/ / Language: Русский / Genre:sf_social / Series: Валис

Трансмиграция Тимоти Арчера

Филип Дик

Епископ Тимоти Арчер — нормальный человек, который в силу трагических обстоятельств сам себя водворяет в ненормальную» обстановку.

Филип Дик

Трансмиграция Тимоти Арчера

Ах, Бен!
Без перемен
Сидеть б в гостях
Нам на твоих пирах,
Что были в «Сан»,
В тавернах «Дог» и «Танн»,
Где славный наш союз
Мятежно избавлял от уз.
А стих твой все равно
Превосходил и пищу, и вино.

Мой Бен.
Стряхни свой тлен,
Даруй ум нам,
Блистал которым сам,
И научи,
Как вдруг не расточить
Сей ценный дар напрасно,
Использовать с рассудком ясным:
Ведь мудрости такой
Не будет боле в жизни всей земной.

Роберт Геррик ОДА БЕНУ ДЖОНСОНУ

1

Бэрфут проводит семинары в своем плавучем доме в Сосалито. Понять, почему мы на этой Земле, стоит сотню долларов. Также вам дают бутерброд, но в тот день есть мне не хотелось. Только что был убит Джон Леннон, и я думаю, что знаю, почему мы на этой Земле: узнать, что вы лишитесь того, что любите больше всего, возможно, всего лишь из-за ошибки в высших сферах, нежели по умыслу.

Поставив свою «хонду-цивик» у паркомата, я сидела и слушала радио. На каждой частоте уже можно было услышать все песни «Битлз», когда-либо ими написанные. Вот дерьмо, подумала я. Как будто я вернулась в шестидесятые и все еще замужем за Джефферсоном Арчером.

— Где здесь пятые ворота? — спросила я двух проходивших мимо хиппи.

Они не ответили. Я подумала, слышали ли они новость о Джоне Ленноне. Потом я подумала, какого черта меня волнует арабский мистицизм, суфии и вся та прочая фигня, о которой Эдгар Бэрфут рассказывает в своей еженедельной радиопрограмме на КПФА[1] в Беркли. Суфии — счастливчики. Они учат, что сущность Бога не в могуществе, мудрости или любви, но в красоте. Это совершенно новое представление для мира, неизвестное иудеям и христианам. Как и мне. Я все так же работаю в магазине «Мьюзик» на Телеграф-авеню в Беркли и пытаюсь расплатиться за дом, который Джефф и я купили, когда были женаты. Я получила дом, а Джефф — ничего. Такова была история его жизни.

Кто же в здравом уме будет интересоваться арабским мистицизмом, спрашивала я себя, запирая «хонду» и направляясь к ряду лодок. Особенно в погожий денек. Но, бл***, я уже проехала по мосту Ричардсона в Ричмонде, этой безвкусице, а затем мимо нефтеперерабатывающих заводов. Залив прекрасен. Полиция следит за вами на мосту Ричардсона: они засекают, когда вы вносите плату за проезд и когда съезжаете с моста на стороне Марина. Если вы оказываетесь в округе Марин слишком быстро, вам приходится изрядно раскошелиться.

Меня никогда не волновали «Битлз». Джефф как-то принес домой их альбом «Резиновая душа», и я сказала ему, что он скучен. Наш брак разваливался, и началом этого я считаю прослушивание «Мишель» миллиард раз, день за днем. Полагаю, это было где-то в 1966-м. Многие в районе Залива датируют события в своей жизни выходом альбомов «Битлз». Первый сольник Пола Маккартни был издан за год до того, как мы с Джеффом расстались. Когда я слышу «Пижона», я начинаю плакать. То был год, когда я жила в нашем доме одна. Не делайте этого. Не живите в одиночестве. Вплоть до самой смерти Джефф продолжал антивоенную деятельность, чтобы оставаться с людьми. Я ушла и слушала по КПФА барочную музыку, которую лучше бы так и оставили позабытой.

Так я впервые и услышала Эдгара Бэрфута, который поначалу произвел на меня впечатление придурка со слабым голоском и тоном безмерного наслаждения собственной мозговой деятельностью, радующегося как двухлетний ребенок при каждом последующем сатори.[2] Судя по всему, в районе Залива я была единственным человеком, кто так его воспринял. Позже я изменила свой взгляд: КПФА начали передавать записанные лекции Бэрфута поздно вечером, и я порой их слушала, пытаясь заснуть. В полудреме весь этот монотонный речитатив наполняется смыслом. Как-то несколько человек объяснили мне, что подобные действующие на подсознание послания были внесены во все передачи, транслировавшиеся в районе Залива где-то в 1973-м — почти наверняка марсианами. Послание, полученное мною при прослушивании Бэрфута, представляло собой следующее: в действительности вы хороший человек, и вам не следует позволять кому-то другому решать за вас. Как бы то ни было, по прошествии времени засыпать мне удавалось все легче и легче. Я позабыла Джеффа и тот свет, что исчез с его смертью, за исключением происшествий, время от времени врывавшихся в бытие моей души, обычно касавшихся какого-нибудь кризиса в Кооперативе на Юниверсити-авеню. Джефф раньше ввязывался в заварушки в Кооперативе. Я считала это смешным.

И теперь, осознала я, подходя к трапу на миленький плавучий дом Эдгара Бэрфута, я буду соотносить свою поездку на этот семинар с убийством Джона Леннона: эти два события для меня — одно целое. Хотя это не способ начать осмысление, решила я. Вернуться бы домой да раскурить косячок. Забыть этот нудящий голос образованности. Настало время пушек. Образованный или нет, вы ничего не можете поделать. Вы — продавец пластинок со степенью по гуманитарным наукам, полученной в Калифорнийском университете. «Добро утратило убежденья»… Что-то вроде этого. «Что ныне зверь… ползет в Вифлеем к своему рождеству».[3] Тварь горбатая, кошмар мира. У нас была контрольная по Йитсу. Я получила пять с минусом. Я была прилежной. Раньше я могла просидеть на полу весь день, поедая сыр и попивая козье молоко, погрузившись в постижение длиннющего романа… Я прочла все длинные романы. Я получила образование в Калифорнийском университете. Я живу в Беркли. Я прочла «В поисках утраченного времени»[4] и ничего из него не помню. Как говорится, выпала из двери, в которую вошла. Мне не принесли пользы все эти годы в библиотеке в ожидании, когда загорится мой номер, означающий, что принесли заказанную книжку к стойке. И наверняка это справедливо для большинства людей.

Но эти годы остаются в моей памяти как славные времена, в которые мы были много сообразительнее, нежели это обычно признается. Мы знали точно, что нам надо делать, — и режиму Никсона пришлось уйти. То, что мы делали, делали осознанно, и никто из нас об этом не жалеет. Теперь Джефф Арчер мертв, а с сегодняшнего дня мертв и Джон Леннон. И другие мертвецы лежат вдоль пути, как будто прошел огромный срок. Быть может, суфии с их убежденностью во врожденной красоте Бога смогут сделать меня счастливой. Быть может именно поэтому я поднимаюсь по сходням на этот роскошный плавучий дом: осуществляется план, в котором все эти печальные смерти складываются во что-то, а не в ничто, и каким-то образом обращаются в радость.

Худой до ужаса парень, походивший на нашего друга Джо-наркомана, остановил меня:

— Билет?

— Вы имеете в виду это? — Я вытащила из сумочки открытку, которую Бэрфут прислал мне по получении моей сотни долларов. В Калифорнии вы покупаете образование точно так же, как и горох в супермаркете — по величине и весу. Взвесьте мне, пожалуйста, четыре фунта образования, сказала я себе. Нет лучше дайте десять. У меня и вправду заканчивается.

— Проходите на корму, — сказал худой.

— Приятно провести вам время, — ответила я.

Впервые увидев Эдгара Бэрфута, хочется сказать: да он ремонтирует коробки передач! Ростом он около пяти-шести футов, и из-за его большого веса создается впечатление, что питается он исключительно калорийной пищей фаст-фудов — в общем, гамбургерами. Он лыс. Для данной области мира и данного периода развития человеческой цивилизации он одевается совершенно неправильно: носит длинное шерстяное пальто, самые обыкновенные коричневые брюки и синюю хлопковую рубашку… Но вот туфли его как будто дорогие. Не знаю, можно ли назвать эту штуку на его шее галстуком. Возможно, его пытались повесить, а он оказался слишком тяжелым, веревка оборвалась, и он пошел дальше по своим делам. Образование и выживание идут рука об руку, сказала я себе, усаживаясь на дешевый складной стул. Там и сям уже сидело несколько человек, в основном молодых. Мой муж мертв, как и его отец. Любовница его отца проглотила флакон барбитуратов и теперь в могиле, в вечном сне, каковой и был целью этого поступка. Слон[5] вышел из шахматной игры, а с ним и норвежка-блондинка, которую, если верить Джеффу, тот содержал за счет Епископского дискреционного фонда — шахматы и надувательство. Времена сейчас странные, но те были куда страннее.

Эдгар Бэрфут стоя перед нами, жестом попросил подсесть поближе. Я подумала, что случится, если я закурю сигарету. Однажды я закурила в индуистском монастыре после лекции по Ведам. На меня обрушилось всеобщее презрение плюс резкий тычок в бок. Я оскорбила величественное. Странно, что величественное умирает точно так же, как и обычное. В епископе Тимоти Арчере была уйма величественности — по весу и величине, — и это не принесло ему пользы. Как и остальные, он лежит в земле. К черту все эти духовные штуки. К черту устремления. Он искал Иисуса. Даже больше, он искал то, что предшествовало Иисусу, — настоящую правду. Довольствуйся он подделкой, то до сих пор был бы жив. Есть над чем подумать. Люди помельче, принимая фальшь, остаются жить, чтобы нести ее, они не гибнут в пустыне Мертвого моря. Самый выдающийся епископ современной эпохи погиб, потому что сомневался в Иисусе. Урок для других. Так что, вероятно, у меня есть образование, и я знаю то, в чем можно не сомневаться. Также я знаю, что с собой нужно брать больше двух бутылок кока-колы, если едешь в пустыню за десять тысяч миль от дома. Пользуюсь картой с заправочной станции, словно я все еще в центре Сан-Франциско. По ней можно определить местоположение Портсмут-Сквер, но отнюдь не местоположение подлинного источника христианства, скрытого от мира двадцатью двумя столетиями.

Вернусь домой и скурю косячок, сказала я себе. Это пустая трата времени. С момента, когда умер Джон Леннон, все стало пустой тратой времени, в том числе и оплакивание этого. Я отказалась от траура в Великий пост… то есть я перестала горевать.

Воздев к нам руки, Бэрфут начал говорить. Я обращала мало внимания на то, что он говорил, да и быстро об этом забыла — как говорится в одном знаменитом выражении.[6] Я была полнейшей дурой, заплатив сто баксов, чтобы выслушивать это. Человек перед нами был весьма толковым, поскольку сам не отдавал денег — их отдали мы. Вот так и вычисляется мудрость — через тех, кто платит. Это я усвоила. Мне следовало бы научить этому суфиев, а также христиан, особенно епископов епископальной церкви с их фондами. Выложи мне сотню баксов, Тим. Представьте, что епископа называют Тимом. Или Папу Джорджем или Биллом, как ящерицу в Алисе. Насколько я помню, Билл спускался по дымоходу. Малопонятная связь. Как и то, о чем говорит Бэрфут, на это не обращают внимания, и никто этого не помнит.

— Смерть в жизни, — говорил Бэрфут, — а жизнь в смерти. Две модальности, как инь и ян, одного простирающегося континуума. Двуликий «холон»,[7] как это называл Артур Кестлер. Вы должны постичь двуликого Януса. Одно переходит в другое, как веселый танец. Это бог Кришна танцует в нас и через нас, все мы — Кришна, который, если вы помните, явился в форме времени. Это его настоящий и универсальный образ. Окончательная форма, разрушитель человечества… всего, что существует. — Он блаженно улыбнулся нам.

Подобную чушь, подумала я, стерпят только в районе Залива. К нам обращается двухлетний ребенок. Боже, как все это глупо! Я почувствовала свое давнишнее отвращение, гневное, которое мы культивировали в Беркли, что так нравилось Джеффу. Для него было сущим удовольствием извлекать гнев из любого пустяка. Мое удовольствие — сносить чушь. Платя за это деньги.

Я ужасно боюсь смерти, подумала я. Это смерть разрушила меня, а не Кришна, разрушитель человечества. Это смерть — разрушитель моих друзей. Она выбрала их, не потревожив никого другого. Бл***ая смерть, думала я. Ты обрушилась на то, что я люблю. Ты воспользовалась их глупостью и одержала победу. Ты злоупотребляешь глупцами, что по-настоящему плохо. Эмили Дикинсон несла наглую ложь, когда лепетала о «доброй Смерти».[8] Какая омерзительная мысль, что смерть добра. Она никогда не видела груды из шести разбившихся машин на магистрали Ист-Шор. Искусство, как и теология, есть расфасованное жульничество. Низы борются, пока я ищу Бога по учебникам. Бог, онтологические аргументы «за». И еще лучше: практические аргументы «против». Такого перечня не существует. А он весьма бы помог, появись вовремя: аргументы «против» глупы — онтологические и эмпирические, древние и современные (поищите здравый смысл). Неприятность получения образования заключается в том, что на это уходит много времени. Оно отбирает лучшую часть вашей жизни, и когда вы заканчиваете, то все, что вы знаете, — это что вы получили бы больше выгод, занявшись банковским делом. Интересно, задаются ли банкиры подобными вопросами. Скорее, они спрашивают, какая на сегодня приходится базовая ставка. И если банкир отправляется в пустыню Мертвого моря, то наверняка берет с собой ракетницу, флягу, паек и нож. Но не распятие, проявляя опрометчивый идиотизм, чтобы помнить о нем. Разрушитель человечества на магистрали Ист-Шор и, кроме того, моих надежд — Кришна, ты получил всех нас. Удачи тебе в других посягательствах! Поскольку они равным образом достойны одобрения в глазах других богов.

Я все надумываю, пришло мне в голову. Эти страсти — чушь. Я выродилась, слоняясь по интеллектуальному обществу района Залива. Я мыслю, как говорю, — напыщенно и загадками. Я не личность, но самоувещевающий глас. Даже хуже: я излагаю, как слышу. Мусор на входе (как говорят студенты компьютерных наук) — мусор на выходе. Мне следует встать и задать мистеру Бэрфуту какой-нибудь бессмысленный вопрос, а затем отправиться домой, пока он формулирует совершенный ответ. Так он побеждает, а я получаю возможность уйти. Выигрываем мы оба. Ведь он меня не знает, а я не знаю его, за исключением нравоучительного голоса. Он уже бьет рикошетом в моей голове, подумала я, а это только начало, это первая лекция из многих. Нравоучительная болтовня… имя черного слуги семьи Арчеров в какой-нибудь телевизионной комедии положений, «Нравоучительный, давай неси свою черную задницу сюда, слышишь меня?» То, что говорит этот забавный человечек, важно: он обсуждает Кришну и как умирают люди. Это та тема, которую я, основываясь на собственном опыте, считаю значительной. Мне следует ее знать, поскольку она мне близка. Она маячит в прошлых годах моей жизни, и она никуда не исчезнет.

Однажды мы обзавелись старым фермерским домиком. Когда включали тостер, замыкало проводку. В дождь с лампочки на потолке на кухне капала вода. Время от времени Джефф заливал крышу черным гудроном из кофейной жестянки, чтобы она не текла, — мы не могли позволить себе даже тонкой бумаги. От гудрона толку не было. Наш дом вместе с другими подобными располагался в низинной части Беркли, на Сан-Пабло-авеню, близ Дуайт-Уэй. Хорошее заключалось в том, что Джефф и я могли дойти до ресторана «Неудача» и посмотреть на Фреда Хилла, агента КГБ (как утверждали некоторые), стряпавшего салаты, владевшего местом и решавшего, чьи картины можно вывесить на бесплатной выставке. Когда Фред много лет назад приехал в город, все члены Партии в районе Залива застыли от страха — то был намек, что поблизости советский наемный убийца. По этому можно было понять, кто являлся членом Партии, а кто нет. Страх царил среди посвященных, остальные же беспокойства не проявляли. Как будто эсхатологический судия выделял преданных овец из числа обычных — вот только в этом случае овцы дрожали.

Мечты о нищете пробуждали в Беркли глобальное удовольствие в сочетании с надеждой, что политическая и экономическая ситуация ухудшится, превратив страну в руины, — в этом заключалась теория активистов. Несчастье такое огромное, что оно погубило бы каждого, в крахе увязли бы как виноватые, так и невинные. Мы были тогда и остаемся и поныне совершенно безумными. Быть безумным грамотно. Например, вам надо быть безумным, чтобы назвать свою дочь Гонерилья.[9] Как нам рассказывали на кафедре английского языка в Калифорнийском университете, для патронов театра «Глобус» безумие было смешным. Теперь оно не смешит. Дома вы великий художник, но здесь вы всего лишь автор сложной книги «Здесь подходит любой».[10] Большое дело, подумала я. Совать свой длинный нос в чьи-то дела. И за это, как и за эту речь, мы платим хорошие деньги. Вы можете подумать, что столь долгая бедность могла бы научить меня уму-разуму и получше, будь все так. Сработал инстинкт самосохранения.

Я последний живой человек, кто знал епископа Калифорнийской епархии Тимоти Арчера, его любовницу и его сына — моего мужа, домовладельца и главы семьи для проформы. Кто-то должен начать — было бы лучше, если бы больше никто не пошел тем путем, который они прошли вместе, добровольно вызываясь на смерть, — каждый из них, как Парцифаль, законченный дурак.

2

Дорогая Джейн Мэрион!

В течение двух дней два человека (один — знакомый редактор, другой — знакомый писатель) порекомендовали мне «Зеленый переплет». Оба, в сущности, сказали одно и то же: если я хочу знать, что происходит в современной литературе, то мне чертовски не помешало бы ознакомиться с вашей работой. Когда я принесла книгу домой (мне сказали, что первое эссе — самое лучшее и начать следует с него), я поняла, что в нем вы обратились к Тиму Арчеру. Так что я прочла его. Он внезапно ожил, мой друг. Это причинило мне ужасную боль, а не радость. Я не могу писать о нем, поскольку не писатель, хотя в Калифорнийском университете и специализировалась по английскому языку. Как бы то ни было, однажды я в качестве тренировки села и нацарапала фиктивный диалог между ним и мною — посмотреть, смогу ли я хоть как-нибудь уловить ритм его бесконечного потока речи. Я нашла, что это мне по силам, но, как и сам Тим, диалог оказался мертвым.

Иногда люди спрашивают меня, каким он был, но я не христианка и поэтому не сталкиваюсь со священниками часто, хотя раньше такое и бывало. Его сын Джефф был моим мужем, поэтому я знала Тима скорее как человека. Мы частенько разговаривали о теологии. Когда Джефф покончил с собой, я встречала Тима и Кирстен в аэропорту Сан-Франциско. Они на какое-то время вернулись из Англии, где встречались с официальными переводчиками Летописей саддукеев[11] — именно в тот период своей жизни Тим и начал полагать, что Христос был подделкой и что подлинная религия была у секты саддукеев. Он спрашивал меня, как ему приступить к донесению этой вести до своей паствы. Это было еще до Санта-Барбары. Он скрывал Кирстен в простой квартирке в Злачном квартале Сан-Франциско. Туда были вхожи лишь очень немногие. Джефф и я, конечно, были в их числе. Помню, когда Джефф знакомил меня со своим отцом, Тим подошел ко мне и сказал: «Меня зовут Тим Арчер». Он не упомянул, что был епископом. Хотя и носил перстень.

Именно я приняла телефонный звонок о самоубийстве Кирстен. Мы еще не отошли после самоубийства Джеффа. Мне пришлось стоять и слушать, как Тим говорит мне, что Кирстен «только что ушла». Я смотрела на своего младшего брата, по-настоящему любившего Кирстен. Он собирал модель истребителя СПАД XIII из бальзового дерева — он знал, что звонит Тим, но, конечно же, не знал, что теперь Кирстен, как и Джефф, мертва.

Тим отличался от всех, кого я когда-либо знала, в том отношении, что мог поверить во все что угодно, и тут же стал бы действовать исходя из своей новой веры — то есть до тех пор, пока не натолкнулся бы на новую веру и не начал поступать согласно ей. Например, он был уверен, что психические заболевания сына Кирстен, бывшие весьма тяжелыми, вылечил бы медиум. Однажды, смотря интервью Тима, которое брал телеведущий Дэвид Фрост, я вдруг поняла, что он говорит обо мне и Джеффе… Однако между тем, что он говорил, и действительным положением дел не было никакой реальной связи. Джефф тоже смотрел, но он не понимал, что его отец говорит о нем. Подобно средневековым реалистам,[12] Тим верил, что слова являются реальными вещами. Если что-то можно облечь в слова, то de facto оно истинно. Это-то и стоило ему жизни. Меня не было в Израиле, когда он умер, но я ясно могу себе представить его изучающим карту в пустыне точно так же, как он смотрел бы на карту, купленную на заправочной станции в центре Сан-Франциско. Карта говорит, что если вы проедете «х» миль, вы прибудете на место «у», вследствие чего он заводит машину и проезжает «х» миль, зная, что «у» будет там: так сказано на карте. Человек, сомневавшийся в каждом догмате христианской доктрины, верил всему написанному.

Однако лично для меня событие, более всего его характеризовавшее, имело место однажды в Беркли. Джефф и я должны были встретиться с Тимом в условленном месте в условленное время. Тим подъехал с опозданием. Затем появился бежавший за ним взбешенный оператор бензоколонки. Тим заправился на его станции, а затем задним ходом проехал по насосу, расплющив его всмятку, после чего умчался, поскольку опаздывал на встречу с нами.

— Ты сломал мой насос! — проревел задыхающийся оператор совершенно вне себя. — Я вызову полицию! Ты смылся! Мне пришлось за тобой бежать!

Мне хотелось увидеть, скажет ли Тим этому человеку, крайне разгневанному, но в действительности занимающему весьма скромное положение в социальной иерархии, представителю низа лестницы, на которой Тим все-таки стоял на самом верху… так вот, мне хотелось увидеть, сообщит ли Тим ему, что он епископ Калифорнийской епархии, известен всему миру, числится в друзьях у Мартина Лютера Кинга-младшего, Роберта Кеннеди, что он влиятельный и знаменитый человек, в данный момент просто не облаченный в церковные одеяния. Тим не сообщил. Он кротко извинился. Через какое то время оператору заправки стало понятно, что он имеет дело с тем, для кого не существует больших ярко раскрашенных металлических насосов, что он имеет дело с человеком, который едва ли не буквально живет в другом мире. Этим другим миром было то, что Тим и Кирстен называли «Другой Стороной», и шаг за шагом эта Другая Сторона втянула в себя их всех: сначала Джеффа, затем Кирстен и, неминуемо, самого Тима.

Порой я говорю себе, что Тим все еще существует, но теперь полностью в этом другом мире. Как там Дон Маклин выразил это в своей песне «Винсент»? «Этот мир не был предназначен для такого прекрасного, как ты». Прямо о моем друге — этот мир действительно не был реальным для него, и поэтому я считаю, что для него это был неправильный мир. Где-то совершили ошибку, и в глубине души он осознавал это.

Когда я вспоминаю о Тиме, то думаю:

А все мне чудится: гуляет
Он в этих рощах, на лужок,
Промокший от росы, ступает…[13]

Как это выразил Йитс.

Спасибо за вашу работу о Тиме, но на какой-то миг мне стало больно вновь увидеть его живым. Полагаю, это мера величия литературной работы, коль она может этого добиться.

Кажется, это было в романе «Контрапункт» Олдоса Хаксли, когда один из персонажей звонит другому и возбужденно восклицает: «Я только что нашел математическое доказательство существования Бога!» Будь это Тим, он на следующий же день нашел бы другое доказательство, противоречащее первому, и уверовал бы в него с такой же легкостью, как если бы он находился в цветнике, и каждый цветок был новым и отличным от другого, а он по очереди открывал бы каждый и одинаково восхищался всеми, но забывал те, что были прежде. Он безусловно, был верен своим друзьям. Тем, кого не забывал. Тем, кто были его постоянными цветами.

Странное в том, миссис Мэрион, что в некотором отношении я тоскую по нему больше, нежели по своему мужу. Возможно, он произвел на меня неизгладимое впечатление. Не знаю. Быть может, вы сможете объяснить мне, ведь вы писатель.

Искренне ваша,

Эйнджел Арчер

Я написала это письмо известному автору «Нью-Йорк литерари истэблишмент» Джейн Мэрион, чьи эссе публикуются в лучших малотиражных журналах. Я не ожидала ответа и не получила такового. Быть может ее издатель, которому я отправила письмо, прочел его и смахнул в урну, уж не знаю. Эссе Мэрион о Тиме привело меня в бешенство — оно полностью основывалось на заимствованной информации. Мэрион не была знакома с Тимом, но все равно написала о нем. Она сказала о Тиме, что он «разрывал дружбу, когда это способствовало его целям», или что-то в подобном духе. Тим никогда в своей жизни не разрывал дружбу.

Та моя и Джеффа встреча с епископом была весьма важной. В двух отношениях: официальном и, как оказалось, неофициальном. Касательно официальной стороны, я предложила и намеревалась провести встречу, объединение, между епископом Арчером и моей подругой Кирстен Лундборг, представлявшей ФЭД в районе Залива. Феминистское эмансипационное движение хотело, чтобы Тим выступил перед ними с речью, и бесплатно. Они считали, что, как жена сына епископа, я могу с этим справиться. Излишне говорить, что Тим, по-видимому, не понимал всей ситуации, но это была не его вина. Ни Джефф, ни я не вводили его в курс дела. Тим полагал, что мы собираемся вместе пообедать в «Неудаче», об этом ресторане он уже слышал. Обед оплатил бы он, так как в тот год — да и, коли на то пошло, в предыдущий тоже — у нас совсем не было денег. Как машинистка адвокатской конторы на Шаттук-авеню я была предполагаемым кормильцем семьи. Адвокатская контора состояла из двух парней из Беркли, принимавших участие во всех движениях протеста. Они обеспечивали защиту в делах, касавшихся наркотиков. Их фирма называлась «Адвокатская контора и свечной магазин Барнса и Глисона» — они продавали свечи ручной работы или, по крайней мере, выставляли их. Это был способ Джерри Барнса оскорблять собственную профессию и давать понять, что в его намерения не входит получение какого-либо дохода. Что касается этой цели, то здесь он преуспевал. Помню, однажды благодарный клиент расплатился с ним опиумом — черным бруском, выглядевшим как плитка горького шоколада. Джерри совершенно не понимал, что с ним делать. В конце концов, он кому-то его отдал.

Было интересно наблюдать, как Фред Хилл, агент КГБ, приветствует всех своих клиентов — как и положено хорошему владельцу ресторана, пожимая им руки и улыбаясь. У него были холодные глаза. Ходили слухи, что он имеет право убивать тех партийцев, кто проявлял упрямство. Тим едва ли обратил внимание на Фреда Хилла, когда этот сукин сын вел нас к столику. Я гадала, что сказал бы Епископ Калифорнийский, если бы узнал, что человек, подававший нам меню, был, здесь, в США, русским под вымышленным именем, да еще офицером советской секретной службы. А может, все это было мифом Беркли. Как и в течение многих предшествующих лет, Беркли и паранойя спали в одной постели. Конца войны во Вьетнаме было даже не видать.

Никсону все же приходилось выводить американские войска. До Уотергейта пока еще было несколько лет. Государственные агенты рыскали по району Залива. Мы, независимые активисты, каждого подозревали в коварстве и не доверяли ни правым, ни Компартии США. Если в Беркли и было что-то, ненавидимое всеми без исключения, то это была вонь полиции.

— Привет, ребята, — сказал Фред Хилл. — Сегодня мясной суп с овощами. По бокалу вина, пока решаете?

Мы все трое хотели вина при условии, что оно не будет от калифорнийской компании «Галло», и Фред Хилл отправился за ним.

— Он полковник КГБ, — сообщил Джефф епископу.

— Очень интересно, — ответил Тим, внимательно изучая меню.

— Им и вправду мало платят, — вставила я.

— Это могло бы быть причиной, почему он открыл ресторан, — сказал Тим, оглядываясь на другие столики и клиентов. — Интересно, есть ли у них черноморская икра? — Взглянув на меня, он спросил: — Ты любишь икру, Эйнджел? Осетровую икру, хотя порой вместо нее подсовывают икру пинагора. Но обычно она красного цвета и крупнее. И много дешевле. Мне она не нравится — икра пинагора, естественно. В известном смысле, говорить «икра пинагора» — оксюморон. — Он засмеялся, скорее самому себе.

Черт подумала я.

— Что-то не так? — спросил Джефф.

— Не понимаю, где Кирстен, — ответила я и посмотрела на часы.

Епископ заметил:

— Истоки феминистского движения можно найти в «Лисистрате». «Должны мы воздержаться от мужчин… — Он снова рассмеялся. — Засовами из дуба… — Он умолк, словно размышляя, продолжать ли, — загородили входы».[14] Здесь игра слов. «Загородили входы» подразумевает как ситуацию неподчинения в целом, так и недопускание до влагалищ.

— Па, — произнес Джефф, — мы пытаемся определить, что заказывать, ладно?

Епископ ответил:

— Если ты имеешь в виду, что мы пытаемся решить, что нам съесть, то мое замечание вполне приемлемо. Аристофан его бы оценил.

— Ну-ну, — отозвался Джефф.

Вернулся Фред Хилл с подносом.

— Бургундское «Луи Мартини». — Он поставил три бокала. — Простите мне мое любопытство — вы ведь епископ Арчер?

Епископ кивнул.

— Вы принимали участие в марше доктора Кинга в Сельме.

— Да, я был в Сельме, — подтвердил епископ.

Я встряла:

— Расскажи ему свою шутку о влагалищах, — и обратилась к Фреду Хиллу: — Епископ знает неплохую шутку о влагалищах из старины.

Посмеиваясь, епископ Арчер пояснил:

— Она имеет в виду, что шутка из старины. Не запутайтесь с синтаксисом.

— Доктор Кинг был великим человеком, — продолжал Фред Хилл.

— Он был самым великим человеком, — ответил епископ. — Я буду сладкое мясо.

— Отличный выбор, — оценил Фред Хилл, записывая. — Позвольте мне также порекомендовать вам фазана.

— Я буду оскаровскую телятину, — определилась я.

— И я тоже, — сказал Джефф.

Он казался угрюмым. Я знала, что он не одобрял мое использование дружбы с епископом, чтобы добиться бесплатного выступления перед ФЭД или любой другой группировкой. Ему было известно, как легко вытянуть бесплатную речь из его отца. Он и епископ были одеты в темные шерстяные деловые костюмы, и Фред Хилл, известный агент КГБ и массовый убийца, конечно же, тоже был в костюме и при галстуке.

В тот день, сидя с ними, облаченными в деловые костюмы, я задумалась, а не примет ли Джефф духовный сан, как это сделал его отец. Оба выглядели серьезными, вкладывая в задачу выбора блюд ту же энергию и торжественность, что и в любое другое дело, но у епископа профессиональная поза как-то странно перемежевывалась с остроумием… Хотя, как и сейчас, остроумие никогда не производило на меня впечатление чего-то действительно правильного.

Пока мы ели суп, епископ Арчер рассказывал о предстоящем ему разбирательстве по обвинению в ереси. Он находил эту тему бесконечно восхитительной. Некоторые епископы «библейского пояса»[15] всеми силами стремились свалить его, так как в нескольких своих опубликованных статьях и на проповедях в соборе Божественной Благодати он заявлял, что с апостольских времен никто ни разу не видел, как собственных ушей, Святого Духа. Из этого Тим заключил, что догмат о Троице ошибочен. Если бы Святой Дух и вправду был воплощением Бога, равным Иегове или Христу, то, несомненно, он до сих пор пребывал бы с нами. Речи на неведомых языках в состоянии экстаза его не убеждали. За годы служения епископальной церкви он повидал немало подобного, но расценивал это как самовнушение и слабоумие. Далее, скрупулезное изучение Деяний апостолов выявило, что апостолы на Троицын день, когда на них снизошел Святой Дух и наделил «даром говорения на языках», говорили на чужих языках, которые окружающие все же понимали. Это не глоссолалия, как это сейчас называют, но ксеноглоссия.[16] Пока мы ели, епископ фыркал над ловким ответом Петра на обвинение, что одиннадцать апостолов пьяны: громким голосом Петр провозгласил перед насмехающейся толпой, что невозможно, чтобы апостолы были пьяны, ибо было всего девять часов утра.[17] Между ложками супа епископ громко размышлял, что ход истории Запада мог бы быть совершенно иным, если бы девять было пополудни, а не до полудня. Джефф как будто скучал, а я поглядывала на часы и гадала, где же Кирстен. Может, она застряла в парикмахерской. Она вечно беспокоилась о своих белокурых волосах, особенно перед важными событиями.

Епископальная церковь верует в догмат Троицы, и если не принимать его, безусловно, и не проповедовать о нем, то быть священником или епископом этой церкви нельзя — ну, это называется Никейским символом веры:

…И в Духа Святого, Господа, Животворящего,
от Отца и Сына исходящего,
с Отцом и Сыном
поклоняемого и прославляемого…[18]

Так что епископ Макклари из Миссури был прав: Тим действительно совершил ересь. Однако, до того как стать пастором епископальной церкви, Тим был практикующим адвокатом. Он наслаждался предстоящим разбирательством по обвинению в ереси. Епископ Макклари знает Библию, знает каноническое право, но Тим напустит тумана, пока тот не перестанет отличать верх от низа. Тим все это знал заранее. Столкнувшись с судом, он оказался в родной стихии. Даже более того, Тим писал книгу о нем: он выиграет суд да к тому же и подзаработает денег. Статьи и даже передовицы на эту тему появились во всех газетах Америки. Осудить кого-либо за ересь в семидесятых годах двадцатого века и вправду было весьма затруднительно.

Слушая нескончаемо распространявшегося Тима, я вдруг подумала, что он намеренно совершил ересь, дабы навлечь на себя суд. По крайней мере, сделал это бессознательно. Это было, как говорится, ловким карьерным ходом.

— Так называемый «дар говорения на языках», — бодро вещал епископ, — аннулирует единый язык, утраченный во время покушения на Вавилонскую башню, то есть покушения на ее строительство. В тот день, когда кто-нибудь из моей паствы проснется и заговорит на валлонском, — что ж, в тот день я уверую, что Святой Дух существует. Я не уверен, что он когда-либо существовал. Апостольская концепция Святого Духа основывается на древнееврейском «руах», духе Бога. Однако дух этот женский, не мужской. «Она» затрагивает мессианские ожидания. Христианство переняло эту идею у иудаизма, а когда в него обратилось достаточное количество язычников — неевреев, если вам угодно, — от концепции отказались, поскольку она все равно была значима лишь для евреев. Для новообращенных из эллинов она не имела какого бы то ни было смысла, хотя Сократ и утверждал, что у него есть внутренний голос, или даймон, который направляет его… Это дух-покровитель, не путайте со словом «демон», которое, конечно же, подразумевает несомненно злого духа. Эти два термина часто путают. Я еще успею выпить коктейль?

— У них здесь только пиво и вино, — ответила я.

— Мне надо позвонить, — сказал епископ. Он промакнул подбородок салфеткой, поднялся и огляделся. — Здесь есть телефон?

— Телефон есть на шевроновской заправке, — съехидничал Джефф. — Но если ты вернешься, то разнесешь еще один насос.

— Просто не понимаю, как это произошло, — начал объясняться епископ. — Я ничего не почувствовал и не увидел. Я узнал лишь только когда… Альберс? Я записал его имя. Когда он предстал в истерике. Быть может, это-то и было манифестацией Святого Духа. Надеюсь, моя страховка не истекла. Всегда неплохо иметь автомобильную страховку.

— Говорил он отнюдь не на валлонском языке, — пошутила я.

— Это да, — откликнулся Тим. — Но он не был и вразумительным. Так что это могла быть глоссолалия, насколько я понимаю. Может, это свидетельство, что Святой Дух пребывает здесь. — Он снова уселся. — Мы чего-то ждем? — спросил он меня. — Ты все смотришь на часы. У меня только час, затем мне нужно опять в город. Препятствие, чинимое этой догмой, заключается в том, что она умаляет в человеке творческий дух. Альфред Норт Уайтхед одарил нас идеей Бога в процессе развития, а он является — или являлся — видным ученым. Теология процесса. Все это отсылает к Якобу Бёме и его «нет-да» божеству, его диалектическому божеству, предвосхитившему Гегеля. Бёме основывался на Августине. «Sic et non»,[19] вы слышали об этом. В латыни нет точного слова для «да». «Sic» как будто ближе всего, но в общем оно более правильно переводится как «так», «поэтому» или «в связи с этим». «Quod si hoc nunc sic incipiam? Nihil est. Quod si sic? Tantumdem egero. Et sic…»[20] — Он остановился, нахмурившись. — «Nihil est». В разделительном языке — лучший пример которого английский — это буквально означает «ничто есть». Конечно же, у Теренция имеется в виду «нет», с подразумеваемыми опущенными словами. И все же выражение из двух слов «nihil est» обладает огромным воздействием. Поразительная способность латыни — сжимать значения в весьма немногие возможные слова. Это плюс точность, безусловно, два ее самых замечательных качества. В английском, впрочем, много больший словарный состав.

— Па, — прервал его Джефф, — мы ждем подругу Эйнджел. Я говорил тебе о ней на днях.

— Non video, — ответил епископ. — Я говорю, что не вижу ее — «ее» должно подразумеваться. Смотрите-ка, тот человек хочет нас сфотографировать.

К нашему столику подошел Фред Хилл с зеркальным фотоаппаратом со вспышкой.

— Ваша светлость, вы не возражаете, если я вас сфотографирую?

— Давайте я сниму вас вместе, — сказала я, вставая, и посоветовала Хиллу: — Повесите фотографию на стену.

— Я не против, — отозвался Тим.

Кирстен Лундборг все-таки успела на обед. Она выглядела несчастной и усталой и долго не могла найти в меню чего-либо на свой вкус. Она заказала лишь бокал белого вина, ничего не ела, говорила очень мало, но курила одну сигарету за другой. На ее лице стали заметны морщины от переутомления. Тогда мы не знали, что у нее был легкий хронический перитонит, который мог привести — что и случилось очень скоро — к очень тяжелым последствиям. Едва ли она обращала на нас какое-либо внимание. Я полагала, что она впала в одну из своих периодических депрессий. В тот день я действительно не знала, что она была больна физически.

— Ты заказала бы хоть тост и яйцо всмятку, — проявил участие Джефф.

— Нет, — покачала головой Кирстен. — Мое тело пытается умереть, — добавила она немного погодя. Она не пожелала вдаваться в подробности.

Нам стало неловко. Я подумала, что она над этим и убивается. А может, и нет. Епископ Арчер смотрел на нее внимательно и с явным сочувствием. Мне стало интересно, не собирается ли он предложить ей возложение рук. Они делают это у себя в епископальной церкви. Скорость выздоровления вследствие этого не засвидетельствована ни в каких известных мне источниках, что, пожалуй, и к лучшему.

В основном она говорила о своем сыне Билле, которого из-за проблем с психикой не взяли в армию. Это, казалось, одновременно и радовало, и раздражало ее.

— Я удивлен, что у вас такой взрослый сын, уже подлежащий призыву, — заметил епископ.

С минуту Кирстен молчала. Ее черты, искаженные мукой, немного разгладились. Я ясно видела, что замечание Тима ее развеселило.

В этот период своей жизни она выглядела весьма привлекательно, но нескончаемые тяготы налагали свой отпечаток как на ее облик, так и на то эмоциональное впечатление, что она производила. Хотя я и восторгалась ею, я равным образом знала, что Кирстен никогда не упустит возможности выдать какое-нибудь жесткое замечание — недостаток, который она, по сути, отточила до таланта. Ее идея, судя по всему, заключалась в том, что при достаточной ловкости людей можно обижать, и они это снесут, топорность же и грубость просто так с рук не сойдут. Это основано на искусстве владения словом. О вас судят, как о выступлениях конкурсантов, по уместности слов.

— Билл в этом возрасте только физически, — наконец ответила Кирстен. Но теперь она выглядела много бодрее. — Как там недавно сказал комик в программе Джонни Карсона? «Моя жена не пойдет к пластическому хирургу, она хочет настоящее». Я была в парикмахерской, поэтому и опоздала. Однажды, как раз когда мне нужно было лететь во Францию, мне сделали такую прическу, что — она улыбнулась — я выглядела как клоун. Все то время, что я была в Париже, я носила «бабушку»[21] и всем говорила, что направляюсь в Нотр-Дам.

— Что такое «бабушка»? — спросил Джефф.

— Русская крестьянка, — ответил епископ Арчер.

Внимательно посмотрев на него, Кирстен сказала:

— Да, это так. Должно быть, я упомянула не то слово.

— Вы упомянули то слово, — успокоил епископ. — Название отреза материи, которым повязывают голову, происходит…

— О боже, — выдохнул Джефф.

Кирстен улыбнулась и пригубила вина.

— Я так понимаю, вы член ФЭД, — продолжил епископ.

— Я и есть ФЭД. — ответила Кирстен.

— Она — одна из его основательниц, — пояснила я.

— Знаете, у меня весьма строгий взгляд на аборты, — уведомил епископ.

— Знаете, — парировала Кирстен, — у меня тоже. В чем заключается ваш?

— Мы убеждены, что нерожденные обладают правами, которыми их наделил не человек, но Всемогущий Бог, — произнес епископ. — Право отбирать человеческую жизнь отвергается еще со времен десяти заповедей.

— Вот об этом я и спрошу вас. Как вы думаете, у человека остаются права, когда он или она умер?

— Простите? — не понял епископ.

— Ну, вы предоставляете им права до того, как они родились. Почему бы им не предоставлять те же права после того, как они умерли?

— На самом деле права после смерти у них все-таки есть, — заметил Джефф. — Без распоряжения суда вы не сможете воспользоваться трупом или органами, изъятыми у него для…

— Я пытаюсь доесть эту оскаровскую телятину, — прервала я, предвидя бесконечный спор впереди, который мог бы закончиться отказом епископа Арчера бесплатно выступить для ФЭД. — Можем мы поговорить о чем-нибудь другом?

Ничуть не смутившись, Джефф продолжил:

— Я знаю парня, который работает в конторе коронера. Он рассказывал мне, что однажды они ворвались в отделение интенсивной терапии в… забыл, какой больницы. Короче, женщина только что умерла, а они зашли и вырезали у нее глаза для трансплантации еще до того, как приборы прекратили регистрировать признаки жизни. Он сказал, что подобное происходит постоянно.

Какое-то время мы сидели, молча — Кирстен потягивала вино, остальные ели. Епископ Арчер, однако, продолжал смотреть на Кирстен с сочувствием и беспокойством. Позже, не тогда, мне пришло в голову, что он почувствовал, что в скрытой форме она физически больна, почувствовал то, что мы все упустили. Возможно, это было результатом его пасторской заботы, но я замечала подобное за ним неоднократно: он улавливал чью-то нужду, когда никто больше — порой даже сам нуждающийся — не осознавал ее или же, если и осознавал, не удосуживался остановиться и проявить заботу.

— Я испытываю большой интерес к ФЭД, — мягко сказал он.

— Как и большинство людей, — ответила Кирстен, но теперь она казалась неподдельно довольной. — Епископальная церковь допускает рукоположение женщин?

— В священники? — уточнил епископ. — Этого еще нет, но грядет.

— То есть, как я понимаю, лично вы это одобряете.

— Безусловно, — кивнул он. — Я весьма активно интересуюсь осовремениванием норм для дьяконов мужского и женского пола… Что касается меня, в своей епархии я не позволю употреблять слово «дьяконисса». Я настаиваю, чтобы как дьяконы-мужчины, так и дьяконы-женщины назывались «дьяконами». Нормализация образовательных и воспитательных основ для дьяконов обоего пола позже сделает возможным рукополагать дьяконов-женщин в священники. Это представляется мне неизбежным, и я активно над этим работаю.

— Что ж, я действительно рада слышать это от вас, — сказала Кирстен. — Тогда вы заметно отличаетесь от католиков. — Она поставила свой бокал. — Папа…

— Епископ Римский, — прервал ее епископ Арчер. — Вот кто он на самом деле: Епископ Римский. Римская католическая церковь. Наша церковь тоже католическая.

— Вы думаете, у них никогда не будет священников-женщин? — спросила Кирстен.

— Только когда настанет Parousia. — ответствовал епископ.

— Что это? — поинтересовалась Кирстен. — Вам придется простить мне мое невежество. У меня и вправду нет религиозного образования или наклонностей.

— И у меня тоже. Я лишь знаю, что, как выразился философ-идеалист Мальбранш, «не я дышу, но Бог дышит во мне». Parousia — Пришествие Христа. Католическая церковь, частью которой мы являемся, дышит и дышит лишь посредством живительной силы Христа. Он — голова, а мы лишь тело. «И Он есть глава тела Церкви»,[22] как сказал Павел. Это представление известно еще с древнего мира, и это представление, которое мы в силах постигнуть.

— Как интересно, — отозвалась Кирстен.

— Нет, правда. Интеллектуальные вопросы интересны, равно как и случайные факты — например, количество соли, добываемое одной шахтой. Тема, о которой я говорю, определяет не то, что мы знаем, но то, что мы есть. Мы живем Иисусом Христом. «Который есть образ Бога невидимого, рожденный прежде всякой твари; ибо Им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли, — все Им и для Него создано; и Он есть прежде всего, и все Им стои́т».[23]

Голос епископа был низким и глубоким, говорил он ровно. Во время своей речи он смотрел прямо на Кирстен, и я видела ее ответный взгляд, взгляд едва ли не раненого — как будто она одновременно и хотела услышать, и не хотела, пребывая одновременно и в страхе, и под очарованием. Я слышала проповеди Тима в соборе Божественной Благодати множество раз, и сейчас он обращался к ней, единственной, с той же энергией, какой воздействовал на огромное количество людей. Все это было для нее.

Какое-то время все опять молчали.

— Многие священники все еще говорят «дьяконисса», — сказал, наконец Джефф, неловко ерзая, — когда рядом нет Тима.

— Епископ Арчер, вероятно, более всех борется за права женщин в епископальной церкви, — сообщила я Кирстен.

— Как ни странно, я думаю, что слышала об этом, — ответила она. Повернувшись ко мне, она спокойно начала: — Интересно, считаешь ли ты…

— Я был бы рад выступить перед вашей организацией, — прервал ее епископ. — Именно за этим мы здесь и собрались. — Он вытащил из кармана пиджака свою черную записную книжку. — Давайте ваш телефон, обещаю позвонить вам в течение нескольких дней. Мне придется проконсультироваться с Джонатаном Грейвсом, викарным епископом, но уверен, у меня будет для вас время.

— Я дам вам оба своих номера — в ФЭД и домашний. Хотите ли вы… — она заколебалась. — Хотите ли вы, чтобы я рассказала вам о ФЭД, епископ?

— Тим, — поправил епископ Арчер.

— Мы отнюдь не воинственны в смысле обычных…

— Я неплохо знаком с вашей организацией, — заявил епископ. — Я хочу, чтобы вы обдумали следующее. «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если я имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, — то я ничто». Первое послание к Коринфянам, глава тринадцатая. Как женщины, вы находите свое место в мире из любви, а не из злобы. Любовь не ограничивается христианством, она не принадлежит одной лишь церкви. Если вы хотите победить нас, покажите нам любовь, а не презрение. Вера движет горы, любовь движет человеческие сердца. Люди, противостоящие вам, — люди, а не вещи. Ваши враги не мужчины, но невежественные мужчины. Не смешивайте мужчин с их невежеством. На это ушли годы, и уйдут еще. Не будьте нетерпеливыми и не ненавидьте. Сколько времени? — Внезапно обеспокоившись, он огляделся вокруг. — Вот, — он протянул свою визитку Кирстен. — Позвоните мне. Я должен идти. Приятно было с вами познакомиться.

