина духа и эстетическая утонченность слились в единое целое. Этот портрет Миямото Мусаси, по всей видимости, недалек от исторического оригинала. Миямото Мусаси известен и как талантливый художник, зрелый скульптор, и как мастер владения мечом.

Япония семнадцатого века, воплощенная в образе Миямото Мусаси, глубоко вошла в сознание японцев. Долгое и относительно спокойное правление Токугавы сохранилось по форме и содержанию, хотя и в несколько окостенелом виде, до середины девятнадцатого века – это всего лишь сто с небольшим лет тому назад. Сам Ёсикава был сыном бывшего самурая, который подобно многим представителям своего класса так и не сумел приспособиться к новым экономическим условиям. В новой Японии самураи не нашли себе места, однако большинство тогдашних лидеров были выходцами из класса феодалов, и романтический ореол, окутывавший самураев, в обязательном порядке поддерживался всей системой образования, становясь духовной основой самосознания японской нации. Этому процессу способствовали литературные произведения, такие как «Десять меченосцев», пьесы и фильмы, поставленные на их сюжет.

Эпоха Миямото Мусаси так же дорога и близка современному японцу, как период Гражданской войны американцу, поэтому сравнение романа Ёсикавы с «Унесенными ветром» отнюдь не случайно. Времена самураев все еще живы в душах японцев. Многие японцы предпочитают видеть себя бескомпромиссно индивидуалистичными, высоко принципиальными и эстетически возвышенными современными Миямото Мусаси, а не «экономическими хищниками» с групповым сознанием, какими они нередко воспринимаются извне. Оба образа имеют право на существование, иллюстрируя сложность японской души, скрытой за непроницаемой наружностью.

«Десять меченосцев» резко отличается от сложных психологических, рефлексивных современных японских романов, которые наиболее часто переводятся на английский язык. Он тем не менее полностью вписывается в традиции японской литературы и мышления народа. Деление романа на эпизоды является не только результатом его первой публикации в газете, но и соответствует наиболее распространенной композиционной схеме, восходящей к истокам японской прозы. Идеализированный образ благородного воина типичен для феодального прошлого, что нашло свое отражение в сотнях других книг и фильмов о самураях. Самой яркой чертой японского характера сегодня является развитие самоконтроля и укрепление воли путем самодисциплины в духе Дзэн-буддизма наряду с самозабвенной любовью к природе и чувством сопричастности с ней. «Десять меченосцев» – не только великий авантюрный роман, он позволяет заглянуть в глубь японской истории, а также понять идеализированный образ современного японца, каким он сам себе его представляет.

Книга первая. ЗЕМЛЯ

КОЛОКОЛЬЧИК

Кругом были трупы. Тысячи трупов.

«Мир сошел с ума, – смутно промелькнуло в голове Такэдзо. – Человек – это опавший лист, гонимый осенним ветром».

Жизнь в нем едва теплилась, он сам был похож на труп. Он попытался поднять голову, но не смог оторвать ее от земли. Никогда еще он не чувствовал себя таким слабым.

«Сколько же времени прошло?» – подумал Такэдзо. Лицо облепили мухи. Он хотел их отогнать, но не смог даже шевельнуть рукой. Она словно окаменела, как и все тело.

«Наверное, я давно здесь», – подумал он, пробуя согнуть пальцы. Он еще не осознал, что ранен и две пули засели у него в бедре.

Небо заволокли низкие черные тучи. Прошлой ночью проливной дождь обрушился на долину Сэкигахара. Был полдень пятнадцатого дня девятого месяца 1600 года. Хотя тайфун уже прошел, дождь то прекращался, то вдруг с новой силой обрушивался на убитых и на лежащего Такэдзо. Такэдзо открывал рот, как рыба, пытаясь поймать капли дождя.

«Так смачивают водой губы умирающего», – думал он, наслаждаясь каждой каплей влаги. Голова у него гудела, мысли мешались, как в бреду.

Они потерпели поражение. Это он знал. Кобаякава Хидэаки, их союзник, тайно перешел на сторону Восточной армии, и когда он напал на рассвете на войска Исиды Мицунари, исход битвы был предрешен. Затем Кобаякава атаковал войска других полководцев – Укиты, Симадзу и Кониси и завершил разгром Западной армии. К полудню вопрос о том, кто будет править страной, был решен. Править будет Токугава Иэясу, могущественный даймё из Эдо.

Внутреннему взору Такэдзо явились образы сестры, земляков из родной деревни.

«Я умираю, – без сожаления подумал он. – Как просто это бывает». Смерть манила покоем, как огонь усталого путника. Вдруг лежавший неподалеку покойник пошевелился.

– Такэдзо...

Видения разом исчезли. Словно пробудившись ото сна, Такэдзо обернулся. Это был голос его лучшего друга, Такэдзо не сомневался. Он приподнялся из последних сил и едва слышным из-за шума дождя голосом позвал:

– Матахати, это ты? – и бессильно упал.

– Такэдзо! Ты жив?

– Жив, – с неожиданной для себя бравадой отозвался Такэдзо. – А ты? Смотри, тебе нельзя умирать. Не смей!

Глаза Такэдзо широко раскрылись, на губах заиграла улыбка.

– Никогда!

Хватая ртом воздух, опираясь на локти и волоча ноги, которых не чувствовал, Матахати потихоньку пополз к другу. Он хотел сжать руку Такэдзо, но лишь зацепился мизинцем за его мизинец. В детстве они много раз скрепляли свои обещания этим жестом. Матахати придвинулся ближе и сжал руку Такэдзо.

– Невероятно, что и ты уцелел. Видимо, в живых остались одни мы.

– Не радуйся слишком рано. Я еще не пробовал подняться.

– Я помогу тебе. Надо выбираться отсюда. Неожиданно Такэдзо прижал Матахати к земле и прохрипел:

– Притворись мертвым. Что-то здесь неладно.

Земля загудела, как барабан. Такэдзо и Матахати не отрываясь смотрели в ту сторону, откуда надвигался грохочущий вал. Гул быстро приближался, и вот уже стали видны всадники в черных латах, скакавшие во весь опор.

– Ублюдки, они возвращаются! – воскликнул Матахати и дернулся, словно собирался вскочить. Такэдзо с силой схватил Матахати за лодыжку и силой заставил друга припасть к земле. Лошади неслись мимо, мелькали сотни покрытых грязью копыт, каждое из которых могло оказаться смертельным. Конная лавина катилась по телам убитых самураев. Ряд за рядом проносились всадники, оглашая воздух боевым кличем, бряцая оружием и латами.

.Матахати лежал, уткнувшись лицом в землю и закрыв глаза, уже не надеясь, что останется цел. Такэдзо не мигая смотрел вверх. Всадники проносились так близко, что Такэдзо и Матахати явственно различали запах конского пота. Затем все стихло.

Их чудом не задели и не обнаружили. Некоторое время оба лежали, не веря своему везению.

– И снова уцелели! – воскликнул Такэдзо, протягивая руку Матахати. Не поднимая головы, Матахати медленно повернулся, широко, но не совсем уверенно улыбнулся.

– Нам, верно, кто-то помогает, – хрипло сказал он.

Держась друг за друга, они поднялись и медленно заковыляли через поле в сторону леса у подножия гор. Они брели медленно, обнявшись за плечи. Дойдя до леса, упали обессиленные, но, отдохнув, занялись поисками пищи. Они провели два дня в мокрых расщелинах горы Ибуки, питаясь дикими каштанами и кореньями. Чувство голода заглушать удавалось, но у Такэдзо разболелся живот, а Матахати все время тошнило. Сколько бы Матахати ни ел и ни пил, он постоянно ощущал голод, но все же и к нему понемногу возвращались силы.

Буря ознаменовала окончание осеннего тайфуна, и через две ночи холодная белая луна бесстрастно светила с безоблачного неба.

Такэдзо и Матахати понимали, насколько опасно продвигаться при полной луне, которая четко высвечивала их силуэты. Их легко могли обнаружить патрули противника, охотившиеся за уцелевшими врагами. Такэдзо решил рискнуть. Матахати был еще слаб, поэтому предпочитал попасть в плен. Выбирать не приходилось. Нужно было трогаться в путь, но сначала следовало где-нибудь отлежаться и отдохнуть. Они медленно двигались в том направлении, где, по их расчетам, находился городок Таруи.

– Потерпи еще немного, – повторял Такэдзо, поддерживая друга, почти волоча его на спине. – Как ты? Не хочешь передохнуть?

Такэдзо тревожило прерывистое дыхание Матахати.

– Я в порядке!

Матахати пытался говорить бодро, но его лицо было бледнее, чем луна на небе. Опираясь на копье, как на посох, он с трудом переставлял ноги и беспрестанно извинялся.

– Прости меня, Такэдзо! Из-за меня мы еле ползем. Мне так стыдно!

Поначалу Такэдзо попросту не обращал внимания на эти слова и отделывался коротким «ничего». Но в конце концов, когда они остановились передохнуть, он не выдержал.

– Пойми, это я должен просить извинения. Я втянул тебя в эту историю, помнишь? Разве не я поделился с тобой своими планами совершить нечто необычайное, что поразило бы моего отца? Для меня было невыносимо сознавать, что до конца дней он так и не поверил, что из меня выйдет толк. И я собирался доказать ему обратное.

Отец Такэдзо, Мунисай, в свое время служил у князя Симмэна, властителя провинции Ига. Когда Такэдзо услышал, что Исида Мицунари набирает войско, он сразу решил, что час пробил. Отец Такэдзо был настоящим самураем. Справедливо, если он, Такэдзо, станет великим воином. Он томился от нетерпения броситься в схватку, доказать свою доблесть, отрубить голову вражескому полководцу, чтобы слава о нем, Такэдзо, донеслась до родных мест. Он страстно желал доказать, что с ним стоит считаться и уважать, а не держать за деревенского шалопая.

Такэдзо напомнил Матахати об этом, и тот кивнул:

– Я все помню. Мы вместе страстно этого желали. Такэдзо продолжал:

– Я хотел, чтобы ты отправился со мной, ведь мы всегда были заодно. Но помнишь, как повела себя твоя мать? Она рыдала и говорила, что я тронулся и вообще ни на что не гожусь. А твоя невеста Оцу, моя сестра, а все остальные? Они плакали, повторяя, что деревенские ребята не должны покидать родных мест. Может быть, они и правы. Мы с тобой – единственные сыновья в своих семьях, и если нас убьют, кто будет продолжателем рода? Но разве в этом дело? Разве так можно жить?

Они убежали из деревни, и теперь не оставалось преград между ними и военной славой. Они пришли в лагерь Симмэна, и война предстала перед ними в подлинном обличье. Им откровенно заявили, что самураями их не сделают ни завтра, ни через месяц службы, невзирая на заслуги их отцов. В глазах Исиды и других военачальников Такэдзо и Матахати были простыми деревенскими парнями, почти мальчишками, которые раздобыли себе копья. Самое большое, на что они могли рассчитывать, – это служить простыми пешими солдатами. Их служба – если это можно было назвать службой – заключалась в том, чтобы носить оружие других воинов, таскать котлы для варки риса и прочую посуду, косить траву, ремонтировать дороги и иногда ходить в разведку.

– Хороши самураи! – с горечью говорил Такэдзо. – Ничего смешнее не слышал. Отрубить голову полководцу! Я не то что к полководцу, к простому самураю не смог ни разу приблизиться. Наконец-то все это кончилось. Что же нам делать? Я не могу бросить тебя одного. Как я посмотрю в глаза твоей матери и Оцу?

– Такэдзо, я тебя ни в чем не виню. В нашем поражении виноват двуличный Кобаякава. Вот кого мне хотелось бы заполучить в свои руки. Убил бы негодяя!

Часа через два друзья стояли на краю небольшой лощины, росший там тростник был повален и поломан бурей. Вокруг ни дома, ни огонька, но лежало множество трупов. Голова одного воина откатилась в высокую траву, другой упал в маленький ручеек, третий запутался в сбруе убитого коня. Дождь смыл кровь, и в лунном свете мертвая плоть блестела, как рыбья чешуя. Стрекотанье цикад звучало заупокойной молитвой.

Слеза скатилась по щеке Матахати. Он обреченно вздохнул.

– Такэдзо, если я умру, ты позаботишься об Оцу?

– Что ты болтаешь?

– Кажется, я умираю.

– Если кажется, то и вправду умрешь, – отрезал Такэдзо. Матахати, конечно, очень слаб, но неужели он не может поддержать друга хотя бы морально? – Возьми себя в руки, Матахати, не будь нытиком.

– Мать-то найдет, на кого опереться, но Оцу совсем одна. Она всегда была одинокой. Так жаль ее. Обещай, что позаботишься о ней, когда я умру.

– Перестань хныкать. От расстройства желудка еще никто не умирал. Рано или поздно мы набредем на какой-нибудь дом, и тогда я уложу тебя в постель, дам лекарство. А теперь прекрати причитать.

Чуть дальше они наткнулись на место, заваленное таким множеством трупов, словно уложили целую армию. Они уже равнодушно смотрели на них, привыкнув к крови. Холодным взором окинув поле боя, они остановились отдохнуть.

Пока они переводили дыхание, какое-то движение среди трупов привлекло их внимание. Они инстинктивно пригнулись и стали напряженно всматриваться в темноту* Что-то мелькнуло впереди, словно пробежал вспугнутый кролик. Присмотревшись, они увидели, что кто-то сидит согнувшись, пытаясь спрятаться. Решив, что это какой-то одинокий самурай, друзья приготовились к схватке с ним, но к их удивлению оказалось, что это девочка, одетая в кимоно. На вид ей было лет четырнадцать. Широкий пояс-оби из золотой парчи, стягивавший ее талию, местами был залатан. Какое странное зрелище она являла собой здесь, на поле битвы! Девочка с подозрением и по-кошачьи зорко наблюдала за ними.

Такэдзо и Матахати не могли взять в толк, что делала девочка в глухую ночь среди трупов и витающих между ними привидений.

Некоторое время они молча смотрели на нее. Потом Такэдзо спросил:

– Ты кто?

Она вскочила и бросилась бежать.

– Стой! – крикнул Такэдзо. – Я только хочу спросить. Не уходи! Девочка исчезла, как вспышка молнии. Во тьме тонко звякнул колокольчик.

– Может, привидение? – задумчиво произнес Такэдзо, тупо вглядываясь в ночной туман.

Дрожащий Матахати деланно засмеялся.

– Если они и бродят здесь, то это души убитых воинов.

– Жаль, что я ее спугнул, – сказал Такэдзо. – Неподалеку должна быть деревня. Девчонка показала бы дорогу.

Они двинулись дальше и поднялись на ближайший холм. По другую сторону холма, к югу от горы Фува, тянулось болото. Впереди, примерно в полукилометре, виднелся огонек.

Спустившись, друзья увидели, что это не простой деревенский дом. Строение было окружено толстой глиняной стеной, внушительными и грозными хотели казаться ворота, вернее остатки от них, поскольку они были очень старые и требовали починки.

Такэдзо подошел к двери и негромко постучал.

– Есть кто дома?

Не получив ответа, он постучал снова.

– Простите за беспокойство в такой час, но мой друг болен. Мы вам не помешаем. Другу нужен отдых.

За дверью послышался шепот, затем шаги.

– Вы воины, уцелевшие после битвы при Сэкигахаре? – спросил детский голос.

– Да, – ответил Такэдзо. – Мы из войска Симмэна, князя Иги.

– Немедленно уходите! Если вас здесь найдут, нам несдобровать.

– Послушайте, нам бы не хотелось вас беспокоить, но мы долго идем. Нам бы немного отдохнуть.

– Пожалуйста, уходите!

– Хорошо, уйдем, если вы настаиваете. Не найдется у вас желудочного лекарства? Другу так плохо, что мы не можем идти дальше.

– Я не знаю....

Послышались удаляющиеся шаги и позвякивание колокольчика.

Вдруг они увидели женское лицо в створке сёдзи. За ними все это время наблюдали.

– Акэми, – раздался женский голос, – впусти их! Это пешие воины. Патрули Токугавы не станут терять на них время, для них это не добыча.

Акэми открыла дверь, и женщина – ее звали Око – выслушала историю друзей. Договорились, что они будут спать в амбаре. Матахати дали пережженную магнолию, растертую в порошок, и легкий рисовый отвар с зеленым луком. После этого Матахати проспал несколько дней подряд как убитый. Такэдзо сидел на страже и лечил свои раны, промывая их сакэ.

Прошла неделя. Такэдзо и Матахати сидели в амбаре и болтали.

– Странно как-то они живут, – заметил Такэдзо.

– Меня меньше всего беспокоит, чем они занимаются. Спасибо им за то, что нас приняли.

Такэдзо разбирало любопытство.

– Мать совсем не старая, – продолжал он. – Непонятно, почему они живут в горах одни.

– Тебе не кажется, что девочка похожа на Оцу? – спросил Матахати.

– Что-то есть, но они не похожи. Просто обе хорошенькие. Чем, по-твоему, она занималась той ночью на поле среди трупов? Кажется, она их ничуть не боялась. Она у меня до сих пор перед глазами. Лицо совершенно безмятежное, как у кукол, которых делают в Киото. Жутковатая картина.

Матахати знаком приказал ему замолчать.

– Ш-ш-ш! Слышу ее колокольчик.

Акэми легко, как дятел, постучала к ним в амбар.

– Матахати, Такэдзо! – тихонько позвала она. -Да?

– Это я!

Такэдзо впустил Акэми, принесшую поднос с лекарством и едой. Она осведомилась о здоровье гостей.

– Гораздо лучше, благодаря тебе и твоей матери.

– Она сказала, что, если вам получше, вам все равно не следует громко разговаривать и выходить из амбара.

Такэдзо ответил за двоих:

– Мы очень сожалеем, что доставляем вам столько хлопот.

– Все в порядке, но вы должны вести себя осторожно. До сих пор не поймали Исиду Мицунари и некоторых других военачальников. Здесь и мышь не проскочит, на дорогах полно людей Токугавы.

– Правда?

– Мать говорит, что, если вас найдут, нас арестуют, хотя вы простые пешие солдаты.

– Больше не издадим ни звука, – пообещал Такэдзо. – Когда Матахати будет слишком громко храпеть, я заткну ему рот одеялом.

Акэми улыбнулась.

В описываемое время друзья были в самом расцвете юности, и поэтому выздоровление шло быстро. Раны Такэдзо зажили полностью, а Матахати едва выносил добровольное заточение. Он нервно ходил по амбару, не переставая жаловался на судьбу. Он говорил, что чувствует себя сверчком, посаженным в темную мокрую щель. Такэдзо отвечал, что для лягушек и сверчков это естественные условия существования. Через некоторое время Матахати начал заглядывать в хозяйский дом, и в один прекрасный день он сообщил другу потрясающую новость.

– Каждый вечер, – многозначительно прошептал он, – вдова прихорашивается и белит лицо.

Такэдзо стал похож на двенадцатилетнего мальчика, которому открылась измена друга, начавшего проявлять интерес к ненавистным девчонкам. Матахати, без сомнения, заслуживал презрения за проявленный интерес к женскому полу.

Матахати начал похаживать в дом и проводить вечера у очага вместе с Акэми и ее матерью. Через несколько дней веселый гость, умеющий непринужденно болтать, стал как бы членом семьи. Вскоре он перестал возвращаться в амбар даже на ночь, а в те редкие моменты, когда заглядывал, от него пахло сакэ. Он уговаривал Такэдзо присоединиться к нему и расхваливал на все лады приятную жизнь, которая текла всего в нескольких шагах от них.

– Ты с ума сошел! – с ноткой отчаяния отвечал Такэдзо. – Все кончится тем, что нас или убьют, или заберут. Мы скрываемся после поражения – ты можешь понять, глупая твоя голова? Мы должны быть начеку и не высовываться, пока все не утихнет.

Ему скоро надоело убеждать своего жизнелюбивого друга, и он стал говорить с ним кратко и резко.

– Я не люблю сакэ, – повторял он, – и мне нравится в амбаре. Здесь уютно.

Одиночество все же допекло и Такэдзо. Ему наскучило сидеть одному, и он начал потихоньку сдаваться.

– Вообще-то здесь как, безопасно? – спрашивал он. – Я имею в виду округу. Патрулей не видно? Ты уверен?

После двадцатидневного сидения в амбаре он наконец вышел на волю, словно изнуренный пленник. Его полупрозрачная воскового цвета кожа резко контрастировала со здоровой физиономией загорелого и красного от сакэ друга. Такэдзо посмотрел на чистое голубое небо, с наслаждением потянулся и широко зевнул. Брови его оставались озабоченно сдвинутыми, и тревожное выражение глаз не исчезло.

– Матахати, – сказал он, – мы обременяем посторонних людей. Они многим рискуют, укрывая нас. Нам лучше отправиться восвояси.

– Ты прав, – ответил Матахати, – но через заставы без проверки никого не пропускают. По словам вдовы, дороги на Исэ и Киото перерезаны. Она считает, что нам надо дождаться снега. Это же говорит и девочка. Она уверена, что нам пока следует скрываться здесь, а уж она-то каждый день ходит по окрестностям.

– Спокойной ночи, до завтра!

– Подожди! – остановил ее Матахати. – Почему бы тебе не поболтать с нами?

– Я не могу.

– Почему?

– Мать рассердится.

– Почему ты ее так боишься? Тебе сколько лет?

– Шестнадцать.

– Ты выглядишь моложе.

– Спасибо за любезность.

– А где отец?

– У меня его больше нет.

– Прости. Тогда как же вы живете?

– Мы делаем моксу.

– Зелье, которым прижигают рану?

– Да. Здешняя мокса знаменита. Весной мы срезаем свежие побеги на склонах горы Ибуки, летом сушим их, осенью и зимой готовим моксу. Продаем в Таруи. Люди отовсюду приезжают, чтобы ее купить.

– Тогда вам не так уж нужны мужские руки.

– Если вы обо всем расспросили, то я пойду.

– Одну минуту, – сказал Такэдзо. – Я хочу спросить еще об одном. – О чем?

– В ту ночь, когда мы пришли к вам, нам встретилась на поле битвы девочка, которая в точности походила на тебя. Это была ты?

Акэми повернулась и открыла дверь.

– Что ты там делала?

Акэми захлопнула дверь. Неровный звон ее колокольчика быстро затих.

ГРЕБЕНЬ

Такэдзо был гораздо выше среднего роста для мужчины его времени. Мускулистый, гибкий, худощавый – словно хороший боевой конь. Губы у него были полные и яркие, а густые черные брови вразлет придавали его облику какое-то особое мужество. Односельчане прозвали его «ребенком тучного года» – так обычно называли детей, которые по облику разительно отличались от остальных. Беззлобное прозвище тем не менее осложняло его отношения со сверстниками, и поэтому доставляло ему немало огорчений в детские годы.

Матахати никогда не имел подобного прозвища, хотя вполне его заслуживал. Коренастый, пониже Такэдзо, круглолицый, с широкой грудью, он производил впечатление весельчака и временами даже шута. Когда он говорил, его' слегка выпученные глаза постоянно находились в движении, поэтому шутники, прохаживавшиеся на его счет, обычно сравнивали его с лягушками, которые так громко квакали летними ночами.

– Когда ты говоришь «скрываться», то подразумеваешь питье сакэ у очага?

– Именно так. Ты знаешь, что я сделал? Недавно здесь появились люди Токугавы, которые шныряют в поисках Укиты – он еще не пойман. Я провел этих ублюдков – вышел к ним и поздоровался.

Такэдзо вылупил глаза от изумления, а Матахати закатился хохотом. Насмеявшись, он продолжал:

– Куда безопаснее ходить открыто, нежели хорониться в амбаре, прислушиваясь к шагам снаружи, и потихоньку сходить с ума. Уразумел?

Матахати снова захохотал, а Такэдзо пожал плечами.

– Может, ты и прав. Вероятно, так и надо держаться.

Такэдзо сомневался в правильности решения, но тем не менее перебрался в дом. Око явно нравилось, что у них в доме гости, точнее мужчины, и она делала все, чтобы они чувствовали себя непринужденно. Временами она ставила их в неловкое положение, предлагая то одному, то другому жениться на Акэми. Чаще она обращалась к Матахати, так как Такэдзо или совсем игнорировал предложение, или отшучивался.

Пришло время крепких, ароматных грибов мацутакэ, которых появилось великое множество у подножия сосен. Такэдзо часто собирал их на склоне горы позади дома. Вместе с ним ходила и Акэми, таская корзину от сосны к сосне. Всякий раз, улавливая грибной запах, она по-девичьи звонко кричала:

– Такэдзо, сюда, здесь их уйма!

Находившийся неподалеку Такэдзо неизменно отвечал:

– И у меня их куча!

Сквозь сосновые кроны пробивались косые лучи осеннего солнца. Во влажной тени под деревьями лежал толстый темно-бурый ковер из опавшей хвои. Когда Такэдзо и Акэми садились отдыхать, та поддразнивала его, предлагая сравнить грибную добычу.

– У меня больше! – неизменно отвечал он, и Акэми начинала проверять его корзину.

Тот день ничем не отличался от других.

– Я так и знала, – засмеялась Акэми, по-детски не скрывая своего торжества. Она бесцеремонно склонилась над корзиной Такэдзо: – Набрал кучу поганок!

Акэми выбрасывала из корзины ядовитые грибы и делала это нарочито медленно, так что Такэдзо при всем желании не мог притвориться, будто ничего не замечает, хотя и прикрыл глаза. Она бросала каждый гриб как можно дальше. Закончив, она выпрямилась с довольным видом.

– А теперь посмотри, сколько у меня.

– Уже поздно, – пробормотал Такэдзо, – пошли домой!

– Ты сердишься; потому что проиграл.

Она заскользила вниз по склону, словно фазан, но вдруг замерла, тревожно нахмурившись. Им навстречу через рощу двигался огромный детина. Широкими шагами он шел к хрупкой маленькой девочке, пристально глядя на нее тяжелым взором. Вид у него был устрашающий. Все в нем говорило о том, что этот человек постоянно борется за выживание, что он воинственно и враждебно настроен ко всему на свете. И нависшие кустистые брови, и хищный изгиб верхней губы, и тяжелый меч, и кольчуга, и звериная шкура на плечах доказывали это.

– Акэми, – проревел он, подходя к ней ближе и обнажая в улыбке желтые гнилые зубы.

Лицо Акэми ничего не выражало, кроме ужаса.

– Твоя любезная мамочка дома? – с подчеркнутой издевкой спросил он.

– Да, – пискнула в ответ Акэми.

– Я хотел бы, если ты не возражаешь, кое-что передать ей. Согласна?

Великан говорил преувеличенно вежливо.

–Да.

Его голос зазвучал жестче.

– Скажи ей, что она мне ничего не оставляет и пытается нажиться за моей спиной. Скажи, что скоро приду за своей долей. Ясно?

Акэми не отвечала.

– Она, верно, думает, что я ничего не знаю. Но парень, которому она сбыла барахло, явился ко мне. Могу спорить, что и ты, малышка, не раз хаживала в Сэкигахару, не так ли?

– Нет, нет! – слабо возразила Акэми.

– Ладно! Но ты передай ей мои слова. Если она и дальше будет ловчить, я ее вышвырну отсюда!

Он еще раз взглянул на девочку и направился в сторону болота. Такэдзо, оторвав взгляд от незнакомца, с тревогой посмотрел на Акэми.

– Кто это?

Губы Акэми дрожали:

– Его зовут Цудзикадзэ. Он из деревни Фува, – ответила она еле слышно.

– Он мародерством занимается? – Да.

– Чем он так рассержен? Акэми не отвечала.

– Я никому не скажу, – успокоил ее Такэдзо. – Не бойся! Напуганная Акэми безуспешно искала слова. Вдруг она бросилась

к Такэдзо и взмолилась:

– Обещай, что никому не скажешь!

– Кому я могу сказать? Самураям Токугавы?

– Ты помнишь, .как вы ночью кого-то увидели в Сэкигахаре?

– Конечно.

– И до сих пор не поняли, что я там делала?

– Нет, как-то не думал об этом.

– Я воровала там.

Она пристально смотрела на него.

– Воровала?

– После битвы ходила на поле боя и забирала вещи убитых воинов: мечи, украшения с ножен, мешочки для благовоний – все, что можно продать.

Акэми снова взглянула на Такэдзо, ожидая осуждения, но его лицо оставалось бесстрастным.

– Мне было страшно, – вздохнула она и буднично добавила: – Нам – нужны деньги на еду, и мать пришла бы в ярость, откажись я воровать.

Солнце стояло еще высоко. Акэми предложила Такэдзо немного отдохнуть. Сквозь сосновые ветви хорошо был виден дом внизу на болоте. Такэдзо закивал головой, будто разговаривая сам с собой.

– Значит, вся эта история про собирание трав в горах для приготовления моксы выдумана? – спросил он.

– Нет-нет, этим мы тоже занимаемся. У матери остались привычки к роскоши. Мы не смогли бы жить только продажей моксы. Пока отец не умер, у нас был самый большой дом в деревне, вернее в семи деревнях Ибуки. Держали много слуг, и мать всегда носила дорогие вещи.

– Твой отец был купцом?

– О нет! Он был предводителем тамошних разбойников.

Глаза Акэми горели гордостью. Она уже не боялась Такэдзо и откровенно обо всем рассказывала. Ее лицо приняло решительное выражение, она сжимала кулачки, когда говорила.

– Этот Цудзикадзэ Тэмма, которого мы только что встретили, убрал его с дороги. Во всяком случае, все так думают.

– Твоего отца убили?

Молча кивнув, Акэми вдруг расплакалась, и Такэдзо почувствовал, как что-то дрогнуло у него в душе. Поначалу девушка ему не особенно нравилась. Выглядя гораздо младше своих шестнадцати лет, она обычно разговаривала как взрослая женщина, а ее порывистые движения иногда ставили собеседника в тупик. Но когда слезы закапали с ее длинных ресниц, сердце Такэдзо растаяло от жалости. Ему захотелось обнять и защитить ее.

Она не имела ничего общего с девочками из приличных семей. В ее представлении не было более достойного ремесла, чем то, которым занимался ее отец. Мать внушила ей, что нет ничего дурного в обирании убитых, причем не ради пропитания, а для безбедной жизни. Многие закоренелые воры отказались бы от такого промысла.

В период бесконечных феодальных междоусобиц многие деревенские лодыри сделали войну источником существования, и люди свыклись с этим. Когда начиналась война, местные военачальники стали прибегать к услугам подобных типов, щедро вознаграждая их за поджоги вражеских складов, распространение ложных слухов, угон лошадей из неприятельского лагеря. Чаще всего им платили за услуги, но если такой работенки не случалось, война представляла достаточно других возможностей заработать. Можно было обшаривать трупы в поисках ценностей. Иногда попадалась отрубленная голова самурая, и можно было получить награду якобы за убитого собственными руками воина. Одно крупное сражение позволяло бессовестным грабителям безбедно жить чуть ли не год.

В смутное время обыкновенный крестьянин или дровосек могли научиться получать выгоду из кровопролития и людских страданий. Сражение на краю деревни мешало этим простодушным людям работать в поле, но они приспосабливались к обстановке и наловчились жить, как стервятники, за счет убитых, снимая с тех атрибуты земного существования. Профессиональные мародеры строго охраняли свою территорию, чтобы исключить набеги со стороны. Ирония заключалась в том, что мелкий воришка жестоко наказывался, если посягал на территорию более крупного мародера. Те, кто решался нарушить права матерых грабителей, рисковали головой.

Акэми зябко повела плечами.

– Что нам делать? Я знаю, что подручные Тэммы уже идут сюда.

– Не волнуйся! – сказал Такэдзо. – Если они появятся, я сам с ними поговорю.

Когда Такэдзо и Акэми пришли к подножию горы, сумерки уже сгустились над болотом. Кругом была тишина. Дымок от бани змейкой струился над верхушками тростников. Око, закончив вечерний туалет, стояла у задней стены дома. Увидев дочь и Такэдзо, она закричала:

– Акэми, чем вы занимались там так долго?

Голос Око звучал строго. Это мигом отрезвило Акэми, которая до этого рассеянно брела к дому. Девушка нервно реагировала на настроение матери, и та поддерживала эту болезненность, 'вертела дочерью, как куклой, заставляя повиноваться малейшему жесту или взгляду. Акэми тотчас оставила Такэдзо и, сильно покраснев, вбежала в дом.

На другой день Акэми рассказала матери о Цудзикадзэ Тэмме. Око пришла в ярость.

– Почему ты промолчала вчера? – визжала она и металась как безумная, рвала на себе волосы, вытаскивала из шкафов и сундуков вещи и сваливала их посреди комнаты.

– Матахати, Такэдзо! Помогите, нужно все спрятать!

Матахати сдвинул доску в потолке, которую ему указала Око, и, подтянувшись, пролез в щель. Между стропилами и потолком было очень узкое пространство, там едва можно было повернуться, но его размеры вполне устраивали Око, как, впрочем, и ее покойного мужа. Такэдзо, стоя на скамеечке между матерью и дочерью, передавал вещи наверх Матахати. Если бы Такэдзо не услышал накануне историю Акэми, то его бы поразило разнообразие предметов, который он сейчас увидел.

Такэдзо знал, что мать и дочь уже давно занимаются этим своеобразным ремеслом, но не ожидал, что они успели накопить столько добра. Здесь были кинжал, султан от копья, налокотник от лат, шлем с гербом, миниатюра, походный алтарь, буддийские четки, древко от знамени. Имелось даже лакированное седло, искусно инкрустированное золотом, серебром и перламутром.

В отверстии на потолке показалось озабоченное лицо Матахати.

– Всё, что ли?

– Нет, еще кое-что есть, – ответила Око, убегая в соседнюю комнату. Она возвратилась, неся длинный меч из черного дуба. Такэдзо стал подавать меч Матахати, но тяжесть, изгиб, изумительная пропорциональность меча произвели на него такое впечатление, что он никак не мог выпустить его из рук.

Он робко взглянул на Око.

– Можно я возьму его себе? – спросил он, застенчиво отводя глаза. Он уставился себе под ноги, всем видом показывая, что не заслуживает такого подарка.

– Тебе он действительно нужен? – мягко переспросила Око. В ее голосе прозвучали материнские нотки.

– Да-да, очень!

Око больше не произнесла ни слова, но он понял по ее улыбке, что меч теперь принадлежит ему. Матахати спрыгнул сверху. Он с нежностью и нескрываемой завистью потрогал лезвие меча, вызвав смех Око.

– Мальчик надулся, потому что не получил подарка!

Око постаралась утешить Матахати, отдав ему красивый кожаный кошелек, украшенный агатами, но его это мало утешило. Он не спускал глаз с меча из черного дуба. Кошелек ничуть не утешил его обиды. Когда муж Око был жив, она завела привычку каждый вечер сидеть в лохани с горячей водой, красить лицо и выпивать немного сакэ. Она уделяла внешности много времени, как дорогая гейша. Это была роскошь, непозволительная для простых людей, но Око не хотела расставаться со своими привычками и заставляла Акэми делать то же самое, хотя девушка находила это занятие скучным и бессмысленным. Око хотела не только хорошо жить, но и вечно оставаться молодой.

В тот вечер они сидели вокруг остывающего очага. Око подлила сакэ Матахати и хотела угостить Такэдзо. Он отказался, и Око, вложив чашечку ему в руку, заставила поднести ее к губам.

– Мужчина должен уметь пить, – наставляла она. – Если не можешь, я помогу.

Время от времени Матахати с беспокойством поглядывал на Око. Заметив это, Око стала уделять Такэдзо еще больше внимания. Игриво положив ладонь ему на колено, она замурлыкала любовную песенку. Матахати вышел из себя. Резко повернувшись к Такэдзо, он выдохнул:

– Надо немедленно уходить отсюда! Слова произвели желаемый эффект.

– Куда же? – заикаясь от неожиданности, проговорила Око.

– Назад в Миямото. Там моя мать и невеста.

На мгновение растерявшаяся Око быстро взяла себя в руки. Ее глаза сузились, улыбка застыла, а голос сделался ехидным.

– О, примите мои, извинения за то, что я предоставила вам кров! Если вас ждет дома девушка, то лучше поторопиться. Не смею вас удерживать!

Такэдзо не расставался с мечом из черного дуба. Счастье переполняло его от одного прикосновения к оружию. Время от времени он проводил тыльной стороной меча по ладони, наслаждаясь его совершенными линиями. Такэдзо спал, прижимая меч к себе. Прохладное прикосновение дуба к щеке напоминало ему пол додзё, где он учился фехтованию. Совершенный инструмент смерти и одновременно произведение искусства будил в юноше боевой дух, который он унаследовал от отца.

Такэдзо любил мать, но она покинула его отца и уехала, когда мальчик был совсем маленький, бросив ребенка с Мунисаем, суровым и строгим человеком, который при всем желании не сумел бы избаловать сына. В присутствии отца мальчик всегда чувствовал, себя скованным, никогда не бывая самим собой. Однажды, в девятилетнем возрасте, он так затосковал по материнской ласке, что убежал из дома и отправился пешком в провинцию Харима, где жила его мать. Такэдзо так и не узнал, почему расстались родители, да и вряд ли в детские годы он понял бы их объяснения. Мать вышла замуж за другого самурая и родила от него ребенка.

Добравшись до Харимы, маленький беглец быстро отыскал мать. Она повела его в рощу за местным храмом и там, обливаясь слезами и прижимая мальчика к себе, пыталась объяснить, почему он должен вернуться к отцу. Такэдзо запомнил эти минуты, они навсегда врезались ему в память.

Конечно, как истинный самурай, Мунисай немедленно послал людей в погоню за сыном. Всем было ясно, куда мог уйти мальчик. Такэдзо привезли в Миямото, примотав веревками к крупу неоседланной лошади, как вязанку дров. Мунисай вместо приветствия обозвал сына наглым ублюдком и в припадке ярости сек его до тех пор, пока сам не выбился из сил. Такэдзо никогда не забудет, с какой ненавистью отец вынес ему приговор:

– Если еще раз уйдешь к матери, я откажусь от тебя!

Вскоре после этого происшествия Такэдзо узнал; что мать заболела и умерла. С ее смертью из замкнутого хмурого паренька он превратился в дебошира, даже Мунисай побаивался сына. Когда Мунисай поднимал на него трость, Такэдзо хватался за палку. Лишь Матахати, тоже сын самурая, не боялся Такэдзо, а все деревенские дети беспрекословно подчинялись ему. К тринадцати годам Такэдзо выглядел почти взрослым.

Однажды странствующий мастер меча по имени Арима Кихэй, подняв золотистый штандарт в их деревне, вызывал на поединок любого, желающего с ним сразиться. Такэдзо без труда одержал победу к восхищению односельчан. Восхищение длилось недолго, потому что Такэдзо становился все более неуправляемым и жестоким. Некоторые считали его слишком кровожадным. Скоро, где бы он ни появлялся, люди отворачивались и обходили его стороной. Он платил им той же монетой.

Когда суровый и непреклонный отец Такэдзо умер, жестокость стала проявляться в юноше еще сильнее. Если бы не старшая сестра Такэдзо, Огин, он совершил бы в один прекрасный день проступок, за который его изгнали бы из деревни. Он любил сестру и всегда, уступая ее слезам, выполнял ее просьбы.

Жизнь Такэдзо резко изменилась, когда он на пару с Матахати отправился на войну. Его поступок означал, что он хочет занять определенное положение в обществе. Поражение при Сэкигахаре разрушило его надежды и вернуло к суровой действительности, от которой он пытался бежать. Такэдзо отличался тем легкомыслием, которое свойственно людям в смутное время. Когда он спал, лицо его принимало безмятежное детское выражение, не омраченное мыслями о завтрашнем дне. У него были мечты, во сне ему всегда улыбалось счастье, и юноша не страдал от разочарований, преподносимых реальностью. Ему было нечего терять, и хотя Такэдзо был вырван из привычного жизненного уклада, он чувствовал себя совершенно свободным от традиционных оков, налагаемых обществом.

Такэдзо дышал глубоко и ровно, крепко прижимая к себе меч. В этот момент он видел сон, легкая улыбка пробегала по его губам. Перед его мысленным взором, как в водовороте, мелькали образ любимой сестры и картины родного мирного селения. Око проскользнула в комнату, держа в руке лампу. Затаив дыхание, она нагнулась над Такэдзо.

«Какое спокойное лицо», – подумала она и провела пальцами по его губам.

Женщина, задув лампу, легла рядом с Такэдзо. По-кошачьи гибкая, она все теснее прижималась к нему. Темнота скрывала ее набеленное лицо и пестрое ночное кимоно, слишком яркое для ее возраста. Тишину нарушал только звук капель, падавших с крыши.

«Возможно, что он еще девственник», – подумала она и протянула руку, чтобы убрать меч. В это мгновение Такэдзо вскочил и заорал:

– Воры!

Око отлетела прямо на лампу, которая разбилась и порезала ей плечо и грудь. Такэдзо выворачивал ей руки. Око кричала от боли. Ничего не понимая, Такэдзо выпустил ее.

– Это вы? Я думал – воры!

– Мне так больно! – стонала Око.

– Прошу прощения, мне и в голову не могло прийти, что это вы.

– Ты забываешь о своей силе, чуть не оторвал мне руку!

– Еще раз простите меня. А что вы здесь делали?

Оставив без внимания наивный вопрос, Око быстро оправилась и, нежно обвив руками его шею, заворковала:

– Не надо извиняться, Такэдзо.

Она погладила его по щеке. Такэдзо отпрянул:

– Что вы?! Вы с ума сошли?

– Не шуми так, дурачок. Ты знаешь, как я тебя люблю.

Она снова хотела обнять Такэдзо, который увертывался, словно от роя пчел.

– Я очень благодарен вам. Мы оба никогда не забудем, что вы сделали для нас.

– Такэдзо, я не это имела в виду. Я говорю о женской любви, о теплом, нежном чувстве, которое я к тебе питаю.

– Подождите, я зажгу лампу, – сказал Такэдзо, вскакивая на ноги.

– Как ты можешь быть таким жестоким! – простонала она, поглаживая его по щеке.

– Не трогайте меня! – с негодованием вскрикнул он. – Прекратите сейчас же!

Что-то жесткое и решительное в его голосе остановило Око, напугав ее.

Такэдзо трясло, зубы выбивали дробь. Никогда он не встречал такого опасного противника. На поле Сэкигахары, когда над ним проносились кони, его сердце не стучало так сильно. Он сидел на корточках, забившись в угол комнаты.

– Пожалуйста, уходите! – умолял он. – Идите к себе, иначе я позову Матахати и подыму на ноги весь дом.

Око не двигалась. Она сидела в темноте и тяжело дышала, напряженно глядя в его сторону. Она не ожидала такого отпора.

– Такэдзо! – снова заворковала она. – Разве ты не понимаешь, что я чувствую?

Такэдзо не отвечал.

– Ты не знаешь?

– Знаю. Что мне думать, когда на меня навалились во сне и напугали до смерти? Я будто попал в лапы тигра.

Теперь замолчала Око. Потом раздался ее низкий грудной шепот. Она говорила медленно и очень отчетливо:

– Как ты мог меня оскорбить? -Я?

– Да, это смертельное оскорбление.

Они находились в таком напряжении, что не услышали стука в сёдзи. Потом с улицы раздался голос:

– Что у вас там происходит? Оглохли? Отоприте!

В щели фусума мелькнул свет. Акэми проснулась. Затем раздались шаги Матахати и послышался его голос:

– Что случилось?

Из коридора донесся голос Акэми:

– Мама, ты здесь? Пожалуйста, ответь!

Око проскользнула в свою комнату, смежную с комнатой Такэдзо, и отозвалась оттуда.

В это время несколько человек взломали наружные ставни и ввалились в дом. Око вышла на кухню, где толпилось человек семь широкоплечих мужчин. Пол в кухне был земляной и на ступеньку ниже, чем в жилых комнатах.

Один из мужчин крикнул:

– Это Цудзикадзэ Тэмма! Зажгите свет!

Пришедшие протопали на жилую половину дома. Они даже не сняли обувь, что было верхом невоспитанности. Они начали шнырять повсюду, заглядывая в шкафы, ящики, под толстые соломенные татами -На полу, Тэмма по-хозяйски развалился у очага и наблюдал, как его люди обыскивают дом. Он с удовольствием играл роль предводителя, но вскоре бездействие ему наскучило.

– Мы что-то долго копаемся, – проворчал он, ударяя кулаком по татами. – Барахло должно быть в доме. Где оно?

– Я не знаю, о чем ты говоришь, – ответила Око, которая стояла с безучастным видом, сложив руки на животе.

– Не рассказывай сказки, женщина! – зарычал Тэмма. – Где барахло?

– У меня ничего нет.

– Так уж ничего?

– Совсем.

– Может, у тебя действительно ничего нет?.. Значит, мне все наврали.

Тэмма с недоверием поглядывал на Око, теребя бороду.

– Кончай, ребята! – скомандовал он.

Око перешла в соседнюю комнату и села. Фусума оставалась открытой. Око сидела спиной к Тэмме, но ее спина достаточно красноречиво говорила, что продолжать поиски бесполезно.

– Око! – позвал Тэмма.

– Что тебе? – последовал ледяной ответ.

– Выпить найдется?

– Тебе воды?

– Не валяй дурака! – с угрозой проговорил Тэмма.

– Сакэ в шкафу. Пей, сколько влезет.

