/ / Language: Русский / Genre:det_police, / Series: Марш Турецкого

Девочка для шпиона

Фридрих Незнанский

При въезде в Москву неизвестные расстреливают иномарку, и один из пассажиров, смертельно раненный, умирает. В ходе дознания выясняется, что убитый — служащий американского госдепартамента. Поэтому дело поручается следователю по особо важным делам российской прокуратуры А. В. Турецкому, известному читателям по другим произведениям Фридриха Незнанского.

Фридрих

Незнанский

Девочка для шпиона

Он поработал уже на восточном фронте.

Теперь на западном жди перемен.

Л. Лосев

Измена не может увенчаться успехом.

Или ее никто не посмеет назвать изменой.

Д. Харрингтон

ТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ

1

Древние колдуны недаром, наверное, считали сумерки той частью суток, в которую реальный и потусторонний миры встречаются и даже взаимодействуют между собой. На горе неискушенным людям…

Автомобиль «вольво», приземистая шведская красотка матово-стального цвета, приближался к столице со скоростью тяжеловатой и подуставшей гигантской пули. В салоне сидели четверо — двое мужчин и две молодые женщины. В соответствии с сезоном мужчины были одеты в импортные куртки-парки, дамы — в элегантные короткие шубки из натурального меха. Впечатление было такое, будто все четверо очень спешат на какую-то вечеринку, они уже разбились на пары. Водитель одной рукой придерживал баранку, второй легонько шарил по бедру сидящей рядом девушки. На заднем сиденье высокая статная девица и таких же статей мужчина, сдвинув головы, шептались о чем-то интимном. Скорее всего, они поступали так не потому, что им было неудобно перед друзьями, — они получали удовольствие от этой любовной игры.

После дневной оттепели подмораживало, вода застывала на асфальте, и под колесами мягко и монотонно похрустывало. Синие полупрозрачные сумерки в сочетании с желтковой желтизной дорожных фонарей делали видимость на дороге неотчетливой и коварной. Казалось бы, и разметку на асфальте, и проносящиеся мимо боковых окон строения с деревьями — все это, несомненно, опытный водитель видел. Но когда из-за придорожного куста на скользкий асфальт, неуверенно ковыляя, выползло мелкое непонятное животное, мужчина за рулем не успел среагировать. Да и существо с непропорционально большой головой неуверенно и непростительно медленно отреагировало на приближающуюся смертельную опасность. Водитель нажал на тормоза, но колеса еще какое-то время скользили по тонкой корке льда, пока не наскочили на живое тело, издавшее несомненно предсмертный, какой-то глуховатый, утробный звук.

Мужчина, сидевший за рулем, чертыхнулся, остановил машину, помедлил, затем все-таки вышел на просвистываемое сырым и холодным ветром шоссе, сделал несколько шагов назад, наклонился над бугрившимся на асфальте телом, сплюнул, вернулся и сел за руль.

Пассажиры были слегка встревожены происшествием. Девушка, сидевшая рядом с водителем, спросила своего кавалера дрогнувшим голосом:

— Что там, Юра?

— А!.. Что там может быть?! Идиотизм русской деревенской жизни! Какие-то обалдуи насадили кошке на голову стеклянную банку, вот она и ползала глухая и почти слепая в этой банке, пока у нас под колесами не оказалась…

— Ужас какой!.. — негромко воскликнула его спутница.

— Да ладно, все равно бы с голоду подохла!

Так своеобразно утешив подругу, Юрий включил передачу и мягко тронулся, постепенно набирая скорость; «вольво» помчалась в сторону Минского шоссе.

Тем не менее мелкая неприятность, случившаяся только что, свела на нет хорошее настроение всей компании. Водитель Юра теперь держался за баранку обеими руками и напряженно смотрел вперед. Его подружка меланхолично рассматривала сгущающуюся за окном темноту. Парочка на заднем сиденье уже не терлась висками, перешептываясь и хихикая. Рослый мужчина сидел прямо, как английский аристократ за обедом. Его пассия, девушка, судя по всему, впечатлительная, привалилась головой к правой стенке салона. Она никак не могла отделаться от навязчивой картины, которую и увидела-то мельком: конвульсивно выпрямленные, торчащие к небу лапы раздавленной кошки…

Как ни любил скорость сидевший за рулем «вольво» моложавый красавец, однако в черте города нажим на педаль акселератора пришлось ослабить. Это раньше он мог прилепить к лобовому стеклу спецпропуск и мчаться со свистом. Теперь же для каждого задрипанного гаишника главный авторитет — его собственный карман. Можно было бы вообще-то выбросить на крышу автомобиля синий проблесковый маячок, какими оснащаются транспортные средства милиции, контрразведки и «скорой помощи», но сегодня был не тот случай, когда можно лихачить.

К тому же скорость пришлось сбавить и по другой причине: свет фар «вольво» выхватил из темноты и словно тянул к себе вишневую «Ладу», замершую почти посередине проезжей части. Метрах в пяти позади нее отбрасывал красные блики переносной знак аварийной остановки. Возле машины находились двое мужчин в почти одинаковых темных длинных кожаных куртках и вязаных шапочках.

Даже для того чтобы их просто объехать, нужно было не торопиться и быть крайне осторожным, очень уж неудобно для проезжающих мимо развернуло посреди дороги замызганный автомобиль.

Пока один из мужчин понуро стоял возле машины, другой метался по проезжей части, взывая то ли к товарищу, то ли к проезжающим, то ли к Господу. Из кулака его торчало несколько бледно-зеленых купюр.

Судя по тому что водитель «вольво» довольно равнодушно скользнул взглядом по деньгам, долларами его трудно было удивить. Но между разделительной полосой и левым задним колесом «Лады» было не больше двух метров. К тому же в этом промежутке метался проситель с от природы темным лицом. Вдобавок густая щетина, доползшая от подбородка по щекам аж до висков, выдавала человека восточного, а точнее даже будет сказать, кавказского.

Время было не то, чтобы любезничать с посланцами гор, но небритый чуть ли не ложился на капот, встряхивая смятыми купюрами. Медленно-медленно, чтоб не задеть его, проезжая мимо, Юра спросил:

— Чего надо?

— Бэнзын! — улыбаясь, крикнул кавказец. — Савсем нымножка нада! Деньги скока хочишь!..

Юра покачал головой, не могу, мол, и собрался было плавно нажать на газ.

В этот момент кавказец заорал своему напарнику диким голосом:

— Он сзади!..

А сам то ли отпрыгнул в сторону, то ли «вольво» оттолкнула его гладким боком, но исчез небритый из поля зрения. Когда водитель Юра понял почему — было поздно. Впрочем, занятый маневрированием возле назойливого кавказца, он и не мог видеть, что второй тем временем взял в руки автомат и, прижимая откидной приклад к плечу, встал на одно колено.

Через мгновение после того, как небритый кавказец гортанно крикнул, раздалась сухая автоматная очередь. Стрелявший прогнал бешеную строчку пуль из конца в конец вдоль заднего стекла.

Три вещи произошли одновременно.

Матерясь, водитель «вольво» вдавил педаль акселератора в пол. Но колеса несколько мгновений крутились на месте, пока от трения не растаяла корка льда.

Девушка, сидевшая впереди, завизжала и сползла по сиденью вниз, пряча голову за спинку кресла.

Вторая девушка почувствовала, как мелкие осколки неслышно лопнувшего автомобильного стекла осыпаются ей на волосы, и инстинктивно пригнулась.

В этой суматохе никто не заметил, что мужчина, сидевший на заднем сиденье, схватился за голову и стал медленно сползать вниз и, словно прощаясь, клониться к своей девушке.

Проехав вперед еще несколько десятков метров, водитель «вольво» крикнул своим пассажирам:

— Пригнитесь!

А сам выхватил из-под сиденья короткоствольный автомат, открыл дверцу, кулем вывалился из машины, сразу же перекатился и выпустил длинную очередь по нападавшим.

Те больше не стреляли, их, видно, ошарашил огневой отпор. Помогая друг другу, они забрались в свою «Ладу» и укатили в темноту.

Водитель «вольво», довольный, вернулся к машине, по-киношному положив тупорылый короткий автомат на плечо.

— Вы видели?! — возбужденно говорил он. — Совсем оборзели козлы чернож…

2

Девушка на заднем сиденье стряхивала с волос мелкие осколки стекла. Когда ее спутник безжизненно ткнулся головой ей в плечо, пышноволосая брюнетка испуганно воскликнула:

— Юра! Джонни убило!..

— Ты что?!..

Юрий подбежал к задней дверце, распахнул ее, наполовину влез в салон и грязно выругался, заметив на белоснежном мохнатом покрытии сиденья темные пятна крови. Он взял себя в руки, потрогал иностранца за шею, подержал его запястье, даже приложил ухо к груди. После этих манипуляций обрадованно воскликнул:

— Жив еще! Так, девки, выметайтесь по-быстрому, ловите такси! И кто бы что ни спрашивал, вы с нами не ехали! Ясно?

— Э, довези хоть до вокзала, там легче тачку зарядить! — возразила девушка с заднего сиденья.

— Вон, я сказал! — рявкнул неожиданно свирепо Юрий.

Девушки, бормоча в адрес Юрия нехорошие слова, освободили машину.

Пули пробили не только заднее, но и лобовое стекло. Поэтому по салону гулял колючий морозный сквозняк. Только сейчас Юрий обратил внимание, что продолжает работать магнитола, выдавая через небольшие колонки шлягер Маши Распутиной «Отпустите меня в Гималаи».

— Вот, черт, влип! — пробормотал Юрий. — Хоть и впрямь на Тибете прячься… Ладно, прорвемся!

Он включил передачу и рванул было с места, явно превышая скорость. Но долго так ехать не смог: студеный ветер бил ему в лицо, вышибая из глаз обильные потоки слез.

Юрий порылся в бардачке, нашел старые, забытые с лета солнцезащитные очки, нацепил их и кое-как добрался до больницы.

Потом, когда не приходящего в сознание Джонни на каталке увезли в операционную, он устало диктовал сестре из приемного покоя анкетные данные для истории болезни. Он успел сказать, что пострадавшего зовут Джон Кервуд, сорок шесть лет, гражданин Соединенных Штатов Америки…

В это время из операционной вышел дежурный хирург в слегка забрызганном кровью халате салатового цвета и сообщил уставившемуся на него с немым вопросом Юрию, что пациент скончался.

На лице Юрия мелькнула тенью досадливая гримаса. Однако врач успел ее заметить, принял досаду на свой счет и несколько обиженно добавил:

— Что же вы хотели, когда две пули в затылок? Там и одной более чем достаточно.

— Да, — несколько рассеянно кивнул Юрий, — я понимаю. Скажите, от вас можно позвонить?

— Ради Бога!

Стройный, статный красавец, провожаемый взглядом молоденькой медсестры, подошел к столу и, повернувшись к присутствующим спиной, чтобы те не могли случайно увидеть цифры, набрал номер.

— Алло? Мне нужен Эдуард Геннадиевич. Андриевский спрашивает. Да, срочно… Это Юра! Все пропало! Нас на Минском обстреляли чурки какие-то! Я-то жив-здоров, вы же слышите. А Джону капут! Нет, на трассе он еще жив был, я в больницу привез, ну и тут все… Я знаю, что они обязаны сообщить о всех… Но он ведь живой был! Куда?.. Зачем вы так? Хорошо, еду.

Человек по имени Юрий, по фамилии Андриевский раздраженно бросил телефонную трубку на рычаги и, ни слова не говоря, быстро вышел на улицу.

— Куда же он? — вскинулась было медсестра. — Ему же надо милицию ждать!

Хирург покачал головой:

— Боюсь, что вы ошибаетесь, Светочка. Он как раз думает наоборот. Милицейский протокол для него лишняя обуза. Но в отличие от Владимира Ульянова-Ленина этот парень никудышный конспиратор. Мы-то знаем про него достаточно, хотя нам это, в сущности, ни к чему…

Старинные напольные часы в нише пробили девять вечера.

А. Б. ТУРЕЦКИЙ

1

— Шагом марш!

Невольно вздрагиваю и приподнимаю от диванной подушки голову. Нет, к счастью, команда на этот раз относится не ко мне. Она касается моей дочери трех лет от роду, которой давно пора совершить вечерние водные процедуры и топать в кровать. Но она строптива, хотя родители, кажется, никогда таковыми не были. Поэтому все отбои и подъемы этого мелкого круглолицего существа превращаются в схватки местного значения.

— Смотри, как сладко спит папа! Если ты будешь вовремя ложиться спать, вырастешь такой же большой и сильной!

Бедная девочка! Как она будет в свое время разочарована, когда узнает, что отец у нее имеет средний в общем-то рост и довольно заурядную физическую подготовку. А уж о зарплате и говорить неудобно. Хотя, пожалуй, ничтожность моего жалованья в сравнении со своими потребностями она почувствует намного раньше.

Дочь тем временем навязывает матери дискуссию:

— Ага! Папа же на диване спит! Давай я тоже на диване будут спать или под столом, как собачка в будке!

После этой тирады воцаряется недоброе молчание.

Я догадываюсь, что Ирина Ивановна втайне надеется, что ее муж Александр Турецкий покинет сладкий плен дивана и докажет, что он строгий и справедливый отец для своих чад.

Я люблю жену и дочь, кроме того, пока не установлено, чьи гены повлияли в большей степени на характер этого несносного младенца, поэтому ответственность делим пополам. Я встаю с дивана, сграбастываю счастливо визжащего ребенка в охапку, тащу его в ванную комнату, где мы вместе учимся чистить зубы, разбрызгивая воду и клочья пасты по всем углам тесной комнатенки.

Затем действие переносится в спальню, где неугомонный малыш играет даже со своей тенью на стене, чтобы только не спать. Ее отец пытается рассказывать по памяти сказку о Колобке, но поминутно проваливается в сладкую дрему и в лучшем случае бормочет какую-то ахинею, в худшем начинает негромко похрапывать.

Тут же раздается возмущенный вопль:

— Па-апа! Не спи, рассказывай!

Отец подхватывается и начинает в который раз с одного и того же места:

— …волк и говорит: Колобок, Колобок, я тебя съем! Не съешь, отвечает Колобок, я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, а от тебя, гражданин прокурор, и подавно уйду… И ушел ведь, зараза, бурак красномордый! Сейчас где-нибудь на «малине» смеется над «важняком»1 Турецким. Ничего, как говорится, хорошо смеется тот, кто смеется последним…

Я испуганно открываю глаза и пытаюсь сообразить, говорил я это все вслух или только думал. Гляжу поверх подушки на кроватку дочери — она давно спит, сдавшись на милость усталости.

Пора, наверное, и мне спать. Сегодня пришлось встать в полшестого утра, чтоб успеть занять очередь в тюрьму. Вот ведь дожили! В свое время Хрущев Таганскую тюрьму сломал — предвкушал коммунизм, когда надобность в этих заведениях отпадет. А вместо коммунизма наступило время, когда следователь в тюрьму не может попасть. Надо встать пораньше, чтоб очередь в кабинет для допроса занять. Опоздаешь, ждать придется часов пять. Мне сегодня ждать никак нельзя было — старуха Свидерская «колоться» начала, рассказывать то есть всю правду о совершенном преступлении.

Я, в общем, к частной собственности отношусь с душой, если можно так выразиться. Но наши люди из-за нее иногда такие вещи вытворяют!.. Жили-были две сестры, выросли, повыходили замуж, а мать-старушка доживала век свой в небольшой, но приличной квартирке в центре. Квартирку с помощью дочек приватизировала. Потом в свой срок померла. Мысль у сестер была совсем даже неплохая: сдавать освободившееся помещение жильцам за доллары и делить выручку пополам. Однако нашлась какая-то фирма с английским названием и нижегородским говором работников. Фирма предложила нынешним хозяевам продать квартиру, но за очень хорошие деньги — пятьсот долларов за квадратный метр. После этого между семьями сестер будто черная кошка пробежала. И если Ковалевы только хмурились и уходили от конкретного разговора, то Свидерские желали действовать. Сначала они прощупывали возможность отсудить в пользу Свидерских всю мамину квартиру. Только суды — дело долгое и хлопотное, а фирма ждать не хочет и не может. Тогда у Свидерских возникает дьявольский план. Они приглашают Ковалевых в гости, чтобы, как было сказано, решить вопрос с толком и по возможности полюбовно. За скромным застольем мужа и жену Ковалевых вдруг сморил неодолимый сон. Когда оба уснули, Свидерские их задушили бельевым шнуром. А вопрос, куда девать трупы, решили с жутковатой простотой. Хозяин в ванной при помощи топорика, пилы и ножа расчленял тела, отделял мясо от костей и носил в тазике женщинам на кухню. Те пропускали мясо через две мясорубки, а фарш спускали в унитаз. Кучу костей Свидерский на следующий день отвез в мешке на городскую свалку. Сколько грязи пришлось перелопатить, пока убийц к стене приперли! Сегодня я устроил им очную ставку, и Ольга Свидерская сказала свекрови, что ее старый болтливый язык в ту же ночь надо было тоже в фарш перемолоть. Вот так…

С некоторым трепетом я начал разбирать постель. Неужели еще пять минут — и наступит сладкий сон?

Мягко и негромко протилинькал телефон в прихожей. Я замер с подушкой в руках. Ирина подошла к телефону из кухни, поговорила недолго и, не вешая трубку, мягко ступая, пошла к спальне. Медленно и печально, словно прощаясь с ней навсегда, я бросил подушку обратно на кровать.

Жена приоткрыла дверь и шепотом позвала:

Турецкий, марш к телефону.

Я вышел вслед за ней в коридорчик, затем в прихожую, приложил трубку к уху и проворчал:

— Слушаю.

В трубке раздалось приглушенное и несколько смущенное покашливание, которое могло принадлежать только одному человеку, заместителю генерального прокурора Константину Дмитриевичу Меркулову, моему учителю и другу. Трудно сказать, был его аристократизм врожденным или выработанным, но мы называли его князем еще тогда, когда Костя работал следователем по особо важным делам Мосгорпрокуратуры.2

— Саша? Извини, ради Бога, что беспокою. Будь моя воля, послал бы дежурного следователя, да и дело с концом…

— А что случилось-то?

— Застреленный у нас. Иностранец…

— Так теперь этого добра навалом!

Вяло пытаюсь отбояриться от необходимости переться на ночь глядя на место происшествия, хотя прекрасно понимаю: если бы случай был заурядным, Костя никогда бы не поднял меня с постели. На то молодняк есть, сильный, энергичный и мечтающий о карьере.

— Посольство американское очень интересуется, Саша, — скучным голосом измотанного человека пояснил Меркулов.

— Американец, значит? — уточняю я.

— Ну да. Причем не окорочка от Буша привез, а политику делать приехал.

— За то, может, и поплатился?

— А это тебе, Саша, выяснять. Я уж стар, я уж сед…

— …бедна сакля твоя! — почти машинально подхватил я.

— В этом, гражданин начальник, вы правы как никогда. Езжай, Сашок, в больницу, в нашу любимую. Тело там. Чтоб тебе не скучно было, я от МУРа Грязнова пригласил.

— И на том спасибо…

Пока я собирался, пока приехала за мной по просьбе Меркулова милицейская машина, тело убитого американца уже переправили в морг на Большой Пироговской. Там оно должно было ждать, когда привычно скорбные служители Харона привезут ему цинковое дорожное пристанище, вполне возможно даже не обернутое звездно-полосатым флагом.

Печально, конечно, но время делало и продолжает делать из меня циника. Иногда мне удается сдержать себя и свой сарказм изливать в узком кругу. Но удается дождаться подходящей минуты не всегда. Вот когда ляпнешь, увидишь вытаращенные глаза подследственного или, того хуже, начальства. Ругаешь себя, но поздно — слово не воробей…

Слава Грязнов потерял добрую треть своей рыжей шевелюры за те десять с лишним лет, которые мы знаем друг друга. То, что осталось, поблекло, местами сменилось грязновато-белыми прядями седины. Однако по службе он был все тот же старший оперуполномоченный уголовного розыска, старый облезлый сыскарь. И погоны у него были все те же — майорские.

Слава жмет мне руку и тут же словом доказывает, что по части цинизма и теплой дружеской шутки он мне вряд ли уступит:

— Однако реакция у вас, господин советник, на американцев — как у валютной путанки!

— Э, парень! — вяло отмахиваюсь я. — Мне сегодня Костя Петров приснился! Что в сравнении с этим твои скабрезности?

Слава сгоняет с лица улыбку, мягко хлопает меня широкой ладонью по плечу:

— Не расстраивайся! Поймаю я тебе его!..

— Ты поймаешь, — соглашаюсь, — а другие опять упустят.

— Не думай об этом! Ты свое дело сделал, раскрутил его. Лучше послушай, что нам сегодня судьба подкинула, сразу Костю забудешь. Так вот, гражданин США Джон Кервуд, работник госдепартамента Штатов, убит двумя пулями калибра 5,45 в затылок…

— Из автомата, значит.

— Так точно.

— И где его угораздило под пули подставиться?

— Вот это как раз неизвестно пока.

— А то, что из госдепартамента мужик, знаешь?

— Не перебивай, Турецкий! Ты же всегда умел выслушать товарища! — взмолился Слава.

Согласно киваю.

— Раненого американца привез в больницу неизвестный мужчина. Дежурный хирург и медицинская сестра показали, что приехал неизвестный нам пока мужчина на стальной или серебристой иномарке. Хирург в автомобилях петрит слабовато, сказал, что вроде «вольво», но не уверен. Зато сказал, что заднего стекла в машине не было. Уверенно сказал, потому что щербатые осколки видел. Этот мужик был очень взволнован, что, конечно, естественно. Но фамилию, возраст и гражданство потерпевшего назвал уверенно. Значит, были знакомы. Себя водитель машины не назвал, милицию для дачи пояснений ждать не стал, уехал. Правда, перед этим позвонил куда-то. О чем шел разговор, доктор в деталях не помнит, услышал все-таки, что звонил мужчина какому-то Эдуарду Геннадиевичу, а себя называл Юрой то ли Андреевским, то ли Андриевским… И знаешь, что самое интересное? Сначала мы получили звонок из больницы, а через полчаса в дежурную часть позвонил сам начальник московской милиции и поставил всех на уши, потому что ему позвонили из американского посольства и попросили принять меры к розыску работника госдепартамента мистера Кервуда, который два дня назад должен был вернуться из Баку, куда он летал с миротворческой миссией. Господа из посольства были встревожены, так как, по имеющимся у них сведениям, Кервуд мог подвергнуться нападению.

— Как в воду, получается, глядели.

— Да!

Слава Грязнов пребывал в радостном возбуждении охотника. Я отнюдь не разделял его энтузиазма, скорее наоборот. Предчувствовал, что попахать придется от души, что результат этой пахоты пока непредсказуем, что с учетом личности убитого дело будут контролировать все кому не лень, вплоть до господина Жириновского. А это всегда неприятно — стоят над душой, дышат в затылок и вместо помощи одно только понукание. Но я не мешал Славе распалять его азарт, потому что понимал: на это чрезвычайное происшествие он смотрит как на очередной шанс поправить свои служебные дела. Только подозревал я, что напрасны его надежды. Рассчитывать на благодарность сильных мира сего мы уже устали. А прямое начальство не столько за работу головой и руками ценит, сколько за мастерство во владении языком. По части вылизывания, конечно… Впрочем, чем черт не шутит, вдруг Слава убийцу или убийц поймает, а благодарные американцы походатайствуют перед генералом. Если бы это случилось, я первый поднял бы за Славу бокал чего-нибудь изъятого и приобщенного к делу.

— Что предполагаешь делать? — спросил я Грязнова, когда мы посетили морг, где я посмотрел на убитого американца. Голый и мертвый, он, пожалуй, ничем не отличался от наших покойников. Правда, в отличие от большинства наших правительственных чиновников мистер Кервуд при жизни следил за фигурой, мускулист был, как морской пехотинец.

Слава по своей давней привычке потянулся было рукой поскрести макушку, потом как-то слишком резко опустил руку, поймал мой удивленный взгляд, смутился, но объяснил:

— Понимаешь, сдвиг, наверное, начался: иногда ловлю себя на мысли, что боюсь до волос дотрагиваться — вдруг полезут клочьями…

— Это возрастное… — начинаю я, чтобы поддеть друга, коль он так подставился, но широкий, чуть не вывихнувший челюсть зевок прерывает меня на полуфразе.

После чего желание шутить отпадает, я вспоминаю, что, во-первых, дельце мне подкинули не подарок, во-вторых, я отец семейства средних лет, а все порядочные семьянины в это время сидят дома в тапочках и смотрят какую-нибудь «Санта-Барбару».

— Ладно, давай о деле, Вячеслав, — предлагаю я.

— Сейчас позвоню в дежурку, узнаю, не было ли каких сообщений о перестрелках в сегодняшний тихий вечер. Дело на улице было, судя по всему.

Он ушел в комнатенку к дежурному санитару, где был телефон, а я уселся на жестком больничном топчане, привалился к холодной стене, в половину высоты выкрашенной в темно-зеленый цвет, и попытался задремать. Получалось плохо, небольшой, но въедливый холод проникал под недостаточно плотную ткань пальто. Раньше я предпочитал куртки, но, когда перешел в «важняки», Костя Меркулов уговорил купить пальто: мол, следователь по особо важным делам в куртке не смотрится, даже если это сверхнатуральная «аляска». Он знал, что говорил. С тех пор как я перешел на костюмы и пальто, все сослуживцы стали звать меня Александром Борисовичем. Кроме тех, конечно, кому я этого делать не разрешил бы (Меркулов, Грязнов, Моисеев да Романова).

Вернулся Слава:

— Поедемте, господин хороший.

— Куда?

— На Минском шоссе стреляли. Часа два назад, из автомата.

Вскоре мы были на месте происшествия.

Обычный участок широкой автомагистрали. За обочиной — жилые дома. Из жителей, к счастью, никто не пострадал, хотя одна шальная пуля влетела на кухню одинокого пенсионера, но ни ему, ни его утвари большого урона не нанесла.

Асфальтобетонное покрытие проезжей части, одетое тонкой коркой льда, было блестящим и скользким. В некоторых местах ледок похрустывал и ломался под ногами.

Слава ползал по дороге чуть ли не на четвереньках, я тоже помогал, но вознагражден за труды был он.

— Саша, иди-ка сюда, — позвал он меня. — Как думаешь, это лед?

Он высыпал мне в ладонь несколько прозрачных остреньких кусочков, которые совсем не хотели таять в моей руке. И не потому, что она сильно озябла, — это были осколки стекла.

— Думаешь, оно?

— Надеюсь. Надо криминалиста вызывать, а?

— Надо.

С этой находки, как говорится, поперло. Недалеко от стекла обнаружили несколько стреляных гильз. Слава подобрал все, которые нашел при свете придорожного фонаря.

— Насколько я понимаю, гильзы от «Калашникова».

— Согласен.

— Только вот лежали они не там, где надо, — озабоченно произнес Грязнов.

— А где надо? — ежась на пронизывающем ветру, спросил я.

— Ну смотри — хирург уверенно сказал, что в машине, на которой привезли американца, было разбито заднее стекло. Значит, однозначно стреляли сзади, может вдогонку. Где у нас стекло осыпалось?

Слава для пущей убедительности топнул ногой по скользкому асфальтобетону и чуть не упал, поскользнувшись:

— Вот здесь оно осыпалось! И машина стояла вдоль полосы движения, как и положено. Почему тогда гильзы сбоку?

Я уныло пожал плечами:

— Ну не знаю… Может, этот, как его, Андриевский, отстреливался?

Слава посмотрел на меня уважительно:

— Наверное, не зря вас на службе держат, Ляксандр Борисыч! Пойдем-ка…

Он потащил меня за собой. Разделив полосу движения примерно пополам, мы, согнувшись в три погибели, медленно и неуклюже передвигались, всматриваясь в грязный асфальт.

На этот раз повезло мне. Хотя улики я обнаружил случайно — наступил мягкой подошвой зимнего итальянского мокасина на что-то легко покатившееся под тяжестью ступни. Наклонился и поднял тускло блеснувший в свете фонаря желтоватый цилиндрик. Из его черного чрева кисловато попахивало жженым порохом.

Подошел Грязнов, спросил:

— Гильза небось?

— Гильзы, — уточнил я.

После чего мы оба, как по команде, опустились на корточки, чтобы осмотреть это место до миллиметра. Я подобрал еще несколько гильз, затем Слава меня окликнул:

— Подойди-ка, только осторожно, не наступи.

— Что нашел?

Когда я подошел почти вплотную, он ткнул пальцем в асфальт перед собой:

— Смотри. Видишь?

Как следует всмотревшись, заметил, что на корке льда, покрывающего дорогу серо-седой пленкой, темнеет пятно с неровными, размытыми краями.

Мы со Славой посмотрели друг на друга, он вздохнул и осторожно ногтем поскреб подмерзшую поверхность пятна и растер грязь между пальцами и даже понюхал.

— Не бензин, Александр Борисович, и не то, что вы подумали!

Я хмыкнул:

— Не навязывай мне свою профессиональную испорченность, Слава! Кровь?

Он кивнул.

— Значит, криминалистов надо напрягать.

— Они уже едут, — оглянувшись, сказал Слава.

Через несколько минут участок шоссе, на котором был смертельно ранен американец, напоминал съемочную площадку киношников, выехавших на натурные съемки. Но мы со Славой не принимали участия в деловитой суете специалистов научно-технического отдела. Мы отправились на Петровку греться и изучать результаты опроса жителей близлежащих к месту перестрелки домов.

2

Честно говоря, в последние годы приходится все меньше и меньше рассчитывать на помощь очевидцев и тем более свидетелей. Запуганный народ предпочитает занимать позицию трех классических китайских обезьянок: не вижу, не слышу, не говорю. В случае, который свалился на нас со Славой за два часа до полуночи, на обилие очевидцев рассчитывать не приходилось. Если учесть, что стрельба на дороге происходила между двадцатью и двадцатью одним часом, мы имеем пик глухого времени, когда основная масса обывателей ужинает и смотрит по телевизору, как работают террористы в других странах. И даже если они слышали стрельбу за окном, вряд ли бросились на улицу полюбопытствовать, что происходит. Москва к выстрелам привыкла.

Таким образом, мы имели показания трех человек. Сообщение пенсионера, к которому шальная пуля залетела в кухню, особой ценности не представляло. Старик даже выстрелов не слышал, а посему, помянув разбитые свинцовой дурочкой чайник и две чашки, предал анафеме работников правоохранительных органов от министра юстиции до участкового за то, что заслуженным людям от жулья житья не стало.

Валентина Сергеевна Веселова, тоже пенсионерка, но не заслуженная, бывшая пьяница, теперь тихая алкоголичка, возвращалась от коммерческого ларька, где выкушала бутылку пива, как раз в то время, когда на дороге начали стрелять. Ничего нового, чего мы не обнаружили сами по следам, она не сказала.

Зато третий очевидец оказался поистине находкой. Василий Макарович Федоров, человек предпенсионного возраста, из той категории любознательных и начитанных трудяг, которых когда-то называли рабочими-интеллигентами. Он поведал, что телевизор не смотрит, газет не читает, только слушает радио «Свобода». Ужинает рано, часов в семь, а потом подолгу гуляет с собакой. Сегодня вечером он не стал изменять своему правилу, к тому же занимался с собакой дрессурой на площадке, что как раз возле шоссе. Сначала со стороны центра приехала «Лада», остановилась посреди дороги. Из нее вышли двое, один остался возле машины, второй шастал по дороге, как будто высматривал кого-то. Автомобиль они поставили почти поперек трассы, поэтому все, кто проезжал мимо, вынуждены были сбрасывать скорость и объезжать препятствие. Некоторые возмущались, но не активно. Минут через сорок после того, как посреди дороги остановилась «Лада», на шоссе появилась иномарка стального или серебристого цвета. Как и другие машины до этого, иномарка притормозила, но, несмотря на увещевания пассажира из «Лады», не остановилась. После чего этот пассажир что-то крикнул своему напарнику, и тот выпустил по удаляющейся иномарке очередь из автомата. Посыпались стекла, серебристая красавица остановилась, из нее ударила автоматная очередь в ответ. После этого нападавшие залезли в свою тачку и уехали. Через несколько минут тронулась с места и вторая автомашина, но прежде из нее вышли две девушки, весьма, по словам Василия Макаровича, испуганные и раздраженные. Они были молоды, красивы, богато одеты, но свидетелю показалось, что они обе из категории девиц легкого поведения, хоть, возможно, и высокого полета. Девицы спросили у Федорова, где можно побыстрее взять такси, и пошли себе дальше.

Никаких особых примет Федоров припомнить не смог, более-менее точно описал одежду да припомнил, что одна девушка называла другую Катькой.

Некоторое время мы сидели и молчали, затем Слава глубокомысленно изрек:

— Наконец Грязнову удача улыбнулась: до сих пор дело имел только с девками с трех вокзалов, а тут интересных краль придется искать!

— Между делом Юрия Андриевского мне найди!

Слава тяжеловато поднялся из-за стола, подошел к сейфу, достал из его металлического чрева початую бутылку водки и тарелку с солеными, пряно пахнущими огурчиками. Эту добрую, хотя и неуставную, традицию он перенял от бывшей своей начальницы Александры Ивановны Романовой, которая в свое время возглавляла второй отдел Московского уголовного розыска.

Она да еще прокурор-криминалист Семен Семенович Моисеев много лет были верными друзьями и помощниками мне и Косте Меркулову. Теперь они обрели статус пенсионеров-грибников и помочь могли разве что советом. Однако, черт возьми, иногда и совета ждешь как манны небесной. Послушно выпив поднесенные Славой сто граммов, я похрустел долькой упругого малосольного огурца и, вздохнув, сказал:

— Жаль, поздно уже, а то забурились бы сейчас к Семенычу!..

— Н-да, — согласился Слава, но добавил: — Только теперь его лучше заранее предупреждать о визите.

— Почему?

— Ты же знаешь, он тихой сапой за время службы у себя на хате неплохую лабораторию соорудил. А теперь время от времени заказы берет на экспертизу, так сказать, от физических и юридических лиц за умеренную плату.

— Стесняется, что ли?

— Да нет, просто клиенты бывают всякие…

— Это в каком смысле?

— Понимаешь, многих устраивает, что он живет сейчас один и вроде как обижен на своих начальников за то, что на пенсию поперли. А если начнут на глаза заказчикам попадаться пьяные сыщики и «важняки»? Семен может приработок потерять.

— Понятно.

Грязнов молча налил еще по одной порции зверского зелья, мы выпили.

— Ну что, — говорю, — Слава, по домам? Утро вечера мудренее?

— Ты иди, Саша, конечно.

— А тебе чего здесь сидеть? Среди ночи тебе никто Андриевского не найдет, если он по нашему ведомству не проходил.

— Ваша правда, гражданин начальник! — улыбнулся Слава. — Давайте согласуем наши дальнейшие действия. В первую очередь берем в разработку Андриевского — кто, где, откуда и все прочее. Надо, кстати, узнать в посольстве, была у этого Кервуда машина или нет. Если тачка Андриевского, легче искать. Девочку Катю найти труднее, но тоже не иголка в стоге сена. Как думаешь, может, стоит объявку сделать по радио-телевидению: просим обращаться тех, кого второго декабря в такое-то время пытались остановить двое неизвестных на Минском шоссе возле Кунцева.

— Ну, во всяком случае, хуже не будет, — соглашаюсь я, потом добавляю: — Хлебнем горя, если это не случайность, не ошибка в объекте, а заказное убийство, да еще, не дай Бог, политическое!..

Грязнов хочет возразить, но я перебиваю, не даю ему сказать:

— Знаю, что думаешь — слишком топорная работа для ликвидации фигуры такого масштаба. Согласен с этим. Но что-то меня гложет, Слава, предчувствие наверное. Ведь, с другой стороны, если Кервуд работник госдепартамента, почему не в посольской машине, без охраны? Кервуд… Фамилия будто знакомая?

— Писатель такой был канадский, кажется. Про зверей и индейцев писал. Пошли в дежурную часть, найдем тебе машину, а я посмотрю, какие тачки в угоне числятся, ну и, кто знает, может, эти террористы еще где-нибудь наследили.

Да, если в наших кабинетах после полуночи чаще всего тихо и пусто, то в дежурке городского управления внутренних дел жизнь бурлила вовсю. Краснолицые от ветра или водки милиционеры приходили, уходили, приволакивали нарушителей правопорядка, рассовывали их в камеры предварительного задержания, на кого-то составляли протоколы. У свежего человека, новичка, обилие харь и рож, которые избили, ограбили, обокрали или убили по дурости ближних своих, может вызвать легкий шок и депрессию. А мы со Славой уже привыкли, или, может, острота восприятия с годами притупилась. Только иногда в редкую минуту сладкого безделья приходят в голову мысли о том, что народ не иначе как эпидемией самоистребления охвачен.

Пока Слава беседовал с ответственным дежурным и изучал сводки по городу за последние сутки, я сидел рядом с дежурным следователем прокуратуры, своим младшим коллегой Олегом Величко. Молодой парень, но башковитый и въедливый, а самое главное — расторопный. Так как дело предстояло хлопотное, мне нужен был хороший помощник.

— Знаешь, что американца застрелили вечером?

— Да, Александр Борисович, — кивнул он. — Только я на место происшествия не попал, как раз на другое чепе группа выезжала: машину директора банка «Рондо» взорвали.

— Жертвы есть?

— Нету, хотя «мерседес» в клочья!

— Везет нынче мирным гражданам, — совершенно искренне радуясь, обронил я. — Слушай, Олег, американца скорее всего на меня повесят. Пойдешь ко мне в бригаду?

— Конечно! — обрадовался парень, глаза загорелись. — Что надо делать, Александр Борисович?

— Пока ничего. Отдежуришь, отоспишься, тогда нагружу — стонать будешь.

Вернулся Слава, смотрит загадочно. Подыгрываю ему, не жду, когда заговорит первый, спрашиваю:

— Накопал что-нибудь?

— Так, самую малость. Серебристых «вольв» в ближайшие сорок восемь часов никто не угонял. Я и подальше в даты посмотрел — нету. А красная, вернее вишневая, «Лада» имеется. Сегодня в обед угнана из двора дома номер четыре на Бережковской набережной. Гражданин Погосян Эдуард Самвелович, работник овощной базы, приехал на обед. После того как отобедал, «Лады» во дворе уже не было.

— Спорю на две пива, что скоро эту тачку найдут где-нибудь в пригороде!

— Спорить отказываюсь, — отвечает мне Слава. — Предлагаю на паритетных началах выпить за то, что мы найдем ее несожженной!

Пока мы при несмелом соучастии Олега соображали со Славой, что выпьем за то, чтоб машина преступников досталась нам целой, в комнату заглянул помощник дежурного по ГУВД майор Парамонов:

— Олег? Давай на выезд!

— Что случилось, Сергей? — спросил у него Грязнов.

— Да кунцевский замнач райотдела телефонограмму прислал какую-то паническую. Граждане ему просигналили, что во дворе дома по Ярцевской лежит кто-то в форме и не шевелится. Передвижная милицейская группа заехала туда. Посмотрели — не наш, военный. Неживой, хотя еще теплый, внешних признаков насильственной смерти не обнаружено…

— Ну и что тут такого? — удивился Грязнов. — Это им по подследственности в самый раз. Скончался мужик скоропостижно!..

— Все так, — согласился Парамонов. — Только полковник знаешь откуда?

— Из секретариата министра обороны?

— Нет, лучше! Из ГРУ!

— Из чего? — спросил, уже одевшись для поездки, следователь Величко.

— Из Главного разведывательного управления Генштаба, чтоб ты знал! А возле тела портфель с бумагами валяется.

— Ярцевская, это где? — сам не знаю почему, спросил я.

— В Кунцеве, — ответил Грязнов и посмотрел на меня удивленно. — Из Кунцева же телефонограмма!

— Господин майор, — говорю я Парамонову, — если у вас найдется местечко в машине, прихватите и нас, пожалуйста.

В нашей милиции офицеры по большей части обращаются друг к другу по старинке — «товарищ». Поэтому Парамонов слегка шалеет от моих слов и кивает: езжайте, мол, в чем проблема.

В микроавтобусе, однако, было тесновато — девять человек плюс собака. Слава Грязнов вполголоса спросил у меня:

— Что ты надумал? Чего мы туда премся?

— Я, старик, в молодости был атеистом, а теперь стал в предчувствия верить. Сколько я себя помню, у нас крупные офицеры разведки во дворах не валялись, тем более с документами в портфеле. Это раз. А во-вторых, что меня еще мучает, так это что мы снова едем в Кунцево.

— Ты прослеживаешь какую-нибудь связь?..

— Вряд ли. Боюсь, что покойник, как и Штирлиц, не имел порочащих его связей…

Пусть Слава Грязнов и мой лучший друг, конечно после Кости Меркулова, но даже ему я не хотел говорить об истинной причине моего любопытства. Может быть, потому, что этот внезапный импульс можно посчитать приступом старческой сентиментальности. Хотя мне нет и сорока, иногда приходит ощущение, что под оболочкой некогда хорошо тренированного тела находится старая и дряхлая душа.