После этого он ушел. И только потом я осознала, внезапно осознала, что он забыл оплатить счет.

3

Епископ Калифорнийский выступил перед ФЭД и затем убедил их руководство пожертвовать две тысячи долларов в церковный фонд для борьбы с мировым голодом — действительно незначительная сумма и к тому же для похвального благого дела. Через какое-то время до Джеффа и меня дошла информация, что Тим неофициально встречается с Кирстен. Джефф был просто сражен. Я посчитала это смешным.

Джефф же не нашел ничего смешного в том, что его отец растряс ФЭД на две тысячи долларов. Он видел угрозу бесплатного выступления — этого не произошло. Он предвкушал трения и неприязнь между своим отцом и моей подругой Кирстен. Этого тоже не произошло. Джефф не понимал собственного отца.

Я узнала обо всем от Кирстен, а не от Тима. Через неделю после речи Тима у меня раздался телефонный звонок. Кирстен хотела пройтись со мной по магазинам в Сан-Франциско.

Если назначаешь свидание епископу, то не треплешься об этом всему городу. Кирстен потратила часы на возню с платьями, блузками, шляпками и юбками, переходя из одного магазина в другой, прежде чем хотя бы намекнула, что же происходит. Мое обещанное молчание было заблаговременно скреплено клятвами даже более изощренными, нежели клятвы розенкрейцеров. Она то и дело обращала все в шутку и оттягивала признание — казалось, до бесконечности. Мы уже были на пути в квартал Марина, прежде чем до меня дошло, на что она намекает.

— Если Джонатан Грейвс узнает, — заявила Кирстен. — Тиму придется уйти с должности.

Я даже не могла вспомнить, кто такой Джонатан Грейвс. Разоблачение казалось нереальным. Поначалу я думала, что она шутит, а затем решила, что у нее галлюцинации.

— «Кроникл» разместят это на первой странице, — серьезно продолжала Кирстен, — а на фоне процесса по обвинению в ереси…

— Боже мой! — воскликнула я. — Ты не можешь спать с епископом!

— Уже успела, — ответила она.

— Ты кому-нибудь еще рассказывала?

— Больше никому. Не уверена, стоит ли тебе говорить об этому Джеффу. Тим и я обсуждали это. Мы так и не решили.

Мы, подумала я. Ах ты, разрушающая сука, подумала я. Чтоб потрахаться, ты разрушаешь всю жизнь мужчины — мужчины, который знал Мартина Лютера Кинга и Бобби Кеннеди, который формирует взгляды… Мои взгляды, чтоб никого больше не называть.

— Не тревожься ты так, — сказала Кирстен.

— И чья это была идея?

— Почему тебя это злит?

— Это была твоя идея?

Кирстен спокойно ответила:

— Мы это обсуждали.

Через мгновение я разразилась смехом. Кирстен, поначалу раздосадованная, присоединилась ко мне. Мы стояли на траве у самого залива, смеясь и держась друг за друга. На нас с любопытством поглядывали прохожие.

— У вас получилось? — наконец выдавила я из себя. — То есть, как это было?

— Это было прекрасно. Но теперь он должен исповедаться.

— Это значит, что вы не можете заняться этим снова?

— Это значит лишь то, что он должен будет исповедаться снова.

— Ты собираешься отправиться в ад?

— Он собирается. Я — нет, — ответила Кирстен.

— И тебя это не беспокоит?

— Что я не собираюсь в ад? — хихикнула она.

— Сейчас мы должны быть взрослыми, — настаивала я.

— Да уж. Конечно, мы должны быть совершенно взрослыми. Мы должны ходить, как будто все нормально. Это ненормально. То есть я вовсе не имею в виду, что это ненормально в смысле… ну, ты понимаешь.

— Как заниматься этим с козлом.

— Мне было интересно, есть ли для этого слово… когда занимаешься этим с епископом. «Епархия». Как сказал Тим.

— Епарх***й?

— Нет, епар-хи-я. Ты не так произносишь. — Нам приходилось держаться друг за друга, чтобы не упасть: мы все не могли перестать смеяться. — Это место, где он живет или что-то в таком духе. О боже. — Она вытерла слезы, выступившие от смеха. — Всегда будь уверена, что произносишь епар-хи-я. Это ужасно. Мы действительно собираемся отправиться в ад, прямехонько в ад. Знаешь, что он мне разрешил? — Кирстен зашептала мне на ухо: — Я примеряла его мантию и митру… знаешь, шляпу с широкими полями. Первая дама-епископ.

— Ты могла и не быть первой.

— Я выглядела великолепно. Даже лучше, чем он. Я хочу, чтоб ты это увидела. Мы снимаем квартиру. Ради бога, никому не рассказывай особенно об этом, но он платит за нее из Дискреционного фонда.

— Из церковных денег? — уставилась на нее я.

— Слушай… — Кирстен снова выглядела серьезной, но не смогла сохранить это выражение лица и закрыла его руками.

— Разве это не противозаконно? — спросила я.

— Нет, не противозаконно. Фонд потому и называется Епископским дискреционным. Он может делать с ним что хочет. Я собираюсь устроиться к нему на работу в качестве… Мы еще не решили, но что-то вроде главного секретаря, как антрепренер, организовывать его выступления и поездки. Его рабочие дела. Я могу продолжать оставаться в организации… в ФЭД, я имею в виду. — Она какое-то время молчала, потом продолжила: — Проблемой может стать Билл. Я не могу ему рассказать, потому что он снова рехнулся. Мне не следует говорить это. Тяжелый фуговый аутизм с неполноценным мышлением, осложненный бредом отношения, плюс перемежающиеся кататонический ступор и эмоциональное возбуждение. Сейчас он в Павильоне Гувера в Стэнфорде. В основном для диагностики. В этом отношении на Западном побережье они лучшие. Диагноз вроде ставят четыре психиатра — трое из самой больницы и один со стороны.

— Мне так жаль, — только и могла я сказать.

— Это все из-за армии. Он боялся, что его призовут. Они обвинили его в симуляции. Что ж, ведь все это и есть жизнь. Ему все равно пришлось бросить школу. То есть я хочу сказать, ему и так пришлось бы это сделать. Его приступы всегда начинаются одинаково: он начинает плакать и перестает выносить мусор. Плач меня не особо беспокоит. Чертов мусор, это да. Он накапливается повсюду, мусор и отходы. И он не моется. Не выходит из квартиры. Не оплачивает счета за коммунальные услуги, так что ему отключают газ и электричество. И еще он начинает писать письма в Белый дом. Это единственная тема, которую Тим и я не обсуждали. Я и вправду обсуждаю это с очень немногими. Так что я полагаю, что смогу сохранить наш роман — мой роман с Тимом — в тайне, ведь у меня есть опыт хранения секретов. Ах нет, извини, это начинается с ним не с плача, это начинается с того, что он не может садиться за руль. Фобия вождения: он боится, что свернет с дороги. Сначала это накатывает на магистрали Ист-Шор, затем распространяется на все другие улицы, а потом он доводит себя до того, что боится дойти до магазина — в итоге не может купить еды. Но это уже не имеет значения, потому что к тому времени он и так ничего не ест. — Она горестно замолчала. — У Баха есть кантата об этом, — наконец сказала она, пытаясь улыбнуться. — Строчка в «Кофейной кантате». О неприятностях с детьми. Они — сотня тысяч бед, что-то в таком духе. Раньше Билл играл эту чертову вещицу. Очень мало кто знает, что Бах написал кантату о кофе, но он знал.

Какое-то время мы шли молча.

— Звучит, как будто… — начала я.

— Это шизофрения. Они испытывают на нем каждый появляющийся новый фенотиазин. Болезнь находит периодами, но они возникают все чаще. Он болеет дольше, и болеет тяжелее. Мне не следовало говорить тебе об этом. Это не твоя проблема.

— Да я не против.

— Похоже, — продолжила Кирстен, — Тим сможет сотворить глубокое духовное исцеление. Ведь Иисус лечил психически больных людей?

— Он вселил бесов в стадо свиней, — ответила я, — и все они бросились в пропасть.

— Довольно расточительно, — заметила Кирстен.

— Вероятно, их как-нибудь да съели.

— Если это были евреи, то вряд ли. В любом случае кто захочет есть свиную отбивную, в которой заключен бес? Не надо было шутить так, но… Я поговорю с Тимом об этом. Но не сейчас. Думаю, у Билла это от меня. Я сама психованная, Бог свидетель. Я психованная и его сделала психованным. Я не перестаю наблюдать за Джеффом и отмечать разницу между ними. Они примерно одного возраста, и Джефф так хорошо воспринимает реальность.

— Пари на это не заключай, — отозвалась я.

— Когда Билл выйдет из больницы, я хотела бы познакомить его с Тимом. И я хотела бы познакомить его с твоим мужем, правда. Ведь они раньше не встречались?

— Нет. Но если ты считаешь, что Джефф может служить образцом для подражания, то я действительно не…

— У Билла очень мало друзей. Он необщительный. Я говорила о тебе и твоем муже. Вы оба его возраста.

Подумав об этом, я осознала всю ту бездну времени, что безумный сын Кирстен будет отравлять нашу жизнь. Эта мысль удивила меня. Она была совершенно лишена милосердия, поскольку в ее основе лежал страх. Я знала своего мужа, и я знала себя. Никто из нас не был готов браться за любительскую психотерапию. Однако Кирстен была прирожденным организатором. Она объединяла людей для хороших дел, хотя не обязательно им на пользу.

В тот момент я испытывала чувство, что меня используют. В «Неудаче» я по существу была свидетельницей того, как епископ Арчер и Кирстен Лундборг используют друг друга в замысловатой сделке, но, несомненно, в сделке, которая приносила пользу им обоим. Во всяком случае они так считали. Эта же, с ее сыном Биллом, виделась мне как явно односторонняя. Мы ничего с нее не получали.

— Дай мне знать, когда он выйдет, — сказала я. — Но я думаю, что Тим, с его профессиональной подготовкой, будет лучше…

— Не забывай про разницу в возрасте. Будет элемент отцовства.

— Может, оно и к лучшему. Может, это как раз то, что нужно твоему сыну.

Уставившись на меня, Кирстен изрекла:

— Работу по воспитанию Билла я выполнила превосходно. Его отец ушел из нашей жизни, и мы его даже не вспоминаем.

— Я вовсе не имела в виду…

— Я знаю, что ты имела в виду.

Кирстен буравила меня взглядом, и теперь она по-настоящему изменилась. Она была разгневана, черты лица исказила ненависть. Это старило ее. Это даже придавало ей физически больной вид. Она как-то обрюзгла, и мне стало неловко. Потом я подумала о тех свиньях, в которых Иисус переселил бесов, о свиньях, бросившихся с обрыва… Это-то ты и делаешь, когда в тебя вселяется бес, подумала я. Ее теперешний вид — это знак, клеймо. Наверное, твой сын действительно унаследовал его от тебя.

Но сейчас положение вещей изменилось. Теперь она была любовницей моего свекра, потенциально его хозяйкой. Я не могла послать Кирстен куда подальше. Она была частью семьи, пускай и нелегально и даже безнравственно. Я была повязана с ней. От семьи одни напасти, думала я, и никакого счастья. И я смирилась с этим. Идея познакомить ее и Тима принадлежала мне. Плохая карма, подумала я, вернулась с другой стороны хлева. Как говаривал мой отец.

Стоя там на траве у залива Сан-Франциско под лучами послеполуденного солнца, я ощутила тревогу. В некоторых отношениях она действительно безответственна и груба, сказала я себе. Она ворвалась в жизнь известного и уважаемого человека. Ее сын психически болен. Она ощетинилась, словно животное. Теперь будущее епископа Арчера зависит от того, чтобы однажды она не пришла в ярость и не позвонила в «Кроникл» — его будущее зависит от длительности ее пребывания в состоянии доброжелательности.

— Давай вернемся в Беркли, — предложила я.

— Нет, — покачала головой Кирстен. — Мне еще нужно найти платье, которое я смогу надеть. Я приехала в Сан-Франциско ради покупок. Одежда для меня очень важна. Мне приходится заниматься ей, я часто показываюсь на публике и полагаю, что буду показываться еще чаще — теперь, когда я с Тимом. — Ее лицо все еще пылало яростью.

— Я вернусь на метро, — сказала я и пошла прочь.

— Она очень привлекательная женщина, — отреагировал Джефф тем же вечером на мой рассказ. — Учитывая ее возраст.

— Кирстен сидит на таблетках.

— Ты не знаешь этого наверняка.

— Я подозреваю. Эти ее изменения настроения. Я видела, как она принимает их. Колеса. Ты знаешь. Барбитураты. Снотворное.

— Каждый закидывается чем-нибудь. Ты куришь травку.

— Но я в здравом уме.

— Может, и не будешь, когда доживешь до ее лет. Плохо только вот с ее сыном.

— Плохо с твоим отцом.

— Тим с ней справится.

— Ему, возможно, придется нанять для нее убийцу.

Уставившись на меня, Джефф произнес:

— Что за чушь ты несешь!

— Она неуправляема. А что случится, когда узнает этот псих Скачущий Билл?

— Мне показалось, ты сказала…

— Он выйдет. Содержание в Павильоне Гувера стоит тысячи долларов. Не продержишься и четырех дней. Я знала людей, которые заходили к ним через парадный вход, а вылетали через черный. Кирстен не сможет содержать его там даже со всеми финансовыми средствами Калифорнийской епархии. Со дня на день он выскочит оттуда в рессорных башмаках-кенгуру, вращая глазами — этого Тиму только и не хватало. Сначала я знакомлю ее с Тимом, затем она рассказывает мне о своем сыне-безумце. Однажды воскресным утром Тим будет читать проповедь в соборе Божественной Благодати, а этот псих вдруг встанет, и Бог наделит его даром говорения на языках — и это послужит концом карьеры самого выдающегося епископа Америки.

— Вся жизнь — это риск.

— Возможно, доктор Кинг именно это и сказал в последнее утро своей жизни. Все они, кроме Тима, так или иначе уже мертвы. Кинг мертв, Бобби Кеннеди и Джек Кеннеди мертвы. Я подставила твоего отца. — Я поняла это в тот вечер, когда сидела со своим мужем в нашей маленькой гостиной. — Билл перестает мыться, он перестает выбрасывать мусор, он пишет письма — что еще ты хочешь узнать? Может, прямо сейчас он пишет письмо Папе. Может к нему в палату через стену вошли марсиане и рассказали о его матери и твоем отце. Боже. И эту кашу заварила я. — Я полезла под диван за своей банкой из-под пива с травой.

— Не накуривайся, пожалуйста.

Ты беспокоишься обо мне, подумала я, когда безумие охватывает наших друзей.

— Один косяк, — ответила я. — Полкосяка. Я пыхну. Одну затяжку. Я просто посмотрю на косяк. Я притворюсь, что смотрю на косяк. — Я выудила пустую банку. Должно быть, я перепрятала свою заначку, сказала я себе. В более безопасное место. Помню, посреди ночи я решила, что меня собираются обокрасть чудовища. Входит Безумная Маргарет из «Руддигора», воплощение сценического безумия, или что там выражал Гилберт.

— Наверное, я все скурила, — объяснила я.

И ведь не помню, подумала я, потому что вот что марихуана творит с вами: она убивает на хер, вашу кратковременную память. Может, я выкурила пять минут назад и уже забыла.

— Ты напрашиваешься на неприятности, — изрек Джефф. — Мне нравится Кирстен. Думаю, все будет хорошо. Тим скучает по моей матери.

Тим скучает по траханью, сказала я себе.

— Она в самом деле чокнутая баба, — продолжила я вслух. — Мне пришлось возвращаться домой на черепашьем поезде. Это отняло два часа. Я собираюсь поговорить с твоим отцом.

— Нет, не собираешься.

— Я сделаю это. Я ответственная. Моя заначка за стереопроигрывателем. Я собираюсь совершенно убраться, позвонить Тиму и сказать ему, что… — Я заколебалась, и затем меня сокрушило ощущение тщетности этого. Мне захотелось разрыдаться. Я уселась и достала «клинекс». — Черт бы все это побрал. Жарить беконы[24] — не та игра, в которую полагается играть епископам. Если бы я знала, что он так считает…

— «Жарить беконы»? — удивленно переспросил Джефф.

— Меня пугает патология. Я чувствую патологию. Я чувствую, что высокопрофессиональные, ответственные люди губят свою жизнь в обмен на горячее тело, временно горячее тело. Я даже не чувствую, что тела остаются горячими, коли на то пошло. Я чувствую, все остывает. Подобную кратковременную связь можно заводить, только если сидишь на наркоте и мыслишь на часы вперед. Эти же люди обязаны мыслить на десятилетия вперед. На целые жизни вперед. Они встречаются в ресторане, принадлежащем Фреду Убийце — этому сущему дурному предзнаменованию, этому призраку Беркли, вернувшемуся всех нас перебить, — а когда выходят оттуда, у них уже есть номера телефонов друг друга, дельце сделано. Я всего лишь хотела помочь движению в защиту прав женщин, но потом все меня надули, и ты в том числе. Ты был там. Ты видел, как это происходило. Я видела, как это происходило. Я была такая же сумасшедшая, как и все вы. Я предложила Фреду, агенту Советов, сфотографироваться с епископом Калифорнийской епархии — должно быть, они были в платьях, согласно моей логике. Беда с явно надвигающимся крахом в том… — Я вытерла глаза. — Боже, пожалуйста, помоги мне найти мою травку. Джефф, посмотри за приемником. Она в сумке Карла, белая такая сумка. Ладно?

— Ладно. — Джефф услужливо пошарил за проигрывателем. — Нашел, успокойся.

— Крах виден, но нельзя определить, откуда он идет. Он ведь навис, как облако. За кем там в «Малыше Эбнере» плавало облако? Знаешь, именно это ФБР и пытались повесить на Мартина Лютера Кинга. Никсон обожает подобное дерьмо. Может, Кирстен — правительственный агент. А может и я. Может, мы запрограммированы. Прости, что изображаю Кассандру в нашем совместном кино, но я вижу смерть. Я считала Тима Арчера, твоего отца, духовной личностью. То, что он залезает… — Я оборвала себя. — Моя метафора отвратительна. Забудь. То, что он волочится за подобной женщиной, — это обычно для него? То есть это всего лишь факт, что я знаю об этом и устроила это? Напомни мне, чтобы я не ходила на мессу, чтобы я никогда этого не делала. Даже не представить, где побывали руки, протягивающие потир…

— Достаточно.

— Ну нет, я схожу с ума вместе с Бом-Бом-Биллом, Ползучей Кирстен и Больше-Не-Вялым-Тимом. И Джеффом Ничтожеством. Ты — ничтожество. Косяк уже свернут или мне придется жевать траву как корове? Я не могу сейчас свернуть косяк, смотри… — Я протянула ему свои трясущиеся руки. — Это называется большой эпилептический припадок. Позови кого-нибудь. Вали на улицу и раздобудь каких-нибудь колес. Я скажу тебе, что грядет: чья-то жизнь из-за всего этого вот-вот оборвется. Не из-за того «этого», что я творю прямо сейчас, а из-за «этого», что я натворила в «Неудаче» — весьма уместное название, кстати. Когда я умру, у меня будет выбор: головой из дерьма или головой в дерьмо. Дерьмо — вот подходящее слово для того, что я натворила. — Я начала задыхаться. Плача и хватая ртом воздух, я потянулась к косяку, который держал мой муж. — Прикури его, ты, болван. Я действительно не могу его сжевать, это расточительство. Надо сжевать пол-унции, чтобы убраться — мне по крайней мере. Что там с остальным миром, бог его знает. Может, они и могут как-то убираться в любое время. Головой в дерьмо и чтобы никогда больше не могла накуриваться — вот чего я заслуживаю. И если бы я могла все вернуть назад, если бы я знала, как все вернуть назад, я бы сделала это. Полнейшая проницательность — вот мое проклятие. Я вижу и…

— Хочешь дойти до «Кайзера»?[25]

— Больницы? — уставилась я на него.

— Я имею в виду, что ты выпала из себя.

— И это все, что тебе дала полнейшая проницательность? Спасибо.

Я взяла косяк, который он раскурил, и затянулась. По крайней мере, теперь я не могла говорить. А очень скоро уже не буду понимать или соображать. Или даже помнить. Поставь «Вороватые пальцы», сказала я себе. «Роллингов». «Сестру Морфий». Когда я слушаю обо всех этих окровавленных простынях, это успокаивает меня. Жаль, что нет утешающей длани, возложенной мне на голову, подумала я. Я не из тех, кто собирается завтра умереть, хотя и следовало бы. Давайте любой ценой назовем самого невинного. Вот он-то и умрет.

— Из-за этой суки мне пришлось идти домой пешком. Из Сан-Франциско.

— Ты ведь доехала…

— Это все равно, что пешком.

— Мне она нравится. Думаю, она хорошая подруга. Думаю, что она хорошо повлияет — а может, и уже повлияла — на папу. Тебе не приходило в голову, что ты ревнуешь?

— Что? — опешила я.

— Именно так. Я сказал, ревнуешь. Ты ревнуешь к роману. Тебе хотелось бы в нем поучаствовать. Я воспринимаю твою реакцию как оскорбление для себя. Тебе должно быть достаточно меня — достаточно нашего романа.

— Я пойду прогуляюсь.

— Оденься только.

— Если бы у тебя глаза были там, где положено… Дай мне закончить. Я буду спокойна. Я скажу это спокойно. Тим не только религиозная фигура. Он говорит для тысяч людей как в церкви, так и вне ее — вне, возможно, даже больше. Ты в это врубаешься? Если он трахается, то падаем все мы. Обречены все мы. Он едва ли не единственный из оставшихся, остальные — мертвы. Штука заключается в том, что это не необходимо. Это уж как он решил. Он увидел и пошел прямо на это. Он не отступился и не боролся — он принял это. Ты думаешь, что это — то, что я чувствую, — только из-за того, что мне пришлось возвращаться домой на поезде? Они убирают общественных деятелей одного за другим, и теперь Тим сдается, сдается по собственной воле, без борьбы.

— А ты хочешь бороться. Со мной, если потребуется.

— Я вижу, ты — глупец. Я вижу, все — тупицы. Я вижу, глупость побеждает. Пентагон здесь ни при чем. Это тупость. Идти прямо на это и говорить: «Возьми меня, я…»

— Ревность, — ввернул Джефф. — Твоя психологическая мотивация в этом доме повсюду.

— У меня нет «психологической мотивации». Я всего лишь хочу увидеть кого-нибудь, когда закончится пожар. Кого-нибудь, кто не… — Я остановилась. — Потом не приходи и не говори, что мы ничего не могли поделать, потому что могли. И не говори мне, что это было полной неожиданностью. Епископ, завязавший роман с женщиной, с которой знакомится в ресторане, — это человек, который только что задним ходом наехал на бензонасос и счастливо смотался. И насос следовал за ним. Вот как это работает: ты плющишь насос какого-то парня, и он несется, пока не догонит тебя. Ты в машине, а он на ногах, но он разыскивает тебя, и вдруг — вот он здесь. Так-то. Это тот, кто гонится за нами, и он догонит. У него всегда это получается. Я видела того парня с бензоколонки. Он был безумен. Он так и собирался продолжать бежать. Они не сдаются.

— И теперь ты это понимаешь. Благодаря одному из своих лучших друзей.

— Это-то хуже всего.

Ухмыльнувшись, Джефф произнес:

— Я знаю эту историю. Это история Даблью-Си Филдса.[26] Там директор…

— А она уже и не несется, — продолжала я. — Она его догнала. Они снимают квартиру. Все, что требуется, — это любопытный сосед. Как насчет того епископа-деревенщины, что преследует Тима за ересь? Как бы он этим воспользовался? Если кто-то преследует тебя за ересь, трахаешь ли ты первую же бабу, с которой знакомишься за обедом? И закупаешься ли потом для квартиры? Слушай. — Я подошла к мужу. — Чем можно заняться, побывав епископом? Тим уже устал от этого? Он уставал от всего, за что бы ни брался. Он устал даже от алкоголизма. Он единственный безнадежный пьяница, который протрезвился из-за скуки, из-за малого объема внимания. Люди обычно сами напрашиваются на беду. И я вижу, что именно это мы теперь и делаем. Я вижу, что он устал и подсознательно говорит: «Какого черта, глупо каждый день рядиться в эти смешные одежды. Давайте-ка вызовем какое-нибудь человеческое страдание и посмотрим, что из этого выйдет».

Рассмеявшись, Джефф заявил:

— Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Ведьму из «Дидоны и Энея» Перселла.

— Что ты имеешь в виду?

— «Кто, как ворон мрачный клича, там, где Смерти есть добыча…» Прости, но…

— Ты тупой интеллектуал из Беркли, — отрезала я. — В каком гребаном мире ты живешь? Не в том, где я, надеюсь. Цитирование каких-то древних стишков — вот что нас погубило. Так и сообщат, когда откопают наши кости. Твой папаша цитировал Библию в ресторане точно так же, как и ты сейчас. Хорошо бы тебе мне врезать, или мне тебе. Я буду рада, когда цивилизация рухнет. Люди лопочут строчки из книг. Поставь «Вороватые пальцы» — поставь «Сестру Морфий». Мне нельзя сейчас доверять проигрыватель. Сделай это для меня. Спасибо за косяк.

— Когда ты успокоишься…

— Когда ты проснешься, будет уже поздно.

Джефф склонился и стал искать пластинку, которую я хотела послушать. Он ничего не ответил. Он наконец рассердился. Недостаточно, чтобы было полезно, подумала я, да еще и не на того. Как и в моем случае. Раздавленные собственным гигантским интеллектом: рассуждения, обдумывания и ничегонеделание. Правят кретины. Мы скандалим. Колдунья из «Дидоны и Энея». Ты прав. «Белинда, дай мне руку, пала тьма, на груди усну твоей, успела б больше — Смерть берег меня…» Что еще она сказала? «Но теперь я рада ей». Вот дерьмо, подумала я. Это важно. Он прав. Совершенно прав.

Повозившись с проигрывателем, Джефф поставил «Роллингов».

Музыка успокоила меня. Немного. Но я все еще плакала, думая о Тиме. И еще потому, что они дураки. Дальше некуда. И что хуже всего, что все так просто. Что большего и нет.

Через несколько дней, все обдумав и приняв решение, я позвонила в собор Божественной Благодати и назначила встречу с Тимом. Он принял меня в своем кабинете, огромном и великолепном, находившемся в отдельном от собора здании. Обняв и расцеловав меня, он показал два древних глиняных сосуда, которые, как он объяснил, использовались в качестве масляных ламп на Ближнем Востоке более четырех тысяч лет назад. Наблюдая, как он обращается с ними, я подумала, что эти лампы, вероятно — а в общем-то, наверняка, — не принадлежат ему. Они принадлежат епархии. Я гадала, сколько же они стоят. Поразительно, что они уцелели за все эти годы.

— Очень любезно с твоей стороны, что ты уделил мне время, — начала я. — Я знаю, как ты теперь занят.

Судя по выражению лица Тима, он знал, почему я появилась в его кабинете. Он рассеянно кивнул, словно уделяя мне ту малую часть своего внимания, которой мог хоть как-то управлять. Я уже видела его отключенным подобным образом несколько раз. Какая-то часть его мозга внимала, но большая часть была наглухо закрыта.

Когда я закончила свою небольшую речь, Тим серьезно произнес:

— Павел, как ты знаешь, был из фарисеев. Для них строгое соблюдение мельчайших деталей Торы — Закона — было обязательным. Что, в частности, приводило к ритуальной чистоте. Но позже, после своего обращения, он узрел спасение не в Законе, но в zadiqah — в состоянии праведности, что несет Иисус Христос. Я хочу, чтоб ты села здесь рядом со мной. — Он поманил меня, раскрывая огромную Библию в кожаном переплете. — Ты знакома с главами четыре — восемь Послания к Римлянам?

— Нет, не знакома, — ответила я. И села рядом с ним. Я поняла, что меня ждет лекция. Проповедь. Тим встретил меня подготовленным.

— В пятой главе излагается фундаментальная предпосылка Павла, что мы спасаемся посредством благодати, а не деяний. — Затем он стал читать Библию, которую держал на коленях. — «Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом чрез Господа нашего Иисуса Христа, — он бросил на меня внимательный взгляд, это был Тимоти Арчер-адвокат, — Чрез Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией». И далее. — Его пальцы опустились по странице, губы зашевелились: — «Ибо, если преступлением одного смерть царствовала посредством одного, то тем более приемлющие обилие благодати и дар праведности будут царствовать в жизни посредством единого Иисуса Христа». — Он перелистал страницы. — А, вот. Здесь. «Но ныне, умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновлении духа, а не по ветхой букве». — Он снова пролистал. — «Итак нет ныне никакого осуждения тем, которые во Христе Иисусе живут не по плоти, но по духу, Потому что закон духа жизни во Христе Иисусе освободил меня от закона греха и смерти».[27] — Он взглянул на меня. — Это ведет к сути восприятия Павла. То, к чему действительно отсылает «грех», — это враждебность к Богу. Буквально данное слово означает «не попасть в цель»,[28] как если бы, например, ты пускала стрелу, а она не долетела, прошла слишком низко или улетела слишком высоко. То, что нужно человечеству, что ему требуется, — это праведность. Только Бог обладает ею, и только Бог может предоставить ее человеку… Мужчине и женщине, я не имел в виду…

— Я понимаю.

— Восприятие Павла заключается в том, что вера, pistis, обладает способностью, абсолютной способностью, уничтожить грех. Из этого-то и исходит свобода от Закона. Уже не требуется верить, что спасение достигается следованием формально оговоренному кодексу — моральному кодексу, как его называют. Именно против такой точки зрения, согласно которой человек спасается приверженностью весьма запутанной и сложной системе морального кодекса, Павел и взбунтовался. Это была точка зрения фарисеев, и именно от этого он и отвернулся. Это-то и есть христианство, вера в Господа нашего Иисуса Христа. Праведность через благодать, а благодать исходит через веру. Я хочу прочесть тебе…

— Да, — прервала я его, — но в Библии говорится, что прелюбодействовать нельзя.

— Прелюбодеяние, — немедленно отреагировал Tим, — это сексуальная неверность со стороны человека, состоящего в браке. Я больше не женат, Кирстен уже не замужем.

— Вот оно что, — кивнула я.

— Седьмая заповедь. Которая относится к неприкосновенности брака. — Тим отложил Библию, прошел через комнату к огромным книжным полкам и выбрал том с синим корешком. Затем вернулся, открыл книгу и пролистал ее страницы. — Позволь мне процитировать слова доктора Герца, покойного главного раввина Британской империи. «Касательно седьмой заповеди. Исход, глава двадцатая, стих тринадцатый. «Прелюбодеяние. Суть презренное и богопротивное преступление». Филон.[29] Эта заповедь против супружеской неверности предостерегает мужа и равным образом жену от оскверняя священного Соглашения о супружестве». — Дальше он прочитал про себя и затем закрыл книгу. — Думаю, Эйнджел, у тебя достаточно здравого смысла, чтобы понять, что Кирстен и я…

— Но это опасно, — настаивала я.

— Езда по мосту «Золотые Ворота» тоже опасна. Знаешь ли ты, что такси запрещено — запрещено самой таксомоторной компанией, а не полицией — ездить в левом скоростном ряду «Золотых Ворот»? Что они называют его «рядом самоубийц». Если водителя поймают там, его уволят. Но люди ездят в левом ряду «Золотых Ворот» постоянно. Хотя это неудачная аналогия.

— Да нет, вполне удачная.

— Ты сама ездишь в левом ряду «Золотых Ворот»?

Помолчав, я ответила:

— Иногда.

— А что если бы я заявился к тебе, усадил и начал читать лекцию об этом? Не пришло бы тебе в голову, что я обращаюсь с тобой как с ребенком, а не со взрослым? Ты следишь за тем, что я говорю? Когда взрослый делает что-то, что ты не одобряешь, ты обсуждаешь этот вопрос с ним или с ней. Я охотно обсужу с тобой свои отношения с Кирстен хотя бы потому, что ты моя невестка, но еще более потому, что ты та, кого я знаю, о ком забочусь и кого люблю. Думаю, что вот это-то и есть основной термин. Это ключ к суждению Павла. «Agape» по-гречески. На латыни — «caritas», из которого происходит наше «caring», «забота, беспокойство за кого-то». Как ты сейчас беспокоишься обо мне, обо мне и своей подруге Кирстен. Ты заботишься о нас.

— Именно так, — ответила я. — Поэтому я здесь.

— В таком случае забота для тебя важна.

— Да. Несомненно.

— Можешь называть это «agape», можешь «caritas», «любовь» или «забота о другом человеке», но, как бы ты ни называла это… Позволь мне прочесть из Павла. — Епископ Арчер вновь раскрыл свою огромную Библию. Он перелистывал страницы быстро, точно зная, какое место ему нужно. — Первое послание к Коринфянам, глава тринадцатая. «Если я имею дар пророчества, и знаю…»

— Да, ты цитировал это в «Неудаче», — прервала я его.

— И я процитирую это снова, — сказал он оживленно. — «И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, — нет мне в том никакой пользы». А теперь послушай вот это. «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем. Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое».[30]

Вдруг на его столе зазвонил телефон.

Епископ Арчер раздраженно отложил открытую Библию.

— Извини, — сказал он и направился к телефону.

Пока я ждала, когда он закончит разговор, я просмотрела отрывок, который он читал. Он был мне знаком, но по Библии короля Якова. Эта Библия, поняла я, была Иерусалимской.[31] Прежде я ее никогда не видела. Я прочитала с того места, где он остановился.

Закончив разговор, подошел епископ Арчер.

— Я должен идти. Меня ждет Епископ Африканский, его только что привезли из аэропорта.

— Здесь говорится, — заметила я, держа палец на стихе из его огромной Библии, — «мы видим как бы сквозь тусклое стекло».

— Здесь также говорится: «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».[32] Я хотел бы обратить твое внимание, что это суммирует kerygma[33] Господа нашего Иисуса Христа.

— Что, если Кирстен всем расскажет?

— Думаю, ее можно считать здравомыслящей. — Он уже дошел до двери своего кабинета. Я машинально встала и пошла за ним.

— Она ведь сказала мне.

— Ты — жена моего сына.

— Да, но…

— Прости, но я действительно должен бежать. — Епископ Арчер закрыл и запер за нами кабинет. — Да хранит тебя Господь. — Он поцеловал меня в лоб. — Мы хотим пригласить тебя, когда устроимся. Кирстен сегодня нашла квартиру в Злачном квартале. Я ее еще не видел. Я предоставил поиски ей.

И он ушел, оставив меня стоять там. Он сделал меня по терминологии, дошло до меня. Я перепутала прелюбодеяние с блудом. Я таки забыла, что он адвокат. Я заходила в его огромный кабинет, имея что сказать, но так и не сказала. Я зашла умницей, а вышла дурой. И ничего между ними.

Быть может, если бы я не курила травку, то могла бы спорить лучше. Он выиграл, я проиграла. Нет. Он проиграл, и я проиграла. Мы оба проиграли. Вот дерьмо.

Я никогда не говорила, что любовь — это плохо. Я никогда не нападала на «agape». Не в этом была суть, бл***ая суть. Не попадаться — вот суть. Привинтить ноги к полу — вот суть. К полу, который называется реальностью.

Когда я выходила на улицу, мне пришла в голову мысль: я выношу приговор одному из самых успешных людей в мире. Я никогда не буду известна так, как он. Я никогда не буду влиять на убеждения.

Я не сниму свой нательный крест, пока идет война во Вьетнаме, как это сделал Тим. Кто, бл***, я такая?

4

Некоторое время спустя Джефф и я получили приглашение навестить Епископа Калифорнийского и его любовницу в их прибежище в Злачном квартале. Это оказалось своего рода вечеринкой. Кирстен состряпала канапе и закуску, с кухни доносился запах готовящегося ужина… Тим попросил меня отвезти его к близлежащему винному магазину, поскольку они забыли купить выпивку. Вино выбирала я. Тим стоял безучастно, словно погруженный в свои мысли, когда я расплачивалась с продавцом. Наверное, пройдя через общество «Анонимных алкоголиков», можно научиться отключаться в винных магазинах.

В квартире же, в аптечке в ванной, я обнаружила объемистый пузырек дексамила, который обычно предназначен для длительных поездок. Кирстен жрет колеса? — спросила я себя. Стараясь не греметь, я взяла пузырек. На рецептурном ярлыке стояло имя епископа. Так-так, подумала я. С бухла на колеса. Разве об этом не должны предупреждать в «Анонимных алкоголиках»? Я спустила воду в унитазе, чтобы произвести какой-то шум, и, пока булькала вода, открыла пузырек и вытряхнула несколько таблеток себе в карман. Такие вещи делаешь автоматически, если живешь в Беркли. На это даже не обращают внимания. С другой стороны, в Беркли никто не хранит наркоту в ванной.

Некоторое время спустя мы сидели, расслабившись, в скромной гостиной. У всех, кроме Тима, была выпивка. На Тиме была красная рубашка и жатые слаксы. Он не выглядел как епископ. Он выглядел как любовник Кирстен Лундборг.

— Довольно милое местечко, — заметила я.

На обратном пути из винного магазина Тим рассказывал о частных детективах и как они шпионят за вами. Они прокрадываются в вашу квартиру, пока вас нет, и шарят по всем ящикам. Об этом можно узнать, приклеив волосок к каждой двери. Думаю, Тим увидел это в каком-нибудь фильме.

— Если приходишь домой и обнаруживаешь, что волосок исчез или порван, — наставлял он, пока мы шли от машины в квартиру, — то это значит что за тобой следят. — Затем он поведал, как ФБР следили за доктором Кингом. В Беркли эту байку знал каждый. Я вежливо слушала.

В тот вечер в гостиной их тайного пристанища я впервые и услышала о Летописях саддукеев. Сейчас, конечно же, можно купить их полный перевод, выполненный Паттоном, Майерсом и Абре и изданный «Даблдей Энкер». С проникнутым мистицизмом вступлением Хелен Джеймс, в котором саддукеи уподобляются и противопоставляются, например, кумранитам, которые предположительно были ессеями,[34] хотя этого так и не было доказано.

— Я считаю, — сказал Тим, — что они могут оказаться более важными, чем Библиотека из Наг-Хаммади.[35] Мы уже обладаем значительными и необходимыми сведениями о гностицизме, но ничего не знаем о саддукеях, за исключением того, что они были евреями.

— Какой примерно возраст саддукейских свитков? — поинтересовался Джефф.

— По предварительной оценке, они были написаны во втором веке до нашей эры, — ответил Тим.

— Тогда они могли вдохновить Иисуса, — предположил Джефф.

— Навряд ли. В марте я полечу взглянуть на них в Лондон, и у меня будет возможность поговорить с переводчиками. Жаль, что к переводу не привлекли Джона Аллегро.[36] — Он немного рассказал о работах Аллегро по Кумранским рукописям, так называемым Свиткам Мертвого моря.

— Было бы интересно, — подключилась Кирстен, — если бы оказалось… — она заколебалась, — что Летописи саддукеев содержат христианский материал.

— Христианство и так основывается на иудаизме, — ответил Тим.

— Я имею в виду какие-нибудь особые высказывания, приписываемые Иисусу, — уточнила Кирстен.

— Чего-то такого, что объясняет разрыв в раввинской традиции, не существует, — начал Тим. — Некоторые идеи, считающиеся основополагающими для Нового Завета, можно найти еще у Гиллеля.[37] Затем, конечно же, Матфей понимал все сделанное и сказанное Иисусом как осуществление пророчеств Ветхого Завета. Матфей писал евреям, для евреев и, по существу, как еврей. Божественный план, изложенный в Ветхом Завете, доводится до завершения Иисусом. В его время термин «христианство» не употреблялся, в общем и целом апостольские христиане просто говорили о «Пути». Tак они подчеркивали его естественность и всеобщность. — Помолчав, он добавил: — Также существует выражение «слово Божие». Оно появляется в Деяниях, глава шестая. «И слово Божие росло, и число учеников весьма умножалось в Иерусалиме».[38]

— А откуда происходит слово «саддукеи»? — поинтересовалась Кирстен.

— От Садока, первосвященника во времена Давида. — ответил Тим. — Он основал священническую династию саддукеев. Они были потомками Елеазара. Садок упоминается в Кумранских рукописях. Дайте-ка я еще посмотрю. — Он встал, чтобы достать книгу из все еще не распакованной картонной коробки. — Первая книга Паралипоменон, глава двадцать четвертая. «Бросали и они жребий, наравне с братьями своими, сыновьями Аароновыми, пред лицем царя Давида и Садока…»[39] Вот где он упоминается. — Тим закрыл книгу. Это была другая Библия.

— Но теперь, я полагаю, мы узнаем много больше, — сказал Джефф.

— Да, я надеюсь, — согласился Тим. — Когда я буду в Лондоне. — Затем он, по своему обыкновению, резко переключил умственную передачу. — Я готовлю рок-мессу в соборе Божественной Благодати на это Рождество. — Внимательно глядя на меня, он спросил: — Что ты думаешь о Фрэнке Заппе?

Я потерялась с ответом.

— Мы бы организовали запись этой мессы, — продолжал Тим. — Taк что ее можно было бы издать альбомом. Мне также рекомендовали Кэптэйна Бифхарта. И еще несколько других имен. Где я могу взять альбом Фрэнка Заппы, чтобы послушать?

— В магазине грампластинок, — ответил Джефф.

— Фрэнк Заппа — черный? — спросил Тим.

— Не думаю, что это имеет значение, — сказала Кирстен. — По мне, это устаревший предрассудок.

— Я просто спросил, — ответил Тим. — В этой области я совершенно несведущ. Кто-нибудь из вас может что-то сказать о Марке Болане?

— Он мертв, — сообщила я. — Ты говоришь о «Ти Рекс».

— Марк Болан мертв? — спросил Джефф. Он выглядел изумленным.

— Может, я ошиблась, — ответила я. — Я предлагаю Рэя Дэвиса. Он пишет материал для «Кинкз». Он очень хорош.

— Вы не займетесь этим для меня? — попросил Тим, обращаясь ко мне и Джеффу.

— Я даже не знаю, как к этому приступить, — пожала я плечами.

Кирстен спокойно изрекла:

— Я позабочусь об этом.

— Ты могла бы пригласить Пола Кантнера и Грейси Слик, — посоветовала я. — Они как раз живут в Болинасе в округе Марин.

— Я знаю, — спокойно кивнула Кирстен с выражением полнейшей уверенности.

Чушь, подумала я. Ты даже понятия не имеешь, о ком я говорю. Ты уже главная, едва только устроившись в этой квартире. Если это можно назвать квартирой.

Тим продолжал:

— Я бы хотел, чтобы в соборе спела Дженис Джоплин.

— Она умерла в семидесятом, — сказала я.

— Тогда кого вы порекомендуете вместо нее? — спросил Тим. Он ждал ответа.

— «Вместо Дженис Джоплин», — повторила я. — «Вместо Дженис Джоплин». Мне надо это обдумать. Я и вправду не могу так сразу сказать. Мне нужно какое-то время.

Кирстен посмотрела на меня со смешанным выражением лица. Более всего с неодобрением.

— Думаю, она хочет сказать, — произнесла она, — что никто не может и никогда не сможет занять место Джоплин.

— Гдe бы мне достать одну из ее пластинок? — спросил Тим.

— В магазине грампластинок, — ответил Джефф.

— Ты не купишь мне? — попросил его отец.

— У меня и Джеффа есть все ее пластинки, — заявила я. — Их не так уж и много. Мы принесем.

— Ральф Мактелл, — изрекла Кирстен.

— Мне надо записать все эти предложения, — сказал Тим. — Рок-месса в соборе Божественной Благодати привлечет огромное внимание.

Я подумала: ведь нет музыканта по имени Ральф Мактелл.[40] Кирстен многозначительно улыбалась из угла комнаты. Она сделала меня. Так или иначе, я не могла быть уверена.

— Он издается на «Парамаунте», — объяснила Кирстен. Ее улыбка стала шире.

— Я в самом деле надеялся заполучить Дженис Джоплин, — сказал Тим, скорее самому себе. Он выглядел озадаченным. — Этим утром я услышал ее песню — может ее написала не она, — по радио в машине. Она же черная, нет?

— Она белая, — ответил Джефф, — и она мертва.

— Надеюсь, кто-нибудь все это запишет — произнес Тим.

Увлечение моего мужа Кирстен Лундборг не началось в какой-то особый момент определенного дня — по крайней мере, насколько я поняла. Поначалу он защищал ее, говоря, что епископу она лишь во благо. Ей доставало практического реализма, чтобы сдерживать их обоих, не давая воспарять до седьмого неба. В оценке подобных вещей необходимо отличать свою осведомленность от того, о чем вы осведомлены. Я могу сказать, когда заметила это, но это все, что я могу сказать.

Принимая во внимание ее возраст, Кирстен все еще удавалось испускать довольно приличное количество сексуально стимулирующих волн. Именно так Джефф и обратил на нее внимание. С моей точки зрения, она оставалась старой подругой, которая теперь, в силу ее отношений с епископом Арчером, превосходила меня по рангу. Степень эротической соблазнительности в женщине мне не интересна — я не западаю одновременно на мужиков и баб, как говорится. Для меня это не представляет опасности. Если, конечно же, не замешан мой муж. Но тогда проблема заключается в нем.

Пока я трудилась в адвокатской конторе — свечной лавке, присматривая за тем, чтобы наркоторговцы избавлялись от неприятностей так же быстро, как в них и влипали, Джефф загружал свою голову рядом курсов в Калифорнийском университете. Мы в Северной Калифорнии тогда еще не докатились до того, чтобы предлагать обзорные курсы по сочинению собственных мантр — это было за Югом, презираемым в районе Залива едва ли не каждым. Нет Джефф записался на серьезную программу: возведение бедствий современной Европы к Тридцатилетней войне, опустошившей Германию (приблизительно 1648 г.), подорвавшей Священную Римскую Империю и увенчавшейся взлетом нацизма и гитлеровского Третьего рейха.

Помимо курсов Джефф развивал собственную теорию относительно корней всего этого. Во время чтения трилогии Шиллера о Валленштейне к нему пришло интуитивное озарение, что не увлекайся этот великий полководец астрологией, дело империи восторжествовало бы и, как результат Вторая мировая война никогда бы не произошла.

Третья пьеса трилогии Шиллера, «Смерть Валленштейна», взволновала моего мужа особенно. Он расценивал ее как равную любой шекспировской и много выше, чем большинство чьих-либо других. Причем, за исключением его самого, ее никто не читал — по крайней мере, с кем он мог поговорить. По его мнению, Валленштейн является одной из главных загадок истории Запада. Джефф обратил внимание, что Гитлер, как и Валленштейн, в критические моменты полагался больше на оккультное, нежели на здравый смысл. Согласно Джеффу, все это сводится к чему-то значительному, однако он не мог постигнуть, к чему же именно. У Гитлера и Валленштейна было столько общих черт — утверждал Джефф, — что их сходство граничило со сверхъестественным. Оба были великими, но эксцентричными полководцами, и оба до основания разрушили Германию. Джефф надеялся написать работу об этих совпадениях, в которой из фактов выводилось бы заключение, что отказ от христианства в угоду оккультному ведет ко всемирному краху. Иисус и Симон Волхв (как это виделось Джеффу) являют собой полную и явную биполярность.