– Око, – сказал Тэмма, заметно смягчившись и как будто даже восхищаясь ее хладнокровием и упорством, – не надо так. Я у вас давно не был. Разве так встречают старых друзей?

– Хороши друзья!

– Не обижайся. Сама виновата. Слишком уж часто стали поговаривать о том, какими делами занимается вдова торговца моксой. Не могут все врать! Я слышал, ты посылаешь миленькую дочурку обирать трупы. Зачем ей этим заниматься?

– Где доказательства? – взвизгнула Око. – Я тебя спрашиваю!

– Если бы мне нужны были доказательства, я бы не предупредил Акэми о своем приходе. Ты знаешь правила игры. Это моя территория, поэтому я вынужден обыскивать твой дом. Иначе все решат, что могут безнаказанно делать то же самое. Что будет со мной? Надо себя защищать!

Око холодно смотрела на него, ее поднятая голова, подбородок, нос – все выражало гордость и непреклонность.

– На этот раз я тебя прощаю, – проговорил Тэмма. – Но помни, что я всегда благоволил тебе!

– Благоволил? Да кто ты такой? Вот умора!

– Око, – поддразнивал Тэмма, – подойди ко мне, налей чарочку! Око не шевельнулась, и это взорвало Тэмму.

– Полоумная сука! Разве до тебя не доходит, будь ты со мной поласковее, твоя жизнь стала бы куда лучше?

Немного остыв, Тэмма продолжал:

– Подумай хорошенько!

– Я потрясена такой добротой, ваша милость, – последовал ядовитый ответ.

– Я тебе не нравлюсь?

– Ответь мне на один вопрос: кто убил моего мужа? Думаешь, я не знаю?

– Если хочешь отомстить убийце, я к твоим услугам. Всегда готов помочь.

– Не прикидывайся дураком!

– Ты о чем?

– Ты любишь слушать людские разговоры. А тебе никто не говорил, что ты убил моего мужа? Ты не слыхал, что убийца – это Цудзикадзэ Тэмма? Все это знают. Пусть я вдова разбойника, но я не опущусь настолько, чтобы связаться с убийцей собственного мужа.

– Тогда надо было открыто заявить об этом.

Нагло рассмеявшись, Тэмма осушил чашечку и налил другую.

– Придержи язык! – предостерег он. – Можешь поплатиться здоровьем и благополучием симпатичной дочери.

– Я поставлю Акэми на ноги и, когда она выйдет замуж, доберусь до тебя. Запомни!

Тэмма расхохотался. Его плечи и могучий торс тряслись, как тофу. Прикончив сакэ, он подозвал одного из своих людей, который стоял в углу кухни, опершись на древко копья.

– Поди и проверь копьем потолочные доски.

Тот пошел по комнатам, тыча древком в потолок. Когда он добрался до тайника, сверху посыпались сокровища Око.

– Я так и думал! – неуклюже вставая, проговорил Тэмма. – Вы все это видели. Вот доказательство! Она нарушила правила. Выведите ее во двор и всыпьте как следует!

Люди Тэммы направились к очагу, но неожиданно остановились. Око картинно стояла, подпирая стену, словно ждала, кто осмелится тронуть ее. Тэмма, войдя в кухню, нетерпеливо крикнул:

– Что вы ждете? Тащите!

Но Око словно загипнотизировала разбойников: они не могли двинуться с места. Тэмма решил вмешаться. Прищелкивая языком, он направился к Око, но вдруг тоже замер. Позади Око с грозным видом стояли двое юношей, которых не было видно из кухни. Такэдзо держал меч на уровне колен, готовый перебить голень каждому, кто войдет. Рядом стоял Матахати с поднятым мечом, чтобы снести первую подвернувшуюся голову. Акэми куда-то спряталась.

– Вот в чем дело, – пробормотал Тэмма, сразу вспомнив встречу на склоне горы. – Одного я видел вместе с Акэми. А кто другой?

Матахати и Такэдзо молчали, недвусмысленно показывая, что ответят только с помощью оружия. Наступила напряженная пауза.

– В этом доме не должно быть мужчин! – проревел Тэмма. – Вы Двое... вы, должно быть, появились после Сэкигахары. Я вас предупреждаю, берегитесь!

Юноши не шелохнулись.

– В этих местах все знают, кто такой Цудзикадзэ Тэмма! Я вам покажу, как мы расправляемся с беглецами!

Тэмма жестом приказал своим людям посторониться. Один из них, пятясь, повалился в очаг, подняв столб искр. Комната наполнилась дымом и воплями.

Когда Тэмма проскочил в комнату, Матахати резко опустил меч, но Тэмма оказался проворнее, чем можно было ожидать. Меч скользнул лишь по ножнам Тэммы. Око забилась в угол, Такэдзо держал меч из черного дуба наготове. Целясь по ногам Тэммы, он со всей силой нанес удар. Меч со свистом прочертил дугу, но цели не достиг. Великан легко подпрыгнул и всем телом навалился на Такэдзо. Такэдзо упал, будто подмятый медведем. Он в жизни не встречал человека сильнее. Тэмма схватил его за горло и раза три ударил головой о пол. Такэдзо показалось, что затылок у него раскололся. Напрягшись, Такэдзо сбросил с себя Тэмму и отшвырнул в сторону. Тэмма ударился о стену так, что затрясся весь дом. Такэдзо поднял деревянный меч, собираясь обрушить его на голову Тэммы, но тот вскочил и бросился бежать. Такэдзо следовал за ним по пятам.

Главное – не упустить Тэмму. Он слишком опасен. Такэдзо знал, что, настигнув Тэмму, убьет его. Пощады разбойник не дождется.

Намерение было вполне в характере Такэдзо, человека крайностей. Когда он был маленьким, в нем уже замечали эту дикую ярость, свойственную воинам древней Японии, какую-то необузданную, но в то же время возвышенную. Ни воспитание, ни приобретенные знания ничуть не притушили ее. Такэдзо не знал чувства меры, именно поэтому отец Такэдзо так и не смог полюбить своего сына. Мунисай пытался, как и следовало ожидать от военного человека, выбить из мальчика дикие наклонности с помощью жестоких наказаний, но эти меры еще больше озлобляли Такэдзо. Мальчик вел себя, словно дикий голодный зверь. Чем больше жители деревни презирали сорванца, тем сильнее он им досаждал.

Когда это дитя природы вступило в пору возмужания, ему надоело болтаться с победоносным видом по деревне. Запугать робкий деревенский люд было несложно. Такэдзо начал мечтать о больших делах. Первым серьезным жизненным уроком стала для него Сэкигахара. Его юношеские мечты рассыпались в прах – их, правда, было немного. Ему в голову не приходило сокрушаться из-за первого серьезного поражения или раздумывать о грядущих бедах. Самодисциплина была для него пустым звуком, и он легко воспринял кровавый урок.

А сейчас волею судьбы он встретил по-настоящему крупную добычу – предводителя разбойников Цудзикадзэ Тэмму. При Сэкигахаре он мечтал схватиться именно с таким противником.

– Трус, – кричал Такэдзо, – остановись и сражайся!

Такэдзо мчался по темному полю, выкрикивая проклятия. Впереди в десяти шагах от него, как на крыльях, несся Тэмма. Волосы Такэдзо развевались, ветер свистел у него в ушах. Он никогда не чувствовал себя таким счастливым. Чем дальше он бежал, чем сильнее его охватывал какой-то животный восторг.

Такэдзо настиг Тэмму. Кровь брызнула из-под меча, душераздирающий вопль пронзил ночь. Разбойник грохнулся на землю, перевернувшись несколько раз. Череп был размозжен, глаза выкатились из орбит. Такэдзо нанес еще несколько ударов. Теперь ребра Тэммы торчали наружу.

Такэдзо утер пот со лба.

– Доволен, вожак? – с торжеством проговорил он и не торопясь направился назад к дому. Постороннему человеку могло бы показаться, что Такэдзо возвращается с прогулки. Ничего не омрачало его духа, он ведь знал: победи противник – мертвым в поле лежал бы он сам.

В темноте послышался голос Матахати:

– Такэдзо, это ты?

– Я, – нарочито бесстрастно откликнулся Такэдзо, – как дела? Матахати подбежал к нему и радостно сообщил:

– Я уложил одного. А ты?

– Я тоже одного.

Матахати держал меч, окровавленный по самую рукоятку. Гордо выпрямившись, он сказал:

– Остальные удрали. Это ворье не умеет сражаться. Трусы! Могут справиться лишь с трупами. Это им по плечу.

Запачканные кровью с головы до ног, вид они имели предовольный.. Оживленно болтая, Такэдзо и Матахати направились к дому, крепко сжимая в руках свои мечи – стальной и деревянный.

Потерявшая всадника лошадь просунула голову в раздвинутые сёдзи, заржала и разбудила спящих. Выругавшись, Такэдзо шлепнул ее по морде. Матахати потянулся, зевнул и сообщил, что отлично выспался,

– Солнце уже высоко, – сказал Такэдзо.

– Уже за полдень?

– Едва ли!

После глубокого сна они почти забыли про события минувшей ночи. Для них существовали только сегодня и завтра.

Такэдзо побежал к горному ручью за домом, разделся по пояс и стал плескать прозрачную холодную воду себе на лицо, на грудь, на плечи. Запрокинув голову, он несколько раз глубоко вздохнул, словно хотел выпить наполненный солнцем воздух. Матахати сонно пошлепал в комнату с очагом, где весело пожелал доброго утра Око и Акэми.

– Эй, красавицы, вы почему грустные?

– Разве?

– Без сомнения. Будто на похоронах. Что вас печалит? Мы разделались с убийцей вашего мужа и отца и задали трепку его шайке, так что они не скоро опомнятся.

Недоумение Матахати легко можно было понять. Он считал, что вдова и ее дочь будут вне себя от радости, узнав о гибели Тэммы. Минувшей ночью Акэми с восторгом захлопала в ладоши, узнав это. Око и вчера казалась озабоченной, сегодня же, у очага, она выглядела не на шутку встревоженной.

– Что вас беспокоит? – спросил Матахати, подумав, что эта женщина никогда не бывает довольной.

«Вот тебе и благодарность», – подумал он, принимая от Акэми чашку крепкого чая и присаживаясь на корточки.

Око слабо улыбнулась, завидуя юности, которую не заботят трудности жизни.

– Матахати, – устало сказала она, – ты ничего не понимаешь. У Тэммы полно приспешников.

– Конечно, как у всех мошенников его ранга, но нам этот сброд не страшен. Если мы смогли убить его, чего же нам бояться его подручных? Пусть они только попробуют, я и Такэдзо...

– Ничего вы не сделаете, – перебила Око. Матахати расправил плечи и спросил:

– Это почему же? Приведите их сюда, сколько угодно. Это куча червей. Или вы считаете, что мы с Такэдзо трусы и ускользнем при первой возможности? За кого вы нас принимаете?

– Вы не трусы, но пока еще дети. Мне в сыновья годитесь. У Тэммы есть младший брат по имени Цудзикадзэ Кохэй, и если он придет сюда, вам с ним не совладать, даже двоим против одного. Это было совсем не то, что хотел бы услышать Матахати. Слушая Око, он понимал, что в чем-то она права. Под началом у Цудзикадзэ Кохэя была, по всей видимости, большая банда, действовавшая в окрестностях Ясугавы в Кисо. Цудзикадзэ Кохэй к тому же был известным мастером боевого искусства и славился тем, что умел застигать, противника врасплох. Из тех, кого Кохэй пообещал убить, никто не умер своей смертью. Матахати хорошо понимал, что одно дело, когда на тебя нападают в открытую, и совсем другое, когда тебя застигают полусонного.

– Это моя слабость, – признался он. – Я сплю как убитый. Матахати сидел в задумчивости, подперев щеку. Тем временем Око уже решила про себя, что им придется оставить дом, их теперешнее, ремесло и убраться отсюда подальше. Она спросила, что собираются делать Матахати и Такэдзо.

– Мы еще не решили, – сказал Матахати. – Кстати, куда его унесло?

Он вышел из дома и огляделся, но Такэдзо нигде не было. Он еще раз огляделся, прикрыв глаза от солнца,и наконец увидел Такэдзо, который скакал на неоседланной лошади далеко у подножия гор. Это была та бродячая лошадь, которая разбудила их утром своим ржанием.

«Вот у кого нет ни горя, ни забот!» – с завистью подумал Матахати. Приложив ладони ко рту, он закричал:

– Иди сюда, есть дело!

Через некоторое время они уже лежали рядом на земле, покусывая травинки, и обсуждали, что делать дальше.

– По-твоему, нам надо возвращаться домой? – спросил Матахати.

– Конечно. Мы не можем навсегда остаться с этими женщинами.

– Разумеется.

– Мне женщины вообще не нравятся. Такэдзо теперь знал это наверняка.

– Тогда – домой! – сказал Матахати.

Он перевернулся на спину и уставился в небо.

– Решение принято, надо без промедления отправляться в путь, – продолжал Матахати. – Только теперь я понял, как мне недостает Оцу, как я хочу ее видеть. Посмотри, вон то облако напоминает ее профиль. А вон та часть – это ее волосы после купанья.

Такэдзо не отрывал глаз от лошади, которую только что отпустил. Дикие лошади, живущие на воле и полях, очень покладистые животные. Когда они вам больше не нужны, то просто уходят, ничего не требуя.

Акэми позвала. Друзья поднялись,

– Чур, я первый! – закричал Такэдзо.

– Посмотрим! – парировал Матахати.

Акэми в восторге захлопала в ладоши, видя двух друзей, которые неслись наперегонки по высокой траве, оставляя за собой облако пыли.

После обеда Акэми погрустнела. Она узнала, что Такэдзо и Матахати собираются к себе в деревню, а ведь с ними было так хорошо, ей так хотелось бы, чтобы они навсегда остались здесь.

– Дурочка, – отругала ее мать, – нашла о чем грустить.

Око красила лицо так же тщательно, как и всегда, и, отчитывая дочь, в то же время в зеркало наблюдала за Такэдзо. Он поймал ее взгляд и вдруг вспомнил волнующий аромат ее волос, когда она пришла к нему в комнату прошедшей ночью.

Матахати снял с полки большой кувшин сакэ и, усевшись рядом с Такэдзо, начал наливать водку в бутылочку для подогрева, словно он был хозяин дома. Они решили напиться, поскольку это была их последняя ночь вместе. Сегодня Око особенно тщательно прихорашивалась.

– Выпьем все до капли! – заявила она. – Не оставлять же крысам.

– Или червям, – подхватил Матахати.

Они быстро опорожнили три кувшинчика. Око прижалась к Матахати и начала так откровенно заигрывать с ним, что Такэдзо в растерянности отвернулся.

– Я... я не могу идти, – пробормотала Око заплетающимся языком. Голова Око опустилась на плечо Матахати, который повел ее в спальню. В дверях она повернулась к Такэдзо и язвительно заметила:

– А ты, Такэдзо, оставайся один! Ты ведь любишь спать один?

Не говоря ни слова, Такэдзо растянулся там, где сидел. Он был очень пьян, и уже стояла глубокая ночь.

Такэдзо проснулся поздно. Еще не открыв глаза, он уже знал, что произошло. Как он и догадался, дом оказался пуст. Вещи, собранные накануне Око и Акэми, исчезли. Не было ни одежды, ни сандалий, не было и Матахати.

Такэдзо крикнул, но никто не отозвался, да он и не ожидал ответа. Неестественная тишина стояла в покинутом доме. Никого не было ни во дворе, ни позади дома, ни в сарае. Лишь яркий красный гребень, забытый у водосточной трубы, напоминал о беглецах.

«Какая ты свинья, Матахати!» – произнес Такэдзо про себя.

Понюхав гребень, он снова вспомнил, как Око пыталась совратить его той ночью.

«Вот на это и попался Матахати», – подумал он. Гнев распирал Такэдзо.

– Дурак! – крикнул он. – А как же Оцу? Что ты думаешь делать с ней? Сколько раз ты покидал ее, негодяй!

Такэдзо растоптал гребень ногой. Ему хотелось плакать от обиды не за себя, а за Оцу. Он явственно представлял себе, как терпеливо ждет она возвращения Матахати.

Не зная, что предпринять, он сел в кухне. Тут в проем сёдзи просунулась голова бродячей лошади. Не дождавшись ласки от Такэдзо, она медленно прошла в кухню и стала неторопливо подбирать остатки рассыпанного риса.

ПРАЗДНИК ЦВЕТОВ

В семнадцатом веке дорога Мимасака была одной из главных транспортных артерий Японии. Она начиналась в Тацуме, провинции Харима, и, прихотливо извиваясь, пролегала по местности, про которую говорили, что там «гора стоит на горе». Дорога петляла между бесконечных горных кряжей, следуя границе, разделяющей провинции Мимасака и Харима. Путнику, преодолевающему перевал Накаяма, открывался вид на долину реки Аида, где он к своему удивлению обнаруживал довольно большое селение.

Миямото представляла собой не обычную деревню, а группки разрозненных домов. Одна кучка стояла на берегу реки, другая карабкалась по склону горы, третья обосновалась среди каменистых полей. Поселение было достаточно крупным для этой эпохи. До прошлого года хозяином замка, стоявшего неподалеку, вверх по реке, был князь Симмэн, владелец Иги. Сравнительно небольшой замок привлекал к себе поток ремесленников и торговцев. Дальше к северу находилось местечко Сикодзака, где добывали серебро. Выработанные копи опустели, но в свое время в них трудились толпы рудокопов. Путешествующие из Тоттори в Химэдзи или из Тадзимы в Бидзэн пользовались этой дорогой. Естественно, они останавливались в Миямото на отдых. Миямото был шумным местечком, куда приезжали люди из разных провинций. Здесь имелся не только постоялый двор, но и мануфактурная лавка, а еще обитала стая женщин – ночных тружениц, с набеленными по моде того времени шеями, – похожих на белых летучих мышей, они дежурили перед своими заведениями. Из Миямото Такэдзо и Матахати и ушли на войну.

Оцу в задумчивости смотрела на крыши Миямото. Это была тоненькая девушка, светлокожая, с блестящими волосами. Легкая и хрупкая, она казалась существом почти воздушным, неземным. Изящная Оцу ничем не походила на крепких, коренастых деревенских девушек, работавших внизу на рисовых полях. Ее походка отличалась особой грацией, голову она несла высоко и прямо. И сейчас девушка сидела на веранде храма Сипподзи, напоминая фарфоровую статуэтку.

Найденыш, воспитанный в горном храме, Оцу к шестнадцати годам обрела возвышенную отрешенность, какая редко встречается в ее возрасте. Она выросла в отрыве от сверстниц и от забот повседневной жизни, что придавало ее чертам выражение задумчивости, которая отпугивала от нее мужчин, привыкших к женской фривольности. Матахати, ее жених, был на год старше. Она не получала известий о нем с тех пор, как прошлым летом он и Такэдзо покинули Миямото. Прошел первый месяц Нового года, второй, а она все ждала вестей. Но вот миновал уже четвертый месяц, и она больше не смела надеяться.

Взгляд Оцу скользил по высоко плывущим облакам, и сама собой пришла мысль, что неизвестность длится уже год.

– У сестры Такэдзо тоже нет весточки. Глупо надеяться, что они еще живы, – говорила Оцу соседям, а глаза ее молили о том, чтобы ей возражали, внушали надежду, но никто не возражал. Практичным сельским жителям, свыкшимся с тем, что войска Токугавы заняли скромный замок Симмэн, было недосуг притворяться, будто их земляки уцелели. Из семьи Симмэна ни один не вернулся из Сэкигахары, но это было естественно – то были самураи, и они проиграли битву. Они просто не могли показаться на глаза знакомым людям, но речь шла о простых пеших солдатах. Где они пропадают? Будь они живы, разве не вернулись бы давно домой?

«Почему, – спрашивала себя Оцу, в сотый раз задавая один и тот же вопрос, – почему мужчины так стремятся на войну?»

Ей нравилось сидеть на веранде храма и размышлять о непостижимом. Она могла сидеть часами, погрузившись в мысли. Раздавшийся вдруг голос нарушил ее покой:

– Оцу!

От колодца к ней шел сухопарый человек. На нем была одна лишь набедренная повязка, загорелая кожа отливала темным золотом, как старинная статуя Будды. Это был буддийский монах секты Дзэн, который пришел сюда из провинции Тадзима года четыре назад. С тех пор он жил в храме.

– Наконец-то весна настала! – с довольным видом проговорил он, ни к кому не обращаясь. – Весна – благословенное время, но со своими недостатками. Только потеплеет, коварные блохи оккупируют всю страну. Они захватывают все, как этот подлец регент Фудзивара-но Митинага!

После небольшой паузы монах продолжил монолог:

– Я постирал свою одежду, но где высушить мое ветхое одеяние? Не вешать ведь на сливе! Было бы богохульством, надругательством над природой потревожить эти цветы. У меня слишком утонченный вкус, я не могу найти место, чтобы развесить одежду! Оцу, одолжи мне шест для белья.

Оцу, покрасневшая от вида почти голого монаха, крикнула: . – Такуан, нельзя разгуливать полуголым, пока одежда сушится.

– Придется лечь спать.

– Ты неисправим, Такуан!

Такуан воздел одну руку к небесам, а другой указывал на землю, подражая храмовой статуе Будды, которую прихожане раз в год омывают ритуальным чаем.

– В этой позе мне следовало бы простоять до завтрашнего дня. Завтра восьмое число, день рождения Будды. Стою, а люди мне поклоняются и поливают сладким чаем. Представляю их изумление, когда я начал бы облизываться.

Приняв набожный вид, Такуан прочитал слова Будды:

– На небесах и на земле только я свят.

Оцу рассмеялась, глядя на шутливого богохульника.

– Вылитый Будда!

– Разумеется. Я – живое воплощение принца Сиддхартхи.

– Тогда не шевелись, а я принесу чай, чтобы полить тебя.

В этот момент вокруг головы монаха закружила пчела, и воплощение Будды отчаянно замахало руками. Пчела бросилась на набедренную повязку, пытаясь забраться внутрь. Оцу хохотала до слез. Такуан Сохо – такое имя он получил с принятием монашеского обета – не переставал изумлять даже сдержанную Оцу с тех пор, как появился в храме.

Оцу, вдруг оборвав смех, сказала:

– Не могу тратить время на пустяки. У меня важное дело. Глядя, как она надевает миниатюрные сандалии, монах с невинным

видом спросил:

– Какое дело?

– Какое? И ты забыл? Твое кривлянье напомнило мне, что надо готовиться к завтрашнему дню. Настоятель приказал набрать цветов, чтобы украсить «Храм Цветов». Потом надо все подготовить для церемонии праздничного чая и сварить его сегодня вечером.

– Куда пойдешь за цветами?

– На луг вниз по реке.

– Я с тобой!

– Без одежды?

– Тебе одной не справиться. Я помогу. Человек, между прочим, появляется на свет без одежды. Нагота – его естественное состояние.

– Может быть, но я не нахожу его нормальным. Лучше пойду одна. Оцу побежала к постройкам позади храма, чтобы отвязаться от Такуана. Она надела на спину корзину, взяла серп и выскользнула через боковые ворота. Оглянувшись, она увидела следовавшего за ней Такуана. Он замотался в большое покрывало, в каких обычно перевозят постельные принадлежности.

– Так тебе больше нравится? – улыбнулся Такуан.

– Конечно нет. Ты выглядишь смешным. Люди подумают, что ты спятил.

– Почему?

– Потому. Отойди от меня!

– Раньше ты не избегала общества мужчин.

– Ты невыносим, Такуан!

Оцу побежала вперед, Такуан следовал за ней, делая шаги, которым бы позавидовал Будда, спускаясь с Гималаев. Покрывало раздувалось от ветра.

– Не сердись, Оцу! Ты знаешь, что я шучу. Твои ухажеры перестанут увиваться за тобой, если ты будешь слишком часто злиться.

Метрах в восьмистах от храма по обоим берегам реки Аида сплошным ковром цвели весенние цветы. Оцу сняла корзину и начала быстро под самый корень срезать цветы. Вокруг порхали бабочки.

Прошло некоторое время. Такуан предался размышлениям.

– Как здесь спокойно, – вздохнул он. Его голос звучал по-детски наивно и одновременно благоговейно. – Если мы можем жить в цветущем раю, то почему предпочитаем плакать, страдать, бросаться в омут страстей и гнева, терзать себя адским огнем? Надеюсь, Оцу, что хотя бы ты избежишь этих напастей.

Оцу, деловито наполняя корзину цветами рапса, весенними хризантемами, ромашками, маками, фиалками, ответила:

– Такуан, чем читать проповеди, ты бы лучше отогнал пчел. Такуан, сокрушенно покачав головой, вздохнул:

– Я не о пчелах, Оцу. Я просто пытаюсь донести до тебя учение Будды о предназначении женщины.

– Какое тебе дело до женской участи?

– Ты заблуждаешься. Я – священнослужитель и обязан заглядывать в души людей. Согласен, это хлопотное занятие, но не менее полезное, чем ремесло купца, ткача, плотника или самурая. Оно существует, поскольку в нем есть потребность.

Оцу смягчилась:

– Ты прав, вероятно.

– Так уж случилось, что уже три тысячи лет священнослужители не ладят с женской половиной человечества. Буддизм учит, что женщина – это зло. Она – враг, посланец ада. Я потратил годы на то, чтобы изучить буддийские сутры, поэтому меня не удивляют наши постоянные ссоры с тобой.

– Почему твое священное писание считает женщин злом?

– Они обманывают мужчин.

– Разве мужчины не обманывают женщин?

– Но... Будда был мужчиной.

– Хочешь сказать, будь Будда женщиной, все было бы наоборот?

– Конечно нет! Как демон может стать Буддой?

– Такуан, это бессмыслица!

– Если бы религиозные учения основывались на здравом смысле, отпала бы нужда в пророках, их толкующих.

– Ты опять за свое, выворачиваешь все наизнанку в свою пользу.

– Типично женский ход! Зачем переходить на конкретного человека?

Оцу выпрямилась, не скрывая, что она безмерно устала от бесполезного разговора.

– Такуан, хватит! У меня нет настроения шутить.

– Умолкни, женщина!

– Да ведь это ты без умолку говоришь!

Такуан закрыл глаза, словно набираясь терпения.

– Позволь мне объяснить. Когда Будда был молод, он сидел под деревом Бодхи, а демоницы искушали его день и ночь. Вполне естественно, что женщин он считает исчадием зла, но, будучи безмерно милосердным, он под конец жизни все-таки принял несколько женщин в число своих учеников.

– От мудрости или по старческому слабоумию?

– Не богохульствуй! – строго остановил Такуан. – Не забывай, что мудрец Нагарджуна ненавидел, – я хочу сказать, боялся женщин не меньше, чем Будда. Но и он воздал хвалу четырем женщинам: послушной сестре, любящей супруге, хорошей матери и покорной служанке. Он не уставал хвалить их добродетели и советовал мужчинам брать их в жены.

– Послушные сестры, любящие супруги, хорошие матери, покорные служанки... Все, чтобы угождать мужчинам.

– Вполне естественно. В отличие от Японии, в древней Индии мужчин почитали больше, чем женщин. Я хотел бы, чтобы ты вняла совету Нагарджуны женщинам.

– Какому?

– Он говорил: женщина, избери спутником жизни не мужчину...

– Ерунда!

– Позволь договорить! Он говорил: женщина, избери спутником жизни истину.

Оцу недоуменно взглянула на Такуана.

– Не понимаешь? – всплеснул руками Такуан. – Избрать спутником жизни истину означает, что ты должна полюбить не простого смертного, а устремиться к вечному.

– Но, Такуан, – нетерпеливо перебила Оцу, – что такое истина? Такуан бессильно опустил руки и уставился в землю.

– Давай подумаем, – произнес он. – Я сам не очень знаю. Оцу рассмеялась, но Такуан не рассердился.

– В одном я уверен, – сказал он. – В твоем случае истина означает, что ты не должна стремиться уехать в город и нарожать там слабых, худосочных детей. Тебе следует остаться в родной деревне и воспитать здоровое крепкое потомство.

Оцу в нетерпении подняла серп.

– Такуан, – с ноткой отчаяния проговорила она, – ты пришел помогать мне или болтать?

– Конечно, помогать, поэтому я здесь.

– Тогда заканчивай проповеди и берись за серп!

– Что ж, хорошо, – ответил он, притворившись обиженным. – Раз ты отказываешься от моего духовного руководства, я не буду навязываться.

– Ты поработай, а я пока сбегаю к Огин. Она обещала сегодня закончить оби, который я хочу надеть завтра.

– Огин? Сестра Такэдзо? По-моему, я ее видел. Это она приходила как-то вместе с тобой в храм?

Такуан бросил серп и сказал:

– Я пойду с тобой.

– В таком виде?

Такуан сделал вид, что не заметил вопроса.

– Может, чаем угостит. Я умираю от жажды, – сказал он.

Устав спорить с монахом, Оцу слабо кивнула в ответ, и они отправились вдоль реки.

Огин было лет двадцать пять – возраст не юный, но она была все еще хорошенькой. Дурная слава ее брата отпугивала женихов, но многие сватались к ней. Вкус и хорошее воспитание Огин проявлялись во всем. Она отказывалась от предложений под тем предлогом, что ей надо вывести брата в люди.

Дом, в котором жила Огин, был построен ее отцом Мунисаем, когда тот еще руководил военной подготовкой в клане Симмэн. За его заслуги ему была оказана честь носить фамилию Симмэн. Дом, окруженный высокой глинобитной стеной на каменном основании, стоял на берегу реки и был слишком велик для скромного провинциального самурая. Сейчас дом утратил былое величие. Крыша поросла диким ирисом, а стены додзё, где в свое время Мунисай обучал боевым искусствам, были заляпаны пометом ласточек, поселившихся под стрехой.

Мунисай, впав в немилость, потерял положение и умер в бедности, что нередко случалось в то смутное время. После его смерти слуги оставили дом, но многие время от времени заходили, поскольку были жителями Миямото. Они приносили свежие овощи, прибирали в нежилых комнатах, наполняли кувшины водой, разметали дорожки и оказывали Огин другие услуги. Они любили поболтать с дочерью Мунисая.

Услышав скрип калитки, Огин, сидевшая за шитьем в задней комнате, решила, что это кто-то из бывших слуг. Когда Оцу с ней поздоровалась, она вздрогнула от неожиданности.

– Ты напугала меня! – сказала Огин. – Я заканчиваю твой пояс. Он тебе нужен завтра для храмовой церемонии?

– Прости меня, Огин, за хлопоты. Я должна была сшить его сама, но очень занята в храме.

– Рада тебе помочь. Надо же чем-то заниматься. Без работы я начинаю тосковать.

Оцу вдруг обратила внимание на домашний алтарь. В нем на маленькой тарелке теплилась свеча, освещавшая две темные таблички с тщательно выписанными иероглифами. Перед поминальными табличками стояли вода и цветы. Надписи гласили:

«За упокой души Симмэна Такэдзо, 17-ти лет.

За упокой души Хоньидэна Матахати, того же возраста».

– Огин, – с тревогой спросила Оцу, – ты получила известие об их смерти?

– Нет... но чего же ждать? Я смирилась с этой мыслью. Они, конечно, погибли в Сэкигахаре.

Оцу энергично замотала головой.

– Не говори так! Накличешь беду. Они живы, я знаю. Я уверена, что они на днях появятся!

Огин не отрывалась от шитья.

– Ты видишь во сне Матахати? – мягко спросила она.

– Постоянно. А что?

– Значит, его уже нет в живых. Я тоже все время вижу во сне брата.

– Огин, не говори так!

Подбежав к алтарю, Оцу выхватила поминальные таблички.

– Я их выброшу, они предвестники беды!

Оцу задула свечу. Слезы катились по ее щекам. Схватив цветы и воду, она побежала на веранду и забросила цветы подальше в сад, а воду выплеснула. Вода угодила прямо на голову Такуану, который ждал внизу.

– Ой, холодно! – завопил он, вскакивая и вытирая голову покрывалом. – Ты что? Я пришел попить чаю, а не купаться!

Оцу рассмеялась, и на глазах у нее снова появились слезы, но теперь она плакала уже от смеха.

– Прости, Такуан, я тебя не видела. – Она вынесла чай, чтобы загладить вину.

Огин, выглянув на веранду, спросила:

– Кто это?

– Странствующий монах, он живет при храме. Тот самый, который не моется. Мы с тобой однажды его видели. Он лежал на солнцепеке и что-то внимательно изучал на земле. Когда мы спросили, что он делает, он ответил, что наблюдает поединок двух блох. Сказал, что выдрессировал блох, и теперь они его развлекают.

– Вот кто!

– Он самый. Зовут его Такуан Сохо.

– Странный человек.

– Мягко говоря.

– Что это на нем? Совсем не похоже на монашеское облачение.

– Покрывало для постели.

– Покрывало? Он и вправду шутник! Сколько ему лет?

– Говорит, что тридцать один, но иногда я чувствую себя его старшей сестрой. Он такой глупый! Один служитель храма говорил мне, что Такуан – примерный монах, несмотря на его внешний вид.

– Вполне возможно. Трудно судить о человеке по его внешности. Откуда он?

– Он родился в провинции Тадзима и начал готовиться к монашеской жизни с десяти лет. Четыре года спустя был принят в храм школы Риндзай. Затем он поступил в учение к монаху из храма Дайтокудзи и проделал с ним путь до Киото и Нары. Позднее он учился у Гудо из Месиндзи, Итто из Сэннана и прочих мудрецов. Он потратил на учебу долгие годы.

– Может быть, поэтому в нем есть что-то необычное.

– Он был определен в приход Нансодзи и императорским указом назначен настоятелем Дайтокудзи, – продолжала Оцу. – Оттуда он сбежал через три дня. Никто не знает причины, сам же он никогда не рассказывает о своем прошлом.

Огин только покачала головой.

– Говорят, что знаменитые военачальники, такие, как Хосокава, и аристократы вроде Карасумару убеждали его оставить бродячий образ жизни, – продолжала Оцу. – Они даже предлагали построить для него храм и пожертвовать на его содержание, но Такуан не проявил интереса к этим проектам. Он говорит, что предпочитает скитаться по стране, как нищий, и иметь в друзьях только блох. По-моему, он немного тронутый.

– Может быть, мы тоже кажемся ему странными.

– Он так и говорит.

– Он надолго здесь?

– Никто не знает. Неожиданно появляется и внезапно исчезает. Из-за веранды раздался голос Такуана:

– Я слышу каждое ваше слово!

– Мы дурного не говорим! – бойко отозвалась Оцу.

– Можете говорить плохо, если это доставляет вам удовольствие. Кстати, могли бы предложить мне печенье к чаю.

– Вот видишь, – сказала Оцу, – он всегда такой.

– Что ты имеешь в виду? – не унимался Такуан, смеясь одними глазами. – Посмотри на себя. С виду – мухи не обидит, на деле – в сотни раз бессердечнее меня.

– Неужели? Почему это я бессердечная?

– Ты бросила меня здесь одного, дав пустой чай. Ты думаешь только о своем пропавшем женихе.

Колокола звонили в храмах Дайсодзи и Сипподзи. Они начали на заре и сейчас, после полудня, время от времени возобновляли перезвон. Утром бесконечная вереница прихожан потянулась в храм – девушки, подпоясанные красными оби, жены торговцев, предпочитавшие более сдержанные тона, Старухи в темных кимоно, тянущие за руку внуков. Маленький зал в Сипподзи был полон народу. Молодые люди не столько молились, сколько искали глазами Оцу.

– Она здесь, – сообщил один.

– Еще красивее стала, – добавил другой.

Посреди зала стоял миниатюрный храм, крыша которого была покрыта лимонными листьями, а колонны обвиты полевыми цветами. Внутри «Храма Цветов», как его здесь называли, помещалась статуя Будды, одной рукой указывающая на небо, другой – на землю. Статуя была помещена на плоское глиняное блюдо, и прихожане вереницей . шедшие к статуе, поливали ее сладким чаем из бамбуковой ложки. Такуан, стоя рядом, наполнял бамбуковые трубки богомольцев священным бальзамом, который те уносили с собой на счастье. Такуан призывал не скупиться на пожертвование:

– Храм наш беден, пожертвуйте, сколько можете! Особенно богатые. Я знаю, кто из вас не бедствует – богатые носят тонкие шелка и расшитые оби. У вас полно денег. Столько же у вас забот! В тысячу раз переплатите за чай, и ваши заботы станут в тысячу раз легче.

Оцу в новом оби сидела за черным лакированным столиком по другую сторону «Храма Цветов». Ее порозовевшее лицо походило на окружавшие ее цветы. Оцу писала заклинания на пятицветной бумаге, ловко орудуя кистью, которую макала в тушечницу, покрытую лаком с золотой россыпью. Текст был таким:

В лучший из дней —
Восьмой день четвертого месяца —
Быстро и справедливо покарай
Тех насекомых,
Которые жрут урожай.

С незапамятных времен в здешних местах бытовало поверье, что эти незамысловатые стихи, повешенные на стене, спасут не только от вредителей полей, но и от болезней и других напастей. Оцу писала их уже в сотый раз, так что рука начала дрожать и иероглифы получались не очень красивыми.

Оторвавшись на минутку от листа, она окликнула Такуана:

– Перестань грабить людей! Требуешь слишком много.

– Я обращаюсь к тем, кто много имеет. Для них деньги – обуза. Милосердие в том, чтобы избавить их от этой обузы, – отвечал Такуан.

– Если следовать твоей логике, то каждый воришка – святой. Такуан был слишком занят, чтобы отвечать.

– Спокойнее, спокойнее! – увещевал он напиравшую толпу. – Не толкайтесь, встаньте в очередь, я всем дам возможность облегчить карманы!

– Эй, монах! – крикнул молодой парень, которого только что отругали за то, что он расталкивал людей локтями.

– Ты имеешь в виду меня? – спросил Такуан.

– Вот именно. Велишь нам стать в очередь, а сам пропускаешь женщин вперед.

– Мне, как и любому мужчине, нравятся женщины.

– Ты, верно, один из тех развратных монахов, о которых ходит дурная молва.

– Довольно, головастик! Думаешь, я не знаю, почему ты здесь? Совсем не для того, чтобы поклониться Будде или взять домой заклинание. Пришел поглазеть на Оцу. Разве не так? Между прочим, ты не добьешься успеха у женщин, если будешь жадничать.

Оцу покраснела.

– Прекрати, Такуан! – взмолилась она. – Замолчи! Не выводи меня из терпения!

Оцу отвела глаза от письма и взглянула на толпу, чтобы передохнуть. Неожиданно мелькнувшее лицо заставило ее выронить кисть. Она вскочила, едва не опрокинув столик, но человек уже исчез в толпе, словно рыба в море. Забыв обо всем на свете, она бросилась к храмовым воротам с криком «Такэдзо!».

МЕСТЬ СТАРОЙ ВДОВЫ

Семья Матахати, Хонъидэн, принадлежала к сельской верхушке, которая составляла часть сословия самураев, но одновременно работала на земле. Главой семейства была мать Матахати Осуги, невероятно упрямая женщина. Ей было около шестидесяти, но она ежедневно выходила в поле вместе с членами семьи и работниками и трудилась не меньше их. Во время сева она брала в руки мотыгу, во время жатвы молотила на току ячмень. Когда наступала темнота и нельзя было больше работать в поле, она всегда находила какое-то другое занятие, нужное для хозяйства. Чаще всего это были ветки шелковицы, под которыми Осуги почти не было видно. Она взваливала их себе на спину и тащила домой. По вечерам она ухаживала за шелковичными червями.

После полудня в день Праздника цветов Осуги работала в шелковичной рощице. К ней прибежал, шмыгая носом, ее босоногий внук.

– Где ты был, Хэйта, в храме? – строго спросила Осуги. -Угу.

– Видел Оцу?

– Угу. На ней красивый пояс, она помогала проводить праздник.

– Принес бальзам и заклинание от вредителей?

– Нет.

Глаза старухи, обычно тонувшие в морщинах, гневно сверкнули:

– Почему?

– Оцу велела, чтобы я бежал домой. Она сама придет и все расскажет.

– Что расскажет?

– Она видела Такэдзо, который живет за рекой. Заметила его на празднике.

У Осуги перехватило дыхание.

– Она правда так сказала, Хэйта?

– Да, бабушка.

Крепкое тело старухи разом обмякло, в глазах заблестели слезы. Она медленно повернулась, словно ожидая увидеть за спиной сына. Никого не увидев, она резко скомандовала:

– Хэйта, оставайся здесь и обрывай листья шелковицы.

– Ты куда?

– Домой. Если Такэдзо вернулся, должен прийти и Матахати.

– Я с тобой!

– Нет, делай, как тебе говорят.

Старуха торопливо ушла, оставив внука одного. Деревенский дом, окруженный корявыми дубами, был достаточно велик. Осуги прямиком направилась к амбару, где работали ее дочь и несколько работников. Еще издали она взволнованно закричала:

– Матахати пришел? Он здесь?

Находившиеся в амбаре уставились на старуху как на сумасшедшую. Наконец один из крестьян сказал «нет», но Осуги словно не слышала ответа. Она была слишком возбуждена. Все продолжали непонимающе смотреть на нее, и старуха, обозвав их болванами, пересказала слова Хэйты, добавив, что если пришел Такэдзо, то должен вернуться и Матахати. Затем, снова взяв утраченные на мгновение бразды правления в свои руки, она разослала всех в поисках Матахати. Сама же осталась дома, и как только раздавались шаги у дома, Осуги выбегала навстречу, надеясь увидеть сына.

Вечером, все еще не потеряв надежды, она зажгла свечку перед табличками с именами предков мужа. Она сидела перед ними, погруженная в молитву, неподвижная, как изваяние. Все отправились на поиски Матахати, поэтому в доме некому было приготовить еду. Когда наступила ночь, Осуги поднялась со своего места и, как во сне, медленно побрела от дома к воротам. Она долго стояла под покровом темноты, все еще ожидая сына. Бледная луна светила сквозь ветви дуба, горы были окутаны туманом. Сладковатый запах цветущих груш плыл в воздухе.

Чувство времени покинуло Осуги. Вдруг она заметила, как кто-то идет по дальней кромке грушевого сада. Различив силуэт Оцу, Осуги позвала ее, и девушка подбежала, шлепая намокшими сандалиями.

– Оцу, мне сказали, что ты видела Такэдзо. Это правда?

– Да, я уверена, это был он. Я его заметила в толпе перед храмом.

– А Матахати не видела?

– Нет. Я выбежала к Такэдзо, но он скрылся, как испуганный кролик. Мы только встретились глазами, и он тут же исчез. Он всегда был немного странным, но я не могу понять, почему он исчез.

– Убежал? – озадаченно спросила Осуги. Она задумалась, и чем больше она думала, тем сильнее ее стали одолевать подозрения. Ей стало ясно, что ненавистный Симмэн, этот бандит Такэдзо, который заманил ее дорогого Матахати на войну, затевает недоброе. – Негодяй! – произнесла Осуги с угрозой в голосе. – Наверняка он где-то бросил Матахати умирать, а сам пробрался домой, живой и невредимый. Трус!

Осуги затряслась от гнева.

– От меня ему не спрятаться! Оцу сохраняла спокойствие.

– Он на это не способен. Если бы он и оставил где-нибудь Матахати, то обязательно передал бы от него весточку или что-то на память.

Поспешные обвинения старухи неприятно поразили Оцу. Осуги поверила в вероломство Такэдзо. Не Дослушав Оцу, она направилась к дому.

– Почтеннейшая... – ласково позвала Оцу.

– Что? – резко отозвалась Осуги.

– Если мы зайдем к Огин, то найдем там Такэдзо. Старуха приостановилась.

– Ты права! Она его сестра. Во всей деревне ему не к кому больше пойти.

– Тогда пойдемте!

– С какой стати я должна к ней идти? – нерешительно сказала Осуги. – Она знает, ее брат утащил моего сына на войну, но ни разу не сочла нужным извиниться или вежливо проведать меня. Сейчас, когда Такэдзо вернулся, она даже не сообщила. Нет, не понимаю, почему я первой должна идти на поклон. Это унизительно. Я подожду ее здесь.

– Но сегодня особый случай, – возразила Оцу. – Нам важно как можно скорее повидать Такэдзо. Мы должны узнать, что произошло. Пожалуйста, пойдемте! Вам ничего не придется делать, я сама все улажу.

С неохотой Осуги согласилась. Разумеется, она жаждала узнать все, как и Оцу, но скорее умерла бы, чем обратилась с просьбой к Симмэнам.

До дома Огин было минут двадцать ходьбы. Как и семейство Хонъидэн, Симмэны принадлежали к сельской знати, и оба дома вели свое происхождение от рода Акамацу. Разделенные рекой, оба дома молча признавали право друг друга на существование, но этим их отношения и ограничивались.

Главные ворота усадьбы Огин оказались запертыми. Ни лучика света не пробивалось из дома сквозь разросшийся сад. Оцу направилась к задним воротам, но Осуги не двинулась с места.

– Главе семейства Хонъидэн не пристало входить в дом Симмэнов с черного входа! – заявила Осуги. – Это унизительно.

Оцу пошла одна. Через некоторое время у ворот зажегся свет, и Огин вышла встретить старую женщину, которая вдруг из простой женщины, каждый день ломавшей спину в поле, превратилась в чинную даму, соблюдающую все тонкости этикета.

