/ / Language: Русский / Genre:sf_social / Series: Вспомнить все. Миры Филипа Дика

Порог между мирами (сборник)

Филип Дик

О чем бы ни писал Филип Дик - об альтернативном постьядерном будущем, о путешествиях во времени под наркозом или о вторжении колонизаторов в параллельный мир, - он делал это так, как не получилось бы ни у кого другого. Придуманные им фантастические реальности, кажется, можно пощупать руками - настолько тщательно они проработаны, а его герои - это живые люди, абсолютно естественно ведущие себя в абсолютно неестественных ситуациях. Если добавить к этому парадоксальные сюжеты и не теряющие актуальности темы, легко понять, почему книги Филипа Дика переведены на множество языков и переиздаются уже более полувека. Романы, вошедшие в этот том, принадлежат к среднему периоду творчества писателя. «Порог между мирами» на русском языке публикуется впервые. «Когда наступит прошлый год» переведен специально для этого издания. Содержание: Доктор Бладмани, или Как мы стали жить после бомбы (роман, перевод Н. Переверзевой), стр. 5-284 Порог между мирами (роман, перевод К. Плешкова), стр. 285-480 Когда наступит прошлый год (роман, перевод К. Плешкова), стр. 481-746

Филип Дик

Порог между мирами

Доктор Бладмани, или Как мы стали жить после бомбы

1

Ранним солнечным утром Стюарт Макконти подметал тротуар перед входом в «Модерн ТВ. Продажа и ремонт телевизоров», привычно отмечая шум машин, проезжающих по Шаттак–авеню, и перестук каблучков секретарш, спешащих в свои конторы, — все звуки и запахи новой наступающей недели, за время которой хороший продавец может многое успеть. Он думал о горячем рогалике и кофе часов в десять утра — его втором завтраке. Он думал о покупателях, с которыми уже имел дело: как они все возвращаются, чтобы сделать покупку — может быть, сегодня, — тогда его книга продаж переполнится подобно библейской чаше. Продолжая подметать, он напевал песенку из нового альбома Бадди Греко и думал, каково это: быть всемирно известным певцом, так, что все хотят тебя видеть и поэтому платят деньги за вход к Харраху в Рино или модные ночные клубы Лас–Вегаса, где Стюарт никогда не бывал, но о которых так много слышал.

Ему было двадцать шесть лет; в пятницу после работы он иногда ездил по десятиполосному шоссе из Беркли в Сакраменто и через Сьерру в Рино — там можно было сыграть и найти девушек. Он работал у Джима Фергюссона, владельца «Модерн ТВ», за жалованье и процент с продажи, считался хорошим продавцом и потому неплохо зарабатывал. Кроме того, в 1981 году дела шли недурно. Еще один год экономического бума, за время которого Америка стала сильнее и богаче, что ощущал каждый.

— Доброе утро, Стюарт, — крикнул ему через улицу пожилой ювелир мистер Кроди.

Он шел в свой магазинчик. Все конторы и лавки открывались, было уже больше девяти. Даже доктор Стокстилл, психиатр, специалист по психосоматическим расстройствам, появился с ключом в руке, чтобы начать дорогостоящий прием в своем стеклянном офисе, выстроенном на деньги страховой компании. Доктор Стокстилл ставил свою шикарную заграничную машину возле самого входа — он мог себе позволить платить по пять долларов в день за парковку. Затем прошла хорошенькая длинноногая секретарша доктора, на голову выше хозяина. И конечно, пока Стюарт, опершись на щетку, стоял и наблюдал, к офису доктора уже подбирался бочком первый псих.

Наблюдая за ним, Стюарт думал: в мире полно психов. Психиатры гребут деньги лопатами. Если бы мне пришлось идти к психиатру, я бы вошел и вышел через черный ход. Никто не увидел бы меня и не хихикал. Он думал: может быть, некоторые из пациентов доктора так и поступают, и черный ход существует для больных или, скорее, для тех (он поправился), кто не хочет выставлять себя на всеобщее обозрение, — для тех, у кого просто проблемы, война на Кубе, например, и кто вовсе не псих, а только встревожен.

У него у самого были основания для тревоги: его могли призвать на кубинскую войну, которая сейчас безнадежно завязла в горах, несмотря на новые миниатюрные бомбы, уничтожающие живую материю, — они доставали жирных китаез, как бы глубоко те ни закопались. Стюарт не обвинял президента — кто же знал, что китайцы решат выполнить договор о взаимопомощи. Только мало кто возвращался домой после сражений с китаезами, не заразившись вирусной костной инфекцией. Тридцатилетний боевой ветеран походил на высохшую мумию, пролежавшую на дворе не меньше ста лет… и Стюарт Макконти с трудом представлял себе, как можно прийти в себя после такого, снова продавать стереотелевизоры и продолжать делать карьеру продавца.

— Доброе утро, Стю! — Девичий голос вернул его к действительности. — Размечтался с утра? — Это прошла мимо, улыбнувшись ему, маленькая темноглазая официанточка из кондитерской Эди.

— Да нет, какого черта! — возразил Стюарт и снова начал энергично подметать тротуар.

На другой стороне улицы крадущийся пациент доктора Стокстилла — сплошное черное пятно: черные волосы и глаза, бледная кожа, плотно закутан в угольно–черный плащ — помедлил, чтобы зажечь сигарету и оглядеться. Стюарт увидел осунувшееся лицо, широко раскрытые глаза и заметил рот, особенно рот — крепко сжатый, но в то же время с обвисшей плотью, как будто зубы и челюсти давным–давно сточило непомерное давление, а напряжение осталось; и Стюарт отвел глаза от этого несчастного лица.

Значит, вот что это такое, подумал он. Быть сумасшедшим… Истончаться, как бы пожираться чем–то… он не знал чем. Временем или, может быть, водой — чем–то бесконечно текучим. Он видел подобные лица и раньше, наблюдая за тем, как приходят и уходят пациенты доктора, но никогда не видел такого полного и страшного износа.

Внутри «Модерн ТВ» зазвонил телефон, и Стюарт поспешил к нему. Когда он вернулся на улицу, человек в черном уже ушел, и день сразу снова стал ясным и многообещающим, но Стюарту, взявшемуся опять за щетку, было не по себе.

Я знаю этого человека, подумал он. Я видел его на фотографии или встречал в магазине. Либо он старый покупатель, может быть, даже друг Фергюссона, либо какая–нибудь важная шишка.

Раздумывая над этим, он продолжал подметать.

Своему новому пациенту доктор Стокстилл предложил:

— Кофе? Чай? Кока–кола? — И прочел про себя карточку, которую мисс Пурселл положила ему на стол. — Мистер Триз, — произнес он вслух. — Вы, случайно, не в родстве с известным семейством английских литераторов? Айрис Три, Макс Бирбом…[1]

Мистер Триз сказал с резким акцентом:

— Это не настоящее мое имя. — Голос его звучал раздраженно и нетерпеливо. — Оно пришло мне на ум, когда я разговаривал с вашей девушкой.

Доктор Стокстилл удивленно взглянул на пациента.

— Я известен всему миру, — сказал мистер Триз. — Странно, что вы меня не узнаете, вы, должно быть, затворник или того хуже. — Он резко провел дрожащей рукой по длинным черным волосам. — Меня ненавидят и хотели бы уничтожить тысячи, даже миллионы людей. Естественно, я должен принимать защитные меры — вот я и назвался вымышленным именем.

Он откашлялся и быстро затянулся сигаретой, держа ее по–европейски — горящим концом вниз, почти обжигая кисть руки.

О господи, подумал доктор Стокстилл. Теперь я узнал его. Это же Бруно Блутгельд, физик. И он говорит чистую правду — множество людей и здесь и на Востоке хотели бы добраться до него из–за неправильных расчетов 1972 года, из–за ужасного выхода из–под контроля ядерного атмосферного взрыва, который, по расчетам Блутгельда, не должен был никому причинить вреда.

— Вы хотите, чтобы я узнал вас? — спросил доктор Стокстилл. — Или вы предпочитаете оставаться мистером Тризом? Решайте — мне все равно.

— Давайте просто двигаться дальше, — проскрипел мистер Триз.

— Будь по–вашему. — Доктор Стокстилл устроился поудобнее и чиркнул пером по листу отрывного блокнота. — Продолжайте.

— Говорит ли вам что–нибудь, как психиатру, невозможность находиться в обычном автобусе с дюжиной или около того незнакомых людей? — Мистер Триз внимательно наблюдал за реакцией доктора.

— Может быть, — сказал Стокстилл.

— Я чувствую, как они пялятся на меня.

— Почему?

— Из–за моего уродства, — сказал мистер Триз.

Не подавая виду, доктор Стокстилл ухитрился быстро рассмотреть пациента. Он видел перед собой человека средних лет, крепкого телосложения, с черными волосами и заметной черной щетиной на необычно бледном лице. Он видел под глазами мешки от усталости и напряжения и отчаяние в самих глазах. У физика была угреватая кожа, ему следовало бы подстричься, черты лица искажало беспокойство, но никакого уродства доктор не заметил. За исключением явного переутомления, это было обычное лицо; оно не привлекло бы внимания в толпе.

— Разве вы не видите пятен? — хрипло спросил мистер Триз, указывая на щеки и подбородок. — Эти уродливые отметины, отличающие меня от всех.

— Нет, — сказал Стокстилл, рискнув говорить прямо.

— Они там, — продолжал мистер Триз, — под кожей. Но тем не менее люди замечают их и пялятся. Я не могу поехать на автобусе, войти в ресторан или театр. Я не могу пойти в Сан–Францисскую оперу, на балет, симфонический концерт и даже в ночной клуб — посмотреть на какого–нибудь из этих современных певцов. Если мне и удается войти незамеченным, то почти сразу приходится уходить. На меня начинают обращать внимание, я слышу реплики…

— Повторите их.

Мистер Триз замолчал.

— Вы сами только что сказали, — продолжал Стокстилл, — что вы известны всему миру, — разве не естественно для людей перешептываться, когда среди них появляется знаменитость собственной персоной? Разве не всегда так было? Ваша работа вызывает споры, как вы говорите… вражду, и, возможно, имеют место пренебрежительные замечания. Но ведь каждый, на кого обращают внимание…

— Не то! — прервал его мистер Триз. — К такому я привык. Я ведь пишу статьи, появляюсь на телеэкранах — я привык, я знаю, что такое публичное внимание… Это же связано с моей личной жизнью. С моими самыми затаенными мыслями. — Он пристально посмотрел на Стокстилла и сказал: — Они читают мои мысли и рассказывают мне о моей личной жизни во всех подробностях. У них есть доступ к моему мозгу.

Paranoia sensitiva, подумал Стокстилл. Хотя, конечно, надо провести тестирование… особенно тесты Роршаха. Эта болезнь может быть развитием вялотекущей шизофрении, это могут быть финальные стадии хронического болезненного процесса. Или…

— Одни люди могут видеть пятна на моем лице и читать мои мысли более четко, чем другие, — сказал мистер Триз, — я наблюдал целый спектр возможностей. Кто–то едва осознает, другие моментально оценивают гештальт[2] моих отличий, моих стигматов. Вот, например, когда я шел сюда, на другой стороне улицы негр подметал тротуар… он прекратил работу и уставился на меня. Конечно, он был слишком далеко, чтобы насмехаться, тем не менее он видел. Это типично, как я заметил, больше для представителей низших классов, чем для образованных и культурных людей.

— Интересно, почему так? — спросил Стокстилл, продолжая делать заметки в блокноте.

— Это уж вам виднее, если вы вообще хоть в чем–нибудь разбираетесь. Женщина, рекомендовавшая вас, говорила, что вы весьма компетентны.

Мистер Триз смотрел на доктора так, словно не замечал в нем пока никаких следов компетентности.

— Думаю, лучше узнать от вас предысторию, — сказал Стокстилл. — Я полагаю, меня рекомендовала Бонни Келлер. Как она поживает? Я не видел ее с апреля прошлого года или около того… Ее муж наконец оставил работу в сельской школе, как намеревался?

— Я пришел к вам не для того, чтобы обсуждать Джорджа и Бонни Келлер, — сказал мистер Триз. — Я загнан в угол, доктор. В любой момент может быть принято решение покончить со мной. Это состояние тревоги длится так долго, что… — Он остановился. — Бонни думает, что я болен, а я ее очень уважаю. — Голос его стал низким и почти неслышным. — Поэтому я обещал, что схожу к вам хотя бы один раз.

— Келлеры по–прежнему живут в Вест–Марине?

Мистер Триз кивнул.

— У меня там летний домик, — сказал Стокстилл. — Я поклонник парусного спорта. Стараюсь как можно чаще выходить в залив Томпалес. А вы ходили когда–нибудь под парусом?

— Нет.

— Расскажите мне, где и когда вы родились?

— В Будапеште, в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, — сказал мистер Триз.

Доктор Стокстилл, искусно задавая вопросы, постепенно выяснял историю жизни своего пациента в деталях, факт за фактом. Это было важно для последующей работы: сначала диагноз, а затем, если возможно, лечение. Анализ, а затем терапия. Известный всему миру человек с бредовой идеей, что незнакомые люди пялятся на него, — как в таком случае отличить реальность от фантазии? Что является границей, отделяющей одно состояние от другого?

Было бы так легко, понял Стокстилл, найти в этом случае патологию. Легко и заманчиво. Человек, которого так ненавидят… И я разделяю их чувства, признался доктор сам себе, — их , о которых говорит Блутгельд, то есть Триз. Я ведь тоже часть общества, часть цивилизации, которую поставили под угрозу чудовищные ошибки в расчетах этого человека. Могло ведь быть так, что и мои дети погибли бы из–за этого человека, высокомерно заявившего, что он не может ошибаться.

Но здесь было нечто большее, чем простое высокомерие. Сейчас Стокстилл чувствовал в этом человеке искаженную личность. Он видел его интервью по телевизору, слушал, как он говорит, читал его фантастические антикоммунистические речи — и пришел к обоснованному выводу, что Блутгельд таил в душе ненависть к людям, глубочайшую и всепроникающую, достаточную для того, чтобы на каком–то уровне подсознания ему захотелось ошибиться, захотелось рискнуть жизнями миллионов.

Неудивительно, что директор ФБР Ричард Никсон так яростно выступал против «воинствующего поклонника антикоммунистов в высших научных кругах». Никсон тревожился задолго до трагической ошибки 1972 года. Элементы паранойи с манией величия были налицо — и проницательный знаток людей Никсон распознал их, так же как и многие другие наблюдатели.

И они явно были правы.

— Я приехал в Америку, — говорил мистер Триз, — для того, чтобы скрыться от коммунистических агентов, которые хотели убить меня. Они охотились за мной уже тогда… и нацисты, конечно, тоже. Они все охотились за мной.

— Понятно, — сказал Стокстилл, продолжая писать.

— Они все еще преследуют меня, но в конце концов они останутся с носом, — хрипло сказал мистер Триз, зажигая новую сигарету. — Потому что Бог на моей стороне. Он видит, что мне нужно, и Он часто говорит со мной и дарует мне необходимую мудрость, чтобы пережить моих преследователей. Сейчас я работаю над новым проектом недалеко от Ливермора. Его результаты будут сокрушительны для наших врагов.

Наши враги, думал Стокстилл. Кто наш враг, если не вы, мистер Триз? Не вы ли сидите здесь и несете параноидальный бред? Как вам удалось получить высокий пост, который вы сейчас занимаете? Кто ответит за вручение вам власти над жизнями других людей и за сохранение этой власти даже после фиаско 1972 года? Вы и они — вот наши настоящие враги.

Все опасения подтверждаются: вы безумны, ваше присутствие здесь доказывает это. Или нет? Стокстилл думал: нет, ничего не доказывает, и, возможно, я должен расписаться в собственном бессилии; возможно, с моей стороны неэтично пытаться иметь с вами дело, учитывая те чувства, которые я к вам питаю… Я не могу занять беспристрастную позицию, я не могу смотреть на вас только с научной точки зрения — поэтому и мой анализ, и мой диагноз могут оказаться ошибочными.

— Почему вы так смотрите на меня? — спросил мистер Триз.

— То есть? — прошептал Стокстилл.

— Вам отвратительно мое уродство?

— Нет, нет, — ответил Стокстилл, — совсем не поэтому…

— Тогда все дело в моих мыслях — вы их прочли, они кажутся вам отвратительными, и вы бы хотели, чтобы я никогда не обращался к вам?

Поднявшись на ноги, мистер Триз резко двинулся к выходу.

— Всего хорошего.

— Подождите. — Стокстилл пошел за ним. — Давайте закончим хотя бы с биографией, мы только–только начали…

Пристально глядя на доктора, мистер Триз сказал после некоторой паузы:

— Я доверяю Бонни Келлер. Я знаю ее политические взгляды… она не участвует в мировом коммунистическом заговоре, имеющем целью уничтожить меня при любой возможности.

Он снова сел и казался сейчас более собранным. Но в его позе чувствовалась настороженность. Он не позволит себе расслабиться в присутствии врача ни на момент, Стокстилл знал это. Он не откроется, не будет искренен. Он и дальше останется недоверчивым и, возможно, будет прав, думал доктор.

Паркуя машину, Джим Фергюссон, владелец «Модерн ТВ», увидел своего продавца Стюарта Макконти, который облокотился на щетку перед магазином и не подметал, а мечтал о чем–то. Следуя за его взглядом, Фергюссон увидел, что продавец не любуется проходящей мимо девушкой или какой–нибудь необычной машиной — Стю нравились девушки и машины, и это было нормально, — а рассматривает пациентов, входящих в офис доктора на другой стороне улицы, а это уже нормальным не назовешь. Так или иначе, какое до них дело Макконти?

— Ну–ка, — сказал Фергюссон, быстро подходя к магазину, — прекрати это. В один прекрасный день ты можешь заболеть, и как тебе понравится, если какой–нибудь тупица будет пялиться на тебя, когда ты пойдешь к доктору?

— Представляете, — повернул голову Стюарт, — я только что видел какого–то важного парня, входящего туда, но я не смог узнать его.

— Только псих следит за другими психами, — сказал Фергюссон, прошел в магазин к кассе и стал класть в нее мелочь и купюры.

Так или иначе, думал он, подождем, что ты скажешь, узнав, кого я нанял ремонтировать телевизоры, — тут тебе действительно будет на что посмотреть.

— Послушай, Макконти, — сказал Фергюссон, — знаешь этого парнишку без ног и рук, который приезжает сюда на коляске? Фокомелуса[3] с красивыми отростками, чья мать принимала тот порошок в начале шестидесятых? Того, что вечно вертится вокруг, потому что хочет чинить телевизоры?

Стюарт замер со щеткой в руках.

— Вы наняли его?

— Да, вчера, пока ты был на выездной торговле.

Подумав, Макконти сказал:

— Это плохо для дела.

— Почему? Его никто не увидит, он будет сидеть внизу в ремонтной мастерской. Кроме того, мы должны давать им работу. Ведь это не их вина, что они без рук и без ног, это немцы виноваты.

Помедлив, Стюарт Макконти сказал:

— Сначала вы наняли меня, негра, теперь фока. Ну, я должен пожать вам руку, Фергюссон, вы пытаетесь поступать правильно.

Чувствуя, как в нем закипает гнев, Фергюссон сказал:

— Я не только пытаюсь, я делаю. Я не предаюсь пустым мечтам, как ты. Я — человек, который принимает решение и выполняет его.

Он направился к сейфу.

— Его зовут Хоппи. Он будет здесь сегодня утром, попозже. Ты видел, как ловко он манипулирует своими электронными руками; они чудо современной техники.

— Видел, — сказал Стюарт.

— И тебе это неприятно?

Стюарт ответил, яростно жестикулируя:

— Это неестественно…

Фергюссон пристально посмотрел на него:

— Послушай, не вздумай передразнивать парнишку. Если я только поймаю на этом тебя или любого, кто у меня работает…

— Ладно, — проворчал Стюарт.

— Тебе скучно, — сказал Фергюссон, — и это плохо, потому что ты не выкладываешься полностью. Ты расслабляешься в рабочее время. Если бы ты вкалывал как следует, у тебя не было бы времени опираться на щетку и подшучивать над бедными больными людьми, идущими к доктору. Я запрещаю тебе торчать перед магазином. Если я тебя на этом поймаю, ты отсюда вылетишь.

— О господи, да как же мне приходить и уходить? Перво–наперво, как я попаду в магазин? Через стену?

— Ты можешь приходить и уходить, — решил Фергюссон, — но ты не должен слоняться без дела.

Пристально глядя в спину хозяина, Стюарт Макконти вяло протестовал:

— Испугался… как же…

Однако Фергюссон не обращал на своего продавца никакого внимания — он начал включать телевизоры и рекламу, готовясь к новому дню.

2

Обычно по утрам, часов около одиннадцати, фокомелус Хоппи Харрингтон подъезжал к зданию «Модерн ТВ». Он проскальзывал в магазин, останавливал свою электронную коляску у прилавка и, если Джим Фергюссон находился поблизости, спрашивал у него разрешения спуститься вниз: понаблюдать за работой двух телемастеров. Однако, если Фергюссона не было на месте, Хоппи, немного помедлив, уезжал, зная, что продавцы не разрешат ему спуститься; они только посмеивались и уклончиво отвечали на его вопросы. Фокомелус не возражал. Или, насколько мог судить Стюарт Макконти, не показывал виду, что возражает.

На самом деле, осознал Стюарт, он не понимает Хоппи. Хоппи — с его острым лицом, ясными глазами и быстрой нервной речью, которая часто прерывалась заиканием. Стюарт не понимал Хоппи психологически. Почему фокомелус так хотел ремонтировать телевизоры? Что особенного было в этой работе? Посмотреть на фока, когда он околачивался вокруг, так ремонт телевизоров был самой волнующей профессией на свете. На самом деле эта работа была тяжелой, грязной и низкооплачиваемой. Но Хоппи решительно настроился стать телемастером, и сейчас он своего добился, потому что Фергюссон тоже решительно настроился поступить правильно по отношению ко всем угнетенным меньшинствам мира. Фергюссон состоял членом Американского союза гражданских свобод, Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения и Лиги помощи инвалидам. Последняя, насколько знал Стюарт, представляла собой не что иное, как общество международного масштаба, созданное, чтобы способствовать подбору посильной работы для всех пострадавших от ошибок современной науки и медицины, в том числе и для множества жертв катастрофы Блутгельда 1972 года.

А как теперь буду выглядеть я? — спрашивал себя Стюарт, сидя наверху в офисе и просматривая свой журнал учета продаж. Я имею в виду, думал он, если фок будет работать здесь… это практически сделает меня радиационным уродом, как будто я не цветной, а просто получил радиационный ожог первой степени. Думая об этом, он помрачнел.

Давным–давно, представил он себе, все жители Земли были белыми, а потом, скажем десять тысяч лет назад, какой–то сукин сын взорвал в верхних слоях атмосферы бомбу, и некоторые из нас получили радиационный ожог, и он стал постоянным, изменил наши гены. И вот мы такие, какие есть.

Пришел второй продавец, Джек Лайтхейзер, присел у стола наискосок от Стюарта и закурил сигару «Корина».

— Я слышал, Джим нанял этого парнишку в коляске, — сказал он, — знаешь, почему он так поступил? Для рекламы. Все газеты Сан–Франциско напишут о нем. Любит Джим видеть свое имя в газетах. Если вдуматься — это умно. Первый розничный торговец Западного побережья, который нанял фока.

Стюарт только хмыкнул.

— Джим себя идеализирует, — продолжал Лайтхейзер, — он не просто торговец, он — современный римлянин, граждански мыслящая личность. Конечно, он образованный человек, получил степень магистра в Стэнфорде…

— Теперь это никому не нужно, — сказал Стюарт. Он сам получил магистерскую степень в Калифорнийском университете в тысяча девятьсот семьдесят пятом, а посмотрите, где он сейчас?

— Когда он получал диплом, — настаивал Джек, — это еще имело значение. Ведь он заканчивал в тысяча девятьсот сорок седьмом, он был в списке ветеранов, участвовавших в войне.

Внизу, у входа в «Модерн ТВ», появилась коляска, в центре которой, перед приборной панелью, виднелась тонкая фигура.

— Вот паразит, — охнул Стюарт.

Лайтхейзер посмотрел на него:

— Он перестанет быть паразитом, когда приступит к работе. У парнишки почти совсем нет тела, одни мозги, и неплохие. И честолюбие у него есть. Господи, да все, чего он хочет, — уйти из школы и начать работать. Уважаю таких.

Они наблюдали за Хоппи — как он катил к лестнице, ведущей в отдел ремонта.

— Парни внизу уже знают? — спросил Стюарт.

— Конечно. Джим сказал им еще вчера. Они отнеслись философски; ты же знаешь ремонтников — поворчали, но это ничего не значит, они ворчат по любому поводу.

Услышав голоса продавцов, Хоппи быстро взглянул вверх. Его тонкое, бледное лицо бросало им вызов, глаза сверкали.

— Эй, мистер Фергюссон на месте?

— Нет, — сказал Стюарт.

— Мистер Фергюссон нанял меня.

— Да, — сказал Стюарт.

Ни он, ни Лайтхейзер не двинулись с места; они оставались сидеть у стола, глядя вниз на фока.

— Могу я спуститься вниз? — спросил Хоппи.

Лайтхейзер пожал плечами.

— Пойду выпью кофе, — сказал Стюарт, вставая. — Поглядывай тут за залом, ладно?

— Конечно, — ответил Лайтхейзер, кивнув, и продолжал курить сигару.

Когда Стюарт проходил через зал, фок был там; он еще не начал трудный спуск по лестнице, ведущей в подвальный этаж.

— Привидение тысяча девятьсот семьдесят второго года, — сказал Стюарт, проходя мимо.

Фок покраснел и сказал, заикаясь:

— Я родился в тысяча девятьсот шестьдесят четвертом, у меня нет ничего общего с тем взрывом.

И пока Стюарт шел через зал к выходу, фок продолжал кричать ему вслед:

— Это порошок… талидомид… Об этом знают все…

Ничего не отвечая, Стюарт направился к кофейне.

Фокомелусу было трудно спускаться в коляске по лестнице в подвал, где работали у своих верстаков телемастера, но через некоторое время он приноровился, крепко сжимая перила механическими экстензорами, которыми правительство США заботливо снабдило его. На самом деле экстензоры были не так уж хороши. Их изготовили годы назад, и они не только частично износились, но и устарели, о чем Хоппи, изучавший литературу по теме, хорошо знал. Теоретически правительство было обязано заменить коляску на более современную модель, акт Ремингтона четко оговаривал это. Хоппи уже обращался к старшему сенатору от штата Калифорния Альфу М. Партланду, но ответа пока не получил. Но Хоппи был терпелив. Много раз он писал конгрессменам США по самым разным поводам, и часто ответы представляли собой отписки, приходили с опозданием или не приходили вовсе.

Однако в этом случае закон был на стороне Хоппи Харрингтона. Заставить власть имущих дать ему то, на что он имел право, являлось только вопросом времени. Здесь он был непреклонен — терпелив и непреклонен. Они обязаны помочь ему, хотят они того или нет. Так учил его отец, владелец овечьего ранчо в долине Сонома, — всегда требовать то, на что имеешь право.

Он услышал звуки: телемастера работали. Хоппи помедлил, открыл дверь и оказался лицом к лицу с двумя мужчинами, сидящими у длинного верстака, по которому были раскиданы в беспорядке инструменты и тестеры, приспособления и телевизоры в различных стадиях разборки. Мастера заметили его.

— Послушай, — сразу же сказал один из них, ошеломив Хоппи. — На ручной труд смотрят свысока. Почему бы тебе не заняться чем–нибудь умственным, вернуться в школу и получить аттестат?

Он повернулся к Хоппи, выжидательно глядя на него.

Нет, думал Хоппи, я хочу работать руками…

— Ты бы мог стать ученым, — сказал другой мастер, не отрываясь от работы; он проверял цепь вольтметром.

— Как Блутгельд, — сказал Хоппи.

Мастера одобрительно засмеялись.

— Мистер Фергюссон говорил, что вы дадите мне какую–нибудь работу, — сказал Хоппи. — Какой–нибудь несложный блок для начала, ладно?

Он ждал, боясь, что они не откликнутся, но один из них указал ему на проигрыватель–автомат.

— Что с ним? — спросил Хоппи, изучая ремонтный ярлык. — Я уверен, что могу починить его.

— Пружина сломалась, — ответил мастер, — не выключился после последней пластинки.

— Понятно, — сказал Хоппи. Он поднял проигрыватель экстензорами и перетащил его на свободное место на дальнем конце верстака. — Я буду работать здесь.

Никто не протестовал. Он взял плоскогубцы. Это легко, думал он, я тренировался дома. Он сосредоточился на проигрывателе, одновременно краем глаза наблюдая за мастерами. Я проделывал это много раз; почти всегда все получалось, и с каждым разом все лучше и лучше, аккуратнее. И более предсказуемо. Пружина — маленькая деталь, думал он, самая маленькая, какую они смогли найти. Такая легкая, дунешь — улетит. Я вижу, где ты сломана. Молекулы металла не соединены как надо. Он сосредоточился на поврежденном месте, держа плоскогубцы так, чтобы ближайший к нему ремонтник не мог ничего видеть; он притворился, что вытягивает пружину, пытаясь удалить ее.

Заканчивая работу, он понял, что кто–то вошел, встал за его спиной и наблюдает. Он повернулся — это был Джим Фергюссон, его наниматель. Фергюссон ничего не говорил, просто стоял со странным выражением лица, засунув руки в карманы.

— Готово, — нервно сказал Хоппи.

— Дай–ка посмотреть, — сказал Фергюссон. Он взял проигрыватель и поднес его поближе к лампе.

Видел ли он? — гадал Хоппи. Понял ли он? И если понял — что он думает? Возражает он, не возражает — или просто испуган?

Молчание продолжалось, пока Фергюссон проверял проигрыватель.

— Где ты взял новую пружину? — вдруг спросил он.

— Нашел на верстаке, — не моргнув глазом ответил Хоппи.

Все обошлось. Фергюссон если и видел что–то, то ничего не понял. Фокомелус расслабился и почувствовал ликование, полное удовольствие вместо тревоги; он улыбнулся мастерам и оглянулся вокруг в поисках нового задания.

Фергюссон спросил:

— Ты нервничаешь, если за тобой наблюдают?

— Нет, — сказал Хоппи, — люди могут пялиться на меня сколько душе угодно. Я знаю, что я — другой. На меня пялятся с тех пор, как я родился.

— Я имею в виду, когда ты работаешь?

— Нет, — снова сказал Хоппи, и его голос звучал громко, может быть, слишком громко. — Прежде чем у меня появилась коляска, — сказал он, — прежде чем правительство обеспечило меня хоть чем–то, мой папаша обычно таскал меня на спине в одеяле. Как рюкзак. Как индианка — ребенка.

Он застенчиво рассмеялся.

— Понятно, — сказал Фергюссон.

— Так было в Сономе, — продолжал Хоппи, — где я вырос. У нас были овцы. Однажды баран боднул меня, и я полетел в воздух. Как мяч.

Он снова засмеялся; оба мастера молча смотрели на него, прервав работу.

— Держу пари, — сказал один из них после паузы, — что ты приземлился и покатился.

— Да, — подтвердил Хоппи, смеясь. Сейчас они все смеялись: и Фергюссон, и мастера; они представили, как это было: семилетний Хоппи Харрингтон, без рук и ног, только голова и туловище, катится по земле, вопя от испуга и боли. Это выглядело смешно, Хоппи знал и рассказывал так, чтобы было смешно; он заставил их смеяться.

— Теперь–то ты лучше вооружен, — сказал Фергюссон, имея в виду коляску.

— О да, — ответил Хоппи, — и я разрабатываю новую, моей собственной конструкции, сплошная электроника. Я столько читал об управлении непосредственно из мозга, так делают в Швейцарии и Германии. Ты связан прямо с двигательными центрами мозга, так что нет запаздывания, ты можешь двигаться даже быстрее, чем… обычная физиологическая конструкция. — Он чуть не сказал «чем человек». — Через пару лет я усовершенствую коляску, — продолжал фок, — и это будет шагом вперед даже по сравнению со швейцарской моделью. И тогда я смогу выбросить этот правительственный хлам.

Фергюссон торжественно провозгласил:

— Я восхищен твоим мужеством.

Смеясь, Хоппи сказал с запинкой:

— С–спасибо, мистер Фергюссон.

Один из мастеров подал ему ЧМ–тюнер.

— Он дрейфует. Глянь–ка — что можно подрегулировать.

— Ладно, — сказал Хоппи, беря блок металлическими экстензорами. — Я уверен, что у меня получится. Я много раз пробовал дома. У меня есть опыт.

Такую работу он считал самой легкой; ему даже не надо было особо сосредотачиваться на блоке. Как будто ее придумали специально, чтобы показать его возможности.

Взглянув на календарь, висевший на стене в кухне, Бонни Келлер вспомнила, что сегодня ее друг Бруно Блутгельд должен был отправиться к психиатру доктору Стокстиллу в Беркли. Видимо, он уже провел час со Стокстиллом, получил первый сеанс терапии и ушел. Сейчас он, без сомнения, едет назад в Ливермор в свой офис, находящийся в Радиационной лаборатории — той самой, из которой Бонни ушла несколько лет назад из–за своей беременности. Там, в 1975–м, она и познакомилась с Бруно Блутгельдом. Сейчас ей был 31 год, она жила в Вест–Марине, ее муж Джордж стал вице–президентом школьного совета, и она была очень счастлива.

Она продолжала ходить на сеансы психоанализа — раз в неделю вместо трех, как раньше, — и во многих отношениях она понимала себя, свои подсознательные импульсы и паратактические систематические искажения реальности. Психоанализ в течение шести лет сделал для нее большое дело, но полностью она не вылечилась. На самом деле возможности вылечиться не существовало; сама жизнь была болезнью, и постоянное развитие (вернее, явно увеличивающаяся адаптация) должно было либо продолжаться, либо привести к психическому застою.

Она вовсе не собиралась впадать в застой. Прямо сейчас она читала «Закат Европы» на немецком; она уже прочла 50 страниц, и они того стоили. А кто еще из тех, кого она знала, читал эту книгу хотя бы по–английски?

Ее интерес к немецкой культуре, литературе и философии возник несколько лет назад под влиянием знакомства с доктором Блутгельдом. Хотя она три года учила немецкий в колледже, он не пригодился ей в ее взрослой жизни, как и многое другое, что она тогда тщательно изучала. Это откладывалось в подсознании, пока она заканчивала колледж и поступала на работу. Магнетическое присутствие Блутгельда оживило и расширило многие ее академические интересы — любовь к музыке и живописи, например… Она многим была обязана Блутгельду и благодарна ему.

Конечно, сейчас почти каждый в Ливерморе знал, что Блутгельд болен. У него была слишком чувствительная совесть, и он никогда не переставал мучиться со времени ошибки 1972 года, которая, как знали все, кто был тогда в Ливерморе, не являлась только его ошибкой, не была его персональным грехом, но он так считал — и заболел из–за этого, и болезнь усугублялась с каждым годом.

Множество специалистов, качественная аппаратура, лучшие компьютеры были задействованы в ошибочных вычислениях, которые были ошибочными не по отношению к объему знаний 1972 года, но только по отношению к реальной ситуации. Чудовищные массы радиоактивных облаков не выбросило в космос, а притянуло гравитационным полем Земли, и они вернулись в атмосферу. Никто не удивился этому больше, чем персонал Ливермора. Сейчас, конечно, слой Джемисона–Френча изучили подробнее. Даже популярные журналы вроде «Тайм» и «ЮС ньюс» могли доступно объяснить, что и почему было сделано неправильно. Но ведь прошло девять лет…

Подумав о слое Джемисона–Френча, Бонни вспомнила и о главном сегодняшнем событии, которое она чуть не пропустила. Она сразу же пошла к телевизору в гостиной и включила его. Неужели старт уже был, подумала она, поглядев на часы. Нет, еще полчаса. Экран зажегся, показались ракета и стартовая башня, персонал, грузы, оборудование; все это пока находилось на Земле, и, может быть, Уолтер Дейнджерфильд и миссис Дейнджерфильд еще не поднялись на борт.

Первая пара, эмигрирующая на Марс, лукаво подумала она, представив, как чувствует себя в эту минуту Лидия Дейнджерфильд, высокая светловолосая женщина, знающая, что их шансы добраться до Марса составляют, по оценке компьютера, 60 процентов. Они везли с собой великолепное оборудование, просторные жилища и мощные конструкции, но что, если все это и они вместе с ним превратятся в пепел по дороге? По крайней мере, попытка произведет впечатление на Советский блок, которому не удалось основать колонию на Луне. Русские то ли задохнулись все разом, то ли умерли с голоду — никто не мог сказать точно. Как бы то ни было, колония исчезла. Она выпала из истории так же таинственно, как и вошла в нее.

Идея НАСА — послать не группу людей, а только пару, мужа и жену, — страшила Бонни. Она инстинктивно чувствовала, что, делая ставку только на эту пару, НАСА рискует проиграть. Надо было бы послать несколько человек из Нью–Йорка, несколько из Калифорнии, думала Бонни, наблюдая на экране техников, проводящих последние предстартовые проверки. Как это называется? Страховаться от возможных потерь? Так или иначе, не все должно быть поставлено на карту… хотя именно так НАСА всегда делало: один астронавт за один запуск и множество шумихи вокруг. Когда в 1967–м Генри Ченселлор сгорел дотла на своей космической платформе, человечество наблюдало за этим по ТВ, охваченное ужасом, конечно, но тем не менее ему позволили наблюдать. И реакция общества была такова, что освоение космоса западным миром отодвинулось на пять лет.

— Итак, вы видите, — негромко, но настойчиво говорил комментатор программы «Новости», — последние приготовления закончены. С минуты на минуту ожидается прибытие мистера и миссис Дейнджерфильд. Давайте мысленно окинем взглядом весь громадный объем проделанной работы, чтобы быть уверенными…

Вздор, сказала про себя Бонни Келлер, задрожав, и выключила телевизор. Я не могу видеть это.

С другой стороны, чем занять себя? Просто сидеть, полируя ногти, все шесть часов, а фактически — и две последующие недели тоже? Единственным выходом было бы не помнить, что сегодня день, когда первая пара должна отправиться в путь. Однако сейчас это было невозможно.

Ей нравилось думать о них как о первой паре… что–то из сентиментального, старомодного научно–фантастического рассказа. Снова Адам и Ева — только Уолт Дейнджерфильд не был Адамом. С его ненавязчивым саркастическим остроумием, с его запинающейся, почти циничной манерой речи, когда он говорил с репортерами, он более походил на последнего (по времени, конечно), чем на первого человека. Бонни обожала его. Дейнджерфильд не был ни простофилей, ни стриженным «под ежик» юным блондином–автоматом, нанятым когда–то для выполнения новейшей задачи воздушных сил. Уолт был реальной личностью. За это–то, без сомнения, НАСА и выбрало его. Гены Дейнджерфильда впитали всю культуру, все наследие человечества за несколько тысяч лет, чтобы расцвести сейчас. Уолт и Лидия должны найти некую terra nova… и там будет жить множество рассудительных маленьких Дейнджерфильдов, расхаживающих по Марсу и говорящих умно, но с тем же оттенком легкой живости, которым обладал Дейнджерфильд.

«Представьте себе длинное, свободное от движения шоссе, — сказал однажды Дейнджерфильд, отвечая на вопрос репортера о степени опасности путешествия, — миллион миль широченного шоссе без всякого транспорта, никаких медленных грузовиков. Представьте себе, что вы отправились в путь в четыре часа утра… только ваш автомобиль — и никого. Как говорится, о чем беспокоиться?» И затем последовала чудесная дейнджерфильдовская улыбка.

Нагнувшись к телевизору, Бонни снова включила его. На экране возникло круглое, в очках лицо Уолта Дейнджерфильда. Он был уже в скафандре, но пока без шлема. Лидия молча стояла за ним, в то время как Уолт отвечал на вопросы.

— Я слышал, — Уолт растягивал слова, как будто прожевывал вопрос перед ответом, — я слышал, что в Буа, штат Айдахо, есть одна ПМС, которая беспокоится о нас. — Он бросил быстрый взгляд на кого–то в комнате, кто, видимо, задал вопрос. — ПМС? Ну, это великий, сейчас давно забытый термин Герба Кайена для Порядочных Маленьких Старушек, которых вы найдете всюду. Может быть, одна из них уже на Марсе, и мы будем жить на одной улице с ней. Как бы то ни было, если я правильно понял, старушка из Буа немного беспокоится о Лидии и обо мне, боясь, что с нами может что–нибудь случиться. Поэтому она послала нам талисман на счастье.

Он поднял что–то, неуклюже держа его пальцами в перчатке скафандра.

Репортеры оживились.

— Мило, не так ли? — спросил Дейнджерфильд. — Я скажу вам, что это такое. Это средство от ревматизма.

Репортеры расхохотались.

— На всякий случай, если мы схватим ревматизм на Марсе. Или подагру? Кажется, это все–таки от подагры, так она пишет в письме.

Он взглянул на жену:

— Подагра, не правда ли?

Я полагаю, думала Бонни, у них нет талисманов от метеоров или радиации. Ей было грустно, как от нехорошего предчувствия. Или это оттого, что сегодня — день посещения Бруно Блутгельдом психиатра? Этот факт наводил на мысли о смерти и о радиации, о неправильных расчетах и ужасных неизлечимых болезнях.

Я не верю, что Бруно стал параноидальным шизофреником, думала она. Это только временное ухудшение ситуации, и при надлежащей психиатрической помощи — парочка каких–нибудь пилюль — все будет в порядке. Просто эндокринное расстройство проявляет себя таким образом, а эндокринологи сейчас творят чудеса. И это совсем не дефект личности — это психотическая основа раскрывает себя в стрессовой ситуации.

Но откуда мне было знать, мрачно думала Бонни. Бруно пришлось сесть перед нами и рассказать, что «они» отравили ему питьевую воду, прежде чем и Джордж, и я догадались, как он болен. До этого он казался просто подавленным.

Прямо сейчас она могла представить Бруно с рецептом на какие–то таблетки, которые стимулировали бы кору головного мозга или подавили бы промежуточный мозг; как бы то ни было, современный западный эквивалент китайского лекарства на травах подействовал бы, изменяя метаболизм мозга Бруно, избавляя его от мании, как будто сметая паутину. И снова все было бы хорошо; она, Джордж и Бруно снова вместе, составляя гармоничное трио, играя Баха и Генделя по вечерам… Это было бы как в старые времена — две деревянные флейты «Black Forest» (настоящие) и ее пианино. Дом, полный музыки барокко и аромата свежеиспеченного хлеба, и бутылка вина «Буэна Виста» из старейшего винного погреба в Калифорнии…

Уолт Дейнджерфильд на экране выглядел так, как будто он сделал удачное замечание в манере Вольтера и Уилла Роджерса, вместе взятых.

— О да, — отвечал он женщине–репортеру в смешной соломенной шляпе, — мы надеемся открыть много неизвестных форм жизни на Марсе. — И он смотрел на шляпу, как будто хотел сказать: «Видимо, вот одна из них».

И снова репортеры смеялись.

— Мне кажется, это приближается к нам, — сказал Дейнджерфильд своей тихой, спокойной жене, указывая на шляпу. — Милая, да оно нападает на нас!..

Он по–настоящему любит ее, поняла Бонни, наблюдая за Дейнджерфильдами. Интересно, испытывал ли Джордж такие же чувства ко мне, как Уолт к своей жене? Честно говоря, сомневаюсь. Если бы испытывал, то никогда не позволил бы мне сделать два аборта. Она стала еще печальнее и повернулась к телевизору спиной.

Они должны были бы послать Джорджа на Марс, думала она с горечью. Или, еще лучше, послать нас всех: Джорджа, меня и Дейнджерфильдов. Джордж мог бы завести интрижку с Лидией, если бы осмелился, а я могла бы пойти в постель с Уолтом. Я была бы прекрасным товарищем в великом приключении. Почему нет?

Хочу, чтобы случилось хоть что–нибудь, сказала она себе. Пусть позвонит Бруно и скажет, что доктор Стокстилл вылечил его. Или пусть Дейнджерфильды вдруг вернутся, или китайцы начнут Третью мировую, или Джордж разорвет наконец контракт с этой ужасной школой… он давно собирается так поступить. Что угодно, что–нибудь. Может быть, думала она, я должна достать свой гончарный круг и горшок, вернуться снова к так называемому творчеству, анальной форме или чему угодно. Я могла бы сделать неприличный горшок. Сделать, обжечь в печи у Вайолет Клэтт и послать его в Сан–Ансельмо, в Общество народного творчества, в то бабское общество, которое в прошлом году отклонило мою сварную бижутерию. Мне кажется, они бы одобрили неприличный горшок, если бы это был хороший неприличный горшок.

Небольшая толпа собралась перед витриной «Модерн ТВ», чтобы наблюдать на экране цветного стереотелевизора отлет Дейнджерфильдов. Это событие показывали каждому американцу, где бы он ни был — дома или на работе. Стюарт Макконти стоял позади толпы, скрестив руки на груди, и тоже смотрел на экран.

— Дух Джона Л. Льюиса, — в своей обычной сдержанной манере говорил Уолт Дейнджерфильд, — понял бы истинное значение повременной оплаты… если бы не он, мне бы, возможно, заплатили за этот полет около пяти долларов с условием, что моя работа начнет засчитываться только по прибытии на место.

Лицо Уолта было спокойно; приближалось время, когда он и Лидия должны были войти в кабину корабля.

— Только запомните: если что–то случится с нами, если мы исчезнем… не ищите нас. Оставайтесь дома — и я уверен, что мы с Лидией где–нибудь внезапно проявимся.

— Удачи вам, — жужжали репортеры, пока должностные лица и техники НАСА не вытеснили Дейнджерфильдов из поля зрения телекамер.

— Это продлится долго, — сказал Стюарт Лайтхейзеру, стоявшему за ним и тоже наблюдавшему за происходящим.

— Дурак он, что летит, — сказал Лайтхейзер, жуя зубочистку, — он никогда не вернется, этого даже не скрывают.

— А с чего ему хотеть вернуться? — спросил Стюарт. — Что здесь у нас такого хорошего?

Он завидовал Уолту Дейнджерфильду, он хотел, чтобы он, Стюарт Макконти, стоял там перед телекамерами — на глазах у всего мира.

Из подвала по лестнице поднялся Хоппи Харрингтон и энергично протиснулся вперед на своей коляске.

— Они уже взлетели? — нервно спросил он Стюарта, вглядываясь в экран. — Он сгорит, случится так, как в шестьдесят пятом. Я этого, конечно, не помню, но…

— Заткнись ты, — беззлобно оборвал его Лайтхейзер, и фокомелус, покраснев, замолк.

Все продолжали смотреть на экран, думая каждый о своем, а в это время с конического носа ракеты при помощи крана сняли последнюю группу техников. Отсчет времени должен был вот–вот начаться; ракету уже заправили топливом, проверили — и двое людей вошли в нее. Маленькая толпа перед витриной оживилась и начала переговариваться.

Позднее, сегодня, в какой–то момент после полудня, их ожидание будет вознаграждено. «Голландец–IV» взлетит, выйдет на орбиту вокруг Земли за час или около того, и люди будут стоять перед телевизором, наблюдая, как ракета делает виток за витком, пока наконец кем–то внизу не будет принято решение и на командном пункте не включат зажигание последней ступени. Тогда орбитальная ракета изменит траекторию и оставит наш мир. Они видели подобное и раньше, каждый запуск походил на предыдущий, но сейчас все было по–другому, потому что на этот раз люди никогда не вернутся. Стоило провести день перед телевизором ради такого зрелища — и толпа готова была ждать.