3

Девять лет назад судьба свела меня с некоторыми деятелями военной разведки. Это были крутые ребята. С их подачи погиб военный прокурор Иван Бунин.3 Погиб вместо меня, потому что мне, следователю Турецкому, предназначалась их адская машинка. И хотя тогда мы с Меркуловым и Грязновым выиграли у них партию в смертельные шахматы, мне не пришлось видеть, как гебешники их брали и «мочили» без суда и следствия. Наверное, во времена смены веры и эпохи во мне пробудились какие-то языческие атавизмы сознания — хотелось посмотреть на мертвое тело полковника ГРУ, вот хоть ты убей!

Заместитель начальника райотдела милиции был воспитан во времена, когда слова «разведчик» и «чекист» произносились с благоговением. Поэтому оцепление места обнаружения трупа организовал тщательно, что, наверное, было не так уж необходимо в два часа ночи. В это время во дворе не было даже обычных для таких ситуаций зевак, только свои ребята.

Полковника Скворцова Василия Дмитриевича обнаружили возле электрощитовой будки трое молодых людей, возвращавшихся с вечеринки. Они, будучи слегка навеселе, решили, что господин военный сильно пьян, попробовали трясти его, чтобы разбудить, тогда и заметили, что он мертв. По их словам, он лежал ничком, лицом к земле, под ним находился дорогой кожаный портфель с двумя блестящими замочками. Теперь полковник Скворцов лежал на спине, запрокинув голову, так что его крепкий волевой подбородок смотрел почти вертикально в темное, беззвездное небо. Рот был приоткрыт, заострившееся и, казалось, отвердевшее лицо было совсем синим в голубоватом свете уличного фонаря.

Пронюхав, что с группой из МУРа приехал следователь из Прокуратуры России, то есть я, замнач райотдела развил бурную деятельность, призывая своих подчиненных работать тщательно и в то же время быстро. Кто-то выдвинул версию: мол, полковник, специально упал на портфель, чтобы его не нашли и не украли. Пришлось как бы про себя, но достаточно громко обронить, что сие предположение граничит с маразмом. Тем более что и судмедэксперт после первичного осмотра сделал заключение, что очень похоже на смерть от обширного инфаркта.

— Какого черта он тут лазил? — вопрошал, ни к кому конкретно не обращаясь, майор из райотдела. — Тут же ничего ихнего нет!

— Может, и есть, да мы с вами не знаем, — предполагаю я. — А может, он домой со службы шел…

Майор только с виду был прост, как классический участковый. Услышав мое последнее предположение, он покачал головой:

— Живет он не здесь. Мы личность устанавливали, документы смотрели, которые нашли при нем. Из документов, правда, одна офицерская книжка, но при ней блокнотик маленький, аккуратный, для того чтоб телефоны и адреса записывать…

— Он что, и свой туда записал для памяти? — спросил нетерпеливо Грязнов.

— Нет. Там на первой страничке, как теперь модно, анкетные данные владельца записаны — ФИО, так сказать, адрес и даже группа крови.

— Н-да, — бормочу — непонятно. К счастью или же наоборот, у нас своих дел хватает, так что выяснять обстоятельства смерти полковника Скворцова предоставим военной прокуратуре.

Майор с готовностью кивнул, но держался возле меня и как будто мялся, не решаясь спросить или попросить о чем-то.

— Товарищ Турецкий?

Я смотрю на Олега Величко, который с усердием стажера изучает безжизненное тело на стылой земле, и рассеянно отвечаю майору:

— Слушаю вас.

— Александр Борисыч, может, вы портфель заберете? Вам сподручнее будет по назначению передать. Может, там что-нибудь такое!.. Ну его! С нас и нашей наркоты хватит.

Я прекрасно его понимаю. Вспотевший, краснолицый, попивающий, наверное, служака, он прекрасно знает, что достиг потолка в своей карьере, подполковником ему не стать. А значит, и стремление одно — перекантоваться по-тихому пару лет до пенсии. Не дай Бог, с портфелем что случится, просто потеряется, а в нем государственная тайна! Не видать тогда майору хорошей пенсии.

— Хорошо, давайте.

И вот в моей руке легкий и солидный портфель из хорошей кожи. Не очень тяжелый.

Неугомонный Грязнов шепчет:

— Бумажки оттуда выкинь, а вещичку себе оприходуй. Классным «важняком» с ней смотришься!

Отвечаю в тон:

— Ага, тебя послушаешь, так погоришь на мизере!

Мы подходим к машинам, где в свете фар районный оперуполномоченный РОВД опрашивает трех парней, которые обнаружили тело. У ребят уже прошел хмель, они отвечают на вопросы скупо и, скорее всего, жалеют о том, что не ушли по домам после того, как позвонили в милицию, а остались ждать. Опер записал их фамилии и адреса, обстоятельства, при которых они нашли офицера, потом спросил:

— Вы его знаете?

— Нет, — вразнобой, но дружно отвечают пареньки.

— Тэ-эк, понятно…

Оперуполномоченный то ли устал, то ли ему скучно опрашивать свидетелей того, как человек просто умер в чужом дворе.

Воспользовавшись паузой, во время которой опер пребывал в задумчивости, я тоже задаю ребятам вопрос:

— Насколько я понимаю, вы все живете в этом дворе?

— Ну да.

— И этого человека вы видите здесь впервые?

Высокий, на полголовы возвышающийся надо мной, акселерат сказал, немного помявшись:

— Да нет, видели и раньше…

— Часто?

— Раза три.

— При каких обстоятельствах?

— Ну мы в беседке сидим иногда, базарим, курим. А он через двор проходит по дорожке, как раз мимо нас.

— В какое время это было?

— Вечером, после семи…

— А чем он вам запомнился?

— Мы один раз его решили на жлобство проверить. Он как раз мимо проходил. Я и говорю: мол, господин полковник, закурить не найдется? Народ часто шугается…

Неудивительно, мельком подумал я: все в черной коже, волосы дыбом, цепи на груди висят такие, что ими и убить можно…

— …боятся, в общем. А он ничего, подошел, говорит: какой я вам, пацаны, господин, а курить, говорит, вредно. Но пачку сигарет отвалил.

— Какие сигареты?

— «Винстон».

— К кому он приходил, не знаете?

— Не. Он только через двор проходил, и все…

Когда я оставил парней в покое, ко мне подошел Слава:

— Ты домой-то собираешься ехать?!

— Конечно!

— Так поехали! Ребята подбросят. Что ты к ним с вопросами своими пристал?

— Привычка дурная, — виновато сказал я.

Портфель Скворцова мы спрятали в сейфе у Грязнова, не хотелось из деликатности заставлять водителя делать лишний крюк, ему еще полночи по городу мотаться.

Дома все давно уже спали. Признаться, давно пора было и мне. Но, видно, первый порог усталости прошел, а второго ждать минут сорок. От водки или от напряжения побаливает голова. А может, она болит к перемене погоды. С тех пор как в Афганистане доблестные бойцы спецназа проверили на прочность мой черепок, он стал в дополнение ко всем прочим выполнять функции живого барометра.

Посидел я на кухне, констатировал, что мыслей в голове нет, не предвидится, да и на хрен они мне в этот час, откровенно говоря. Посмотрел на десятикилограммовую гантелю, что тихо ржавела возле мойки, вздохнул и отправился спать. Утро вечера мудренее.

4

Голова моя с вечера болела, как я и предполагал, не только от водки. Утро выдалось солнечным и не сильно морозным. Правда, мудренее вечера оно не стало, хотя надежда такая ночью была.

Я не выспался и, наверное, не будь над головой яркого солнечного света, пришел бы на службу не в лучшем расположении духа. А так бодренько добрался до кабинета, уселся за стол, стал готовить к передаче в суд дело Свидерских.

Позвонил Меркулов, спросил, какие идеи у меня по поводу убийства американца.

На это я ответил с пафосом Нонны Мордюковой из фильма «Бриллиантовая рука»:

— Уважающие себя американцы с кем попало в машину не садятся!

— Уже установили, с кем он ехал? — оживился Костя.

— Увы, гражданин начальник! Потому и говорю — с кем попало. Но этот господин Никто ловко стреляет из автомата, сумел ранить одного из нападавших. Сейчас оперативники рыщут по больницам. Может, и пустышку тянут, однако процесс идет, из уважения к друзьям с другого полушария весь МУР на ушах стоит!

— Нечего балагурить! — довольно добродушно перебил меня Костя. — Стружку с нас будут снимать за это дело. Только сначала с тебя, потом с меня!

— Мы знаем, Костя, фамилию этого человека и то, что в его машине пулями разбито заднее стекло. Так что сегодня мы будем знать про него и все остальное.

— Постарайтесь. Я тут кое-кому позвонил из контрразведки. Они всех иностранцев, приезжающих сюда, прощупывают. И знаешь, им не очень понравился чинный господин из госдепа. Они немножко наблюдали за ним, и у них сложилось впечатление, что мистер Кервуд несколько раз уходил от наблюдения вполне профессионально. А неделю назад вообще исчез из поля зрения. И больше они его живым не видели.

— Не хочешь ли ты сказать, что он шпион?

— Нет, не обязательно. Это так, к сведению.

— Костя!

— Что?

— У меня такое ощущение, что ты, сам того не желая, подложил мне порядочную свинью с этим американцем!

— Это не ощущение, Саша, — засмеялся он, — это опыт.

Хорошо с Меркуловым с утра поговорить. Вроде ничего утешительного или особо приятного не сказал, а работать веселее стало.

Ближе к обеду появился Слава Грязнов. Длинное кожаное пальто, предмет тихой зависти молодых муровцев, внизу было заляпано серой грязью. Уже одно это свидетельствовало, что Грязнов чем-то расстроен. Впечатление усиливалось при взгляде на Славино лицо: оно могло бы вдохновить поэта на создание длинного опуса, состоящего из одних матерных выражений.

— Тебя, конечно, Шура Романова ничему не научила? — спросил он, усаживаясь на облезлый кожаный диванчик.

— Ты о чем?

— Ну в сейфе у тебя ничего, кроме тараканов, нет?

— Думаешь, я знаю?

— Посмотри, тебе тоже может пригодиться.

Я открыл сейф, не особенно надеясь, что там может быть спиртное, и очень удивился, обнаружив бутылку коньяка.

— Доставай! — оживился Грязнов.

— Меня, как твоего товарища, не может не настораживать твое все возрастающее пристрастие к спиртному! — с пафосом сказал я.

Но бутылку достал, поставил рядом небольшие металлические стаканчики из сувенирного дорожного набора. Нашарил в столе полпачки печенья.

— Слава, может, не будем?

— Мне надо! — несколько капризно заявил тот.

— Подожди, я даже не знаю, откуда она взялась, эта бутылка, вдруг это вещдок?

— Ты разве занимался кражей на ликеро-водочном?

— Да нет вроде…

— После рассмотрения дела в суде вещдоки, подобные этому, подлежат уничтожению в установленном порядке.

И Слава тут же начал большими, но ловкими пальцами открывать бутылку.

Я пытался вспомнить, откуда, от кого мог попасть ко мне сей нежданный подарок. Вспомнить не мог, а сомнения высказывал вслух:

— Может, это взятка? Вот сейчас разольем, а они как набегут, как покажут специальную отметку на бутылке — и суши сухари, коррумпированный следователь прокуратуры Турецкий.

— Тогда тем более торопись! Уничтожай компромат!

После того как выпили, я грустно констатировал:

— Сопьемся мы с тобой здесь, Слава…

— Дадут они тебе спиться! — непонятно кого имея в виду, возразил Слава.

Я согласно кивнул и спросил:

— С чем пришел?

— Есть у меня для вас две новости, одна плохая, вторая еще хуже. С какой начнем?

— Э, тогда все равно.

— Андриевский Юрий Владимирович, шестидесятого года рождения, живет на проспекте Андропова, имеет автомобиль «вольво». Вчера поздно вечером вернулся из командировки. Сегодня с утра поехал на автомобильный рынок, что на Солнечной. Возможно, на поиски стекол.

— Ну так, отлично! Прямо с рынка бери его, и пусть рассказывает!

— Не так все просто.

— Почему?

— Он в хорошем месте работает. В Научном центре исследований в Ясеневе.

— Служба внешней разведки? — уточнил я, чувствуя, как заныло сердце от нехороших предчувствий.

Да, с восемьдесят второго года, с первых дней работы в прокуратуре, судьба не раз сводила меня с ребятами из секретных служб. С ними хорошо сотрудничать, но и противники из них будь здоров!

— Других подходящих Андриевских нет? — со слабой надеждой спросил я.

— Нет.

— Ну что ж, Ясенево не Ясенево, а они должны дать объяснение по всем интересующим прокуратуру вопросам.

— Если это их внутренние разборки, ничего они нам не скажут!

— Для того у нас ты есть, Слава, чтобы получить нужные сведения даже против их желания. К тому же мне кажется, что, если бы это были, как ты говоришь, разборки, Андриевский не повез бы Кервуда в обычную больницу, где сразу сообщают в милицию о всех раненных ножом или пулей.

— Я-то постараюсь, не впервой. Если, конечно, раньше не полечу с должности.

— Что за пессимизм?!

— Это не пессимизм. Это подводка ко второй новости. Плеснешь еще каплю?

Налил ему стаканчик и себе на донышко.

— Теперь держись за стул, Шурик. В промежуток времени от двух часов ночи до десяти утра из сейфа в моем кабинете кто-то спер портфель полковника Скворцова!

Несколько минут я ошеломленно молчал, потом долил из бутылки в свой стаканчик и выпил залпом.

— С самого утра я напрягал всех и себя, просеивали всех московских Андриевских, нашли этого Зорге, ну я, перед тем как к тебе идти, заскочил в кабинет, в сейф полез…

— За бутылкой? — осуждающе уточнил я.

— За ней, грешен. Открыл, сначала не врубился, вроде все мое на месте, а чего-то не хватает. Потом вспомнил — едрит твою за лапу! Портфельчика нет! Что, думаю, делать? Шухер поднимать, не дожидаясь, пока те поднимут, или погодить?

— Постой, давай разберемся. Кто мог залезть в твой сейф? Понимаешь, не хотел, таких по Москве навалом, не хотел, а мог?

— Легальным образом никто. Если от кабинета запасной ключ есть у дежурного, то от сейфа только у меня. Это же каким квалифицированным медвежатником надо быть, чтобы аккуратно вскрыть ящик в муровском кабинете?!

— Ты точно знаешь, больше ничего не пропало?

— Вроде нет.

— Поехали проверим еще раз!

5

Это было, конечно, грандиозное чрезвычайное происшествие, о котором, к счастью, никто, кроме нас двоих, пока не знал. Я еще не представлял себе, как можно помочь Славе выкрутиться из этой истории. Если военная разведка из-за портфеля поднимет шум, вполне возможно, что полетит и моя голова, но сейчас я больше переживал за Грязнова, потому что хоть и с его подачи, а именно я подвел его под монастырь. По правде сказать, нас обоих подставил майор Загоруйко из Кунцевского райотдела, старый перестраховщик. Как в воду глядел! Я был уверен почти на сто процентов, что это проделки начальника МУРа Савченко. Это был самый большой враг Славы Грязнова в родной конторе. В свое время Слава уличил его в трусости, которая привела к гибели двух оперативников. Замаскированная трусость не является должностным преступлением, поэтому Савченко выкрутился, свалил с оперативной работы, лизоблюдством и стукачеством выбился в командиры и сейчас на дух не мог переносить Грязнова, открыто назвавшего вещи своими именами. Это он всячески тормозил Славино продвижение по служебной лестнице. Он бы с удовольствием сожрал Грязнова совсем, но побаивался нас с Меркуловым да Александру Ивановну Романову. Та и раньше рубила правду-матку, сдобрив ее матерком, а теперь и подавно. Она приходит желанным гостем на всякие торжества, которые отмечает МУР, поэтому Витя Савченко убегает домой сразу после торжественной части, потому что потом Шура Романова даст ему жизни.

Именно Савченко я подозревал в том, что он каким-то образом смог открыть сейф Грязнова и покопаться в нем. Если бы знать точно, что это он, можно было бы прижать крысу. А если не он?

Крепкие, красные ладони Славы подрагивали, когда он открывал замок темно-зеленого железного ящика.

Я торчал за его широченными плечами, пытаясь заглянуть внутрь сейфа одновременно с ним, но мне никак не удавалось.

Слава открыл сейф, сунулся в проем чуть ли не плечами и замер.

В нетерпении я дернул его за широкий твердый хлястик пальто:

— Ну что там?!

Грязнов произвел долгий и мощный вздох, от которого зашелестели бумаги в папках, хранящихся в сейфе, и глухо — в чрево сейфа — сказал:

— Саша, если тебе не трудно, позвони на Столбовую, пусть пришлют хорошую бригаду для самых буйных!

Я решил, что он ерничает, чтобы спрятать отчаяние, ткнул его кулаком в спину и заорал:

— Подвинься!

Он послушно посторонился, и моим глазам предстал живописный бардак Славиного сейфа, и в нем среди папок, пакетов и непременной бутылки водки стоял злополучный портфель.

Я схватил его, осмотрел замочки — целы и закрыты. Прижимая портфель к груди, я в изнеможении опустился на стул.

— Я знаю, ты думаешь, что у меня был приступ белой горячки, — убитым голосом произнес Слава.

— Я знаю, что тебе надо пойти к дежурному и узнать, был ли кто посторонний в здании в течение последних полутора часов!

— Точно!

Слава вскочил с места и направился к двери.

— Сейф закрой!

— Извини, — виновато сказал Слава, вернулся, запер его на ключ и вышел.

А я вертел портфель в руках, щупал, с огромной радостью убеждаясь, что он цел и невредим. Я даже понюхал его, ожидая почувствовать характерный запах натуральной кожи. Этот специфический аромат имел место, но я унюхал еще кое-что. Изнутри портфеля тянуло совершенно незнакомым запахом сладковатой гари. Сам запах да еще мелкая пыль, влетевшая в ноздри, когда принюхивался, вызвали у меня громкое троекратное чихание.

Нет, что бы там ни было, надо поскорее сбывать его с рук, пока с ним еще что-нибудь не произошло.

Вернулся Слава.

— Посторонних, кроме вызванных повестками, не было. Меня спрашивал какой-то чин из Министерства внутренних дел.

— Ну-ка, кто такой?

— А кто его знает? Пришел, удостоверение показал, спросил, на месте я или нет. Дежурный не в курсе, говорит, посмотрите. Тот прошел, минут через десять возвращается, нету, говорит…

— Ну?

— Пришел вроде с портфелем или с «дипломатом». Ты же знаешь, дежурный на своих внимания не обращает.

— Слава, сходи покажи ему портфель!

Грязнов посмотрел на меня, молча взял одиозную вещь и вышел.

Вернулся минуты через три:

— Говорит, что очень похож.

— Ну вот! Есть информация к размышлению.

— Да иди ты! Какое такое размышление? У меня голова кругом идет!

— В таком случае сдаем портфель по назначению и больше не пудрим себе мозги!

— Тебе хорошо говорить! А мне что теперь делать? Если в мой сейф может залезть всякий кому не лень, я не имею права хранить там документы!

— Хорошо посмотрел, у тебя ничего не пропало?

— Все на месте!

— Вот и хорошо! Я уверен на сто процентов, что разгерметизация твоего отсека произошла из-за скворцовского портфеля.

— Мне от этого не легче! У меня появляется щекотка в некоторых местах, как только я подумаю, что есть человекообразные существа, которые вскрывают мой сейф как бутылку пива!

— У меня есть идея, — говорю я. — Давай попросим Моисеева посмотреть твой сейф?

— Давай! — обрадовался Грязнов. — Иначе мне трудно будет отделаться от ощущения, что я идиот!

Я позвонил Семену Семеновичу. Он как раз был дома и, к счастью, не занят. Сказал, что придет через двадцать минут. За то время, которое он затратил на сборы и дорогу, мы со Славой получили самые последние данные из НТО и от оперативников. Кровь, обнаруженная на асфальте возле горсти стреляных гильз, была второй группы, в то время как покойный мистер Кервуд имел первую группу. Это давало основания предполагать, что пролил кровь один из нападавших. Сегодня днем на стоянке мотеля «Можайский» обнаружен автомобиль «ВАЗ 2109» «Лада» вишневого цвета с пулевыми повреждениями передней левой фары. На правом заднем сиденье обнаружены следы крови второй группы. Автомобиль принадлежит гражданину Погосяну. Числится в розыске как угнанный со вчерашнего дня.

В МУРе парни ушлые, не надо предупреждать. Машину криминалисты до винтика разберут, чтоб найти хоть что-нибудь стоящее. Наше дело — пока ждать.

Я еще успел разыскать секретные телефоны и позвонить в Главное разведывательное управление. В таких заведениях с посторонними всегда разговаривает дежурный. Какой-то прапорщик с синими погонами — он понятия не имел о том, что в этой серьезной конторе есть полковники, способные умереть от инфаркта. Дежурный долго переспрашивал меня, не путаю ли я. Потом, не вешая трубку, проконсультировался с кем-то серьезным, после чего дежурным голосом поблагодарил меня за бережное отношение к государственному имуществу и уточнил, где доблестные господа смогут забрать так непрофессионально потерянные документы. Договорились, что в три часа пополудни я буду ждать представителей ГРУ у себя в кабинете.

6

Пришел Семен Семенович Моисеев, бывший прокурор-криминалист Мосгорпрокуратуры. В цивильной одежде, с какой-то невообразимой сумкой в руках, которую с успехом можно было назвать словом «торба», он был похож на не очень удачливого завсегдатая вещевого рынка в Конькове. Однако это был старый профессионал и добрый человек. В его торбе нашлось место не только причиндалам криминалиста, но и бутылочке, и поллитровой банке с маринованным перцем, и кусочку ветчины.

— Судя по тому, что мне рассказал Слава, ему остаются считанные минуты до перехода на казенно-столовое содержание, — сказал Семен Семенович, — вот я и решил напоследок его побаловать. А вы, Саша, подельником будете?

— Буду, Семен Семеныч, — киваю я, — чем быстрее вы нальете, тем быстрее в подельники пойду.

— Ладно. Вы пока себя обслужите, а я на трезвый глаз замочек посмотрю.

Аккуратно и споро работая хитрыми миниатюрными инструментами, Моисеев наполовину разобрал замок сейфа, посмотрел, собрал обратно, с признательностью принял из рук Грязнова рюмашку и выдал заключение:

— Твой сейф, Слава, открывали с помощью очень качественной многофункциональной отмычки, которую трудно изготовить кустарным способом. Не знаю, успокоит это тебя или, наоборот, озадачит, но такого инструмента в уголовном мире при мне не было. Я где-то читал, что на Западе пытались придумать универсальную отмычку. О том, что ее уже придумали и внедрили в производство, не слышал, но, если мне не изменяет профессиональное чутье — а оно мне таки не изменяет, — твой сейф, Слава, оцарапан именно таким инструментом.

— Уж не хотите ли вы сказать, Семен Семеныч, что здесь хозяйничали цереушники? — не скрывая досады, спросил я.

— Упаси Бог, Саша! — воскликнул Моисеев. — Я только хочу сказать, что наша наука в тесном союзе с искусством щипача может творить чудеса. Я пенсионер, и все мои рассуждения и выводы при необходимости можно смело выдать за старческий маразм, но у ваших друзей с Лубянки такой инструмент может быть.

— Час от часу не легче! — проворчал Грязнов, неуверенно трогая пальцами горлышко бутылки.

Я решительно забрал у него из-под носа вожделенный сосуд:

— Будешь так часто прикладываться — исключу из бригады! Станешь тогда по указке Савченко чердачных воришек гонять!

— Да ладно! — слегка обиделся Грязнов. — Ты меня перед Семенычем так уж не лажай!

Моисеев, опасаясь, что мы начнем выяснять отношения, перевел разговор в другую плоскость:

— Саша, это тот самый портфельчик, что вы чуть не потеряли?

— Да.

— Можно взглянуть?

— Смотрите, все равно через два часа хозяева заберут.

Семен Семенович осторожно взял портфель, оглядел со всех сторон и, что меня позабавило, тоже понюхал, как и я.

— Чем пахнет? Чекистами? — насмешливо спросил Слава.

— Замочек красивый, но несложный, хотите открою, — предложил Моисеев.

Слава нерешительно взглянул на меня.

— Оно конечно, — говорю, — чем меньше знаешь, тем спокойнее спишь. Но мы из-за него натерпелись, так что имеем право знать, за что страдали.

Грязнов встал, подошел к двери и запер ее изнутри, а заодно и прокомментировал свои действия коротко, но исчерпывающе:

— От греха подальше.

Семен Семеныч вытащил из сумки некую штучку вроде спицы с рогами, нацепил на нос очки, и через пару минут замочки, звонко щелкнув, открылись. После чего Моисеев, как заправский преступник, натянул на руки тонкие резиновые перчатки, раскрыл портфель и заглянул в него. Потом позволил заглянуть туда же мне и Грязнову. В одном из отделений портфеля лежал на дне слой серой, похожей на пепел трухи. В другом покоилась бутылка, по всей видимости с коньяком. На бутылке была наклеена этикетка, но ее лицевая сторона не то смазана, не то стерта старательными руками о шершавую бетонную стену. И — специфический запах.

Моисеев, так же не торопясь, снова закрыл замочки портфеля, протянул его мне и сказал:

— Саша, прежде чем вернуть эту вещь по назначению, позвоните Косте Меркулову и попросите, чтобы он вас подстраховал в этой ситуации. Есть такой препарат под названием, если не ошибаюсь, РБ-3. Он служит для экстренного и надежного уничтожения важных бумаг и документов. Боюсь, что портфельчик похищали с той целью, чтоб закачать в него этот растворитель.

— Тебе, Семен, хорошо бояться, ты на пенсии! — проворчал Грязнов.

Сказал он это не со зла, а потому Моисеев не обиделся. Собрал свои инструменты и инструментики, банку с закуской оставил на столе.

— Ладно, ребята, пойду. Вы заходите ко мне. Стресс снимете, поорете вволю на начальство. И мне, глядишь, выгода: соседи подумают, что притон организовал, бояться станут.

— Ты теперь вольный, Семен, не угадаешь, когда тебя дома застать!

— После девяти я всегда дома и все время один. Возраст, понимаешь ли… Недавно дочку Шуры Романовой встретил, на мать жалуется.

— Что случилось? — спросил я, невольно улыбнувшись.

— Внучка у Шуры на гимнастику ходит. Какие-то сложности возникли, вот Александра Ивановна пошла разбираться и такой шухер устроила всей спортивной школе! Сказала: будете безобразничать, я вас на боевое самбо перепрофилирую!

Не прошло и пяти минут после ухода Моисеева, как зазвонил телефон.

Слава поднял трубку:

— Грязнов слушает!

Потом сделал круглые глаза, замахал мне рукой, схватил ручку и размашисто написал на листе бумаги «Андр.», а сам сладким как мед голосом заговорил в трубку:

— Да, Юрий Владимирович, вы попали совершенно правильно, по линии МУРа этим делом занимаюсь я. Да, очень похвальное стремление. Конечно, все очень серьезно, будем ждать.

Грязнов положил трубку, повернулся ко мне:

— Ты понял? Сам позвонил. Сказал, что освободится часа в четыре и сразу приедет ко мне. Ты будешь?

— Обязательно.

Вернувшись к себе, я долго и безуспешно пытался дозвониться Меркулову. Секретарша Клава говорила сначала, что он у генерального прокурора, потом сказала, что он уехал по делам и, когда вернется, неизвестно. Что ж, все объяснимо. Чтобы Россия не скучала, провидение подкинуло ей кавказский узел проблем. Политическое противостояние с Чечней переросло в противостояние вооруженное. Все силовые министерства работали в напряженном режиме, политики, стараясь перекричать друг друга, публично обсуждали действия Российского правительства. Москва нервно ожидала террористических актов и диверсий, с удовлетворением отмечая, как настойчиво и тщательно проверяют милиционеры документы у смуглых и щетинистых мужчин с явно кавказской внешностью. Мы пока занимались повседневными делами и потихоньку молили Бога, чтоб не пришлось экстренно браться за расследование дел о взрывах и политических убийствах, хватает нам и без того.

Я сидел за столом, ждал гостя из Главного разведывательного управления и гадал, сказать ему о том, что случилось с портфелем Скворцова, или сделать вид, что все перипетии он претерпел до того, как попал в наши руки.

Я так ничего и не решил, когда в дверь постучали.

— Войдите, — пригласил, откашлявшись.

Вошел высокий, крепкий мужик с военной выправкой и незапоминающимся, но волевым крупным лицом.

— Вы Турецкий Александр Борисович? — спросил он, приветливо улыбаясь.

Я из вежливости встал, подал ему руку:

— К вашим услугам.

Он протянул мне удостоверение и представился:

— Майор Осинцев Сергей Борисович из Главного разведывательного управления Генштаба. Это тот самый портфель?

— Да, возьмите, пожалуйста.

Осинцев принял из моих рук портфель, кивнул в знак благодарности, но уходить не спешил.

— Александр Борисович, майор Загоруйко доложил, что вы были на месте обнаружения тела полковника Скворцова…

Ишь ты, подумал я, доложил Загоруйко!

— Присутствовал, — говорю.

— Я, конечно, нисколько не умаляю компетентности работников райотдела милиции, но все же хотелось у вас спросить, может быть, что-то показалось вам странным, необычным в положении трупа?

Так, в естественную кончину сослуживца майору Осинцеву трудно поверить. Его можно понять — разве так должны умирать разведчики? Впрочем, эта ирония, пусть даже и не высказанная вслух, вряд ли уместна. И я отвечаю без улыбки, к тому же совершенно искренне:

— Насколько я знаю, судмедэксперт не обнаружил признаков насильственной смерти, так что тут вряд ли можно усмотреть чей-то злой умысел. С другой стороны, чисто психологически не очень понятны действия покойного.

— Что вы имеете в виду? — навострил уши майор.

— Как мне кажется, в предчувствии приступа сердечник по логике вещей должен стремиться на освещенное и людное место, чтобы в случае чего прохожие хотя бы «скорую» вызвали.

— Да, — согласился Осинцев, — в этом есть резон. Спасибо за ценное замечание.

— Не за что! — отмахиваюсь я. — Возможно, я ошибаюсь. Делаю выводы на основе своего опыта, а он у меня довольно специфический…

— Ну что вы! — широко улыбнулся разведчик. — В минуту смертельной опасности поведение людей, к какой бы они профессии ни принадлежали, большим разнообразием не отличается.

Возможно, он был прав, но тон, каким сказаны были эти слова, выдавал его с головой: у майора Осинцева в сознательном возрасте пока еще не было минут смертельной опасности. Наверное, он светлая аналитическая голова, а такие люди нужны в тылу даже в разведке.

— Сергей Борисович, мне, к сожалению, с разведкой, контрразведкой работать пока не приходилось. Можно ли прояснить у вас один вопрос?

Осинцев бросил на меня очень быстрый и настороженный взгляд, а лицо его тем временем расплывалось в дружелюбной улыбке:

— Конечно, спрашивайте!

— Спасибо. Вот мы, например, какие-то очень важные и серьезные дела изучаем только в рабочих кабинетах, выносить эти бумаги из прокуратуры нельзя. А как с этим у вас? Я почему спрашиваю — полковника Скворцова обнаружили лежащим сверху на этом портфеле. Кто-то из молодых-горячих по этому поводу версию выдумал, что, дескать, Скворцов пытался спрятать от кого-то свой портфель, а?

Осинцев коротко рассмеялся:

— Полная чушь, Александр Борисович! У нас за стены учреждения вообще ничего нельзя выносить, даже промокашек! Портфель содержит только личные вещи полковника, я в этом абсолютно уверен! Просто мы решили, что будет лучше, если вдова получит его вещи от его же товарищей, а не из милиции. Согласитесь, это будет не так казенно.

Я соглашаюсь, Осинцев еще раз одаривает меня своей улыбкой и, простившись, уходит.

Я смотрю в окно на голые, мокрые, черные ветви деревьев, и невеселые мысли продолжают свербить меня. Если Осинцев прав, значит, тот, кто спер портфель и растворил все его содержимое, кроме коньяка, законченный идиот. Но, с другой стороны, законченный идиот не смог бы выкрасть портфель из муровского сейфа, а он ведь пошел дальше. Как это у Булгакова: «Украсть не трудно. На место положить — вот в чем штука». Он ведь украл, сделал свое дело и на место поставил. С учетом того, что поведал об этом похищении Моисеев, речь надо вести о суперагенте ЦРУ, никак не меньше. Суперагент должен знать, что обычно работники ГРУ агентурные папки вместе с батонами не носят. Значит, у Скворцова в портфеле было что-то этакое… Но в таком случае пусть им занимается контрразведка. А я лишь из чистого любопытства хотел бы взглянуть на ловкача, шарившего в кабинете Славы Грязнова.

Перед тем как ехать в МУР на беседу с Юрием Андриевским, попробовал еще раз позвонить Меркулову. И на этот раз мне повезло.

— Костя?

— Что, Саша?

— Грязнов выяснил, кто ехал в машине с Кервудом.

— Это хорошо! Его нашли?

— Да он особо и не скрывался. И знаешь почему? Потому что он работает в Службе внешней разведки.

Меркулов на том конце провода присвистнул от удивления, потом решил меня подбодрить:

— Ну и что? А ты работаешь в Прокуратуре России, и они все у тебя под надзором!

— Спасибо! Только их мне и не хватало!

— Не капризничай, Саша! — строго сказал Меркулов. — Ты следователь-«важняк» в масштабах страны!

— Я понимаю. Только уж больно воспоминания у меня о всей этой секретной братве не очень. Ты же знаешь!

— Знаю. Тебе главное найти, кто американца убил и по возможности за что. А со своими они сами разберутся. Да вообще, Шурик, ты знаешь, что в Чечне делается?! Может, скоро прикажут тебе твоего Кервуда на потом отложить, начнешь в отечественной грязи копаться, еще, может, заскучаешь по чистенькому делу. Во всяком случае, считай, что ты меня озадачил. Попробую выяснить у контрразведчиков, не засветился у них этот… как его фамилия-то?

— Андриевский Юрий Владимирович…

7

— Добрый день. Андриевский Юрий Владимирович.

Он возник на пороге Славиного кабинета, высокий, стройный красивый брюнет в длинном хорошем пальто, фетровой шляпе. Одежда сидела на нем с элегантной небрежностью. В нем было что-то от денди, может, и не богатого, но породистого повесы, который знает, что в старости ничто с такой грустью не вспоминается, как пережитые удовольствия.

— Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — пригласил его Слава. — Я старший оперуполномоченный МУРа майор Грязнов. А это — следователь по особо важным делам Прокуратуры России Александр Борисович Турецкий.

Андриевский с интересом взглянул на Славу, потом на меня и вдруг спросил:

— Скажите, пожалуйста, это с вашим участием девять лет назад была прикрыта попытка военного переворота под названием «Операция «Фауст»?

Слава замялся. Я тоже несколько растерялся, поэтому ответил уклончиво:

— Мы имели к этому делу некоторое отношение. А что?

— Да нет, ничего. Просто в разведшколе то дело до сих пор изучается как пример непрофессионализма Главного разведывательного управления. Будь их действия более грамотными, у вас ничего бы не получилось!

— Вы тоже так считаете? — осторожно спросил я.

— Конечно! Анализ прошлых ошибок и прогнозирование возможных ситуаций — такова в общих чертах моя работа. Вы тоже действовали небезупречно с профессиональной точки зрения, но наши напортачили больше.

— Вот видишь, Вячеслав, — говорю Грязнову, — и мы в историю попали. Правда, в специфическую. Так что прижизненной славы нам все равно не видать.

Я поймал себя на странном, как мне казалось, чувстве: этот парень — он явно не старше меня — был мне симпатичен. Чуть больше часа тому назад, когда я беседовал с Осинцевым, мне было все понятно. Кастовая скрытность и неприязнь под широкой маской радушия. И все неестественно, даже обычные жесты.

Этот совсем другой. Может, потому, что больше ученый, чем шпион, а может, принципы подбора кадров изменились с тех пор, как монолит КГБ перестал существовать.

— Юрий Владимирович, нам, конечно, очень приятно, что ваше мнение о нашей работе столь велико, но, к сожалению, повод для нашей встречи с вами не так приятен, как воспоминания о молодости. Вчера вечером на Минском шоссе неизвестными лицами была обстреляна автомашина «вольво», в которой находился работник госдепартамента Соединенных Штатов Джон Кервуд…

— Не трудитесь рассказывать дальше, Александр Борисович, — перебил меня Андриевский. — В этой машине за рулем сидел я.

— В таком случае хотелось бы услышать от вас подробный рассказ о происшествии. Если, конечно, нападение на машину не было организовано вашей службой.

Андриевский покачал головой.

— Тут у вас ошибочка. Если бы назрела необходимость убрать американца, это было бы организовано более тонко и, откровенно говоря, без того, чтобы подставлять меня под шальные пули. Вы согласны?

— Отчасти.

Андриевский кивнул и начал рассказывать:

— Сейчас, когда у нас пошла такая дружба с Западом, что уничижение паче гордости, как говорится, нам приходится выполнять иногда очень странные задания руководства. Одно из таких заданий обломилось мне. Вы же слышали о том, что происходит в Чечне? Мы на пороге очередной кавказской войны. Если вы хорошо помните историю, то догадываетесь, чем это нам грозит! За свою историю чеченцы три раза воевали с Россией: в 1785 году под предводительством Ушурмы; с 1817 по 1859-й под командованием Шамиля; в 1919-м против Деникина, правда, не под красным знаменем. Теперь против Ельцина непокорным князьком выступает Дудаев. Но в отличие от прежних бунтарей Джохар — военный человек, бывший генерал могучей Советской Армии. Хотя он и говорит: я не сумасшедший, чтобы воевать против регулярной армии огромной страны, — он будет бороться до конца, потому что у него нет другого выхода и потому что он слишком кавказский человек, чтобы просто сдаться. Возможно, вы считаете, что Чечню надо оставить в покое…

— Конечно! — подтвердил Грязнов.

Я, как человек государственный, мягко уточнил:

— За себя говори, Вячеслав. Я пока ни в чем не уверен.

— И вы правы, — повернулся ко мне Андриевский. — Этот узел так просто не разрубить. Чеченская республика занимает ключевую геостратегическую позицию на Кавказе. Через Чечню проходят жизненные артерии Кавказа — железная дорога и автострада Ростов — Баку. А еще Грозный является своеобразным краном на нефтепроводе Баку — Новороссийск. Этот нефтепровод, пожалуй, главный козырь России в борьбе с Турцией за право транспортировки каспийской нефти. Так что предоставлять или нет Чечне полный суверенитет, особенно если его подхватит Дудаев, — еще вопрос. Вы знаете, что в мире реакция на конфликт России с Чечней пока не однозначна. Многие влиятельные политики заявляют, что этот конфликт — внутреннее дело России. Многие считают, что эскалация конфликта неизбежно отразится на относительном равновесии в цивилизованном мире. У них который год голова болит от Югославии. А вот член госдепартамента Кервуд приехал лично с миротворческой миссией. Я так и не определил для себя, искренне он хочет мира во всех уголках Земли или это предлог для каких-то более узких задач в интересах своей страны. Собственно говоря, я должен был постараться выяснить истинную цель поездки Кервуда в Чеченскую республику. Естественно, под прикрытием. «Крыша» у меня была хорошая — аналитик из Министерства по чрезвычайным ситуациям.

— Скажите, почему ваше ведомство взяло на себя Кервуда, а не контрразведка, например?

— Вопрос правильный, — кивнул Андриевский. — Это их дело — иностранцев водить. Они и водили, пока не лопухнулись. Американец слежку заметил, сначала делал вид, что не замечает, затем в шутку или по серьезной надобности пару раз красиво от них ушел. Тогда наш шеф решил взять дело в свои руки.

Точно, об этом Меркулов мне рассказывал. Выходит, мужик не врет.

— У вас может возникнуть вопрос, почему к американцу прикрепили меня, штабного, если можно так выразиться, работника…

Я пожал плечами:

— Да нет, это сугубо ваше дело.

— Шеф тонко рассчитал, что в такой ситуации лучший способ притупить бдительность — это совсем отказаться от наружного наблюдения. Так я превратился в слегка анархического интеллектуала, хорошо знающего английский язык только потому, что на нем разговаривали «Битлз». Это как раз единственная подробность из действительности во всей моей легенде…

— Вы так говорите, Юрий Владимирович, будто этот Кервуд — матерый агент ЦРУ! — несколько насмешливо заметил я.

— Мы пока, к сожалению, со всей определенностью не можем сказать, чиновник это был или разведчик, — серьезно заметил Андриевский. — А может, он един в двух лицах.

— Вот как!

— Конечно! «Холодную войну» они у нас выиграли, с этим спорить трудно. Но крест на нас пока не поставили, поэтому интересуются.

— Понятно. Таким образом, вы сопровождали его в Чечню?