– Прошу извинить за причиненное беспокойство в столь поздний час, но мое дело не терпит отлагательств. Очень мило с вашей стороны выйти и встретить меня.

Быстро пройдя мимо Огин в дом, Осуги уселась на самое почетное место в комнате перед нишей-токонома, словно была посланцем богов. Сидя на фоне свитка, исписанного иероглифами, букета икэбаны, Осуги снисходительно выслушала приветственные слова Огин.

После завершения формальностей Осуги немедленно перешла к делу. Стерев с лица искусственную улыбку, старуха зло уставилась на Огин:

– Мне сказали, что молодой демон приполз домой. Приведи его ко мне!

Осуги славилась своей резкостью, но все равно столь неприкрытая злость поразила деликатную Огин.

– Кого вы называете молодым демоном? – спросила она подчеркнуто сдержанно.

Ловко, как хамелеон, Осуги сменила тактику.

– Я оговорилась, – рассмеялась она. – Так его называют наши деревенские, а я повторила. Молодой демон – это Такэдзо. Он здесь прячется?

– Нет, – ответила Огин с нескрываемым удивлением. Она еще не пришла в себя от слов старухи.

Оцу, сочувствуя Огин, рассказала, как она видела Такэдзо на Празднике цветов. Пытаясь сгладить неловкость, она добавила:

– Как странно, что он не пришел домой.

– Не пришел, – подтвердила Огин. – Я ничего не знаю. Но если он вернулся, то должен появиться с минуты на минуту.

Осуги прямо сидела на подушке-дзабутон, сложив руки на коленях. Внезапно она разразилась яростной тирадой:

– Хотите, чтобы я поверила вашим басням, что его здесь нет? Разве не знаете, что молодой балбес сманил моего сына на войну? Не знаете, что Матахати – наследник и будущий глава рода Хонъидэн? Твой брат сбил с толку моего сына и заставил его рисковать жизнью. Если мой сын убит, то это дело рук Такэдзо. Пусть теперь не надеется, что уйдет,от возмездия...

Старуха остановилась перевести дух, ее глаза зло блестели. Потом она продолжила:

– Хороша и ты! Почему ты, старшая сестра, не послала его ко мне, как только он здесь объявился? Вы оба мне отвратительны, поскольку не умеете уважать старость. Вы жестоко меня оскорбили!

Судорожно вздохнув, Осуги заключила:

– Если Такэдзо вернулся, верните и моего Матахати. Немедленно позови молодого демона, и путь он объяснит, что произошло с моим дорогим сыном!

– Как же я это сделаю? Такэдзо нет здесь.

– Бессовестная ложь! – взвизгнула Осуги. – Ты знаешь, где он.

– Уверяю вас... – робко возразила Огин. Ее голос дрожал, глаза наполнились слезами. Как ей сейчас не хватало отца!

Вдруг со стороны комнаты, выходящей на веранду, раздался какой-то треск и потом топот убегающих ног. Глаза Осуги сверкнули. Оцу приподнялась, и в это мгновение раздался леденящий душу вопль – скорее животный, чем человеческий крик.

– Держи его! – раздалось в саду.

Послышался громкий топот бегущих людей, треск ломаемых веток.

– Это Такэдзо! – закричала Осуги.

Вскочив, она злорадно наклонилась над Огин, с ненавистью выплевывая слова:

– Я знала, что он здесь! Видела так же отчетливо, как нос на твоем лице. Не знаю, почему ты пыталась скрыть его от меня. Запомни, я этого тебе никогда не прощу!

Осуги рывком распахнула сёдзи.

От увиденного ее лицо сделалось пепельно-серым. Молодой человек в ноговицах лежал навзничь на земле, вероятно уже мертвый, хотя кровь продолжала струиться из его глаз и носа. Судя по раздробленному черепу, его убили деревянным мечом.

– Здесь... здесь убитый! – заикаясь, произнесла Осуги.

Оцу принесла огонь и склонилась над телом рядом с онемевшей от ужаса Осуги. Это был не Такэдзо или Матахати, а какой-то неизвестный в здешних краях самурай.

– Кто мог убить его? – пробормотала Осуги. Быстро повернувшись к Оцу, она приказала:

– Идем домой, чтобы нас в это дело не впутали!

Оцу не могла сдвинуться с места. Старуха наговорила слишком много оскорбительных слов. Было бы несправедливо по отношению к Огин уйти, не утешив ее. Если Огин и лгала, значит, у нее были на то причины. Решив остаться, Оцу сказала Осуги, что придет попозже.

– Как знаешь! – отрезала Осуги, направляясь к выходу. Огин предложила ей фонарь, но старуха отвергла любезность:

– Глава семейства Хонъидэн не совсем выжила из ума, чтобы заблудиться без вашего фонаря!

Заправив полы кимоно за пояс, Осуги решительно зашагала через сад и скрылась в густеющем тумане.

Не успела она отойти от усадьбы, как ее окликнули. Остановивший ее человек держал обнаженный меч, его руки и ноги были прикрыты щитками. Таких воинов не часто можно было встретить в деревне.

– Вы идете из дома Симмэн? – спросил он.

– Да, но...

– Вы сами из их семейства?

– Разумеется, нет! – ответила Осуги, резким взмахом руки отметая такую возможность. – Я – глава самурайского дома по другую сторону реки.

– Значит, вы мать Хонъидэна Матахати, который воевал при Сэкигахаре вместе с Симмэном Такэдзо?

– Да, но мой сын ушел не по своей воле. Его сманил этот молодой демон.

– Демон?

– Этот... Такэдзо.

– Похоже, у Такэдзо не слишком хорошая репутация в деревне?

– Не слишком хорошая? Мягко сказано! Вы в жизни не видали такого бандита. Не представляете, сколько мы натерпелись с тех пор, как мой сын связался с ним.

– Ваш сын, по-видимому, погиб при Сэкигахаре. Я...

– Матахати? Погиб?

– Я не вполне уверен, но, если это хоть как-то утешит ваше горе, я готов сделать все, что в моих силах, чтобы вы могли отомстить.

Осуги скептически оглядела самурая:

– Кто вы такой?

– Я из войска Токугавы. Мы прибыли в замок Химэдзи после битвы. По приказанию своего господина я установил посты на границе провинции Харима, чтобы проверять всех, кто сюда направляется. Такэдзо Симмэн прорвался через заставу и добрался до Миямото несмотря на наше преследование. Крепкий орешек! Мы рассчитывали, что, уходя от нас в течение нескольких дней, он, в конце концов, выбьется из сил, но мы до сих пор его не поймали. Никуда он не денется. Мы его схватим!

Осуги кивнула в знак согласия. Теперь она поняла, почему Такэдзо бежал из Сипподзи, и сообразила, что дома он, по всей видимости, не появлялся. Солдаты ведь стали бы его искать в первую очередь здесь. Гнев продолжал душить ее, ведь было очевидно, что Такэдзо вернулся один. И все же она не могла заставить себя поверить, что Матахати нет в живых.

– Я знаю, что Такэдзо хитер и коварен, как хищный зверь, – сказала холодно Осуги. – Но я уверена, что для такого самурая, как вы, не составит особого труда поймать его.

– Откровенно говоря, я сам так думал. У меня мало людей, да вот он убил еще одного человека.

– Позвольте старой женщине дать вам совет, – сказала Осуги, подзывая его ближе.

Она что-то прошептала ему на ухо, и ее слова, видимо, очень понравились самураю.

– Дельная мысль! Здорово! – воскликнул он.

– Вы уж постарайтесь! – пожелала Осуги на прощанье. Самурай собрал свой отряд, в котором было человек пятнадцать, за домом Огин. Уяснив задачу, они перелезли через стену, окружавшую усадьбу, и выставили охрану на всех выходах. Солдаты вломились в дом, круша все на своем пути, и ворвались в комнату, где сидели две молодые женщины с заплаканными глазами.

При виде солдат у Оцу перехватило дыхание, она побледнела. Огин как истинная дочь своего отца, самурая Мунисая, ничем не выдала волнения. Она холодно и негодующе смотрела на солдат.

– Кто из вас сестра Такэдзо? – спросил один из них.

– Я, – ответила Огин. – И я требую объяснения, почему вы вошли в дом без разрешения. Я не потерплю, чтобы так нагло вели себя в доме, в котором нет никого, кроме женщин.

– Схватить ее! – приказал человек, с которым недавно беседовала Осуги.

С десяток солдат набросились на Огин, пытаясь ее связать. Комнатные перегородки-фусума зашатались, лампа опрокинулась. Оцу, крича от ужаса, кинулась в сад. Несмотря на яростное сопротивление Огин, все было кончено в несколько секунд. Связав Огин, солдаты бросили ее на пол и стали бить ногами.

Оцу сама не понимала, как ей удалось вырваться. Не видя дороги, она бежала босиком к Сипподзи, озаренная неверным светом луны. Она выросла в атмосфере мира и покоя, и теперь ей казалось, что все рушится.

Кто-то окликнул ее, когда она подбежала к подножию холма, на котором стоял храм. Она увидела силуэт человека, сидящего на камне под деревьями. Это был Такуан.

– Благодаренье небесам, это ты! – сказал он. – Я уже начал беспокоиться. Ты никогда не задерживалась так поздно. Пошел искать тебя, когда стало совсем темно.

Он взглянул на ее ноги.

– Почему ты босая?

Оцу с рыданиями бросилась ему на грудь.

– О, Такуан, это ужасно! Что делать?

– Может, все не так уж плохо? – пытался он успокоить Оцу. – На свете много вещей, которые действительно ужасны. Успокойся и расскажи, что произошло.

– Они связали Огин. Матахати не вернулся домой, и теперь они бьют ногами Огин, а ведь она такая нежная и хрупкая. Такуан, мы должны что-то сделать!

Всхлипывая и дрожа, она припала к молодому монаху, положив голову ему на грудь.

Был полдень, стоял тихий и влажный весенний день. Такэдзо шел через горы сам не зная куда. По лицу молодого человека градом катил пот. Он устал до изнеможения, но все же мгновенно настораживался от шороха вспорхнувшей птицы. Несмотря на утомление, его покрытое грязью тело, движимое инстинктом самосохранения, напрягалось, как пружина.

– Мерзавцы! Ублюдки! – рычал Такэдзо. Яростным взмахом меча из черного дуба он срубил с дерева толстую ветку. Белый сок, выступивший из среза, напомнил ему молоко кормилицы. Он долго стоял и смотрел на срез. Лишенный матери, Такэдзо с малых лет был обречен на одиночество. Казалось, даже родные горы и ручьи смеются над ним, вместо того чтобы утешить.

– Почему все деревенские так не любят меня? – спрашивал себя Такэдзо. – Стоит мне появиться, как они доносят обо мне страже. От меня же улепетывают, как будто я бешеный.

Вот уже четыре дня Такэдзо скрывался в горах Санумо. Сквозь полуденную дымку он мог видеть дом своего отца, где сейчас в одиночестве жила его сестра. Прямо под ним у подножия горы приютился храм Сипподзи, крыша которого виднелась из-за деревьев. Он знал, что ему нельзя появляться в родных местах. Он рисковал жизнью, когда в день рождения Будды пришел к храму, и это несмотря на то, что там было полно народу и можно было затеряться в толпе. Когда его окликнули по имени, ему пришлось бежать. Если бы его обнаружили, он не только поплатился бы головой, но и сильно подвел бы Оцу.

Когда ночью он пробрался к дому сестры, там, как нарочно, оказалась мать Матахати. Какое-то время он стоял, заглядывая сквозь щелку в сёдзи, и собирался с духом, чтобы рассказать о Матахати, но здесь его обнаружил солдат. Снова пришлось бежать. С тех пор (как он мог убедиться из своего убежища в горах) самураи Токугавы стали его усиленно выслеживать. Они не только перекрыли все возможные пути, но и заставили крестьян прочесывать горы.

Такэдзо хотелось разузнать об Оцу. Он начал подозревать, что и она настроена против него. Такэдзо совсем упал духом, решив, что все до единого в деревне относятся к нему враждебно.

– Было бы жестоко рассказать Оцу всю правду о том, почему ее жених не вернулся домой, – размышлял Такэдзо. – Может, лучше открыть все старухе? Я ей объясню, а она найдет способ осторожно передать новость Оцу. Тогда мне больше незачем будет оставаться в Миямото.

Такэдзо решительно зашагал дальше, но он понимал, что до наступления темноты к деревне подойти нельзя. Булыжником он надробил камешков. Запустив камень в пролетавшую птицу, он сбил ее на лету. Такэдзо, слегка ощипав ее, вонзил зубы в живое теплое мясо. Жуя на ходу, он продолжал путь, но вдруг чей-то сдавленный крик заставил его остановиться. Какой-то человек сломя голову убегал от него, продираясь сквозь кустарник. Такэдзо, взбешенный тем, что его так боятся, ненавидят и преследуют без причины, громко приказал тому остановиться и, словно рысь, бросился вслед за бегущим. Догнать беглеца не составило труда. Это оказался знакомый односельчанин, который занимался в горах выжигом древесного угля. Схватив крестьянина за шиворот, Такэдзо выволок его на прогалину.

– Почему ты удираешь? Разве ты не знаешь меня? Я твой земляк Симмэн Такэдзо из Миямото. Я не собираюсь съесть тебя живьем. Разве не знаешь, что верх невоспитанности убегать от человека, даже не поздоровавшись с ним?

– Виноват, господин...

– Сядь!

Такэдзо отпустил его, но крестьянин тут же снова бросился бежать. Нагнав его, Такэдзо дал ему хорошего пинка и для острастки замахнулся мечом. Крестьянин, закрывшись руками, заскулил, как собака.

– Не убивай! – взмолился он.

– Отвечай на мои вопросы!

– Я все скажу, только не убивай! У меня жена и дети! – Никто и не собирается. Скажи, в горах много солдат?

– Да.

– Храм Сипподзи у них под наблюдением?

– Да.

– Сегодня деревенские охотятся за мной? – Ответа не последовало.

– Ты один из них?

Человек вскочил на ноги, тряся головой, как глухонемой.

– Нет, нет, нет! – замычал он.

– Довольно, – сказал Такэдзо и, сжав руку на его горле, спросил: – Что ты слышал о моей сестре?

– Сестре?

– О моей сестре Огин из дома Симмэн? Не придуривайся, ведь ты обещал отвечать на вопросы. Я не виню крестьян за то, что они ловят меня, их заставляют самураи, но я уверен, что они не тронут мою сестру. Или я не прав?

– Я ничего не знаю, – ответил углежог, прикидываясь простачком. Такэдзо поднял меч.

– Берегись! Я вижу, ты врешь! Что произошло? Говори, или я расколю твою башку!

– Не надо, я все скажу!

Углежог, дрожа и протягивая в мольбе руки, рассказал, что Огин схватили и что по приказу властей все, кто предоставит Такэдзо еду и убежище, будут считаться его сообщниками. Ежедневно солдаты выводят в горы на облаву отряд крестьян, для чего с каждого двора полагается посылать через день по одному человеку.

От этой новости Такэдзо покрылся гусиной кожей. Его охватил не страх, а ярость. Такэдзо переспросил, чтобы убедиться, правильно ли он понял:

– Какое преступление совершила сестра? В глазах Такэдзо заблестели слезы.

– Никто не знает. Мы все боимся уездного наместника. Мы делаем то, что нам приказывают.

– Куда отправили сестру?

– Говорят, в острог в Хинагуре, но я точно не знаю.

– Хинагура... – повторил Такэдзо. Он окинул взглядом хребет, по которому проходила граница между провинциями. На скалах уже лежали тени от серых вечерних облаков.

Такэдзо отпустил углежога. Глядя, как тот поспешно уходит, радуясь, что остался живым, Такэдзо подумал о человеческом коварстве и трусости, которые заставляют самурая сражаться с беззащитной женщиной.

Такэдзо некоторое время размышлял над случившимся. Наконец он принял решение.

– Я должен освободить Огин. Обязательно! Бедная сестра! Я убью их всех, если они обидели ее.

Широким шагом он начал спускаться к деревне.

Часа через два Такэдзо со всеми предосторожностями приблизился к храму Сипподзи. Только что смолк вечерний звон. В темноте хорошо были видны огни в храме, в кухне и в комнатах служителей, мелькающие тени людей.

– Только бы Оцу вышла! – молил Такэдзо.

Он сидел, скорчившись под переходом. Открытая с обеих сторон, но защищенная навесом, галерея соединяла комнаты служителей с главным храмом. В воздухе плыл запах еды, вызывая в воображении Такэдзо видения риса и дымящегося супа. Несколько последних дней Такэдзо не ел ничего, кроме сырой дичи и трав. Желудок мучили спазмы. Горло сводило от изжоги, от которой он громко рыгал, хва-тая ртом воздух.

– Что это? – спросил кто-то.

– Наверное, кошка, – ответил прямо над головой Такэдзо голос Оцу, которая шла с подносом по галерее. Он хотел окликнуть ее, но из-за приступа тошноты не смог издать членораздельный звук. Это его спасло, потому что тотчас чей-то мужской голос спросил:

– Как пройти в баню?

Мужчина был в кимоно, взятом напрокат в храме, с узкого пояса свисал узелок с бельем. Такэдзо узнал в человеке одного из самураев из Химэдзи. По всей видимости, тот был достаточно высокого ранга, чтобы жить при храме, есть и пить в свое удовольствие по вечерам, тогда как его подчиненные и крестьяне прочесывали горы в поисках беглеца.

– Баня? – переспросила Оцу. – Пойдемте, я вам покажу. Поставив поднос, она повела самурая по галерее. Вдруг он обнял ее.

– Может, помоемся вместе? – игриво предложил самурай.

– Оставьте меня! – вскрикнула Оцу, но самурай повернул ее к себе, сжал лицо девушки широкими ладонями и стал целовать.

– Что тебе не нравится? Не любишь мужчин? – мурлыкал он.

– Прекратите, немедленно прекратите! – закричала Оцу. Самурай зажал ей рот.

Такэдзо, забыв об опасности, вскочил, как кошка, на галерее и обрушил кулак на голову военного. Сильный удар на мгновение оглушил самурая, и он повалился на землю, все еще цепляясь за Оцу. Оцу громко вскрикнула, пытаясь освободиться.

– Такэдзо! Хватайте его! – заорал очнувшийся самурай.

Со стороны храма послышались голоса и топот ног. Ударил храмовый колокол, извещая, что Такэдзо обнаружен. С гор к храму потекли толпы людей. Такэдзо, однако, исчез, и людей снова отправили прочесывать горы Санумо. Такэдзо сам не понимал, как ему удалось выскользнуть из ловушки. Пока разворачивалась облава, он уже стоял перед входом в кухню дома Хонъидэн далеко от храма.

Заглянув в тускло освещенный дом, он позвал:

– Почтеннейшая!

– Кто там? – последовал резкий ответ.

Осуги появилась из задней комнаты, неся бумажный фонарь. При виде гостя ее лицо покрылось смертельной бледностью.

– Это ты! – вскрикнула она.

– У меня для вас важное известие, – торопливо заговорил Такэдзо. – Матахати не погиб, он жив и совершенно здоров. Он остался с одной женщиной, в другой провинции. Это все, что я могу сказать. Вы не сообщите об этом Оцу? Я сам не могу.

Такэдзо, словно избавившись от тяжелого бремени, быстро направился к выходу, но старуха остановила его.

– Куда собрался?

– Я должен пробраться в острог в Хинагуре и освободить Огин, – ответил он. – Потом скроюсь. Я должен был сказать вам и Оцу, что не бросил Матахати умирать. Другого дела у меня в Миямото нет.

– Вот как, – проговорила Осуги, перекладывая фонарь из одной руки в другую, стараясь потянуть время. – Ты, верно, голоден?

– Много дней нормально не ел.

– Бедный мальчик! Подожди! Я как раз готовлю. Угощу горячим обедом, как говорится, на дорожку. А пока, может, вымоешься? А я с едой управлюсь.

Такэдзо удивился.

– Не изумляйся, Такэдзо! Наши семьи были вместе со времен клана Акамацу. Мне вообще жаль с тобой расставаться, но уж во всяком случае не отпущу, пока хорошенько не поешь.

Такэдзо молча вытер рукавом выступившие слезы. Он давно забыл ласковое обращение. Он привык относиться к каждому с подозрением и недоверием, а здесь он вдруг вспомнил о человеческом отношении друг к другу.

– Марш в баню! – с деланным добродушием проговорила Осуги. – Снаружи опасно оставаться, тебя могут увидеть. Я принесу мочалку, а пока ты купаешься, достану кимоно и белье Матахати. Хорошо попарься и не спеши!

Осуги передала ему фонарь и ушла в глубь дома, и почти тотчас из дома выскользнула ее невестка. Она пересекла сад и скрылась в ночи.

Из бани доносился плеск воды, над головой Такэдзо сильно раскачивался фонарь.

– Хорошо? – весело спрашивала Осуги. – Добавить горячей воды?

– Достаточно, – ответил Такэдзо. – Я будто заново родился.

– Не торопись, погрейся вволю. Рис еще не сварился.

– Спасибо! Знай я, что все так получится, пришел бы раньше. Я был уверен, что вы на меня сердитесь.

Такэдзо еще что-то говорил, но плеск воды заглушал его голос, и Осуги не отвечала.

Вскоре в воротах появилась запыхавшаяся невестка, за которой следовала группа самураев и добровольцев из крестьян. Осуги вышла к ним и что-то зашептала.

– Моется? Ловко устроено! – восхищенно сказал один из самураев. – Прекрасно! На этот раз ему не уйти.

Разбившись на две группы, пришедшие на цыпочках стали подбираться к бане.

Что-то, Такэдзо не смог бы объяснить и сам, насторожило его, и он выглянул в щель. Волосы у него встали дыбом.

– Западня! – простонал он.

Совершенно голый, Такэдзо находился в крошечном помещении, времени на раздумье не было. Ему показалось, что к бане подбирается целая толпа, вооруженная копьями, палками и боевыми дубинами, но он не боялся. Все чувства вытеснила ненависть к Осуги.

– Держитесь, ублюдки! – прорычал Такэдзо.

Ему было безразлично, сколько людей его окружило. В такой ситуации он умел только атаковать, а не ждать нападения. Люди осторожно приближались, норовя спрятаться друг за друга, а Такэдзо, распахнув дверь, выпрыгнул, испуская боевой клич, леденящий кровь. Голый, с развевающимися волосами, он вырвал из рук первое попавшееся копье, отправив его владельца кувырком в кусты, и начал с бешеной силой вращать копьем вокруг себя, как шаман. В битве при Сэкигахаре он понял, что это наиболее эффективный прием, когда тебя окружило несколько противников, и что древко копья порой работает лучше, чем его острие.

Нападающие слишком поздно поняли свою ошибку. Им следовало послать человека четыре в баню и там взять Такэдзо. Теперь им оставалось криками подбадривать друг друга. Такэдзо их опередил.

Вращающееся древко, зацепившись за землю, сломалось. Такэдзо схватил булыжник и метнул его в толпу, которая начала пятиться назад.

– Он побежал в дом! – крикнул один из стражников.

В это время Осуги и ее невестка прятались на заднем дворе за деревьями.

Мчась со страшным грохотом по дому, Такэдзо кричал:

– Где моя одежда? Отдайте!

Кругом лежало много рабочей одежды, не говоря уже о сундуке с дорогими кимоно, но Такэдзо не обращал на них внимания. В полутьме он пытался разыскать свои лохмотья. Он увидел их в углу кухни. Схватив одежду, Такэдзо подтянулся на руках к окошку над большим глинобитным очагом и выбрался на крышу. Его преследователи в полном замешательстве обвиняли друг друга в том, что упустили Такэдзо.

Стоя на крыше, Такэдзо не спеша облачился в кимоно. Зубами он оторвал полоску от пояса и завязал ею волосы на затылке так туго, что кожа на лице натянулась и глаза сделались еще уже.

Весеннее небо сияло миллионами звезд.

«ИСКУССТВО ВОЙНЫ»

Поиски в горах велись непрерывно, сельские работы остановились. Крестьяне не обрабатывали поля, не ухаживали за шелковичными червями. Большие щиты перед домом старосты и у каждого перекрестка обещали крупную награду за поимку или убийство Такэдзо, а также за сведения, которые могут помочь его аресту. Под объявлением стояла подпись владетельного князя Икэды Тэрумасы.

В усадьбе Хонъидэн царила паника. Напуганные до смерти, Осуги и ее семья заперли главные ворота на засов и заложили вещами все входы, ожидая, что Такэдзо явится мстить.

Под руководством военных из Химэдзи разрабатывались новые планы поимки беглеца, но пока ни один из них не удался.

– Он убил еще одного! – сообщал крестьянин соседу.

– Где? Кого теперь?

– Какого-то самурая. Нездешнего,

Труп обнаружили на тропинке у околицы деревни. Убитый лежал, уткнувшись головой в высокую траву, его ноги были сведены предсмертной судорогой. Вокруг толпились и гудели зеваки, любопытство которых пересиливало страх. Голова человека была раздроблена шестом от щита с объявлением о награде, само объявление, пропитанное кровью, лежало на убитом. Некоторые читали перечень наград вслух, втихомолку посмеиваясь, оценив мрачный юмор.

Бледная, взволнованная Оцу выбралась из толпы и заспешила к храму. Она жалела, что посмотрела на убитого, теперь он стоял у нее перед глазами. У подножия горы она столкнулась со старшим самураем, который остановился в храме, и полдюжиной его подчиненных. Они направлялись расследовать убийство, о котором им уже донесли. Увидев девушку, самурай расплылся в улыбке.

– Где ты была, Оцу? – спросил он с развязным самодовольством.

– В лавке, – коротко бросила Оцу. Не удостоив его взглядом, она поспешила вверх по каменным ступеням, ведущим к храму. Этот человек был ей отвратителен. С самого начала ей не понравились его жидкие усики, а после его приставаний Оцу его возненавидела.

Такуан сидел перед главным входом храма, играя с бродячей собакой. Когда Оцу проходила мимо, стараясь не коснуться шелудивого пса, монах ее окликнул:

– Оцу, тебе письмо!

– Мне? – спросила она недоверчиво.

– Его принес посыльный в твое отсутствие, так что он оставил его мне, – сказал Такуан, доставая маленький свиток из рукава кимоно. – Оцу, ты плохо выглядишь. Что-нибудь случилось?

– Меня тошнит. Я видела убитого человека, который лежал в траве. Его глаза открыты, а кругом кровь.

– Тебе нельзя смотреть на такое. С другой стороны, тогда тебе пришлось бы ходить зажмурившись. Я буквально спотыкаюсь о трупы. А мне еще говорили, будто эта деревня – маленький рай!

– Но почему Такэдзо их всех убивает?

– Ради собственного спасения. Вообще-то у них нет оснований для расправы с ним, так почему Такэдзо должен щадить их?

– Такуан, а что, если Такэдзо появится здесь? – жалобно спросила Оцу.

Тяжелые, мрачные тучи нависли над горами. Оцу взяла таинственное письмо и уединилась в ткацкой мастерской. На станке был натянут незаконченный кусок ткани для мужского кимоно. Каждую свободную минуту Оцу улучала для того, чтобы закончить это шелковое полотно. Оно предназначалось для Матахати. Оцу не могла дождаться того дня, когда сошьет любимому нарядное кимоно. Она ласково пропускала сквозь пальцы каждую нить, как будто минуты, проведенные за ткацким станком, приближали к ней Матахати. Она хотела, чтобы кимоно служило Матахати вечно.

Сидя за станком, Оцу с недоверием смотрела на свиток.

– Кто бы мог написать мне? – прошептала она, подозревая, что письмо предназначается кому-то другому. Она снова и снова перечитывала адрес, чтобы убедиться в противном.

Письмо явно проделало длинный путь. На мятой и надорванной обертке были следы грязных пальцев и мокрых подтеков. Оцу сломала печать, и целых два письма упали ей на колени. Одно был написано незнакомой женской рукой. Уже немолодой, решила Оцу:

«Я пишу с единственной целью подтвердить то, что изложено в другом письме, и потому опускаю подробности.

Я выхожу замуж за Матахати и принимаю его в свою семью, но он беспокоится о вас. По-моему, было бы неправильно держать вас в неведении, поэтому Матахати посылает вам свое объяснение, достоверность которого я подтверждаю.

Пожалуйста, забудьте Матахати!

С почтением Око».

Другое письмо, нацарапанное каракулями Матахати, долго и нудно объясняло, почему он не может вернуться домой. Смысл письма сводился к тому, что Оцу должна забыть о нареченном и найти себе другого жениха. Матахати прибавлял, что ему «трудно» писать обо всем матери, поэтому просил Оцу помочь ему. При встрече с матерью пусть передаст, что он здоров и теперь живет в другом месте.

Оцу почувствовала, будто лед сковал ей позвоночник. Она сидела, как пораженная громом, неспособная ни плакать, ни моргнуть. Ногти на руке, державшей письмо, стали мертвенно-бледными, как у того покойника, которого Оцу недавно видела.

Прошло несколько часов. На кухне заметили отсутствие Оцу и забеспокоились. Самурай, руководивший розыском Такэдзо, вернулся с наступлением ночи в храм. Своих измученных людей он оставил ночевать в лесу, но сам предпочел спать в удобной постели. Для него истопили баню, свежую речную рыбу приготовили как он любил, а в деревню был послан человек за лучшим сакэ. Много народу трудилось, чтобы поддерживать его хорошее расположение духа, и значительную часть забот возложили на Оцу. Ужин для важной персоны запаздывал, поскольку девушку нигде не могли найти.

Такуан тоже направился на поиски. Ему не было дела до самурая, но он начал беспокоиться об Оцу. Она никогда не уходила без предупреждения. Монах несколько раз обошел храмовый двор, громко выкрикивая ее имя. Он проходил и мимо ткацкой мастерской, но дверь ее была закрыта, и ему в голову не пришло заглянуть внутрь. Настоятель храма, выходя на галерею, спрашивал нетерпеливо:

– Нашел? Она должна быть где-то поблизости. Время шло, настоятель заметно нервничал.

– Поищи ее хорошенько! – кричал он. – Наш гость отказывается пить сакэ, пока его не нальет Оцу.

Храмовый слуга был отправлен с фонарем к подножию горы на поиски Оцу. Он ушел, и Такуан догадался заглянуть в ткацкую.

Он толкнул дверь и остолбенел. Оцу лежала на ткацком станке, лицо ее выражало полное отчаяние. Деликатный Такуан молча остановился, глядя на изодранные в клочья письма. Такуан подобрал обрывки.

– Это письма, которые принес посыльный? – мягко спросил он. – Почему ты их не спрятала?

Оцу лишь слабо покачала головой.

– Все посходили с ума из-за твоего отсутствия. Я везде тебя ищу. Пойдем, Оцу! Я знаю, тебе не хочется, но сегодня действительно надо поработать. Придется прислуживать самураю. Настоятель вне себя от гнева.

– У меня... болит голова, – прошептала Оцу. – Такуан, нельзя освободить меня сегодня, всего на один вечер?

Такуан вздохнул.

– Я считаю, что ты вообще не должна наливать сакэ этому типу, но у настоятеля другое мнение. Он зависит от бренного мира. Он не тот человек, который мог бы своим благочестием добиться того, чтобы к храму относились с уважением. Он считает, что главу отряда надо поить, кормить и ублажать каждую минуту.

Такуан легонько похлопал Оцу по спине.

– В конце концов, настоятель тебя вырастил и воспитал, ты ему обязана. Будем надеяться, он здесь надолго не задержится.

Оцу пришлось согласиться. Такуан помог ей встать. Она подняла на него заплаканное лицо и сказала:

– Я пойду, но обещай мне, что все время будешь рядом.

– Я бы пошел, но господин Чахлая Борода, меня не жалует. Мне ужасно хочется сказать ему, какая у него дурацкая физиономия с этими усишками. Ребячество, конечно, но ничего не могу с собой поделать.

– Одна я не пойду.

– Там будет настоятель.

– Но он всегда исчезает, когда я прихожу.

– Плохо. Ладно, пойдем! А теперь умойся и постарайся взять себя в руки.

Уже подвыпивший самурай встрепенулся, когда Оцу появилась в комнате настоятеля. Он поправил съехавшую набок шапочку, выпрямился и стал требовать одну чашку сакэ за другой. Скоро его физиономия побагровела и выпученные глаза налились кровью. Он хотел бы наслаждаться сполна, но ему мешал посторонний в комнате. По другую сторону лампы согбенно сидел, как нищий, Такуан и читал книгу, раскрытую у него на коленях. Приняв его за храмового служку, самурай ткнул в его сторону пальцем и прохрипел:

– Эй, ты!

Такуан продолжал читать, пока Оцу не подтолкнула его. Такуан посмотрел отсутствующим взглядом и спросил:

– Вы меня?

Самурай грубо приказал:

– Да, тебя! Ты мне не нужен. Пошел вон!

– Но я не имею ничего против того, чтобы остаться здесь, – ответил Такуан с невинным видом.

– Не имеешь ничего против?

– Абсолютно! – ответил Такуан, снова погружаясь в чтение.

– Но я имею! – взорвался самурай. – Читающий здесь человек портит вкус сакэ.

– Прошу простить меня, – забеспокоился Такуан. – Как бестактно с моей стороны! Сейчас же закрою книгу!

– Меня раздражает само присутствие читателя!

– Хорошо, я попрошу Оцу унести книгу.

– Я не о книге, болван! Я говорю о тебе. Портишь мне настроение.

Такуан сделался серьезным.

– Это уже сложнее. Я пока не святой By Кунг, чтобы обратиться в струйку дыма или насекомое и примоститься на краешке вашего подноса.

Шея самурая побагровела, и глаза выкатились еще больше. Он теперь походил на рыбу-шар.

– Вон с моих глаз, дурак! – закричал он.

– Слушаюсь, – с поклоном ответил Такуан и, обратившись к Оцу, сказал: – Гость предпочитает остаться один. Любовь к одиночеству – отличительное свойство мудрецов. Пойдем, не будем мешать.

– Почему... почему ты...

– Что-то не так?

– С чего ты взял, что Оцу должна уйти с тобой, чучело? Такуан скрестил руки на груди.

– Путем многолетних наблюдений я пришел к выводу, что большинство монахов и священнослужителей не отличается красотой. Это относится и к самураям. К вам, например.

– Что? – заорал вояка, глаза его чуть не выпрыгивали из орбит.

– Вы когда-нибудь думали о своих усах? Я имею в виду, вы когда-нибудь смотрели на них беспристрастно?

– Ублюдок! – взревел вояка, хватая прислоненный к стене меч. – Берегись!

Пристально глядя на вскочившего самурая, Такуан невозмутимо ответил:

– Как мне беречься?

Самурай, сжимая вложенный в ножны меч, орал не помня себя:

– Хватит болтать! Сейчас ты мне за все ответишь! Такуан рассмеялся.

– Неужели вы хотите отрубить мне голову? Если да, то лучше откажитесь от этой мысли. Страшно неблагодарное занятие.

– Неблагодарное?

– Ну да. Я не знаю ничего более занудного, чем отрезать голову монаху. Она свалится на пол и будет смеяться над вами. Невелик подвиг. И потом, какой вам с этого прок?

– Мне будет довольно и того, что ты раз и навсегда заткнешься! – проревел самурай. – Без головы тебе будет трудно продолжать свои нахальные речи.

Он был из тех, кому храбрости придает оружие в руке. Зловеще засмеявшись, он сделал угрожающий выпад вперед.

– Не надо горячиться!

Невозмутимость Такуана настолько взбесила военного, что его рука, державшая зачехленный меч, затряслась крупной дрожью. Оцу встала между ними, чтобы защитить Такуана.

– Что ты болтаешь, Такуан? – вмешалась она в надежде разрядить обстановку. – Нельзя так разговаривать с воинами. Извинись сейчас же! Попроси прощения!

Такуан и не думал отступать.

– Отойди, Оцу! Не волнуйся! Неужели ты думаешь, что меня может обезглавить этот олух, который, имея в распоряжении десятки хорошо вооруженных людей, вот уже двадцать дней не может поймать полуголодного, обессиленного беглеца? Если у него не хватает ума поймать Такэдзо, было бы странным ожидать, что он сладит со мной.

– Ни с места! – скомандовал самурай. Его распухшая физиономия побагровела. Он выхватил из ножен меч.

– Отойди, Оцу! Разделаю этого служку пополам! Оцу упала в ноги самураю и взмолилась:

– Ваш гнев совершенно справедлив, но проявите снисходительность. У него не все в порядке с головой. Он со всеми так разговаривает. Не соображает, что несет.

Слезы брызнули из глаз Оцу.

– Что ты, Оцу! – вмешался Такуан. – Голова у меня на месте. И я совсем не шучу. Я просто говорю правду, которую не любят слушать. Он – олух, и я называю его олухом. Ты хочешь, чтобы я лгал?

– Ты слишком много болтаешь, – прорычал самурай.

– Буду говорить столько, сколько хочу. Кстати, вашим солдатам безразлично, сколько времени они потратят на поимку Такэдзо, но для крестьян это страшная обуза. Понимаете? Им нечего будет есть из-за ваших облав. Вам, вероятно, не приходит в голову, что они забросили полевые работы, отправившись на ваши бестолковые поиски. И вы им не платите. Это возмутительно!

– Придержи язык, изменник! Это клевета на правительство Токугавы.

– Я не критикую правительство. Я осуждаю таких, как вы, чиновников, стоящих между даймё и простым народом, которые крадут деньги у простых людей. Почему, например, вы прохлаждаетесь сегодня здесь? По какому праву вы одеты в удобное мягкое кимоно, пьете на сон грядущий сакэ, которое вам подносит красивая молодая девушка? Вы это называете службой сюзерену?

Самурай потерял дар речи.

– Разве самурай не должен служить господину преданно и неустанно? Разве вы не должны поощрять и защищать тех, кто трудится в поте лица своего на благо даймё? Взгляните на себя! Вам нет дела до того, что вы отрываете крестьян от полевых работ, а ведь это их единственный заработок. Вам наплевать на собственных людей. Вы на службе, а чем занимаетесь? При каждом удобном случае набиваете утробу даровой едой и, пользуясь своим положением, останавливаетесь в лучших домах и храмах. Прячетесь за спину своего господина и от его имени творите безобразия и отрываете крестьян от работы.

Ошеломленный самурай стоял, раскрыв рот. Такуан продолжал: – А сейчас отрубите мне голову и пошлите ее господину Икэде Тэрумасе. Уверен, она его изрядно озадачит. Он, скорее всего, спросит: «Такуан, почему лишь твоя голова сегодня пришла навестить меня? Где все остальное?» Вам будет небезынтересно узнать, что я и господин Тэрумаса вместе принимали участие в чайной церемонии в храме Мёсиндзи. Мы имели также несколько приятных бесед в храме Дайтокудзи в Киото.

Воинственность Чахлой Бороды мигом исчезла. Он мгновенно протрезвел, хотя еще не мог сообразить, говорит Такуан правду или шутит. Его словно бы парализовало от нерешительности.

– Перво-наперво сядьте, – сказал монах. – Если вы сомневаетесь в моих словах, давайте вместе отправимся в замок к князю. Я захвачу с собой немного гречневой муки – здесь ее превосходно делают. Князь ее особенно любит. В мои планы, правда, не входит визит к даймё. Более того, если предмет наших забот неожиданно объявился бы в Миямото в тот момент, когда мы мирно беседовали бы за чаем, я не поручился бы за последствия. Скорее всего, вам пришлось бы совершить сэппуку, что бы смыть позор. С самого начала я предупредил, что угрозы на меня не действуют, но вы, воины, устроены все на один лад. Никогда не думаете о последствиях. В этом ваша непростительная ошибка. А теперь вложите меч в ножны и постарайтесь вдуматься в мои слова. Обескураженный самурай повиновался.

– Конечно, вы знакомы с «Сунь-цзы» полководца Сунь У – это китайский классический трактат по военной стратегии. Думаю, что любой самурай вашего ранга должен досконально знать этот труд. И тем не менее я намерен дать вам урок, иллюстрирующий один из главных принципов книги. Хочу показать, как поймать Такэдзо, не теряя людей и не причиняя неудобств крестьянам. Это имеет прямое отношение к вашему служебному долгу, поэтому советую слушать внимательно.

Такуан обернулся к Оцу:

– Оцу, налей еще сакэ господину!

Самураю было около сорока, на десять лет больше, чем Такуану, но выражение лица каждого из них свидетельствовало, что сила характера не зависит от возраста. Красноречие Такуана усмирило старшего, погасив его гнев.

– Я не хочу сакэ, – робко запротестовал самурай. – Надеюсь, вы простите меня, Я не подозревал, что вы друг князя Тэрумасы. Простите меня, если я допустил грубость.

Он лебезил до смешного, но Такуан не стал посыпать солью его раны.

– Забудем! Поговорим о Такэдзо. Вам необходимо поймать его, дабы исполнить приказ и сохранить честь самурая, не так ли?

– Именно так.

– Вам все равно, сколько времени уйдет на поимку. В конце концов, чем больше дней идет облава, тем дольше вы будете жить в храме, есть, пить и заигрывать с Оцу.

– Пожалуйста, никогда не рассказывайте об этом князю Тэрумасе. Самурай выглядел как плаксивый ребенок.

– Я готов сохранить тайну! Но крестьяне окажутся в беде, если блуждания по горам продолжатся. И не только крестьяне. Все в деревне выбиты из колеи и боятся вернуться к привычным делам. Насколько я понимаю, ваша беда в том, что вы избрали неверную стратегию. Не знаю, есть ли она у вас. По-моему, «Искусство Войны» вам незнакомо!

– Стыдно признаться, но я о нем не знаю.

– Действительно позор! И не надо удивляться, когда вас называют олухом. У вас высокий чин, но вы вопиюще необразованны и поэтому ни на что не годитесь. Ладно, не будем больше о неприятном для вас. Хочу сделать вам одно предложение. Берусь лично поймать Такэдзо в течение трех дней.

– Вы?

– Думаете, я шучу?

– Но...

– Что «но»?

– Подкрепление из Химэдзи, крестьяне, пешие солдаты, в общей сложности более двухсот человек прочесывают горы целых три недели.

– Знаю.

– И поскольку сейчас весна, положение Такэдзо не так уж плохо. В горах полно съестного.

– Вы рассчитываете на снег? Ждать восемь месяцев?

– Нет, вряд ли мы можем себе это позволить.

– Конечно. Именно поэтому я предлагаю поймать Такэдзо. Мне не нужна помощь. Я, вероятно, возьму с собой Оцу. Двоих нас достаточно.

– Вы серьезно?

– Не беспокойтесь. Не думайте, что Такуан Сохо растрачивает время только на шутки.

– Прошу прощения!

– Как я сказал, вам незнакомо «Искусство Войны», и в этом причина вашего позорного провала. Я простой монах и все же, как мне кажется, понимаю Сунь У. Но я хочу поставить одно условие. В противном случае я просто буду наблюдать за вашей тщетной суетой до тех пор, пока не упадет снег, а заодно и ваша голова, пожалуй.

– Какое условие? – недоверчиво спросил самурай.

– Если я приведу беглеца, вы предоставите мне право решить его судьбу.

– Что вы имеете в виду?

Самурай потянул себя за ус и стал соображать. А если этот странный монах водит его за нос? Он красноречив, но вполне может быть сумасшедшим. Вдруг он друг Такэдзо, его сторонник? Может, ему известно, где тот прячется? Но если и не знает, что волне вероятно, надо дать возможность осуществить его безумный план. В последнюю минуту монах все равно выпутается.

Поразмыслив, самурай кивнул в знак согласия.

– Хорошо, поймав его, вы решите, что с ним делать. А если вы его не поймаете в течение трех дней?

– Повешусь на большой криптомерии, которая растет в саду.

Рано утром следующего дня храмовый слуга вбежал в кухню и объявил, едва переводя дыхание:

– Такуан тронулся! Пообещал поймать Такэдзо. Все изумленно вытаращили глаза.

– Неужели?

– Не может быть!

– Как?

Послышались остроты и насмешки, но за смехом скрывалась явная тревога.

Когда новость достигла ушей настоятеля, он, понимающе кивнув, заявил, что язык ведет человека к погибели.

Сильнее всех встревожилась Оцу. Письмо Матахати поразило ее глубже, чем могла бы поразить весть о его смерти. Она была верна своему жениху и ради него не задумываясь пошла бы в рабство к такой чудовищной свекрови, как Осуги. А теперь на кого могла она положиться? Для Оцу, погруженной в пучину отчаяния, Такуан стал единственным лучом света и надежды. Вчера, обливаясь слезами в ткацкой, она ножом искромсала ткань, которую ткала для кимоно и в которую буквально вплела душу. Она всерьез подумывала, не полоснуть ли и себя по горлу острым лезвием, однако появление Такуана помешало ей. Он ее успокоил и уговорил прислуживать самураю. Она до сих пор чувствовала прикосновение его доброй и сильной руки.

И вот Такуан совершил такое безрассудство. Для Оцу собственная жизнь имела мало значения, ее больше волновала возможная утрата единственного друга, взявшего на себя глупое обязательство. Она чувствовала себя потерянной и подавленной. Здравый смысл подсказывал смехотворность того, что им с Такуаном удастся найти Такэдзо за столь короткое время.