Стюарт Макконти думал о ланче и как потом он вернется сюда, снова займет свой пост и вместе с другими будет стоять и наблюдать. Сегодня он сделает мало или не сделает ничего, не продаст никому ни одного телевизора. Но это было не важно. Он не мог пропустить такое событие. Может быть, и я когда–нибудь, сказал он себе, может быть, и я эмигрирую. Позже. Когда накоплю достаточно денег, чтобы жениться, забрать жену и детей и начать новую жизнь на Марсе. Когда там будет действительно настоящая колония, а не только машины.

Он представил себя Уолтом Дейнджерфильдом, привязанным в кабине на вершине конуса ракеты, рядом с привлекательной женщиной. Пионеры, он и она, основывающие новую цивилизацию на новой планете. Но затем в желудке у Стюарта заурчало, и он понял, до чего проголодался; он больше не мог оттягивать ланч.

И пока он стоял, наблюдая громадную колонну ракеты на экране, мысли его обратились к супу и булочкам, бифштексу и яблочному пирогу с мороженым в кафе Фреда.

3

Почти каждый день Стюарт Макконти обедал в кафе Фреда, расположенном на той же улице, что и «Модерн ТВ». Сегодня, войдя в кафе, он, к своему негодованию, увидел, что коляска Хоппи Харрингтона стоит в глубине зала и Хоппи спокойно ест — так непринужденно, как будто он здесь завсегдатай. Черт побери, подумал Стюарт. Куда ни сунься — всюду фоки! Я ведь даже не заметил, как он исчез из магазина.

Все–таки Стюарт уселся за столик и взял меню. Фоку не удастся испортить мне обед, сказал он себе, просматривая меню, чтобы увидеть, нет ли сегодня чего–нибудь особенного и подешевле. Приближался конец месяца, деньги у Стюарта кончались, и он с нетерпением ждал очередной выплаты; чек должен был вручить ему лично Фергюссон в конце недели.

Когда Стюарт приступил к супу, до него донесся пронзительный голос фока. Хоппи рассказывал какой–то анекдот, но кому? Конни, официантке? Стюарт повернул голову и увидел, что действительно и официантка, и Тони бармен стоят возле коляски, слушают и никто из них не проявляет к фоку ни малейшего отвращения.

Тут Хоппи заметил Стюарта.

— Привет, — сказал он.

Стюарт кивнул и отвернулся, сосредоточившись на супе.

Фок разглагольствовал о своем изобретении, о каком–то электронном приспособлении, которое он то ли построил, то ли собирался строить — Стюарт не мог сказать точно и, признаться, не заботился об этом. Не его дело, что там Хоппи строит, какие сумасбродные идеи выдает мозг этого человечка. Без сомнения, что–нибудь извращенное, сказал себе Стюарт. Какая–нибудь причудливая штука вроде вечного двигателя… может быть, вечнодвижущаяся коляска для самого Хоппи. Стюарт рассмеялся про себя, идея ему понравилась. Я должен рассказать это Лайтхейзеру, решил он. Вечное движение Хоппи — и затем он подумал: фокомобиль. Тут он рассмеялся громко.

Хоппи услышал смех и, без сомнения, решил, что Стюарт смеется над его рассказом.

— Эй, — позвал он, — перебирайся сюда, я угощу тебя пивом.

Придурок, подумал Стюарт. Разве он не знает, что Фергюссон запрещает нам пить пиво в обед? Это закон. Только глотни пива — и можешь не возвращаться в магазин, а окончательный расчет получишь по почте.

— Послушай, — сказал он фоку, повернувшись к нему вместе со стулом. — Когда ты поработаешь на Фергюссона подольше, ты крепко подумаешь, прежде чем выдавать такую чушь.

Покраснев, фок пролепетал:

— Что ты имеешь в виду?

Тони сказал:

— Фергюссон не позволяет своим служащим выпивать. Это против его религии, да, Стюарт?

— Точно, — ответил Стюарт. — И лучше не забывать об этом.

— Меня никто не предупреждал, — сказал фок, — и, кроме того, я не собирался пить пиво сам. Но я не вижу, по какому праву наниматель диктует своим работникам, чем они могут заниматься в свободное время. Это их законный обед, и они, если хотят, могут выпить пива.

Голос его стал резким и полным непримиримого негодования. Сейчас Хоппи уже не смеялся.

Стюарт сказал:

— Фергюссон не хочет, чтобы от его продавцов несло, как от пивоваренного завода. Так можно отпугнуть какую–нибудь пожилую леди–покупательницу.

— Может быть, это и правильно для тебя, — сказал Хоппи, — но я–то не продавец… Я — телемастер, и я буду пить пиво, если хочу…

Бармен Тони выглядел смущенным:

— Послушай, Хоппи… — начал он.

— Молод ты заказывать пиво, — сказал Стюарт.

Сейчас все окружающие смотрели на них и прислушивались к разговору.

Фок стал совершенно пунцовым.

— Я совершеннолетний, — сказал он тихо, но упрямо.

— Не давай ему пива, — сказала Конни бармену, — он всего лишь ребенок.

Запустив экстензор в карман, Хоппи вынул паспорт и, открыв его, положил на прилавок.

— Мне двадцать один год, — сказал он.

Стюарт рассмеялся:

— Чушь!

Должно быть, фок предъявил какую–нибудь подделку. Хитрюга сделал ее сам или спер у кого–нибудь. У него навязчивая идея: он должен быть как все.

Внимательно рассмотрев паспорт, бармен сказал:

— Да, там написано, что он — совершеннолетний… Но, Хоппи, помнишь, как в прошлый раз я налил тебе пива, и помнишь…

— Ты обязан обслужить меня, — сказал фок.

Хмыкнув, бармен вышел и принес бутылку пива, которую поставил перед Хоппи, не открывая.

— Открывашку, — потребовал фок.

Бармен снова вышел и принес консервный нож. Он бросил его на стойку, и Хоппи открыл бутылку.

Фок сделал глубокий выдох и залпом выпил пиво.

Что будет? — удивился Стюарт, заметив, как странно смотрят на Хоппи Тони, Конни и даже пара завсегдатаев. Он что, потеряет сознание или еще хуже? Может быть, станет берсерком? Стюарт чувствовал отвращение и неловкость одновременно. Я бы хотел просто сидеть и есть, думал он. Я бы хотел очутиться подальше отсюда. Что бы ни случилось, я не хочу это видеть. Я пойду обратно в магазин, решил он, и буду смотреть репортаж с космодрома. Я хочу наблюдать за полетом Дейнджерфильда, за важным для Америки событием, а не за этим уродом. У меня нет на него времени.

Но он оставался на месте, потому что с Хоппи Харрингтоном творилось что–то непонятное, и Стюарт, как ни пытался, не мог оторвать от него глаз.

Фокомелус развалился в коляске, словно собираясь заснуть: он сполз вниз, голова его лежала на рычаге управления, глаза почти закрылись, взгляд остекленел.

— Господи, — сказал бармен, — он снова проделал это.

Тони обращался к окружающим, как будто просил их придумать что–нибудь, но никто не шевельнулся; все замерли на своих местах.

— Я знала, что так будет, — сказала Конни. В голосе ее слышались упрек и горечь.

Губы фока шевельнулись, и он пробормотал:

— Спросите меня… Кто–нибудь, сейчас, спросите меня…

— О чем тебя спрашивать? — сердито сказал Тони. Он повернулся и с негодующим видом направился к своей стойке с грилем.

— Спросите меня, — опять повторил Хоппи бесцветным, потусторонним голосом, как будто в обмороке. Наблюдая за ним, Стюарт понял, что это и был обморок, род эпилепсии. Он жаждал очутиться подальше от фока, но все еще не мог двинуться; он должен был наблюдать вместе с остальными.

Конни сказала Стюарту:

— Ты не отвез бы его обратно в магазин? Ну–ка, подтолкни коляску…

Она сердито смотрела на него, но он ничего не мог поделать; он отпрянул и жестом выразил свою беспомощность.

Фок дергался в коляске и что–то бормотал, его металлические и пластмассовые экстензоры изгибались.

— Спрашивайте меня, — повторял он, — спрашивайте, пока не поздно. Я могу рассказать вам сейчас… я вижу…

Тони сказал из–за стойки:

— Задали бы вы ему какой–нибудь вопрос, ребята. Пришли бы вы в себя. Я знаю, что кто–нибудь соберется и спросит его, а если не вы, то я — у меня есть к нему парочка вопросов.

Он отложил лопатку и подошел к фоку.

— Хоппи, — громко сказал он, — прошлый раз ты говорил, что там сплошная тьма. Это действительно так? Там вовсе нет света?

Губы фока дрогнули:

— Света мало… Он тусклый… Желтый… Как будто догорающий…

За спиной Стюарта появился пожилой ювелир из лавки через улицу.

— Я был здесь в прошлый раз, — шепнул он Стюарту. — Хочешь знать, что он видит? Могу сказать тебе, Стю, — он видит то, что после .

— После чего? — спросил Стюарт, став так, чтобы лучше видеть и слышать. Сейчас все придвинулись ближе, боясь пропустить что–нибудь.

— Ты знаешь, — сказал мистер Кроди, — то, что за могилой. После смерти. Ты можешь смеяться, Стюарт, но это правда: когда он выпьет пива, он впадает в транс, вот как сейчас, и начинает видеть потусторонний мир или что–то вроде этого. Спроси Тони, Конни или кого–нибудь из посетителей — тех, кто был в прошлый раз.

Сейчас над сползшей скрюченной фигурой в центре коляски склонилась Конни.

— Хоппи, откуда исходит свет? От Бога? — Она нервно рассмеялась. — Ты знаешь, как в Библии? Я хочу сказать — это правда?

Хоппи бормотал:

— Серая тьма… Как пепел… Там громадная равнина. Ничего, кроме пожаров, свет исходит от них… Они горят всюду… Ничего живого…

— А ты где? — спросила Конни.

— Я плыву, — ответил Хоппи, — плыву над землей… нет, сейчас я очень высоко. Я невесом. У меня больше нет тела, поэтому я плыву высоко, так высоко, как хочу. Если мне захочется, я могу остановиться и зависнуть, и мне не надо спускаться вниз. Мне здесь нравится, я могу облететь Землю… Она подо мной, и я могу летать вокруг, сколько хочу.

Нависая над коляской, мистер Кроди, ювелир, сказал:

— Хм, Хоппи, а нет ли там еще кого–нибудь? Или каждый из нас приговорен к изоляции?

Хоппи пробормотал:

— Сейчас я… вижу других. Я спустился вниз и приземлился в сумерках. Я иду.

Он идет, думал Стюарт. На чем? Ноги без тела? Так это выглядит после смерти? Он рассмеялся про себя. Что за представление? — думал он. Ну и осадочек после пива! Но все–таки он подошел к коляске поближе и протиснулся вперед, чтобы лучше видеть.

— Значит ли это, что ты возродишься в другой жизни, как учат на Востоке? — спросила пожилая дама–посетительница в пальто из искусственной кожи.

— Да, — удивленно сказал Хоппи, — новая жизнь. У меня другое тело. Я могу делать все, что угодно.

— Ходить, — сказал Стюарт.

— Да, — пробормотал Хоппи, — и ходить… Я — как все. Нет, лучше всех! Я могу делать все то же, что они, и гораздо больше. Я могу идти куда хочу, а они — нет. Они не могут двигаться.

— Почему они не могут двигаться? — требовательно спросил бармен.

— Просто не могут, — ответил Хоппи. — Они не могут перемещаться по воздуху, по дорогам или на кораблях. Они просто застыли. Здесь все другое. Я могу видеть их, как будто они мертвы, как будто они приколоты булавками и мертвы. Как трупы.

— Они могут говорить? — спросила Конни.

— Да, — сказал фок, — они могут разговаривать друг с другом. Но они должны… — Он помолчал, и затем его тонкое лицо исказилось торжествующей улыбкой. — Они могут говорить только через меня.

Интересно, что бы это значило, думал Стюарт. Звучит как мегаломаниакальные мечтания, в которых Хоппи правит миром. Компенсация за то, что он на самом деле ущербен… чего еще ждать от фока.

Сейчас, когда Стюарт все понял, происходящее уже не казалось ему таким интересным, и он вернулся к своему столику.

Бармен продолжал спрашивать:

— Это хороший мир? Скажи мне, он лучше нашего или хуже?

— Хуже, — сказал Хоппи. И затем добавил: — Хуже для тебя. Это то, что заслужил каждый. Это справедливость.

— Тогда для тебя — лучше? — спросила Конни.

— Да, — ответил фок.

— Послушай, — крикнул официантке со своего места Стюарт, — разве ты не понимаешь, что это психологическая компенсация за его уродство? Таким способом он защищается. Как ты можешь относиться к этому серьезно?

— Я и не отношусь серьезно, — сказала Конни. — Но это интересно. Я читала о медиумах, так они, кажется, называются. Они впадают в транс и могут сообщаться с потусторонним миром, совсем как он. Разве ты не слышал? Вроде бы и наука это подтверждает… Так, Тони?

Она повернулась к бармену за поддержкой.

— Не знаю, — угрюмо сказал Тони, возвращаясь к своему грилю и поднимая лопатку.

Сейчас фок, казалось, еще глубже впал в послепивной транс; казалось, он заснул, ничего не видя. По крайней мере, он никак не реагировал на попытки окружающих увидеть потусторонний мир — или что это там было — его глазами. Сеанс окончился.

Да уж, сказал себе Стюарт. Интересно, как бы отнесся к этому Фергюссон: нанял бы он на работу не просто калеку, но калеку, подверженного эпилептическим припадкам или чему–то вроде этого? Интересно также, стоит ли мне рассказывать ему что–нибудь, когда я вернусь в магазин? Если Фергюссон узнает, может быть, он сразу вышвырнет Хоппи за порог. И я бы не винил Фергюссона за это. Пожалуй, мне лучше ничего не говорить ему, решил он.

Фок открыл глаза и позвал слабым голосом:

— Стюарт…

— Чего тебе?

— Я… — Голос фока звучал слабо, почти болезненно, как будто попытка говорить была слишком тяжела для его немощного тела. — Послушай, ты не можешь… — Он остановился, затем медленно подъехал к столику Стюарта. — Ты не можешь отвезти меня назад в магазин? Не сейчас, когда поешь. Я был бы тебе очень благодарен.

— С чего это? — спросил Стюарт. — Ты что, сам не можешь?

— Мне плохо, — сказал фок.

Стюарт согласился:

— Ладно. Когда поем.

— Спасибо, — сказал фок.

Полностью игнорируя его, Стюарт продолжал есть. Лучше бы фок не показывал так явно, что мы знакомы, думал он. Лучше бы фок выкатился отсюда и ждал где–нибудь в другом месте. Но Хоппи сидел, потирая лоб левым экстензо ром, и выглядел слишком измученным, чтобы двигаться снова, даже по кафе.

Позднее, когда Стюарт вез коляску с фоком по тротуару обратно в «Модерн ТВ», тот сказал тихим, слабым голосом:

— Это большая ответственность — видеть то, что после…

— Да, — буркнул Стюарт, оберегая свою независимость, выполняя свой долг, не более того: он толкал коляску — и все. Если я тебя везу, думал он, это не значит, что я должен разговаривать с тобой.

— Первый раз, когда это случилось… — начал фок, но Стюарт резко оборвал его:

— Меня это не интересует. — И добавил: — Я хочу одного: скорее вернуться назад и увидеть, стартовала ли ракета. Может быть, она уже на орбите.

— Думаю, что так, — сказал фок.

Они стояли на перекрестке, ожидая, когда изменится сигнал светофора.

— Первый раз, когда это случилось, — сказал фок, — я очень испугался…

Он продолжал говорить, пока Стюарт перевозил коляску через улицу.

— Я сразу узнал, что это… то, что я видел. Дым и пожары… все полностью черное, грязное… Как шахта или место, куда сваливают шлак. Ужасно, — он задрожал, — но так ли ужасно по сравнению с нынешним положением? Для меня — нет.

— Меня устраивает, — коротко сказал Стюарт.

— Конечно, — сказал фок, — ты ведь не отклонение от биологической нормы.

Стюарт хмыкнул.

— Знаешь, какое мое первое воспоминание детства? — спросил фок тихо. — Меня принесли в церковь завернутым в одеяло. Положили на церковную скамью, как… — Его голос прервался. — Принесли и унесли в одеяле, завернутым, чтобы никто не заметил. Это придумала мать. Она не могла видеть, как отец несет меня на спине и все смотрят…

Стюарт опять хмыкнул.

— Это ужасный мир, — сказал фок. — Некогда и вы, негры, должны были страдать. Если бы ты жил на юге, ты бы и сейчас страдал. Ты об этом забыл, потому что тебе позволили забыть, но мне… мне не дают забыть. Кроме того, лично я не хочу забывать. В том, другом мире все будет иначе. Ты узнаешь это, ты тоже будешь там.

— Нет, — сказал Стюарт, — когда я умру, я — умру. У меня нет души.

— Ты тоже, — продолжал фок, — один раз я видел тебя там.

Испуганный, несмотря ни на что, Стюарт сказал:

— Пошел ты…

— Один раз, — настаивал фок, — я видел тебя, это был ты, сомнений нет. Хочешь знать, чем ты занимался?

— Нет.

— Ты ел дохлую сырую крысу.

Стюарт ничего не сказал, он только быстрее и быстрее толкал коляску по тротуару к магазину, так быстро, как мог.

Когда они вернулись назад в магазин, они увидели, что толпа все еще стояла перед телевизором. Ракета взлетела; она только что оставила Землю, и еще не было известно, вовремя ли отделились ступени.

Хоппи спустился вниз, а Стюарт остался наверху перед телевизором. Но слова фока так расстроили его, что он не мог сосредоточиться на экране. Он бесцельно бродил из угла в угол, затем, увидев наверху, в офисе, Фергюссона, поднялся туда.

Фергюссон сидел за столом, изучая кипу контрактов и счетов. Стюарт подошел к нему.

— Послушайте, этот чертов Хоппи…

Фергюссон оторвался от счетов.

— Да нет, ничего… — сказал Стюарт, чувствуя, что смелость покидает его.

— Я видел, как он работает, — сказал Фергюссон, — я спускался вниз и наблюдал за ним, когда он не подозревал о моем присутствии. Согласен, в нем есть что–то неприятное. Но он умеет работать. Я наблюдал за тем, что он делает, и это было сделано грамотно — вот и все, на что стоит обращать внимание.

Он строго посмотрел на Стюарта.

— Я же сказал: ничего… — буркнул Стюарт.

— Ракета взлетела?

— Только что.

— Из–за этого цирка мы не продали сегодня ни одного наименования, — сказал Фергюссон.

— Цирк! — Стюарт сел на стул напротив Фергюссона, так, чтобы время от времени поглядывать в зал. — Это же история!

— Это, парни, ваш способ делать историю: стоять вокруг и глазеть.

Фергюссон снова начал разбирать счета.

— Послушайте, — наклонился к нему Стюарт, — я расскажу вам, что натворил Хоппи. В кафе Фреда.

Фергюссон прервал работу и посмотрел на него.

— С ним случился припадок, — сказал Стюарт. — Он спятил.

— Только без вранья. — Фергюссон выглядел недовольным.

— Он спятил, потому что… он выпил пива. И он видит то, что случится после смерти. Он видел, как я ел дохлую крысу. Сырую. Так он сказал.

Фергюссон рассмеялся.

— В этом нет ничего смешного.

— Как раз есть. Он отплатил тебе за то, что ты его дразнил, а ты настолько глуп, что поверил.

— Он действительно видел это, — стоял на своем Стюарт.

— А меня он видел?

— Он не сказал. Он поступает так все время: они дают ему пива, он впадает в транс, и они задают ему вопросы. О том, на что это похоже. Я случайно был там, обедал. Я даже не видел, как он оставил магазин. Я не знал, что он будет там.

Мгновение Фергюссон сидел, хмурясь и размышляя, затем нажал кнопку внутренней связи, которая соединяла офис и ремонтную мастерскую.

— Хоппи, поднимись в офис. Я хочу поговорить с тобой.

— Я не хотел причинять ему неприятности, — сказал Стюарт.

— А я уверен, что хотел, — возразил Фергюссон, — но я должен убедиться; я имею право знать, что делают мои служащие, находясь в общественном месте, не совершают ли действий, которые могут дискредитировать фирму.

Они подождали и через некоторое время услышали приглушенный звук коляски, поднимающейся по ступенькам в офис.

Едва успев появиться, Хоппи сказал:

— Чем я занимаюсь в обеденное время — это мое дело, мистер Фергюссон. Я так считаю.

— И ты не прав, — сказал Фергюссон, — это и мое дело тоже. Ты видел меня после смерти, как Стюарта? Что я делал? Я хочу знать, и тебе лучше рассказать мне правду, или ты вылетишь отсюда сегодня же — в первый день работы.

Фок тихим твердым голосом ответил:

— Я не видел вас, мистер Фергюссон, потому что ваша душа погибнет и не возродится.

Некоторое время Фергюссон изучал фока.

— Почему так? — спросил он наконец.

— Это ваша судьба, — сказал Хоппи.

— Я не совершил ничего преступного или аморального.

Фок сказал:

— Это космический процесс, мистер Фергюссон. Не вините меня.

Затем он замолчал.

Повернувшись к Стюарту, Фергюссон сказал:

— Да уж! Дурацкий вопрос — дурацкий ответ.

Снова повернувшись к фоку, он спросил:

— Видел ли ты еще кого–нибудь из тех, кого я знаю, мою жену например? Хотя нет — ты ведь никогда не встречал ее. А Лайтейзер? Что случится с ним?

— Я не видел его, — сказал фок.

Фергюссон спросил:

— Как ты починил проигрыватель? Как ты на самом деле починил его? Такое впечатление, что ты исцелил его, сделал сломанную пружину снова целой. Как тебе это удалось? С помощью какой–нибудь экстрасенсорной силы или чего–то подобного?

— Я починил его, — сказал фок металлическим голосом.

Фергюссон повернулся к Стюарту.

— Он не признается. Но я наблюдал за ним. Он сосредоточился на пружине каким–то особенным образом. Может быть, ты и прав, Макконти, может, и не стоило нанимать его. Но в конце концов, важен результат… Слушай, Хоппи, сейчас ты работаешь на меня, и я не хочу, чтобы ты бездельничал и будоражил нашу улицу своими трансами. Ты мог заниматься этим прежде, но сейчас — прекрати. Впадай в транс дома, ясно?

Он снова принялся за счета.

— На этом все. Идите вниз, парни, и работайте, вместо того чтобы стоять здесь.

Фок сразу же развернул коляску и начал спускаться по лестнице. Стюарт, держа руки в карманах, медленно последовал за ним.

Когда Стюарт спустился и вернулся к телевизору, он услышал, как комментатор взволнованно сказал, что первые три ступени ракеты, кажется, отошли нормально.

Хорошие новости, думал Стюарт. Яркая глава вписана в историю человеческой расы. Сейчас он чувствовал себя немного лучше и пристроился у прилавка, откуда мог хорошо видеть экран.

С чего это я должен есть дохлую крысу, спросил он себя. Наверное, следующее воплощение ужасно, если придется так жить. Даже не приготовить крысу, но только схватить и жадно съесть. Всю целиком, со шкурой. Шкурой и хвостом. Он вздрогнул.

Как я могу наблюдать за тем, как делается история, сердито думал он, если я должен думать о дохлых крысах? Я хочу полностью погрузиться в великий спектакль, разворачивающийся перед моими глазами, а вместо этого — такой мусор в мозгу из–за этого садиста, этого радиационного выродка, которого Фергюссону приспичило взять на работу. Свинство!

Затем он подумал о Хоппи, не связанном больше со своей электронной коляской. Не о безруком и безногом инвалиде, а, как говорил сам Хоппи, парящем властелине мира. Эта мысль была даже противнее мысли о крысе.

Держу пари, он там кое–что видел, сказал себе Стюарт. То, о чем не собирается рассказывать и неспроста хранит при себе. Он сообщает нам ровно столько, чтобы смутить нас, а потом замолкает. Если он может впадать в транс и видеть следующее воплощение, тогда он может видеть все, потому что куда уж дальше. Не верю я во все эти восточные штучки, сказал он себе. То есть не по–христиански это.

Но он верил во все, что говорил Хоппи, потому что верил своим глазам. Это действительно был транс. Все правда.

Хоппи видел что–то . И это «что–то», без сомнения, было ужасающим.

Что еще он видит? — думал Стюарт. Хотел бы я заставить паршивца рассказать, что еще знает его злой извращенный мозг обо мне и об остальных, обо всех нас…

Хотел бы я, думал Стюарт, видеть так же, как он. И это казалось ему настолько важным, что он больше не смотрел на телевизионный экран. Он забыл об Уолтере и Лидии Дейнджерфильдах и об истории, творящейся на его глазах; он думал только о Хоппи и происшествии в кафе. Он хотел бы перестать, но не мог.

Он думал и думал.

4

Отдаленное пыхтение, послышавшееся со стороны дороги, заставило мистера Остуриаса повернуть голову и посмотреть, что происходит. Стоя на опушке дубовой рощи, разросшейся по склону холма, он взглянул вниз из–под руки и увидел на дороге маленький фокомобиль Хоппи Харрингтона. Посередине, в своей коляске, восседал фокомелус; управляя фокомобилем, он объезжал дорожные рытвины. Но пыхтение исходило не от фокомобиля, тот ездил на электрических батареях.

Это грузовик, сообразил мистер Остуриас. Один из грузовиков Ориона Страуда с мотором, переделанным под дровяное топливо. Сейчас он видел его — грузовик мчался с большой скоростью прямо на Хоппи. Фокомелус, казалось, не слышал, как громадная машина догоняет его.

Дорога принадлежала Ориону Страуду, он купил ее у округа год назад и имел полное право разрешать или не разрешать какому–нибудь транспорту, кроме его грузовиков, ездить по ней. Но он не должен был взимать пошлину. Несмотря на это, грузовик на дровяном топливе явно намеревался смести фокомобиль со своего пути. Он мчался, не замедляя хода.

Господи, подумал мистер Остуриас и непроизвольно поднял руку, как бы останавливая грузовик. Сейчас тот был почти за коляской, а Хоппи все еще не обращал на него внимания.

— Хоппи! — закричал мистер Остуриас, и голос его вызвал эхо в послеполуденной лесной тишине — только его голос и пыхтение грузовика.

Фокомелус посмотрел вверх, но, никого не увидев, продолжал ехать дальше. Грузовик был сейчас так близко от Хоппи, и мистер Остуриас закрыл глаза. Когда он снова их открыл, то увидел, что фокомобиль стоит на обочине. В последний момент грузовик просигналил, Хоппи успел свернуть — и был спасен.

Усмехаясь, Хоппи помахал экстензором вслед грузовику. Казалось, что происшедшее ни в малейшей степени не испугало и не взволновало фокомелуса, хотя он должен был сообразить, что грузовик мог расплющить его. Хоппи повернулся и помахал мистеру Остуриасу, не видя его, но зная, что тот здесь.

Руки мистера Остуриаса, руки обычного школьного учителя, дрожали. Он нагнулся, поднял пустую корзину и направился по склону холма в сырую тень старого дуба. Мистер Остуриас собирал грибы. Повернувшись спиной к дороге, он вошел в тень, зная, что Хоппи спасен и теперь он может забыть о происшедшем. Мысли его обратились к громадным рыжим Cantharellus cibarius, грибам–лисичкам.

Да, в черном перегное сиял цветной круг, мягкая, бесформенная масса, почти похороненная в гниющих листьях. Мистер Остуриас уже мог представить себе, каков гриб на вкус; она была молодой, но большой, эта лисичка, ее вымыли на поверхность недавние дожди. Нагнувшись, он подрезал гриб под самый корень, чтобы как можно больше попало в корзину. Еще одна такая лисичка — и ужин обеспечен. Он посмотрел вокруг, не двигаясь с места и не разгибаясь.

Другая… менее яркая… возможно, более старая… Он разогнулся и бесшумно пошел к ней, как бы боясь спугнуть и потерять. По его мнению, ничто не могло сравниться с лисичкой по вкусу, даже нежные ворсистые шляпки других грибов. Он знал все грибные места на поросших дубами склонах холмов и в лесах округа Марин. Всего он собирал восемь разновидностей лесных и пастбищных грибов. Почти все эти годы он провел, изучая их, и дело того стоило. Большинство людей боялись собирать грибы, особенно после Катастрофы; они опасались новых неизвестных мутантов, ведь книги теперь не могли помочь.

К примеру, думал мистер Остуриас, лисичка, которую я только что срезал: не бледновата ли она? Перевернув гриб, он внимательно изучил его прожилки. Возможно, что это псевдолисичка, которая раньше здесь не встречалась. Она могла оказаться ядовитой и даже смертельно опасной. Он понюхал ее и уловил слабый запах плесени.

Стоит ли бояться есть эту штуку? — спросил он сам себя. Если фокомелус встречает свою опасность лицом к лицу, то и я должен смотреть в лицо своей.

Он положил лисичку в корзину и пошел дальше.

Снизу, с дороги, до него донеслись отрывистые, резкие звуки; он остановился и прислушался. Звуки повторились, и мистер Остуриас, поколебавшись, пошел назад, пока снова не оказался на том же месте над дорогой.

Фокомобиль все еще стоял на обочине, он не уехал. В нем сидел, согнувшись, его безрукий и безногий создатель. Что он делает? По телу Хоппи прошла судорога, он поднял голову, и мистер Остуриас, к своему удивлению, увидел, что фокомелус плачет.

Это страх, понял мистер Остуриас. Фокомелус перепугался насмерть, но, сделав над собой сверхчеловеческое усилие, не подавал виду, пока грузовик не скрылся за поворотом, пока Хоппи не убедился, что он один и может дать волю своим чувствам.

Если ты так боялся, думал мистер Остуриас, почему так долго ждал, почему не свернул с пути грузовика?

Тощее тело фокомелуса сотрясалось, раскачивалось взад–вперед, тонкие ястребиные черты его лица искажало отчаяние. Интересно, что сделал бы доктор Стокстилл, наш местный врач? — думал мистер Остуриас. Он все–таки был психиатром перед Катастрофой, и у него всегда имелись какие–то теории насчет того, что заставляет фокомелуса лезть на рожон.

Потрогав грибы в корзинке, мистер Остуриас подумал: мы все время на грани смерти. Но разве раньше было лучше? Химикаты, вызывающие рак, смог, отравляющий целые города, пожары, авиакатастрофы… никогда мы не жили легко, ни раньше, ни теперь. Всегда надо было быть начеку. Нам следует не падать духом и, насколько это возможно, наслаждаться жизнью, сказал он себе. Он снова подумал о сковородке вкусных жареных грибов, пахнущих настоящим маслом, чесноком и имбирем, и о своем домашнем пиве… Какой это будет великолепный обед, кого бы ему пригласить разделить с ним трапезу? Кого–нибудь, кто ему очень нравится, или кого–нибудь важного? Джорджа Келлера, подумал он. Джорджа, директора школы, моего начальника. Или кого–нибудь из членов школьного совета, может быть, самого Ориона Страуда — большого, толстого и круглого человека.

И затем он пригласит также жену Джорджа, Бонни Келлер, самую хорошенькую женщину в Вест–Марине, может быть, даже во всей округе. Вот, думал он, те, кто ухитряется неплохо существовать в теперешнем обществе… Келлеры даже преуспели после Катастрофы. Во всяком случае, они жили лучше, чем прежде.

Взглянув на солнце, мистер Остуриас определил время. Было уже около четырех часов пополудни — самое время поспешить назад в город, чтобы послушать сателлит, когда он будет в зоне слышимости. Не хотелось бы пропустить передачу, сказал себе мистер Остуриас. Даже за миллион серебряных долларов, так, кажется, говорится. «Бремя страстей человеческих»… Сорок глав были уже прочитаны, и становилось действительно интересно. Все внимательно слушали это особенное чтение; без сомнения, человек на сателлите сделал удачный выбор. Интересно, знает ли он об этом? — спросил себя мистер Остуриас. У меня нет возможности сообщить ему — я могу только слушать, я не могу подать реплику отсюда, из Вест–Марина.

Жаль, это могло бы поддержать его.

Должно быть, Уолт Дейнджерфильд ужасно одинок на своем сателлите, сказал себе мистер Остуриас. День за днем крутиться вокруг Земли! После ужасной трагедии — смерти жены Уолт никогда больше не был таким, как раньше, это чувствовали все. Если бы мы только могли вернуть его на Землю, но тогда мы бы никогда больше не услышали, как он говорит с нами. Нет, решил мистер Остуриас. Если бы мы вернули его, ничего хорошего из этого не вышло бы, он бы не вернулся назад по–настоящему. Он свихнулся бы, если б решил покинуть сателлит после всех этих лет.

Подхватив корзину с грибами, мистер Остуриас поспешил на станцию Пойнт–Рейс, где находился приемник — их единственная связь с Уолтом Дейнджерфильдом на сателлите, а через него — со всем миром.

— Компульсивная личность, — сказал доктор Стокстилл, — существует в загнивающем мире. Это требует развитой интуиции. Только представьте себе.

— Тогда все мы должны быть компульсивными, — ответила Бонни Келлер, — потому что именно это и происходит вокруг нас… не так ли?

Она улыбнулась доктору, и он не смог удержаться от ответной улыбки.

— Можете смеяться, — сказал он, — но психиатрия нужна сейчас даже больше, чем раньше.

— Она вообще не нужна, — решительно возразила Бонни, — я даже не уверена, что в ней когда–нибудь была необходимость, но тогда, при моем энтузиазме… вы ведь помните, доктор?

Они разговаривали в большой комнате, где настраивала радио Джун Рауб. Она строго сказала:

— Потише, пожалуйста. Мы почти поймали волну.

Наша начальница говорит, подумал доктор Стокстилл.

И мы делаем так, как нам велят. Подумать только, что перед Катастрофой она была всего лишь машинисткой в местном отделении Американского банка.

Бонни нахмурилась, начала отвечать миссис Рауб, затем внезапно наклонилась к доктору и сказала:

— Давайте выйдем отсюда. Джордж придет вместе с Эди. Пойдемте.

Она схватила его за руку и протащила мимо рядов стульев с сидящими людьми к выходу. Доктор Стокстилл очутился вместе с ней за дверьми на крыльце.

— Эта Джун Рауб, — сказала Бонни, — раскомандовалась…

Она всматривалась в дорогу, которая шла мимо Форестерхолла:

— Я не вижу ни мужа, ни дочери, я даже не вижу нашего дорогого учителя Остуриаса. Он, конечно, как всегда, в лесах, собирает поганки, чтобы прикончить нас всех. И один бог знает, где сейчас Хоппи. Болтается где–нибудь, по своему обыкновению.

Она размышляла вслух, стоя на крыльце в сумерках раннего вечера, и, на взгляд доктора Стокстилла, выглядела особенно привлекательно; на ней был вязаный свитер и длинная тяжелая самодельная юбка, волосы ее были собраны сзади в пламенеющий рыжий узел. Красавица, сказал себе доктор. Плохо только, что о ней говорят всякое. С невольным раздражением он подумал: а ведь нет дыма без огня.

— Вот идет мой дражайший супруг, — сказала Бонни. — Он ухитрился оторвать себя от школьных дел. А с ним и Эди.

На дороге показалась высокая стройная фигура директора школы; рядом с ним, держа его за руку, шла уменьшенная копия Бонни — маленькая рыжеволосая девочка с ясными, умными, неожиданно темными глазами. Они приблизились к крыльцу, и Джордж приветствовал их улыбкой.

— Началось? — спросил он.

— Еще нет, — ответила Бонни.

Эди сказала:

— Чудесно, потому что Билл не любит пропускать передачу; он очень расстраивается.

— Кто это — Билл? — спросил доктор Стокстилл.

— Мой брат, — ответила Эди со всей невозмутимостью своих семи лет.

Не знал, что у Келлеров двое детей, недоумевал доктор. К тому же он не видел никакого другого ребенка, кроме Эди.

— А где же Билл? — спросил он.

— Со мной, — ответила Эди, — как всегда. Вы разве не знакомы с Биллом?

Бонни сказала:

— Воображаемый приятель, — и сразу как–то поскучнела.

— Вовсе не воображаемый, — возразила ей дочь.

— Хорошо, — раздраженно сказала Бонни. — Он реален. Познакомьтесь с Биллом, — обратилась она к доктору, — с братом моей дочери.

Лицо Эди стало сосредоточенным, и она сказала после некоторой паузы:

— Билл рад наконец познакомиться с вами, доктор Стокстилл. Он говорит: привет.

Стокстилл рассмеялся:

— Передай ему, что и я рад познакомиться с ним.

— А вот и Остуриас, — сказал Джордж Келлер, сопроводив сказанное указующим жестом.

— Вместе со своим обедом, — ворчливо сказала Бонни. — Почему он не учит нас собирать грибы? Разве он не наш учитель? Должна сказать, Джордж, я иногда удивляюсь, что человек, который…

— Если он нас научит, — сказал Стокстилл, — мы съедим все грибы в округе.

Он знал, что ее вопрос был в большей степени риторическим; нравилось им это или не нравилось, но они все уважали стремление мистера Остуриаса хранить свои секреты при себе — он имел право распоряжаться своими микологическими познаниями по собственному усмотрению. Каждый обладал каким–то объемом знаний и черпал из него. В противном случае мы бы не выжили, размышлял доктор, мы бы присоединились к громадному большинству, молчаливым мертвецам под ногами, к миллионам, которых, в зависимости от точки зрения, можно причислить к счастливым или несчастным.

Иногда ему казалось, что пессимизм неуместен, в другие дни он думал о мертвых как о счастливчиках. Но пессимизм был для него преходящим состоянием, и он уж точно не ощущал его сейчас, стоя в сумерках рядом с Бонни Келлер, всего лишь в шаге от нее. Так близко, что мог легко коснуться… но этого делать не стоило. Даст по носу, думал он. Хороший точный удар, да еще при Джордже… как будто получить по носу от Бонни — недостаточно.

Он громко рассмеялся. Бонни подозрительно посмотрела на него.

— Простите, — извинился он, — я витал в облаках.

Мистер Остуриас шел прямо к ним, лицо его раскраснелось от волнения.

— Давайте войдем, — сказал он, тяжело дыша, — а то пропустим чтение Дейнджерфильда.

— Вы ведь знаете все, что будет дальше, — сказал Стокстилл. — Вы знаете, что Милдред вернется и снова войдет в жизнь героя, снова сделает его несчастным; вы знаете об этом так же хорошо, как я, как мы все.

Его тронуло волнение учителя.

— Я сегодня не собираюсь слушать, — сказала Бонни, — мне не вытерпеть замечаний Джун Рауб.

Искоса поглядев на нее, доктор Стокстилл сказал:

— Вы ведь можете стать главой общины на следующий месяц.

— Думаю, что Джун нуждается в лечении у психоаналитика, — сказала Бонни доктору. — Она так агрессивна и мужеподобна, это неестественно. Почему бы вам не увести ее куда–нибудь и не дать ей пару сеансов психотерапии?

Стокстилл сказал:

— Опять посылаете мне пациента, Бонни? Я пока еще помню предыдущего…

Трудно было бы забыть, думал он, потому что это случилось в тот самый день, когда на заливы упали бомбы. Годы назад. В прежнем воплощении, как сказал бы Хоппи.

— Вы добились бы улучшения, — сказала Бонни, — если бы начали лечить его. Просто времени не хватило…

— Спасибо за защиту, Бонни, — улыбнулся он.

Мистер Остуриас сказал:

— Кстати, доктор, мне довелось сегодня наблюдать за странным поведением нашего маленького фокомелуса. Я бы хотел знать ваше мнение, когда представится возможность. Должен сказать, что он привел меня в недоумение… я удивляюсь ему. Способность противостоять неблагоприятным условиям у Хоппи, конечно, есть. Это вселяет мужество во всех нас, если вы понимаете, что я имею в виду… — Учитель остановился. — Но пора в зал.

Стокстилл сказал Бонни:

— Кто–то говорил мне, что Дейнджерфильд как–то упоминал вашего старого приятеля.

— Упоминал Бруно? — Бонни сразу же оживилась. — Он уцелел, да? Я была уверена, что он жив.

— Нет, этого Дейнджерфильд не говорил. Он сказал что–то ехидное о первой великой Катастрофе. Вы помните тысяча девятьсот семьдесят второй?

— Да, — коротко ответила она. — Я помню.

— Дейнджерфильд, как мне рассказывали… — На самом деле он прекрасно помнил, кто рассказал ему о словах Дейнджерфильда. Это была Джун Рауб, но ему не хотелось еще больше настраивать Бонни против нее. — Вот что он сказал: «Сейчас мы все живем в катастрофе Блутгельда, мы все — привидения семьдесят второго». Конечно, это не так уж оригинально, мы слышали такое и раньше. Мне просто недоставало того напора, с каким Дейнджерфильд сказал это… Тут все дело в его манере речи. Никто, кроме него, так не скажет.

Задержавшись у дверей в Форестер–холл, мистер Остуриас повернулся и прислушался к их разговору, затем вмешался.

— Бонни, — спросил он, — вы знали Бруно Блутгельда перед Катастрофой?

— Да, — ответила она, — я некоторое время работала в Ливерморе.

— Сейчас он, конечно, мертв…

— Я всегда думала, что он жив, — задумчиво сказала Бонни, — он был — или есть — великий человек. То, что случилось в семьдесят втором, не его ошибка. Только тот, кто ничего о нем не знает, считает его виновным.

Не сказав ни слова, мистер Остуриас повернулся к ней спиной, поднялся по ступенькам холла и ушел.

— В одном вас нельзя обвинить, — заметил Стокстилл, — в скрытности.

— Кто–то должен сказать людям правду, — возмутилась Бонни. — Он судит о Бруно, начитавшись газет. Эти газеты! Единственное, чем наша жизнь стала лучше, так это тем, что исчезли все газеты, кроме этой мелкой дурацкой «Ньюс энд вьюс», которую я лично газетой не считаю. О Дейнджерфильде так не скажешь: он не лжец.

Вслед за мистером Остуриасом Бонни и доктор прошли в заполненный до отказа Форестер–холл, чтобы послушать передачу, которую Дейнджерфильд вел для них с сателлита.

Слушая знакомый голос, пробивающийся через атмосферные помехи, мистер Остуриас думал о Бруно Блутгельде и о том, что, может быть, физику удалось выжить. Возможно, Бонни и права. Она знала этого человека, и, как он мог понять из ее разговора с доктором Стокстиллом (подслушивание — опасное занятие в наши дни, но он не мог устоять), она послала Блутгельда к психиатру для лечения, подтверждая этим одно из глубочайших убеждений самого мистера Остуриаса, что доктор Блутгельд был психически болен в течение нескольких последних лет перед Катастрофой, был опасным безумцем, и это проявлялось в его личной и, что более важно, в его общественной жизни.

Собственно, в этом никто не сомневался. Общество на свой лад отдавало себе отчет, что с этим человеком творится неладное, что в публичных выступлениях физика присутствует какая–то навязчивая идея, патология, и мучительная гримаса, искажающая его лицо, как бы находит отражение и в его речах. Он говорил об изощренной тактике врага, систематически разлагающего государственные учреждения и организации, даже дом и семью. Блутгельд видел врага повсюду — в книгах и фильмах, людях и политических организациях, придерживавшихся взглядов, отличных от его собственных. Конечно, он сделал все возможное, чтобы придать своим взглядам наукообразный вид; он не был разглагольствующим недоучкой из заштатного городка на юге. Нет, Блутгельд излагал свои теории в интеллигентной, возвышенной, хорошо продуманной манере. Но на поверку они были не более разумны, не более рациональны и не более трезвы, чем бредовые речи пьяницы и женоненавистника Джо Маккарти или ему подобных.

Надо сказать, что в свои студенческие годы мистер Остуриас однажды встречал Джо Маккарти и нашел его довольно приятным. Но ничего приятного не было в Бруно Блутгельде, а мистер Остуриас тоже встречал его, и не просто встречал. Оба они состояли в штате Калифорнийского университета в одно и то же время, хотя, конечно, Блутгельд был профессором, начальником отдела, а Остуриас — простым преподавателем. Но они часто встречались и спорили, сталкиваясь в коридорах после занятий, — и на людях, и один на один. В конце концов, именно Блутгельд организовал увольнение Остуриаса.

Это было легко, потому что мистер Остуриас всячески поддерживал небольшие, радикально настроенные студенческие группы, выступавшие за мир с Китаем и Советским Союзом; вдобавок он был против испытаний бомбы, на которых доктор Блутгельд настаивал даже после 1972 года. Он непочтительно отзывался об испытаниях 72–го и называл их примером психотического мышления в высших научных кругах — реплика, направленная в Блутгельда и, без сомнения, так и понятая им.

Кто трогает змею — рискует быть укушенным, думал мистер Остуриас; увольнение не удивило его, но еще больше укрепило его взгляды. Возможно, если бы Блутгельд дал себе труд подумать… Но скорее всего, Блутгельд никогда больше не думал о случившемся; Остуриас был рядовым преподавателем, и университет не заметил его отсутствия — все шло по–прежнему, чего, без сомнения, и хотел Блутгельд.

Я должен поговорить с Бонни Келлер, сказал себе Остуриас. Я должен выяснить все, что ей известно об этом человеке. Она всегда с удовольствием вступает в разговоры, так что здесь проблем не будет. Мне интересно также, что может сообщить на эту тему доктор Стокстилл. Я уверен, если он видел Блутгельда хотя бы раз, то в состоянии подтвердить мой диагноз: параноидальная шизофрения.

Из громкоговорителя доносился голос Уолта Дейнджерфильда, монотонно читающего «Бремя страстей человеческих», и мистер Остуриас начал внимательно слушать, как всегда захваченный силой повествования. Проблемы, которые казались ему важными в былые дни, думал он: невозможность убежать от страстей, от несчастливых человеческих связей… Сейчас мы рады любой человеческой связи. Мы многому научились.

Сидя неподалеку от школьного учителя, Бонни Келлер думала: еще один ищет Бруно. Еще один осуждает его, делает козлом отпущения за все случившееся. Как будто один человек мог вызвать мировую войну и принести смерть миллионам, даже если бы хотел.

С моей помощью, сказала она себе, вы его не найдете. Я могла бы очень помочь вам, мистер Остуриас, но я не стану. Поэтому возвращайтесь к вашей маленькой пачке книг без обложек и к вашей охоте за грибами. Забудьте о Бруно Блутгельде, или, вернее, о мистере Тризе, как он называет себя сейчас. С того самого дня семь лет назад, когда начали падать бомбы и он шел среди развалин Беркли и не мог, как и все мы, понять: что же произошло?

5

Перекинув плащ через руку, сгорбившись и не глядя по сторонам, Бруно Блутгельд шел по Оксфорд–стрит через территорию Калифорнийского университета. Дорогу он знал хорошо, а видеть студентов и прочий юный народ не имел ни малейшего желания. Его не интересовали ни проезжающие мимо машины, ни окружающие здания, многие из которых были недавно построены. Он не видел города Беркли, потому что тот не интересовал его. Он думал, и ему казалось, сейчас он ясно понимает, что довело его до болезни. Он не сомневался, что болен, он чувствовал себя очень больным — оставалось только определить источник заражения.

Болезнь, думал он, пришла к нему извне — отвратительная инфекция, вынудившая его пойти на прием к доктору Стокстиллу. Сделал ли психиатр какие–нибудь определенные выводы на основе сегодняшнего первого визита? Бруно Блутгельд не был в этом уверен.

Так он шел и вдруг заметил, что все боковые улицы с левой стороны уходят вниз, как будто город накренился и постепенно опрокидывается. Блутгельд расстроился; явление было знакомо ему — его астигматизм всегда усиливался в стрессовых ситуациях. Из–за него он чувствовал себя как бы идущим по наклонному тротуару, вздыбившемуся с одной стороны, так что все соскальзывало с панели; он ощущал, что постепенно соскальзывает и сам, ему стало трудно переставлять ноги. Его разворачивало, клонило влево, как и весь окружающий мир.