Что мне было до этого?

Понимаете, вот до чего доводит вечное хождение в школу. Пока я надрывалась в адвокатской конторе — свечной лавке, Джефф в библиотеке Калифорнийского университета в Беркли читал все подряд о, например, Битве при Лютцене (16 ноября 1932 г.), где решилась судьба Валленштейна. Густав II Адольф, король Швеции, погиб в ее ходе, но шведы все равно победили. Подлинное значение этой битвы заключается, конечно же, в том, что никогда вновь католические силы уже не получат возможности сокрушить протестантское дело. Джефф, однако, рассматривал ее лишь относительно Валленштейна. Он читал и перечитывал шиллеровскую трилогию и пытался восстановить по ней — а также по более точным историческим источникам — тот определенный момент когда Валленштейн потерял связь с реальностью.

— Это как с Гитлером, — объяснял мне Джефф. — Можно ли сказать, что он был безумным всегда? Можно ли сказать, что он был совершенно безумным? И если он был безумным, но не всегда, то когда он сошел с ума и что послужило причиной этого? С чего удачливый человек, обладающий действительно огромным могуществом, потрясающе огромным могуществом, могуществом вершить человеческую историю — с чего его так снесло? Ладно, в случае Гитлера, возможно, была параноидная шизофрения и те инъекции, что делал ему врач-шарлатан. Но в случае Валленштейна подобных факторов не было.

Кирстен, будучи норвежкой, проявляла благожелательный интерес к озабоченности Джеффа кампанией Густава II Адольфа в Центральной Европе. В перерывах между шведскими анекдотами она обнаружила изрядную гордость за ту роль, что великий король протестантов сыграл в Тридцатилетней войне. Также она знала кое-что об этом, что было неизвестно мне. Она и Джефф сходились во мнении, что Тридцатилетняя война была, вплоть до Первой мировой, самой ужасной войной со времен разграбления Рима гуннами. Тогда Германия пала до каннибализма. Солдаты обеих сторон регулярно насаживали тела на вертела и зажаривали их. Учебники Джеффа намекали на даже бо́льшие мерзости, слишком отталкивающие, чтобы подробно их описывать. Ужасным было все связанное с тем периодом времени и местом действия.

— Мы до сих пор, даже сегодня, — заявил Джефф, — расплачиваемся за ту войну.

— Да, полагаю, она действительно была чудовищной, — согласилась я, расположившись в углу нашей гостиной и почитывая свежий комикс о Говарде Даке.

— Кажется, тебе не особенно интересно, — обиделся Джефф.

Бросив на него взгляд, я ответила:

— Я устала от возни с освобождением торговцев героином. К поручителю всегда посылают только меня. Извини, но я не воспринимаю Тридцатилетнюю войну так же серьезно, как ты и Кирстен.

— Все тесно связано с Тридцатилетней войной. А Тридцатилетняя война тесно связана с Валленштейном.

— Что ты будешь делать, когда они поедут в Англию? Твой отец и Кирстен.

Он уставился на меня.

— Она тоже едет. Она сама мне сказала. Они уже основали то агентство, «Фокус Центр», где она на должности его агента или кого там еще.

— Черт побери! — резанул Джефф.

Я вернулась к чтению Говарда Дака. Как раз был эпизод, где пришельцы превращают его в Ричарда Никсона. Обоюдно Никсон обрастает перьями во время обращения к нации по телевидению. Taк же как и начальство в Пентагоне.

— И сколько они собираются отсутствовать? — спросил Джефф.

— Пока Тим не постигнет значения Летописей саддукеев и какое отношение они имеют к христианству.

— Черт! — только и сказал Джефф.

— Что такое «Q»? — поинтересовалась я.

— «Q», — повторил Джефф.

— Тим сказал, что предварительные отчеты, основанные на фрагментарных переводах некоторых летописей…

— «Q» — это гипотетический источник Синоптических Евангелий.[41] — Ответ прозвучал ожесточенно и грубо.

— А что такое Синоптические Евангелия?

— Первые три Евангелия — от Матфея, Марка и Луки. Они предположительно происходят из одного источника, вероятно, арамейского. Никто так и не смог этого доказать.

— Понятно. Тим сказал мне по телефону недавно вечером, когда ты был на занятиях, что переводчики в Лондоне считают, будто Летописи саддукеев содержат не просто «Q», но материал, на котором основан «Q». Они не уверены. Тим казался очень возбужденным, прежде я его даже не знала таким.

— Но Летописи саддукеев датируются двумя столетиями до нашей эры.

— Наверно, поэтому он и был так возбужден.

Джефф заявил:

— Я хочу поехать с ними.

— Ты не можешь.

— Почему нет? — поднял он голос. — Почему мне не поехать, если она едет? Я его сын!

— Он и так злоупотребляет Епископским дискреционным фондом. Они собираются пробыть там несколько месяцев. Это обойдется в кучу денег.

Джефф вышел из гостиной. Я продолжала читать. Через некоторое время я осознала, что до меня доносится какой-то странный звук. Я опустила своего Говарда Дака и прислушалась.

На кухне, в темноте и одиночестве, плакал мой муж.

Из всех сообщений о самоубийстве моего мужа, которые я читала, самое странное и ошеломляющее гласило, будто он, Джефф Арчер, сын епископа Тимоти Арчера, покончил с собой из страха, что был гомосексуалистом. В какой-то книге, написанной три года спустя после его смерти — когда все трое уже были мертвы, — факты были так извращены, что после ее прочтения (я даже не помню ее названия и автора) представление о Джеффе, епископе Арчере и Кирстен Лундборг становилось даже меньше, нежели до ознакомления с ней. Это как в теории информации, когда шум вытесняет сигнал. Но этот шум выдается за сигнал, так что его даже нельзя распознать как шум. В разведке это называется дезинформацией, что-то такое, чему СССР весьма доверяет. Если вы сможете запустить в обращение достаточно дезинформации, вы полностью разрушите связь каждого с реальностью — возможно, включая и вашу собственную.

У Джеффа было два взаимно исключающих взгляда на любовницу своего отца. С одной стороны, она сексуально возбуждала его и поэтому весьма привлекала — может даже слишком чрезмерно. С другой — он испытывал к ней отвращение и ненавидел ее за, как он полагал, его вытеснение из интересов и привязанностей Тима.

Но даже этим дело не ограничивалось… Хотя я так и не разглядела остального, пока не прошли годы. Помимо ревности к Кирстен, Джефф ревновал… ах, Джефф так напортачил, что я действительно не могу распутать. Необходимо принимать во внимание ту специфичную проблему, каково это быть сыном человека, чьи портреты появляются на обложках «Тайм» и «Ньюсуик», которого интервьюирует Дэвид Фрост и приглашает в свою программу Джонни Карсон, на которого рисуют политические карикатуры в крупных газетах — что, во имя святого, вам делать как сыну?

Джефф присоединился к ним в Англии на одну неделю, и относительно этого периода мне мало что известно. Он вернулся молчаливым и замкнутым, и именно тогда он переехал в гостиничный номер, где однажды поздно вечером и выстрелил себе в лицо. Я не собираюсь распространяться относительно собственных чувств об этом способе самоубийства. Из-за него епископ действительно вернулся из Лондона в течение нескольких часов, что, в определенном смысле, и было целью самоубийства.

По-настоящему бесспорно то, что оно случилось из-за «Q», точнее, из-за источника «Q», ныне упоминаемого в газетных статьях как «U.Q.». то есть «Ur-Quelle» на немецком — «Подлинный источник». «Ur-Quelle» предшествует «Q», что и было причиной проживания Тимоти Арчера в Лондоне в течение нескольких месяцев в гостинице со своей любовницей, якобы его деловым агентом и главным секретарем.

Никто и не предполагал, что предшествующие «Q» источники вновь явятся миру — никто даже не знал, что «U.Q.» вообще существует. Поскольку я не христианка — и уж никогда ей не стану после всех этих смертей людей, которых я любила, — то ни сейчас, ни тогда не особенно интересовалась этим, но, полагаю, в отношении теологии это крайне важно, особенно ввиду того, что «U.Q.» датируется двумя столетиями до рождества Христова.

5

Больше всего мне запомнилось, по первым появившимся газетным статьям — где было первое указание для нас, вообще для всех (переводчики, естественно, знали больше), на то, что находка даже более важна, чем Кумранские рукописи, — особенное древнееврейское существительное. Его писали двояко: иногда как «энохи», а иногда как «анохи».

Данное слово встречается в «Исходе», глава двадцатая, стих второй. Это крайне волнующий и важный момент Торы, ибо здесь говорит сам Бог, и говорит он: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства».

В древнееврейском написании первым словом стоит «энохи», или «анохи», и означает оно «Я» — как в «Я Господь, Бог твой». Джефф показал мне официальный иудейский комментарий к этой части Торы: «Бог, почитаемый в иудаизме, суть не безликая Сила, Оно, упоминаемое как «Сущность» или «Мировой Разум». Бог Израилев суть Источник не только мощи и жизни, но и сознания, личности, внутренних устремлений и этических деяний».

Даже меня, нехристианку — или, я полагаю, мне следует сказать «нееврейку», — это потрясло. На меня влияют, меня изменяют. Я не одна и та же. Джефф объяснил мне, что этим единственным словом, одной буквой английского алфавита, здесь выражается не имеющее себе равных самосознание Бога: «Как человек возвышается над всеми другими тварями своею волею и сознательными поступками, так и Бог правит над всем едиными, совершенно сознательными Разумом и Волею. Как в зримом, так и незримом царствах Он обнаруживает Себя безусловно свободной личностью, моральной и духовной, предоставляющей всему свое наличие, форму и назначение».

Это написал Сэмюель М. Кохон, цитируя Кауфманна Кохлера.[42] Другой еврейский автор, Герман Коген,[43] писал: «Бог отвечал ему так: «Я есмь Сущий. И сказал: так скажи сынам Израилевым: Сущий послал меня к вам».[44] Вероятно, в духовной истории нет большего чуда, нежели то, что показано в этом стихе. Ибо здесь, пока еще не наделенный какой-либо философией, первозданный язык появляется и сбивчиво декларирует самое глубокое слово вообще всей философии. Имя Бога есть «Я есмь Сущий». Это значит, что Бог есть Существо, Бог есть «Я», что указывает на Существующего».

Но вот что открылось в израильском уэде[45] из времен, определенных как второй век до нашей эры, — в уэде недалеко от Кумрана. Это слово лежит в основе Летописей саддукеев, и оно известно каждому иудейскому книжнику, а следовало бы знать и каждому христианину и еврею, но вот в том уэде слово «энохи» употреблялось в совершенно ином ключе, никогда прежде не встречавшемся. И поэтому Тим и Кирстен оставались в Лондоне вдвое дольше запланированного — потому что была определена сама суть, суть, фактически, десяти заповедей — как будто сам Господь оставил записи собственной рукой.

Пока делались эти открытия — в стадии перевода, — Джефф ошивался в Беркли в городке Калифорнийского университета, выискивая факты о Тридцатилетней войне и Валленштейне, постепенно ушедшем от реальности в ходе, возможно, наиужаснейшей из всех войн, за исключением тотальных войн нашего столетия. Не собираюсь утверждать, будто я установила, какое именно побуждение свело в могилу моего мужа, какой удар из всей той неразберихи сразил его, но был ли он один, или все они обрушились скопом, он уже мертв, и меня даже не было там в то время, и равным образом я не ожидала этого. Мои ожидания начались как раз тогда, когда я узнала, что у Tима и Кирстен завязался тайный роман. И говорила я тогда то, что должна была. Я сделала все, что смогла, — посетила епископа в соборе Божественной Благодати, а он переспорил меня без малейших усилий: без малейших усилий и с профессиональным мастерством. То была легкая словесная победа Тима Арчера. Вот и все.

Если вы собираетесь покончить с собой, вам не требуется повод в обычном смысле этого слова. Так же как и когда вы, наоборот, намерены продолжать жить, нет необходимости в каком-то словесном, сформулированном и формальном поводе, за который можно ухватиться, если перед вами встает вопрос. Джефф был исключением. Я видела, что его интерес к Тридцатилетней войне действительно был связан с Кирстен: его разум, скорее, какая-то его часть обратила внимание на ее скандинавское происхождение, а другая его часть восприняла и зарегистрировала тот факт что в той войне шведская армия была героической движущей силой и победительницей. Его эмоциональные и интеллектуальные поиски переплелись, что на какое-то время пошло ему на пользу. Когда же Кирстен улетела в Англию, он оказался раздавленным собственным умом. Теперь, ему пришлось встать перед тем фактом, что ему и вправду наплевать на Тилли,[46] Валленштейна и Священную Римскую Империю. Он влюбился в женщину, годившуюся ему в матери, которая спала с его отцом и делала это за восемь тысяч миль от него. А помимо всего прочего они оба, и без него, принимали участие в одном из самых волнующих археологическо-теологических открытий в истории — буднично, по мере того, как появлялись переводы, как собирались по кусочкам и склеивались летописи, как возникали слова, одно за другим, и снова и снова древнееврейское слово «энохи» появлялось в необычном контексте, в непостижимом контексте — в новом контексте. Летописи говорили так, будто «энохи» наличествовал в уэде. Оно или он упоминался как «здесь», но не «там», как «теперь», а не «тогда». «Энохи» не было чем-то таким, о чем саддукеи размышляли или знали — это было что-то, чем они обладали.

Очень трудно читать библиотечные книги и слушать пластинки Донована, даже если они замечательны, когда открытие подобной значимости происходит в другой части мира и когда ваш отец и его любовница, которых вы любите и в то же время яростно ненавидите, принимают в нем участие, — меня доводило до безумия бесконечное проигрывание Джеффом первого сольника Пола Маккартни. Особенно он любил «Пижона». Когда он бросил меня и переехал в гостиничный номер — в номер, где потом и застрелился, — он взял эту пластинку с собой, хотя у него и не было, как оказалось, на чем ее слушать. Несколько раз он мне писал, рассказывая, что все еще принимает участие в антивоенной деятельности. Возможно, так оно и было. Хотя сама я считаю, что он лишь сидел один-одинешенек в номере, пытаясь разобраться в своих чувствах к отцу и, что даже более важно, к Кирстен. Пожалуй, то был 1971 год, поскольку альбом Маккартни вышел в 1970-м. Но, видите ли, в итоге я тоже оказалась в одиночестве в нашем доме. Я получила дом, Джефф умер. Я призывала вас не жить в одиночестве, но в действительности я говорю это лишь себе. Можете делать все, что вам взбредет в голову, но я не собираюсь снова жить одна. Да я у себя бездомных поселю, нежели позволю этому случиться, этому уединению.

Только не слушайте у меня альбомы «Битлз». Вот главное, о чем я прошу. Я могу согласиться на Джоплин, потому что до сих пор считаю смешным, что Тим думал, будто она жива и черная, а не мертва и белая. Но я не хочу слышать «Битлз», потому что они слишком крепко связаны с болью во мне, в моей душе, в моей жизни, во всем случившемся.

Я сама не вполне способна рационально мыслить, когда доходит до этого, особенно до самоубийства моего мужа. Я слышу у себя в голове мешанину Джона, Пола и Джорджа с Ринго, молотящим где-то позади, с обрывками мелодий и слов, осуждающих выражений, свойственных душам, на долю которых перепало страданий, хотя и не в том смысле, что я могу ухватить, за исключением, конечно же, смерти моего мужа, а затем смерти Кирстен и, наконец, смерти Тима, но, полагаю, хватит об этом. Теперь, когда Джон Леннон застрелен, пробрало каждого, как и меня когда-то, так что я могу, б***дь, перестать жалеть себя и присоединиться ко всему остальному миру — не лучше, чем все они, но и не хуже.

Часто, оглядываясь назад на самоубийство Джеффа, я обнаруживаю, что переставляю даты и события в последовательности, более удовлетворяющей моему рассудку, то есть я редактирую. Я сокращаю объем, вырезаю мелочи, ускоряю темп с тем, чтобы, например, больше не вспоминать осмотр тела Джеффа и его опознание. Мне удалось забыть название гостиницы, куда он переехал. Я не знаю, как долго он там пробыл. Насколько я понимаю, он не очень долго слонялся по дому, когда Тим и Кирстен уехали в Лондон. Вскорости от них пришло письмо, напечатанное, подписанное ими обоими, но почти наверняка написанное Кирстен. Может Тим его и продиктовал. В этом письме был первый намек на значимость находки. Я не осознала, что в нем подразумевалось, но Джефф понял. Так что, возможно, он съехал сразу после него.

Более всего меня удивило внезапное озарение, что Джефф собирался принять сан — однако какая в том была цель, ввиду роли его отца? Но от этого ничего не осталось. Джефф не хотел заниматься чем бы то ни было. Он не мог стать священником. Его не волновала и любая другая профессия. И он оставался тем, кого мы в Беркли называем «вечный студент». Он никогда не переставал посещать университет. Может, раз ушел и вернулся. Какое-то время наш брак не ладился. 1968-й у меня весь в пробелах — возможно, целый год и выпал. У Джеффа были эмоциональные проблемы, о которых я позже вытеснила какие бы то ни было воспоминания. Мы оба позабыли об этом. В районе Залива всегда была бесплатная психотерапия, чем мы и воспользовались.

Я не думаю, что Джеффа можно назвать — можно было назвать — психически больным. Он просто был ужасно несчастным. Порой это не побуждение умереть, но несостоятельность тонкой природы, утрата чувства радости. Он постепенно выпадал из жизни. Когда он встретился с той, кого искренне захотел, она стала любовницей его отца, после чего они вдвоем улетели в Англию, бросив его изучать войну, к которой у него не было никакого интереса, бросив его ни с чем там, откуда он начал. Он начал без интереса — и закончил без интереса. Один из докторов сказал мне, что, по его мнению, в период между уходом от меня и самоубийством Джефф начал употреблять ЛСД. Это только предположение. Однако, в отличие от теории о гомосексуализме, оно может быть верным.

В Америке каждый год тысячи молодых людей сводят счеты с жизнью, но до сих пор сохраняется обычай регистрировать подобные смерти как несчастные случаи. Чтобы уберечь семью от позора, сопровождающего самоубийство. И действительно, есть нечто постыдное в том, что юноша или девушка, может еще подросток, хочет умереть и добивается своей цели — умирает до того, как, в известном смысле, успеет пожить, успеет родиться. Мужья бьют своих жен, копы убивают черных и латино, старики роются в мусорных баках или питаются собачьей едой — засилье позорных укладов. Самоубийство — единственное постыдное — явление, которого у нас не в избытке. Еще есть черные тинейджеры, которые за всю свою жизнь так и не найдут работу — не потому, что ленивы, а потому, что нет работы, и потому, что у этих парней из гетто нет мастерства, которое они могут продать. Дети убегают, находят стриптиз в Нью-Йорке или Голливуде. Они становятся проститутками и заканчивают тем, что их тела разрубают на куски. Если в вас нарастает порыв убить спартанских гонцов, сообщающих результаты сражения, итог битвы при Фермопилах, то, конечно, убейте их. Я и есть эти самые гонцы и сообщаю вам то, что вы почти наверняка не хотите слышать. Лично я говорю только о трех смертях, но и их было более чем необходимо. В этот день погиб Джон Леннон. Не хотите убить тех, кто донес об этом весть? Как говорит Кришна, когда он принимает свою подлинную форму, свою универсальную форму, форму времени:

Весь этот люд Я решил уничтожить.
В битву ты вступишь иль битву покинешь,
воинам этим пощады не будет.

Это ужасное зрелище. Арджуна увидел то, в существование чего поверить не может:

Ты их, облизывая, пожираешь
огненной пастью — весь люд этот разом.
Переполняя сияньем три мира,
Вишну! — лучи Твоей славы пылают.[47]

То, что видит Арджуна, некогда было его другом и возничим. Человеком, как он. То было лишь одной стороной, личиной доброты. Кришна хотел уберечь его, сокрыть истину. Арджуна возжелал увидеть настоящую форму Кришны, и он увидел. Теперь он не будет таким, как прежде. Спектакль изменил его, изменил навсегда. Это подлинный запретный плод, разновидность познания. Кришна долго выжидал, прежде чем показать Арджуне свой настоящий образ. Подлинная форма, форма всеобщего разрушителя, наконец проявилась.

Мне не хотелось бы вгонять вас в уныние, подробно описывая боль, но между болью и повествованием о ней есть существенная разница. Я рассказываю о том, что произошло. Если в знании есть чужая боль, то в незнании таится угроза. В неприятии заключается громадный риск.

Когда Кирстен и епископ вернулись в район Залива — не на постоянно, а, скорее, заняться смертью Джеффа и проблемами, возникшими из-за нее, — я заметила, что в них обоих произошли перемены. Кирстен выглядела изнуренной и жалкой, и это не показалось мне следствием одного лишь шока от смерти Джеффа. Она явно была больна в чисто физическом смысле. С другой стороны, епископ Арчер показался мне более оживленным по сравнению с тем, каким я видела его в последний раз. Он взял на себя все заботы касательно Джеффа. Он выбрал место для захоронения, подобрал надгробный камень, он произнес панегирик и совершил все прочие обряды, будучи одетым полностью по сану, и он все оплатил. Надпись на надгробии тоже была результатом его вдохновения. Он выбрал фразу, которую я сочла полностью приемлемой, — это девиз, или основополагающее изречение, школы Гераклита: «Все течет, все меняется». На лекциях по философии нам говорили, что его придумал сам Гераклит, но Тим объяснил, что изречение сложилось уже после него, в одной из школ, что продолжали его учение. Они верили, что реально одно лишь течение, то есть перемены. Может они были правы.

После похорон мы собрались втроем, вернулись в квартиру в Злачном квартале и попытались отдохнуть. Прошло какое-то время, прежде чем кто-то из нас начал говорить.

Тим почему-то заговорил о Сатане. У него была новая теория о восхождении и падении Сатаны, которую он, несомненно, хотел опробовать на нас, поскольку мы — Кирстен и я — были у него под рукой. Тогда я полагала, что Тим хочет включить эту теорию в книгу, над которой он начал работать.

— У меня появился новый взгляд на легенду о Сатане. Сатана жаждал познать Бога полностью, насколько только возможно. Полнейшее знание пришло бы, если бы он стал Богом, сам стал бы Богом. Он вступил в борьбу за это и достиг своего, зная, что наказанием будет вечное изгнание от Бога. Но он все равно пошел на это, ибо воспоминание о познании Бога, действительном его познании, которого ни у кого прежде не было, да и не будет, для него стоило вечного наказания. Теперь скажите же мне, кто из всех когда-либо существовавших искренне любил Бога? Сатана с готовностью принял вечное наказание и ссылку лишь для того, чтобы узнать Бога, став Богом на миг. Далее, как мне представляется, Сатана по-настоящему знал Бога, а Бог, возможно, не знал или не понимал Сатану — понимай Он его, Он не наказал бы его. Вот почему говорят что Сатана взбунтовался, что означает, что Сатана вышел из-под контроля Бога, был вне сферы Бога, словно в другой вселенной. Но Сатана, полагаю, все-таки приветствовал свое наказание, ибо это было его доказательством самому себе, что он знает и любит Бога. В противном случае он мог бы сделать то, что сделал, за награду… если бы она была. «Лучше быть Владыкой Ада, чем слугою Неба!»[48] — вот исход, но отнюдь не истинный: конечная цель поисков знания — полностью и по-настоящему познать Бога, по сравнению с которой все остальное просто ничтожно.

— Прометей, — рассеянно прокомментировала Кирстен. Она сидела с сигаретой, уставившись на него.

Тим ответил:

— Прометей означает «мыслящий прежде». Он был причастен к творению человека. Также он был величайшим ловкачом среди богов. В качестве наказания Прометею за кражу огня и передачу его людям Зевс послал на землю Пандору. Кроме того, Пандора послужила наказанием всему человечеству. На ней женился Эпиметей, его имя означает «мыслящий после». Прометей предупреждал его не брать замуж Пандору, поскольку предвидел последствия. Подобный тип полного предвидения у зороастрийцев считается — или считался — атрибутом Бога, Владыки Мудрости.

— Его печень поедал орел, — так же отрешенно изрекла Кирстен.

Тим кивнул:

— Зевс наказал Прометея, приковав цепью и посылая орла клевать его печень, которая неизменно восстанавливалась. Но его освободил Геркулес. Вне всяких сомнений. Прометей был другом людям. Он был искусным ремесленником. Конечно же, есть некоторое сходство с легендой о Сатане. Как мне представляется, о Сатане можно сказать, что он украл не огонь, но подлинное знание о Боге. Однако он не принес его людям, как Прометей сделал это с огнем. Возможно, подлинный грех Сатаны заключался в том, что, заполучив знание, он оставил его себе. Что он не поделился им с людьми. Интересно… Рассуждая подобным образом, можно прийти к заключению, что можно получить знание о Боге способом Сатаны. Я еще не слышал, чтобы подобная теория предлагалась прежде… — Он умолк, погрузившись в раздумья. — Ты не запишешь это? — попросил он Кирстен.

— Я запомню, — апатично ответила она.

— Человек должен напасть на Сатану, схватить это знание и отобрать его у него. Сатана ведь не хочет его уступать. В первую очередь он был наказан за укрывательство, а не за овладение. Тогда, в некотором смысле, вырвав у Сатаны это знание, люди могут искупить его.

— А затем охладеть к нему и заняться астрологией, — вступила я.

— Прости? — взглянул на меня Тим.

— Валленштейн, — пояснила я, — составлял гороскопы.

— Греческие слова, из которых образовано наше «гороскоп», — начал объяснять Тим, — это «hora», что означает «час», и «scopos», «наблюдающий». Так что «гороскоп» буквально означает «наблюдающий за часами». — Он прикурил сигарету. И он, и Кирстен по возвращении из Англии курили непрестанно. — Валленштейн был завораживающей личностью.

— И Джефф так говорит, — сказала я. — То есть говорил.

Быстро подняв голову, Там спросил:

— Джефф интересовался Валленштейном? Потому что у меня…

— Разве ты не знал? — изумилась я.

Тим озадаченно ответил:

— Не думаю.

Кирстен разглядывала его с непроницаемым выражением лица.

— У меня есть несколько очень хороших книг о Валленштейне, — продолжил Тим. — Знаете, Валленштейн во многом походил на Гитлера.

Кирстен и я промолчали.

— Валленштейн обратил Германию в руины. Он был великим полководцем. Фридрих фон Шиллер, как вы, наверное, знаете, написал о нем три пьесы, которые называются «Лагерь Валленштейна», «Пикколомини» и «Смерть Валленштейна». Это глубоко волнующие пьесы. Они, несомненно, придают еще большую значимость роли самого Шиллера в развитии западной мысли. Позвольте мне прочитать вам кое-что. — Отложив сигарету, Тим подошел к книжному шкафу. Через несколько мгновений он вытащил нужную книгу. — Это может пролить некоторый свет на тему. В письме своему другу — дайте-ка посмотрю, здесь есть имя, — в письме Вильгельму фон Гумбольдту, почти в самом конце своей жизни, Шиллер сказал: «В конце концов, мы оба — идеалисты, и нам следует стыдиться утверждения, что это материальный мир сформировал нас, а не мы его». Сутью взглядов Шиллера была, конечно же, свобода. Он закономерно погрузился в великую драму Нидерландской революции и… — Тим умолк в раздумьях, беззвучно шевеля губами и рассеянно уставившись перед собой. Кирстен, сидя на диване, все курила и смотрела на него. — Ладно, — наконец произнес Тим, пролистывая книгу, которую так и держал в руках, — я прочту вам еще кое-что. Шиллер написал это, когда ему было тридцать четыре года. Возможно, это суммирует большинство наших устремлений, наших самых возвышенных устремлений. — Глядя в книгу, Тим прочитал вслух: — «Теперь же, когда я начал понимать и применять должным образом свои духовные силы, болезнь, к несчастью, угрожает подорвать мои физические силы. Тем не менее я буду делать что могу, и когда в конце концов здание начнет рушиться, я сумею уберечь все достойное сохранения». — Тим закрыл книгу и поставил ее на полку.

Мы все так же молчали. Я даже не думала, просто сидела.

— Шиллер очень важен для двадцатого века, — сказал Тим. Он затушил окурок истлевшей сигареты и надолго уставился на пепельницу.

— Я хочу заказать пиццу, — произнесла Кирстен. — Я не в состоянии заняться обедом.

— Хорошо, — откликнулся Тим, — закажи с канадским беконом. А если у них есть безалкогольные напитки…

— Я могу приготовить обед, — заявила я.

Кирстен встала и пошла к телефону, оставив меня и Тима вдвоем. Тим сказал мне серьезно:

— Это действительно дело огромной важности — познать Бога, разгадать Абсолютную Сущность, как это выражает Хайдеггер. «Sein» по его терминологии. «Бытие». То, что мы обнаружили в уэде саддукеев, — просто жалкое описание.

Я кивнула.

— Как у тебя с деньгами? — Тим полез в карман пиджака.

— Спасибо, у меня есть, — ответила я.

— Ты все еще работаешь? В недвижимости… — Он поправил себя: — Ты ведь юридический секретарь, так ты еще там работаешь?

— Да. Но я всего лишь машинистка.

— Я считал свою работу адвоката утомительной, но полезной. Я бы посоветовал тебе стать юридическим секретарем, а затем, быть может ты сможешь использовать это как отправную платформу и заняться правом, стать адвокатом. Однажды ты сможешь стать даже судьей.

— Пожалуй, — отозвалась я.

— Джефф обсуждал с тобой «энохи»?

— Да, ты писал нам об этом. И мы читали статьи в газетах и журналах.

— Они использовали этот термин в особенном смысле, в техническом смысле… Саддукеи. Он не мог означать Божественный Разум, так как они говорят об обладании им в буквальном смысле. Есть одна строчка в Летописи Шесть: «Энохи умирает и возрождается каждый год, и с каждым последующим годом энохи становится больше». Или «крупнее». Он мог быть «больше» или «крупнее», а может и «выше». Совершенно непонятно, но переводчики работают над летописями, и мы надеемся получить готовый перевод в ближайшие полгода… И, конечно же, идет работа над восстановлением по фрагментам поврежденных свитков. Я не знаю арамейского, как ты, наверное, считаешь. Я изучал греческий и латынь… Тебе ведь известно выражение «Бог — последний бастион перед небытием»?

— Тиллих.

— Прости?

— Это сказал Пауль Тиллих.[49]

— Не уверен, — возразил Тим. — Определенно это был один из протестантских теологов-экзистенциалистов. Это мог быть Райнхольд Нибур.[50] Он ведь американец, точнее, был американцем — совсем недавно он умер. Одна вещь, которая интересует меня в Нибуре… — Он умолк на мгновение. — Нимеллер[51] во время Первой мировой войны служил на германском флоте. Он активно работал против нацистов и продолжал проповедовать до 1938 года. Он был арестован гестапо и заключен в Дахау. Нибур поначалу был пацифистом, но потом убеждал христиан поддержать войну против Гитлера. По моему мнению, одно из существенных отличий между Валленштейном и Гитлером — в действительности это величайшее сходство — заключается в клятвах верности, которые Валленштейн…

— Извини, — прервала я его. Я прошла в ванную и открыла там аптечку посмотреть, на месте ли еще пузырек дексамила. Его не было, исчезли вообще все лекарства. Забирали в Англию, поняла я. Теперь в багаже Кирстен и Тима. Б***дь.

Вернувшись, я обнаружила в гостиной лишь одиноко стоящую Кирстен.

— Я ужасно, ужасно устала, — сказала она едва слышно.

— Я вижу.

— Меня просто вырвет от пиццы. Ты не сходишь в магазин для меня? Я составила список. Я хочу курицу без костей, которые продаются в банках, и рис или лапшу. Вот список. — Она вручила его мне. — Тим даст тебе деньги.

— У меня есть.

Я вернулась в спальню, где оставила пальто и сумочку. Пока я надевала пальто, из-за спины появился Тим, распираемый желанием что-то сказать.

— Шиллер разглядел в Валленштейне человека, который сговорился с судьбой навлечь собственную смерть. Для немецких романтиков это было величайшим грехом, сговариваться с судьбой — с судьбой, рассматриваемой как рок. — Он прошел за мной из спальни в прихожую. — Весь дух Гете, Шиллера и… других, вся их установка заключалась в том, что человеческая воля может преодолеть судьбу. Они не расценивали судьбу как нечто неизбежное, но как то, что человек допускает. Ты понимаешь, что я имею в виду? У греков судьбу олицетворяла Ананке, сила абсолютно предопределенная и безликая. Они приравнивали ее к Немезиде, карающей судьбе.

— Извини, мне нужно сходить в магазин.

— А разве не будет пиццы?

— Кирстен плохо себя чувствует.

Подойдя ко мне совсем близко, Тим сказал тихо:

— Эйнджел, я очень обеспокоен ею. Я не могу заставить ее сходить к врачу. У нее желудок… Либо желудок, либо желчный пузырь. Может у тебя получится убедить ее пройти многопрофильный осмотр. Она боится того, что они найдут. Ты ведь знаешь, что несколько лет назад у нее был рак шейки матки.

— Да, знаю.

— И гистероклейзис.

— А что это?

— Хирургическая процедура. Закрытие матки. У нее столько страхов в этой области… то есть на этот счет. Мне просто невозможно обсуждать это с ней.

— Я поговорю с ней.

— Кирстен винит себя в смерти Джеффа.

— Черт. Я этого боялась.

Из гостиной вышла Кирстен и сказала мне:

— Добавь имбирное ситро в список, что я дала тебе. Пожалуйста.

— Хорошо, — ответила я. — А магазин…

— Повернешь направо, — начала объяснять Кирстен. — Четыре квартала прямо, потом один налево. Это китайская бакалейная лавка, но у них есть все, что мне надо.

— Тебе нужны сигареты? — спросил Тим.

— Да, захвати блок, — ответила Кирстен. — Любые с малым содержанием смол, они все одного вкуса.

— Ладно.

Открыв мне дверь, Тим сказал:

— Я подвезу тебя.

Мы спустились к тротуару, где стояла его взятая напрокат машина, но, подойдя, он обнаружил, что не взял ключи.

— Придется пойти пешком.

Мы и пошли, какое-то время не разговаривая.

— Какой приятный вечер, — наконец начала я.

— Мне надо кое-что с тобой обсудить. Хотя формально это не в твоей области.

— Не знаю, есть ли у меня область.

— Это не входит в область твоей компетенции. Я даже не знаю, с кем мне поговорить об этом. Эти Летописи саддукеев в некотором отношении… — Он колебался. — Возможно, мне придется говорить огорчительные вещи. Лично для меня, имею я в виду. Переводчики натолкнулись на многие Logia[52] — изречения — Иисуса, предшествующие Иисусу почти на двести лет.

— Я это понимаю.

— Но это означает, что он не был Сыном Божьим. Не был, по существу, и Богом, верить во что нас обязывает догмат Троицы. Для тебя, Эйнджел, здесь проблем, может, и не возникает.

— Да, действительно, — согласилась я.

— Logia крайне важны для нашего понимания и восприятия Иисуса как Христа, то есть Мессии или Помазанника Божьего. Если — как, судя по всему, дело и оборачивается — Logia будут оторваны от личности Иисуса, тогда мы должны заново оценить четыре Евангелия — не одни Синоптические, но все четыре… Мы должны спросить себя, что же в таком случае мы знаем об Иисусе, если вообще знаем что-либо.

— Почему бы тебе не допустить, что Иисус был саддукеем? — спросила я.

Такое представление я получила по газетным и журнальным статьям. После обнаружения Кумранских рукописей, Свитков Мертвого моря, поднялся невообразимый шум измышлений, что Иисус происходил из ессеев или был каким-то образом связан с ними. Я не видела в этом проблемы. Я не понимала, чем был обеспокоен Тим, пока мы медленно шли по тротуару.

— В некоторых Летописях саддукеев упоминается некая загадочная фигура. Ей соответствует древнееврейское слово, лучше всего переводящееся как «Толкователь». Именно этой неясной личности приписываются многие Logia.

— Ну, тогда Иисус узнал их от него, или они были получены от него как-то по-другому.

— Но тогда Иисус не Сын Божий. Он не воплощение Бога, не богочеловек.

— Может Бог открыл Logia этому Толкователю.

— Но тогда Толкователь — Сын Божий.

— Вот и ладно.

— Есть некоторые затруднения, доставляющие мне мучения… Хотя это слишком сильно сказано. Но это беспокоит меня. И должно беспокоить. Теперь оказалось, что многие из притч, приводящихся в Евангелиях, дошли до нас в свитках, предшествующих Иисусу на двести лет. Да, представлены отнюдь не все Logia, но многие, и причем ключевые. Также представлены некоторые важнейшие доктрины о воскресении, выраженные хорошо известными высказываниями Иисуса «Я есмь». «Я есмь хлеб жизни». «Я есмь путь». «Я есмь дверь».[53] Их нельзя просто так отделить от Иисуса Христа. Взять хотя бы первое: «Я есмь хлеб жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день; Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие; Ядущий Moю Плоть и пиющий Moю Кровь пребывает во Мне, и Я в нем».[54] Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Конечно, — ответила я. — Толкователь саддукеев сказал это первым.

— Тогда Толкователь саддукеев жаловал жизнь вечную, а именно через причастие.

— Думаю, это поразительно.

— Всегда была надежда, но никак не ожидание, что однажды мы выкопаем «Q» или что-нибудь такое, что позволит восстановить «Q» или хотя бы его части. Но никто и не мечтал, что обнаружится «Ur-Quelle», предшествующее Иисусу, да еще на два века. Есть и другие необычные… — Он умолк. — Я хочу, чтобы ты обещала не обсуждать ни с кем то, что я скажу тебе. Не говорить об этом ни с кем. Эти сведения не публиковались в прессе.

— Чтоб я сдохла в мучениях!

— Формулировки, связанные с «Я есмь», — определенно весьма специфические добавления, не присутствующие в Евангелиях и, судя по всему неизвестные ранним христианам. По крайней мере, до нас не дошло ни одной записи, подразумевающей, что они знали, верили в это. Я… — Он снова оборвал себя. — Термин «хлеб» и термин, употребленный для «крови», предполагают буквальный хлеб и буквальную кровь. Как если бы у саддукеев были особый хлеб и особый напиток, изготовлявшиеся ими, и которые по сути составляли плоть и кровь того, что они называли «энохи», за которого говорил Толкователь и которого представлял Толкователь.

— Так, — кивнула я.

— Где этот магазин? — Тим огляделся вокруг.

— Еще квартал или около того. Как мне кажется.

— Нечто, что они пили. Нечто, что они ели, — серьезно продолжал Тим. — Словно на мессианском пиру. Они верили, что это делало их бессмертными. Что это даровало им жизнь вечную — сочетание того, что они ели и пили. Очевидно, это прототип причастия. Очевидно, это имеет отношение к мессианскому пиру. «Энохи». Всегда это слово. Они ели «энохи», они пили «энохи», и в результате они становились «энохи». Они становились Самим Богом.

— Но этому и учит христианство, согласно мессе.

— Здесь есть некоторые параллели с зороастризмом. Зороастрийцы приносили в жертву скот одновременно употребляя хмельной напиток, называемый «хаома». Но нет никаких причин полагать, что это приводило к гомологизации с божеством. Как ты понимаешь, именно этого причащающийся христианин и достигает посредством евхаристии: он — или она — гомологизируется с Богом как представленный во Христе и посредством Христа. Становится Богом или становится единым с Богом, соединенным с Богом, уподобленным Богу. Обожествление, вот о чем я говорю. Но здесь, у саддукеев, получается в точности то же самое с хлебом и напитком, произведенными из «энохи», и, конечно же, сам термин «энохи» отсылает к Чистому Самосознанию, другими словами, к Чистому Сознанию Иеговы. Бога евреев.

— To же самое, что Брахман.

— Прости? «Брахман»?

— В Индии. Индуизм. Брахман обладает абсолютным, чистым сознанием. Чистое сознание, чистое бытие, чистое блаженство. Насколько я помню.

— Но что это за «энохи», который они едят и пьют?

— Плоть и кровь Бога.

— Но что это? — взмахнул он руками. — Это то же самое, что беззаботно сказать «Это Бог», потому что, Эйнджел, это как раз то, что в логике называется ошибкой гистеропротерон: то, что ты пытаешься доказать, лежит в твоей исходной предпосылке. Понятно, что это плоть и кровь Бога, слово «энохи» ясно это отражает. Но это не…

— А, поняла. Порочный круг. Другими словами, ты говоришь, что этот «энохи» действительно существует.

Тим остановился и уставился на меня.

— Конечно.

— Я поняла. Ты имеешь в виду, что он реален.

— Бог реален.

— Нереально реален, — возразила я. — Бог — вопрос веры. Он не реален в том смысле, как реальна эта машина. — Я указала на припаркованный «понтиак».

— Ты не могла ошибиться больше.

Я засмеялась.

— Откуда у тебя такая идея? Что Бог нереален?

— Бог — это… — Я запнулась. — Способ взгляда на вещи. Толкование. Я имею в виду, Он не существует. Не как существуют предметы. Ты не можешь, скажем, врезаться в Него, как можешь врезаться в стену.

— Существует ли магнитное поле?

— Конечно.

— Ты не можешь врезаться в него.

— Но оно обнаружится, если на лист бумаги высыпать железные опилки.

— Иероглифы Бога повсюду вокруг тебя. Как мир и в мире.

— Это всего лишь мнение. И это не мое мнение.

— Но ты ведь видишь мир.

— Я вижу мир, но я не вижу ни одного знака Бога.

— Не может быть творения без творца.

— Кто говорит, что это творение?

— Мое мнение таково, что если Logia предшествуют Иисусу на двести лет, тогда Евангелия сомнительны, а если Евангелия сомнительны, то у нас нет свидетельств, что Иисус был Богом, подлинным Богом, воплощением Бога, что, следовательно, подрывает основы нашей религии. Иисус становится просто учителем, представляющим специфическую еврейскую секту, которая ела и пила некий… ах, что бы это ни было, «энохи», что делало их бессмертными.

— Они верили, что это делало их бессмертными, — поправила я его. — Это не одно и то же. Люди верят что лекарства из трав способны излечить рак, но это не значит, что травы действительно лечат рак.

Мы дошли до лавки и остановились.

— Я заключаю, что ты не христианка, — сказал Тим.

— Тим, ты знаешь это уже много лет. Я ведь твоя невестка.

— Я не уверен, что я сам христианин. Я теперь не уверен, что вообще есть такая вещь, как христианство. И при этом я должен подниматься и говорить людям… Я должен продолжать выполнять свои пастырские обязанности. Зная то, что знаю. Зная, что Иисус был учителем, а не Богом и даже не первым учителем. Что то, чему он учил, было итогом системы верований целой секты. Групповым продуктом.

— Но это все-таки могло исходить от Бога. Ведь Бог мог явить откровение и саддукеям. Что там еще говорится о Толкователе?

— Он вернется в последние дни и будет вершить Страшный суд.

— Вот и прекрасно.

— Это есть и в зороастризме. Кажется, довольно многое восходит к персидским религиям… Евреи развили определенные черты персов до своей религии за период… — Он внезапно умолк. Он целиком ушел в себя, позабыв и обо мне, и о магазине, нашей цели.

Я попыталась ободрить его:

— Может ученые и переводчики найдут сколько-нибудь этого «энохи».

— Найдут Бога, — эхом отозвался он, по-прежнему погруженный в себя.

— Найдут растущее. Корень или дерево.

— Почему ты так сказала? — Он как будто рассердился. — Что заставило тебя сказать это?

— Хлеб нужно из чего-то испечь. Нельзя есть хлеб, если он из чего-то не испечен.

— Иисус говорил образно. Он не имел в виду буквальный хлеб.

— Он, может, и нет, но саддукеи явно имели.

— Эта мысль приходила мне в голову. Некоторые переводчики предлагают то же самое. Что подразумевается буквальный хлеб и буквальный напиток. «Я дверь овцам». Иисус явно не имел в виду, что он из шерсти. «Я есмь истинная виноградная Лоза, а Отец Мой — Виноградарь; Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода».[55]

— Ну тогда это вино. Ищи вино.

— Это абсурдно и телесно.

— Почему?

Тим был в ярости:

— «Я есмь Лоза, а вы ветви». Нам что, считать, что это буквальное растение? Что это физическое, а не Духовное? В пустыне Мертвого моря разве что-нибудь растет? — Он взмахнул руками. — «Я свет миру».[56] Нам что, считать, что можно читать газету, поднеся ее к нему? Как к этому фонарю?

— Может, и так. В некотором смысле Дионис был вином. Его почитатели напивались, Дионис овладевал ими, и они носились по холмам и полям и загрызали скот до смерти. Пожирали животных заживо.

— Есть некоторое сходство, — согласился Тим.

Мы вместе вошли в бакалейную лавку.

6

Прежде чем Тим и Кирстен смогли вернуться в Англию, для рассмотрения вопроса о его предполагавшихся ересях собрался Епископальный Синод Епископов. Тупоголовые — полагаю, мне следует сказать консервативные, что будет более вежливо — епископы, выступавшие в качестве его обвинителей, оказались полными идиотами в плане способности организовать на него наступление. Тим покинул Синод официально оправданным, газеты и журналы, конечно же, вовсю писали об этом. Его же этот вопрос никогда не беспокоил. Так или иначе, из-за самоубийства Джеффа общественность была целиком на стороне Тима. Он всегда пользовался ее благосклонностью, но теперь, после трагедии в его личной жизни, сочувствующих ему стало даже больше.

У Платона где-то сказано, что если вы собираетесь стрелять в короля, то должны быть уверены, что убьете его. Епископы-консерваторы, потерпев неудачу с уничтожением Тима, в итоге сделали его еще сильнее, чем прежде. Так всегда с поражениями — о таком повороте событий говорится, что дело вышло боком. Теперь Тим знал, что никто в Епископальной Церкви Соединенных Штатов Америки не сможет его свалить. Если уж ему и суждено пасть, то ему придется заняться этим самому.

Что до меня, моей собственной жизни, то я владела домом, который покупала вместе с Джеффом. По настоянию своего отца Джефф некогда составил завещание. Мне не досталось многого, но досталось все, что было. Поскольку раньше я содержала и его, и себя, передо мной не встало финансовых проблем. Я продолжала работать в адвокатской конторе — свечной лавке. Какое-то время я думала, что со смертью Джеффа я постепенно утрачу связь с Тимом и Кирстен. Но это оказалось не тем случаем. Тим, кажется, нашел во мне того, с кем мог бы поговорить. Да и, в конце концов, я была одним из немногих, кто знал о его отношениях с его главным секретарем и деловым агентом. И, конечно же, это я свела его и Кирстен.

Помимо этого, Тим не бросал тех, кто стал его друзьями. Я даже добилась много большего, чем дружба — между нами была любовь, а из нее пришло и понимание. Мы без преувеличения были добрыми друзьями, в традиционном понимании. Епископ Калифорнийский, придерживавшийся столь многих радикальных взглядов и выдвигавший столь мятежные теории, в отношениях с близкими был старомодным, в лучшем смысле этого слова. Если вы были его другом, он был предан вам и таковым и оставался, как я писала миссис Мэрион годы спустя, когда Кирстен и Тим, как и мой муж, давно уже были мертвы. О епископе Арчере уж и позабылось, что он любил своих друзей и привязывался к ним, даже если ему и нечего было получить с них — в том смысле, что они имели или не имели какую-то возможность продвинуть его карьеру, повысить положение или помочь преуспеть в деловом мире. Все, чего я добилась в этом мире, — молодая женщина, работающая секретаршей в адвокатской конторе, и причем отнюдь не значительной. Стратегически Тим ничего не получал, поддерживая наши отношения, но он поддерживал их до самой смерти.