Такуан опрометчиво скрепил договор с Чахлой Бородой перед храмом бога войны Хатимана. Когда монах вернулся, Оцу хорошенько отчитала его за опрометчивое решение, но Такуан уверял, что беспокоиться не о чем. По его словам, он намеревался избавить деревню от непосильного бремени, сделать путешествия по дорогам безопасными и положить конец смертоубийству. Она должна понимать, что его жизнь ничего не стоила по сравнению с теми десятками жизней, которые можно спасти, задержав Такэдзо. Такуан посоветовал девушке хорошенько отдохнуть, чтобы набраться сил для завтрашнего дня, когда под вечер они должны будут отправиться в путь. Ей следовало безропотно повиноваться его указаниям и полностью полагаться на него. Оцу была слишком расстроена, чтобы возражать. Да и вообще, лучше уж было присоединиться к Такуану, чем томиться в тревожном ожидании.

Прошла большая часть следующего дня, было уже за полдень, а Такуан дремал в углу храма с кошкой на коленях. Оцу ходила с отрешенным видом. Настоятель, служка и слуга – все пытались отговорить ее от безрассудного шага. «Иди и где-нибудь спрячься!» – советовали они, но Оцу вовсе не собиралась прятаться, хотя и сама хорошенько не понимала почему.

Солнце садилось. Густые вечерние тени начали обволакивать ущелья хребта, который тянулся вдоль реки Аида. Из храма выпрыгнула кошка, и вслед за ней появился Такуан. Как и кошка, он потянулся и широко зевнул.

– Оцу! – позвал он. – Пора идти!

– Я уже все собрала – соломенные сандалии, дорожные посохи, гетры, лекарства, масляную бумагу.

– Ты кое-что забыла.

– Оружие? Мы возьмем меч или копье?

– Конечно нет. Ты забыла провизию.

– Бэнто?

– Нет, настоящую еду. Рис, соленые соевые бобы, немного сакэ и еще что-нибудь вкусное. Прихвати горшок. Поди на кухню и собери все в большой узел. И захвати шест, на котором мы понесем всю поклажу.

Ближние горы казались черными, как самый темный лак, дальние горы синели, окутанные бледной слюдяной дымкой. Стояла поздняя весна, теплый воздух был напоен ароматами цветов. Туман сгущался в зарослях бамбука и переплетениях лиан. Чем дальше Такуан и Оцу уходили от деревни, тем чище казались омытые дождем горы, тем рельефнее выделялся каждый лист на фоне вечерней зари. Такуан и Оцу шли друг за другом, поддерживая на плечах бамбуковый шест, на котором был подвешен приличных размеров тюк.

– Прекрасный вечер для прогулки, – сказал Такуан, оглядываясь на Оцу.

– Не нахожу, – пробормотала Оцу. – Собственно, куда мы направляемся?

– Я сам толком не знаю, – отвечал задумчиво Такуан. – Но пройдем еще немного.

– Хорошо.

– Не устала?

– Нет, – ответила Оцу, хотя ноша была тяжела для нее, потому что она часто перекладывала шест с одного плеча на другое. – Куда девались люди? Мы не видели ни души.

– Самурай сегодня не показывался в храме. Бьюсь об заклад, он отозвал всех своих подчиненных, чтобы три дня мы были одни в горах.

– Такуан, а как ты собираешься ловить Такэдзо?

– Не беспокойся, сам объявится рано или поздно.

– Он еще никому не объявлялся. А если даже и придет, что мы с] ним сделаем? Он совсем обезумел от бесконечных облав. Он очень силен и так просто не отдаст свою жизнь. Дрожь бьет, как подумаю!

– Осторожно, смотри под ноги! – вдруг закричал Такуан. Оцу вскрикнула и застыла на месте от испуга.

– В чем дело? Почему ты меня так напугал?

– Не волнуйся, это не Такэдзо. Просто хотел обратить твое внимание на дорогу. Обочина – сплошные западни и ловушки.

– Они устроены для Такэдзо?

– Да, но мы сами окажемся в них, если не будем осмотрительны.

– Такуан, будешь так кричать, у меня от страха отнимутся ноги.

– Не беспокойся! Я иду впереди, так что первым и свалюсь в западню. Тебе совсем не обязательно следовать за мной.

Такуан ободряюще улыбнулся.

– Должен сказать, что они трудились впустую. – Помолчав, он добавил: – Оцу, тебе не кажется, что ущелье сужается?

– Не знаю, но мы уже обогнули Санумо. Это должна быть гора Цудзинохара.

– Коли так, нам придется топать ночь напролет.

– Я даже не знаю, куда мы идем. Что я могу сказать?

– Остановимся на минутку, – сказал Такуан.

Они опустили тюк на землю, и Такуан направился к ближайшей скале.

– Ты куда?

– Облегчиться.

Внизу ревел поток, катя воды к реке Айда, швыряя их от одного утеса к другому. Шум воды наполнял уши монаха, все его существо. Он мочился и одновременно изучал небо, словно считая звезды.

– Хорошо! – вздохнул он с облегчением. – Я – часть вселенной или вселенная часть меня

– Такуан! – позвала Оцу. – Ты закончил? Ты действительно не торопишься.

Наконец он появился.

– Я прочитал «Книгу Перемен» и теперь знаю, что нам предпринять. Все ясно.

– «Книга Перемен»? У тебя с собой книга?

– Это не написанная книга, глупышка, а та, которая внутри меня. Моя личная неповторимая «Книга Перемен». Она где-то в сердце, в животе или еще где-нибудь. Стоя там, я изучил характер местности, течение воды и положение звезд. Я закрыл глаза, а когда открыл, что– то сказало мне: «Иди на ту гору».

Такуан показал на ближайшую вершину.

– Ты говоришь о горе Такатэру?

– Не имею понятия о ее названии. Я говорю о горе с поляной на полпути к вершине.

– Люди называют эту поляну «пастбище Итадори».

– У нее есть имя?

Поляна оказалась небольшой ложбиной с уклоном к юго-востоку, с которой открывался великолепный вид на окрестности. Обычно крестьяне пригоняли сюда пастись лошадей и коров, но в эту ночь здесь было пусто. Тишину нарушал только шорох травы под теплым весенним ветром.

– Остановимся здесь, – объявил Такуан. – Противник, Такэдзо, попадет мне в руки, как в царство Вэй военачальник Цао Цао попал в руки неприятеля.

Опустив ношу на землю, Оцу спросила:

– Что мы будем здесь делать?

– Мы здесь будем сидеть, – решительно ответил Такуан.

– Как же ты сидя поймаешь Такэдзо?

– Когда расставляешь силки на птиц, не обязательно летать, чтобы поймать их.

– Мы ничего пока не расставили. Уверена, что в тебя не вселился дух лисицы или какой-нибудь злой демон?

– Давай разведем костер. Лисы боятся огня. Если во мне завелся дух злой лисицы, то мы от него быстро избавимся.

Они собрали сухого валежника, и Такуан развел костер. Оцу немного повеселела.

– Хороший огонь вселяет бодрость, правда? – сказала она.

– И к тому же славно согревает. Ты беспокоишься?

– Такуан, ты видишь, я волнуюсь. Немного найдется любителей ночевать в горах. А если пойдет дождь?

– По пути я видел пещеру у дороги. Мы в ней спрячемся.

– Такэдзо, вероятно, укрывается в плохую погоду и по ночам в пещерах. В горах их много. Там он и таится.

– Наверное. Ума он невысокого, но от дождя додумается спрятаться.

Оцу задумалась.

– Такуан, почему деревенские ненавидят его?

– Власть заставляет их. Простые люди боятся властей. Прикажи им изгнать из деревни друзей, так они и собственную родню выставят.

– По-твоему, они заботятся только о собственной шкуре?

– Не по их вине. Они совершенно бессильны. Не следует осуждать их за то, что на первом месте у них свои интересы. Это способ защиты. Единственное их желание – спокойная жизнь.

– А почему самураи подняли такой шум вокруг Такэдзо? Он же обыкновенный крестьянский мальчишка. 

– Такэдзо стал символом беспорядка, беззакония. Самураи обязаны сохранясь мир. После Сэкигахары Такэдзо вообразил, что враг преследует его по пятам. Он совершил первую серьезную ошибку, прорвавшись через пограничные заставы. Нужно было проявить смекалку – проскользнуть ночью или изменить внешность. Но не таков Такэдзо. Ему обязательно понадобилось убить часового, а затем и других людей. А потом как снежный ком покатилось. Он думает, что убийством защищает свою жизнь. Но ведь он первым пролил кровь. Такэдзо лишен здравого смысла, поэтому случились все несчастья.

– Ты его тоже ненавидишь?

– Терпеть не могу! Его глупость ужасает меня. Будь я правителем провинции, то придумал бы для него самое жестокое наказание. В назидание другим приказал бы медленно рвать его на части. Он ведь не лучше дикого зверя. Правитель провинции не может быть снисходителен к типам вроде Такэдзо, хотя некоторые считают Такэдзо простым деревенским шалопаем. Думать так – значит подрывать мир и порядок, что недопустимо в наше неспокойное время.

– Я всегда считала тебя добрым, Такуан. А оказывается, в глубине души ты тверд, как кремень. Не думала, что ты печешься об исполнении воли даймё.

– Да, меня это волнует. Я верю, что добро должно вознаграждаться, а зло наказываться. И я намерен претворить эту веру в жизнь.

– Что это? – вдруг вскрикнула Оцу, вскакивая на ноги. – Слышал? Шорох за теми деревьями, будто кто-то ходит там. ;

– Ходит? – Такуан настороженно прислушался, но вскоре расхохотался. – Это же обезьяны. Видишь?

Силуэты двух обезьян мелькнули между деревьями. Оправившись от испуга, Оцу села.

– До смерти меня напугали.

Прошло два часа. Оба сидели молча, уставившись на огонь. Когда костер затухал, Такуан ломал сухие ветки с деревьев и подбрасывал в, огонь.

– О чем задумалась, Оцу?

– Я?

– Ну да. Терпеть не могу разговаривать сам с собой, хотя постоянно занимаюсь этим.

Глаза Оцу слезились от дыма. Взглянув на звездное небо, она тихо произнесла:

– Думаю о том, какой мир странный. Бесчисленные звезды в черной бесконечности... Нет, не то я говорю... Ночь царит над миром. Она объяла все. Если присмотреться к звездам, то заметишь их движение. Медленное. Такое ощущение, будто движется весь мир. Я чувствую. А я– крохотная пылинка в нем, пылинка, над которой властвует неведомая, невидимая сила. Вот сейчас, когда я просто сижу и думаю, моя судьба постоянно изменяется. И я постоянно возвращаюсь к одной и той же мысли, как по кругу.

– Ты не до конца искренна со мной, – строго заметил Такуан. – Конечно, в мыслях у тебя одно, но что-то иное скрыто на душе.

Оцу молчала.

– Прости мою бесцеремонность, Оцу, но я прочитал те письма.

– Читал? Но печать была целой.

– Я прочитал их, найдя тебя в ткацкой мастерской. Я спрятал обрывки писем в рукаве, ведь ты сказала, что не хочешь их видеть. Потом в одиночестве прочел их, чтобы скоротать время.

– Ты – чудовище! Как ты посмел? Да еще «чтобы скоротать время»!

– В любом случае я знаю причину твоих слез. Ты была полумертвой, когда я тебя нашел. Оцу, я уверен, что тебе повезло. Все к лучшему обернулось. Ты считаешь меня чудовищем. Ну, а он-то кто?

– О ком ты?

– Матахати был и есть ненадежный человек. Представь, что ты получила бы подобное письмо от него после замужества. Что бы ты делала? Не отвечай, сам знаю. Бросилась бы в море с высокой скалы. Я рад, что с ним покончено без особых трагедий.

– Женщины думают по-своему.

– И как же?

– Я готова вопить от злости.

Оцу злобно вцепилась зубами в рукав кимоно.

– В один прекрасный день я доберусь до него. Клянусь! Не успокоюсь, пока все не выскажу ему в лицо. И об этой женщине, Око, не промолчу.

От гнева Оцу залилась слезами. Такуан, глядя на нее, загадочно пробормотал:

– Началось!

Оцу посмотрела на него.

– Что началось?

Такуан задумчиво уставился в землю. Потом заговорил:

– Оцу, я искренне надеялся, что зло и вероломство бренного мира минуют тебя. Думал, ты пронесешь нежную невинную душу в чистоте и покое через все испытания жизни. Холодные ветры судьбы не миновали тебя, они ведь обрушиваются на всех.

– Что мне делать, Такуан? Я вне себя от гнева.

Плечи Оцу сотрясались от рыданий. Она уткнулась лицом в колени.

К рассвету Оцу успокоилась. Днем они спали в пещере, а следующую ночь снова провели у костра. На день они скрылись в пещере. Запас еды у них был большой.

Оцу недоумевала, твердя, что не понимает, каким образом удастся поймать Такэдзо. Такуан же хранил невозмутимость. Оцу понятия не имела, как он намерен действовать дальше. Он не делал ничего для поисков Такэдзо, его не смущало, что тот не объявляется.

Вечером третьего дня Такуан и Оцу, как обычно, дежурили у костра.

– Такуан, – не выдержала наконец Оцу, – сегодня последняя ночь, завтра отпущенный нам срок кончается.

– Похоже.

– Что собираешься делать? – С чем?

– Такуан, не притворяйся. Забыл о своем обещании?

– Конечно.

– Если мы не вернемся вместе с Такэдзо...

– Знаю, знаю, – прервал ее Такуан. – Придется тогда повеситься на старой криптомерии. Не волнуйся, я пока не собираюсь умирать.

– Почему не ищешь Такэдзо в таком случае?

– Неужели ты думаешь, что я найду его. В горах?

– Ничего не понимаю, хотя, сидя здесь, я почему-то чувствую себя уверенно и спокойно ожидаю, чем обернется дело. Чему бывать, того не миновать! – Оцу засмеялась. – Или потихоньку схожу с ума под стать тебе?

– Я не сумасшедший. Просто владею собой. Иного секрета нет.

– Скажи, Такуан, лишь самообладание понудило тебя решиться на поиски Такэдзо?

– Да.

– Всего лишь! Маловато! Я думала, у тебя в запасе верный план.

Оцу рассчитывала, что монах поделится своими тайнами, но, поняв, что тот действует по наитию, она упала духом. Неужели Такуан и вправду не в своем уме? Нередко людей со странностями принимают за гениев, а у Такуана странностей хоть отбавляй. Оцу была в этом убеждена.

По обыкновению невозмутимый Такуан взирал на огонь.

– Совсем поздно, да? – пробормотал он, словно бы только заметив ночной мрак.

– Конечно! Скоро рассвет, – раздраженно ответила Оцу.

Не обращая внимания на ее дерзкий тон, Такуан продолжал, словно бы размышляя вслух:

– Смешно, правда?

– Что ты бормочешь, Такуан?

– Почудилось, что скоро должен явиться Такэдзо.

– Известно ли ему, что ты назначил в этом месте свидание? Взглянув на сосредоточенное лицо монаха, Оцу смягчилась:

– Ты уверен, что он придет?

– Разумеется.

– Зачем он по своей воле пойдет в западню?

– Дело в другом. Причина в человеческой сути. В глубине души люди не сильны, они слабы. Одиночество – противоестественно для человека, особенно если его окружают враги, вооруженные мечами. Я бы очень удивился, если Такэдзо устоял бы перед искушением погреться с нами у костра.

– А если это плод воображения и Такэдзо вообще нет поблизости? Такуан покачал головой.

– Совсем не пустые мечтания. Эту теорию придумал не я, она принадлежит умелому стратегу.

Он возразил так уверенно и решительно, что Оцу успокоилась.

– Я чувствую, что Симмэн Такэдзо где-то рядом, но он еще не понял, враги мы или друзья. Бедный малый! Сомнения обуревают его, он не может решить, выйти к нам или уйти. Он прячется в тени, смотрит на нас и колеблется, что делать. Знаю! Дай-ка мне флейту, которую ты постоянно носишь за поясом-оби.

– Мою флейту?

– Позволь поиграть!

– Не могу. Я никому не разрешаю дотрагиваться до флейты.

– Почему? – настаивал Такуан.

– Не важно, – отвечала Оцу, решительно вскинув голову.

– Какой вред, если я поиграю? Флейта звучит лучше, чем больше на ней играешь. Я аккуратно.

– Но...

Правой рукой Оцу крепко прижала к себе флейту, спрятанную в оби.

Оцу не расставалась с ней, и Такуан знал, как ей дорог инструмент. Ему и в голову не приходило, что Оцу способна отказать в такой простой просьбе.

– Я ее не испорчу, Оцу! Я играл на десятках флейт. Дай хотя бы подержать ее.

– Нет.

– Ни за что на свете?

– Ни за что!

– Какая ты упрямая.

– Да, упрямая. Такуан сдался.

– Хорошо, тогда послушаем тебя. Сыграешь хотя бы коротенькую мелодию?

– Не хочу.

– Почему?

– Потому что заплачу, а сквозь слезы не могу играть.

Такуан был озадачен. Его огорчало ее упрямство, но он понимал, что это отзвук той зияющей пустоты, которая глубоко скрыта в сердце Оцу. Она, как и все сироты, была обречена с безнадежным отчаянием грезить о родительской любви, которой была лишена.

Оцу в душе постоянно общалась со своими родителями, которых не знала, но родительская любовь была ей неведома. Единственной родительской вещью, единственной осязаемой памятью о них была флейта. Когда девочку, крошечную, как слепого котенка, нашли на ступенях храма Сипподзи, флейта выглядывала из-за ее оби. По этой примете Оцу могла бы в будущем отыскать своих родных. Флейта была голосами неизвестных ей отца и матери, слитыми воедино.

«Она плачет, когда играет, – размышлял Такуан. – Неудивительно, что Оцу не дает флейту в чужие руки, но и сама не хочет играть».

Сердце его сжалось от сострадания к девушке.

В эту ночь, третью для Такуана и Оцу в горах, взошла перламутровая луна, на которую набегали легкие облака. Дикие гуси, которые осенью прилетают в Японию, а весной возвращаются домой на север, летели высоко в небе. До земли доносилось их заоблачное курлыканье.

Очнувшись от мыслей, Такуан сказал:

– Костер почти погас, Оцу. Не подкинешь немного дров? Ты что? Что-нибудь случилось?

Оцу не отвечала.

– Ты плачешь? Ответа не последовало.

– Жаль, что я напомнил тебе о прошлом. Я не хотел огорчить тебя.

– Все хорошо, – пробормотала Оцу. – He надо было упрямиться. Возьми, пожалуйста, флейту!

Она достала из-за пояса и через костер протянула Такуану флейту, завернутую в старый выцветший кусок парчи. Ткань была потерта, местами посеклась, но хранила следы старинной тонкой работы.

– Позволишь взглянуть на флейту? – спросил Такуан.

– Пожалуйста, теперь мне все равно.

– Почему сама не хочешь сыграть? Я с удовольствием послушал бы. Буду просто сидеть и наслаждаться звуками.

Такуан сел вполоборота к девушке, обхватив колени руками.

– Ладно, я не очень хорошо играю, – застенчиво сказала Оцу. – Попробую.

Она опустилась на колени, как предписывали правила, поправила воротник кимоно и поклонилась лежащей перед ней флейте. Такуан безмолвствовал. Казалось, его здесь не было. Воцарилась одна лишь бескрайняя вселенная, окутанная ночной тьмой. Расплывчатый силуэт монаха походил на камень, скатившийся со скалы.

Оцу, слегка склонив бледное лицо, поднесла заветную флейту к губам. Она увлажнила мундштук и внутренне подобралась. Сейчас это была другая Оцу, олицетворявшая величие и силу искусства. Обернувшись к Такуану, она, как требовал этикет, еще раз извинилась за свое неумение. Монах рассеянно кивнул.

И вот полились звуки. Тонкие пальцы изящно скользили по инструменту. Мелодия в низкой тональности напоминала рокот воды в горном потоке. Такуану показалось, будто он сам преобразился в поток, бурный в теснинах и ласково-игривый на равнине. Высокие ноты возносили его до самого неба, где он парил среди облаков. Звуки земли и небесное эхо сплетались, превращаясь во вздохи ветра в кронах сосны, напоминая о бренности всего земного. Закрыв глаза и целиком погрузившись в музыку, Такуан невольно вспомнил легенду о принце Хиромасе. Лунной ночью он шел мимо ворот Судзаку в Киото, играя на флейте, и вдруг услышал, как другая флейта в такт подхватила его мелодию. Принц увидел флейтиста на верхнем ярусе ворот. Они обменялись флейтами и дуэтом проиграли всю ночь. Позже принц узнал, что партнером был дьявол в человеческом обличье.

«Даже дьявол подвластен красоте гармонии», – подумал Такуан. Что же говорить о человеке с его пятью чувствами, когда он слушает мелодию, творимую прекрасной девушкой. Ему хотелось плакать, но он сдерживал слезы. Такуан все крепче прижимал голову к коленям. Костер затухал, бросая красные отблески на щеки Оцу. Она была настолько поглощена музыкой, что, казалось, слилась воедино с инструментом.

Звала ли она своего отца и мать? «Где вы?» – словно вопрошали звуки флейты. К ним примешивалась горькая тоска девушки, оставленной и преданной возлюбленным.

Оцу была опьянена музыкой, переполнена глубоким волнением. Она устала, дышала прерывисто, а на лбу выступили капельки пота.

Слезы текли по щекам. Рыдания прерывали музыку, но мелодия, казалось, никогда не оборвется.

В траве вдруг послышался шорох. Кто-то крался шагах в двадцати от костра, как зверь. Такуан насторожился, потом приветливо помахал рукой, обращаясь к чьей-то чернеющей тени.

– Эй! В росе, верно, холодно. Пожалуйста, иди к костру, погрейся! Посидим у огня, поговорим.

Прервав игру, Оцу удивленно спросила:

– Такуан, ты снова беседуешь сам с собой?

– А разве ты не заметила? Такэдзо давно уже притаился там, слушая твою игру, – ответил монах, указывая пальцем в темноту.

Оцу обернулась и, вскрикнув от ужаса, бросила флейту в черную тень. Это был действительно Такэдзо. Он вскочил, как вспугнутый олень, и бросился бежать.

На Такуана крик Оцу подействовал не меньше, чем на Такэдзо. Монах с отчаянием подумал, что рыба ускользает из сети, которую он с такой тщательностью расставил. Монах закричал во весь голос:

– Такэдзо! Стой!

В его голосе было столько мощи и повелительной силы, что ей невозможно было не повиноваться. Беглец остановился как вкопанный, оглянулся и подозрительно посмотрел на Такуана.

Монах не вымолвил ни слова. Скрестив руки на груди, он тоже в упор глядел на Такэдзо. Казалось, их дыхание слилось воедино. Вокруг глаз Такуана собрались морщинки – предвестники дружеской улыбки. Разомкнув руки, он подозвал Такэдзо:

– Подойди ко мне!

При этих словах монаха Такэдзо моргнул, на его смуглом лице появилось странное выражение.

– Иди сюда, – повторил Такуан. – Надо поговорить. Повисла напряженная тишина.

– У нас много еды, даже сакэ есть. Ты знаешь, мы не враги. Садись к костру, поговорим.

Никакого ответа.

– Такэдзо, ты делаешь большую ошибку. Ты собственными руками создаешь ад, упрямишься, забыв, что существует иная жизнь, где есть огонь, еда, питье, человеческое сострадание. Ты однобоко смотришь на мир. Хорошо, не буду тебя уговаривать. Сейчас ты вряд ли способен воспринять голос разума. Просто подойди к нам. Оцу, подогрей-ка батат, я тоже проголодался.

Оцу поставила горшок на костер, а Такуан пододвинул кувшин с сакэ поближе к огню, чтобы водка согрелась. Мирная картина успокоила Такэдзо, и он медленно начал приближаться. Подойдя почти вплотную к сидящим у костра, он вдруг замер, словно превозмогая последнее сомнение. Такуан придвинул большой камень поближе к костру и хлопнул Такэдзо по спине:

– Устраивайся!

Такэдзо сел. Оцу не решалась взглянуть на друга бывшего жениха. Ей казалось, что рядом дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Такуан поднял крышку горшка:

– Кажется, готово.

Он подхватил палочками батат и отправил его в рот. Жуя с завидным аппетитом, Такуан похвалил:

– Очень вкусно! Попробуй, Такэдзо!

Такэдзо кивнул и в первый раз улыбнулся, обнажая ряд превосходных белых зубов. Оцу подала ему полную миску, и Такэдзо жадно накинулся на еду, обжигаясь горячим соусом. Руки тряслись, зубы стучали о край миски. Он не мог унять голодную дрожь. Страх тоже давал о себе знать.

– Ну как? – спросил монах, откладывая палочки. – Глоток сакэ не хочешь?

– Не надо!

– Не любишь?

– Сейчас не хочу.

Такэдзо опасался, что после долгого обитания в горах его стошнит от сакэ.

– Спасибо за угощение, – вежливо сказал Такэдзо. – Я согрелся. – Сыт?

– До отвала!

Отдавая миску Оцу, Такэдзо спросил:

– Зачем вы здесь? Я и в прошлую ночь видел ваш костер. Вопрос застал девушку врасплох, но Такуан пришел ей на помощь и откровенно заявил:

– По правде говоря, для того, чтобы тебя поймать.

Такэдзо не выразил особого удивления. Было видно, что он не поверил словам монаха. Некоторое время Такэдзо молчал, переводя взгляд с Оцу на Такуана.

Такуан почувствовал, что пришло время действовать. Глядя в глаза Такэдзо, он сказал:

– Тебя все равно схватят. Не лучше ли подчиниться закону Будды? Правила, установленные даймё, – закон. Из двух законов повеления Будды более человечны и добры.

– Нет! – ответил Такэдзо, сердито тряхнув головой. Такуан неторопливо продолжал:

– Не горячись, выслушай меня. Как я понимаю, ты готов даже на смерть, но сможешь ли ты выйти победителем?

– Что значит «выйти победителем»?

– Сможешь ли ты победить в поединке с людьми, которые тебя ненавидят, в борьбе с законами нашей провинции и противоборстве с самым грозным противником – самим собой?

– Знаю, что уже проиграл, – почти простонал Такэдзо. Его лицо исказила гримаса боли, глаза наполнились слезами. – Уверен, что меня добьют, но прежде я прикончу старуху Хонъидэн, воинов из Химэдзи и всех, кого я ненавижу. Перебью, сколько смогу.

– А что будет с твоей сестрой?

– Сестра?

– Да, Огин. Как ты собираешься помочь ей? Верно, слышал, что ее заточили в Хинагуре?

Такэдзо не отвечал, хотя в душе был полон решимости освободить Огин.

– Не пора ли позаботиться о той, которая так много для тебя сделала? И потом, разве ты забыл свой долг – с честью носить фамилию твоего отца, Симмэна Мунисая? Ведь она восходит через семейство Хирата к славному роду Акамацу из Харимы.

Такэдзо закрыл лицо почерневшими, с отросшими ногтями, руками, его худые, острые плечи затряслись от рыданий.

– Не знаю! Какая теперь разница?

Такуан вдруг кулаком ударил Такэдзо в челюсть.

– Дурень! – загремел монах.

От неожиданности Такэдзо попятился и, прежде чем опомнился, получил новый удар, с другой стороны.

– Безответственный чурбан! Глупая скотина! Я научу тебя уму-разуму, раз уж твоих отца и матери нет в живых, чтобы тебе всыпать. Получай!

На этот раз монах сбил Такэдзо с ног.

– Что, больно? – гневно спросил Такуан.

– Больно! – взмолился Такэдзо.

– Хорошо. Это означает, что ты не окончательно утратил человеческий облик. Оцу, подай мне веревку... Что ждешь? Принеси веревку! Такэдзо уже знает, что я его свяжу. Он готов. Это не путы насилия, а знак сострадания. Тебе не нужно бояться его или жалеть. Быстро, девочка, веревку!

Такэдзо неподвижно лежал лицом вниз. Такуан сел на него верхом. Если бы Такэдзо хотел сопротивляться, то скинул бы монаха, как бумажный шарик. Оба знали это. Но Такэдзо продолжал лежать с распростертыми ногами и руками, словно сдавшись на милость каких-то неведомых законов природы.

СТАРАЯ КРИПТОМЕРИЯ

В неурочный утренний час, когда храмовый колокол не должен звонить, его тяжелые мерные удары разносились над деревней и замирали далеко в горах. Сегодня истекал срок, отпущенный Такуану на поимку Такэдзо, и деревенский люд гурьбой валил к подножию холма, чтобы узнать, совершил ли монах невозможное. Известие о том, что он сдержал обещание, распространилось со скоростью лесного пожара.

– Такэдзо поймали!

– Неужели? Кто же сумел?

– Такуан!

– Невероятно! И голыми руками?

– Вранье!

Толпа напирала, чтобы взглянуть на преступника, который был привязан за шею, как дикий зверь, к перилам галереи перед главным входом в храм Сипподзи. Некоторые словно вросли в землю, уставившись на Такэдзо, будто перед ними предстал злой дух горы Оэ. Такуан, добродушно улыбаясь, сидел чуть поодаль, на ступенях, опершись на локти, и старался снять излишнее возбуждение в толпе.

– Жители Миямото, – выкрикивал он, – теперь вы можете вернуться с миром на свои поля. Воины скоро покинут нас!

Такуан сделался героем для запуганных крестьян, их спасителем и защитником от дьявольских козней. Одни кланялись ему до земли, другие протискивались к нему, чтобы коснуться его руки или одежды, третьи пали на колени. Такуан, придя в ужас от этих проявлений благодарности, поднял руку, требуя тишины.

– Слушайте, мужчины и женщины Миямото! – обратился он к толпе. – Я должен сказать вам нечто важное.

Шум мгновенно утих.

– В том, что Такэдзо пойман, нет моей заслуги, – продолжал Такуан. – Не я привел его сюда, а закон природы. Нарушивший его неизменно терпит поражение. Все должны уважать этот закон.

– Не смеши людей, – донеслось из толпы, – не природа, а ты поймал его!

– Не скромничай, монах!

– Мы воздаем тебе по заслугам!

– Забудь про закон! Тебя надо благодарить!

– Ладно, – сказал Такуан, – благодарите. Я не против. Но вы должны отдать дань уважения закону. Что сделано, то сделано. А сейчас хочу попросить вас об одной очень важной услуге. Мне нужна ваша помощь.

– Какая? – раздался голос из любопытной толпы.

– Что нам делать с Такэдзо? Вы все знаете представителя дома Икэды. Так вот, с ним было заключено соглашение. Я должен был бы повеситься на криптомерии, если бы в течение трех дней не привел беглеца. В случае успеха судьбу Такэдзо поручено решить мне.

В толпе зашумели:

– Мы слышали про уговор! Такуан сел.

– Что с ним делать? Ужасное чудовище перед вами. По правде, не так уж он и страшен. Он совсем не сопротивлялся, слабак! Убьем его или отпустим?

Поднялся гул голосов, возражавших против помилования Такэдзо. Кто-то крикнул:

– Убить его! Он опасен, он преступник! Если мы его отпустим, он станет проклятием нашей деревни.

Такуан молчал, взвешивая возможный исход разговора. По толпе катился гул голосов.

– Убить его! Смерть!

В это время вперед протиснулась старая женщина, энергично оттолкнув дюжих мужчин. Это была Осуги. Она добралась до ступенек, уперлась взглядом в Такэдзо, затем повернулась к толпе. Она закричала, потрясая деревянной палкой:

– Мало просто убить его! Пусть его сначала подвергнут пыткам! Взгляните на эту омерзительную рожу! Ах ты, гадкая тварь! – Осуги принялась колотить Такэдзо, пока не выбилась из сил. Такэдзо только морщился от боли.

Осуги угрожающе уставилась на Такуана.

– Что вам нужно? – спросил монах.

– Из-за этого убийцы загублена жизнь моего сына, – трясясь, прокаркала Осуги. – Без Матахати у нас некому стать главой рода.

– Простите, – возразил монах, – если говорить начистоту, то Матахати – человек заурядный. Не лучше ли объявить наследником вашего зятя и передать ему благородную фамилию Хонъидэн?

– Как ты смеешь так говорить? – опешила надменная старуха и вдруг разрыдалась. – Мне нет дела до твоего мнения. Никто его не понимает. Он не плохой, он мое дитя!

Старуху снова охватила злоба.

– Он сбил Матахати с толку, сделал шалопаем вроде себя! – завопила она, указывая на Такэдзо. – Я имею право с ним расквитаться!

Обращаясь к толпе, Осуги крикнула:

– Разрешите мне решить судьбу Такэдзо! Я знаю, что с ним делать. Чей-то сердитый голос из задних рядов заставил старуху замолчать.

Толпа раздвинулась, словно по ней пробежала трещина, и Чахлая Борода быстро прошагал к галерее храма, кипя от гнева.

– Что здесь происходит? Что за балаган? Все вон! Марш на работу! Все по домам!

Толпа колыхнулась, но никто не торопился уходить.

– Вы что, оглохли! Все по домам! Чего ждете?

Самурай грозно наступал на толпу, сжимая эфес меча. Первый ряд попятился в испуге.

– Стойте! – закричал Такуан. – Добрым людям нет нужды уходить. Я собрал их, чтобы обсудить участь Такэдзо.

– Молчать! – скомандовал самурай. – Тебя никто не спрашивает. Посмотрев на Такуана, Осуги и толпу, самурай загремел:

– Симмэн Такэдзо совершил тяжкие преступления против законов провинции. Он бежал с поля боя в Сэкигахаре. Чернь не имеет права определять ему наказание. Преступника надлежит выдать властям.

– Неправда, – покачал головой Такуан. Предваряя возражение Чахлой Бороды, монах предостерегающе поднял палец. – Мы договаривались о другом.

Честь самурая оказалась под угрозой.

– Такуан, ты получишь денежное вознаграждение от правительства за поимку Такэдзо. Как официальный представитель князя Тэрумасы, я принимаю задержанного под свою ответственность. Пусть его судьба вас больше не тревожит. Забудьте о нем!

– Да, госпожа, – ответила Оцу, низко склоняясь перед старой каргой.

– Ты признала наши родственные отношения, и я хочу кое-что сообщить тебе, но сначала угости меня чаем. Я разговаривала сейчас с Такуаном и самураем из Химэдзи, и служка не удосужился подать чай. Горло пересохло.

Оцу послушно принесла чай.

– Речь о Матахати, – сразу взялась за дело старуха. – Я не верю всему, что болтает враль Такэдзо, но, похоже, Матахати жив и находится в другой провинции.

– Неужели? – холодно отозвалась Оцу.

– Полной уверенности нет, но настоятель храма как твой попечитель согласился на твой брак с моим сыном. Семейство Хонъидэн приняло тебя невесткой. Верю, ты не откажешься от данного слова, каким бы ни оказалось будущее.

– Да, но...

– Ты ведь не нарушишь уговор? Оцу тихо вздохнула.

– Ну вот и хорошо! Я очень рада, – сказала Осуги, считая разговор законченным. – А то люди всякое болтают. Кто знает, когда вернется Матахати, поэтому я хочу, чтобы ты перебралась из храма ко мне. У меня больше нет сил работать, старшую невестку особо не погоняешь, у нее в собственной семье дел по горло. Нужна твоя помощь.

– Но я...

– Кому, как не невесте Матахати, войти в семейство Хонъидэн?

– Не знаю, но...

– Ты что же, не хочешь переезжать к нам? Не по душе жить у меня? Любая девушка прыгала бы от радости.

– Дело в том, что...

– Нечего ломаться. Собирай вещи!

– Прямо сейчас? Может, подождать немного!

– Чего ждать?

– Пока Матахати вернется.

– И не думай! – решительно отрезала Осуги. – Вдруг начнешь думать о других мужчинах. Мой долг – следить за твоим поведением. В доме буду учить тебя полевым работам, уходу за шелковичными червями, покажу, как делать прямой шов. И научу, как должна держаться женщина из хорошего дома.

– Я понимаю, но...

У Оцу не было сил протестовать. Голова раскалывалась, грудь теснило от упоминания Матахати. Она еле сдерживала слезы.

– Кстати, – продолжала Осуги, надменно вскинув голову и не обращая внимание на смятение девушки. – Не знаю, что этот сумасшедший монах намерен делать с Такэдзо. Меня это беспокоит. Последи за обоими, пока Такэдзо жив. Не спускай глаз и днем и ночью. Особенно ночью, потому что Такуан способен на любую выходку. Возможно, они в сговоре.

– Вы не против, если я останусь в храме?

– На время. На две части не разорвешься. Придешь со своим скарбом в дом Хонъидэнов в тот день, когда голова Такэдзо упадет с его плеч. Ясно?

– Да.

– Смотри не забудь! – грозно проворчала старуха, покидая комнату. В ту же минуту, словно поджидая, когда Оцу останется одна, на сёдзи легла тень. Мужской голос тихо позвал:

– Оцу!

Подумав, что это Такуан, Оцу кинулась отодвигать сёдзи и отпрянула в изумлении: перед ней стоял самурай. Войдя в комнату, он схватил Оцу за руку и горячо заговорил:

– Ты была добра ко мне. Я только что получил приказ возвращаться в Химэдзи.

– Жаль.

Оцу пыталась освободиться, но самурай крепко держал руку.

– До них, видно, дошли слухи о здешних беспорядках, – продолжал он. – Будь у меня голова Такэдзо, я бы доложил, что выполнил свой долг с честью, и был бы оправдан. Но упрямец Такуан не хочет мне уступать. Не желает даже слушать. Я верю, что ты поддерживаешь меня, поэтому пришел. Вот письмо. Прочти его незаметно для чужих глаз.

Самурай вложил ей в руку письмо и поспешно удалился. Оцу слышала его торопливые шаги.

Это было не просто письмо – к нему была приложена золотая монета. Послание было прямолинейное – самурай предлагал Оцу обезглавить Такэдзо и доставить голову в Химэдзи, где автор письма сделает Оцу своей женой, так что девушка проживет в покое и довольстве до конца своих дней. Подпись – Аоки Тандзаэмон. Эту славную фамилию, по свидетельству ее обладателя, носит один из самых почтенных самурайских родов провинции. Оцу не расхохоталась лишь потому, что была слишком возмущена.

– Оцу, ты поужинала? – донесся голос Такуана. Оцу продела ноги в сандалии и вышла на галерею.

– Не хочется. Голова разболелась.

– Что это у тебя в руке?

– Письмо.

– Еще одно?

– Да.

– От кого?

– Такуан, ты чересчур любопытен.

– Любознателен, девочка, а не любопытен.

– Хочешь взглянуть?

– Если можно.

– Время скоротать?

– А почему бы нет?

– Ладно.

Оцу протянула Такуану письмо. Прочитав его, монах долго смеялся. Оцу невольно заулыбалась.

– Бедняга! Дошел до того, что готов на подкуп и любовью и деньгами. Уморительное сочинение! Мир облагодетельствован бравыми и прямодушными самураями! Он в таком отчаянии, что умоляет молоденькую девушку снести преступнику голову. И глуп настолько, что пишет об этом!

– Письмо меня не беспокоит, – сказала Оцу, – но что мне делать с золотом?

Она передала монету Такуану.

– Немалая сумма, – сказал Такуан, прикидывая вес монеты на руке.

– Это меня и тревожит.

– Успокойся? Потратить деньги – не проблема. Такуан направился ко входу в храм, где стоял ящик для пожертвований. Прежде чем опустить монету, он поднес ее ко лбу в знак преклонения перед Буддой, но в последний момент передумал.

– Лучше деньги оставить у тебя. Вдруг пригодятся.

– Мне не нужны деньги. От них одни неприятности. Могут спросить, откуда они взялись. Лучше сделать вид, что я их никогда не видела.

– Золото уже не принадлежит Аоки Тандзаэмону. Оно превратилось в подношение Будде, а Будда даровал его тебе. Храни монету на счастье.

Без лишних слов Оцу спрятала монету в оби. Затем, взглянув на небо, произнесла:

– Ветер поднялся. Как бы гроза не собралась. Дождя не было тысячу лет.

– Конец весны, нужен хороший ливень. Он смоет опавшие цветы, не говоря уже о том, что взбодрит приунывших крестьян.

– А как же Такэдзо?

– Такэдзо?.. – задумался монах.

В этот момент с ветви криптомерии раздался голос:

– Такуан, Такуан!

– Такэдзо, ты? – спросил монах, запрокинув голову. На Такуана обрушился поток брани.

– Свинья в монашьем облачении! Грязный враль! Встань под деревом – скажу тебе кое-что!

Ветер с силой раскачивал ветви, заглушая голос Такэдзо. Кружившие на ветру иглы хлестали лицо Такуана, обращенное вверх. Монах смеялся.

– Как вижу, ты полон сил. Прекрасно. Надеюсь, это естественная бодрость, а не та, которая возникает при мысли о близкой смерти.

– Заткнись! – закричал Такэдзо, переполненный не столько силой, сколько гневом. – Если бы я боялся смерти, то не дался бы вам в руки с вашими веревками!

– У тебя не было выбора, ты ведь слабый, а я сильный.

– Вранье! Сам знаешь!

– Хорошо, давай по-другому: я умный, а ты круглый дурачина.

– Согласен. Я действительно сглупил, попав в твою западню.

– Не буянь, обезьяна на дереве! Себе навредишь. Истечешь кровью, если она в тебе еще осталась. И вообще, это не достойно мужчины.

– Послушай, Такуан!

– Слушаю.

– Была бы у меня охота сразиться с тобой там, в горах, раздавил бы тебя одной ногой, как огурец.

– Весьма нелестное сравнение. Но теперь поздно сожалеть. Забудь о случившемся. От сожалений толку мало.

– Заманил сказочками, святоша. Подлость! Я поверил, а ты меня предал. Согласился прийти сюда, думая, будто ты не такой, как все. Никогда бы не поверил, что подвергнусь такому унижению.

– Короче, Такэдзо! – нетерпеливо прервал Такуан.

– Зачем тебе все это? – вопило сверху соломенное чучело. – Почему сразу не отрубили голову? Лучше бы сам придумал мне казнь, не полагаясь на кровожадную толпу. Ты монах, но ты должен знать «Бусидо».

– Знаю получше тебя, бедное дитя, сбитое с толку.

– Уж лучше бы меня поймали крестьяне. Они, по крайней мере, добрые.

– Разве это единственная ошибка, Такэдзо? А что ты прежде натворил? Стоило бы поразмыслить о прошлом, пока прохлаждаешься наверху.

– Заткнись, лицемер! Мне нечего стыдиться. Пусть мать Матахати обзывает меня как угодно, но он мой друг, самый лучший. Я считал своим долгом рассказать карге о ее сыне. А что делает она? Натравливает на меня толпу, придумывает пытки. Прорывался через заставы с одной целью – сообщить Осуги о ее бесценном сыночке. Разве это нарушение кодекса воина?

– Не о том толкуешь, болван! Ты даже не понимаешь, что к чему. Думаешь, если ты храбр, то уже самурай. Заблуждение! Преданность другу считаешь своей добродетелью, но чем дальше, тем больше вреда ты причиняешь себе и окружающим. И каков же результат? Сам себе устроил западню. – Монах помолчал. – Кстати, красиво там наверху, Такэдзо?

– Негодяй! Я тебе все припомню!

– Скоро ты забудешь обо всем на свете. Пока не стал куском сушеного мяса, рассмотри хорошенько огромный мир вокруг. Поразмышляй над родом человеческим и перестань печься только о себе. Когда оставишь бренный мир и воссоединишься с предками, расскажи им все, что накануне смерти ты услышал от человека по имени Такуан Сохо. Они возрадуются, узнав о прекрасном наставнике, пусть даже ты постиг смысл бытия слишком поздно и навлек позор на доброе имя семьи.

Оцу, оцепенело стоявшая поодаль, вдруг набросилась на Такуана:

– Это уже слишком, Такуан! Я все слышала. Ты жесток к беззащитному человеку. Ты верующий или только прикидываешься? Такэдзо верно говорит, он и вправду доверился тебе и сдался без сопротивления.

– Как ты смеешь! Бывший союзник теперь против меня!

– Сжалься, Такуан! Мне ненавистны твои слова! Если хочешь покончить с ним, убей! Такэдзо готов умереть. Так пусть уйдет с миром из жизни.

Оцу от возмущения начала трясти Такуана за грудь.

– Прекрати! – неожиданно жестко произнес Такуан. – Женщины в таких делах не смыслят. Придержи язык, или подвешу тебя рядом с ним.

– Не замолчу! – возразила Оцу. – У меня есть право говорить. Кто провел с тобой в горах три дня и три ночи?

– При чем тут поход в горы? Такуан Сохо накажет Такэдзо по своему разумению.

– Вынеси приговор! Убей Такэдзо сейчас! Ты не имеешь права издеваться над полумертвым, подвешенным на дереве.

– Единственная моя слабость – высмеивать дураков вроде Такэдзо.

– Бесчеловечно!

– Уходи! Оцу, оставь меня одного!

– Не уйду!

– Не упрямься! – закричал Такуан и локтем с силой толкнул Оцу.

Придя в себя от потрясения, Оцу разрыдалась, припав к стволу дерева. Она не подозревала, что Такуан способен на такую жестокость. Жители деревни верили, что монах подержит Такэдзо несколько дней связанным, но потом смягчит наказание. Теперь Такуан признался, что ему нравится смотреть на мучения Такэдзо. Оцу содрогнулась от кровожадности мужчин.

Если Такуан, которому она безгранично доверяла, настолько бессердечен, то весь мир должен быть страшнее дьявола. И у нее не останется никого, кому можно довериться...