Всего лишь ощущения, но как жизненно, как похоже на реальность, думал он. Оказывается, важно не только, что вы воспринимаете, но и как. Он шел и посмеивался. Легко потерять равновесие, сказал он себе, когда у тебя обострение астигматизма. Все–таки как глубоко вошло чувство равновесия в наше осознание окружающего мира. Слух зависит от чувства равновесия; это неосознанное базовое ощущение, лежащее в основе других чувств. Возможно, я подцепил labyrinhitis в мягкой форме — вирусную инфекцию среднего уха. Похоже на то.

Да, вот оно: нарушение чувства равновесия, как он и ожидал, начинало влиять на слух. Просто восхитительно, как объединяют усилия глаз и ухо, чтобы получился такой гештальт: сначала зрение, затем чувство равновесия, а сейчас неполадки со слухом.

Он шел и слышал глухое глубокое эхо, которое вызывали его собственные шаги, эхо от его ботинок, ударявших по асфальту; не резкий перестук, который могли бы произвести женские каблучки, а слитный, низкий гул, почти грохот, как если бы звуки исходили из глубины пещеры.

Они были неприятны, они отзывались болью у него в голове. Он пошел медленнее, изменил походку, стал смотреть под ноги, стараясь ступать мягче.

Я знаю причину, сказал он себе. Так уже бывало раньше: нормальные шумы отдаются эхом в лабиринте ушных ходов. Как и нарушение зрения, явление имело простую физиологическую основу, хотя многие годы оно озадачивало его и пугало. Все объяснялось просто — неловкая поза, скелетное напряжение, особенно у основания шеи. И действительно, поворачивая голову из стороны в сторону, он мог проверить свою теорию; он услышал, как хрустнул шейный позвонок — короткий резкий звук, который немедленно вызвал самые болезненные реверберации в ушных каналах.

Должно быть, я сегодня переволновался, сказал себе Бруно Блутгельд. Сейчас пошли такие искажения чувственных восприятий, которых раньше не было.

Сверху начал опускаться тусклый дымный туман, оседая на зданиях и автомобилях и придавая им вид мрачных, безжизненных могильных холмов без цвета и движения.

Но где же люди? Казалось, что он бредет, предоставленный сам себе, совершая свое трудное путешествие от Оксфорд–стрит до того места, где он оставил «кадиллак». Невозможно представить, думал он, чтобы никого не было на улице. Как будто все попрятались от дождя… дождя легких черных хлопьев, которые, казалось, заполнили воздух, мешая дышать, видеть и двигаться.

Он остановился. И, стоя там, на перекрестке, глядя на поперечную улицу, которая, понижаясь, переходила во что–то вроде темноты, и затем направо, где она поднималась и обрывалась, он увидел, к своему изумлению, — и этого уже нельзя было сразу же объяснить специфическим повреждением каких–нибудь физиологических функций, — он увидел, как появились трещины. Здания слева от него раскололись. В них появились зубчатые разломы, как будто самое твердое из веществ, бетон, который составлял основу города, образуя улицы и дома, фундаменты вокруг него, — все рассыпалось в прах.

Господи, подумал он, что это? Он вглядывался в туман из частичек сажи; небо сейчас исчезло, полностью затопленное потоком тьмы.

И затем, пробираясь в темноте среди разрушенных бетонных секций, он увидел в развалинах маленькие дрожащие тени: люди, те пешеходы, которые были здесь прежде и затем исчезли, — сейчас они вернулись, но все уменьшились в размерах и глядели на него изумленно и слепо, ничего не говоря, просто с праздным любопытством.

— Что это? — снова спросил он себя, на этот раз говоря громко, и услышал, как глухо отдавался его голос. Все разбито; город разбит на куски. Что разрушило его? Что случилось с ним? Он сошел с тротуара, пробираясь среди разбросанных, разъединенных частей Беркли. Дело не во мне, понял он, произошла какая–то чудовищная катастрофа. В ушах у него грохотало, от этого шума сажа шевелилась и перемещалась. Добавляясь к грохоту, звучал автомобильный гудок — но очень далеко и слабо.

Стоя в зале «Модерн ТВ» и наблюдая за репортажем о полете Дейнджерфильдов, Стюарт Макконти, к своему удивлению, увидел, что изображение на экране пропало.

— Потеряли картинку, — с возмущением сказал Лайтхейзер.

Люди перед телевизором недовольно зашевелились, но Лайтхейзер продолжал жевать зубочистку.

— Сейчас налажу, — сказал Стюарт, наклонившись, чтобы переключиться на другой канал; репортаж о полете передавали по всем программам.

На всех каналах было пусто. Не было и звука. Он переключил каналы еще раз. Ничего.

Из подвала выбежал на улицу один из телемастеров, крича:

— Атомная тревога!

— Что–что?.. — изумленно спросил Лайтхейзер, лицо его вдруг стало старым и усталым, и, увидев это, Стюарт Макконти без каких–нибудь дальнейших слов или даже мыслей все понял. Ему не надо было думать, он знал, и он выбежал из магазина на улицу, он выбежал на пустой тротуар и остановился — и люди перед телевизором, увидев его и бегущего телемастера, тоже побежали в разные стороны: кто — через улицу, свободную от транспорта, кто — прямо, кто стал крутиться на месте, как будто каждый из них видел что–то свое, как будто не одно и то же происходило со всеми.

Стюарт с Лайтхейзером бежали по тротуару к серым металлическим дверцам люка, ведущего в подземный склад, который когда–то, давным–давно, использовался аптекой для хранения товаров, но сейчас пустовал. Стюарт колотил по металлическим дверцам, то же делал Лайтхейзер, и оба они кричали, что люк заперт, что его можно открыть только изнутри. Когда у входа в магазин мужской одежды показался продавец и увидел их, Лайтхейзер заорал на него, чтобы тот бежал вниз и отпер люк.

— Открывай! — вопили Лайтхейзер и Стюарт и еще несколько человек, стоящих или сидящих на корточках у люка, ожидая, пока его отопрут. Наконец продавец повернулся и побежал обратно в магазин. Минутой позже под ногами у Стюарта раздался лязг.

— Отойдите, — сказал коренастый пожилой человек, — сойдите с люка.

Люди смотрели вниз в холодную тьму, пещеру под тротуаром, пустую полость. И они прыгнули в нее, упали на дно; они лежали, вжавшись в сырой бетонный пол, свернувшись клубком или распластавшись, — они извивались, как червяки, и вжимались в крошащуюся грязь с мертвыми жуками и запахом гнили.

— Закройте люк, — сказал какой–то мужчина.

Казалось, в подвале не было ни одной женщины, или если они и были, то молчали. Уткнувшись головой в бетонный угол, Стюарт прислушивался, но слышал только мужчин, слышал, как они цеплялись за створки наверху, пытаясь закрыть их. Сейчас в подвале собралось больше людей; они падали, кувыркаясь и крича, как будто их сбрасывали сверху.

— Когда, о господи! — сказал кто–то.

Стюарт сказал:

— Сейчас.

Он знал, что это случится сейчас; он знал, что бомбы приближаются, — он чувствовал их. Казалось, все происходило внутри его. Бам, бам, бам, падали бомбы, или, может быть, это было что–нибудь посланное армией на помощь — остановить бомбы; может быть, это была защита. Дайте мне спуститься ниже, думал Стюарт, как можно ниже. Дайте мне уйти в землю. Он вжался в пол, перекатываясь, чтобы проделать ложбинку. Сейчас люди лежали на нем сверху; плащи и пальто душили его, но он был рад, он не возражал — он не хотел пустоты вокруг себя; он хотел, чтобы его закрыли со всех сторон. Он не нуждался в дыхании. Глаза его были закрыты, так же как и все другие отверстия тела: нос, уши и рот, все закрыто; он заделал все щели и ждал.

Бам, бам, бам.

Земля вздрогнула.

Мы уцелеем, сказал себе Стюарт. Здесь, внизу, в земле, безопасно. Мы — внутри, здесь — безопасно. Он пройдет поверху, этот ветер. Над ними с громадной скоростью мчался ветер; Стюарт знал это, знал, что сам воздух уплотнился и стал подобен твердому телу.

В кабине на острие конуса «Голландца–IV», все еще испытывая большие перегрузки, Уолт Дейнджерфильд слышал в наушниках голоса, доносившиеся снизу из контрольного бункера:

— С третьей ступенью все в порядке, Уолт. Ты на орбите. Мне тут передают, что зажигание последней ступени включат в 15.45, а не в 15.44.

Орбитальная скорость, сказал себе Дейнджерфильд, изогнувшись и стараясь рассмотреть жену. Она была без сознания; он сразу же отвернулся и сосредоточился на своем кислородном баллоне; он знал, что с ней ничего не случилось, но не хотел видеть ее мучений.

Все в порядке, думал он, с нами обоими все в порядке. Мы на орбите, в ожидании последнего ускорения. Это не так плохо.

Голос в наушниках сказал:

— Пока что все идет по плану, Уолт. Здесь президент. До начальной коррекции зажигания еще восемь минут шесть секунд. Если в коррекцию вкрались небольшие…

Статические разряды заглушили голос, и он исчез.

Если в коррекцию вкрались небольшие, но важные вычислительные ошибки, сказал себе Уолт Дейнджерфильд, нас сразу же вернут назад. Мы проверяли эту ситуацию на автоматических моделях. И позднее мы повторим попытку. Опасности нет, повторное вхождение в атмосферу отработано.

В наушниках опять возник голос:

— Уолт, нас атакуют!

— Что? — спросил он. — Что ты сказал?

— Господи, помилуй нас! — сказал голос в наушниках. Он уже умер, этот человек, голос его звучал бесстрастно, а потом наступила тишина.

— Кто? Кто атакует? — кричал в микрофон Уолт Дейнджерфильд. Он подумал о пикетах и демонстрациях, представил себе летящие кирпичи и разъяренные толпы. На бункер напали психи или кто–нибудь в этом роде…

Он с трудом освободился от привязных ремней и посмотрел в иллюминатор на Землю. Облака и океан — настоящий глобус. То тут, то там на нем как будто чиркали спичками; он увидел дымки и вспышки. Его охватил ужас. Неслышно плывя в космосе, он глядел вниз на пылающие островки, понимая, что они значат.

Это смерть, думал он. Смерть пылает пятнами, сжигая, секунда за секундой, жизнь мира.

Он продолжал наблюдение.

Доктор Стокстилл знал, что под зданием одного из больших банков находится квартальное бомбоубежище, но он не мог вспомнить — под каким именно. Держа за руку свою секретаршу, он выбежал из офиса, пересек Сентр–стрит, ища черно–белый указатель, который давно уже был частью постоянного фона дневной деловой жизни шумной улицы. Указатель примелькался, стал незаметным, а сейчас Стокстилл нуждался в нем; он хотел, чтобы указатель появился перед ним, как в первый раз, — реальный знак чего–то очень важного, средство для спасения жизни.

Но первой заметила знак его секретарша и дернула доктора за рукав, указывая дорогу; она кричала ему в ухо снова и снова, пока он не услышал, — и тогда он тоже увидел знак. Доктор Стокстилл повернул, они пересекли улицу, огибая замершие машины и лавируя между пешеходами, и потом они сражались за то, чтобы попасть в подвальное бомбоубежище.

Пробиваясь все ниже и ниже в подвал, все глубже и глубже втискиваясь в людскую массу, доктор Стокстилл вспомнил о пациенте, которого он только что видел, он думал о мистере Тризе и мысленно обратился к нему: ты сделал это. Посмотри, что ты сделал, ты убил нас всех.

Его секретаршу оттерли от него, и доктор остался один среди незнакомых людей; он дышал им в лица и ощущал их дыхание. И все время он слышал вопли, крик женщин и, наверное, маленьких детей. Сюда попали покупательницы из окрестных магазинов, обычные домохозяйки. Закрыты ли двери? — подумал доктор. Началось ли уже? Началось. Он закрыл глаза и стал громко молиться, пытаясь услышать свой голос. Но голос терялся в шуме.

— Прекратите причитать, — сказала какая–то женщина так близко около его уха, что оно заболело.

Он открыл глаза; пожилая дама свирепо смотрела на него, как будто не происходило ничего особенного — только он слишком громко молился. Все ее силы были направлены на то, чтобы заставить его замолчать, и он, изумленный, действительно замолчал.

— Это все, о чем вы думаете? — удивился он, почти восхищаясь прямизной ее мышления и ее сумасшедшей настойчивостью.

Конечно, сказал он про себя.

— Ты, чертова дура, — сказал он громко, но она не услышала. — Я что, тебе мешаю? — продолжал он, но она по–прежнему не слышала его, она уже свирепо смотрела на кого–то другого, кто ударил или толкнул ее. — Извините, — сказал он, — извините, но вы — старая глупая корова, вы…

Он бранился с женщиной вместо того, чтобы молиться, и чувствовал при этом большое облегчение; это было даже лучше молитвы.

И вдруг, в середине его возмущенной речи, к нему пришла таинственная необъяснимая уверенность: началась война, их бомбят, возможно, они погибнут, но уронил на них бомбы Вашингтон, а вовсе не китайцы и не русские; что–то случилось с автоматикой космической системы обороны, она вышла из строя — и никто ничего не может сделать. Да, война и смерть, но в то же время и ошибка — отсутствует цель. Он не ощущал враждебности к силам наверху. Они не мстили, не действовали обдуманно; они были глухи, холодны, полностью равнодушны. Как будто его же автомобиль переехал его; это могло произойти и не было бы осознанным действием. Не политика — просто авария, неудача, случайность.

Сейчас он чувствовал себя полностью свободным от ненависти к врагу, потому что не мог вообразить, действительно не верил и даже не понимал самой идеи. Как будто его последний пациент мистер Триз, он же доктор Блутгельд, или как там его, собрал всю ненависть, ничего не оставив кому–нибудь еще. Блутгельд превратил Стокстилла в другую личность, которая не могла ненавидеть даже сейчас. Безумный Блутгельд сделал безумной саму идею Врага.

— Мы отплатим им, мы отплатим, мы отплатим… — монотонно твердил кто–то рядом с доктором.

Стокстилл удивленно посмотрел на него: кому тот собирается отплатить? На них падали с неба неодушевленные предметы, как отплатить за них небу? Повернуть вспять естественные силы, как бы пустить фильм задом наперед? Своеобразно, но бессмысленно. Похоже, что человек находился в тисках своего подсознания. Он не был больше живущим, рационально мыслящим существом, он скатился к некоему архетипу.

Когда началась атака, Джим Фергюссон как раз спустился вниз в отдел ремонта. Взглянув на Хоппи Харрингтона, он увидел выражение его лица в тот момент, когда по ЧМ–радиосети передали сигнал атомной тревоги и сразу же включилась система защиты. Он увидел на тонком, костлявом лице фокомелуса ухмылку, как будто, услышав и осознав сообщение, Хоппи исполнился радости, радости самой жизни. Фок засиял в то же мгновение, сбросил все, что ограничивало его или держало на поверхности земли, все, что замедляло его движения. Глаза его закрылись, губы искривились; он, казалось, высунул язык, поддразнивая Фергюссона.

Фергюссон сказал ему:

— Ты грязный маленький уродец.

Фок засмеялся:

— Это конец!

Лицо его уже приняло обычное выражение. Возможно, он даже не слышал, что сказал ему Фергюссон; он, казалось, находился в состоянии самопогружения. Он весь дрожал, и его искусственные ручные экстензоры, торчавшие из коляски, ходили ходуном.

— Все слушайте меня, — сказал Фергюссон, — мы ниже уровня улицы.

Он поймал и удержал телемастера Боба Рубинштейна.

— Ты, слабоумный осел, стой, где стоишь. Я поднимусь наверх и приведу сюда людей. Расчистите для них место, как можно больше…

Он отпустил телемастера и побежал по лестнице вверх.

Когда он поднялся на одну–две ступеньки, держась за перила, используя их как опору, что–то произошло с его ногами. Нижняя часть туловища осталась на месте, а сам он завалился назад, упал и покатился, и на него дождем посыпались тонны белой штукатурки. Он ударился головой о бетонный пол и понял, что здание разрушено, исчезло вместе со всеми находившимися в нем людьми. Он тоже ранен, разорван на две половины, и только Хоппи и Боб Рубинштейн, может быть, остались в живых.

Он попытался заговорить, но не смог.

Хоппи все еще находился у верстака, когда почувствовал толчок и увидел, как дверной проем наполнился кусками штукатурки и деревянными обломками лестницы, а среди них виднелось что–то мягкое, куски плоти; если это было Фергюссоном, то он был мертв. Здание содрогнулось и ухнуло, как будто одновременно захлопнулись все двери. Мы заперты, подумал Хоппи. Верхний свет погас, и сейчас он не видел ничего. Тьма. Пронзительно закричал Боб Рубинштейн.

Фок покатил свою коляску назад в черную пустоту подвала, направляя себя экстензорами. Он ощупью находил путь среди штабелей больших картонных коробок с телевизорами; он забирался как можно дальше, медленно и осторожно прокладывая себе путь, прокапывая ход от дверей в глубь подвала. На него ничего не упало. Фергюссон был прав: здесь, ниже уровня улицы, безопаснее. Все, кто оставался наверху, превратились в лохмотья плоти, перемешанные с белым сухим порошком, бывшим некогда зданием, но здесь — другое дело. У нас просто не хватило времени, подумал Хоппи. Они объявили тревогу, и все сразу же началось — и до сих пор продолжается. Он мог чувствовать ветер, который сейчас беспрепятственно гулял по поверхности, — все, что могло встать на его пути, исчезло. Наверх спешить не стоит, решил фок. Радиация. Не будем повторять ошибку япошек, которые сразу же вылезли наружу и заулыбались.

Интересно, сколько я смогу продержаться здесь, подумал он. Месяц? Без воды, разве что труба лопнет. Без воздуха, разве что его молекулы просочатся через развалины. Все же лучше оставаться тут, чем пытаться пробиться наверх. Я не выйду, повторял он. Я знаю, что делаю. Я не так глуп, как другие.

Сейчас он не слышал ничего. Никаких толчков, никакого дождя падающих обломков в темноте вокруг него: только дребезжали маленькие предметы, не закрепленные на стеллажах и полках. Молчание… Он не слышал и Боба Рубинштейна… Спички. Он достал из кармана спички, зажег одну и увидел, что коробки с телевизорами упали и отрезали его от остального помещения. Он был один в своем собственном укрытии.

Парень, сказал он себе с ликованием, ты счастливчик! Это место предназначено как раз для тебя. Я останусь здесь надолго; я могу провести здесь много дней и все равно выживу, я знаю, я избран , чтобы остаться в живых, как Фергюссон был избран, чтобы умереть немедленно. Это воля Господа. Господь знает, что делает. Нет никаких сомнений в том, что Он следит за нами. Проводится большая чистка мира. Надо же освободить место для избранных, например для меня.

Он погасил спичку, и темнота вернулась, но он не возражал. Скрючившись в середине коляски и ожидая, он думал: это мой шанс, все это не случайно. Когда я выберусь отсюда, начнется другая жизнь. Судьба целенаправленно поработала над этим с самого начала, еще до моего рождения. Сейчас я все понял: я вижу, почему мое существование так отличалось от других. Причина ясна. Интересно, сколько уже прошло времени, подумал он, начиная испытывать нетерпение. Час? Я не могу сидеть и ждать, понял он. То есть, если я должен, я буду ждать, но хотелось бы, чтобы все произошло скорее. Он старался уловить звуки, которые могли бы означать, что наверху работают люди — спасательные армейские команды, но нет — ничего до сих пор не слышно.

Надеюсь, сказал он себе, это продлится не слишком долго. Так много дел, работы выше головы.

Когда я выберусь отсюда, мне следует взяться за организацию, думал он, потому что именно это будет нужнее всего: организация и руководство, каждый будет вкалывать. Может быть, я и сейчас могу кое–что обдумать.

Сидя в темноте, он строил планы. Воображение его разыгралось. Он не тратил времени зря, не ленился только потому, что не мог двигаться. Голова его распухла от оригинальных идей; он с трудом выносил ожидание, представляя себе, как эти идеи заработают, стоит только начать. Большая часть их касалась изменения образа жизни. Исчезнет любая зависимость от большого общества. Маленькие города будут полностью обособлены, как описывает в своих книгах Эйн Рэнд. Конец подчинения, массового сознания и ненужного хлама; никакого фабричного барахла вроде этих штабелей коробок с цветными телевизорами, окружающих его со всех сторон. Сердце Хоппи колотилось от волнения и нетерпения, он еле выдерживал ожидание — ему казалось, что прошли уже миллионы лет. А его все еще не нашли, хотя поиски уже начались. Он знал это, он чувствовал, как они работают, приближаются к нему…

— Скорее! — громко закричал он, размахивая ручными экстензорами, концы которых ударяли по коробкам с телевизорами, издавая глухой звук. Барабанная дробь неслась из темноты, как будто в подвале собралось множество живых существ, целый выводок людей, а не только один Хоппи Харрингтон.

Находясь в своем доме на склоне одного из холмов округа Марин, Бонни Келлер услышала, что классическая музыка, лившаяся из стереоприемника в гостиной, прекратилась. Она вышла из спальни, вытирая акварельную краску с рук и гадая, перегорела ли опять та же самая лампа, которую Джордж недавно менял. И тут, поглядев в окно, она увидела на юге, на фоне неба, толстый столб дыма, плотный и коричневый, как обрубок дерева. Пока она изумленно рассматривала его, оконное стекло лопнуло, рассыпалось в пыль, и Бонни упала и заскользила по полу вместе с порошкообразными остатками стекла. И все предметы домашней обстановки, перекувырнувшись, упали и разбились, как будто дом наклонился в сторону.

Опять разлом Сан–Андреас, подумала Бонни. Опять такое же ужасное землетрясение, как восемьдесят лет назад, и все, что мы построили, — все погибло. Перекатываясь, она ударилась о противоположную стену дома, только сейчас стена была под ней, а пол поднялся; она увидела, как лампы, столы и стулья мчатся вниз, разбиваются и разламываются, — и так странно было вдруг осознать их непрочность. Она не могла понять, как ее вещи, которыми она владела годы, могли так легко распасться. Сейчас одна лишь стена под ней оставалась прочной.

Мой дом, думала она, исчез. Все, что принадлежало мне, все, что я любила… Как это несправедливо.

Она лежала, тяжело дыша, голова ее болела. Ощупывая себя, она увидела свои дрожащие руки, белые, покрытые светлым порошком. На запястье засыхали полоски крови из невидимой раны. На голове, подумала она, потерла лоб — и кусочки штукатурки упали с ее волос. Сейчас — хотя она и не понимала этого — пол снова был на месте, и стена стояла прямо, как всегда. Все вернулось в нормальное положение. Но вещи — они все были разломаны и расколоты. Дом, полный мусора, думала она. Недели, месяцы понадобятся, чтобы привести его в порядок… но никогда ничего не будет по–прежнему. Пришел конец нашей жизни, нашему счастью.

Она встала и начала пробираться к выходу; она споткнулась об обломки стула и отбросила их к мусоропроводу у дверей. В воздухе клубились какие–то частицы, она вдыхала их, задыхалась от них и ненавидела их. Стекло было повсюду; все ее прекрасные зеркальные окна разбиты. Теперь они представляли собой пустые квадратные дыры с несколькими уцелевшими осколками, которые падали и разбивались у нее на глазах. Она нашла дверь — створки перекосило. Толкая их, навалившись на них всем телом, она заставила дверь приоткрыться ровно настолько, чтобы протиснуться в нее. Пошатываясь, Бонни вышла из дома и отошла от него на несколько ярдов, чтобы осмотреться и понять, что произошло.

Головная боль стала сильнее. Неужели я слепну? — удивилась она, поняв, что ей тяжело держать глаза открытыми. Разве я видела свет? Смутное воспоминание о какой–то вспышке у нее осталось: как будто неожиданно открылся затвор фотоаппарата, так быстро, что ее глазные нервы не среагировали, — фактически она ничего не видела . И все–таки с ее глазами произошло что–то неладное, она чувствовала это. Казалось, что и с ее телом творилось что–то не то, — и неудивительно. Но с землей ничего не случилось, Бонни не видела никаких трещин. И дом стоял; только окна были разбиты и все вещи повреждены. Скелет, пустой контейнер без всякого содержимого.

Она медленно пошла прочь от дома, думая: лучше я схожу за помощью. Мне нужна медицинская помощь. Потом, когда она оступилась и чуть не упала, она посмотрела вокруг и сразу же снова увидела на юге колонну коричневого дыма. Неужели Сан–Франциско уже в огне? — спросила она себя.

Он горит, решила она. Пришла беда. Пострадал весь город, не только мы в Вест–Марине. Не только несколько сельских жителей, но все горожане. Наверное, тысячи погибли. Должны объявить национальную тревогу, задействовать армию и Красный Крест; мы не забудем этого до самого смертного часа. Она начала плакать, закрыв лицо руками, не в идя и не заботясь, куда идет. Сейчас Бонни плакала не о себе и не о своем разрушенном доме, она плакала о городе на юге. Она плакала обо всех его жителях, обо всем, что в нем было, и о том, что случилось с ним.

Я никогда не увижу его снова, знала она. Сан–Франциско больше нет, все кончено. Сегодня. Так, плача, она брела по направлению к городу; она уже могла слышать людские голоса, доносящиеся снизу, и шла туда.

Возле нее остановилась машина. Дверца открылась, водитель протянул ей руку. Она не знала его, не знала даже, живет он поблизости или приехал издалека. Тем не менее она уцепилась за него.

— Успокойтесь… все хорошо… — сказал мужчина, обнимая ее за талию.

Рыдая, она прижалась к нему, откинулась на сиденье машины и притянула его к себе.

Позже Бонни опять шла по дороге, на этот раз по ведущему вниз прямому шоссе, обсаженному дубами, старыми узловатыми дубами, которые она так любила. Небо над ней было черным и серым, затянутым тяжелыми облаками, которые монотонной процессией тянулись к северу. Должно быть, это дорога к ранчо Медвежьей долины, сказала она себе. Ступни Бонни болели, и когда она остановилась, то обнаружила, что где–то потеряла туфли. На ней были все те же заляпанные краской джинсы, в которых ее застало землетрясение… Но после всего — землетрясение ли это? Водитель машины, напуганный и лепечущий, как дитя, сказал что–то, но речь его была слишком бессвязной, он был охвачен паникой, и она не смогла понять его. Я хочу домой, сказала себе Бонни. Я хочу назад в мой собственный дом, и я хочу мои туфли. Конечно, их взял тот человек, конечно, они в его машине. И я никогда не увижу их снова.

Она брела, морщась от боли, мечтая встретить хоть кого–нибудь, дивясь небу над головой и становясь все более одинокой с каждым мгновением.

6

Трогая с места пикап, Эндрю Джилл бросил последний взгляд на женщину в заляпанных краской джинсах, с которой он только что расстался; он увидел, как она устало бредет босиком по обочине, а затем поворот дороги скрыл ее от него. Он не знал ее имени, но ему казалось, что она, с ее рыжими волосами и маленькими изящными ступнями, была самой хорошенькой женщиной, которую он когда–нибудь видел. И я, изумленно думал он, только что занимался с ней любовью на заднем сиденье моего «фольксвагена».

Все происшедшее казалось ему каким–то карнавальным шествием выдумок — и женщина, и грандиозные взрывы на юге, которые разворотили местность и окрасили небо над головой в серый цвет. Он знал, что либо началась война, либо произошло еще что–то, скверное и совершенно новое и для всего мира, и для него лично.

Сегодня утром он выехал из Питаламы в Вест–Марин, чтобы доставить в аптеку на станции Пойнт–Рейс груз вересковых английских курительных трубок из своего магазина. Он торговал легкими спиртными напитками, преимущественно винами, табачными изделиями и всем, что необходимо настоящему курильщику, вплоть до маленьких никелированных приспособлений для чистки и набивки трубок. Он ехал и думал: цел ли его магазин, задет ли район Питаламы?

Скорее, я спущусь в ад, чтобы посмотреть, как там дела, сказал он себе, а затем сразу же вспомнил маленькую рыжеволосую женщину в джинсах, которая то ли вскочила в его пикап, то ли позволила ему втянуть себя в машину (сейчас он не помнил, как это случилось на самом деле), и ему показалось, что он должен ехать за ней и убедиться, что с ней все в порядке. Далеко ли она живет? — думал он. Как мне найти ее? Он уже хотел снова увидеть ее, он никогда не встречал и не видел никого похожего на нее. Было ли все случившееся между ними результатом шока? Поступала ли она так раньше и — что важнее — поступит ли так снова?

Однако он не поворачивал назад; руки его онемели, казалось, из них ушла жизнь. Он был измотан до крайности. Я знаю, что еще ничего не кончено, сказал он себе. Им удалось сбросить одну бомбу в район заливов, и они не остановятся, они будут расстреливать нас и дальше. Сейчас он видел в небе короткие очереди световых вспышек, и через некоторое время дальний гром сотрясал его пикап и заставлял машину дергаться и становиться на дыбы. Это прекращают свое существование бомбы, решил он. Может быть, вступили в действие силы обороны. Сколько нам еще предстоит вынести!

Не стоило также забывать о радиации.

Облака над его головой медленно плыли на север. Он знал, что облака радиоактивны, но, казалось, они были слишком высоко, чтобы как–то повлиять на жизнь внизу, на его жизнь и жизнь этих кустов и деревьев вдоль дороги. Может быть, все мы через несколько дней лишимся сил и умрем, думал Эндрю Джилл. Может быть, это только вопрос времени. Стоит ли прятаться? Не лучше ли повернуть к северу и попытаться убежать подальше? Но радиоактивные облака идут именно на север… Я лучше останусь здесь, сказал он себе, и попытаюсь найти какое–нибудь пристанище. Вроде бы я когда–то где–то читал, что этот район наименее опасен: воздушные потоки проходят в глубь материка к Сакраменто, минуя Вест–Марин.

Пока что ему не встретилось ни единого человека. Только та женщина — единственное человеческое существо, которое он видел после падения первой мощной бомбы, после того, как осознал, что происходит. Ни машин, ни пешеходов. Но они скоро покажутся, думал он. Скоро тысячи людей начнут подниматься сюда, умирая по пути. Беженцы. Может быть, надо как–то подготовиться, чтобы помочь им… Но у него в «фольксвагене» не было ничего, кроме курительных трубок, тюков с табаком и бутылок калифорнийского вина из маленьких винных погребов; никакого медицинского оборудования, да он и не знал, как им пользоваться. Кроме того, ему было уже за пятьдесят и у него было больное сердце: пароксизмальная тахикардия. Чудо, что он не получил сердечного приступа, когда они с этой женщиной занимались любовью на заднем сиденье «фольксвагена».

Моя жена и двое детей, думал он. Может быть, они мертвы. Я должен немедленно вернуться в Питаламу. Позвонить?.. Чепуха. Телефон, конечно же, не работает… Он продолжал ехать: бесцельно, не представляя куда и зачем. Он не знал размеров опасности, не знал, окончена атака врага или только началась. В любую секунду меня могут уничтожить, подумал он.

Пока что в своем старом «фольксвагене», который купил шесть лет назад, он чувствовал себя в безопасности. Что бы там ни случилось, автомобиль не изменился; он был по–прежнему крепким и надежным, тогда как — и Эндрю Джилл это чувствовал — весь мир, все остальные вещи ужасно и бесповоротно изменились.

Он не желал видеть это.

Что, если Барбара и мальчики мертвы? — спросил он себя. Странно, но это предположение вызвало у него вздох облегчения. Начинается новая жизнь, свидетельство чему — встреча с рыжеволосой женщиной. Со старым покончено… кстати, табак и вино могут стать теперь очень ценным товаром. Не лежит ли в моем пикапе целое состояние? Если я не поверну сейчас обратно в Питаламу, я могу запросто исчезнуть, и Барбара никогда не найдет меня. Он почувствовал неожиданный прилив энергии и веселья.

Но тогда он, боже упаси, должен расстаться со своим магазином, а это похуже всякой опасности и любого разделения. Я не могу бросить свое дело, решил он. Двадцать лет постепенного налаживания крепких связей с клиентами, кропотливое изучение людских потребностей и служение им.

Хотя… возможно, все мои покупатели мертвы, как и моя семья. Я должен понять, что все изменилось, не только то, что меня не касается.

Медленно ведя машину, он пытался обдумать каждую возможность, но чем больше он размышлял, тем тяжелее и неуютнее чувствовал себя. Не думаю, что кто–нибудь из нас останется в живых, решил он. Возможно, мы все получили дозу облучения, и моя встреча с женщиной на дороге — последнее значительное событие и в моей и в ее жизни; без сомнения, она тоже приговорена.

Господи, думал он с горечью. Какой–то болван из Пентагона прошляпил; у нас должно было быть два или три часа после сигнала тревоги, а было пять минут. Не больше!

Он не питал никакой ненависти к врагу, он ощущал только стыд и чувствовал себя преданным. Возможно, штабные крысы из Вашингтона остались живы и невредимы, забившись в свои бетонные бункеры, как Адольф Гитлер перед концом войны. А нас бросили на произвол судьбы — умирать. Эта мысль не давала ему покоя, это было ужасно.

Вдруг он заметил на сиденье рядом с собой два поношенных шлепанца. Их оставила та женщина. Он печально смотрел на них. Некая память, думал он мрачно.

И затем он вдруг понял: нет, не только память. Это знак для меня: остаться в Вест–Марине, начать все с самого начала. Если я останусь, знаю, я найду ее снова. Надо только быть терпеливым. Вот почему она оставила туфельки; она уже тогда знала, что я поломаю свою жизнь, останусь здесь, что после того, что произошло, я не смогу уехать. К черту мой магазин в Питаламе! К черту жену и детей!

И, весело насвистывая, Эндрю Джилл поехал дальше.

Теперь у Бруно Блутгельда не осталось никаких сомнений: он видел нескончаемый поток машин, стремящихся выбраться из города в одном направлении — на север. Беркли превратился в решето, из каждой ячейки которого выдавливало людей. Жители Окленда, Сан–Леандро и Сан–Хосе — все они протискивались сквозь улицы, ставшие сейчас улицами с односторонним движением. Значит, дело не в моей болезни, сказал себе доктор Блутгельд, стоя на тротуаре и не имея возможности перейти улицу, чтобы добраться до своего автомобиля. Однако он отдавал себе отчет, что, хотя все произошло в действительности, хотя и пришел конец всему, он все равно в ответе за разрушение городов и гибель людей.

Он думал: в каком–то смысле я — причина случившегося.

Нервно стиснув напряженные руки, он сказал себе: я должен внести коррективы. Этого не должно быть. Я должен прекратить это.

Вот что случилось, понял он: они предприняли атаку, чтобы погубить меня, но они не учли некоторых способностей, которые, видимо, заложены в моем подсознании. Я и сам управляю ими только отчасти; они исходят со сверхличностных уровней, которые Юнг назвал «коллективным бессознательным». Враги не учли почти бесконтрольную силу моей ответной психической энергии, и сейчас она излучается на них, являясь реакцией на их действия. Я тоже не могу управлять ею; она просто подчиняется психическому закону причины и следствия, но я должен взять на себя моральную ответственность за происшедшее, потому что это я, мое сверх–Я, Я–Сам, превышающее пределы сознательного эго. Я должен утихомирить его сейчас, когда оно сделало свое дело. Несомненно, сделано уже достаточно, но не слишком ли я пострадал при этом?

Нет, в чисто физическом смысле, в чистой области действия и противодействия, ущерб не так уж велик. Закон сохранения энергии, поддержания равновесия, сработал: его «коллективное бессознательное» откликнулось пропорционально злу, причиненному ему врагами. Однако сейчас пришло время возместить потерянное; логически рассуждая, это следующий этап. Только вот исчерпало ли себя его подсознание… или нет? Он испытывал сомнение и сильное смущение — действительно ли реактивный процесс окончен, завершила ли его метабиологическая система защиты ответный цикл или «продолжение следует»?

Пытаясь прийти к определенному выводу, он сделал глубокий вдох. Небо — смесь частиц. Раздробленного ими света достаточно для того, чтобы осмотреться. Что лежит за ними, скрытое, как в утробе матери? «Утроба», думал он, чистая сущность находится внутри меня, в то время как я стою здесь и рассуждаю. Хотел бы я знать: все эти люди, проезжающие мимо меня, эти мужчины и женщины с пустыми лицами, — знают ли они, кто я? Понимают ли они, что я — средоточие, центр катаклизма? Наблюдая за ними, Блутгельд вскоре получил ответ: они знали, что он был источником всего случившегося, но боялись проявить какое–нибудь неуважение к нему. Они усвоили урок.

Протянув к ним руку, он провозгласил:

— Не бойтесь, больше ничего не случится. Обещаю вам.

Поняли они? Поверили? Он чувствовал, как их мысли притекают к нему, ощущал их панику, боль и ненависть, бездействующую сейчас, потому что они увидели, на что он способен. Я понимаю ваши чувства, подумал он в ответ или сказал громко — ему самому было неясно. Вы получили горький, тяжелый урок. И я — тоже. Я должен следить за собой более тщательно; в будущем я должен охранять доверенные мне силы с большим благоговением, относиться к ним с большим почтением.

Куда мне теперь надлежит отправиться? — спросил он себя. Подальше отсюда, так, чтобы все постепенно затихло естественным образом? Ради них. Хорошая идея, мягкая, гуманная, беспристрастное решение проблемы.

Могу ли я уйти? — спросил он себя. Конечно. Потому что, начав действовать, силы стали в какой–то мере управляемыми. Как только он осознал их, он смог подчинить их. Все происшедшее просто результат его невежества. Возможно, что с помощью интенсивного психоанализа он вызвал бы их вовремя, и тогда можно было бы избежать таких разрушительных последствий. Но что сейчас беспокоиться об этом! Он повернул обратно. Я могу пройти сквозь поток машин и уйти отсюда, доказывал он сам себе. Чтобы убедиться в своих возможностях, он сошел с тротуара прямо на дорогу; другие люди тоже пытались так сделать, другие пешеходы, многие из которых несли домашний скарб, книги, лампы, кошек и даже птиц в клетках. Он помахал им, показывая, что они должны следовать за ним, переходить вместе с ним, потому что он может пройти через автомобильный поток по своей воле.

Движение почти прекратилось. Казалось, что его застопорили машины, пытающиеся выехать из боковой улицы, но Блутгельд знал, что это была только видимость. Настоящая причина — его желание перейти на другую сторону. Прямо перед ним оказался промежуток между двумя автомобилями, и доктор Блутгельд повел группу пешеходов через дорогу.

Куда я, собственно, направляюсь? — спросил он себя, не обращая внимания на людей, толпившихся вокруг, пытающихся высказать ему свою благодарность. Куда–нибудь подальше, прочь из города? Я опасен, думал он. Я должен уйти на пятьдесят — шестьдесят миль к востоку, возможно, дойти до Сьерры и найти какое–нибудь уединенное место. Вест–Марин! Я могу вернуться туда. Там Бонни. Я могу остаться с ней и с Джорджем. Думаю, это достаточно далеко, но если нет — я продолжу путь. Надо изолировать себя от этих бедняг, которые не заслуживают дальнейшего наказания. Если необходимо, я буду странствовать вечно и никогда нигде не остановлюсь.

Конечно, раздумывал он, я не смогу попасть в Вест–Марин на машине; никакой из этих автомобилей больше не сдвинется с места: слишком перегружены дороги. Да и Ричардсон–Бридж наверняка разрушен. Мне придется идти пешком. Это займет несколько дней, но в конечном счете я доберусь до места. Я пойду по дороге Блэк–Пойнт по направлению к Валледжо и далее прямо через болота. Земля ровная; я могу, если необходимо, срезать путь.

Во всяком случае, я наложу на себя епитимию за содеянное мною. Добровольное паломничество — путь к исцелению души.

Он двинулся в путь, сосредоточившись в то же время на окружающих его разрушениях. Он смотрел вокруг с мыслью о восстановлении, о возвращении городу, если возможно, прежнего вида. Когда он подходил к обрушившемуся дому, он замедлял шаг и говорил: «Пусть этот дом снова станет целым!» Когда он видел раненых, он говорил: «Пусть эти люди будут признаны невинными и прощены!» Каждый раз он делал придуманное им движение рукой, которое должно было означать, что отныне он позаботится, чтобы ничего подобного не случилось снова. Возможно, враги наконец усвоили урок, думал он, и оставят меня в покое сейчас.

Но ему пришло в голову, что, возможно, они поступят как раз наоборот: выбравшись из–под руин, они исполнятся даже большей решимости погубить его. Их враждебность скорее усилится, чем пойдет на убыль.

Подумав о том, как они будут мстить, он испугался. Может быть, мне следует скрыться, думал он. Сохранить имя «мистер Триз» или использовать какое–нибудь другое в целях маскировки. Сейчас–то они осторожны… но, боюсь, ненадолго.

И все же, даже сознавая это, он продолжал идти и делать рукой особенный, понятный им жест. Несмотря ни на что, он прикладывал усилия для их блага. Он не испытывал к ним чувства враждебности, ненависть таили только они.

На набережной доктор Блутгельд выбрался из потока движения, чтобы бросить взгляд на белый, разбитый вдребезги город Сан–Франциско, лежащий на другой стороне залива. Все, что могло стоять, упало. Желтое пламя и дым поднимались над городом так высоко, что Блутгельд не верил своим глазам. Казалось, город превратился в сухую, сгорающую без следа ветку. Однако из него все еще выбирались люди. Блутгельд видел прыгающие на поверхности залива обломки; люди бросали в воду все, что могло плавать, и пытались переправиться в округ Марин.

Доктор Блутгельд стоял там и не мог продолжать путь, он забыл о своем паломничестве. Сначала он должен позаботиться о них, а затем, если сможет, и о самом городе. Забыв обо всем, он сосредоточился на городе, обеими руками делая новые жесты, которых не знал прежде; он перепробовал все и наконец после долгого времени увидел, что дым начал светлеть. Это вселило в него надежду. Но качающихся на воде людей, беглецов, становилось все меньше и меньше, пока залив совсем не опустел и на поверхности его не остались только обломки.

Поэтому теперь Блутгельд сосредоточился на спасении непосредственно людей; он продумывал пути отхода на север и то, что ожидает там беженцев. Во–первых, вода, во–вторых, пища. Он не забыл ни об армии, доставляющей провиант, ни о Красном Кресте; он подумал и о маленьких провинциальных городках, открывающих свои склады для пострадавших. Наконец то, чего он желал, со скрипом начало осуществляться, и он долго еще оставался на месте, управляя процессом. Обстановка улучшалась. Люди находили медицинскую помощь, лечили ожоги — он позаботился об этом. Он подумал также и об исцелении их душ; важно было, чтобы они избавились от страха, снова почувствовали уверенность в себе, пусть самую рудиментарную.

И тут, к своему изумлению и ужасу, Блутгельд заметил, что, пока он заботился об улучшении их состояния, его собственное резко ухудшилось. Он отдал все для общего блага. Одежда его превратилась в лохмотья и напоминала дерюгу. Пальцы ног вылезали из туфель. Борода отросла, усы лезли в рот, а волосы свободно закрывали уши и доходили до рваного воротника. Он чувствовал себя старым, больным и опустошенным, но ни о чем не жалел. Проделанная работа стоила того. Но как долго он простоял здесь? Поток машин уже давно прекратился, только правее, на шоссе, лежали поврежденные и брошенные остовы автомобилей. Прошли недели? Может быть, месяцы? Он проголодался, ноги его дрожали от холода, поэтому он снова двинулся дальше.

Я отдал им все, что у меня было, сказал он себе и почувствовал обиду и даже гнев. И что я получил взамен? — думал он. Только то, что сейчас я слишком устал, чтобы дойти до округа Марин; мне придется остаться здесь, на этой стороне залива, пока я не отдохну и не приду в себя. Он медленно продолжал идти, и его негодование росло.

Но как бы то ни было, свою работу он выполнил. Невдалеке от себя он увидел пункт первой помощи с рядами потрепанных палаток; он увидел женщин с нарукавными повязками и знал, что это медсестры. Он увидел мужчин в касках с оружием. Закон и порядок, понял он. Благодаря моим усилиям все восстанавливается. Они в неоплатном долгу передо мной, но, конечно, и не подозревают об этом. Пожалуй, я оставлю их в неведении, решил он.

Когда он подошел к первой палатке, один из вооруженных мужчин остановил его. Подошел другой мужчина с блокнотом. Блутгельда спросили, откуда он.

— Из Беркли.

— Имя?

— Мистер Джек Триз.

Они записали все это, затем оторвали талон и дали ему. На талоне был номер, и мужчины объяснили, что он должен беречь талон, потому что без него ему не выдадут продуктовый паек. Его также предупредили, что, если он попытается — или уже пытался — получить паек на другом пункте, его расстреляют. Затем мужчины ушли, оставив его стоять с нумерованным талоном в руке.

Надо ли рассказать им, что все это — моих рук дело? — колебался он. Что только я виноват и навечно осужден за мой смертельный грех, за то, что я — причина случившегося? Нет, решил он, если я им скажу, они заберут у меня талон и не дадут паек. А я ужасно, ужасно хочу есть.

Одна из медсестер подошла к нему и деловым, бесстрастным голосом спросила:

— Рвота? Головокружение? Изменение цвета стула?

— Нет, — сказал он.

— Какие–нибудь поверхностные ожоги, которые не заживают?

Он покачал головой: нет.

— Тогда идите, — сказала медсестра, — и избавьтесь от своих тряпок. Вас проверят на вшивость, побреют голову и сделают уколы. Только не требуйте противотифозную вакцину, у нас ее нет.

К своему смущению, он увидел человека с электробритвой, питающейся от бензинового генератора. Мужчины и женщины терпеливо стояли в очереди, ожидая, когда им побреют голову. Санобработка? — удивился он. Мне казалось, что я ее предусмотрел. Или я забыл про болезни? Видимо, забыл. Он пошел в указанном направлении, недовольный своей оплошностью. Должно быть, я не учел многих жизненно важных вещей, думал он, присоединяясь к очереди.

На Берклийских холмах, в подвале разрушенного дома на Цедар–стрит, Стюарт Макконти заметил что–то жирное и серое, мелькнувшее между бетонными блоками. Он поднял щетку — конец ее ручки был заострен, как пика, — и пополз вперед.

Человек по имени Кен, вместе с которым он был в подвале, болезненно желтый, умирающий от радиационного облучения, сказал:

— Ты ведь не собираешься есть это?

— Еще как собираюсь, — сказал Стюарт, продолжая ползти по пыли, осевшей в открытом подвале, пока он неподвижно лежал за разбитым бетонным блоком. Напуганная крыса громко пищала. Это существо вылезло из берклийского коллектора и сейчас хотело бы вернуться обратно, но между ним и коллектором был Стюарт. Правильнее сказать, думал Макконти, между нею и коллектором. Без сомнения, это женская особь. Мужские варианты поменьше.

Крыса взвизгнула в панике, и Стюарт вонзил в нее заостренный конец палки. Животное опять издало долгий, пронзительный крик. Насаженная на палку, она все еще была жива, она продолжала визжать, поэтому Стюарт стряхнул ее на землю и размозжил ей голову каблуком.

Кен сказал:

— Ты хоть приготовь ее как–нибудь.

— Нет, — ответил Стюарт, уселся поудобнее, достал перочинный ножик, который он нашел в кармане мертвого школьника, и принялся свежевать крысу.

Кен неодобрительно наблюдал за ним и, когда Стюарт кончил есть, сказал:

— Странно, что ты еще меня не съел.

— Крысы не противнее сырых креветок, — возразил Стюарт. Сейчас он чувствовал себя намного лучше — за последние несколько дней крыса была его первой пищей.

— Почему бы тебе не добраться до одного из спасательных пунктов, о которых вчера объявляли с вертолета? — спросил его умирающий. — Если я правильно понял, они говорили, что такой пункт есть неподалеку, в здании хиллсайдской школы, всего за несколько кварталов отсюда. Ты легко дойдешь до него…

— Нет, — буркнул Стюарт.