— Да. Мы были везде — в Грозном у Дудаева, в Знаменском у Автурханова и в Толстой-Юрт заезжали. Я хотел быть у него переводчиком, но Кервуд совсем неплохо говорит по-русски. Иногда он вел какие-то разговоры без меня. Так что я не все узнал про нашего дорогого гостя. Теперь надо писать отчет, и думаю, не очень меня за него похвалят. А за вчерашнее и подавно.

— Расскажите, пожалуйста, что там с вами произошло.

Андриевский охотно и достаточно подробно изложил обстоятельства происшествия. Его рассказ практически ничем не отличался от того, что нам поведал свидетель Федоров. Но всплыла интересная подробность: человек, пытавшийся остановить «вольво» мирными средствами (долларами), был явным выходцем с Кавказа и, вполне возможно, чеченцем.

— Вы допускаете прямую связь между поездкой в Чечню и обстрелом вашей машины?

— Вполне, — немного подумав, согласился Андриевский.

— Я поставлю вопрос иначе: возможно, у вас или у Кервуда в ходе этих встреч были какие-то разногласия с представителями той стороны, которые могли зайти достаточно далеко?

— Да, я вас понял. Были такие разногласия с генералом Дудаевым. Правда, в самой той дискуссии я не участвовал, но был неподалеку и кое-что урывками слышал. Кервуд упрекал генерала за то, что тот собирает вокруг себя много всяких уголовных элементов, которые только подрывают его авторитет. Приводил фамилию какого-то… я не расслышал. В общем, его разыскивает Интерпол, а голубчик этот генерала авиации охраняет или в контрразведке у него работает, толком не понял, Дудаев говорит: я ценю преданность мне, и меня не интересует, был человек где-то там паинькой или злодеем. Тогда Кервуд начал его цивилизацией и мнением мирового сообщества пугать, мол, вам не удастся повторить опыт Америки, которую начали строить ссыльные преступники. Дудаев ответил, что его не волнует мнение Европы и Америки. Ну то есть намекает на то, что склоняет Чечню к мусульманскому миру. Не знаю, что там ему сказал Кервуд, но выскочил какой-то адъютант или охранник генерала и говорит: заберите своего шайтана, а то у джигитов скоро терпение кончится! Ну забрал, после чего в Толстой-Юрт поехали. Дальше все было без осложнений…

— Получается не очень логично, — заметил Грязнов.

— Что именно? — спросил Андриевский.

— Если убивали по приказу генерала или его уголовника, гораздо менее хлопотно сделать дело на территории Чеченской республики. И ближе, и концы легче спрятать. Как-никак, территория взрывоопасная.

— Я вам больше скажу — война неизбежна, ее уже не остановить. А какая она будет, одному черту известно!

Слава Грязнов покосился на Андриевского неодобрительно — тот вольно или невольно ушел от ответа, и задал вопрос:

— А если допустить, что охота шла не за Кервудом, он случайная жертва?

— Да? Об этом я как-то не подумал. Хотя мне казалось, что у меня нет врагов ни в Чечне, ни в Москве. Я уже говорил — я не оперативный работник, то есть не хочу подсидеть своего шефа резидента. А в институте у нас не подсиживают, туда берут только головастых, извините за нескромность.

— Вы женаты? — неожиданно спросил Слава.

— Да, а что?

Грязнов промолчал.

Я покосился на него, сделал незаметное для Андриевского движение бровями, как бы спрашивая: ну как он тебе?

Слава приподнял брови, что в данном случае означало не удивление, а неопределенность. В словесном выражении это могло прозвучать примерно так: кто его знает, вроде не врет мужик.

Впрочем, вопросом о семейном положении Слава уже сделал первую подачу к проверке господина Андриевского Ю. В. на искренность.

— Значит, вы взяли с охраняемой стоянки возле аэропорта свою «вольво» и вдвоем с Кервудом поехали в город. Так?

— Да.

— Как вы думаете, Юрий Владимирович, вы могли не совсем отчетливо расслышать, что кричал кавказец своему подельнику? — продолжаю спрашивать я.

— Мне кажется, причем хорошо так кажется, на грани с уверенностью, что чеченец крикнул: «Он сзади».

— А может, он из-за акцента проглотил последнюю букву, а крикнуть хотел — она сзади?

— Она? — как будто не понимая, переспросил Андриевский.

— Юрий Владимирович, сколько человек было в машине? — спросил я тихо и проникновенно.

— Знаете, темно было, — честно пожирая меня глазами, ответил он. — Двоих точно заметил, того, что на дороге метался, и другого, который стрелял…

— Я о вашем автомобиле спрашиваю, — так же тихо уточнил я вопрос.

Он потупился, помолчал минуту и сознался:

— Четверо…

— Юрий Владимирович, — решил приободрить я его, — мне понятно ваше беспокойство. Мы гарантируем, что никто посторонний, равно как и ваши близкие, ничего знать не будут. Но в интересах следствия мы должны допросить ваших попутчиц.

— Конечно, — согласился Андриевский. — Понимаете, там было не до женщин, в горах этих… А потом, когда удачно вырвались, Кервуд меня и подбил. Он ведь не старый еще и крепкий… был. Говорит мне: Юра, хороший экскурсовод… нет, он сказал «гид», так точнее будет. Хороший гид, говорит, показывает не только достопримечательности, но и экзотику. Я немного растерялся, но говорю: хорошо, сейчас поедем найдем. А прежде чем ехать, в ресторан зашли, коньяком погреться. Он, как Черчилль, коньяк наш любил. Зашли, значит, сели. А неподалеку, столика через два, и они сидели, девушки эти. Пташек таких сразу по повадкам видно, но эти или ловко косили под дорогих, или в самом деле такими были, а в аэропорт приперлись от сутенеров своих отдохнуть. Во всяком случае, сидят не как на работе, глазищами по залу не шарят. Кервуд и так после поста, скажем, а после соточки сосудорасширяющего кровь совсем взыграла — положил он на одну из двоих девушек глаз. Подсел к ним за столик, шампанского заказал, пошел съем полным ходом. Девчонки почуяли, что Кервуд — хороший денежный мешок, и уже готовы за ним хоть на край света. Кервуд себе взял ту, что получше, Диной зовут, а мне уж то, что осталось, — Катя. Хотя девка тоже классная, но попроще Динки. В конце концов покидали их в машину и поехали.

— Значит, одна Дина, вторая Катерина. А фамилии? Или хотя бы отчества знаете?

— Да нет, не принято как-то у дам такого рода занятия с первой минуты документы спрашивать и анкетные данные записывать. Имена спросили, свои назвали и — вперед!

— Тогда вам придется немного задержаться, будем делать фотороботы и вспоминать особые приметы, если есть, — заметил Слава Грязнов с таким видом, будто он безумно сожалеет о том, что у господина Андриевского будет непредвиденная задержка.

— Вообще-то, — грустно улыбается тот, — у меня на вечер были другие планы… Нет-нет, не подумайте чего, просто дела по работе. Знаете что, у меня в куртке, в которой ехал вчера вечером, книжка записная, и туда я телефон Катерины записал. Можем мы с вами договориться так, что я сейчас заскочу домой, разыщу ее телефон и позвоню вам? Если не найду, то сегодня после двадцати одного часа или завтра с утра я в полном вашем распоряжении. Такой вариант возможен, а? Мы же с вами коллеги по большому счету!

Я посмотрел на Славу, тот — на меня. Андриевский внушал мне доверие. К тому же в любом случае неизвестная нам Катерина нужна разведчику-теоретику, чтобы подтвердить его показания. А в том, что сделает это, не было никаких сомнений: у них было достаточно времени, чтобы договориться обо всем, в том числе и о том, что говорить, а что не говорить следователю. Если, конечно, им есть что скрывать. Нам нужны были их показания, чтобы попытаться найти хоть какие-нибудь зацепки, детали, которые позволили бы продвинуться пусть не в поиске преступников, но хотя бы в установлении их личностей.

— Хорошо, Юрий Владимирович, такой вариант нас устраивает, — соглашаюсь я.

После чего Андриевский весьма дотошно вычитывает написанный мной протокол, как положено, расписывается на каждой странице и уходит со словами:

— Тогда я не прощаюсь.

Когда мы остаемся вдвоем, Слава спрашивает:

— Ну как он тебе?

Пожимаю плечами:

— Ты знаешь, не распробовал. С одной стороны, вроде не врет, кое-что из того, что он говорил, я от Меркулова слышал. Но вся эта история какая-то уж очень туманная…

— Как все истории в их конторе, — добавил Слава.

— Может быть. Поэтому пошли они набок с их секретными операциями! Наше дело установить и по возможности изловить тех, кто американца пристрелил.

— Установить — установим, а вот достать — не знаю, — заметил Грязнов. — У нас же теперь государственных границ — за каждым тыном. Сделают свое дело — да и свалят в ту же Чечню. Попробуй достань оттуда!

— Если Родина прикажет, Слава… — тихо и полушутя говорю я.

— Да уж, за ней не заржавеет!.. Ладно, пойду в дежурку, в буфет загляну. На тебя брать что-нибудь? Будешь ждать, что этот соловей из Ясенева пропоет, или домой поедешь?

— Буду ждать. Что-то ты как будто с предубеждением про нашего друга говоришь?

— По привычке, Александр Борисович. Обычная человеческая ошибка — переносить мнение об одном человеке из конторы на всех ее представителей и на контору в целом. О, видишь, как насобачился формулировать, отчеты сочиняя!

8

Я одобрил предложение Грязнова, обратиться к водителям, проезжавшим в злополучный вечер по Минке, хотя особых надежд на этот путь поиска свидетелей не возлагал. Тем не менее прозвучавшее по радио объявление принесло свои результаты. После обеда, ближе к вечеру, стали звонить и приходить люди. Помощники Грязнова детально опрашивали каждого. Через полтора часа мы имели более-менее похожие описания преступников и совершенно бесполезные фотороботы. И это вполне естественно: во-первых, было уже темное время суток, во-вторых, ребята с автоматом отнюдь не желали понравиться или запомниться кому бы то ни было. Скорее, наоборот.

И вот что мы имели в конце концов. Один — ярко выраженный кавказец, но не армянин или азербайджанец, скорее грузин или чеченец. Уже, как говорится, теплее. Рост выше среднего, производил впечатление физически крепкого человека. Небрит, нос крупный, но не чрезмерно. Глаза блестят. Ничего себе примета, ночью у всех глаза блестят, кто на свет смотрит. О прическе и форме бровей и лба никто ничего не сказал, потому что до самых глаз была натянута черная вязаная шапочка. Таких по московским рынкам сотни ошивается.

Второй — ярко выраженный славянский тип с обветренным, небритым лицом. Но если кавказцу его синеватая небритость брюнета придавала некий шарм, то на красном лице второго серая щетина выглядела неопрятно. Одет он был в куртку и джинсы. Почти на глаза натянута такая же, как у напарника, шапочка. Единственной особой приметой, будь это год восьмидесятый, можно считать то, что он прилично стреляет из автомата. Но в наше лихое время хороших вояк развелось больше, чем людей, читавших Пушкина.

Мы со Славой вынуждены были признать, что пока у нас нет ощутимых результатов, хотя кавказский след, как основная версия, имел все больше шансов на дальнейшую разработку. Это значит, что в первую голову нам нужно работать с Андриевским. Возможно, он не говорит всей правды о своей личной миссии в Чечню. Я слышал, что республика напичкана сотрудниками Федеральной службы контрразведки. Почему не предположить, что и у разведчиков могут быть в той стороне свои интересы? Может быть, пули, посланные вдогонку «вольво», предназначались не американцу, а нашему веселому эрудиту? Нет, все меньше и меньше надежд питал я на скорое раскрытие этого дела. Был бы Кервуд какой-нибудь фирмач, убили бы его из-за денег — все ясно. А то разведчики, да еще и непокорные горцы!..

Когда зазвонил городской телефон, Славы не было в кабинете, поэтому трубку снял я.

— Алло? Это Александр Борисович? Андриевский вас беспокоит.

— Нисколько вы нас не беспокоите, Юрий Владимирович. Узнал вас. Чем порадуете?

— Да, кое-какие новости есть. Нашел я телефон той Кати, позвонил и как раз напал на нее. Она немного напугана, сами понимаете… В общем, она попросила, чтобы я тоже присутствовал при вашей с ней беседе. Это ничего?

— Нет, конечно, пожалуйста.

— Она снимает комнату на Сиреневом бульваре и часа через два будет на месте.

— Хорошо. Куда за вами заехать? В Ясенево?

— Нет, я сейчас на Лубянке, так что подскочу сам. Если не смогу, позвоню. До встречи!

Вернулся Слава. Я рассказал ему о том, что звонил Андриевский. И он поделился последними новостями коротко, но исчерпывающе:

— Ни хрена! Никто ни в одну больницу из интересующих нас людей не обращался по поводу огнестрельных ранений!

— Ну давай допустим, что убийца тоже не дурак, — мягко говорю я расстроенному Славе. — Сейчас на каждом углу частные и хозрасчетные медики практикуют. Если их попросить и просьбу позолотить, сделают все что надо и не станут никуда сообщать. Это опять же подтверждает, что попутчик Кервуда господин Андриевский вряд ли был сообщником убийц, он бы не повез раненого в государственную больницу.

— Это еще вопрос! — недоверчиво покрутил головой Слава.

— Ладно, Фома неверующий, это даже хорошо, что у нас нет единодушия на данном этапе расследования. С твоего позволения я заскочил бы домой, обед принял. Слушай, поехали со мной, а? Поедим как люди, потом можно будет хоть всю ночь исповеди путанок слушать.

— Нет, спасибо, в другой раз, — отказался Грязнов. — Во-первых, надо сидеть здесь, мало ли что, вдруг выплывет что-нибудь. Во-вторых, жена твоя подруг начнет мне сватать.

— Давай я скажу ей! Она из лучших побуждений… — слегка растерялся я. — Я ей намекну, и тема будет закрыта.

— Я не поэтому, Саша, — покачал головой Грязнов. — Знаю, что Ирина хочет мне помочь. Только не думаю, что будет толк с этого, только женщину хорошую подставит.

Семь лет назад Слава Грязнов развелся со своей женой, хохотушкой Верой. Из этой женщины бил неиссякаемый оптимизм, замешенный на здоровом эгоизме. Душа жаждала спокойной и веселой жизни, а разве может быть жизнь спокойной у оперуполномоченного уголовного розыска? А если учесть при этом, что Верка Славу любила по-настоящему и переживала за него каждый раз, когда он срывался на задержание, становится понятно, что долго она такую жизнь выдержать не могла. Слава комплексовал по этому поводу и считал себя одного во всем виноватым. Себя и свою работу. Этот собачий труд можно было ненавидеть — он того заслуживал, но было за что и любить — за риск, остроту ощущений и не такие уж редкие минуты триумфа. Одно лишь было невозможно — исполнять эту работу равнодушно и спокойно, как башмаки ремонтировать.

Вся наша поредевшая и разбросанная по Москве шайка друзей — Меркулов, Романова, Моисеев и я, — все мы очень переживали за Славку, но помочь не могли, да и не так просто ему нашу помощь было оказать. Гордый человек!

— Ладно, — говорю, — оставайся, коли так, но ты не прав.

— Знаю, — отмахнулся Грязнов. — Привет своим передавай.

9

Машина, в которой сидели, не считая водителя, мы со Славой да Юрий Андриевский, ехала по Стромынке. Грязнов прихватил с собой маленький японский диктофон, чтобы записать показания Катерины. Вообще-то муровцы были оснащены отечественной аппаратурой, и, как правило, наши диктофоны были более громоздки и менее надежны. К тому же высокий, симпатичный да еще и усатый Вячеслав Грязнов любил щегольнуть, что бы, как он сам объяснял, форма соответствовала содержанию.

Юра Андриевский решил, наверное, что самое время напомнить нам, что в Службе внешней разведки работают люди с чистыми руками и стерилизованной совестью. Он долго и нудно объяснял, сколько моральных и нравственных мук он вынес, когда ради выполнения долга вынужден был вежливо общаться с людьми, с которыми в обычных условиях он не стал бы вообще разговаривать, даже грубо. Очевидно, его нужно было понимать так, что и с Катериной он спутался только для того, чтобы ни на шаг не упускать из виду пройдоху Кервуда.

Нам-то по большому счету было все равно — верен Юрий своей жене или нет. Мне кажется, он тоже это понимал. Наверное, постоянная потребность объясняться и все объяснять сформировалась в нем за время работы в конторе.

— …Только девчонок напугали. Когда этой Катьке звонил, мне показалось, что она немного навеселе. Стресс, что ли, снимает, — делился сомнениями Андриевский. — Вам, наверное, лучше, если она пьяная, Александр Борисович? Пьяные они болтливые, да?

— Не всегда. Какие-то особо важные для себя вещи человек, в том числе и женщина, не выбалтывает в любом состоянии опьянения. Для того чтобы заставить говорить, существуют специальные средства. Но это скорее по вашей части, Юрий Владимирович!

— Обижаете! Я — теоретик.

— С чего вы взяли, что обижаю. У вас такая специфика работы. Не только ведь в КГБ психотропные средства применяют. Военные, политические и экономические интересы государства выше прав человека, не так ли?

— Вы ерничаете?

— Ни в коем случае! Мне кажется, я высказал аксиому. Другое дело, что внутренняя убежденность в том, что это неправильно, могла помимо моей воли окрасить голос не теми тонами, которые вы хотели бы услышать.

— Ловко это вы завернули, Александр Борисович, только предубежденность ваша по отношению к разведке чувствуется. Наверное, к вашим собственным впечатлениям прежних лет прибавились впечатления от книг Игоря Кулагина. Ему хорошо изобличать теперь, когда разоблачители в очереди стоят, чтоб в обойму попасть!

— Вы его осуждаете?

— Естественно! Судите сами: когда творилось то, о чем он пишет, где был сам генерал Кулагин? Участвовал во всех делах или, в лучшем случае, молча стоял рядом. Красивая позиция? Во-вторых, как бы вы и ваш товарищ из МУРа отнеслись к своему товарищу по службе, который вдруг начал бы на каждом углу рассказывать о секретных аспектах вашей работы: о системе агентурной сети, методике допроса и прочей кухне, не предназначенной для всеобщего обозрения.

— Вот тут я с вами согласен, — мрачно кивнул Андриевскому Слава.

— Видите! — с победным видом повернулся ко мне Юрий.

— Вижу, — ответил я. — И со многим согласен. А спорю так, из-за характера.

Мы медленно ехали по нужной нам улице, Андриевский всматривался в стены домов, проплывающих мимо, искал нужный номер.

— Кажется, здесь.

Мы вышли из машины втроем, вошли в темный голый дворик. Однако с первого захода в нужную квартиру не попали. Во дворе уходили в глубь жилого массива еще несколько пятиэтажек, помеченных, по-видимому, только на почтальонских картах (если такие у них имеются) литерами А, Б и В.

И вот мы на четвертом этаже у дверей под номером четырнадцать. Слава Грязнов нажимает кнопку звонка. За тонкой дверью слышится переливчатый сигнал.

В двери глазка нет, но никто не спрашивает у пришедших, кто они и зачем, никто не открывает дверей не глядя, как поступают люди бесшабашные, а проституток можно, наверное, отнести к людям рисковым.

— Как вы сказали: она комнату снимает? — спросил Слава у Андриевского.

Тот немного помедлил, припоминая:

— Кажется, так. Она назвала адрес и сказала: я тут комнату снимаю.

— Тогда не складывается…

— Почему? — спросил я.

— Саша, расположение квартир в доме таково: слева на площадке — трехкомнатные, следом — однокомнатные, потом — две двухкомнатные. Четырнадцатая — однокомнатная. Здесь можно снимать только кухню, чулан или балкончик, если имеется.

— Она не могла вас обмануть? — спрашиваю я.

— Могла, почему нет. Я не Ален Делон.

— Хороши мы будем возле этой двери, если она нас надула! — хмыкнул Слава.

Андриевский постучал кулаком в дверь, крикнул:

— Катя! Открой! Это Юра!..

Я услышал или, может, мне показалось, как за дверями соседей началось какое-то шебуршанье — соседи прильнули к дверным глазкам и замочным скважинам: опять что-то происходит в их затхлом, пропахшем мочой и кухней подъезде.

— Идиотская ситуация, — вздохнул Андриевский.

— Пока еще нет, — откликнулся Слава. — Вот когда замок ломанем, а за дверями божий одуванчик с вязаньем в руках окажется — вот тогда да, будем идиотами выглядеть. Помолчите-ка минутку!

Слава прильнул ухом к двери, послушал.

— Кто бы там ни жил, сей человек занят водными процедурами, вода в ванной комнате шумит характерно.

— Почему не открывают тогда? — недоумевал Андриевский. — Мы же звоним, стучим как…

— Про идиотов больше не надо! — быстро перебил его Грязнов. — Возможно, человек моется не один.

— Ну так что делать будем? — хмуро спрашиваю я.

— Вот вы, Александр Борисович, зарисовываетесь здесь явно нелепо. Солидный человек, работник, можно сказать, почти правительственных структур, а стоите с портфельчиком у дверей проститутки с аэропорта! — балагурил, чтобы не материться, Грязнов. — Были бы тут какие-нибудь репортеры из «Таймс» — вот вам и пожалуйста, клубничная сенсация!

Добродушно ворчу в ответ:

— Моли Бога, чтоб это ее дверь была! Скандал — это тоже популярность. А вот если мы не найдем никого и ничего, то на рынке шинелишки свои будем продавать, чтоб на хлеб сотенок насшибать!

— Веселые вы ребята! — восхищенно произнес Андриевский.

— Это от отчаяния, — пояснил я.

— Понимаю, — потупился он.

Наверное, чувствует себя неудобно оттого, что пусть и невольно, а нас подвел.

Но Грязнов, наш суперсыщик, почему-то не торопился уходить от квартиры номер 14. Прирожденный розыскной талант плюс опыт выработали в нем своего рода оперативное чутье.

— Ну что, Саша, ломаем под мою ответственность? — спросил он шепотом.

Так же негромко отвечаю:

— Давай уж под мою. У меня ее немножко больше…

— Понял.

— Юрий Владимирович, — говорю нашему попутчику, — мы сейчас будем нарушать закон, проникать в эту квартиру без ордера и разрешения хозяев. Может быть, вам не хочется при этом присутствовать?

У Андриевского в глазах мелькнуло, как мне показалось, радостное удивление.

— Хотелось бы вас послушаться, Александр Борисович, — молвил он. — Но потом трудно будет уважать себя в вашем присутствии.

Ничего не попишешь — сказано было хорошо.

Тем временем Слава, не признававший ни кейсов, ни портфелей, ни сумок через плечо, порылся в больших карманах кожаного пальто и извлек оттуда набор отмычек. Этот инструмент Слава отнял у известного квартирного вора Васи Листратова, дав тому честное слово, что вернет вещь, стоящую больших денег, как только Вася отсидит свое. Но срок его уже кончился, а Листратов что-то в наших краях не показывался. Может, сгинул где-нибудь. В зоне жизнь человеческая недорого стоит.

Грязнов изучил замочную скважину. Выглядело это со стороны довольно комично — будто высокий солидный мужчина в хорошем пальто занимается предосудительным делом: подглядывает за жильцами. Правда, тем из соседей, кто терпеливо переминался, прильнув оком к линзе дверного глазка, недолго пришлось наслаждаться непривычной картиной. Слава нашел подходящую основу, сунул ее в замочную скважину, покрутил туда-сюда — и дверь открылась. Простенький замок, никаких дополнительных цепочек и запоров. Не боятся хозяева или, может, брать у них нечего?

В прихожей, кроме встроенного обшарпанного шкафа, зеркала на стене и табуретки, ничего нет. Да-а, будет смех, если тут и правда какая-нибудь нищая пенсионерка последние дни доживает. Но нет, нет в квартире того стойкого, неприятного приторного запаха, который сопровождает одинокую старость. Из комнаты пахло приличной косметикой, сигаретным дымом и, кажется, спиртным.

Так и есть. В комнате из мебели диван, два кресла, телевизор на тонкой ножке, журнальный столик, на котором в живописном беспорядке располагались: пустая бутылка из-под шампанского, на три четверти опустошенная литровая бутыль водки «Кремлевская», мельхиоровая стопочка, хрустальный бокал, потерявшие форму и золотистый блеск шпроты на тарелке и кроме истерзанных рыбьих тушек орудие глумления — вилка, завершали сей натюрморт пепельница, полная окурков, полупустая пачка сигарет «Кэмел» и зажигалка.

Все свидетельствовало о том, что хозяин или хозяйка, скорее всего, развлекали себя сами, после чего отправились на водные процедуры.

Вслед за Грязновым мы с Андриевским заглянули на кухню. Здесь, как и в прихожей, мебелишка была убогая, зато, всунутый в угол, утробно и уютно гудел большой белый, совсем новый холодильник. Слава не преминул заглянуть в обе камеры, морозильную и собственно холодильник. В морозильнике, в пластиковых тарелочках, запаянных целлофаном, лежали ягоды. В холодильнике на полках — яркие банки, баночки, бутылочки и бутылки. Судя по всему, человек живет здесь недавно, не бедный человек, семьей не обремененный, скорее всего, молодая женщина. Как говорится в одной игре, уже теплее.

Вода в ванной комнате текла негромко, странно даже, как это Слава умудрился услышать журчание еще на лестничной площадке. Однако та, что была в ванной, явно пыталась превратить это казенное помещение в парилку. Светло-серая дверь аж запотела местами снаружи, сквозь щель пробивались облачка пахнущего разогретым железом пара.

— Что она там, пастеризует себя? — спросил поднаторевший после женитьбы в домашнем хозяйстве следователь Турецкий А. Б.

Сделал я это, нужно признаться, не подумав, просто потому, что начали давить нехорошие предчувствия.

Юра Андриевский сунулся было к двери ванной, восклицая:

— Катя, ты что, не слышишь?!..

Но Грязнов вдруг оттолкнул Андриевского, рванул ручку. Негромко затрещав, запор вырвался из державших его на двери скоб, и мы отступили на шаг от проема — такое густое облако пара вырвалось из ванной комнаты.

Там внутри капало отовсюду — со стен, с трубы, огибающей полстены по периметру, даже с потолка, — столько пара уже успело сконденсироваться в водяные капли.

Но первым делом смотрели мы не на урон, нанесенный ванной комнате, мы смотрели в саму ванну. В ней лежала почти невидная за паром молодая обнаженная женщина. И скорее всего, она была мертва.

Матерясь и прикрывая рукой шапку от бесперебойно падающих сверху капель, Слава одним прыжком достиг кранов и закрутил оба намертво. Потом, помедлив, открутил кран с холодной водой.

— Так быстрей пар сойдет, — объяснил нам, хотя мне и так было понятно.

— Она что, мертвая? — побледнев, спросил Андриевский.

Слава, выйдя в прихожую, разделся, вернулся и тогда ответил:

— Боюсь, что да. — Потом профессиональный цинизм дернул за язык: — Первый раз вижу такой изуверский способ самоубийства — сварить себя в ванне! — Но, взглянув на ошарашенное, расстроенное лицо Андриевского, добавил: — Прошу прощения. Шутка была неуместна.

— Нет-нет, ничего, я понимаю… Но неужели?..

Я решил, что это зрелище и последующие оперативные мероприятия и процедуры для шпиона-теоретика слишком сильное испытание, и сказал ему:

— Юрий Владимирович, боюсь, что ваше присутствие уже не понадобится. Через несколько минут здесь будет дежурная группа, так что будет не до вас. Вы согласны?

— Да, наверное…

— Поэтому у меня к вам просьба: спуститесь вниз, скажите водителю, чтобы вызвал дежурную группу по этому адресу, и скажите, что я просил его, чтобы он отвез вас, куда вам надо.

— Хорошо. Всего доброго… ой, что это я! Извините!..

Поначалу не попадая в рукава, он оделся и выскочил за дверь.

Слава обронил, закуривая сигарету:

— Жидковат мужик для внешней разведки!

— Да и внешняя разведка уж не та, — откликнулся я.

— Ну тебя! — беззлобно сказал Слава. — Нет чтоб молчанием одобрить выводы и самостоятельные суждения своего товарища!

— Не сердись, — говорю ему. — Ты же знаешь, что кресло, имея дело только с седалищем человека, часто удивительным образом меняет его психологию.

— Могешь! — одним словом оценил мои способности в схоластике Слава и не без издевки добавил: — А теперь, почтенный муж, вернемся к нашему повседневному дерьму!

Я его понял, и любой поймет нас, из тех, конечно, кому частенько доводится видеть работу смерти. Нормальному человеку к этому нельзя привыкнуть, а своеобразной защитой от нервного срыва служит легкий словесный цинизм. Кому-то взглянуть на мертвое тело невмоготу, а нам приходится с ним работать.

Мы со Славой вернулись в ванную комнату и склонились над трупом. Теперь я понял, с чего вдруг Вячеслав ляпнул об изуверском самоубийстве. Мертвая женщина в мутной горячей воде, вся красно-желтая, бесстыдно раскинувшаяся в агонии, она действительно напоминала сваренную в кипятке. Вернее напоминала бы, если бы слезла кожа. А так она была просто распаренная сверх всякой меры.

— Захлебнулась? — спросил я.

— Скорее всего. Или захлебнули.

— Следов борьбы не заметно.

— Это еще ни о чем не говорит.

Над ванной поднимался теперь вместо пара какой-то отдаленно знакомый, неприятный запах.

— А чем это?.. — спросил я и выразительно покрутил носом.

Вячеслав наклонился еще ниже, чуть ли не к самому лицу покойницы, и, повернувшись ко мне, коротко пояснил:

— Рвота.

— Может, девочка надралась до зеленых соплей от горя или от страха, что вероятней, полезла в ванну, тут ей стало дурно и — фатальный исход?

— Возможно, — согласился Слава. — И хорошо, если так. А если она узнала кого-нибудь из налетчиков? Они ведь в одной кодле тусуются — проститутки, бандиты и прочие криминальные элементы. В общем, вскрытие покажет. Давай пошмонаем тут по горячим следам.

Слава хмыкнул, уловив в своих словах двойной смысл — мы ведь стояли возле горячей ванны.

Вячеслав занимался одеждой, обувью погибшей, заодно выискивал хоть что-нибудь, что могло бы навести на какой-нибудь след. Он внимательно осмотрел все окурки в пепельнице: есть ли помада, какая, какой прикус на фильтре.

Я с другой стороны захламленного стола изучал обнаруженные на нижней столешнице журнального столика бумаги, сложенные в коробку из-под обуви.

Здесь было все для того, чтобы установить личность хозяйки квартиры. Вот, например, паспорт на имя Мещеряковой Екатерины Николаевны, уроженки Белгорода, 1970 года рождения. С фотографии смотрела на меня милая, симпатичная девчушка с добрыми смешливыми глазами. Она не была супермоделью, но с ума сводила, наверное, многих. Теперь то, что от нее осталось, остывало в ванне в ожидании судмедэксперта. А вот аттестат о среднем образовании. Оценки средние. Ну что ж, не всем в Софьи Ковалевские идти… Нет, вернемся к паспорту, полистаем. Особых отметок нет, штампа о заключении брака нет, детьми тоже не успела обзавестись. Прописка — прописана на Шаболовке, в общежитии, судя по штемпелю «временно».

Что же она здесь, в гостях? Снимает квартиру? Тогда у нее крутые заработки должны быть. Я пометил себе в блокноте, что надо узнать в первую очередь, кому эта квартира принадлежит, где ее хозяин и когда, кому, на сколько сдал свою жилплощадь.

В дверь требовательно позвонили.

Это прибыла оперативная группа, и в квартирке сразу стало тесно и душно. Я, прихватив с собой коробку, переместился в угол дивана. Ничего представляющего серьезный интерес в коробке не нашлось. Фотокарточка светловолосого юноши с таким же незамутненным взором, какой был когда-то у Катерины. На всякий случай отложил ее в сторону. Конечно, маловероятно, что некогда влюбленный мальчик, обнаружив, как низко пала королева его мечты, утопил любимую в горячей ванне. Не зря писатели-детективщики не любят таких банальных мелодрам. Но опыт показывает, что в жизни как раз всегда есть место таким страстям. Только финалы в жизни чаще бывают трагикомичны, такие трудно описывать высоким стилем.

Неровно вырванный листок из школьной тетради. На нем Мещерякова второпях начала писать письмо родителям. И тут очередная банальность. Хвастается, что успешно учится в техникуме, подрабатывает в хорошем месте и все у нее отлично. В некоторых вопросах она была аккуратисткой. В частности, в письме сверху, перед тем как написать «Здравствуйте», была проставлена дата полугодичной давности.

Маленькая, изящная записная книжка с вставляющейся в переплет ручкой и замочком. Стильная вещь и дорогая. Ее я тоже заберу с собой.

Члены оперативной группы работают немного нервно, хотя и старательно. Они пытаются посмотреть всюду и в то же время не обеспокоить меня, шишку из Прокуратуры России. Ставлю себя на их место и понимаю, что им тяжело не замечать меня. Забираю все бумаги и документы, которые меня заинтересовали, нахожу Грязнова, говорю ему, что подожду его в МУРе, и выхожу из квартиры. Следом за мной выносят накрытое простыней тело. Я пытаюсь пропустить санитаров, но на крутой узкой лестнице «хрущевки» невозможно ни разминуться, ни развернуться. Так мы и спускаемся: сначала я, а вслед за мной, как и положено — ногами вперед, плыла на жестких носилках Катя Мещерякова.

10

Время — ночь. Мы сидим со Славой в его кабинете, пьем горячий крепкий чай, почти чифирь. Мы печальны, потому что по всему выходит, что Мещеряковой помогли умереть.

Согласно показаниям соседей, Мещерякова появилась в этой квартире месяца два назад. До тех пор жилплощадь занимала одинокая старушка-пенсионерка Авдотья Кузьминична Голубева. Где-то в начале года к старушке стали периодически заглядывать молодые хорошо одетые люди, приносили продукты, лекарства, один раз привезли с собой врача. Потом Голубева засобиралась куда-то, то ли племянница у нее нашлась, то ли еще какая-то родственница. Уехала бабка — и с концами.

В начале осени приходила какая-то дамочка, из молодых да ранних, привела с собой слесаря из жилищно-эксплуатационной службы, посмотрела квартиру и ушла. А вскоре после нее появилась Мещерякова, своим ключом открыла дверь, вселилась, на следующий день привезла кое-что из обстановки и зажила. С соседями активно не общалась, поначалу здоровалась со всеми, потом только с теми, кто отвечал на приветствие. Когда кто-то спросил у нее про Голубеву, Мещерякова спокойно ответила, что такой не знает, квартиру снимает по договору у женщины, но фамилия ее совсем не Голубева.

Со временем мы, конечно, узнаем, у кого снимала квартиру Мещерякова, как стала хозяйкой неизвестная пока дама. Однако я чувствовал, что дело тут такое же нечистое, как и фирма «Геронт-сервис». Дело это сидит у меня в печенках уже полгода. Директор фирмы и бухгалтер сидят в следственной тюрьме и дают показания, а еще один, правда, в бегах.

Из заключения медицинской экспертизы нам известно, что Мещерякова захлебнулась в ванне. Причем захлебнуться она могла как от воды, так и от рвотных масс — и то, и другое обнаружено в легких и в желудке. Именно последнее обстоятельство и заставляет нас признать, что в ванну она села сама или ей помогли. Если учесть содержимое желудка, Мещерякова пребывала в средней степени опьянения. Анализ же крови показывал, что степень эта сильна, аж до критического состояния. Это противоречие разрешилось, когда при более тщательном обследовании тела на левом предплечье погибшей были найдены следы от инъекций. Так как в крови и тканях не было обнаружено никаких химикатов, кроме этилового спирта, можно предполагать, что кто-то вводил Мещеряковой в вену алкоголь. А значит, дело мы имеем не с несчастным случаем, а с убийством. И казалось мне, что не районная прокуратура будет заниматься делом Мещеряковой. В той среде, где вращалась до последнего времени Катя, убивали просто и более эффективно. Хотя насчет эффективности я, кажется, перегнул, эффект и в этом случае достигнут нужный.

Тот, кто помог Мещеряковой отправиться в иной мир, все проделал аккуратно и тщательно, не оставил ни малейшего следа своего пребывания в квартире. Но дотошный Слава Грязнов установил, что в посудном шкафчике в то время, когда мы работали в квартире, вся посуда была сухая, давно мытая, за исключением одной тарелочки и одной мельхиоровой стопочки. Гость Кати не пил шампанского, можно предполагать, что это был мужчина. Можно еще и потому, что уколы водки делались не очень аккуратно, один раз этот «медик» даже в вену не попал, выпустил всю дозу просто под кожу.

Я понимал всю сложность задачи, которая стояла перед розыскниками. Если сейчас, в ближайшие часы, не удастся найти зацепку, какой-нибудь след, подсказку или неожиданного свидетеля, дело может зависнуть, стать глухим. Сложность была еще и в том, что убита не обычная гражданка, которая вся на виду и любое отклонение от общепринятых норм жизни или поведения будет тут же замечено соседями, коллегами. У Кати вся ее жизнь и, так сказать, деятельность, были сплошным отступлением от нормы. А ее коллеги по ремеслу лишнего не скажут, даже если знать будут, кто Катюшу «замочил» и за что.

И еще один момент всплыл в показаниях любопытных соседей. Сегодня вечером, часов после шести, в дверь квартиры четырнадцать звонил милиционер. Вошел, впустили, значит, а вот когда обратно вышел, никто не видел, все у телевизоров собрались сериал смотреть про чьи-то экзотические страдания. Какой из себя был милиционер, может, участковый? — допытывался оперативник. Может, и участковый, соглашалась соседка, да только у милиционера щека была подвязана, будто зубами мается. А в руке портфель квадратный, «дипломат» называется.

Слава звонил участковому. Тот клялся и божился, что в четырнадцатой квартире не был уже с полгода. Мотивировал тем, что дом спокойный — ни дебоширов, ни рецидивистов нет. Со своей точки зрения он был, конечно, прав, но нам от этого не легче.

Я перелистываю записную книжку Мещеряковой. В ней данью юношеской сентиментальности несколько белгородских адресов, пара записанных от руки телефонных номеров, ни один из которых в одиннадцать вечера не отвечает. Это довольно странно. В Москве часов в семь-восемь вечера звонить еще рано, а к полуночи все к ночлегу прибиваются. Хотя, как оказалось, не все.

Как и положено, телефон фирмы «Эдельвейс» в книжке аккуратистки Кати на странице, обозначенной буквой «Э». Причем контактный номер 812-12-12 вместе с изящной надписью просто вырезан из газетной страницы и вклеен на страницу записной книжки.

— Как ты думаешь, что она могла там покупать? — спрашиваю у Славы хотя бы затем, чтобы нарушить тягостное молчание.

Слава говорит непристойность, но я снисходителен, если бы не стеснялся, сказал бы первый что-нибудь похожее.

Но мой старый друг не только ругаться умеет. Он берет у меня из рук книжку, смотрит, затем изрекает:

— Ты не в форме, Саша! Ты не заметил самого главного. Здесь сказано: звонить круглосуточно. Бери-ка параллельную трубку, сейчас заказ сделаем.

Мы дружно подняли трубки, и Слава, заглядывая в книжку, набрал указанный в рекламке номер.

Сначала ответом нам были короткие гудки, что являлось косвенным подтверждением того, что фирма работает. Слава набрал еще раз и нажал на аппарате кнопку дозвона.

На этот раз дозвонились, после пары длинных гудков трубку сняли, молодой четкий, приятного тембра голос заученно произнес:

— К вашим услугам фирма «Эдельвейс».

— Добрый вечер! — с несвойственным ему похабным придыханием заговорил Вячеслав. — Что у вас сегодня можно заказать?

Мы со Славой рассчитывали, что фирмач сейчас преподнесет нам перечень услуг, записанный в уставе предприятия. Как бы не так!

— У нас все как обычно, — отчеканил тот же голос. — Что бы вы хотели?

— Что-нибудь экзотическое.

— Хм… — на секунду задумался парень. — Есть мальчик-негр, чудная пластика. Но это дорого!

Вячеслав сделал мне круглые глаза: мол, куда мы попали! Но это так, от легкой растерянности. И он, и я, мы, кажется, поняли, что за товар предлагается потребителю.

— А Катю можно? — продолжает придуриваться Слава.

На том конце провода возникла пауза, потом дежурный — а кто же он еще? — бросает коротко:

— Минуточку.

Через минуту, не больше, к трубке подходит другой, голосом построже:

— Что вам угодно?

— Я же сказал — Катю! — может, и непритворно раздражается Слава.

— Представьтесь, пожалуйста! — требует голос номер два.

Наверное, там принимают Славу за одноклассника Мещеряковой, которому та опрометчиво дала координаты своей работы, поэтому, когда Слава ляпает в трубку совершенно искренне: «Да Славик я», ответ звучит так:

— Слушай, Славик, нет сегодня Кати. И сюда больше не звони, а то лаптей в свою Рязань не унесешь!

На этом связь с «Эдельвейсом» прекращается. Но только телефонная.

— Итак, она звалась путаной… — пробормотал Вячеслав, потом спросил: — Ну что, поедем девочек снимать?

— Только баксов возьми на оперативные расходы!

— Ага! И бронепрезерватив в придачу! — хохочет Грязнов.