От ствола исходило удивительное тепло, словно в огромном, в десять обхватов дереве струилась кровь Такэдзо.

Вот кто истинный сын самурая! Как отважен! Оцу видела, что и Такэдзо мог быть слабым, когда Такуан связывал его в горах, и Такэдзо мог плакать. До последнего момента Оцу разделяла мнение толпы, поверхностно зная Такэдзо. Что в нем дурного, за что его ненавидели, как демона, и травили, как зверя?

Плечи Оцу сотрясались от рыданий. Слезы падали на толстую кору дерева. Ветер шумел в кроне криптомерии, раскачивая ветки. Первые капли дождя упали ей за ворот и покатились холодной струйкой по спине.

– Пошли, Оцу! – крикнул Такуан, прикрывая голову руками. – Промокнем!

Оцу не отвечала.

– Во всем ты виновата, Оцу. Плакса! Захныкала – расплакались и небеса.

Такуан продолжал уже серьезно:

– Ветер усиливается, надвигается сильная буря, пойдем в дом. Не лей слезы попусту из-за человека, обреченного на смерть. Идем!

Забросив полы кимоно на голову, Такуан побежал под навес храма.

Ливень обрушился через несколько секунд, потоки дождя хлестали землю. Вода стекала по спине Оцу, но она не двигалась. Холодное мокрое кимоно облепило тело, но она не могла оторваться от старого дерева. Поглощенная мыслью о Такэдзо, Оцу не замечала дождя. Она не рассуждала о том, что страдает вместе с ним. Ею овладели новые для нее мечты о настоящем мужчине. Оцу молча молилась за спасение Такэдзо.

Девушка ходила вокруг дерева, пытаясь разглядеть Такэдзо, скрытого мглой и бурей. Звала его, но не получала ответа. Оцу решила, что Такэдзо считает ее членом семейства Хонъидэнов или другого дома, враждебно настроенного.

«Такую бурю он не перенесет, – в отчаянии думала Оцу, – наверняка умрет к утру. Неужели на свете нет человека, который спас бы Такэдзо?»

Оцу бросилась к храму, подгоняемая порывами ветра. Позади главного здания храма находились кухня и кельи монахов. Ставни везде были наглухо закрыты. Вода, хлеставшая из водостоков, устремлялась вниз по склону холма, прорезая глубокие промоины.

– Такуан! – закричала Оцу.

Она принялась громко колотить в стену его кельи.

– Кто там? – раздался голос изнутри.

– Это я, Оцу!

– Почему ты до сих пор не у себя?

Такуан открыл сёдзи и в изумлении уставился на Оцу. Его мгновенно окатило потоком, от которого не спас даже широкий карниз.

– Входи, быстро! – скомандовал он, пытаясь схватить ее за руку, но Оцу отпрянула от него.

– Нет! Я к тебе с просьбой, а не сушиться. Умоляю, Такуан, сними его с дерева.

– Что? Никогда! – твердо сказал Такуан.

– Ты должен, Такуан! Век буду тебе благодарна.

Оцу упала на колени в грязь и умоляюще протянула руки к монаху.

– Сама я не могу, но ты должен помочь. Прошу тебя! Ты не допустишь, чтобы Такэдзо умер!

Шум непогоды заглушал голос Оцу. Стоя под холодными струями Дождя, Оцу походила на истового верующего, закаляющего дух под ударами ледяного водопада.

– Я пала ниц перед тобой, Такуан! Умоляю! Я подчинюсь любой твоей воле, только освободи его!

Такуан молчал. Глаза были закрыты, как двери храма, где хранится потаенный Будда. Монах глубоко вздохнул, открыл глаза и взорвался от ярости:

– Марш домой! Немедленно! Ты не крепкого здоровья, чтобы болтаться под ливнем, заболеть хочешь?

– Прошу тебя, прошу! – тянулась к нему Оцу.

– Я пошел спать. Советую и тебе.

Голос Такуана был холоден, как лед. Монах исчез в келье. Оцу продолжала на что-то надеяться. Она пробралась под галереей к тому месту, над которым находилась келья Такуана.

– Такуан, для меня нет ничего важнее! Такуан, слышишь? Ответь! Ты дьявол, Такуан! Бессердечный, хладнокровный демон!

Некоторое время монах терпеливо слушал, не отвечая, но Оцу мешала ему заснуть. Наконец он выскочил из кельи и завопил:

– На помощь! Воры! Воры под нашей галереей! Держите их!

Оцу выскользнула под дождь и скрылась, досадуя от неудачи, но она не хотела сдаваться.

СКАЛА И ДЕРЕВО

К утру дождь и ветер унесли последние следы весны. Палящее солнце обрушилось на головы поселян, и мало кто отваживался выходить из дома без широкополой соломенной шляпы.

Осуги выбилась из сил, пока взобралась на холм к храму и доплелась до кельи Такуана. Ей страшно хотелось пить, пот градом катился со лба на праведный нос Осуги. Но она не обращала на это внимания, поскольку сгорала от нетерпения узнать о судьбе заклятого врага.

– Такуан! – позвала она. – Такэдзо еще живой? Монах появился на галерее.

– А, это вы! Страшный ливень, правда?

– О да! – хитро улыбнулась Осуги. – Убийственный!

– Каждый знает, что под самым проливным дождем не так уж трудно продержаться ночь и даже две. Человек очень вынослив. А вот солнце для него действительно губительно.

– Выходит, Такэдзо жив? – с недоверием спросила Осуги, повернувшись к старому дереву. Прищурив глазки-буравчики, она заслонилась ладонью от солнца. Увиденное ею благотворно подействовало на Осуги. – Обвис как мокрая тряпка! – сказала Осуги с окрепшей надеждой в голосе. – Вряд ли он жив!

– Не вижу птиц, клюющих его глаза, – с улыбкой сказал Такуан. – Значит, он еще дышит.

– Спасибо, Такуан! Ты – ученый человек, поэтому знаешь обо всем побольше меня.

Осуги вытянула шею, оглядываясь по сторонам.

– Что-то я не вижу своей невестки. Не можешь ее позвать?

– Невестку? По-моему, я с нею не знаком. Даже не знаю ее имени. Как же я позову ее?

– Позови! – нетерпеливо повторила Осуги. . – Кого?

– Конечно, Оцу!

– Оцу? Почему вы называете ее невесткой? Она еще не вошла в дом Хонъидэнов.

– Она скоро станет членом семьи как невеста Матахати.

– Невероятно! Как она выйдет замуж за человека, который отсутствует?

Осуги возмутилась.

– Не твое дело, бродяга! Отвечай, где Оцу!

– Думаю, в своей комнате.

– Конечно, как я не сообразила! – пробормотала старуха. – Я велела следить ей по ночам за Такэдзо, так что к утру Оцу утомилась. Кстати, – назидательно произнесла Осуги, – не твоя ли обязанность, Такуан, сторожить Такэдзо днем?

Не дожидаясь ответа, Осуги решительно направилась к криптомерии. Она долго, как завороженная, стояла под деревом, задрав голову. Затем, словно очнувшись от забытья, засеменила по дороге в деревню, опираясь на палку из шелковицы.

Такуан вернулся в келью, где и пробыл до вечера.

Комната Оцу находилась недалеко от кельи Такуана. Весь день сёдзи в комнате Оцу не открывались, за исключением моментов, когда служка приносил ей лекарство или глиняный горшок с густым рисовым отваром. Ночью Оцу нашли полумертвой под дождем. Несмотря на ее крик и сопротивление, девушку внесли в комнату и напоили горячим чаем. Настоятель сурово отчитал Оцу, которая молча сидела, привалившись к стене. К утру у нее появился сильный жар, и она едва приподнимала голову, чтобы выпить отвар.

Опустилась ночь. В отличие от прошлой ярко светила луна, ясная и четкая, будто в небе вырезали аккуратное отверстие. Когда все вокруг стихло, Такуан отложил книгу, надел деревянные сандалии и вышел из кельи.

– Такэдзо! – позвал он.

В вышине колыхнулась ветка, и сверкающие капли посыпались на землю.

– Бедный парень, у него нет сил ответить, – сказал сам себе Такуан. – Такэдзо! Такэдзо!

– Что тебе надо, подлый монах? – раздался сверху свирепый голос. Обычно невозмутимый Такуан растерялся.

– Ты вопишь слишком громко для человека, находящегося у врат смерти. Ты случаем не рыба или морское чудище? Ты вполне протянешь еще дней пять-шесть. К слову, как там твой живот? Не тянет к земле?

– Не болтай ерунду, Такуан. Отруби мне голову, и дело с концом!

– Не спеши! Такое дело суеты не терпит. Если отрубить голову прямо сейчас, она свалится на меня и укусит.

Такуан в задумчивости уставился на небо.

– Великолепная луна! Счастливчик, любуешься ею с очень удобной позиции.

– Ну держись, негодный монах! Покажу, на что способен Такэдзо. Напрягая все силы, Такэдзо начал раскачиваться вместе с веткой, к которой был привязан. Сверху посыпались иглы, куски коры, но стоявший под деревом монах оставался невозмутимым, нарочито безразличным.

Такуан стряхнул мусор и снова взглянул вверх.

– Вот сила духа, Такэдзо! Такая злость благотворна. Давай, Такэдзо! Соберись с силами, докажи, что ты настоящий мужчина, покажи всем, на что способен. Ныне принято считать, что преодолевать гнев – значит проявлять мудрость и силу воли. Я заявляю, это – глупость. Мне противно смотреть на сдержанных и благоразумных молодых людей. У них больше энергии, чем в их родителях, и они должны проявлять ее. Не сдерживайся, Такэдзо! Чем неистовее ты будешь, тем лучше.

– Ну, погоди, Такуан! Я перетру веревку зубами, и тогда тебе от меня не уйти! Разорву на куски!

– Это угроза или обещание? Если ты всерьез, то я дождусь тебя внизу. Уверен, что выпутаешься из веревок до собственной смерти?

– Заткнись! – прохрипел Такэдзо.

– Ты воистину могуч, Такэдзо! Вон как дерево раскачал! Но я не чувствую, чтобы тряслась земля. Как ни печально, но беда в том, что ты слаб. Твой гнев – лишь вспышка досады, а настоящий мужчина впадает в гнев от морального негодования. Гнев по пустякам – удел женщин, постыдный для мужчины.

– Ждать тебе недолго, – доносилось сверху, – скоро сверну тебе шею!

Такэдзо напрягался всем телом, но веревка не поддавалась. Такуан, понаблюдав за тщетными усилиями, дал дружеский совет:

– Может, хватит упрямиться, Такэдзо? Толку никакого. Выдохнешься, а какой прок от этого? Можешь извиваться сколько вздумается, но тебе не сломать одной-единственной ветки на дереве, не говоря уже о том, чтобы оставить вмятину на вселенной.

Такэдзо застонал. Приступ ярости прошел. Он понял, что монах прав.

– Осмелюсь предположить, что твои силы разумнее обратить на благо страны. Ты должен сделать что-то для других, хотя начинать уже поздновато. Если ты пойдешь по этому пути, то сможешь повлиять на богов, даже на вселенную, не говоря уже о простых смертных. – В голосе Такуана зазвучали назидательные нотки. – К огромному сожалению, ты больше похож на животное – вепря или волка, хотя и рожден человеком. Прискорбно, что такой красивый юноша заканчивает жизнь, не успев стать человеком! Большая утрата!

– Это ты, что ли, стал человеком? – спросил Такэдзо и сплюнул. – Послушай, дикарь! Ты всегда слепо верил в грубую силу, полагая, что тебе нет равных. Ну, а где ты теперь?

– Мне нечего стыдиться. Мы с тобой не бились в честном бою.

– Если поразмыслить, Такэдзо, то не так уж это важно. Тебя уговорили и перехитрили, вместо того чтобы схватить с помощью кулаков. Поражение есть поражение. Не знаю, нравится ли тебе, но я сижу внизу на камне, а ты висишь на дереве. Правда, разница?

– Грязная игра! Ты трус и обманщик.

– Я не сумасшедший, чтобы брать тебя силой. Физически ты гораздо сильнее. Человеку не побороть тигра. К счастью, ему нет в этом нужды, как правило, потому что он умнее зверя. И большинство людей считают, что тигр уступает человеку.

Неизвестно, услышал ли Такэдзо доводы монаха, но невольник хранил молчание.

– То же относится к твоей так называемой смелости. Судя по твоим поступкам, она сродни дикости зверя, которому неведома ценность человеческой жизни. Это не та смелость, что делает из человека истинного самурая. Подлинной смелости не чужд страх. Она боится того, чего следует бояться. Достойные люди страстно дорожат жизнью, оберегают ее, как бесценное сокровище. Смелые люди жертвуют жизнью и с достоинством умирают ради высоких целей.

Сверху не доносилось ни звука.

– Вот почему мне жаль тебя. Рожденный сильным и выносливым, ты не обладаешь ни мудростью, ни знаниями. Ты усвоил не самое ценное из «Бусидо» и не овладел секретами добродетели. Рассуждают о слиянии Пути Познания и Пути Воина. В гармонии они становятся единым целым. Есть лишь один Путь, Такэдзо.

Дерево было немо, как и камень, на котором сидел Такуан. В ночной тишине не раздавалось ни звука. Такуан медленно поднялся.

– Подумай еще ночь над моими словами, Такэдзо. Потом я отрублю тебе голову.

Такуан, задумчиво кивнув, медленно зашагал прочь, поникнув головой. Не прошел он и двадцати шагов, как послышался взволнованный голос Такэдзо.

– Подожди! Такуан обернулся.

– Зачем?

– Вернись!

– Только не говори, что хочешь послушать меня. Неужели взялся за ум?

– Такуан, спаси меня!

Мольба прозвучала пронзительно и горько. Ветвь задрожала, словно само дерево разразилось рыданиями.

– Я хочу стать лучше. Я понял, какое счастье родиться человеком. Я полумертв, но понимаю, что значит жить. И теперь, когда я познал это, жизнь моя сведена к тому, чтобы висеть в путах на дереве. Самому мне не исправить содеянного.

– Наконец ты начал что-то соображать. Впервые в жизни ты говоришь, как человек.

– Я не хочу умирать! – воскликнул Такэдзо. – Хочу жить, хочу немедленно начать все заново!

Рыдания сотрясали тело Такэдзо.

– Такуан, пожалуйста, помоги мне, помоги! Монах покачал головой.

– Извини, Такэдзо, это не в моей воле. Правит закон природы. Ты не можешь переделать содеянное. Такова жизнь. Она дается лишь раз в бренном мире. Ты не можешь прирастить себе голову, отрубленную противником. Сочувствую, но не могу развязать веревку, завязанную не мной. Ты сам завязал ее. Могу только дать совет. Попробуй встретить смерть смело и спокойно. Прочитай молитву с надеждой, что кто-то ее услышит. И ради твоих предков, Такэдзо, постарайся уйти с миром.

Стук деревянных сандалий-гэта Такуана постепенно затих. Монах ушел. Такэдзо уже не плакал. Следуя наставлению монаха, он закрыл глаза. В нем свершалось таинство великого пробуждения. Такэдзо забыл обо всем. Ушли мысли о жизни и смерти, мириады звезд мирно светили в ночи, и легкий ветерок пробегал по ветвям. Такэдзо продрог.

Вскоре ему показалось, что кто-то подошел к дереву, обхватил ствол и отчаянно, но безуспешно пытался вскарабкаться на дерево и дотянуться до нижней ветви. Такэдзо слышал, как каждая попытка заканчивалась сползанием вниз. Он слышал шорох падающей коры и понимал, что руки у неизвестного ободраны сильнее, чем ствол дерева. Кто-то невидимый упрямо карабкался вверх, пока не дотянулся до нижней ветви, а потом легко добрался до ветви, к которой был привязан Такэдзо, совершенно выбившись из сил. Прерывистый голос прошептал его имя.

Такэдзо с трудом разомкнул веки и увидел перед собой измученное лицо с лихорадочно блестящими глазами.

– Это я. – Слова прозвучали как-то по-детски.

– Оцу?

– Да. Бежим, Такэдзо. Я слышала твою мольбу о желании жить.

– Бежать? Ты меня развяжешь? Освободишь?

– Да. Я не могу оставаться в этой деревне. Сама мысль страшит меня. У меня свои причины. Хочу покинуть это жестокое место. Я тебе помогу, Такэдзо. Мы спасем друг друга.

На Оцу уже был дорожный костюм, все ее имущество было в маленькой котомке, свисавшей с плеча.

– Режь веревку! Быстрее! Чего ты ждешь!

– Сейчас!

Оцу достала короткий кинжал и одним ударом разрезала путы пленника. Прошло несколько минут, прежде чем в онемевшем теле снова побежала кровь. Такэдзо, пытаясь повернуться, не удержался и полетел вниз, увлекая за собой Оцу. Два тела, цепляясь за ветки, перевернулись в воздухе и грохнулись на землю.

Такэдзо поднялся. Он стоял твердо, несмотря на падение с девятиметровой высоты и невероятную слабость. Оцу пыталась встать, корчась от боли. Такэдзо помог ей подняться.

– Ничего не сломала? -

– Понятия не имею, но думаю, что идти смогу, – простонала Оцу.

– Ветки смягчили падение, надеюсь, руки-ноги у тебя целы.

– А ты как?

– Нормально. – Такэдзо помедлил секунду, затем выдохнул. – в! Я действительно жив! – Конечно.

– Не совсем «конечно».

– Пойдем скорее. Нам несдобровать, если нас увидят.

Оцу, хромая, пошла вперед, Такэдзо за ней... молча и медленно, как два кузнечика, прихваченных осенним заморозком.

Они спешили уйти подальше, ковыляя в полной тишине. Безмолвие нарушила Оцу:

– Смотри, над Харимой занимается заря.

– Где мы?

– На перевале Накаяма. – Неужели так далеко?

– Да. Человек может совершать необыкновенные дела, если захочет, – слабо улыбнулась Оцу. – Но, Такэдзо... – забеспокоилась она, – ты, верно, страшно голодный. Несколько дней не ел!

При упоминании о пище желудок Такэдзо свело судорогой. Боль нарастала, и пока Оцу развязывала узелок и доставала из него еду, Такэдзо сгорал от нетерпения. Спасительный дар явился в виде рисового колобка с начинкой из сладких бобов. От первых кусков, сладостью заливших горло, у Такэдзо закружилась голова. Колобок в руке дрожал. «Живой!» – бесконечно твердил он про себя, давая обет немедленно начать новую жизнь.

Облака на востоке заалели, свет зари упал на их лица. Такэдзо рассмотрел Оцу. На смену голоду пришло умиротворение. Не снится ли ему, что он сидит рядом с девушкой, живой и здоровый!

– Надо быть очень осторожными, когда рассветет. Мы около границы провинции, – предупредила Оцу.

Глаза Такэдзо расширились.

– Граница? Я совсем забыл! Мне надо в Хинагуру.

– Почему?

– Там они держат сестру. Я должен ее вызволить. Придется нам распрощаться.

Оцу уставилась на Такэдзо как пораженная громом.

– Раз так, то ступай! Знай я заранее, что ты оставишь меня, я бы осталась в Миямото.

– Что ты предлагаешь? Бросить сестру в заточении? Оцу взяла Такэдзо за руку, глядя ему в глаза.

– Такэдзо, я все объясню позже, но умоляю, не бросай меня! Я последую за тобой куда угодно, – трепеща от волнения, сказала она.

– Не могу!

– Учти! – заявила Оцу, крепко сжав его руку. – Я не уйду, хочешь ты или нет. Если, по-твоему, я помешаю освободить Огин, тогда я буду ждать тебя в Химэдзи.

– Хорошо, договорились, – сразу согласился Такэдзо.

– Правда придешь?

– Обещаю.

– Буду ждать у моста Ханада на въезде в Химэдзи. И сто и тысячу дней, если потребуется!

Кивнув в знак согласия, Такэдзо заспешил по тропинке к синевшим вдали горам. Оцу провожала его взглядом, пока он не исчез из виду

Внук Осуги примчался в усадьбу Хонъидэн и, заглянув в кухню позвал бабку:

– Бабушка, ты слышала? – взволнованно спросил он, вытирая лаком нос. – Ой, что случилось!

Осуги, которая раздувала угли в очаге бамбуковым веером, едва взглянула на мальчика.

– Ну, что там еще?

– Не знаешь? Такэдзо сбежал, бабушка!

– Сбежал?

Веер упал из рук Осуги прямо в очаг.

– Что ерунду мелешь?

– Утром его не нашли на дереве. Только обрывки веревок.

– Хэйта, знаешь, что бывает за вранье?

– Это правда, я не вру. В деревне только и говорят об этом.

– Ничего не путаешь?

– Нет! А в храме ищут Оцу. Она тоже исчезла. Такая суматоха! – Осуги как громом ударило. Она побледнела, а потом стала почти фиолетовой, как пламя на догоравшем бамбуковом веере. Глядя на мертвенно-бескровное лицо бабки, Хэйта в страхе отпрянул.

– Хэйта!

– Да!

– Беги скорее и позови отца! Потом приведи дядюшку Гона, он работает в поле у реки. Быстрее! – Голос Осуги дрожал.

Не успел мальчик выбежать за ворота, как подошла толпа деревенских жителей, и среди них зять Осуги, дядюшка Гон, другие родственники и крестьяне.

– Эта девчонка, Оцу, тоже пропала?

– И Такуан исчез!

– Веселенькая история!

– Они были в сговоре!

– А как же старуха? Задета честь семьи.

Зять и дядюшка Гон, вооруженные копьями, которые передавались в семье по наследству, топтались перед домом. Им нужен был приказ, поэтому они с нетерпением ждали Осуги.

– Бабуля, – не вытерпев, крикнул кто-то из родни, – слышали новость?

– Сейчас выйду, – последовал ответ. – Не волнуйтесь!

Осуги быстро взяла себя в руки. В висках застучало, когда она убедилась, что ужасная новость не выдумка, но она постаралась собраться с мыслями. Преклонив колени перед алтарем, она молча прочитала молитву, затем выпрямилась, открыла глаза и гордо подняла голову.

Подойдя к оружейному шкафу, Осуги раскрыла створки, выдвинула ящик и достала заветный меч. Она уже переоделась для погони. Осуги засунула короткий меч за пояс и в прихожей крепко замотала вокруг щиколоток ремешки сандалий. Почтительная тишина у ворот свидетельствовала, что односельчане поняли ее замысел. Упрямая старуха была в боевом настрое и яростно желала мести за оскорбление, нанесенное ее дому.

– Мы восстановим справедливость, – отчеканила Осуги. – Сама поймаю бесстыжую девку и прослежу, чтобы ее наказали по заслугам.

Старуха строго поджала губы, л, прежде чем кто-либо успел вымолвить слово, она твердой поступью зашагала вниз по дороге.

– Раз Осуги так решила, мы должны идти с ней.

Родственники и крестьяне гурьбой потянулись за грозной воительницей. Вооружаясь на ходу палками и самодельными бамбуковыми копьями, они без остановок двигались к перевалу Накаяма. К полудню достигли цели, но беглецов там не обнаружили.

– Упустили!– послышался разочарованный возглас. Преследователи негодовали. Масла в огонь подлил страж с заставы, объявивший, что не может пропустить через границу такую толпу.

Дядюшка Гон пустился в объяснения, что Такэдзо – преступник, Оцу – дьяволица, а Такуан – сумасшедший.

– Отступись мы, – втолковывал дядюшка Гон, – так наши предки будут навеки запятнаны. Как мы людям в глаза будем смотреть? Деревня засмеет. Семейству Хонъидэн придется покинуть родные места.

Сочувствуя их щекотливому положению, страж, однако, ничего не мог поделать. Закон есть закон. Он мог бы послать в Химэдзи гонца за специальным разрешением на переход границы, но это потребовало бы много времени.

Посоветовавшись с родственниками и крестьянами, Осуги обратилась к стражу:

– Нельзя ли пропустить хотя бы двоих – меня и дядюшку Гона?

– По закону можно и пятерых!

Осуги удовлетворенно кивнула. Если кто-то и ждал от нее трогательного прощания, то напрасно. Старуха деловито подозвала спутников, которые выстроились перед ней, внимательно глядя на ее тонкие губы, не закрывающие крупные выпирающие зубы. Удостоверившись, что ее внимательно слушают, Осуги сказала:

– Пока у нас нет причин тревожиться. Я предвидела такой поворот событий. Взяв короткий меч, самое дорогое наследие семейства Хонъидэн, я встала на колени перед поминальными табличками предков и по обряду произнесла слова прощания. Я дала два обета. Первый – догнать и наказать беспутную девчонку, которая замарала наше имя. Второй – выяснить, пусть ценой жизни, жив ли Матахати. Если он жив, я привезу его домой, чтобы он продолжил наш славный род. Я поклялась, что верну сына, даже с веревкой на шее, если будет сопротивляться. У него Долг не только передо мной и теми, кто уже в лучшем из миров, но и перед всеми вами. Он найдет жену в сто раз лучше, чем Оцу, смоет пятно позора, и жители Миямото вновь признают благородство и честь нашего дома.

Люди восторженно внимали ее словам, кто-то даже завопил от избытка чувств. Осуги строго уставилась на зятя:

– Я и дядюшка Гон заслужили право удалиться на покой от дел. Гон полностью принимает взятые мной обеты. Мы готовы исполнить клятву, пусть на это уйдет два-три года и нам придется исходить всю страну. В мое отсутствие главой дома остаешься ты. Обещай, что без нас будешь работать не покладая рук. Никакие оправдания о погибших шелковичных червях или одичавшем поле я не приму. Ясно?

Дядюшке Гону было под пятьдесят, Осуги постарше лет на десять. Односельчанам не хотелось отпускать их одних, ведь они не справились бы с Такэдзо, даже если бы и нагнали его. Для жителей деревни Такэдзо оставался зверем, готовым убивать ради запаха крови.

– Не лучше ли взять трех молодых крепких парней? – предложил кто-то. – Пятерых пропустят.

Старуха решительно вздернула голову.

– Обойдусь без помощи! Не нуждалась и не нуждаюсь. С ума посходили от силы Такэдзо! Я его не боюсь. Для меня он по-прежнему безволосый ублюдок, каким я знала его в младенчестве. Он сильнее физически, но я-то еще в своем уме. Пока могу перехитрить не одного противника. Дядюшка Гон тоже не развалина. Теперь вы знаете мой план, – горделиво произнесла Осуги. – И я исполню его. Вы же возвращайтесь домой и следите за хозяйством!

Велев всем идти в Миямото, Осуги направилась к заставе. Никто не осмелился остановить ее. Двое стариков шли по горной тропе на восток, вслед им неслись прощальные возгласы.

– Отважная женщина! – заметил кто-то. Другой, приложив руки рупором ко рту, закричал:

– Заболеете, немедленно шлите гонца!

– Берегите себя! – заботливо напутствовал третий.

Осуги обратилась к дядюшке Гону, когда голоса односельчан остались далеко позади:

– Нам не о чем беспокоиться. Мы и так умрем раньше молодых парней из деревни.

– Истинная правда, – согласился дядюшка Гон.

Дядюшка Гон промышлял охотой. В молодые годы он был самураем и, по его словам, участвовал не в одной кровавой битве. Даже сейчас он был плотным и загорелым, без единой седой нити в волосах. Он носил фамилию Футикава, имя Гон было сокращением от Гонроку. Он приходился дядей Матахати и, естественно, переживал за родных.

– Осуги!

– Что?

– Ты снарядилась в дорогу, а я в повседневной одежде. Надо где-то раздобыть мне сандалии и шляпу.

– На полпути к долине есть харчевня.

– Припоминаю! Называется «Микадзуки». Там, конечно, найдется все нужное.

Солнце клонилось к закату, когда они добрались до харчевни. Шли они гораздо больше времени, чем предполагали. Им казалось, что удлинившиеся с приближением лета дни облегчат поиск беглецов.

Осуги и Гон выпили чаю и передохнули. Отсчитывая деньги, Осуги сказала:

– До темноты в Такано не успеть. Придется заночевать на постоялом дворе Сингу на циновках, провонявших от погонщиков вьючных лошадей. По мне, лучше совсем не спать, чем ночевать в Сингу.

– Нет, сон теперь как никогда нужен. Пора в путь!

Гонроку поднялся, надевая только что купленную соломенную шляпу.

– Подожди минутку! – сказал он. – Что еще?

– Наберу воды!

За харчевней тек горный ручей, из которого Гонроку зачерпнул полную фляжку, сделанную из бамбуковой трубки. На обратном пути он заглянул сквозь раздвинутые сёдзи внутрь дома. Гонроку застыл на месте, увидев в полумраке комнаты фигуру, накрытую циновкой. В воздухе стоял запах лекарства. Гонроку не видел лица, только разметанные по подушке длинные черные волосы.

– Гон, поторопись! – нетерпеливо окликнула его Осуги.

– Иду.

– Что ты там застрял?

– В харчевне лежит какой-то больной, – ответил Гон и поспешил к Осуги с видом провинившейся собаки.

– Ну и что? Зеваешь по сторонам, как ребенок.

– Прости! – поспешно извинился Гонроку. Он тоже побаивался вздорную старуху, но прекрасно знал, как с ней обходиться.

С крутого склона они начали спускаться к дороге, ведущей в Хариму. Тропа, проложенная вьючными лошадьми с серебряных рудников, была в рытвинах.

– Не упади, Осуги! – обеспокоенно предупредил Гон.

– Не смей делать таких замечаний! По этой дороге я пройду с завязанными глазами. Смотри сам под ноги, старый дуралей!

Сзади вдруг раздался голос:

– А вы резво идете!

Обернувшись, Осуги и Гон увидели хозяина харчевни верхом на лошади.

– Да, мы только что передохнули у вас. А вы куда держите путь?

– В Тацуно.

– На ночь глядя?

– Нигде лекаря нет. Верхом поспею туда лишь к полуночи.

– Жена захворала?

– Да нет, – сдвинул брови хозяин. – Ладно бы жена или ребенок. Путник, который зашел передохнуть у нас.

– Не девушка ли в задней комнате? – спросил дядюшка Гон. Я случайно ее увидел.

Осуги насторожилась. – Она отдыхала, – продолжал хозяин, – и ее начала бить дрожь. Я предложил ей прилечь в задней комнате. А ей все хуже. Надо было что-то решать. Она еле дышит, вся горит. Дело плохо.

Осуги остановилась.

– Девушка лет шестнадцати, очень худенькая?

– На вид шестнадцать. Сказала, что она из Миямото. а Осуги, подмигнула Гонроку, начала копаться за поясом.

– Оставила в харчевне! – озабоченно воскликнула она. – Что?

– Четки. Хорошо помню, как положила их на стол.

– Вот незадача! – отозвался хозяин, заворачивая лошадь. – Сейчас привезу.

– Нет! Вам надо спешить за лекарем. Больная девушка поважнее моих четок. Мы сами вернемся за ними.

Дядюшка Гон уже карабкался вверх по склону. Избавившись от услужливого хозяина, Осуги поспешила за Гонроку. Молча, тяжело дыша, они приближались к цели. Та девушка – не кто иной, как Оцу.

Оцу так и не избавилась от простуды, которую она подхватила в грозовую ночь, когда ее с трудом затащили домой. Рядом с Такэдзо Оцу забыла о болезни, но, оставшись одна, вскоре почувствовала ломоту и слабость. Она добралась до харчевни чуть живая.

Оцу не знала, сколько пролежала в бреду, изредка прося пить. Перед отъездом за лекарем хозяин заглянул к ней, чтобы приободрить. Едва он вышел, как Оцу снова впала в забытье. Казалось, ее пересохший рот забит сотнями иголок. Срывающимся голосом она попросила воды, но никто не ответил. Она приподнялась на локтях, чтобы доползти до бадьи с водой, которая стояла за стеной. Кое-как она дотянулась до бамбукового ковшика, и в тот же миг сзади кто-то с грохотом откинул ставень, защищавший сёдзи от дождя. Харчевня была обыкновенной горной хижиной, поэтому ставень так легко поддался.

Осуги и дядюшка Гон ввалились в комнату.

– Ничего не вижу, – проворчала Осуги.

– Сейчас! – ответил Гон, помешивая угли в очаге и подбрасывая хворост, чтобы осветить комнату.

– Ее здесь нет!

– Она должна быть здесь! Куда ей деться? Осуги заметила отодвинутые фусума.

– Она здесь! – крикнула Осуги и тут же получила в лицо полный ковш воды, выплеснутой Оцу. Девушка выбежала из хижины и понеслась вниз по склону, рукава и полы кимоно развевались, как крылья птицы.

Осуги, брызгая слюной, закричала:

– Гон, Гон, да делай же что-нибудь!

– Сбежала?

– Конечно! Мы ее вспугнули, пока лезли сюда. Ты уронил ставень! Лицо старухи исказила злоба.

– Все у тебя валится из рук!

Дядюшка Гон указал на удалявшуюся фигурку, похожую на олененка, бегущего от преследователей.

– Далеко ей не уйти. Она больна, да и не может девушка бегать быстрее мужчины. В один миг догоню!

Набычившись, Гон бросился в погоню, за ним Осуги.

– Гон, – кричала она, – не руби ей голову, пока я ей не выскажу все!

Неожиданно Гон вскрикнул и упал на четвереньки.

– Что с тобой? – спросила запыхавшаяся Осуги.

– Посмотри вниз!

Под ними был горный провал, поросший густыми зарослями бамбука.

– Неужели бросилась вниз?

– Да. Вряд ли здесь глубоко, но, как знать, слишком темно. Сбегаю за факелом в харчевню.

– Что ты тянешь время, осел? – закричала Осуги и толкнула Гона, стоявшего на четвереньках на краю обрыва. Гон пытался ухватиться за что-нибудь, но покатился вниз.

– Старая ведьма! – раздался его голос. – Сама теперь лезь сюда! Полюбуйся!

Такэдзо сидел со скрещенными руками на скале и смотрел на долину, где находился острог Хинагура. Под одной из крыш заточена его сестра. Такэдзо сидел так и весь вчерашний день, однако не мог ничего придумать. Он решил, что не сдвинется с места, пока не составит план спасения Огин.

Такэдзо уже знал, как обмануть пятьдесят или сто стражей, охранявших острог, однако его беспокоило расположение темницы. Ведь надо было не только проникнуть в нее, но и выйти оттуда. Тыльная стена острога примыкала к крутому обрыву, фасад его был защищен двойными воротами. Дело осложнялось и тем, что им пришлось бы убегать по равнинной местности, без единого деревца. В безоблачный день, такой, как сегодня, они с Огин будут более чем легкой мишенью.

Можно было бы предпринять вылазку ночью, но ворота запирались перед заходом солнца. Без стука их не отпереть, значит, поднимется переполох. Голыми руками острог не взять.

«Ничего не получится, – с горечью думал Такэдзо. – Я рискую собой и жизнью Огин без надежды на успех».

Собственное бессилие причиняло Такэдзо невыносимые страдания.

«Почему я стал таким трусом? – спрашивал он себя. – Неделю назад мысль боязни за собственную жизнь в голову бы мне не пришла».

Минула половина еще одного дня. Такэдзо сидел в той же позе, скрестив руки на груди, словно их заперли на замок. Он не мог определить, что удерживало его от того, чтобы приблизиться к острогу. Он ругал себя последними словами, чувствуя необъяснимый страх.

«Совсем растерялся, а ведь был отчаянным. Заглянув в лицо смерти, остаешься, верно, трусом на всю жизнь». Такэдзо тряхнул головой. Нет, это не трусость. Он усвоил урок, преподанный монахом, – стал зорче смотреть на мир. В душе его царил покой, словно в груди текла большая и тихая река. Теперь он усвоил, что храбрость и бездумное отчаяние – не одно и то же. Он перестал вести себя как зверь, он обдумывал поступки как человек, смелый мужчина, переросший безрассудство юности. Он должен беречь, как драгоценное сокровище, дарованную ему жизнь, осмысленно тратить каждый ее час.

Такэдзо взглянул на ясное небо – какое чудо его синева! Жизнь прекрасна, но он не мог бросить сестру, пусть даже придется пожертвовать жизнью, цену которой он в муках познал совсем недавно.

В голове начал складываться план.

«С наступлением темноты пересеку долину, взберусь на скалу на той стороне. Естественное препятствие может пригодиться – с тыльной стороны острога нет ворот, она плохо охраняется».

Размышления Такэдзо внезапно были прерваны – мимо просвистела стрела, которая вонзилась в землю в нескольких шагах от его ноги. За оградой острога он увидел несколько человек, они обнаружили Такэдзо. Люди мгновенно исчезли. Такэдзо понял, что стрелявший рассчитывал на его ответный выпад, поэтому не среагировал на стрелу.

Вечерняя заря угасала за грядой гор на западе, но еще было достаточно светло. Такэдзо подобрал с земли камень. Ужин пролетал у него над головой – Такэдзо сбил птицу с первого раза. Разорвав ее, Такэдзо впился зубами в теплое мясо.

Такэдзо еще ел, когда два с лишним десятка солдат с криками окружили его. Каждый занял боевую позицию, и чей-то голос прокричал:

– Это он! Такэдзо из Миямото!

– Он опасен! Берегитесь!

Оторвавшись от еды, Такэдзо обвел неистовым взглядом солдат, как дикий зверь, которому помешали терзать добычу.

– Я-а-х! – выдохнул Такэдзо, швырнув здоровенный булыжник в живую стену перед собой. Булыжник обагрился кровью, а юноша стремительно помчался к воротам острога. Люди застыли в замешательстве.

– Что с ним?

– Куда этот болван собрался?

– Сумасшедший!

Такэдзо летел, как вспугнутая стрекоза, преследуемый воплями солдат. Пока они добежали до острога, Такэдзо уже перескочил через внешние ворота. Он очутился в западне между двумя воротами, но Такэдзо этого не замечал. Он не видел ни преследующих его солдат, ни частокол, ни стражу у вторых ворот. Солдата, пытавшегося его остановить, Такэдзо уложил ударом кулака почти машинально. С нечеловеческой силой он стал раскачивать столб внутренних ворот, пока не вывернул, и с этим оружием повернулся к преследователям. Он не считал их, только видел, как нечто большое и темное надвигается на него. Такэдзо обрушил дубину на движущуюся массу. На землю посыпались сломанные копья и мечи.

– Огин! – крикнул Такэдзо, подскочив к тыльной стене. – Это я, Такэдзо.

Горящим взором он обводил острожные строения, выкрикивая имя сестры.

«Неужели обманули?» – в панике подумал Такэдзо. Дубиной он вышибал одну дверь за другой. Куры, которых разводила стража, с квохтаньем разлетались в разные стороны.

– Огин!

Сестры нигде не было. Такэдзо охрип. В грязной и маленькой клетушке он вдруг заметил тень человека, пытавшегося незаметно скрыться.

– Стой! – приказал Такэдзо, швыряя окровавленную дубину под ноги существа, похожего на хорька.

Человек жалобно заверещал, придавленный тяжестью тела Такэдзо.

– Где сестра? – взревел Такэдзо, нанося мощный удар по лицу. – Что с ней? Отвечай, иначе забью до смерти.

– Ее здесь нет. Позавчера ее увезли по приказу из замка.

– Куда? Куда, болван?

– В Химэдзи.

– В Химэдзи?

– Точно.

– Если соврал... – Такэдзо ухватил извивающегося человека за волосы.

– Сущая правда, клянусь!

– Учти, если соврал, я за тобой вернусь!

Солдаты снова окружили Такэдзо. Схватив избитого человека, он швырнул его в преследователей и исчез в лабиринте между камерами. Просвистело с полдюжины стрел, и одна, как огромная игла, вонзилась в подол кимоно Такэдзо. Прикусив большой палец, он выждал момент, когда утих град стрел, и, как молния, метнулся через ограду. За спиной раздался мушкетный залп, эхом прокатившийся по долине.

Такэдзо мчался вниз по склону. В ушах звучали слова Такуана:

– Научись бояться того, что воистину опасно. Грубая сила – ребячество, инстинкт неразумного животного. Обрести силу истинного воина – настоящее мужество. Жизнь – бесценный дар.

РОЖДЕНИЕ МУСАСИ

Такэдзо ждал, как было условлено, на окраине Химэдзи. Временами он прятался под мост Ханада, но по большей части стоял на мосту, незаметно наблюдая за прохожими. Отлучаясь ненадолго в центр города, где находился замок, он надвигал шляпу на глаза и скрывал лицо куском тонкой соломенной циновки, как это делают нищие.

Такэдзо волновался из-за отсутствия Оцу. Она произнесла клятву неделю назад – не сто, не тысяча дней миновали. Сам Такэдзо, дав слово, никогда не нарушал его. С каждым часом в нем крепло желание отправиться в путь, хотя в Химэдзи его привела не только договоренность с Оцу. Надо было разузнать, где находится Огин.

Во время одной из вылазок в центр Такэдзо услышал, как кто-то окликнул его по имени. За спиной у него человек. Такэдзо резко обернулся – перед ним был Такуан. Появление монаха сразило юношу. Он вообще чувствовал себя скованно в присутствии монаха. Такэдзо считал, что никто, даже Такуан, не узнает его в новом обличье. Монах, схватив Такэдзо за руку, приказал:

– Пойдешь со мной!

Тон монаха исключал всякое неповиновение.

– Веди себя смирно. Я слишком долго разыскивал тебя. Такэдзо покорно последовал за Такуаном. Он понятия не имел, куда

они направляются. Он снова испытывал необъяснимое бессилие перед этим человеком. Почему так происходит? Ведь сейчас он свободен. Такэдзо не сомневался, что они возвращаются к тому ненавистному дереву в Миямото или в тюрьму при замке. Он подозревал, что Огин держат где-то в замке, но не имел ни малейшего тому подтверждения. Если его вели в замок, то хотя бы они будут вместе с сестрой. Коли им суждена смерть, то в последние минуты бесценной жизни он предпочел бы провести рядом с единственным человеком, которого любил.

Замок Химэдзи величественно предстал взору Такэдзо. Он понял, почему его называют замком Белой Цапли. Стройное здание парило над каменными громадами укреплений, как спустившаяся с небес сказочная гордая птица. Такэдзо с Такуаном перебрались через внешний ров по широкому подвесному мосту. У железных ворот застыла стража. Солнце играло на отполированных наконечниках копий, выстроившихся в ряд. Такэдзо замедлил шаг. Такуан не оглядываясь уловил сомнения спутника и нетерпеливым жестом велел ему поторопиться. Миновав первые ворота, Такуан и Такэдзо подошли ко вторым, где стража казалась еще более грозной и воинственной, готовой мгновенно вступить в схватку. Замок принадлежал даймё. Обитателям замка, получившим краткую передышку, еще предстояло осознать, что произошло успешное воссоединение страны. Мир был непривычным благом для Химэдзи, как и для других замков страны в те времена. Такуан вызвал командира стражников.

– Привел! – объявил монах.

Передавая Такэдзо в руки стражи, Такуан напомнил об уговоре хорошо заботиться о пленнике, но предупредил:

– Будьте поосторожней! Это клыкастый львенок не укрощен. Если его дразнить, он кусается:

Такуан прошел через вторые ворота в центральную часть замка, где находились покои даймё. Монах хорошо знал дорогу, ему не требовались провожатые. Он шел с высоко поднятой головой, и никто не останавливал его.

Выполняя указания Такуана, главный страж пальцем не коснулся Такэдзо. Он только приказал пленнику следовать за собой. Такэдзо молча повиновался. Они пришли в баню, и страж велел юноше вымыться. У Такэдзо мурашки побежали по спине – он хорошо помнил последнюю баню у Осуги, когда ему чудом удалось выбраться из западни. Такэдзо, скрестив руки на груди, оглядывался по сторонам и тянул время. Все вокруг выглядело удивительно мирно – истинный островок покоя, где даймё мог насладиться жизнью в минуты, свободные от обдумывания военных планов. Появился слуга в черном косодэ и брюках-хакама. Он вежливо сказал с поклоном:

– Я оставлю одежду здесь. Наденьте после бани.

Такэдзо едва сдерживал слезы. Вместе с одеждой ему принесли не только складной веер и бумажные салфетки, но и пару самурайских мечей – длинный и короткий. Вещи были скромными и недорогими. С Такэдзо обращались как с человеком. Ему захотелось потереться щекой о чистую одежду и вдохнуть свежий запах хлопка. Юноша вошел в баню.

Владелец замка князь Икэда Тэрумаса сидел, опершись на подлокотник, и любовался садом. Это был невысокий человек с чисто выбритой головой и темными оспинами на лице. Он не был облачен в официальный костюм, но выглядел строго и величаво.

– Это он? – обратился Тэрумаса к Такуану, указывая сложенным веером в сторону Такэдзо.

– Да, – ответил монах с учтивым поклоном.

– У него хорошее лицо. Ты правильно поступил, сохранив ему жизнь.

– Он всем обязан вам, ваша светлость.

– Это твоя заслуга, Такуан. Будь у меня больше таких, как ты, мы спасли бы много отважных воинов во благо страны.

Даймё вздохнул.

– Печально, но мои люди считают своим священным долгом отловить или обезглавить как можно больше таких храбрецов.

Часом позже Такэдзо сидел в саду перед верандой, склонив голову и положив ладони на колени в знак почтительного внимания.

– Тебя зовут Симмэн Такэдзо? – спросил Икэда Тэрумаса. Такэдзо мельком взглянул на прославленного воина и тут же опустил глаза.