— Почему?

Ответ, хотя Стюарт и не собирался отвечать, заключался в том, что Стюарт просто боялся выбраться из подвала на улицу. Он не знал почему. Может быть, потому, что на поверхности, поднимая осевший пепел, что–то двигалось и он не мог понять что. Он предполагал, что это американцы, но, может быть, это были китайцы или русские. Их голоса звучали странно и отдавались эхом даже днем. И вертолет — Стюарт не доверял ему. Может быть, это вражеский трюк, чтобы выманить людей наружу и пристрелить. Во всяком случае, со стороны равнинной части города все еще доносились выстрелы. Они начинались перед рассветом и продолжались с перерывами до наступления темноты.

— Ты не можешь сидеть здесь вечно, — сказал Кен, — это неразумно.

Он лежал, укутанный в одеяла, взятые с одной из кроватей в доме; саму кровать выбросило наружу, когда здание рухнуло, и Стюарт с Кеном нашли ее среди развалин — аккуратно заправленную, со всеми постельными принадлежностями, включая две пуховые подушки.

Сейчас Стюарт думал о том, что за пять дней в развалинах Цедар–стрит он набрал тысячи долларов, извлекая их из карманов мертвецов и из домов. Другие «мусорщики» охотились за пищей и разными полезными вещами — огнестрельным оружием, ножами, и ему было стыдно, что только он один искал деньги. К тому же он догадывался, что, выйдя наружу и добравшись до спасательного пункта, он узнает правду: деньги не имеют сейчас никакой цены. И если он, такой осел, покажется на спасательном пункте, неся наволочку, полную денег, все животики надорвут — и правильно: так ему, ослу, и надо.

И крыс, казалось ему, никто не ел. Возможно, вокруг было полно нормальной еды — один он ничего об этом не знал. Вполне в его духе — сидеть здесь внизу и есть такое, от чего любой откажется. Может быть, с вертолетов сбрасывают упаковки с аварийными пайками; может быть, это происходит рано утром, когда он спит, и, конечно, все пайки подбирают до того, как он их хотя бы увидит. Уже несколько дней в нем росло и крепло глубокое убеждение, что его обошли, что где–то что–то свободно выдается — возможно, при полном свете дня — каждому, кроме него. Такое уж мое счастье, мрачно сказал он себе, и крыса, которую он только что съел, уже не казалась ему роскошью.

За последние несколько дней, которые Стюарт провел, прячась в разрушенном бетонном подвале, он имел возможность поразмышлять о себе и понял, что ему всегда было тяжело поступать, как другие люди; только прикладывая величайшие усилия, он действовал как они, казался одним из них. Проблема не имела ничего общего с его негритянским происхождением: одни и те же затруднения возникали при общении как с белыми, так и с черными. Не зависело это и от социальных трудностей в обычном смысле слова; причина лежала глубже. Взять, например, Кена, умирающего человека, лежащего перед ним. Стюарт не мог понять его; он чувствовал себя отделенным от него. Может быть, барьер воздвигло то, что произошло; мир сейчас четко разделился на два новых лагеря — на тех, кто слабел с каждым днем, кто погибал, и на таких, как Стюарт, кто собирался выжить. И возможностей сообщения между ними не существовало, потому что миры эти слишком отличались друг от друга.

Однако не только это отделяло его от Кена, существовало нечто большее, та же самая старая проблема, которую бомбовая атака не создала, но просто вытащила на поверхность. Сейчас пропасть стала шире; было очевидно, что он, в сущности, не понимал смысла большинства действий, происходящих вокруг него… Он мрачно вспомнил своей ежегодный визит в автоинспекцию для продления автомобильных прав. Теперь, когда он лежал в подвале, ему казалось яснее с каждой минутой, что другие люди ходили в автоинспекцию на Сакраменто–стрит по уважительным причинам, а он ходил потому, что ходили они; он, как малолетка, просто повторял их действия. Сейчас вокруг не было никого, за кем можно было бы следовать, сейчас он был один. И поэтому он не мог ничего придумать и не мог принять хоть какое–нибудь решение даже ради собственной жизни.

Поэтому он просто лежал и ждал, и, пока он ждал, он размышлял о вертолете, летающем у них над головой, о неясных тенях на улице, но больше всего на свете он хотел бы знать — осел он или нет.

И вдруг он вспомнил еще кое–что: Хоппи Харрингтона в кафе Фреда. Хоппи видел его, Стюарта Макконти, поедающего крыс, но от волнений и страхов последних дней Стюарт совершенно забыл о фоке. Сейчас то, о чем говорил Хоппи, сбылось, значит, вот что это было — реальность, а вовсе не загробная жизнь!

Будь ты проклят, маленький урод, думал Стюарт, лежа и ковыряя в зубах кусочком проволоки. Ты обманщик, ты навлек на нас несчастье.

Удивительно, как доверчивы люди. Мы ведь верили ему, может быть, оттого, что он так отличался от нас… и казалось более вероятным, что именно с ним происходит такое — или происходило? Сейчас он, должно быть, мертв, погребен в ремонтной мастерской. Вот то единственно хорошее, что принесла с собой война, — все уроды погибли. Но затем Стюарт сообразил, что война породила новых и следующий миллион лет уроды будут расхаживать всюду. Рай Блутгельда, сказал себе Стюарт. Физик небось доволен сейчас — бомбу испытали по–настоящему.

Кен пошевелился и прошептал:

— Может, удастся убедить тебя хотя бы переползти улицу? Там лежит труп… у него могут быть сигареты…

К черту сигареты, думал Стюарт. У него может быть бумажник, набитый деньгами. Он посмотрел туда, куда указывал Кен, и отчетливо увидел среди разбитых камней на противоположной стороне улицы труп женщины. Его сердце забилось сильнее: он увидел объемистую сумку, которую женщина все еще прижимала к себе.

Кен сказал устало:

— Плюнь ты на деньги, Стюарт. Это у тебя навязчивая идея, символ неизвестно чего…

Когда Стюарт выполз из подвала, Кен повысил голос и крикнул ему вслед:

— Символ богатого общества. — Он зашелся в кашле, напрягся, но ухитрился добавить: — А его нет больше…

Да, подумал Стюарт, для тебя — и пополз дальше. Действительно, когда он добрался до сумки и открыл ее, он нашел пачку банкнот достоинством в один, пять и даже двадцать долларов. Еще там лежали сладкие леденцы, которые он сначала прихватил с собой, но потом ему пришло в голову, что они могут быть радиоактивными, и он их выбросил.

— Сигареты есть? — спросил Кен, когда он вернулся.

— Никаких, — ответил Стюарт, развязывая наволочку, в которой хранились деньги; он сложил туда сегодняшнюю добычу и снова спрятал наволочку в узкую щель, зарыв ее в сухой пепел, заполнявший подвал.

— Как насчет партии в шахматы? — слабым голосом предложил Кен, открыв деревянную коробку с фигурами, которую они нашли в развалинах дома. Он уже обучил Стюарта правилам игры; до войны тот ни разу не играл.

— Не хочется, — ответил Стюарт. Он наблюдал за движущейся в сером небе далекой тенью. Самолет? Ракета?.. Какой–то цилиндр…

Господи, думал Стюарт, неужели это бомба? Он мрачно следил, как цилиндр спускается все ниже и ниже, но не пытался лечь и спрятаться, как в первый раз, в те несколько начальных минут, от которых так много зависело — хотя бы то, что они выжили.

— Что это? — спросил он.

Кен внимательно всмотрелся в приближающийся предмет и сказал:

— Аэростат.

Стюарт не поверил ему:

— Это китайцы!

— Нет, действительно аэростат. Небольшой… Я думаю, это то, что называется дозорным аэростатом. Не видел ничего подобного с самого детства.

— А не мог китайский десант перебраться через Тихий океан на аэростатах? — спросил Стюарт, представив тысячи маленьких сигарообразных аэростатов и на каждом из них — взвод солдат–монголоидов с крестьянскими лицами, вооруженных чешскими автоматами, держащихся за каждый крюк или скобу, прилипших к каждой складочке. — Чего еще ждать от них — они понижают мир до своего уровня, отбрасывают его на пару веков назад. Вместо того чтобы поучиться у нас…

Он остановился, потому что увидел на аэростате надпись по–английски: «Военно–воздушная база Гамильтон».

Кен сказал сухо:

— Это один из наших.

— Интересно, где они его взяли, — удивился Стюарт.

— Как просто, — сказал умирающий. — Я думаю, что с бензином и керосином сейчас покончено. Нам предстоит увидеть теперь много странных средств передвижения. Вернее, тебе предстоит…

— Прекрати жалеть себя, — сказал Стюарт.

— Я не жалею ни себя, ни кого–нибудь другого, — сказал Кен, осторожно доставая шахматы из коробки. — Хороши… Сделаны в Мексике, как я вижу. Ручная работа, без сомнения… но очень тонкая.

— Объясни мне еще раз, как ходит слон, — попросил Стюарт.

Аэростат с базы военно–воздушных сил Гамильтон становился все больше и больше по мере приближения. Но оба человека в подвале склонились над шахматной доской, не обращая на него никакого внимания. Возможно, он фотографирует. Или выполняет стратегическое задание, и на нем установлено переговорное устройство для связи с Шестой армией к югу от Сан–Франциско. Кто знает? И кому это интересно? Аэростат плыл над ними, а Кен в это время двинул вперед на две клетки свою королевскую пешку, начав игру.

— Игра начинается, — объявил он и добавил глухо: — Во всяком случае, для тебя, Стюарт. Странная, незнакомая, новая игра впереди… можешь даже поспорить со мной на свою наволочку, если хочешь.

Фыркнув, Стюарт обдумал положение и решил передвинуть пешку, стоящую перед ладьей, для начала гамбита, но, как только коснулся ее, сразу понял, что сделал глупость.

— Можно взять ход назад? — спросил он с надеждой.

— Если ты прикоснулся к фигуре, ты должен ею пойти, — сказал Кен, выдвинув вперед одного из своих коней.

— Это нечестно… Я ведь только учусь… — заныл Стюарт. Он глянул на Кена, но болезненно желтое лицо умирающего было непреклонно. — Ладно, — сказал он покорно и сделал ход королевской пешкой, повторив ход Кена. Я буду ходить так, как ходит Кен, решил он. Так безопаснее.

Из аэростата, зависшего прямо у них над головой, кружась и разлетаясь, посыпались вниз белые листовки. Стюарт и Кен прервали игру. Одна из листовок упала рядом с ними, Кен дотянулся до нее и поднял. Он прочел листовку и передал ее Стюарту.

— Барлингэйм, — прочел Стюарт. — Они призывают нас отправиться пешком в Барлингэйм и присоединиться к ним. Это же в пятидесяти или шестидесяти милях отсюда, весь залив надо обойти. Психи!

— Точно, — сказал Кен, — к ним не явится ни одна душа.

— Черт побери! Я не могу дойти даже до Леконт–стрит, до ближайшего спасательного пункта, — сказал Стюарт. Он с негодованием поглядывал на аэростат базы Гамильтон, все еще плывущий над ними. Им меня не заполучить, сказал он себе. Пошли они…

— Здесь написано, — продолжал Кен, читая листовку, — что, если ты доберешься до Барлингэйма, они гарантируют тебе воду, пищу, сигареты, уколы против чумы и лечение радиационных ожогов. Каково? А о девочках ни слова.

— Ты еще способен интересоваться девочками? — разволновался Стюарт. — Господи, я ничего не чувствовал с тех пор, как упала первая бомба; похоже, что эта штука скукожилась от страха и атрофировалась.

— Это потому, что промежуточный мозговой центр подавляет сексуальный инстинкт перед лицом опасности, — сказал Кен, — но он восстановится.

— Нет, — сказал Стюарт, — любой ребенок, родившийся теперь, будет уродом. Надо издать закон: никаких связей в течение, скажем, десяти лет. Мир, населенный уродами… я такого не перенесу. У меня есть кое–какой опыт: один такой работал в «Модерн ТВ» вместе со мной, то есть в отделе ремонта. С меня хватит. Я хочу сказать, что Блутгельда следовало повесить вниз головой за то, что он сделал.

— То, что сделал Блутгельд в семидесятые, — сказал Кен, — пустяк по сравнению со всем этим…

Он обвел рукой развалины.

— Согласен, — сказал Стюарт, — но он положил начало…

Сейчас аэростат плыл над их головами обратно. Возможно, что запас листовок на нем истощился и он возвращался на аэродром базы Гамильтон, на другую сторону залива или еще куда–то. Глядя на него, Стюарт сказал:

— Поговори с нами еще немного.

— Он не может, — улыбнулся Кен, — это очень простое существо. Он сказал все, что мог… Ты собираешься играть или я должен двигать твои фигуры? Мне без разницы…

Стюарт неуверенно передвинул слона — и сразу же, по выражению лица Кена, понял, что опять пошел неправильно.

В углу подвала, среди бетонных блоков, какое–то юркое существо шлепнулось сверху и, разглядев их, испуганно заметалось в поисках спасения. Стюарт сразу же отвлекся от игры и оглянулся, ища свою щетку.

— Играй, — прикрикнул на него Кен.

— Хорошо, хорошо, — сказал Стюарт раздраженно. Он сделал ход, почти не думая, его внимание было приковано к крысе.

7

В девять часов утра Элдон Блэйн стоял перед аптекой станции Пойнт–Рейс, ожидая, пока она откроется. Под мышкой он держал потертый чемоданчик, перевязанный веревкой. Тем временем внутри здания аптекарь с трудом отпирал засовы и боролся с металлической дверью. Элдон нетерпеливо прислушивался к его возне.

— Минуточку, — крикнул аптекарь срывающимся голосом. Отперев наконец дверь, он извинился: — Она была раньше задней стенкой вагонетки. Ее надо открывать руками и ногами. Входите, мистер.

Он отвел высокую створку в сторону, и Элдон увидел темное помещение аптеки с безжизненной колбой электролампочки, свисающей с потолка на ветхом проводе.

— Мне нужен антибиотик широкого спектра действия, — быстро сказал Элдон, — тот, что применяется при респираторных заболеваниях.

Он старался не проявлять особой настойчивости и не собирался рассказывать аптекарю ни о том, сколько городов Северной Калифорнии он посетил за последние несколько дней, пешком и на попутках, ни о том, как больна его дочь. Он знал, что все это только повысит цену. К тому же он не заметил, чтобы в аптеке было много товара. Может быть, того, что ему надо, тут не окажется.

Внимательно разглядывая Элдона, аптекарь сказал:

— Не вижу, чтобы вы принесли что–нибудь в обмен. Что вы можете предложить, если, допустим, у меня есть то, что вы ищете?

Маленький пожилой человек нервно пощипывал седую бородку и явно подозревал, что Элдон — грабитель. Возможно, он видел грабителя в каждом.

— Там, где я живу, меня знают как оптика, — сказал Элдон.

Раскрыв чемоданчик, он показал аптекарю ряды целых и почти целых линз, оправы и готовые очки, найденные им на всех помойках района заливов, особенно в громадных развалах возле Окленда.

— Я могу скорректировать почти любой дефект зрения, — сказал он, — у меня тут целый оптический набор. У вас близорукость, дальнозоркость или астигматизм?

— Дальнозоркость, — медленно проговорил аптекарь, — только, боюсь, у меня нет того, что вам надо.

Он жадно заглядывал в чемоданчик.

— Так бы и сказали сразу, — разозлился Элдон. — Я бы уже давно ушел. Мне сегодня надо добраться до Питаламы, там много аптек — только бы найти попутный грузовик.

— Может быть, вы обменяете пару стекол на что–нибудь другое? — жалобно попросил аптекарь. — У меня есть редкое сердечное лекарство, глюконат хинидина. Вы могли бы потом обменять его на что угодно. Во всем округе Марин ни у кого нет глюконата хинидина, только у меня.

— А врач здесь поблизости есть? — спросил Элдон, помедлив на краю заросшей травой провинциальной улицы с несколькими жилыми домами и магазинчиками.

— Да, — сказал аптекарь с ноткой гордости в голосе, — доктор Стокстилл. Он переехал сюда несколько лет назад. Но вы не найдете у него никаких лекарств — только у меня.

Держа под мышкой чемоданчик, Элдон Блэйн шел по улице и с надеждой вслушивался в хлопанье дровяного мотора грузовика, далеко разносившееся в тишине раннего калифорнийского утра. Но звук удалялся. Грузовик, увы, ехал в другую сторону.

Раньше все эти районы к северу от Сан–Франциско принадлежали нескольким зажиточным скотоводам. На лугах паслись коровы, но сейчас они исчезли — так же как овцы, волы и вообще все животные мясной породы. Акр земли выгоднее было использовать для выращивания зерновых культур или овощей. Теперь об этом знали все. По обеим сторонам дороги Элдон видел тесно посаженные ряды рано созревающего гибрида кукурузы, а между рядами — высокие волосатые стебли, на которых росли странные желтые тыквы, похожие на кегельные шары. Это был необычный восточный сорт тыкв. Их употребляли в пищу целиком — с мякотью и кожурой. Когда–то такими тыквами в калифорнийских долинах пренебрегали… но сейчас все изменилось.

Стайка ребятишек, торопясь в школу, перебежала заросшую дорогу перед ним. Элдон Блэйн увидел их потрепанные книги и пакеты с завтраками, услышал звонкие голоса и подумал: хорошо, что есть и другие дети, здоровые и занятые делом, непохожие на его собственного ребенка. Если Гвен умрет, другие заменят ее. Мысль эта, промелькнув, не вызвала в нем особых эмоций. Каждый понимал, как обстоят дела, и каждый должен был смириться.

Школа стояла в седловине двух холмов. Судя по тому, что осталось от одноэтажного здания современной архитектуры, оно, без сомнения, строилось перед самой войной амбициозными, общественно активными гражданами, которые связали себя десятилетними обязательствами, не подозревая, что не доживут до внесения платы. Таким образом, сами того не предполагая, они получили школу бесплатно.

Вид школьных окон заставил Блэйна рассмеяться. Стекла, собранные по кусочкам в развалинах старых сельских зданий, были самого разного размера. Их удерживали на месте замысловатые переплеты. Конечно, прежние стекла вылетели в один миг, думал он. Стекло… Большая редкость в наши дни… если у вас есть хоть какое–нибудь стекло, вы богаты. Он покрепче прижал к себе чемоданчик и пошел дальше.

Несколько ребятишек, увидев незнакомого человека, остановились, поглядывая на него с опаской и любопытством. Он улыбнулся им, гадая, чему они учатся и кто их учит. Древняя старушка, вызванная с пенсии, чтобы снова сесть за учительский стол? Местный житель, когда–то окончивший колледж? Или, что более вероятно, несколько матерей объединились и учат своих детей сами, используя бесценные запасы книг из местной библиотеки.

Он повернулся, услышав велосипедный звонок. Его окликнул женский голос.

— Вы — оптик?

Темноволосая женщина, строгая и в то же время симпатичная, в джинсах и мужской хлопчатобумажной рубашке, быстро крутила педали велосипеда, догоняя Элдона, подпрыгивая вверх–вниз на каждой колдобине.

— Пожалуйста, подождите. Я только что разговаривала с Фредом Квинном, нашим аптекарем, и он рассказал мне о вас.

Поравнявшись с ним, она остановилась, с трудом переводя дыхание.

— Мы не видели оптика несколько месяцев. Почему бы вам не приходить чаще?

— Я не торговец, — сказал Элдон Блэйн, — я просто пытаюсь отыскать антибиотики, которые мне нужны. — Он чувствовал раздражение. — Мне надо в Питаламу, — добавил он, а затем понял, что с завистью смотрит на велосипед и по его лицу это видно.

— Мы можем их достать, — сказала женщина. Сейчас она выглядела старше, чем на первый взгляд. Судя по морщинкам на ее слегка загорелом лице, ей было около сорока. — Я член комитета Вест–Марина по планированию, и я знаю, что мы можем найти то, что вам надо, если вы немного подождете. Задержитесь на два часа. Нам нужно несколько пар очков… Короче, я не собираюсь вас отпускать.

Она говорила твердо и убедительно.

— Вы, случайно, не миссис Рауб? — спросил Элдон Блэйн.

— Да, — удивилась она, — как вы догадались?

— Я из района Болинаса, — сказал он. — Мы знаем все, что вы здесь делаете. Если бы кто–нибудь вроде вас был в нашем комитете…

Он побаивался ее. Насколько он знал, миссис Рауб всегда добивалась своего. Она и Ларри Рауб организовали жизнь в Вест–Марине после того, как прошел первый шок. В старые дни она была никем, и Катастрофа дала ей — как и многим другим — возможность показать, на что она действительно способна.

Когда они двинулись обратно, миссис Рауб спросила:

— Кому нужны антибиотики? Явно не вам, вы выглядите совершенно здоровым.

— Моя маленькая дочь умирает, — сказал он.

Миссис Рауб не говорила утешительных слов — их не осталось больше в этом мире; она просто кивнула.

— Инфекционный гепатит? — спросила она. — Откуда вы берете воду? У вас есть устройство для хлорирования? Если нет…

— Это не гепатит. Похоже на стрептококковую инфекцию горла.

— Прошлой ночью мы слышали с сателлита, что несколько фармацевтических фирм в Германии снова начали работать, поэтому, если повезет, мы опять увидим немецкие лекарства, по крайней мере на Восточном побережье.

— Вы принимаете передачи с сателлита? — взволнованно спросил он. — У нас сломан приемник, а наш мастер сейчас где–то на юге Сан–Франциско разыскивает по свалкам детали для холодильника и вернется не раньше чем через месяц. Скажите, что Дейнджерфильд сейчас читает? Когда мы последний раз слышали его, а это было чертовски давно, он читал «Провинциальные письма» Паскаля.

Миссис Рауб сказала:

— Сейчас он читает «Бремя страстей человеческих».

— Это, случайно, не про того парня, который никак не может развязаться со своей девушкой? — спросил Элдон. — Кажется, я помню эту книгу… Дейнджерфильд читал ее несколько лет назад. Девушка все время возвращается к герою. Она не погубит его жизнь в конце концов?

— Не знаю. Боюсь, что в прошлый раз мы еще не принимали передач.

— Дейнджерфильд — великий диск–жокей, — сказал Элдон, — лучший из всех, кого я слышал до Катастрофы. Знаете, мы ведь не пропускали ни одной его передачи. Каждый вечер на нашей пожарной станции собиралось по две сотни человек. Думаю, что кто–нибудь из нас мог бы починить приемник, но комитет решил, что следует оставить аппаратуру в покое и дожидаться возвращения нашего мастера. Если он вообще вернется… Тот, кто был до него, тоже отправился в путешествие по свалкам и не вернулся.

Миссис Рауб сказала:

— Теперь–то ваша коммуна поняла необходимость резервного оборудования? Я всегда утверждала, что без него не обойтись.

— Нельзя ли послать к вам нашего представителя? Он послушает вместе с вами, а потом перескажет нам.

— Пожалуйста, — сказала миссис Рауб, — но…

— Конечно, это будет не то, — согласился Элдон. — Совсем не то…

Он замолчал. Что говорить о Дейнджерфильде? Он сидит там, наверху, на сателлите, проходящем над ними каждый день. Связь с миром… Дейнджерфильд смотрит вниз и видит все — все изменения, к лучшему и к худшему. Он принимает каждую передачу, записывает ее, а затем прокручивает запись. Только благодаря ему мы все объединены.

В голове Элдона до сих пор звучал знакомый голос, которого уже давно не слышала их коммуна. Но он все еще мог вспомнить его: глухой смешок, правдивые интонации — никогда никакой фальши. Никаких лозунгов, никаких воззваний к 4 июля — никогда ничего из той дряни, которая довела их всех до нынешнего состояния.

Однажды он слышал, как Дейнджерфильд сказал:

— Хотите узнать, почему я не попал на войну? Почему они предусмотрительно запустили меня в космос перед самым ее началом? Они понимали, что не стоит давать мне пистолет… я бы пристрелил командира.

И он засмеялся, превратив все в шутку, но то, что он сказал, было правдой, все, что он говорил, было правдой, даже когда казалось шуткой. Политически неблагонадежный Дейнджерфильд сейчас поднялся выше всех, проносясь над их головами год за годом. Он был тем единственным человеком, которому они верили.

От расположенного на склоне холма дома Раубов хорошо был виден весь Вест–Марин — его поля, засаженные овощами, ирригационные канавы, коза, отвязавшаяся от колышка, и, конечно, лошади. Стоя у окна в гостиной, Элдон Блэйн видел внизу около фермы большого першерона, который, без сомнения, использовался для того, чтобы таскать плуг… а когда приходило время ехать в округ Сонома за припасами, мог тащить и автомобиль.

Он видел на дороге автомобиль, запряженный лошадью. Если бы миссис Рауб не догнала Блэйна, он вскоре был бы в Питаламе. Сейчас она бодро крутила педали своего велосипеда, направляясь на поиски антибиотиков. К удивлению Элдона, она оставила его одного в доме, не боясь, что он может что–нибудь украсть. Он повернулся, чтобы осмотреться. Стулья, книги, одежда в шкафах, еда и даже бутылка вина на кухне… Он бродил по дому, в котором сохранилось все. Дом был почти таким, как перед войной, кроме, разумеется, бесполезных, давно отключенных электроприборов.

Сквозь окна, выходящие во двор, он заметил зеленый бок деревянной цистерны и догадался, что у Раубов был свой источник воды. Действительно, выйдя наружу, он увидел чистый, незамутненный ручей.

У ручья притаилось какое–то устройство, похожее на тележку. Он с изумлением смотрел, как манипуляторы, отходящие от тележки, наполняли ведра и выливали воду в цистерну. В центре тележки сидел человек без рук и без ног. Он кивал, как будто дирижировал механизмами вокруг себя. Это фокомелус, понял Элдон, фокомелус, вмонтированный в свой фокомобиль — соединение тележки и управляемых манипуляторов, служащих механическим замещением отсутствующих конечностей. Но что он делает здесь? Ворует воду Раубов?

— Эй, — сказал Элдон.

Фокомелус мгновенно повернул голову, тревожно взглянул на Элдона, и затем что–то сильно ударило оптика по туловищу — он откинулся назад, изогнувшись, стараясь сохранить равновесие, и обнаружил, что его руки плотно прижаты к туловищу. Проволочная петля, вылетевшая из фокомобиля, захлестнула его. Фокомелус оборонялся.

— Вы к–кто? — спросил фокомелус, заикаясь от желания поскорее получить ответ. — Я вас н–не знаю.

— Я из Болинаса, — сказал Элдон. Проволочная петля врезалась туже. — Я оптик. Миссис Рауб сказала, чтобы я подождал ее здесь.

Петля, казалось, ослабла.

— Я не могу рисковать, — сказал фокомелус, — и не отпущу вас, пока не вернется Джун Рауб.

Ведра снова начали черпать воду. Они размеренно поднимались и опускались до тех пор, пока цистерна, прицепленная к фокомобилю, не наполнилась доверху.

— А ты что здесь делаешь? — спросил Элдон. — Воруешь воду?

— Имею право, — сказал фокомелус, — каждый в округе получает от меня намного больше, чем я беру у него.

— Отпусти меня, — попросил Элдон, — я только пытаюсь найти лекарство для моей маленькой дочери. Она умирает…

— Моя дочь… она умирает… — передразнил его фокомелус, точно имитируя голос оптика. Он откатился от ручья и приблизился к Элдону. Фокомобиль его блестел как новенький. Это была одна из самых совершенных конструкций, которые Элдон Блэйн когда–либо видел.

— Отпусти меня, — снова попросил Элдон, — и я дам тебе пару очков бесплатно. Любую пару, по твоему выбору.

— Мои глаза безупречны, — сказал фокомелус, — все во мне совершенно. А без того, что отсутствует, я отлично обхожусь. На этот холм, например, я заберусь быстрее тебя.

— Кто построил твой фокомобиль? — спросил Элдон. За семь лет, прошедших после Катастрофы, машина, конечно, поизносилась бы и частично сломалась, как и все вокруг.

— Я сам построил его, — ответил фокомелус.

— Как ты мог построить свой собственный фокомобиль? Это невозможно.

— Раньше я управлял манипуляторами с помощью тела, теперь — с помощью мозга. И все сделал сам. Я здешний мастер. Те старые экстензоры, которые выдавало правительство до войны, — они были хуже, чем даже такие руки и ноги из плоти, как у тебя.

Фокомелус скривился. Его тонкое худое лицо с острым носом и очень белыми зубами идеально подходило для выражения того чувства, которое он демонстрировал сейчас Элдону Блэйну.

— Дейнджерфильд говорит, что мастера теперь — самые нужные люди в мире, — сказал Элдон. — Однажды мы слышали, как он объявил Всемирную неделю мастеров и назвал имена самых известных. Как тебя зовут? Может быть, он и тебя упоминал?

— Меня зовут Хоппи Харрингтон, — сказал фокомелус. — Но я знаю, что он не называл меня. Пока что я держусь в стороне, еще не пришло время открыться миру. Но я собираюсь… Я позволяю здешним аборигенам видеть малую толику того, на что я способен, но они предпочитают не распространяться об этом.

— Конечно, они молчат, — сказал Элдон, — они не хотят потерять тебя. Вот у нас сейчас нет мастера, и мы это чувствуем. Как ты думаешь: смог бы ты ненадолго съездить в Болинас? У нас есть чем тебе заплатить. После Катастрофы к нам через горы мало кто добрался, так что мы почти не пострадали от грабежей.

— Я был в Болинасе, — сказал Хоппи. — Вообще–то я объездил все вокруг, добрался даже до Сакраменто. То, что я видел, не видел никто. Я могу проехать на своем «мобиле» пятьдесят миль в день! — По его худому лицу прошла судорога, и он запнулся. — Я не вернусь в Болинас, потому что около него водятся морские чудовища.

— Что за чушь! — возмутился Элдон. — Суеверие! Кто сказал такое о нашей колонии?

— Думаю, что Дейнджерфильд.

— Нет, он не мог. На него можно положиться, он такую ерунду не пересказывает. Я никогда, ни в одной из его программ, не слышал, чтобы он повторял суеверную чепуху. Может быть, он шутил? Держу пари — он просто пошутил, а ты принял все за чистую монету.

— Водородная бомба разбудила морских чудовищ и вызвала их из глубины, — сказал Хоппи.

Казалось, он говорил серьезно.

— Ты должен приехать и посмотреть на нашу коммуну, — сказал Элдон. — Мы развиваемся и преуспеваем больше, чем любой другой город. У нас есть даже уличные фонари, целых четыре штуки. Вечером их зажигают на час. Ты ведь мастер — как ты можешь быть таким суеверным…

Фокомелус выглядел раздосадованным.

— Ни в чем нельзя быть уверенным, — проворчал он, — может быть, я слышал об этом и не от Дейнджерфильда.

Снизу донесся стук лошадиных копыт, и они обернулись. На дороге показался всадник — полный краснолицый человек, поднимавшийся к ним. Подъехав ближе, он крикнул Элдону:

— Вы оптик?

— Да, — сказал Элдон и, пока всадник сворачивал на подъездную дорожку, ведущую к дому, спросил его: — Вы привезли антибиотики, мистер?

— Их привезет Джун Рауб, — сказал краснолицый толстяк и остановил лошадь возле Элдона. — Слушайте, оптик, дайте–ка поглядеть — что там у вас? Я близорук, и у меня сильный астигматизм левого глаза. Можете мне помочь?

Он спешился и подошел к ним.

— Не могу обслужить вас в настоящий момент, — сказал Элдон. — Хоппи Харрингтон связал меня.

— Господи, Хоппи, — встревожился толстяк, — отпусти оптика. Я ждал его несколько месяцев и не хочу больше ждать ни минуты.

— Ладно, Лерой, — угрюмо согласился Хоппи. И металлическая петля спала с Элдона, развернулась и скользнула по земле к фокомелусу, восседающему в центре своего сверкающего хитроумного «мобиля».

Когда сателлит проходил над Чикаго, его крылоподобные вытянутые антенны поймали далекий слабый сигнал, и Уолтер Дейнджерфильд услышал в наушниках тихий голос:

— …и, пожалуйста, передайте «Вальсирующую Матильду», многие из нас хотели бы ее послушать. И передайте «Песню дятла» и… — Слабый сигнал исчез, и слышались только помехи.

Да уж, насмешливо подумал Дейнджерфильд, это вам не лазерная связь.

Он сказал в микрофон:

— Что ж, друзья, к нам поступила заявка на «Вальсирующую Матильду». — Он нажал переключатель на контрольной панели. — Великий баритональный бас Питер Доусон — кстати, «Питер Доусон» это еще и название очень хорошего шотландского виски — исполняет «Вальсирующую Матильду».

С помощью довольно изношенного блока памяти он нашел нужный ролик, и через несколько мгновений «Вальсирующая Матильда» уже транслировалась на Землю.

Пока играла музыка, Уолт Дейнджерфильд настраивал приемник, пытаясь снова поймать тот слабый сигнал. Вместо этого он влез в переговоры между воинскими подразделениями, задействованными в какой–то полицейской операции в Иллинойсе. Их оживленная болтовня заинтересовала его, и он слушал, пока не кончилась музыка.

— Удачи вам, парни в военной форме, — сказал он в микрофон, — поймайте этих «уличных горлопанов», и — благословляю вас всех.

Он хихикнул, потому что если какое–нибудь человеческое существо могло не бояться возмездия со стороны военных, то это он. Никто на Земле не мог до него добраться — уже шесть попыток после Катастрофы окончились неудачей.

— Поймайте этих нехороших мальчиков… или мне следует сказать: этих хороших парней? Скажите, кто хорош, кто плох в наши дни?

Его приемник за последние несколько недель принял множество жалоб на жестокость армии.

— Дайте–ка я вам кое–что скажу, — мягко произнес он. — Приглядывайте получше за своими винтовочками — вот и все.

Он начал просматривать фонотеку сателлита в поисках «Песни дятла».

— Вот она, — сказал он и включил запись.

Внизу под ним лежал во тьме мир, повернутый к нему ночной стороной. Однако он уже мог видеть ореол дневного света, появившийся из–за кромки. Скоро его сателлит влетит в новый день. То тут, то там светились огоньки, похожие на дырочки, проколотые в поверхности планеты, которую он покинул семь лет назад — покинул для другого места назначения и с другими целями, куда более грандиозными.

Сателлит Дейнджерфильда не был единственным сателлитом в околоземном пространстве, но только на его борту еще теплилась жизнь. Обитатели других сателлитов давно погибли. Правда, у них не было таких запасов, как у него и Лидии, — запасов, рассчитанных на десятилетия жизни в чужом мире. Ему повезло: кроме пищи, воды и воздуха у него были миллионы миль аудио— и видеозаписей, чтобы не дать ему соскучиться. И сейчас с их помощью он не давал скучать остальным — осколкам цивилизации, успевшим запустить его на Марс. На свое счастье, они не довели дело до конца. Их неудача принесла им с тех пор неплохие дивиденды.

— Там–та–ра–рам, — пропел Уолт Дейнджерфильд в микрофон, используя устройство, предназначенное для передачи его голоса на миллионы миль, а не только на нынешнюю пару сотен. — На что годится таймер от старой мойки–сушилки? Эту информацию передал мастер из района Женевы. Спасибо вам, Георг Шильпер. Я знаю — всем будет интересно послушать, как вы рассказываете о своей идее.

Он подключил к передатчику запись с голосом мастера. Сейчас Георг Шильпер поделится частицей своих знаний со всеми жителями района Великих озер США. Без сомнения, они сумеют с толком распорядиться полученной информацией. Мир изголодался по знаниям, разбросанным по разным уголкам мира, знаниям, которые, если бы не Дейнджерфильд, оставались бы там, где появились, может быть, навсегда.

После пленки с Георгом Шильпером он поставил запись со своим чтением «Бремени страстей человеческих» и поднялся, задыхаясь, уставший от долгого сидения.

Его беспокоила боль в груди. Однажды появившись, боль осталась и локализовалась пониже грудной клетки. Он в сотый раз прокручивал один из медицинских микрофильмов, медленно просматривая часть, относящуюся к сердцу. Что я чувствую? Как будто какая–то рука сдавила меня и не дает дышать? — спросил он себя. Как будто кто–то навалился всем своим весом? Во–первых, трудновато вспомнить, что такое «вес»… Может быть, я ощущаю жжение внутри… и если так — до еды или после?

На прошлой неделе ему удалось связаться с госпиталем в Токио и описать симптомы своей болезни. Врачи не смогли сказать ничего определенного. Они присоветовали ему сделать электрокардиограмму. В этих–то условиях? Вообще как кто–нибудь мог сейчас сделать кардиограмму? Либо японские врачи жили в прошлом, либо Япония возрождалась быстрее, чем он предполагал, чем предполагали все. Он взволнованно подумал: я уже столько продержался. Хотя ему этот срок не показался таким уж долгим, может быть, из–за того, что он потерял чувство времени. И он был занят. В этот момент шесть его магнитофонов работали на шести частотах, и, прежде чем закончится чтение книги Моэма, он обязан прослушать пленки. Может быть, они окажутся пустыми или на них запишутся часы бессмысленной болтовни? Неизвестно. Если бы только я мог, думал он, использовать высокоскоростную передачу… но подходящих декодеров в мире больше не существовало. Можно было бы сжать часы до секунд и передавать по очереди в каждую зону полный отчет. А сейчас ему приходилось делить информацию на небольшие части и многократно повторять их. Чтобы прочесть таким способом роман, требовались иногда месяцы.

По крайней мере, он сумел снизить частоту передатчика сателлита до частоты, которую люди на Земле могли принимать на обычный приемник с амплитудной модуляцией. Это было его личное большое достижение, оно, собственно, и сделало его тем, кем он стал.

Чтение книги Моэма закончилось, и автомат перемотал пленку к началу. При переходе в следующую зону слышимости чтение начнется снова. Уолт Дейнджерфильд не обращал внимания на переключения, он консультировался со справочными медицинскими микрофильмами. Я думаю, это только спазмы пилорического клапана, решил он. Если бы у меня был фенобарбитал… но он кончился несколько лет назад. Лидия в последнем приступе самоубийственной депрессии проглотила все таблетки — проглотила и умерла. Как ни странно, ее депрессию вызвало внезапно наступившее молчание советской космической станции. До этого момента она верила, что их всех найдут и благополучно вернут на Землю. Русские умерли от голода, все десять человек. Никто не мог предположить этого, потому что они выполняли свои должностные обязанности и скороговоркой передавали данные научных наблюдений почти до самого конца, до самого последнего часа.

Там–та–ра–рам, сказал себе Дейнджерфильд, прочтя о пилорическом клапане и его спазмах, люди, я заполучил эту симпатичную болячку, потому что слишком потакал своим слабостям. Разве вы не согласны, что мне сейчас нужнее всего общественные работы?

Он щелкнул по микрофону, прерывая магнитофонное вещание.

— Помните старую довоенную рекламу? — спросил он свою тихую, невидимую аудиторию внизу. — Как же она звучала?.. У вас–то как — по–прежнему: больше Эйч–бомб — меньше радости? — Он засмеялся. — Термоядерная война не слопала вас всех? Нью–Йорк, можете вы поймать меня еще раз? Каждый, кто слышит мой голос, все шестьдесят пять, быстро чиркните спичкой, чтобы я знал — вы здесь…

В его наушниках раздался громкий сигнал:

— Дейнджерфильд, это нью–йоркский порт. Можете вы дать нам прогноз погоды?

— О, — сказал Дейнджерфильд, — у нас ожидается прекрасная погода. Вы можете выходить в море на своих маленьких лодочках и ловить маленькую радиоактивную рыбку. Беспокоиться не о чем.

Заговорил другой голос:

— Мистер Дейнджерфильд, не могли бы вы передать некоторые из имеющихся у вас оперных арий? Нам бы особенно хотелось «Твоя маленькая рука замерзла…» из «Богемы».

— Черт возьми! Я могу спеть ее, — сказал Дейнджерфильд и, доставая ролик, начал тенором напевать в микрофон.

Вечером, вернувшись в Болинас, Элдон Блэйн дал дочке первую дозу антибиотика и затем быстро отвел жену в сторону.

— Слушай, у них в Вест–Марине есть первоклассный мастер, о котором они никому не говорят. Всего в двадцати милях отсюда. Я думаю, нам надо послать туда группу, похитить его и привезти к нам. И добавил: — Он фок, но ты бы видела фокомобиль, который он построил. Никто из наших мастеров в подметки ему не годится.

Надевая шерстяной пиджак и собираясь выйти на улицу, он добавил:

— Я собираюсь просить комитет проголосовать за мое предложение.

— А как же наш декрет против людей с отклонениями от нормы? — запротестовала Патриция. — И этот месяц в комитете председательствует миссис Уоллес, ты же знаешь ее, она никогда больше не позволит никакому фоку прийти сюда, а тем более поселиться. Я хочу сказать, что четверо таких у нас уже есть, и она всегда на них жалуется.

— Этот декрет касается только тех, кто может стать обузой для коммуны, — сказал Элдон, — я–то знаю, я помогал писать его. Хоппи Харрингтон не обуза, он приобретение. Декрет не относится к нему, и я собираюсь поспорить с миссис Уоллес и побороться за Хоппи. Я уверен, что смогу получить официальное разрешение, и уже придумал, как мы все организуем. Они пригласили нас прийти послушать сателлит. Мы придем, но только для виду, совсем не для того, чтобы слушать Дейнджерфильда. Пока они будут заняты, мы похитим Хоппи, выведем его фокомобиль из строя и отбуксируем сюда. И они никогда не узнают, что случилось. Пусть неудачник плачет! А наши полицейские сумеют нас защитить.

— Я побаиваюсь фоков. Говорят, что они обладают особенными, неестественными силами. Возможно, и твой Хоппи построил фокомобиль при помощи колдовства.

Элдон Блэйн с издевкой рассмеялся:

— Тем лучше. Может быть, именно этого нам и не хватает — колдовских чар. Введем должность колдуна коммуны. Я — за!

— Пойду посмотрю на Гвен, — сказала Патриция, направляясь к отгороженной части комнаты, где лежал ребенок. — Не хочу иметь ничего общего с твоими планами. То, что ты собираешься делать, кажется мне отвратительным.

Элдон Блэйн вышел в ночную тьму. Через мгновение он уже вышагивал по тропинке к дому Уоллесов.

Пока граждане Вест–Марина один за другим входили в Форестер–холл и рассаживались, Джун Рауб настраивала переменный конденсатор двенадцативольтного автомобильного приемника. Она заметила, что Хоппи Харрингтон не пришел. Как это он сказал?

— Не люблю слушать больных.

Странно, подумала Джун Рауб, что он имел в виду?

Из динамика послышались шумы и затем — первые слабые сигналы сателлита. Через несколько минут они будут ясно слышны… Если вдруг не сядет электролитическая батарея приемника. Такое уже случалось раньше.

Ряды сидящих внимательно слушали первые слова Дейнджерфильда, которые начали пробиваться сквозь помехи.

— …Тиф, вызванный вшами, вспыхнул в Вашингтоне и распространился до самой границы с Канадой, — говорил Дейнджерфильд, — поэтому, друзья мои, держитесь подальше от тех мест. Если это правда, дела плохи. А вот информация из Портленда в Орегоне — повеселее. С востока прибыли два корабля. Неплохая новость, правда? Согласно тому, что я слышал, это два больших зафрахтованных судна, нагруженные мануфактурой маленьких фабрик Японии и Китая.

Слушатели, полный зал людей, взволнованно зашевелились.

— И еще — домашний совет от консультанта на Гавайях… — сказал Дейнджерфильд, но сейчас же его голос затих, и снова слышались лишь помехи.

Джун Рауб вертела регулятор громкости, но безуспешно. На лицах людей, сидевших в комнате, ясно читалось разочарование.

Если бы здесь был Хоппи, думала Джун. Он настраивает приемник гораздо лучше меня. Нервничая, она посмотрела на мужа, ища поддержки.

— Погодные условия, — сказал тот со своего места в первом ряду, — надо терпеть.

Но некоторые слушатели глядели на нее враждебно, как будто сателлит замолчал по ее вине. Она беспомощно развела руками.

Дверь Форестер–холла отворилась, и несмело вошли трое мужчин. Один из них был оптик, двух других она не знала.

Смущенно озираясь, они искали свободное место, в то время как все в зале рассматривали их.

— Кто вы? — спросил мистер Сполдинг, ответственный за хранение запасов пищи. — Вас кто–нибудь звал?

Джун Рауб сказала:

— Я пригласила делегацию из Болинаса прийти и послушать с нами. Их приемник испорчен.

— Ш–ш–ш… — зашикало несколько человек, потому что опять раздался голос с сателлита.

— …Так или иначе, — говорил Дейнджерфильд, — я испытываю боль, в основном когда сплю и перед тем, как поем. После еды она вроде бы исчезает: это заставляет меня подозревать язву, а не сердечную болезнь. Поэтому, если какие–нибудь врачи слышат меня и имеют доступ к передатчику, они могут звякнуть мне и высказать свое мнение. Если нужно, я дам дополнительную информацию.

Изумленная Джун Рауб слушала, как человек на сателлите продолжал все более детально описывать симптомы своей болезни. Это то, что имел в виду Хоппи Харрингтон? — спросила она себя. Дейнджерфильд превратился в ипохондрика, и никто не заметил перемены, за исключением Хоппи с его обостренной чувствительностью. Джун вздрогнула. Бедный человек, обреченный совершать виток за витком вокруг Земли до тех пор, пока, как у русских, не кончатся все его запасы пищи или воздуха и он не умрет.

Что мы тогда будем делать? — спросила она себя. Без Дейнджерфильда… как мы сможем жить?

8

Орион Страуд, глава совета вестмаринской школы, подкрутил керосиновую лампу так, что школьная комната для заседаний осветилась ярким белым светом, и все четыре члена школьного совета смогли хорошенько разглядеть нового учителя.

— У меня есть несколько вопросов, — сказал Страуд, — но прежде всего позвольте представить вам мистера Барнса. Он из Орегона и сказал мне, что он ученый, специалист по натуральным пищевым продуктам. Правильно, мистер Барнс?

Новый учитель, невысокий, юношеского вида человек, одетый в рубашку цвета хаки и рабочие брюки, нервно откашлялся:

— Да. Я знаком с химией и биологией растений и животных, особенно с лесными растениями — ягодами и грибами.

— Последнее время нам не везло с грибами, — сказала миссис Толман, пожилая дама, бывшая членом школьного совета еще до Катастрофы, — и мы решили больше не связываться с ними. Мы и так уже потеряли несколько человек. Они либо пожадничали, либо были неосторожны, либо просто мало знали о грибах.

— Но мистер Барнс не новичок, — возразил Страуд. — Он занимался в университете в Дэвисе и научился отличать ядовитые грибы от съедобных. Он действует наверняка и не прикидывается знатоком. Не так ли, мистер Барнс?

Он посмотрел на нового учителя, ожидая подтверждения.

— Существуют вполне съедобные виды грибов, и о них нельзя сказать ничего плохого, — согласился мистер Барнс. — Я изучал леса и пастбища вашего района и видел несколько великолепных экземпляров; вы без всяких опасений можете разнообразить свое меню. Я даже знаю их латинские названия.

Члены совета оживились и начали переговариваться. Страуд понял, что последние слова Барнса явно произвели на них впечатление.

— Почему вы оставили Орегон? — неожиданно спросил директор школы Джордж Келлер.

Новый учитель смело встретил его взгляд:

— Из–за политики.

— Вашей или чужой?

— Чужой, — ответил Барнс. — Я не занимаюсь политикой. Я учу детей, как делать чернила и мыло, как обрезать хвосты овцам, даже если овцы уже взрослые… И у меня есть свои собственные книги…

Из маленькой связки рядом с ним он вытащил книгу и показал совету, в каком она хорошем состоянии.

— Добавлю еще кое–что: в вашей части Калифорнии есть все необходимое для изготовления бумаги. Вы знаете об этом?