Некоторое время спустя после смерти Джеффа Кирстен обнаруживала симптомы ухудшения физического состояния, по которым врачи в конечном счете безошибочно распознали перитонит, от которого можно умереть. Епископ оплачивал все ее медицинские расходы, достигшие ошеломительной суммы. Десять дней она томилась в отделении интенсивной терапии одной из лучших больниц Сан-Франциско, горько жалуясь, что ее никто не навещает, что всем наплевать на нее. Тим, летавший по Соединенным Штатам с лекциями, виделся с ней так часто, как мог, но все же не достаточно, чтобы это ее устраивало. Я ездила к ней через весь город, используя любую возможность навестить ее. Как я, так и Тим (по ее мнению) реагировали на ее болезнь далеко не так, как требовалось. Большая часть времени, что я проводила с ней, выливалась в одностороннюю диатрибу, в которой она жаловалась на него и на все остальное в жизни. Она постарела.

Лично я вижу мало смысла в выражении «Тебе столько лет, на сколько ты себя чувствуешь», поскольку в конце концов возраст и болезни все равно побеждают и это глупое заявление отвечает лишь здоровым людям, кто не подвергался тем напастям, что Кирстен Лундборг. Ее сын Билл обнаружил безграничную способность к сумасшествию, за что Кирстен чувствовала себя ответственной. Она знала и то, что главным фактором в самоубийстве Джеффа были ее отношения с его отцом. Это ожесточило ее против меня, как будто вина — ее вина — побуждала ее постоянно оскорблять меня, главную жертву смерти Джеффа.

У нас действительно мало что осталось от дружбы, и у нее, и у меня. Тем не менее я навещала ее в больнице, и всегда одевалась так, чтобы выглядеть великолепно, и всегда приносила ей то, что она не могла есть, если это была еда, не могла одеть или воспользоваться.

— Мне запретили курить, — пожаловалась она мне как-то вместо приветствия.

— И правильно, — ответила я. — Ты снова подпалишь свою кровать. Как в тот раз. — Она едва не задохнулась за несколько недель до больницы.

Кирстен потребовала:

— Принеси мне пряжи.

— Спаржи… — передразнила я.

— Я собираюсь связать свитер. Епископу. — Ее тон иссушил слово. Кирстен умудрялась заключать в слова такую враждебность, какую редко когда услышишь. — Епископу, — заявила она, — нужен свитер.

Ее злоба сконцентрировалась на том, что Тим оказался способен прекрасно улаживать свои дела и без нее. На тот момент он был где-то в Канаде с лекцией. Какое-то время назад она спорила, что без нее Тим не протянет и недели. Ее пребывание в больнице доказало, что она была не права.

— Почему мексиканцы не хотят, чтобы их дети женились на черных? — спросила она.

— Потому что их дети будут слишком ленивыми, чтобы воровать, — ответила я. — Когда чернокожий становится ниггером?

— Когда выходит из комнаты.

Я села на пластиковый стул перед ее кроватью и спросила:

— Когда безопасней всего водить твою машину?

Кирстен злобно взглянула на меня.

— Скоро ты отсюда выйдешь. — Попыталась я приободрить ее.

— Я никогда отсюда не выйду. Епископ, вероятно… Не важно. Двигает задницей в Монреале. Или где он там. Знаешь, он затащил меня в постель во время нашей второй встречи. А первая была в ресторане в Беркли.

— Я была там.

— Поэтому-то он и не смог сделать этого во время первой встречи. Если б мог, то сделал. Тебя это не удивляет? Я могла бы рассказать тебе кое-что… Но не буду. — Она замолчала и сердито посмотрела на меня.

— Хорошо, — сказала я.

— Что хорошо? Что я не буду рассказывать?

— Если ты начнешь рассказывать, то я встану и уйду. Мой психиатр велел мне установить четкие границы в общении с тобой.

— Ах, ну да, ты же одна из них. Кто проходит курс терапии. Ты и мой сын. Вам двоим следует держаться вместе. Ты могла бы лепить глиняных змей на трудотерапии.

— Я ухожу. — Я встала.

— О боже, — раздраженно выдохнула Кирстен. — Сядь.

— Что случится со шведом с синдромом Дауна, сбежавшим из психушки в Стокгольме?

— Не знаю.

— Его найдут преподающим в норвежской школе.

Кирстен засмеялась:

— Иди подрочи.

— Мне не надо. Мне и так неплохо.

— Наверноe, так. — Она кивнула. — Как бы я хотела вернуться в Лондон. Ты ни разу не была в Лондоне.

— Не хватало денег, — парировала я, — в Епископском дискреционном фонде. Для Джеффа и меня.

— Ах, точно. Я весь его спустила.

— Большую его часть.

— Я помирала с тоски. Пока Тим торчал с этими старыми педиками-переводчиками. Он говорил тебе, что Иисус — фальшивка? Поразительно. Вот через две тысячи лет мы и выяснили, что все эти Logia и все эти высказывания «Я есмь» целиком выдумал кто-то другой. Никогда не видела Тима таким подавленным. Он только и делает, что сидит, уставившись в пол, в нашей квартире, изо дня в день.

Я ничего не ответила на это.

— Как ты думаешь, это имеет значение? — спросила Кирстен. — Что Иисус был фальшивкой?

— Для меня — нет.

— Они в самом деле не опубликовали важнейшую часть. О грибе. Они будут хранить это в секрете, сколько смогут. Однако…

— Что за гриб?

— Энохи.

— Энохи — гриб? — недоверчиво переспросила я.

— Гриб. Тогда это был гриб. Они выращивали его в пещерах, эти саддукеи.

— Господи Иисусе!

— Они делали из него грибной хлеб. Они делали из него отвар и пили его. Ели хлеб, пили отвар. Вот откуда появились два вида хостии, тело и кровь. По-видимому, гриб энохи был ядовитым, но саддукеи нашли способ обезвреживать яд — по крайней мере, что-то делали с ним, что он не убивал их. Они галлюцинировали с него.

Я засмеялась.

— Тогда они были…

— Да, они торчали. — Теперь смеялась и Кирстен, вопреки своему желанию. — А Тиму приходится каждое воскресенье подниматься в соборе Божественной Благодати и совершать причащение, зная обо всем этом, зная, что они просто перлись в психоделическом трипе, как малолетки на хипповом Хайт-Эшбери. Я думала, что это убьет его, когда он узнал.

— Тогда, по сути, Иисус был наркодилером!

Она кивнула.

— Двенадцать апостолов — это теория — контрабандой доставляли энохи в Иерусалим, и их схватили. Это лишь подтверждает, что разгадал Джон Аллегро… Если тебе довелось ознакомиться с его книгой.[57] Он один из величайших ученых по ближневосточным языкам… Он был официальным переводчиком Кумранских рукописей.

— Я не читала его книгу, но знаю, кто он такой. Джефф рассказывал.

— Аллегро понял, что ранние христиане исповедали тайный грибной культ. Он вывел это из свидетельств в самом Новом Завете. И он обнаружил фреску или настенный рисунок… в общем, изображение ранних христиан с огромным грибом amania muscaria…

— Amanita muscaria, — поправила я. — Это красный мухомор. Они крайне ядовиты. Так, значит, ранние христиане нашли способ детоксифицировать их.

— Аллегро настаивал на этом. И у них были глюки. — Она начала хихикать.

— А гриб энохи существует на самом деле? — спросила я. Кое-что о грибах я знала: до брака с Джеффом у меня был парень, миколог-любитель.

— Ну, тогда наверняка был, но сегодня уже никто не знает, что это мог быть за гриб. Пока в Летописях саддукеев его описания не нашли. В общем, нельзя сказать, ни каким он был, ни существует ли он до сих пор.

— Быть может, он не только вызывал галлюцинации, — предположила я.

— Например?

Тут ко мне подошла медсестра:

— Вы должны уйти, немедленно.

— Хорошо. — Я встала, взяла пальто и сумочку.

— Наклонись, — поманила она и прошептала мне прямо в ухо: — Оргии.

Поцеловав ее на прощанье, я покинула больницу.

Вернувшись в Беркли и доехав на автобусе до старого фермерского домика, в котором жили я и Джефф, я еще издали увидела молодого человека, стоявшего нагнувшись у края крыльца. Я в нерешительности остановилась, гадая, кто бы это мог быть.

Низкий и толстый, светловолосый, он гладил моего кота Магнификата,[58] безмятежно свернувшегося клубочком у парадной двери. Какое-то время я наблюдала, размышляя, коммивояжер ли это, или кто другой. На нем были не по размеру большие брюки и цветастая рубашка. Выражение его лица, когда он ласкал Магнификата, было самым мягким из всех когда-либо виденных мною. Этот парень, который, несомненно, не видел моего кота раньше, излучал нежность и едва ли не осязаемую любовь, что и вправду было для меня совершенно новым. Такая добрая улыбка встречается на самых ранних изваяниях Аполлона. Полностью поглощенный ласканием Магнификата, парень не замечал меня, хоть я и стояла недалеко. Я смотрела, очарованная, ибо Магнификат был побывавшим в переделках старым котярой, обычно не подпускавшим к себе незнакомцев.

Внезапно парень поднял глаза. Он робко улыбнулся и неуклюже поднялся.

— Привет!

— Привет. — Я направилась к нему, осторожно и очень медленно.

— Я нашел эту кошку. — Парень моргнул, все еще улыбаясь. У него были простодушные голубые глаза, без всякого намека на коварство.

— Это моя кошка, — ответила я.

— Как ее зовут?

— Это кот, и его зовут Магнификат.

— Он очень красивый.

— Кто ты?

— Я сын Кирстен. Я — Билл.

Это объясняло голубые глаза и светлые волосы.

— Я — Эйнджел Арчер.

— Я знаю. Мы встречались. Но это было… — Он нерешительно замолчал. — Я не помню когда. Меня лечили электрошоком… У меня плохо с памятью.

— Да. Должно быть, мы действительно встречались. Я как раз из больницы, навещала твою маму.

— Могу я воспользоваться твоим туалетом?

— Конечно, — я достала из сумочки ключи и открыла дверь. — Извини за беспорядок. Я работаю, и у меня не хватает времени, чтобы наводить чистоту. Туалет за кухней, в задней части. Просто пройди дальше.

Билл Лундборг не закрыл за собой дверь, и я слышала, как он шумно мочился. Я наполнила чайник и поставила его на плиту. Странно, подумала я. Это тот самый сын, которого она высмеивает. И она высмеивает нас всех.

Показавшись вновь, Билл Лундборг застенчиво стоял, с беспокойством улыбаясь мне, ему явно было неловко. Он не спустил за собой. Затем я вдруг подумала: он только что вышел из больницы — из психушки, точнее говоря.

— Хочешь кофе?

— Конечно.

На кухню зашел Магнификат.

— Сколько ему лет? — спросил Билл.

— Я даже и не знаю. Я спасла его от собаки. Я имею в виду, он был уже взрослым, не котенком. Наверно, жил где-то по соседству.

— Как Кирстен?

— Совсем неплохо. — Я указала ему на стул. — Садись.

— Спасибо.

Он уселся, положив руки на стол и сцепив пальцы. Его кожа была такой бледной. Не выпускали на улицу, подумала я. Держали взаперти.

— Мне нравится твой кот.

— Можешь покормить его. — Я открыла холодильник и достала банку с кошачьей едой.

Пока Билл кормил Магнификата, я смотрела на них обоих. Осторожность, с которой он черпал ложкой корм… Методично, очень сосредоточенно, как будто то, чем он был увлечен, было крайне важным. Он весь сконцентрировался на Магнификате, и, следя за старым котом, снова улыбался — улыбкой, которая тронула меня так, что я вздрогнула.

Разбей меня, Бог, вспомнила я по какой-то необъяснимой причине. Разбей и убей меня. Они измывались над этим ласковым и добрым ребенком, пока в нем почти ничего не осталось. Выжигали ему мозги под предлогом, что лечат его. Е***ные садисты, думала я, в своих стерильных халатах. Что они знают о человеческом сердце? Я была готова разрыдаться.

И он вернется туда, подумала я, как сказала Кирстен. Туда-сюда остаток всей своей жизни. Е***ные сукины дети.

Бoг триединый, сердце мне разбей!
Ты звал, стучался в дверь, дышал, светил,
Но я не встал… Так Ты б меня скрутил,
Сжег, покорил, пересоздал в борьбе!..
Я — город, занятый врагом. Тебе
Я б отворил ворота — и впустил,
Но враг в полон мой разум захватил,
И разум — твой наместник — все слабей…
Люблю Тебя — и Ты меня люби:
Ведь я с врагом насильно обручен…
Порви оковы, узел разруби,
Возьми меня, да буду заточен!
Твой раб — тогда свободу обрету,
Насильем возврати мне чистоту!..[59]

Мое любимое стихотворение Джона Донна. Оно пришло мне на ум, пока я смотрела, как Билл Лундборг кормит моего старого потрепанного кота.

А я смеюсь над Богом, подумала я. Я не вижу никакого смысла в том, чему Тим учит и во что он верит и в тех мучениях, что он испытывает из-за всяких проблем. Я дурачу себя. В своей изощренной манере, однако я все-таки понимаю. Посмотрите на него, как он прислуживает этому невоспитанному коту. Он — этот ребенок — стал бы ветеринаром, если бы его не искалечили, искромсав его разум. Что там Кирстен рассказывала мне? Он боится садиться за руль, он перестает выносить мусор, не моется и, наконец, плачет. Я тоже плачу, подумала я, и иногда у меня скапливается мусор, а однажды на мотоцикле «хоффман» я едва не врезалась в бок автомобиля, и мне пришлось съехать на обочину. Заприте и меня, подумала я, заприте нас всех. Это что ли и есть несчастье Кирстен, иметь такого мальчика сыном?

— Есть чем еще покормить ее? Она все еще голодна, — сказал Билл.

— Все, что найдешь в холодильнике. Сам не хочешь поесть?

— Не, спасибо. — Он снова погладил старого ужасного кота — кота, который никогда ни на кого не обращал внимания. Он приручил это животное, подумала я, сделал таким же, какой он сам: прирученный.

— Ты приехал сюда на автобусе?

— Да, — кивнул он. — Мне пришлось сдать водительские права. Раньше я водил, но… — Он замолчал.

— Я тоже езжу на автобусе.

— У меня была настоящая классная машина, — сообщил Билл. — «шевроле-шеви» пятьдесят шестого года. С восьмицилиндровым двигателем, с «большой восьмеркой», что они делали. «Шевроле» делали с восемью цилиндрами еще только второй год, первым был пятьдесят пятый.

— Это очень дорогие машины.

— Да. «Шевроле» придали ту новую форму кузова. У старого он выше и короче, а новый такой длинный. Разница между «шеви» пятьдесят пятого и пятьдесят шестого в передней решетке. Если на решетке есть поворотники, то можно сказать, что это модель пятьдесят шестого года.

— Где ты живешь? — спросила я. — В Сан-Франциско?

— Я нигде не живу. Я вышел из больницы в Напе на той неделе. Они выпустили меня, потому что Кирстен больна. Я добрался сюда автостопом. Мужик подвез меня на спортивном «стингрее». — Он улыбнулся. — Эти «корветты» нужно прогонять по автостраде каждую неделю, иначе у них образуется слой нагара в двигателе. Тот источал сажу всю дорогу. Что мне не нравится в «корветте», так это его кузов из стеклопластика, его нельзя починить. — Потом добавил: — Но они определенно красивы. У того мужика был белый. Забыл год, хотя он мне называл. Мы разогнались до сотни, но копы всегда следят за «корветтами» в надежде, что они превысят скорость. Часть дороги дорожный патруль маячил за нами, но ему пришлось включить сирену и убраться — где-то произошла авария. Мы показали ему средний палец, когда он проезжал мимо. Он взбесился, но не мог нас привлечь, потому что слишком спешил.

Я спросила его, на сколько только могла тактично, зачем он приехал ко мне.

— Я хотел спросить тебя о кое-чем. Я один раз встречался с твоим мужем. Тебя не было дома, ты работала или что-то еще. Он был здесь один. Его звали Джефф?

— Да.

— Я хотел узнать… — Билл нерешительно замолчал. — Ты мне можешь сказать, почему он покончил с собой?

— Подобные вещи всегда обусловлены множеством факторов.

Я села за стол, лицом к нему.

— Я знаю, что он был влюблен в мою мать.

— Taк ты знаешь это!

— Да, мне сказала Кирстен. Это была главная причина?

— Возможно.

— А какие были другие причины?

Я молчала.

— Можешь сказать мне одну вещь, — продолжил Билл, — одну личную вещь? У него были психические нарушения?

— Он проходил курс терапии. Но не интенсивной.

— Я думал об этом. Он был зол на своего отца из-за Кирстен. Подобное бывает часто. Понимаешь, когда лежишь в больнице — в психиатрической, — то знаешь множество людей, пытавшихся покончить с собой. Их запястья все исполосованы. Их всегда можно определить по этому признаку. Лучше всего, если делаешь это, резать руку вдоль вен. — Он показал мне на своей обнаженной руке. — Ошибка большинства людей заключается в том, что они режут вены поперек, над запястьем. У нас был один парень, он располосовал себе руку где-то на семь… — он замер, вычисляя, — возможно, с четвертью дюймов. Но они все равно смогли это зашить. Он лежал уже много месяцев. Как-то он сказал на групповой психотерапии, что все, чего он хочет так это быть парой глаз на стене, чтобы он мог видеть всех, но его при этом никто не видел бы. Быть всего лишь наблюдателем, а не участником происходящего. Только смотреть и слушать. Для этого ему пришлось бы стать и парой ушей.

Хоть убей, я не знала, что сказать.

— Параноики боятся, когда на них смотрят, — продолжил Билл. — Так что невидимость весьма важна для них. Там была одна леди, она не могла есть перед кем-либо. Она всегда уносила свой поднос к себе в комнату. Думаю, она считала принятие пищи отвратительным. — Он улыбнулся.

Мне удалось улыбнуться в ответ.

Как странно все это, подумала я. Сверхъестественная беседа, как будто бы ее и нет на самом деле.

— Джефф и вправду был настроен враждебно, — снова заговорил он. — И по отношению к отцу, и к Кирстен, а может, и к тебе, хотя это вряд ли. По отношению к тебе, я имею в виду. Мы говорили о тебе в тот день, когда я заходил. Не помню, когда это было. У меня был двухдневный отпуск. Тогда я тоже доехал автостопом. Это не так уж и сложно, ездить автостопом. Меня подобрал грузовик, хотя на нем и был вывешен знак «Перевозка пассажиров запрещена». Он вез какие-то химикаты, но не токсичные. Если они перевозят огнеопасные или токсичные вещества, то не подберут тебя, потому что, если случится авария и ты погибнешь или отравишься, это может стоить им страховки.

И снова я не знала, что сказать, поэтому лишь кивнула.

— По закону, в случае аварии, в результате которой автостопщик получает ранения или погибает, предполагается, что он поехал на свой страх и риск. Он пошел на риск. Поэтому, если ты путешествуешь автостопом и что-то происходит ты не можешь подать в суд. Таков закон в Калифорнии. Я не знаю, как в других штатах.

— Да, — нашлась я наконец. — Джефф был очень разгневан на Тима.

— Ты злишься на мою мать?

Поразмыслив какое-то время, я ответила:

— Да. Злюсь.

— Почему? Это не было ее виной. Всякий раз, когда человек совершает самоубийство, он должен брать всю ответственность на себя. Мы научились этому. В больнице многому учишься. Узнаешь кучу вещей, которые люди снаружи никогда не узнают. В действительности это ускоренный курс обучения, являющийся полным, — он развел руками, — парадоксом. Ведь люди там находятся потому, что предположительно не воспринимают действительность, и они попадают в больницу, в психиатрическую больницу, вроде государственной в Напе, и им внезапно приходится сталкиваться со много большей действительностью, нежели когда-либо приходится другим. И у них это получается очень неплохо. Я сталкивался со случаями, за которые испытывал чувство гордости, когда одни пациенты помогали другим. Однажды та леди — ей было около пятидесяти — спросила у меня: «Я могу тебе доверять?» Она заставила меня пообещать никому не рассказывать. Я обещал. Тогда она сказала: «Я собираюсь покончить с собой этой ночью». Она мне рассказала, как собирается сделать это. Наше отделение не запиралось. Ее машина стояла на автостоянке, и у нее был ключ зажигания, о котором они не знали. Они — персонал — думали, что забрали у нее все ключи, но этот она утаила. И вот я думал, что же мне делать. Рассказать доктору Гутману? Он заведовал отделением. В конце концов я прокрался на автостоянку — а я знал, какая машина была ее — и вытащил провод высокого напряжения, который идет… А, тебе это вряд ли что скажет. Который идет от катушки зажигания к распределителю. Без этого провода двигатель запустить нельзя. Вытащить его легко. Когда оставляешь машину в каком-нибудь подозрительном месте и опасаешься, что ее угонят, то можно вынуть этот провод. Это действительно нетрудно. Она заводила машину, пока не сел аккумулятор, и тогда она вернулась. Она была в ярости, но потом поблагодарила меня. — Какое-то время он размышлял, а затем сказал, скорее самому себе: — Она хотела врезаться в движущуюся машину на мосту Бейбридж. Так что я спас и его, другого водителя. А это мог быть и «универсал» с кучей детей.

— Боже мой, — еле выдохнула я.

— Мне пришлось решать в спешке. Раз я знал, что у нее был ключ, мне надо было что-то предпринять. Это был большой «меркурий». Серебристого цвета. Почти новый. У нее было много денег. Если ничего не делать в подобной ситуации, это равносильно помощи им.

— Может, лучше было рассказать доктору.

— Нет, — он покачал головой. — Тогда бы она… А, это трудно объяснить. Она знала, что я сделал это, чтобы спасти ей жизнь, не доставляя неприятностей. Если бы я рассказал персоналу — особенно если бы я рассказал доктору Гутману, — тогда бы она восприняла это так, что я всего лишь пытался продержать ее там еще пару месяцев. Но так они ничего не узнали и не стали держать ее дольше, чем намеревались вначале. Когда я вышел — а она вышла раньше меня, — однажды она заглянула ко мне… Я давал ей свой адрес, и вот она заехала ко мне — она приехала на том же «меркурии», я узнал его, когда она затормозила… Она хотела узнать, как у меня дела.

— И как у тебя были дела?

— Весьма неважно. У меня не было денег оплатить аренду, и меня собирались выселить. У нее была куча денег, ее муж был богатым. Они владели множеством многоквартирных домов по всей Калифорнии, до самого Сан-Диего. Она пошла к своей машине и по возвращении протянула мне столбик того, что я принял за никелевые монетки, в общем, пятицентовики. Когда она ушла, я открыл его, и это оказались золотые монеты. Потом она сказала мне, что почти все свои деньги она хранит в золоте. Эти были из какой-то британской колонии. Она сказала мне, когда я уже продал их нумизмату, что они были У. К., что означает «улучшенного качества».[60] Это нумизматический термин. Монета улучшенного качества стоит больше, чем какая-то другая. Я получил около двенадцати долларов за каждую, когда продал их. Я оставил себе одну, но потерял ее. За тот столбик я выручил почти шестьсот долларов, не считая оставленной монеты. — Обернувшись, он посмотрел на плиту. — Вода кипит.

Я залила воду в силексовый кофейник.

— Некипяченый кофе, — заметил Билл, — отфильтрованный кофе, тебе нравится больше, чем перколированный, когда он варится и фильтруется.

— Да, это так.

— Я много думал о смерти твоего мужа. Он показался мне очень славным. Иногда это вызывает осложнения.

— Почему? — удивилась я.

— Большинство психических болезней возникает у людей, подавляющих свою враждебность и пытающихся быть хорошими, слишком хорошими. Но враждебность нельзя подавлять вечно. Она есть у всех и должна находить выход.

— Джефф был очень спокойным. Его трудно было довести до ссоры. Супружеские раздоры… Обычно выходила из себя только я.

— Кирстен говорит, он принимал кислоту.

— Не думаю, что это так. Что он закидывался кислотой.

— Многие из тех, кто съезжает с катушек, съезжает из-за наркотиков. Их всегда можно увидеть в больнице. Они не всегда остаются такими вопреки тому, что говорят. Большей частью это из-за недоедания. Наркоманы забывают есть, а когда все-таки едят, то едят суррогаты. Закуску. Все, кто употребляют наркотики, лишь перекусывают, если, конечно же, не закидываются амфетаминами — тогда они не едят вообще. В основном то, что производит впечатление токсичного церебрального психоза у сидящих на колесах, на деле есть недостаточность гальванических электролитов. Она легко восполняется.

— Чем ты занимаешься? — спросила я.

Теперь он стеснялся меньше. В его речи появилось больше уверенности:

— Занимаюсь красками, — ответил Билл.

— Так ты художник…

— Окраска автомобилей. — Он слегка улыбнулся. — Окраска распылением. У Лео Шайна. В Сан-Матео. «Я выкрашу вашу машину в любой цвет какой только пожелаете, за сорок девять с половиной долларов и предоставлю письменную гарантию на полгода».

Он засмеялся, и я тоже. Я видела рекламу Лео Шайна по телевизору.

— Я очень любила своего мужа.

— Он собирался стать священником?

— Нет. Я не знаю, кем он собирался стать.

— Может он и не собирался кем-то стать. Я хожу на курсы по компьютерному программированию. Как раз сейчас я изучаю алгоритмы. Алгоритм — не что иное, как рецепт вроде того, по которому пекутся пироги. Это последовательность шагов приращения, порой с применением встроенных повторов, определенные шаги необходимо проделывать неоднократно. Одним из важнейших аспектов алгоритма является то, что он должен быть смысловым. Очень легко неумышленно задать компьютеру вопрос, на который он не может ответить, — не потому, что он тупой, а потому, что на вопрос действительно нет ответа.

— Понимаю.

— Как по-твоему, это смысловой вопрос: назови наибольшее число перед двойкой.

— Да, смысловой.

— Нет, — покачал он головой. — Такого числа нет.

— Но я знаю число, — возразила я. — Это одна целая, девять девять… — Я остановилась.

— Тебе пришлось бы продолжать последовательность цифр до бесконечности. Вопрос не четкий. Поэтому алгоритм ошибочен. Ты просишь компьютер сделать то, что сделать невозможно. Если твой алгоритм не четкий, компьютер не может ответить, хотя в общем и целом он попытается.

— Мусор на входе — мусор на выходе.

— Правильно, — кивнул он.

— Я тоже хочу задать тебе вопрос. Я говорю тебе пословицу, обыкновенную пословицу. Если ты с ней незнаком…

— Сколько у меня времени на ответ?

— Это не на время. Просто скажи мне, что пословица означает. «Новая метла чисто метет». Что имеется в виду?

Подумав некоторое время, Билл ответил:

— Это значит, что старые метлы изнашиваются, и их нужно выкидывать.

— «Обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду».

И снова он какое-то время размышлял, нахмурив лоб.

— С детьми часто происходят несчастные случаи, особенно у плиты. Как у этой. — Он указал на мою плиту.

— «Начался дождь — ожидай ливня». — Но я уже поняла. У Билла Лундборга была снижена умственная деятельность. Он не мог объяснить пословицу — он просто повторял ее в конкретных терминах, в терминах, которыми она и была выражена.

— Иногда, — начал он нерешительно, — дождь идет сильнее. Особенно когда не ждешь этого.

— «Суетность, ты зовешься: женщина».

— Женщины суетны. Это не пословица. Это цитата откуда-то.[61]

— Ты прав, — подтвердила я. — Ты неплохо справился.

Но на самом деле «истинно», как сказал бы Тим, как говаривал Иисус — или же саддукеи, — этот человек был полнейшим шизофреником, согласно тесту Бенджамина на пословицы. Я почувствовала смутную, щемящую боль, осознав это, видя его таким молодым и физически здоровым, но катастрофически неспособным уловить символичность и мыслить абстрактно. У него было классическое шизофреническое снижение познавательной способности. Его логическое мышление было ограничено лишь конкретным.

Можешь забыть о том, чтобы стать программистом, сказала я про себя. Ты будешь красить тачки пижонов до прихода эсхатологического Судии, который освободит нас, всех без исключения, от наших забот. Освободит меня, освободит тебя. Освободит всех. И тогда твой поврежденный ум, возможно, да будет излечен. Вселен в проходящую мимо свинью, которая побежит к краю пропасти, навстречу року. Где ему и место.

— Извини, — пробормотала я.

Я вышла из кухни, прошла через весь дом, чтобы оказаться как можно дальше от Билла Лундборга, оперлась о стену и спрятала в руках лицо. Я почувствовала слезы на коже — теплые слезы, — но не издала ни звука.

7

Я видела себя Джеффом, выплакиваясь в дальней части дома, оплакивая того, кто был мне небезразличен. Когда же это закончится, думала я. Должно же когда-нибудь. Но, кажется, конца этому не будет все продолжается и продолжается: последовательность вспышек, подобно попыткам компьютера Билла Лундборга вычислить наибольшее число перед заданным целым. Невыполнимая задача.

Некоторое время спустя Кирстен вышла из больницы. Она постепенно излечилась от своей болезни пищеварения, и по выздоровлении она и Тим вернулись в Англию. До того, как они покинули Соединенные Штаты, я узнала от нее, что ее сын Билл угодил в тюрьму. Его наняла было Почтовая служба США, но затем уволила. В ответ на увольнение Билл перебил зеркальные витрины отделения в Сан-Матео. Он сделал это голыми руками. Очевидно, он снова спятил. Если вообще можно было сказать, что он когда-то был нормальным.

Так что я потеряла связь со всеми: я не видела Билла со времени его визита ко мне, несколько раз я еще встречалась с Тимом и Кирстен — с ней даже чаще, чем с Тимом, — но затем осталась одна, и не очень-то счастливая, гадая и размышляя над смыслом, лежащим в основе мира, допуская, что этот смысл вообще есть. Как и периоды здравомыслия Билла Лундборга, это весьма сомнительная вещь.

В один прекрасный день моя адвокатская контора — свечная лавка прекратила существование. Двух моих работодателей арестовали за наркотики. Я предвидела это. На продаже кокаина можно заработать больше, чем на свечах. В то время кокаин не пользовался той популярностью, какой он пользуется сегодня, но спрос на него все равно был столь заманчив, что мои наниматели не могли не клюнуть. Властям удалось примирить их с неспособностью сказать «нет» большим деньгам: каждый получил по пять лет тюрьмы. Несколько месяцев я просто плыла по течению, получая пособие по безработице, а затем кое-как выкарабкалась, устроившись продавцом пластинок в «Мьюзик» на Телеграф-авеню близ Чарминг-Уэй, где работаю и по сей день.

Психоз принимает множество форм. Можно испытывать психоз на почве вообще всего, а можно сконцентрироваться на чем-то частном. Билл представлял собой повсеместное слабоумие — безумие пронизывало каждую сторону его жизни. Так, во всяком случае, я полагаю.

Безумие в форме навязчивой идеи обворожительно, если испытываешь склонность к увлечению тем, что явно невозможно, но тем не менее существует. Гипервалентность — представление о возможности человеческого разума, возможности впасть в некое заблуждение, не существуй которого, его нельзя было бы и допустить. Под этим я подразумеваю лишь то, что гипервалентную идею нужно увидеть в действии, чтобы полностью воспринять ее. Старый термин для нее — idée fixe. А гипервалентная идея отражает понятие лучше, потому как этот термин пришел из механики, химии и биологии. Он нагляден и затрагивает представление о силе. Суть валентности — сила, и именно об этом я и говорю. Я говорю об идее, которая, однажды придя человеку на ум — на ум, имею я в виду, данной личности, — не только не исчезает, но и поглощает в нем все остальное, так что в итоге исчезает личность, исчезает ум как таковой, и остается лишь гипервалентная идея.

Как же такое начинается? Когда начинается? Юнг где-то говорит — я забыла, в какой из своих книг, но, так или иначе, в одном месте он говорит о некой личности, нормальной личности, которой однажды на ум приходит определенная идея и уже никогда его не покидает. Более того, говорит Юнг, по проникновении данной идеи в разум личности с этим разумом, или в этом разуме, уже не происходит ничего нового — время для него останавливается, он умирает. Разум как живое, растущее существо становится мертвым. Личность же, до известной степени, продолжает жить.

Иногда, как я полагаю, гипервалентная идея зарождается в уме как проблема или мнимая проблема. Это не такая уж и редкость. Поздняя ночь, вы уже готовы лечь в постель, и вдруг вам приходит мысль, что вы не выключили фары своего автомобиля. Вы смотрите в окно на свою машину, которая стоит у вашего дома на видном месте, и не обнаруживаете никаких признаков света. Но затем вы думаете: может я все-таки оставил включенными фары, и они горели так долго, что сел аккумулятор. Для полной уверенности вам приходится выйти и проверить. Вы одеваетесь, выходите, открываете машину, садитесь в нее и нажимаете на переключатель света фар. Они загораются. Вы выключаете их, вылезаете, запираете машину и возвращаетесь домой. То, что произошло с вами, — форма безумия, вас обуял психоз. Ибо вы не доверились показаниям ваших чувств — вы ведь видели из окна, что фары не горят, но все равно пошли проверять. В этом-то и заключается основной фактор: вы увидели, но не поверили. Или же наоборот: вы чего-то не увидели, но тем не менее поверили. Теоретически вы могли бы ходить от своей спальни к машине целую вечность, угодив в бесконечную замкнутую петлю отпирания машины, проверки фар и возвращения домой — в этом случае вы становитесь механизмом. Вы больше не человек.

Также гипервалентная идея может возникнуть не как проблема или мнимая проблема, но как разрешение.

Если она возникает как проблема, ваш разум будет ее вытеснять, ибо в действительности никто не желает проблем и не получает от них удовольствия. Но если она предстает как разрешение, как иллюзорное разрешение, конечно же, то вы не будете ее избегать, поскольку она имеет высокую практичную ценность. Это то, что вам необходимо, и вы сотворяете ее, дабы удовлетворить эту потребность.

Вероятность того, что вы окажетесь в петле между припаркованным автомобилем и спальней до конца жизни, ничтожно мала, но если вы изводитесь чувством вины, болью, самосомнением — и бурными потоками самообвинений, обязательно накатывающими каждый день, — то есть очень высокая вероятность того, что навязчивая идея как разрешение, однажды возникнув, сохранится. Именно это я и разглядела в следующий раз в Кирстен и Тиме по их возвращении в Соединенные Штаты из Англии, по втором возвращении, уже после выхода Кирстен из больницы. Идея, гипервалентная идея, пришла им однажды на ум, когда они были в Лондоне во второй раз — и ничего-то с этим не поделаешь.

Кирстен прилетела на несколько дней раньше Тима. Я не встречала ее в аэропорту, а увиделась с ней в ее номере на верхнем этаже «Отеля святого Франциска», на том же величественном холме Сан-Франциско, где стоит и собор Божественной Благодати. Я застала ее, когда она усердно распаковывала свои многочисленные чемоданы, и я подумала: Бог ты мой, как молодо она выглядит! По сравнению с тем, какой я видела ее последний раз… она просто сияет. Что произошло? На ее лице убавилось морщин, она двигалась с гибкой проворностью, а когда я входила в номер, она посмотрела на меня и улыбнулась — даже без намека на недовольство, без различных скрытых упреков, к которым я так привыкла.

— Привет, — сказала она.

— Черт, ты выглядишь великолепно!

Она кивнула:

— Я бросила курить. — Она вытащила пакет из чемодана на постель. — Я привезла тебе пару вещичек. Остальные плывут почтой, я смогла вбить только эти. Не хочешь посмотреть прямо сейчас?

— Я все не могу прийти в себя от того, как здорово ты выглядишь, — только и сказала я.

— Тебе не кажется, что я похудела? — Кирстен подошла к одному из зеркал в номере.

— Вроде того.

— Кораблем идет еще огромный кофр. А, ты же видела его. Ты помогала мне паковать его. Мне надо многое тебе рассказать.

— По телефону ты намекала…

— Да, — ответила Кирстен. Она села на кровать, достала сумочку, открыла ее и достала пачку «Плейерз». Улыбнувшись, она прикурила сигарету.

— Я думала, ты бросила.

Она машинально затушила сигарету.

— Иногда я все-таки курю, просто по привычке. — Она продолжала улыбаться мне, как-то исступленно и в то же время загадочно.

— Ну, так что это?

— Посмотри там, на столе.

Я посмотрела. На столе лежала тетрадь.

— Открой ее, — велела Кирстен.

— Хорошо. — Я взяла тетрадь и открыла ее. Некоторые страницы были чистыми, но большинство было исписано небрежным почерком Кирстен.

— Джефф вернулся к нам. С того света.

Скажи я в тот миг: леди, да вы совершенно спятили — это ничего не изменило бы, и я действительно не порицаю себя за то, что так и не произнесла этих слов.

— Ага, — кивнула я. — Вот оно что. — Я попыталась разобрать ее почерк, но не смогла. — Что это значит?

— Явления, — заявила Кирстен. — Вот как мы с Тимом их называем. Он тыкает иголкой у меня под ногтями по ночам и останавливает все часы на шесть тридцать — именно в это время он умер.

— Вот это да!

— Мы вели записи, — продолжала Кирстен. — Мы не хотели рассказывать тебе об этом в письме или по телефону, мы хотели рассказать лично. И я ждала до этого момента. — Она возбужденно воздела руки. — Эйнджел, он вернулся к нам!

— Что ж, хоть потрахаюсь, — автоматически ответила я.

— Сотни случаев. Сотни явлений. Давай спустимся в бар. Это началось сразу же, как мы вернулись в Англию. Тим ходил к медиуму. И тот сказал, что все это правда. Мы знали, что это правда. Никому и не надо было говорить нам, но мы хотели действительно быть уверенными, потому что думали, что, возможно — только возможно, — это всего лишь полтергейст. Но это не полтергейст! Это Джефф!

— Вот же черт.

— Думаешь, я шучу?

— Нет, — искренне ответила я.

— Ведь мы оба были свидетелями этому. И Уинчеллы, наши друзья в Лондоне, видели тоже. А теперь, когда мы снова в Соединенных Штатах, мы хотим, чтобы и ты была свидетельницей и записывала увиденное для новой книги Тима. Он пишет об этом книгу, потому что это имеет значение не только для нас, но и для каждого, ведь это доказывает что после смерти здесь человек существует в другом мире.

— Да, — согласилась я. — Пойдем же в бар.

— Книга Тима называется «Из иного мира». Он уже получил за нее десять тысяч авансом, его редактор считает, что она безоговорочно будет расходиться лучше всех его предыдущих книг.

— Стою пред тобой в изумлении.

— Я знаю, что ты мне не веришь. — Теперь ее голос был безжизненным, в нем появились нотки гнева.

— И почему это мне в голову пришло не поверить тебе? Потому что у людей нет веры. Может, когда я прочитаю тетрадку.

— Он — Джефф — поджигал мне волосы шестнадцать раз.

— Вот это да!

— И он разбил все зеркала в нашей квартире. И не один раз, а несколько. Мы просыпались и видели, что они разбиты, но мы не слышали звона, никто из нас ничего не слышал. Доктор Мейсон — тот медиум, к которому мы ходили, — сказал, что Джефф дает нам понять, что прощает нас. И тебя он тоже прощает.

— Ах!

— Не язви по этому поводу! — взвилась она.

— Честное слово, я не буду пытаться язвить, — ответила я. — Как ты понимаешь, это так неожиданно для меня. Я молча ухожу. Я, несомненно, приду в себя, потом. — И я направилась к двери.

На одной из своих лекций на КПФА Эдгар Бэрфут обсуждал форму дедуктивной логики, созданную индусской школой. Она очень старая и весьма изучена — не только в Индии, но и на Западе. Это второй способ познания в буддизме, посредством которого человек приобретает точное знание и который называется анумана, что на санскрите означает «измерение, умозаключение через другую вещь». В нем пять стадий, но я не буду вдаваться в подробности, потому что это очень сложно. Здесь важно то, что если пять этих стадий пройдены правильно — а система содержит меры предосторожности, посредством которых можно точно определить, действительно ли эти стадии пройдены, — можно быть уверенным, что из допущения получено верное заключение.

Особый лоск анумане придает третий шаг — иллюстрирование (удахарана). Он требует так называемого неизменного сопутствования (вьяпти, буквально «проникновение»). Анумана, как форма дедуктивного умозаключения, действует только в том случае, если вы совершенно уверены, что действительно располагаете вьяпти — не сопутствованием, но неизменным сопутствованием. (Например, поздно ночью вы слышите громкие, пронзительные повторяющиеся хлопки; вы говорите себе: «Это, должно быть, обратная вспышка двигателя, потому что когда в автомобиле происходят обратные вспышки, возникает такой звук». Именно здесь индуктивное умозаключение — то есть заключение от результата назад к причине — не срабатывает. Вот почему многие логики на Западе полагают, что индуктивное умозаключение как таковое сомнительно и что опираться можно только на дедуктивное умозаключение. Индийская анумана стремится к так называемому достаточному основанию. Иллюстрирование требует действующего — не предполагаемого — соблюдения во всех случаях на том основании, что сопутствование, которое не удается проиллюстрировать, нельзя допускать.) У нас на Западе не существует силлогизма, полностью тождественного анумане, за что нам должно быть стыдно, ибо, обладай мы столь строгой формой для проверки нашего индуктивного умозаключения, епископ Тимоти Арчер мог бы знать о нем, а знай он о нем, он понял бы, что если его любовница по пробуждении обнаруживает свои волосы опаленными, то в действительности это не является доказательством того, что дух его мертвого сына вернулся с того света или, по существу, восстал из могилы. Епископ Арчер мог бросаться — и он действительно кидался — такими терминами, как гистеропротерон, потому как эта логическая ошибка известна в греческом, то есть в западном, мышлении. Но анумана происходит из Индии. Индусские логики определили типичное ошибочное основание, которое разрушает ануману, назвав его хетвабхаса («лишь видимость основания»), — оно затрагивает только один шаг ануманы из пяти. Они выявили все типы способов, которые обламывают на хер, эту пятишаговую структуру, любому из которых человек с интеллектом и образованием епископа Арчера мог бы — или даже должен был бы последовать. Тот факт, что он смог поверить в то, что несколько таинственных необъяснимых происшествий доказывают будто Джефф не только все еще жив (где-то), но и общается с живыми (как-то), показывает, что, как и у Валленштейна с его астрологическими схемами во время Тридцатилетней войны, способность к точному познанию непостоянна и в конечном счете зависит от того, во что вы хотите верить, а не от того, что есть. Индусский логик, живший века назад, мог с одного взгляда распознать основную ошибку в умозаключении, утверждавшем о бессмертии Джеффа. Так желание верить поражает рациональный разум, когда бы и где бы они не вступали в конфликт. Вот все, что я могу предположить, основываясь на том, что теперь видела.

Полагаю, мы все делаем это, и делаем часто, но в этом случае ошибка была слишком грубой, слишком фундаментальной, чтобы не заметить ее. Сумасшедший сын Кирстен, явственно пораженный шизофренией, смог объяснить, почему задача для компьютера выдать наибольшее число перед двойкой является нечетким запросом, а вот епископ Арчер — адвокат, ученый, рассудительный взрослый человек, — увидев булавку на простыне рядом со своей любовницей, ухватился за заключение, что это его мертвый сын общается с ним с того света. Более того, Тим все это расписывал в книге, в книге, которую сначала издадут, а потом прочитают. Он не просто верил в чушь, он делал это у всех на глазах.

«Подожди, пока об этом не услышит весь мир», — заявили епископ Арчер и его любовница. Возможно, победа в противостоянии касательно ереси убедила епископа, что он не может ошибаться, а если и ошибется, то никто не сможет его свалить. В обоих случаях он заблуждался: он мог ошибаться, и были люди, способные его свалить. Он мог свалить сам себя, коли на то пошло.

Я все это ясно видела, когда в тот день сидела с Кирстен в одном из баров «Отеля святого Франциска». И я ничего не могла поделать. Их навязчивая идея, будучи не проблемой, но разрешением, не могла быть логически опровергнута, даже если в конечном счете это разрешение тоже означало дальнейшую проблему. Они пытались решить одну проблему посредством другой. Так ведь не делается — все-таки проблема действительно не решается другой, еще большей. Именно так Гитлер, необыкновенно походивший на Валленштейна, и пытался выиграть Вторую мировую войну. Тим мог сколько душе угодно выговаривать мне за гистеропротерон, а затем просто пасть жертвой оккультного бреда, чуши из популярных книжонок. С тем же успехом он мог бы верить, что Джеффа вернули какие-нибудь древние космонавты из другой звездной системы.

Мне больно думать об этом. Больно временами, больно всегда. Епископ Арчер, который гистеропротеронил меня по всей улице — он ведь был епископом, а я всего на всего молодой женщиной со степенью бакалавра гуманитарных наук, полученной в Калифорнийском университете… И вот я однажды вечером услышала передачу Эдгара Бэрфута об индусской анумане и узнала больше, смогла узнать больше, чем Епископ Калифорнийский. Но это ровным счетом ничего не значило, ибо Епископ Калифорнийский не стал бы слушать меня больше кого-либо другого, кроме своей любовницы, которая, как и он сам, была так обуреваема чувством вины и столь запуталась в интригах и обманах, проистекавших из тайности их отношений, что они оба уж давно утратили способность здраво рассуждать. Билл Лундборг, теперь заключенный в тюрьму, мог бы указать им на ошибку. Водитель пойманного наугад такси мог бы сказать им, что они намеренно губят свои жизни: не тем, что верят в это — хотя достаточно было бы и одного этого, — но своим решением опубликовать это. Великолепно. Сделай это. Сломай свою чертову жизнь. Составляй звездные карты, составляй гороскопы, пока бушует самая разрушительная война современности. Заслужи местечко в учебниках по истории — как тупица. Усаживайся на высокую табуретку в углу, надевай колпак и уничтожай результаты всего того социально-активного дерьма, что затевал совместно с лучшими умами столетия. За это умер Мартин Лютер Кинг. За это ты маршировал в Сельме: чтобы поверить и чтобы открыто об этом заявить, что призрак твоего мертвого сына вкалывает иголки под ногти твоей любовнице, пока она спит. Пожалуйста, издай это. Ну пожалуйста.

Логическая ошибка, конечно же, заключается в том, что Кирстен и Тим рассуждали в обратном порядке, от результата к причине. Они ведь не видели причины — они видели лишь то, что называли «явлениями», и из этих явлений они и вывели Джеффа как таинственную причину, действовавшую в «ином мире» или из него. Структура ануманы демонстрирует, что такое индуктивное умозаключение и не заключение вовсе. В анумане вы начинаете с предпосылки и посредством пяти шагов идете к заключению, причем каждый шаг герметичен как по отношению к предыдущему, так и по отношению к последующему. Но нет никакой герметичной логики в том, что разбитые зеркала, опаленные волосы, остановившиеся часы и все прочее дерьмо обнаруживают и действительно доказывают существование другой реальности, где мертвые уже не мертвые. Это доказывает лишь то, что вы легковерны и с точки зрения рассудка находитесь на уровне шестилетнего ребенка: вы не отдаете себе отчета в реальности, вы затерялись в воображаемом исполнении желания, в аутизме. Но этот аутизм весьма зловещего типа, ибо он вращается вокруг всего лишь одной идеи. Он все-таки не захватил вас полностью, не поглотил все ваше внимание. Вне этой единственной ложной предпосылки, этой единственной ошибочной индукции, вы здравомыслящи и разумны. Это локальное безумие, позволяющее вам нормально говорить и действовать все остальное время. И поэтому-то вас никто не запирает в психушку — ведь вы все еще способны зарабатывать на жизнь, мыться, водить машину, выносить мусор. Вы не безумны так, как безумен Билл Лундборг, а в некотором смысле (в зависимости от того, как вы определяете слово «безумный») и вовсе не безумны.