– Да, ваша светлость.

– Дом Симмэна принадлежит к клану Акамацу, а Акамацу Масанори, как тебе известно, когда-то владел этим замком.

У Такэдзо пересохло в горле. Он лишился дара речи. Привыкнув быть изгоем в семействе Симмэн, он и к даймё не испытывал ни теплых чувств, ни благоговения. Такэдзо вдруг охватил стыд за то, что он навлек позор на предков и запятнал фамилию. Лицо его вспыхнуло.

– Ты совершил множество непростительных ошибок, – строго продолжал Тэрумаса.

– Да, ваша светлость.

– Ты понесешь наказание. Обратившись к Такуану, даймё спросил:

– Правда ли, что мой вассал Аоки Тандзаэмон без моего разрешения позволил тебе решать вопрос о наказании этого человека в случае его поимки?

– Спросите лучше у самого Тандзаэмона.

– Его я уже допросил.

– Вы полагаете, я мог вам солгать?

– Конечно нет! Тандзаэмон признался, но мне нужно было твое подтверждение. Он мой вассал, поэтому его обещание должно выполнять и мне. Являясь правителем Химэдзи, я тем не менее потерял право наказать Такэдзо по своему усмотрению. Я не могу отменить наказание, но приговор вынесешь ты.

– Хорошо. Этого я и добивался.

– И видимо, уже все обдумал. Что с ним делать?

– Считаю, надо его испытать.

– Каким образом?

– В замке наверняка есть темная комната, про которую ходит дурная молва, будто там водятся привидения?

– Да. Слуги отказываются в нее входить, ее избегают даже мои воины, так что она всегда пустует. Ею никогда не пользуются, я держу ее запертой.

– Вы, Икэда Тэрумаса, один из славнейших воинов сегуна Токугавы, а у вас в замке есть комната, куда все боятся заходить. Не подрывает ли это ваше достоинство?

– Мне это никогда не приходило в голову.

– Это может плохо отразиться на вашей власти и могуществе. Мы должны вдохнуть жизнь в этот уголок замка.

– Да?

– С вашего позволения я помещу в ней Такэдзо и буду держать его, пока не прощу. Он привык жить во мраке. Ты меня слышишь, Такэдзо?

Такэдзо промолчал, а Икэда рассмеялся:

– Прекрасно!

В ту памятную ночь Такуан сказал сущую правду Аоки Тандзаэмону о своих отношениях с Икэдой. Монаха и Икэду, исповедовавших Дзэн, связывали дружеские, почти братские узы.

– Зайди в чайный домик после того, как определишь Такэдзо на новом месте, – сказал Икэда монаху, завершая аудиенцию.

– Хотите лишний раз продемонстрировать свою неуклюжесть в чайной церемонии?

– Ты несправедлив, Такуан! Я серьезно увлекся этой наукой. Увидишь, как я преуспел. Жду тебя!

Икэда Тэрумаса удалился во внутренние покои. Князь был невысок ростом, но фигура его, казалось, заполняла весь многоярусный замок.

В башне, где находилась проклятая комната, стояла кромешная тьма. Здесь не существовало времен года, дня, ночи, сюда не проникали звуки жизни. Тусклый светильник освещал бледное, осунувшееся лицо Такэдзо. Перед ним на низком столике лежал трактат «Сунь-цзы», раскрытый на главе «Топография». Она гласила:

«По топографическим характеристикам местность бывает:
Проходимой
Препятствующей движению
Задерживающей движение
Теснящей со всех сторон
Имеющей крутизну
Отдаленной».

Доходя до параграфа, который ему особенно нравился, Такэдзо начинал декламировать наставления Сунь У.

«Владеющий искусством воина
Четок в движениях.
Он действует, он не скован.
Познавший себя и врага
Побеждает без угрозы для жизни.
Познавший землю и небеса
Одерживает верх надо всеми».

В глазах начинало рябить от напряжения, и Такэдзо промывал их холодной водой из кувшина, стоявшего под рукой. Когда кончалось масло и светильник начинал чадить, он его задувал. Стол был завален горами японских и китайских книг. Книги о Дзэн, тома японской истории. Такэдзо погребла лавина знаний. Все книги были из библиотеки князя Икэды.

Приговорив Такэдзо к заключению, Такуан объявил:

– Можешь читать сколько угодно. Один древний мудрец сказал: «Я погрузился в священные манускрипты и прочел тысячи томов. Возвратившись в мир, я обнаружил, что сердце мое обрело зоркость». Готовься к новому рождению, Такэдзо! Считай, что ты здесь, как во чреве матери. Взгляни на эту комнату обыкновенным взглядом, увидишь лишь тесное темное узилище. Но приглядись! Подумай! Она может стать источником просветления, кладезем мудрости, созданным и обогащенным мудрецами древности. Тебе решать, быть этой комнате вместилищем света или тьмы.

Такэдзо давно потерял счет дням. Если было холодно, значит, стояла зима, тепло – лето. Ничего другого он не ощущал. Воздух оставался неизменно промозглым и спертым, смена времен года не сказывалась на жизни Такэдзо. Он твердо знал, что, когда в очередной раз он увидит ласточек, вьющих гнезда в бойницах башни, пойдет третья весна его заточения.

– Мне уже двадцать один год! – воскликнул он. Его мучили угрызения совести. Такэдзо застонал от душевной боли. – Что я совершил за свою жизнь?

Порой его преследовали горькие воспоминания о прожитом, причиняя глубокие страдания. Он стонал, выл, катался по полу, иногда рыдал, как ребенок. Приступы тоски продолжались днями. Он пробуждался к жизни опустошенным, с всклоченными волосами и болью в сердце.

Настал день, когда в бойницах защебетали ласточки, принесшие на крыльях весну из-за морей. Через несколько дней после прилета птиц раздался голос, резанувший ухо узника:

– Такэдзо! Ты жив?

На верхней ступени показалась знакомая фигура Такуана. Потеряв дар речи от потрясения, Такэдзо схватил монаха за рукав кимоно и затащил в комнату. Слуги, приносившие еду Такэдзо, никогда не разговаривали. Какое счастье услышать человеческий голос, тем более Такуана!

– Я только что вернулся из путешествия, – сказал Такуан. – Пошел третий год заключения. Думаю, у тебя было достаточно времени, чтобы одуматься и стать другим.

– Я навеки обязан тебе, Такуан, за твою доброту. Я понял, что ты для меня сделал. Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить тебя?

– Отблагодарить? – переспросил Такуан, не веря своим ушам. Монах рассмеялся. – Ты мог разговаривать только с самим собой, но все научился говорить по-человечески. Прекрасно! Сегодня ты покинешь башню, унеси с собой как величайшую драгоценность – обретенное просветление. Оно пригодится, когда ты вернешься к обычной жизни.

Такуан повел Такэдзо к князю Икэде. Три года назад во время аудиенции Такэдзо оставили в саду, сейчас его допустили на веранду. После церемонии приветствия Икэда предложил Такэдзо поступить к нему на службу.

Такэдзо ответил отказом. Поблагодарив за высокую честь, он сказал, что не чувствовал себя достойным для службы у даймё.

– Если я останусь в замке, духи, пожалуй, начнут являться в проклятой комнате каждую ночь.

– Почему? Они водили с тобой компанию?

– Если со светильником рассмотреть ту комнату, то на стенах и потолочных балках видны темные пятна. Их можно принять за следы лака, но это кровь. Кровь, пролитая Акамацу, моими предками, которые погибли здесь, защищая замок.

– Быть может...

– Во мне клокочет ярость, когда я вижу эти пятна. Кровь закипает при мысли о предках, некогда правивших здесь. Их истребили, а души их развеяли осенние ветры. Они умерли насильственной смертью, но Акамацу был могущественным кланом, и лучше его не тревожить. Во мне течет та же кровь. Пусть я ничтожен, но я принадлежу к Акамацу. Если я останусь здесь, то возмущенные духи придут за мной. Они уже напомнили мне о моем происхождении в той комнате. Они способны поднять мятеж, затеять новое жестокое побоище. Мы переживаем смутное время. Во имя покоя обитателей нашего края я бы хотел не тревожить духов предков.

Князь одобрительно кивнул:

– Понимаю. Лучше покинуть замок, но куда же ты пойдешь? Назад в Миямото? Будешь жить там?

Такэдзо смиренно улыбнулся:

– Хотел бы постранствовать.

– Понятно. Проследи, Такуан, чтобы он получил деньги и дорожное снаряжение!

– Благодарю за вашу заботу об этом юноше, – с поклоном ответил монах.

– Такуан! – засмеялся Икэда. – Ты впервые дважды поблагодарил меня за сущий пустяк.

– Пожалуй, – усмехнулся Такуан. – Больше не повторится!

– Полезно попутешествовать, пока молод, – сказал Икэда. – Он вступает в самостоятельную жизнь, родившись заново, как ты говоришь, ему следует принять новую фамилию. Назовем его Миямото, чтобы не забывал родину. Отныне, Такэдзо, носи фамилию Миямото!

Ладони Такэдзо коснулись пола. Он распростерся ниц перед князем.

– Слушаюсь, ваша светлость.

– Нужно сменить имя, – вмешался Такуан. – Почему бы не читать иероглифы твоего имени по-китайски? Вместо Такэдзо получится Мусаси. Написание имени останется прежним. В день нового рождения ты входишь совершенно обновленным!

Пребывавший в веселом настроении Икэда одобрительно кивнул.

– Миямото Мусаси. Прекрасное имя! Замечательно! Следует выпить за наречение!

Они перешли в соседнюю комнату, им подали сакэ. Такэдзо и Такуан оставались с князем до глубокой ночи. К ним присоединилось несколько вассалов Икэды. Такуан даже исполнил старинный танец. Знаток искусства, он мастерски воспроизвел волшебный мир танца. Такэдзо, теперь Мусаси, замирал от восхищения, благоговения и радости. Сакэ лилось рекой.

На следующий день Такэдзо и Такуан покинули замок. Мусаси сделал первый шаг в новую жизнь – мир дисциплины и совершенствования воинского мастерства. Во время трехлетнего заточения он решил досконально изучить «Сунь-цзы».

У Такуана были свои планы. Он собирался в очередное странствие, и, по его словам, настала пора расставаться.

Выйдя за ворота замка, они вышли в город. Мусаси стал прощаться, но Такуан удержал его за рукав.

– Никого не хотел бы повидать?

– Кого?

– Огин.

– Она жива? – изумленно воскликнул Мусаси. Никогда, даже во сне, он не забывал о нежной сестре, заменившей ему мать.

Такуан рассказал, что, когда Такэдзо напал на острог в Хинагуре три года назад, Огин уже не было там. Ее ни в чем не смогли обвинить, но она не захотела возвращаться в Миямото и осталась в деревне у родственников в Саё. Она и по сей день счастливо живет там.

– Хочешь ее увидеть? – спросил Такуан. – Она мечтает о встрече. Три года назад я посоветовал ей считать тебя мертвым, и в некотором смысле ты умер заживо. Я пообещал через три года привести нового брата, не имеющего ничего общего с прежним Такэдзо.

Мусаси молитвенно сложил ладони и склонил голову, словно бы перед статуей Будды.

– Ты не только позаботился обо мне, – произнес он, охваченный волнением, – но и спас Огин. Такуан, воистину безмерно твое сострадание к людям. Никогда не смогу тебя отблагодарить.

– Лучшей благодарностью будет, если пойдешь со мной к Огин.

– Но... может, мне не обязательно видеться? Услышать о сестре из твоих уст – все равно что повидаться с ней.

– Уверен, ты хочешь взглянуть на нее хоть одним глазком.

– Нет. Я действительно умер, Такуан, и родился заново. Пока не время возвращаться к былому. Я должен сделать решительный шаг в будущее. Я на ощупь отыскиваю путь, которому должен следовать. Когда я продвинусь по пути знания и самосовершенствования, у меня будет время остановиться и оглянуться на прошлое. Но не сейчас!

– Ясно.

– Мне трудно найти нужные слова, но ты меня поймешь, надеюсь.

– Да. Я рад, что ты обрел цель в жизни. Поступай по своему разумению.

– Теперь простимся. Встретимся снова, если меня не убьют во время странствий.

– Обязательно увидимся, если судьба сведет нас. Такуан сделал несколько шагов, но вдруг остановился.

– Должен предупредить, что Осуги и дядюшка Гон покинули Миямото три года назад и пошли разыскивать тебя и Оцу. Они поклялись не возвращаться, пока не отомстят вам. Ни возраст, ни пошатнувшееся здоровье не образумили их – они все еще продолжают поиски. Не думаю, что они представляют серьезную угрозу. Не считай их страшными врагами. И еще есть человек по имени Аоки Тандзаэмон. Имя тебе, вероятно, не знакомо, но это тот самый, что руководил в Миямото облавой на тебя. Незадачливый самурай запятнал воинскую честь, и князь Икэда навсегда уволил его со службы. Не знаю, имеет ли это какое-то отношение к нам с тобой. Аоки, несомненно, тоже где-то странствует.

Монах помрачнел.

– Мусаси, ты вступаешь на опасный путь. Помни об этом каждую минуту!

– Постараюсь, – улыбнулся Мусаси.

– Теперь, кажется, все. Прощай! – Такуан пошел не оглядываясь. Путь его лежал на запад.

– Счастливо! – крикнул ему вслед Мусаси. Он стоял на распутье, пока фигура монаха не исчезла из виду. Потом Мусаси зашагал на восток.

– Теперь я остался с одним лишь мечом. На него только я и могу положиться, – сказал себе Мусаси, поглаживая эфес. – Буду жить по его законам. Меч станет моей душой. Овладевая им, я буду совершенствовать себя во имя мудрости. Такуан следует Путем Дзэн. Я избрал Путь Меча. И должен превзойти даже Такуана.

Так решил Мусаси. Он был еще молод, поэтому мог многое успеть в жизни.

Мусаси шел уверенным шагом, глаза светились молодостью и надеждой. Порой он приподнимал поля соломенной шляпы и вглядывался в даль, мысленно представляя путь в будущее, по которому предстояло пройти, не ведая, что подстерегает его в дороге.

Мусаси не успел выйти за пределы Химэдзи, как с моста Ханада к нему с криком бросилась какая-то женщина. Мусаси прищурился, чтобы солнечный свет не мешал ему разглядеть женщину.

– Это ты! – вымолвила Оцу, хватая его за рукав. Мусаси онемел от изумления.

– Такэдзо, ты ведь не забыл? Помнишь, как называется мост? Забыл мое обещание ждать тебя здесь до бесконечности? – обиженно говорила Оцу.

– Ты прождала три года? – поразился Мусаси.

– Осуги и дядюшка Гон настигли меня сразу после того, как мы расстались. Я заболела, пришлось остановиться в харчевне. Была на волосок от смерти, но мне удалось спастись. Через двадцать дней после нашего расставания на перевале Накаяма я была на условленном месте.

У моста была лавка плетельщика корзин, таких заведений немало вдоль больших дорог. Путники покупают в них разные мелочи. Оцу, указав рукой в сторону лавки, продолжала:

– Я рассказала хозяевам про свою судьбу, и добрые люди взяли меня в услужение. Здесь я могла жить и ждать тебя. Сегодня пошел девятьсот семидесятый день. Я честно выполнила свое обещание.

Оцу заглядывала в лицо Мусаси, пытаясь прочесть его мысли.

– Ты ведь возьмешь меня с собой?

Мусаси, разумеется, не имел намерения брать с собой ни Оцу, ни кого-либо другого. Сейчас ему хотелось как можно быстрее уйти отсюда и заглушить мысли о сестре, к которой его неудержимо влекло.

«Что делать? Как отправиться на долгие поиски истины и знания вместе с женщиной или с другим спутником, который постоянно будет мне мешать, – лихорадочно размышлял Мусаси. – Девушка к тому же по-прежнему считается невестой Матахати».

Мусаси не сумел скрыть от Оцу сомнений, терзавших его.

– Взять с собой? Куда?

– Туда же, куда и ты идешь!

– Я собрался в дальний и трудный путь, а не на прогулку.

– Я не помешаю. И готова к любым трудностям.

– Уверена?

– Вытерплю все!

– Дело в другом, Оцу. Как может человек осилить Путь Воина вместе с женщиной? Нелепо. Люди засмеют – смотрите, идет Мусаси, а за ним нянька тащится.

Оцу крепче ухватилась за его рукав, как малое дитя.

– Отпусти! – приказал Мусаси.

– Ни за что! Ты, значит, обманывал меня?

– Когда?

– На перевале. Обещал взять меня с собой.

– Сто лет назад! Я тогда вообще ни о чем не думал, у меня и времени не было. Вообще ты сама выдумала все. Я спешил, а ты не отпустила бы меня, не пообещай я встречу на мосту. Выбора не было, и я ушел, поневоле приняв твое условие.

– Нет! Ты не смеешь так говорить! – воскликнула Оцу, тесня Мусаси к перилам моста.

– Пусти меня! Люди смотрят!

– Ну и пусть! Когда ты болтался привязанным на дереве, я предложила свою помощь. От радости ты дважды попросил меня разрезать веревку. Разве не правда?

Оцу пыталась быть рассудительной, но слезы выдали ее. Первыми ее бросили родители, потом обманул жених, а теперь предает человек, которому она помогла спастись от смерти. Зная, как одинока Оцу, Мусаси сочувствовал ей всей душой, хотя держался сдержанно.

– Ладно, пошли, – сказал он. – Неприлично средь бела дня устраивать такие сцены. Хочешь сделать нас посмешищем для зевак?

Оцу, отпустив рукав, припала, содрогаясь от рыданий, к перилам. Блестящие волосы упали ей на лицо.

– Прости! – прошептала она. – Не нужно было ничего говорить. Забудь, ты мне ничего не должен!

Склонившись над Оцу, Мусаси откинул волосы с ее лица и посмотрел ей в глаза.

– Оцу, – ласково сказал он, – все это время, пока ты ждала, я был заточен в башне замка. Не видел солнца три года.

– Слышала.

– Ты знала?

– Такуан рассказывал.

– Такуан? Во всех подробностях?

– Почти. Я потеряла сознание, когда сорвалась с обрыва около харчевни в Микадзуки. Я убегала от Осуги и дядюшки Гона. Такуан спас меня, а потом пристроил в лавку корзинщика. Три года прошло с той поры. Он навещал меня несколько раз. Вчера зашел, пил чай. Не знаю, что подразумевал Такуан, сказав: «Речь идет о мужчине и женщине. Никому не дано знать, как обернется дело».

Мусаси, опустив руки, смотрел на дорогу, ведущую на запад. Встретит ли он снова человека, спасшего ему жизнь? Мусаси непрестанно восхищался добротой Такуана, безмерной, совершенно бескорыстной.

Мусаси понял, что монах не ограничился заботой только о его, Мусаси судьбе. Душевная щедрость Такуана обогрела Огин, Оцу, всех, кто нуждался в утешении.

«Речь идет о мужчине и женщине...» Слова Такуана смутили ум Мусаси. Он не мог проникнуть в суть. Таких слов не было ни в одной из бесчисленных книг, над которыми он корпел три года. Такуан никогда не касался его отношений с Оцу. Может быть, монах считал неуместным вмешательство в личную жизнь? Или в таких отношениях вообще нет установленных правил, как, например, в «Искусстве Войны»? Ни надежной стратегии, ни пути, гарантирующего победу? Или это новое испытание, задача, которую сможет решить только сам Мусаси?

Мусаси погрузился в раздумья, глядя на бегущую под мостом воду. Оцу не сводила глаз с его лица, спокойного и отрешенного.

– Я ведь могу пойти с тобой? Хозяин лавки обещал отпустить меня по первой просьбе. Попрощаюсь с ним и соберу вещи. Я мигом!

Мусаси ладонью накрыл изящную белую руку Оцу, лежавшую на перилах.

– Послушай! – умоляюще произнес он. – Не торопись, подумай как следует! – О чем?

– Я говорил тебе, что стал совершенно другим. Три года я провел в затхлой комнате. Читал, размышлял, кричал и плакал. Внезапно на меня снизошло озарение. Я постиг суть человеческого бытия. У меня новое имя – Миямото Мусаси. Я решил посвятить себя совершенствованию и дисциплине. Каждый день, каждую минуту хочу употребить на то, чтобы сделаться лучше. Теперь я твердо знаю цель жизни. Связав свою судьбу со мной, ты никогда не будешь счастливой. Впереди нас ожидают одни трудности, их бремя день ото дня будет все тяжелее.

– Твои слова убеждают меня, что ты стал мне еще дороже. Я не сомневаюсь в своей правоте. Я не нашла бы никого лучше тебя, проискав всю жизнь.

Мусаси понял, что его слова осложнили дело.

– Я не могу взять тебя с собой.

– Хорошо, я просто пойду следом. Не буду мешать твоим занятиям, поэтому не наврежу тебе. Ты и не заметишь моего присутствия.

Мусаси не нашелся, что ответить Оцу.

– Обещаю, что не буду тебе докучать. Мусаси молчал.

– Вот и решили! Подожди здесь, я сейчас вернусь. Рассержусь, если попытаешься сбежать. Оцу побежала в лавку. Мусаси подмывало со всех ног броситься в другую сторону, но он словно прирос к земле.

Оцу, оглянувшись, крикнула:

– Не вздумай улизнуть!

Она улыбнулась, и на щеках появились ямочки. Мусаси невольно кивнул в знак согласия. Радостная Оцу исчезла в лавке.

Если бежать, то сию же минуту! Так подсказывало сердце. Но улыбка Оцу и ее умоляющий взгляд словно приковали его к месту. Какая она хорошенькая! Никто, кроме сестры, не любил его так сильно. Нельзя сказать, чтобы Оцу не нравилась ему.

Мусаси взглянул на небо, потом на воду и судорожно сжал перила моста. Его охватило замешательство. Щепки от перил упали из-под пальцев Мусаси в воду и поплыли вниз по реке.

Оцу появилась на мосту. На ней были новые соломенные сандалии с желтыми ноговицами, большая дорожная шляпа, подвязанная под подбородком алой лентой. Она никогда еще не казалась такой красивой.

Мусаси нигде не было.

Оцу отчаянно закричала, зарыдав. Взгляд ее упал на перила, на которых белели свежие надрезы. Она прочитала вырезанную острием кинжала надпись: «Прости меня, прости!»

Книга вторая. ВОДА

ЦВЕТ ЁСИОКИ

Жизнь – сиюминутность, не ведающая завтра.

В Японии начала семнадцатого века и знать, и простой люд воспринимали жизнь как нечто быстротечное и преходящее. Знаменитый военачальник Ода Нобунага, положивший начало объединению Японии, которое завершил Тоётоми Хидэёси, выразил это ощущение в четверостишии:

Полвека жизни —
Лишь мимолетный сон
В скитаниях человека
Сквозь цепь рождений.

Ода Нобунага покончил с собой в Киото в возрасте сорока восьми лет после того, как потерпел поражение в стычке с одним из своих собственных военачальников, который предательски напал на него.

К 1605 году, то есть двадцатью годами позже, бесконечные распри между даймё были в основном закончены, и Токугава Иэясу два года правил как сегун. На улицах Киото и Осаки ярко горели фонари, как в лучшие дни сёгуната Асикаги, царило приподнятое праздничное настроение. Немногие верили в продолжительный мир. Сто лет междоусобиц приучили людей воспринимать периоды без войн как нечто временное и непрочное. В столице кипела жизнь, но в воздухе висела напряженность, вызванная неуверенностью в завтрашнем дне. Неопределенность подхлестывала лихорадочную жажду наслаждений.

Токугава Иэясу формально оставил пост сегуна, не выпустив, однако, бразды правления. У него было достаточно сил для контроля над Другими даймё и поддержания главенства своего клана. Титул сегуна перешел к его третьему сыну – Хидэтаде. Ходили слухи, что новый сегун собирается в Киото для засвидетельствования почтения императору, но все понимали – путешествие на запад значило больше, чем визит вежливости. Наиболее могущественный среди вероятных соперников сегуна – Тоётоми Хидэёри – был сыном Хидэёси, даровитого преемника Оды Нобунага. Хидэёси сделал все возможное для сохранения власти над семейством Тоётоми, пока Хидэёри не достиг возраста, дававшего право на самостоятельную власть. Но победителем в битве при Сэкигахаре стал Токугава Иэясу.

Резиденция Хидэёри по-прежнему находилась в замке Осака. Иэясу не расправился с Хидэёри, даже разрешал ему иметь внушительный годовой доход, понимая, что Осака представляет собой главную опасность как оплот всех неприятельских сил. Многие феодальные правители, сознавая неустойчивость обстановки, проявляли равное уважение и Хидэёри и сегуну. Не было секретом, что Хидэёри имел достаточно замков и золота, чтобы в случае необходимости нанять на службу ронинов со всей страны.

Киото кипел слухами и домыслами о будущем страны.

– Рано или поздно война начнется!

– Дело времени.

– Уличные фонари завтра могут погаснуть.

– Пустое. Чему бывать, того не миновать!

– Поживем в свое удовольствие, пока есть возможность

Бурная ночная жизнь и процветание веселых кварталов свидетельствовали о том, что большинство людей следовало совету не терять времени даром.

К любителям развлечений принадлежали и восемь молодых самураев, только что свернувших на улицу Сидзё. Они шли вдоль белой оштукатуренной стены, в конце которой возвышались внушительных размеров ворота под массивной крышей. Почерневшая от времени деревянная доска извещала: «Ёсиока Кэмпо, город Киото. Военный наставник сегунов Асикаги». Поблекшие иероглифы читались с трудом.

Молодые самураи выглядели так, словно занимались фехтованием весь день напролет. У одних помимо традиционных двух стальных были деревянные мечи, у других – копья. Такие отчаянные вояки всегда первыми оказываются на месте кровавой схватки. Их лица выражали решительность и непреклонность, глаза грозно сверкали. Молодые самураи готовы были ринуться в бой по любому поводу.

– Молодой учитель, куда пойдем сегодня вечером? – шумно спрашивали они своего предводителя, окружив его кольцом.

– Куда угодно, только не туда, где были вчера, – мрачно ответил он.

– Почему? Все женщины засматривались на тебя. Нас едва замечали.

– Учитель, пожалуй, прав, – вмешался один из самураев. – Лучше в такое место, где никто не знает ни молодого учителя, ни нас.

Балагуря и подзадоривая друг друга, молодые люди рассуждали, где сегодня выпить и развлечься с женщинами.

Самураи вышли на ярко освещенную набережную реки Камо. Долгие годы берег был пустошью, поросшей травой, – красноречивое свидетельство упадка, порожденного войной. С наступлением мира земля здесь подорожала. Берег усеяли кособокие домишки, вход в которые был кое-как завешен красными или светло-желтыми занавесками-но-рэн. В этих домах продажные женщины занимались своим ремеслом. Девушки из провинции Тамба с небрежно набеленными лицами свистом зазывали клиентов; купленные оптом несчастные женщины бряцали на сямисэне, недавно вошедшем в моду, и, хихикая, распевали непристойные песни.

Молодого учителя звали Ёсиока Сэйдзюро. Изящное темно-коричневое кимоно ладно сидело на его высокой фигуре. Когда молодые самураи вошли в веселый квартал, он подозвал одного из спутников.

– Тодзи, купи мне соломенную шляпу!

– Которая совсем скрывает лицо?

– Да.

– Зачем она тебе здесь? – удивился Гион Тодзи.

– Значит, нужно! – отрезал Сэйдзюро. – Не хочу, чтобы сына Ёсиоки Кэмпо видели в подобном месте.

Тодзи рассмеялся:

– Шляпа, наоборот, привлечет внимание. Все здешние женщины знают, если посетитель прячет лицо, он из приличного и, возможно, богатого семейства. Конечно, они тебя не оставят в покое и по другой причине, но шляпа – лишняя приманка!

Тодзи, как обычно, одновременно поддразнивал учителя и льстил ему. Он приказал слуге принести шляпу, перед тем как влиться в толпу гуляющих. Сэйдзюро, надев принесенную шляпу, почувствовал себя свободнее.

– В ней, – заметил Тодзи, – ты еще больше смахиваешь на городского щеголя.

– Смотрите, все женщины высунулись из домов, чтобы разглядеть его! – обратился Тодзи к друзьям.

Независимо от лести Тодзи Сэйдзюро действительно был хорош собой. Отлично отполированные ножны двух мечей, достоинство и манеры – все выдавало в нем отпрыска богатого семейства. Соломенная шляпа не ограждала его от окликов женщин:

– Эй, красавчик! Зачем прятаться под дурацкой шляпой?

– Иди-ка ко мне! Посмотрю, что у тебя под шляпой!

– Не робей! Покажись!

От заигрываний Сэйдзюро стал держаться еще прямее и неприступнее. Он начал заходить в этот квартал совсем недавно, и то по настоянию Тодзи, и пока чувствовал себя неловко. Сэйдзюро был старшим сыном знаменитого фехтовальщика Ёсиоки Кэмпо и никогда ни в чем не нуждался, однако изнаночная сторона жизни до последнего времени оставалась неведомой ему. Всеобщее внимание заставляло его сердце учащенно биться. В нем еще оставались следы застенчивости, хотя Сэйдзюро, избалованный сын богатого человека, любил покрасоваться на людях. Лесть приятелей и заигрывания женщин вливались в него сладким ядом.

– Ведь это сын Ёсиоки с улицы Сидзё! – воскликнула одна из женщин. – Почему прячешь лицо? Никого шляпой не обманешь!

– Откуда она знает? – с притворным недовольством проворчал Сэйдзюро, обращаясь к Тодзи.

– Очень просто! – откликнулась женщина, прежде чем Тодзи открыл рот. – Все знают, что люди из школы Ёсиоки предпочитают темно-коричневую одежду. Этот цвет называют «Ёсиока», его любят в нашем квартале.

– Правильно, но, как ты заметила, многие носят одежду такого цвета.

– Да, но на других нет твоего герба. Сэйдзюро взглянул на свой рукав.

– Я должен быть осмотрительнее, – проговорил он.

В этот момент из-за сёдзи высунулась чья-то рука и ухватила его за кимоно.

– Ну и ну! – вмешался Тодзи. – Спрятал лицо и не утаил герб! Должно быть, хотел, чтобы его узнали. Теперь непременно нужно заглянуть к девушкам.

– Как хотите, – отозвался Сэйдзюро, ощущая неловкость. – Только пусть отпустит рукав!

– Отцепись! – заревел Тодзи. – Хозяин сказал, что мы ваши гости.

Ученики фехтовальной школы гурьбой ввалились в дом. Комната была безвкусно украшена аляповатыми картинками и кое-как подобранными букетами цветов. Убожество обстановки угнетающе подействовало на Сэйдзюро, его друзья вовсе ее не замечали.

– Сакэ! – распорядился Тодзи, заказав и закуски.

Когда принесли еду, Уэда Рёхэй, постоянный соперник Тодзи в фехтовании, крикнул:

– Женщин сюда!

Подражая Тодзи, он говорил нарочито грубо. Молодые люди хором поддержали приятеля, подражая его голосу:

– Эй вы, старик Уэда приказал подать женщин!

– Не люблю, когда меня называют стариком, – скорчил гримасу Рёхэй. – Да, я дольше всех пробыл в школе, но вы не найдете седого волоска у меня на голове.

– Может, ты чернишь их!

– Сказавший это должен выпить штрафную из моих рук.

– Лишний труд! Лучше передай сюда!

Чашечка полетела в говорившего. В ответ полетела другая.

– Получай!

– А сейчас – танцы!

– Выходи в круг, Рёхэй! Докажи, что ты не старик! – воскликнул Сэйдзюро.

– Всегда готов! А ну, держись!

Рёхэй отошел в угол веранды, повязал голову красным передником, воткнул цветы сливы в пучок волос на затылке и взял метлу.

Он хочет исполнить танец девушки из Хиды! Тодзи, нужна песня! Все начали ритмично постукивать по посуде палочками для еды, а кто-то из компании стучал щипцами для углей по жаровне.

За бамбуковой оградой,
За оградой, за оградой
Я приметил кимоно с длинными рукавами,
С длинными рукавами,
На снегу.

Под одобрительные крики Тодзи закончил первый куплет. Девушки подхватили под аккомпанемент сямисэна:

Девушки, увиденной вчера,
Сегодня нет уже.
А та, что предо мной сегодня,
Исчезнет завтра без следа.
Что день грядущий принесет?
Хочу любить тебя сегодня!

В углу комнаты молодой самурай предлагал приятелю большую чашку сакэ.

– Выпей одним глотком!

– Не хочу.

– Не хочешь? Называешься самураем и не можешь выпить?

– Могу! Но и тебе придется.

– Справедливо!

Оба начали пить на спор, отхлебывая, как кони. Часть питья лилась мимо рта. Не прошло часа с небольшим, как их уже тошнило. Остальные осоловело таращили налившиеся кровью глаза.

Один из учеников, врожденное бахвальство которого вышло из берегов от выпитого сакэ, бросал вызов желающим сразиться:

– Есть ли у нас в стране, помимо молодого учителя, по-настоящему владеющий стилем Кёхати? Пусть выйдет вперед!

Другой авторитет, сидевший рядом с Сэйдзюро, заметил, икая:

– Он безмерно льстит, потому что молодой учитель здесь. Есть немало в других местах, кроме Киото. Из здешних школа Ёсиоки теперь не бесспорно лучшая. В Киото существует школа Тоды Сэйгэна в Куротани и школа Огасавары Гэнсинсая в Китано. И не забудьте Ито Иттосая в Сиракаве, хотя он и не берет учеников.

– И что в них особенного?

– Я просто хочу сказать, что мы не единственные на свете, умеющие владеть мечом.

– Болван! – закричал один из самураев, задетый этими словами. —

Выходи на поединок!

– Ну что ж! – ответил критик, поднимаясь на ноги.

– Занимаешься в школе Ёсиоки Кэмпо и принижаешь его технику?

– Нет. Теперь школа совсем не та, что в старые времена, когда учитель тренировал сегунов и почитался несравненным мастером меча. Сегодня многие избрали Путь Меча, и не только в столице Киото, но и в Эдо, Хитати, Этидзэне, в центральных, западных провинциях и на Кюсю, словом, по всей стране. Слава Ёсиоки Кэмпо не означает, что молодой учитель и все мы – великие фехтовальщики. Это неправда, зачем себя обманывать?

– Трус! Прикидываешься самураем, а сам боишься фехтовальщиков из других школ.

– Боюсь?! Предупреждаю только, что мы должны опасаться самоуверенности.

– Кто ты такой, чтобы предупреждать? – С этими словами обиженный молодой самурай, ударив приятеля в грудь, сбил его с ног.

– Драки захотел? – угрожающе проговорил упавший.

– Я готов!

Старшие ученики Гион Тодзи и Уэда Рёхэй поспешили вмешаться в ссору.

– Прекратите! – Они растащили спорщиков, пытаясь успокоить их.

– Посидите смирно!

– Мы понимаем ваши чувства.

В повздоривших влили несколько чашечек сакэ, и шум улегся. Задира вновь превозносил себя и товарищей по школе, а критик, обняв Рёхэя, проливал пьяные слезы.

– Я хотел добра нашей школе, – всхлипывал он. – Если мы будем упиваться лестью, то слава Ёсиоки Кэмпо померкнет. Сгинем совсем, слышишь?

Один Сэйдзюро оставался почти трезвым.

– Тебя не радует застолье? – спросил Тодзи.

– Полагаешь, остальным нравится?

– Конечно! Ничего иного они не помышляют.

– С меня довольно!

– Может, пойдем куда-нибудь, где поспокойнее? Мне тоже надоел этот гам.

Сэйдзюро тут же согласился, заметно повеселев.

– Давай туда, где мы были прошлой ночью.

– В «Ёмоги»?

–Да.

– Там гораздо приятнее. Я сразу понял, куда тебя тянет, но брать с собой эту ватагу – пустая трата денег, поэтому я завернул сюда, где подешевле.

– Давай незаметно исчезнем. Рёхэй позаботится об остальных.

– Сделай вид, что идешь по нужде. Я выйду следом. Никто не заметил ухода Сэйдзюро.

Невдалеке от «Ёмоги» женщина, стоя на цыпочках, пыталась повесить на крючок фонарь. Его задуло ветром, и ей пришлось снять фонарь, чтобы зажечь огонь. Недавно вымытые волосы разметались по спине, напрягшейся от усилия. Тени от раскачивающегося фонаря метались по ее рукам. Вечерний ветерок доносил аромат цветущей сливы.

– Око, тебе помочь?

– Это вы, молодой учитель? – удивилась женщина.

– Да, я.

К Око подошел не Сэйдзюро, а Тодзи.

– Так хорошо?

– Да. Спасибо.

Тодзи, отойдя на несколько шагов, увидел, что фонарь висит криво, и поправил его. Око не переставала удивляться, что многие мужчины, которые пальцем не шевельнут в собственном доме, с готовностью помогают по хозяйству в ее заведении. Здесь они сами открывают и закрывают сёдзи, раскладывают дзабутоны и выполняют десятки других дел, за которые они и не подумали бы взяться в своем доме.

Тодзи провел Сэйдзюро в дом.

– Здесь слишком тихо, – промолвил Сэйдзюро.

– Открою сёдзи на веранду, – сказал Тодзи.

Узкая веранда выходила на реку Такасэ, бежавшую по камням. К югу, за мостом на улице Сандзё, раскинулись Дзуйсэнин, Тэрамати и поросшая мискантом пустошь. Здесь, недалеко от Каяхары, солдаты Тоётоми Хидэёси убили жену, наложниц и детей его племянника – жестокого регента Хидэцугу. Событие это было свежо в памяти людей.

Тодзи занервничал.

– Почему так тихо? Куда женщины попрятались? У них сегодня нет других гостей? – Тодзи нетерпеливо поерзал. – Где Око запропастилась? Даже чаю не подала!

Не вытерпев, Тодзи пошел узнать, в чем дело. Ступив на веранду, он чуть не столкнулся с Акэми, которая несла лакированный с золотом поднос. Колокольчик, прикрепленный к оби, звякнул, когда она заговорила.

– Осторожнее! Чуть не расплескала чай! – воскликнула девушка.

– Почему так долго? Молодой учитель пожаловал. Я думал, что он тебе нравится.

– Смотри, я и правда разлила чай. Ты виноват! Принеси тряпку!

– Еще чего! Где Око?

– Прихорашивается.

– Красоту наводит?

– Днем некогда было.

– Днем? Кто же приходил средь бела дня?

– Не твое дело. Пропусти меня, пожалуйста!

Тодзи отошел в сторону, Акэми вошла в комнату и поздоровалась с гостем.

– Добрый вечер! Рады видеть вас.

Сэйдзюро с деланным безразличием ответил, глядя куда-то мимо девушки:

– А, это ты, Акэми! Спасибо за вчерашний вечер!

Сэйдзюро выглядел смущенным. Акэми сняла с подноса кувшин, напоминавший курильницу для благовоний, и поставила на него трубку с керамическим мундштуком и круглой чашечкой.

– Не хотите ли покурить? – вежливо спросила она.

– По-моему, курение табака недавно запретили.

– Да, но все продолжают курить.

– Хорошо, тогда и я не откажусь.

– Сейчас приготовлю трубку.

Акэми, взяв щепоть табака из миниатюрной перламутровой коробочки, ловко набила трубку и вложила мундштук в рот Сэйдзюро. Непривыкший к курению Сэйдзюро неуклюже затянулся.

– Горьковато, – сказал он. Акэми хихикнула.

– А где Тодзи?

– В комнате матери, верно.

– Ему нравится Око, как я заметил. Подозреваю, что он похаживает сюда и без меня. Так?

Акэми засмеялась, но ничего не ответила.

– Что смешного? Думаю, что и он нравится твоей матери.

– Ничего не знаю.

– Зато я уверен. Несомненно. Славно получается: две счастливые пары – твоя мать и Тодзи, ты и я!

Как бы невзначай Сэйдзюро накрыл ладонью тонкие пальцы Акэми, лежавшие на ее коленях. Девушка быстро отдернула руку, но это только раззадорило Сэйдзюро. Он обнял вскочившую Акэми за тонкую талию и притянул к себе.

– Не убегай! Я не сделаю ничего плохого.

– Отпустите меня!

– Если ты сядешь рядом.

– Я... Я сейчас подам сакэ.

– Я не хочу пить.

– Мать рассердится, если его не будет на столе.

– Она мило беседует с Тодзи в другой комнате.

Сэйдзюро хотел прижаться щекой к лицу Акэми, но та резко отвернулась и отчаянно позвала на помощь:

– Мама, мама!

Он выпустил ее, и девушка стрелой умчалась на заднюю половину дома.

Сэйдзюро был раздосадован. Он чувствовал себя одиноко, но не хотел насильно навязываться Акэми. Он растерянно проворчал, что идет домой, и тяжело затопал к выходу. С каждым шагом лицо его наливалось кровью.

– Куда вы, молодой учитель? Уже уходите?

Око внезапно появилась за спиной Сэйдзюро и обняла его. Он заметил, что волосы у нее не растрепаны и грим не смазан. Око позвала Тодзи, и они уговорили Сэйдзюро вернуться за стол. Око принесла сакэ и старалась развеселить гостя, Тодзи привел Акэми. При виде унылого Сэйдзюро девушка улыбнулась.

– Акэми, налей молодому учителю чашечку!

– Хорошо, мама, – покорно отозвалась Акэми.

– Видите, какая она у нас, – сказала Око. – Почему всегда ведет себя как малое дитя?

– В этом ее прелесть, она так молода! – заметил Тодзи, подвигая дзабутон поближе к столу.

– Ей уже двадцать один!

– Двадцать один? Невероятно! Она такая маленькая, на вид ей не больше семнадцати.

Акэми, мгновенно оживившись, спросила:

– Правда? Я бы хотела, чтобы мне всегда было шестнадцать. Со мной произошло замечательное событие, когда мне исполнилось шестнадцать.

– Что же?

– Не могу рассказывать! – затараторила Акэми, прижимая руки к груди. – Вы знаете, в какой провинции мы жили в ту пору? В том году произошла битва при Сэкигахаре.

Око грозно взглянула на дочь.

– Трещотка! Надоела своей болтовней. Принеси лучше сямисэн!

Поджав губы, Акэми пошла за инструментом. Она устроилась поудобнее и запела под собственный аккомпанемент. Пела она для собственного удовольствия, а не для гостей.

Если ночью небо затянут тучи,
Пусть царит тьма.
Луна все равно скрыта
Для глаз, подернутых слезой.

Акэми спросила, прервав песню:

– Понимаешь, Тодзи?

– Не совсем. Послушаю, что будет дальше.

Даже самой темной ночью
Я не собьюсь с дороги.
О! Как ты зачаровал меня!

– Ей все-таки двадцать один! – пробормотал Тодзи.

Сэйдзюро сидел молча, подперев голову рукой. После второго куплета он, словно очнувшись от забытья, произнес:

– Акэми, давай выпьем с тобой!

Он подал ей чашечку и налил подогретого сакэ. Акэми выпила залпом, протянула чашечку Сэйдзюро. Сэйдзюро опешил:

– Ты, оказывается, умеешь пить!

Сэйдзюро выпил из той же чашечки и предложил Акэми вторую, которую она тут же осушила. Для Акэми чарка, видимо, была маловата. Она достала большую чашку, и в течение получаса они опрокидывали одну чарку за другой.

Сэйдзюро недоумевал. Девушка выглядела лет на шестнадцать, губы ее, казалось, не знали поцелуя, взгляд был робок и застенчив, и в то же время она нализалась сакэ, как мужчина. Как только выпитое умещается в ее маленьком теле?

– Советую тебе остановиться, – обратилась Око к Сэйдзюро. – Этот ребенок способен пить всю ночь, не пьянея. Пусть лучше поиграет на сямисэне.

– Как забавно! – весело воскликнул Сэйдзюро.

Почуяв что-то неладное в голосе Сэйдзюро, Тодзи спросил:

– Как ты чувствуешь себя? Не перебрал?

– Не беспокойся, Тодзи. Сегодня, пожалуй, не пойду домой.

– И то дело! – ответил Тодзи. – Оставайся здесь столько ночей, сколько душе угодно. Правда, Акэми?

Тодзи подмигнул Око, и они направились в соседнюю комнату, откуда вскоре донесся их оживленный шепот. Тодзи объяснил, что молодой учитель в таком настроении, что наверняка пожелает провести ночь с Акэми. Если Акэми откажется, то им не миновать неприятностей. Конечно, самое главное – уважать чувства матери, поэтому Тодзи попросил назначить цену.

– Ну, как? – нетерпеливо требовал Тодзи.

Око приложила палец к набеленной щеке, что-то соображая.

– Решай поскорее! – подгонял Тодзи. Придвинувшись вплотную к Око, Тодзи зашептал:

– Он – подходящая пара. Отец – знаменитый учитель боевого искусства, у них полно денег. У его отца самая большая школа в стране. И Сэйдзюро не женат. Суди сама, какое заманчивое предложение.

– Я-то согласна, но...

– Никаких возражений! Решено! Мы оба останемся у вас.

В комнате было темно. Тодзи положил руку на плечо Око. В это время в задней комнате раздался какой-то шум.

– Что это? – спросил Тодзи. – У тебя другие гости? Око молча кивнула и прошептала на ухо Тодзи:

– Потом расскажу.