Миссис Толман сказала:

— В принципе — да, мистер Барнс, но мы не знаем точной рецептуры. Для этого нужна кора деревьев?

Лицо нового учителя приняло загадочное выражение, и он замолчал. Страуд знал, что миссис Толман вправе была задать свой вопрос, но учитель хотел сохранить свои знания при себе, потому что совет школы еще не принял его на работу. Его знания были еще его личной собственностью — он ничего не отдавал бесплатно. И конечно, он действовал разумно; Страуд понимал это и уважал его. Только дурак мог отдать все, не получив ничего взамен.

В разговор вступила мисс Костиган, новый член школьного совета:

— Я немного занималась грибами, мистер Барнс. На что вы в первую очередь обратите внимание, определяя ядовитость гриба?

Она пристально смотрела на нового учителя, явно намереваясь поймать его на конкретных деталях.

— Смертоносная оборка у основания ножки, — ответил мистер Барнс. — У поганок она есть, у большинства других грибов — нет. И общая окраска. Обычно у смертельно ядовитых поганок белые споры и, конечно, белые гимениальные пластинки.

Он улыбнулся мисс Костиган, и она улыбнулась в ответ.

Миссис Толман рассматривала связку книг нового учителя.

— Я вижу у вас тут «Психологические типы» Карла Юнга. Вы, случайно, не психолог? Как приятно, что в нашей школе появится учитель, который может рассказать о съедобных грибах и в то же время является специалистом по Фрейду и Юнгу.

— Бесполезные знания, — раздраженно сказал Страуд, — нам требуются практики, а не академики. — Он почувствовал себя лично задетым — мистер Барнс ни словом не обмолвился о своих теоретических интересах. — Психология не поможет очистить зараженные цистерны, — добавил он.

— Думаю, мы готовы проголосовать за мистера Барнса, — сказала мисс Костиган, — я за то, чтобы нанять его, по крайней мере временно. Кто–нибудь возражает?

Миссис Толман сказала мистеру Барнсу:

— Знаете, мы ведь убили нашего предыдущего учителя, вот почему нам понадобился другой; и мы послали мистера Страуда поискать кого–нибудь на побережье. Он нашел вас.

Мистер Барнс кивнул с каменным выражением лица:

— Я знаю, но меня это не волнует.

— Его звали мистер Остуриас, и он тоже хорошо разбирался в грибах, — сказала миссис Толман, — хотя он всегда собирал их только для себя. Он никогда нам ничего не рассказывал, и мы уважали его права. Мы приняли решение убить его совсем не поэтому. Мы убили его, потому что он лгал нам. Видите ли, оказалось, что он явился к нам совсем не для того, чтобы учить детишек в школе. Он искал человека по имени Джек Триз, который, как выяснилось, живет в районе Вест–Марина. Наша миссис Келлер, уважаемый член коммуны, жена присутствующего здесь Джорджа Келлера, — близкий друг мистера Триза, она–то и рассказала нам обо всем. Конечно, мы действовали открыто и официально через шефа полиции Эрла Кольвига.

— Я понимаю, — бесстрастно сказал мистер Барнс. Он слушал, не задавая вопросов.

В разговор вступил Орион Страуд:

— Суд, который приговорил его к смерти, состоял из меня, Кэса Стоуна, крупнейшего землевладельца Вест–Марина, миссис Толман и миссис Джун Рауб. Я сказал «приговорил к смерти», но, как вы понимаете, сам акт… то есть выстрел… его произвел Эрл. После вынесения приговора начинается работа Эрла.

Он внимательно рассматривал нового учителя.

— Ваши действия, — сказал мистер Барнс, — вполне законны и правомерны. Хотя… меня это не особенно интересует… И, — улыбнулся он, — я собираюсь поделиться с вами своими микологическими познаниями и не стану скрывать их, как мистер Остуриас.

Все одобрительно закивали. Напряжение в комнате спало, члены совета начали тихо переговариваться. Зажглась сигарета — одна из особых первосортных сигарет Эндрю Джилла «Золотой ярлык». Ее богатый, насыщенный запах распространился по комнате, поднимая настроение и заставляя присутствующих доброжелательнее относиться к новому учителю и друг к другу.

При виде сигареты на лице мистера Барнса отразилось удивление, и он спросил внезапно охрипшим голосом:

— У вас есть табак? Спустя семь лет? — Он явно не верил своим глазам.

Довольно улыбаясь, миссис Толман сказала:

— У нас нет табака, мистер Барнс, потому что, разумеется, его нет нигде. Но у нас есть специалист по табакам. Он создает для нас особые первосортные сигареты «Золотой ярлык» из отборных овощей и трав, сохраняя состав смеси — и это понятно — в строжайшей тайне.

— Сколько они стоят? — спросил мистер Барнс.

— По курсу бумажек штата Калифорния, — сказал Орион Страуд, — около сотни долларов за штуку. По довоенному курсу серебра — пятицентовик.

— У меня есть пять центов…

Мистер Барнс запустил дрожащую руку в карман, пошарил там, вынул монету и протянул ее курильщику. Это был Джордж Келлер, усевшийся поудобнее, откинувшись на спинку стула и скрестив ноги.

— Извините, — сказал Джордж, — но я не хочу ничего продавать. Лучше пойдите прямо к мистеру Джиллу; днем он почти всегда в магазине. Это здесь, на станции Пойнт–Рейс, но, конечно, он ездит и по окрестностям. У него «фольксваген» — пикап на лошадиной тяге.

— Воспользуюсь вашим советом, — сказал мистер Барнс и бережно спрятал монету обратно в карман.

— Вы собираетесь переправляться на пароме? — спросил оклендский чиновник. — Если нет, то убрали бы свою машину, она загораживает проезд.

— Собираюсь, — ответил Стюарт Макконти.

Он сел в машину и дернул вожжи, чтобы заставить Эдварда Принца Уэльского, своего коня, тронуться с места. Эдвард дернулся, и безмоторный «понтиак» 1975 года выпуска въехал через ворота на пирс.

Залив, синий и неспокойный, раскинулся по обе стороны пирса, и Стюарт видел сквозь ветровое стекло, как устремилась вниз чайка, чтобы выхватить из–под свай что–то съедобное. Он видел также рыбачьи сети, люди ловили себе что–нибудь на ужин. Некоторые мужчины донашивали остатки военной формы. Возможно, это были ветераны, живущие под пирсом. Стюарт поехал дальше.

Если бы он мог позволить себе телефонный звонок в Сан–Франциско! Но подводный кабель снова вышел из строя, сигналы шли через Сан–Хосе и весь полуостров, и, когда достигали Сан–Франциско, вызов стоил уже десять долларов серебром. Поэтому, если вы не миллионер, звонки исключались. Стюарт должен был торчать на пирсе два часа, пока вернется только что ушедший паром. Но мог ли он столько ждать?

Стюарт Макконти ехал в Сан–Франциско по чрезвычайно важному делу.

До него дошли слухи, что где–то там найдена одна из сбившихся с курса гигантских советских ракет. Она зарылась в землю около Бельмонта, и какой–то фермер, вспахивая поле, откопал ее. Этот фермер продавал ее на детали, которых в одной только системе наводки насчитывалось несколько тысяч. Фермер брал пенни за любую деталь по выбору. Стюарту требовалось для работы множество разных деталей. Но они были нужны многим. Поэтому кто подоспеет первым, тот и получит все; если он не переберется через залив как можно скорее, он опоздает. Для него и для его дела не останется ни одной электронной детали.

Он продавал (а другой человек делал) маленькие электронные ловушки. Сейчас, когда все животные мутировали, они научились легко избегать обычных ловушек, какими бы хитроумными те ни были. Особенно изменились кошки, и мистер Харди придумал великолепную электронную ловушку для кошек, даже лучше, чем его ловушки для крыс и собак.

Кто–то выдвинул теорию, что за послевоенные годы кошки научились разговаривать. По ночам люди слышали, как они вопят в темноте, издавая неестественно быстрые серии разных звуков, совершенно не похожие на прежнее мяуканье. Кроме того, кошки собирались в маленькие стаи и — это было почти доказано — запасали пищу. Именно эти запасы провианта, аккуратно сложенные и умело спрятанные, настораживали людей больше, чем новые звуки. Но как бы там ни было, кошки — так же как собаки и крысы — стали опасными. Они повсеместно нападали на маленьких детей и поедали их — по крайней мере, ходили такие слухи. И люди, конечно, в свою очередь ловили их где только можно и съедали. Особой популярностью пользовались собаки — фаршированные рисом, они считались деликатесом. Местная газетка «Трибюн», выходившая в Беркли раз в неделю, печатала рецепты супа, жаркого и даже пудинга из собак.

Размечтавшись о собачьем пудинге, Стюарт понял, как он голоден. Ему казалось, что он никогда не наедался досыта с того самого дня, как упала бомба. Последний раз он обедал по–настоящему в кафе Фреда в тот самый день, когда увидел фока, впадающего в его дурацкий транс.

Интересно, где сейчас этот маленький уродец? Стюарт не вспоминал о нем целую вечность.

Конечно, теперь вокруг развелось множество фоков, восседавших в своих «мобилях», совсем как Хоппи, — безрукие и безногие боги, каждый в своей собственной вселенной. Вид их все еще пугал Стюарта, хотя за прошедшие дни он навидался всякого… И это зрелище было не самым худшим. Он решил, что лично ему противнее всего видеть шествующих по улице симбиотов — нескольких людей, связанных анатомически, имеющих какой–нибудь общий орган. Воплощение идеи сиамских близнецов в мире Блутгельда — но близнецов могло быть и больше двух. Однажды он видел целых шесть особей, связанных воедино. Их слияние происходило не в утробе матери, а вскоре после рождения. Таким образом спасали жизнь тем, кто родился без какого–нибудь жизненно важного органа. Им требовалась симбиотическая связь, чтобы остаться в живых. Одна поджелудочная железа могла сейчас служить многим людям — триумф биологии, конечно, но, на взгляд Стюарта, было бы милосерднее позволить этим несчастным умереть.

Справа от него вспарывала поверхность залива небольшая лодка, хозяин которой — безногий ветеран — греб по направлению к груде железа, бывшей, без сомнения, затонувшим кораблем. Громадный корпус был весь утыкан множеством рыбацких удочек. Они принадлежали ветерану, и он плыл проверять их. Наблюдая за лодчонкой, Стюарт вдруг подумал: а не попытаться ли достичь на ней противоположного берега? Он мог предложить ветерану пятьдесят центов за путешествие в один конец. Почему нет? Стюарт вышел из машины на пирс и подошел к воде.

— Эй, — крикнул он ветерану, — плывите сюда.

Он вынул из кармана пенс и бросил его на пирс. Ветеран услышал и увидел монету, сразу же повернул свою лодочку и изо всех сил стал грести к пирсу — так, что на лице его выступил пот. Он внимательно оглядел Стюарта и, приставив ладонь к уху, спросил:

— Рыбу? Сегодня я еще ничего не поймал, может быть, позже. Как насчет небольшой акулы? Безопасность гарантируется…

Он показал счетчик Гейгера на батарейках, привязанный к его поясу куском веревки — на тот случай, понял Стюарт, если счетчик упадет в воду или кто–нибудь попытается украсть его.

— Нет, — сказал Стюарт, присев на корточки у края пирса, — я хочу перебраться в Сан–Франциско. Я заплачу вам четверть доллара за поездку в один конец.

— Я не могу оставить свои удочки, — сказал ветеран, и его улыбка пропала. — Я должен вытащить их, все до единой, или кто–нибудь заберет их, пока меня не будет.

— Тридцать пять центов, — сказал Стюарт.

В конце концов они сошлись на сорока.

Стюарт стреножил Эдварда Принца Уэльского, повесил замок так, чтобы никто не мог увести коня, и вскоре уже плыл к Сан–Франциско, взлетая вверх и вниз на борту ветеранской лодочки.

— Чем вы зарабатываете себе на жизнь? — спросил ветеран. — Вы ведь не сборщик налогов?

Он откровенно разглядывал Стюарта.

— Нет, — ответил Стюарт, — я просто продаю электронные ловушки.

— Слушай, приятель, — сказал ветеран, — у меня была ручная крыса, она тоже жила под пирсом, как и я. Она была такой умной, что могла играть на дудочке. Я не разыгрываю тебя, это чистая правда. Я сделал маленькую деревянную дудочку, и она играла на ней носом… звук был почти как у азиатской носовой флейты из Индии. Она жила у меня, но потом ее задавили. Я видел, как это произошло, но ничего не мог поделать. Она перебегала пирс, искала что–то… может быть, кусочек тряпки… у нее была постель, которую я для нее сделал, она то и дело простужается… то есть простужалась… из–за того, что у крыс–мутантов, а у этого вида в особенности, вылезает шерсть.

— Я таких видел, — сказал Стюарт, вспоминая, как хорошо безволосые коричневые крысы избегают даже электронных ловушек мистера Харди, — я действительно верю в то, о чем вы рассказываете, я хорошо знаю крыс. Но они не идут ни в какое сравнение с маленькими полосатыми серо–коричневыми кошками. Ведь вам пришлось сделать дудочку самому, крыса не могла ее смастерить?

— Ваша правда, — сказал ветеран, — но она была настоящей артисткой. Вам бы послушать, как она играла. Здесь каждый вечер после ловли рыбы собиралась толпа. Я пытался научить ее играть «Чакону» Баха.

— Однажды я поймал одну из этих полосатых кошек, — сказал Стюарт, — и держал ее у себя месяц, пока она не сбежала. Она умела делать маленькие заостренные вещички из жестяных консервных банок. Она сгибала жесть или делала что–то в этом роде; я никогда не видел ее за работой, но вещички были опасными.

Ветеран спросил, продолжая грести:

— Как сейчас обстоят дела на юге Сан–Франциско? Я–то не могу выйти на сушу. — Он показал на нижнюю часть своего тела. — В моей лодочке есть люк, когда мне требуется принять ванну. Найти бы где–нибудь дохлого фока и забрать его коляску. Она называется «фокомобиль».

— Я знал самого первого фока, — сказал Стюарт, — перед войной. Он был великолепен, мог починить все, что угодно.

Он закурил сигарету с суррогатом табака, ветеран жадно разглядывал ее.

— Вы, должно быть, знаете, — продолжал Стюарт, — что юг Сан–Франциско теперь — сплошная равнина; он был сильно разрушен, и сейчас там одни фермы. Никто не стал снова застраивать землю, да там и были в основном ряды маленьких домиков, так что не осталось даже подходящих фундаментов. На фермах выращивают кукурузу и фасоль. Я–то еду для того, чтобы посмотреть на большую ракету, которую только что нашел один из фермеров. Мне нужны реле, лампы и другая электроника для ловушек мистера Харди. — Он помедлил. — Вам бы надо завести такую ловушку.

— Зачем? Я питаюсь рыбой, и с чего бы мне ненавидеть крыс? Мне они нравятся.

— Мне они тоже нравятся, — сказал Стюарт, — но вам следует быть предусмотрительным, вы должны заглядывать в будущее. Если мы не проявим бдительность, Америку могут когда–нибудь захватить крысы. Наш долг перед страной — ловить и убивать крыс, особенно самых умных, которые станут естественными лидерами.

Ветеран глянул на него:

— Слышу речи продавца.

— Я говорю искренне.

— Вот за это я и не люблю продавцов, они верят своим собственным россказням. Вы отлично знаете, на что будут способны самые умные из крыс даже через миллион лет эволюции. В лучшем случае они смогут быть нашими слугами, слугами человеческих существ. Может быть, они будут носить письма и делать несложную работу. Но стать опасными… — Он покачал головой. — Сколько стоит одна ваша ловушка?

— Десять долларов серебром. Бумажные деньги не берем. Мистер Харди — человек пожилой, а вы же знаете стариков, — рассмеялся Стюарт, — они не считают бумажки за деньги.

— Давайте я расскажу вам об одной крысе, которую я как–то видел, — начал ветеран, — она совершила героический поступок…

Стюарт прервал его:

— На этот счет у меня есть собственное мнение. Не стоит спорить.

Они замолчали. Стюарт наслаждался видом залива, а ветеран греб. Был погожий день, и по мере приближения к Сан–Франциско Стюарт все больше думал об электронных деталях, которые он доставит мистеру Харди, и о фабрике на авеню Сан–Пабло, возле развалин того, что когда–то было западным крылом Калифорнийского университета.

— Что у вас за сигарета? — спросил наконец ветеран.

— Эта? — Стюарт осмотрел окурок, который он уже приготовился было погасить, спрятать в металлическую коробку и положить в карман. Коробка была полна окурков, которые Том Франди, местный табачник из Южного Беркли, распотрошит и сделает новые сигареты.

— Эта сигарета, — сказал он, — привозная, из округа Марин. Особенный первосортный «Золотой ярлык», сделанный… — Он помедлил, желая произвести эффект. — Может быть, мне не стоит говорить вам…

— Эндрю Джиллом, — сказал ветеран. — Если вы, скажем, продадите мне целую сигарету, я дам вам десять центов.

— Они стоят пятнадцать центов штука, — сказал Стюарт. — Их везут вокруг Блэк–Пойнта и Сиа–Пойнта, а потом по долине Лукас откуда–то из–за Никозии.

— Как–то раз мне довелось попробовать одну из сигарет Эндрю Джилла, — сказал ветеран, — она выпала из кармана у пассажира парома. Я выловил ее из воды и высушил.

Неожиданно для себя Стюарт протянул ему окурок.

— Господи, — сказал ветеран, не глядя на него. Он стал грести быстрее, губы его шевелились, на глазах показались слезы.

— У меня есть еще, — сказал Стюарт.

Ветеран повернулся к нему:

— Я скажу вам, мистер, что еще у вас есть. У вас есть настоящая человечность, а она так редко встречается в наши дни. Очень редко.

Стюарт кивнул. Он чувствовал, что в отношении последнего ветеран прав.

Постучав в дверь небольшого деревянного домика, Бонни спросила:

— Джек? Вы дома?

Дернув дверь, она нашла ее незапертой и сказала мистеру Барнсу:

— Может быть, он пошел к своему стаду. Сейчас сезон ягнят, и у него столько хлопот. Рождается много ягнят, а они не всегда могут пройти через родильный канал без посторонней помощи.

— Сколько голов в отаре? — спросил Барнс.

— Сотни три. Они свободно пасутся по оврагам, так что точно сосчитать невозможно. Вы, случайно, не боитесь баранов?

— Нет, — ответил Барнс.

— Тогда пойдемте.

— Он тот самый человек, которого бывший учитель хотел убить, — тихо сказал Барнс, когда они пересекали вытоптанные овцами поля, направляясь к низкому гребню, поросшему елями и кустарником.

Барнс заметил, что многие кусты объедены. Голые ветки доказывали, что отара мистера Триза находилась поблизости.

— Да, его хотели убить, — подтвердила женщина, широко шагая, засунув руки в карманы, и быстро добавила: — Но я не знаю почему. Джек ведь только овцевод. Я знаю, что разводить овец на землях, пригодных для пахоты, незаконно… но вы сами видите, только малая часть земли может быть вспахана, здесь сплошные овраги. Возможно, мистер Остуриас позавидовал…

Я не верю ей, думал Барнс. Однако все это его не особенно интересовало. Он намеревался избежать ошибки своего предшественника, кем бы или чем бы ни оказался мистер Триз. Пока что для мистера Барнса он был всего лишь частью окружающего мира, который не был больше ни вполне Аристотелевым, ни гуманным. Представление, сложившееся у него о мистере Тризе, заставляло Барнса чувствовать себя неудобно. Образ, который сформировался в его мозгу, нельзя было назвать успокоительным.

— Жаль, что мистер Джилл не пошел с нами, — сказал Барнс. Он еще не успел познакомиться со знаменитым табачным экспертом, о котором столько слышал даже до приезда в Вест–Марин. — Вы говорите, что у вас здесь есть музыкальное общество? На чем вы играете?

Ему было интересно, потому что когда–то он сам играл на виолончели.

— Эндрю Джилл и Джек Триз — на флейтах, — сказала Бонни. — А я — на пианино. Мы исполняем старинную музыку — Генри Пёрселла, Иоганна Пэчелбела. Иногда к нам присоединяется доктор Стокстилл, но… — Она помедлила, сдвинув брови. — Он так занят. Ему приходится объезжать столько городов. К вечеру он совершенно измотан.

— А вы принимаете в свое общество посторонних? — спросил Барнс с надеждой.

— Что вы исполняете? Предупреждаю — мы играем только классику. У нас не просто общество любителей. Джордж, Джек и я играли вместе в старые дни, до Катастрофы. Мы начали девять лет назад. Джилл присоединился к нам уже после…

Она улыбнулась, и Барнс заметил, какие у нее красивые зубы. Столько людей страдают сейчас от нехватки витаминов и от радиационной болезни… зубы выпадают, развивается пародонтоз. Барнс ухаживал за своими зубами как только мог, но без особого успеха.

— Когда–то я играл на виолончели, — сказал он, сознавая, что говорить об этом бессмысленно, потому что — увы! — ни одной виолончели поблизости не было. Вот если бы он играл на каком–нибудь духовом инструменте…

— Жалко, — сказала Бонни.

— Может быть, в округе сохранились хоть какие–нибудь струнные инструменты? — спросил он, веря, что, если необходимо, сможет научиться играть, скажем, на альте. Я бы с удовольствием, думал он, если бы это дало мне возможность присоединиться к их обществу.

— Никаких, — сказала Бонни.

Прямо перед собой они увидели овцу суффолкской породы с темной мордой. Она посмотрела на них, затем встряхнулась, повернулась и убежала. Барнс заметил, что овца была крупная, красивая, упитанная, с густой шерстью. Интересно, режут ли их, подумал он и почувствовал, как рот его наполнился слюной. Он не пробовал баранины целую вечность.

Он спросил у Бонни:

— Мистер Триз режет их или растит только для того, чтобы получить шерсть?

— Только для шерсти, — ответила она. — Он испытывает страх перед убийством и ни за что не сделает этого, что бы ему ни предложили взамен. Конечно, у него воруют овец… это единственный способ получить мясо, но предупреждаю вас: его стадо хорошо охраняется.

Она указала на вершину холма, и Барнс увидел стоящую там и наблюдающую за ними собаку. Он сразу же определил, что это результат весьма сильной и полезной мутации. На морде у собаки было явно осмысленное выражение.

— Я бы не стал подходить близко к стаду, — сказал Барнс. — Собака не доставит нам хлопот? Она знает вас?

— Поэтому я и пошла с вами, — ответила Бонни. — Из–за собаки. У Джека она одна, но этого вполне достаточно.

Сейчас собака быстро бежала к ним.

Когда–то, предположил Барнс, ее предки были известными серыми или черными немецкими пастушескими овчарками. Он определил это по ее ушам и морде. Но сейчас… Он напрягся и ждал ее приближения. В кармане у него, конечно, был нож, много раз выручавший его, но в данном случае нож явно был бесполезен. Поэтому он старался держаться поближе к беззаботно идущей женщине.

— Привет, — сказала Бонни собаке.

Та уселась перед ними, открыла пасть и со скрежетом заговорила. Звук был ужасен, и Барнс содрогнулся. Похоже было на то, как если бы раненый человек судорожно пытался заставить работать поврежденные голосовые связки. Из этого скрежета он разобрал одно–два слова, да и в тех не был уверен. Бонни, однако, казалось, понимала все.

— Милая Терри, — сказала она собаке. — Спасибо, милая Терри.

Собака завиляла хвостом. Бонни сказала Барнсу:

— Мы найдем Джека в четверти мили отсюда, если пойдем по тропинке.

Она пошла вперед, широко шагая.

— Что сказала собака? — спросил Барнс, когда они отошли достаточно далеко, чтобы Терри не услышала их.

Бонни расхохоталась. Это рассердило Барнса, он нахмурился.

— Господи, — сказала она, вытирая слезы, — собака совершенствовалась в течение миллионов лет и наконец добилась успеха. Произошло одно из чудеснейших событий эволюции, а вы не можете понять, что она сказала. Извините, но это чертовски смешно. Я рада, что вы спросили меня, когда она уже не могла нас слышать.

— Я не удивлен, — защищался он, — вернее, я не так уж удивлен. Это вам, погрязшим здесь, в своем маленьком деревенском мире, все кажется чудом, но я–то изъездил все побережье и видел такое, что заставило бы вас… — Он не закончил фразу. — Эта собака — ничто в сравнении с тем, что я видел, хотя лично я согласен, что произошло важное событие.

Все еще смеясь, Бонни взяла его под руку.

— Да, вы человек из большого мира. Вы видели все, что там есть, вы правы. Что же вы видели, Барнс? Имейте в виду, мой муж — ваш начальник, а Орион Страуд — его начальник. Так почему вы приехали сюда? Не слишком ли здесь уединенно? Не слишком ли по–деревенски? Я–то думаю, что здесь прекрасное место для жизни, у нас стабильная коммуна. Но, как вы правильно заметили, чудес у нас не так уж много. И нет уродов, как в больших городах, где радиация была гораздо сильнее. Конечно, у нас есть Хоппи…

— Удивили, — сказал Барнс, — фоков сейчас везде полным–полно. Вы их встретите повсюду.

— Но вы нанялись на работу именно сюда, — сказала Бонни, внимательно глядя на него.

— Я же рассказывал вам, что у меня возник политический конфликт с двумя маленькими местными чиновниками, возомнившими себя королями в своих собственных маленьких королевствах.

Бонни сказала задумчиво:

— Мистер Остуриас интересовался политикой. И психологией — совсем как вы. — Она продолжала изучать его, пока они шли. — Он, правда, не был таким симпатичным… Голова у него была маленькая и круглая, как яблоко. И у него дрожали ноги, когда он бежал… не надо было ему убегать. — Сейчас она говорила спокойнее. — Он великолепно готовил тушеные грибы, молодые навозники и лисички — он знал их все. Вы пригласите меня на грибной обед? Прошло так много времени… мы пытались сами собирать грибы, но у нас ничего не получилось, мы сразу отравились.

— Считайте, что вы приглашены, — сказал он.

— Вы находите меня привлекательной? — спросила она его.

Он ошеломленно пробормотал:

— Конечно… Естественно, нахожу. — Он крепко держался за ее руку, как будто она вела его. — Почему вы спрашиваете? — осторожно спросил он со все возрастающим чувством, природу которого не мог понять. Оно было новым для него. Оно походило на возбуждение, но имело холодный, рациональный оттенок, поэтому, может быть, это и не было чувством, возможно, это был род внезапного подсознательного, интуитивного прозрения о себе и об окружающем пейзаже, обо всех вещах вокруг, которые он видел, — оно, казалось, учитывало каждый аспект действительности и больше всего относилось к идущей рядом женщине.

За долю секунды, не имея никаких фактов, он понял, что у Бонни Келлер роман с кем–то, может быть, с табачным экспертом Джиллом, Орионом Страудом или даже с этим мистером Тризом. Но в любом случае роман был окончен или, по крайней мере, заканчивался, и Бонни подыскивала замену. Она искала ее инстинктивно, скорее практически, а не как восторженная школьница с горящими глазами. Без сомнения, у нее было много романов, казалось, ей уже приходилось изучать людей, чтобы определить, насколько они ей подходят. А я, думал он, интересно, гожусь ли я? И нет ли тут опасности? Господи, она же сама говорила, что ее муж — мой начальник, директор школы…

Но может быть, у него слишком разыгралось воображение? Казалось невероятным, чтобы эта привлекательная женщина, лидер коммуны, едва познакомившись с ним, выбрала его… Но она еще не выбрала, она просто находилась в процессе исследования. Он проходил испытание и пока что не преуспел. В нем пробудилась гордость — подлинное чувство, окрасившее холодное, рациональное понимание, существовавшее минутой раньше. Ее искажающая сила немедленно дала о себе знать. Он сразу же захотел победить, быть выбранным, несмотря на риск. При этом он не чувствовал ни любви, ни сексуального влечения к ней. Слишком рано. Все, что было затронуто, — гордость и желание не быть отвергнутым.

Это судьба, думал он и удивлялся, до чего же он примитивно устроен. Его мозг работал на низшем уровне, не выше уровня морской звезды; один–два рефлекса — и все.

— Послушайте, — спросил он, — где этот ваш Триз?

Теперь он шел впереди нее, сосредоточенно вглядываясь в хребет, поросший деревьями и цветами. В зеленой ложбинке он увидел гриб и сразу же направился туда.

— Посмотрите, — сказал он, — его называют лесным цыпленком. Очень вкусный гриб. И редко встречается.

Подойдя ближе, Бонни Келлер нагнулась к грибу, и Барнс на мгновение увидел ее обнаженные бледные колени, когда она присела на траву.

— Вы собираетесь срезать его, — спросила она, — и унести домой в качестве трофея?

— Я действительно унесу его, — ответил он, — но не как трофей. Просто для того, чтобы бросить на сковородку с кусочком жареной говядины.

Ее темные красивые глаза пристально наблюдали за ним. Она сидела, откинув назад волосы, и, казалось, собиралась заговорить, но не произнесла ни слова. Наконец ему стало неудобно; очевидно, она ждала от него чего–то, и ему пришла в голову отрезвляющая догадка, что от него ждут не слов, а действий.

Они смотрели друг на друга, и сейчас Бонни тоже выглядела испуганной, как будто ей передались его чувства. Никто из них не двигался, каждый сидел и ждал, когда другой сделает первый шаг. У него появилось неожиданное предчувствие, что, если он коснется ее, она либо даст ему пощечину, либо убежит… и последствия будут самыми катастрофическими. Она могла… Господи, они же убили своего прежнего учителя! Неожиданное и убедительное предположение пришло ему в голову — могло ведь быть и так: Бонни завела интрижку с мистером Остуриасом, а тот угрожал рассказать все ее мужу. Или что–то подобное… Неужели здесь таится опасность? И если да, то к черту мою гордость: мне этого не надо.

Бонни сказала:

— А вот и Джек Триз.

С хребта спускалась собака–мутант, претендующая на умение говорить, а вслед за ней шел человек с осунувшимся лицом, сутулый, с круглыми, наклоненными вперед плечами. На нем был потрепанный плащ, городской пиджак и грязные серо–голубые брюки. Никоим образом он не походил на фермера. Он выглядит, думал мистер Барнс, как пожилой клерк страховой компании, проблуждавший в лесу месяц или около того. Заросший черной щетиной подбородок неприятно контрастировал с неестественно белой кожей. Мистер Барнс немедленно ощутил неприязнь к мистеру Тризу. Но только ли внешность была тому причиной? Боже мой, сколько он перевидал искалеченных, обожженных, раненых и умирающих людей и животных за последние годы… нет, его реакция на мистера Триза основывалась, пожалуй, на свойственной тому неуклюжей походке. Так мог идти только больной человек, и не просто больной, а, как говорится, дышащий на ладан.

— Привет, — сказала Бонни, поднявшись на ноги.

Собака подпрыгнула, ведя себя сейчас более по–собачьи.

— Я — Барнс, новый школьный учитель, — сказал Барнс, тоже поднимаясь и протягивая руку.

— Я — Триз, — сказал больной человек, также протягивая руку.

Пожимая ее, Барнс ощутил, что она неожиданно влажная. Было трудно, если не невозможно, удержать такую руку — и он сразу же выпустил ее.

Бонни сказала:

— Джек, мистер Барнс — авторитет по части подрезания хвостов у овец, когда они становятся взрослыми и возрастает опасность столбняка.

— Понимаю, — кивнул Триз. Но казалось, он кивал автоматически, не сознавая, в чем дело. Наклонившись, он похлопал собаку по спине и сказал, будто обучая ее: — Барнс.

Собака простонала:

— Брн–н–э.

Она тявкнула, выжидательно глядя на хозяина.

— Правильно, — сказал мистер Триз, улыбаясь и демонстрируя полное отсутствие зубов, голые десны.

Даже хуже, чем у меня, подумал Барнс. Должно быть, этот человек находился внизу, около Сан–Франциско, когда упала большая бомба. Или, как в моем случае, все дело в недостаточном питании. Как бы то ни было, он старался не смотреть на мистера Триза и отошел, засунув руки в карманы.

— У вас много земли, — сказал он через плечо, — в какой юридической конторе вы оформляли право на нее? В округе Марин?

— Я ничего не оформлял, — сказал мистер Триз, — я просто использую ее. Совет граждан Вест–Марина разрешает мне это благодаря любезности Бонни.

— Симпатичная собака, — сказал Барнс, повернувшись, — она действительно может говорить, она четко произнесла мое имя.

— Скажи «добрый день» мистеру Барнсу, — приказал мистер Триз.

Собака застонала, затем проскрипела:

— Дбр–р–р д–н–н м–р–р брн–н–э…

Она снова засопела, наблюдая за Барнсом. Тот вздохнул про себя, а вслух сказал собаке:

— Просто великолепно.

Та взвизгнула от радости и запрыгала вокруг него.

От этого мистер Барнс почувствовал к ней некоторую симпатию. Действительно, замечательный шаг вперед. Однако собака отпугивала его, так же как и сам мистер Триз. У них обоих имелось какое–то особенное, неестественное свойство, как будто жизнь в лесу, в изоляции, отрезала их от нормального мира. Они не одичали, не скатились к чему–нибудь, напоминающему варварство. Они были всего лишь очевидно неестественны. Они просто не нравились ему.

Но Бонни ему нравилась, и ему было интересно: какого черта она связалась с таким уродом, как Триз. Неужели то, что он владел таким количеством овец, придавало ему вес в маленькой коммуне? Или здесь было нечто большее, что–то, могущее объяснить попытку бывшего — ныне мертвого — учителя убить мистера Триза?

Любопытство Барнса росло. Возможно, это был тот же самый инстинкт, который появлялся, когда он находил новый вид грибов и чувствовал настоятельную потребность определить, узнать точно, к какому виду они принадлежат. Не очень лестно для мистера Триза, ехидно подумал Барнс, сравнение с каким–то грибом. Но это была чистая правда, именно такое чувство он испытывал к ним обоим — к хозяину и его странной собаке.

Мистер Триз спросил у Бонни:

— Ваша малышка не с вами сегодня?

— Нет, — ответила Бонни, — она немножко нездорова.

— Что–нибудь серьезное? — хрипло спросил мистер Триз. Он выглядел озабоченным.

— Боль в животе. Сколько я помню, Эди время от времени жалуется на нее… Боль нарастает и усиливается. Возможно, это аппендицит, но операция в наши дни слишком опасна… — Бонни замолкла на полуслове, затем повернулась к Барнсу: — Моя маленькая дочка, вы еще не видели ее… она любит эту собаку, Терри. Они добрые друзья и болтают целыми часами, когда мы здесь.

Мистер Триз сказал:

— Она и ее брат.

— Послушайте, — сказала Бонни, — мне это осточертело. Я просто заболеваю. Я уже приказала Эди прекратить свои выдумки. Потому–то я и рада, когда она приходит сюда и играет с Терри. У девочки должны быть настоящие товарищи по играм, иначе она станет интравертом, живущим в мире иллюзий. Вы ведь учитель, мистер Барнс, согласитесь, что ребенок должен опираться на реальность, а не на фантазию…

— В наши дни, — задумчиво сказал Барнс, — я могу понять ребенка, ушедшего в мир фантазий… трудно винить его за это. Возможно, нам всем следовало бы так поступить…

Он улыбнулся, но ни Бонни, ни мистер Триз не ответили на улыбку.

Бруно Блутгельд ни на мгновение не отводил взгляда от нового учителя — если этот невысокий молодой человек, одетый в брюки защитного цвета и рабочую рубашку, действительно был учителем, как сказала Бонни.

Он пришел за мной? — спросил себя Блутгельд. Как предыдущий?.. Думаю, да. И Бонни привела его сюда… значит, даже она на их стороне? Против меня?

Не верю, подумал он. После всех этих лет. Ведь именно Бонни разоблачила настоящую цель прихода мистера Остуриаса в Вест–Марин. Бонни спасла Блутгельда, и он был благодарен ей. Если бы не она, его сейчас не было бы в живых, и он никогда не забывал этого. Так что, может быть, мистер Барнс действительно был тем, кем он назвался, и волноваться не о чем. Блутгельд вздохнул немного свободнее. Он успокоился и уже предвкушал, как покажет Барнсу новорожденных суффолкских ягнят.

Но рано или поздно, сказал он себе, кто–нибудь выследит меня и убьет. Вопрос только во времени. Они все ненавидят меня и никогда не оставят в покое. Мир все еще разыскивает человека, ответственного за то, что случилось, и я не могу винить их. Они имеют на это право. Все–таки именно я несу на своих плечах груз ответственности за смерть миллионов, потерю трех четвертей населения земного шара — и они, и я помним об этом. Только Бог имеет власть простить и забыть такое чудовищное преступление против человечества.

Он думал: не я причина смерти мистера Остуриаса. Я позволил бы ему уничтожить меня. Но Бонни и другие… они так решили. Они — потому что я не могу больше принимать решения. Бог не дозволяет мне этого. Сейчас мое дело — жить здесь, пасти моих овец и ждать того, кто придет, человека, назначенного, чтобы произвести последний суд. Мстителя от лица мира.

«Когда он придет? — спросил себя Блутгельд. — Скоро? Я жду много лет. Я устал… надеюсь, что мне осталось недолго ждать».

Мистер Барнс говорил:

— Кем вы были, мистер Триз, до того как стали овцеводом?

— Физиком–атомщиком, — ответил Блутгельд.

Бонни поспешно сказала:

— Джек был преподавателем физики. В институте. Не здесь, конечно.

— Преподаватель, — сказал мистер Барнс, — тогда у нас много общего.

Он улыбнулся доктору Блутгельду, и Блутгельд автоматически улыбнулся ему в ответ. Бонни нервно наблюдала за ними, стиснув руки, будто боясь, что может произойти что–то ужасное.

— Мы должны чаще видеться, — сказал Блутгельд, угрюмо кивая, — мы должны общаться.

9

Когда Стюарт Макконти вернулся в Ист–Бэй из своего путешествия на юг полуострова Сан–Франциско, он обнаружил, что кто–то — скорее всего, ветераны, живущие под пирсом, — убил и съел Эдварда Принца Уэльского. Остались скелет, ноги и голова — все, что не представляло ценности ни для него, ни для кого–нибудь другого. Стюарт растерянно стоял возле лошадиных останков. Да, поездка оказалась дороговатой. Кроме того, он еще и опоздал: фермер уже распродал все электронные детали советской ракеты по пенни за штуку.

Без сомнения, мистер Харди заведет другого коня, но Стюарт любил Эдварда Принца Уэльского. К тому же неразумно убивать лошадей для еды, потому что без них не обойтись при решении других жизненно важных проблем. Лошади стали сейчас основным транспортным средством, потому что дерево было сожжено в погребах людьми, спасавшимися от холода, и использовано в автомобилях с дровяными моторами. Именно лошади оказались главным источником силы в отсутствие электричества. Они были незаменимы при восстановительных работах. Нелепость гибели Эдварда Принца Уэльского сводила Стюарта с ума. Дикость, варварство — именно то, к чему они боялись скатиться. Случившееся было анархией — прямо в центре города, в деловой части Окленда, средь бела дня. Такого можно было ожидать разве что от красных китайцев.

Теперь он медленно брел по направлению к авеню Сан–Пабло. Солнце клонилось к закату — великолепному и яркому, к какому они привыкли за годы, прошедшие после Катастрофы. Стюарт едва замечал его. Может, мне стоит заняться чем–нибудь другим, сказал он себе. Маленькие ловушки для животных — это средство к существованию, но перспектив никаких. Я хочу сказать: разве можно стать кем–то, занимаясь таким бизнесом?

Потеря Эдварда Принца Уэльского повергла его в уныние. Он шел, смотря себе под ноги на разбитый, поросший травой тротуар. Путь его лежал мимо груд щебня, когда–то бывших зданиями фабрик. Из норы в развалинах за ним жадно наблюдало какое–то существо, которое, мрачно предположил он, следовало бы повесить за задние ноги, предварительно содрав шкуру.

Теперь понятно, почему Хоппи решил, что его видения относятся к загробному миру. Развалины, мерцающая бледность туманного неба… голодные глаза, неотрывно следящие за Стюартом, прикидывающие, стоит ли нападать. Наклонившись, Стюарт поднял острый обломок неизвестного вещества, комок органики и неорганики, склеенный какой–то белой слизью. Обитатель развалин превратил часть щебня вокруг себя в эмульсию для каких–то своих целей. Замечательное, должно быть, животное, думал Стюарт. Но что с того? Мир вполне обошелся бы без этих замечательных неупорядоченных жизненных форм, вылезших на свет божий за последние годы.

Я тоже эволюционировал, сказал он, повернувшись в первый и последний раз лицом к неизвестному существу, опасаясь, что оно увяжется за ним. Я соображаю быстрее, чем раньше, я достойный противник — так что вали отсюда!

Видимо, неизвестное существо согласилось. Оно даже не вылезло из норы.

Да, я эволюционировал, думал он, но остался таким же сентиментальным. Потому что по–настоящему горюю о своем коне. Чтоб они сдохли, эти ветераны–преступники, сказал он себе. Наверное, набросились на Эдварда всей толпой, как только мы отплыли. Если бы я мог уехать из этого города в провинцию, где нет такой жестокости и варварства. Именно так поступил после Катастрофы психиатр доктор Стокстилл. Он сразу же уехал из Ист–Бэя, я видел его отъезд. Умный человек — он не пытался вернуться в старую колею, начать все сначала на том же месте, как я.

Я хочу сказать, думал Стюарт, что нахожусь сейчас не в лучшем положении, чем до проклятой Катастрофы. Тогда я продавал телевизоры, сейчас — электронные ловушки. Какая разница? Одно другого не лучше. Фактически я качусь под гору.

Чтобы поднять настроение, он вынул одну из оставшихся сигарет «Золотой ярлык» Эндрю Джилла и закурил.

Целый день, понял он, потрачен зря на охоту за химерами на той стороне залива. Через два часа будет темно, и он отправится спать в подвальную комнатенку, обитую кошачьими шкурками, которую мистер Харди сдавал ему за доллар серебром в месяц. Конечно, он может зажечь лампу, заправленную жиром; зажечь ее ненадолго и почитать книгу или часть книги — его библиотека состояла в основном просто из отрывков, остальные части книг погибли или были потеряны. Или он мог пойти к старикам Харди послушать вечернюю передачу с сателлита.

В конце концов, с одного из передатчиков в трущобах Западного Ричмонда ему только что удалось послать Дейнджерфильду просьбу исполнить «Танцы сегодня вечером», любимую старомодную песенку, которую он помнил с детства. Неизвестно, найдется ли она на миллионах миль магнитофонной пленки в фонотеке сателлита, поэтому, может быть, Стюарт ждал напрасно.

Он шел и напевал про себя:

Ах, что за новости я слышал:

Сегодня танцы вечерком.

Такие новости, ей–богу, —

Танцы вечерком!

Что ж, себя я парнем настоящим покажу,

Я свою девочку обниму и закружу…

На его глазах выступили слезы, когда он вспомнил старомодную песенку из той, прошлой жизни. Сейчас все ушло, сказал он себе. Все, так сказать, начисто блутгельднуто… И что нам осталось взамен? Крыса, играющая на носовой флейте… да и той уже нет. У него была еще одна любимая старинная песенка: о человеке с ножом. Он попытался вспомнить, о чем в ней пелось. Что–то про акульи зубы… острые акульи зубы. Слишком смутно, никак не вспомнить… Мать Стюарта ставила для него пластинку, и человек с медовым голосом пел эту песенку — и было так прекрасно.

Держу пари, что никакой крысе так не сыграть, сказал он себе. Даже через миллион лет. Я хочу сказать, что сейчас это практически сакральная музыка. Она из нашего священного прошлого, которого не сможет разделить с нами ни одно замечательное животное и ни один мутант. Прошлое принадлежит только нам, настоящим человеческим существам. Я хотел бы (эта идея воодушевила его) обладать способностями Хоппи. Я хотел бы уметь впадать в транс, но не для того, чтобы смотреть вперед, как он, — я хочу смотреть назад.

Если Хоппи жив, может ли он по–прежнему делать так? Пытается ли? Интересно, где он, этот провидец? Да, вот кем он был — провидцем. Первый фок. Держу пари, что он спасся. Возможно, он убежал к китайцам, когда они высадили десант на севере.

Я бы вернулся, решил он, к тому первому моменту, когда встретил Джима Фергюссона, когда искал работу, а для негра все еще трудно было найти работу, связанную с обслуживанием людей. В чем Фергюссону не откажешь, так это в полном отсутствии любых предрассудков. Я помню этот день. Я продавал алюминиевые кастрюли, ходил по домам, а потом нашел другую работу, но там тоже надо было ходить из дома в дом. Боже мой, понял Стюарт, ведь моя первая настоящая работа была у Джима Фергюссона, потому что не считать же настоящей работу мелким «комми».

Думая о Джиме Фергюссоне, мертвом с того самого дня, когда упала бомба, он вышел на авеню Сан–Пабло с маленькими, понатыканными вдоль нее магазинчиками, в которых продавалось все — от вешалок для пальто до сена. Один из них, находящийся поблизости, был предприятием «Гомеостатические ловушки Харди», и Стюарт направился туда.

Когда Стюарт вошел, мистер Харди, сидевший за монтажным столом в глубине магазина под яркой дуговой лампой, оторвался от работы и взглянул на него. Все вокруг было завалено электронными деталями, которые мистер Харди насобирал в разных уголках Северной Калифорнии, в том числе в руинах Ливермора. Харди завел знакомство с некоторыми государственными служащими, и они позволяли ему копаться там, в запретной зоне.

Когда–то Дин Харди работал инженером на радиостанции в деловой части Окленда. Сухощавый пожилой человек с тихим голосом, он носил зеленый джемпер и галстук — это сейчас–то, когда любой галстук казался чудом. Своими седыми курчавыми волосами он напоминал Стюарту безбородого Санта–Клауса с притворно строгим лицом и озорным юмором. Мистер Харди был невелик и весил только 120 фунтов, но нрав у него был горячий, и Стюарт уважал его. Харди было около шестидесяти, и во многих отношениях он заменил Стюарту отца. Настоящий отец Стюарта, умерший после Катастрофы 1972 года, служил агентом страховой компании — тихий человек, также носивший галстук и джемпер, но без жесткости Харди, без его темперамента. Может, они и были, но Стюарт при них никогда не присутствовал или не помнил их.

И Дин Харди походил также на Джима Фергюссона.

Это больше, чем любая другая причина, повлияло на приход Стюарта к Харди три года назад. Он сознавал это, он не отрицал и не хотел отрицать этого. Он потерял Джима Фергюссона, и его тянуло к кому–то, похожему на него.

Он сказал мистеру Харди:

— Эдварда съели, — и присел на стул у дверей.

Сразу же из жилой части дома, оторвавшись от приготовления обеда, появилась Элла Харди, жена его нанимателя.

— Ты оставил коня без присмотра?

— Да, — признался он.

Грузная, разъяренная женщина смотрела на него с негодованием.

— Я думал, — оправдывался Стюарт, — что на общественном грузовом пирсе Окленда он будет в безопасности. Там есть чиновник…

— Обычный случай, — устало сказал мистер Харди. — Подонки. Должно быть, это те ветераны, которые живут в норах под пирсом. Хоть бы кто–нибудь бросил туда бомбу с цианистым калием. Они гнездятся там сотнями. А где автомобиль? Полагаю, тебе пришлось оставить его?

— Простите, — сказал Стюарт.

Миссис Харди язвительно заметила:

— Эдвард стоил восемьдесят пять серебряных американских долларов. Недельная выручка, между прочим.

— Я верну деньги, — твердо сказал Стюарт.

— Не беспокойся, — вмешался мистер Харди, — у нас есть еще лошади при магазине в Оринде. А электронику ты привез?

— Не повезло, — сказал Стюарт, — когда я приехал, все уже разобрали. Вот только… — Он вынул из кармана горсть транзисторов. — Фермер отвернулся, и я подобрал их бесплатно. Не знаю, сгодятся ли они на что–нибудь… — Он положил транзисторы на монтажный стол. — Для путешествия, занявшего целый день, — немного.