Я разделяю его радостное оживление: ощупью мы вышли на след, да на какой!

Слава быстро накрутил диск телефона:

— Алло! Володя? Привет, это Грязнов. Как дела? На спецмероприятие не собираешься? Собираешься? Оч-чень хорошо! Даю наводку… Что? Не «на водку», а «наводку» в одно слово! Сейчас будем! Он положил трубку и сообщил:

— Поедем с ребятами из двенадцатого.

Мы выходим и пешочком по ночному городу движемся в сторону Цветного бульвара.

11

В двух комнатках, заставленных столами и сейфами, тесно от народа. Здесь располагается двенадцатый отдел МУРа, созданный совсем недавно, в начале 1993 года. Название у него занудное — отдел по борьбе с притоносодержанием, сводничеством и распространением порнографии. Раньше такого отдела не было, впрочем, раньше не было в Москве и более трехсот различных притонов, бордельчиков и прочих мест общего пользования существами обоего пола.

Начальник отдела, майор Владимир Пронько, встречает нас, выслушивает короткий, лишенный эмоций рассказ Грязнова и добродушно басит:

— Это местечко я знаю, — вздыхает, — вот побывать не пришлось. А говорят, стильный бордельчик! Чем вам помочь, ребята? По документам это массажный кабинет, девки там совершеннолетние — не придерешься…

Он берет со стола папку, открывает. Там подшиты самые различные объявления, опубликованные в газетах. И среди них это:

«Лучший отдых для мужчин и женщин — это мы! Очаровательные девушки и мужественные юноши приедут к вам или примут у себя в гостях. Кабинет массажа и медитации «Эдельвейс». Контактный телефон 812-12-12».

— Мужественные юноши — это хорошо, — задумчиво промолвил Грязнов. — А если я тебе скажу, что они предлагают детей?

— Я тебе поверю, — кивнул Пронько. — Я тебе скажу, что возле Большого малолеток разбирают пачками.

— Знаю.

— …Однако ловим мы не всех любителей нежного детского тела. Ты понял мою мысль, Слава?

— Понял, — кивнул Грязнов и рассказал, как ему предлагали в «Эдельвейсе» негритенка.

Этот факт я тут же подтверждаю.

Майор Пронько кивает:

— Тогда другое дело. Попробуем на понт взять.

Он критически осматривает нас с Грязновым:

— Вы оба на роль клиентов не годитесь. Тебя, Слава, каждая собака в городе знает. А вы, Александр Борисович, за крутого педофила не проканаете, прикид не тот, да и не по чину вам. Боюсь, что и моих развратничков многие сутенеры знают. Ладно, попробуем новичка. Гена!

К нам подошел высокий мускулистый блондин скандинавского типа:

— Лейтенант Карпенко, — представился он.

— Ну Грязнова Славу ты знаешь, — сказал ему Пронько. — А это Александр Борисыч Турецкий из Прокуратуры России.

Геннадий сдержанно кивнул мне, чуть приподняв брови, что могло означать удивление пополам с недоверием. Между милицией и прокуратурой отношения всегда были немного натянутые. И хотя лично мне посчастливилось найти именно в МУРе лучших друзей, это исключение, вероятно, только подтверждало правило.

— Гена, — спросил Пронько, — ты можешь поговорить под Урмаса Отта?

В глазах у лейтенанта мелькнул озорной огонек, очертания его выразительных губ неуловимым образом изменились:

— Этта, Флатимир Серкеефич, нато попроповать…

Майор был доволен.

— Та-ак, сейчас мы тебя приоденем… Слава, одолжишь свое пальтецо на часок?

— О чем речь, Володя!

— Отлично! Шляпу возьмешь мою!

Единственная в отделе девушка, с погонами старшего лейтенанта, подсказала:

— Гена, надо, чтобы обувь была хорошая. Сейчас на это тоже обращают внимание.

Геннадий показал ей зимние импортные ботинки на толстой подошве:

— Такие подойдут?

Она кивнула, а Пронько бросил:

— Не осложняй, Марина! Ему только до прихожей добраться, а там бедные они будут!..

Майор пододвинул к Геннадию телефонный аппарат и папку с вырезками, ткнул пальцем в нужный номер:

— Ты гость из дружественной Швеции, они об этом сами догадаются, только разговаривай как Урмас. Заказывай мальчика. Черненького будут предлагать — после некоторого размышления бери. Набивайся приехать к ним на хату, у тебя, мол, в отеле условия не позволяют. Марина, включай магнитофон, разговор будем фиксировать!..

Когда все было готово, куранты в радиоприемнике пробили полночь, Геннадий набрал номер фирмы «Эдельвейс».

На этот раз линия была свободна. Когда там подняли трубку, выражение лица Геннадия опять изменилось.

— Топрый вечер, я хотел попатать ф «Этельфейс». Я попатал? О, оччэнь приятно. Мне рекоментофал этот телефон отин коспотин ф Осло. Я имею шелание получить бой… о, как это по-русски? Малчык? Та-а… Блэк? Хм. О, пусть. Это есть интрастин! Как я мог проехать? Немношко не быстро, я путу писать… Спаси-по…

Геннадий положил трубку и платочком вытер пот со лба.

Майор Пронько смотрел на него с восхищением:

— Артист! Слов нет! И чего ты с такими данными не в театр пошел, а в ассенизаторы подался?!

— Да ладно! — смутился парень. — Поедем, что ли? Они пацана уже в ванну отправили.

При слове «ванна» мы со Славой вспомнили Мещерякову, и веселье сползло с наших лиц.

Владимир Пронько связался с парнями из Госавтоинспекции, и те под честное слово дали напрокат задержанный до каких-то там выяснений «Мерседес-600» — немного помятый, но внушительный автомобиль.

Одетый с миру по нитке Гена сел на заднее сиденье, как это и положено боссу. Я — рядом с ним. А впереди за рулем оперативник и Грязнов в пиджаке рядом. Печка в автомобиле работала исправно, однако Гена заверил Славу:

— Пальто я тут же отдам, товарищ майор, как только шалашик этот разгромим.

— Не переживай, носи, — добродушно ухмыльнулся Грязнов.

Следом за нами по тому же адресу выехала еще одна машина, в которой нам в подмогу сидели пятеро оперов в бронежилетах и с автоматами. Сразу за воротами гаража они свернули в другую сторону. Их задача — подъехать к тому же дому с другой стороны вскоре после нас и быть готовыми быстро погасить любое сопротивление держателей притона.

Меня Слава Грязнов очень просил остаться, но я тащился следом, как назойливый и вредный младший брат за старшим. Все дело в том, что там, наверху, куда вслед за собой увлек меня Меркулов, работа была солидная, кабинетная. И хотя там было не легче, а чисто моральная, психологическая усталость даже покруче, чем в городской прокуратуре, я, как человек еще сравнительно молодой, иногда скучал по такой вот конкретной работе, когда схватка хитрости и интеллекта начинается непосредственно после погони и задержания. Может быть, мне нужно бы пойти работать сыщиком, как Слава. Но тут уж, как говорит мой сосед, зажиточный слесарь-сантехник: кто на что учился, тот тем и подавился.

Мы въехали под арку во двор. Здесь было темно и тихо. Даже шпана разбрелась по квартирам спать. Оперативники пристально осматривали все слабо освещенные двери подъездов.

— Как думаете, нас пасут? — спросил негромко Грязнов.

— По идее должны.

— Какая квартира? Двенадцатая? Тогда у них пара окон во двор выходит. Могут прямо оттуда просматривать.

— Ну че, тогда пойду я? — предположил Гена.

— Давай, — согласился Слава. — Только идем красиво и, пожалуйста, хоть первые тридцать секунд не чёкай!

Гена усмехнулся, а Слава, как заправский слуга, выскочил из машины, чуть ли не шаркая от почтения, прильнул к задней дверце, открыл ее и отшагнул в сторону, пропуская важного гостя.

Геннадий важно вылез из «мерседеса», чуть брезгливо оглядел двор и направился к подъезду номер один. Слава, как заправский бодигард, он же телохранитель, шагал чуть сзади справа, настороженно зыркая по сторонам.

Они скрылись в подъезде, а для нас потянулись томительные минуты ожидания. Правда, это продолжалось, к счастью, недолго — минут десять, не больше.

Притушив фары, во двор въехал «жигуленок» с парнями из команды Пронько. Водитель «Жигулей» остался присматривать за обоими автомобилями, а мы всей гурьбой направились к двенадцатой квартире.

Меня парни ненавязчиво, но успешно оттерли в тыл своего маленького отряда, кто-то на ходу дал добрый совет:

— Если начнется стрельба, сразу падайте ничком и откатывайтесь в сторону.

Мне хочется сказать ему, что меня уже несколько раз убивали, причем по-всякому, но это было неуместное в данную минуту хвастовство, и я негромко говорю:

— Спасибо.

Останавливаемся на лестничной площадке. Двое оперативников контролируют два лестничных пролета и заодно двери соседних с двенадцатой квартир. Один из парней майора Пронько нажимает кнопку звонка.

Дверной глазок на секунду темнеет — кто-то смотрит в окуляр. За дверью приглушенная возня и — молчание.

Оперативник снова требовательно звонит и для верности стучит тяжелым кулаком по гулкой, обитой двери.

После минутной тишины с той стороны дверей доносится недовольный преувеличенно сонный голос:

— Чего надо? Головой постучи!..

— Откройте, угрозыск!

— А че вам надо, угрозыск?

— Проверить поступивший на вашу квартиру сигнал. Немедленно откройте!

— Ты закон о неприкосновенности жилища читал, розыск? Санкцию принес от прокурора?

Я протолкался к двери, поднес к линзе глазка свое раскрытое удостоверение:

— Следователь Прокуратуры России Турецкий. Попрошу открыть работникам милиции!

За дверью опять возня. И вдруг раздается преувеличенно громкий, разухабистый, «пьяный» голос Славы Грязнова:

— Да чего вы ссыте, мужики?! Нехай засунут сюда свои носяры. У моего дурачка-извращенца дип… дип-ло-мати-ческая… о! Неприкосновенность!..

Глухой звук, с каким крепкое тело помимо своей воли ударяется о твердую поверхность, — и дверь распахивается. В прихожей нас встречают Слава и два служителя здешнего филиала фирмы «Эдельвейс». Причем один из служителей лежит на полу в бессознательном состоянии. А второй, увидев, как сразу протрезвевший Слава деловито присоединяется к розыскникам, сникает. Совсем ему становится нехорошо, когда из комнаты выходит Гена, совершенно одетый, и выводит перед собой перепуганного мальчишку лет девяти, с темными курчавыми волосенками и шоколадным цветом кожи. Он испуганно косится красивыми выпуклыми глазами на хозяина и старается держаться поближе к Геннадию.

Две другие комнаты закрыты изнутри на засовы.

Озоруя, Слава стучит в одну и в другую дверь, громко предупреждает:

— Оденьтеся и отопритеся, граждане отдыхающие! Проведем перекличку и проверку паспортного режима!

Потом подходит ко мне и рассказывает:

— Хорошее место! Был бы моложе, пошел бы. Девушка стоит шестьдесят баксов в час, а за Максимку этого, — он кивком указывает на мальчишку, — за мальчишку Гена им двести зеленых в час должен был отдать.

Нехотя, будто со скрипом, открываются двери комнат, выходят сначала наспех одетые барышни, с вызовом и без особого смущения поглядывающие на милиционеров. Следом за ними два молодых человека выползли, волоча ноги и сильно щурясь, то ли от яркого света, то ли от стыда. Оба в костюмах и при галстуках, но один впопыхах повязал свой аксессуар задом наперед — нижней, узкой половиной галстука наружу.

Двое понятых, средних лет работяга и его жена, во все глаза смотрят на происходящее. Причем глава семьи перед сном, видно, хорошо принял. И теперь, частично пребывая в алкогольной нирване, кроет всех этих б…, п…, с… и т. д. во весь свой луженный в горячем цеху голос. Один из офицеров, тот, что к ним поближе, борясь с приступами смеха, пытается его урезонить.

Слава Грязнов сразу берет в оборот одного из пастырей спальных девочек, а я подхожу к проституткам.

У Славы и у меня фотографии Мещеряковой.

— Как вас зовут? — спрашиваю у девушек.

— Вам зачем? — опасливо интересуется одна.

— Малышка! — рявкает ей Слава. — Этот прокурор может отправить тебя в такую светлую морозную даль, что у тебя навсегда отмерзнут твои рабочие органы! Колись, зараза, быстрей, может, он тебя и простит! Это «важняк»!

Девочки Толстого, может, и не читали, но феню слышали.

— А что такое? Что случилось? — зачирикали испуганно путанки-массажистки. — Что вы хотели узнать?

— Так-то лучше. Имена скажите, чтоб я мог разговаривать с вами по-человечески.

— Оля.

— Света.

— Так вот, Оля и Света, посмотрите на эту фотографию и скажите все, что знаете об этой женщине.

Фотография, конечно, была из тех, что не предназначены для людей слабонервных.

— Ой, блин, что это с ней? — воскликнула Оля.

— Ты ее знаешь?

— Ну да! Катька Мещерякова! Она что, мертвая?

— Мертвее не бывает. Откуда ты ее знаешь? Работали вместе?

Ольга, прежде чем ответить, покосилась на охранника притона. Тот, понурившись, что-то негромко рассказывал Грязнову и на девушку даже не взглянул, хотя она таращилась на него изо всех сил, пытаясь заставить его оглянуться. Тогда Ольга решила, видно, что не будет большой беды сказать правду о человеке уже неживом.

— Да, знаю. Она у нас недавно, полгода может.

— Вы дружили?

Девушки переглянулись несколько недоуменно.

— В общем, не ругались, но и дружбы особой не было. Какая у нас может быть дружба? Днем не видимся, не встречаемся, на работе — тоже, каждая в своем углу. Тем более она раньше в другом месте работала, пока опыта не набралась.

— В каком месте?

— Думаете, мы знаем? Каждый из нас на своем участке задействован…

Вижу, что врет, но уличить не могу.

— Может, с кем-то из девушек она была особенно близка?

Девчонки, обнаружив в моей фразе двусмысленность, прыснули:

— Не, она у нас за розовую не канала!

Ольга, по всей видимости, уже преодолела первоначальный испуг, села вальяжно, закинув ногу на ногу, закурила.

Светлана была более впечатлительна, она время от времени бросала взгляды на фотографию.

— Это самоубийство? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Нет, это убийство.

— А что с ней?

— Ошпарена.

— О Боже!..

— Вот именно, — говорю. — А вы все шуточки шутите! Ну так что? Вот вы вместе работаете и друг с другом не общаетесь?

— Почему? — ответила Ольга. — Мы вообще одноклассницы со Светкой. И сюда вместе пришли, прямо со школы.

— А Катерину, значит, к себе не подпускали?

— Да ну, она зануда была! Мы поработаем, а в выходной в бар сходим, на дискотечку отвальную. Там, глядишь, и женишка крутого можно зацепить. А она все баксы в чулок прятала, квартиру хотела купить. Купила! За что ее, не знаете?

— Догадываемся. А девушка по имени Дина вам знакома?

— Что, ее тоже? — воскликнула потрясенная Света.

Краем глаза заметил, как Ольга ткнула Светлану локтем в бок. Но было уже поздно.

— Этого мы не знаем, потому что пока не известно ее местонахождение. А с вашей помощью я надеюсь узнать, как фамилия этой девушки и где ее можно найти.

— У нас она уже не работает, — быстро сказала Ольга.

Она явно начала меня раздражать.

— Фамилия? — резко спросил я.

Ольга вздрогнула:

— Чья?

— Пока не твоя!

— А че вы тыкаете?

Обиделась, понимаешь ты!

— Не егози, а то отправлю в кожвендиспансер на долгую комплексную проверку!

— Не отправите. У нас свой врач есть, и мы регулярно проверяемся, как общепит!

— Олька, не заводись, — увещевала Светлана подругу. — Мы же ничего такого не скажем. Динина фамилия Венгерова, она долго в «Эдельвейсе» работала. Классная девушка, на английском лучше чем на русском шпрехает. Шеф ее около себя держал, только для самых крутых клиентов. Говорят, она даже из правительства с кем-то была. А где-то полгода назад уволилась…

— Ишь ты, уволилась! У вас, может, и отдел кадров здесь есть?

— Отдела нет, а трудовые книжки заведены!

— Ну да! И кем же вы там записаны по должности?

— Массажистками! — в один голос сказали девушки и захихикали.

— Вы, конечно, не знаете, где Венгерова Дина проживает?

— Конечно, не знаем!

— А кто знает?

— Шеф.

— Кто из них шеф?

— Да ну что вы! Это наши охранники, следят, что бы клиенты расплачивались аккуратно и не требовали невозможного.

— А где шеф?

— Мы не знаем.

— Где офис, я спрашиваю?

— Не знаем. Мы знаем только эту хату и Сашу с Витей.

— А они знают?

— Наверно…

Грязнову охранники сказали о Дине Венгеровой то же самое, что и девчонки мне, а заодно поведали, хоть и без особого желания, где у шефа офис и главные, так сказать, массажные кабинеты, где он живет и как его фамилия.

Директор массажных кабинетов «Эдельвейс», двадцативосьмилетний Владимир Петрушин, офис держал неподалеку, в такой же трехкомнатной квартире, которую мы только что покинули. К директору мы пошли вдвоем со Славой. Сотрудники двенадцатого отдела остались завершать свою работу.

12

Дверной звонок у Петрушина не работал, поэтому Слава без долгих раздумий забарабанил кулаками в дверь. В «Эдельвейсе», включая все его филиалы, явно не любили незваных гостей. Но, люди неопытные, не догадывались, что тонкая и необитая дверь легко пропускает звуки. Поэтому мы услышали шаги в прихожей и голоса. Мужские.

— Да не открывайте вы и не спрашивайте! Опять небось какой-нибудь недостреленный ваш приятель!..

— Я хотя бы спрошу. Сашка звонил, говорил, к нему швед какой-то напросился, любитель мальчиков. Может, чего случилось, а ты телефон занял!.. Кто там среди ночи?

— Уголовный розыск, Владимир Николаевич!

— А… что случилось?

— Мы тоже мальчиков любим, так что открывайте, пока мы дверь с петель не снесли! — рявкнул Слава.

За дверью — испуганная тишина, потом долгое, хотя и суетливое открывание замков. Дверь приоткрылась, запертая на цепочку. Элегантный мужчина, чье искаженное бурей отрицательных эмоций лицо явно не гармонировало с изысканным, дорогим костюмом, попытался рассмотреть нас сквозь щель, потом попросил:

— Вы, конечно, извините, ради Бога, но можно удостоверение посмотреть?

Слава поднес к щели свое раскрытое удостоверение.

Петрушин тщательно, насколько мог, изучил и фотокарточку, и печати, и подписи. После чего откинул цепочку, распахнул дверь и сделал широкий приглашающий жест рукой, а голосом продублировал:

— Прошу вас!

Мы вошли. Та же планировка, что и в филиале, но здесь для «массажа» предназначены только две комнаты. В третьей — строгий и в то же время роскошный кабинет. Туда директор нас и провел, усадил на кожаный диван, предложил кофе и спросил, чем же он может быть нам полезен.

Мы решили не говорить ему о том, что сегодняшняя ночь начало конца его фирмы. Стрессовая ситуация может подвигнуть его на необдуманные поступки, а у нас к Петрушину свой интерес.

— У вас работала Мещерякова Катерина? — спросил Слава.

Петрушин решил, что интерес у нас узкий — не к фирме в целом, а только к одному ее работнику, расслабился и позволил себе немного игривый тон:

— Отчего же вы употребляете глагол в прошедшем времени? Работает. Хотя вам, наверное, видней. Если она в чем-то замешана, мы общественного защитника заряжать не будем. Каждый отвечает за себя!

Грязнов положил на стол перед Петрушиным фотографию мертвой Мещеряковой и спросил:

— Правду говорят, что у вас хорошо хоронят?

Петрушин поперхнулся, посмотрел на Славу недоуменно:

— Э… что вы сказали?

— Несколько часов назад эту вашу труженицу кто-то накачал водярой и утопил в ванне! Ваши предположения — кто мог это сделать и за что? Времени у нас в обрез, так что чем быстрей будет работать ваша память, тем больше шансов, что мы уберемся отсюда без последствий для принимающей стороны!

Володя Петрушин, холеный моложавый человек, такими когда-то были комсомольские работники масштабом не ниже областного, поверил Грязнову сразу. К тому же он знал точно, что смерть Катюши — не его рук дело, поэтому чувствовал себя уверенно и спокойно.

— Мещерякова у нас не очень давно. Девушка спокойная, надежная…

— Подождите, — перебил его я, — здесь есть еще кто-нибудь?

— Да. Наш врач.

— Позовите, пожалуйста. Может быть, он сможет добавить что-нибудь существенное.

Петрушин пожал плечами и громко позвал:

— Коля! Иди сюда!

Через минуту появился Коля — высокий, крепкий мужичок лет сорока в расстегнутом белом халате поверх спортивного костюма.

— Коля, вот господа из уголовного розыска. Говорят, что Мещерякову Катю убили! Черт знает что делается!

— Да уж! — согласился Коля. — А вчера нас с вами чуть не ухлопал этот ненормальный! А еще другом вас называл.

— Да это неважно! — торопливо сказал Петрушин и продолжил рассказ: — Катерину привела к нам Дина…

— Что значит «привела»? У вас это вроде зверинца, свободный отлов?

Я стараюсь говорить мягко, не агрессивно, для того и слова подыскиваю нейтральные. А они почему-то все понимают превратно.

— Да нет, что вы?! Это я так, оговорился! — восклицает Владимир Петрушин, а сам глазенками зыркает то на меня, то на Грязнова, — отслеживает, какую реакцию имеют его слова.

— Как вас тогда понимать, в таком случае?

Петрушин посмотрел на Грязнова совсем не ласковым взглядом, но ответил:

— Видите ли, в чем дело… Мы свой первоначальный штат набирали сразу, без объявлений, без конкурсов. Наши ребята, назовем их экспертами…

— …или сутенерами, — вставил, наверное, вовремя Слава.

Петрушин покосился, но возражать не стал:

— Ну допустим… Так вот, с первого дня существования фирмы в ней работала Дина Венгерова, женщина бесподобная, все вам скажут. Но, человек ищущий, она не захотела отдавать работе всю себя…

Довольно уморительно было наблюдать за тем, какие метаморфозы претерпевает лицо оперуполномоченного, когда он слышит такие почти идеологические термины, призванные характеризовать первую древнейшую профессию.

— …В общем, Дине повезло, она нашла хорошую работу в туристическом агентстве, причем гидом. Это нормально, если учесть, что она знает два европейских языка, английский и французский. Но у нас такое правило, как в армии по дембелю: хочешь уйти — подготовь себе замену. Когда Дина привела Катю, многие сомневались — Катя явно проигрывала, в ней не было европейского лоска. Зато потом она проявила себя очень умелой и здравомыслящей девушкой. Я не знаю, как надо реагировать на ваши слова. Неужели она настолько была пьяна, что не заметила, как ее волокут в ванну!

— А почему вы решили, что ее туда волокли? Может, она села туда сама, а потом кто-то, кому она доверяла, схватил ее за горло!

— Ну не знаю! Мне всегда казалось, что Катя слишком осторожна и себе на уме, чтобы поддаться на дешевую провокацию в центре города!.. У нас такие правила, как я говорил, уходишь — ищи замену. Вот когда Дина нашла себе чистую, спокойную, почти такую же, как раньше, работу, никто не возражал. Дали ей прекрасную характеристику, и вперед, милая, к новым высотам! А Мещерякова, девочка нетренированная, ног раздвинуть не может без осложнений!.. Но со временем научилась…

— Давайте попробуем оторваться от производственной терминологии, — говорю ему. — Нам бы что-нибудь о производственных отношениях поподробней: друзья, враги и так далее…

— Откуда же у нас враги? — развел руками Петрушин. — Кто справляется — зарабатывает, кто не справляется — уходит. У нас уж точно железный принцип: клиент всегда прав!

— То есть вы уверены, что из ваших работников никто не мог так возненавидеть Мещерякову, чтоб желать ее смерти?

— Абсолютно! У нас пока еще спрос опережает предложение. Понимаете, о чем я? Поэтому девочкам делить нечего.

— А допустим, такой вариант: Мещерякова заразила добропорядочного гражданина какой-нибудь постыдной болезнью?

— Тоже исключено! Вот у нас свой врач по договору работает… Исключено абсолютно!..

— Подтверждаю, — кивнул крупный человек по имени Коля. — Все дамы в порядке.

— Вы вообще-то кто по специальности? — неприязненно спросил Грязнов.

— Гинеколог, — спокойно ответил врач и добавил: — Пусть вас не волнует место, где я работаю. По большому счету я выполняю те же операции, только за другие деньги и, может быть, чуть лучше их делаю, чем в клинике.

— Доктор, наживайтесь как можете! — отмахнулся Грязнов. — Я спросил, вы ответили — все нормально. Лучше скажите, с чего это вы вдруг не своим делом занялись?

Петрушин вдруг закашлялся.

Коля посмотрел на него, догадался, что это сигнал, но на всякий случай спросил:

— О чем вы?

— Да ты сам, дорогой, говорил, что каких-то недостреленных пользовал. Ты что, коновал, от всего лечишь?

— Да нет, понимаете…

— Я думаю, что гражданин Петрушин должен расставить все точки, — сказал я, пристально глядя на побледневшего директора фирмы сексуальных услуг. — Во-первых, заканчиваем послужной список Кати и Дины, во-вторых, кому Николай оказывал нетипичную помощь. И попрошу поторопиться, дело весьма важное. Если вы еще в этом сомневаетесь, то к вашим услугам следователь Прокуратуры России. Ну?

— Вас понял! — приложил руку к груди Петрушин. — Мещерякова взяла отпуск за свой счет на три недели и должна была выйти на работу только завтра. Обычно я такие дела не приветствую, но ее отпросила Дина Венгерова. А это женщина выше всяких похвал и рекомендаций. Мы с ней все это затевали… Поэтому я не мог не отпустить. К тому же вчера вечером Дина мне звонила…

— Во сколько?

— Да уж где-то в районе одиннадцати. Сказала, что приехали обе, все хорошо, ну и вот…

— Понятно. А раненый?

— Понимаете, я обещал молчать…

— Мужик! — рявкнул на него Грязнов. — Ты должен проникнуться одним святым чувством: от холодной и вонючей камеры тебя отделяют не дни, а часы, а ты кокетничаешь с нами, как голубок, прости Господи! Ты, может, и не знаешь, а медик твой должен быть в курсе — в больницах врачи обязаны сообщать обо всех случаях огнестрельных и колото-резаных ранениях. Если не ты, так твой доктор поедет сейчас с нами. А не поедет в том случае, если мы будем знать обо всех, кто получил в вашей хате негинекологическую медицинскую помощь. Считаю до трех с четвертью… Раз!..

— Вы как хотите, Владимир Николаевич… — начал было Коля-гинеколог.

Но Петрушин не дал ему договорить:

— Ладно! Мой грех, сам и расскажу. У меня есть один знакомый предприниматель, душевный, интеллигентный человек. Мы много помогали друг другу. Согласитесь, в наше время это редкое качество, особенно среди бизнесменов новой волны. Нравы, знаете ли, волчьи…

— Ваш приятель тоже по публичной части работал? — с грубоватой веселостью спросил Грязнов.

— Простите, не понял?

— У него, спрашиваю, тоже публичный дом был?

Петрушин некоторое время помедлил с ответом, прикидывая, наверное, стоит оскорбиться на такие некрасивые слова о его детище или лучше смолчать. Победил здравый смысл.

— Н-нет, — натянуто сказал он. — Знакомый работал с недвижимостью. Так вот, московская недвижимость всегда в цене, как вы знаете, — криво усмехнулся директор. — Кто с ней работает, крутит большие деньги, но и риска хватает, без хорошей охраны не проживешь. У него в охранниках был один тип, ну, явно с уголовным прошлым, а может, мне так казалось. Этот охранник вчера и приехал ко мне, сказал, что какие-то люди обстреляли его прямо на улице. Не знает, ни кто, ни за что. Сказал только, что у моего знакомого неприятности. Коля обработал рану, перевязал, и он ушел.

— Наверное, ты сейчас будешь божиться, что не знаешь, как того охранника звать-величать? — нехорошо улыбаясь, спросил Грязнов. — Оно понятно, кто же у челяди фамилию спрашивает, Ваньками-Петьками зовут! Имя хоть знаешь?!

Мне передается Славина горячность. Ведь это может быть не просто совпадение, это может быть так долго разыскиваемый нами… Ну?

— Ну почему только имя? — как-то даже обиженно молвил Владимир Николаевич, щенок с умными, но порочными мозгами, который деньжищ имеет столько, сколько мне за самую долгую жизнь не заработать. И все же я ему не завидую.

— Тогда колись, барин!

— Петров, Костя…

— Он! — не сдержавшись, воскликнул Слава.

Да, наконец мы напали на след бандита Кости по кличке Буряк, чей дерзкий побег из-под стражи лег пятном позора на славных розыскников и не менее славного следователя Турецкого, который по доброте душевной, что сродни глупости, создал Буряку необходимые для побега условия.

— Молодец! — похвалил Грязнов Петрушина за честность и повернулся к Коле: — Теперь ты расскажи, что за ранение, от чего и далеко ли Костик с ним ускачет?

— Вот тут вы угадали, — скупо улыбнулся доктор, — ранение огнестрельное, пулевое, в верхнюю треть бедра… левого. Рана легкая, кость, крупные сосуды и нервы не задеты. Пуля слегка зацепила по касательной, снесла кожу и немножко мяса. Он пришел сюда один, на своих двоих и ушел тоже, но пешком куда-то далеко ему идти трудно, рана откроется, от кровопотери ослабеет, да и боль должна быть ощутимая…

— Во сколько это было?

— Точно не помню, но уже после девяти вечера, да…

13

Итак, совпадение лихое: человек, стрелявший по «вольво» и наш побегушник Буряк — одно и то же лицо. В этом не было, пожалуй, ничего удивительного. Его босс из фирмы «Геронт-сервис» несколько квартир сделал именно для чеченцев, сам на допросах признавался. Почему бы им не пригреть страждущего из бывших компаньонов. К тому же он не сидит сложа руки, а честно и снайперски отрабатывает хлеб и прикрытие.

Правда, в связи с последними внутриполитическими событиями это прикрытие подутратило свою надежность…

— О чем задумался, Александр Борисович? — спрашивает Грязнов.

Он весел, и я его понимаю: хуже всего, когда не знаешь, кого искать. А уж если знаешь, да вдобавок парень — давний должник!..

— Мне Вову Петрушина жалко, — говорю Славе. — Обещали человеку, что не попомним зла, а у него, наверное, уже обыск…

— Так то ж не мы! — делает Слава круглые глаза. — То ж двенадцатый кровожадный отдел. Вы ему так потом на допросе и скажите!..

Мы смеемся, машина мчит нас по забывшейся тревожным сном Москве. Год назад она пережила маленькую гражданскую войнушку. И не оставляет в покое ощущение, что не последнюю…

«Арест и розыск Петрова К. И. — санкционирую».

          Заместитель Генерального прокурора

          Российской Федерации

          Государственный советник юстиции 3 класса

          Меркулов К. Д.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(об избрании меры пресечения и розыске обвиняемого)

гор. Москва

Следователь по особо важным делам при Генеральном прокуроре Российской Федерации советник юстиции Турецкий А. Б., рассмотрев материалы следственного дела о бандитском нападении на гражданина США Джона Кервуда, —

установил:

18 ноября 1994 года при въезде на Минское шоссе в районе Кунцева в городе Москве неизвестными вооруженными лицами было совершено бандитское нападение и обстреляна автомашина марки «Вольво», госномер М2348АК, принадлежащая на праве личной собственности гр. Андриевскому Ю. В.

При этом несколько пуль, выпущенных преступниками из автомата АКС-74, попали в салон данного автомобиля. В результате этого был смертельно ранен находящийся на заднем сиденье автомобиля гражданин США, сотрудник Госдепартамента Соединенных Штатов Джон Кервуд.

Оперативно-розыскными мерами неотложного характера было установлено, что бандитское нападение совершили два человека: неустановленное следствием лицо кавказской национальности и преступник-рецидивист Петров Константин Петрович, по кличке Буряк, профессиональный убийца, сбежавший из-под следствия и стражи по другому делу об убийствах, совершенных по предварительному сговору работниками фирмы «Геронт-сервис». По имеющимся сведениям у Петрова имеется огнестрельное ранение верхней трети левого бедра. Ранение не является опасным для жизни.

Принимая во внимание тяжесть совершенного преступления, а также особую опасность личности обвиняемого, признанного судом особо опасным рецидивистом, руководствуясь ст. 89, 96,196 УПК РФ, —

постановил:

1. Взять под стражу гр. Петрова Константина Петровича.

2. Поскольку Петров скрывается от следствия и местонахождение его неизвестно, необходимо принять меры к его розыску. Розыск преступника поручить МВД РФ. На розыск преступника необходимо ориентировать личный состав МВД РФ, а также ГУВД гор. Москвы и другие оперативно-розыскные силы.

3. С целью обнаружения обвиняемого Петрова надлежит выяснить местожительство его ближайших родственников, прежде всего матери и сожительницы Тетенькиной Людмилы Сергеевны. Следует провести агентурно-оперативное наблюдение за вышеуказанными лицами.

4. Необходимо установить личность второго участника бандитского нападения на лиц, находившихся в автомобиле «вольво». Не исключено, что оба участника нападения скрываются среди чеченцев. Для этого необходимо проверить места проживания в гор. Москве и пригородах столицы большого числа чеченцев.

5. О всей полученной информации необходимо сообщать в Следственную часть Прокуратуры Российской Федерации и мне лично.

          Следователь по особо важным делам

          при Генеральном прокуроре РФ

          советник юстиции

          А. Б. Турецкий.

ТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ

1

Бандит и наемный убийца Константин Петров имел одно свойство организма, не врожденное, а приобретенное годами жизни на Севере: стоило ему выпить граммов сто пятьдесят водки или любого другого достаточно крепкого напитка, как его широкое мясистое лицо наливалось сплошным густым румянцем малинового с синевой цвета. За это товарищи по трудной, опасной, но веселой жизни любовно называли его Буряк — затесался, видно, в его компанию землячок с Украины. Да и сам Костя начинал свою жизнь в Донбассе, даже в шахту спускался пару раз, пока в профтехучилище учился. Оттуда и первый срок мотать отправился. Типичный срок — статья за хулиганку. Типичный случай: сначала вместе пили, потом последовала дискуссия о том, кто кого больше уважает. И когда у наименее начитанного из всех Кости кончились словесные аргументы, он достал из кармана нож.

…С того вечера, когда он с Исматом стал засадой на Минском шоссе, Буряк спал плохо, вскакивал с жестких чужих кроватей ни свет ни заря. Первым делом бросался к окну: не идут ли за ним, не крадутся ли из леса под окошко крутые ребята из ОМОНа.

Никогда раньше Петров не жаловался на нервы, любил рисковать и к тому, что рано или поздно поймают, относился философски, хотя слова такого правильно, без ошибок ни за что бы не написал, — тюрьма дом родной. Его брали за кражу и грабеж, сидел он на скамье подсудимых и по «мокрой» статье — за убийство. Но так как убил своего по решению сходняка, то рассудил верно — исключительной меры не дадут. Психология людская такова, что, во-первых, их устраивает, когда воры сами своих «мочат» — все одно меньше ихнего крапленого брата становится. Хоть и ненадолго… К тому же судьям приятно и то, что в воровской среде законы тоже суровы и выполнять их стараются неукоснительно.

После того, первого раза Петрову не раз приходилось убивать, правда, предпочитал он в последнее время стрелковое оружие. Как-то раз ткнул одному в бок заточку в толпе, чтоб не вычислили надзиратели, а мужик приколотый на него же, на Буряка, обниматься кинулся, спасения искать. Не очень это было приятно, поэтому больше любил Буряк хорошую винтовку, да чтоб с оптическим прицелом. Любимой народной армии спасибо — там разглядели, что у Петрова, самовольщика и дебошира, снайперские способности. Потом, когда уже в группировке состоял, большое уважение к себе чувствовал, замешенное на суеверном страхе перед палачом. Потому что знали качки: Буряк работает только по самым непокорным клиентам, которых Джек приговорил в расход. Но точно так же, как лавочников и предпринимателей всех мастей, Буряк мог убрать по приказу босса и любого из «быков» группировки. Невысокий мужичок с простецкой рожей и нескладной фигурой внушал благоговейный ужас подмастерьям отечественного рэкета.

Но, как учит физика, сила действия равна силе противодействия. Когда Джек полез на чужую территорию, которую контролировал абсолютно славянский тип с двусмысленной кличкой Наумчик, началась тихая война, которая закончилась тем, что Джека и двух его телохранителей расстреляли из автоматов на пороге бани. Константин Петров давно замечал за собой почти сверхъестественное свойство предчувствовать опасность. Он был уверен — был бы он там, Джек мог бы выкрутиться, но босс любил, чтоб охранники были рослые, здоровущие. Так с ними, здоровущими, в один день в могилу и сошел.

После смерти Джека территорию города и нещепетильных «быков» покойного атамана прибрал к рукам Наумчик. У того был свой «мочила», да и не хотелось Буряку сразу бежать на службу к убийце прежнего хозяина, хотя Наумчик звал. Буряк числился в их кругах «чистоделом» — убивал только того, кого требуется, а не поливал огнем всю улицу, как дурные боевики. Некоторое время Костя Петров по кличке Буряк, как говорится, лежал на дне. Проводил время с дамой сердца Людой Тетенькиной. Но потом кончились деньги, а жить оба привыкли, ни в чем себе не отказывая.

Тут как раз и подвернулась работенка, как тогда показалось Косте — чистая. Один знакомый по группировке Джека за бокалом пива поведал бывшему коллеге, что подрабатывает сейчас в одной частной фирме на совсем дурной должности — своим авторитетом крутого «быка» должен отпугивать рэкетиров, «наезжающих» на фирму. Правда, таковых пока не встречалось. Теперь директор фирмы подыскивает себе хорошего телохранителя и специалиста по особым поручениям.

— Хочешь, тебя порекомендую? — спросил захмелевший товарищ.

— В охранники, наверное, рылом не вышел, — пожал плечами Буряк. — А поработать можно, если что…

Константин не придал значения разговору. Однако через несколько дней тот самый коллега по кличке Баллон отыскал его в ресторане гостиницы «Савой», где Петров с Людмилой закатили, как им думалось, прощальную гулянку. Баллон подсел к их столику, угостился водочкой и сказал, что директор фирмы «Геронт-сервис» господин Меньшов ждет его завтра там-то и там-то во столько-то часов пополудни.

В назначенное время Петров пришел в обычный жилой дом, в третий подъезд на первый этаж. На двери одной из четырех квартир, что располагались на лестничной площадке, увидел блестящую металлическую вывеску, табличкой этот кусок полированной латуни трудно было назвать, на вывеске значилось «Геронт-сервис». Константин толкнул дверь — закрыто. Позвонил. Открыл крепкий молодой человек в спортивном костюме.

— Вам кого?

— Главного.

— А вы кто?

— Буряк.

Парень прекратил жевать резинку:

— Кто?

— Буряк, малыш! И советую запомнить!

Парень так и не возобновил процесс накачивания жевательных мышц, придерживая дверь, отвернул голову…

«Охранник, твою мать! — без злобы подумал Константин. — Вот сейчас шило в шею — и хрипи, часовой, пока не дойдешь!»

— Михалыч! — заорал парень в глубь квартиры, на напряженной шее вздулась синей веревочкой сонная артерия. — К вам какой-то Буряк!

— Приведи! — откликнулся директор.

Жвачный спортсмен посторонился, чтобы пропустить гостя. Константин, протискиваясь мимо него, незаметно, но резко двинул локтем в солнечное сплетение. Парень поперхнулся резинкой, согнулся от кашля и от боли.

— Дыши глубже, — посоветовал ему Петров. — Шефа твоего сам найду.

Искать не пришлось — Меньшов собственной персоной стоял на пороге комнаты и ждал его. Молча, но своевременно посторонился, пропуская в свой кабинет, усадил в черное пружинящее офисное кресло и спросил, кивнув в сторону прихожей:

— За что вы его?

— Посетителей надо пасти, но быть вежливым!

— Резонно, — снова кивнул директор. — Вот посмотрите наш проспект.

Он протянул Петрову глянцевый белый лист с отпечатанным типографским способом рекламным текстом.

«Индивидуальный частный благотворительный центр «Геронт-сервис» окажет поддержку одиноким престарелым лицам:

— ежемесячные пособия от 100 до 200 тысяч рублей;

— бесплатное снабжение продуктами;

— оплата необходимой медицинской помощи;

— покрытие расходов на похороны — за право наследования жилплощади после их смерти.

Оформление за счет центра».

Петров вернул Меньшову бумагу, сказал с чувством, но не без издевки:

— Святое дело делаете, добрый вы человек! А мне, грешнику, какая во всем этом роль предназначается?