Как ни в чем не бывало они вернулись в комнату для гостей, где нашли крепко спящего Сэйдзюро.

Тодзи проскользнул в соседнюю комнату и улегся в постель. Постукивая пальцами по татами, он ждал Око. Она не появлялась. Веки Тодзи отяжелели, и он заснул. Проснулся он поздно утром следующего дня в полном недоумении от случившегося.

Сэйдзюро сидел в комнате, выходящей на реку, и пил сакэ. Око и Акэми держались радостно и приветливо, словно забыв про вчерашний вечер. Мать и дочь о чем-то уговаривали Сэйдзюро.

– Так вы берете нас с собой?

– Хорошо! Соберите закусок и сакэ не забудьте!

Речь шла о представлении Окуни Кабуки, которое устраивалось на берегу реки на улице Сидзё. Спектакль с музыкой, танцами и декламацией пользовался в городе невероятным успехом. Его придумала жрица по имени Окуни из храма Идзумо, и у представления объявилось множество подражателей. В оживленных кварталах вдоль реки появились балаганы, на подмостках которых исполнительницы соревновались в привлечении зрителей. Они для разнообразия включали в представления песни и танцы разных провинций. Актрисы, прежде зарабатывавшие в веселых кварталах, сейчас были желанными гостями в лучших домах столицы. Многие женщины выступали под мужскими именами, в мужских костюмах, разыгрывая захватывающие боевые сцены, демонстрируя воинские доблести.

Сэйдзюро смотрел на реку через раздвинутые сёдзи. Под маленьким мостом на улице Сандзё женщины полоскали белье, а по мосту взад-вперед проезжали мужчины верхом на лошадях.

– Они еще не готовы? – с раздражением спросил Сэйдзюро. Наступил полдень. Сэйдзюро уже не хотел смотреть представление, маясь от похмелья и ожидания.

Тодзи, все еще переживая вчерашнюю оплошность, был непривычно тих.

– С женщинами неплохо прогуляться, – ворчал он, – но когда все уже готовы к выходу, они вдруг заявляют, что у них прически не в порядке, а пояс-оби повязан косо. Кого угодно выведут из терпения!

Сэйдзюро вспомнил про свою школу. Ему чудились удары деревянных мечей и треск скрещенных копий. Что говорят ученики о его отсутствии? А младший брат Дэнситиро, конечно, неодобрительно прищелкивает языком.

– Тодзи, – сказал Сэйдзюро. – Я вообще-то не хочу с ними смотреть Кабуки. Пошли домой!

– Но ты обещал.

– Да, но...

– Они вне себя от счастья. Они не простят, если мы откажемся. Пойду потороплю их!

Пройдя по коридору и заглянув в комнату хозяек, Тодзи с изумлением обнаружил только разбросанные повсюду вещи. Женщин нигде не было.

– Куда они подевались? – вымолвил Тодзи.

Их не оказалось и в соседней комнате. Рядом была небольшая каморка, темная и затхлая, наполненная запахом старого постельного белья. Тодзи отодвинул фусума и отпрянул от злобного рыка:

– Кто там?

Тодзи заглянул в щелку. Пол каморки покрыт драными циновками, ее обстановка отличалась от нарядных комнат, как ночь ото дня. На полу валялся немытый и нечесаный самурай с небрежно перекинутым через живот мечом. По одежде и физиономии в нем безошибочно можно было узнать ронина, каких немало болталось без дела по улицам и переулкам столицы. Взгляд Тодзи уперся в грязные пятки лежавшего. Самурай был пьян и не пытался подняться.

– Простите меня, я не знал, что здесь гость, – сказал Тодзи.

– Я не гость! – прокричал самурай в потолок. От него несло перегаром. Тодзи, не имея понятия о незнакомце, не хотел с ним связываться.

– Простите за беспокойство, – быстро проговорил Тодзи и пошел прочь.

– Стой! – грубо окликнул лежавший, чуть приподнимаясь. – Задвинь фусума!

Озадаченный Тодзи повиновался. Вдруг как из-под земли в каморке выросла Око. Она явно хотела быть сегодня неотразимой и разыгрывала из себя светскую даму.

– Почему ты сердишься? – засюсюкала она, обращаясь к Матахати, словно к ребенку.

Появилась и Акэми.

– Не хочешь поехать с нами? – предложила она.

– Куда еще?

– На представление Окуни Кабуки. Матахати презрительно скривил рот.

– Мужу не пристало появляться в одной компании с малым, который волочится за его женой, – с горечью ответил он.

Око словно окатили холодной водой. Глаза ее вспыхнули гневом

– О чем болтаешь? Хочешь сказать, что между мной и Тодзи что то есть?

– Кто говорит, что между вами что-то есть?

– Именно это ты сейчас и сказал. Матахати не ответил.

– И ты называешь себя мужчиной!

Око излила на Матахати поток презрения, но тот угрюмо молчал.

– Твои выходки несносны! – выговаривала Око. – Ревнуешь из за пустяков. Пошли, Акэми, не будем тратить время на этого сумасшедшего!

Матахати схватил Око за подол кимоно.

– Кто сумасшедший? Как смеешь разговаривать с собственным мужем в таком тоне?

Око выдернула подол.

– А почему бы и нет? – прошипела она. – Разве настоящие мужья так себя ведут? Кто тебя кормит, бездельник?

– Полегче!..

– Ты не принес в дом ни гроша с тех пор, как мы покинули провинцию Оми. Живешь за мой счет, пьешь и болтаешься без дела. И еще жалуешься?

– Я уже говорил, что должен найти работу. Говорил, что готов ворочать камни на строительстве замковой стены. Тебя это не устраивало. Ты не могла есть этого, носить того, жить в грязном домишке. У тебя непомерные запросы. Ты не дала мне честно трудиться, а открыла свое проклятое заведение. Пора кончать с этим!

Матахати трясло.

– С чем?

– С твоей харчевней!

– А что мы будем есть завтра?

– Я могу заработать на нас троих, если просто буду таскать камни.

– Если тебя так тянет носить камни или валить лес, почему бы сейчас не приступить? Будь поденщиком, кем угодно, но только живи сам по себе. Беда в том, что ты лентяй, родился бездельником, им и помрёшь. -Тебе следовало остаться в Мимасаке. Я не прошу тебя жить с нами. Иди на все четыре стороны!

Матахати с трудом сдерживал гневные слезы. Око и Акэми ушли. Матахати долго стоял, уставившись вслед исчезнувшим женщинам. Когда Око спрятала его в своем доме около горы Ибуки, ему казалось, что он нашел того, кто будет любить и заботиться о нем. Сейчас Матахати думал, что было бы лучше попасть во вражеский плен. Какая разница между пленником и игрушкой в руках своенравной вдовы, которая превратила воина в ничтожество? Томиться в тюрьме не позорнее, чем валяться в конуре, подвергаясь насмешкам и унижению. Былые надежды на будущее обратились в прах. Око увлекла его за собой на дно набеленным лицом и затейливыми любовными утехами.

– Мерзавка! Проклятая тварь!

Матахати дрожал от гнева. Глаза туманили горькие слезы. Почему он не вернулся в Миямото? Почему бросил Оцу? В Миямото живут его мать, сестра с мужем, дядюшка Гон. Они все его любили! И сегодня он слышал бы колокол в храме Сипподзи, видел бы, как течет река Айда и распускаются цветы по ее берегам, и слышал бы птиц, возвещающих о приходе весны.

– Дурак, безмозглый дурак! – бил кулаками себя по голове Матахати.

Тем временем мать, дочь и их двое гостей направлялись, весело болтая, на представление.

– Похоже, весна наступает.

– Пора. Третий месяц пошел.

– Говорят, что скоро сегун прибудет в столицу. Вы, дорогие дамы, должны нажиться по этому случаю.

– Едва ли!

– Неужели? Разве самураи из Эдо не любят поразвлечься?

– Они неотесанные мужланы.

– Мама, эта музыка к спектаклю Кабуки? Я слышу колокольчики и флейту!

– Дитя неразумное! Ты еще не в театре.

– Но я слышу, мама!

– Ладно. Понеси лучше шляпу молодого учителя.

Голоса веселой компании доносились до «Ёмоги». Матахати проводил ее злобным взглядом, украдкой подсматривая из каморки. Сцена показалась ему настолько унизительной, что он снова рухнул на татами, проклиная себя.

«Почему ты до сих пор здесь? Не осталось ни капли гордости? Как ты мог так низко пасть? Болван! Сделай же что-нибудь!»

В самообличении сквозило возмущение собственной никчемностью. Это чувство было сильнее гнева на Око.

«Она сказала, чтобы я убрался. Да, так и заявила! Зачем сидеть здесь, скрипя зубами? Мне всего двадцать два года. Я еще молод. Беги прочь и начни самостоятельную жизнь!»

Матахати казалось, что он ни минуты не выдержит в пустом безмолвном доме, но и заставить себя уйти он почему-то не мог. В голове у него все перемешалось. Его существование в последние годы лишило Матахати способности ясно мыслить. Как же он выносил такую жизнь? Его женщина развлекала по вечерам других мужчин, одаривая их ласками, которые когда-то предназначались ему. Матахати не спал по ночам, днем же он малодушно боялся выходить из дома. В темной конуре осталось только пить.

«И все, – думал он, – ради какой-то стареющей шлюхи!»

Матахати почувствовал отвращение к себе. Он понимал: единственный выход – порвать с этой безобразной жизнью и вернуться в светлые дни юности. Он должен найти верный путь. И все же...

Его опутывали какие-то таинственные чары. Какое колдовство удерживало его здесь? Женщина – демон в человеческом обличье? Она проклинала его, гнала вон, попрекала за дармоедство, а среди ночи вдруг растекалась приторным медом, шепча, что она пошутила днем, что у нее и в мыслях такого не было. Око было под сорок, но губы ее пленяли яркой сочностью, как у ее дочери.

Матахати терзала еще одна мысль. Он, по правде, никогда не осмелился бы предстать поденщиком перед Око и Акэми. Жизнь избаловала и изнежила его. Он превратился в молодого человека, привыкшего к шелковому кимоно, отличавшего вкус сакэ из Нады от питья местного изготовления. В нем не осталось и следа от деревенского крепкого парня, который сражался при Сэкигахаре, Самое неприятное заключалось в том, что странная жизнь с немолодой женщиной быстро состарила его. Матахати был молод годами, но в душе его царили холод, разочарование, праздность и озлобление.

«Нет, хватит! Уйду сегодня же!»

Хлопнув себе по голове еще раз, Матахати вскочил.

– Сию минуту! – закричал он.

Он прислушался к своему голосу и вдруг осознал, что его ничто не удерживало в этом доме, ничто не было ему дорого здесь. Единственная его собственность – меч. Матахати тут же заткнул его за пояс.

– Мужчина я или нет?! – решительно произнес он.

Матахати мог бы выйти из дома через парадный выход с мечом в руке, как победоносный воин, но он по привычке сунул ноги в грязные сандалии и выскользнул на улицу через кухню.

Пока все шло гладко. Он на свободе! А что дальше? Ноги Матахати словно приросли к земле. Он стоял на свежем весеннем ветру. Неяркий дневной свет ослепил его. Куда же идти? Мир казался Матахати огромным бурным морем, в котором не за что уцепиться. Помимо прозябания в Киото он знал только деревенскую юность и участие в сражении. Внезапная мысль загнала его, как щенка, на кухню.

– У меня нет денег! – прошептал он. – Наверняка они понадобятся.

Матахати вернулся в комнату Око, где обшарил ее ларцы с белилами и помадой, туалетный столик, шкафы. Он перевернул все вверх дном, но денег не нашел. Ему следовало бы знать, что Око не из беспечных женщин.

Обескураженный, Матахати уселся на кучу одежды, брошенной на пол. Запах тела Око окутывал, как липкий туман, он исходил от ее нижнего кимоно из красного шелка, оби, вытканного в Нисидзине, кимоно, крашеного в Момояме. Он представил, как она сидит рядом с Тодзи в театре под открытым небом на берегу реки и смотрит танцы Кабуки. Белизна кожи, дразнящая, кокетливая улыбка Око затмили воображение Матахати.

– Проклятая шлюха! – воскликнул Матахати. Горькие, жестокие мысли поднялись из глубины души.

Его вдруг пронзила боль воспоминаний об Оцу. Дни и месяцы разлуки открыли ему глаза на чистоту и преданность девушки, которая обещала ждать его. Матахати был бы рад покорно склонить перед ней голову, с мольбой простереть к ней руки, только бы Оцу простила его. Но он вероломно порвал с ней, бросив девушку на произвол судьбы, так что теперь он не сможет показаться Оцу на глаза.

– И все из-за этой женщины! – сокрушенно вздохнул Матахати. Он все понял, но слишком поздно. Он не должен был говорить Око про невесту. Око, впервые услышав про Оцу, едва заметно улыбнулась и притворилась, что ей нет дела до деревенской девушки. В действительности ее охватила ревность. Потом при каждой ссоре Око настаивала, чтобы он написал в деревню письмо, разрывающее помолвку. Матахати в конце концов сдался. Око нагло приложила свою записку и хладнокровно отправила послание с рассыльным.

– Что подумала обо мне Оцу? – жалобно стонал Матахати.

Он представил ее невинные девичьи глаза, полные осуждения. Ему виделись горы и реки в Мимасаке. Хотелось позвать мать и родственников. Они так любили его. Даже земля на родине казалась теплой и ласковой.

«Я никогда не смогу туда вернуться! – думал Матахати. – Отказался от всего ради...»

Впав в новый приступ негодования, Матахати принялся выбрасывать из сундуков одежду Око, рвать ее, разбрасывая клочки по дому.

До него не сразу дошло, что кто-то окликает его у парадного входа.

– Простите! – произнес мужской голос. – Я из школы Ёсиоки. Молодой учитель и Гион Тодзи не у вас?

– Откуда мне знать? – грубо ответил Матахати.

– Они должны быть здесь. Понимаю, что неприлично беспокоить их, когда они развлекаются, но я пришел по неотложному делу. Речь идет о чести семейства Ёсиоки.

– Пошел вон! Что привязался?!

– Может быть, вы передадите мою просьбу? Скажите, что в школу явился мастер фехтования по имени Миямото Мусаси, и никто из наших не смог его победить. Он ждет молодого учителя и не собирается уходить. Миямото готов ждать сколько угодно. Пожалуйста, попросите молодого учителя и Гиона поскорее вернуться.

– Миямото?!

ПРЕВРАТНОСТИ СУДЬБЫ

Это был день невиданного позора для школы Ёсиоки. Никогда прежде прославленный центр боевого искусства не переживал такого оскорбительного унижения. Ученики сидели в глубоком унынии, вытянутые лица и сжатые до боли кулаки свидетельствовали о безысходности их отчаяния. Большая группа молодых самураев толпилась в передней с деревянными полами, кучки по нескольку человек тихо переговаривались в боковых комнатах. Смеркалось. В обычный день они уже разошлись бы по домам или отправились бы пить, но сегодня все были на месте. Время от времени мертвую тишину нарушал стук ворот.

– Он?

– Молодой учитель?

– Нет! – откликался ученик, который добрую половину дня понапрасну подпирал столб у ворот.

Время шло, погружая людей в трясину отчаяния. От растерянности один щелкал языком, другой смахивал с глаз невольную слезу. Лекарь, появившийся из задней комнаты, спросил привратника:

– Сэйдзюро еще нет? Не знаешь, где он?

– За ним послали. Должен скоро появиться.

Раздосадованный лекарь скрылся в глубине дома.

Зловещий ореол засиял вокруг свечи на алтаре храма Хатимана, расположенного напротив школы.

Никто не отрицал, что основатель и первый наставник школы Ёсиока Кэмпо несравненно превосходил Сэйдзюро и его младшего брата. Кэмпо начинал жизнь как мелкий ремесленник – красильщик тканей. В бесконечном однообразии работы с красками Кэмпо придумал оригинальный способ владения коротким мечом. Он изучил алебарду под руководством самого искусного воина-монаха из Курамы, постиг фехтовальный стиль Кёхати и впоследствии выработал собственный стиль. Сегуны Асикаги, признав его технику владения коротким мечом, назначили Ёсиоку официальным наставником по фехтованию. Кэмпо был великим мастером, мудрость которого не уступала его боевому совершенству. Сыновья Кэмпо – Сэйдзюро и Дэнситиро – прошли такую же строгую школу, как их отец, но они унаследовали его богатство и славу, а в этом, как считали некоторые, заключалась их слабость. Сэйдзюро обычно называли «молодой учитель», но на деле его мастерство не достигало того уровня, который привлек бы большое количество учеников. Молодые самураи посещали школу, потому что во времена Кэмпо боевой стиль Ёсиоки стал настолько популярным, что лишь причастность к школе обеспечивала ученику признание его военного таланта.

После падения сёгуната Асикаги, случившегося тридцать лет назад, дом Ёсиоки перестал получать официальное жалованье, но бережливый Кэмпо успел к тому времени нажить приличное состояние. Обзавелся он и большим заведением на улице Сидзё, где учеников было больше, чем в любой другой школе города, а Киото был крупнейшим в стране. Верховенство школы Ёсиоки, по сути, было иллюзорным. Мир за ее высокими белыми стенами изменился гораздо значительнее, чем подозревали многие ученики, которые бахвалились, бездельничали, развлекались и не заметили, как отстали от времени. Позорное поражение, которое они потерпели от неизвестного провинциального фехтовальщика, раскрыло им глаза на реальную жизнь.

Сегодня в полдень слуга пришел в додзё с вестью, что у ворот стоит человек по имени Мусаси и просит впустить его в школу. На вопрос о незнакомце слуга ответил, что он ронин, родом из деревни Миямото в Мимасаке, что ему года двадцать два, роста высокого, вида весьма угрюмого. Волосы пришельца, не чесанные по меньшей мере год, приобрели красноватый оттенок и были небрежно собраны в пучок на затылке. Одежда заношена до того, что нельзя было сказать, черная она или коричневая, с рисунком или однотонная. Слуга добавил, будто от пришельца неприятно пахло. За спиной у него висел кожаный мешок, который в народе называют «мешок воина ученика», значит, Мусаси – сюгёся, один из многочисленных самураев, которые странствовали в те дни по стране, занимаясь искусством фехтования. По мнению слуги, Мусаси, однако, нечего делать в их школе.

Попроси пришедший покормить его, никто не обратил бы на него внимания. Услышав, что неотесанный малый явился к главным воротам, дабы вызвать на поединок знаменитого Ёсиоку Сэйдзюро, ученики разразились громким хохотом. Одни предлагали прогнать его без лишних разговоров, другие – сначала расспросить о стиле фехтования и имени учителя странного гостя. Слуга, позабавленный, как и все остальные, притязаниями незнакомца, пошел к воротам. Вернувшись вскоре в зал, он сообщил, что посетитель в детстве обучался владению дубинкой у своего отца, а потом перенимал приемы у воинов, которые проходили через его деревню. Ему пришлось оставить родину в возрасте семнадцати лет и по «ряду причин», как он выразился, посвятить три года изучению наук. Затем он провел год в горах в полном одиночестве, где его наставниками были деревья и горные духи, поэтому он не может точно определить свой стиль и назвать учителя. Он намерен постичь учение Киити Хогэна, усвоить секреты стиля Кёхати и в подражание великому Ёсиоке Кэмпо создать свой оригинальный стиль, который назовет именем Миямото. Несмотря на свои многочисленные недостатки, он полон решимости достичь поставленную цель, служа ей душой и телом.

Слуга расценил ответ как честный и бесхитростный, но его смутил деревенский выговор посетителя и его корявая речь. Слуга охотно передразнил говор посетителя, повергнув учеников в новый приступ веселья.

Малый наверняка не в своем уме. Лишь сумасшедший может заявить, что мечтает создать собственный стиль фехтования. Ученики снова послали слугу к воротам, чтобы тот для острастки деревенщины поинтересовался, кому вручить его труп после поединка.

– Если меня вдруг убьют, мне безразлично, бросят ли мои останки на горе Торибэ или вышвырнут в реку Камо. Претензий к вам не будет, – ответил Мусаси.

Ответ Мусаси, по признанию слуги, был предельно четок и ясен, без признаков косноязычия.

– Пусть войдет! – сказал кто-то после недолгой паузы. Ученики школы решили, слегка поцарапав пришельца, вышвырнуть

его вон. В первом же поединке, однако, потерпел поражение первый фехтовальщик школы. Мусаси перебил ему руку, так что кисть висела на лоскуте кожи. Ученики по очереди принимали вызов Мусаси и терпели позорное поражение. Некоторые получили серьезные ранения. С меча Мусаси стекала кровь. После третьего поражения ученики, не на шутку обозлившись, решили не выпускать живым наглого дикаря, поднявшего руку на честь школы Ёсиоки. Они готовы были умереть все до единого, если потребуется.

Мусаси первым прекратил кровопролитие. Он не чувствовал угрызений совести из-за жертв своего меча, поскольку они сами приняли вызов на поединок. Мусаси отказался от дальнейшей борьбы, заявив, что в ней нет смысла, пока не явится Сэйдзюро. Пришлось отвести его в комнату, чтобы он мог подождать молодого учителя. Опомнившись от потрясения, кто-то догадался позвать лекаря.

Вскоре после ухода лекаря из задней комнаты раздались отчаянные вопли. Выкрикивали имена двух юных самураев. Бледные ученики, сбежавшиеся на крик, окружили двух товарищей. Оба были мертвы.

В додзё раздались торопливые шаги. Ученики расступились, давая дорогу Сэйдзюро и Тодзи. Оба были без кровинки в лице, словно выскочили из-под ледяного водопада.

– В чем дело? – спросил Тодзи. – Что случилось? – Он, как всегда, держался самоуверенно.

Угрюмый самурай, стоявший на коленях у изголовья одного из умерших товарищей, укоризненно взглянул на Тодзи.

– У тебя надо спросить, что происходит. Ты водишь молодого учителя по увеселительным заведениям. Сегодня вы зашли слишком далеко!

– Придержи язык, иначе отрежу!

– При жизни учителя Кэмпо он каждый день проводил в додзё.

– Что из этого? Молодой учитель желал немного взбодриться, и мы пошли на представление Кабуки. Как ты смеешь говорить такое в его присутствии? Кто ты такой?

– Смотрел Кабуки всю ночь? Праху учителя Кэмпо нет покоя и в могиле!

– Довольно! – заорал Тодзи, угрожающе надвигаясь на самурая. Спорящих начали растаскивать и успокаивать, и один из раненых с болью в голосе произнес:

– Перестаньте препираться, ведь молодой учитель с нами. Он обязан отстоять честь школы. Этот ронин не должен уйти отсюда живым!

Раненые кричали от боли, корчась на татами. Их страдания были красноречивее укора тем, кто не попробовал меча Мусаси.

В ту эпоху честь для самурая была превыше всего. В их сословии было принято соперничать в первенстве за смерть во имя чести. Правительство, занятое постоянными войнами, не разработало уложение, определяющее жизнь страны, которая вступала в период мира, и даже в столице Киото действовали переменчивые, расплывчатые законы. Главенство личной чести в сословии воинов тем не менее признавалось крестьянами и жителями городов, играя важную роль в поддержании мира. Общепринятые понятия о достойном и недостойном поведении регулировали жизнь без помощи законов.

Ученики школы Ёсиоки не отличались хорошим воспитанием, но не были трусами. Придя в себя после потрясения, вызванного мастерством Мусаси, они первым делом вспомнили о своей чести. Забыв о разногласиях, они сгрудились вокруг Сэйдзюро, но тот, как назло, сегодня не чувствовал в себе боевого задора. Он был слаб, подавлен и опустошен в тот момент, когда должен был явить чудеса ловкости и силы.

– Где этот человек? – спросил Сэйдзюро, подвязывая рукава кимоно кожаной тесемкой.

– В комнате рядом с приемной, – ответил один из учеников, показывая в сторону сада.

– Зовите его! – скомандовал Сэйдзюро.

Во рту у него пересохло от напряжения. Он сел на место главы школы на невысоком помосте, чтобы принять приветствия Мусаси. Выбрав один из деревянных мечей, принесенных учениками, Сэйдзюро держал его в вертикальном положении.

Несколько человек отправились за Мусаси, но Тодзи и Рёхэй остановили их. Они шепотом что-то оживленно обсуждали. Говорили в основном Тодзи и старшие ученики. К ним подошли родственники Сэйдзюро и несколько служителей, так что совет разбился на несколько групп. Спорили горячо, но договорились быстро.

Многие понимали, что речь идет о судьбе школы, но сознавали недостатки боевого мастерства молодого учителя. Решили, что Сэйдзюро не стоит принимать вызов Мусаси. Двое учеников убиты, несколько ранено. Если и Сэйдзюро проиграет, то школа окажется в тяжелейшем положении. Риск был неприемлем. Все думали об одном, не решаясь высказывать вслух, что в присутствии Дэнситиро беспокоиться было бы не о чем. Никто не сомневался, что Дэнситиро более пригоден для продолжения отцовского дела, но он был вторым сыном, поэтому не нес ответственности за судьбу школы и стал весьма легкомысленным. Сегодня утром он отправился с друзьями в Исэ, даже не сообщив, когда вернется.

Тодзи подошел к Сэйдзюро.

– Мы достигли согласия. – Он шепотом объяснял план действий, и Сэйдзюро мрачнел с каждым словом.

– Как, взять его обманом? – наконец негодующе выдохнул он. Тодзи сделал ему знак глазами, но Сэйдзюро молчать не желал.

– На такие штучки я не пойду! Это трусость. А если люди узнают, что школа Ёсиоки так испугалась неизвестного воина, что напала на него из-за угла?

– Успокойся! – просил Тодзи, но Сэйдзюро расходился еще больше. – Положись на нас. Мы обо всем позаботимся.

Сэйдзюро не унимался.

– Ты полагаешь, что я, Ёсиока Сэйдзюро, потерплю поражение от какого-то Мусаси или как там его?

– Дело в другом! – соврал Тодзи. – Мы полагаем, что, победив Мусаси, ты ничего не прибавишь к своей известности. Твое положение слишком высоко, чтобы ты опускался до поединка с бродягой. Важно, чтобы никто за стенами этого дома не узнал о происходящем. Главное – не выпустить его живым.

Тодзи с Сэйдзюро все еще спорили, а большинство учеников разошлось по заранее обговоренным местам. Тихо, как кошки, они рассыпались по саду, внутренним комнатам, задней половине дома, растворяясь в темноте.

– Молодой учитель, тянуть нельзя, – твердо сказал Тодзи и погасил лампу. Он проверил, хорошо ли скользит меч в ножнах, и засучил рукава кимоно.

Сэйдзюро не двигался. Он почувствовал облегчение от того, что избежал сражения с незнакомцем, но особой радости не испытывал. Он понял, что его подопечные не питают доверия к боевым способностям наставника. Сэйдзюро сокрушался, что после смерти отца часто пренебрегал тренировками.

В доме стало тихо и холодно, как на дне колодца. Не находя себе места от волнения, Сэйдзюро выглянул во двор. В комнате, отведенной Мусаси, неровным светом горела лампа, ее мерцание отражалось на сёдзи. Все вокруг было погружено во мрак.

К огоньку в комнате Мусаси присматривался не один Сэйдзюро. Готовые к атаке молодые самураи, затаив дыхание, вслушивались в тишину, пытаясь по звуку определить намерения Мусаси. Мечи лежали перед ними на земле.

Тодзи, несмотря на многие недостатки, был опытным бойцом. Он пытался представить, что предпримет Мусаси.

– Он действительно великий воин, хотя совершенно неизвестен в столице. Будет ли он спокойно выжидать в комнате? Мы окружили его бесшумно, но нас так много, что он наверняка заметил передвижения. Искушенный воин должен заметить, иначе его уже давно не было бы в живых. А может, он задремал? Похоже на то. Заждался. С другой стороны, Мусаси проявил проницательность. Он, вероятно, уже стоит начеку, готовый уложить первого нападающего, а лампу засветил для отвода глаз. Так оно и есть. Несомненно!

Молодые самураи продвигались с крайней осторожностью, потому что тот, кого они собирались убить, был готов расправиться с ними.

Они молча обменялись взглядами, выясняя, кто с риском для жизни первым бросится в атаку.

Напряжение разрядил коварный Тодзи, который подобрался вплотную к комнате.

– Мусаси! – позвал он. – Прости, что заставили ждать. Можешь выйти на минутку?

Ответа не последовало. Тодзи решил, что Мусаси приготовился отражать нападение. Поклявшись, что не выпустит Мусаси из рук, Тодзи дал сигнал к атаке, а сам ногой вышиб сёдзи. Выбитая из пазов рама опрокинулась внутрь комнаты. От треска дерева нападавшие инстинктивно отпрянули, но тотчас по команде выбили и остальные сёдзи.

– Его нет!

– Пусто!

Воинственные голоса зазвучали растерянно. Совсем недавно, когда один из учеников принес лампу, Мусаси сидел на своем месте. Светильник горел, в жаровне тлели угли, перед подушкой-дзабутон стояла нетронутая чашка чая. И ни следа Мусаси!

Один из учеников, выбежав на веранду, оповестил всех об исчезновении Мусаси. Из-под веранды и из укромных уголков сада появились ученики и служители. Грозно топая, они проклинали разинь, поставленных сторожить Мусаси. Те уверяли, что Мусаси не мог исчезнуть. Час назад он выходил в уборную, но. сразу же вернулся в комнату. Он не мог выскользнуть незаметно.

– Он невидимка, как ветер? – спросил чей-то насмешливый голос. В это время раздался крик из чулана:

– Ушел через пол! Доски отодраны!

– На лампе нет нагара, значит, он скрылся только что. Он где-то поблизости.

– Вперед!

Мусаси трус, раз сбежал. Мысль эта воодушевила преследователей, вселив в них боевой дух, недостаток которого явно ощущался совсем недавно. Они выбежали из парадных, задних и боковых ворот, и вскоре кто-то закричал:

– Вот он!

Чья-то тень метнулась через дорогу у задних ворот и скрылась в темной аллее. Удиравший, как заяц, человек достиг конца аллеи и помчался вдоль стены. Ученики настигли его на дороге между Куядо и руинами сгоревшего храма Хоннодзи.

– Смыться надумал?

– Натворил дел и в бега?

Послышались шум борьбы, удары, отчаянная ругань. Пойманный человек пришел в себя и набросился на преследователей. В одно мгновение трое учеников, навалившихся на него, очутились на земле. Над ' ним уже взметнулся меч, когда подбежал четвертый с криком:

– Подожди! Мы ошиблись! Это не он!

Матахати опустил меч, молодые самураи поднялись на ноги.

– И правда, не Мусаси! Подбежал Тодзи.

– Поймали? – обратился он к незадачливым преследователям.

– Промашка. Это не тот, кто устроил погром в школе. Тодзи внимательно посмотрел на схваченного.

– И за ним вы гнались? – изумленно спросил он.

– Да. Ты его знаешь?

– Только сегодня виделся с ним в харчевне «Ёмоги». Матахати спокойно отряхнул кимоно и поправил волосы, не обращая внимания на подозрительные взгляды молодых самураев.

– Он хозяин «Ёмоги?»

– Нет, хозяйка сказала, что к ее заведению он не имеет отношения. Так себе, нахлебник.

– Подозрительный тип. Почему он здесь околачивался? Следил за нами?

Тодзи уже отошел.

– Будем попусту тратить время, так упустим Мусаси. Разбейтесь группы и вперед! Выясним хотя бы, где он остановился. а

Все безропотно последовали за Тодзи. Люди пробегали мимо Матахати, стоявшего с опущенной головой лицом ко рву Хоннодзи. Он окликнул последнего из пробегавших.

– Что тебе? – замедляя шаг, спросил тот.

– Сколько лет человеку, который называет себя Мусаси? – Откуда мне знать?

– Примерно моего возраста?

– Пожалуй.

– Он из деревни Миямото в провинции Мимасака?

– Да. 

– Верно, «Мусаси» – это второй способ чтения иероглифов, которыми пишется имя «Такэдзо». Правильно?

– Какая тебе разница? Он твой друг?

– Нет, нет! Просто интересно!

– Мой тебе совет: не шляйся там, где не следует. Иначе нарвешься на серьезные неприятности. – Самурай побежал вслед за товарищами.

Матахати брел вдоль темнеющего рва, останавливаясь, чтобы посмотреть на звезды. Идти ему было некуда.

– Конечно, это он! – решил Матахати. – Поменял имя на «Мусаси» и стал профессиональным мастером меча. Наверняка в нем не осталось ничего от прежнего Такэдзо.

Матахати, заложив руки за пояс, стал носком сандалии-гэта пинать камешек. Он гнал камешек перед собой, мысленно представляя лицо Такэдзо.

– Еще не время, – пробормотал он. – Стыдно показаться перед ним в теперешнем виде. Я не хочу, чтобы он свысока смотрел на меня, я не совсем потерял гордость... Стая Ёсиоки, поймав его, учинит ему расправу. Жаль, что я не знаю, где он. Надо было бы предупредить его об опасности.

СТЫЧКА И ОТСТУПЛЕНИЕ

Вдоль узкой каменистой дороги к храму Киёмидзу лепились полуразвалившиеся домишки с крышами, похожими на щербатые зубы. Мох бахромой свисал с ветхих карнизов. Разогретая полуденным солнцем улица смердела соленой рыбой, поджаренной на угольях. Из одной лачуги вылетела миска и разбилась вдребезги о камни. Потом вышел человек лет пятидесяти, по виду ремесленник, за которым по пятам следовала босая жена со спутанными волосами и вислыми, как у коровы, грудями.

– Чем оправдаешься, бездельник? – пронзительно кричала она. – Бросаешь жену и детей голодать, болтаешься где-то, а потом, как червяк, приползаешь домой.

Из дома доносился рев детей. Неподалеку выла собака. Женщина, догнав мужа, вцепилась в собранный на макушке пучок волос и принялась лупить гуляку.

– Куда собрался, старый дурак?

Сбежавшиеся соседи пытались разнять семейную пару.

Мусаси, иронически улыбнувшись, повернулся к керамической лавке. Он давно стоял здесь, еще до семейной сцены, по-детски увлеченно следя за работой гончаров, которые сосредоточенно трудились, не замечая ничего вокруг. Они словно слились с глиной.

Мусаси захотелось попробовать себя в гончарном деле. Он с детства любил разные поделки. Ему казалось, он сможет без труда вылепить хотя бы чашку. В это время гончар лет шестидесяти принялся лопаточкой отделывать чайную чашку, и Мусаси, наблюдая за точными движениями чутких пальцев мастера, понял, что переоценил свои возможности.

«Сколько умения требуется, чтобы сделать такую простую вещь», – с изумлением подумал он.

Мусаси с недавних пор стал восхищаться мастерством других людей. Он проникся уважением к искусству, ремеслам, самой способности создавать что-то руками, особенно к навыкам, какими не владел сам.

В углу мастерской на прилавке, сколоченном из старых досок, стояли плошки, кувшины, чашечки для сакэ, горшки. Люди покупали их на память о храме Киёмидзу за небольшие деньги. Вдохновение, с каким работали гончары, подчеркивало убожество их обиталищ. Мусаси засомневался, что их выручки хватает на еду. Жизнь была суровее, чем казалось со стороны.

Наблюдая за мастерством, увлеченностью, сосредоточенностью, необходимыми для изготовления самых простых вещей, Мусаси подумал, сколько ему нужно трудиться для достижения совершенства в фехтовании. Мысль отрезвила его, поскольку у него порой мелькало сомнение, что он чересчур строго относился к себе после выхода из заключения в Химэдзи. На эти размышления его навели посещения школ боевого искусства в Киото, включая и школу Ёсиоки, на протяжении последних трех недель. Он полагал встретить в Киото людей, в совершенстве владеющих боевыми искусствами, ведь это была столица государства и бывшая резиденция сёгуната Асикаги. Киото всегда собирал лучших военачальников и легендарных воинов. Мусаси, однако, не нашел в столице ни одной школы военного мастерства, где он мог бы почерпнуть что-нибудь полезное для себя. Увиденное разочаровало его. Он выиграл все поединки, но не знал, побеждал ли он благодаря мастерству или из-за слабости противников. Страна пребывает в тяжелом положении, если все самураи такие же, как и побежденные им в Киото.

Мусаси возгордился своим мастерством. Сейчас он осознал опасность тщеславия и раскаялся в гордыне. Он мысленно отвесил низкий поклон выпачканному глиной старому гончару и направился вверх по крутому склону к храму Киёмидзу.

Он сделал несколько шагов, как его окликнули:

– Господин ронин!

– Вы меня? – обернулся Мусаси.

Он увидел человека в стеганой куртке, босоногого, с шестом на плече. По виду носильщик паланкина. Он говорил весьма грамотно для своего сословия.

– Ваша фамилия Миямото? – Да.

– Спасибо!

Человек зашагал к холму Тяван.

Мусаси видел, как он зашел в харчевню. Раньше, проходя мимо этого заведения, Мусаси видел там толпу носильщиков. Он не знал, кто послал одного из них, но пожелавший уточнить имя должен скоро появиться. Мусаси, немного подождав, продолжил путь наверх.

По дороге Мусаси останавливался перед знаменитыми храмами и произносил две молитвы: «Спаси сестру от несчастий!» и «Даруй испытания недостойному Мусаси! Пусть станет лучшим в стране мастером меча или погибнет!»

Достигнув вершины холма, Мусаси сел на камень и снял соломенную шляпу. Отсюда открывался прекрасный вид на Киото. Он сидел, обняв колени, и мечты о славном будущем захлестнули молодую душу.

«Хочу жить осмысленно. Я ведь рожден человеком».

Когда-то Мусаси читал о двух мятежных героях, живших в десятом веке, по имени Тайра-но Масакадо и Фудзивара-но Сумитомо, безудержно жаждавших славы и власти. Они договорились поделить Японию между собой, если победят в войнах. Не все в их истории достоверно, но Мусаси тогда подумал, как глупо и самонадеянно ставить столь грандиозную задачу. Сейчас же эти притязания не казались ему смешными. Его мечты были иными, но в них было сходство с прочитанным. Кому как не молодым мечтать о великом? Мусаси пытался представить, какое место он займет в мире.

Мусаси размышлял об Оде Нобунаге и Тоётоми Хидэёси, их плане объединения Японии, о многочисленных битвах, которые они вели для его осуществления. Сейчас было ясно, что путь к величию лежал не через битвы. Теперь люди желали только мира, за который они так долго страдали. Раздумывая о долгой борьбе, которую выдержал Токугава Иэясу для достижения своей цели, Мусаси убеждался, как трудно сохранить веру своим идеалам.

«Настали другие времена, – думал он. – У меня впереди целая жизнь. Я появился на свет слишком поздно, чтобы пойти по стопам Нобунаги или Хидэёси, но есть мир, который я мечтаю завоевать. Никто не остановит меня. У носильщика своя мечта».

Мусаси, очнувшись от грез, вернулся в реальную жизнь. У него был меч, и он избрал Путь Меча. Неплохо бы стать Хидэёси или Иэясу, но теперь их таланты уже не требовались. Иэясу крепко сбил страну воедино, в кровавых войнах нужды нет. В Киото, раскинувшемся в долине, быстро налаживалась мирная жизнь, в которой забылась шаткость недавнего прошлого.

Отныне главным для Мусаси станут меч и люди, причастные к Пути Меча. Через фехтование он постигнет человеческую сущность. Мусаси радовался, что в минуты прозрения ему открылась связь между боевыми искусствами и собственным представлением о величии. Из-за каменистой гряды вдруг выглянул носильщик. – Здесь! – крикнул он, указывая на Мусаси бамбуковым шестом. Мусаси увидел множество носильщиков, карабкавшихся вверх по склону. Он поднялся и зашагал к вершине холма, не обращая на них внимания, но вскоре понял, что путь перерезан. Держась на некотором удалении, носильщики окружили его плотным кольцом, выставив вперед шесты. Стоявшие сзади тоже застыли на месте. Один из них с ухмылкой заметил, что Мусаси погружен в изучение храмовой таблицы. Мусаси, стоя у основания лестницы к храму Хонгандо, действительно всматривался в почерневшую от непогоды таблицу под козырьком над входом в храм. Он от раздражения готов был припугнуть толпу боевым кличем. Он разделался бы с ними в мгновение ока, но ему неприлично связываться с чернью. Произошла какая-то ошибка, значит, они сами скоро разойдутся. Мусаси стоял, терпеливо перечитывая надпись на таблице: «Истинный обет».

– Она близко! – крикнул один из носильщиков. Носильщики вполголоса о чем-то переговаривались. Мусаси показалось, что они ободряют друг друга перед нападением. Храмовый двор со стороны западных ворот наполнился людьми – священнослужителями, богомольцами, торговцами. Они окружили Мусаси и носильщиков, с любопытством уставившись на ронина.

Со стороны холма Саннэн донеслись ритмичные возгласы, какими носильщики сопровождают переноску груза. Голоса слышались все громче, и вскоре на храмовом дворе появились двое носильщиков, тащивших на закорках старуху и деревенского самурая с усталым лицом.

– Стой! – скомандовала Осуги из-за спины носильщика.

Тот присел, и Осуги, живо соскочив на землю, поблагодарила его.

– На этот раз не уйдет! – сказала старуха дядюшке Гону.

Осуги и Гон были снаряжены так, словно до конца дней собирались странствовать.

– Где он? – спросила Осуги.

– Там, – показал в сторону храма носильщик.

Дядюшка Гон плюнул на рукоять меча и потер ее ладонью. Осуги Гон двинулись сквозь толпу.

– Не спешите! – посоветовал один из носильщиков.

– Крепкий парень! – добавил другой.

– Справитесь ли? – поинтересовался третий.

Носильщики подбадривали Осуги, остальные же зрители растерян но наблюдали за сценой.

– Неужели старая женщина бросит вызов ронину?

– Похоже.

– Она же совсем древняя! Спутник ее тоже едва держится на ногах. Верно, у них серьезная причина, коли решились схватиться с таким молодцом.

– Не иначе как семейная ссора.

– Смотри, смотри! Старика на драку настраивает. Есть же среди старух такие отчаянные!

Носильщик принес ковш воды для Осуги. Отпив, она передала его Гону со словами:

– Не волнуйся, нам нечего бояться. Такэдзо – соломенное пугало. Может, и выучился держать меч, но постиг, конечно, немного. Главное – выдержка.

Осуги уселась на ступенях храма Хонгандо в десяти шагах от Мусаси. Не обращая внимания ни на Мусаси, ни на толпу, она вынула четки и, закрыв глаза, зашевелила губами. Вдохновленный молитвенным рвением, дядюшка Гон сложил ладони и последовал примеру Осуги.

Картина приобретала комический оттенок, в толпе раздались смешки. Один из носильщиков резко повернулся к зевакам.

– Что смешного? Нечего склабиться, олухи! Старая женщина проделала долгий путь из Мимасаки в поисках шалопая, который скрылся с невестой ее сына. Два месяца она истово молится в этом храме, и вот наконец беглец нашелся.

– Самураи – особая порода, – рассуждал другой носильщик. – Сидеть бы старухе дома и пестовать внучат, так нет, она выполняет то, что по долгу положено ее сыну, отстаивая честь семьи. Разве она не заслуживает уважения?

– Мы ее поддерживаем не за чаевые, – вмешался третий. – Храбрая женщина! Возраста почтенного, но не боится вступить в бой. Мы I должны ее подбодрить. Справедливо помочь слабому. Если она проиграет, за ронина возьмемся мы!

– Правильно! Чего ждать? Не смотреть же со стороны, как ее убивают.

Волнение возрастало по мере того, как собравшиеся узнавали о причине воинственности Осуги. Зрители подбадривали носильщиков. Осуги спрятала четки. На храмовом дворе воцарилась тишина.

– Такэдзо! – выкрикнула старуха, взявшись левой рукой за эфес короткого меча, заткнутого за пояс.

Мусаси стоял молча. Он, казалось, не слышит Осуги. Удивленный поведением Такэдзо, дядюшка Гон принял боевую стойку и, набычившись, прокричал вызов. Мусаси хранил молчание – он не знал, что сказать. Он вспомнил Такуана, предупреждавшего его в Химэдзи о возможной встрече с Осуги. Мусаси не волновало появление Осуги, но ему не нравились разговоры носильщиков. Его глубоко задевала и та ненависть, которую неизменно питало к нему семейство Хонъидэн. Вся история, по сути, сводилась к мелким передрягам и сведениям счетов в деревушке Миямото. Будь здесь Матахати, недоразумение уладили бы.

Мусаси не знал, как ответить на вызов настырной старухи и старика самурая. Он растерянно смотрел на них, не проронив ни слова.

– Подлец! Он струсил! – крикнул один носильщик.

– Будь мужчиной! Дай старухе убить тебя! – вторил другой. Все поддерживали Осуги.

Старуха прищурилась, негодующе тряхнув головой. Строго посмотрев на носильщиков, она прикрикнула:

– Заткнитесь! Вы мне нужны как свидетели. Если нас убьют, вы доставите наши тела в Миямото. Я не нуждаюсь в вашей болтовне и помощи!

Вытащив наполовину короткий меч из ножен, Осуги сделала несколько шагов навстречу Мусаси.

– Такэдзо! – презрительно бросила она. – Такэдзо! Так тебя звали в деревне. Почему ты не откликаешься? Слышала, у тебя теперь красивое имя Миямото Мусаси, но для меня ты навсегда Такэдзо. Ха-ха-ха!