Он чувствовал себя более мрачным, чем всегда.

Не сказав ни слова, Элла Харди вернулась на кухню и задернула за собой занавеску.

— Не хочешь ли пообедать с нами? — спросил Харди, выключая лампу и снимая очки.

— Нет, — ответил Стюарт, — мне как–то не по себе. Я очень расстроился, когда вернулся и увидел, что Эдварда съели.

Он бесцельно кружил по магазину. Наша связь с животными, думал он, сейчас стала другой. Она много теснее, нет той пропасти, которая разделяла нас раньше.

— Там, на другой стороне залива, — сказал он, — я видел нечто такое, чего еще никогда не видел. Летающие животные, похожие на летучих мышей, но не мыши. Больше похожи на ласку, очень худые и длинные, с большой головой. Их называют «томми», потому что они парят перед окнами и подглядывают, как Том–портной[4].

Харди сказал:

— Это белки. Я видел таких. — Он откинулся на стуле и ослабил галстук. — Они произошли от белок парка «Золотые Ворота». — Он зевнул. — Однажды я разработал план использования их в качестве посыльных — теоретически, конечно. Они могут парить, летать — или что они там проделывают — на расстояние около мили. Но они слишком дикие. Я отказался от своего плана после того, как поймал одну такую. — Он показал Стюарту правую руку. — Видишь, у меня на пальце шрам. Его оставила белка — «томми».

— Человек, с которым я разговорился, сказал, что они очень вкусные. Как цыплята былых времен. Их продают в забегаловках в деловой части Сан–Франциско. Там есть старушки, продающие их за четверть доллара уже приготовленными, горячими и очень свежими.

— И не пытайся пробовать, — сказал Харди, — многие из них ядовиты. Должно быть, из–за того, чем они питаются.

— Харди, — неожиданно сказал Стюарт, — я хочу уйти из города в деревню.

Его наниматель пристально посмотрел на него.

— Слишком здесь много жестокости, — пояснил Стюарт.

— Жестокости везде много.

— Нет, если уйти от города подальше, скажем, миль на пятьдесят или сто.

— Но там трудно найти работу.

— А вы продавали какие–нибудь ловушки в деревне? — спросил Стюарт.

— Нет.

— А почему?

— Животные–мутанты живут в городах, в развалинах. Ты ведь знаешь это, Стюарт. Ты витаешь в облаках. Деревня бесплодна, там нет потока идей, которые посещают тебя в городе. Там ничего не происходит — люди потихоньку фермерствуют да слушают сателлит. Кроме того, в деревне ты рискуешь столкнуться с предубеждениями против негров. Они там вернулись к старым расовым предрассудкам.

Харди снова надел очки, включил лампу и занялся сборкой стоящей перед ним ловушки.

— Это один из величайших мифов: превосходство деревни над городом. Я уверен, что ты вернешься назад через неделю.

— Мне бы хотелось взять несколько видов ловушек и отправиться, скажем, в окрестности Напы, — настаивал Стюарт. — Может быть, добраться до долины Сент–Эллен. Их можно было бы обменять на вино. Насколько я знаю, там выращивают виноград, как прежде.

— Но вкус не тот, не тот, — сказал Харди. — Земля оскудела. Вино теперь… — Он скривился. — Тебе следовало бы его попробовать. Я не могу описать тебе его, но оно ужасно. Отвратительно.

Оба они замолчали.

— Тем не менее его пьют, — сказал Стюарт. — Я видел в городе. Его привозят на старых грузовиках с дровяными моторами.

— Конечно. Люди готовы сейчас пить любую дрянь, которую могут достать. И ты так поступаешь, и я.

Мистер Харди поднял голову и посмотрел на Стюарта.

— Ты знаешь, кто делает настоящую выпивку? Я имею в виду такую, которую не отличить от довоенной?

— В районе заливов — никто.

— Эндрю Джилл, табачный эксперт, — сказал Харди.

— Не может быть… — У Стюарта перехватило дыхание, он внимательно слушал.

— Ох, он делает немного. Я видел только одну бутылку, где–то около литра бренди. Я отпил из нее большой глоток. — Харди плутовато улыбнулся. — Тебе бы оно понравилось.

— Сколько Джилл берет за нее? — Стюарт попытался заставить свой голос звучать естественно.

— Больше, чем ты можешь заплатить.

— И оно на вкус такое же?.. Как довоенное?..

Харди рассмеялся и вернулся к сборке ловушки.

— Совершенно такое же.

Интересно, какой он, этот Эндрю Джилл, спросил себя Стюарт. Солидный, может быть, с бородой, в жилете… у него трость с серебряным набалдашником; гигант с волнистыми снежно–белыми волосами, моноклем… Я могу нарисовать его. Возможно, он управляет «ягуаром», переделанным, конечно, под дровяное топливо, но все еще большим, мощным, с комфортабельным салоном.

Увидев выражение лица Стюарта, Харди наклонился к нему:

— Могу сказать тебе, что он еще продает.

— Английские вересковые курительные трубки?

— Да, и это. — Харди понизил голос. — Картинки с девушками. В красивых позах… ты понимаешь…

— Господи, — разволновался Стюарт. Для него это было слишком много. — Просто не верится…

— Чистая правда. Настоящие довоенные календари и открытки с девушками начиная с тысяча девятьсот пятидесятого года. Они, конечно, стоят целое состояние. Я слышал, как тысяча серебряных долларов перешла из рук в руки в качестве платы за календарь «Плейбоя» тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Говорят, это случилось где–то далеко на востоке, в Неваде.

Теперь уже и Харди задумчиво глядел в пространство, забыв о ловушке.

— Там, где я работал, когда упала бомба, — сказал Стюарт, — в «Модерн ТВ», у нас в отделе обслуживания, внизу, было множество календарей с девушками. Конечно, они все сгорели. — По крайней мере, так он всегда предполагал. — Допустим, кто–то шарит в каких–нибудь руинах, — продолжил Стюарт, — и натыкается на склад, полный календарей с девушками. Можете себе представить? — Его фантазия разыгралась. — Сколько можно за них выручить? Миллионы? Тот счастливчик может обменять их на настоящее поместье, приобрести целый округ.

— Это точно, — кивнул Харди.

— Я хочу сказать, что он будет жить припеваючи до конца своих дней. Правда, на Востоке, в Японии, делают календари, но они плохие.

— Видел, — согласился Харди, — грубая работа. Умение делать такие календари пришло в упадок, предано забвению. Это искусство умерло. Может быть, навсегда.

— Вы разве не думаете, что так произошло из–за того, что больше нет девушек, которые бы классно выглядели? — спросил Стюарт. — Все они сейчас костлявые и беззубые. У большинства — шрамы от ожогов… Какой календарь можно сделать с беззубой девушкой?

Харди сказал лукаво:

— Думаю, девушки существуют. Не знаю где — может быть, в Швеции или в Норвегии, может быть, в таких забытых богом местах, как Соломоновы острова. Я убежден в этом, так рассказывают моряки. Но не в США, Европе, России или Китае — ни в одном из пораженных мест, тут я с тобой согласен.

— А если найти их? — предложил Стюарт. — И открыть дело?

После некоторого размышления Харди сказал:

— Нет пленки. Нет химикатов для ее обработки. Большинство хороших камер разбито или потеряно. Нет способа размножить календари в большом количестве. Если бы можно было их напечатать…

— Но если кто–нибудь найдет девушку без ожогов и с хорошими зубами, такую, как до войны…

— Скажу тебе, — ответил Харди, — что сейчас может быть самым лучшим бизнесом. Я много думал об этом. — Он сосредоточенно всматривался в лицо Стюарта. — Иголки для швейных машин. Ты можешь назначать свою собственную цену, ты можешь получить все, что угодно.

Стюарт вскочил и, жестикулируя, забегал по магазину.

— Послушайте. Я возлагаю большие надежды на наше время. Я не хочу больше связываться с торговлей — я сыт ею по горло. Я продавал алюминиевые кастрюли и сковородки, справочники и телевизоры, а сейчас — электронные ловушки. Это хорошие ловушки, и они нужны людям, но я чувствую — что–то еще должно быть для меня.

Харди неодобрительно нахмурился.

— Не обижайтесь, — продолжал Стюарт, — но я хочу подняться. Я должен — либо вы растете, либо выдыхаетесь, как откупоренное вино. Война отбросила меня, как и всех нас, на годы назад. Я очутился почти там, где и начинал, и в этом нет ничего хорошего.

Харди спросил, почесав переносицу:

— Что ты задумал?

— Может быть, я смогу найти картофель–мутант, который накормит весь мир.

— Одна картофелина?

— Я имею в виду сорт картофеля. Может быть, я смогу стать растениеводом, как Лютер Бербанк. Должны ведь существовать миллионы переродившихся растений, растущих повсюду в сельской местности, подобно тому как в городах живут животные–мутанты и люди–уроды.

Харди сказал:

— Что ж, может, ты и найдешь разумную фасоль.

— Я не шучу, — тихо сказал Стюарт.

Они молча смотрели друг на друга.

— Мы служим человечеству, — заговорил наконец Харди, — делая гомеостатические ловушки, которые уничтожают мутантов — кошек, собак, крыс и белок. Я думаю, что ты мыслишь по–детски. Может быть, твоего коня и съели, пока ты был на юге Сан–Франциско, но…

В комнату вошла Элла Харди и сказала:

— Обед готов, и я хотела бы подать его горячим. Это запеченная голова трески с рисом, и я три часа простояла за ней в очереди.

Мужчины встали, Харди спросил Стюарта:

— Поужинаешь с нами?

При мысли о запеченной рыбьей голове у Стюарта потекли слюнки. Он не смог сказать «нет» и, кивнув, последовал за мистером Харди в маленькую кухню, совмещенную со столовой, позади магазина. Целый месяц прошел с тех пор, как он пробовал рыбу. В заливе ее уже почти не осталось — большинство косяков уничтожено, и их уже не восстановить. Пойманная рыба часто оказывалась радиоактивной. Но людям было все равно, они научились кое–как есть ее. Люди сейчас могли есть почти все, от этого зависела их жизнь.

Маленькая дочка Келлеров дрожала, сидя на столе, где доктор Стокстилл осматривал ее. Ее бледное, щуплое тельце напомнило доктору сценку, которую он видел по телевизору давным–давно, еще до войны. Испанский чревовещатель «озвучивал» курицу… та снесла яйцо.

— Сын мой, — говорила она, глядя на яйцо.

— Ты уверена? — спрашивал чревовещатель. — Не дочь?

И курица важно отвечала:

— Я знаю свое дело.

Этот ребенок был дочерью Бонни Келлер, но, думал доктор Стокстилл, не Джорджа Келлера. Я уверен в этом… я знаю свое дело. С кем связалась Бонни семь лет назад? Судя по всему, ребенка должны были зачать в первые дни войны. Но не раньше, чем упала первая бомба, — это ясно. Возможно, в тот же самый день, размышлял он. Так похоже на Бонни — падают бомбы, миру приходит конец, а она мчится, чтобы успеть на мгновение слиться в бешеном любовном содрогании с кем угодно, может быть, с человеком, которого она даже не знает, с первым встречным… и вот сейчас…

Ребенок улыбнулся, и доктор улыбнулся ему в ответ. На первый взгляд Эди Келлер казалась обычной девочкой, она вроде бы не имела никаких отклонений от нормы. Как бы он хотел, черт возьми, иметь рентгеновский аппарат. Потому что…

Он сказал громко:

— Расскажи мне еще о своем брате.

— Ну, — сказала Эди тихим, мягким голоском, — я говорю с моим братом все время, иногда он отвечает, но чаще спит. Он спит почти все время.

— А сейчас он спит?

Девочка помолчала мгновение.

— Нет, он проснулся.

Встав и склонившись над ней, доктор Стокстилл сказал:

— Я хочу, чтобы ты точно показала мне, где он находится.

Девочка указала на левый бок. В районе аппендикса, думал доктор. Боль была там. Поэтому ребенка и привели к нему; Бонни и Джордж стали беспокоиться. Они знали о «брате», но считали его воображаемым сверстником, товарищем по играм, компаньоном своей маленькой дочери. Доктор и сам считал так сначала; в медкарте не упоминалось ни о каком брате, и все же Эди говорила о нем. Билл был такого же точно возраста, как и девочка. И он родился, сказала доктору Эди, в то же самое время, что и она.

— Почему ты так уверена? — спросил доктор, начав осматривать ее. Он отослал в другую комнату родителей, потому что ему казалось, что девочка не хотела говорить при них откровенно.

Эди ответила в своей спокойной, важной манере:

— Потому что он мой брат–близнец. Как бы еще он смог оказаться внутри меня?

Она говорила авторитетно и уверенно; как и курица испанского чревовещателя, она тоже знала свое дело.

За годы, прошедшие с начала войны, доктору Стокстиллу пришлось осмотреть сотни и сотни мутантов, множество странных и экзотических вариантов жизненных форм человека, которые теперь пышно расцвели под гораздо более терпимым, хотя и затянутым дымкой небом. Доктора трудно было шокировать. И все–таки — девочка, брат которой жил внутри ее тела, в паховой области… В течение семи лет Билл Келлер пребывал там, и доктор Стокстилл, слушая Эди, верил ей. Он знал, что такое возможно. Это был не первый случай такого рода. Если бы у него была рентгеновская установка, он смог бы увидеть крошечную сморщенную тень, может быть, не больше крольчонка. Действительно, он чувствовал рукой очертания… он прикоснулся к ее боку, осторожно ощупывая кругом плотную, похожую на кисту опухоль. Голова в нормальной позиции, тело полностью внутри брюшной полости, конечности и все остальное. Когда–нибудь, когда она умрет, те, кто вскроет ее тело для проведения аутопсии, найдут маленькую сморщившуюся мужскую фигурку, может быть, со снежно–белой бородой и невидящими глазами… ее брата, все еще не больше крольчонка.

Все это время Билл в основном спал, но иногда он и его сестра разговаривали. Что мог сказать Билл? Что он мог знать?

На этот вопрос Эди ответила:

— Ну, он не так уж много знает. Он ничего не видит, но он думает. И я рассказываю ему, что происходит, поэтому он ничего не пропускает.

— Чем он интересуется? — спросил Стокстилл, закончив обследование. Большего с имеющимся у него скудным инструментом и доступными ему процедурами он сделать не мог. Слова ребенка подтвердились, это уже кое–что, но ни увидеть эмбрион, ни рассмотреть вопрос о его удалении он не мог. О последнем не могло быть и речи, какой бы желательной ни казалась операция.

Эди подумала и ответила:

— Ну, он… ему нравится слушать о еде.

— Еда! — завороженно сказал доктор Стокстилл.

— Да. Он не ест, вы понимаете. Ему нравится, когда я снова и снова рассказываю ему, что я ела на обед, потому что он питается через… Думаю, он каким–то образом ест. Он ведь должен есть, чтобы жить?

— Да, — согласился Стокстилл.

— Он получает пищу от меня, — сказала Эди, надевая и медленно застегивая блузку. — И он хочет знать, какая она. Ему особенно нравится, когда я ем яблоки или апельсины. И еще он любит слушать рассказы. Он всегда с удовольствием слушает рассказы о разных других местах, особенно о таких далеких, как Нью–Йорк. Моя мама рассказывала мне о Нью–Йорке, а я рассказала ему; он хочет попасть туда когда–нибудь и посмотреть, на что он похож, Нью–Йорк.

— Но Билл не может видеть.

— Зато я могу, — заметила Эди. — Это почти одно и то же.

— Наверное, ты хорошо заботишься о нем, — сказал глубоко растроганный Стокстилл.

Для девочки ситуация была нормальной; она жила таким образом всю свою жизнь и не знала другого существования. Нет ничего, в очередной раз понял доктор, что было бы «противно природе»; это логически невозможно. В известном смысле не существует никаких мутантов, никаких отклонений от нормы, кроме статистических. Вот и данная ситуация непривычна, но не стоит ужасаться. На самом деле она сможет сделать нас счастливыми. Жизнь хороша на все сто — а это одна из форм, которые она принимает. И нет в этом особенной боли, нет жестокости или страдания. На самом деле есть только забота и нежность.

— Я боюсь, — неожиданно сказала девочка, — что он может когда–нибудь умереть.

— Не думаю, — успокоил ее Стокстилл. — Скорее всего, он просто вырастет — и тут–то могут возникнуть сложности: он станет слишком тяжел для твоего тела.

— Что тогда будет? — Эди смотрела на доктора большими темными глазами. — Он родится?

— Нет, — сказал Стокстилл, — таким путем он наружу не выйдет, его придется удалять хирургически. Но он не выживет. Единственно возможный способ его существования — такой, как сейчас, внутри тебя. — Паразитический, подумал он, но вслух не произнес. — Будем беспокоиться об этом, когда наступит время, — сказал он, погладив ребенка по голове. — Если оно вообще наступит.

— Папа и мама не знают, — прошептала Эди.

— Я понимаю, — сказал Стокстилл.

— Я рассказывала им, но… — Эди засмеялась.

— Не беспокойся. Просто продолжай жить, как раньше. Это существо само позаботится о себе.

— Я рада, что у меня есть брат, — сказала Эди. — Благодаря ему я не одинока. Даже когда он спит, я могу чувствовать его и знаю, что он там. Как будто я ношу ребенка. Я не могу катать его в детской коляске, одевать его, но говорить с ним забавно. Например, я рассказываю ему о Милдред. Вы же знаете, — ребенок улыбнулся его неведению, — та девушка, которая все время возвращается к Филиппу и портит ему жизнь. Мы каждый вечер слушаем сателлит.

— Да, конечно.

Чтение Дейнджерфильдом книги Моэма. Жутко, думал доктор Стокстилл: паразит, набухающий в ее теле, в постоянной влажности и темноте, питающийся ее кровью, слышащий от нее неким невообразимым способом вторичный пересказ знаменитого романа, — это делает Билла Келлера частью нашей культуры. Он тоже ведет свое гротескное социальное существование. Бог знает, как он понимает эту историю, фантазирует ли о ней и о нашей жизни? Он мечтает о нас?

Нагнувшись, доктор Стокстилл поцеловал девочку в лоб.

— Все в порядке, — сказал он, ведя ее к двери, — сейчас ты можешь идти. Я минутку поговорю с твоими родителями. В приемной есть несколько очень старых настоящих довоенных журналов, которые ты можешь полистать, если хочешь.

— А потом мы пойдем домой обедать, — сказала довольная Эди, открыв дверь в приемную.

Джордж и Бонни встали, на их лицах отразилось беспокойство.

— Войдите, — пригласил их Стокстилл и закрыл за ними дверь. — Никакого рака я не обнаружил. — Он обращался в основном к Бонни, которую так хорошо знал. — Опухоль, конечно, вырастет, но насколько — не могу сказать. Я бы посоветовал вам не беспокоиться. Возможно, к тому времени, когда она начнет причинять неудобства, наша хирургия настолько продвинется вперед, что сможет справиться с этим.

Келлеры вздохнули с облегчением. Они заметно переволновались.

— Вы можете свозить ее в университетский госпиталь в Сан–Франциско, — сказал Стокстилл. — Там делают несложные хирургические операции, но, если честно, на вашем месте я не стал бы этого делать.

Лучше вам не знать всей правды, думал он. Вам будет тяжело столкнуться с ней лицом к лицу, особенно вам, Бонни. Из–за обстоятельств, связанных с зачатием: так просто почувствовать себя виновной.

— Эди — здоровый, жизнерадостный ребенок, — сказал доктор Стокстилл, — оставьте все как есть. У нее это с рождения.

— Да? — сказала Бонни. — А я раньше не понимала. Боюсь, я не слишком хорошая мать. Я так занята делами коммуны…

— Доктор, — прервал ее Джордж Келлер, — разрешите задать вам вопрос: Эди — особенный ребенок?

— Особенный? — Стокстилл осторожно взглянул на него.

— Думаю, вы понимаете, что я имею в виду.

— Вы хотите спросить, не мутант ли она?

Джордж побледнел, но сосредоточенное, непреклонное выражение его лица не изменилось: он ждал ответа. Стокстилл видел, что от этого человека общими рассуждениями не отделаешься.

Он сказал:

— Кажется, я понял, что вы имеете в виду. Почему, собственно, возник такой вопрос? Разве она необычно ведет себя? Необычно выглядит?

— Она выглядит совершенно нормально, — сказала Бонни. В порыве огорчения она крепко схватила за руку мужа, вцепилась в его рукав. — Что за чушь! Она совершенно нормальна. Иди к черту, Джордж! Что это с тобой? Как можешь ты подозревать своего собственного ребенка? Тебе что, делать нечего?

— Существуют мутанты, которых не отличить от нормальных людей, — сказал Джордж Келлер. — Кроме того, я ведь вижу многих детей, я вижу всех наших детей и кое–что понимаю. Обычно подозрения оправдываются. От школы, как вы знаете, требуют отправлять любых детей–мутантов за пределы штата Калифорния для специального обучения. Поэтому…

— Я ухожу, — сказала Бонни. Она повернулась и пошла к двери. — Всего хорошего, доктор.

Стокстилл сказал:

— Подождите, Бонни.

— Мне не нравится этот разговор, — сказала Бонни, — в нем есть что–то болезненное. Вы оба больны. Доктор, если вы хоть как–нибудь намекнете, что она мутант, я никогда не буду с вами разговаривать. И с тобой тоже, Джордж. Честное слово.

Стокстилл сказал после некоторой паузы:

— Вы напрасно кипятитесь, Бонни. Я ни на что не намекаю, потому что здесь не на что намекать. У нее доброкачественная опухоль в брюшной полости — вот и все.

Он разозлился. Он чувствовал сильное желание швырнуть Бонни правду в лицо, она того заслуживала.

Но, подумал он, после того, как она почувствует себя виновной, после того, как она обвинит себя в том, что связалась с кем–то и зачала ненормального ребенка, она перенесет свое внимание на Эди. Она возненавидит ее. Она настоит на операции. Так бывает всегда. Этот ребенок — неявный укор родителям, воспоминание о том, что они сделали в прошлом или в первые моменты войны, когда каждый бежал своим собственным сумасшедшим путем, думая только о себе, едва успев понять, что произошло. Некоторые из нас убивали, чтобы выжить самим, некоторые просто бежали, некоторые вели себя по–дурацки… Бонни, без сомнения, была не в себе. Она дала себе волю. И такой же она осталась сейчас. Она поступит так снова, возможно, уже поступила. И совершенно сознательно.

Он снова задал себе вопрос: кто же отец ребенка?

Когда–нибудь я соберусь прямо спросить ее, решил он. Возможно, она сама не знает, и все случившееся в то время расплывается перед ней туманным пятном. Ужасные дни. Или для нее они оказались не столь ужасны? Может быть, это было прекрасно — она могла скинуть постромки, делать то, что хотела, ничего не боясь, потому что она, как и все мы, верила, что никто из нас не останется в живых.

Бонни извлекла из этого максимум, понял он, как она всегда делает. Она получает от жизни все возможное в каждом непредвиденном случае. Хотел бы я быть тем, который… Он чувствовал зависть, наблюдая, как она идет по комнате к своему ребенку. Хорошенькая нарядная женщина, она была сейчас так же привлекательна, как и десять лет назад: ущерб, причиненный нам, безличные изменения, коснувшиеся нас, — ничто, казалось, не отразилось на ней.

Кузнечик, играющий на скрипке. Это была Бонни. В разрушительной тьме войны с ее бесконечной перетасовкой форм жизни Бонни играла на скрипочке, вытягивая мотивчик радости, бодрости и беззаботности. И никакая действительность не могла убедить ее стать благоразумной. Счастливчики — люди, подобные Бонни, они сильнее, чем любые перемены и разрушения. Это именно то, чего она избежала, — наступавших сил распада. Крыша упала на нас, а не на Бонни.

Он вспомнил карикатуру в «Панче»…

Бонни прервала его размышления:

— Доктор, вы уже познакомились с новым учителем, Хэлом Барнсом?

— Нет, — сказал он, — еще нет. Я видел его издалека.

— Вам он понравится. Он хочет играть на виолончели, которой у него, конечно, нет. — Она весело засмеялась, в ее глазах светилась радость жизни. — Разве это не трогательно?

— Очень, — согласился он.

— Не так ли и мы все? — спросила она. — Наши виолончели погибли. И что осталось? Ответьте мне.

— Господи, — сказал Стокстилл, — откуда мне знать. Не имею ни малейшего представления.

Бонни состроила гримаску:

— Ох, как вы честны.

— Она говорит мне то же самое, — сказал, слабо улыбаясь, Джордж Келлер. — Моя жена считает, что человечество — это раса навозных жуков–трудяг. Естественно, себя в их число она не включает.

— И не надо, — сказал Стокстилл, — надеюсь, что ей никогда и не придется.

Джордж раздраженно посмотрел на него, затем пожал плечами.

Она могла бы измениться, думал Стокстилл, если бы узнала правду о своей дочери. Да, могла бы. Требуется что–то подобное, какое–то необычное потрясение, неожиданное и беспрецедентное. Она могла бы даже решиться на самоубийство. Радость, жизненная сила могли превратиться в свою противоположность.

— Келлеры, — произнес он вслух, — представьте меня новому учителю как–нибудь на днях. Мне бы хотелось познакомиться с бывшим виолончелистом. Может быть, мы сможем сделать ему что–нибудь из корыта, натянув на него проволоку. Он может играть на нем…

— Смычком с лошадиным волосом, — сказала Бонни практично. — Смычок мы сделаем, это несложно. Что нам нужно, так это большое гулкое корыто, чтобы получались низкие ноты. Интересно, сможем ли мы найти его в старом бабушкином сундуке? Вполне может быть. Конечно, оно должно быть деревянным.

Джордж сказал:

— Можно разрезать пополам бочку.

Все рассмеялись. Эди Келлер присоединилась к ним, тоже смеясь, хотя она и не слышала, что сказал ее отец, вернее, подумал Стокстилл, муж ее матери.

— Может быть, мы сможем найти что–нибудь на берегу, — сказал Джордж. — Я заметил, что волны всегда выбрасывают множество деревянных обломков, особенно после шторма. Останки старых китайских судов, не иначе…

Келлеры весело распрощались с доктором Стокстиллом. Он стоял и наблюдал, как они идут, Эди между ними. Трое, думал он. Или, скажем, четверо… не следовало забывать о невидимом, но реальном существе внутри девочки.

Глубоко задумавшись, он закрыл дверь.

Эди могла бы быть моим ребенком, подумал он. Но этого не произошло, потому что семь лет назад Бонни была здесь, в Вест–Марине, а я — в моем офисе в Беркли. Но если бы я оказался рядом с ней в тот день…

Кто же был здесь тогда, спросил он себя, когда падали бомбы? Кто из нас был с ней в этот день? Он ощущал особое любопытство, думая об этом человеке, кем бы тот ни был. Интересно, как бы тот чувствовал себя, думал Стокстилл, если бы знал о своих… детях . Может быть, когда–нибудь я доберусь до него. Я не могу заставить себя рассказать Бонни, но, возможно, я расскажу ему.

10

Обитатели Вест–Марина, собравшиеся в Форестер–холле, взволнованно обсуждали болезнь человека на сателлите. Они перебивали друг друга, каждому хотелось высказаться. Началось чтение «Бремени страстей человеческих», но никто не слушал. Люди тревожно перешептывались, лица их помрачнели — они, как и Джун Рауб, гадали, что будет с ними, если их диск–жокей умрет.

— Вряд ли он так уж сильно болен! — воскликнул Кэс Стоун, крупнейший землевладелец округа. — Я никогда никому не рассказывал об этом, но у меня есть знакомый врач, очень хороший специалист по сердечным болезням. Он живет в Сан–Рафаэле. Я доставлю его к какому–нибудь передатчику, и он расспросит Дейнджерфильда подробнее. Он его вылечит.

— Но у Дейнджерфильда не осталось никаких лекарств, — сказала миссис Люлли, старейший член коммуны. — Я слышала, как он однажды говорил, что его покойная жена приняла все таблетки.

— У меня есть хинидин, — заявил аптекарь, — может быть, именно это ему и нужно. Но как переправить лекарство на сателлит?

Эрл Кольвиг, глава вест–маринской полиции, сказал:

— Насколько я знаю, военные в Шайенне собираются в этом году сделать еще одну попытку добраться до Дейнджерфильда.

— Привезите свой хинидин в Шайенн, — посоветовал Кэс Стоун аптекарю.

— В Шайенн? — дрожащим голосом переспросил аптекарь. — Через Сьерру больше нет дорог. Я никогда не доберусь туда.

Настолько спокойно, насколько могла, Джун Рауб сказала:

— Возможно, на самом деле он совсем не болен. Возможно, это просто ипохондрия от долгого одиночества и изоляции все эти годы. Что–то в том, как подробно он описывал симптомы болезни, наводит меня на такую мысль.

Но ее едва ли кто–нибудь слушал. Она заметила, что трое представителей Болинаса придвинулись ближе к приемнику, чтобы не пропустить передачу.

— Может быть, он и не умрет… — сказала она наполовину сама себе.

При этих словах оптик из Болинаса посмотрел на нее. Она увидела, что он испуган и шокирован, как будто осознание того, что человек с сателлита мог заболеть и умереть, оказалось для него непосильным. Он не волновался так из–за болезни собственной дочери, подумала Джун.

В дальней части холла наступила тишина, и Джун обернулась посмотреть, что там происходит. В дверь вкатилась блестящая платформа, утыканная механизмами. Хоппи Харрингтон прибыл.

— Ты знаешь, Хоппи! — воскликнул Кэс Стоун. — Дейнджерфильд сказал, что он плохо себя чувствует. Может быть, сердце…

Все замолчали, ожидая, что скажет фокомелус.

Хоппи проехал мимо них прямо к приемнику, остановился возле него и осторожно коснулся одним из своих экстензоров ручки настройки конденсатора. Представители Болинаса почтительно посторонились. Статические помехи усилились, затем ослабли, и голос Уолта Дейнджерфильда снова стал слышен ясно и громко. Чтение все еще продолжалось, и Хоппи, сидя среди своих механизмов, внимательно слушал. И он, и все остальные ничего не говорили, пока звук не ослабел, потому что сателлит вышел из зоны слышимости. Остались только статические помехи.

Совершенно неожиданно голосом, не отличимым от голоса Дейнджерфильда, фокомелус сказал:

— Ну, мои дорогие друзья, чем мы займемся сейчас?

Имитация была настолько совершенной, что некоторые из находящихся в зале открыли рты от изумления. Остальные зааплодировали, и Хоппи улыбнулся.

— Нельзя ли показать еще немного таких трюков, — воскликнул аптекарь, — мне они нравятся.

— Трюки, — сказал фокомелус, на этот раз точно имитируя жеманный дребезжащий голос аптекаря, — мне очень нравятся.

— Нет, — сказал Кэс Стоун, — я хотел бы послушать Дейнджерфильда. Давай, Хоппи, выдай что–нибудь.

Фокомелус развернул свой «мобиль» так, чтобы оказаться лицом к аудитории.

— Там–та–ра–рам, — весело сказал он низким спокойным голосом, который был так хорошо знаком всем.

У Джун Рауб перехватило дыхание: то, что делал фокомелус, было чудом. Она всегда приходила при этом в замешательство; если закрыть глаза, то можно действительно вообразить, что Дейнджерфильд все еще находится в контакте с ними. Она так и сделала… нарочно… притворяясь. Он не болен, не умирает, сказала она себе, слушай его. И словно в ответ на ее мысли, приветливый голос тихо сказал:

— У меня были небольшие боли в груди, но не стоит беспокоиться, друзья. Вероятнее всего, это расстройство желудка. Что мы принимаем в таком случае? Кто–нибудь помнит?

Один из слушателей воскликнул:

— Я помню: алкализ с минералкой!

— Там–та–ра–рам, — обрадовался теплый голос, — совершенно верно. Молодец. А сейчас разрешите мне дать вам совет, как хранить луковицы гладиолусов всю зиму, не боясь вредителей. Просто надо завернуть луковицы в алюминиевую фольгу.

Люди в холле зааплодировали, и Джун Рауб услышала, как кто–то рядом с ней произнес:

— Точно. Настоящий Дейнджерфильд так и сказал бы.

Это был оптик из Болинаса. Она открыла глаза и увидела его лицо. Должно быть, подумала она, я выглядела так же, когда впервые услышала, как Хоппи подражает Дейнджерфильду.

— А сейчас, — продолжал Хоппи все еще голосом Дейнджерфильда, — я покажу вам несколько фокусов, которые я умею делать. Думаю, все вы, дорогие друзья, упадете от изумления. Смотрите.

Элдон Блэйн, оптик из Болинаса, увидел, как фокомелус положил на пол в нескольких футах от себя монету. Экстензоры втянулись в фокомобиль, и Хоппи, все еще шепча что–то голосом Дейнджерфильда, сосредоточился на монете, пока она неожиданно со звоном не заскользила по полу к фокомелусу. Довольные зрители зааплодировали. Хоппи раскланялся и снова отбросил монету от себя, на этот раз подальше.

Колдовство, думал Элдон. Что там говорила Пат? Фоки обладают колдовскими силами в качестве компенсации за отсутствие рук и ног. Таким образом природа помогает им выжить. Снова монета заскользила к фокомобилю, и снова люди в зале зааплодировали.

Элдон сказал миссис Рауб:

— Он проделывает это каждый вечер?

— Нет, — ответила она, — у него богатый репертуар. Такого я никогда раньше не видела, хотя, конечно, я не всегда прихожу — у меня так много дел, связанных с жизнедеятельностью нашей коммуны. Замечательно, правда?

Воздействие на расстоянии, понял Элдон. Да, это замечательно. И мы должны заполучить его, сказал он себе. Никаких сомнений. Потому что, когда Уолт Дейнджерфильд умрет, а это очевидно, что он скоро умрет, у нас останется память о нем, его воспроизведение, воплощенное в этом фоке. Как запись на пластинке, повторяющаяся вечно.

— Он испугал вас? — спросила Джун Рауб.

— Нет, — ответил Элдон, — а что, должен был?

— Не знаю, — сказала она задумчиво.

— Он когда–нибудь пробовал связаться с сателлитом? — спросил Элдон. — Многим мастерам это удается. Странно, если он не пытался — с его–то возможностями.

Джун Рауб ответила:

— Он намеревался. В прошлом году он начал строить передатчик, работал над ним время от времени, но, видимо, ничего не вышло. У него столько замыслов… он всегда занят. Видели его башню? Выйдем на минутку, я покажу ее вам.

Они вместе вышли на улицу и немного постояли, пока их глаза не привыкли к темноте и не начали видеть. Да, действительно, своеобразная изогнутая мачта поднималась к ночному небу, но затем внезапно обрывалась.

— Это его дом, — сказала Джун Рауб, — там, наверху. И он построил его один, без чьей–либо помощи. Хоппи способен усиливать мозговые импульсы, как он говорит, до сервосигналов. Поэтому сил у него хватает, и их много больше, чем у обычного человека. — Она немного помолчала. — Мы все любим его. Он для нас столько сделал.

— Понимаю, — сказал Элдон.

— Вы ведь приехали сюда, чтобы выкрасть его? — тихо спросила Джун Рауб.

Он испуганно запротестовал:

— Нет, миссис Рауб, честно — мы прибыли, чтобы послушать сателлит, вы ведь знаете…

— Такие попытки уже делались, — сказала миссис Рауб. — Но у вас ничего не получится, Хоппи не дастся вам. Ему не нравится коммуна в Болинасе, потому что он знает о вашем декрете против мутантов. У нас такой дискриминации нет, и он нам благодарен за это. Он очень обидчив.

Элдон Блэйн в замешательстве отодвинулся от миссис Рауб, держась поближе к дверям в Форестер–холл.

— Подождите, — сказала женщина, — не стоит беспокоиться. Я никому ничего не скажу. И я не виню вас за то, что, увидев Хоппи, вы захотели заполучить его для вашей коммуны. Знаете, ведь он не уроженец Вест–Марина. Однажды, года три назад, он приехал из города на своем фокомобиле. Не на этом, а на старом, которым снабдило его государство еще до Катастрофы. Он рассказал нам, что проделал весь путь от Сан–Франциско в поисках места, где можно было бы поселиться, но никто, кроме нас, не принял его.

— Конечно, — прошептал Элдон, — понимаю…

— В наши дни можно украсть что угодно, — сказала Джун Рауб, — при достаточном старании. Я видела вашу полицейскую машину, спрятанную возле дороги, и я знаю, что те, кто приехал с вами, — полицейские. Но Хоппи делает только то, что хочет. Думаю, что, если вы попытаетесь применить силу, он убьет вас. Ему это нетрудно, и долго раздумывать он не будет.

Элдон Блэйн сказал после некоторой паузы:

— Я… высоко ценю вашу прямоту.

Не говоря больше ни слова, они вернулись в Форестерхолл.

Все глаза были обращены на Хоппи Харрингтона, который все еще увлеченно изображал Дейнджерфильда.

— …Вроде бы после еды боль исчезает, — говорил фокомелус, — что заставляет меня подозревать язву, а не сердечную болезнь. Поэтому, если какие–нибудь врачи слышат меня и имеют доступ к передатчику…

Один из слушателей перебил его:

— Я собираюсь связаться со своим доктором в Сан–Рафаэле. Я не шутил, когда говорил это. Хватит с нас мертвецов, летающих вокруг Земли.

Это был тот же самый человек, который говорил так прежде, и его слова звучали сейчас еще серьезнее. Он продолжал:

— Или, если, как предполагает миссис Рауб, дело в его психике, не может ли наш док Стокстилл помочь ему?

Элдон Блэйн подумал: ведь Хоппи не было в холле, когда Дейнджерфильд описывал свою болезнь. Как фокомелус мог изобразить то, чего не слышал?

И вдруг он понял. Ну конечно же. У Хоппи в доме был собственный приемник. До того как отправиться в Форестер–холл, он сидел один и слушал сателлит. Значит, в Вест–Марине было два работающих приемника, а в Болинасе — ни одного. Элдон почувствовал гнев и горечь одновременно. У нас нет ничего, подумал он, а у этих людей есть все, даже дополнительный приемник на одну персону.

Как перед войной, думал он, потеряв контроль над собой. Они живут так же, как тогда. Это несправедливо .

Он повернулся и выбежал из Форестер–холла в ночную тьму. Его ухода никто не заметил, всем было не до того. Они были слишком заняты спором о Дейнджерфильде и его здоровье, чтобы обращать внимание еще на что–нибудь.

По дороге шли, неся керосиновую лампу, три фигуры — высокий тощий человек, молодая женщина с темно–рыжими волосами и маленькая девочка между ними.

— Чтение кончилось? — спросила женщина. — Мы опоздали?

— Не знаю, — буркнул Элдон и прошел мимо.

— Ох, мы пропустили передачу, — жалобно сказала девочка, — я же говорила вам, что надо спешить.

— В любом случае мы зайдем внутрь, — сказал ей мужчина, и затем их голоса стихли.

Элдон Блэйн в полном отчаянии продолжал свой путь в темноте, подальше от людских голосов, от богатых обитателей Вест–Марина, у которых было так много всего.

Хоппи Харрингтон, продолжая изображать Дейнджерфильда, увидел, что в холл вошли Келлеры со своей девочкой и сели в последнем ряду. Вовремя, сказал он себе, радуясь увеличению аудитории. Но затем он почувствовал себя неуютно, потому что девочка внимательно изучала его. Что–то в ее взгляде заставляло его нервничать. Так всегда было в присутствии Эди, и это ему не нравилось. Он резко оборвал представление.

— Давай дальше, Хоппи! — крикнул ему Кэс Стоун.

— Продолжай, — раздалось еще несколько голосов.

— Изобрази двойняшек из «Кул Эйд», — попросила какая–то женщина, — спой ту песенку, которую они поют, ты ведь знаешь…

— «Кул Эйд, Кул Эйд, ждать не могу»… — запел Хоппи, но сейчас же остановился. — Думаю, хватит на сегодня.

В холле наступило молчание.

— Мой брат, — послышался голос маленькой дочки Келлеров, — говорит, что мистер Дейнджерфильд где–то в этой комнате.

Хоппи рассмеялся и сказал возбужденно:

— Точно.

— Он уже читал?

— Да, чтение кончилось, — сказал Эрл Кольвиг, — но нам не удалось его послушать, мы смотрели и слушали Хоппи. Он здорово нас сегодня повеселил, да, Хоппи?

— Покажи девочке фокус с монетой, — попросила Джун Рауб, — думаю, ей понравится.

— Да, покажи его снова, — крикнул со своего места аптекарь, — это было здорово. Я уверен, мы все с удовольствием поглядим еще раз.

Горя желанием все рассмотреть получше, он вскочил со стула, забыв о тех, кто сидел позади него.

— Мой брат, — тихо сказала Эди, — хочет услышать чтение. Он пришел только за этим. Его не интересуют фокусы с монетами.

— Прекрати, — одернула ее Бонни.

Брат, думал Хоппи. Нет у нее никакого брата. Он громко расхохотался, и несколько человек в публике машинально улыбнулись.

— Твой брат? — спросил он девочку, подкатив к ней на фокомобиле, — твой брат? — Он остановил фокомобиль прямо перед Эди, все еще смеясь. — Я могу изобразить тебе чтение, — сказал он. — Я могу быть Филиппом, Милдред и другими персонажами книги. Я могу быть самим Дейнджерфильдом — иногда я действительно бываю им. Я был им сегодня вечером, именно поэтому твой брат думает, что Дейнджерфильд в этом зале. На самом деле это я. — Он окинул взглядом аудиторию: — Так, ребята? Все они на самом деле — один Хоппи?

— Точно, — согласился, кивая, Кэс Стоун. Другие тоже закивали. Все — или по меньшей мере большинство.

— Ради бога, Хоппи, — строго сказала Бонни Келлер, — успокойся, или ты выскочишь из коляски.

Она смотрела на него свысока, как обычно, и он почувствовал, что его снова поставили на место. Вопреки своему желанию он отступил.

— Что здесь происходило? — требовательно спросила Бонни.

Аптекарь Фред Квинн ответил:

— Хоппи так здорово изображал Дейнджерфильда, что можно было подумать — он превратился в него.

Аудитория кивками выразила согласие.

— У тебя нет никакого брата, Эди, — сказал Хоппи девочке, — почему ты говоришь, что твой брат хочет слушать чтение, если у тебя его нет?

Он продолжал смеяться, но девочка молчала.

— Его можно увидеть? — спросил он. — Я могу поговорить с ним? Дай мне с ним поговорить — и я его изображу.

Сейчас он так хохотал, что у него выступили слезы, и он должен был вытереть глаза экстензором.

— Вот это будет представление! — сказал Кэс Стоун.

— Хотелось бы послушать, — хихикнул Эрл Кольвиг, — давай–ка, Хоппи.

— Я изображу его вам, — пообещал Хоппи, развалившись в центре фокомобиля, — как только братец заговорит со мной. Я жду, — сказал он девочке.

— Хватит, — воскликнула Бонни Келлер, — оставь моего ребенка в покое!

Щеки ее гневно вспыхнули.

Не обращая на нее внимания, Хоппи обратился к Эди:

— Где он? Скажи — где? Близко?

— Наклонись поближе ко мне, — сказала Эди, — и он поговорит с тобой.

Ее лицо, как и лицо ее матери, пылало гневом.

Хоппи нагнулся к ней, склонив голову набок, иронически показывая, что он весь — весь внимание.

Голос в глубине его, казавшийся частью его внутреннего мира, сказал:

— Ты починил проигрыватель? Как ты на самом деле починил его?

Хоппи вскрикнул.

Каждый заметил, как он побледнел. Каждый вскочил на ноги, никто не смеялся.

— Я слышал Джима Фергюссона, — прошептал Хоппи.

Девочка спокойно смотрела на него.

— Хотите, чтобы мой брат сказал вам еще что–нибудь, мистер Харрингтон? Скажи ему еще несколько слов, Билл, он хочет тебя послушать.

И снова в мозгу Хоппи зазвучал голос:

— Такое впечатление, что ты исцелил его, сделал сломанную пружину снова целой…

Хоппи резко рванулся с места и покатил свою коляску в дальний конец холла, остановился там, задыхаясь, стараясь держаться как можно дальше от девочки Келлеров. Сердце его колотилось, и он смотрел на нее. Она молча ответила ему взглядом, но на лице ее показалась легкая улыбка.

— Вы слышали моего брата, не так ли? — спросила она.

— Да, — ответил Хоппи, — да, я слышал.

— И вы знаете, где он?

— Да, — кивнул он, — не делай так больше. Пожалуйста. Если хочешь, я никого больше не буду изображать. Договорились?

Он умоляюще смотрел на нее, не получая ответа, не слыша обещания.

Медленно и жестко девочка сказала:

— Вы можете увидеть его, если хотите, мистер Харрингтон. Хотите посмотреть, как он выглядит?

— Нет, — ответил он, — не хочу.

— Он напугал вас? — Сейчас девочка открыто насмехалась над ним, но улыбка ее была пустой и холодной. — Мой брат просто отплатил вам за то, что вы мне не поверили. Он рассердился, поэтому и сделал так.

Подойдя к Хоппи, Джордж Келлер спросил:

— Что случилось, Хоппи?

— Ничего, — ответил тот коротко.

Как он напугал меня, думал Хоппи. Одурачил меня, изображая Джима Фергюссона. Он заставил меня поверить… я действительно подумал, что это Джим. Эди была зачата в тот день, когда Джим погиб, когда упала бомба. Я знаю, потому что Бонни говорила мне об этом однажды. И Билл был зачат тогда же. Нет, это неправда — это не Джим, это имитация.

— Видишь, — сказала девочка, — он умеет имитировать.

— Да, — кивнул он, дрожа, — да.

— Правда, здорово? — Темные глаза Эди сияли.

— Да, очень хорошо, — сказал Хоппи.

Так же хорошо, как я, думал он. Может быть, лучше меня. Следует быть с ним поосторожнее, думал он, с этим братцем Биллом. Следует держаться от него подальше. Я получил хороший урок.

Это мог быть и Фергюссон, понял он. Рожденный снова, воплотившийся, как говорится. Бомба могла повлиять каким–то особенным образом, как — я не понимаю. Тогда это вовсе не имитация, и я был прав первый раз, но как убедиться в этом? Он мне не расскажет, он ненавидит меня. Наверное, потому, что я смеялся над его сестрой. Я дал маху. Не следовало так делать.

— Там–та–ра–рам! — сказал он, и люди обернулись к нему. Он снова завладел вниманием аудитории. — Ну вот и ваш старый приятель, — сказал он. Но он говорил механически, голос его дрожал. Он смотрел на них, но они все опускали глаза. — Может быть, мы сможем немного продлить чтение, — сказал он. — Брат Эди хочет послушать.

Ты можешь получить все, что хочешь, мысленно обратился он к Биллу Келлеру. И чтение, и что угодно. Сколько ты пробыл там? Только семь лет? Больше похоже на вечность. Кажется, что ты существовал всегда. Со мной говорило ужасно старое, сморщенное, белое существо. Нечто маленькое, но тяжелое, плавающее. Губы, заросшие пушистыми волосами, которые ниспадают сухими космами. Держу пари, что это Фергюссон. Он там, внутри этого ребенка. Интересно, сможет ли он выбраться наружу?

Эди Келлер спросила своего брата Билла:

— Что ты такого наговорил ему, что он так перепугался? На нем лица не было.

Знакомый голос внутри ее ответил:

— Я превратился в человека, которого он знал раньше. В того, кто сейчас мертв.

— А, — сказала Эди, — вот в чем дело. Я подозревала что–то в этом роде. — Она была взволнована. — Ты собираешься сделать с ним еще что–нибудь?

— Если он мне не понравится, — сказал Билл, — я могу и не то с ним сделать. Много чего…

— Откуда ты знаешь о том мертвом?

— Ну, — сказал Билл, — потому что — ты знаешь — я ведь тоже мертв.