Епископ Арчер по-прежнему мог исполнять свои пасторские обязанности. Кирстен все так же могла покупать одежду в лучших магазинах Сан-Франциско. Никто из них не разбивал голыми кулаками витрин отделения Почтовой службы США. Нельзя арестовать человека за его веру в то, что его сын общается с нашим миром из другого, или, коли на то пошло, за его веру в этот другой мир. Здесь навязчивая идея незаметно переходит в религию вообще, становится частью ориентированности мировых религий откровения на «иной мир». В чем разница между верой в Бога, которого вы не видите, и в вашего мертвого сына, которого вы тоже не видите? Что отличает одну Невидимость от другой? Разница, конечно же, есть, но довольно коварная. Ей приходится иметь дело с общественным мнением, довольно ненадежной сферой: многие верят в Бога, но лишь немногие верят в то, что Джефф Арчер втыкает булавки под ногти Кирстен Лундборг, пока та спит — вот в чем разница, и при внесении субъективности это очевидно. В конце концов, Кирстен и Тим могут предъявить чертовы булавки, опаленные волосы, разбитые зеркала, — не говоря уж об остановившихся часах. Но, несмотря на это, они совершают логическую ошибку. Совершают ли ошибку те, кто верит в Бога, — этого я не знаю, ибо их систему верований нельзя проверить тем или иным способом. Это просто вера.

Теперь же меня официально попросили присоединиться к ним в качестве многообещающего свидетеля дальнейших «явлений», и произойди они, то я, наравне с Тимом и Кирстен, могла бы поручиться за увиденное и добавить свое имя в будущую книгу Тима — книгу которая, по словам его редактора, несомненно будет продаваться много лучше, нежели все его предыдущие книги, посвященные менее сенсационному материалу. Но я не могла оставаться равнодушной. Джефф был моим мужем. Я любила его. Я хотела поверить. Хуже того, я распознала психологический движитель, побуждавший Кирстен и Тима верить, и я вовсе не хотела низвергать их веру — или легковерие, — потому что понимала, что с ними сделает цинизм: он оставит их ни с чем, оставит их — снова — с ошеломляющим чувством вины, с чувством вины, с которым невозможно совладать. Я оказалась в положении, в котором мне приходилось идти на уступки, хотя бы pro forma. Мне приходилось изображать веру, изображать интерес, изображать волнение. Нейтральности было бы недостаточно — требовалось воодушевление. Они сломались в Англии, до того, как меня вовлекли в это. Решение уже было принято. Если бы я сказала «Это чушь», они все равно продолжали бы, но уже ожесточенно. На х*** цинизм, сказала я себе, когда сидела в тот день с Кирстен в баре «Отеля святого Франциска». Получить с него уж нечего, но есть что потерять — да и в любом случае роли он не играет: книга Тима будет написана и издана — со мной или без меня.

Плохая аргументация. Лишь из-за того, что нечто несет на себе печать неизбежности, не должно с готовностью с этим соглашаться. Но моя аргументация была именно такой. Я знала: если я скажу Кирстен и Тиму, что обо всем этом думаю, то мне уже не доведется вновь увидеться с кем-то из них. Они отбросят меня, отрежут, просто избавятся, и у меня будет только работа в магазине пластинок, моя дружба с епископом Арчером станет делом прошлого. Она значила для меня слишком много, и я не могла позволить ей исчезнуть.

Такова была моя ошибочная мотивация, мое желание. Я хотела продолжать с ними встречаться. И поэтому я согласилась вступить в сговор — я знала, что нахожусь в сговоре. Я решила это в тот же день в гостинице. Я держала свой рот на замке, а свое мнение при себе, и согласилась регистрировать ожидаемые явления — так я приняла участие в том, что считала глупым. Епископ Арчер ломал свою карьеру, а я действительно ни разу не пыталась отговорить его. В конце концов, я ведь пыталась отговорить его от отношений с Кирстен, но тщетно. В этот раз он не просто переспорил бы меня — он бы меня бросил. Для меня такая цена оказалась бы слишком высокой.

Я не была одержима их навязчивой идеей. Но я поступала так, как поступали они, и говорила так, как говорили они. Епископ Арчер упомянул меня в своей книжке: выразил благодарность за «неоценимую помощь» в «регистрации и протоколировании каждодневных проявлений Джеффа» — каковых не было. Полагаю, именно так мир и движется: слабостью. Это восходит еще к стихотворению Йитса, где он говорит о том, что «Добро утратило убежденья», или как там у него. Вы уже знаете это стихотворение, мне не надо его цитировать.

«Если стреляешь в короля, то должен его убить». Когда замышляешь сказать всемирно известному человеку, что он дурак, то нужно принять тот факт, что потеряешь то, что не можешь заставить себя потерять. Так что я держала свой бл***ий рот на замке, выпила свой коктейль, расплатилась за себя и Кирстен, приняла подарки, что она привезла мне из Лондона, и пообещала проследить за явлениями, которые не заставят себя долго ждать, и отметить, если появится что новое.

И я сделала бы это снова, доведись мне такое, потому что я любила их обоих — и Кирстен, и Тима. Я любила их много больше, чем пеклась о собственной честности. Дружба приняла угрожающие размеры, а важность честности — а следовательно, и сама честность — уменьшилась, а потом и вовсе исчезла. Я помахала ручкой своей прямоте и сохранила дружбу. Рассудить, поступила ли я правильно, предстоит кому-то другому, ибо я и по сей день не беспристрастна. Я до сих пор вижу лишь двух друзей, только что вернувшихся после многомесячного пребывания заграницей, друзей, по которым я очень скучала, особенно после смерти Джеффа… друзей, без которых я просто не выдержала бы. И сверх того, в глубине души на меня действовало и то — в чем я тогда себе не признавалась, — что я очень гордилась знакомством с человеком, который вместе с Кингом шел маршем от Сельмы, со знаменитым человеком, которого интервьюировал Дэвид Фрост, чьи взгляды способствовали формированию современного интеллектуального мира. Вот она где, суть-то. Я определяла себя самой себе — своей личности — как невестку и друга епископа Арчера.

Но это порочная мотивация, и она пригвоздила меня. Она захватила меня быстро. «Я знаю епископа Тимоти Арчера», — твердил мой ум самому себе во тьме ночи. Он нашептывал эти слова мне, раздувая мое чувство собственного достоинства. Я ведь тоже чувствовала вину за самоубийство Джеффа и, заняв место в жизни, обычаях и привычках епископа Арчера, утратила все самосомнения — или, по крайней мере, они приглушились.

Однако в моих рассуждениях была логическая ошибка — равно как и этическая, — а я ее не воспринимала. Из-за своего легковерия и глупого суеверия Епископ Калифорнийский намеревался продать задешево и свое могущество, и свое влияние на общественное мнение, и саму ту силу, что влекла меня к нему. Будь я способна соображать как следует в тот день в «Отеле святого Франциска», я бы это предвидела и поступила бы по-другому. Ему предстояло уже недолго оставаться великим человеком. Он молча позволил себе превратиться из авторитета в чудака. Соответственно, большая часть того, что привлекало меня в нем, вскоре исчезнет. Так что в этом отношении я заблуждалась, как и он. Но в тот день это не запечатлелось в моем уме. Я видела его только таким, каким он был тогда, а не таким, каким станет через несколько лет. Да я ведь тоже вела себя на уровне шестилетнего ребенка. Я не причиняла реального вреда, но и не делала реального добра, я унизила себя практически ни за что, и добра из этого не вышло. Оглядываясь назад, я мучительно жажду нынешней проницательности, чтобы она проявилась тогда. Епископ Арчер увлек нас за собой, потому что мы любили его и верили в него, даже когда знали, что он ошибается, а это ужасное осознание, должное вызывать моральный и сверхъестественный страх. Теперь-то он во мне, но вот тогда его не было. Мой страх пришел слишком поздно. Он пришел как взгляд на прошлое.

Может, для вас все это — утомительная болтовня, но для меня это кое-что другое: это отчаяние моего сердца.

8

Власти не продержали Билла Лундборга в тюрьме долго. Епископ Арчер договорился о его освобождении, приведя в качестве аргумента историю хронической психической болезни Билла. И вот настал день, когда парень предстал в их квартире в Злачном квартале, одетый в шерстяной свитер, который для него связала Кирстен, да мешковатые штаны и все с тем же мягким выражением на толстом лице.

Что касается меня, то я была очень рада увидеть его. Я много думала о нем, как у него идут дела. Судя по всему, тюрьма не причинила ему вреда. Возможно, он не отличал ее от своих периодических заключений в больнице. Откуда мне знать, есть ли между ними какая разница, ведь я никогда не была ни в том, ни в другом месте.

— Привет Эйнджел, — поздоровался он со мной, когда я вошла в квартиру. Мне пришлось переместить свою новую «хонду», чтобы не схлопотать штраф. — На чем это ты приехала?

— На «хонде-цивик».

— У нее хороший двигатель, — воодушевился он. — Он не превышает число оборотов, как большинство маленьких. И он быстро заводится. У тебя четыре или пять скоростей?

— Четыре. — Я сняла пальто и повесила его в шкаф в прихожей.

— Для такой короткой колесной базы ездит она действительно хорошо, — продолжал Билл. — Но при столкновении — если в тебя врежется американская тачка — тебя просто снесет. Может, ты даже перевернешься.

Затем он поведал мне статистику смертельных исходов в одиночных автокатастрофах. Относительно маленьких импортных машин она представляла собой весьма мрачную картину. Мои шансы были просто ничтожны по сравнению с, скажем, «мустангом». Билл увлеченно рассказывал о новом «олдсмобиле» с передним приводом, который он обрисовал как крупное конструкторское достижение в плане тяги и управления. Была очевидной его убежденность в том, что мне необходим автомобиль побольше — он беспокоился о моей безопасности. Я нашла это трогательным, да и, кроме того, он знал, о чем говорил. Я потеряла двух друзей в одиночных катастрофах в фольксвагеновских «жуках», задние колеса которых стоят с развалом, из-за чего машина может перевернуться. Билл объяснил, что эта конструкция удачно модифицируется начиная с 1965 года, с тех пор «Фольксваген» используют неподвижную ось, а не качаюшуюся, что ограничивает схождение колес.

Надеюсь, я правильно передала термины. Информацией об автомобилях я целиком обязана Биллу. Кирстен слушала с безразличием, епископ Арчер выказывал по крайней мере деланный интерес, хотя у меня и сложилось впечатление, что это была лишь поза. То, что он интересовался и даже кое-что понимал, мне казалось просто невозможным: для епископа вещи, подобные схождению колес, были тем же, что и метафизические вопросы для остальных — лишь догадками, да к тому же и несерьезными.

Когда Билл отправился на кухню за банкой «Куэрс», губы Кирстен изрекли какое-то слово, обращенное ко мне.

— Что? — переспросила я, приложив руку к уху.

— Одержимость, — кивнула она важно и с отвращением.

Вернувшись с пивом, Билл продолжил начатую тему:

— Твоя жизнь зависит от подвески твоей машины. Поперечная торсионная подвеска обеспечивает…

— Если я еще хоть что-нибудь услышу о машинах, — прервала его Кирстен, — то начну визжать.

— Прости, — ответил Билл.

— Билл, — подключился епископ, — если бы мне пришлось покупать новую машину, то какую мне следовало бы взять?

— А сколько денег…

— Деньги есть, — уверил епископ.

— БМВ. Или «мерседес-бенц». Одно из преимуществ «мерседеса» — его невозможно угнать. — Он рассказал о поразительно сложных замках на «мерседес-бенц». — Их трудно открывать даже приставам. — Закончил он. — За то время, что вору необходимо для проникновения в «мерседес-бенц», он может обнести шесть «кадиллаков» и три «порше». Поэтому они предпочитают не связываться с ними, так что можно оставлять магнитофон в автомобиле. С любой же другой тачкой его приходится таскать с собой. — Затем он рассказал нам, что именно Карл Бенц разработал и построил первый практичный автомобиль, приводимый в движение двигателем внутреннего сгорания. В 1928 году Бенц слил свою компанию с «Даймлер-Моторен-Гезелльшафт», образовав «Даймлер-Бенц», которая и начала выпускать автомобили «мерседес-бенц». Имя Мерседес было дано в честь какой-то маленькой девочки, которую Карл Бенц знал, но Билл не помнил, была ли она его дочерью, внучкой или кем еще.

— Так, значит, Мерседес было не именем конструктора машины, — сказал Тим, — а именем ребенка. А теперь это детское имя ассоциируется с одним из лучших автомобилей в мире.

— Именно так, — подтвердил Билл. Он рассказал нам еще одну историю, которая известна лишь немногим. Доктор Порше, разрабатывавший как «фольксвагены», так и, естественно, «порше», не придумывал двигателя с воздушным охлаждением. Он натолкнулся на него в Чехословакии, в какой-то фирме, когда немцы вошли в страну в 1938-м. Билл не помнил названия чешского автомобиля, но это была мощная и очень быстрая машина с восьмицилиндровым двигателем, а не с четырехцилиндровым, которая переворачивалась так легко, что немецким офицерам в конечном счете запретили ездить на них. Доктор Порше модифицировал высокоэффективную восьмицилиндровую конструкцию по личному приказу Гитлера. Гитлер добивался, чтобы разработали двигатель с воздушным охлаждением, потому что надеялся пустить «фольксвагены» по автострадам Советского Союза, когда Германия захватит его, а из-за погоды, холода…

— Думаю, тебе следует купить «ягуар», — снова прервала его Кирстен, обращаясь к Тиму.

— О нет — запротестовал Билл, — «ягуар» — одна из самых неустойчивых и ненадежных машин в мире. Он слишком уж сложный, его приходится держать в мастерской почти все время. Впрочем, его бесподобный двигатель с двумя верхними распределительными валами, быть может, наилучший высокоэффективный двигатель из когда-либо созданных, за исключением шестнадцатицилиндрового двигателя туристических автомобилей тридцатых годов.

— Шестнадцатицилиндрового? — изумилась я.

— Они были слишком лощеными, — ответил Билл. — Между дешевыми автомобилями тридцатых и дорогими туристическими был огромный разрыв, такого сейчас нет… Сейчас марки варьируются от, скажем, твоей «хонды-цивик» — основного транспортного средства — до «роллсов». Цена и качество возрастают небольшими шагами, что хорошо. Это мера изменений в обществе между тогда и теперь. — Он начал рассказывать о паровых автомобилях, и почему этот замысел не удался, но тут Кирстен встала и со злостью посмотрела на него.

— Думаю, я пойду спать, — заявила она.

— Когда я завтра выступаю в «Лайонс клаб»?[62] — спросил ее Тим.

— О боже, у меня эта речь незакончена.

— Я могу выступить экспромтом.

— Она на пленке. Мне надо всего лишь переписать ее.

— Ты можешь сделать это утром.

Она молча таращилась на него.

— Как я сказал, я могу выступить экспромтом.

— Он может выступить экспромтом, — обратилась Кирстен ко мне и Биллу. Она продолжала пристально смотреть на епископа, который даже неловко заерзал. — О господи!

— Да что такое? — не выдержал Тим.

— Ничего, — она направилась в спальню. — Я перепишу ее. Это не было бы хорошей идеей, если бы ты… Не знаю, почему нам вечно приходится заниматься этим. Обещай мне, что не разразишься одной из своих тирад о зороастрийцах.

Тихо, но твердо Тим ответил:

— Если я должен отследить источники мысли Отцов Церкви…

— Не думаю, что «Лайонс» хотят услышать о святых в пустынях и монашеской жизни второго века.

— Тогда это именно то, о чем мне следует говорить, — заявил Тим. Он обратился ко мне и Биллу. — Некоего монаха отправили в город, чтобы он отнес лекарство заболевшему праведнику… Имена здесь не так уж и важны. Важно то, что заболевший праведник был великим, одним из самых любимых и почитаемых на севере Африки. Когда же монах добрался до города, пройдя долгий путь через пустыню, он…

— Спокойной ночи, — не выдержала Кирстен и удалилась в спальню.

— Спокойной ночи, — ответили мы.

Помолчав, Тим продолжил рассказ, негромко обращаясь ко мне и Биллу:

— Когда монах вошел в город, он не знал, куда идти. Блуждая во тьме — а была ночь, — он натолкнулся на нищего в сточной канаве, совершенно больного. Монах, поразмыслив над духовной стороной дела, помог нищему, дав ему лекарство — и вскоре у того появились признаки выздоровления. Но теперь у монаха ничего не было для заболевшего великого праведника. Поэтому он вернулся в монастырь, из которого пришел, ужасно боясь, что же ему скажет настоятель. Когда он рассказал ему, что сделал, настоятель успокоил его: «Ты поступил правильно». — Тим умолк. Какое-то время мы все сидели молча.

— Это так? — спросил Билл.

— В христианстве не делается различий между простыми и великими, бедными и небедными. Монах, отдав лекарство первому же встреченному больному, вместо того чтобы сохранить его для великого и прославленного праведника, заглянул в самое сердце своего Спасителя. Во времена Иисуса для простолюдинов существовал презрительный термин… они отвергались как «ам-ха-арец» — еврейское выражение, означающее просто «народ земли» и подразумевающее, что они не имеют никакой значимости. И именно к этим людям, «ам-ха-арец», и говорил Иисус, именно с ними он общался, ел и спал, то есть спал в их домах, хотя порой он ночевал и в домах богатых, ибо даже богатые не отвергаются. — Мне показалось, что Тим был чем-то подавлен.

— «Поп», — сказал с улыбкой Билл. — Так тебя называет Кирстен за глаза.

Тим ничего на это не ответил. Мы слышали, как Кирстен передвигалась в другой комнате. Что-то упало, и она выругалась.

— Что заставляет тебя верить, что Бог существует? — спросил Билл Тима.

Какое-то время Тим ничего не отвечал. Он казался крайне утомленным, но я чувствовала, что он пытается собраться для ответа. Он устало потер глаза.

— Есть онтологическое доказательство… — прошептал Тим. — Онтологический довод святого Ансельма, что если Бытие можно представить… — Он замолк, поднял голову и моргнул.

— Я могу напечатать твою речь, — сказала я ему. — Это было моей работой в адвокатской конторе, у меня неплохо получается. — Я встала. — Я скажу Кирстен.

— Да не стоит, — запротестовал Тим.

— Разве не будет лучше, если ты будешь говорить по напечатанной расшифровке?

— Я хочу рассказать им о… — Он снова умолк. — Знаешь, Эйнджел, я действительно люблю ее. Она столько для меня сделала. А если бы ее не было со мной после смерти Джеффа… Я не знаю, что бы я делал. Думаю, ты понимаешь. — Он обратился к Биллу. — Я очень люблю твою маму. Она самый близкий мне человек в мире.

— Есть ли какое-нибудь доказательство существования Бога? — повторил Билл.

Помолчав немного, Тим начал:

— Приводится несколько доводов. Возможно, наилучший происходит из биологии, выдвинутый, например, Пьером де Шарденом. Эволюция — наличие эволюции — представляется указывающей на замысел. Есть также аргумент Моррисона, что наша планета демонстрирует поразительную предрасположенность к сложным формам жизни. Вероятность того, что это является результатом случайности, весьма мала. — Он покачал головой. — Я плохо себя чувствую. Мы поговорим об этом как-нибудь в другой раз. Впрочем, в двух словах я сказал бы, что самый сильный довод — это теологический довод, довод о замысле в природе, о назначении природы.

— Билл, — сказала я, — епископ устал.

Дверь в спальню открылась, и Кирстен, уже в халате и тапочках, произнесла:

— Епископ устал. Епископ всегда уставший. Епископ слишком устал, чтобы ответить на вопрос «Есть ли какое-нибудь доказательство существования Бога?» Нет, доказательства не существует. Где «Алка-Зельцер»?

— Я взял последний пакетик, — тихо сознался Тим.

— У меня есть в сумочке, — успокоила я.

Кирстен закрыла дверь. С грохотом.

— Доказательства есть, — заявил Тим.

— Но Бог ни с кем не разговаривает, — возразил Билл.

— Нет, — согласился Тим. Затем он собрался — я увидела, что он выпрямился. — Однако в Ветхом Завете есть множество примеров того, как Иегова обращается к своему народу через пророков. Но этот источник откровения в конечном счете иссяк. Бог больше не разговаривает с человеком. Это называется «затянувшимся молчанием». Оно длится две тысячи лет.

— Я понимаю, что Бог разговаривал с людьми в Библии, в старину, но почему он не разговаривает с ними теперь? Почему он перестал?

— Я не знаю, — только и ответил Тим. На этом он и остановился.

Я подумала: ты не должен останавливаться сейчас. Не тот случай, чтобы умолкать.

— Пожалуйста, продолжай, — сказала я вслух.

— Который час? — Тим оглядел гостиную. — У меня нет часов.

— А что это за чушь с возвращением Джеффа с того света? — не унимался Билл.

О боже, сказала я про себя и закрыла глаза.

— Я вправду хочу, чтобы ты мне объяснил, — обратился Билл к Тиму. — Ведь это невозможно. Это не просто маловероятно — это невозможно. — Он ждал. — Мне говорила об этом Кирстен. Это самая большая глупость, которую я когда-либо слышал.

— Джефф общается с нами обоими, — ответил Тим. — Посредническими явлениями. Множество раз и множеством способов. — Он вдруг покраснел. Он выпрямился, и авторитет, таившийся глубоко в нем, вышел на поверхность: прямо на глазах из уставшего пожилого человека, обремененного личными проблемами, он превратился в саму силу — силу убеждения, направленную на слова, воплотившуюся в словах. — Это Сам Бог воздействует на нас и через нас должен принесть светлый день. Теперь мой сын с нами, он с нами в этой комнате. Он не покидал нас. То, что умерло, было лишь материальным телом. Гибнет любая материальная вещь. Гибнут целые планеты. Погибнет сама физическая вселенная. Будешь ли ты настаивать на том, что ничего не существует? Потому что именно к этому приведет тебя твоя логика. Вот так вот сразу невозможно доказать, что внешний мир существует. Это обнаружил Декарт, и это основа современной философии. Все, что ты можешь знать наверняка — это что существует твой собственный разум, твое собственное сознание. Ты можешь сказать: «Я есть» — и это все. И именно это Иегова и велит Моисею сказать, когда народ спросит, с кем он говорил. «Я есмь» — говорит Иегова. «Ихиех» на древнееврейском. Ты тоже можешь сказать это — и это все, что ты можешь сказать, больше ничего. То, что ты видишь, — не мир, но представление, сформированное в твоем разуме, твоим разумом. Все, что ты испытываешь, ты знаешь через веру. Также ты можешь спать. Не думал об этом? Платон рассказывает, что некий мудрый старец, возможно, орфик,[63] сказал ему: «Сейчас мы мертвы и в заточении». Платон не отнесся к этому утверждению как к абсурдному. Он говорит нам, что оно имеет важное значение, в нем есть над чем поразмыслить. «Сейчас мы мертвы». Может у нас и вовсе нет мира. У меня достаточно свидетельств — у твоей матери и у меня, — что Джефф вернулся к нам, равно как и на тот счет, что мир как таковой существует. Мы ведь не предполагаем, что он вернулся. Мы испытываем его возвращение. Мы жили и живем благодаря этому. Так что это не наше убеждение. Это реально.

— Это реально для тебя, — ответил Билл.

— Может ли реальность дать больше?

— Ну, я имею в виду, что не верю в это.

— Проблема коренится не в нашем опыте в этом деле. Она коренится в твоей системе верований. В ее рамках подобное невозможно. Но кто может сказать, правдиво сказать, что вообще возможно? Нет у нас знаний о том, что возможно, а что невозможно. Не мы устанавливаем границы — Бог устанавливает границы. — Тим указал на Билла, его палец не дрожал. — To, во что верят и то, что знают, в конечном счете зависит от Бога: нельзя возжелать собственного согласия или отказа, это дар Божий, случай нашей зависимости. Бог дарует нам мир и вынуждает нас соглашаться на этот мир. Он делает его реальным для нас: это одна из его возможностей. Веришь ли ты, что Иисус был Сыном Божьим, был Самим Господом? Ты и в это не веришь. Так как же я могу доказать тебе, что Джефф вернулся к нам из другого мира? Я даже не могу до казать, что Сын Человеческий две тысячи лет назад ходил ради нас по нашей Земле, жил ради нас и умер ради нас, за наши грехи, и на третий день воскрес во славе. Разве я не прав? Разве ты не отрицаешь и этого? Во что же ты тогда веришь? В какие-то объекты, в которые садишься и разъезжаешь по кварталу. Может, не существует ни объектов, ни квартала. Кто-то указал Декарту, что какой-нибудь злобный демон может заставить нас согласиться на мир, который уже не здесь, может внушить нам, что подделка и есть явное представление мира. Если подобное случится, то мы даже не узнаем об этом. Мы должны верить, мы должны верить Богу. Я верю Богу, что он не обманет меня. Я считаю Господа честным, правдивым и неспособным на обман. Для тебя же этот вопрос даже не существует, ибо ты никогда не допустишь, что Он вообще существует. Ты просишь доказательств. Если бы я сказал тебе в этот момент, что слышал глас Божий, обращавшийся ко мне, — ты бы поверил в это? Конечно же, нет. Мы называем людей, говорящих с Богом, набожными, и мы называем тех, с кем говорит Бог, сумасшедшими. Это эпоха, где недостаточно веры. Не Бог мертв, это наша вера мертва.

— Но… — Билл развел руками, — в этом нет смысла. Зачем ему возвращаться?

— Сначала скажи мне, зачем Джефф жил. Тогда, возможно, я смогу ответить, тебе, почему он вернулся. Зачем ты живешь? Для какой цели был создан? Ты ведь не знаешь, кто тебя создал — при условии, что кто-то создал, — и не знаешь зачем — при условии, что цель существует. Возможно, тебя никто не создавал, и, возможно, для твоей жизни нет никакой цели. Нет ни мира, ни цели, ни Творца, и Джефф не вернулся к нам. Это твоя логика? Так ты влачишь свою жизнь? Что, для тебя Бытие, как его трактует Хайдеггер, вот это и есть? Это убогая разновидность неподлинного Бытия. Она поражает меня своей слабостью, пустотой и, в конечном счете, тщетностью. Должно же быть что-то, во что ты можешь поверить, Билл. Ты веришь в себя? Допускаешь ли ты, что ты, Билл Лундборг, существуешь? Допускаешь, чудесно. Вполне неплохо. Начало положено. Исследуй свое тело. У тебя есть органы чувств? Глаза, уши, органы вкуса, осязания и запаха? Тогда, возможно, эта система восприятия была сконструирована для принятия информации. Если так, то вполне разумно предположить, что информация существует. Если информация существует то, возможно, она к чему-то относится. Возможно, существует некий мир — не безусловно, а возможно, — и ты связан с этим миром посредством органов чувств. Создаешь ли ты пищу для самого себя? Выходишь ли ты из себя, из собственного тела, для производства пищи, необходимой тебе для жизни? Конечно, нет. Отсюда логично предположить, что ты зависим от этого внешнего мира, о существовании которого ты владеешь лишь вероятным знанием, но необходимым знанием. Мир для нас — лишь условная истина, не неизбежная. Из чего состоит этот мир? Что за его пределами? Обманывают ли тебя твои чувства? Если они лгут, то зачем тогда они были вызваны к существованию? Это ты создал собственные органы чувств? Нет, не ты, но кто-то или что-то. Кто этот кто-то, который не ты? Очевидно, ты не одинок, ты не единственная существующая реальность. Очевидно, есть и другие, и один или несколько из них спроектировали и создали тебя и твое тело точно так же, как и Карл Бенц спроектировал и построил первый легковой автомобиль. Откуда мне знать, что Карл Бенц существовал? Потому что ты мне сказал? Я сказал тебе о возвращении своего сына Джеффа…

— Кирстен сказала мне, — исправил его Билл.

— Кирстен обычно лжет тебе?

— Нет.

— Какая ей и мне выгода говорить, что Джефф вернулся к нам из другого мира? Очень многие нам не поверят. Да ты сам нам не веришь. Мы говорим это потому, что верим, что это правда. И у нас есть основания верить, что это правда. Мы оба видели кое-что, были свидетелями случаев. Я не вижу в этой комнате Карла Бенца, но верю, что когда-то он существовал. Я верю, что «мерседес-бенц» назван в честь маленькой девочки и мужчины. Я — адвокат, человек, знакомый с критериями, по которым рассматриваются факты. У нас, у Кирстен и меня, есть свидетельства о Джеффе — явления.

— Да, но эти ваши явления, все вместе — они ведь ничего не доказывают. Вы лишь предполагаете, что их вызвал Джефф, вызвал все эти вещи. Вы не знаете.

— Позволь мне привести пример. Ты заглядываешь под свою машину и обнаруживаешь там лужу воды. Дальше, ты не знаешь, что вода вытекла из мотора, тебе приходится предполагать это. У тебя есть свидетельство. Как адвокат я понимаю, что составляет свидетельство. Ты же как автомеханик…

— Машина припаркована на твоем личном месте? — прервал его Билл. — Или на общественной парковке, как у супермаркета?

Захваченный врасплох, Тим помолчал, затем сказал:

— Я не понимаю.

— Если это твой гараж или парковочное место, — пустился в объяснения Билл, — где ставишь машину только ты, тогда, возможно, натекло из твоей машины. В любом случае вода не может быть из мотора, она из радиатора, или из водяного насоса, или из какого-нибудь шланга.

— Но это нечто, что ты предполагаешь, — ответил Тим. — Основанное на свидетельстве.

— Это может быть и жидкость из гидроусилителя руля. Она выглядит как вода. Хотя и немного розоватая. Еще жидкость вроде этой используется в трансмиссии, если у тебя автоматическая трансмиссия. У тебя рулевое управление с усилителем?

— Гдe?

— В твоей машине.

— Я не знаю. Я говорю о гипотетическом автомобиле.

— Или это может быть машинное масло — в этом случае жидкость розовой не будет. Тебе надо определить, вода это или масло, из усилителя руля она или из трансмиссии. Возможно несколько вариантов. Если ты находишься в общественном месте и видишь под своей машиной лужу, то, вероятно, это ничего не значит, потому что там, где ты припарковался, машины ставят множество людей. Лужа могла появиться еще до тебя. Самое лучшее, что можно сделать…

— Но ты можешь лишь предполагать, — настаивал Тим, — ты не можешь знать, что она вытекла из твоей машины.

— Ты не можешь узнать это сразу же, но можешь выяснить. Ладно, давай допустим, что это твой гараж, где ставишь машину только ты. Первое, что нужно определить, что это за жидкость. Так что залезаешь под машину — или сначала отгоняешь ее из гаража — и окунаешь палец в эту жидкость. Она розовая? Или коричневая? Это масло или вода? Допустим, что вода. Ну, тогда может быть все в порядке, может она вылилась из системы отвода радиатора. Когда глушишь двигатель, вода иногда может нагреться еще больше, и тогда она вырывается через выпускную трубу.

— Даже если ты можешь определить, что это вода, — упрямо продолжал Тим, — ты не можешь быть уверен, что она из твоего автомобиля.

— Откуда же еще ей появиться?

— Это неизвестный фактор. Ты действуешь исходя из косвенного свидетельства — ты не видел, что вода вылилась из твоей машины.

— Ладно, запусти двигатель и понаблюдай. Посмотри, не течет ли с него.

— И сколько это займет времени?

— Да ты должен знать. Тебе следует проверять уровень в гидроусилителе руля, проверять уровень в трансмиссии, в радиаторе и уровень моторного масла. Ты должен регулярно проверять все это. Пока ты там стоишь, можешь проверить. Кое-что, например, уровень жидкости в трансмиссии, нужно проверять только при запущенном двигателе. Между тем ты можешь проверить и давление в шинах. Какое давление ты поддерживаешь?

— Гдe?

— В шинах, — улыбнулся Билл. — Их пять. Одна в багажнике, запаска. Ты, наверное, забываешь ее проверять, когда проверяешь другие. Ты не будешь знать, что в твоей запаске нет воздуха, пока однажды не проколешь шину — и тогда-то ты и выяснишь, есть ли в ней воздух. У тебя домкрат на раму или на ось? Что за машину ты водишь?

— Кажется, «бьюик».

— «Крайслер», — поправила я тихо.

— Ах, — только и сказал Тим.

Когда Билл уехал к себе в Ист-Бей, Тим и я уселись в гостиной квартиры в Злачном квартале, и Тим завязал прямой и откровенный разговор.

— У Кирстен и меня, — начал он, — возникли некоторые разногласия. — Он сидел рядом со мной на диване и говорил тихо, чтобы Кирстен в спальне ничего не слышала.

— Сколько она принимает депрессантов? — спросила я.

— Ты имеешь в виду барбитураты?

— Да, я имею в виду барбитураты.

— Я вправду не знаю. У нее есть врач, который дает ей все, что она хочет… Она глотает сотню за раз. «Секонал». Еще у нее есть «Амитал». По-моему, «Амитал» она достает у другого доктора.

— Тебе надо бы выяснить, сколько она принимает.

— Почему Билл не хочет признать, что Джефф вернулся к нам?

— Бог его знает.

— Цель моей книги — дать утешение всем убитым горем, потерявшим своих любимых. Что может быть утешительнее, нежели осознание того, что за травмой смерти существует жизнь, так же как существует жизнь за травмой рождения? Иисус уверил нас, что нас ожидает жизнь после смерти. На этом зиждется обещание спасения. «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет оживет; И всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек». И затем Иисус говорит Марии: «Веришь ли сему?» На что она отвечает: «Так, Господи! Я верую, что Ты Христос Сын Божий, грядущий в мир». Затем Иисус говорит: «Ибо Я говорил не от Себя, но пославший Меня Отец, Он дал Мне заповедь, что сказать и что говорить; И Я знаю, что заповедь Его есть жизнь вечная».[64] Я возьму Библию. — Тим потянулся за книгой, лежащей на краю стола. — Первое послание к Коринфянам, глава пятнадцатая, стих двенадцатый. «Если же о Христе проповедуется, что Он воскрес из мертвых, то как некоторые из вас говорят, что нет воскресения мертвых? Если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес; А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша. Притом мы оказались бы и лжесвидетелями о Боге, потому что свидетельствовали бы о Боге, что Он воскресил Христа, Которого Он не воскрешал, если, то есть, мертвые не воскресают; Ибо, если мертвые не воскресают то и Христос не воскрес; А если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна: вы еще во грехах ваших; Поэтому и умершие во Христе погибли. И если мы в этой только жизни надеемся на Христа, то мы несчастнее всех человеков. Но Христос воскрес из мертвых, первенец из умерших». — Тим закрыл Библию. — Сказано ясно и отчетливо. Никаких сомнений быть не может.

— Наверное, — ответила я.

— В уэде саддукеев обнаружилось столько свидетельств! Столько, что они проливают свет на все kerygma раннего христианства. Теперь мы знаем столь много. Павел ни в коем случае не говорил образно. Человек воскресает из мертвых в буквальном смысле. У них была методика. Это была целая наука. Сегодня мы назвали бы ее медициной. У них был энохи, там, в уэде.

— Гриб.

Он пристально посмотрел на меня:

— Да, энохи — гриб.

— Хлеб и отвар.

— Да.

— Но теперь его нет.

— У нас есть причастие.

— Но и ты, и я знаем, что в нем, в причастии, нет того содержания. Это как карго-культ,[65] когда туземцы строят имитации самолетов.

— Не совсем.

— И на сколько они отличаются?

— Святой Дух… — Он оборвал себя.

— Именно это я и имею в виду.

— Я убежден, что за возвращение Джеффа мы обязаны Святому Духу.

— Тогда ты считаешь, что Святой Дух действительно до сих пор существует, что он всегда существовал и что он есть Бог, одна из форм Бога.

— Да, теперь считаю, — ответил Тим. — Теперь, когда я узрел свидетельства. Я не верил, пока не увидел свидетельств — часы, останавливавшиеся на времени смерти Джеффа, опаленные волосы Кирстен, разбитые зеркала, булавки под ее ногтями. Ты тогда видела ее разбросанную одежду. Ты вошла и сама увидела. Это сделали не мы. И никто из живых не делал этого. Мы не фабриковали свидетельств. Ты считаешь, что мы могли бы пойти на это, на мошенничество?

— Нет.

— А в тот день, когда с полки повыскакивали книги и упали на пол — здесь ведь никого не было. Ты видела это своими глазами.

— Как ты думаешь, энохи все еще существует? — спросила я.

— Не знаю. В Восьмой книге «Естественной истории» Плиния Старшего упоминается гриб vita verna. Он жил в первом, веке… Почти как раз в то время. И при этом он отнюдь не ссылается на Теофраста. Он сам видел этот гриб, будучи непосредственно знаком с римскими садами. Это может быть энохи. Но это только предположение. Жаль, что мы не знаем наверняка. — А затем он по своему обыкновению сменил тему. Ум Тима Арчера никогда долго не задерживался на одном вопросе. — Ведь у Билла шизофрения, так?

— Да.

— Но он может зарабатывать на жизнь.

— Когда не в больнице или когда не уходит в себя перед больницей.

— Сейчас, кажется, его состояние вполне неплохое. Но я заметил неспособность теоретизировать.

— У него сложности с абстрагированием.

— Хотелось бы знать, где и как он кончит. Прогноз… неутешителен, говорит Кирстен.

— Просто ноль. Прогноз излечения — ноль. Но он достаточно сообразителен, чтобы держаться подальше от наркотиков.

— У него нет преимущества образования.

— Сомневаюсь, что образование такое уж преимущество. Все, что я делаю, — работаю в магазине грампластинок. И меня взяли туда отнюдь не из-за того, что я чему-то научилась на кафедре английского языка Калифорнийского университета.

— Я хотел спросить тебя, какую запись «Фиделио» Бетховена нам лучше приобрести.

— Где дирижирует Клемперер. Изданную «Эйнджел Рекордз». С Кристой Людвиг в партии Леоноры.

— Обожаю ее арию.

— «О лютый зверь»? Да, она поет очень хорошо. Но ничто не сравнится с записью Фриды Лейдер, сделанной много лет назад. Это коллекционный экземпляр… Возможно, запись переиздали на пластинке, но я никогда ее не видела. Я как-то услышала ее на КПФА, уже очень давно. Никогда не забуду.

— Бетховен был величайшим гением, величайшим творческим художником, которого когда-либо видел свет. Он преобразил представление человека о самом себе.

— Да, — согласилась я. — Заключенные в «Фиделио», когда их выпускают на свободу… Это один из самых красивых пассажей во всей музыке.

— Он выходит за рамки красоты. Здесь затрагивается представление о природе самой свободы. Как же такое возможно, что совершенно абстрактная музыка вроде его поздних квартетов может без всяких слов воздействовать в людях на их знание о самих себе, на их онтологическую природу? Шопенгауэр считал, что искусство, и особенно музыка, обладало… обладает силой вызывать желание, беспричинное, навязчивое желание обернуться на себя и в себя и отказаться от всех устремлений. Он рассматривал это как религиозный опыт, хотя и временный. Каким-то образом искусство, каким-то образом музыка обладают силой преображать человека из иррационального существа в некое рациональное, более не идущее на поводу у биологических импульсов — импульсов, которые уже по определению не могут быть удовлетворительными. Помню, как я впервые услышал финал Тринадцатого струнного квартета Бетховена — не «Grosse Fuge», а аллегро, которое он позже поставил вместо «Grosse Fuge». Такая небольшая необычная вещь, это аллегро… такая живая и светлая, такая солнечная.

— Я читала, что это было последнее, что он написал. Это небольшое аллегро было бы первым произведением четвертого периода Бетховена, не умри он. Эта работа в самом деле не соотносится с его третьим периодом.

— Откуда Бетховен получил представление, совершенно новое и оригинальное представление о человеческой свободе, что выражает его музыка? — задался вопросом Тим. — Он был начитанным?

— Он жил во времена Гёте и Шиллера. Aufklärung, немецкая эпоха Просвещения.

— Всегда Шиллер. Дело всегда сводится к нему. А от Шиллера к восстанию голландцев против испанцев, Нидерландской революции, которая обнаруживается в «Фаусте» Гёте, во Второй части, когда Фауст наконец-то находит то, что его радует, и просит мгновение остановиться. Видя, как голландцы отбивают землю у Северного моря. Однажды я перевел этот отрывок сам — мне не нравились имеющиеся английские переводы. Не помню, что я сделал с ним… Это было много лет назад. Ты знакома с переводом Байярда Тейлора? — Он встал, подошел к полке, нашел книгу и направился назад, открывая ее на ходу:

Болото тянется вдоль гор,
Губя работы наши вчуже.
Но чтоб очистить весь простор,
Я воду отведу из лужи.
Мильоны я стяну сюда
На девственную землю нашу.
Я жизнь их не обезопашу,
Но благодарностью труда
И вольной волею украшу.
Стада и люди, нивы, села
Раскинутся на целине,
К которой дедов труд тяжелый
Подвел высокий вал извне.
Внутри по-райски заживется.
Пусть точит вал морской прилив,
Народ, умеющий бороться,
Всегда заделает прорыв.
Вот мысль, которой весь я предан,
Итог всего, что ум скопил.
Лишь тот, кем бой за жизнь изведан…

— «Жизнь и свободу заслужил», — закончила я.

— Да. — Тим отложил «Фауста». — Жаль, что я потерял свой перевод. — Он снова открыл книгу. — Не возражаешь, если я прочту остальное?

— Да, почитай, пожалуйста.

Так именно, вседневно, ежегодно,
Трудясь, борясь, опасностью шутя,
Пускай живут муж, старец и дитя.
Народ свободный на земле свободной
Увидеть я б хотел в такие дни.
Тогда бы мог воскликнуть я: «Мгновение!
О как прекрасно ты, повремени!

— Здесь Бог выигрывает пари, заключенное на небе, — вставила я.

— Да, — кивнул Тим.

Воплощены следы моих борений,
И не сотрутся никогда они».
И это торжество предвосхищая,
Я высший миг сейчас переживаю.[66]

— Это очень красивый и ясный перевод, — сказала я.

— Гёте написал вторую часть всего лишь за год до своей смерти. Из этого отрывка я помню только одно немецкое слово: «verdienen». «Заслуживать». «Свободу заслужил». Полагаю, «свобода» — «Freiheit». Тогда получается «Verdient seine Freiheit…» — Он остановился. — Вот все, что я могу вспомнить: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!»[67] Кульминационный пункт немецкого Просвещения. С которого они так трагически пали. От Гёте, Шиллера, Бетховена — к Третьему рейху и Гитлеру. Кажется даже невозможным.

— И все-таки прообраз у этого падения был — Валленштейн, — заметила я.

— Который отбирал генералов по астрологическим прогнозам. Как же мог разумный, образованный человек — великий человек, и вправду один из могущественнейших людей своего времени, — как он мог поверить во все это? — спросил епископ Арчер. — Для меня это загадка. Загадка, которая, возможно, никогда не будет разрешена.

Я видела, что он крайне устал, и поэтому взяла пальто и сумочку, пожелала спокойной ночи и ушла.

На моей машине красовался талон. Вот дерьмо, сказала я самой себе, вытаскивая его из-под стеклоочистителя и засовывая в карман. Пока мы читаем Гёте, «Прекрасная Рита-счетница»[68] подсовывает мне талон. Что за странный мир, подумала я. Или, скорее, странные миры — множественные. И они не сходятся.

9

После множества молитв и долгих размышлений, действенного приложения своих блестящих аналитических способностей, епископ Тимоти Арчер вбил себе в голову мысль, что у него нет иного выбора, кроме как отказаться от должности епископа Калифорнийской епархии и уйти, как он выразился, в частный сектор. Он обстоятельно обсуждал этот вопрос с Кирстен и со мной.

— У меня нет веры в реальность Христа, — сообщил он нам. — Вообще никакой. Я не могу с чистой совестью продолжать проповедовать kerygma Нового Завета. Каждый раз, когда я поднимаюсь перед своей паствой, я испытываю чувство, что обманываю их.

— Тем вечером ты сказал Биллу Лундборгу, что реальность Христа доказывается возвращением Джеффа, — напомнила я.

— Нет не доказывается. Я основательно поразмыслил над ситуацией — не доказывается.

— Что ж тогда оно доказывает? — спросила Кирстен.

— Жизнь после смерти, — ответил Тим. — Но не реальность Христа. Иисус был учителем, чьи учения даже не были новыми. Мне посоветовали медиума, доктора Гаррета, проживающего в Санта-Барбаре. Я слетаю туда посоветоваться с ним и попытаюсь поговорить с Джеффом. Его рекомендует мистер Мейсон. — Он изучил карточку. — Ах, — вырвалось у него, — доктор Гаррет — женщина. Рейчел Гаррет Хмм… Я был уверен, что это мужчина. — Он поинтересовался, не желаем ли мы обе сопровождать его в Санта-Барбару. В его намерения входило (как он объяснил) расспросить Джеффа о Христе. Джефф мог бы ответить ему через медиума, доктора Рейчел Гаррет, реален ли Христос или нет, действительно ли он Сын Божий и верно ли все остальное, чему учит церковь. Это будет крайне важная поездка, от которой зависит решение Тима оставлять ли ему должность епископа.

Более того, здесь была затронута вера Тима. Он десятилетиями поднимался по лестнице в епископальной церкви, но теперь серьезно сомневался, обосновано ли христианство. Это было слово Тима: «обосновано». Оно резануло меня как слабое и стильное, трагически вырвавшееся и не соответствующее тем стихиям, что бушевали в его сердце и разуме. Тем не менее именно им он и воспользовался. Он говорил невозмутимо, без всяких истерических ноток. Точно так же он планировал бы, покупать ли ему новый костюм.

— Христос, — заявил он, — роль, но не личность. Это слово — неверная транслитерация древнееврейского «Мессия», которое буквально означает «Помазанный», то есть «Избранный». Мессия, конечно же, приходит в конце мира и возвещает наступление Золотого Века, сменяющего Железный, в котором мы сейчас и живем. Самое прекрасное выражение этого обнаруживается в Четвертой эклоге Вергилия. Дайте-ка посмотрю… У меня здесь есть. — Он направился к своим книгам, как это делал всегда в важные моменты.

— Не надо нам никакого Вергилия, — едко отозвалась Кирстен.

— Вот он, — совершенно не обратил на нее внимания Тим:

Ultima Cumaei venit iam carminis aetas;
magnus…

— Хватит! — резанула Кирстен. Он озадаченно взглянул на нее. — Я думаю, это безумно глупо и эгоистично с твоей стороны отказываться от епископства.

— Дай мне хотя бы перевести эклогу. Тогда ты поймешь лучше.

— Я и так понимаю, что ты рушишь свою жизнь и мою. Как насчет меня?

Он покачал головой:

— Меня возьмут в Фонд свободных институтов.

— Это что еще за чертовщина? — недоверчиво спросила Кирстен.

— Исследовательский центр, — объяснила я, — в Санта-Барбаре.

— И ты собираешься поговорить с ними, когда будешь там?

— Да, — кивнул Тим. — У меня назначена встреча с Помпероем, одним из руководителей… Фелтоном Помпероем. Мне предлагают должность консультанта по теологии.

— О них везде очень высокого мнения, — вставила я.

Кирстен одарила меня взглядом, способным иссушить дерево.