— Старички умирают, — твердо сказал Меньшов. — Мы наследуем квартиры и выставляем их на продажу. Вот тут-то и набегут разные бездельники, которые и кефиром старичков не угостили, станут требовать, чтоб отстегнули им. Я отстегивать не намерен. Вы поможете мне сделать так, чтобы ни на меня, ни на наше дело никто не покушался?

— Тогда вам придется мне платить…

— Вам — за работу. У меня в штате сейчас четыре человека: я, бухгалтер, Баллон и водитель, он же агент, он вам дверь открывал…

— А когда водитель водить начнет, кто на дверях сидеть будет? Я?

— Что вы, Константин…

— Петрович…

— Что вы, Константин Петрович?! На дверях милиционерик будет сидеть, как в солидной фирме и положено.

— Ну ясно. Так у вас все места потеплее забиты…

— Не все. Нужен человек, который будет всегда рядом со мной. Иногда еще Баллону помочь…

— А он кто — сиделка?

Меньшов не улыбнулся, в глазах блеснул огонек нехороший, а сказал, как пошутил:

— Да вроде того.

Потом зашел разговор об оплате труда. Ежемесячная зарплата не выглядела грандиозно, но уставом предприятия предусматривалось участие каждого в прибылях после реализации освободившихся квартир, и это были те деньги, ради которых вся игра затевалась. Петров догадался, что после заключения договора с благотворительным центром одинокие пенсионеры должны будут угасать, как свечечки, иначе не стоит и начинать фирме свою деятельность. От этой догадки ему стало на минуту жутко, он впервые увидел человека, который выглядел как слушатель гуманитарной академии, а по существу своему являлся монстром, пожалуй, не меньшим, чем Буряк, загубивший около десятка человеческих душ. Но очень нужны были деньги, чтобы удержать возле себя Людку, чтобы не ударить в грязь перед дружками, да мало ли, деньги нужны всегда.

Буряк согласился.

2

Работа началась с того, что в газету дали объявление. И начали звонить одинокие престарелые. С ними всегда вел беседу Александр Михайлович Меньшов, который опрятным строгим видом и мягкой вежливостью да терпением неизменно покорял сердца стариков и старух. Тем временем водитель-агент Гена шастал по пивнушкам, угощал спившихся дедков и бабок пивом, винишком и в приватной беседе возле замызганного, липкого стола с распотрошенными рыбьими телами, расспрашивал о том, кто где живет да какую родню имеет.

Таким образом, после тщательного отсеивания сомнительных клиентов фирма «Геронт-сервис» начала работать сразу по трем квартирам.

В двухкомнатной в Солнцеве проживал в тихом пьяном одиночестве инвалид второй группы Егорьев. Он был участником Великой Отечественной войны, но после смерти жены от ветеранского движения откололся и был забыт всеми. Как раз в это время и пришел к нему молодой вежливый, улыбчивый Меньшов. Наговорил про американских спонсоров, про сыновний долг перед воинами-победителями, вогнал сентиментального пьяницу в слезы и подписал со стариком договор на бесплатные похороны.

Меньшов был не дурак и не торопился становиться собственником квартиры, иначе соседи могли поднять шум. Еще три месяца раз в неделю приезжал к Егорьеву благодетель, привозил кое-какие продукты, немного денег и пожелания здоровья и долгих дней жизни.

Правда, Егорьев чуть не испортил все дело. В один из дней он радостно сообщил благодетелям, что пригрел у себя в доме молодого непризнанного художника, который хоть и представитель искусства, а простой человек, любит горькую и рисует голых женщин в уродском образе. Господа из «Геронт-сервиса» переполошились. Первым делом познакомились с художником Аркадием. Пропащий человек, бывший наркоман, ныне законченный алкоголик. К тому же с женой давно в разводе, и живет она в другом городе. Это немного успокоило фирмачей, но все решили, что с Егорьевым пора кончать. В один из дней к нему в квартиру позвонили. Аркадий смело открыл двум мужикам, потому что одного знал — тот всегда приезжал вместе с Меньшовым. Мужики — а это были Буряк с Баллоном — вошли в квартиру и задушили старика с квартирантом веревками без особых усилий. Трупы, в соответствии с инструкциями Меньшова, спрятали в большие черные пластиковые мешки, погрузили в багажник автомобиля, вывезли за город, где директор фирмы строил себе дачу, навалили в мешки строительного мусора, а потом вывезли их на городскую свалку.

Константин Петрович тревожился, что ему будет трудно действовать таким орудием, как веревка. Но ничего, справился. Другое дело, что со стариком не хотел связываться, отдал его Баллону, сам удавил более молодого Аркадия. Но в данном случае возраст не значил ничего. Похожий на скелет художник перестал дергаться даже раньше, чем Егорьев. Инвалид дольше боролся за жизнь, успел обмочиться…

Квартиру продали за тридцать тысяч долларов. Из них пятнадцать Меньшов отложил, так сказать, на развитие производства, остальные разделил по долевому участию между членами трудового коллектива.

С однокомнатной квартирой в Кунцеве, в которой жила одинокая старуха, проблем практически не было. Бабка была так слаба, что еле передвигалась по квартире, а о том, чтоб в магазин самой сходить, не было и речи. Хлеб с молоком иногда соседи приносили. Когда в ее жизнь вошел «Геронт-сервис», старушка нарадоваться не могла: через день приносил молодой красивый, добрый человек и хлеб, и молоко, и даже суповые косточки иногда. Все бесплатно. Продолжалось это негаданное счастье месяц с небольшим. Как только процедура переоформления квартиры закончилась, Меньшов вручил Баллону батон хлеба, бутылку кефира и отправил к старушке. Та, естественно, открыла… Баллон так старался ее душить, что сломал тонкую, сухую шею. Затем ему было необходимо выполнить все существующие формальности: спрятать труп в мешок, съездить с ним на стройку, а потом — на свалку. Баллон был патологическим лентяем, любую работу мог выполнять только из-под палки и под непосредственным контролем. Поэтому труп в мешке он далеко не повез, а, благо стемнело, не выезжая из города, обронил в канализационный колодец. Но Меньшову доложил, что все сделал как положено.

Терпилин, инвалид и пьяница, как и Егорьев, имел двухкомнатную квартиру в районе Всероссийского выставочного центра, бывшего ВДНХ. Этого отыскал Гена в пивной. Пришел к старику Меньшов, выпил с ним принесенного с собой винца, рассказал о своей фирме и заключил с Терпилиным стандартный договор: фирма ему — пожизненную помощь вплоть до последующего пристойного погребения, Терпилин ей после своей смерти — квартиру. Казалось бы, теперь старику предстояло тихо исчезнуть, но вмешалась судьба. К Терпилину приехал племянник с товарищем. Родня из Белгорода поручила племяннику уговорить старика продать московскую квартиру и вернуться доживать на родину. Пока Гена с Баллоном паниковали по причине срывающейся сделки, Меньшов, как лицо, пользующееся полным доверием у старика, вызвался посредничать при продаже квартиры. Провинциалы, напуганные тем, что в Москве жулик на жулике сидит и жуликом погоняет, облегченно вздохнув, доверили. Меньшов переоформил квартиру на фирму, затем тут же продал ее и принес Терпилину и его родственникам тридцать пять тысяч долларов. По случаю удачной сделки предложил отметить это дело в хорошем ресторане, чтобы молодым людям было что рассказать о Москве. Старик остался сторожить невообразимую кучу денег, а племянник с другом и Меньшов ушли. Как только они скрылись за углом, в квартиру к Терпилину позвонили двое. Одного старик узнал — помощник директора благотворительной фирмы, открыл. После чего и был аккуратно удавлен в четыре руки. Когда спустя несколько часов подвыпившая компания вернулась из ресторана и медленно вразнобой поднималась по лестнице, Петров сверху двумя точными выстрелами из пистолета с глушителем убил и племянника, и его друга. Через десять минут их тела, помещенные в пластиковые мешки, автомашина увозила на строительный объект «дача».

Потом были квартиры в Марьиной роще, в Теплом Стане…

3

После каждой удачной сделки, когда деньги были получены, а руки отмыты от крови, слюны, запаха немощных жертв, фирма «Геронт-сервис» устраивала хороший банкет для всех сотрудников, кроме милиционера. Меньшов, юрист-недоучка, по праву считал себя мозговым центром предприятия, которое он сам в шутку называл «Откинем копыта!». Выпив, он любил пофилософствовать, подвести под грязный промысел солидную теоретическую базу.

— Мы работаем со старыми, спившимися, никому не нужными и бесполезными людьми, — вещал он, отмахивая такт рукой, в которой качалась вверх-вниз рюмка, расплескивая коньяк. — Спившиеся люди не должны обладать материальными ценностями, их место вместе с Сатиным на дне. Вот мы и занимаемся перере… перераспределением материальных благ в пользу более достойных! Кто в наше время может иметь крутые бабки, тот, значит, не только выживает в этих условиях, он, значит, может и должен в них жить. Мы делаем свой бизнес, и никто не скажет, что мы приносим кому-то горе. Наших клиентов, кроме нас, некому оплакать. Зато сколько людей нас благодарят!..

Петров по кличке Буряк, как, наверное, и остальные члены трудового коллектива, особенно не вслушивался в эти разглагольствования. Зачем самому себе лапшу на уши вешать? Коню понятно, что делается все ради крутых бабок. А философию хорошо перед следователем да перед судьями разводить, не дай Бог, конечно! Однако слушали директора терпеливо, у каждого есть свои слабости, вот Баллон, например, толстых баб любит. И нормально, если бывший интеллигентный человек Меньшов любитель потрепаться. Зато не колотит боталом не по делу.

В середине лета фирма «Геронт-сервис» начала медленную и мягкую охоту на семейную пару, собирающуюся выехать к детям в Израиль. Нимховичи имели трехкомнатную квартиру улучшенной планировки, из которой, по-видимому, и упорхнули их головастые дети в дальние страны.

Меньшов понимал, что здесь нужна более тонкая работа, двумя бутылками портвейна по субботам не обойдешься. В беседах с Нимховичами он время от времени вспоминал о богатых заокеанских фирмах, которые с самого начала спонсировали этот проект помощи российским престарелым людям, а также намекал на взаимный интерес: мол, хоть вы и не совсем подходите под категорию тех лиц, с которыми работает «Геронт-сервис», все можно решить полюбовно — вы нам квартиру, а мы переводим вырученную сумму в твердой валюте в любой банк Израиля на ваше имя. Предложение было весьма соблазнительным. Ведь столь крупную сумму долларов вряд ли удастся без проблем вывезти из страны. Если вообще удастся. Привлекать в помощь детей, значит, подвергать их ненужному риску. Ведь согласитесь, хорошо, если у стариков будут на месте какие-то сбережения, чтобы не сразу садиться на шею детям, хотя дети, дай им Бог здоровья, с готовностью подставляют плечо.

Меньшов клялся и божился, что у него есть возможность проделать такую финансовую операцию. Старик Нимхович кивал, слушая, но божбе не очень верил, ему хотелось более существенных, желательно документальных подтверждений того, что фирма Александра Михайловича имеет международный размах.

Эта дотошность доводила Меньшова до белого каления, но бешенство он срывал на своих работниках, с Нимховичами нужно быть отменно вежливым до победного конца. Предстояли хлопоты, надо было изготовить липовые, но очень качественные гарантийные письма, договоры и прочую документацию, вызывающую у полупросвещенного обывателя священный трепет приобщенности к таинствам цивилизованного бизнеса.

Привыкший доверять своему чувству опасности, Петров пробовал уговорить Меньшова бросить это дохлое, по его мнению, дело, найти клиента попроще и работать по старой, испытанной методике. Петров выдвигал даже такой веский аргумент: за то время, которое уже угроблено на Нимховичей, в лучшие времена они успевали очистить от хозяев и продать две, а то и три квартиры. Так стоит ли?.. Но Меньшов был неумолим, какой-то сатанинский азарт овладел им, тот, наверное, который рано или поздно берет в плен всякого неумеренного игрока.

Тем временем произошли неожиданные события. У той старухи, которую Баллон задушил в Кунцеве и бросил в колодец, была фронтовая подружка, которая и сама уже еле ходила. По этой причине они, хоть и жили в часе езды друг от друга, виделись редко, редко перезванивались, зато регулярно переписывались, из Москвы в Москву. Когда подружка перестала получать вдруг письма и не было их больше месяца, решила собраться с силами и проверить лично, а ну как ее боевая подруга уже померла. Старушка добиралась невыразимо долго и трудно, но, когда все-таки добрела до искомых дверей, на звонок вышел рослый, упитанный кавказец в майке и спортивных брюках. Он долго, недоумевая, выслушивал сбивчивые старушкины вопросы, потом сказал, что никакой Веры Степановны он не знает, квартиру эту купил, купчую может показать, и никаких чужих следов, когда въехал, не видел. Когда дверь перед ее носом захлопнулась, старушка, поразмыслив и порасспросив соседей, осторожно, словно боясь разбить свое высохшее до хрупкости тело, отправилась в ближайшее отделение милиции.

Примерно тогда же на территории соседнего административного округа при плановом обслуживании коммуникационных сетей работники муниципальных служб обнаружили в колодце мешок с изрядно подгнившим трупом. Уже то, что труп находился в мешке, наводило на грустные размышления, а еще вдобавок бурая от времени странгуляционная борозда на шее — неопровержимый фактор насильственной смерти. К большому счастью всех заинтересованных лиц, в один совпали два вопроса в двух районных службах внутренних дел: той — где пропала старушка; и той — где найден труп в черном полиэтиленовом мешке. Совсем неожиданно возник и еще один факт, о котором в виде ориентировок сообщалось по всем райотделам столицы — на территории городской свалки в процессе регулярных земляных работ обнаружены останки трех человек, упакованные в черные мешки вместе со строительным мусором.

Работники Московского уголовного розыска совершенно здраво рассудили, что убийства слишком похожи на серийные, чтобы с ходу отвергать такую версию. Умные головы путем чисто интеллектуального анализа одна за другой подыскивали точки соприкосновения в обстоятельствах всех выявленных однотипных смертей. Найти их было нетрудно, если бы хоть кто-нибудь мог опознать покойников. И вот когда неутомимая фронтовая подруга Веры Степановны опознала покойницу только по шраму на затылке, полученному в сорок четвертом от немецкой мины, когда стало известно, что квартира убитой женщины была продана грузину чуть ли не в одно время с моментом умерщвления старушки, во всей своей красе всплыла в поле зрения розыскников фирма «Геронт-сервис». После того как фирма «засветилась», найти концы было легко. Проследили прохождение документов фирмы через нотариальную контору, отделы муниципалитетов, занимающиеся недвижимостью, и установили, что клиенты благотворительной фирмы имеют тенденцию исчезать бесследно после того, как отпишут фирме «Геронт-сервис» свои квартиры в обмен на пожизненную заботу и поддержку.

Майор Вячеслав Грязнов предложил сопоставить факты исчезновения людей с фактами обнаружения на городской свалке трупов в черных мешках. Предложение было принято, потому что это был единственный шанс одним махом раскрыть очень крутое и современное уголовное дело.

Конечно, те, кому пришлось бродить по вонючей свалке и проверять каждый достаточно большой черный полиэтиленовый мешок, поминали майора не самым ласковым словом. Но в результате этих неприятных поисков к трем ранее обнаруженным трупам прибавилось еще три. Теперь уже можно было в качестве основной версии предлагать такой вариант: «Геронт-сервис» обманом завладевает жилплощадью опустившихся одиноких престарелых граждан, после чего, устранив их, остается полноправным владельцем недвижимости.

Выходит, мошенничество, даже сопряженное с насильственным устранением тех, кого обманывают, не может быть безнаказанным вечно. К тому времени, когда банда Меньшова обрабатывала семейство Нимховичей, «Геронт-сервис» уже находился под колпаком у Московского уголовного розыска.

Дальше пошел раскрут. В офис «Геронт-сервиса» позвонил непревзойденный мастер миниатюры Слава Грязнов. Представившись директором одного из филиалов советско-американского совместного предприятия, он спросил, можно ли купить под офис хорошую трехкомнатную квартиру недалеко от центра.

Александр Михайлович, трепеща сердцем, осторожно поинтересовался, какими суммами располагает потенциальный клиент. Слава ответил, что в средствах не ограничен, лишь бы жилплощадь соответствовала среднестатистическим европейским стандартам. Таким образом, вольно или невольно, операция с недвижимостью Нимховичей неожиданно обострилась.

Как раз тогда, когда Меньшов уже хотел было оформить все бумаги и приговорить двух старых евреев, оказалось, что жена старика Нимховича легла в больницу. Она была достаточно здорова, чтобы уехать в Израиль, чтобы вести переговоры с покупателями. А тут взяла и заболела. Кто знал, тот знал, что женщина спряталась в больнице по рекомендации милиции. Необходимо было заставить Меньшова действовать активно и по возможности безрассудно, только тогда его можно будет взять с поличным. Иначе его снова отпустят, как уличного хулигана, хотя для престарелого тинейджера удушение старушек и стариков никогда не являлось безобидным проступком.

Намерение милиции было простым и вполне объяснимым: спрятав женщину в больнице, собрать силы, как следует разработать операцию и потом уже открывать клетку с хищниками.

К сожалению, старик Нимхович оказался плохим актером. Его предупредили, что все действия преступников продиктованы жаждой денег и страхом перед милицией. Если вы полностью доверяете милиции, вам нужно просто от начала и до конца правильно сыграть свою роль. Роль испуганного и убитого горем и страхом человека. Нимхович как будто это понял, но, чувствуя поддержку милиции, расхрабрился, начал задавать боевикам Меньшова неприятные вопросы. В общем, если не выдал себя полностью, то подозрение у них вызвал большое. После этого Меньшов заторопился. Он решил пойти на риск, не зная, что Нимховичей инструктирует МУР. Искать доказательства надежности и платежеспособности фирмы было уже некогда. Теперь заполучить квартиру стариков можно было только принуждением. Создалась кризисная ситуация, когда Меньшов не ведал, что Нимховичи под контролем у муровцев, а те, в свою очередь, не догадывались о том, что задумал директор благотворительной фирмы. А на уме у него был заурядный шантаж.

4

Однажды в квартиру соседей Нимховича позвонили двое. Люди там жили небогатые, потому беспечные, открыли не глядя. В квартиру вошли Баллон и Константин Петров. Баллон сразу взял под охрану трехлетнюю дочь хозяев, а Петров доходчиво объяснил молодой женщине, сидевшей с ребенком дома, что девочка останется под присмотром, а мать ее должна выполнить одно легкое поручение, иначе дочь свою она живой не увидит.

Задание было таким: соседка Тамара должна была приехать в больницу, где прячется жена Нимховича, вызвать ее на свидание и рассказать, что ее мужа избили до полусмерти неизвестные, ограбили квартиру, сейчас там милиция, и никто не знает, сколько и чего похищено, потому что сам Нимхович без сознания и ничего говорить не может. Тамара выполнила в точности все, что требовали бандиты. Сама не своя жена Нимховича кинулась из больницы, чтобы побыстрее попасть домой. Внизу, у больничного подъезда, на заднем сиденье «Жигулей» ее ждала Тамара. Она сказала, что ее приятелю — он за рулем — как раз по дороге будет подбросить их до дому. Ничего не подозревающая и всего боящаяся старуха Нимхович села в машину.

Но автомобиль поехал совсем не в ту сторону, где прятался за кронами лип сравнительно новый кооперативный дом. Маргарита Нимхович заволновалась, тогда мужчина, сидевший за рулем, успокоил, сказал, что только подбросит Тамару на работу — и сразу домой. У первого светофора водитель остановился на красный свет, съехал на обочину, как бы невзначай стукнул Тамару короткой тяжелой дубинкой по голове, оглушил. После чего быстро задушил онемевшую от ужаса старуху Нимхович. Затем ту же операцию проделал с Тамарой. И повез оба трупа по проторенной дорожке на городскую свалку.

Тем временем старик Нимхович ждал гостей — Меньшова с Петровым, которые должны были прибыть якобы на заключительные переговоры. У старика хватило ума предупредить о визите милицию. За несколько минут до прихода благотворителей из «Геронт-сервиса» в квартиру забежал молодой парень, покопался в туалете, после чего сливной бачок стал сипеть, хрипеть и плеваться.

Когда пришли гости, Нимхович, несмотря на то что тряслись поджилки и на душе было нехорошо, играл роль гостеприимного хозяина. Усадил Меньшова и Петрова за инкрустированный столик в гостиной. На нем уже стояла ваза с фруктами и ваза поменьше с печеньем в шоколадной глазури. Затем прибавились бутылки, тарелочки с красной рыбой, ветчиной и голландским сыром.

Меньшов, будучи гурманом, шепнул Петрову, пока хозяин был на кухне, что разрешает убить Нимховича из пистолета, потому что стол великолепен, а умерщвление с помощью веревки чревато неприятными неожиданностями, которые могут испортить аппетит.

И вот начался разговор, сдобренный рюмочкой коньяка. Нимхович все пытался узнать, можно ли ему посмотреть бумаги, из которых следует, что деньги за квартиру в долларах США переводятся или уже переведены в израильский банк.

Меньшов и Петров выпили, хорошо закусили, после чего объявили Нимховичу, что его жена находится сейчас в руках работников «Геронт-сервиса». И если старик будет упираться и не напишет дарственную, которую можно будет тут же заверить у нотариуса, их обоих убьют и сожгут в большой печи для пережога органических отходов, так что от них не останется ничего.

Услышав такое, Нимхович несколько минут сидел в оцепенении, потом на ватных ногах пошел на кухню якобы подрезать колбаски. Он взялся за трубку телефона, висевшего на стене в прихожей, но Петров, который, казалось, совсем не пьянел, крикнул ему:

— Положь трубку, старый засранец! А то на телефонном проводе повешу!..

От волнения — все-таки первый раз на убийстве — Меньшов захлопал в ладоши и громко зашептал:

— Только, слышь, Буряк, в голову стреляй, а то вгонишь под ребра — будет тут качаться и ковры пачкать, пока дойдет!..

Но Петрову было не смешно, он почувствовал, как напрягается его тело, угнетаемое нехорошими предчувствиями. Опасность рядом! — вопила каждая клетка его организма. Будь он один, сейчас вышел бы тихонько за дверь — и ищи-свищи. Но Меньшов не спускает глаз, да и деньги посулили немалые. А верней всего — просто страх, боязнь босса. В этом признаться даже самому себе было невероятно трудно. Но необходимо. Именно страх держал потеющего Петрова в кресле. Это была одна из тех психологических загадок, которыми полон мир людей: Костя Петров по прозвищу Буряк, снайпер-убийца, побаивался своего шефа, потому что шеф ни во что не ставил человеческую жизнь и готов был идти к своей цели через горы трупов. Но навалить их должен был кто-то другой.

Когда Нимхович был на кухне, раздался звонок в дверь.

— Это кто? — сдавленным шепотом спросил у Нимховича Петров.

— Да сантехники, должно быть, — вытирая полотенцем трясущиеся руки, сказал хозяин. — Слышите, бачок барахлит. Я в жилконтору утром звонил, обещали прислать…

— Не открывай! — распорядился Меньшов.

— Так они же недолго, сколько этих дел — бачок подремонтировать! — пытался убедить гостей Нимхович.

— Нечего им тут делать! — упрямился Меньшов. — И вообще, тебе о жене надо думать, а не о сортире!..

— Понимаете, они сейчас уйдут, и я потом их не дозовусь, — вразумлял директора фирмы старик. — Давайте я им скажу, чтобы пришли позже… ну завтра…

— Ладно, — махнул рукой Меньшов.

Нимхович слишком быстро кинулся в прихожую, и это насторожило Петрова. Он нервно встал с кресла, подошел к окну. С высоты второго этажа двор просматривался не весь, только свободные от старых лип участки. Ничего подозрительного как будто, ни скопища машин, как обычно бывает, когда наедет орава оперативников, ни засады из праздных, переодетых в гражданское крепких мужиков из группы захвата…

Но Нимхович бубнит в прихожей не так, как надо бы. Он не просит, не уговаривает, он захлебывается придушенным голосом, торопясь что-то быстренько рассказать…

5

Петров тихонько открывает окно с таким видом, будто ему просто захотелось подышать свежим воздухом. Ежу понятно: если это менты, значит, директор уже засвечен. Он, конечно, подлюка, спасая свою шкуру, сдаст всех. Но спрятаться, отсидеться сейчас легко как никогда, кругом суверенные державы и пограничные столбы. Осел на дно где-нибудь в соседней республике и жди, пока следака на пенсию выгонят или на повышение отправят — тогда ему не до мелких солдат удачи будет. А вывод из всего этого один: надо уходить, но Меньшова с собой не брать.

Петров еще раз смотрит в окно, теперь уже открытое, — все чисто, только какой-то вахлак в линялых спортивных штанах со штрипками сидит на пеньке, читает газету. Небось зануда жена выгнала ковры выбивать, вот мужик и ловит свой маленький гнусный, позорный кайф подкаблучника.

Меньшов, абсолютно уверенный в том, что Костя все сделает правильно, тихо подремывает в кресле. Петров осторожно садится на узенький подоконник, одну ногу свешивает вниз, на ту сторону.

Из прихожей появляется, вырастает на пороге комнаты детина с пистолетом в руке и рявкает:

— Всем оставаться на местах! Уголовный розыск!

Меньшов цепенеет в кресле, а Петров без лишних слов сигает вниз со второго этажа. Удачно приземлившись на клумбу, подхватывается с земли, судорожно озирается по сторонам: все ли чисто и куда лучше бежать.

Шума пока нет, поэтому никто не обращает внимания на помятую клумбу. Только подкаблучник в трико, свернув газету в трубку, приближается с выражением сердитого недоумения на лице. И быстро же, черт, скачет!

— Что это вы себе позволяете?! — возмущается вахлак, приблизившись к низенькому заборчику из дощечек, ограждавшему цветник от серого, пыльного асфальта двора.

— Отвали, мужик, видишь — выпал нечаянно! — буркнул Петров, норовя ускользнуть от протянутых к нему цепких и жилистых лап мужчины.

Однако тот все же уцепился за рукав его рубашки, легко преодолел декоративный заборчик и спросил уже участливо:

— Так, может, вы ушиблись?!

— Отвали!.. — не скрывая злобы, прошипел Петров и посмотрел вверх — не торчит ли в окне свечой мент с заряженной пушкой.

Этого ему не стоило делать, потому что нелепый мужик в трикотажных штанах с пузырями на коленях схватил руку Буряка как в клещи, завернул как-то по-ментовски хитро, потом дубинка, спрятанная под газетой, опустилась ему на затылок, и суровый «мочила» отключился на несколько минут. А когда пришел в себя, руки свои нашел закованными в наручники, а бренное тело перемещавшимся по улицам к дежурной части ГУВД в гулком и пыльном фургоне милицейского автомобиля.

Такой была первая встреча Буряка с капитаном Грязновым, который придумал и осуществил маскарад с единственной целью — избежать стрельбы в полном детворы дворе.

Все остальные работники «Геронт-сервиса» были арестованы в тот же день. Главный бухгалтер и по совместительству жена директора сидела как каменная и время от времени тихонько выла, пока в квартире шел обыск. Застигнутая врасплох, она провожала прощальным, полным слез взглядом каждую милую вещицу, подвергаемую описи, — будь то изделие из золота, серебра, драгоценных камней или просто банальнейшие пачки долларов…

Водителя Генку и Баллона взяли в офисе, где они, заливая волнение водочкой, поджидали, когда вернутся с операции директор с Буряком. Всех рассадили по разным камерам, даже везли порознь, чтоб они не могли сговориться. Все, казалось, предусмотрели.

На допросах задержанные ни в чем не признавались: ни в сделках с недвижимостью, ни в продаже обманом полученных квартир с целью наживы, ни тем более в убийствах. Каждый шаг преступной группы следователям приходилось отыскивать по крупицам и затем в качестве неопровержимых улик предъявлять подозреваемым. Ситуация осложнялась тем, что в фирме «Геронт-сервис» практически отсутствовала финансовая документация.

6

У Петрова-Буряка заныло сердце, когда он узнал, что дело ведет «важняк» из Прокуратуры России Турецкий. Ходила про него молва, что въедлив и неподкупен, копает обстоятельно и глубоко. Заныло еще сильнее, когда до него дошли сведения, что в прокуратуру для дачи пока свидетельских показаний стали вызывать работников отделов по жилью тех муниципальных округов, где работала по квартирам фирма «Геронт-сервис», а также налоговых инспекторов и работников отделов департамента экономического контроля. Кое-кто из чиновников, которых подкармливал Меньшов, начал колоться, и вскоре Турецкий представлял наглядно, как осуществлялся захват квартир уже при документальном оформлении. В этом вопросе с горем пополам фирмачи признавали, что да, были нарушения, да, ради наживы, но сейчас ведь время такое, гражданин следователь! И следователь ничего не мог поделать. Юридический казус: нет трупа — нет и убийства. А подследственные твердили в один голос, что просто выгоняли потерявших жилплощадь пьяниц на улицу, и те смиренно уходили бомжевать.

Затем возник труп старушки из Кунцева, спрятанный в черный пластиковый мешок, но небрежно брошенный в канализационный колодец. Хитрый следователь Турецкий, беседуя по очереди с каждым из бывших членов благотворительного общества, как бы невзначай бросал на стол перед каждым фотографию с места обнаружения трупа и спрашивал: что можете сказать по этому поводу?

Измученный камерным бытом Меньшов побледнел, пошевелил беззвучно губами и попросился назад, в камеру, подумать. Его жена, кроме брезгливости, никаких чувств не показала. Генка впал в истерику, плакал и кричал, что не он убивал. Уже это дало основание Турецкому предполагать, что обнаруженное тело со следами насильственной смерти имеет прямое отношение к фирме «Геронт-сервис». Игорь Баловнев по прозвищу Баллон повертел в руках фотокарточку и сказал:

— Пишите — я бабку задавил…

Потом, просто на всякий случай, следователь Прокуратуры страны показал фотографию Петрову. Тот узнал и мешок, и, хотя с трудом, жертву.

— Что это, — спросил, — в колодец, что ли, бросили?

— А то вы не знаете! — покосился следователь.

— Так мне откуда? — пожал плечами Петров. — Мое дело было кефир престарелым одиночкам развезти. А если бы уж шел на мокруху, то концы прятал бы поглубже!

Следственная тюрьма имеет прогулочный дворик внутри, во дворе. Туда же выходят окна многих камер. По вечерам некоторые отчаянные головы переговариваются не с помощью перестука или пресловутого «коня» — письменного сообщения, передаваемого из камеры в камеру по системе канализационных труб. Эти головы, рискуя нарваться на наказание, кидаются на «решку» — высокое зарешеченное окошко с открытой все время из-за духоты фрамугой — и кричат во внутритюремное пространство все, что хотели бы сообщить.

Петров после разговора со следователем долго думал о том, как и где могли обнаружить мертвую старуху. Если бы на свалке, то перерыли бы всю, а значит, нашли бы и остальных. На свалке канализационных люков нет. Получается, старуху бросили на улице. И бросил ее Баллон, потому что кунцевский вариант проводил он.

Петров полез по столу к окошку. Резавшиеся за столом в домино подследственные поворчали для приличия, но не слишком — побаивались. Как-никак, член банды, которая за каких-то полгода угробила пятнадцать человек.

Константин приблизился к навевающему свежесть отверстию в окне и закричал:

— Тюрьма, слушай!..

Во дворе, куда выплескивался из открытых окон однообразный шум, стало как будто тише.

— Баллон в какой хате?!..

Через пару минут донесся слабый, приглушенный расстоянием голос Баллона:

— Двадцать восьмая!..

— Козел ты и паровоз! — рявкнул Петров и спустился вниз, подсел к столу, где уже поспевал чаек.

«Козел», как многим в нашей стране известно, в уголовной среде одно из самых страшных оскорблений, какое можно смыть только кровью. Упоминание о паровозе означало, что Петров поручает, приказывает или же просто ставит Баллона перед фактом, что тому придется на следствии и суде брать на себя всю тяжесть обвинения, равно как и все убийства, которые будут фигурировать в постановлении о привлечении в качестве обвиняемого.

После некоторого размышления Петров решил, что впаяют им, несмотря ни на что, на полную катушку. И останки все найдут. Если главная Прокуратура в дело вмешалась — добра не жди. Возьмут того же Генку, щенка, или даже директора — он тоже об нары задницу раньше не давил, — расколются, идиоты! Единственный шанс — свалить отсюда.

Петров с тоской посмотрел на толстые наружные стены тюрьмы. Не пробьешь, даже динамитом. А уйти надо, главное — уйти, потом ищи-свищи! Податься куда-нибудь на Кавказ, там у кого автомат, у того и закон… Ему вспомнилась Людмила, хорошая баба, простая, душевная. Любит своего Костю как собачонка. А в последнее время совсем хорошо жили. Он все время при деньгах и не шастает где-то неделями, а как работяга, к закону лояльный, — в семь вечера уже дома. Людка из-за любви допустила маленькую женскую хитрость и недавно после бурной ночи, смущаясь, призналась ему, что беременна. Петров вполголоса выругался, но не от злости — от растерянности. Он не мог предположить, что когда-нибудь станет отцом, не так складывалась жизнь.

— Да ты че? — сказал он ей. — Я же блатной, я без дела не могу, а кто на дело ходит, рано или поздно — к хозяину на делянку!..

— Ну и что? — умиротворенно улыбалась она. — Одна ростить буду. А ты вернешься, посмотришь — и по-другому заживешь…

— Дура баба! — без злости, скорее с непривычной для него нежностью сказал Константин.

Петров не спал до рассвета, обдумывая план спасения.

7

Утром Петрова привели в следственный корпус на допрос к следователю Турецкому.

— Здравствуйте, Александр Борисович! — сказал, усаживаясь, Петров.

— Здравствуйте, Константин, сегодня тоже будете загадочно молчать?

— А какой резон разговаривать? Если вы докажете, что мы всех старичков и старух угрохали, — мне вышка.

— Ну почему сразу вышка? Степень вашей вины суд будет определять, а он, как вам известно, учитывает чистосердечное раскаяние и содействие следствию. Я от вас раскаяния не требую, оно само должно прийти, а содействие, если таковое будет, обязательно отмечу.

— Не, мне снисхождения ждать нечего. Я и сам по себе тот еще жук, а теперь, как это у вас называется? О, устойчивая преступная группировка!

Костя Петров был не дурак. Он заметил, что следователь навострил ушки: решил, раз он, Костя, начал понемногу торговаться, значит, хочет «колонуться» в обмен на снисхождение.

— Вообще-то, конечно, в скотское дело я вляпался, гражданин следователь. Не поймут меня свои ребята-уголовнички, скажут: вот был бандит как бандит, а тут решил бабок по-легкому срубить, с крахами связался! И правду скажут!

— Раньше надо было думать, сейчас чего уж!

— А знаете что, Александр Борисыч? Сниму я с вас эту головную боль…

— Какую?

— Да покажу, где мочканутых прятали!

— Вот как! — оживился следователь. — С чего вдруг такая благотворительность? Такого жеста даже ваши друзья-уголовнички не поймут. Вот и я боюсь ушам своим поверить…

— В общем, это… просьба будет. Свиданку мне сделайте с невестой. Беременная она…

— Невеста? Да еще беременная? Что ж ты, Костя, себе думал, а?

Петров потупился, чтоб глаза не выдали его истинных чувств.

— Сделайте свиданку, проститься с ней хочу.

— Во время следствия трудновато разрешение получить…

— Да знаю я! Только не для вас, «важняк» по всей России.

— Ну хорошо…

— Подождите обещать! Задачка для вас сложная будет.

— Почему?

— Не хочу в тюрьме с ней встречаться!

— Ну, мил человек! — сокрушенно развел руками следователь. — Не в «Савой» же мне тебя везти, в номер люкс!

— В «Савой» не надо. А где-нибудь так… ну хоть на явочной квартире.

— Может, еще и ключ от сейфа дать, где твое дело хранится?

Петров хмыкнул:

— Дело не надо. Только решайте сами. Даете свидание — после сразу показываю, где схоронение. Не даете — шукайте сами. Никто, кроме меня, не покажет. Виданое ли дело — самому себе могилу рыть!

— А ты что же?

— Я, гражданин следователь, так думаю, что вы укажете: мол, содействовал завершению следствия, раскаялся. Я правда раскаялся. К тому же невеста беременная придет. А по делу я мелкая сошка.

— Ладно, посмотрим, — сказал следователь. — Может, что-нибудь и получится.

Константин Петров чувствовал, что Турецкий клюнул на приманку.

А вечером в камере произошел инцидент. Кто-то из сидельцев отозвался о Косте нехорошо. Петров начал драку и сломал обидчику челюсть. За это его посадили в карцер. Там в знак протеста Константин полоснул себя бритвой по животу. Резанул размашисто, с боку на бок, но внутренних органов не задел. На следующий день Турецкий приехал в больницу.

— Что же ты, Костя?!

Тот, перебинтованный, еле ходит по палате, весь скрюченный. Но глядит бодро.

— Че вы переживаете так, Александр Борисыч? Или повиданку с Людкой даете?

— Даем. Только как же теперь?

— Да это ничего. Денька через три шов затянется чуть — и можно ехать. Тут недалеко…

Наверное, если бы Константин Петров знал, под каким конвоем его повезут на свидание, он вряд ли отважился на то, что совершил. Собрали оперативников — мастера спорта по бегу, мастера спорта по самбо. Константина везли в наручниках. К нему приковался наручниками высоченный — метр девяносто пять — оперативник.

— Сейчас свидание, потом — кладбище! — потребовал Петров.

Свидание должно было состояться в опорном пункте охраны порядка на первом этаже большого двенадцатиэтажного дома.

Увидев, куда его ведут, Константин сморщился:

— Все равно подлянку суете, граждане начальники! Не в камере, так в ментовке мне с милкой прощаться придется!

Вячеслав Грязнов был старшим на этом мероприятии. Он возразил Петрову даже с некоторой обидой:

— Ну ты даешь, Костя! Привередлив, как черная шмара с перехода на Маяковского! Следователь и так пошел на нарушение, когда свидание тебе разрешал!..

— У нас с ним чистая сделка. Баш на баш! Ну да ладно, парашей не будет нести да хлоркой — и на том спасибо!

8

Через полчаса после того, как привезли в опорный пункт Петрова, приехала Людмила Тетенькина. Беременность ее еще не была заметна, однако лицо в красных пятнах, глаза зареванные.

Все мастера спорта и двухметровый оперативник с Грязновым находились в комнате. Двое водителей сидели на лавочке у подъезда для подстраховки. Окно зарешеченное. То есть деваться Косте было совершенно некуда.

Они бросились друг к другу. Вернее бросилась одна Людмила, а скованный, да еще прикованный к напарнику Грязнова Костя сделал лишь короткое встречное движение.

— Что же ты наделал, шалопу-ут?! — с места в карьер завыла Людмила. — Маленький еще не родился, а уже сирото-ой будет!..

Костя неловко, мешали наручники, гладил ее по плечу и говорил виноватой скороговоркой:

— Ну че ты? Ну че ты каркаешь сразу?.. Еще, может, суд снисхождение даст. За содействие. Ну! Правда, граждане?

Он смотрел на оперативников полными слез глазами, в которых читалась немая просьба: мол, подтвердите, баба места себе не находит!

— Ну, в общем, конечно, — сказал, откашлявшись, двухметровый оперативник. — Вот и свидание опять же как поощрение…

Его слова не убедили Тетенькину. Она висела на плече у Кости и орошала его пеструю рубашку слезами. А Костя стоял к ней немного боком, стараясь не задеть Людин живот твердыми браслетами наручников. Потом взмолился:

— На пару минут хотя бы снимите браслеты! Вас тут четыре лба — куда я денусь?!..

Оперативники посмотрели на Грязнова. Решать ему. А он не мог решить, что делать. Вячеслав полагался на свой опыт, опыт подсказывал ему, что слезы Тетенькиной и слезы Петрова не наигранные. Преступники, особенно жестокие, люди нередко сентиментальные. К тому же повод для слез более чем обоснованный: как бы ни сотрудничал со следствием Петров, если приложил к убийствам руку, скорее всего светит ему смертная казнь. Этого, может, не знает Тетенькина, но догадывается, что не расстрел, так срок на полную катушку хахалю обеспечен. И она выла по-звериному, не жалобно, а — тоскливо. Оперативники отводили глаза, с досадой думали: во дает, как над покойником.

Грязнов махнул рукой:

— Ладно, снимайте! Но только на десять минут.

Наручники отомкнули, отстегнулся от Петрова рослый оперативник.

Несчастные влюбленные тут же сплелись в полноценных объятиях, так что видавшие виды оперативники старались не смотреть на эту душераздирающую сцену.

Людмила обнаружила свежие бинты на Костином животе и заголосила пуще прежнего, а Костя гладил ее по плечам и успокаивал:

— Ну не реви так, Людка, не рви душу! После суда того… распишемся, чтоб ребенка в случае чего байстрюком не обзывали…

При этих словах Людмила взревела как-то уж очень сильно и вдруг, закатив глаза, начала валиться на пол.