Он захихикал где–то в глубине ее живота, и она задрожала.

— Нет, ты — нет, — сказала она. — Ты живой, такой же, как я, поэтому не говори так. Это неправда.

Она испугалась.

Билл сказал:

— Я просто придуриваюсь. Извини. Хотел бы я видеть его лицо. Как он выглядел?

— Когда ты заговорил с ним — чудесно, — сказала Эди. — Лицо его вытянулось, как у лягушки. Но ты ведь не знаешь, на что похожи лягушки, ты вообще ничего не знаешь. Поэтому нет смысла тебе рассказывать.

— Хотел бы я выбраться наружу, — жалобно сказал Билл, — родиться как все. Может быть, я и смогу — попозже?

— Доктор Стокстилл говорит, что — нет.

— Тогда не может ли он помочь? Мне казалось, ты говорила…

— Я ошибалась, — сказала Эди, — я думала, он может сделать маленькую круглую дырочку, и все, но он сказал — нет.

Ее брат глубоко вздохнул и замолчал.

— Не расстраивайся, — сказала Эди, — я буду по–прежнему рассказывать тебе обо всем, что вокруг происходит. — Она хотела утешить его и добавила: — Я никогда не сделаю так, как в прошлый раз, когда я на тебя разозлилась. Помнишь, я перестала тебе все рассказывать? Обещаю — такого больше не будет.

— Может быть, я заставлю доктора Стокстилла помочь мне выйти, — предположил Билл.

— Разве ты сможешь? Не сможешь.

— Смогу, если захочу.

— Нет, — сказала она, — ты врешь. Ты ничего не можешь. Только спать, болтать с мертвецами да еще изображать их, как ты недавно делал. Не так уж и много; я практически могу сделать то же самое и еще многое другое.

Внутри ее было молчание.

— Билл, — сказала она, — знаешь что? Теперь уже два человека знают о тебе — Хоппи Харрингтон и доктор Стокстилл. А ты ведь всегда говорил, что никто тебя не обнаружит. Значит, не такой уж ты умный. Нет, я не думаю, что ты умный.

Билл спал внутри ее.

— Если ты сделаешь что–нибудь плохое, — продолжала она, — я могу проглотить какую–нибудь гадость, и ты отравишься. Ведь так? Поэтому лучше веди себя прилично.

Она все больше и больше его боялась. Она говорила сама с собой, пытаясь подавить страх. Может быть, если бы ты умер, было бы хорошо, думала она. Только потом мне все равно придется носить тебя, а это будет неприятно. Мне это не понравится.

Она почувствовала дрожь.

— Не беспокойся обо мне, — сказал вдруг Билл. Он снова проснулся, или, может быть, он никогда и не спал, может быть, он только притворялся. — Я много знаю, и я могу позаботиться о себе. Я и тебя защищу. Лучше радуйся, что я есть, потому что я могу… ну, тебе не понять. Ты знаешь, я могу видеть каждого умершего так же, как этого человека, которого так испугался Хоппи. Их так много — триллионы и триллионы. И все они разные. Когда я сплю, я слышу их бормотание. До сих пор они близко.

— Близко, — спросила Эди, — где?

— Под нами, — ответил Билл, — внизу, в земле.

— Брр, — сказала она.

Билл рассмеялся:

— Это правда. Потом и мы попадем туда. И мама, и папа, и все остальные. Там все и каждый, включая животных. Например, эта говорящая собака, она уже почти там. Еще не там, может быть, но почти. Ты сама увидишь.

— Я не хочу видеть, — сказала Эди, — я хочу слушать чтение. Замолчи, ты мне мешаешь. Разве ты не хочешь сам послушать? Ты всегда говорил, что тебе оно нравится.

— Он тоже вскоре окажется там, — сказал Билл, — тот человек на сателлите.

— Нет, — возразила она, — я не верю этому. Ты уверен?

— Да, — ответил ее брат, — совершенно уверен. А до него… Ты знаешь того оптика из Болинаса? Нет, ты не знаешь, но он попадет туда очень скоро, всего через несколько минут. А после… — Он остановился. — Я не скажу.

— И не надо, — согласилась она, — пожалуйста, не говори. Я не хочу слышать.

Не теряя из виду высокую изогнутую мачту антенны передатчика, Элдон Блэйн шел к дому фокомелуса. Сейчас или никогда, думал он. У меня совсем мало времени. Никто не остановит меня, они все в Форестер–холле, включая самого Хоппи. Я доберусь до радио и украду его, сказал он себе. Если мне не удалось похитить Хоппи, я, по крайней мере, смогу вернуться в Болинас не с пустыми руками. Передатчик был наверху; он понял это по виду конструкции, а затем сразу же споткнулся и упал, широко раскинув руки. Он запутался в остатках изгороди, сохранившихся у самой земли.

Сейчас он видел сам дом, вернее, то, что от него осталось. Фундамент и одна стена, а в центре — куб комнаты, слепленный кое–как из обломков и защищенный от дождя толем. Антенна, укрепленная растяжками из проволоки, поднималась точно за маленькой металлической трубой.

И там был передатчик.

Он услышал его гудение даже раньше, чем увидел голубой газовый свет ламп. Из щели под дверью куба из толя выбивалось больше света. Он нашел дверную ручку, помедлил и затем быстро повернул ее. Качнувшись, дверь без труда открылась, как будто некто внутри надеялся на его приход.

Приветливый, проникающий в душу голос шептал что–то, и Элдон Блэйн, задрожав, оглянулся, боясь увидеть — что было невероятно — фокомелуса. Но голос исходил из радиоприемника, смонтированного на верстаке, на котором в полном беспорядке валялись инструменты, приборы и радиодетали. Дейнджерфильд все еще продолжал говорить, хотя сателлит уже, конечно, прошел над ними. Такого длительного контакта с сателлитом еще не устанавливал никто, подумал Элдон Блэйн. Даже этого добились в Вест–Марине. Но зачем нужен большой передатчик? Что он передает? Оптик начал поспешно осматриваться.

Низкий доверительный голос в радиоприемнике вдруг изменился, стал резче и грубее.

— Эй, оптик, — сказал голос, — что ты делаешь в моем доме?

Это был голос Хоппи Харрингтона, и Элдон стоял, сбитый с толку, почесывая затылок, пытаясь сориентироваться и зная каким–то шестым чувством, что он ничего не понимает — и никогда не сможет понять.

— Хоппи, — наконец удалось произнести ему, — где ты?

— Я здесь, — сказал голос из динамика, — я иду. Жди меня там, где ты стоишь, оптик.

Дверь комнаты распахнулась, и Хоппи Харрингтон на своем фокомобиле, поблескивая острыми глазами, предстал перед Элдоном.

— Приветствую тебя в моем доме, — ехидно сказал он, и голос его исходил одновременно и от него, и из динамика, — ты думал, что слушаешь передачу с сателлита?

Один из его ручных экстензоров вытянулся и выключил радио.

— Может быть, это действительно так, а может, будет так когда–нибудь. Ну, оптик, говори — что тебе надо?

Элдон сказал:

— Позволь мне уйти. Я ничего не хочу. Я зашел просто посмотреть.

— Ты хочешь получить приемник, не правда ли? — бесстрастно спросил Хоппи. Казалось, он спокоен и вовсе не удивлен.

Элдон спросил:

— Зачем тебе передатчик?

— Потому что я передаю на сателлит.

— Если ты позволишь мне уйти, — сказал Элдон, — я отдам тебе все стекла, какие у меня есть. А это не один месяц поисков по всем помойкам Северной Калифорнии.

— На этот раз у тебя нет с собой очков, — сказал фокомелус, — я не вижу твоего чемоданчика. Но ты можешь уйти, потому что, насколько я знаю, ты не успел сотворить здесь ничего плохого — я не дал тебе такой возможности.

Он весело рассмеялся, как обычно заикаясь.

Элдон спросил:

— Ты собираешься возвратить сателлит на Землю?

Фокомелус удивленно посмотрел на него.

— Ты собираешься, — сказал Элдон, — с помощью этого передатчика включить зажигание последней ступени, которое не успели включить при запуске. Ты заставишь ее работать, как ракету, сателлит снова войдет в атмосферу и в конце концов приземлится.

— Я не смог бы сделать этого, — сказал Хоппи, — даже если бы захотел.

— Ты ведь можешь перемещать предметы на расстоянии.

Прокатив на своем «мобиле» мимо оптика, фокомелус выдвинул один из своих экстензоров, чтобы взять какой–то предмет с верстака.

— Знаешь, что это? Катушка магнитофонной пленки. Записанное на ней будет передано на сателлит с громадной скоростью, так что часы информации спрессуются в несколько минут. И в то же самое время все передачи с сателлита пойдут тем же образом со сверхвысокой скоростью на мой приемник. Вот, оптик, для чего первоначально предназначались такие передатчики. До Катастрофы, до того, как исчезло все оборудование для радиоперехвата.

Элдон Блэйн посмотрел на приемник, работающий на верстаке, а затем кинул вороватый взгляд на дверь. Фокомобиль отъехал, так что проход к двери был свободен. Элдон прикидывал, сможет ли он совершить задуманное, есть ли у него шанс.

— Я могу вести передачу на расстоянии до трехсот миль, — сказал Хоппи. — Я могу охватить все приемники Северной Калифорнии, но это при прямой трансляции. А посылая мои сигналы на сателлит, который записывает их и передает обратно, снова и снова, пока он облетает Землю…

— Ты можешь охватить весь мир, — сказал Элдон.

— Правильно, — подтвердил Хоппи, — на борту есть необходимая техника, она подчиняется командам с Земли.

— И тогда ты будешь Дейнджерфильдом.

Фокомелус улыбнулся и продолжал, заикаясь:

— И никто не заметит разницы. Я сумею сделать это, я уже все подготовил. Какая альтернатива? Молчание. Сателлит может замолчать в любой момент. И тогда голос, объединяющий мир, исчезнет, и мир распадется. Я готов отключить Дейнджерфильда, как только буду уверен, что он действительно собирается замолчать.

— Он знает о тебе?

— Нет, — сказал Хоппи.

— Я скажу тебе, что я об этом думаю, — сказал Элдон. — Я думаю, что Дейнджерфильд уже давно мертв и на самом деле мы слушаем тебя.

Он говорил, а сам потихоньку придвигался к приемнику.

— Это не так, — твердо сказал фокомелус. Затем он продолжал: — Но скоро такой момент наступит. Удивительно, что он продержался так долго в этих условиях. Военные хорошо поработали, выбирая его…

Элдон Блэйн схватил приемник и бросился к двери.

Изумленный фок широко раскрыл рот от неожиданности. Элдон успел заметить выражение его лица, а затем он был уже за дверью, он бежал в темноте к стоящей неподалеку полицейской машине. Я отвлек его, думал он. Бедный дуралей, он даже не представлял, что я собираюсь сделать. Вся эта болтовня — что она значила? А ничего. Мания величия — он хочет сидеть здесь и говорить со всем миром, принимать весь мир, превратить его в свою публику… Но никто не способен на это, кроме Дейнджерфильда. Никто не может управлять аппаратурой сателлита снизу. Для этого фок должен находиться на сателлите, а это невозможно…

Что–то вцепилось сзади в его шею.

Как? — спросил себя Элдон Блэйн, падая лицом вперед и все еще сжимая в руках приемник. Он там, в доме, а я здесь. Действие на расстоянии… он держит меня. Значит, я не прав? Неужели он способен достать меня… так далеко…

То, что держало его за шею, резко сжалось.

11

Приподняв первый лист отпечатанной на мимеографе «Ньюс энд вьюс» — маленькой газеты Вест–Марина, выходящей раз в две недели, Пол Дитц критически изучал главный материал, написанный им самим.

«ЧЕЛОВЕК ИЗ БОЛИНАСА НАЙДЕН СО СЛОМАННОЙ ШЕЕЙ

Четыре дня назад Элдон Блэйн, оптик из Болинаса (Калифорния), прибывший к нам по делу, был найден на обочине дороги со сломанной шеей и следами, указывающими на насилие со стороны неизвестного лица. Эрл Кольвиг, шеф полиции Вест–Марина, начал тщательное расследование и опрашивает в настоящее время различных лиц, видевших Элдона Блэйна в тот вечер».

Таков был материал во всей красе, и Дитц, читая его, испытывал глубокое удовлетворение. Поместить это сообщение значило сделать удачный ход. Многих оно заинтересует, и, может быть, следующий номер газеты удастся выпустить большим тиражом. Главными источниками финансовой поддержки газеты были Эндрю Джилл, всегда печатавший свои объявления о табачных и алкогольных изделиях, и Фред Квинн, аптекарь. И конечно, имелось некоторое число подписчиков — но что все это по сравнению с прежними временами?

Разумеется, за пределами газетного сообщения остался тот факт, что оптик из Болинаса прибыл в Вест–Марин с недобрыми намерениями: об этом знал каждый. Предполагали даже, что он хотел похитить их мастера. Но поскольку это были только догадки, их нельзя было печатать.

Пол Дитц обратился к следующему по важности сообщению.

«ДЕЙНДЖЕРФИЛЬД ОБЪЯВИЛ, ЧТО ОН БОЛЕН

Лица, следящие за вечерними передачами с сателлита, сообщают: Уолт Дейнджерфильд объявил на днях, что он «подозревает у себя язву или какую–то сердечную болезнь» и нуждается в лечении. Согласно тому же сообщению, собравшиеся в Форестер–холле проявили большую озабоченность. Мистер Кэс Стоун, проинформировавший нас об этом, сказал, что в качестве последнего средства может быть использована консультация его личного врача в Сан–Рафаэле. Обсуждалась также (без принятия решения) возможность того, что Фред Квинн, владелец аптеки в Пойнт–Рейсе, может совершить поездку в армейскую штаб–квартиру в Шайенне, чтобы доставить лекарства для передачи Дейнджерфильду».

Остальные сообщения касались местных событий, представляющих меньший интерес: кто с кем обедал, кто какой ближайший город посетил. Пол Дитц бегло взглянул на них, чтобы убедиться, что объявления напечатаны качественно, а затем стал просматривать следующие полосы.

Конечно, существовали и материалы, не попавшие в газету, те, что не будут напечатаны никогда. Например, Хоппи Харрингтон, до смерти напуганный семилетним ребенком. Дитц захихикал, вспомнив полученные им сообщения о перепуганном фоке и о его припадке прямо на глазах у всех… Миссис Бонни Келлер завела новый роман, на этот раз со школьным учителем Хэлом Барнсом… Вот был бы шикарный материал! Джек Триз, местный овцевод, обвиняет неизвестных лиц (тысячный раз!) в краже его овец. Что еще? Посмотрим, думал он. Знаменитого табачного эксперта Эндрю Джилла посетил неизвестный человек из города, возможно, в связи со слиянием табачного и алкогольного производства Джилла с неким крупным городским синдикатом, пока не названным. При этой мысли Пол Дитц нахмурился. Если Джилл уедет из округа, «Ньюс энд вьюс» лишится самого крупного рекламодателя, что довольно скверно.

Может быть, стоило напечатать это, думал он. Возбудить общественное мнение против Джилла, что бы он там ни замышлял. «В местном табачном бизнесе чувствуется чужеземное влияние…» Можно сформулировать и так: «Какие–то незнакомцы подозрительного вида в последнее время зачастили в округ…» Что–нибудь в этом роде. Это могло бы остановить Джилла: в конце концов, он ведь не старожил, его положение не так уж и прочно. Он живет здесь всего лишь со времен Катастрофы. На самом–то деле он чужак.

Кем же был тот зловещий пришелец, которого видели беседующим с Джиллом? Весь город изнывал от любопытства. Никому этот человек не понравился. Некоторые говорили, что он негр, некоторые — что он темный от радиационного ожога, таких называли радиаками.

Может быть, то, что произошло с оптиком из Болинаса, случится и с этим человеком, предположил Дитц. Потому что здесь, у нас, слишком многим не нравятся влияния извне. Небезопасно приходить сюда и соваться не в свое дело.

Убийство Элдона Блэйна, естественно, напомнило Дитцу смерть Остуриаса, хотя последняя явилась результатом вердикта, вынесенного судом и советом граждан. И все–таки, в сущности, разница была небольшая. Обе смерти — закономерное выражение городских настроений. Таким же будет и исчезновение из нашего мира этого негра, или радиака, или как там его — который крутится сейчас вокруг Джилла. И вполне возможно, что Джиллу можно будет предъявить кое–какие обвинения.

Но у табачного эксперта были могущественные друзья, например Келлеры. И многие зависели от его поставок сигарет и алкоголя — Орион Страуд и Кэс Стоун оба закупали у него большие партии товара. Поэтому, может быть, Джилл и в безопасности…

Но к черномазому это не относится, решил Дитц. Не хотелось бы мне оказаться на его месте. Он — горожанин и не понимает глубину чувства маленькой коммуны. Мы — цельное общество, и нечего вторгаться в нашу жизнь.

Может быть, черномазому придется это почувствовать на собственной шкуре. Может быть, мы станем свидетелями еще одного убийства. Убийства черномазого. В каком–то смысле оно будет наилучшим решением.

Гордо выпрямившись, Хоппи Харрингтон восседал в центре своего «мобиля», плавно скользя по главной улице Пойнт–Рейса, как вдруг увидел чернокожего человека, похожего на того, которого он знал много лет назад, с кем он работал вместе в «Модерн ТВ», — похожего на Стюарта Макконти.

Но затем Хоппи сразу же понял, что это одна из имитаций, сотворенных Биллом.

Он ужаснулся, подумав о могуществе того, кто находился внутри Эди Келлер. Сотворить такое средь бела дня — что можно ему противопоставить? Как и в случае с голосом Джима Фергюссона, фок был обманут. Братец Билл одурачил его, несмотря на собственные громадные возможности фокомелуса. Я не знаю, что делать, честно признался Хоппи самому себе, продолжая следовать за чернокожим. Тот не исчезал.

Может быть, подумал фок, Билл знает, что я сделал с оптиком. Может быть, он мстит мне. Дети иногда поступают так.

Свернув на боковую улицу, он увеличил скорость, стараясь убраться подальше от призрака Стюарта Макконти.

— Эй, — предостерегающе крикнул ему чей–то голос.

Хоппи осмотрелся и понял, что он чуть не наехал на доктора Стокстилла.

Раздосадованный, он остановил «мобиль» и сказал:

— Извините.

Глядя в лицо доктору, он думал: вот стоит человек, которого я знал в прежние дни до Катастрофы. Стокстилл был психиатром, и на Шаттак–авеню в Беркли находился его офис. Почему он здесь? Как случилось, что он решил выбрать Вест–Марин, как и я? Простое совпадение?

И затем фокомелус подумал: может быть, Стокстилл — это долговременная имитация, вызванная к жизни в тот день, когда первая бомба упала в район заливов? Ведь именно тогда был зачат Билл Келлер…

Бонни, подумал он. Все из–за нее. Все неприятности в коммуне. История с Остуриасом, которая почти развалила коммуну, поделив нас на два враждебных лагеря. Именно Бонни настояла, чтобы Остуриаса убили, а следовало бы прикончить Джека Триза, этого дегенерата с его овцами, а не бывшего школьного учителя.

Хороший был человек, вежливый, спокойный, подумал фок, вспомнив мистера Остуриаса. И никто, кроме меня, не поддержал его открыто на так называемом суде.

Доктор Стокстилл колко заметил:

— Поосторожней со своим «мобилем», Хоппи. Сделай такую милость.

— Я же извинился, — буркнул фок.

— Что тебя напугало? — спросил доктор.

— Ничего, — ответил Хоппи, — я ничего на свете не боюсь.

И он сразу же вспомнил о происшествии в Форестер–холле и о том, как он вел себя там. Слухи пошли по городу. Доктор Стокстилл знал о случившемся, хотя и не присутствовал при нем лично.

— У меня фобия, — признался вдруг Хоппи, подчиняясь какому–то импульсу, — это по вашей части или вам теперь все равно? Она началась с того, что меня завалило в подвале, когда упала первая бомба. Это спасло мне жизнь, но… — Он задрожал.

— Понимаю, — кивнул Стокстилл.

— Вы когда–нибудь осматривали девочку Келлеров? — спросил Хоппи.

— Да, — ответил Стокстилл.

Хоппи с горечью сказал:

— Тогда вам все известно. Детей на самом деле двое. Они каким–то образом объединились, возможно, вы знаете как, но я — нет, да мне и неинтересно. Эта девчонка мутант, вернее, она и ее братец. Разве не так? — Горечь его перехлестывала через край. — Она не похожа на мутанта. Поэтому они вышли сухими из воды. Люди судят по внешности, не так ли? Разве вы не сталкивались с этим в своей практике?

Стокстилл сказал:

— В общем, да.

— Я слышал, — продолжал Хоппи, — что согласно закону маленькие мутанты, любые дети с какими–нибудь отклонениями от нормы, опасными или нет, должны быть переданы властям в Сакраменто.

Доктор не отвечал, а только молча изучал фока.

— Вы помогаете Келлерам нарушать закон, — сказал Хоппи.

После некоторой паузы Стокстилл спросил:

— Чего ты добиваешься, Хоппи?

Его низкий голос звучал спокойно.

— Н–ничего я не до–добиваюсь, — начал заикаться Хоппи. — Т–толь–ко справедливости. Все, чего я хочу, — точное соблюдение закона. Разве я не прав? Сам я уважаю закон: я зарегистрировался в Евгенической службе США как… — он поперхнулся словом, — как биологический мутант. Мне было очень неприятно, но я подчинился.

— Хоппи, — тихо спросил доктор, — что ты сделал с оптиком из Болинаса?

Развернув «мобиль», Хоппи быстро заскользил прочь, оставив доктора стоять и смотреть ему вслед.

Что я сделал с оптиком? — думал Хоппи. Я убил его, ты ведь отлично знаешь. Тогда зачем спрашиваешь? С чего ты так разволновался? Он не из наших мест, его можно не считать, все так думают. И Джун Рауб говорила, что он хотел украсть меня. Этого вполне достаточно — для большинства. И вполне достаточно для Эрла Кольвига, Ориона Страуда и Кэса Стоуна, а управляют нашей коммуной они, вместе с Келлерами, миссис Толман и Джун Рауб.

Он знает, что я убил Блэйна. Он многое знает обо мне, хотя я никогда не был у него на приеме. Он знает, что я могу действовать на расстоянии… но это всем известно. Однако, возможно, он — единственный, кто понимает, что это значит. Он образованный человек.

Если я еще раз встречу имитацию Стюарта Макконти, вдруг подумал он, я доберусь до нее и придушу. Я должен так сделать.

Но надеюсь, привидение больше не покажется, рассуждал он. Я не могу бороться с мертвыми, ведь моя фобия связана с могилой: меня завалило, похоронило вместе с уцелевшей частью тела Фергюссона, и это было ужасно. Я провел две недели с половиной человека, который отнесся ко мне лучше, чем кто другой за всю мою жизнь. Что бы вы сказали, Стокстилл, если бы я лежал на вашей кушетке, а вы подвергали меня психоанализу? Вас заинтересовала бы подобная психическая травма или за последние годы вы на таких, как я, насмотрелись?

Это существо Билл, внутри Эди Келлер, наполовину живет в мире мертвых, наполовину — в нашем. Фок горько рассмеялся, вспомнив времена, когда он думал, что сам может общаться с другим миром… Сейчас это казалось шуткой. Я одурачил себя больше, чем других. А они так и не узнали. Стюарт Макконти и крыса, Стюарт, сидящий и с удовольствием жующий…

И тут он понял — значит, Стюарт выжил, он не погиб при Катастрофе, по крайней мере, пережил ее начало, не то что Фергюссон. Поэтому, может быть, никакой имитации и не было.

Дрожа от возбуждения, он остановил «мобиль» и сидел, лихорадочно размышляя.

Знает ли он что–нибудь обо мне? — спросил он себя. Может ли он причинить мне какие–нибудь неприятности? Пожалуй, нет, потому что в те дни кем я был? Просто беспомощным калекой в коляске, выданной правительством, который рад был любой работе, любому поданному куску. С тех пор многое изменилось. Теперь я жизненно необходим всему округу Вест–Марин, сказал он себе. Я — мастер высшего разряда.

Сейчас он заставит Стюарта Макконти споткнуться.

Сидя в «мобиле», фокомелус хихикал про себя, наблюдая, как негр потерял равновесие, почти упал, затем снова выпрямился, посмотрел на тротуар, нахмурился и пошел дальше, медленнее, чем прежде, лавируя между разбитыми бетонными плитами, осторожно обходя заросли сорняков.

Фок поехал за ним и, оказавшись от него на расстоянии шага или около того, сказал:

— Стюарт Макконти, продавец телевизоров, который ест дохлых крыс.

Негр дернулся, как будто его ударили. Он не повернулся, он просто застыл с вытянутыми руками и растопыренными пальцами.

— Как тебе нравится посмертное существование? — спросил Хоппи.

После некоторой паузы негр ответил охрипшим голосом:

— Великолепно. — Затем он повернулся. — Значит, ты выжил…

Он посмотрел на фока и окинул взглядом его «мобиль».

— Да, — сказал фок, — я выжил. И мне не пришлось есть крыс.

— Предполагаю, что ты здешний мастер? — спросил Стюарт.

— Да. Безрукий Хоппи–мастер — это я. А ты чем занимаешься?

— Я… я — гомеостатическими ловушками.

Фок захихикал.

— Неужели так чертовски смешно? — спросил Стюарт.

— Нет, — сказал фок, — извини. Я рад, что ты выжил. А еще кто уцелел? Помнишь того психиатра из офиса напротив — он здесь. Стокстилл. А Фергюссона убило…

Они помолчали.

— Лайтхейзер погиб, — сказал Стюарт, — и Боб Рубинштейн. И Конни–официантка, и Тони–бармен. Помнишь их?

— Да, — кивнул фок.

— Ты знал мистера Кроди, ювелира?

— Нет, — сказал фок, — боюсь, что нет.

— Его искалечило. Он потерял обе руки и ослеп. Но он жив, находится сейчас в правительственном госпитале в Хэйворде.

— А ты зачем здесь? — спросил фок.

— Приехал по делу.

— Небось собираешься выкрасть секретную формулу сигарет «Золотой ярлык» Эндрю Джилла? — Фок снова захихикал, думая про себя: а ведь это чистая правда. Любой, кто приезжает сюда, втайне мечтает либо украсть, либо убить. Взять хотя бы Элдона Блэйна, оптика, а он приехал из Болинаса, который совсем близко.

— Моя работа требует разъездов. Я езжу по всей Северной Калифорнии. — Он добавил после некоторой паузы: — Когда у меня был Эдвард Принц Уэльский, так и было. Сейчас мой автомобиль таскает полудохлая лошадь, и, чтобы куда–нибудь добраться, требуется побольше времени.

— Послушай, — сказал Хоппи, — не рассказывай никому, что мы были знакомы. Мне будет неприятно, понимаешь? За много лет я стал жизненно важной частью коммуны, и я не хочу никакой новизны, которая вторглась бы и все изменила. Может быть, я смогу помочь тебе в твоих делах, и тогда ты уедешь. Согласен?

— Ладно, — сказал Стюарт. — Я уеду, как только закончу дела.

Он изучал фока с таким вниманием, что Хоппи почувствовал себя подопытным кроликом.

— Значит, ты нашел место по себе, — сказал Стюарт. — Что ж, я рад…

Хоппи сказал:

— Я представлю тебя Джиллу, вот что я сделаю для тебя. Он, естественно, мой хороший приятель.

Стюарт кивнул:

— Идет. Я высоко ценю это.

— И не вздумай здесь что–нибудь натворить, понял? — Фок услышал, как его голос срывается на визг, но ничего не мог поделать. — Не вздумай красть или что–нибудь в этом роде, а то с тобой произойдет кое–что ужасное, понял?

Негр угрюмо кивнул. Но он не казался испуганным, он не лебезил перед фоком, и последнего охватили дурные предчувствия. Лучше бы ты поскорее уехал, думал Хоппи. Убирайся отсюда, не вноси в мою жизнь неприятностей. Лучше бы я никогда тебя не знал, лучше бы я не знал никого из внешнего мира до Катастрофы. Не хочу даже думать об этом.

— Я спрятался под тротуаром, — сказал вдруг Стюарт, — когда упала первая бомба. Я спустился в люк. Он действительно оказался надежным убежищем.

— С чего ты вдруг вспомнил? — взвизгнул фок.

— Не знаю. Я думал, тебе интересно.

— Неинтересно, — визжал фок, зажав уши экстензорами, — не хочу больше слышать об этом.

— Ну, — сказал Стюарт, задумчиво теребя нижнюю губу, — тогда пойдем повидаем Эндрю Джилла.

— Если бы ты знал, что я могу с тобой сделать, — сказал фок, — ты бы перепугался до смерти. Я могу… — Он запнулся; он чуть не упомянул об оптике Элдоне Блэйне. — Я могу передвигать предметы, — сказал он. — На большом расстоянии. Это род колдовства. Я — колдун.

Стюарт сказал без особых эмоций:

— Совсем не колдовство. Мы называем это уродским столоверчением.

Он улыбнулся.

— Н–не п–понимаю, — начал заикаться Хоппи. — Что э–это з–зна–чит? «Уродское столоверчение». Никогда не слышал. Вроде столоверчения при спиритическом сеансе?

— Да, только вместо духов — уроды. Мутанты.

Он не боится меня, понял Хоппи. Это из–за того, что он знал меня в старые дни, когда я был никем. Негр безнадежен — слишком туп, чтобы понять: ситуация изменилась. Он остался почти таким же, как семь лет назад, когда Хоппи в последний раз видел его. Он тупой, как дерево.

И тут Хоппи вспомнил о сателлите.

— Подожди, — сказал он Стюарту, задыхаясь, — очень скоро даже вы, горожане, узнаете обо мне. Весь мир познакомится со мной. Как те, кто живет сейчас рядом. И очень скоро. Я почти готов!

Терпеливо улыбаясь, Стюарт сказал:

— Сначала произведи впечатление на меня, представь меня табачнику.

— Знаешь, что я могу сделать? — сказал Хоппи. — Я могу добыть формулу табака Эндрю Джилла прямо из его сейфа, или где там он ее хранит, добыть — и бросить тебе прямо в руки. Что ты на это скажешь? — Он засмеялся.

— Просто дай мне встретиться с ним, — повторил Стюарт. — Это все, чего я хочу. На черта мне его табачная формула.

Он, казалось, устал.

Дрожа от гнева и страха, фок развернул «мобиль» по направлению к маленькой фабрике Эндрю Джилла и поехал, указывая Стюарту дорогу.

Эндрю Джилл оторвался от скатывания сигарет и увидел Хоппи Харрингтона — которого не любил, — въезжающего в его мастерскую в сопровождении негра, которого Джилл не знал. Табачный эксперт почувствовал себя не в своей тарелке. Он отложил работу и встал. Работники, нанятые им, продолжали сидеть на длинной скамье и скатывать сигареты.

Только для табачной мастерской он нанимал восемь человек. В цехе перегонки, где производилось бренди, работали еще двенадцать, но цех находился на севере округа Сонома, и рабочие были тамошними уроженцами. Фабрика Джилла считалась крупнейшим коммерческим предприятием, если не учитывать сельскохозяйственных, таких как овцеводческие ранчо Ориона Страуда или Джека Триза. Сигареты Джилла продавались по всей Северной Калифорнии. Их неспешно везли на телегах из города в город, а часть из них, как он знал, попадала даже на Восточное побережье; его сигареты и там были небезызвестны.

— Да? — обратился он к Хоппи, встав перед коляской фока и не позволяя ему подъехать ближе к работающим.

Когда–то помещение фабрики было городской пекарней. Бетонные стены выстояли под бомбовыми ударами, и пекарня стала идеальным местом для производства сигарет. Конечно, Джилл платил своим рабочим гроши. Они были рады получить хоть какую–нибудь работу.

Хоппи сказал, запинаясь:

— Эт–тот человек п–приехал из Беркли, чтобы встретиться с вами, мистер Джилл. Он говорит, что он крупный торговец. Так? — Фок повернулся к негру: — Так вы мне сказали, не правда ли?

Протягивая руку Джиллу, негр сказал:

— Я представляю корпорацию «Гомеостатические ловушки Харди». Беркли, Калифорния. Я приехал предложить вам интересное изобретение, которое позволит утроить ваши доходы за шесть месяцев.

Его черные глаза сверкали.

Джилл подавил желание громко рассмеяться.

— Понимаю, — сказал он, кивая и вынимая руки из карманов. Он напустил на себя серьезность. — Очень интересное предложение, мистер… — Он вопросительно посмотрел на негра.

— Стюарт Макконти, — отрекомендовался тот.

Они пожали друг другу руки.

— Мой наниматель мистер Харди, — сказал Стюарт, — уполномочил меня описать вам детально конструкцию полностью автоматической машины для свертывания сигарет. Мы осведомлены о том, что ваши сигареты изготавливаются вручную, устаревшим методом. — Он указал на работающих в глубине помещения и добавил: — Вы отстали лет на сто, мистер Джилл. Вы смогли добиться высокого качества ваших сигарет «Золотой ярлык»…

— Снижать которое я не намерен, — тихо проговорил Джилл.

Макконти сказал:

— Наше автоматическое электронное оборудование ни в коем случае не жертвует качеством в угоду количеству. На самом деле…

— Одну минуточку, — прервал его Джилл, — мне бы не хотелось обсуждать это сейчас…

Он выразительно глянул на фока, который пристроился рядом, прислушиваясь к разговору. Фок покраснел и сразу же развернул «мобиль» к выходу.

— Я уезжаю, — объявил он, — все это меня не интересует. До свидания.

Он выкатился через открытую дверь фабрики на улицу. Джилл и Стюарт наблюдали за ним, пока он не скрылся из виду.

— Наш мастер, — сказал Джилл.

Макконти хотел было что–то сказать, потом передумал, откашлялся и отошел на несколько шагов, разглядывая помещение и работающих.

— У вас здесь неплохо, Джилл. Сразу хочу сказать, что я восхищен нашим товаром, он, несомненно, лучший из всего, что есть.

Я семь лет не слышал такого, подумал Джилл. Трудно поверить, что в мире еще говорят подобные слова, столько всего изменилось, но этот человек, Макконти, сумел как–то сохранить их. У Джилла потеплело на душе. Макконти своей типичной речью продавца напомнил ему счастливые времена. Он почувствовал симпатию к негру.

— Благодарю вас, — сказал он, и это не было простой вежливостью. Может быть, в мир начинают наконец возвращаться некоторые из забытых старых обычаев, традиций, формул этикета, без которых мы стали тем, что мы есть.

Например, думал Джилл, речь Макконти… она совершенно такая же, как прежде, но не кажется ни пережитком, ни подражанием. Парень каким–то образом ухитрился сохранить свои взгляды, свою точку зрения и свой энтузиазм, несмотря ни на что. Он по–прежнему планирует, рассуждает, уговаривает — и ничто не может остановить его. Истинный торговец. Он не позволил даже ядерной войне и распаду общества сбить себя с толку.

— Как насчет чашечки кофе? — спросил он Стюарта. — Я сделаю перерыв на десять — пятнадцать минут, и вы сможете рассказать мне подробнее о своей автоматической машине, или как там она называется.

— Настоящий кофе? — спросил Макконти, и приятное, полное сдержанного оптимизма выражение его лица на миг изменилось: он кинул на Джилла откровенно жадный взгляд.

— Увы, — сказал Джилл, — всего лишь суррогат, но неплохой. Думаю, вам понравится, он получше того, что продают в городе в так называемых кофейнях.

Он пошел за водой для кофе.

— Неплохой у вас городок, — говорил Макконти, пока они ждали, когда закипит вода, — живописный и развитый.

— Спасибо.

— Приезд сюда, — продолжал Макконти, — как исполнение давнего сна. Путешествие заняло у меня неделю, а мечтал я о нем с тех пор, как закурил первую сигарету «Золотой ярлык». У вас здесь… — он остановился, подыскивая слова, — островок цивилизации в мире варварства.

Джилл спросил:

— Что вы думаете о провинции как таковой? Жизнь в маленьком городке, подобном нашему, по сравнению с городской жизнью… слишком большая разница.

— Я только что приехал, — сказал Макконти. — И — прямо к вам, не тратя времени на осмотр достопримечательностей. Моей лошади понадобилась новая подкова на правую переднюю ногу, и я оставил ее в конюшне сразу за маленьким металлическим мостом.

— Знаю, — сказал Джилл, — это конюшни Ориона Страуда. Там неплохой кузнец.

Макконти продолжал:

— Здешняя жизнь кажется гораздо более мирной. В городе, если вы оставите своего коня… Вот недавно я оставил своего у переправы через залив, а когда вернулся, кто–то съел его. Такие случаи вызывают отвращение к городу и желание уехать подальше.

— Понимаю, — сочувственно кивнул Джилл, — в городе столько жестокости, потому что там все еще слишком много бездомных и обездоленных.

— Я действительно любил своего коня, — погрустнел Макконти.

— Ну, — сказал Джилл, — в провинции вы постоянно сталкиваетесь со смертью животных. Это всегда было одной из главных неприятных сторон деревенской жизни. Когда упали бомбы, здесь у нас тысячи животных были сильно искалечены, овцы и коровы… Конечно, никакого сравнения не может быть с ущербом, нанесенным людям, там, откуда вы прибыли. Должно быть, вы насмотрелись на человеческие страдания после Катастрофы…

Негр кивнул:

— Да — и на биологические отклонения тоже. Мутантами стали животные и люди. Вот Хоппи…

— Он не уроженец здешних мест, — сказал Джилл, — он появился в Пойнт–Рейсе после войны, отозвавшись на наше объявление о том, что мы ищем мастера. Я и сам нездешний. Когда упала бомба, я находился в пути — и вот решил здесь остаться.

Кофе был готов, они начали пить его, и на некоторое время воцарилось молчание.

— Так что за ловушки выпускает ваша корпорация? — спросил наконец Джилл.

— Наша ловушка активного типа, — начал объяснять Стюарт, — поскольку она гомеостатическая, она самонастраивающаяся. Она преследует, допустим, крысу, кошку или собаку по всей сети трубопроводов, таких, какие, например, залегают под Беркли. Она догоняет крысу, убивает ее и отправляется за следующей — пока не кончится заряд или пока какая–нибудь крыса случайно не повредит ее. Существует определенное количество суперкрыс — вы знаете, мутанты, перешедшие на более высокую ступень развития, — они могут испортить гомеостатическую ловушку Харди, но их немного.

— Впечатляет, — прошептал Джилл.

— Сейчас вернемся к нашему предложению…

— Дружище, — прервал его Джилл, — вы мне симпатичны, но есть маленькая закавыка. У меня нет свободных денег на покупку вашей машины, и мне нечего предложить в обмен. И я не намерен позволять кому–нибудь становиться моим партнером. Так что же нам остается? — Он улыбнулся. — Только оставить все как есть.

— Подождите, — немедленно возразил Стюарт, — должно же быть какое–нибудь решение. Скажем, мы сдаем нашу машину вам в аренду в обмен на некоторое количество отборных сигарет «Золотой ярлык», которые, конечно, будут доставляться в обусловленном количестве еженедельно. — Лицо его светилось воодушевлением. — Корпорация Харди могла бы, например, стать единственным лицензированным дистрибьютором ваших сигарет. Мы можем представлять ваши интересы всюду, планомерно охватывая всю Северную Калифорнию, заменив ту неупорядоченную систему, которую вы сейчас пытаетесь использовать. Что вы на это скажете?

— Хм, — сказал Джилл, — звучит заманчиво. Допускаю, что распространением я занимался недостаточно… В течение последних лет я думал время от времени о необходимости создания организации по распространению, особенно учитывая то, что моя фабрика, как видите, расположена в провинции. Я даже подумывал о переезде в город, но там слишком распространены воровство и вандализм. Да я и не хочу возвращаться в город, мой дом здесь.

Он ничего не сказал о Бонни Келлер, а это и была настоящая причина того, почему оставался в Вест–Марине. Его роман с ней давным–давно кончился, но сейчас он любил ее больше, чем когда–либо. Он наблюдал, как она переходит от мужчины к мужчине, становясь все беспокойнее после каждой связи, и верил в глубине души, что когда–нибудь она вернется к нему. И Бонни была матерью его ребенка. Уж он–то знал, кто отец Эди Келлер.

— Вы уверены, — спросил он вдруг, — что прибыли сюда не для того, чтобы украсть мою табачную формулу?

Макконти рассмеялся.

— Вы смеетесь, — сказал Джилл, — но вы не отвечаете.

— Нет, я приехал не за этим, — сказал негр, — наше дело — электроника, а не сигареты.

Но Джиллу показалось, что негр отвел глаза, а голос его прозвучал слишком уверенно, слишком бесстрастно. И сразу же Джилл почувствовал себя неловко.

У меня выработался провинциальный менталитет? — спросил он себя. Изоляция вытравляет из меня мои лучшие качества. Я начинаю подозревать всех вновь прибывших… все непривычное.

Хотя, думал он, мне все–таки лучше быть поосторожнее. Не стоит увлекаться только потому, что этот человек напомнил мне старое доброе время. Я должен тщательно проверить его машину. Кроме того, я ведь могу поручить Хоппи сконструировать и построить такую же. Он вроде бы вполне способен на это. Я могу сделать все, что мне предложено, сам.

Просто я одинок, думал он. Да, может быть. Я скучаю по городским людям, по их образу мыслей. Провинция отупляет — этот Пойнт–Рейс со своей мимеографической «Ньюс энд вьюс», заполненной пустой болтовней!

— Поскольку вы только что из города, — сказал он вслух, — можно порасспросить вас: не случилось ли в стране и в мире чего–нибудь интересного, о чем я мог и не слышать? Мы принимаем сателлит, но, если честно, я устал от болтовни диск–жокея и музыки. И эти бесконечные чтения…

Они посмеялись.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Макконти, кивая и потягивая кофе. — Дайте вспомнить… Вроде бы где–то среди руин Детройта сделана попытка снова построить автомобиль. В основном он сделан из клееной фанеры, но заливают в него керосин.

— Не знаю, где они собираются брать керосин, — сказал Джилл. — Прежде чем строить автомобиль, они бы лучше восстановили парочку нефтеперерабатывающих установок. И привели бы в порядок несколько дорог.

— Кстати, о дорогах. Правительство в этом году собирается открыть дорогу через горы. Впервые после войны.

— Великолепно, — сказал довольный Джилл. — Я этого не знал.

— А телефонные компании…

— Секундочку, — сказал Джилл, вставая, — не хотите ли добавить немного коньяку в кофе. Сколько лет вы уже не пробовали кофе с коньяком?

— Вечность, — ответил Стюарт.

— Это «Пятизвездный Джилл». Мой собственный. Из долины Сонома.

Он стал наливать коньяк в чашку Стюарта из приземистой бутылки.

— Вот еще кое–что, что может заинтересовать вас. — Макконти полез в карман плаща и вынул плоский завернутый пакетик. Он открыл его, развернул, и Джилл увидел конверт.

— Что это? — Взяв конверт, Джилл внимательно изучал его, не видя ничего необычного. Конверт как конверт, с адресом и погашенной маркой… Затем он понял и едва смог поверить. Почта! Письмо из Нью–Йорка.

— Точно, — сказал Макконти, — оно пришло моему боссу мистеру Харди. Проделало весь путь от Восточного побережья всего за четыре недели. Военные из правительства в Шайенне, это их заслуга. Письмо сначала везли на дирижабле, затем на грузовике, потом на лошади. На последнем этапе его нес пеший почтальон.

— Господи! — сказал Джилл. И налил немного «Пятизвездного» в свой кофе тоже.

12

— Оптика из Болинаса убил Хоппи, — сказал Билл своей сестре, — и он замышляет убить еще кого–то, а затем — я не могу рассказать тебе, но затем снова произойдет еще что–то подобное.

Эди, сестра Билла, играла с тремя другими девочками в «ножницы, камень, бумагу». Она сразу же вскочила и отбежала в сторону, на край школьного двора, где никого не было и она могла свободно разговаривать с Биллом.

— Откуда ты знаешь? — взволнованно спросила она.

— Потому что я говорил с мистером Блэйном. Он сейчас внизу, там, куда попадают все. Хотелось бы мне выбраться и наказать Хоппи. Мистер Блэйн говорит, что это мой долг. Спроси доктора Стокстилла еще раз: не могу ли я как–нибудь родиться? — Голос у Билла был жалобный. — Если бы мне удалось родиться, хотя бы ненадолго…

— Может быть, я смогу чем–нибудь навредить Хоппи, — задумчиво сказала Эди, — спроси мистера Блэйна, что я должна делать. Пожалуй, я побаиваюсь Хоппи…

— Я такое могу изобразить, что он помрет от страха, — сказал Билл, — мне бы только выбраться наружу. Я кое–что припас для него. Ты бы слышала отца Хоппи, он у меня здорово получается. Хочешь послушать? — Низким голосом взрослого мужчины он сказал: — Я понимаю, для чего Кеннеди предназначает еще один из этих урезанных налогов. Если он думает, что сможет укрепить экономику таким способом, он еще дурнее, чем я предполагал, это уже крайняя дурость.

— А меня, — попросила Эди, — изобрази меня.

— Как я могу? — сказал Билл. — Ты ведь еще не умерла.

Эди спросила:

— Как это — быть мертвой? Когда–нибудь мне придется умереть, так что хотелось бы знать.

— Это забавно. Ты сидишь в яме и выглядываешь из нее. И ты совсем бесплотный, как… словом, как будто ты пустой. И знаешь — ты через некоторое время возвращаешься. Ты выплываешь наружу, и там, куда тебя выносит, ты становишься прежним. Ты знала об этом? То есть ты возвращаешься назад, туда, где ты сейчас. Снова живой и во плоти.

— Нет, — сказала Эди, — я не знала.

Ей стало скучно. Она хотела услышать побольше о том, как Хоппи убил мистера Блэйна. Кроме того, мертвые люди внизу были такие неинтересные; они никогда ничего не делали, только сидели и ждали. Некоторые из них, вроде мистера Блэйна, все время думали об убийстве, а другие просто дремали, как овощи на грядке. Билл много раз рассказывал о них; ему было интересно, он считался с ними.

— Послушай, Эди, — сказал Билл, — давай проделаем еще один опыт с животным, хорошо? Ты поймаешь кого–нибудь маленького и приложишь его к своему животу. Я снова сделаю попытку и посмотрю, не смогу ли я выбраться наружу и перебраться в него. Ладно?

— Мы ведь уже пробовали, — рассудительно сказала Эди.

— Давай попытаемся опять. Поймай кого–нибудь по–настоящему маленького. Как называются эти существа — ты знаешь, — те, у которых панцирь и которые испускают слизь?

— Слизняки?

— Нет.

— Улитки?

— Точно. Поймай улитку и прижми ее к животу, как можно ближе ко мне. Прямо к моей голове, чтобы улитка могла слышать меня, а я — ее. Ты согласна? — Он добавил угрожающе: — Если ты не согласишься, я засну на целый год.

Затем он умолк.

— Спи, пожалуйста, — сказала Эди, — мне все равно. Мне есть с кем поговорить, а тебе — нет.

— Тогда я умру, и ты не сможешь выдержать этого, потому что тебе придется вечно таскать внутри себя мертвеца, или… Я скажу тебе, что я сделаю. Я знаю. Если ты не поймаешь улитку и не сделаешь, как я прошу, я начну расти и скоро вырасту таким большим, что ты лопнешь, как старая… как ее?

— Сумка, — сказала Эди.

— Да. И я тогда выберусь наружу.

— Ты, конечно, выберешься, — согласилась девочка, — но как только ты выкатишься, ты умрешь. Ты не сможешь жить.

— Я тебя ненавижу, — сказал Билл.

— А я тебя еще больше, — ответила Эди, — я возненавидела тебя первая давным–давно, как только обнаружила тебя.

— Ну и ладно, — мрачно сказал Билл. — Подумаешь. Мне просто любопытно, а ты возникаешь.