— Пока еще ничего не решено, — продолжал Тим. — Мы в любом случае встречаемся с Рейчел Гаррет… Не вижу причин, почему бы мне не объединить две поездки в одну. Таким образом, мне придется лететь туда лишь один раз.

— Вообще-то это я должна организовывать твои встречи, — не успокаивалась Кирстен.

— На самом деле это будет совершенно неформальное обсуждение. Вместе пообедаем. Я встречусь с другими консультантами. Осмотрю их здания и сады. У них очень красивые сады. Я видел сады фонда несколько лет назад и до сих пор не могу их забыть. — Он обратился ко мне: — Тебе они понравятся, Эйнджел. Там есть все сорта роз, в особенности «Пис». Все запатентованные розы наивысшего качества, или как там розы оцениваются. Так я могу прочесть вам перевод эклоги Вергилия?

Круг последний настал по вещанью пророчицы Кумской,
Сызнова ныне времен зачинается строй величавый,
Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство.
Снова с высоких небес посылается новое племя.
К новорожденному будь благосклонна, с которым на смену
Роду железному род золотой по земле расселится
Дева Луцина! Уже Аполлон твой над миром владыка.[69]

Кирстен и я переглянулись. Ее губы шевельнулись, но я не расслышала ни звука. Одному лишь небу известно, что она говорила и думала в тот момент, когда на ее глазах Тим рушил свою карьеру и жизнь из-за убеждений, а точнее, из-за отсутствия таковых: веры в Спасителя.

Проблема Кирстен заключалась просто в том, что она не видела проблемы. Для нее дилемма Тима была призрачной, сфабрикованной на книжных предположениях. По ее суждению, у него была возможность избавиться от проблемы в любое время, которое только он сочтет подходящим. Ее вывод заключался в том, что Тиму просто надоела епископская работа, и он захотел ее сменить, утверждения же об утрате веры в Христа были его оправданием смены карьеры. Поскольку эта смена карьеры была глупой, она ее не одобряла. Ведь она столько выгадывала от его статуса. Как она сказала, Тим не думал о ней, он думал только о себе.

— У доктора Гаррет высокая репутация, — произнес Тим едва ли не жалобно, словно взывая к поддержке хотя бы одной из нас.

— Тим, — начала я, — я действительно думаю…

— Промежностью своей ты думаешь, — вдруг обрушилась Кирстен.

— Что?

— Все ты слышала. Я знаю о ваших разговорчиках, которыми вы занимаетесь, когда я ухожу спать. Когда вы одни. И я знаю, что вы встречаетесь.

— Встречаемся с кем? — опешила я.

— Друг с другом.

— Господи Иисусе, — промолвила я.

— «Иисусе», — передразнила Кирстен. — Всегда Иисус. Всегда взывания ко Всемогущему Сыну Божьему, дабы оправдать свой эгоизм и то, на что вы способны. Я считаю это отвратительным. Я вас обоих считаю отвратительными. — Она повернулась к Тиму. — Я знаю, что ты был в ее чертовом магазине грамзаписей на той неделе.

— Чтобы купить пластинку «Фиделио».

— Ты мог бы купить ее и здесь, в Сан-Франциско. Ее могла бы купить тебе и я.

— Я хотел посмотреть, что у нее…

— У нее нет ничего, чего нет у меня.

— «Missa Solemnis».[70] — едва выговорил Тим. Он казался совершенно ошеломленным. Обращаясь ко мне, он попросил: — Ты можешь ее урезонить?

— Я сама себя могу урезонить, — сказала Кирстен. — Я в состоянии сообразить, что именно происходит.

— Тебе надо бы прекратить принимать депрессанты, Кирстен, — посоветовала я.

— А тебе надо бы прекратить обдалбываться по пяти раз на дню. — В ее взгляде было столько бешеной ненависти, что я не верила своим глазам. — Ты куришь травы достаточно, чтобы… — Она запнулась. — Больше, чем Полицейское управление Сан-Франциско имеет дел в месяц. Извините. Я плохо себя чувствую. Простите меня. — Она ушла в спальню, бесшумно закрыв за собой дверь.

Мы слышали, как она мечется по комнате. Затем мы услышали, как она прошла в ванную. Донесся шум воды: она принимала таблетку, возможно, барбитурат.

Я сказала Тиму, стоявшему в оцепенелом изумлении:

— Подобные изменения в личности вызывают барбитураты. Это таблетки, не она.

— Я думаю… — Он собрался. — Я вправду хочу слетать в Санта-Барбару и увидеться с доктором Гаррет. Как ты думаешь, она действительно женщина?

— Кирстен? Или Гаррет? — не поняла я.

— Гаррет. Я мог бы поклясться, что это был мужчина. Я только сейчас заметил имя. Может, я ошибся. Может, это ее и расстраивает. Она успокоится. Мы поедем вместе. Доктор Мейсон сказал, что доктор Гаррет в почтенном возрасте, болеет и практически не у дел, так что она не будет представлять собой угрозу для Кирстен, как только она ее увидит.

Чтобы сменить тему, я спросила:

— Ты послушал «Missa Solemnis», что купил у меня?

— Нет, — ответил Тим рассеянно, — не было времени.

— Это не самая лучшая запись. У «Коламбиа» довольно специфичное расположение микрофонов — они ставятся в оркестре вразброс, с тем чтобы донести звучание отдельных инструментов. Идея неплохая, но она сводит на нет атмосферу зала.

— Ее беспокоит, что я ухожу. С должности епископа.

— Тебе надо как следует все обдумать, прежде чем ты сделаешь это. Ты уверен, что хочешь посоветоваться именно с медиумом? Разве нет кого-то в церкви, к кому ты обращаешься, когда переживаешь духовный кризис?

— Я буду советоваться с Джеффом. Медиум действует как пассивное звено, почти как телефон.

Затем он пустился в объяснения, насколько не понимают роль медиумов. Я слушала в пол-уха, меня это совершенно не интересовало. Меня расстроила враждебность Кирстен, хоть я и почти привыкла к ней. Но на этот раз она превысила свою обычную стервозность. Расскажу какому-нибудь секональщику, когда встречу, сказала я себе. Изменение личности, мгновенная вспышка. Паранойя. Она просто мешает нас с говном, сказала я себе. Она летит в тартарары. Хуже, она летит в тартарары не одна — она вонзила глубоко в нас свои коготки, и волей-неволей мы следуем за ней. Дерьмо. Это так ужасно. Человек, подобный Тиму Арчеру, не должен мириться с этим. Я не должна мириться.

Дверь в спальню открылась, и Кирстен сказала Тиму:

— Зайди.

— Через минутку.

— Ты зайдешь сейчас.

— Я пойду, — сказала я.

— Нет, — отрезал Тим, — ты не пойдешь. Мне надо обсудить с тобой еще кое-что. Тебе не нравится, что я оставляю епископство? Когда выйдет моя книга о Джеффе, мне придется это сделать. Церковь не позволит мне издать столь сомнительную книгу. Для них она слишком радикальна. Она предлагает другой путь, а они слишком реакционны для этого. Она опережает время, они же отстают. Нет никакой разницы между моей позицией по этому вопросу и моей позицией по поводу войны во Вьетнаме. Тогда я противостоял истэблишменту, и я смогу — теоретически — противостоять истэблишменту и относительно вопроса о жизни после смерти. Однако по поводу войны во Вьетнаме меня поддерживает молодежь Америки, в этом же случае поддержки у меня нет.

— У тебя есть моя поддержка, но для тебя это не имеет значения, — пожаловалась Кирстен.

— Я имею в виду общественную поддержку. Поддержку власть имущих, тех, кто, к несчастью, контролирует человеческие умы.

— Моя поддержка для тебя ничего не значит, — повторила Кирстен.

— Она значит для меня все. Я не смог бы осмелиться — я не осмелился бы — написать эту книгу без тебя. Без тебя я даже не поверил бы. Это ты придала мне сил. Способность понять. А от Джеффа, когда мы свяжемся с ним, я узнаю об Иисусе Христе, что бы это ни было. Я узнаю, действительно ли Летописи саддукеев указывают, что Иисус говорил не от себя, а лишь то, чему сам научился… Или, может Джефф скажет мне, что Христос рядом с ним, или он рядом с Христом, в другом мире, в высшем царстве, куда в конечном счете все мы отправимся, где он сейчас находится и пытается достучаться до нас, как только может, да благословит его Господь.

— Тогда ты рассматриваешь предстоящее дело с Джеффом, — заметила я, — как некую возможность тем или иным способом избавиться от сомнений касательно значения Летописей…

— Мне кажется, я ясно дал это понять. — раздраженно прервал меня Тим. — Поэтому-то это так важно. Поговорить с ним.

Как странно, подумала я. Воспользоваться своим сыном — расчетливо воспользоваться своим мертвым сыном, — чтобы разрешить исторический вопрос. Но это более чем исторический вопрос, это цельный кодекс веры Тима Арчера, итог самой веры для него. Вера или отход от веры. Здесь на кону вера против нигилизма… Для Тима утратить Христа означает утратить все. А он утратил Христа. Его слова, обращенные в тот вечер к Биллу, возможно, были его последней обороной крепости перед ее сдачей. Может, она пала тогда, а может, и раньше. Тим спорил по памяти, как по страницам. Перед ним лежала написанная речь, как и на службе в Великий четверг, когда он читал по Книге общей молитвы.[71]

Сын, его сын, мой муж, поставлен в зависимость от интеллектуального вопроса — сама я никогда не смогла бы так поступить. Это означает обезличивание Джеффа Арчера. Он превращен в инструмент средство обучения. Да ведь он превращен в говорящую книгу! Как все те книги, что Тим вечно достает с полки, особенно в кризисные моменты. Все заслуживающее быть узнанным можно найти в книге. И наоборот: если Джефф важен, то он важен не как личность, но как книга. Тогда получается, что книги ради книг, даже не ради знаний. Книга — вот реальность. Для Тима, чтобы любить и ценить своего сына, необходимо — как бы невероятно это ни казалось — рассматривать его как своего рода книгу. Вселенная Тима Арчера — одна огромная подборка справочников, в которой он выискивает и выбирает по велению своего беспокойного ума, всегда ища новое, всегда отворачиваясь от старого. Это полная противоположность тому отрывку из «Фауста», что он читал. Для Тима нет того мгновения, которому он скажет «Повремени!». Оно все еще ускользает от него, все еще в движении.

Да я сама не очень-то отличаюсь от него, осознала я. Я, выпускница кафедры английского языка Калифорнийского университета в Беркли… Тим и я — одного поля ягоды. Не последняя ли песнь «Божественной комедии» Данте очертила мою личность, когда я впервые прочла ее в тот день, когда еще училась в школе? Песнь Тридцать третья из «Рая» — кульминация, на мой взгляд, когда Данте говорит:

Я видел — в этой глуби сокровенной
Любовь как в книгу некую сплела
То, что разлистано по всей вселенной:
Суть и случайность, связь их и дела,
Все — слитое столь дивно для сознанья,
Что речь моя как сумерки тускла.[72]

Великолепный перевод Лоуренса Биньона. Затем Скерилло Гранджент комментирует это место: «Бог есть Вселенская Книга». На что другой комментатор, я забыла его имя, отвечает: «Это платоническое представление». Платоническое или же нет но это та последовательность слов, что придала мне форму, сделала меня тем, что я есть: это мой источник, такое ви́дение и описание, такой взгляд на конечное. Да, я не называю себя христианкой, но я не могу забыть это ви́дение, это чудо. Я помню ту ночь, когда прочла заключительную песнь «Рая», прочла ее — прочла ее правильно — впервые. У меня ныл зуб, и боль была просто невыносимой, так что я всю ночь пила неразбавленный бурбон и читала Данте, а в девять часов утра поехала к дантисту — не позвонив заранее, не договорившись о приеме — и вся в слезах предстала перед доктором Дэвидсоном, потребовав, чтобы он сделал хоть что-нибудь… Что он и сделал. Поэтому-то эта финальная песнь и произвела на меня и внутри меня такое глубокое впечатление. Она ассоциируется с ужасной болью, длящейся часами, ночью, когда и поговорить-то не с кем. После этого я и пришла к собственному постижению конечного — не к формальному или официальному, но все же.

Через муки, через боль
Зевс ведет людей к уму,
К разумению ведет.
Неотступно память о страданье
По ночам, во сне, щемит сердца,
Поневоле мудрости уча.
Небеса не знают состраданья.
Сила — милосердие богов.[73]

Или как там? Эсхил? Уже и забыла. Один из трех, кто писал трагедии.

Это я к тому, что могу сказать со всей искренностью, что для меня момент величайшего понимания, когда я наконец постигла духовную реальность, пришел с экстренным промыванием корневого канала зуба, когда я два часа сидела в кресле зубного врача. И двенадцать часов пила бурбон — весьма скверный к тому же, — читала Данте, без всякого прослушивания музыки или приема пищи — я просто не могла есть, — и страдала. Но оно того стоило, я никогда этого не забуду. И я действительно не отличаюсь от Тимоти Арчера. Книги для меня тоже реальные и живые. Из них исходят человеческие голоса и принуждают меня к согласию, так же как, по словам Тима, Бог принуждает нас к согласию на мир. После подобного пережитого страдания вы никогда не забудете, что делали, видели, думали и читали той ночью. Я ничего не делала, ничего не видела, ни о чем не думала. Я читала, и я запомнила. Ведь я не читала той ночью комиксы про Говарда Дана, или Легендарных Кошмарных Психованных Братьев, или П***енку. Я читала «Божественную комедию» Данте, от «Ада» через «Чистилище», пока в конце концов у меня не поплыли перед глазами трехцветные круги света… и не настало девять часов утра, когда я смогла сесть в свою бл***ую тачку, ворваться в утренний поток и затем в кабинет доктора Дэвидсона, плача и ругаясь на чем свет стоит всю дорогу, не позавтракав, даже не выпив чашечку кофе, воняя потом и бурбоном — вот уж действительно запашок, приведший в изумление секретаршу в приемной.

Поэтому для меня в определенном необычном смысле — по определенным необычным причинам — книги и реальность слиты. Они объединились через одно происшествие, одну ночь моей жизни: моя интеллектуальная жизнь и моя практичная жизнь соединились — нет ничего реальней зуба с инфекцией — и соединились так, что уже никогда больше не разделялись полностью. Если бы я верила в Бога, то сказала бы, что той ночью он показал мне нечто. Он показал мне полноту: боль, физическая боль, капля за каплей, и затем, как его чудовищное милосердие, пришло понимание… И что же я поняла? Что все это реально — и воспаленный нерв, и промывание корневого канала, и, не больше и не меньше:

Три равноемких круга, разных цветом.
Один другим, казалось, отражен…

Так Данте увидел Бога как Троицу. Большинство людей, пытающихся прочесть «Комедию», увязают в «Аду» и принимают его видение за видение комнаты страха: люди головой из дерьма, люди головой в дерьме. И еще ледяное озеро (предположительно арабское влияние — это описание мусульманского ада). Но то лишь начало путешествия, все только начинается. В ту ночь я прочла «Божественную комедию» от начала до конца и затем вылетела на улицу к доктору Дэвидсону, и больше уже не была прежней. Я так и не вернулась к той, каковой была до этого. Поэтому-то книги тоже реальны для меня. Они связывают меня не только с другими умами, но и с ви́дением других умов, с тем, что эти умы постигают и зрят. Я вижу их миры так же, как и свой собственный. Боль, плач, пот, вонь и дешевый бурбон «Джим Бим» были моим адом, и отнюдь не воображаемым. То, что я читала под заголовком «Рай», для меня раем и было. Это триумф ви́дения Данте: реальны все сферы — не менее, чем другие, и не более, чем другие. И они переходят одна в другую посредством того, что Билл называл «постепенным приращением», и здесь это действительно подходящий термин. И во всем этом есть гармония, ибо, подобно сегодняшним автомобилям по сравнению с машинами тридцатых годов, резких переходов не существует.

Господь хранит меня от еще одной такой ночи. Но черт побери, не переживи я ту ночь, выпивая, плача, читая и страдая, я никогда бы не родилась, не родилась по-настоящему. То было моментом моего рождения в реальном мире, и реальный мир для меня — смесь боли и красоты. И это верное ви́дение мира, потому что из этих составляющих реальность и складывается. И все они были у меня в ту ночь, в том числе и пачка болеутоляющих таблеток, которую я привезла домой от дантиста, когда закончилось мое испытание. Я приехала домой, приняла таблетку, выпила кофе и отправилась спать.

И все же… Я считаю, что именно этого Тим и не сделал: он либо не объединил книгу и боль, либо, если объединил, сделал это неправильно. У него была музыка, но не было слов. Или, точнее, у него были слова, но они относились не к миру, а к другим словам — такое в книгах по философии и статьях по логике называется «порочным регрессом». Порой в подобных книгах и статьях говорится, что «вновь угрожает регресс», что означает, что мыслитель вошел в петлю и находится в большой опасности. Как правило, он даже не знает об этом. Разборчивый толкователь с острым умом и острым глазом следит за ходом и замечает угрозу. Или же нет. Я не могла быть для Тима Арчера таким толкователем. А кто мог? Псих Билл попал в самую точку и был отослан в свою квартиру в Ист-Бей, дабы обдумать свои заблуждения.

«У Джеффа есть ответы на мои вопросы», — заявил Тим. Да, следовало мне ответить, что Джеффа не существует. И весьма вероятно, что сами вопросы также нереальны.

Так что оставался только Тим. А он усердно готовил свою книгу, повествующую о возвращении Джеффа с того света, книгу, которая — и Тим знал это — поставит крест на его карьере в епископальной церкви и, более того, выведет его из игры за влияние на общественное мнение. Это слишком высокая цена, весьма порочный регресс. И он действительно уже угрожал. Он практически настал — пришло время для поездки в Санта-Барбару, к доктору Рейчел Гаррет, медиуму.

Санта-Барбара, Калифорния, производит на меня впечатление одного из самых трогательно прекрасных мест страны. Хотя формально (то есть территориально) она часть Южной Калифорнии, в духовном смысле этого не скажешь — так или иначе, мы, с Севера, в высшей степени не понимаем Юга. Несколько лет назад антивоенно настроенные студенты из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре сожгли дотла отделение «Бэнк ов Америка», к тайному удовольствию каждого — то есть город не отрезан от времени и мира, не изолирован, хотя его прекрасные сады и наводят на мысль о прирученной системе убеждений, нежели буйной.

Мы трое перелетели из Международного аэропорта Сан-Франциско в маленький аэропорт Санта-Барбары. Нам пришлось довольствоваться двухмоторным пропеллерным самолетом — взлетно-посадочная полоса местного аэродрома слишком мала для приема реактивных. Закон требует сохранения стиля города, отличающегося постройками из необожженного кирпича, то есть испанского колониального стиля. Пока такси везло нас к месту нашего проживания, я отмечала преобладание испанского дизайна во всем, даже в торговых центрах-пассажах. Я сказала себе: вот то место, где я могла бы вполне сносно жить. Если когда-либо покину район Залива.

Друзья Тима, у которых мы остановились, не произвели на меня впечатления: это были чуть что втягивающие шею, благовоспитанные и зажиточные люди, не имевшие с нами ничего общего. У них были слуги. Кирстен и Тим спали в одной спальне, у меня была другая, довольно маленькая, используемая явно в тех случаях, когда остальные заняты.

На следующее утро Тим, Кирстен и я отправились на такси к доктору Рейчел Гаррет, которая, без всяких сомнений, свяжет нас с мертвецами, потусторонним миром, исцелит больных, обратит воду в вино и совершит всяческие другие чудеса, какие бы ни потребовались. И Тим, и Кирстен казались взволнованными, я же ничего особенного не чувствовала, разве только смутное осознание запланированного, предстоящего в будущем. Не было даже любопытства, лишь то, что могла бы почувствовать морская звезда, обитающая на дне приливного водоема.

Доктор Гаррет оказалась весьма энергичной маленькой почтенной ирландской леди, одетой в красный свитер поверх блузки — хотя и стояла теплая погода, — туфли на низких каблуках и некую дешевую юбку, наводящую на мысль, что хозяйством по дому занимается она сама.

— Ну и кто вы такие, опять? — спросила она, приложив руку к уху.

Она даже не могла разглядеть, кто стоит перед ней на крыльце. Не очень-то ободряющее начало, сказала я себе.

Некоторое время спустя мы сидели в затемненной гостиной за чаем и выслушивали восторженное повествование доктора Гаррет о героизме ИРА, которой она — это было сказано с гордостью — жертвует все деньги, заработанные сеансами. «Сеанс», однако, просветила она нас, неверное слово, ибо подразумевает оккультное. То, чем занимается доктор Гаррет, принадлежит сфере совершенно естественного, что правильнее можно было бы назвать наукой. В углу гостиной, среди прочей архаичной мебели, я увидела радиограммофон «Магнавокс» сороковых годов — огромную модель с двумя одинаковыми двенадцатидюймовыми динамиками. По обеим сторонам от «Магнавокса» можно было разглядеть груды пластинок на семьдесят восемь оборотов — альбомы Бинга Кросби, Ната Коула[74] и прочий хлам того периода. Я задумалась, слушает ли их доктор Гаррет до сих пор. Интересно, узнала ли она, благодаря своим сверхъестественным способностям, о существовании долгоиграющих пластинок и современных артистов. Вероятно, нет.

— А ты их дочка? — спросила у меня доктор Гаррет.

— Нет, — ответила я.

— Она моя невестка. — пояснил Тим.

— У тебя есть наставник-индеец, — радостно сообщила она мне.

— Неужели? — буркнула я.

— Он стоит как раз за тобой, слева. У него очень длинные волосы. А позади тебя справа стоит твой прадед по отцовской линии. Они всегда с тобой.

— Я так и чувствовала.

Кирстен бросила на меня один из своих смешанных взглядов, и больше я ничего не сказала. Я откинулась на спинку дивана, заваленного подушками, и заметила папоротник в огромном глиняном горшке рядом с дверью в сад… И еще различные бессодержательные картинки на стенах, в том числе несколько известных дрянных двадцатых годов.

— Дело касается сына? — спросила доктор Гаррет.

— Да, — ответил Тим.

Я чувствовала себя так, словно оказалась в опере Джана Карло Менотти «Медиум», место действия которой Менотти в аннотации к пластинке «Коламбиа Рекордз» описывает как «жуткая и убогая гостиная мадам Флоры». Беда с этим образованием, осознала я. Вы уже везде были, все видели, опосредованно. Все это уже с вами происходило. Мы — мистер и миссис Гобино, наносящие визит мадам Флоре, мошеннице и сумасшедшей. Мистер и миссис Гобино посещали сеансы — или, точнее, научные собрания — мадам Флоры еженедельно на протяжении почти двух лет насколько я помню. Какая тоска! Хуже всего то, что деньги, которые заплатит ей Тим, пойдут на убийство британских солдат. Мероприятие по сбору средств для террористов. Великолепно!

— Как зовут вашего сына? — спросила доктор Гаррет.

Она сидела в древнем плетеном кресле, отклонившись назад и сцепив руки, ее глаза медленно закрывались. Она начала дышать ртом, как тяжелобольные. Ее кожа походила на цыплячью, с редкой порослью волос, крохотными пучками, напоминающими чахлые, почти не поливаемые растения. Комната и все в ней теперь перешли в растительное состояние, совершенно лишившись жизненности. Я почувствовала себя осушенной и осушаемой, я лишалась внутренней энергии. Возможно, такое впечатление у меня создавал свет или недостаток света. Я не нашла это приятным.

— Джефф, — ответил Тим.

Он сидел настороженно, сосредоточив взгляд на докторе Гаррет. Кирстен достала из сумочки сигарету, но не закурила. Она просто держала ее и пристально рассматривала доктора Гаррет, явно чего-то ожидая.

— Джефф вышел к далекому берегу, — сообщила доктор Гаррет.

Прямо как в газете, сказала я себе. Я ожидала от нее долгой преамбулы, дабы подготовить декорации. Я ошиблась. Она взялась за дело сразу же.

— Джефф хочет, чтобы вы знали… — доктор Гаррет умолкла, словно прислушиваясь. — Вы не должны чувствовать вины. Вот уже некоторое время Джефф пытается связаться с вами. Он хочет сказать вам, что прощает вас. Он испробовал один способ за другим, чтобы привлечь ваше внимание. Он втыкал булавки вам в пальцы, он ломал вещи, он оставлял вам записки… — Доктор Гаррет широко открыла глаза. — Джефф очень взволнован. Он… — Она внезапно замолчала. — Он совершил самоубийство.

Да ты выбиваешь тысячу,[75] подумала я ехидно.

— Да, совершил, — подтвердила Кирстен, словно заявление доктора Гаррет было открытием или же неким потрясающим способом подтвердило то, что до этого момента лишь предполагалось.

— И жестоким образом, — продолжала доктор Гаррет. — У меня ощущение, что он воспользовался пистолетом.

— Это так, — сказал Тим.

— Джефф хочет, чтобы вы знали, что ему больше не больно. Ему было очень больно, когда он лишил себя жизни. Он не хотел, чтобы вы знали. Он страдал от глубочайших сомнений относительно ценности жизни.

— А что он говорит мне? — спросила я.

Доктор Гаррет открыла глаза, чтобы определить, кто это сказал.

— Он был моим мужем.

— Джефф говорит, что он любит тебя и молится за тебя. Он хочет, чтобы ты была счастлива.

Давай-давай, подумала я, толки воду в ступе.

— Есть еще кое-что. — объявила доктор Гаррет. — Очень много. Все это идет сплошным потоком. Вот это да! Джефф, что ты пытаешься нам сказать? — Какое-то время она молча прислушивалась, на ее лице отразилось смятение. — Человек в ресторане был советским… кем? — Она снова широко открыла глаза. — Боже мой! Агентом советской полиции.

Господи, подумала я.

— Но беспокоиться не о чем, — сказала затем она, выказывая облегчение. Она откинулась назад. — Бог проследит, чтобы его наказали.

Я вопросительно посмотрела на Кирстен, пытаясь поймать ее взгляд. Я хотела знать, что, если уж на то пошло, она рассказала доктору Гаррет. Кирстен, однако, пристально смотрела на старуху, явно потрясенная. Так что, казалось бы, я получила ответ.

— Джефф говорит, — продолжала доктор Гаррет, — что он испытывает огромную радость от того, что… что Кирстен и его отец вместе. Для него это величайшее утешение. Он хочет чтобы вы знали это. А кто здесь Кирстен?

— Это я, — ответила Кирстен.

— Он говорит, — объявила старуха, — что любит тебя. — Кирстен ничего не ответила. Но она слушала с большим напряжением, нежели я когда-либо видела прежде.

— Он понимает что это было неправильно. Он говорит, что сожалеет об этом… но он ничего не мог поделать. Он чувствует свою вину за это и просит вашего прощения.

— Он прощен, — вставил Тим.

— Джефф говорит, что не может простить себя. Он также гневался на Кирстен за то, что она встала между ним и его отцом. Из-за этого он чувствовал себя оторванным от него. У меня складывается впечатление, будто его отец и Кирстен уезжали в длительную поездку, поездку в Англию, бросив его. Ему было очень плохо от этого. — Старуха снова умолкла. — Эйнджел не должна больше курить наркотики, — наконец сказала она. — Она курит слишком много… Что, Джефф? Я не могу разобрать. «Слишком много косяков». Я не знаю, что это означает.

Я не смогла сдержать смех.

— Teбe это что-то говорит? — спросила у меня доктор Гаррет.

— Да вроде, — ответила я как только можно короче.

— Джефф говорит, что он рад твоей работе в магазине пластинок. Но… — Она засмеялась. — Тебе мало платят. Ему больше нравилось, когда ты работала в… каком-то магазине. В винном?

— В адвокатской конторе и свечной лавке, — ответила я.

— Странно, — озадаченно произнесла доктор Гаррет. — «В адвокатской конторе и свечной лавке».

— Это было в Беркли, — объяснила я.

— Джефф хочет сказать нечто очень важное Кирстен и своему отцу. — Ее голос вдруг ослаб, едва ли не до скрежещущего шепота. Как будто исходящего с громадного расстояния. Идущего по невидимым проводам между звездами. — У Джеффа есть ужасная новость, которую он хочет сообщить вам обоим. Именно поэтому он так хотел связаться с вами. Поэтому и были булавки, поджоги, поломки, беспорядки, пачкания. У него есть причина, ужасная причина.

Воцарилась тишина.

Наклонившись к Тиму, я сказала:

— Это мое личное решение, я хочу уйти.

— Нет, — покачал он головой. На его лице застыло горестное выражение.

10

Что за странная смесь чуши и жути, думала я, пока мы ожидали от почтенной доктора Рейчел Гаррет продолжения. Упоминание Фреда Хилла, агента КГБ… Упоминание неодобрения Джеффом моего увлечения травкой. Явные вырезки из газет: как Джефф умер и его вероятные мотивы. Люмпенский психоанализ и мусор из желтых газетенок, да еще вставленный то там, то сям литературный отрывок, словно непонятно откуда взявшийся крохотный осколок.

Вне всяких сомнений, доктор Гаррет без труда могла узнать большинство сведений, которые она огласила, но все равно оставался некоторый жутковатый осадок, определяемый как «нечто остающееся после проделывания определенных выводов»,[76] это правильный термин, и у меня было много времени, годы, чтобы поразмыслить над этим. Обдумывать-то я обдумывала, но так и не могу ничего объяснить. Откуда доктор Гаррет узнала о ресторане «Неудача»? Даже если она знала, что Кирстен и Тим первый раз встретились именно там, откуда она узнала о Фреде Хилле или что мы предполагали о нем?

То, что владелец «Неудачи» в Беркли является агентом КГБ, было поводом для бесконечных шуток между мной и Джеффом, но этот факт нигде не публиковался. Об этом никогда не писали, разве только, возможно, в компьютерах ФБР и, конечно же, штаб-квартиры КГБ в Москве. Как бы то ни было, это было лишь предположение. Касательно моего пристрастия к травке, это могло быть прозорливой догадкой, поскольку я жила и работала в Беркли, а как известно во всем мире, все в Беркли действительно регулярно обдалбываются и в общем-то даже злоупотребляют этим. Обычно медиумы полагаются на попурри из подозрений, общедоступных фактов, ключей, бессознательно предоставленных самой публикой, предоставленных неумышленно, а затем ей же и возвращенных… и, конечно же, обычной чуши вроде «Джефф любит тебя», «Джеффу больше не больно» и «Джефф испытывал большие сомнения» — общие фразы, на которые при знании подоплеки способен каждый и в любое время.

И все же меня не оставляло зловещее чувство — хоть я и знала, что эта ирландская старушка, отдававшая деньги (или лишь утверждавшая это) Ирландской Республиканской армии, была мошенницей, — что нас всех троих обдирают, и обдирают в том смысле, что нашей доверчивостью злоупотребляет и манипулирует тот, для кого это привычный бизнес: профессионал. Первичный медиум звучит словно медицинский термин для определения рака — «первичиый рак», — доктор Мейсон, несомненно, пересказал все, что узнал сам. Так медиумы и обделывают свои дела, и мы все это знаем.

Уходить надо было до того, как настанет откровение, и вот оно уже приближалось, обрушивалось на нас бессовестной старухой со значками доллара в глазах, обладавшей талантом выявлять слабые звенья в человеческих душах. Но мы не ушли, и за этим последовало — как за ночью следует день — то, что нам таки довелось услышать от доктора Гаррет, что же так взволновало Джеффа и побудило вернуться к Тиму и Кирстен в виде оккультных «явлений», которые они ежедневно регистрировали для будущей книги епископа.

Мне мерещилось, будто Рейчел Гаррет стала очень старой, пока сидела в своем плетеном кресле, и я подумала о той древней сивилле — не могла только вспомнить, была ли эта сивилла Дельфийской или же Кумской, — которая выпросила бессмертие, но при этом не догадалась потребовать сохранения молодости, вследствие чего жила вечно, но стала такой старой, что в конце концов друзья вывесили ее на стене в сосуде. Рейчел Гаррет походила на тот жалкий остаток из кожи да косточек, нашептывавший из сосуда на стене. Что за стена и в каком городе империи, я и вправду не знаю — может сивилла все еще там. А может, это существо, что предстало перед нами в образе Рейчел Гаррет, и было той сивиллой. Но в любом случае я не хотела услышать то, что она скажет я хотела уйти.

— Сядь, — велела Кирстен.

Тогда я осознала, что уже стою. Реакция бегства, сказала я себе. Инстинктивная. При ощущении приближающегося врага. Ящеричная часть мозга.

Рейчел Гаррет прошептала:

— Кирстен. — Но теперь она произнесла имя правильно: Шишен, чего никогда не делала ни я, ни Джефф, ни Тим. Но именно так Кирстен произносила его сама, хотя она уже и отказалась от мысли приучить к этому других — по крайней мере, в Соединенных Штатах.

В ответ Кирстен издала приглушенный звук. Старуха в плетеном кресле произнесла:

Ultima Cumaei venit iam carminis aetas;
magnus ab integro saeclorum nascitur ordo.
Iam redit et Virgo, redeunt Saturnia regna;
iam nova…

— Бог мой. — выдавил Тим. — Это Четвертая эклога. Вергилия.

— Хватит, — еле выговорила Кирстен.

Я подумала: старуха читает мои мысли. Она знает, что я думала о сивилле. Обращаясь ко мне, она произнесла:

Dies irae, dies illa,
Solvet saeclum in favilla:
Teste David cum Sibylla.[77]

Да, она читает мои мысли, утвердилась я. Она даже знает, что я это знаю. Я думаю, а она пересказывает мне мои же мысли.

— Mors Kirsten nunc carpit, — прошептала Рейчел Гаррет. — Hodie. Calamitas… timeo…[78] — Она выпрямилась в кресле.

— Что она сказала? — спросила Кирстен у Тима.

— Очень скоро ты умрешь, — спокойно ответила ей Рейчел Гаррет. — Я думала, что сегодня, но не сегодня. Я увидела это здесь. Но не совсем ясно. Так говорит Джефф. Поэтому он и вернулся: предупредить тебя.

— Как умрет? — спросил Тим.

— Он точно не знает, — ответила Рейчел Гаррет.

— Насильственной смертью? — настаивал Тим.

— Он не знает, — повторила старуха. — Но они готовят место для тебя, Кирстен. — Теперь все ее возбуждение прошло, она казалась совершенно невозмутимой. — Это ужасная новость. Мне так жаль, Кирстен. Неудивительно, что Джефф вызвал столько беспорядков. Обычно есть причина… Они возвращаются по веской причине.

— Можно что-нибудь сделать? — спросил Тим.

— Джефф считает, это неизбежно, — ответила через некоторое время старуха.

— Тогда зачем же он вернулся? — взбешенно спросила Кирстен. Ее лицо было белым.

— Он хотел предупредить и своего отца.

— О чем? — спросила я.

— У него есть шанс жить. Нет говорит Джефф. Его отец умрет вскоре после Кирстен. Вы оба умрете. Это будет скоро. Есть некоторая неясность относительно отца, но не женщины. Если бы я могла сказать вам больше, то сказала бы. Джефф все еще со мной, но больше он ничего не знает. — Она закрыла глаза и вздохнула.

Казалось, из нее выпала вся жизнь, пока она сидела в старом кресле, сцепив руки. Затем она вдруг наклонилась вперед и взяла свою чашку с чаем.

— Джефф так беспокоился, чтобы вы узнали, — сказала она бодро и радостно. — Теперь ему намного лучше. — Она улыбнулась нам.

Все еще мертвенно-бледная, Кирстен прошептала:

— Ничего, если я закурю?

— Ах, я бы предпочла, чтобы ты не курила, — ответила доктор Гаррет. — Но если тебе так хочется…

— Благодарю.

Дрожащими руками Кирстен прикурила сигарету. Она все таращилась и таращилась на старуху, с отвращением и яростью — во всяком случае, так мне показалось. Я подумала: убей спартанского гонца, леди. Считай виновным его.

— Мы вам очень благодарны, — сказал Тим доктору Гаррет ровным, сдержанным голосом. Постепенно он начал приходить в себя, брать контроль над ситуацией. — Значит, Джефф вне всяких сомнений живет в загробном мире? И это был именно он, кто приходил к нам с тем, что мы называем «явлениями»?

— Ну да, — ответила доктор Гаррет. — Но ведь Леонард сказал вам это. Леонард Мейсон. Вы уже знали это.

— А мог это быть какой-нибудь злой дух, выдающий себя за Джеффа? А вовсе не сам Джефф? — спросила я.

Доктор Гаррет кивнула, блеснув глазами:

— Вы весьма бдительны, юная леди. Да, конечно же, такое могло быть. Но не было. Со временем учишься видеть разницу. Я не обнаружила в нем злобы, лишь участие и любовь. Эйнджел — тебя ведь зовут Эйнджел, не так ли? — твой муж просит у тебя прощения за свои чувства к Кирстен. Он знает, что это несправедливо по отношению к тебе. Но он думает что ты поймешь.

Я ничего не ответила.

— Я правильно назвала твое имя? — робко спросила меня Рейчел Гаррет.

— Да, — подтвердила я и обратилась к Кирстен: — Дай мне затянуться.

— На, — Кирстен протянула мне сигарету. — Оставь себе. Мне нельзя курить. — Она обратилась к Тиму. — Ну? Пойдем? Я не вижу смысла оставаться здесь. — Она взяла сумочку и пальто.

Тим заплатил доктору Гаррет — я не видела сколько, но это были наличные, а не чек — и вызвал по телефону такси. Десять минут спустя мы ехали вниз по извилистой дороге на холме к дому, где остановились.

Прошло какое-то время, и Тим произнес, скорее самому себе:

— Это была та самая эклога Вергилия, что я читал вам. В тот день.

— Я помню, — отозвалась я.

— Это представляется поразительным совпадением. Вряд ли она могла знать, что она моя любимая. Конечно же, это самая знаменитая из его эклог… Но едва ли это объясняет дело. Никогда прежде не слышал, чтобы ее кто-то цитировал кроме меня. Я как будто слушал собственные мысли, которые мне читали вслух, когда доктор Гаррет перешла на латынь.

И я… Я тоже чувствовала это, осознала я. Тим выразил это превосходно. Превосходно и точно.

— Тим, ты говорил что-нибудь доктору Мейсону о ресторане «Неудача»? — спросила я.

Посмотрев на меня, Тим переспросил:

— Что такое «ресторан «Неудача»»?

— Где мы познакомились, — объяснила Кирстен.

— Нет. Я даже не помню его название. Помню, что было на обед… Я заказывал морские ушки.

— Ты говорил кому-нибудь, — продолжала я, — кому угодно, когда-либо, где-либо о Фреде Хилле?

— Я не знаю никого с таким именем. Извини. — Он устало потер глаза.

— Они читают твои мысли, — сказала Кирстен. — Вот откуда они берут все это. Она знала, что у меня плохо со здоровьем. Она знает, что я беспокоюсь о пятне в легких.

— О каком пятне? — удивилась я. Я слышала об этом впервые. — Ты согласилась на дополнительное обследование?

Кирстен промолчала, и за нее ответил Тим:

— У нее появилось пятно. Несколько недель назад. Это был обычный рентген. Они не думают, что это что-то значит.

— Это значит, что я умру, — отозвалась Кирстен резко, с нескрываемой злобой. — Вы слышали ее, эту старую суку?

— Убей спартанских гонцов, — сказала я.

Кирстен с яростью накинулась на меня:

— Это одно из твоих высказываний, которым ты научилась в Беркли?

— Пожалуйста, — тихо попросил Тим.

— Это не ее вина. — настаивала я.

— Мы заплатили сотню долларов, чтобы услышать, что оба умрем, — начала Кирстен. — И после этого, согласно тебе, мы должны быть признательны? — Она пристально рассматривала меня с таким выражением лица, которое произвело на меня впечатление психотической злобы, превосходившей все, что я когда-либо видела в ней или ком-то другом. — Ты-то в порядке. Она не сказала, что с тобой что-нибудь случится, ты, п***да. Ты, маленькая п***да из Беркли, у тебя все прекрасно. Я умру, а ты получишь Тима целиком себе, с мертвым Джеффом, а теперь и со мной. Я думаю, это ты подстроила. Ты здесь замешана, черт бы тебя подрал!

Вытянув руку, она замахнулась на меня. Там, на заднем сиденье такси, она попыталась ударить меня. Я в ужасе отпрянула.

Схватив ее обеими руками, Тим прижал ее к дверце такси.

— Если я еще раз услышу от тебя это слово, ты уйдешь из моей жизни навсегда!

— Ты, член, — парировала Кирстен.

После этого мы ехали в тишине, единственным звуком был раздававшийся время от времени из рации водителя голос диспетчера таксомоторной компании.

— Давайте где-нибудь выпьем, — предложила Кирстен, когда мы добрались до дома. — Я не хочу иметь дело с этими ужасными бесцветными личностями. Я просто не могу. Я хочу походить по магазинам. — Она обратилась к Тиму. — Мы тебя отпускаем. Эйнджел и я пойдем по магазинам. Я и вправду ничего больше не могу сегодня.

— У меня нет желания ходить по магазинам прямо сейчас, — возразила я.

— Пожалуйста, — требовательным тоном попросила Кирстен.

Тим сказал мне мягко:

— Сделай нам обоим одолжение. — Он открыл дверцу такси.

— Ладно, — согласилась я.

Отдав Кирстен деньги — вероятно, все деньги, что у него были с собой, — Тим вышел из такси. Мы закрыли за ним дверь и через некоторое время уже были в торговом районе Санта-Барбары среди множества чудесных магазинчиков и их различных ремесленных поделок. Вскоре Кирстен и я сидели в баре, довольно милом, с приглушенным светом и тихо звучащей музыкой. Через открытые двери мы видели людей, прогуливающихся на ярком полуденном солнце.

— Дерьмо, — заявила Кирстен, хлебнув коктейля с водкой. — Надо ж было узнать такое. Что ты умрешь.

— Доктор Гаррет просто раскрутила тему возвращения Джеффа.

— Что ты имеешь в виду? — Она помешала свой коктейль.

— Джефф вернулся к вам. Это исходный факт. И Гаррет вызвала причину, чтобы объяснить это, самую драматичную причину, какую только смогла найти. «Он вернулся по некой причине. Именно поэтому они возвращаются». Это банальность. Это как… — я развела руками, — как призрак в «Гамлете».

Насмешливо посмотрев на меня, Кирстен сказала:

— В Беркли разумная причина найдется для всего.

— Призрак предупреждает Гамлета, что Клавдий — убийца, что он убил отца Гамлета.

— Как зовут отца Гамлета?

— Он именуется только как «отец Гамлета, покойный король».

Кирстен с каким-то совиным выражением на лице заявила:

— Нет, его отца тоже зовут Гамлет.

— Ставлю десять баксов, что нет.

Она протянула руку, и мы поспорили.

— Пьеса, — сказала Кирстен. — правильно должна называться не «Гамлет», а «Гамлет-младший», — Мы обе засмеялись. — Я имею в виду, это всего лишь болезнь. Мы больны, раз пошли к этому медиуму. Пусть все идет своим чередом — конечно, Тим встретится с этими яйцеголовыми из исследовательского центра. Знаешь, где он действительно хочет работать? Никому не говори, но он хотел бы работать в Центре по изучению демократических институтов. Все это дело с возвращением Джеффа… — Она глотнула коктейль. — Оно дорого обходится Тиму.

— Он не должен издавать книгу. Он мог бы отказаться от этой затеи.

Словно размышляя вслух, Кирстен продолжила:

— Как же медиумы делают это? Это экстрасенсорное восприятие. Они могут улавливать твои тревоги. Старая склочница как-то пронюхала, что у меня проблемы со здоровьем. Все из-за того чертова перитонита… Что он у меня был, известно всем. У них есть какой-то центральный архив, у медиумов всего мира. Множественное число, я полагаю, медиа.[79] И мой рак. Они знают, что я извожусь второсортным телом, как подержанным автомобилем. Барахло. Бог подсунул мне барахло вместо тела.

— Ты должна была сказать мне о пятне.

— Это не твое дело.

— Я забочусь о тебе.

— Лесбиянка, — объявила Кирстен. — Лесбиянка. Вот почему Джефф покончил с собой — потому что ты и я любим друг друга. — Я и Кирстен тут же покатились со смеху. Мы столкнулись лбами, и я взяла ее за руку. — У меня припасена для тебя шутка. Мы больше не должны называть мексиканцев «латинос», так? — Она понизила голос. — Мы должны называть их…

— Скотинос, — ответила я.

Она блеснула на меня глазами.

— Вот же е*** твою мать.

— Давай подцепим кого-нибудь, — предложила я.

— Я хочу пойти по магазинам. Ты цепляй. — Она помрачнела. — Какой прекрасный город. Может, мы будем здесь жить, как ты понимаешь. Останешься в Беркли, если Тим и я переедем сюда?

— Не знаю.

— Ты и твои дружки из Беркли. Компания Большого Ист-Бей Равнополовой Общинной Свободной Любви с Обменом Партнерами, с неограниченной ответственностью владельцев. Ну так что с Беркли? Почему там остаешься?

— Дом, — ответила я. И подумала: воспоминания о Джеффе, связанные с домом. Кооператив на Юниверсити-авеню, где мы раньше затаривались. — Мне нравятся кафешки на авеню. Особенно Ларри Блейка. Как-то Ларри Блейк заглянул к нам с Джеффом. Зал в «Пивном погребке»… Он был так любезен с нами. И еще я люблю парк Тилдена. — И университетский городок, добавила я про себя. Я никогда не избавлюсь от этого. Эвкалиптовая роща за Оксфордом. Библиотека. — Это мой дом.

— Ты привыкнешь к Санта-Барбаре.

— Не надо было тебе называть меня п***ой перед Тимом. Он мог догадаться о нас.

— Если я умру, ты будешь с ним спать? Я серьезно.

— Ты не умрешь.

— Доктор Жуть говорит, что умру.

— Доктор Жуть только об этом и говорит.

— Ты так думаешь? Боже, это было ужасно. — Кирстен вздрогнула. — Я чувствовала, что она читает мои мысли, выкачивает их, как сок из клена. Читает мне мои же страхи. Так ты будешь спать с Тимом? Ответь мне серьезно, я должна знать.

— Это будет инцестом.

— Почему? А, ладно. Это и так уже грех, грех для него, почему бы не добавить и инцест? Если Джефф на небесах и они готовят для меня место, очевидно, я отправлюсь на небо. Хоть какое-то утешение. Вот только не знаю, насколько серьезно принимать сказанное доктором Гаррет.

— Прими это со всей добытой солью на польских соляных рудниках за полный календарный год.[80]

— Но ведь это Джефф вернулся к нам. Теперь это подтверждено. И если я поверю в это, не должна ли я поверить и в остальное, в предсказание?

Я слушала ее, и мне вспомнились строчки из «Дидоны и Энея», вместе с музыкой:

Судьбой велим Герой троянский
Отплыть на берег итальянский;
Царица с ним сейчас бьет дичь.[81]

Почему они пришли мне на ум? Колдунья… Ее цитировал Джефф или я. Музыка всегда была частью нашей жизни, а я думала о Джеффе, о вещах, которые нас связывали. Судьба, подумала я. Предопределение, учение церкви от Августина и Павла. Однажды Тим сказал мне, что христианство, как религия Таинств, возникло как средство низвержения тирании судьбы, вновь включив ее в свою доктрину лишь как предопределение — по сути, двойственное предопределение: одним предопределен ад, другим рай. Учение Кальвина.

— Судьбы больше нет, — сказала я. — Она исчезла с астрологией, с древним миром. Мне это объяснил Тим.