Опер-гигант хотел подхватить ее, но не успел, поэтому сразу наклонился над ней, пытаясь послушать, бьется ли у нее сердце, но так деликатно, чтобы не прикасаться к ней.

В этот момент все оперативники, даже опытный Грязнов, по инерции зафиксировали взгляды на падающей Тетенькиной.

И как раз в то же мгновение Петров, несмотря на резаную рану, прыгая, как лось, метнулся к двери, отпихнул не успевшего отреагировать оперативника и выскочил из опорного пункта.

За ним тут же погнались и — не поймали. Ушел Костя Петров по кличке Буряк, даже мастер спорта по бегу его не догнал.

Называя себя самыми плохими словами, какие только существуют в родном языке, Грязнов вернулся в опорный пункт, чтобы позвонить начальству и доложить о проколе, после которого со старой ищейки Грязнова надо сорвать майорские погоны и отправить его участковым в колхоз «Красное дышло».

Тетенькина давно пришла в себя, сидела в уголке на стуле и по-прежнему плакала.

— Теперь-то чего ревешь, дура?! — рявкнул ей Грязнов. — Радуйся! Сбежал твой суженый!..

— Чего радоваться? — прерывисто вздохнув, возразила она. — Ему теперь всю жизнь от вас бегать надо, так что мне все едино с ним, беспутным, не жить.

— Это точно!

9

Константин Петров убежал недалеко — бегущему так и норовят подставить ножку. Да и брюхо, зараза, болело! От бега, перелезаний через ограды и прыжков швы начали кровоточить. Улучив момент, когда преследователи не видели его, Петров подбежал к не очень трезвому мужичку, копошащемуся у раскрытой голубятни посреди двора.

— Слышь, брат! Пусти в свою клетушку отсидеться! Щас одному менту в ухо заломил — аж фурага покатилась под машину. Ловят сейчас, гады! Поймают — прибьют!..

— Лезь, — кивнул мужичок.

Голуби, конечно, красивые птицы, но запашок в голубятне стоял еще тот. К тому же, переполошенные присутствием чужака, птицы оправлялись интенсивнее, чем обычно, норовя попасть незваному гостю на голову.

Но Петров терпеливо высидел в этом гнусном месте до наступления густых сумерек, потом слегка отмылся в квартире у мужичка, которого величали Ванькой, от него же позвонил по телефону, который никогда не записывал, но помнил всегда.

Через полчаса после звонка во двор с голубятней, тихо шурша широкими шинами, вползла роскошная большая машина марки «Джип-Чероки».

Из подъезда, быстро оглянувшись, выскочил Петров и юркнул в салон автомобиля.

На помощь Петрову пришел человек, которому в свое время «Геронт-сервис» подарила квартиру. Человека звали Гена Аслангиреев, молодой и перспективный руководитель мафиозной чеченской группировки. Однажды он совершенно случайно наткнулся на фирму господина Меньшова, и Александр Михайлович проявил сообразительность вкупе с щедростью, после чего профессиональный интерес чеченских рэкетиров к фирме Меньшова пропал. Просто тот в милом интеллигентном разговоре с Геной услышал, что гостю с Терека надоело жить в гостиницах, к тому же в последнее время омоновцы и прочие региональные опера стали чаще, чем раньше, шмонать отели, проверять паспорта. А у Гены не только бизнес в Москве, но также политические и экономические задачи. После чего очередной захваченный обманом у одинокого пьяницы объект был подарен Аслангирееву в знак дружбы и уважения.

Гена был очень благодарен, заявил, что теперь все работники фирмы — его кунаки, пусть обращаются, если будет нужна помощь.

Надо отдать ему должное — Гена не забыл о данном слове, приехал по первому звонку, отвез Петрова к себе домой, накормил, напоил, выслушал. И вынес свое суждение. Сказал, что самое надежное место для беглого — это Чечня. Скоро это место станет еще надежнее, потому что конфликт между Москвой и Грозным неизбежен.

— Ты хочешь, чтоб я туда поехал?

Гена пожал плечами:

— Зачем хочу? У тебя две дороги — к нам или за границу. К нам легче.

Петров был согласен с ним. Вне всякого сомнения, менты перекрыли аэропорты и вокзалы, так что, даже будь у него загранпаспорт и полный карман баксов, — не прорвался бы.

— А земляки твои там меня, как барана, — чирк по горлу… — полувопросительно произнес Константин.

— Ерунду говоришь! — отмахнулся Гена. — Ты у моего брата будешь работать, он в Грозном большой человек!

Константину ничего не оставалось, как согласиться. Через два дня в просторном багажнике «Волги», принадлежащей средней руки чиновнику столичной мэрии, его беспрепятственно вывезли за пределы Москвы. Потом из багажника достали, но везли до места скрытно, потому что, обгоняя их тачку с форсированным двигателем от «Чайки», летело по проводам во все концы страны постановление о всероссийском розыске особо опасного преступника Петрова-Буряка.

Однако добрались.

Руслан Аслангиреев встретил радушно, с кавказским гостеприимством, приодел, поселил в квартиру, выдал оружие и приказал следовать за ним тенью и стрелять немедля в того, на кого Руслан укажет.

Такая работа Константина устраивала, тем более что однажды он продемонстрировал хозяину свою «коронку»: всадил в голову наемному убийце две пули на расстоянии спичечного коробка одна от другой. Руслан в знак признательности побратался с русским Петровым, после чего тот стал неприкасаемым для любых посягательств со стороны чеченцев. Такие же бандиты, как он, относились к нему с благоговейным почтением и страхом — очень впечатлила их такая дьявольская меткость.

Руслан много говорил о том, что Дудаев ведет Чечню к открытой конфронтации с Россией и в этом его ошибка: для той криминальной территории, в какую превратилась республика, наилучший вариант — быть прилепленной к России как можно дольше. Ведь столько народу привыкло отсиживаться на родине, а работать в России и даже дальше. Если отделиться от России, выход останется только на мусульманский мир, а там мафия хоть и сильна, но беспредела такого нет, как в России, там чеченцам не дадут развернуться. Дудаева испортила русская армия, сожалел Руслан, он стал слишком прямолинеен, в нем мало восточной дипломатической хитрости…

— Больно умный ты для бандита, Руслан! — невольно вырвалось у Константина.

Аслангиреев рассмеялся:

— Кто тебе сказал, что я бандит? Я банкир!

Петрову нравилось в Грозном. Тихий город, несмотря на то, что бандитов полно. Этакий кавказский вариант Запорожской Сечи. После того как убрал наемного убийцу, стрелять ему не приходилось, а вот пить-гулять — практически каждый вечер, потому что и Руслан любил погулять.

Потом все кончилось, начался сумасшедший дом, называемый в политике «локальный конфликт».

А Б. ТУРЕЦКИЙ

1

Я приехал на работу с двухчасовым опозданием, именно столько времени дал себе на отдых после ночной переработки накануне. Некоторое время сидел за столом, тупо уставившись в голую стену напротив. Может, я немо, одним подсознанием молился высшим силам, чтоб они помогли Славе Грязнову найти Буряка или хотя бы напасть на его след.

Сегодня мне удалось проводить в детсад свою дочь, затем не спеша позавтракать в обществе дорогой супруги. Я даже отвез ее самолично на дневную репетицию и вот этаким добропорядочным обывателем прибыл к месту службы.

Несмотря на оставшуюся со вчерашнего дня усталость, на то, что работать приходится с товарищами подонками солидного ранга — с одним мне как раз предстоит встретиться через час, — настроение у меня сегодня приподнятое. Вспоминаются приятные моменты из прошлого и даже такая давняя забава, как самбо. Снимаю пиджак, галстук, выхожу на середину кабинета, командую сам себе:

— Упор лежа принять!

Выполняю команду и начинаю спор с самим собой — удастся ли отжаться хотя бы раз двадцать. На восьмом выдохе слышу деликатный стук в дверь. Растерянно вскакиваю, заодно сшибаю стул, он с громким стуком падает на паркет. Быстро ставлю стул на место, на всякий случай отряхиваюсь и, заняв у окна позу задумчивого Наполеона, говорю:

— Да! Войдите!

Входит секретарь следственной части Клава, подозрительно смотрит на меня, потому что, как бы величественно ни покоились руки на груди, прическа у меня взъерошена, да и лицо, наверное, красное, как у Кости Буряка.

— Здравствуйте, Александр Борисович. С утра вами интересовался начальник…

— Ага! Сейчас он у себя?

— Да, только занят.

Клава сообщила это громким шепотом.

Я хмыкнул:

— А можно спросить — чем?

— Можно. Только вы ничего не знаете, да?

— Конечно!

Клава оглянулась на закрытую дверь и опять же шепотом доложила:

— Торгуется с какой-то газетой, сколько они заплатят за какое-то интервью.

— Ну ясно. В таком деле ему, конечно, не нужны ни свидетели, ни соучастники. Пусть работает человек!

Начальник следственной части Николай Шелковников был карьерист и бездарь. Это меня давно уже не удивляло — кроме Кости Меркулова, практически за двенадцать лет службы на ниве юстиции у меня не было пристойного начальника.

Николай не любил меня, чего я, собственно, от него и не требовал. Но он чувствовал мое к нему отношение и хотел бы ответить мне тем же. Однако как профессионал Николай не стоил ничего, а напрягать меня не за дело, а как вышестоящий нижестоящего, не решался. Потому что всем давно было известно, что заместитель генерального прокурора Меркулов — мой друг. Шелковников, общаясь со мной, всегда оправдывал свою фамилию — мягок был и шелковист. Ему отравляло жизнь подозрение, что я хочу занять его место. И что Меркулов якобы хочет, чтобы я занял пост начальника следственного отдела. Я не исключал того, что Косте хотелось бы работать в непосредственном контакте со мной, а не с лебезящим и неискренним Шелковниковым. Но я пока не торопился. Николай не поверил бы мне, даже если бы я поклялся в этом на всех сводах законов плюс основной — Конституция. И чтобы подстраховаться, потихоньку, но старательно собирал на меня компромат. И про то, как я непокорен начальству. И о том, что, мол, стал частенько разговаривать — не «по фене», нет, — а на расхожем молодежно-бытовом наречии. А куда мне деваться от окружающего «молодежно-бытового», если известно: с кем поведешься… В общем, в досье Шелковников подшивал всякую, даже совершенно идиотскую жалобу на меня. А этого добра хватало, потому что кое-кого мне удавалось раскалывать до самого копчика, а потом расколотый, ужаснувшись висящим над ним сроком, строчил в прокуратуру слезное письмо о том, как я выбивал из него показания, прижигая сигареткой причинные места… Клава тем временем спросила:

— Вы не заняты, Александр Борисович?

— Пока нет, а что?

— Там к вам мальчик пришел, из Мосгорпрокуратуры.

— Фамилия у мальчика случайно не Величко?

— Да.

— Тогда зовите.

— Я вам дам пару минут на то, чтобы галстук надеть, — тоном заговорщика сказала она и вышла.

И в самом деле, прошло не менее трех минут, прежде чем на пороге возник Олег с дежурным вопросом:

— Разрешите?

— Входи. Чем порадуешь или чем огорчишь?

— Может быть, озадачу, Александр Борисович…

Я коротко вздохнул:

— И без тебя есть кому… Ладно, выкладывай. Только не маячь, садись. С холода пришел, может, наркотик примешь?

— Какой? — недоуменно вылупился на меня парень.

— Слабенький, кофе называется.

— А-а! Спасибо. Если вы будете, то и я.

— Не бойся, не отравлю, — ворчу шутливо и начинаю колдовать у маленького столика, приспособленного мной не для подшивок правительственных газет, а для быстрой, максимально европеизированной чайно-кофейной церемонии.

— Я, Александр Борисович, по поводу того полковника Скворцова из военной разведки, что в Кунцеве нашли во дворе.

— Да? В таком случае боюсь, что ты не озадачишь меня, а огорчишь! Тем не менее рассказывай.

— Сначала про то, что обнаружили судмедэксперты. Умер действительно от инфаркта.

— Уже хорошо, что не убийство.

— Это да. Только осматривал его судмедэксперт — человек любознательный и неравнодушный. Он обратил внимание на то, что полковник, и далеко не военно-строительных войск, а одет очень небрежно. То есть впечатление такое, как он сказал, будто человек был у чужой дамы в интимной обстановке и вдруг вернулся из командировки раньше времени муж этой дамы. Ну все надето наспех, китель вообще ни на одну пуговицу не застегнут. А носки так отсутствуют совсем…

— Та-ак, — протянул я, наливая Олегу кофе, и поощрительно кивнул: мол, продолжай.

— Спасибо, — поблагодарил он за кофе. — В общем, изучил эксперт тело как следует и обнаружил где положено следы спермы и этот… секрет, выделяемый женщинами…

Олег так смутился, что покраснел.

— Значит, имела место анекдотическая ситуация, закончившаяся трагически?

— Не совсем так. Эксперты-криминалисты не поленились и поработали методом эмиссионного спектрального анализа. На шинели обнаружены микрочастицы половой краски и коврового покрытия — это раз. Во-вторых, на ботинках Скворцова, на подошвах точнее, не обнаружено частиц почвы, которая имеется на месте обнаружения трупа.

— Таким образом, ты хочешь сказать, что бедного полковника к электрощитовой притащили?

— Да.

— Что ж, вполне обычная история. Умер Вася на своей девке, а та побоялась огласки и притащила бывшего любимого на свалку…

— Скорей всего, не одна тащила. Следов волочения по земле на одежде нет, значит, от квартиры до места несли аккуратно. А такого крупного мужчину надо как минимум вдвоем переть!

— Олег, как ни пытайся, ты не заставишь меня положить глаз на это дело! Тем более сейчас, когда мы имеем шанс выйти на след Буряка!

— Александр Борисович, мне по чину не положено вас заставлять. Я хотел бы сам потихоньку это дело разгребать…

— Знаешь, как в средневековой Европе говорили? Вассал моего вассала не мой вассал. Я не могу тебе приказывать или запрещать…

— А словечко замолвить в случае чего?

— Перед кем? Перед городским прокурором?

— Да.

— Только в том случае, если не завалишь текущих дел!

— Конечно!

— Хорошо, замолвлю. А теперь признавайся, откуда в тебе столько извращенного любопытства? Небось любовницу полковника хочешь разыскать?

— И любовницу, и того, кто помогал ей Скворцова вытаскивать, мертвого, а может, только умирающего. Только не думайте, не для того, чтобы разузнать в деталях о последних минутах Скворцова! Тогда, ночью, когда мы приехали на место, где было обнаружено тело полковника, я очень сильно помогал всем, а заодно исследовал содержимое карманов и вообще одежду. У него в рукаве шинели я нашел потайной карманчик.

— Уж не для секретных ли документов? — полушутя спросил я, хотя любопытство мое было неподдельным.

— Нет. Предполагаю, что карманчик Скворцов пришил для заначек от жены. Ведь на любовницу надо тратиться, да и жены бывают, что в воскресенье на пиво не выпросишь. Предположение подтвердилось тем, что в карманчике мною было обнаружено двадцать долларов США.

— Ерундовые какие-то деньги!

— Наверное, то, что осталось.

— Логично, — согласился я.

— Но там кроме денег кое-что было…

Олег не стал меня томить, вынул из кармана и протянул мелкий клочок хорошей белой гладкой бумаги.

— Что это?

— Термобумага для факсов.

— Это я понял — не динозавр. Внутри что?

— Послание. Только странное какое-то…

Я развернул громко хрустящий, ровно оторванный от валика лист. Заметил, что вверху он аккуратно обрезан ножницами, настолько аккуратно, что по ту сторону сцепленных болтиком толстых лезвий осталось все, что обычно сопровождает текст послания: место и время отправления, данные адресата, которому отправлен факс. Сам же текст послания представлял собой размашисто нарисованный маркером или фломастером набор непонятных геометрических фигур:

— Ты, конечно, скажешь, что это шифровка? — ворчливо, как и положено старшему, говорю Олегу.

— Что же еще?

— И ты будешь совершенно прав! Я полагаю, что это вряд ли сообщение резидента начальнику Главного разведуправления. Там ребята шифруют покруче, даже цифирек не оставляют. Это письмишко предназначено либо самому Скворцову, либо он чье-то послание перехватил… Во всяком случае, это интересно и, наверное, опасно. Будь осторожней и держи меня в курсе.

— Хорошо, Александр Борисович, спасибо!

Олег уже вышел из кабинета, когда мне вдруг пришла в голову неожиданная мысль, я выбежал в коридор, добежал до лестницы и крикнул в пролет:

— Величко!

— Что? — донеслось снизу.

— Вернись на секунду!

Олег поднялся ко мне. Я повел его к секретарше Ольге, молол ей невероятную чушь о том, что она была бы для моего коллеги прекрасной парой, что нечего ей мечтать о новых русских, когда у нас вырастают такие кадры, — а сам потихоньку снял две ксерокопии с таинственного послания. После чего Олега отпустил и вернулся к себе.

Через минуту без стука в дверной проем наполовину всунулся начальник следственной части Николай Шелковников и, быстрым взглядом оглядев кабинет, спросил:

— Можно, Александр Борисович?

— Так вы почти вошли, Николай Николаевич, втаскивайте уже и хвостовую часть!

Не подав вида, что его покоробили мои слова, будто так и принято среди своих, Шелковников улыбнулся и влез весь.

— Как продвигаются дела с поисками убийц американца, не интересовались?

— Держу на постоянном контроле. На сегодня уже известен один из нападавших, как раз который стрелял.

— Кто-нибудь из наших бывших клиентов?

Вопрос не из приятных, но отвечать надо:

— Да. Константин Петров.

— А-а! — чему-то радуется Шелковников. — Наш побегушник. Ловкий парень! Опять, значит, при деле… Надо, кстати, закругляться и готовить обвинительное заключение по делу фирмы «Геронт-сервис».

— Так остались уже последние штрихи. Основные пункты обвинения доказаны, вопросов по их поводу у суда не возникнет. Вряд ли найдется такой крутой адвокат, который прикроет этих убийц в особо крупных размерах!

— Говорят, вы пригласили начальника отдела коммунальной собственности мэрии господина Селиверстова на допрос повесткой?

— Да. И вот жду его с минуты на минуту.

— Ради Бога, не обижайтесь, Александр Борисович, но в данном случае, мне кажется, вы перегнули палку. Такого человека можно было бы пригласить и просто так, без повестки. Вы же знаете, какие нравы царят в среде аппаратчиков, пойдет слух, что пришла, мол, повестка из прокуратуры, не бывает, мол, дыма без огня. Вот и готова отрицательная репутация, а человек он энергичный, расти да расти!..

— Ну, во-первых, вы сказали совершеннейшую правду: дыма без огня не бывает. На него фигуранты по делу столько валят, что только держись. К тому же я вызвал его в качестве свидетеля, так что Селиверстову есть резон сохранить сей скромный документ, чтобы было чем тыкать в носы злопыхателям.

— Но он ведь достаточно крупный руководитель, он может по вполне уважительной причине проигнорировать ваш вызов…

— Что-то вы, Николай Николаевич, неровно дышите по отношению к довольно крупному руководителю. Не стесняйтесь, скажите, может, вас связывают какие-нибудь неофициальные узы? Так скажите. Я ему зла не желаю. Кроме добрых и полезных советов, он от меня ничего не услышит. Но если не придет, устрою ему принудительный привод. Это даст его недоброжелателям, если таковые есть, дополнительную пищу для пересудов.

Шелковников перестал улыбаться и замахал на меня руками, будто я привидение, встретившееся на пути доброго христианина.

— Нет-нет! Что вы, Александр Борисович? Что вы? Какие узы?!.. Наверное, знаете, старые стереотипы мышления срабатывают, почему-то кажется, что все аппаратчики люди не то чтобы безгрешные — а неприкасаемые. Хотя уж кому, как не нам с вами, знать, что очень они даже прикасаемые… Вы, конечно, правы, Александр Борисович, пусть идет по повестке, как это говорится, пусть знает, кто в доме хозяин! Работайте, не буду мешать.

Он убрался, а я мысленно похвалил себя за предусмотрительность — копии факсов Скворцова лежали шифровками вниз. Это уроки Кости Меркулова. Что с младых ногтей усвоил, то и в старости не подведет… Хотя какой я старый? Всего тридцать семь, и жена у меня молодая, и дочь маленькая… А то, что пригнутым к грязному московскому асфальту себя ощущаю, так это не годы, это усталость. Сколько лет борюсь с нечистью, каких только цветов она не была — красного, синего от татуировок, зеленого от долларов! А не становится ее меньше и нет в российской жизни ни толку, ни ладу, ни покоя с благополучием. Богата Россия, а отступать некуда, как однажды пошутил Костя Меркулов.

2

Подозреваю, что начальник мой, Николай Николаевич, лукавил, когда, активно жестикулируя, открещивался от близкого знакомства с человеком из мэрии. Того времени, которое прошло с момента ухода из моего кабинета Шелковникова до появления в нем Селиверстова, как раз хватает на то, чтобы Коля позвонил Мише и попросил приехать, потому что «важняк», сволочь такая, артачится, а укоротить его пока нет возможности, потому что руку имеет в руководстве прокуратуры.

Однако ко мне в кабинет Михаил Иванович Селиверстов вошел, неся на челе достоинство и нечто вроде оскорбленной невинности.

В глазах, правда, промелькнуло беспокойство, да и повел он себя не вызывающе.

— Что ж так официально, Александр Борисович? — спросил он, дружелюбно улыбаясь. — Позвонили бы мне, сказали, что есть вопросы, — приехал бы обязательно!

— Видите ли, — отвечаю, — если звонок неофициальный, то и отношение к нему не всегда обязательное. Москва большая — порядка мало, случилось чепе — вам надо быть, вы и поехали. Потому что потом можно перезвонить и извиниться. А так бумага на руках, никто никуда послать не имеет права. Только к нам.

— Ну хорошо, — согласился Селиверстов с моими доводами. — Что вас интересует?

— Ваши контакты с фирмой «Геронт-сервис».

Селиверстов слегка закатил глаза, словно припоминая, о чем речь:

— А-а, да-да, было что-то. И вы ими занимаетесь? Такие серьезные проступки?

— Преступления, Михаил Иванович!

— Что вы говорите?! А такие интеллигентные люди, кроме, пожалуй, телохранителя. Неприятный тип! И что же они, обирали старичков?

Мне казалось, Селиверстов прекрасно знает, чем и как занимались Меньшов с компанией, но до поры до времени решил подыгрывать ему.

— Да, в обмен на жилплощадь отнимали у них самую малость — остаток дней…

— Вы хотите сказать…

— Да, ко всем прочим штукам на их совести пятнадцать трупов.

— Какой ужас! Хотя чему удивляться? Административным округам да и нам тоже приходится регистрировать сотни и тысячи фирм всех мастей. Ничего удивительного, что добрая половина из них откровенно криминального толка.

— Поэтому у меня вызывает удивление тот факт, что на всем протяжении своего существования «Геронт-сервис» пользовалась режимом наибольшего благоприятствования в вашем отделе — внеочередные регистрации, перерегистрации и прочие формальности, которыми обставляется смена собственников недвижимости. Ведь не за красивые глазки, да?

Селиверстов немного подумал, собрался с мыслями. Наверное, я не застал его врасплох расспросами о «Геронте», но, с другой стороны, еще не все мои козыри выброшены на стол.

— Видите ли, первое, что меня подкупило в этом человеке…

— В ком?

— В Меньшове, конечно. Первое то, что он некоторое время учился на юридическом и говорил мне, что слишком хорошо знает законы, чтобы их нарушать. Затем, он же добивался разрешения не торговый ларек поставить или открыть обменный пункт. Кроме сделок с недвижимостью он занимался благотворительностью…

Селиверстов достал из папки несколько тетрадных листов, исписанных от руки и скрепленных между собой.

— Вот посмотрите: это письма пенсионеров к нам в мэрию, в которых они благодарят «Геронт-сервис» за заботу. Те кошмары, что они потом вытворяли, это же не сразу стало известно вам, не говоря уже про нас. А письма сразу пошли. Это же, можно сказать, передовой опыт!

— Поэтому они у вас и оформляли все без очереди?

— В общем, да.

— Почему же в таком случае, как это принято, не было рекламной кампании, соответствующей такому хорошему делу. Если все умело подать, не только фирме была бы реклама, но и вам, как тем, кто сумел рассмотреть и поддержать тот самый капитализм с человеческим лицом.

— Может, со временем так оно и случилось бы. А теперь чего уж говорить!..

— Михаил Иванович, должен вам сообщить, что сам Меньшов и те члены его группы, которые арестованы, уже начали давать показания, и дают их полным ходом. В показаниях и вы персонально фигурируете.

Селиверстов изменился в лице, но пока делал вид, что ему бояться нечего, его, кристального работника, не имеет смысла оговаривать.

— Да? Вот не ожидал! Может, они думают свалить с больной головы на здоровую? Не говорили вам, что я у них главный?

Он коротко и неуверенно хохотнул. Похожий на блеяние смешок не вязался с важным обликом столичного чиновника. Впрочем, и глаза его уже не смотрели тем тяжелым, властным взглядом, какой был в начале разговора. Сейчас глаза были искательные и блудливо-застенчивые. Что-то скрывал от меня Селиверстов, но что — страх или несвоевременную сейчас уверенность в безнаказанности?

— Смотря в чем, Михаил Иванович, смотря в чем главный. Вы, конечно, не душили, клиентов не подыскивали. От вас требовалось другое, и вы это исполняли. Не задаром, конечно.

— Что?! — с готовностью воскликнул начальник отдела. — Что он мне шьет?

— Вы почти угадали, — говорю, — Меньшов утверждает, что давал вам взятки за каждую вне очереди переоформленную квартиру…

— Да я его привлеку за клевету!..

— Да что вы? Человеку высшая мера светит, вряд ли ему придется побыть вашим ответчиком в гражданском процессе. В том случае, конечно, если суд установит его вину в содеянном.

— Скотина неблагодарная! А я ему помогал до последнего…

Селиверстов вдруг осекся.

— Вот как! Помогали? И чем же?

Он молчит долго, минуты три, потом машет рукой:

— Эх, ладно! Он меня за собой на дно тянет, а я деликатничать буду! Вот за что заслужил наказание, про то и расскажу. В начале осени дело было. Вы «Геронт» уже накрыли. Я за него от мэра выговор получил. Звонит как-то его друг…

— Чей друг?

— Меньшова, чей же еще!

Селиверстов смотрит на меня с досадливым недоумением.

— Не подумайте, Михаил Иванович, что я непроходимый тупица. Просто наш разговор записывается, поэтому я стремлюсь, чтобы формулировки были точные. Продолжайте.

Он с сомнением смотрит на мой стол, на котором, кроме письменного прибора, стопки папок с надзорными материалами и чистого листа бумаги передо мной, ничего нет, затем продолжает рассказ, но уже не спеша, обдумывая каждое предложение.

— Приятель Меньшова — не то грузин, не то дагестанец, я их различаю с трудом. Фамилии не знаю. Зовут Гена. Занимается какими-то темными, наверное, делишками, имеет, правда, статус беженца. Впрочем, категорически утверждать последний факт не стану, потому что лично документов не видел. Когда Меньшов уже сидел в следственной тюрьме, этот Гена позвонил, говорит: помоги, нужна твоя машина на один день. Имел в виду служебную «Волгу», конечно. Я ему говорю: зачем? У тебя же «мерседес» есть. Моя тачка, отвечает, сломалась, а надо срочно съездить. И добавил еще: если боишься, будь вместе с машиной, так даже лучше. Заодно увидишь, что мы ничего плохого на твоей машине не будем делать, слово даю, говорит, а ты мое слово знаешь. Черта лысого, я-то слово его знаю, только с ним спорить себе дороже! Больше мне дел не было, как с ним кататься, но и отказывать не стал. Ладно, говорю, бери. Он с меня еще путевой лист выдурил, а машину с шофером забрал…

— Куда путевку выписывали? В каком направлении?

— Гена сказал, что ему все равно, лишь бы километров за пятьдесят от города.

— Хорошо, дальше.

— Выписал до Можайска. Поехал мой Федор. Не было полдня. Когда вернулся, я спросил: что хоть было-то? Он и рассказал. В общем, они в багажнике человека вывозили из города. И видимо, не простого, потому что, как Федор рассказывал, два раза по пути останавливали милиция и ГАИ, но видели, что машина мэрии, не осматривали. Где-то после Одинцова человек из багажника пересел в салон. А на подходе к Можайску их ждал стоящий на обочине «мерседес». И мужик из багажника, и второй, который рядом с Федором ехал, сказали Федору, что он свободен, пересели в «мерс» и уехали. Шофер мой сказал, что в багажнике вывозили того красномордого, который все время с Меньшовым ездил…

Я уточнил, когда все это происходило, и понял: Петров-Буряк ушел через наши кордоны в багажнике «Волги», на которой ездит Селиверстов М. И. Хотя история, как стран и народов, так и отдельных личностей, не знает сослагательного наклонения, я не мог не подумать вот о чем: если бы не подвернулся добренький взяточник Миша, возможно, Буряк не смог бы ускользнуть от нас; если бы не ускользнул, не висело бы сейчас на мне, на всех нас это дело, международное к тому же. Я сдерживаю внешние проявления эмоций, глядя на холеную чиновничью рожу, но думаю, опуская матерные выражения, примерно следующее: ох, не ездить тебе на персоналке с шофером, не спать крепким, безмятежным сном!..

А сам я в это время улыбаюсь и слова выговариваю негромко и почти ласково. Но от них у Михаила Ивановича начинает бурчать в животе:

— Это хорошо, что вы рассказали о том случае. Человек, который в вашей машине скрывался от милицейских постов, был не просто телохранителем или шофером Меньшова. Он был также и основным исполнителем убийств ставших ненужными пенсионеров. Вы, конечно, не будете нести ответственность за непосредственную помощь особо опасному преступнику, но ваше косвенное участие бесспорно. В любом случае вы допустили должностную халатность, когда передали персональный автомобиль в руки посторонних людей, к тому же оказавшихся преступниками, скрывающимися от розыска. Кроме того, я не могу не оставить без внимания показания Меньшова о том, что он передавал вам регулярно определенные суммы в уплату за оперативное прохождение документов…

Я специально говорил бесцветным голосом и суконным языком, потому что до него, чинуши, такая лексика дойдет быстрее всего. И я мог наблюдать, как сникает, будто сдувается человек, считавший себя одним из многочисленной армии хозяев и хозяйчиков столицы. Я не обольщался: через час-полтора после нашей встречи он перестанет кукситься и развернет бурную деятельность по спасению самого себя от тюрьмы. В нашем ведомстве его сторону, возможно, будет держать Шелковников, хотя, если почувствует сильное противодействие, бросит бедолагу на произвол судьбы. Своя шкура дороже. Возможно, мне не удастся не только посадить Селиверстова, но даже погнать его с работы. Пусть. Но страху он у меня натерпится!..

— Если хотите, я вкратце изложу, что инкриминирует вам Меньшов, — говорю я сладким голосом лучшего друга. — Другими словами, Михаил Иванович, что вешает на вас бывший директор фирмы «Геронт-сервис».

— Любопытно было бы узнать, — вымученно улыбнулся Селиверстов.

— О том, как все происходило, с его слов, конечно, и с чего началось, пока говорить не будем. Для этого найдем время и проведем очную ставку. Скажу только, что Меньшов называет по крайней мере восемь случаев, когда передавал вам деньги, каждый раз от ста пятидесяти до трехсот долларов за скорейшую перерегистрацию квартир и в тех случаях, когда в документах был какой-нибудь небольшой непорядок. Каков гусь, а?

— Все врет… наговаривает… — прошептал Селиверстов, потом голос стал погромче и повыше. — Скотина неблагодарная! Козлина!..

Потом взглянул на меня, спохватился и тихо молвил:

— Извините.

— Ничего, вас можно понять. Значит, так, Михаил Иванович, на сегодня все, но скорее всего нам придется встречаться еще. Полагаю, что вы законопослушный гражданин, поэтому подписку о невыезде с вас брать не буду. Но постарайтесь в ближайшие дни никуда не уезжать, а в случае крайней необходимости поставьте меня в известность о том, куда направляетесь и на какое время. Хорошо?

Селиверстов кивает и спрашивает:

— Можно идти?

— Да. Давайте повестку отмечу и пропуск.

Когда он нетвердой походкой дошел до дверей и взялся за ручку, я не удержался и окликнул его:

— Михаил Иванович!

Он вздрогнул и начал поворачиваться ко мне лицом.

— Берегите себя, Михаил Иванович, и помните, что добровольное признание смягчает вину обвиняемого!..

ТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ

1

Слава Грязнов стал очень подозрительным после истории с портфелем полковника Скворцова. Он стал необыкновенно сдержанным в разговорах с сослуживцами, тщательно запирал сейф и ящики стола и дверь в кабинет, даже если выходил в соседний кабинет капитана Нечаева. Вячеслав допускал мысль, что в кабинет забрался кто-то из своих же по указке Савченко, но понимал: это могли проделать и ребята оттуда, где тянул свою лямку покойный полковник. Все это наводило на печальные размышления. Причем сыскарь Грязнов не боялся, что его прогонят со службы — он все последние годы ходил по краю. И если до сих пор служил, то только потому, что в верхах, кроме недоброжелателей и врагов, оставались или появлялись друзья. В конечном счете он профессионал и работу найдет всегда. Хотя бы у того же Женьки Жукова, который держит одно из солидных в Москве охранных агентств. Не погоны потерять боялся Грязнов — обидно будет, если окажется, что игру с ним затеяли ребята с Лубянки. Столько раз обводили их вокруг пальца, хорошо бы опять показать им, как надо работать. Весь вопрос в том, что после расформирования КГБ у Лубянки и Петровки практически не было общих интересов.

Грязнов собирался на встречу с агентом по кличке Пташка Божья, который в свое время работал на мать-начальницу Александру Ивановну Романову. Уходя в отставку, она передала свои права на ценного осведомителя лично и по секрету ото всех Грязнову. Пташка, конечно, слегка загрустил: он надеялся, что с уходом Романовой закончится и его малопочитаемый в обществе и очень опасный труд. Однако со временем привык, освоился и стал при встречах канючить повышения денежного вознаграждения.

В миру Пташка имел имя, фамилию, дружескую кличку Гнутый за сутулость. В прошлом алкоголик, наркоман, джазмен. Пробавлялся тем, что играл в переходах на саксофоне, потом пропивал заработанные музицированием деньги. Когда-то он был неплохим музыкантом и даже теперь, несмотря на хроническое дрожание рук, мог выдать такое, что и не снилось молодым скороспелкам, предпочитающим такие инструменты, которые при подключении к сети играют сами. За это знатоки его ценили, иногда кто-то из разбогатевших приглашал поиграть на торжестве за стол и гонорар. Для таких случаев Гнутый имел хороший малиновый пиджак, белую рубашку и галстук-бабочку. Он принципиально не участвовал ни в чем, кроме музицирования за деньги, пьянства и перепродажи грампластинок. Последний бизнес, правда, сошел на нет.

Перед тем как Славе уходить, ему позвонил Турецкий, дал наводку на кавказца Гену, который когда-то был клиентом Меньшова, потом помогал сбежавшему Буряку выбраться из Москвы. Это было очень кстати, теперь можно задать Пташке вопросы поконкретнее.

Встречались они на явочной муровской квартире. Так как определенного хозяина у нее не было, всякий приходящий не мог знать, что ожидает его там. Хорошо, если только батарея пустых бутылок возле дивана да мусор на кухне. Можно было обнаружить в ванной комнате предметы женского белья — это значит, что какой-нибудь любвеобильный опер привел под видом источника информации подружку. Правда, накладок не случалось, посещение квартиры было строго отрегулировано, два агента никак не могли встретиться одновременно на одной явке. И хотя говорят, что всякое правило может иметь исключения, у Славы на памяти такого не случалось.

По дороге на квартиру Грязнов купил три бутылки пива — этот продукт Пташка очень любил, особенно на халяву. А Слава думал не только о том, что спросить у источника, но также и о том, говорить ему или нет о чрезвычайном происшествии, случившемся в кабинете у майора Грязнова. Чисто по-человечески надо бы предупредить человека о том, что его агентурное дело мог прочесть посторонний. С другой стороны, его предупредишь, а тревога окажется ложной — ценный источник пропадет, затаится, уйдет на дно. И будет прав.

Грязнов отпер ключом дверь, осмотрел квартиру, открыл форточки, чтобы слегка выветрилась затхлость нежилого помещения, спрятал пиво в холодильник. В его белом модерновом нутре валялось несколько луковиц да плоская банка рыбных консервов.

Минут через пятнадцать после его прихода коротко тренькнул дверной звонок. Грязнов подошел, глянул в дверной глазок — у входа маячил недорисованным вопросительным знаком агент Пташка Божья.

Слава открыл дверь и впустил гостя.

— Присаживайтесь, — предложил ему Слава кресло. — Я сейчас.

Он достал из холодильника пиво, после минутного размышления прихватил и консервы, достал из сушилки две вилки и нож.

Увидев, какой стол приготовил Грязнов, Пташка оживился. И без того худощавое, морщинистое его лицо с синеватыми большими губами сморщилось еще больше.

— По какому случаю прием такой, дорогой кум? Или вы решили с тихой торжественностью отпустить старика на пенсию после стольких лет каторжного государственного труда на ниве правосудия?

— Когда я тебя, Пташка, отпущу, мы шампанское разопьем!..

— А можно внести небольшие коррективы в меню будущего праздника?

— Ну?

— Если можно, давайте заменим шампань на того «Распутина», который нам подмигивает?

— Хорошо, — кивнул Грязнов. — Так и сделаем, если меня раньше из органов не попрут!

— И вы тогда меня, как Александра Ивановна, сдадите с рук на руки какому-нибудь честолюбивому летёхе. И будет он гонять старого лабуха через всю Москву…

— Может, и нет, Пташка, вместе уйдем, — попробовал утешить приунывшего алкаша Грязнов.

Но тот покачал головой:

— При всем моем уважении… только вам, как и ворам, верить нельзя.

Грязнову стало немного досадно оттого, что при его попустительстве Пташка завел разговор на деликатную и больную тему.

— Ладно, старина, это мы обсудим, когда оба будем на пенсии. А сейчас поведай что можешь по поводу моего поручения.

— Да-да, первым делом самолеты… Знаете, кум, вашего друга Буряка в Москве не очень хорошо знают. Тихий был человек…

— Почему — был? — насторожился Грязнов.

— Нет, я не в том смысле. Возможно, где-то он живет и здравствует. Только в той тусовке, где я имею честь бывать, о нем знают мало. Но говорят, что Буряк теперь с черными якшается, у них и работает, в горах.

— Это я и без тебя знаю, маэстро! Свежее давай, а то вопрос о гонораре зависнет!

— Это удар ниже пояса! Не вам рассказывать, что Кавказ московского разлива теперь немного притих… У вас сейчас проводятся политинформации?

— О чем ты?

— Это я к тому, стоит ли объяснять, почему притихли.

— Не стоит.

— Очень хорошо! Так вот, особо крутых и в чем-то замешанных из города убрали кого куда. Некоторых домой, другие сидят в Подмосковье…

— Конкретнее!

— Не знаю.

— Ладно. Давай что знаешь.

— Как раз накануне нашей трогательной встречи имел честь исполнить пару вещей в ресторации «Лозания», что на Пятницкой. Там масть держат дети Шамиля…

— Кто? — не понял Грязнов.

— Ну чеченцы. Или чечены?

— Какая разница!

— Может быть. Так вот, там проходил какой-то мафиозный семинар то ли по обмену опытом работы, то ли по очередному разделу первопрестольной на удельные аулы. Люди искусства, как вам известно, должны стоять над схваткой. К этому и стремился. Столик небольшой, но обильный мне в уголке организовали, сами сидели как Совет безопасности и сотрудничества в Европе — столище буквой «П». Они сидят, пьют, а я с дудкой прохаживаюсь туда-сюда и нечто меланхоличное из нее тяну. В этом кабаке масть держат чеченцы, когда я возле их гнездовья прохаживался, услышал, как Коршун говорил своему соседу негромко, но сердито. Дословно, конечно, не помню, но обижался, что и так, мол, скоро прикроют его лавочку, а тут Гена…

— Он назвал имя?

— Да, только имя. А тут, говорит, Гена присылает своего да к нему в придачу русского и требует, чтоб я их в лагерь отвез. Ну хорошо, говорит, Исмата можно там спрятать, проканает за беженца, а русский, да еще раненый…

— Так, стоп! Когда это было?

— Вчера. Как раз вы позвонили, поручение дали, после вас из «Лозании» звонок последовал. Так-то я еще подумал бы, а раз вы мне ориентировку на Кавказ дали, пришлось идти…

— Не прибедняйся, Пташка! Выпил, закусил, да еще небось на карман дали!

— А это коммерческая тайна!

— Не боись, из гонорара не вычту! Значит, говоришь, лагерь для беженцев?

— Это не я говорю, это он сказал, чеченец. Коршун.

— Почему ты его коршуном называешь, такой носатый?

— И это тоже, но просто кличка у него такая.

— Может, ты его знаешь?

— Его все знают, у кого «мерседес» есть.

— Значит, Коршуна искать? И лагерь для беженцев? Где у нас тут поблизости есть лагерь для беженцев?