Эди ничего не сказала, она вернулась к девочкам и снова включилась в игру. Это было гораздо интереснее россказней ее брата. Он так мало знал, ничего не делал, ничего не видел, сидел там, внутри ее, — и все.

Но когда он рассказывал о том, как Хоппи свернул шею мистеру Блэйну, Эди заинтересовалась. Знать бы, кого Хоппи собирается прикончить следующим. И надо ли сообщить об этом матери или полицейскому Кольвигу?

Неожиданно Билл заговорил:

— Можно я тоже буду играть?

Оглянувшись вокруг, Эди убедилась, что никто из девочек его не слышал.

— Можно мой брат будет играть? — спросила она.

— У тебя нет никакого брата, — с презрением сказала Вильма Стоун.

— Он придуманный, — напомнила ей Рози Квинн. — Поэтому ничего особенного, если он поиграет с нами. — Эди она сказала: — Можно.

— Раз, два, три, — выкрикнули девочки, и каждая вытянула руку с согнутыми или растопыренными пальцами.

— У Билла ножницы, — сказала Эди, — он бьет тебя, Вильма, потому что ножницы режут бумагу. А ты, Рози, бьешь Билла, потому что камень тупит ножницы, а Билл играет вместе со мной.

— Как же мне стукнуть его? — спросила Рози.

Подумав, Эди сказала:

— Стукни меня сюда очень слабо. — Она показала на свой бок, как раз возле пояса юбки. — Только не кулаком и поосторожнее, потому что Билл — неженка.

Рози осторожно ударила ее. Билл сказал изнутри:

— Ладно. В следующий раз я ей отплачу.

Через игровую площадку шел отец Эди, директор школы, и мистер Барнс, новый учитель. Они ненадолго задержались возле девочек, улыбаясь.

— Билл тоже играет, — сказала Эди отцу. — Его только что стукнули.

Джордж Келлер рассмеялся и сказал мистеру Барнсу:

— Вот до чего доводит избыток воображения. Ходишь всегда битым.

— А как же Билл стукнет меня? — встревоженно спросила Вильма. Она отбежала и посматривала на взрослых. — Он собирается ударить меня, — объяснила она. — Только не очень сильно, — сказала она в сторону Эди. — Ладно?

— Он не может сильно ударить, — объяснила Эди, — как бы ни хотел.

Вильма неожиданно отпрыгнула от нее.

— Видишь, — сказала Эди. — Это все, что он может, даже если очень постарается.

— Он не ударил, — сказала Вильма, — он просто напугал меня. Не очень–то он меткий.

— Это потому, что он не может видеть, — ответила Эди. — Давай я лучше стукну тебя за него, так будет честнее.

Она наклонилась вперед и быстро ударила Вильму по запястью.

— Давайте снова. Раз, два, три…

— Почему он не может видеть? — спросил мистер Барнс.

— Потому что у него нет глаз, — ответила Эди.

Мистер Барнс сказал ее отцу:

— Что ж, вполне разумный ответ.

Брат Эди бубнил внутри ее:

— Если ты поймаешь улитку, я смогу немножко побыть ею и, может быть, смогу ползать вокруг и видеть. Ведь улитки видят? Как–то ты рассказывала мне, что у них глаза на палочках.

— На ножках, — поправила Эди.

— Пожалуйста… — жалобно попросил Билл.

Она подумала: я знаю, что я сделаю. Поймаю дождевого червя, приложу к себе, и, когда ты переберешься в него, ты будешь таким же слепым, как он; червь ничего не умеет, не видит, не знает — только копает. Вот ты удивишься!

— Хорошо, — сказала она, снова вскакивая, — я поймаю кого–нибудь и все сделаю. Подожди минутку, пока я найду. Я должна поискать, так что потерпи.

— Тысяча благодарностей. — В голосе Билла слышались нервозность и нетерпение. — Я сделаю для тебя все, что хочешь, честное слово.

— Что ты можешь сделать для меня? — спросила Эди, шаря в траве на краю школьного двора, где она видела множество червяков после вчерашнего ночного дождя. — Разве такой, как ты, может сделать что–нибудь для кого–нибудь?

Она искала настойчиво, нетерпеливо, вороша траву проворными пальцами.

Ее брат не отвечал. Она чувствовала его молчаливую тоску и тихо хихикала про себя.

— Ты что–то потеряла? — спросил мужской голос рядом с ней.

Она подняла голову: это был мистер Барнс, он стоял и улыбался ей.

— Я ищу дождевого червя, — смущенно ответила она.

— Какая бесстрашная девочка! — сказал он.

— С кем ты говоришь? — спросил встревоженный Билл. — Кто это?

— Мистер Барнс, — объяснила она.

— Да? — обернулся мистер Барнс.

— Я говорю с моим братом, а не с вами, — сказала Эди, — он спросил, с кем я разговариваю. Это новый учитель, — объяснила она Биллу.

Ее брат сказал:

— Я узнал. Я помню его, он сейчас так близко, что я могу почувствовать его. Он знает маму.

— Нашу маму? — удивленно спросила Эди.

— Да, — сказал Билл недоумевающе, — я этого не понимаю, но он ее знает, он все время видится с ней, когда никого нет. Он и она… — Он запнулся. — Это ужасно и плохо. Это… — Он задохнулся от волнения. — Я не могу сказать.

Эди смотрела на учителя, разинув рот.

— Вот, — сказал Билл с удовлетворением, — разве я не сделал чего–то для тебя? Я рассказал тебе тайну, ты бы никогда не узнала ее без меня. Разве не так?

— Да, — изумленно произнесла Эди, медленно кивая. — Точно.

Хэл Барнс сказал Бонни:

— Сегодня я видел твою дочь. И у меня сильное подозрение, что она знает про нас.

— О господи, откуда? — вздохнула Бонни. — Это невозможно.

Она протянула руку и подкрутила фитиль коптилки.

Гостиная перестала казаться призрачной, когда стали видны стулья, стол и картины.

— К тому же, — продолжала Бонни, — ей все равно.

Барнс подумал: но она может рассказать Джорджу…

Мысль о муже Бонни заставила его вглядеться через окно в залитую луной дорогу. Никакого движения; дорога была пустынна, и в окне видны были только заросли, покрывающие холмы, да ровные фермерские поля внизу. Мирная пастораль, думал он. Джордж, как директор школы, участвовал в собрании Ассоциации родителей и преподавателей, его не будет дома несколько часов. Эди, конечно, уже в постели. Восемь вечера.

А Билл? — думал он. Где этот Билл, как называет его Эди? Бродит по дому, шпионя за нами? Он почувствовал себя неловко и отодвинулся от лежавшей возле него на кушетке женщины.

— В чем дело? — встревожилась Бонни. — Ты что–то услышал?

— Нет, но… — Он сделал извиняющий жест.

Бонни прикоснулась к нему, обняла и притянула к себе:

— Боже, как ты боишься. Неужели война тебя ничему не научила?

— Она научила меня, — сказал он, — ценить сам факт моего существования и не рисковать им. Она научила меня быть осторожным.

Тяжело вздохнув, Бонни села, поправила одежду и застегнула блузку. Как отличался этот человек от Эндрю Джилла! Тот занимался с нею любовью в открытую, средь бела дня, на обсаженных дубами дорогах Вест–Марина, где в любой момент их могли заметить. И всегда он заставал ее врасплох, как в первый раз, — увлекая ее, не дрожа, не мямля и не бормоча… может быть, мне стоит вернуться к нему, думала она.

Может быть, я должна бросить их всех — Барнса, Джорджа и мою рехнувшуюся дочь. Мне бы надо открыто жить с Джиллом — плевать на мнение коммуны — и для разнообразия попытаться быть счастливой.

— Что ж, если мы не собираемся заниматься любовью, — сказала она, — тогда давай пойдем в Форестер–холл, послушаем сателлит.

— Ты это серьезно?

— Конечно. — Она подошла к шкафу, чтобы взять плащ.

— Тогда, — медленно сказал он, — все, чего ты хочешь, это постель, и больше тебе ничего не надо.

— А ты чего хочешь? Разговоров?

Он грустно смотрел на нее, ничего не отвечая.

— Ты амеба, — сказала она, покачав головой, — ты бедная амеба. Прежде всего, почему ты приехал в Вест–Марин? Только для того, чтобы учить детишек и бродить по холмам в поисках грибов?

Ее охватило отвращение.

— Сегодняшний случай на школьном дворе… — начал он.

— Не было никакого случая, — прервала она его. — Просто у тебя рыльце в пушку, вот тебе и показалось невесть что. Пойдем. Я хочу послушать Дейнджерфильда. По крайней мере, когда он говорит, становится весело.

Она надела плащ, быстро подошла к двери и распахнула ее.

— А с Эди все будет в порядке? — спросил Барнс, когда они вышли из дома.

— Конечно, — отрезала Бонни, не способная в этот миг испытывать какие–нибудь материнские чувства. «Гори все синим пламенем!» — сказала она себе.

Она мрачно шла по дороге, засунув руки в карманы. Барнс плелся сзади, стараясь не отставать.

Неожиданно перед ними появились из–за угла две человеческие фигуры. Бонни в панике остановилась, думая, что одна из них — Джордж. Затем она узнала в менее высоком, коренастом человеке Джека Триза, а в другом — и тут ей пришлось сделать вид, что ничего особенного не происходит, — доктора Стокстилла.

— Пойдемте, — спокойно обернулась она к Барнсу. Он подошел, растерянный, желая провалиться сквозь землю.

— Привет, — сказала Бонни Стокстиллу и Блутгельду, вернее, Джеку Тризу — следовало помнить, что сейчас у Бруно было другое имя. — Что происходит? Психоанализ во тьме ночной? Он эффективнее? Не удивлюсь, если это действительно так.

Задыхаясь от волнения, Триз сказал:

— Бонни, я видел его снова . Того самого негра, который сразу обо всем догадался, когда я входил в офис доктора Стокстилла. В день, когда началась война… Помните, вы уговорили меня пойти к психиатру?

Стокстилл пошутил:

— Говорят, что они все на одно лицо. И кроме того…

— Нет, это тот самый негр, — упорствовал Триз, — он последовал за мной сюда. Догадываетесь, что это значит? — Триз переводил взгляд со Стокстилла на Бонни, а с нее — на Барнса, и его широко раскрытые воспаленные глаза были полны ужаса. — Это значит, что все готово начаться заново.

— Что начаться? — спросил Барнс.

— Война, — сказал Триз, — потому что с этого она началась в прошлый раз. Негр увидел меня и понял, что я сделал. Он узнал меня тогда и узнает сейчас. Как только он меня увидит… — Физик оборвал свою речь, задохнувшись в приступе кашля.

— Простите, — прошептал он.

Бонни сказала Стокстиллу:

— Действительно, здесь появился какой–то негр, Триз прав. Видимо, он приехал к Джиллу поговорить о продаже сигарет.

— Не может быть, чтобы это был тот же самый негр, — возразил Стокстилл. Сейчас они с Бонни шли рядом и тихо переговаривались.

— Все может быть, — сказала Бонни, — но какая разница, это ведь одна из его навязчивых идей. Я слышала, как он бормотал об этом множество раз. Какой–то негр подметал тротуар и видел его входящим в ваш офис — и как раз в этот день началась война. Бруно связал два события воедино. Вам не кажется, что сейчас он окончательно сошел с ума?

Она чувствовала некоторое облегчение; она ожидала, что в конце концов так и произойдет.

— Что ж, период устойчивой социальной дезадаптации подходит к концу, — сказала она и подумала: возможно, для нас всех. Нам стало ясно — так не может больше продолжаться. Триз и его овцы, я и Джордж… Она вздохнула. — Как вы считаете, доктор?

Стокстилл сказал:

— Если бы у меня было немного стелазина… но стелазин перестал существовать в день Катастрофы. Лекарство помогло бы ему, а я бессилен. Я отказываюсь что–нибудь предпринимать, Бонни, и вы знаете об этом.

Он тоже испытывал облегчение.

— Бруно расскажет всем и каждому, — сказала Бонни, наблюдая, как Блутгельд стоит и повторяет Барнсу то, что он только что говорил, — они узнают, кто он, и убьют его. Произойдет как раз то, чего он боялся. Он прав.

— Я не могу остановить его, — мягко сказал Стокстилл.

— Вы особо и не пытаетесь, — упрекнула его Бонни.

Он пожал плечами.

Подойдя к Блутгельду, Бонни сказала:

— Послушайте, Джек, давайте все вместе пойдем к Джиллу и посмотрим на этого негра. Держу пари, он даже не заметил вас в тот день. Спорим? Ставлю двадцать пять серебряных центов.

— Почему вы говорите, что война началась из–за вас? — спросил Барнс у Блутгельда и с недоумевающим видом повернулся к Бонни: — Что это с ним? Военный психоз? И еще он говорит, что война опять начнется… — Он снова обратился к Блутгельду: — Невозможно, чтобы такое повторилось еще раз. Я могу привести вам множество причин. Во–первых, не осталось никакого водородного оружия, во–вторых…

— Помолчи, — сказала Бонни, положив ему руку на плечо. Бруно она сказала: — Давайте спустимся вниз и послушаем сателлит? Идет?

Блутгельд пробормотал:

— Что такое сателлит?

— Господи, — изумился Барнс, — он не знает, о чем вы говорите. Он повредился в уме. Послушайте, доктор, кажется, это называется шизофренией, когда личность перестает ориентироваться в мире и адекватно оценивать его? Этот человек, без сомнения, потерял ориентировку, вы только послушайте…

— Я слушаю, — тихо сказал Стокстилл.

Бонни обратилась к нему:

— Доктор, Джек Триз очень дорог мне. Когда–то он почти заменил мне отца. Ради бога, сделайте что–нибудь. Я не могу стоять и смотреть на него такого, я просто не выдержу.

Стокстилл беспомощно развел руками:

— Бонни, вы ведете себя как ребенок. Вы думаете, что все можно получить, стоит лишь очень захотеть. Такое случается только в сказках. Я не могу помочь Джеку Тризу.

Он повернулся и сделал несколько шагов в сторону города.

— Пойдемте, — бросил он через плечо, — поступим так, как предлагает миссис Келлер. Посидим в холле, послушаем сателлит минут двадцать — и сразу же почувствуем себя лучше.

Барнс снова со всей серьезностью обратился к Джеку Тризу:

— Позвольте мне указать вам на ошибку в ваших логических умозаключениях. Вы видели некоего человека, негра, в день Катастрофы. Допустим. Сейчас, семь лет спустя…

— Заткнись, — сказала Бонни, дернув его за руку, — ради бога…

Затем она подошла к Стокстиллу.

— Я больше не могу, — сказала она, — я знаю, приближается развязка. Он не выдержит, если снова увидит этого негра.

Глаза ее были полны слез, она чувствовала, как соленые капли скатываются по щекам.

— К черту, — сказала она с горечью, шагая впереди остальных по направлению к городу так быстро, как могла. Не знать даже о сателлите! Как можно быть таким оторванным от мира, так деградировать… Я не понимаю. И как мне выдержать это? Как такое вообще может происходить? Он был так великолепен когда–то. Человек, который выступал по телевизору, писал статьи, учил, спорил…

Блутгельд бубнил позади нее:

— Я знаю, Стокстилл, это тот же самый человек, потому что, когда я столкнулся с ним на улице — я покупал еду в продуктовой лавке, — он окинул меня таким же странным взглядом, как будто хотел посмеяться надо мной, но затем понял, что, если он только посмеет, я опять сделаю то же, что и в прошлый раз, и он побоялся. Однажды он уже пострадал и теперь знает. Разве это не доказательство, Стокстилл? Сейчас он знает. Я прав?

— Сомневаюсь, что ему известно о том, что вы живы, — сказал Стокстилл.

— Но я должен был выжить, — ответил Блутгельд, — или весь мир…

Голос его стал тише, и Бонни не разобрала остального. Она слышала только звук от каблуков своих туфель, цокающих по заросшему травой, разбитому тротуару.

И остальные, все мы так же безумны, сказала она себе. Моя дочь с ее воображаемым братом… Хоппи, двигающий пенсы на расстоянии и изображающий Дейнджерфильда… Эндрю Джилл, скатывающий сигареты вручную одну за другой, год за годом… Только смерть принесет нам избавление, а может быть, и она окажется бессильной. Может быть, уже слишком поздно — мы захватим этот вирус и в следующую жизнь.

Было бы лучше, думала она, если б все мы погибли в день Катастрофы. Тогда бы нам не пришлось видеть калек и уродов, радиаков и животных–мутантов. Да, те, кто развязал войну, не довели дело до конца. Я устала. Я хочу отдохнуть. Я хочу бросить все и тихо лежать где–нибудь в темноте. И не слышать никого. Вечно.

Потом ее мысли приняли более практический оборот: может быть, все дело в том, что я просто не встретила подходящего мужчину. Но еще не поздно, я молода, я не растолстела, все говорят, что у меня великолепные зубы. Пока еще все возможно, надо только ждать.

Впереди показался Форестер–холл, старомодное белое деревянное здание с заколоченными окнами — вылетевшие стекла так и не вставили снова, и уже никогда не вставят. Может быть, Дейнджерфильд, если он еще не умер от язвенного кровотечения, мог бы передать мое объявление, думала Бонни. Интересно, как бы это пережила коммуна? Или лучше дать объявление в «Ньюс энд вьюс», позволить потасканному пьянчужке Полу Дитцу печатать маленькую заметку от моего имени в течение шести или более месяцев?

Открыв двери Форестер–холла, она услышала знакомый дружелюбный голос Уолта Дейнджерфильда. Он читал книгу. Бонни увидела лица слушающих: на одних отражалось волнение, на других — неприкрытое удовольствие… Она заметила скромно сидящих в углу зала двух человек: Эндрю Джилла и стройного симпатичного молодого негра — того самого, который обрушил крышу хрупкой постройки несовершенной адаптации Блутгельда. Бонни стояла в дверях, не зная, что делать.

За ней в зал вошли Барнс и Стокстилл и с ними Бруно. Первые двое привычно начали искать свободное место в переполненном зале, а Бруно, который никогда раньше не показывался в холле во время передачи, остановился в растерянности, как будто он не мог разобрать слов, звучащих из маленького приемника на батарейках.

Озадаченный, он встал позади Бонни, потирая лоб и рассматривая собравшихся в зале. Он вопросительно посмотрел на Бонни застывшим взглядом, затем последовал за Барнсом и Стокстиллом. И тут он увидел негра. Он остановился. Он повернулся к Бонни, и выражение его лица изменилось: она прочла на нем ужасное разрушительное подозрение, точнее, уверенность, что он проник в суть увиденного.

— Бонни, — пробормотал он, — вы должны увести его отсюда.

— Я не могу, — просто ответила она.

— Если вы не уведете его, — сказал Бруно, — я снова заставлю бомбы падать.

Она пристально изучала его и затем услышала свой собственный голос, сухой и резкий:

— Неужели? Это то, чего вы хотите, Бруно?

— Я должен, — бормотал он без всякого выражения, глядя на нее невидящими глазами. Он был полностью погружен в свои мысли, в изменения, происходившие в нем. — Извините, но сначала я заставлю бомбы взорваться в верхних слоях атмосферы, как и в прошлый раз. Если это не поможет, тогда я позволю им падать вниз, и они поразят каждого. Пожалуйста, простите меня, Бонни, но должен же я защитить себя!

Он попытался улыбнуться, но его беззубый рот только исказился от нервной дрожи.

Бонни спросила:

— Вы на самом деле способны на это? Точно?

— Да, — кивнул он.

Он говорил уверенно, он всегда был так уверен в своих силах. Один раз он вызвал войну и может вызвать ее опять, если они доведут его до этого. Она не видела в его глазах ни тени растерянности или сомнения.

— Такая мощь — у одного человека, — сказала она. — Не странно ли, что все досталось одному?

— Да, — согласился он, — здесь вся сила мира, собранная вместе. Я — ее центр. Бог повелел, чтобы было так.

— Как он ошибся! — сказала она.

Бруно мрачно посмотрел на нее:

— И вы тоже! Я думал, вы никогда не пойдете против меня, Бонни.

Она ничего не ответила, она нашла свободное место и села, не обращая больше внимания на Блутгельда. Она больше не могла; она терпела годы, и сейчас наконец она ничем не могла ему помочь.

Сидевший неподалеку Стокстилл наклонился к ней и сказал:

— Вы знаете, что негр здесь, в зале?

— Да, — кивнула она, — знаю.

Сидя совершенно прямо, она сосредоточилась на словах, звучащих из радиоприемника. Она слушала Дейнджерфильда, и плевать ей было на все, что происходило вокруг.

Кончено, думала она. От меня ничего не зависит. Что бы он ни делал, что бы с ним ни случилось — это не моя вина. Что бы ни случилось со всеми нами. Я не могу больше нести ответственность. Это продолжалось слишком долго, и я рада наконец выбраться из–под гнета.

Как легко, думала она. Слава богу!

Сейчас все должно начаться снова, думал Бруно Блутгельд. Война. Выбора нет, меня вынуждают к действию. Мне жаль людей. Им всем придется пострадать, но, может быть, те, кто уцелеет, искупят свои грехи. Может быть, в конце концов, все к лучшему.

Он сел, сложил руки, закрыл глаза и сосредоточился, собираясь с мыслями. Растите, сказал он всем подвластным ему мировым силам. Объединяйтесь и становитесь такими же могучими, как в прошлый раз. Мне снова нужна вся ваша мощь.

Однако голос, исходящий из динамика, раздражал его и мешал сосредоточиться. Он отвлекся и подумал: мне не должны мешать, это противоречит Плану. Кто там говорит? Они все слушают… они что, получают от него указания?

Он спросил у человека, сидевшего рядом:

— Тот, кого мы слушаем, — это кто?

Пожилой человек раздраженно повернул голову, чтобы взглянуть на Блутгельда.

— Это же Уолт Дейнджерфильд, — ответил он с выражением крайнего удивления.

— Никогда не слышал о нем, — сказал Бруно. — Откуда он говорит?

— С сателлита, — буркнул пожилой человек уничтожающе и снова стал слушать.

Сейчас я вспомнил, подумал Бруно. Вот почему мы пришли сюда: слушать сателлит. Слушать человека, говорящего сверху.

Погибни, приказал он, мысленно сосредоточившись на небе над головой. Прекрати, потому что ты умышленно досаждаешь мне, мешаешь моему делу. Бруно ждал, но голос не умолкал.

— Почему он не перестает говорить? — спросил он человека, сидевшего с другой стороны. — Как он может продолжать?

Немного ошеломленный, тот сказал:

— Вы имеете в виду его болезнь? Он сделал запись давно, еще до того, как заболел.

— Болезнь, — повторил Бруно. — Понятно.

Он заставил человека на сателлите заболеть — это уже кое–что, но еще не все, только начало. Умри, подумал он, опять сосредоточившись на мысли о небе и сателлите над ними. Однако голос продолжал говорить.

Ты защищен от моего влияния, удивился Бруно. Они снабдили тебя экраном? Я сокрушу его. Ты, очевидно, долго готовился к моей атаке, но тебе это не поможет.

Пусть появится водородное устройство, приказал он. Пусть оно взорвется возле самого сателлита, чтобы лишить этого человека возможности сопротивляться. Затем пусть он умрет, отдавая себе отчет, на кого он посягнул. Бруно Блутгельд сосредоточился, сжал руки вместе, выдавливая силу из глубины своего мозга.

Но чтение все равно продолжалось.

Он очень силен, признал Бруно. Да, стоило восхититься таким человеком. На самом деле, думая о нем, Блутгельд слегка улыбался. Пусть теперь взорвется целая серия водородных устройств, приказал он. Пусть сателлит хорошенько тряхнет, пусть он наконец поймет…

Голос в динамике замолк.

Давно пора, сказал про себя Бруно. Он вздохнул, расслабился, закинул ногу на ногу, пригладил волосы и, взглянув на соседа слева, подытожил:

— Все.

— Точно, — подтвердил сосед, — сейчас он передаст новости, если чувствует себя достаточно хорошо.

Бруно с удивлением сказал:

— Но ведь он мертв.

Пораженный собеседник запротестовал:

— Не может такого быть, не верю я россказням. Пошли вы…

— Это чистая правда, — настаивал Бруно, — его сателлит полностью разрушен, и от него ничего не осталось.

Почему этот человек ничего не знает? Неужели новость еще не дошла до всего мира?

— Не каркай, — сказал его сосед, — не знаю, кто ты такой и почему так говоришь, но ты зря стараешься. Немного подожди — и услышишь. Готов поспорить на пять металлических центов.

Радио молчало. Люди в зале зашевелились, беспокойно перешептываясь, охваченные мрачными предчувствиями.

Начинается, сказал себе Бруно. Сначала взрывы в верхних слоях атмосферы, как раньше. Скоро каждый поймет. Мир сам уничтожит себя, как в прошлый раз, дабы положить конец постоянному росту жестокости и злобы. Надо прекратить это, пока не слишком поздно. Бруно глянул туда, где сидел негр, и улыбнулся. Негр делал вид, что не замечает его, он прикидывался, будто увлечен беседой с человеком, сидевшим рядом.

Ты все прекрасно знаешь, думал Бруно. И я заявляю: тебе не удастся меня провести. Ты больше, чем кто–либо другой, понимаешь, что начинает происходить.

Что–то неладно, подумал доктор Стокстилл. Почему Уолт Дейнджерфильд замолчал? Может быть, у него закупорка кровеносных сосудов или что–нибудь в этом роде?

Затем он заметил кривую победоносную усмешку беззубого рта Бруно Блутгельда. Стокстилл сразу же догадался: физик приписывает случившееся влиянию своего мозга. Параноидальная мания всемогущества: все, что происходит, происходит из–за него. Он брезгливо отвернулся, повернув стул так, чтобы больше не видеть Блутгельда.

Сейчас он перенес свое внимание на молодого негра. Да, подумал он, вполне может быть, что это тот самый негр–продавец, который давным–давно открывал ТВ–магазин напротив моего офиса в Беркли. Пожалуй, я подойду и спрошу его.

Поднявшись, он подошел к Эндрю Джиллу и его соседу.

— Извините, — наклонился он к негру, — вы, случайно, не жили в Беркли и не продавали телевизоры на Шаттак–авеню?

Тот сказал:

— Доктор Стокстилл! Как тесен мир! — И они обменялись рукопожатиями.

— Что случилось с Дейнджерфильдом? — с беспокойством спросил Эндрю Джилл.

Сейчас к приемнику подошла Джун Рауб и начала вертеть ручку, пытаясь его настроить. Остальные слушатели стали собираться вокруг, сбиваясь в маленькие печальные группки, перешептываясь, давая советы.

— Думаю, ему конец, — продолжал Джилл. — Как вы считаете, доктор?

— Если так, — сказал Стокстилл, — это трагедия.

В дальнем углу комнаты Бруно Блутгельд поднялся на ноги и провозгласил громким хриплым голосом:

— Началось всеобщее уничтожение. Каждому присутствующему будет даровано достаточно времени, чтобы признаться в своих грехах и раскаяться, если он сделает это искренне.

В комнате стало тихо. Один за другим все повернулись к Блутгельду.

— У вас здесь что, есть проповедник? — спросил негр у Стокстилла.

Доктор быстро сказал Джиллу:

— Триз болен, Энди. Его надо увести отсюда. Помогите мне.

— Конечно, — согласился Джилл, следуя за доктором к Блутгельду, который продолжал ораторствовать.

— Взрывы в верхних слоях атмосферы, которые я вызвал в тысяча девятьсот семьдесят втором году, были только началом нынешних деяний, санкционированных самим Господом в премудрости Его. Загляните в Апокалипсис, там все сказано… — Он увидел подходивших к нему Стокстилла и Джилла. — Вы очистились? — спросил он. — Вы готовы предстать перед грядущим судом?

И тут из динамика раздался знакомый голос, слабый и дрожащий, но все узнали его.

— Прошу прощения за паузу, — сказал Дейнджерфильд, — но я почувствовал головокружение, должен был прилечь ненадолго и не заметил, как кончилась пленка. Так или иначе… — засмеялся он своим прежним, таким знакомым смехом, — я снова в эфире. По крайней мере, на некоторое время. Итак, что я намеревался сделать? Кто–нибудь помнит? Подождите–ка… Зажглась красная лампочка: кто–то вызывает меня снизу. Минуточку…

Люди в зале облегченно и радостно зашумели. Они повернулись к приемнику и забыли о Блутгельде. Стокстилл и Джилл тоже подошли к радио, и с ними негр–продавец. Они присоединились к группе улыбающихся людей и стояли в ожидании.

— Я получил заявку на «Für Mich Bist Du Schön»[5], — сказал Дейнджерфильд. — Можете себе представить? Кто–нибудь помнит сестер Эндрюс? Верьте или не верьте, но старое доброе американское правительство любезно снабдило меня записью сестер Эндрюс, поющих эту старомодную, но любимую народом песенку… Видимо, они сочли, что я должен стать своего рода хронокапсулой на Марсе. — Он засмеялся. — Итак, «Für Mich Bist Du Schön» для какого–то старого чудака из района Великих озер. Слушайте!

Послышалась музыка, звонкая и архаичная, и люди в зале радостно и благодарно расслабились, откидываясь один за другим на спинки стульев.

Выпрямившись рядом со своим стулом, Бруно Блутгельд слушал музыку и думал: не могу поверить. Тот человек наверху не существует. Я сам довел его до полного уничтожения. Должно быть, это какой–нибудь обман. Мошенничество. Я знаю, там ничего нет.

Как бы то ни было, понял он, я должен приложить больше стараний. Я должен все начать снова и на этот раз обрушиться на него со всей возможной силой.

Никто не обращал на Бруно внимания, все были увлечены передачей, поэтому он тихо отошел наконец от своего стула и вышел из холла наружу, в ночную тьму.

Впереди по дороге, над домом Хоппи, светилась, пульсировала и гудела высокая антенна. Бруно Блутгельд, недоумевая, рассматривал ее, направляясь к тому месту, где он привязал свою лошадь. Что делает фокомелус? За окнами домика, крытого толем, сияли огни; Хоппи был занят работой.

Не забыть бы о нем, сказал себе Блутгельд. Фокомелус должен прекратить существование вместе с остальными, потому что он такое же зло, как и все они. Может быть, даже гораздо большее.

Проходя мимо, он мысленно послал одиночный разрушительный импульс в сторону дома Хоппи. Однако огни не погасли и антенна продолжала гудеть. Здесь требуется большая концентрация мысли, понял Блутгельд, а у меня сейчас нет времени. Позднее.

Глубоко задумавшись, он продолжал свой путь.

13

Билл Келлер ощутил рядом с собой маленькое живое существо, улитку или слизняка, и сразу же перебрался в него. Но его обманули; это существо было слепым. Он выбрался наружу, как и хотел, но не мог ни видеть, ни слышать — только двигаться.

— Верни меня назад, — закричал он в панике, — посмотри, что ты наделала, ты переселила меня во что–то неподходящее.

И сделала это нарочно, думал он, извиваясь в разные стороны и пытаясь найти Эди.

Только бы дотянуться до нее, сказал он себе. Если вытянуть вверх… но вытягивать было нечего — никаких конечностей. На что я похож сейчас, когда я наконец выбрался? — думал он, пытаясь хоть как–то сориентироваться вокруг. Как называются эти штуки в небе, которые светят? Небесные огни… я могу видеть их? Нет, не могу.

Он начал двигаться, поднимаясь как можно выше и затем опускаясь, чтобы ползти — единственное движение, доступное ему в его новой жизни, жизни снаружи.

Уолт Дейнджерфильд летел по небу, хотя сам сидел неподвижно в сателлите, положив голову на руки. Боль внутри его росла, менялась и засасывала его, пока, как бывало и раньше, он не потерял способности думать о чем–либо ином.

И тут ему показалось, что за иллюминатором сателлита что–то мелькнуло. Вспышка — очень далеко, на ободке темного края Земли. Что это? — спросил он себя. Взрыв, подобный тем, которые он наблюдал и от которых сжимался в страхе несколько лет назад… огоньки, вспыхивающие на земной поверхности. Неужели снова они?

Он стоял у иллюминатора, взволнованно дыша, напряженно вглядываясь в темноту. Время шло, но никаких вспышек больше не наблюдалось. Да и та, которую он видел, была какой–то неопределенной, размытой, с диффузией, придававшей ей нереальный вид, как будто она существовала только в его воображении.

Больше похоже, думал он, на воспоминание о событии, чем на само событие. Должно быть, пришел он к выводу, это побочное эхо. Отзвук Катастрофы, блуждавший где–нибудь в пространстве… безопасный сейчас. Да, скорее всего.

Но все же он испугался. Как и боль внутри его, это явление было слишком необычным, чтобы он мог отнестись к нему легко. Казалось, здесь все же таилась какая–то опасность, от которой нельзя было просто так отмахнуться.

Я болен, повторил он про себя, подводя итог жалобным размышлениям, вызванным чувством дискомфорта. Неужели они не могут приземлить меня? Неужели я обречен вечно оставаться здесь, снова и снова ползая по небесам?

Для собственного удовольствия он поставил запись минорной мессы Баха; величественное пение хора заполнило сателлит и заставило Дейнджерфильда забыть обо всем. Таившаяся внутри боль, как и воспоминание о тусклом отсвете вспышки за иллюминатором, начала покидать его.

«Кирие элейсон», — прошептал он. Греческие слова, вставленные в латинский текст… как странно. Пережитки прошлого, все еще живые… по крайней мере, во мне. Я поставлю мессу Баха для района Нью–Йорка, решил он. Думаю, им понравится, там много интеллектуалов. Собственно, почему я должен только выполнять заявки? Я должен вести их за собой, а не потакать их вкусам. Особенно, подумал он, если я не собираюсь здесь задерживаться… мне бы лучше собраться с силами и ударно поработать перед концом.

И тут его сателлит задрожал. Пошатнувшись, Дейнджерфильд ухватился за ближайшую стенку; сотрясение прошло через него серией ударных волн. Вещи падали, сталкивались и разлетались; он удивленно осматривался.

Метеор?

Похоже было на то, что сателлит кто–то атаковал.

Он выключил музыку и стоял, прислушиваясь и ожидая. Вдали за иллюминатором он увидел еще одну тусклую вспышку и подумал: они могут добраться до меня. Но зачем? Мне осталось недолго… почему бы им просто не подождать? А затем он подумал: черт побери, я жив — и буду действовать как живой. Я еще не сдох!

Он включил передатчик и сказал в микрофон:

— Прошу прощения за паузу. Но я почувствовал головокружение, должен был ненадолго прилечь и не заметил, как кончилась пленка. Так или иначе…

Смеясь своим обычным смехом, он посматривал в иллюминатор, ожидая новой вспышки. Одна, слабая и далекая… он почувствовал некоторое облегчение. Может быть, они все–таки не доберутся до него; кажется, они потеряли цель, будто его местонахождение стало для них загадкой.

Я поставлю самую древнюю пластинку, которую только см огу найти, решил он. В качестве вызова. «Für Mich Bist Du Schön» — вот что я выберу. Подразним из темноты, как говорится, и он снова засмеялся, подумав: черт возьми, а хорошо я их подразню. Уверен — те, что пытаются погубить меня, такого не ожидают. Если меня действительно хотят погубить.

Может быть, они просто устали от моей вечной болтовни и чтения, предположил Дейнджерфильд. Что ж, если так — встряхнем их.

— Я снова в эфире, — сказал он в микрофон, — по крайней мере, на некоторое время. Итак, что я намеревался сделать? Кто–нибудь помнит?

Толчки больше не повторялись. У него было ощущение, что на некоторое время враги затихли.

— Подождите–ка, — сказал он, — загорелась красная лампочка. Кто–то вызывает меня снизу. Минуточку.

Он нашел в фонотеке нужную запись и перенес ее на магнитофон.

— Я получил заявку на «Für Mich Bist Du Schön», — объявил он с некоторым злорадством, думая о том, как расстроились те, внизу. — Ну как, можно устоять?

Нельзя, сказал он себе. И против сестер Эндрюс — тоже! Дейнджерфильд, как всегда, неподражаем.

Улыбаясь, он включил запись.

Ликующая Эди Келлер, дрожа от восхищения, наблюдала за червяком, медленно ползущим по земле, и знала с полной уверенностью, что ее брат находится в нем. Потому что внутри себя, внизу живота, она слышала монотонное: бум, бум, бум! — как бы эхо скрытых биологических процессов, происходящих в червяке.

— Убирайся из меня, червяк, — сказала она, хихикая.

Интересно, что думал червяк о своем нынешнем существовании? Так ли он ошарашен, как, возможно, ошарашен Билл? Я должна приглядывать за ним, поняла она, имея в виду существо, извивающееся по земле. Потому что он может потеряться.

— Билл, — сказала она, наклоняясь к червяку, — ты такой смешной. Ты весь красный и длинный, ты знаешь об этом? — И затем она подумала: что мне надо было сделать, так это пересадить Билла в какое–нибудь человеческое существо. Почему я не догадалась раньше? Тогда все было бы в порядке. Я бы получила настоящего брата, отдельного от меня, с которым я могла бы играть.

Но с другой стороны, у нее внутри поселилась бы новая, незнакомая личность, что вовсе не казалось ей таким уж забавным.

Кого бы я выбрала? — спросила она себя. Кого–нибудь из детей в школе? Взрослого? Держу пари, Биллу хотелось бы стать взрослым. Может быть, мистера Барнса? Или Хоппи Харрингтона, который, во всяком случае, боялся Билла. Или — она даже вскрикнула от радости — маму. Это будет так легко сделать. Я могу прижаться к ней, лечь рядом… И Билл может перейти в нее, а у меня внутри будет моя собственная мама. Здорово! Тогда я смогу заставить ее сделать все, что захочу. А она сможет подсказывать, как мне себя вести.

И тогда, думала Эди, мама не будет делать то, о чем не смог рассказать мне Билл. С мистером Барнсом или с кем–нибудь еще. Уж я послежу за этим. Я знаю, Билл не будет вести себя как она, потому что он был так же шокирован, как и я.

— Билл, — сказала она, опускаясь на колени и взяв червяка; она держала его на ладони перед собой, — подожди, пока ты не услышишь мой план — знаешь какой? Мы собираемся прекратить те плохие вещи, которые делает мама. — Эди прижала червя к своему боку, там, где она чувствовала внутри себя что–то тяжелое и тупое. — Возвращайся обратно. Ты ведь не хочешь оставаться червяком, это совсем не весело.

Она снова услышала голос брата:

— Ты… ты… Я тебя ненавижу. Никогда тебе не прощу. Ты пересадила меня в слепое существо без ног и вообще без всего. Я мог только волочиться по земле — больше ничего.

— Я знаю, — сказала она, покачиваясь взад–вперед, все еще держа в руке бесполезного теперь червяка. — Ты меня слышишь? Ты хочешь сделать то, что я предлагаю? Уговаривать мне маму лечь рядом со мной, чтобы мы могли сделать сам знаешь что? Тогда у тебя будут и глаза, и уши, и ты станешь настоящим взрослым человеком.

Билл сказал нервно:

— Не знаю. Не думаю, что я хочу быть мамой. Меня это пугает.

— Нюня, — сказала Эди, — лучше соглашайся, или ты не сможешь никогда больше выбраться наружу. Ну кем ты хочешь быть, если не хочешь быть мамой? Скажи мне, я все устрою. Вот те крест и провалиться мне на этом месте, если у меня ничего не выйдет.

— Посмотрим, — сказал Билл, — я поговорю с мертвыми и послушаю, что они скажут. Кроме того, я не знаю, получится ли это. Мне было трудно перейти даже в такое маленькое существо, как червь.

— Ты просто трусишь, — засмеялась она и забросила червяка в кусты на краю школьного двора. — Мой брат — большая деточка! Нюня!

Билл не отвечал, он мысленно ушел из ее мира в тот, которого мог достичь только он. Разговаривает с этими старыми, мерзкими, нерешительными мертвецами, сказала себе Эди. С этими пустыми дохляками, у которых никогда не бывает никаких развлечений.

И тут к ней пришла действительно ошеломляющая идея: я сделаю так, что он перейдет в этого сумасшедшего мистера Триза, о котором все сейчас говорят, решила она. Прошлым вечером в Форестер–холле мистер Триз встал и начал говорить ужасные слова о раскаянии, поэтому, если Билл будет вести себя странно или не будет знать, что сделать или сказать, никто не обратит никакого внимания.

Однако возникала неприятная проблема: в ней самой будет находиться сумасшедший. Может быть, я смогу принять яд, как я не раз пугала Билла, решила она. Я могу проглотить несколько листьев олеандра, или касторовые бобы, или еще что–нибудь — и избавиться от мистера Триза. Он будет бессилен, он не сможет меня остановить.

Все–таки это была проблема. Пребывание мистера Триза внутри ее не казалось ей таким уж приятным — она достаточно часто видела его, чтобы невзлюбить. У него была чудесная собака — и все…

Терри. Вот! Она легко может лечь рядом с Терри, Билл выйдет и перейдет в собаку — и все будет прекрасно.

Но собаки мало живут. А отец и мать Эди говорили, что Терри уже семь лет — она родилась почти тогда же, что и Эди с Биллом.

Проклятье, думала она. Как тяжело решить. Вот где настоящая проблема: что делать с Биллом, который ужасно хочет выбраться наружу, видеть и слышать. Потому она подумала: кого из людей, которых я знаю, мне было бы приятнее всего чувствовать в себе? Ответ: своего отца.

— Хочешь переселиться в моего папу? — спросила она Билла.

Но тот не отвечал, он все еще был занят разговорами с мириадами тех, кто находился по землей.

Думаю, решила она, мистер Триз подойдет больше всех, потому что он живет за городом в окружении своих овец и не часто встречается с людьми. Биллу будет легче, потому что ему не придется много разговаривать. У него будут только Терри и овцы, а поскольку мистер Триз сейчас совсем спятил, все складывается удачно. Держу пари, что Билл сможет гораздо лучше управляться с телом мистера Триза, чем сам мистер Триз. И все, о чем мне придется позаботиться, — это взять столько ядовитых листьев олеандра, сколько нужно, чтобы убить мистера Триза во мне, но не меня. Двух будет достаточно. Думаю, не больше трех.

Мистер Триз вовремя сошел с ума, решила она. Хотя он об этом не знает. Но подождите, когда он все узнает, вот уж он удивится. Я могу дать ему немного пожить внутри меня, ровно столько, чтобы он понял, что произошло. Думаю, это будет забавно. Мне он никогда не нравился, хотя мама к нему хорошо относилась или делала вид. От него в дрожь бросает — и Эди взаправду вздрогнула.

Бедный, бедный мистер Триз, думала она ехидно. Вам не удастся больше испортить вечер в Форестер–холле, потому что там, где вы окажетесь, вам некому будет проповедовать, кроме меня. А я не буду слушать.

Когда мне все это проделать? — спросила она себя. Сегодня же. Я попрошу маму свести меня на ранчо после школы. А если она не захочет, я отправлюсь сама.

Просто не могу сидеть и ждать, сказала она себе, вся дрожа в предвкушении будущих событий.

Зазвонил школьный звонок, и вместе с другими детьми она вошла в здание школы. Мистер Барнс ждал у дверей классной комнаты, которая служила всем ученикам от 1–го до 6–го класса. Когда погруженная в свои мысли Эди проходила мимо него, он спросил:

— Почему ты такая задумчивая, Эди? Что тебя беспокоит?

— Ну, — ответила она, запинаясь, — какое–то время я думала о вас. Сейчас — о мистере Тризе.

— Да, конечно, — кивнул мистер Барнс. — Значит, и до тебя дошли слухи.

Все дети уже прошли мимо них в класс, они остались одни, поэтому Эди сказала:

— Мистер Барнс, разве вы не думаете, что вы должны прекратить делать то, что вы делаете с моей мамой? Билл говорит, что это плохо, а он знает.

Школьный учитель побагровел и изменился в лице, но ничего не сказал. Вместо этого он отошел от нее, вошел в комнату и подошел к своему столу, все еще красный как рак.

Я что–нибудь не то сказала? — спросила себя Эди. Он разозлился на меня? Может быть, он заставит меня остаться после уроков и накажет, а может быть, он расскажет маме, и она меня отшлепает.

Чувствуя себя обескураженной, она села и открыла потрепанную, но бесценную хрупкую книгу без обложки, историю о Белоснежке, которую они должны были сегодня читать.

Лежа в сырых опавших листьях в тени древних дубов, Бонни Келлер обнимала мистера Барнса и думала, что, возможно, она делает это в последний раз. Она скучала, Хэл Барнс трусил, а богатый опыт подсказывал ей, что такое сочетание бывает фатальным.

— Хорошо, — прошептала она, — допустим, Эди знает. Но на своем детском уровне, фактически ничего не понимая.

— Она знает, что это плохо, — ответил Барнс.

Бонни вздохнула.

— Где она сейчас? — спросил Барнс.

— За тем большим деревом. Подглядывает.

Хэл Барнс вскочил на ноги как ужаленный. Он заметался, вытаращив глаза, затем по мере того, как до него доходила правда, начал понемногу успокаиваться.

— Ты и твои злые шутки! — проворчал он.

Однако он не вернулся к ней, а стоял в некотором отдалении, мрачный и сосредоточенный.

— Правда, где она сейчас?

— Отправилась на ранчо Джека Триза.

— Но… — Он сделал выразительный жест. — Триз сумасшедший. Не случится ли… не опасно ли это?

— Она ходит туда только для того, чтобы играть с Терри, с этой красноречивой собакой. — Бонни села и стала вытряхивать из волос лиственную труху. — И я не думаю, что Триз там. Последний раз кто–то видел Бруно…

— Бруно? — повторил Барнс, подозрительно взглянув на нее.

— Я хотела сказать — Джека. — Ее сердце бешено застучало.

— Он как–то сказал, что несет ответственность за устройства, взорвавшиеся в верхних слоях атмосферы в тысяча девятьсот семьдесят втором году, — продолжал Барнс, испытующе глядя на нее.

Она ждала, чувствуя бешеное биение сердца. Тайна должна была выйти наружу рано или поздно.

— Он сумасшедший, — напомнила она, — так ведь? Он верит, что…

— Он верит, — сказал Хэл Барнс, — что он Бруно Блутгельд. Правильно?

Бонни пожала плечами:

— Да, среди прочего.

— Он и есть Бруно Блутгельд, не так ли? Об этом знаешь ты, Стокстилл, этот негр…

— Нет, негр не знает, — сказала она, — и прекрати называть его «этот негр». Его зовут Стюарт Макконти. Я говорила о нем с Эндрю, и он считает Стюарта очень симпатичной, интеллигентной, полной жизни и энтузиазма личностью.

Барнс сказал:

— Итак, доктор Блутгельд не погиб во время Катастрофы. Он явился сюда. Он был здесь все это время, жил среди нас — человек, больше всего виноватый в том, что произошло.

— Пойди и убей его, — сказала Бонни.

Барнс фыркнул.

— Я не шучу, — сказала Бонни, — мне теперь все равно. Если честно — я бы хотела, чтобы ты убил его.

Вот был бы поступок, достойный настоящего мужчины, подумала она. Хоть какое–нибудь разнообразие.

— Почему ты пыталась защитить его?

— Не знаю. — Ей не хотелось продолжать разговор на эту тему. — Давай вернемся в город.

Его общество утомляло ее, и она снова начала думать о Стюарте Макконти.

— У меня нет сигарет, — сказала она, — поэтому ты можешь довезти меня до табачной фабрики.

Она подошла к привязанной к дереву лошади Барнса, благодушно щипавшей высокую траву.

— Черномазый, — проговорил Барнс с горечью, — теперь ты собираешься переспать с ним. Я, конечно, безумно счастлив.

— Сноб, — сказала она. — К тому же ты боишься продолжать нашу связь, ты ведь хочешь покончить с этим. Что ж, когда ты в следующий раз встретишь Эди, можешь честно сказать ей: мы с твоей