— Он и мне это объяснил, — ответила Кирстен, — но мертвые могут предвидеть. Они вне времени. Поэтому и вызывают духов мертвых, чтобы получить от них совет о будущем — они ведь знают будущее. Для них оно уже произошло. Они подобны Богу. Они все видят. Некромантия. Мы как доктор Ди[82] елизаветинской Англии. Мы можем пользоваться этой удивительной сверхъестественной силой, и она лучше, чем Святой Дух, который также дарует способность предвидеть будущее, пророчить. Посредством этой ссохшейся старухи мы получаем достоверное знание Джеффа, что я вот-вот отдам концы. Как ты можешь сомневаться в этом?

— Да легко.

— Но она знала о ресторане «Неудача». Понимаешь, Эйнджел, мы либо все это отрицаем, либо все принимаем. Мы не можем выбирать из целого. И если мы отрицаем, тогда Джефф не вернулся к нам, а мы просто психи. Если же принимаем, то он действительно вернулся к нам, и это прекрасно, коли на то пошло, но тогда мы должны встать перед фактом, что я умру.

Я подумала: и Тим тоже. Об этом ты забыла, так волнуясь за себя. Совершенно в твоем духе.

— В чем дело? — озаботилась Кирстен.

— Ну, она сказала, что Тим тоже умрет.

— На стороне Тима Христос. Он бессмертен. Разве ты не знала этого? Епископы живут вечно. Первый епископ — Петр, я полагаю — все еще живет где-то, получая жалованье. Епископы живут вечно, и им много платят. Я умираю и не получаю практически ничего.

— Это не сравнить с работой в магазине пластинок.

— Не совсем. По крайней мере, тебе не приходится ничего скрывать, тебе не приходится красться как вору-домушнику. Эта книга Тима… Каждому, кто прочтет ее, станет ясно как день, что Тим спит со мной. Мы вместе были в Англии, мы вместе были свидетелями явлений. Возможно, это Божье мщение нам за наши грехи, это пророчество старухи. Переспать с епископом и умереть, это как «увидеть Рим и умереть». Что ж, не могу сказать, что оно того стоило, вправду не могу. Уж лучше бы я работала продавцом пластинок в Беркли, как ты… И тогда я была бы молодой, как ты, для полного счастья.

— Мой муж мертв. Нет у меня везения.

— Но у тебя нет и вины.

— Чушь. Вины у меня хоть отбавляй.

— Почему? Джефф… Ведь это была не твоя вина.

— Мы разделяем вину. Все мы.

— За смерть того, кто был запрограммирован умереть? Самоубийство совершают лишь те, кому это велит «полоса смерти» ДНК. Это заложено в ДНК… Ты не знала об этом? Или же это то, что называется «сценарием» в учении Эрика Берна.[83] Он умер, как ты знаешь, его нагнал его «сценарий смерти», или «полоса», или что там еще, доказав его правоту. Его отец и он сам умерли в одном и том же возрасте. Как и Шарден, который хотел умереть в Страстную пятницу, и он получил то, чего хотел.

— Это ужасно.

— Правильно, — кивнула Кирстен. — Я как раз совсем недавно услышала, что обречена на смерть. Я чувствую себя ужасно, и ты так же себя чувствовала бы, но тебя по некоторым причинам это не коснулось. Может, потому что у тебя нет пятна в легких и у тебя не было рака. Почему не умирает эта старуха? Почему я и Тим? Думаю, Джефф сказал это со злым умыслом. Это одно из тех самореализующихся предсказаний, о которых ты слышала. Он говорит доктору Ужасу, что я умру — и в результате я умираю, а Джефф радуется этому, потому что он ненавидел меня за то, что я сплю с его отцом. Чума на них обоих. Это согласуется с булавками, которые он втыкал мне под ногти. Это ненависть, ненависть ко мне. Я различаю ненависть, если вижу ее. Надеюсь, Тим укажет на это в своей книге… А укажет потому что большую ее часть пишу я. У него нет времени, да и, если хочешь знать правду, таланта тоже. Все его предложения сливаются. У него логорея — недержание речи, если хочешь знать грубую правду, все из-за его поспешности.

— Я не хочу знать.

— Ты спала с Тимом?

— Нет! — вскричала я в изумлении.

— Враки.

— Боже, ты сошла с ума.

— Скажи мне, что это из-за депрессантов, которые я жру.

Я уставилась на нее, она на меня — не моргая, с напряженным лицом.

— Ты сошла с ума.

— Ты настроила Тима против меня.

— Что я?

— Он считает, что Джефф был бы жив, если бы не я. Но это была его идея заниматься сексом.

— Ты… — я даже не знала, что сказать. — Твои перепады настроения становятся все чаще, — выдавила наконец я.

— Я вижу все яснее и яснее, — свирепо проскрежетала Кирстен. — Пошли. — Она допила свой коктейль и, пошатнувшись, соскользнула со стула, ухмыляясь мне. — Пойдем в магазин. Давай понакупаем кучу индейских серебряных украшений из Мексики, они здесь продаются. Ты ведь считаешь меня старой, больной, да еще наркоманкой? Тим и я обсуждали твое отношение ко мне. Он считает его бесчестным и позорным. Он собирается как-забудь поговорить с тобой об этом. Готовься, он пустит в ход каноническое право. Давать ложные показания — против канонического права. Он не считает тебя хорошей христианкой, да и вообще не считает христианкой. На самом деле ты ему не нравишься. Ты знаешь об этом?

Я ничего не ответила.

— Христиане поверхностны, а епископы даже еще больше. Мне приходится жить с тем, что Тим еженедельно признается на исповеди в грехе соития со мной. Знаешь, каково это? Весьма мучительно. А теперь он заставляет и меня ходить. Я причащаюсь и каюсь. Тошно. Меня тошнит от христианства. Я хочу, чтобы он оставил епископство. Я хочу, чтобы он перешел в частный сектор.

— Ах, — только и сказала я. Тогда-то я и поняла. Тиму не надо будет ничего скрывать, и он сможет объявить о ней, о своих отношениях с ней. Странно, подумала я, что это не приходило мне в голову.

— Когда он будет работать в этом исследовательском центре, бесчестье и утаивание исчезнут, им до этого нет дела. Они всего лишь миряне, они не христиане, они не порицают других. Они не спасенные. Я скажу тебе кое-что, Эйнджел. Это из-за меня Тим отказался от Бога. Это ужасно и для него, и для меня. Ему приходится подниматься каждое воскресенье и проповедовать, зная, что из-за меня он и Бог разлучены, как в грехопадении Адама. Это из-за меня епископ Тимоти Арчер повторяет изначальное падение в самом себе, и он пал добровольно. Он выбрал это. Никто не заставлял его падать, никто ему этого не велел. Это моя вина. Мне надо было сказать ему «нет», когда он первый раз предложил мне переспать с ним. Так было бы намного лучше, но я ни хрена не знала о христианстве. Я не понимала, что это значит для него и что со временем это будет значить для меня, пока эта чертова дрянь не излилась на меня, этот догмат Павла о грехе, первородном грехе. Что за безумный догмат, что человек рождается порочным. Это так жестоко. Его нет в иудаизме, Павел выдумал его, чтобы объяснить распятие Христа. Чтобы придать смысл смерти Христа, которая в действительности бессмысленна. Смерть ни за что, если не веришь в первородный грех.

— А теперь ты веришь, в него? — спросила я.

— Я верю, что, я грешна. Я не знаю, родилась ли я такой. Но теперь это так.

— Тебе нужна психотерапия.

— Всей церкви нужна психотерапия. Старая доктор Безумие лишь раз взглянула на меня и Тима и поняла, что мы спим друг с другом. Это знают все новостные компании, а когда выйдет книга Тима, ему придется уйти. Это не имеет ничего общего с его верой или отсутствием веры во Христа: это связано со мной. Это я заставляю его оставить карьеру, а не отсутствие веры. Я делаю это. Эта чокнутая старуха лишь повторила мне, что я и так знала, что нельзя делать то, что делаем мы. Делать-то можно, но приходится расплачиваться. Вот только я скоро умру, действительно умру. Это не жизнь. Каждый раз, когда мы едем куда-нибудь, летим куда-нибудь, нам приходится снимать в отеле два номера, каждому по номеру, а затем я крадусь через коридор к нему… Доктору Безумию не надо было уметь читать мысли, чтобы вынюхать это. Это было написано на наших лицах. Пошли. За покупками.

— Тебе придется одолжить мне. У меня не хватит на магазины.

— Это деньги епископальной церкви. — Она открыла сумочку. — Милости прошу.

— Ты ненавидишь саму себя, — я намеревалась добавить незаслуженное словцо, но Кирстен перебила меня:

— Я ненавижу положение, в котором нахожусь. Я ненавижу то, что Тим сделал со мной, что из-за него я стыжусь самой себя, своего тела и того, что я женщина. Разве для этого мы создавали ФЭД? Я и думать не думала, что когда-либо окажусь в подобном положении, как шлюха за сорок баксов. Нам с тобой иногда нужно общаться, как мы делали это раньше, до того, как я стала тратить все свое время на написание его речей и организацию встреч — стала секретарем епископа, которая делает все, чтобы он не показал себя на публике таким дураком, какой он есть на самом деле, не показал себя ребенком, какой он есть. Вся ответственность лежит на мне, а со мной обращаются как с мусором.

Она протянула мне несколько банкнот из своей сумочки, вытащив их наугад. Я взяла, хоть и не без чувства вины. Но все равно взяла. Как сказала Кирстен, они принадлежали епископальной церкви.

— Чему я научилась, — сказала она, когда мы вышли из бара на дневной свет, — так это читать особые условия договоров, которые печатаются мелким шрифтом.

— Скажу хоть что-то за ту старуху. Она определенно развязала тебе язык.

— Не, это потому, что я не в Сан-Франциско. Прежде ты не видела меня за пределами района Залива и собора Божественной Благодати. Мне не нравишься ты, мне не нравится быть дешевой шлюхой, и особенно мне не нравится вся моя жизнь. Я даже не уверена, что мне нравится Тим. Я не уверена, что хочу это продолжать, хоть что-то из этого. Та квартира… До встречи с Тимом у меня была квартира много лучше, хотя, наверное, это не имеет значения или не должно иметь значения. Но моя жизнь была стоящей. Однако я была запрограммирована своей ДНК спутаться с Тимом, и теперь какая-то старуха-грязнуля выдает мне, что я умру. Знаешь, как я отношусь к этому, по-настоящему отношусь? Это уже не имеет для меня значения. Я это и так знала. Она всего лишь прочитала мне мои мысли, и ты знаешь это. От этого сеанса — или как там мы должны его называть — у меня в мозгу засело лишь одно: я услышала, как кто-то высказывает то, что я сама поняла о себе, о своей жизни и о том, что со мной произойдет. Это придает мне мужества встать лицом к тому, к чему я должна встать лицом, и сделать то, что должна сделать.

— И что же это?

— В свое время ты узнаешь. Я пришла к важному решению. Сегодняшний день помог мне прояснить мои мысли. Думаю, теперь я понимаю. — Больше она ничего не сказала. Для Кирстен было обычным напускать туман на свои потворства. Таким образом, по ее мнению, она вносила элемент очарования. Но в действительности это было не так. Она лишь делала ситуацию неопределеннее, и для себя больше всего.

Я оставила эту тему. После мы вдвоем гуляли, высматривая, как бы нам спустить церковное состояние.

Мы вернулись в Сан-Франциско в конце недели, нагруженные покупками и уставшие. Епископ договорился — тайно, без обнародования — о своей работе в исследовательском центре Санта-Барбары. Через некоторое время должно было быть объявлено, что он намеревается оставить должность епископа Калифорнийской епархии. Объявление было неминуемо, он принял решение, договорился о новой работе: обратного пути не было. Кирстен тем временем проходила обследование в больнице Маунт-Сион.

Из-за своих предчувствий она стала молчаливой и мрачной. Я навещала ее в больнице, но она мало что говорила. Когда я садилась у ее кровати, испытывая крайнее неудобство и желая оказаться где-нибудь в другом месте, она лишь возилась со своими волосами да жаловалась. Я была раздосадована, большей частью собой. Я как будто утратила свою способность общаться с ней — действительно своей лучшей подругой, — а наши отношения ухудшались, как и ее настроение.

В это же время епископ получил гранки своей книги о возвращении Джеффа с того света. Тим решил назвать ее «Здесь, деспот Смерть», как предложила ему я. Это из «Валтасара» Генделя, полностью строка звучит так: «Здесь, деспот Смерть, твой ужас меркнет». Где-то в самой книге он процитировал ее.

Как всегда занятый, загруженный тысяча и одним важным делом, он решил принести гранки Кирстен в больницу. Он оставил их ей для прочтения и тут же ушел. Я застала ее полусидящей в кровати, с сигаретой в одной руке и ручкой в другой, с грудой страниц на коленях. Она, несомненно, пребывала в ярости.

— Ты можешь в это поверить? — спросила она вместо приветствия.

— Я могу заняться ими, — предложила я, усаживаясь на краешек постели.

— Если только меня на них не вырвет.

— Когда умрешь, будешь работать еще больше.

— Нет. Я не буду работать совсем. Так-то. Когда я читаю, то не перестаю спрашивать себя, а кто поверит в это дерьмо? Я хочу сказать, это дерьмо. Давай посмотрим правде в глаза. Вот читай. — Она показала мне отрывок на странице, и я прочла его. Моя реакция совпала с ее: стиль изложения был многословным, бесформенным и ужасающе напыщенным. Несомненно, Тим диктовал это со своей обычной лихорадочной, нарастающей и давайте-покончим-с-этим скоростью. Также было несомненным, что он даже не перечитывал написанное. Я подумала про себя, что название следовало бы поменять на «Оглянись, идиот».

— Начни с последней страницы, — посоветовала я, — и работай дальше. Так тебе не придется читать этого.

— Я брошу их. Ой! — Она сделала вид, будто бросает гранки на пол, но вовремя подхватила их. — Порядок имеет какое-нибудь значение? Давай перемешаем их.

— Впиши какую-нибудь фигню. Типа «Это полный отстой» или «Твоей маме приходится работать».

Кирстен сделала вид, что пишет:

— «Джефф появился перед нами голым, держась рукой за член. Он распевал гимн «Звездно-полосатый навсегда»».

Мы обе засмеялись. Я рухнула на нее и мы обнялись.

— Я дам тебе сто долларов, если ты это вставишь, — проговорила я с трудом.

— А я передам их ИРА.

— Нет. Налоговому управлению.

— Я не отчитываюсь о своих доходах. Шлюхам не надо. — Ее настроение переменилось, веселый настрой явственно угас. Она мягко похлопала меня по руке, а затем поцеловала.

— За что? — спросила я, тронутая.

— Они считают, что пятно означает опухоль.

— О, нет.

— Да. Вот и весь сказ. — Она оттолкнула меня с едва сдерживаемым раздражением.

— Они могут что-нибудь сделать? То есть они могут…

— Они могут сделать операцию. Удалить легкое.

— А ты все так и куришь.

— Поздновато отказываться от сигарет. Вот же черт. Возникает интересный вопрос… И не я первая задаю его. Когда воскресаешь во плоти, воскресаешь в совершенной форме или же со всеми шрамами, ранами и изъянами, что были у тебя при жизни? Иисус показал Фоме свои раны. Фома засунул руку в его — Иисуса — бок. Ты знаешь, что из той раны церковь и родилась? В это католики и верят. Из раны, раны от копья, хлынула кровь и вода, пока он висел на кресте. Это влагалище, влагалище Иисуса. — Кирстен явно не шутила, она казалась серьезной и печальной. — Мистическое представление о духовном втором рождении. Иисус родил всех нас.

Я пересела на стул рядом с кроватью, ничего не ответив.

Новость — медицинское заключение — потрясла и ужаснула меня, я даже не могла отреагировать как следует. Кирстен, однако, выглядела спокойной. Они напичкали ее транквилизаторами, догадалась я. Они всегда так поступают когда сообщают подобные новости.

— Теперь ты считаешь себя христианкой? — сказала я наконец, не в состоянии придумать что-нибудь другое, что-нибудь более уместное.

— Окопный синдром, — ответила Кирстен. — Что думаешь о названии книги? «Здесь, деспот Смерть».

— Его предложила я.

Она выразительно посмотрела на меня.

— Почему ты так смотришь на меня?

— Тим сказал, что это его название.

— Ну да, его. Я предложила ему цитату. Это одна из нескольких, я предложила целую подборку.

— Когда это было?

— Не знаю. Некоторое время назад. Я уже забыла. А что?

— Это ужасный заголовок. Я возненавидела его, как только увидела. Я не знала о нем, пока он не свалил эти гранки мне на колени, в буквальном смысле слова на колени. Он даже не спрашивал… — Она умолкла, затем погасила сигарету. — Смахивает на чье-то представление о том, как должно выглядеть название книги. Пародия на название книги. Того, кто никогда раньше не озаглавливал книги. Удивлена, что редактор не отверг его.

— Камешек в мой огород?

— Не знаю. Ты сама так поняла. — Она стала изучать гранки, совершенно игнорируя меня.

— Хочешь, чтоб я ушла? — спросила я неловко через какое-то время.

— Мне действительно наплевать, что ты делаешь, — ответила Кирстен.

Она продолжала работать. Потом прервалась, чтобы закурить еще одну сигарету. Тогда я заметила, что пепельница у ее кровати наполнена выкуренными наполовину сигаретами.

11

Я узнала о ее самоубийстве, когда мне позвонил Тим. Ко мне в гости приехал мой младший брат. Было воскресенье, так что мне не надо было идти в магазин на работу. Мне пришлось стоять и слушать, как Тим говорит мне, что Кирстен «только что ушла». Я смотрела на своего младшего брата, по-настоящему любившего Кирстен. Он собирал модель СПАД XIII из бальзового дерева — он знал, что звонит Тим, но, конечно же, не знал, что теперь Кирстен, как и Джефф, мертва.

— Ты сильная, — звучал голос Тима в моем ухе. — Я знаю, ты выдержишь.

— Я видела, что к этому шло.

— Да, — он казался безразличным, но я знала, что у него разрывается сердце.

— Барбитураты? — спросила я.

— Она приняла… Ах, они точно не знают. Она приняла их и засекла время. Подождала. Потом вошла и рассказала мне. А потом она упала. Я знал, что это было. — Он добавил: — Завтра она должна была вернуться в Маунт-Сион.

— Ты позвонил…

— Приехала «скорая помощь», и ее отвезли в больницу. Они сделали все возможное. Но дело в том, что максимальная доза была уже в организме, и то, что она приняла как передозировку…

— Вот оно что. В этом случае промывание желудка не помогает, яд уже в организме.

— Не хочешь приехать сюда? В Сан-Франциско? Я был бы очень признателен.

— Со мной Харви.

Мой младший брат поднял глаза. Я сказала ему:

— Кирстен умерла.

— А, — кивнул он и через миг вернулся к своему самолету. Как в «Воццеке». подумала я. В точности концовка «Воццека».[84] Вот она я: интеллектуал из Беркли, рассматривающая все в переводе на культуру, оперы, романы, оратории и поэмы. Не говоря уже о пьесах.

Du! Deine Mutter ist tot![85]

А ребенок Марии отвечает:

Но, но! Прыг, прыг! Прыг, прыг!

Я сломаю твою игрушку, подумала я, если ты будешь продолжать в том же духе. Маленький мальчик собирает модель самолета и не понимает: двойной ужас, и оба охватывают меня.

— Я приеду, — сказала я Тиму, — как только найду кого-нибудь посидеть с Харви.

— Ты можешь взять его с собой.

— Нет, — я машинально покачала головой.

Я попросила соседку присмотреть за Харви остаток дня и вскоре была на пути в Сан-Франциско, переезжая на своей «хонде» по мосту Бей-бридж. А слова из оперы Берга все еще навязчиво звучали у меня в голове:

Охотника жизнь весела,
Охота всем доступна!
Охотником будь я,
Вот это был бы я.

То есть, сказала я себе, слова Георга Бюхнера, он ведь написал эту чертовщину. Я вела машину и плакала. Мое лицо застилали слезы. Я включила радио и нажимала кнопку за кнопкой, перебирая станцию за станцией. На канале рок-музыки я поймала старую песню Сантаны и включила громкость на полную мощность. Музыка заполнила мой маленький автомобиль, и я закричала. Я слышала:

Ты! Мать твоя мертва!

Я чуть не врезалась в огромный американский автомобиль, мне пришлось перестроиться в ряд правее. Помедленнее, сказала я себе. Е*** твою, подумала я, двух смертей уже достаточно. Хочешь стать третьей? Тогда продолжай вести так, как ведешь сейчас: трое плюс люди из другой машины. И затем я вспомнила Билла. Психа Билла Лундборга, на данный момент где-то на свободе. Позвонил ли ему Тим? Ему должна позвонить я, сказала я себе.

Бедный, несчастный, е***нутый ты сукин сын, сказала я про себя, вспоминая Билла и его мягкое толстенькое лицо. Ту атмосферу свежести, что витала вокруг него, подобно запаху свежего клевера, вокруг него, его дурацких штанов и дурацкого вида, как у коровы, довольной коровы. Почтовое отделение ожидает еще один раунд битья стекол, осознала я. Он пойдет туда и примется бить огромные витрины голыми кулаками, пока кровь не зальет ему руки. А потом его снова упекут либо в одно место, либо в другое — не важно куда, потому что сам он не видит разницы.

Как она смогла так его доконать? — спросила я себя. Какая злоба. Какая страшная жестокостько всем нам. Она действительно ненавидела нас. Это наказание нам. Я всегда буду считать себя виновной. Тим всегда будет считать себя виновным. И Билл тоже. И, конечно же, никто из нас не виноват — и все-таки, в известном смысле, виноваты все мы, но, как бы то ни было, это не имеет никакого отношения, после свершившегося, к несущественному, теоретическому и пустому, совершенно пустому, как «бесконечная пустота», величайшему Не-Бытию Бога.

Где-то в «Воццеке» есть строчка, которая приблизительно переводится как «Мир ужасен». Да, сказала я себе, мчась по Бей-бридж, совершенно насрав на скорость, здесь итог всему. Это высшее искусство: «Мир ужасен». В этих-то словах все и заключается. За это мы и платим композиторам, художникам и великим писателям, чтобы они расскaзывали нам это — постигая это, они зарабатывают себе на жизнь. Какое мастерское, острое понимание. Какая проникающая прозорливость. Крыса из водосточной канавы могла бы сказать вам то же самое, умей она разговаривать. Если бы крысы умели разговаривать, я бы делала все, что они говорят. Я знала чернокожую девушку. У нее были не крысы, крысы — это у меня, у нее, говорила она, были пауки, viz:[86] «Если бы пауки умели разговаривать». В тот раз на нее накатило, когда мы гуляли в парке Тилдена, и нам пришлось везти ее домой. Невротичная леди. Замужем за белым… Как же ее звали? Единственная в Беркли.

Viz — сокращенная форма «Vtsigoths», «вестготы», доблестные готы. «Visitation», «посещение», как посещение мертвых, с того света. Вот та старуха действительно несет за это вину. Если уж кто-то и несет, то именно она. Но это убийство спартанских гонцов, и теперь я проделываю это сама, после всех своих предупреждений. ВНИМАНИЕ: ЭТА ЛЕДИ — ЧОКНУТАЯ. Прочь с моей дороги! Да е***ть вас всех, на хрен, всех вас в ваших чистеньких больших тачках!

Я подумала:

Война, твои границы знаю;
Здесь, деспот Смерть, твой ужас меркнет.
Тиранов лишь врагом считаю,
Но добродетели друг верный.

И затем повторяется снова: «Здесь, деспот Смерть». Это великолепное название, не пародия. Поэтому оно и было принято — Тим выбрал мой заголовок и, конечно же, в своей обычной дурацкой манере не потрудился или же забыл сказать ей об этом. Точнее, сказал, что это он придумал его. Наверное, он так и думает. Все ценные идеи в истории человечества были выдвинуты Тимоти Арчером. Он создал модель гелиоцентрической солнечной системы. У нас до сих пор была бы геоцентрическая, не озаботься он этим. Где заканчивается епископ Арчер и начинается Бог? Хороший вопрос. Спроси его — и он ответит приведя цитаты из книг.

Ничто в этом мире не вечно, все накрывается жопой, подумала я. Вот как надо было это выразить. Предложу Тиму для надгробия Кирстен. Преподававшая в норвежской школе шведская кретинка. Я сказала ей миллион гадостей под видимостью игры. Ее мозг записывал их и проигрывал ей поздними вечерами, когда она не могла заснуть, а Тим дремал. Она не могла заснуть и принимала все больше и больше депрессантов, этих барбитуратов, которые и угробили ее. Мы знали, что этим и кончится: единственный вопрос заключался в том, будет ли это несчастный случай или же умышленная передозировка — как будто есть какая-то разница.

По договоренности я должна была встретиться с Тимом в квартире в Злачном квартале и потом отправиться с ним в собор Божественной Благодати. Я ожидала, что он будет с заплаканными глазами и обезумевшим от горя. Однако, к моему удивлению, Тим выглядел сильнее, собраннее и даже в буквальном смысле выше, нежели я видела его когда-либо прежде.

Обняв меня, он сказал:

— Мне предстоит жестокая драка. С этого момента.

— Ты имеешь в виду скандал? Наверно, в газетах и новостях поднимется шум.

— Я уничтожил часть ее предсмертной записки. У полиции только то, что осталось. Они были здесь. Возможно, они еще вернутся, Да, у меня есть некоторое влияние, но новости я заткнуть не смогу. Все, на что я могу надеяться, так это удерживать ситуацию в области догадок.

— А что было в записке?

— В той части, что я уничтожил? Не помню. Это уже в прошлом. Это касалось нас, ее чувств ко мне. У меня не было выбора.

— Не сомневаюсь.

— В том, что это было самоубийство, нет никаких сомнений. Мотив, конечно же, ее страх, что у нее снова рак. И они в курсе, что она была барбитуратовой наркоманкой.

— Ты так и говоришь о ней? Наркоманка?

— Конечно. Это бесспорно.

— И когда ты узнал?

— Когда познакомился с ней. Когда в первый раз увидел, как она их принимает. Ты знала.

— Да, — признала я, — я знала.

— Садись, я принесу кофе.

Он пошел на кухню. Я автоматически села на знакомый диван, гадая, можно ли найти где-нибудь в квартире сигарет.

— Как тебе сделать кофе? — спросил Тим, стоя в дверях кухни.

— Не помню. Да не важно.

— Может, лучше выпьешь?

— Нет, — покачала я головой.

— Ты понимаешь, что это подтверждает, что Рейчел Гаррет была права?

— Я знаю.

— Джефф хотел предупредить ее. Предупредить Кирстен.

— Получается, так.

— И я умру следующим.

Я подняла на него глаза.

— Так сказал Джефф.

— Не сомневаюсь.

— Будет жестокая драка, но я выиграю. Я не собираюсь следовать за ними, следовать за Джеффом и Кирстен. — Его голос звенел от суровости и негодования. — Христос затем и пришел в наш мир, чтобы спасти человека от подобного рода детерминизма, этого правила. Что будущее нельзя изменить.

— Надеюсь, что так.

— Моя надежда в Иисусе Христе. «Доколе свет с вами, веруйте в свет, да будете сынами света». От Иоанна, глава двенадцатая, стих тридцать шестой. «Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Меня веруйте». От Иоанна, четырнадцатая, первый. «Благословен Грядный во имя Господне!» От Матфея, двадцать третья, тридцать девятый. — Тяжело дыша — его большая грудь вздымалась и опускалась, — Тим пристально посмотрел на меня и, направив на меня перст провозгласил: — Я не собираюсь идти тем же путем, Эйнджел. Они оба сделали это умышленно, но я никогда так не поступлю. Я никогда не пойду как ягненок на убой.

Слава тебе Господи, подумала я. Ты будешь бороться.

— Пророчество это или нет. Даже если бы Рейчел была самой сивиллой, даже тогда я не пошел на это с готовностью, как тупое животное, не предложил бы себя в жертву, чтобы мне перерезали глотку.

Его глаза пылали огнем. Иногда я видела его таким в соборе, когда он читал проповедь. Этот Тим Арчер говорил с полномочиями, которыми его наделил сам апостол Петр: по апостольской преемственности, не прерванной в епископальной церкви.

Когда мы ехали в собор Божественной Благодати на моей «хонде», Тим сказал мне:

— Я понимаю, что сам опускаюсь до судьбы Валленштейна. Подлаживаюсь под астрологию. Составляю гороскопы.

— Ты имеешь в виду доктора Гаррет?

— Да, ее и доктора Мейсона. Никакие они не доктора. Это был не Джефф. Он не возвращался с того света. Нет в этом правды. Тупость, как сказал этот бедный мальчик, ее сын. О боже, я не позвонил ее сыну.

— Я скажу ему.

— Это его добьет. А может и нет. Может он сильнее, чем мы думаем. Он видел насквозь весь этот бред о возвращении Джеффа.

— Если ты болен шизофренией, то не можешь не говорить правду.

— Тогда шизофренией должно болеть больше людей. Что это, история с новым платьем короля? Ты ведь тоже знала, но не говорила.

— Дело здесь не в знании. Здесь дело заключается в значимости.

— Но ты никогда не верила в это.

— Не уверена, — ответила я через некоторое время.

— Кирстен мертва, потому что мы поверили в чушь. Оба. А верили мы, потому что хотели верить. Теперь у меня нет этого мотива.

— Полагаю, нет.

— Если бы мы посмотрели в глаза суровой правде, Кирстен сейчас была бы жива. Я могу лишь надеяться, что положу этому конец, здесь и сейчас… и последую за ней позже. Гаррет и Мейсон могли догадаться, что Кирстен больна. Они злоупотребили больной, сбитой с толку женщиной, и теперь она мертва. Я считаю их виновными. — Он помолчал какое-то время и затем сказал: — Я пытался заставить Кирстен обратиться в клинику для наркоманов. Здесь, в Сан-Франциско, у меня есть несколько друзей, занимающихся этим. Я хорошо знал о ее зависимости и знал, что ей могут помочь только профессионалы. Мне пришлось пройти через это самому, как ты знаешь… с алкоголем.

Я ничего не ответила, просто вела машину.

— Останавливать издание книги слишком поздно, — продолжил Тим.

— Разве ты не можешь позвонить редактору и…

— Теперь это их собственность.

— Но они весьма почтенное издательство. Они послушаются тебя, если ты велишь им отказаться от книги.

— Они уже разослали рекламные предпубликационные материалы. Через них распространяются переплетенные гранки и ксерокопии рукописи. Что я сделаю… — Тим задумался. — Я напишу другую книгу. В ней будет рассказываться о смерти Кирстен и моей переоценке оккультного. Это будет для меня лучше всего.

— Я думаю, тебе следует отозвать «Здесь, деспот Смерть».

Однако он уже принял решение. Он энергично покачал головой:

— Нет, пускай все идет так, как запланировано. У меня годы опыта с подобными делами. Нужно примириться с глупостью — моей собственной, имею я в виду, конечно же, — и затем, примирившись с ней, начать ее исправлять. Моя следующая книга и будет таким исправлением.

— Аванс был большой?

Бросив на меня взгляд, Тим ответил:

— Не очень, принимая во внимание потенциал сбыта. Десять тысяч при подписании контракта, еще десять тысяч, когда я предоставил им законченную рукопись. И еще десять тысяч, когда книга будет издана.

— Тридцать тысяч долларов — куча денег.

Скорее самому себе, в раздумьях, Тим сказал:

— Думаю, я добавлю посвящение. Посвящение Кирстен. In memoriam. И немного напишу о своих чувствах к ней.

— Ты мог бы посвятить ее им обоим. Джеффу и Кирстен. И написать: «Упаси, Господи, от такого…»

— Очень подходяще.

— Добавь меня и Билла, — попросила я. — Если уж решил. Мы — часть этого кино.

— «Кино»?

— Это выражение из Беркли. Вот только это не кино, это опера Альбана Берга «Воццек». Они все там умирают, кроме маленького мальчика, скачущего на деревянной лошадке.

— Мне надо будет позвонить насчет посвящения. Гранки уже в Нью-Йорке, исправленные.

— Это она их закончила? Ее работа?

— Да, — ответил он рассеянно.

— А она правильно все сделала? В конце концов, она плохо себя чувствовала.

— Полагаю, что правильно. Я не просматривал их.

— Ты ведь собираешь провести мессу в память о ней? В соборе Божественной Благодати.

— Ах да. Это одна из причин, почему я…

— Думаю, тебе надо пригласить «Кисс». Это группа, очень почитаемая рок-группа. Ты ведь когда-то хотел устроить рок-мессу.

— Ей нравились «Кисс»?

— Сразу после «Ша-На-На».

— Тогда мы должны позвать «Ша-На-На», — ответил Тим.

Какое-то время мы снова ехали молча.

— «Патти Смит Груп», — вдруг сказала я.

— Можно мне задать тебе несколько вопросов о Кирстен?

— Я готова ответить на любой.

— Я хочу прочесть на службе стихи, которые ей нравились. Можешь мне назвать какие-нибудь? — Он достал из кармана пиджака записную книжку и ручку с золотым пером. Он ждал.

— Есть прекрасное стихотворение о змее, Дэвида Лоуренса. Она любила его. Не проси меня прочесть его, сейчас я не смогу. Извини. — Я закрыла глаза, стараясь не заплакать.

12

На заупокойной службе епископ Тимоти Арчер прочитал стихотворение Лоуренса о змее. Он прочел его изумительно, и я видела, как были тронуты присутствующие, хотя их было не так уж и много. И даже не все из них знали Кирстен Лундборг. Я все искала в соборе ее сына Билла.

Когда я позвонила ему и сообщила скорбную весть, он отреагировал весьма сдержанно. Думаю, он предвидел это. Тогда над ним были не властны ни больница, ни тюрьма. Билл заработал свою cвoбоду гулять, разрисовывать автомобили, или чем он там занимался. Во всяком случае, теперь он развлекался в своей обычной серьезной манере.

После самоубийства Кирстен с глаз епископа Арчера спала пелена, так что, казалось бы, ее смерть послужила полезной цели, пускай и цели, неравной нашей потере. Это поражает меня: отрезвляющая сила человеческой смерти. Она превосходит все слова, все доводы. Это наивысшая сила. Она овладевает вашим вниманием и временем. После нее вы изменяетесь.

Я не понимала, как Тиму удалось извлечь силу из смерти — смерти человека, которого он любил. Я не могла этого постичь, но это было той самой его характерной чертой, что позволяла ему добиваться успеха — успеха в работе, успеха как человеку. Чем хуже было положение дел, тем сильнее он становился. Он не любил смерть, но он не боялся ее. Он постиг ее, стоило спасть пелене. Он испробовал бредовый метод сеансов и суеверия, но это не сработало, а лишь принесло еще одну смерть. И теперь он переключил передачу и пробовал быть рациональным. У него был основательный мотив: на крючке, как наживка, была его собственная жизнь. Наживка для привлечения того, что древние называли «дурной судьбой», означающей преждевременную смерть, смерть до своего срока.

Мыслители древности не расценивали смерть per se как зло, ибо смерть приходит ко всем. Как зло они безошибочно воспринимали преждевременную смерть, смерть, пришедшую до того, как человек смог завершить свои труды. Сорванное, так сказать, до созревания, твердое зеленое яблочко, что смерть взяла и затем отбросила, как не представляющее интереса даже для нее.

Епископ Арчер ни коим образом не завершил свои труды и ни в коем случае не собирался быть сорванным, отрезанным от жизни. Теперь он безошибочно осознал, что шаг за шагом сползал к судьбе, постигшей Валленштейна: сначала суеверие и легковерность, затем удар алебардой английского капитана по имени Вальтер Деверу, во всех других отношениях совершенно непримечательной для истории личности (Валленштейн напрасно просил о пощаде: когда алебарда в руках врага, для этого, как правило, уже слишком поздно). В то последнее мгновение Валленштейн, пробужденный ото сна, возможно, был также пробужден и от умственного ступора. Я почти не сомневалась, что, когда к нему в спальню ворвались вражеские солдаты, к нему пришло мгновенное осмысление, что все астрологические схемы и все гороскопы мира оказались для него бесполезными, ибо этого он не предвидел, и в итоге оказался застигнутым врасплох. Разница между Валленштейном и Тимом, однако, была огромной и ключевой. Во-первых, перед глазами Тима был пример Валленштейна: он должен был увидеть, куда великих людей заводит глупость. Во-вторых, Тим был по существу реалистом, несмотря на всю свою высоколобую, образованную болтовню. Тим вошел в мир с недоверчивым взглядом, острым чувством того, что идет ему на пользу, а что служит помехой. В момент смерти Кирстен он проницательно уничтожил часть ее предсмертной записки. Он ни в коем случае не дурак, и ему удалось — что достойно изумления — утаить их отношения от прессы и самой епископальной церкви (все это, конечно же, позже всплыло, но к тому времени Тим был мертв, и, вероятно, это его не волновало).

Как такой в высшей степени практичный — и даже, хотя с этим можно и поспорить, меркантильный — человек мог запутаться в нагромождении столь явственной чуши, удивительно, но даже чушь имела некоторую полезность в устройстве жизни Тима. Он отнюдь не желал быть связанным формальными ограничениями своей роли. Он действительно определял себя как епископ не больше, чем прежде позволял себе определяться как адвокат. Он был человеком и так о себе и думал. «Человеком» не в смысле «мужчина», но «человеком» в смысле человеческого существа, жившего во многих областях и развертывавшегося во множестве направлений. Во время обучения в колледже он многое усвоил из своих исследований эпохи Возрождения. Однажды он сказал мне, что Возрождение ни в коем случае не низвергло или уничтожило средневековье: Возрождение лишь завершило его, что бы там ни воображал Томас Элиот.

Взять, к примеру, говорил мне Тим, «Божественную комедию» Данте. Исходя из жестокой эпохи, описываемой в сочинении, ясно, что «Комедия» происходит из средневековья. Она совершеннейшим образом подводит итог средневековому мировоззрению — это его величайший венец. И кроме того (пускай многие критики и не согласятся), в «Комедии» есть обширный объем видения, которое ни коим образом нельзя разделить на два полюса до, скажем, взгляда Микеланджело, который в действительности много обращался к «Комедии» при росписи потолка Сикстинской капеллы. По мнению Тима, в Ренессансе христианство достигло своей кульминации. Он не рассматривал этот момент истории как воскрешение древнего мира и преодоление им средневековья, христианской эпохи. Ренессанс не был торжеством старого языческого мира над верой, а скорее заключительным и полнейшим расцветом веры, и именно христианской веры. Следовательно, рассуждал Тим, выдающийся человек эпохи Возрождения (знавший почти все, являвшийся, выражаясь правильно, эрудитом) был идеальным христианином, пребывавшим в этом и потустороннем мирах как дома: совершенная смесь материи и духа, материи обожествленной, так сказать. Материи преобразованной, но все же материи. Два царства, это и иное, вновь объединились, каковыми они и были до грехопадения.

Тим намеревался завладеть этим идеалом для себя, сделать его своей собственностью. Совершенная личность, считал он, не замыкается на своей работе, какой бы возвышенной она ни была. Сапожник, относящийся к себе лишь как к тому, кто чинит обувь, порочно ограничивает себя. Рассуждая подобным образом, епископ поэтому должен проникать и в те области, что занимают всех людей. Одна из этих областей — сексуальность. И хотя общепринятое мнение заключается в противоположном, Тима это не волновало, и он не сдавался. Он знал, что соответствовало человеку эпохи Возрождения, и он знал, что он представлял собой такого человека во всей его подлинности.

То, что такое опробование каждой возможной идеи с целью определения ее пригодности в конце концов и погубило Тима Арчера, бесспорно. Он перепробовал слишком много идей — улавливал их, изучал, какое-то время пользовался ими и затем оставлял… Некоторые идеи, впрочем, словно обладая собственной жизнью, «возвращались с дальней стороны хлева» и овладевали им. Это история, это исторический факт. Тим мертв. Идеи не сработали. Они оторвали его от земли, а затем предали и напали на него. По сути, они бросили его, прежде чем это смог сделать с ними он. Впрочем, нельзя не признать одного: Тим Арчер смог понять, что ему не оставалось ничего, кроме борьбы не на жизнь, а на смерть, и, осознав это, он принял позу отчаянной обороны. Как он и сказал мне в тот день, когда умерла Кирстен, он все-таки не сдался. Судьбе, дабы заполучить Тима, пришлось пронзить его: сам бы он никогда этого с собой не сделал. Он не сговорился бы с карающей судьбой, единожды разгадав ее и ее замыслы. Теперь этим он и занимался — разгадывал карающую судьбу, рыскавшую в его поисках. Он не убежал и не пошел с ней на компромисс. Он стоял, боролся и в этой позе и умер. Но он сопротивлялся до конца, или, другими словами, умер, нападая. Судьбе пришлось убить его.

Пока же судьба гадала, как довести дело до конца, живой мозг Тима был всецело занят уклонениями посредством любого возможного умственно-гимнастического хода, который мог бы сдержать удар неизбежного. Возможно, именно это мы и подразумеваем под термином «судьба». Не будь она неизбежной, мы бы им не пользовались — вместо этого мы бы говорили о неудаче. О случайностях. С судьбой же случайностей нет, есть намерение. И это намерение безжалостное, подступающее сразу со всех сторон — сам мир личности словно сжимается. И в конечном счете оно охватывает одну только личность и ее зловещий рок. А она против своей воли запрограммирована уступить, и поэтому в своих усилиях вырваться и освободиться эта личность сдается даже еще быстрее, от усталости и отчаяния. Тогда судьба побеждает — уже не важно что.

Многое из этого мне поведал сам Тим. Он готовился к этому экзамену как к составляющей своего христианского образования. Древний мир узрел возникновение греко-романских религий таинств, предназначенных для преодоления судьбы посредством вхождения верующего в бога, минуя планетарные сферы, в бога, допускающего замораживание «астральных влияний», как это называлось в те дни. Мы же сегодня говорим о «полосе смерти» ДНК и психологическом сценарии — узнанных от и созданных по другим людям, предшественникам, друзьям и родителям. Это то же самое. Это детерминизм, убивающий вас, что бы вы ни делали. Должна прийти и изменить ситуацию какая-то сила, внешняя по отношению к вам. Вы не можете сделать этого сами, ибо запрограммированность заставляет вас совершить действие, которое вас и уничтожит. Действие, совершаемое с мыслью, что оно спасет вас, тогда как на самом деле оно отдает вас тому самому року, которого вы так хотите избежать.

Тим все это знал. Это ему не помогло. Но он делал все, что мог. Он пытался.

Практичные люди не делают того, что сделали Джефф и Кирстен. Практичные люди борются с этим дрейфом, потому что это романтический дрейф, слабость. Это приобретенная инертность, приобретенное пораженчество. Тим мог не придавать значения смерти своего сына как исключительному случаю, полагая, что он не будет заразительным, но когда так же поступила и Кирстен, ему пришлось изменить свою точку зрения, вернуться к смерти Джеффа и пересмотреть ее. Тогда он разглядел в ней истоки последовавшего несчастья, и он увидел, что это же несчастье нависает и над ним самим. Это заставило его немедленно избавиться от всех бессмысленных представлений, которых он нахватался начиная со смерти Джеффа, всех этих «жутких и убогих» идей, связанных с оккультизмом, заимствуя уместное описание Менотти. Тим внезапно осознал, что он сел за стол в гостиной мадам Флоры, чтобы вступить в контакт с духами, а на самом деле, чтобы отдаться глупости. Теперь он делал то, что характеризовало его всю жизнь: отказался от одного пути и искал другой. Он избавился от этого зловредного груза и стремился к чему-то более устойчивому, более надежному и здоровому, чтобы заменить его. Для спасения судна порой необходимо сбросить груз за борт. Когда что-то отбрасывается, это проделывается расчетливо: выбросить, чтобы утопить, зато сохранить само судно. И такой момент наступает лишь тогда, когда судно терпит бедствие, как это и происходило с Тимом. Доктор Гаррет предрекла гибель и ему, и Кирстен — сначала Кирстен. Первое пророчество оказалось верным. Следовательно, он мог быть следующим. Это действия в аварийной обстановке. К ним прибегают готовые пойти на риск и находчивые. Тим принадлежал и к тем, и к другим. Да еще факт необходимости. Тим осознавал разницу между кораблем (который восстанавливаем) и грузом (который таковым не является). Он рассматривал себя как корабль. Он рассматривал свою веру в духов, в возвращение своего сына с того света как груз. Такое четкое различие было его преимуществом — в той мере, в какой он мог его провести. Отказ от этой веры ни подрывал его, ни порочил. И существовал незначительный шанс, что это его спасет.

Я радовалась вновь обретенной прозорливости Тима. Но все равно была настроена глубоко пессимистично. Я относилась к его прояснению как к проявлению его фундаментального решения спастись. Это, несомненно, хорошо. Нельзя порицать стремление выжить. Единственный вопрос, пугавший меня, заключался в следующем: а не пришло ли это прояснение слишком поздно? Время покажет.

Когда судно спасено — если оно действительно спасено, — необходимое выбрасывание груза наделяет владельца или владельцев товара правом на основную компенсацию. Это международное морское правило. Подобное соображение основополагающе для всех людей, вне зависимости от места происхождения. Сознательно или бессознательно, Тим это понимал. Делая то, что он делал, он принимал участие в чем-то почтенном и повсеместно принятом. Я его понимала. Думаю, его понял бы любой. Было не время сокрушаться над проигранными баталиями по вопросу, вернулся или же нет его сын с того света. Для Тима настало время бороться за свою жизнь. Он так и делал, и делал все, что мог. Я наблюдала и, где было возможно, помогала. В конечном счете все рухнуло, но не из-за недостатка усилий, не из-за неудачной попытки или утраты мужества.

Это не беспринципность. Это пробуждение перед последней обороной. Рассматривать Тима в его последние дни как ничтожного человечишку, занятого животным спасением любой ценой, отрицающего любые моральные устои — значит не понимать его совершенно. Когда под угрозой ваша жизнь, вы действуете определенным образом, если вам достает сообразительности, и Тим так и поступал: он избавился от всего, от чего можно было избавиться, от чего нужно было избавиться — он обнажил клыки и готов был кусаться, и именно так человек и поступает, в смысле человека-твари, твердо решившегося спастись, — и к черту этот груз. После смерти Кирстен Тиму грозила неминуемая смерть, и он это понимал, а чтобы вам понять его в этот заключительный период, вы должны принять во внимание его осознание, и также вы должны понять, что его восприятие, его осознание, было правильным. Он находился, выражаясь языком психиатров, в контакте с реалистичной ситуацией (как будто есть какая-то разница между «ситуацией» и «реалистичной ситуацией»). Он жаждал жить. Как и я. Как и вы, вероятно. Тогда вы должны понять, что творилось в душе у епископа Арчера в течение периода после смерти Кирстен и до его собственной: первая — нечто данное, вторая — угрожающая, но спорная вероятность, не реальность. Во всяком случае, не тогда, хотя с нашей нынешней позиции, при взгляде в прошлое, мы и можем представить ее как неизбежную. Но это известная черта ретроспективного взгляда — для него все неизбежно, поскольку все уже произошло.