Эти вопросы Грязнов задавал самому себе, чтобы под воздействием устной речи быстрее включилась память и выдала нужную информацию, если, конечно, она имеется в мозгу.

Но агент счел нужным ответить на некоторые из них:

— Коршуна искать не надо. Он работает на станции технического обслуживания и ремонта автомобилей номер восемь, отзывается на имя Коля. Лагерь для беженцев где-то в Подмосковье, потому что Коля отвозил, как я понял, на машине.

— Он там слесарем работает, этот Коля?

— Он не работает в обычном смысле слова. Он эту станцию держит. Поняли?

— Да. Спасибо!

— Чего там? В аду сочтемся!

— Почему в аду?

— А куда же нам еще с нашей работой?

— Ну, может, хотя бы в чистилище, — протянул Грязнов, потом поднялся из-за стола. — Сиди пей, я позвоню…

Пока Грязнов звонил, Гнутый потягивал пиво, вертел в пальцах стакан, в общем грустил.

Майор вернулся, залпом выпил то, что оставалось в его стакане, сказал, переводя дух:

— Ну все, пошла работа! А про Гену ты что-нибудь знаешь? Про того, который Коле задания дает.

— Кроме того что Гена, практически ничего. Только слухи. А по слухам он контролирует какой-то солидный коммерческий банк, фугует через него деньги на родину, в Чечню. Еще у него брат был, так тот вроде убрался домой.

2

— Да-а, это интересно, но, к счастью, это мне не нужно!

Встреча прошла, причем не впустую, можно было бы и распрощаться с источником до очередной потребности. Но Слава Грязнов не спешил. Теперь, когда первостепенное дело было сделано, он снова думал о том, сказать или не сказать Пташке об опасности, которая его, возможно, подстерегает. После того как скажет, он уже не будет иметь морального права заставлять его работать. А потерять такой источник жаль — очень ценный агент. Сначала он хотел даже бросить монетку — погадать на орла и решку, но устыдился своей мысли.

А Пташка словно чувствовал что-то: сидел молча, не балагурил, не подначивал мягко, по-дружески, поймавших его в сети ментов.

Может, это и странно, но решение принять помогло Славе воспоминание о полковнике Савченко. Все равно ведь не даст доработать до выслуги, думал Слава, а пожадничаю сейчас да вдруг что случится — ко мне потом этот трубач ночами будет приходить…

— Тебя как зовут? — спросил Грязнов.

Агент поднял удивленные глаза:

— Вы же знаете.

— Фамилию знаю, адрес, возраст, статьи и сроки, даже особые приметы, — а вот имя выскочило, хоть ты убей!

— Евгений меня зовут, — тихо сказал музыкант. — Мама у меня была натурой романтической, в честь Евгения Онегина назвала.

— Знаешь что, Евгений, в течение месяца я тревожить тебя не буду. Но ты держи ухо востро, наблюдай, не пасет ли тебя кто-нибудь. Резко на дно не уходи, но особенно не тусуйся. Если что-то заметишь или почувствуешь, не бойся перестраховаться, сразу звони мне, а еще лучше приезжай ко мне домой…

Грязнов вырвал из блокнота листок, написал на нем домашний адрес и протянул Евгению.

Тот взял, посмотрел, сказал неуверенно:

— Спасибо…

Потом взял зажигалку и поджег маленький листок над пепельницей.

— Что, уже запомнил? — спросил Слава.

Но агент ответил вопросом на вопрос:

— Я так понимаю — у вас в конторе утечка произошла?

— У нас не контора! — досадливо возразил Грязнов. — Это во-первых. Во-вторых, про утечку пока говорить рано. Тебе скажу, хоть это и совершенно секретный секрет. Дело в том, что в моем сейфе кто-то недавно пошарил. Искали одну вещичку, не агентурные папки, но на всякий случай я тебя предупреждаю. И если надумаешь залечь на дно, не обижусь и в розыск подавать не буду. Все.

Евгений долго смотрел на него, потом вдруг улыбнулся, как обычно, ломая продолговатые вертикальные морщины.

— Дорогой кум, вы, конечно, поразили меня в самое сердце благородством вашего поступка. Если я когда-нибудь доживу до спокойных дней и начну, как мне мечталось, сочинять или вспоминать детективные истории, одну из них, самую красивую, я посвящу вам. И пусть братья по нарам не точат на меня за это клык. В свое время Александра Ивановна подловила меня, молодого и глупого, на мизере. Компра, которая ссыхается в вашей папке, давно не имеет никакой цены. Сейчас за это не сажают, а лечат. Но работа с вами, не лично с вами, кум, с ведомством, скрашивала мои будни иногда не хуже джефа.4

— Так вы азартный человек?

— Есть немного. Кроме того, Слава… можно мне так говорить?

— Пожалуйста!

— Кроме того, я стучал вам из идейных соображений. Но идеи мои собственные. Идеи, а также выводы. Один из них такой, что в воровской среде настоящие воры, аристократы своего дела, вымирают. Так же как и у вас все меньше становится асов-сыскарей и расколыциков-следаков. Сейчас уже так не раскалывают, как когда-то, сейчас все больше прессуют. Мне было приятно работать с Александрой Ивановной, не скрою — интересно и с вами, Слава. Если бы Романова отдала меня какому-нибудь костолому, я не стал бы работать, а начали бы заставлять, подставил бы его так, что он бы потом долго свои бебехи по асфальту собирал! Вот так. Адрес мне ваш не нужен. Коль я буду прятаться, то не у вас. Но чует мое сердце, что тревоги наши напрасны.

— Ваши слова да Богу в уши! — откликнулся Грязнов.

Он испытывал давно забытый приятный душевный подъем. Редкий, увы, случай, когда благородный порыв не был втоптан в грязь гнусной действительностью, а встретил такой же отклик. И хотя с точки зрения некоторых небитых витий стукачество — зло, а не практикуемая во всем мире система платных и идейных осведомителей, хотя часто агенты не вызывают положительных эмоций, — Пташка Божья помог найти за время сотрудничества с МУРом двадцать убийц, не считая разнообразного ворья и рэкетиров. Поэтому, когда Евгений спросил: ну что, разбегаемся? — Слава Грязнов проводил его до дверей и пожал на прощание руку.

3

На станцию техобслуживания Грязнов решил ехать сам. Но для предстоящей операции по раскалыванию Коли не хватало одной мелочи — автомобиля «мерседес»: станция техобслуживания № 8 специализировалась именно на этой марке. Потом Грязнов вспомнил, что немножко побитый «мерс» есть на отстойной площадке. Затем началась межведомственная волынка. Какой-то чинуша в ГАИ упорно не хотел брать на себя ответственность за изъятие задержанного после дорожно-транспортного происшествия автомобиля во временное пользование уголовному розыску. И самое обидное — Слава не мог сказать чинуше, что «мерседес» совсем недавно ездил по городу и ничего с ним не случилось. Пришлось подключать к переговорам прокуратуру и даже начальника ГУВД. Тот, как водится, поворчал на то, что обращение идет не по команде. Пришлось Славе соврать, сказать, что начальник МУРа на выезде, хотя Савченко был у себя. После этого генерал наконец позвонил в ГАИ, выстроил там всех у телефонного аппарата, и разрешение выпустить на улицы задержанный автомобиль было получено.

«Мерседес» выглядел как нельзя лучше для такой операции: передок слева разбит, да еще какая-то шушера из дежуривших на отстойной площадке сержантов поснимала с машины все красивое и малоприметное.

Перед тем как ехать, Слава критически оглядел себя. Костюм, конечно, не шик, зато старого фасона кожаное пальто смотрится достаточно стильно. Можно отправляться на дело.

Своего автомобиля Грязнов не имел. Но по рассказам уже нередких в наше время счастливчиков, того же Сашки Турецкого например, сделал вывод, что станция техобслуживания — это что-то вроде приемного покоя инфекционной больницы во время эпидемии дизентерии — все толпятся, кричат и всем невтерпеж. А доктора, то бишь слесаря, ходят важные, брезгливо носами поводят и живо реагируют лишь на зелень, но не в стуле, а в кармане или портмоне.

Грязнов был приятно удивлен, не увидев ни очереди из автомобилей, ни толпы раскрасневшихся, раздраженных людей, пропихивающих свои тачки на яму вне очереди. Тихое место, двухэтажное скромное строение, украшенное рекламным плакатом с красивой машиной и словом «Мерседес».

Из открытых гаражных ворот лениво и неохотно — на холод ведь — вышел мужичок в чистом фирменном комбинезоне, не гармонирующей со спецодеждой дорогой шапкой-ушанкой на голове и с сигаретой в зубах.

Коль комбез чистый, значит, наверное, мастер, — решил Слава, вышел из машины и направился к скучающему мужику.

— Здравствуйте!

— Угу…

— Видите, что вытворяют?!

— А че?

— Ну стукнулся немножко с одним козлом. Уже почти договорились, что он на ремонт башляет, тут понаехали эти, с палками вместо… Загнали к себе тачку, раскурочили там, мудаки голодные, и теперь на, Вася, получай, деревня, трактор!.. Посмотри, старшой, можно что-нибудь сделать?

Возможно, ругать гаишников было нехорошо — коллеги все-таки, но таким образом можно было достичь большего доверия со стороны работников станции, если они все повязаны с Колей.

Мастер не спеша осмотрел автомобиль, осмотрел поверхностно, стараясь по возможности не вынимать рук из карманов.

— Сделать-то можно, дядя, и с дорогой душой, — сказал, завершив осмотр, старший вымогатель станции. — Только вот какая беда — запчастей нету.

— Как же так?! — возмутился Грязнов. — А мне солидные люди наводку давали за вашу контору, здесь, мол, с «мерсами» как с малыми детьми обращаются!

— Вот потому и нету причиндалов, что много солидных людей развелося! — важно заметил мастер. — Тут которые поумней с начальником договаривались и запчасти с запасом брали. У нас же теперь везде так: в больницу со своим лекарством, в забегаловку со своей закуской, ну и к нам со своим коленвалом…

— А что же мне делать? Если там сверх тарифа, так бабки у меня есть, о чем разговор! Вот только с железками никак не стыкуюсь. Может, есть что-нибудь?

Мастер выплюнул окурок, старательно растоптал его на асфальте, инстинктивно соблюдая правила пожарной безопасности, поманил Грязнова пальцем и сказал негромко:

— У нас нет ничего, а тут возле станции Коля прогуливается, у него много чего есть, и он всем помогает…

— Как же мне его найти? — прикинулся простачком Слава. — Ходить по улице и зазывать?

— Зачем? Подъедь с той стороны станции, где площадки нет. Он там будет или с людьми разговаривать, или сидеть в пивбаре барана трескать.

— Почему барана?

— Любит потому что! — рявкнул мастер. — Он жгучий брунэт и в усах. Понял?

Грязнов кивнул и пошел к машине.

Задача осложнялась. Он-то думал, что Коля пусть ни черта не делает на станции, но хоть числится кем-то и отсиживает положенные часы. Наверное, не регистрируется, жулик, в муниципальных органах, живет полунелегалом, поэтому, если бы и хотел поработать, не взяли бы. Впрочем, ему это, наверное, и не надо — и так себя неплохо чувствует.

Грязнов вывел свою боевую машину туда, куда показал мастер. И в самом деле — довольно пустынная улица, на одном из домов между первым и вторым этажами вывеска, исполненная под старину — граненая пивная кружка с шапкой белой пены и красный рак, нарисованный до того размашистой рукою, что больше похож на скорпиона.

На тротуаре никто не стоит, только редкие прохожие заглядывают к пивному скорпиону. После толчеи и нервозности центра кажется невероятным, что в полуазиатском мегаполисе, каким является Москва, могут быть такие тихие уголки.

«Значит, Коля баранину кушает? — подумал Грязнов, не торопясь выходить из машины. — А если он кушает ее не здесь? Это будет очень плохо. Так что пусть лучше он сидит здесь». Непонятно к кому обратив это заклинание, Слава вылез из салона и, не запирая дверцу, направился в бар.

4

Заведение, наверное, имело космическую наценочную категорию, потому что из двадцати пяти столиков заняты были только четыре. В противоположном от двери конце зала на небольшом подиуме стояли три столика, отгороженные друг от друга и от общего зала плюшевыми тяжелыми шторами. За одним из них в гордом одиночестве восседал усатый Коля и лениво поджидал клиента. Этакая автомотопроститутка! — с веселой злостью подумал Грязнов и решительно направился к нему.

Мастер сказал неправду: Коля ел не баранину. Он пил пиво с солеными орешками и маслинами. Однако, судя по лоснящемуся круглому лицу и плотной фигуре, жирное мясо хозяин станции употреблял регулярно.

— У вас не занято? — спросил Грязнов, подходя к столику.

Коля посмотрел испытующе, не спеша произнес:

— Если ко мне за делом — садись, если меня не знаешь — гуляй за другой столик.

Слава уселся напротив, проверив в кармане наличность, заказал кружку пива и орешки.

Все это время Коля следил за ним из-под полуопущенных век, и, вероятно, нашаривание в кармане денег, с которым Грязнов делал заказ, разочаровало Колю — клиент, если это он, или бедный, или жадный.

Грязнов в свою очередь, шаря в кармане и озираясь по сторонам, пытался определить, один сидит Коля или с охраной. Двое парней сидели за очень удобным для обозрения всего зала столиком. Они могли быть охранниками, но почему тогда они не отреагировали на решительное движение чужака к столику босса? Может, у босса пушка на коленях лежит? Ладно, будем импровизировать, решил Слава.

— Если вы Коля, то я к вам.

— Коля, — бесцветно, без интонации назвался тот.

— Слава, — в тон ему ответил Грязнов.

— Чего хочешь?

— «Мерс» подлатать и оснастку подновить.

— Что именно?

— Пошли посмотрим.

— Ты что, сказать не можешь?

— Не разбираюсь я.

— А водить умеешь?

— До Москвы доехал же!

— Краденая?

— Машина-то? Не-е…

— Ты кто по жизни?

— Зачем тебе? — насторожился притворно Грязнов.

— Мой ремонт — лучший в Москве! Он дорого стоит. Я видел, как ты мелочь на пиво искал… Может, у тебя не хватит?

— Так у меня нету щас денег!

— А что есть? Зачем тогда пришел?

Слава нагнулся через стол поближе к Колиному лицу и громким шепотом спросил:

— А песком возьмешь?

— Каким песком? — не понял или прикинулся непонимающим Коля.

Все тем же шепотом Слава пояснил:

— Я с приисков еду… Золотишко… Понимаешь?

— С собой?

Коля уже не выглядел полусонным.

— Маленько есть.

— Покажи!

Грязнов откинулся на спинку стула, жадно отхлебнул пиво и, широко улыбнувшись, покачал головой:

— Э нет, хитрован! Я тебе покажу, а халдей сейчас же срисует и своим передаст! Да ты и сам грабанешь, знаю я вас. Свистнешь своим — придут, прижмут руки к жопе и обшмонают!..

— Не бойся, мы честные партнеры!

— Честных партнеров Феликс Дзержинский перестрелял!

— Покажи!

— Не рычи, Коля! В машине мешочек-то. Говорю: пошли посмотрим.

— Ты дурак! Угонят тачку — и нет твоего песка!

— Там только образцы, да и не позарится никто на мою машинку — крепко ей досталось!

— Хорошо, пойдем!

— Пойдем. Курточку можешь оставить — сей же час вернемся дальше о деле говорить. И вот еще что — если есть у тебя тут ангелы-хранители, не бери их с собой, ага?

— Хорошо.

— Тогда я потопал.

Грязнов в распахнутом пальто, покручивая на пальце ключи от машины, пошел к выходу. Краем глаза успел заметить, что Коля подошел к двум парням. Значит, опыт и интуиция не подвели — бережет чеченец свою жизнь. Так, на окна показывает, чтобы следили…

Слава юркнул в автомобиль, завел мотор, приоткрыл дверцу, чтобы Коле легче было всунуться в салон. Нашел какой-то сверток, может с мусором, бросил на сиденье и мягко включил передачу, не снимая пока ногу с педали сцепления.

Коля подошел, наклонился к открытой дверце:

— Ты зачем завел? Боишься?

Слава хмыкнул:

— Печку хочу включить, замерзнешь, пока будешь смотреть.

Коля всунулся в салон плечами, потянулся руками к свертку:

— Тут?

— Ага!

Одновременно с этим восклицанием Грязнов одной рукой схватил Колю за шиворот и дернул к себе, вторая рука держала руль, ноги на педалях произвели привычную манипуляцию: плавное включение сцепления и нажатие на педаль акселератора…

Коля ввалился на сиденье, оставив за пределами автомобиля часть таза и ноги, а «мерседес» рванулся вперед, хотя и с дозволенной скоростью шестьдесят километров в час.

Слава проворно обшарил Колю, вытащил из кармана пистолет и весело крикнул:

— Залезай быстрей, а то оставишь ноги на дороге!

Коля, уцепившись за рычаг ручного тормоза, кое-как влез на переднее сиденье, перевел дух и воскликнул не зло, а скорее обиженно:

— Дурак, да?!

— Почти, — согласился Слава.

Немного придя в себя, Коля пошарил за пазухой, отыскивая пистолет.

— Машинка твоя у меня, — успокоил или, наоборот, скорее озадачил его Грязнов. — А то ты человек горячий, начнешь палить, потом жалеть будешь!

— Ты! Ты зачем это сделал?!

— Покатать тебя хочу. А то чинишь-чинишь чужие машины, сам небось и не катался на «мерсике»?

— Пф!.. — презрительно фыркнул Коля и спросил уже спокойно и деловито: — Ты из какой группировки?

— Я не из группировки. Я из семьи.

— «Спрута» насмотрелся? На кого работаешь?

— На Московский уголовный розыск.

Коля тихо присвистнул, поскреб щеку, с утра выбритую, но уже синеватую от новой щетины.

— За мной нет ничего по вашей линии.

— Ты уверен?

— Да.

Беспорядочно поворачивая с улицы на улицу, Грязнов свернул в узкую, глухую улочку и остановился у обочины тротуара.

— Теперь поговорим предметно, Коля, и, если ты не будешь откровенен, как на исповеди, я впаяю тебе двести восемнадцатую, а пока ты будешь по ней отдуваться, твое теплое местечко займет какой-нибудь другой Тенгиз! Теплое место долго не пустует, сам знаешь!

— Что хочешь знать, командир?

— У тебя есть машина?

— А что?

— Забудь на время вопросительную интонацию. Есть?

— Да.

— «Мерседес», конечно?

— А… да.

— Ну и куда ты на нем ездил два дня назад?

— Я каждый день езжу.

— Я спросил тебя, куда ты ездил два дня назад? Могу помочь твоей памяти: ты ездил за город, с тобой были два пассажира, один ваш, другой русский. Куда ты их отвез?

— Сажай тогда, — сказал Коля набычившись, отчего его нос стал еще больше, и теперь было понятно, почему такой упитанный человек носит кличку Коршун. — Понимаешь, командир, про своих я тебе ничего не скажу.

— Меня интересует, где русский, Исмат небось давно по родным горам шастает!

— Не могу сказать.

Но смотрел он на Грязнова со страхом.

— Боишься, что Гена накажет? — усмехнулся Слава. — Так ему сейчас не до тебя. Знаешь?

Коля кивнул.

— Смотри, дорогой, просчитаешься! Мне от тебя нужно только место, куда ты его отвез. Не скажешь, в довесок пойдет тебе укрывательство особо опасного преступника, и тогда сидеть тебе не пересидеть. А пока еще суда дождешься, то чиканешься в тех Бутырках. Соображаешь?

Несколько минут Коршун сидел молча, напряженно размышлял, прикидывая варианты. Он догадывался, почти наверняка знал, что на родине скоро начнется кровавая баня. И тогда будет не до мелких проступков не самых важных для родины людей. К тому же в самом деле Исмат уже в Грозном, его МУРу не достать…

— Я отвез его в дом отдыха «Лесное озеро».

— Где это?

— В Балашихинском районе.

— Давно бы так, дорогой! Ну давай беги, а то пиво выдохнется!

Коля посмотрел недоуменно, потом сообразил, что надо бодренько выскакивать, пока мент не передумал.

Он вышел на тротуар, потом все же рискнул наклониться и попросить:

— Начальник, может, пистолет отдашь? Как мне без него?

— Ну ты даешь! — воскликнул Слава. — Может, тебе еще ключ от оружейной комнаты дать?!

А. Б. ТУРЕЦКИЙ

1

У меня зазвонил телефон. Медленно и со значением снимаю трубку. Шелковников часто говорит, что мне не хватает солидности, приличествующей работнику Прокуратуры Российской Федерации. Может, он прав, но мне трудно перестроиться с бывшей своей бесшабашности на чопорность. Попробовать сначала по телефону солидность проявлять? И я говорю в трубку густым и неестественным голосом:

— Аллоу?..

— Ты что, экспресс-методом английский учишь? — рявкнул Слава Грязнов, разрушая с таким трудом созданный имидж важного чиновника от юриспруденции.

— Зачем мне? Меня в Америку по обмену опытом больше не пошлют. И вообще, не подкалывай! Если есть новости — сообщи, нету — ищи.

— Есть-есть, не волнуйся! Докладываю, товарищ следователь: оперативными методами розыска установлено, что террорист Петров, он же Буряк, скрывается в настоящее время на территории лагеря для беженцев в Балашихе, на базе дома отдыха «Лесное озеро». Его напарник по имени Исмат, фамилия не установлена, по непроверенным данным отбыл в Чечню…

— Слушай, а если он опять от нас уйдет?

— На 99 процентов исключено.

— Сердце у меня, Слава, не на месте!

— У меня тоже. Сашка, это ерунда! Просто до него нам везло, поэтому после первой неудачи началась уркобоязнь. Сейчас мы ее преодолеем!

— Поехать бы мне с вами…

— Совсем необязательно! Не прокурорское это дело! Шучу! Взял бы тебя, да очень некогда, сам понимаешь!..

Я киваю, будто Слава может меня видеть.

— Саша!

— Слушаю я!

— Не уходи никуда, я сразу же позвоню!

— Конечно!

Он бросил трубку.

2

Я от волнения закуриваю сигарету. Это зелье держу теперь только на работе. Ирина, когда узнала, что беременна, бросила курить сама и мне дома запретила дымить напрочь.

Неужели нам удастся смыть это пятно со своих послужных списков? Неужели Буряк будет водворен в камеру и останется там до суда и потом до исполнения приговора?

Хотел было позвонить Косте Меркулову, поделиться новостью, потом спохватился — нельзя, а вдруг сглазит? Ну вот, дожил, уже суеверным стал, как темная баба! И все же лучше позвонить позже, когда будет чем хвастаться.

Я не звоню, зато звонят мне. Отрегулированный на умеренную громкость аппарат тихонько, мелодично тренькает.

— Александр Борисович Турецкий?

— Я слушаю.

— Это Андриевский Юрий Владимирович.

— Узнал вас, здравствуйте!

— Добрый день! Знаете, мы тогда так расстались неуклюже…

— Нас с вами извиняет неординарность ситуации, Юрий Владимирович.

— Да-да, вы совершенно правы. Мы хоть и считаемся перманентно воюющей организацией, но то, что я тогда увидел, было для меня слишком. Какое дали заключение, несчастный случай или, может, более серьезное?..

— Более серьезное. Предполагаем убийство.

— Вы серьезно?! Но кому, зачем нужна была смерть этой маленькой потаскушки? Вы связываете ее гибель с нападением на нашу машину?

— Однозначно — нет, но такая версия пока имеет право на существование. Вот возьмем одного из террористов, может, что-то и прояснится…

— Вам удалось напасть на след? — оживился Андриевский.

Я ответил уклончиво:

— В общем, да.

Он был неглупый парень, понял.

— Ну тогда удачи вам и вашему другу!

— Спасибо.

— Если будет нужна какая-нибудь техническая помощь, обращайтесь, у нас оснащение наверняка получше. Я с начальством договорюсь. Идет?

— Заранее благодарим. До свидания.

Юрий Андриевский… Какой-то он был не такой, какими я привык видеть рыцарей плаща и кинжала из бывшего Первого Главного управления КГБ (внешняя разведка). Такое впечатление, что он начитался романов Райнова о похождениях болгарского разведчика Боева, этакого супермена-ловеласа, работающего в основном головой. Что-то слишком гражданское и беспечное было в нем. Или, может, это просто та маска, которая подошла ему настолько, что стала частью естества. Такие маски в их ведомстве очень ценятся. Впрочем, это проблема не моя. Своих по горло…

ТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ

1

Операция по задержанию особо опасного преступника Петрова-Буряка представляла собой сложный комплекс мероприятий, задействованы были многочисленные силы.

Так как Петров прятался в таком густонаселенном месте, как лагерь для беженцев, остро стояла проблема обеспечения безопасности жителей лагеря, основную массу которых составляли женщины и дети. План был разработан такой. Взвод милиции во главе с начальником Балашихинского райотдела внутренних дел открыто приезжает в дом отдыха, и там начальник объявляет, что в связи с изменившимися условиями лагерь перемещается в соседний дом отдыха. Прежде чем придут автобусы, в которых будут перевозить людей, милиционеры проверят, все ли проживающие в лагере имеют документы, удостоверяющие статус беженца. Лица, не являющиеся беженцами, будут выдворены из лагеря или — по желанию — отправлены в приемник-распределитель. Пока милиционеры будут заниматься этим, взвод спецназа перекроет всевозможные нелегальные выходы за территорию дома отдыха.

Грязнов предполагал запустить в сам лагерь нескольких переодетых бомжами оперативников, но оказалось, что народу в лагере немного, поэтому большое количество незнакомых бомжей привлечет внимание старожилов и, естественно, спугнет Петрова. А его лучше заставать врасплох. Поэтому переодетыми в лагерь вошли только двое оперативников, и задача у них была на первый взгляд простая — постараться до начала милицейской проверки установить, в каком коттедже находится Петров.

Славе Грязнову до сих пор не приходилось бывать в лагерях для беженцев. Он видел их лишь по телевизору где-нибудь в Палестине или в иных южных и бедных краях. И привык думать, что от бедности и недостатка ума африканцы и азиаты все выясняют отношения. А вот теперь это уродство началось в России.

Когда «уазик» начальника и автобус со взводом милиции въехали в распахнутые ворота дома отдыха, его забывшие о нормальном отдыхе обитатели тревожно сгрудились на спортплощадке, заваленной мусором, в черных пятнах от костров.

— Граждане беженцы! — обратился к ним невысокий крепенький подполковник и начал объяснять, зачем здесь милиция и что надо делать: — …Не надо выстраиваться в очередь, спокойно собирайте вещи, мы пройдем по домикам и проверим документы!..

Кое-как освоившиеся на одном месте люди недовольно зароптали, узнав об очередном переселении. Но делать нечего, разошлись.

Грязнов вертел головой как бешеный, пытаясь высмотреть, где находятся переодетые розыскники. В этом, наверное, не было необходимости: у обоих под засаленными кожушками были спрятаны радиостанции скрытого ношения. Но не терпелось поймать преступника, сковать руки наручниками…

Спецназовцы в защитного цвета бронежилетах прятались в лесу, и, кажется, никто их не замечал.

Взвод милиции на первый взгляд разбрелся по лагерю неорганизованной толпой. На самом деле, разбившись на группы, милиционеры блокировали все открытые выходы за территорию дома отдыха. Народ к тому же сидел у своих сумок и рюкзаков, так что обзор территории был хороший.

Слава не забыл попросить и милиционеров, и спецназовцев о том, чтобы они не стреляли без нужды — Петров нужен живым, пусть раненым, инвалидом, но способным разговаривать и понимать, чего от него хотят.

Все-таки он может догадаться, думал Грязнов. Он может только заподозрить, и уже операция будет на грани срыва. Но за то короткое время, что было у них в распоряжении, вряд ли можно было придумать что-то более эффективное. И нужно признать, чеченцы тоже не дураки — засунули урку в набитое народом место, попробуй его оттуда достань, особенно если он вооружен.

Грязнов понял, что от его метаний среди коттеджей нет никакого толку, скорее вред — он отвлекает на себя внимание оперативников и бойцов спецназа. Слава вернулся к милицейскому автомобилю. На его радиостанцию были настроены рации оперативников, патрульных милиционеров и взвода спецназа.

Радиостанция была советского производства, к тому же не первого года службы. Поэтому, прежде чем соединить командный пункт, обозначенный кодом «Первый», с одной из пяти групп, имеющих рации, небольшой и очень усталый динамик радиостанции шипел, свистел и хрипел, словно откашливался.

— Ш-ш-ш… гр-хр-р…Первый! Первый! Говорит Третий! В коттеджах два и три объект не обнаружен…

— Продолжайте осмотр! — бросал им привычную команду посаженный на связь капитан.

— …Первый! Есть объект!..

Грязнов одним прыжком вскочил в кабину автомобиля и оказался рядом с капитаном.

— Первый слушает! Назовитесь и скажите номер коттеджа!

— Первый! Говорит Второй! Коттедж номер девять!..

Капитан сразу стал связываться с остальными группами, чтобы переориентировать их на тот коттедж, из-за которого и затевалась вся достаточно громоздкая операция.

Грязнов, коротко взглянув на план, рисованный наспех и от руки, на котором были обозначены и пронумерованы все жилые и хозяйственные постройки, составляющие вместе дом отдыха «Лесное озеро», определил, в какой стороне искомое строение, и побежал…

2

Двое переодетых оперативников и двое милиционеров стояли по углам маленького финского домика. Дверь его была закрыта, занавески на трех окнах плотно задернуты.

Дурное предчувствие неслышно догоняло Грязнова по лесному бездорожью, пусть слегка и окультуренному. Догнало…

Оперативники выглядели растерянно и виновато.

— Ну что? — шумно дыша, спросил Грязнов.

— Кажется, он просек, — хмуро ответил оперативник. — А может, рацию услышал и просек. Она же, падла, и трещит, и пищит, и п…, а вот говорить толком не может! Короче, заперся он, ни слова не говоря!

— Кто еще есть в доме? — отрывисто спросил Грязнов.

— Женщина…

— Его женщина?

— Вроде нет. В разных комнатах были…

— Та-ак, — протянул Грязнов. — Это хуже, хуже некуда. Что делать будем, орелики?

Те угрюмо молчали.

— Подозреваю, что у нас чрезвычайное происшествие, — сказал почти спокойно Грязнов. — Если женщина в доме не его подружка, она имеет все шансы стать заложницей. Что мы тогда будем делать всей оравой? Провожать их в аэропорт?

И сам себе ответил:

— Придется — будем провожать.

Очевидно, Петров подсматривал сквозь занавески, потому что через несколько минут подал голос:

— А-а, и ты здесь, Грязнов?! Ну, значит, по мою шкуру приехал! Из-за меня весь шухер! Мелочь, а приятно!..

— Константин! — крикнул в ответ Грязнов. — Константин! Сдавался бы ты на фиг!

— Ну да, конечно! Сёдни ты не в трико и с газеткой за мной пришел, как в первый раз! Сёдни ты при параде! Небось в газету хочешь сфотографироваться со мной вместе! Так я не против! Только сначала в игру поиграем, хочешь?

— В карты, что ли?

— Да не, детская игра. «А ну-ка отними!» называется.

— Чего?

— Баба тут со мной! Смекаешь? Вот если бабу у меня отымешь живую или мертвую, тогда хошь лови, хошь дави меня — твоя воля!

— Это ты зря, Петров!

— Дак куда мне деваться? Сдамся — к стенке поставите. Расстреливаться не очень приятно, а, Грязнов? Вдруг у меня коленки задрожат — презирать будете! А если на лету срежете — оно красивее. Скажи, Грязнов?!

Слава тяжело сел на широкий пень, обработанный плотником под кресло со спинкой, закурил. «Неужели снова провал? — горько думал он. — Будь я в меньшей степени материалистом, подумал бы, что вместе с этим Петровым на нас с Сашкой навалился какой-то злой рок».

Тем временем, предупрежденные по рации, ближе к домику номер девять начали подтягиваться спецназовцы.

Грязнов хотел бы, чтоб они продвигались скрытно: сейчас любой внешний раздражитель мог окончательно вывести Петрова из равновесия. Но спецназовцы, получив сообщение о том, что местонахождение преступника обнаружено, шли в открытую, наверное, рассчитывали подавить рецидивиста психически. Они не знали, что человек с невинной и смешной кличкой Буряк не из тех, которые, попав в клещи, сначала хохочут и матерятся, расстреливая в белый свет все патроны, потом, скованные наручниками, плачут и ведут переговоры о том, каким образом скостить срок. Буряк не ждал снисхождения, да и характером был покрепче, чем издерганные друзья-уркаганы.

Заметив спецназовцев, Петров весело крикнул:

— Ну, Грязнов, удружил! С таким почетом меня еще не брали! Сдаться, что ли, а? Не погладят тебя по головке, если с такой оравой ты все равно меня упустишь!..

Грязнов не отвечал. Ситуация была как раз такая, что надо было ждать, какие шаги предпримет Петров. Пока что он хозяин положения. И это плохо, очень плохо.

— Что делать будем? — спросил у него начальник райотдела милиции.

Он тоже был озабочен, тоже не хотелось проваливать такую масштабную операцию. Это ведь штука такая: удачно провели операцию — поощрения идут вверх по цепочке, в случае неудачи тем же путем сверху донизу лепят взыскания.

— Что делать? Что делать? — почти простонал Грязнов. — Отдаю голову — будет он от нас закрываться теткой, пока ноги не сделает. Нам остаются только превентивные меры. Пусть часть спецназа, большая часть, — они уже покрасовались перед Петровым, особого впечатления на него не произвели, — теперь пусть рассредоточатся по лесу и ведут его, пока можно. Надо дать в Москву ориентировку, указать номера и марки всех машин, которые у нас тут есть. Петров может потребовать любую. Ну что еще? Пусть снайперов приготовят на всякий случай. А впрочем… — Грязнов устало махнул рукой. — Просто скажи им, как я облажался. Они сами знают, что делать.

Томительно тянулись минуты. Петров выжидал или задумал что-то. Во всяком случае, голоса не подавал. Обитатели дома отдыха, предупрежденные милицией, прятались в коттеджах, наиболее смелые и любопытные, однако, торчали в окнах, игнорируя энергичную жестикуляцию отвечающего за их безопасность участкового уполномоченного.

Наконец Петров что-то решил.

— Грязнов! — крикнул он. — Наверное, пора мне сваливать, как думаешь?

— Тебе видней, Константин, — откликнулся Слава.

— Понимаешь, я, кроме тебя, никого в этой ментярне не знаю. Из них никто мне цену не знает, так?

— Да.

— Давай я через тебя всем этим отрядом управлять буду. Чтоб они четко знали, где кому стоять, пока я с кралей буду кружить прощальный вальсок.

— Согласен.

— И правильно, Грязнов, куда ты денешься! Ну скажи мне теперь, какие у вас тачки есть? Надо выбрать, на какой поедем.

Грязнов оглянулся и не торопясь стал перечислять:

— «УАЗ» милицейский…

— Не, это не надо!

— Крытая машина «КамАЗ»…

— Это в которой пятнистые приехали? — спросил Петров, имея в виду спецназ.

— Да.

Тот подумал немного и тоже отверг:

— Не надо. Еще есть?

— Есть. Два автобуса.

— С мигалками?

— Без мигалок. Обыкновенные автобусы Ликинского завода.

— Кто водители? Менты?

— В одном гражданский.

— Вот с этим и поеду! Значит, так, Грязнов. Ты не злись, если, может, что не так, а, Грязнов! Когда еще мне придется такой оравой вашего брата покомандовать!.. Так это, распорядись, Грязнов, чтоб все ваши тачки оттянулись в сторону, а мой автобус поставьте так, чтобы он своими фарами смотрел прямо на дорогу. Ясна задача?

— Ясна.

Грязнов встал с пенька и пошел туда, где у центрального въезда на территорию дома отдыха стоял весь задействованный в операции транспорт. А пока он шел, в голову пришла счастливая мысль.

3

Возле машины «УАЗ», где работала рация, собрались все нужные Грязнову люди — начальник райотдела, начальник отдела уголовного розыска и командир спецназа.

— Нужен человек, который может водить автобус! — с ходу потребовал он.

— Наши все могут! — заявил командир спецназа.

— Это да, но они у вас все лбы, клиента могут спугнуть. Нам бы человека поскромнее статью, но профессионала.

Грязнов коротко пояснил ситуацию и свой план — посадить за руль автобуса переодетого оперативника.

Через некоторое время подходящего человека нашли. Капитан Синицын умел водить все виды транспорта, даже, как сам утверждал, гужевой. И внешность имел подходящую — невысокий, щуплый, но жилистый, с простоватым лицом. Лучшего стрелка не было во всем райотделе — так, во всяком случае, утверждал его непосредственный начальник.

— Я не могу вам приказать это сделать, — сказал ему Грязнов. — Но, понимаете, по-другому нам трудно будет держать его на контроле…

— Не агитируйте, товарищ майор, — перебил его Синицын. — Я поеду. Скажите только, как оружие применять?

— По ситуации. Получится только ранить — хорошо. Нет, стреляйте на поражение. Он по одному преступлению не успел приговор выслушать, как уже другое совершил. Но учтите — очень опасный человек!

Капитан хмыкнул и сказал негромко:

— Иногда я тоже опасный.

Пока ему подыскивали гражданскую одежду, пока отгоняли от автобуса весь остальной транспорт, Грязнов вернулся к коттеджу номер девять. Он слышал, как растерянно возмущается милицейским произволом настоящий водитель автобуса. Правда, отсюда нельзя было разобрать, чем именно недоволен влетевший в историю работяга. Это и хорошо.

— Ну что, Грязнов? — окликнул его из домика Петров. — Как наши дела?

— Почти как в аптеке, — ответил Слава Грязнов, снова усаживаясь на пенек со спинкой. — Автобус готовят, машины отгоняют.

— А чего-то там хипиж какой-то?

— Так это водитель кричит. Не хочет ехать, тебя боится.

— Скажи, путь не трусит. Не обижу! Скажи, чтоб сдуру не пальнули, иду я!..

Милиционеры и оставшиеся на территории дома отдыха бойцы спецназа рассредоточились так, чтобы образовать для преступника своеобразный коридор, ощерившийся автоматными стволами. По нему Петрову с заложницей предстояло пройти прямо к автобусу, за рулем которого уже сидел капитан Синицын. Он был в потертом треухе, военной телогрейке защитного цвета, в чьих-то джинсах и сапогах с высокими голенищами. Пистолет был закреплен лентой лейкопластыря на левой щиколотке.

Дверь домика номер девять наконец чуть приоткрылась, потом распахнулась шире.

На пороге, неестественно выгнувшись, стояла женщина средних лет, в платке и потертой дубленке. Она испуганно таращилась на свое левое плечо, с которого свисала длинная крепкая мужская рука, заканчивающаяся упертым женщине в диафрагму пистолетом. За ее спиной прятался Петров.

— Грязнов! — крикнул он. — Будь у меня перед глазами все время! Я тебя знаю, жучара!..

— Какой у тебя глаз лучше видит? — спросил Слава, поднимаясь с пенька.

Петров коротко, нервно хохотнул:

— Оба хороши, мурская твоя душа! Справа становись!

Слава стал куда приказано, и они все трое медленно направились к автобусу.

Слава чувствовал, как все в нем напряжено. Все тело готово было к одному решительному броску, и Слава молил Всевышнего, чтобы представился случай для этого броска. Желание, видимо, было так велико, что идущий в семи шагах от него Петров что-то почувствовал, крепче прижал заложницу к себе и хрипло сказал:

— Майор, только не вздумай чего-нибудь, слышишь?! Со мной ясно, а ведь мокрощелку невинную на душу возьмешь… Слышишь?!..

— Слышу! За себя, гад, боишься, потому женщиной и прикрываешься, мочила сраный!

— Ругайся-ругайся! — довольно проговорил Петров. — Когда полаешься, стрессы выходят, знаешь?

Петров был тертый калач. Он не только тесно прижимался к беженке, тем самым предупреждая любую попытку сразить его одного, не задев заложницу. Он еще и шагал, как пьяный, раскачиваясь так, что линия его пути представляла собой непрерывную зубчатую цепочку следов на первом легком снегу. Это он делал для того, чтобы снайпер, если он есть, устал ловить голову Буряка в крестик прицела.

В трех шагах от автобуса Петров остановился, приказал Славе:

— Грязнов, прикрой меня сзади. Хорошенько прикрой. Только слишком близко не подходи, я что-то менжуюсь!..

Слава зашел Петрову за спину.

— Кто тут командир, кроме Грязнова? — крикнул Буряк собравшимся возле «уазика» офицерам.

— Ну чего тебе? — вышел вперед начальник райотдела.

— Пусть мне в автобус занесут автомат с полным магазином!

— Зачем ты все осложняешь? — начал было говорить начальник.

Но Петров грубо перебил:

— Не мельтеши! Делай что сказано!

Начальник посмотрел на Грязнова. Лицо майора не выражало ничего, кроме усталости.

— Ладно, не вопи, — сказал подполковник Петрову. — Отнесите кто-нибудь оружие в автобус!