Голова старухи тряслась от смеха. Она, видимо, надеялась прикончить Мусаси с помощью языка, не доводя дела до мечей.

– Хотел скрыться от меня, переменив имя? Глупец! Я знала, что боги наведут меня на твой след. А теперь сражайся! Посмотрим, унесу ли я твою голову в деревню или ты чудом уцелеешь.

К старухе дребезжащим голосом присоединился дядюшка Гон:

– Ты укрывался от нас целых четыре года! Мы искали тебя все это время. Наконец наши молитвы здесь, в Киёмидзу, достигли цели, и боги отдали тебя в наши руки. Пусть я стар, но не намерен терпеть поражение от подлеца вроде тебя. Готовься к смерти.

Выхватив меч из ножен, Гон крикнул Осуги:

– Прочь с дороги!

– Что ты затеял, старый дурак? Трясешься от дряхлости! – гневно оборвала его Осуги.

– Пусть я стар, но божества храма защитят меня!

– Ты прав, Гон! С нами предки семейства Хонъидэн. Нам нечего бояться.

– Такэдзо! Выходи на бой!

– Чего ты ждешь?

Мусаси не шелохнулся. Он стоял как глухонемой, взирая на двух стариков с обнаженными мечами.

– В чем дело, Такэдзо? Испугался? – крикнула Осуги.

Она приняла боевую стойку и сделала шаг вперед, но, оступившись, г повалилась чуть ли не под ноги Мусаси. Толпа замерла. Кто-то крикнул:

– Он ее убьет!

– Скорее на помощь!

Дядюшка Гон остолбенел от неожиданности, уставившись на Мусаси.

К изумлению толпы Осуги подобрала выпавший меч и снова встала рядом с Гоном в боевой стойке. 

– В чем дело, олух? – крикнула она. – Меч у тебя в руке или красивая безделка?! Или не знаешь, как им пользоваться?

Лицо Мусаси оставалось непроницаемым, как маска, но наконец он произнес громовым голосом:

– Я не могу.

Он двинулся к старикам, и те невольно отпрянули в разные стороны.

– Ты куда, Такэдзо?

– Я не могу применить меч.

– Стой! Почему ты не дерешься?

– Я вам сказал, что не могу.

Мусаси шел напролом, не глядя по сторонам. Он рассек толпу, не заметив ее.

Опомнившись, Осуги закричала:

– Удирает! Держите его!

Толпа ринулась на Мусаси, но он как сквозь землю провалился, когда его уже было схватили. Изумление толпы было неописуемым. Глаза смотрели тупо и непонимающе. Разбившись на группки, люди суетливо сновали по окрестностям до заката. Беглеца искали под полом храмовых построек, в соседних рощах. Позднее, когда люди возвращались вниз с холмов Саннэн и Тяван, кто-то клялся, что видел, как Мусаси с проворностью кошки вскочил на высоченную стену у западных ворот и скрылся. Никто не поверил, особенно Осуги и дядюшка Гон.

ВОДЯНОЙ-КАППА

Тяжелые удары цепов на току, заставленном рисовыми снопами, разносились по поселку на северо-западной окраине Киото. Набухшие от затяжных дождей соломенные крыши нависали над ветхими домишками. Это была «ничья земля», отделявшая столицу от сельской местности. Жили здесь так бедно, что в сумерках дым от кухонных очагов поднимался всего над несколькими домами.

Большие и корявые иероглифы на тростниковой шляпе, подвешенной под карнизом одного из домишек, оповещали прохожих, что здесь находится постоялый двор. Заведение, конечно, самого дешевого пошиба. В нем останавливались непритязательные путники, которые платили только за место на полу. За более удобный ночлег взималась дополнительная плата, но такую роскошь позволяли себе редкие постояльцы.

Около фусума, перегородки, разделяющей кухню с земляным полом и комнату с очагом, стоял мальчик. Он опирался на скатанный в рулон соломенный мат-татами.

– Добрый вечер! Есть кто-нибудь?

Это был посыльный из придорожной лавки, такой же убогой и грязной, как и все в поселке. Голос мальчика звучал не по годам зычно. На вид ему было лет одиннадцать, мокрые от дождя волосы свисали на уши. Он походил на маленького водяного-каппу с лубка. Одет он был тоже на посмешище – кимоно до бедер с несуразными рукавами, толстая веревка вместо пояса. Спину мальчика заляпала грязь из-под деревянных сандалий-гэта.

– Это ты, Дзё? – отозвался из задней комнаты хозяин постоялого двора.

– Принести сакэ?

– Сегодня не надо. Постоялец пока не вернулся, а мне не требуется.

– Он наверняка захочет. Принесу, как обычно.

– Захочет, так я сам зайду к вам.

Мальчику не хотелось уходить, не получив заказа.

– А вы что делаете?

– Пишу письмо. Хочу послать завтра с конной почтой в Кураму. Писать трудновато. Ломит спину. Иди, не мешай!

– Чудеса! Вы уже такой старый, что не можете сгибаться, а до сих пор не выучились как следует писать.

– Хватит! Еще одно слово и отведаешь хворостины.

– Давайте я напишу.

– Будто умеешь!

– Умею, – уверенно сказал мальчик, входя в комнату. Он заглянул в письмо через плечо хозяина и рассмеялся.

– Вы хотели, верно, написать «картошка», а у вас получился иероглиф «шест».

– Замолчи!

– Молчу! На ваши каракули страшно смотреть. Что вы хотите послать друзьям – картошку или шесты?

– Картошку.

Мальчик, прочитав письмо до конца, заявил:

– Никуда не годится! Никто не поймет, о чем это письмо.

– Напиши сам, если ты такой умный.

– Хорошо. Объясните, что вы хотите сообщить. Дзётаро уселся и взял кисть.

– Неуклюжий болван! – воскликнул старик.

– Почему это я неуклюжий? Это вы не умеете писать.

– У тебя из носа капает на бумагу.

– Виноват. Отдайте мне этот лист как плату за услугу. Дзётаро высморкался в испорченный лист.

– Так о чем письмо?

Уверенно держа кисть, мальчик быстро писал под диктовку. Письмо было окончено, когда пришел постоялец. От дождя он накинул на голову мешок из-под угля, подобранный где-то по пути. Мусаси остановился у входа, выжимая мокрые рукава кимоно.

– Цветы сливы опали от ливня, – проворчал он.

За двадцать дней Мусаси так привык к постоялому двору, что он казался ему домом. Каждое утро он видел усыпанное розовым цветом сливовое дерево у ворот. Сейчас мокрые лепестки лежали в грязи.

Мусаси остановился, удивленно глядя на сидевших голова к голове мальчика из винной лавки и старика хозяина. Он тихо подошел и украдкой заглянул через плечо хозяина. Дзётаро проворно спрятал кисть и лист бумаги за спину.

– Подглядывать нельзя! – сказал он.

– Дай посмотреть, – попросил Мусаси.

– Не дам! – упрямо ответил Дзётаро.

– Брось дурака валять, дай взглянуть! – Настаивал Мусаси.

– При условии, что вы купите сакэ.

– Вот к чему ты клонишь! Хорошо.

– Пять кувшинчиков?

– Столько не надо.

– Три?

– Тоже многовато.

– Сколько вы хотите? Не будьте скрягой! I

– Скрягой? Ты знаешь, что я – бедный фехтовальщик. У меня нет лишних денег, чтобы сорить ими.

– Ладно, я сам отмерю, не тратя ваших денег. Но взамен вы расскажете мне что-нибудь интересное.

Сделка состоялась, и довольный Дзётаро зашлепал по лужам к винной лавке.

Мусаси внимательно прочитал письмо. Потом спросил у хозяина:

– Правда он написал?

– Да. Диву даешься. Мальчишка очень смышленый.

Мусаси пошел к колодцу, окатился холодной водой и переоделся в сухое. Старик тем временем повесил котелок над очагом, поставил чашку для риса и подал маринованные овощи. Вернувшись в кухню, Мусаси сел у очага.

– Куда запропастился маленький негодник? – бормотал старик. – Неужели так трудно принести сакэ из соседней лавки.

– Сколько лет мальчику?

– Говорит, одиннадцать.

– Выглядит старше.

– Так ведь с семи лет прислуживает в винной лавке. Видит разных людей: погонщиков лошадей, ремесленников, путешественников, всех не перечислить.

– Где он научился так хорошо писать?

– Он и впрямь так умело пишет?

– Видно, что детская рука, но в почерке есть что-то особое, я бы сказал, прямодушие. Если бы речь шла о фехтовальщике, я назвал бы это широтой натуры. Из мальчика выйдет толк.

– В каком смысле?

– Будет настоящим человеком.

– Да? – Старик хмуро поднял крышку с котелка, проворчав: – До сих пор не явился. Где-то болтается.

Хозяин надел гэта и собрался было в винную лавку, когда прибежал Дзётаро.

– Где тебя носило? – спросил старик. – Почему гости должны ждать?

– Не мог выбраться раньше. В лавке сидел совсем пьяный человек, он схватил меня и долго расспрашивал.

– О чем?

– О Миямото Мусаси.

– Ты, конечно, болтал без умолку.

– Какая разница? Вся округа знает, что произошло в Киёмидзу. Наша соседка и дочь мастера-лакировщика были в тот день в храме и все видели.

– Хватит об этом, – умоляющим тоном проговорил Мусаси. Наблюдательный мальчишка, уловив настроение Мусаси, сказал:

– Можно посидеть немного с вами?

Дзётаро принялся отмывать ноги, прежде чем войти в комнату с очагом.

– Оставайся, коли не получишь нагоняй от хозяина лавки.

– Сейчас я ему не нужен.

– Ладно.

– Я подогрею сакэ. У меня хорошо получается.

Дзётаро поставил кувшинчик в горячую золу, и вскоре сакэ было готово.

– Ты ловкий, – одобрил Мусаси.

– Вы любите сакэ?

– Да.

– Но от бедности пьете мало.

– Верно.

– Я думал, что мастера боевых искусств служат у богатых даймё и получают большое жалованье. Один гость в нашей лавке рассказывал, что Цукахара Бокудэн имел обыкновение выезжать в сопровождении семи или восьми десятков слуг, с запасными лошадями и соколом.

– Верно.

– А знаменитый воин по имени Ягю, который служил дому Токугавы, имел доход в десять тысяч коку риса.

– И это правда.

– Почему же вы бедный?

– Я еще учусь.

– Сколько вам будет лет, когда вы заведете учеников?

– Не знаю, появятся ли они.

– Почему? Разве вы плохой мастер?

– Ты знаешь, что говорят люди, видевшие меня в храме. Как ни крути, но я бежал.

– Все твердят, что сюгёся с постоялого двора, то есть вы, – слабак. Я выхожу из себя от этих сплетен. – Дзётаро поджал губы.

– Зачем сердиться? Не о тебе же злословят?

– Обидно за вас. Сын бумажника, сын медника и другие парни иногда собираются на задворках лаковой мастерской и тренируются с мечом. Почему бы вам не побить кого-нибудь из них?

– Если ты просишь, согласен.

Мусаси трудно было отказать Дзётаро, потому что он сам в душе оставался мальчишкой и хорошо понимал юного собеседника. Мусаси помимо воли тянуло ко всему, что могло бы заменить тепло родной семьи, которого он лишился с детских лет.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложил Мусаси. – Теперь я буду спрашивать. – Ты где родился?

– В Химэдзи.

– Так ты из провинции Харима?

– Да, а вы из Мимасаки, как я слышал.

– Верно. Чем занимается твой отец?

– Он был самураем. Настоящим, честным до мелочей самураем. Мусаси удивился, но ответ Дзётаро прояснил многое, включая и грамотность мальчика. Мусаси спросил, как зовут отца Дзётаро.

– Аоки Тандзаэмон. Он получал пятьсот коку риса, но оставил службу у сюзерена, когда мне было семь лет, и перебрался в Киото, как ронин. Истратив все деньги, он пристроил меня в винную лавку, а сам удалился монахом в храм. Я не хочу оставаться в лавке. Хочу быть самураем, как отец, и владеть мечом, как вы. Ведь это лучший способ стать самураем?

Помолчав, Дзётаро серьезно добавил:

– Я хочу стать вашим учеником и вместе с вами бродить по стране. Возьмете?

Выдав сокровенное желание, Дзётаро решительным видом показывал, что отрицательный ответ его не устроит. Он, конечно, и не подозревал, что обращается к человеку, который причинил его отцу бесчисленные неприятности. Мусаси нелегко было отказать мальчику. Мусаси размышлял над судьбой несчастного Аоки Тандзаэмона, а не над тем, что ответить Дзётаро. Мусаси сочувствовал Тандзаэмону. Путь Воина – постоянная игра с судьбой, самурай всегда должен быть готов к смерти – собственной или соперника. Размышляя о превратностях судьбы, Мусаси впал в грустную задумчивость. Хмель быстро прошел. Он чувствовал себя одиноким.

Дзётаро упрямо ждал ответа. Он не обращал внимания на хозяина постоялого двора, пытавшегося выпроводить его, чтобы Мусаси отдохнул.

Дзётаро схватил Мусаси за руку, потом вцепился в рукав и, в конце концов, разразился слезами.

Мусаси от безвыходности согласился:

– Ну, довольно! Станешь моим учеником, но только с разрешения своего хозяина.

Ликующий Дзётаро умчался в винную лавку.

На следующее утро Мусаси встал рано, оделся и сказал хозяину:

– Приготовьте мне в дорогу какой-нибудь еды. Приятно было пожить у вас здесь несколько недель, но мне пора отправиться в Нару.

– Покидаете нас? – удивился старик неожиданному отъезду Мусаси. – Вам, вероятно, надоел назойливый мальчишка?

– Нет, дело не в нем. Я давно собирался посмотреть в Наре знаменитые поединки копьеносцев в храме Ходзоин. Надеюсь, что Дзётаро не причинит вам хлопот, узнав о моем уходе.

– Не беспокойтесь! Он ведь ребенок. Всплакнет и забудет.

– Вряд ли хозяин лавки его отпустит, – проговорил Мусаси, выходя на улицу.

От вчерашней непогоды не осталось и следа. Теплый ветерок ласкал кожу Мусаси, как бы сглаживая вину за вчерашний пронизывающий ветер.

Вода в реке Камо поднялась и неслась мутным потоком. На деревянном мосту на улице Сандзё самураи проверяли всех прохожих. Мусаси объяснили, что проверка устроена по причине скорого приезда сегуна. В столицу уже прибыла первая группа крупных и средних даймё. Из города удаляли опасных ронинов. Мусаси, сам ронин, с готовностью ответил на все вопросы и получил разрешение продолжить путь.

Проверка навела его на размышление о собственной участи странствующего ронина, который не служил ни клану Токугавы, ни их соперникам в Осаке. Побег из дома и участие в битве при Сэкигахаре на стороне Осаки объяснялись семейной традицией. Его отец верно служил Симмэну, князю Иги. Тоётоми Хидэёси умер за два года до битвы, сторонники, верные его сыну, взяли сторону Осаки. В Миямото Хидэёси считался величайшим из героев. Мусаси помнил сказания о подвигах легендарного воина, которые любил слушать по вечерам, сидя у очага. Воспитание, полученное в детстве и юности, жило в его душе, и сейчас Мусаси не колеблясь встал бы на сторону Осаки.

Мусаси многому научился со времени первых приключений юности. Сейчас он понимал, что его поведение в семнадцатилетнем возрасте было глупым и бесцельным. Преданная служба сюзерену не сводится к тому, чтобы слепо бросаться в драку, размахивая копьем. Самурай должен пройти весь путь до грани смерти. Самурай свершил нечто достойное и важное, если умирает с молитвой на устах за победу сюзерена. Теперь Мусаси так определял суть долга. В те далекие дни он и Матахати не имели представления о долге. Они жаждали славы, вернее, хотели легкой жизни без особых усилий со своей стороны. Странно, что они испытывали такие чувства. Мусаси благодаря Такуану постиг, что жизнь – бесценное сокровище, которое они с Матахати ни во что не ставили. Легкомысленно рисковали жизнью за жалкое жалованье самурая. Задним умом Мусаси понимал безрассудство их юности.

Мусаси незаметно для себя достиг Дайго, местечка к югу от города, и остановился передохнуть, потому что от быстрой ходьбы его прошиб пот.

– Подождите! Не уходите! – послышался издалека голос.

Посмотрев вниз на горную дорогу, Мусаси разглядел фигурку маленького водяного Дзётаро, бегущего со всех ног вверх по дороге. Вскоре мальчик сердито смотрел в глаза Мусаси.

– Вы меня обманули! – кричал Дзётаро. – Почему вы так поступили?

Мальчик запыхался, лицо его горело, слова были полны горечи. Он едва сдерживал слезы. Мусаси, не сдержавшись, рассмеялся, глядя на одежду мальчика. Вместо обычного одеяния на Дзётаро было кимоно, которое, правда, едва прикрывало колени, а рукава кончались на локтях. Деревянный меч за поясом был больше мальчика, тростниковая шляпа, болтавшаяся за спиной, напоминала зонт.

Браня Мусаси за нарушение слова, мальчик разразился слезами. Мусаси, обняв его, пытался успокоить ребенка, но Дзётаро безутешно рыдал, решив, верно, что в безлюдных горах нет свидетелей его плача.

– Тебе нравятся плаксы? – сказал наконец Мусаси.

– Мне все равно! – всхлипывал Дзётаро. – Вы взрослый, но обманули меня. Обещали взять в ученики и тайком ушли. Разве это достойно взрослого?

– Прости меня! – отозвался Мусаси.

От простых слов мальчик разрыдался еще громче.

– Хватит слез! – сказал Мусаси. – Я не хотел тебе лгать. У тебя есть отец и хозяин лавки. Я не мог увести тебя без разрешения хозяина, поэтому просил договориться с ним. Я не верю, что он тебя отпустил.

– Но почему вы не дождались ответа?

– Именно за это я извинился. Ты действительно говорил с хозяином?

– Да, – ответил мальчик, всхлипывая и сморкаясь в сорванные с дерева листья.

– Что он сказал?

– Отпустил меня.

– Правда?

– По его словам, ни один приличный воин или школа не возьмет такого сорванца, как я. Живший на постоялом дворе самурай – слабак, поэтому я ему под стать. Сказал, что я могу нести ваши вещи, и подарил на прощанье вот этот меч.

Рассуждения хозяина лавки вызвали у Мусаси улыбку.

– Потом я пришел на постоялый двор, – продолжал мальчик. – Старика не было, и я позаимствовал шляпу, которая висела под карнизом на крючке.

– Но это же вывеска заведения!

– Все равно. Она пригодится в дождь.

Судя по поведению Дзётаро, он считал все формальности, включая заверения в преданности, выполненными, поэтому возомнил себя произведенным в ученики Мусаси. Мусаси скрепя сердце смирился с присутствием мальчика. Быть может, оно и к лучшему. Мусаси сыграл не последнюю роль в том, что Тандзаэмон лишился служебного положения, поэтому стоило благодарить судьбу за дарованную возможность позаботиться о младшем Аоки. Так будет справедливо.

Дзётаро успокоился. Вдруг, что-то вспомнив, он полез за пазуху.

– Совсем забыл! Это вам, – сказал он, доставая письмо.

– Откуда оно у тебя? – спросил Мусаси, с интересом осматривая письмо.

– Помните, вчера я рассказывал о ронине, который много пил и расспрашивал о вас?

– Да.

– Когда я вернулся в лавку, он все еще сидел там. Он снова спрашивал о вас. Ну и пьяница! Один выдул целую бутылку сакэ! Потом написал это письмо и велел передать вам.

Мусаси, удивленно склонив голову набок, сломал печать. Взглянув сначала на подпись, он понял, что послание от Матахати, который действительно был крепко пьян, когда его писал. Казалось, иероглифы были навеселе. Мусаси, читая письмо, переживал и радость былого, и печаль. Не только почерк, но и содержание было невразумительным и путаным.

«После того как я покинул тебя на горе Ибуки, я никогда не забывал нашу деревню. Я не забывал старого друга. Случайно я услышал твое имя в школе Ёсиоки. Я был в растерянности тогда и не мог решить, встречаться с тобой или нет. Сейчас я в винной лавке. Много выпил».

Первые строки можно было разобрать, но дальше следовало что-то странное.

«После того как мы расстались, меня заперли в клетку похоти, и лень въелась в мои кости. Пять лет прошли в тупом безделье. Ты сейчас знаменит в столице как мастер меча. Пью за твое здоровье. Говорят, что Мусаси трус, гораздый лишь на бегство от вызова. Другие утверждают, что ему нет равных во владении мечом. Мне безразлично, правда это или ложь. Я просто счастлив, что твой меч заставил столицу говорить о тебе.

Ты умный. Ты сможешь проделать свой путь с помощью меча. Вспоминаю прошлое и думаю, почему я стал таким? Какой же я дурак! Глупый неудачник вроде меня должен умереть от стыда при встрече с таким мудрым другом, как ты. Не спеши осуждать меня! Впереди жизнь, и никто не знает, что принесет нам будущее. Не хочу встречаться с тобой сейчас, но настанет день, когда я захочу увидеться. Молюсь за твое здоровье».

Приписка, нацарапанная торопливыми иероглифами, извещала о том, что недавнее происшествие взбудоражило школу Ёсиоки, что Мусаси повсюду ищут, что ему следует остерегаться. Письмо завершалось следующими строками:

«Тебе нельзя умирать сейчас, когда ты вступил на стезю славы. Достигнув чего-то, я найду тебя, и мы вспомним былые дни. Береги себя, живи, потому что ты пример для меня».

Матахати, несомненно, желал ему добра, но чего-то недоговаривал. Зачем так хвалить друга и тут же поносить себя? «Почему, – думал Мусаси, – не написать просто: мы давно не виделись, давай встретимся и не спеша поговорим».

– Дзё, ты узнал адрес этого человека?

– Нет.

– Его знают в лавке?

– Вряд ли.

– Он часто заходит к вам?

– Нет. Я видел его в первый раз.

Мусаси подумал, что немедленно вернулся бы в Киото, знай он, где живет Матахати. Он хотел поговорить с другом детства, вразумить его, пробудить в нем юношеский пыл. Матахати оставался для него другом, и Мусаси хотел вытащить его из состояния безразличия, которое губило Матахати. Мусаси, конечно, хотел, чтобы Матахати объяснил своей матери, как она заблуждается, преследуя Такэдзо.

Мусаси и Дзётаро молча шли по дороге. Они спускались с горы Дайго, внизу уже виднелся перекресток Рокудзидзо.

– Дзё, у меня есть просьба к тебе, – вдруг сказал Мусаси мальчику.

– Слушаю!

– Хочу послать тебя с поручением. – Куда?

– В Киото.

– Откуда я только что пришел?

– Да. Отнеси письмо в школу Ёсиоки на улицу Сидзё. Расстроенный Дзётаро пнул камень.

– Не хочешь? – спросил Мусаси, в упор глядя на мальчика. Дзётаро неуверенно покачал головой.

– Я бы пошел, но мне кажется, что вы просто хотите избавиться , от меня.

Мусаси почувствовал неловкость от подозрений Дзётаро. Ведь он подорвал веру мальчика в слово старших.

– Нет! – решительно возразил Мусаси. – Самурай не лжет. Прости меня за то, что произошло утром. Случилось недоразумение.

– Хорошо, я отнесу.

У перекрестка они зашли в харчевню под названием «Рокуамида» и заказали обед.

Мусаси сел писать письмо Ёсиоке Сэйдзюро:

«Мне передали, что Вы и Ваши ученики разыскивают меня. Сейчас я нахожусь на горной дороге Ямато и намерен странствовать в окрестностях Иги и Исэ в течение года для продолжения занятий фехтованием. Сейчас я не намерен менять свои планы. Разделяю Ваше сожаление, что нам не довелось встретиться во время моего посещения Вашей школы. Хочу сообщить, что вновь буду в столице в первый или второй месяц будущего года. К той поре я надеюсь значительно усовершенствовать мастерство. Полагаю, что и Вы не будете пренебрегать тренировками. Позор падет на процветающую школу Ёсиоки Кэмпо, если она потерпит еще одно поражение, как случилось в мой недавний визит. С почтением шлю Вам пожелания доброго здоровья.

Симмэн Миямото Мусаси Масана».

Письмо было вежливым, но не оставляло сомнений в том, что Мусаси уверен в своем превосходстве. Мусаси исправил адрес, приписав к имени Сэйдзюро и учеников школы. Отложив кисть, Мусаси вручил письмо Дзётаро.

– Его можно бросить в ворота школы? – спросил мальчик.

– Нет! Ты должен постучать в главные ворота и отдать письмо слуге.

– Понял.

– Я бы попросил тебя еще об одной услуге, но думаю, что она затруднительна.

– Что?

– Не найдешь человека, который прислал мне письмо? Его имя Хонъидэн Матахати. Он мой старинный друг.

– Никакого труда.

– Серьезно? Как же ты его отыщешь?

– Обойду все питейные заведения и разузнаю. Мусаси рассмеялся.

– Здорово придумал! Из письма Матахати я понял, что он кого-то знает в школе Ёсиоки. Не лучше ли спросить о нем там?

– Что делать, когда я найду его?

– Передай, что на Новый год с первого по седьмое число я каждое утро буду ждать его на большом мосту на улице Годзё. Попроси его прийти туда в один из дней.

– Все?

– Да. Еще скажи, что я очень хочу его видеть.

– Понятно! А вас где искать?

– Спросишь в Ходзоине. Как только доберусь до Нары, отправлюсь туда. Ходзоин – храм, знаменитый монахами, которые владеют особой техникой сражения на копьях.

– Правду говорите?

– Ха-ха-ха! Какой недоверчивый! Не беспокойся. Если я не сдержу обещания, можешь отсечь мне голову.

Мусаси все еще смеялся, выходя из харчевни. Он направился в Нару, а Дзётаро побежал в сторону Киото. Перекресток дорог представлял собой неразбериху из людей в тростниковых шляпах, мелькающих в воз-Духе ласточек, ржущих лошадей. Протискиваясь в толкучке, Дзётаро оглянулся. Мусаси стоял, глядя ему вслед. Они издалека улыбнулись друг Другу, и каждый пошел своей дорогой.

ВЕСЕННИЙ ВЕТЕРОК

Акэми полоскала кусок ткани в реке Такасэ и пела песню, услышанную на представлении Окуни Кабуки. Извивающаяся в струях воды узорная материя напоминала цветы вишни, подхваченные ветром.

Ветерок любви залетел
В рукав кимоно.
Руки не поднять,
Неужели любовь тяжела?

Дзётаро стоял на дамбе. Он был в веселом настроении и одаривал всех дружелюбной улыбкой.

– Тетя, вы хорошо поете! – крикнул он.

– Глупость какая! – распрямилась Акэми. Ее взору предстал смешной мальчишка в огромной шляпе и с длинным деревянным мечом.

– Ты кто? Почему называешь меня «тетя»? Я не старая!

– Ладно. Хорошенькая юная девица. Подходит?

– Прекрати! – рассмеялась Акэми. – Мал еще, чтобы отпускать комплименты. Вытри нос!

– Я просто хотел спросить.

– Ой! – вдруг всполошилась Акэми. – Лоскут уплыл!

– Не беспокойся!

Дзётаро помчался вдоль берега и выловил ткань мечом. «Меч хоть на это сгодился!» – мелькнуло у него в голове. Акэми, поблагодарив мальчика, спросила, не может ли она ему помочь.

– Где находится «Ёмоги»?

– Совсем рядом, это наше заведение.

– Приятная весть. Я долго искал.

– Зачем? Ты откуда?

– Оттуда, – неопределенно махнул рукой Дзётаро.

– А поточнее?

Дзётаро на мгновение задумался.

– Сам толком не знаю. Акэми хихикнула.

– Ерунда. А зачем тебе в «Ёмоги»?

– Ищу человека по имени Хонъидэн Матахати. В школе Ёсиоки мне сказали, что его можно найти в «Ёмоги».

– Но его здесь нет.

– Врешь!

– Правда. Он жил с нами, но недавно ушел. – Куда?

– Не знаю.

– Кто-то у вас должен знать?

– Моя мать тоже не знает. Он просто сбежал.

– Неужели?

Мальчик присел на корточки, растерянно уставясь на реку.

– Что же мне делать?

– Кто тебя прислал?

– Мой учитель.

– А он кто?

– Его зовут Миямото Мусаси.

– Ты принес письмо?

– Нет! – замотал головой Дзётаро.

– Хорош гонец! Не знает, откуда и зачем явился с пустыми руками!

– Я должен передать послание устно.

– Какое? Боюсь, что Матахати больше не вернется, но если объявится, я бы сообщила ему.

– По-моему, я не должен доверяться посторонним.

– Как хочешь. Решай сам.

– Ладно. Мусаси сказал, что очень хочет увидеть Матахати. Он будет ждать Матахати каждое утро с первого по седьмое число Нового года на большом мосту на улице Годзё. Пусть Матахати придет на мост в один из указанных дней.

Акэми невольно расхохоталась.

– Впервые слышу такое! Мусаси, значит, шлет послание Матахати сейчас, сообщая о свидании в будущем году? Твой учитель такой же чудак, как и ты!

Дзётаро нахмурился, возмущенно вздернув плечи.

– Не нахожу ничего смешного! Акэми наконец справилась со смехом.

– Ты рассердился?

– Конечно! Я вежливо попросил тебя о помощи, а ты хохочешь, как безумная.

– Прости меня, я и правда со странностями. Больше не засмеюсь. Если Матахати вернется, я передам ему твое послание.

– Обещаешь?

– Клянусь!

Закусив губу, чтобы не улыбнуться, Акэми спросила:

– Повтори имя человека, который прислал тебя.

– Память у тебя неважная. Миямото Мусаси.

– Как ты пишешь «Мусаси»?

Подняв бамбуковую щепку, Дзётаро нацарапал на песке два иероглифа.

– Это ведь читается «Такэдзо»! – воскликнула Акэми.

– Его имя не Такэдзо, а Мусаси.

– Да, но эти иероглифы можно прочитать и как «Такэдзо».

– Упряма же ты! – проворчал Дзётаро, швыряя щепку в воду. Акэми немигающим взглядом смотрела на иероглифы, начертанные на песке. Подняв глаза на Дзётаро, она внимательно оглядела его с головы до ног.

– Твой Мусаси случаем не из Ёсино в провинции Мимасака? – тихо спросила она.

– Да. Я из Харимы, а он из деревни Миямото соседней провинции Мимасака.

– Он высокий и сильный? И не бреет макушку?

– Да. Откуда ты знаешь?

– Я помню, он однажды рассказал мне, что в детстве у него на макушке вскочил громадный чирей, от которого остался шрам. Если он будет брить макушку, как все самураи, безобразный шрам будет виден.

– Он тебе рассказал? Когда?

– Пять лет назад.

– Ты знаешь моего учителя так давно?

Акэми не отвечала. Нахлынувшие воспоминания захватили ее так, что ей трудно было говорить. Со слов мальчика она убедилась, что Мусаси и Такэдзо – одно лицо. Акэми страстно захотелось его увидеть. Ей опротивели проделки матери, она видела, как гибнет Матахати. С первого взгляда Акэми приглянулся Такэдзо, и годы убедили ее в правильности первого впечатления. Она радовалась, что до сих пор не вышла замуж. Такэдзо совсем не похож на Матахати!

Акэми не раз обещала себе никогда не связывать свою судьбу с типами, которые пьянствовали в «Ёмоги». Она презирала таких мужчин, храня в сердце образ Такэдзо. Ее не покидала надежда когда-нибудь встретить его. Такэдзо представлялся в ее мечтах, когда она пела любовные песни.

Посчитав задание выполненным, Дзётаро сказал:

– Мне пора. Не забудь все передать Матахати, если он вернется.

Дзётаро засеменил по узкой тропке на гребне дамбы.

Воловья упряжка тащила гору мешков с рисом или чечевицей, а может, и другого местного продукта. Гору венчала надпись, сообщавшая, что это подношение истовых верующих храму Кофукудзи в Наре. Этот храм знал даже Дзётаро, поскольку Кофукудзи был символом Нары.

Глаза Дзётаро вспыхнули озорным блеском. Догнав повозку, он забрался на нее, даже ухитрился присесть незаметно для извозчика. Мешки не только скрывали его, на них можно было удобно откинуться.

По обе стороны дороги тянулись поля с ровными рядами ухоженных чайных кустов. Вишня только зацветала. Крестьяне возделывали поля, молясь о том, чтобы в этом году земли не потоптали ноги солдат и копыта лошадей. Женщины, склонившись над ручьями, мыли овощи. Горный тракт Ямато жил мирной жизнью.

«Мне здорово повезло», – думал Дзётаро, устраиваясь поудобнее среди мешков. Его клонило в сон. Когда колесо наезжало на камень и телегу встряхивало, Дзётаро таращил глаза, мысленно благодаря дорогу, не дававшую ему проспать Нару. Езда была вдвойне приятна – не надо было идти пешком, и путь до Нары укоротился.

На выезде из деревни Дзётаро сорвал на ходу лист камелии. Приложив его к губам, он стал насвистывать мелодию. Извозчик оглянулся, но никого не увидел. Свист не умолкал, извозчик несколько раз поворачивал голову назад, потом, остановив воз, пошел вокруг телеги.

Дармовой попутчик ему не понравился, и возница принялся дубасить мальчишку, а тот начал оглушительно вопить.

– Ты что здесь делаешь? – орал извозчик.

– Разве я мешаю вам?

– Да!

– Не вы же впряжены в телегу?

– Наглый сорванец! – истошно заорал извозчик, швырнув Дзётаро на землю.

Тот мячиком откатился к дереву. Телега двинулась дальше. Скрип удалявшихся колес звучал словно смех над незадачливым Дзётаро.

Он поднялся с земли и вдруг обнаружил пропажу бамбукового пенала, в котором находился ответ из школы Ёсиоки. Пенал висел у него на шее на шнурке. Мальчик принялся шарить вокруг, но безуспешно. Потеряв надежду, он ходил кругами, уставившись в землю. Молодая женщина, одетая по-дорожному, в широкополой шляпе, наполовину закрывавшей лицо, остановилась рядом.

– Ты что-то потерял? – спросила она.

Дзётаро, мельком взглянув на нее, кивнул и снова уставился себе под ноги.

– Там были деньги?

Поглощенный поисками, Дзётаро бросил отрицательный ответ, не обращая внимания на женщину.

– Ты ищешь бамбуковый пенал, не очень длинный и со шнурком? Дзётаро подскочил от удивления.

– Откуда вы знаете?

– Так это за тобой гонялись возчики, браня за то, что ты дразнил их лошадей?

– Э-э... Ну и что?

– Когда ты удирал от них, шнур, верно, порвался. Пенал упал на, дорогу, и его подобрал какой-то самурай, который как раз разговаривал с возчиками. Вернись и забери свой пенал у него.

– А вы ничего не напутали?

– Нет.

– Спасибо!

Дзётаро сделал несколько шагов, и молодая женщина окликнула его:

– Подожди! Не надо никуда бежать. Я вижу того самурая, он направляется сюда. Вон тот, в рабочих хакама.

Дзётаро, застыв на месте, впился глазами в незнакомца.

Это был внушительного вида мужчина лет сорока. Все в нем было крупнее обычного – рост, иссиня-черная борода, широкие плечи, мощная грудь. На кожаные носки у него были надеты соломенные сандалии-дзори, ноги, казалось, попирали землю. Дзётаро с первого взгляда понял, что перед ним выдающийся воин, состоящий на службе у очень знатного даймё. Оробев, мальчик боялся подать голос.

Самурай, к счастью, заговорил первым, подозвав к себе Дзётаро:

– Не ты ли, разиня, обронил бамбуковый пенал перед храмом Мам-пукудзи?

– Это он! Вы нашли его?

– Не знаешь, что надо прежде сказать слово «спасибо»?

– О, простите! Благодарю вас, господин.

– В пенале важное письмо. Когда хозяин посылает тебя с поручением, ты не должен останавливаться по дороге, дразнить лошадей, цепляться за телеги и отвлекаться на посторонние дела.

– Да, господин! Вы заглянули внутрь?

– Разумеется. Когда что-то находишь, то разглядываешь вещь и потом возвращаешь хозяину. Я не сломал печать на письме. Теперь ты должен проверить, все ли в порядке.

Дзётаро, сняв колпачок пенала, заглянул внутрь. Убедившись, что письмо невредимо, он повесил пенал на шею и мысленно поклялся не потерять его.

Женщина, казалось, радовалась не меньше Дзётаро.

– Вы очень добры, господин, – поблагодарила она самурая, как бы извиняясь за недостаточную учтивость мальчика.

Все трое зашагали по дороге.

– Мальчик с вами? – спросил самурай.

– Нет, впервые вижу его. Самурай улыбнулся:

– Вместе вы и правда выглядели бы странно. Он – потешный дьяволенок. И на шляпе надпись «Сдаем ночлег».

– Он по-ребячьи непосредственный, поэтому такой милый. Мне он нравится. Ты куда идешь? – спросила женщина, обратившись к мальчику.

Шагая между взрослыми, Дзётаро повеселел.

– В Нару, в храм Ходзоин.

Внимание Дзётаро привлек узкий длинный предмет, завернутый в парчу, который выглядывал из-под оби девушки.

– У вас тоже пенал с письмом? Смотрите не потеряйте!

– Пенал? Где?

– В оби. Девушка рассмеялась.

– Это не пенал, малыш, а флейта.

– Флейта?

Дзётаро горящим от любопытства взором уставился на парчовый сверток, едва не уткнувшись головой в грудь девушки. Внезапно он отшатнулся от попутчицы, не сводя с нее застывшего взгляда.

Дети способны оценить женскую красоту или, по крайней мере, инстинктивно почувствовать целомудрие женщины. Дзётаро восхитился очарованием девушки. Он ощутил несказанное счастье и благоволение судьбы, оказавшись рядом с такой красавицей. Сердце Дзётаро бешено колотилось, голова слегка кружилась.

– Флейта... Вы играете на флейте, тетя? – спросил он. Вспомнив, как на слово «тетя» обиделась Акэми, Дзётаро изменил вопрос: – Как вас зовут?

Девушка рассмеялась и бросила веселый взгляд на самурая поверх головы мальчика. Похожий на медведя воин тоже расхохотался и в густой бороде сверкнули крепкие, ослепительно белые зубы.

– Славный мальчуган! Если ты спрашиваешь у кого-то имя, то сначала должен назвать свое. Так поступают вежливые люди.

– Меня зовут Дзётаро.

Ответ вызвал новый приступ смеха.

– Так не честно! – закричал Дзётаро. – Вы узнали мое имя, а я до сих пор не знаю вашего. Как вас зовут, господин?

– Сода, – ответил самурай.

– Это фамилия. А имя?

– С твоего позволения я пока не назову имени. Довольный, Дзётаро обратился к девушке:

– Теперь ваша очередь представиться. Наши имена вам известны. Будет невежливо, если вы скроете свое?

– Меня зовут Оцу.

– Оцу?

Дзётаро на мгновение задумался, ответ, видимо, его удовлетворил, и он продолжал:

– Почему вы странствуете с флейтой?

– Зарабатываю на жизнь.

– Это ваше ремесло?

– Я не знаю человека, для которого игра на флейте была бы ремеслом, но флейта позволяет мне совершать долгие путешествия. По-моему, игра на флейте для меня стала средством зарабатывать на жизнь.

– Вы играете такую музыку, которую я слышал в квартале Гион и в храме Камо? Музыку для храмовых танцев?

– Нет.

– Музыку для танцев? Кабуки?

– Нет.

– А что же?

– Самые простые мелодии.

Самурай тем временем разглядывал длинный деревянный меч Дзётаро.

– Что это у тебя за поясом? – поинтересовался он.

– Деревянный меч, неужели не ясно? Я-то думал, что вы самурай!

– Да, я самурай. Я просто удивился, что ты его таскаешь. Зачем он тебе?

– Буду учиться фехтованию. .

– Неужели? У тебя есть учитель?

– Да.

– Письмо ему адресовано?

– Да.

– Если он твой учитель, то должен быть истинным мастером.

– Не совсем. – То есть?

– Все говорят, что он слабак.

– Тебе не обидно состоять при слабом учителе?

– Я и сам мечом не владею, так что мне все равно.

Самурай изумился. Едва сдерживая улыбку, он серьезно смотрел на мальчика.

– Ты изучал основы фехтования?

– Не совсем. Вообще-то я еще ничему не учился. Самурай, не выдержав, расхохотался.

– С тобой дорога покажется короче. Ну, а вы, барышня, куда направляетесь?

– В Нару. Пока не знаю, куда именно в Наре. Больше года я разыскиваю одного ронина. Говорят, их теперь много в Наре, вот я и иду туда, хотя не очень доверяю слухам.

Показался мост в Удзи. На веранде чайной благообразный старик обслуживал посетителей. Заметив Соду, старик приветливо поздоровался.

– Как приятно видеть человека из Ягю! – сказал он. – Заходите! Милости просим!

– Мы передохнем немного. Не найдется ли для мальчика чего-нибудь сладкого?

Спутники Дзётаро сели, но он стоял. Сидение было скучным делом для него. Когда принесли сласти, Дзётаро сгреб их в кулак и убежал на пригорок за чайным домиком.

Оцу, отпивая чай маленькими глотками, спросила старика:

– Далеко ли до Нары?

– Изрядно. Даже хороший ходок до заката доберется лишь до Кидзу. Такой девушке, как вы, придется заночевать в Таге или Идэ.

В разговор вмешался Сода.

– Барышня уже несколько месяцев ищет одного человека. По-твоему, молодой женщине безопасно в наши дни идти одной в Нару, не зная, где остановиться на ночлег?

Старик от изумления округлил глаза.

– Неужели она не подумала об этом? И речи быть не может! – решительно заявил он. Старик замахал на Оцу руками. – И думать нечего! Если бы с тобой был надежный попутчик, тогда другое дело. Для одинокой девушки Нара – очень опасное место.

Хозяин налил себе чаю и пустился в рассказы о том, что слышал о жизни в Наре. Большинство полагают, что древняя столица – безмятежный уголок со множеством красивых храмов и стадами ручных оленей, благодатное место, обойденное войной и голодом. На самом деле город давно изменился. Никто не знает, сколько ронинов из потерпевших поражение в битве при Сэкигахаре укрылось в Наре. Сторонники Осаки, они сражались в основном в Западном войске. Лишенные средств к существованию, ронины теперь потеряли надежду найти себе применение в мирной жизни. Укрепление сёгуната Токугавы лишало беглецов возможности со временем взяться за меч, не нарушая законов.

Не у дел оказалось около ста тридцати тысяч самураев. Победоносный клан Токугава конфисковал владения, приносившие в год до шести с половиной миллионов коку риса. Собственность была частично возвращена некоторым феодальным владетелям, однако почти восемьдесят даймё с доходом в двадцать миллионов коку риса безвозвратно лишились своих поместий. На каждые сто коку приходилось по три самурая, потерявших службу и рассеявшихся по разным провинциям, а с учетом их домочадцев и слуг общее количество составляло не менее ста тысяч человек.

Войскам Токугавы было трудно контролировать Нару и окрестности горы Коя, где располагалось множество храмов. Эти места считались надежным убежищем для беглецов, стекавшихся сюда толпами.

– Возьмите знаменитого Санаду Юкимуру, – продолжал старик. – Он скрывается на горе Кудо. Про Сэнгоку Соя говорят, что он прячется неподалеку от храма Хорюдзи, а Бан Данъэмон – в храме Кофукудзи. Сколько их таких!

Все они были обречены на смерть, покажись они на людях. Будущее они связывали только с новой войной.

По мнению старика, знаменитые ронины, выйдя из укрытия, не пропали бы. Имея высокий авторитет, они обеспечили бы себя и свои семьи. Куда опаснее были нищие самураи, рыскавшие по окраинам и закоулкам города в поисках работы для своих мечей. Добрая половина этих молодцов затевала драки, играла в азартные игры и нарушала закон другими способами, надеясь, что затеянные ими беспорядки заставят Осаку взбунтоваться и вновь взяться за оружие. Некогда тихий город Нара превратился в гнездо отъявленных сорвиголов. Девушке идти туда одной все равно что облить кимоно маслом и прыгнуть в огонь. Старик настаивал, чтобы Оцу изменила первоначальный план.

Оцу задумалась. Будь у нее капля уверенности во встрече с Мусаси в Наре, она без страха пошла бы туда. Ее надежды не имели почвы под собой. Она просто шла в Нару, как путешествовала по другим местам с той поры, как Мусаси бросил ее на мосту в Химэдзи.

Замешательство девушки не ускользнуло от Соды.

– Ваше имя Оцу, так ведь?

– Да.

– Я не сразу решился предложить вам, Оцу, но послушайте меня. Почему бы вместо Нары вам не отправиться во владения Коягю?

Сода посчитал нужным подробнее рассказать о себе, чтобы развеять возможные сомнения девушки и уверить ее в искренности намерений.

– Меня зовут Сода Кидзаэмон, я состою на службе у семейства Ягю. Мой сюзерен, которому уже восемьдесят лет, сейчас не у дел. Он тоскует от праздности. Услышав, что вы играете на флейте, я подумал, как чудесно пригласить вас к нам, чтобы вы музыкой отвлекали старца от грусти. Вам бы подошла такая работа?

Старик тут же поддержал самурая.

– Непременно соглашайтес