Даже если Тим и расценивал свою смерть как неминуемую, определенную пророчеством, определенную сивиллой — или же Аполлоном, говорившим посредством сивиллы как глашатая, — он был решителен в противостоянии этой участи и организовывал сопротивление, на какое только был способен. Думаю, это действительно замечательно и заслуживает восхваления. То, что он отверг всего лишь кучу хлама, в который некогда верил и о котором проповедовал, не имеет значения. Он что, должен был вцепиться в это дерьмо и умереть в согнувшейся, расслабленной позе, с закрытыми глазами и спрятанными клыками? Я твердо убеждена в этом. Я видела это. Я понимала это. Я видела, что груз сброшен. Я видела, как он отправился за борт в тот миг, когда осуществилось первое пророчество доктора Гаррет. И я сказала: слава тебе, Господи. И все-таки я считаю, что он должен был отказаться от издания этой чертовой книжонки, этой «Здесь, деспот Смерть», как я ее озаглавила. Но он получил за нее тридцать тысяч долларов, и, возможно, его решение все-таки пустить ее в печать было просто еще одним свидетельством его практичности. Не знаю. Некоторые стороны Тима Арчера остаются для меня загадкой даже на сегодняшний день.

Просто это было не в стиле Тима — устранить ошибку, прежде чем она произошла. Он позволял ей появиться, а затем — как он сам выражался — подавал исправление в форме поправки. За исключением тех случаев, когда дело касалось его физического спасения — тут он просчитывал действия заблаговременно. Тут он готовился. Человек, бежавший всю свою жизнь, опережая самого себя, обгоняя самого себя, словно подгоняемый амфетаминами, которые глотал ежедневно, вот этот человек теперь неожиданно прекратил бег, оглянулся, всмотрелся в судьбу и сказал — словами, приписываемыми Лютеру, хотя это не так, — «Здесь я стою, и я не могу иначе». У немецкого онтологиста Мартина Хайдеггера есть для этого выражение: превращение неподлинного Бытия в истинное Бытие, или «Sein». Я изучала это в Калифорнийском университете. И даже не думала, что когда-либо увижу, как это происходит. Но это произошло, и я увидела. И я нашла это прекрасным, но очень печальным, ибо оно не состоялось.

Я мысленно представила себе дух своего мертвого мужа, проникающий в мой разум и при этом весьма забавляющийся. Джефф указал бы мне, что я рассматривала епископа как грузовое судно, фрахтовщика, да еще обнажающего клыки — перемешанная метафора, от которой он пребывал бы в состоянии восторга на протяжении нескольких дней. Я бы конца не слышала его восклицаниям. Из-за самоубийства Кирстен я начала трогаться умом. На работе, сверяя содержимое поставки с перечнем фактуры, я едва обращала внимание на то, что делаю. Я ушла в себя. Мои коллеги и шеф говорили мне об этом. И я мало ела. Я проводила свой обеденный перерыв за чтением Дэлмора Шварца, умершего, как мне сказали, попав головой в мешок с отбросами, который он выносил по лестнице, когда с ним случился сердечный приступ. Великолепный способ для поэта умереть!

Проблема самоанализа заключается в том, что у него нет конца. Как и у сна Основы[87] во «Сне в летнюю ночь», у него нет основы. За годы обучения на кафедре английского языка в Калифорнийском университете я научилась составлять метафоры, играть с ними, мешать их, подавать их. Я метафорическая наркоманка, переобразованная и остроумная. Я слишком много думаю, слишком много читаю, беспокоюсь о тех, кого слишком сильно люблю. Те, кого я любила, начали умирать. Осталось уж немного, большинство ушло.

В мир света навсегда они ушли,
И мне здесь тяжко одному,
Лишь память их, как яркий свет вдали,
Мою пронзает тьму.

Как написал Генри Воэн в 1655 году. Стихотворение заканчивается:

Иль сделай, чтоб, когда я в высь взгляну,
Мне взгляд не помрачала мгла,
Иль уведи меня в ту вышину,
Где видно без стекла!..[88]

Под «стеклом» Воэн подразумевает телескоп. Я проверяла. Второстепенные метафизические поэты семнадцатого века составляли мою специализацию, когда я училась в школе. Теперь, после смерти Кирстен, я вновь вернулась к ним, потому что мои мысли, как и их, обратились к потустороннему миру. Туда ушел мой муж. Туда ушла моя лучшая подруга. Я ожидала, что и Тим уйдет туда, — и так он и сделал.

К несчастью, я стала реже видеться с Тимом. Для меня это было самым болезненным ударом. Я действительно любила его, но теперь связи были оборваны. Они были оборваны с его стороны. Он оставил должность епископа Калифорнийской епархии и переехал в Санта-Барбару и тамошний исследовательский центр. Его книга, которая, по моему непреложному мнению, не должна была издаваться, вышла, выставив его дураком. К этому добавился скандал с Кирстен: медиа, несмотря на манипуляции Тима со свидетельствами, пронюхали об их тайных отношениях.[89] Карьера Тима в епископальной церкви внезапно завершилась. Он собрался и уехал из Сан-Франциско, объявившись, как он когда-то говорил, в частном секторе. Там он мог расслабиться и стать счастливым, там он мог жить без репрессивного осуждения христианского канонического права и морали.

Я скучала по нему.

В прекращение его отношений с епископальной церковью вмешался и третий элемент — и, конечно же, он заключался в чертовых Летописях саддукеев, которые Тим просто не мог оставить. Более не занятый Кирстен — она была мертва — и более не занятый оккультным — поскольку он осознал, к чему оно вело, — теперь он сконцентрировал всю свою доверчивость на писаниях этой древнееврейской секты, утверждая в речах, интервью, статьях, что в них действительно находятся подлинные истоки учения Иисуса. Тим не мог оставить неприятности. Ему и неприятностям было предопределено сосуществовать вместе.

Я не отставала от событий, касавшихся Тима, читая журналы и газеты. Моя связь с ним осуществлялась через посредников, у меня больше не было прямого, личного знакомства с ним. Для меня это составляло трагедию, возможно, даже большую, нежели утрата Джеффа и Кирстен, хотя я никому об этом и не говорила, даже своим психиатрам. Я потеряла и след Билла Лундборга. Он выпал из моей жизни и угодил в психиатрическую лечебницу, так-то вот. Я пыталась разыскать его, но потерпела неудачу и сдалась. Я выбивала либо ноль, либо тысячу, это уж как вы захотите посчитать.

Как бы вы ни захотели посчитать, результат сводится к следующему: я потеряла всех, кого знала, так что подошло время заводить новых друзей. Я пришла к выводу, что розничная продажа пластинок для меня больше, чем просто работа. Для меня это было призванием. В течение года я поднялась до должности заведующего магазина «Мьюзик». У меня были безграничные возможности закупок, владельцы меня совершенно не ограничивали. Я опиралась исключительно на свое мнение, что заказывать, а что нет, и все комиссионеры — представители различных лейблов — знали об этом. Это приносило мне множество бесплатных обедов и кое-какие интересные свидания. Я начала выбираться из своей скорлупы, больше встречаясь с людьми. Я обзавелась парнем, если вы способны стерпеть столь старомодный термин (который никогда не употреблялся в Беркли). Полагаю, «любовник» — то слово, что мне требуется. Я позволила Хэмптону переехать в мой дом — дом, который купили Джефф и я, — и начала, как надеялась, свежую, новую жизнь, в смысле моей заинтересованности.

Книга Тима «Здесь, деспот Смерть» продавалась не так успешно, как ожидалось. Я видела ее уцененные экземпляры в различных магазинах около Сэтер-Гейт. Она стоила слишком дорого и была слишком затянута. Ему стоило внести в нее сокращения, если уж он ее написал — большая ее часть, когда я наконец нашла время почитать ее, произвела на меня впечатление работы Кирстен. По крайней мере, она оформила окончательный проект, несомненно основанный на скоростной диктовке Тима. Все было так, как она мне и говорила, и, возможно, эта книга была историей болезни. Он так и не продолжил ее другой, книгой — исправлением, как обещал мне.

Одним воскресным утром, когда я сидела с Хэмптоном в гостиной, покуривая косячок из травы нового бессемянного сорта и смотря по телевизору детские мультики, раздался телефонный звонок — неожиданно от Тима.

— Привет Эйнджел, — сказал он тепло и дружески. — Надеюсь, я не помешал тебе.

— Вовсе нет, — выдавила я, гадая, действительно ли слышу голос Тима, или это была галлюцинация из-за травы. — Как поживаешь? Я была…

— Я звоню по той причине, — прервал он меня, словно я ничего не сказала, словно он не слышал меня, — что буду в Беркли на следующей неделе, на конференции в отеле «Клермонт», и я хотел бы встретиться с тобой.

— Здорово, — ответила я, чрезвычайно довольная.

— Может поужинаем вместе? Ты знаешь рестораны в Беркли лучше меня, выбери, какой тебе нравится. — Он тихо рассмеялся. — Будет замечательно вновь увидеть тебя. Как в старые времена.

Запинаясь, я поинтересовалась, как у него дела.

— Все идет прекрасно. Я очень занят. В следующем месяце улетаю в Израиль. И об этом я хочу с тобой поговорить.

— Ах, звучит как шутка.

— Я намерен посетить уэд, где обнаружили Летописи саддукеев. Их перевод закончен. Некоторые из последних фрагментов оказались весьма интересными. Я расскажу тебе все, когда увидимся.

— Хорошо, — ответила я, воодушевленная темой. Как всегда, энтузиазм Тима оказался заразителен. — Я прочла большую статью в «Сайентифик Американ». Некоторые из последних фрагментов…

— Я заеду за тобой в среду вечером. К тебе домой. Оденься соответствующе, пожалуйста.

— Ты помнишь…

— А, конечно. Я помню, где твой дом.

Мне показалось, что он говорил очень быстро. Или это было из-за травы. Нет, травка обычно все замедляет. В панике я выпалила:

— В среду вечером я работаю в магазине.

Словно не слыша меня, Тим продолжал:

— Около восьми часов. Там увидимся. Пока, дорогая. — Щелк. Он повесил трубку.

Черт, сказала я себе. В среду вечером я работаю до девяти. Что ж, мне всего лишь придется попросить одного из продавцов заменить меня. Я не собираюсь пропускать ужин с Тимом, перед тем как он уедет в Израиль. Потом я задумалась, сколько он там пробудет. Возможно, некоторое время. Он уже ездил туда раньше и посадил кедровое дерево. Я хорошо помню это — медиа уделили этому много внимания.

— Кто это был? — спросил Хэмптон, сидевший в джинсах и футболке перед телевизором, — мой высокий, худой, язвительный парень, с черными жесткими волосами и в очках.

— Мой свекор. Бывший свекор.

— Отец Джеффа, — кивнул Хэмптон. На его лице появилась кривая усмешка. — У меня есть идея, что делать с людьми, покончившими с собой. Нужно издать закон, согласно которому, когда обнаруживают какого-нибудь самоубийцу, его надо одеть в клоунский костюм. И сфотографировать его так. И напечатать фотографию в газете. Например, Сильвии Плат. Особенно Сильвии Плат. — Затем он пустился рассказывать, как Плат со своими подружками — как он это воображал — развлекалась игрой, смысл которой заключался в том, кто продержит голову в духовке[90] дольше всех, а тем временем остальные с хихиканьем разбежались.

— Не смешно, — сказала я и пошла на кухню.

Хэмптон крикнул мне вслед:

— Ты ведь не засовываешь голову в духовку, а?

— Отъе***сь.

— С большим красным клоунским носом, — пробубнил Хэмптон, скорее самому себе. Его голос и звук телевизора, детских мультиков, стали резать мне уши. Я закрыла их руками. — Вытащи голову из духовки! — завопил Хэмптон.

Я вернулась в гостиную, выключила телевизор, повернулась к Хэмптону и сказала:

— Этим двум людям было очень больно. Нет ничего смешного, когда кому-то так больно.

Ухмыляясь, он раскачивался вперед-назад, сидя на корточках на полу.

— И с огромными болтающимися руками. Клоунскими руками.

Я открыла дверь:

— Увидимся. Пойду прогуляюсь. — И закрыла за собой дверь.

Дверь резко распахнулась. Хэмптон вышел на крыльцо, приложил руки рупором ко рту и прокричал:

— Хи-хи. Я собираюсь засунуть голову в духовку. Посмотрим, придет ли няня вовремя. Как ты думаешь, она успеет? Кто-нибудь хочет поспорить?

Я не оглянулась. Я продолжала идти. Гуляя, я думала о Тиме, думала об Израиле, как там — жаркий климат, пустыни и скалы, кибуцы. Возделывание земли, древней земли, на которой трудились тысячи лет, которую евреи распахивали задолго до Христа. Может, они обратят внимание Тима на землю, подумала я. Прочь от того света. Назад к реальному, к тому, к чему и должно.

Я сомневалась в этом, но, возможно, я ошибалась. Тогда я жалела, что не смогу отправиться с Тимом — бросить свою работу в магазине пластинок, просто бросить и уехать. Может, никогда не вернуться. Остаться в Израиле навсегда. Стать его гражданкой. Принять иудаизм. Если они согласятся. Наверное, Тим сможет это устроить. Может, в Израиле я перестану смешивать метафоры и вспоминать стихи. Может, мой разум прекратит пытаться разрешать проблемы, используя слова кого-то другого. Подержанные фразы, отрывки, надерганные там и сям: обрывки из моих дней в Калифорнийском университете, когда я запоминала, но не понимала, понимала, но не использовала, использовала, но всегда неудачно. Очевидец уничтожения своих друзей, сказала я себе. Тот, кто заносит в блокнот имена тех, кто умрет и кому никого из них так и не удалось спасти — ни одного.

Я спрошу Тима, можно ли поехать с ним, решила я. Тим ответит «нет» — ему придется так ответить, — но я все равно спрошу.

Чтобы обратить Тима к реальности, осознала я, первым делом надо будет завладеть его вниманием, но если он все еще сидит на стимуляторе декседрине, у них это не получится. Его разум будет вечно скакать, носиться и скатываться в пустоту, воздвигая великие модели небес… Они попытаются и, как и я, потерпят неудачу. Если я поеду с ним, может я смогу помочь, подумала я. Может израильтяне и я смогут сделать то, чего не удалось сделать мне одной. Я направлю их внимание на него, а они, в свою очередь, направят его внимание на землю под его ногами. Боже, думала я, я должна поехать с ним. Это очень важно. Потому что у них не будет времени, чтобы заметить проблему. Он будет носиться по их стране, побывав сначала здесь, потом там, ни разу не остановившись, ни разу не прервавшись на достаточно долгое время, ни разу не позволив им…

Мне просигналила машина. Я вышла на улицу, совершенно бессознательно, не посмотрев по сторонам.

— Извините, — сказала я водителю, уставившемуся на меня.

Да я не лучше Тима, осознала я. Толку от меня в Израиле не будет. Но даже если так, подумала я, я все равно хотела бы поехать.

13

В среду вечером Тим заехал за мной на взятом на прокат «понтиаке». На мне было черное платье без бретелек, сумочку я подобрала маленькую, расшитую бисером. Я вставила цветок в волосы, и Тим, глядя на меня, пока держал открытую передо мной дверь машины, сказал, что я выгляжу восхитительно.

— Спасибо, — ответила я смущенно.

Мы поехали в ресторан на Юниверсити-авеню, недалеко от Шаттук-авеню, китайский ресторан, что открылся совсем недавно. Я еще там не была, но покупатели в «Мьюзик» всячески нахваливали мне это новое местечко.

— Ты всегда носишь такую прическу? — спросил меня Тим, когда хозяйка отвела нас к столику.

— Сделала на сегодняшний вечер, — объяснила я. Я показала ему свои сережки. — Мне подарил их Джефф несколько лет назад. Обычно я не надеваю их, боюсь потерять.

— Ты немного похудела. — Он отодвинул мне стул, и я нервно села.

— Это все из-за работы. Приходится возиться допоздна.

— Как адвокатская контора?

— Я заведую магазином грампластинок.

— Ах да. Ты достала мне ту пластинку «Фиделио». Мне так и не довелось ее послушать…

Он раскрыл меню. Увлекшись, оставил меня без внимания. Как же легко он отвлекается, подумала я. Или, точнее, меняет фокус. Изменяется не внимание — но объект внимания. Должно быть, он живет в бесконечно меняющемся мире. В воплощенном непрерывно изменяющемся мире Гераклита.

Мне понравилось, что Тим до сих пор носит церковное облачение. Законно ли это? — спросила я себя. Впрочем, это не мое дело. Я взяла меню. Это была мандаринская разновидность китайской кухни, не кантонская, то есть с острыми и горячими блюдами, а не со сладкими с орехами. Корень имбиря, сказала я себе. Я чувствовала себя голодной и счастливой и была очень рада вновь увидеться со своим другом.

— Эйнджел, — сказал Тим, — поехали со мной в Израиль.

— Что? — уставилась я на него.

— В качестве моего секретаря.

Не отрывая от него взгляда, я уточнила:

— Ты имеешь в виду, занять место Кирстен? — Меня начала пробивать дрожь. Подошел официант, я отмахнулась от него.

— Что будете пить? — спросил он, игнорируя мой жест.

— Уйдите, — сказала я ему злобно. — Чертов официант, — обратилась я к Тиму. — О чем ты говоришь? Я имею в виду, в каком…

— Только как мой секретарь. Я не подразумевал личных отношений, ничего такого. Ты что, подумала, я предлагаю тебе стать моей любовницей? Мне нужен кто-то, чтобы делать работу Кирстен. Я обнаружил, что не могу справиться без нее.

— Боже. Я подумала, ты имел в виду любовницей.

— Вопрос об этом даже не ставится, — объявил Тим строгим и твердым голосом, подразумевавшим, что он не шутит. Даже что он осуждает меня. — Я все так же считаю тебя своей невесткой.

— Я заведую магазином.

— Мой бюджет позволяет мне вполне приличные издержки. Вероятно, я могу платить тебе столько же, сколько и твоя адвокатская контора… — он поправился, — сколько платит тебе магазин.

— Мне надо подумать. — Я подозвала официанта. — Мартини, — сказала я ему. — Сухой. Епископу ничего не надо.

Тим криво усмехнулся:

— Я больше не епископ.

— Я не могу. Поехать в Израиль. Я связана здесь по рукам и ногам.

Тим тихо ответил:

— Если ты не поедешь со мной, я никогда… — он запнулся. — Я снова виделся с доктором Гаррет. Недавно. Джефф явился с того света. Он говорит, если я не возьму тебя с собой в Израиль, то умру там.

— Но это полнейшая чушь. Полнейшая, абсолютная чепуха. Я думала, ты завязал с этим.

— Снова произошли явления. — Он не уточнил, какие именно. Его лицо, я видела, напряглось и побледнело.

Я взяла Тима за руку:

— Не разговаривай с Гаррет. Поговори со мной. А я говорю: поезжай в Израиль, и черт с ней, с этой старухой. Это не Джефф, это она. И ты знаешь это.

— Часы. Они останавливались на времени, когда умерла Кирстен.

— Даже если так… — начала я.

— Думаю, это могут быть они оба.

— Езжай в Израиль. Поговори там с людьми, народом Израиля. Если какой народ и погрузился в реальность…

— У меня будет мало времени. Я должен добраться до самой пустыни Мертвого моря и найти этот уэд. Я должен вовремя вернуться, чтобы встретиться с Бакминстером Фуллером.[91] Да, полагаю, я обязан встретиться с Бакминстером. — Он коснулся своего пиджака. — Это записано. — Он умолк.

— Мне казалось, что Бакминстер Фуллер умер.

— Да нет же, уверен, ты ошибаешься. — Он посмотрел на меня, я на него, и мы оба рассмеялись.

— Вот видишь, — сказала я, продолжая держать епископа за руку. — Вряд ли я чем-то помогу тебе.

— Они говорят, что поможешь. Джефф и Кирстен.

— Тим, подумай о Валленштейне.

— У меня есть выбор, — сказал Тим тихо, но отчетливо, с интонацией воплощенной значимости, — либо поверить в невозможное и глупое, с одной стороны, либо… — Он снова замолчал.

— Либо не поверить. — закончила я.

— Валленштейна убили.

— Никто тебя не убьет.

— Я боюсь.

— Тим, самое худшее — это оккультное дерьмо. Я знаю. Поверь мне. Именно оно и погубило Кирстен. Ты осознал это, когда она умерла, помнишь? Ты не можешь вернуться к этой чуши. Ты утратишь все основания…

— «И псу живому лучше, — проскрежетал Тим, — нежели мертвому льву».[92] Я хочу сказать, лучше верить в чушь, нежели быть реалистом, скептиком, учеными и рационалистом и умереть в Израиле.

— Тогда просто не езди.

— То, что мне нужно узнать, находится в уэде. То, что мне нужно найти. Энохи, Эйнджел. Гриб. Он где-то там, и этот гриб и есть Христос. Настоящий Христос, от лица которого говорил Иисус. Иисус был глашатаем энохи, который и есть подлинная святая сила, подлинный источник. Я хочу увидеть его. Я хочу найти его. Он растет в пещерах. Я знаю, что растет.

— Когда-то рос.

— Он и сейчас там. Христос и сейчас там. Христос обладает могуществом разрывать хватку судьбы. Единственный способ, которым я спасусь, — это если кто-то разорвет хватку судьбы и освободит меня. В противном случае я последую за Джеффом и Кирстен. Именно это Христос и вершит — он свергает древние планетарные силы. Павел говорит об этом в своих Посланиях из заключения[93]… Христос восходит от сферы к сфере. — Его голос снова безрадостно угас.

— Ты говоришь о магии.

— Я говорю о Боге!

— Бог везде.

— Бог в уэде. Parousia, Божественное Присутствие. Он был там при саддукеях, он есть там и сейчас. Власть судьбы, по существу, есть власть мира, и только Бог, воплощенный во Христе, может разорвать власть мира. Это написано в Книге Прядильщиц, что я умру, если только меня не спасут кровь и тело Христовы. — Он объяснил: — В Летописях саддукеев говорится о книге, в которой будущее каждого человека написано еще до Сотворения. Книга Прядильщиц, нечто вроде Торы. Прядильщицы — олицетворение судьбы, как Норны в германской мифологии. Они прядут людские судьбы. Христос, единственный, замещающий Бога здесь, на Земле, овладевает Книгой Прядильщиц, читает ее, доносит сведения до человека, сообщает ему его судьбу, и затем, посредством своей абсолютной мудрости, Христос учит человека, как избежать своей судьбы. Указывает путь выхода. — Он умолк. — Нам лучше сделать заказ. Люди ждут.

— Прометей крадет огонь для человека, тайну огня. Христос овладевает Книгой Прядильщиц, читает ее и затем доносит сведения до человека, чтобы спасти его.

— Taк, — кивнул Тим. — Это почти тот же самый миф. За исключением того, что это не миф. Христос действительно существует. Как дух, там, в уэде.

— Я не могу поехать с тобой. Прости. Тебе придется поехать самому, и тогда ты увидишь, что доктор Гаррет потворствует твоим страхам точно так же, как она потворствовала страхам Кирстен, как она порочно ими воспользовалась.

— Ты могла бы довезти меня.

— Там, в Израиле, есть водители, которые знают пустыню. Я ничего не знаю о пустыне Мертвого моря.

— У тебя отменное чувство направления.

— Я его потеряла. Я потерялась. Я потерялась сейчас. Я хотела бы поехать с тобой, но у меня работа, жизнь, друзья. Я не хочу уезжать из Беркли — это мой дом. Прости, но это истинная правда. Я всегда жила в Беркли. Я просто не готова покидать его сейчас. Может позже. — Принесли мой мартини. Я выпила его залпом, сразу, одним судорожным глотком, от которого начала задыхаться.

— Энохи — чистое сознание Бога. Следовательно, это Hagia Sophia, Божественная Мудрость. Лишь та мудрость, что абсолютна, может прочесть Книгу Прядильщиц. Нельзя изменить написанное, но можно разгадать, как перехитрить Книгу. Написанное непреложно, оно никогда не изменится. — Теперь он выглядел проигравшим. Он уже начал сдаваться. — Мне нужна эта мудрость, Эйнджел. Мне остается только это.

— Ты как Сатана, — сказала я и осознала, что мартини ударил мне в голову. Я вовсе не собиралась этого говорить.

— Нет — возразил Тим, но затем кивнул. — Да. Ты права.

— Мне жаль, что я так сказала.

— Я не хочу, чтобы меня заклали, как животное. Если можно прочесть написанное, то можно разгадать ответ. Христос обладает могуществом разгадать его, Божественная Мудрость — Христос. Они гомологизированы из гипостаза Ветхого Завета в Новый. — Однако, видела я, он уже сдался. Он не мог тронуть меня с места, и он понял это. — Почему нет, Эйнджел? Почему ты не поедешь?

— Потому что я не хочу умереть там, в пустыне Мертвого моря.

— Хорошо. Я поеду один.

— Кто-то должен пережить все это.

Тим кивнул.

— Я бы хотел, чтобы пережила ты, Эйнджел. Так что оставайся здесь. Я прошу прощения за…

— Ты меня прости.

Он печально улыбнулся.

— Ты могла бы покататься на верблюде.

— Они воняют. Во всяком случае, я так слышала.

— Если я найду энохи, то получу доступ к Божественной Мудрости. После того как она отсутствовала в нашем мире более двух тысяч лет. Так говорится в Летописях саддукеев — мудрость, которой мы некогда обладали, открыта для нас. Только представь, что это будет означать!

К нам подошел официант и спросил, готовы ли мы сделать заказ. Я сказала, что готова. Тим недоуменно огляделся, словно только понял, где находится. От этого его замешательства мое сердце сжалось. Но я уже приняла решение. Моя жизнь, какая она была, значила для меня слишком многое. И больше всего я боялась увлечься этим человеком: это стоило жизни Кирстен, равно как и, некоторым образом, моему мужу. Я хотела оставить все это позади. И я уже начала, я больше не оглядывалась назад.

Грустно, без всякого воодушевления, Тим сказал официанту, что ему принести. Теперь он, казалось, позабыл обо мне, словно я растворилась в окружающем. Я обратилась к своему собственному меню и нашла там то, что хотела. Я хотела непосредственного, непреложного, реального, осязаемого: оно находилось в этом мире, и его можно было потрогать и схватить. Оно было связано с моим домом и моей работой, и оно было связано с окончательным изгнанием идей из моей головы, идей о других идеях, их бесконечного регресса, их бесконечной нисходящей спирали.

Блюда, когда официант их принес, оказались превосходными. И Тим, и я ели с удовольствием. Мои покупатели были правы.

— Сердишься на меня? — спросила я, когда мы закончили.

— Нет. Счастлив, потому что ты переживешь это. И ты останешься такой, какая ты есть. — Он уверенно указал на меня. — Но если я найду то, что ищу, я изменюсь. Я больше не буду таким, какой есть. Я прочел все летописи — в них нет ответа. Летописи указывают на ответ, они указывают на местоположение ответа, но самого ответа в них нет. Он в уэде. Я иду на риск, но он стоит того. И я жажду пойти на риск, потому что могу найти энохи, а я знаю, что это стоит того.

Внезапно, в озарении, я сказала:

— Не было никаких явлений.

— Верно.

— И ты не возвращался к доктору Гаррет.

— Верно. — Он не казался ни раскаивающимся, ни смущенным.

— Ты сказал это, чтобы убедить меня поехать с тобой.

— Я хочу, чтобы ты поехала со мной. Ты ведь можешь довезти меня. В противном случае… Боюсь, я не найду, что ищу. — Он улыбнулся.

— Черт, а я поверила тебе.

— Мне снились сны. Тревожные сны. Но булавок под ногтями не было. И опаленных волос. И остановившихся часов.

Я неуверенно произнесла:

— Ты так хотел, чтобы я поехала с тобой. — На миг я почувствовала желание поехать. — Ты думаешь, это будет полезно и для меня, — добавила я.

— Да. Но ты не поедешь. Это очевидно. Что ж… — Он улыбнулся своей такой знакомой, мудрой улыбкой. — Я попытался.

— Значит, я иду по проторенной дорожке? Оставаясь в Беркли?

— Вечная студентка.

— Я заведую магазином грамзаписей.

— Твои покупатели — студенты и преподаватели. Ты до сих пор привязана к университету. Ты не оборвала узы. Пока ты этого не сделаешь, ты не станешь полностью взрослой.

— Я родилась в ночь, когда хлестала бурбон и читала «Комедию». Когда у меня болел зуб.

— Ты начала рождаться. Ты знаешь о рождении. Но пока ты не поедешь в Израиль… Вот где ты родишься, там, в пустыне Мертвого моря. Вот где начинается духовная жизнь человека, на горе Синай, вместе с Моисеем. Произнося «Ихиех»… Теофания.[94] Величайший момент в истории человечества.

— Я едва не согласилась поехать.

— Тогда поехали. — Он протянул руку.

— Я боюсь, — просто сказала я.

— В этом-то и проблема. Это наследие прошлого: смерть Джеффа и смерть Кирстен. Вот что с тобой происходит, происходит постоянно: ты боишься жить.

— «И псу живому лучше…»

— Но ты не живешь по-настоящему. Ты все еще не родилась. Именно это Иисус и подразумевал под Вторым Рождением, Рождением в Духе или из Духа, Рождением Свыше. Вот что лежит в пустыне. Вот что я найду.

— Найди это. Но найди без меня.

— «А потерявший душу свою…»[95]

— Не цитируй мне Библию. Я уже наслушалась достаточно цитат, и своих, и чужих. Ладно?

Тим протянул руку, и мы торжественно, не произнося ни слова, обменялись рукопожатием. Он едва заметно улыбнулся. Потом выпустил мою руку и посмотрел на свои карманные золотые часы:

— Я отвезу тебя домой. У меня еще одна встреча этим вечером. Пойми. Ты ведь знаешь меня.

— Да. Все в порядке, Тим. Ты великий стратег. Я наблюдала за тобой, когда ты знакомился с Кирстен. Ты говорил все это, чтобы спровоцировать меня, здесь, этим вечером. — И ты почти убедил меня, добавила я про себя. Еще несколько минут — и я бы сдалась. Если бы ты продолжил еще чуть-чуть.

— Я занимаюсь спасением душ, — загадочно изрек Тим. Я не могла понять, сказал ли он это с иронией, или же серьезно. Просто не могла понять. — Твоя душа заслуживает спасения, — заявил он, поднимаясь. — Мне жаль торопить тебя, но нам действительно пора ехать.

Ты всегда спешишь, подумала я, тоже вставая. Вслух я сказала:

— Ужин был чудесен.

— Правда? Я и не заметил. Очевидно, я слишком занят мыслями. Мне нужно столько закончить перед отлетом в Израиль. Теперь, когда у меня нет Кирстен, чтобы устраивать все для меня… Она так хорошо работала.

— Найдешь кого-нибудь.

— Я думал, что нашел тебя. Рыбак, сегодня вечером. Я ловил тебя, но не поймал.

— В другой раз, быть может.

— Нет, — ответил Тим, — другого раза не будет.

Он не объяснил. Он и не должен был, я знала, что это так, по той или иной причине: я чувствовала это. Тим был прав.

Когда он вылетел в Израиль, Эн-Би-Си упомянули об этом вкратце, как они сообщают о перелете птиц, миграции слишком обычной, чтобы быть важной, но все же как о чем-то таком, о чем зрителям все-таки следует сообщить в качестве (как это казалось) напоминания, что епископ епископальной церкви Тимоти Арчер все еще существует, все еще занят и все еще активен в делах мира. А после мы, американская общественность, ничего не слышали на протяжении недели или около того.

Я получила от него открытку, но она пришла уже после полного освещения в новостях сенсационной истории о найденном брошенном «датсуне» епископа Арчера, слетевшем задней частью с узкой, изрытой колеями извилистой дороги и наскочившем на выступ скалы, с картой, купленной на заправочной станции, на правом переднем сиденье, где он ее и оставил.

Правительство Израиля делало все возможное и без промедления, они задействовали войска и… черт. Они использовали все, что могли, но репортеры знали, что Тим Арчер уже умер в пустыне Мертвого моря, потому что там нельзя выжить, карабкаясь по скалам и ущельям. Нельзя выжить, и они действительно в конечном счете нашли его тело, и оно выглядело, по словам одного из корреспондентов на месте событий, словно он преклонил колени в молитве. Но на самом деле Тим сорвался со склона скалы, с высокого склона. А я приехала, как обычно, в свой магазин, открыла его для торговли, положила деньги в кассу, и на этот раз я не плакала.

Почему он не нанял профессионального водителя? — задавались вопросом репортеры. Почему он отважился отправиться в пустыню один, с картой с заправочной станции и двумя бутылками газировки… Я знала ответ. Потому что он спешил. Несомненно, поиски профессионального водителя отнимали, на его взгляд, слишком много времени.

Он не мог ждать. Как и со мной в китайском ресторане тем вечером. Тим должен был двигаться, он не мог оставаться на одном месте. Он был занятым человеком, и он помчался, бросился в пустыню на четырехцилиндровом автомобильчике, на котором и на калифорнийских-то автострадах ездить небезопасно, как объяснял Билл Лундборг. Эти малолитражки ненадежны.

Из всех них я любила его больше всего. Я поняла это, когда услышала новости, поняла это по-другому, нежели понимала прежде. Прежде это было чувство, эмоция. Но когда я осознала, что он мертв, это осознание превратило меня в больную, которая еле передвигалась, которую крутило, но которая поехала на работу, наполнила кассу, отвечала на звонки и спрашивала покупателей, может ли она им чем помочь. Я была больна не так, как болеют люди или как болеют животные. Я заболела как машина. Я по-прежнему двигалась, но моя душа умерла, моя душа, которая, как сказал Тим, так полностью и не родилась. Та душа, что еще не родилась, но родилась уже немного и желавшая родиться больше, родиться полностью, — та душа умерла, а мое тело механически продолжало двигаться.

Душа, что я потеряла в ту неделю, так никогда и не вернулась. Я машина и сейчас, годы спустя. Это машина услышала новости о смерти Джона Леннона, это машина горевала, размышляла и поехала в Сосалито на семинар Эдгара Бэрфута, потому что именно так машина и поступает — это манера машины встречать ужасное. Машина уже не знает ничего лучше, она просто перемалывает и, может, шумит. Вот все, что она может делать. Большего от машины ожидать нельзя. Это все, что она может предложить. Вот почему мы говорим о ней как о машине. Она понимает, умом, но нет понимания в ее сердце, ибо сердце ее механическое, спроектированное работать как насос.

И так оно все и качает, и так машина все и тащится да катится, знает, но все-таки не знает. И следует своей рутине. Она влачит то, что принимает за жизнь: придерживается своего распорядка и соблюдает законы. Она не превышает на своем автомобиле допустимую скорость на мосту Ричардсона, она говорит сама себе: «Мне никогда не нравились «Битлз»». «Я считала их скучными». «Джефф приносил домой их альбом «Резиновая душа», и если я слышу…» Она повторяет себе самой то, что когда-то думала и слышала, — симуляция жизни. Когда-то у нее была жизнь, теперь же она ее утратила. Теперь жизнь ушла. Она знает то, что она не знает, как в книгах по философии говорится об озадаченном философе. Я забыла, о каком. Наверное, о Локке. «И Локк верит в то, что он не знает». Это произвело на меня впечатление, подобная фраза. Такое я ищу, меня привлекают искусные фразы, которые должны рассматриваться как добротный английский прозаичный стиль.

Я вечная студентка и таковой и останусь. Я не изменюсь. Мне предлагали измениться, но я отказалась. Теперь я влипла и, как я говорю, знаю, но не знаю что.

14

Стоя перед нами, сияя улыбкой на круглом лице, Эдгар Бэрфут разглагольствовал:

— Что если бы симфонический оркестр был занят лишь тем, чтобы добраться до заключительной коды? Что тогда стало бы с музыкой? Один лишь невообразимый грохот, лишь бы побыстрее закончить. Музыка существует в процессе развития, в развертывании. Если вы будете подгонять ее, вы уничтожите ее. Тогда музыка кончится. Я хочу, чтобы вы подумали об этом.

Хорошо, сказала я себе, я подумаю об этом. В этот особенный день я предпочла бы не думать ни о чем. Что-то произошло, что-то важное, но я не желаю вспоминать об этом. Никто не желает. Я вижу это вокруг себя, ту же самую реакцию. Свою же реакцию в других, в этом миленьком плавучем доме у пятых ворот. Где вы платите сотню долларов — ту же сумму, я полагаю, что Тим и Кирстен заплатили этой чокнутой, этой шарлатанке и медиуму в Санта-Барбаре, которая всех нас погубила.

Кажется, сотня долларов — магическая сумма, открывающая дверь в просвещение. Поэтому я и здесь. Моя жизнь посвящена поискам образования, как и другие жизни вокруг меня. Это шум района Залива, грохот и гул смысла. Ради этого мы и существуем — учиться.

Научи нас, Бэрфут, сказала я про себя. Расскажи мне что-нибудь, чего я не знаю. Я, со своей-то недостаточностью понимания, жажду знать. Ты можешь начать с меня, я самая внимательная из твоих учеников. Я верю всему, что ты говоришь. Я законченная дура, подойди да возьми. Давай. Продолжай издавать звуки, они убаюкивают меня, и я забываю.

— Юная леди, — произнес Бэрфут.

Вздрогнув, я поняла, что он обращается ко мне.

— Да, — ответила я, поднимаясь.

— Как тебя зовут?

— Эйнджел Арчер.

— Почему ты здесь?

— Чтобы сбежать.

— От чего?

— От всего.

— Почему?

— Потому что больно.

— Ты имеешь в виду Джона Леннона?

— Да. И другое. Много чего.

— Я обратил на тебя внимание, потому что ты спала. Может ты этого не осознавала. Ты осознавала это?

— Я осознавала.

— Ты хочешь, чтобы я тебя так и воспринимал? Как спящую?

— Оставьте меня в покое.

— То есть дать тебе спать.

— Да.

— «Звук одной хлопающей ладони»,[96] — процитировал Бэрфут.

Я ничего не ответила.

— Ты хочешь, чтобы я ударил тебя? Дал пощечину? Чтобы разбудить тебя?

— Мне все равно. Для меня это не имеет значения.

— Что же тогда тебя пробудит? — спросил Бэрфут.

Я не ответила.

— Моя работа — пробуждать людей.

— Вы еще один рыбак.

— Да, я ловлю рыбу. Не души. Я не знаю о «душах». Я знаю лишь о рыбе. Рыбак ловит рыбу, если же он думает, что ловит что-то другое, то он дурак. Он обманывает себя и тех, кого ловит.

— Тогда ловите меня.

— Чего ты хочешь?

— Никогда не просыпаться.

— Тогда иди сюда. Иди и встань рядом со мной. Я научу тебя, как спать. Трудно спать, если надо просыпаться. Ты спишь плохо, ты не умеешь. Я могу научить тебя этому так же легко, как и могу научить тебя пробуждаться. Ты можешь получить все, чего бы ни хотела. Ты уверена, что знаешь, чего хочешь? Может, втайне ты хочешь проснуться. Ты можешь ошибаться в себе. Иди сюда. — Он протянул руку.

— Не прикасайтесь ко мне, — сказала я, подходя к нему. — Я не хочу, чтобы ко мне прикасались.

— То есть ты знаешь это.

— Я уверена в этом.

— Может, всё с тобой не так именно из-за того, что к тебе никто не прикасался.

— Рассказывайте мне тут. Мне нечего ответить. Что бы я ни сказала…

— Ты никогда ничего не говорила. Ты молчала всю свою жизнь. Говорил лишь твой рот.

— Как вам будет угодно.

— Повтори мне свое имя.

— Эйнджел Арчер.

— У тебя есть тайное имя? Которое никто не знает?

— Нет у меня тайного имени, — ответила я. А затем я сказала: — Я — предатель.

— Кого ты предала?

— Друзей.

— Что ж, Предатель, расскажи мне, как ты погубила своих друзей. Как ты это сделала?

— Словами. Как сейчас.

— Ты умеешь обращаться со словами.

— Еще как умею. Я — болезнь, словесная болезнь. Меня учили этому профессионалы.

— У меня нет слов.

— Ладно, — ответила я. — Тогда я послушаю.

— Теперь ты начинаешь понимать.

Я кивнула.

— У тебя есть дома животные? — продолжал Бэрфут. — Собака или кошка? Животное?

— Две кошки.

— Ты чистишь, кормишь их, заботишься о них? Несешь за них ответственность? Несешь их к ветеринару, когда они болеют?

— Конечно.

— Кто делает все это для тебя?

— Для меня? Никто.

— Ты можешь это делать сама?

— Да, могу.

— Тогда, Эйнджел Арчер, ты живая.

— Неумышленно.

— И тем не менее. Ты так не думаешь, но ты живая. Под бременем слов, словесной болезни, ты живая. Я пытаюсь сказать тебе это без слов, но это невозможно. Все, что у нас есть, — это слова. Сядь назад и слушай. Все, что я сегодня с этих пор говорю, относится к тебе. Я говорю с тобой, но не словами. Ты понимаешь смысл этого?

— Нет.

— Тогда просто сядь, — сдался Бэрфу. Я села. — Эйнджел Арчер, ты ошибаешься относительно себя. Ты не больна, ты голодна. То, что убивает тебя, — это голод. Слова не имеют к этому никакого отношения. Ты голодала всю свою жизнь. Духовное тебе не поможет. Оно не нужно тебе. В мире слишком много духовного, даже больше, чем слишком много. Ты дура, Эйнджел Арчер, но дура не в хорошем смысле.

Я ничего не ответила.

— Тебе нужно настоящее мясо, — продолжил Бэрфут, — и настоящее питье, не духовные мясо и питье. Я предлагаю тебе настоящую пищу для твоего тела, чтобы оно росло. Ты — изголодавшийся человек, пришедший сюда, не отдавая себе в этом отчета, чтобы тебя накормили. Ты не понимаешь, зачем ты пришла сюда сегодня. Моя работа в том и заключается, чтобы сказать тебе это. Когда люди приходят сюда послушать, что я говорю, я предлагаю им бутерброд. Дураки слушают мои слова, умные едят бутерброд. Это не бессмыслица, что я говорю тебе, это истина. Это то, что никто из вас даже не представлял, но я даю вам настоящую пищу, и эта пища — бутерброд. Слова, разговоры — это лишь ветер, ничто. Я беру с вас сотню долларов, но вы узнаете нечто бесценное. Когда ваши собака или кошка голодны, разве вы разговариваете с ними? Нет. Вы даете им пищу. Я даю вам пищу, но вы не знаете этого. У вас все наоборот, потому что так вас научили в университете. Вас научили неправильно. Вам лгали. А теперь вы обманываете самих себя. Вас научили, как это делать, и вы делаете это очень хорошо. Возьмите бутерброд и ешьте. Забудьте о словах. Единственная цель слов — завлечь вас сюда.

Странно, подумала я. Он говорит серьезно. И затем какая-то часть моего несчастья начала отступать. Я почувствовала, как на меня нисходит спокойствие, страдание исчезает.

Кто-то позади меня наклонился вперед и тронул меня за плечо.

— Привет Эйнджел.

Я обернулась посмотреть, кто это. Мне улыбался молодой человек с упитанным личиком, светловолосый, с бесхитростным выражением глаз. Билл Лундборг, одетый в свитер с высоким воротником, серые брюки и, к моему удивлению, обувь от «Хаш паппиз».

— Помнишь меня? — спросил он тихо. — Прости, что не отвечал на твои письма. Я все гадал, как у тебя дела.

— Отлично. Просто отлично.

— Наверно, нам лучше помолчать. — Он откинулся назад и скрестил руки, сосредоточившись на том, что говорил Эдгар Бэрфут.

После лекции Бэрфут подошел ко мне. Я все еще сидела, не двигаясь. Наклонившись, он спросил:

— Ты родственница епископа Арчера?

— Да, я была его невесткой.

— Мы были знакомы друг с другом. Тим и я. На протяжении многих лет. Это было таким потрясением, его смерть. Раньше мы обсуждали теологию.

К нам подошел Билл Лундборг, он молча стоял и слушал. Он продолжал улыбаться все той же давнишней улыбкой, что мне запомнилась.

— А сегодня вот смерть Джона Леннона, — говорил Бэрфут — Надеюсь, я не поставил тебя в неловкое положение, выведя вот так перед всеми. Но я увидел, что что-то не так. Сейчас ты выглядишь лучше.

— Я чувствую себя лучше, — согласилась я.

— Хочешь бутерброд? — Бэрфут показал на людей, собравшихся вокруг стола в задней части комнаты.

— Нет, — ответила я.

— Тогда ты не слушала, что я говорил тебе. Я не шутил. Эйнджел, нельзя жить словами. Слова не накормят. Иисус сказал: «Не хлебом одним будет жить человек».[97] Я же говорю: «Словами не будет жить человек вовсе». Съешь бутерброд.

— Съешь что-нибудь? Эйнджел, — подключился Билл Лундборг.

— Я не хочу есть. Извините, — ответила я. А про себя подумала: я предпочла бы, чтобы меня оставили в покое.

Наклонившись. Билл сказал:

— Ты такая худая.

— Это все моя работа, — объяснила я сухо.

— Эйнджел, это Билл Лундборг, — представил Эдгар Бэрфут.

— Мы знакомы. Мы старые друзья, — пояснил Билл.

— Тогда ты знаешь, — обратился ко мне Бэрфут, — что Билл — бодхисаттва.

— Нет, я не знала этого.

— Ты знаешь, кто такой бодхисаттва, Эйнджел? — спросил Бэрфут.

— Он имеет какое-то отношение к Будде.

— Бодхисаттва — это тот, кто отверг возможность достижения нирваны, чтобы вернуться ради помощи другим, — объяснил Бэрфут. — Для бодхисаттвы сострадание как цель так же важно, как и мудрость. Это сущностное понимание бодхисаттвы.

— Это прекрасно, — отозвалась я.

— Я усвоил многое из того, чему учит Эдгар, — сказал мне Билл. — Пойдем. — Он взял меня за руку. — Я хочу убедиться, что ты поешь.

— Ты считаешь себя бодхисаттвой? — спросила я его.

— Нет.

— Иногда бодхисаттва не знает, — объяснил Бэрфут. — Можно быть просветленным, не ведая этого. И можно считать себя просветленным, но не быть таковым. Будда именуется «Пробудившимся», потому что «пробудившийся» означает то же самое, что и «просветленный». Мы все спим, но не ведаем этого. Мы живем во сне. Мы ходим, двигаемся и делаем все остальное во сне. Больше всего во сне мы говорим. Наши речи — речи спящих, они нереальны.

Прямо вот как сейчас, подумала я. То, что я слышу.

Билл исчез. Я огляделась, ища его.

— Он принесет тебе что-нибудь поесть, — объяснил Бэрфут.

— Все это очень странно, — сказала я. — Весь этот день нереален. Как сон, вы правы. Они гоняют все старые песни «Битлз» на каждой станции.

— Позволь мне рассказать тебе кое-что, что однажды случилось со мной. — Бэрфут сел на стул рядом со мной, упершись локтями в колени и сцепив руки. — Я был очень молод, еще учился в школе. Я посещал лекции в Стэнфордском университете, но не закончил его. Я прослушал множество лекций по философии.

— И я тоже.

— Однажды я вышел из своей квартиры отправить письмо. Я писал одну работу — не для сдачи, а лично для себя: основательные философские идеи, очень важные для меня. Была одна специфическая проблема, которую я не мог понять. Она была связана с Кантом и его онтологическими категориями, посредством которых человеческий разум систематизирует опыт…

— Время, пространство и причинно-следственное отношение, — прервала я его. — Я знаю. Я это изучала.

— И пока я шел, вдруг понял, что сам создаю, в самом настоящем смысле, мир, который чувствую. Я одновременно создаю мир и постигаю его. Пока я шел, меня вдруг, как гром среди ясного неба, осенила правильная формулировка этого. Минуту назад у меня ее не было, а в следующую — уже была. Я стремился к этому разрешению на протяжении нескольких лет… До этого я читал Юма, а затем в сочинениях Канта нашел ответ на критику Юма причинно-следственного отношения — и вот теперь, неожиданно, у меня был ответ, да еще