Но никто особо не торопился выполнить его приказ. Напряжение возрастало.

Петров нервно оглядывался, облизывая губы, потом рявкнул:

— Нет, Грязнов, ты отойди от меня! Не верю я тебе! Пусть главный станет. Так ему будет веселей, и мне спокойней.

Грязнов неохотно отошел в сторону.

— Чего он хочет? — переспросил балашихинский подполковник.

— Чтобы вы прикрывали его со спины.

— А почему он вас прогнал?

— Боится, что нападу! — криво ухмыльнулся Грязнов.

— А меня, значит, не боится? — с долей обиды поинтересовался подполковник.

— Это только потому, что я уже брал его один раз, а вы еще нет.

Петров, не оглядываясь, спросил и подполковника, стоявшего теперь за его спиной:

— Ну? Чего твои менты тебя не слушаются?

— Положите мой автомат в автобус! — крикнул подполковник своим.

— С полным магазином! — напомнил Петров.

Один из милиционеров медленно пошел с автоматом к автобусу.

В это время капитан Синицын решил подыграть. Он высунулся в окошко, не открывая дверей в салон автобуса, лицо у него было туповато-испуганное, да и кричал он слегка визгливо, что только усиливало эффект:

— Эй! Вы что, с ума посходили?! Говорили, людей возить, я и подрядился, а тут какие-то громилы с автоматами! Не, я не согласен! Сами его везите, если вам надо!..

Петров засмеялся. Ему приятно было, наверное, что он вселяет в людей такой страх.

— Не ссы, водила! — весело крикнул он. — Если будешь хорошо рулить, еще закалымишь на мне!..

Потом он вдруг остановил милиционера, который нес к автобусу автомат:

— Эй, подожди! Ты, с автоматом!

Тот остановился, повернулся к Петрову, держа автомат наперевес:

— Что надо?

Заложница при виде направленного на нее ствола задергалась.

— Шмару мою не пугай! — снова крикнул Петров. — Я проверить хочу, есть там патроны хоть или нет!

— Магазин показать?

— Не, подожди… О! Сними с предохранителя и поставь на одиночный огонь!

Милиционер оглянулся, посмотрел на командиров: мол, выполнять, не выполнять?

Те молчали.

— Че на них озираешься? Щас я командую, понял?!

Милиционер выполнил распоряжение Петрова.

Слава затаил дыхание. Буряк непредсказуем. Неужели он прикажет застрелить кого-нибудь, может, даже меня, думал Слава, нет, это самоубийственно. Он не дурак, должен понимать…

— А теперь, сержантик, шпокни по колесам «КамАЗа», «козелка» и автобуса! — приказал милиционеру Петров. — По разику можно, но в передние! Давай побыстрей!..

Действительно, не дурак. Все машины, кроме одного автобуса, будут выведены из строя. Значит, немедленное сопровождение организовать будет невозможно. Если бы не спасительная идея с Синицыным, операция провалилась бы окончательно. Хотя и так придется отдуваться и объяснительные писать. Впрочем, остановил себя Слава, рано еще гадать! Еще не взяли…

Сержант поднял автомат, повернулся к тому месту, где стоял в сторонке от ворот транспорт, и, секунду помедлив, выстрелил в колесо автобуса. Потом повел стволом в сторону «КамАЗа»…

В этот момент, когда после первого выстрела сержанта над площадкой воцарилась тишина, — в это мгновение сухим частым треском откуда-то сзади откликнулся на одиночный выстрел очередью еще один автомат.

Грязнов стоял в стороне, он услышал, как просвистели мимо него пули, впиваясь в спины подполковника и Петрова. Медленно, как в кино, повернулись оба в ту сторону, откуда прилетели пули, и упали на припорошенный снегом асфальт. Беженка вскрикнула, схватилась за голову и, срывая платок, словно он обжигал ее, упала навзничь.

Несколько мгновений все ошарашенно смотрели в сторону одного из коттеджей, от которого раздалась очередь. Выстрелов больше не было, но началось какое-то движение возле коттеджей и в лесу. Потом затарахтел мотор…

Грязнов бросился к лежащим. Кто-то по рации вызывал «скорую помощь», все суетились, бегали, но раненым, кроме Славы, никто помочь не мог. Он в свое время учился на фельдшера и мог оказать хотя бы первую медицинскую помощь. Начальник милиции в помощи не нуждался — две пули пробили его левую лопатку, задели сердце, подполковник был мертв. При смерти находилась и женщина, пуля попала ей в затылок. Беженка была еще жива, но Слава подозревал, что в сознание она уже не придет.

Петров-Буряк получил пулю в правый бок, правда повыше печени. Пожалуй, у него были шансы выжить. Но только в том случае, если медпомощь будет быстрой, квалифицированной и технически хорошо оснащенной. Реанимобиль бы сейчас сюда.

4

На площадке быстро построились бойцы спецназа. Они были удивлены, расстроены, но виноватых лиц не было. Хотя все считали, что выстрелил кто-то из спецназовцев. Так же, кажется, считал их командир. Он нервно ходил вдоль строя и монотонно восклицал:

— Какого хера?!.. Какого хера, я спрашиваю!..

Грязнов как мог перевязал женщину и тихо постанывающего Петрова, приказал милиционерам осторожно погрузить всех в автобус и подошел к построенному на площадке взводу спецназа.

— Чья оплошность? — стараясь сдерживаться, спросил он.

— Мои говорят, что не стреляли, — хмуро ответил капитан, у которого берет был очень лихо заломлен на затылок, а уши под ним ярко пламенели — то ли от холода, то ли от досады.

— Хотелось бы верить. Тогда кто стрелял? Кто-нибудь из коттеджа?

— Майор! Это очень легко проверить, — буркнул капитан и приказал: — Оружие к осмотру!

Строй дружно, синхронными движениями снял автоматы с предохранителя, передернул затворы и отсоединил от автоматов магазины.

— Пойдемте посмотрим.

Бойцы не врали. Ни один автомат выстрелов не делал.

— Прошу прощения, капитан! — извинился Грязнов.

Тот кивнул и спросил у своих подчиненных:

— Парни, кто что видел?

В строю прошло волной легкое шевеление, воины переглядывались, спрашивая друг друга, пожимая плечами. Потом один поднял руку:

— Разрешите доложить?

— Давай!

— Когда нашли преступника и мы стали стягиваться к дому номер девять, я занял позицию возле левого угла дома номер семь, который выходит к центральной дороге дома отдыха. На правом углу никого не было. Потом, когда преступник с женщиной пошли к автобусу, на пустующий угол со стороны леса подбежал человек в нашей форме, в спецназовской. Я подумал, может, мой дружок Василий, который в лесу оставался. Я говорю: Вася, ты? А у него лицо под маской, кивает, значит, и мычит чего-то, то ли «да», то ли «не мешай». Потом у вас выстрел, мое внимание сразу сюда, на площадку. И тут он как даст очередь — и назад в лес. Я кричу: Васька, ты что? А он уже в кусты ломанулся. Сейчас вот у Василия спросил, он говорит, что из лесу не выходил, пока приказ на общий сбор не вышел…

— Товарищ майор! — окликнули Грязнова со стороны автобуса. — Погрузили всех, вы едете?

— Да-да! Капитан, посмотрите, пожалуйста, еще здесь. Скорее всего, кто-то убирал Петрова как свидетеля. А мы эту партию проиграли…

В автобусе было промозгло и пахло кровью.

— Давай в больницу, и как можно скорее! — сказал Слава водителю, который снова сменил за рулем капитана Синицына, был строг и бледен от ответственности и волнения.

Когда автобус, мягко покачиваясь, поехал, зашевелился и застонал Петров. Слава сел к нему поближе, на тот случай если преступник придет в сознание или заговорит в бреду.

Рядом сидел с автоматом в руках молодой розовощекий парень в милицейской форме. По всей видимости, он впервые участвовал в такой операции, смотрел на все с жадным любопытством.

Петров постанывал, морщил брови и вертел головой, которая лежала на скатанном валиком бушлате.

— Товарищ майор, можно спросить? — подал голос парень.

— Разрешаю.

— Что он совершил, преступник этот?

— Убийца, — коротко ответил Слава.

— А по виду никак не скажешь! — удивился милиционер. — Разве что на дебошира похож, семейно-бытового.

— Он профессионал, — сказал Слава. — Потому и стал таким крутым, что внешность обманчива!

Петров беспокойно завозился, как будто пытаясь повернуться на бок, закашлялся. На бледных губах выступила розоватая пена. Откашлявшись, Петров открыл глаза, некоторое время смотрел на серый потолок салона, потом уловил движение, опустил глаза ниже, увидел сначала паренька-сержанта. Легкая гримаса скользнула по влажным губам. Еще одно неспешное, трудное движение глаз, взгляд уперся в Грязнова. Гримаса сменилась улыбкой:

— Привет… начальник… Вишь, по-моему вышло…

— Что по-твоему, Константин?

— Не в… не в подвале меня угрохали… А ты мне и зеленки на лоб приготовил… помазать, а?..

— Приговоры выносить не мое дело. И стреляли в тебя не наши люди, а скорее ваши, твои подельники, чтоб не запел, когда опять в камеру попадешь.

— Не верю… тебе… Никогда вашим не… верил…

— Твое дело.

— Воды дашь?

— Немного дам.

Когда Петров жадно отхлебнул несколько глотков и изможденно откинулся на бушлат, Слава сказал:

— Ты хорошо нас знаешь, Константин. Мы не стали бы стрелять по заложникам, так ведь? Тем более что сзади тебя подполковник прикрывал, кто б осмелился из наших стрелять. Свои тебя убрали, Костя. Откуда же мы узнали, где ты прячешься, как думаешь?

Петров пожевал губами, мучительно поморщившись, сглотнул, спросил:

— Кто вложил… скажешь?

— Зачем? Ты не скоро еще поквитаться сможешь. Если, конечно, будет у тебя такая возможность.

— Не будет, начальник… о чем ты… скажи… хоть прокляну с того света…

— Скажу тебе только, что твой горбоносый товарищ, но не Исмат.

— Знаю… Исмат уехал в Чечню. Он не мог в меня стрелять… На газават поехал…

— Куда? — спросил сержантик.

— Газават — священная война мусульман против неверных, — торопливо объяснил ему Грязнов.

— Против кого?

На удивление бестолковый попался! — раздраженно подумал Слава и отрубил:

— Против нас!

По-видимому, Петрову полегчало. Он не только не терял больше сознания, но прислушивался к разговору Грязнова с сержантом. При последних словах майора он улыбнулся:

— Правильно говоришь, начальник… Чечня против нас скоро воевать будет…

— Да ну, зачем им? Это ж самоубийство!

— А если им в кайф?.. Помяни мое слово, Грязнов…

— Чего им не хватает?

— Генерал сам хочет Чечней править… без Москвы… Скажи, майор, ты про Исмата откуда знаешь?..

— Потому что за тобой еще «вольво» на Минском шоссе!

— А-а… молодец! Вычислил… Хочешь, расскажу, что знаю?.. Можешь не отвечать. Знаю, что хочешь… Работа твоя такая… собачья… Слышь, может, у кого водка есть… капельку?

Спиртного не нашлось.

Петров вздохнул и сказал:

— После того когда от вас свалил… в Грозном отсиживался… У большого человека работал в охране… Русланом зовут. Был в Москве крутой… залетел, посидел немножко… как водится, откупился и… тоже свалил на родину… Очень богатый человек, почти как Дудаев… И был против политики генерала… Говорил, что для нашей работы Россия под боком должна быть… без границ… Хороший был у Руслана план… как генерала убрать… без шума и пыли… Тут приехал этот американец… начал бодягу разводить… базлал всякую дурь про независимость… как у Бендера — Запад нам поможет. Руслан послал его на три буквы… — Петров с жутковатым булькающим звуком коротко посмеялся. — США эти буквы называются… А на следующий день Руслан исчез… В общем, украли его прямо из спальни, потом дырку в полу под ковром нашли, охранник провалился… Дали нам с Исматом кучу денег и приказали этого американца убрать, только не на чеченской территории… Технологию объяснять не буду — другим пригодится…

Петров замолчал, устало прикрыл глаза.

Слава не лез пока с расспросами. Сначала надо было переварить уже полученную информацию. Если Петров не бредит и не врет с какой-то определенной целью, можно говорить не только о том, кто убит и кем, но и за что. Получается, что убийство политическое, а не обычный и распространенный грабеж. Тогда какую роль во всем этом деле играл чин из Службы внешней разведки Андриевский? Чечня пока еще российская республика, если и пастись там кому, так это контрразведчикам…

А. Б. ТУРЕЦКИЙ

1

За окном синие сумерки.

Я сижу в кабинете у Константина Меркулова, пью чай. Хозяин кабинета сидит рядом и сосет леденцы. Последние годы работы очень подкосили моего наставника и друга. Я не уверен, что он дотянет до пенсии, а он так просто убежден в том, что сладкое безделье обломится ему только вместе с инвалидностью. А что за сладость в безделье?

Если искать аналогии по месту работы, то мы напоминаем сами себе двух матерых медвежатников, которые долго потели над суперсейфом, наконец вскрыли его, а внутри — большая резиновая фига.

— Возможно, Саша, ты скажешь, что это слабость и старость, но вот что я думаю: раньше, при однопартийной системе, было легче работать. Все было видно почти невооруженным глазом. Было понятно, кто нам противостоит и почему. Сейчас у меня голова кругом идет. Раньше благополучие всяких чиновников, в том числе и наших, зависело от карьеры, карьера зависела от партии. И все — цели намечены, задачи ясны. Сегодня у нас как в Турции, я средневековую имею в виду. Каждый благоустраивается по-своему. Кто через политику, кто через родню, другие на подсосе у мафии сидят. А от таких, как мы с тобой, и раньше хотели избавиться, а теперь подавно. Понимаешь, руки опускаются. Раскручивается дело, вскрываются махинации у властей предержащих. И что? Эти материалы не становятся объектом рассмотрения в гласном суде, нет! Они служат дубинкой в политической борьбе. После чего ты, сам того не желая, оказываешься на стороне той или иной группировки, хотя тебе казалось, что стоишь единственно на стороне закона. Ты знаешь, Саша, я иногда думал поставить тебя на место Шелковникова, он уже закоррумпирован по уши. Но потом я начинаю понимать, что нельзя этого делать для твоего же блага. Зло, разлившееся по стране, настолько огромно, что ты не выдержишь, не перенесешь своего бессилия. К тому же того, кого не удается купить, убирают. А тебе еще дочку надо вырастить…

Я говорю, чтобы развеять безысходность Костиного монолога:

— Так давай обратно, в горпрокуратуру, Константин Дмитриевич? А чтоб не скучно было, отзовем с пенсии Александру Ивановну с Моисеевым и будем потихоньку урок раскалывать!

Меркулов грустно усмехнулся:

— Не думаю, что в столичной прокуратуре будет намного спокойнее. Если уж искать спокойную работу, то где-нибудь в отдаленном районе Вологодчины, да чтоб зон поблизости не было. Там хорошо — из убийств одна бытовуха по большим пролетарским праздникам. А коррупция там такая домашняя, тихая — коттеджик втихую сляпают, а по выходным в компании с номенклатурой районной на охоту, на рыбалочку, в баньку в лесу с грудастыми активистками союза молодежи!..

— Здорово! — не выдержал я. — Да ты гурман, Костя!

— Гурман, держи карман, — скаламбурил Меркулов и, вздохнув, добавил: — А если серьезно, то не светит мне такой вариант. Во-первых, потому что у нас иначе как с позором на понижение не идут. Во-вторых, должность у меня, черт ее побрал! Ты же знаешь, назревает конфликтная ситуация с Чечней. Я очень не уверен, что обойдется без крови. Тем более что военные подсовывают Президенту маленькую победоносную войну на Кавказе. Знаешь, по аналогии с операцией «Буря в пустыне»…

— Костя, о чем ты?!

— Дело нешуточное, Саша. В верхах, как обычно, мнения насчет Чечни разошлись, но нашу работу их размежевания не облегчат… А генеральный прокурор мне личное поручение дал — следить, чтоб в наших доблестных рядах не создавалось коалиций, чтобы все стояли на защите закона и конституции. Все и так стоят кто как умеет…

— Скажи-ка, Костя, а дело с американцем, что ты мне подсунул, имеет отношение к тому, о чем говоришь?

— Боюсь, что да. Слава Грязнов взял Буряка?

Я взглянул на часы.

— По времени должен был. Он в любом случае позвонит или придет.

— Американец этот мне покоя не дает! Ведь официально Штаты никак пока не реагируют на заявления Москвы и Чечни. Какого лешего его понесло в Чечню? Если была секретная миссия, то зачем брать себе в сопровождающие работника разведки? Столько вопросов, а он взял и умер! Какие, кстати, у тебя впечатления от встреч с Андриевским?

— Как тебе сказать? Вел он себя естественно, по большому счету не врал, а то что поначалу о девочках хотел утаить, так вполне понятно. Зато потом вывел на Мещерякову…

— Хотя немного опоздал. А что со второй девушкой? Как ее? Дина, кажется?

— Дина Венгерова. Ее пока не нашли. Парни Грязнова ищут ее в турагентствах. Содержатель притона сказал, что от него она туда ушла. Есть версия, почему найти не можем…

— Ну?

— Придя из публичного дома в более-менее пристойное место работы, она вполне могла поменять имя. На всякий случай.

— Могла. И как теперь ее найти?

— Дали в газеты, на радио, телевидение объявления, что девушке, возвращавшейся с подругой в Москву на «вольво» такого-то числа, угрожает опасность.

— Думаешь, клюнет?

— После того как узнает, что случилось с Мещеряковой? Должна клюнуть.

— Дай Бог! В этом деле тебе, скорее всего, понадобятся контакты с контрразведкой. Есть там один человек, который может оказаться тебе полезен, да и сам по себе человек не гнилой. Работает в следственном управлении Федеральной службы контрразведки. Зовут Макаревич Юрий…

— Я только Андрея знаю…

— Что?

— Да нет, Костя, ничего, я записал — Макаревич!

— Хорошо, что записал…

Костя хотел что-то добавить, но распахнулась дверь. И вошел Слава Грязнов в замызганной милицейской форме. Прошел через помещение и молча плюхнулся на стул, бросив перед собой на стол фуражку — зимних форменных шапок он не любил.

У меня от нехороших предчувствий заныло сердце.

Меркулов как ни в чем не бывало улыбнулся и сказал:

— Ну вот, сегодня он пришел наконец в том виде, какой соответствует его фамилии!

Потом добавил:

— Шутка, Слава.

— Это правда! — заявил Слава. — Я немытый поросенок, а не сыскарь!

— Ты хочешь сказать, что мой тезка снова сбежал?

— Не сбежал. Умер на операционном столе в Балашихинской больнице…

— Умер?! — воскликнул я.

Слава скупыми, короткими фразами поведал о том, как проходила операция по захвату Петрова-Буряка, и о том, что успел рассказать по дороге в больницу преступник.

Меркулов вышел в комнату отдыха, которая располагалась за широким рабочим столом, повозился там, звякая посудой, предупредил секретаршу, чтоб его не беспокоили, и кивнул нам со Славой:

— Пошли, там пошепчемся.

В комнате отдыха было все как положено для такого помещения, но без излишеств: диван, два кресла, телевизор на тумбочке, столик и холодильник в углу.

На столике уже стояли хрустальные стопочки, запотевшая бутылка водки и кое-какая нехитрая снедь.

Мы уселись вокруг стола, Костя быстро разлил по рюмкам:

— Ну, давайте ударим по стрессу.

Ударили.

Слава не стал закусывать, сидел пригорюнившись, потом попросил:

— Костя, можно одну вне очереди?

— Давай.

Грязнов выпил, и, кажется, его немного отпустило. Он более комфортно расположился в кресле, ослабил галстук и сказал с тоской, известной только тем, кто работал в нашей системе уголовного розыска:

— Главная лажа, что подполковник погиб! Теперь начнется бодяга! Служебное расследование назначат, то, се!.. В общем, дополнительный материал в папку компроматов папы Савченко!

— Не переживай, — говорю я. — Когда-то мы пели тебе, помнишь: «Капитан, капитан, никогда ты не будешь майором…» А все-таки стал!

— Да я и не боюсь! Уже ловлю себя иногда на мысли, что подсознательно работенку себе подыскиваю, прикидываю, подойдет мне или нет. Так что внутренне к перемене участи готов. Только надо успеть еще одно дело сделать…

— Какое?

— Гниду вычислить. Ты не рассказывал Косте про мой сейф? — спросил меня Слава.

— Да нет, не успел…

— Тогда я расскажу…

Слава поведал историю наших злоключений с портфелем Скворцова и закончил такими словами:

— Вы как хотите, а я убежден — у нас в управлении, может, и того ближе, в МУРе, кто-то накрыл меня колпаком и пасет. Даже телефон на кнопку поставили!

— Да ну, не может быть! Зачем им тебя прослушивать?

— А в сейф лазать зачем?

— Ну не знаю…

— Так я тебе говорю! Сам посуди, показываю на свежем примере. Сегодняшний захват Буряка. О том, когда и куда я поеду его брать, кроме тебя и меня, не знал никто! И милицейский взвод и спецназ я брал в Балашихе. Все знают, что ты включил меня в оперативно-следственную группу по американцу, решили, что я опять по блату рву халяву, и махнули на меня рукой: куда еду, зачем — им дела нет. Пока. Перед тем как ехать, я позвонил тебе и сказал, что мне удалось выцарапать у Коршуна.

— Похоже, что твоя правда, — вынужден был согласиться я под грузом фактов. — Послушай, Костя, ты мне сватал контрразведчика в партнеры, да?

— Ну и?..

— Ты мне не сказал, но я догадливый. Служба контрразведки должна интересоваться этим делом, все-таки иностранец убит. Тем более не с Брайтон-Бич приехал…

Меркулов грустно усмехнулся.

— Согласен с тем, что они могут проводить свое расследование, почти уверен в этом. Но, честное слово, точно не знаю.

— Я вот почему спрашиваю. Может, как раз так и есть. Парни ведут свое расследование, знают, по старой памяти, что мы своей информацией делимся с ними не очень охотно. Вот для того, чтобы и не унижаться просьбами и быть в курсе того, как идет следствие, поставили тебе «жучок».

Слава помолчал, сопоставляя мою версию со своими соображениями. Потом покачал головой:

— Не все хорошо стыкуется, Сашок. Если меня доит контрразведка, зачем им убивать Буряка? В крайнем случае, чтоб утереть мне нос, могли приехать пораньше и первыми взять его…

— А если не успевали?

— Не знаю. Если так, почему надо было переодевать человека в спецназовские монатки и автомат в руку давать?

— Саша, я в этом сомнительном вопросе на стороне Славы, — сказал Меркулов. — Буряк не мог быть агентом контрразведки — слишком засвеченная и одиозная фигура. Возможно, у чеченской группировки есть в ГУВД свой человечек. Информатор. А Буряк, если бы разговорился, много чего порассказал! Не хочу вас расстраивать, ребята, однако уверен уже процентов на восемьдесят, что Кервуд как-то завязан на чеченский узел… Экий каламбур сморозил! Пьян, что ли? Ну так вот, почему я склоняю тебя, Саша, не гордясь, поработать вместе с контрразведкой? Потому что они давно уже сидят в Чечне, потому что там как в скороварке без перепускного клапана, того и гляди, взорвется! И я убежден в том, что путешествие американца на Кавказ имело какие-то тайные цели, хотя попутно он вполне легально и старательно занимался миротворчеством. Интересно было бы найти кончик ниточки и вытянуть на свет божий ответ на такой вопрос: зачем с Кервудом ездил Андриевский? Это открытая слежка или что-то другое? Кстати, вы знаете, что у Юрия Владимировича есть на службе хорошая, мохнатая рука и он очень перспективен?

— Ну и какая же у него рука?

— Андриевский — зять заместителя начальника Службы внешней разведки.

2

Мы сидели у Кости Меркулова еще около часа. Причем прокурорские пили чаек, а сыскарь Грязнов налегал на водку. Мы не препятствовали — у Славы выдался собачий, на редкость тяжелый и сволочной день. В таких случаях даже японцы больше налегают на саке, чем на чай, что уж говорить о большом и сильном славянине.

Костя уговаривал меня спокойнее относиться к тому, что моя работа опять пересекается с Лубянкой, пусть и в ином ее качестве.

— Тебе теперь легче, — толковал мне Костя. — Они уже не щит и меч партии, они уже не стоят над обществом, как орден Игнатия Лойолы, отца иезуитов. Они подотчетны государственной власти и нам…

— Что ты уговариваешь меня, как маленького? Знаю, что подотчетны, знаю также, что будут упираться и прятать концы до последнего. Есть у них такая жилка. Как говорят наши клиенты из тех, что попроще, «в падлу» рыцарям плаща и кинжала в уголовке допрашиваться. Давай лучше обсудим Юру Андриевского. Если он птичка такого высокого полета, то, коль не совсем Митрофанушка, должен быть у своего второго папы, тестя значит, мальчиком для особых и деликатных поручений. Может так быть, что одним из поручений было сопровождение Кервуда на Кавказ?

— Вполне, — согласился Костя. — Но, судя по тому, что ты о нем рассказал, и учитывая семейное, так сказать, положение, подозреваю, что прямо в лоб с ним ничего не добиться. А он что-то знает, и что-то важное. Я тебе скажу, самому недавно в голову пришло: как раз после поездки Кервуда в Чеченскую республику генерал Дудаев начал ставить вопросы перед Москвой ребром. Может, это просто совпадение, и, честно говоря, я молю Бога, чтоб это было случайное совпадение. А если нет?

— Добрый ты, Костя, человек! — шутя, но и с долей досады говорю я. — Вроде и утешаешь, и подбадриваешь, а час от часу не легче!

— Ничего не поделаешь, Саша, это наши цепи…

— Понимаю… Только как работать в стране, где каждый, понимаешь, каждый, кроме кучки благостных идиотов, стремится обойти закон, нагреть на бардаке руки?!

— Надеюсь, меня ты включил в число благостных идиотов?

— Одним из первых!

— Мне нечего посоветовать тебе, Саша, особенно что касается практической пользы. Если и скажу я тебе какую-нибудь душеспасительную мысль, так и то краденую. Ну оттуда воровать не стыдно — из Писания. А там сказано: когда трудно, держитесь за ношу, которую несете.

— Н-да, имеет ценность как абстрактное утешение.

Слава Грязнов слегка окосел, хмель в сочетании с усталостью клонил его в сон. Слава пару раз уже клюнул носом, потом включился самоконтроль, наш майор встряхнул головой и сказал:

— Борисыч, пошли-ка по домам, а? У меня завтра разбор полетов, у тебя тоже какая-нибудь производственная грязь. А Дмитрич — человек государственный. Ему тишина нужна…

— Да нет, Слава, вы мне не мешаете, скорее наоборот, тут за день так накувыркаешься, так хоть с вами посидеть, душу отвести!..

— Это мы пожалуйста, — сказал я, вставая с кресла. — А сегодня действительно пора.

Костя вышел в коридор нас проводить, сказал мне на прощание:

— Все, что могу, я со своей стороны сделаю, чтоб во всех следственных мероприятиях у тебя был режим наибольшего благоприятствования. А завтра же поищу в архиве дела, где могли фигурировать Руслан, Гена и компания. Мне кажется, года полтора-два назад что-то такое было — и как раз с рестораном «Лозания» связано.

— Хорошо, до завтра.

На улице на холодном сыром ветру Слава хоть и не стал трезвее, но немного приободрился, перестал поминутно зевать и вдруг предложил:

— Давай к Семену зайдем?

— На ночь глядя?

Я пытаюсь отговорить Славу не потому, что мне не хочется заглянуть к старому криминалисту Моисееву, с которым мы отработали вместе больше десятка лет. С ним всегда интересно. Меня беспокоит тот момент, что Семен Семенович что-нибудь выставит на стол, как водится. А Грязнову только этого и надо. Но отговорить его не удается, да, собственно, я не очень паникую — Славу нелегко свалить водкой. Другое дело, что утром будет трудно, а завтра ему нужна ясная голова. Решил, что успею шепнуть старику, чтоб нашел самую маленькую бутылочку в своей кладовке, и мы идем.

Звоним в аккуратно обитую дерматином дверь.

Семен Семенович открывает, не глядя в глазок, не спрашивая. И сразу начинает улыбаться.

Я тем не менее уточняю:

— К вам можно?

— Конечно!

— Клиентов нет, Семеныч? — спрашивает Слава. — А то ввалится сейчас пьяный грязный опер — будешь убытки подсчитывать!

— Я счет начальнику ГУВД выставлю! Заходите же!

Пока Слава раздевается в прихожей, потом долго моет в ванной руки, потому что в гостях у заместителя генерального прокурора с пьяных глаз схватил шпротину пальцами и теперь презирал себя, — пока он приводит себя в порядок, я успеваю-таки предупредить хозяина о дозволенных на вечер дозах. Семен Семенович послушно кивает и уходит хлопотать на кухню.

Когда Слава выходит из ванной, он кричит из кухни:

— Ребята! Готовьте в зале стол!

Но мы переглядываемся и двигаемся гуськом через узкую прихожую в тесную кухоньку.

— Давай здесь, Семен Семеныч. Нам так сподручнее, — кричит Слава. — Ну их, эти гостиные! Я всегда там себя неловко чувствую!

На плите кипит в кастрюле картошка, на столе копченая рыба, огурчики, ветчина. А венчает все пузатый графинчик вместимостью не меньше семисот граммов.

Я смотрю на Моисеева с немым укором, но он говорит:

— Что вы, Саша? Под хорошую закуску для троих мужчин — что там пить?! А на посошок сварим крепчайшего кофе — и порядок!

Ничего не остается делать, как смириться.

И снова мы выпиваем. Каким бы хорошим другом ни был Костя Меркулов, но здесь, в тесном уюте кухни, пьется гораздо приятней, чем в чопорном здании прокуратуры.

— Как ваши дела, Семен Семенович? Как здоровье? — спрашивает Слава, аппетитно хрустя огурчиком.

— Дела у меня как у Гобсека, если судить по масштабам операций, вот только богатства с копеечных своих гонораров не накопил пока. А здоровье что ж, скриплю помаленьку. Так все вроде ничего, даже выпить могу на уровне среднего возраста. Ногу вот только крутит часто. Это от ветхости и от погоды. Раньше легче было, когда погода менялась в соответствии с лунными фазами. Сейчас природа вслед за людьми совсем с ума сошла — бывает, два раза на дню ситуация с прогнозом синоптиков не совпадает. Сильнее стал хромать. Не заметили?

— Конечно, заметили, — быстро говорю я. — Потому и спрашиваем.

— Нет, если смотреть на жизнь философски, мне надо радоваться, что по мере возможности и делаю. В отличие от вас, молодежь, я уже на пенсии, поэтому и голова у меня болит только потому, что переел… Да какие у стариков проблемы, кроме стула и склероза. Расскажите, как ваши успехи? Нашли, кто в Славин сейф залез?

— Не нашли, но явно свой, гад! — ответил Слава и поведал о всех своих злоключениях последних дней.

— Может, свой, но не удивлюсь, если и чужой, — задумчиво сказал Семен Семенович. — Я понял так, что последнее ваше дело завязано на Чеченскую республику. Так я вам скажу, что там сплелись интересы не только преступных группировок, но и силовых министерств, и правительственных группировок…

— А все это одна мафия! — обронил Слава.

— Возможно, — не стал спорить Моисеев. — Я теперь лицо партикулярное, петлиц с погонами не ношу, поэтому клиенты меня особенно не стесняются. Народ разный приходит, в основном, конечно, подлинность документов и ценностей просят проверить. Один молодой человек приходит не часто, но регулярно, приносит доллары в банковских упаковках не нашей страны. В отличие от многих не жадный. За проверку подлинности купюр дает мне пять процентов от общей суммы.

— Хороший клиент! А большие хоть суммы?

Слава задал вопрос и проворно налил всем еще по рюмочке.

— Суммы, Слава, хорошие: от трех до пяти тысяч…

— Ты можешь хорошо подняться со своим клиентом, Семеныч! — оценил Слава.

— Если, конечно, клиента скоро не посадят, — говорю я.

Моисеев с печальной улыбкой смотрит на меня:

— Вы меня знаете, Саша, не первый год, я всегда был за торжество закона, но сколько у нас с вами было дел, когда под суд шли одни шестерки, а тузы исчезали или выходили сухими из воды. У меня глаз наметанный. У моего клиента номер один, как я его для себя называю, повадки не преступника, а военного из аристократии. Высок, спортивен, элегантен, умеет убедительно врать. Он был у меня на днях и принес на этот раз деньги россыпью, явно побывавшие в чьем-то кошельке, был озабочен, сказал, что в Кремле все сошли с ума, со дня на день надо ждать введения в Чечню подразделений российской армии. Это значит, гражданская война!

— Раньше это называлось замирением, — вздыхаю я.

Слава спрашивает:

— А фамилию интересного клиента ты не можешь сказать, Семен Семенович?

— Не могу, Слава, я фамилий не спрашиваю, ворованным не приторговываю…

— Да я не про то, Семеныч!..

— Может, и так, но это не твои клиенты, Слава, не щипачи, не медвежатники и не гопники. Таких и раньше трудно было арестовать, а теперь и подавно!

— Как сыновья, Семен Семенович? — спрашиваю я, чтобы увести разговор от больной и неприятной темы.

Парни-близнецы Миша и Гриша, сыновья Моисеева, вскоре после невразумительной истории с ГКЧП в августе 1991 года уехали в Израиль. Тогда Семен Семенович очень переживал, потому что руководство Мосгорпрокуратуры ясно дало понять идеологически неустойчивому прокурору-криминалисту, что попрут его из партии, если Гришка с Мишкой отправятся-таки на землю обетованную. Но нет худа без добра. Случился путч, и по его итогам Коммунистическая партия перестала быть руководящей и направляющей силой нашего общества.

— Саша, вы помните, они всегда были у меня скрытные, про их отъезд я узнал, наверное, самый последний из всей родни. Там они не стали лучше, пишут скупо: работают, получили жилье, женились…

— Поздравляю!

— Ха, поздравляете! С чем? Подшиванцы, свадьбу играли оба в один день, а что мне с той свадьбы перепало? Причем женились на бывших москвичках, представляете? Стоило ехать за тридевять земель, чтобы найти жену из Черемушек?

Я понимал, что возмущается Семен Семенович притворно, в шутку, чтобы не сглазить относительное благополучие сыновей. На самом деле он рад за них.

Перед тем как проститься, я, поддавшись внезапному импульсу, достал из кармана одну из ксерокопий письма, обнаруженного Олегом Величко в шинели умершего полковника Скворцова.

— Семен Семенович, посмотрите, как вам понравится такая шифровочка?

Моисеев взял у меня белый лист, поднес поближе к глазам.

— На шифровку не похоже, — заключил он.

— Тем не менее обнаружено в кармане у полковника Главного разведывательного управления. Если не трудно, покумекайте на досуге, а?

— Для вас всегда с удовольствием, Александр Борисович, — согласился Моисеев. — Что бы вы ни сказали, уверен, что интерес у вас не праздный…

— Очень может быть.

— Опять гусей дразните! — с укором произнес бывший криминалист и неожиданно предложил: — Знаете что, ребята, если у вас так все серьезно, я имею в виду, что Славин телефон на кнопке, давайте сделаем штаб у меня или у Шуры Романовой? Кому в голову придет, что вы между собой можете связываться через нас? Как думаете?

— Вполне, если вас не обременит.

— Меня — нисколько, и Александра Ивановна, насколько я знаю, скучает. Она ведь дама деятельная, не то что я, старая лабораторная крыса…

3

Моисеев был прав: сейчас Грязнов был, кажется, трезвее, чем после того, как мы простились с Меркуловым. Он шел почти не шатаясь, только в развалку, как морской волк.

— Давай так, Сашка, разгребусь после Балашихи — и закроем этого американца, на фиг. Буряк практически сознался, побудительные причины ясны, а чтоб за Исматом ехать, надо эскорт из внутренних войск брать, иначе не пустят никуда. А кто нам сейчас сопровождение даст, все столицу от дудаевских камикадзе охраняют, маловато шансов второго достать…

— Может, ты и прав, Слава, хотя боюсь, что устного, хоть и при свидетелях, признания будет маловато. Надо же кого-то посадить на скамью подсудимых за убийство высокого американского гостя. В принципе преступление раскрыто больше чем наполовину. Остальное можно и отложить до тех пор, пока на Кавказе не станет тихо. Но, прежде чем откладывать дело в долгий ящик, хотелось бы мне узнать, кто и зачем убил Мещерякову Катерину…

Дома, разбавляя выпитые водку и кофе чаем с медом, я положил перед собой оставшуюся у меня копию зашифрованной факсограммы из кармана Скворцова. Было бы на моих плечах поменьше усталости, а на часах поменьше времени, вспомнил бы захватывающее дух отроческое чтение — рассказ Конан Дойла «Пляшущие человечки». Единственное, что я смог сделать, пока карандаш не выпал из пальцев, это выписать в столбец все составляющие текст знаки, подсчитать количество одинаковых. А вот при попытке найти ключ к шифру, подставляя наобум вместо знаков буквы алфавита, я впал в глубокую дрему.

Чтобы не разбудить чутко спящих своих женщин, пробираюсь в спальню ощупью, по стеночке, как пьяный. Голова тяжелая, но это не угнетает, как после водки, потому что алкоголя в крови нет, есть только усталость и почти восторженное предчувствие подушки, о которую ударится сейчас с размаху вместилище аналитического ума.

В спальне бархатный мрак, и легкое дыхание жены и дочери трудноуловимо. То ли дело — когда здесь почивает хозяин. Пока я снимаю костюм и пытаюсь повесить его в шкафу на плечики, глаза понемногу привыкают к темноте. Крупицы света, проникающие в спальню через окно, словно заставляют отсвечивать белизну постельного белья. И я, уже не боясь придавить свою хрупкую музыкантшу, ныряю под одеяло и… натыкаюсь на худощавое, но округлое колено.

Колено медленно уползает на другую половину кровати.

— Явился, пьяница? — сонно шепчет Ирина.

— Являются привидения, а здесь вполне конкретный на ощупь человек, — бормочу я.

— Где?!

Она шарит рукой и по иронии судьбы попадает пальцами, нет, не в небо, скорее совсем наоборот. Мы, как говорится, не первый год замужем, поэтому Ирка смущенно хихикает, но руку не убирает.

А я, подчиняясь не столько мысли, сколько условному рефлексу, опускаю мягкую, расслабленную ладонь на ее не скованную лифчиком грудь. Некоторое время мы лежим молча, не шевелясь. Затем с некоторым удовольствием осознаю, что добропорядочное стремление поспать уступило место совсем иным желаниям.

— Это ничего, что тебе завтра рано вставать? — шепчу я.

— Ты же меня знаешь, Турецкий! — шепчет она в ответ. — Ради хорошего дела…

— Тогда пошли, — говорю я и сползаю с кровати.

У малышки сон чуткий, как у сторожевой собаки, поэтому громко разговаривать, шуметь, а тем более секс в спальне противопоказаны. И хотя мы оба люди не старые, но достаточно консервативные в некоторых вопросах, пришлось в последние пару лет заниматься любовью не на супружеском ложе, а где придется. Причем чаще это бывало днем.

Вот и сейчас мы тихонько перебираемся в гостиную. Стоим у стены между креслом и телевизором. Я тычусь лицом в теплую укромную ложбинку между грудей. Ирина крепкими и в то же время нервными пальцами музыкантши теребит ежик волос у меня на затылке так, что мурашки бегут по спине между лопаток.

Перед тем как перейти к более глубоким ласкам, мы отстраняемся друг от друга на минуту, чтобы потом уже не расплетать объятий до самого финала. И тут я начинаю чувствовать психологический дискомфорт. Не могу понять, в чем дело. Ирка все так же любима, привлекательна, соблазнительна, в конце концов. Но в чем же тогда дело?

Наши окна не задернуты шторами, а на крыше соседнего дома установлена световая реклама какой-то фирмы. До сих пор никогда не обращал на нее внимания, не знаю, как она называется — эта чертова фирма! И сейчас не смогу узнать, потому что светореклама периодически мигает, как фотоаппарат со вспышкой на автоспуске… Вот она, причина! Эти упорядоченные до жути бело-голубые блики напоминают о работе. Когда их отсвет падает на Ирину, я невольно воображаю себя дежурным следователем, выехавшим в очередное дежурство на место происшествия.

Негромко выматерившись, подхожу к окну, задергиваю плотные шторы. К счастью, они достаточно хорошо гасят чужие отсветы.

— Думаешь, за нами могут подсматривать? — смеется жена.

— Конечно, — бормочу. — Каждому хочется знать, везде ли «важняк» находится на высоте положения!..

— Нет уж! Это буду знать только я!..

ТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ

1

Олег Величко с юных лет твердо знал, что будет ловить преступников. Поэтому и готовился к будущей работе соответственно: занимался боксом, тренировал память, шлялся с друзьями по криминогенным районам, закаляя характер. Собирал блатной фольклор и учил по крупицам «блатную музыку». Но получилось так, что после учебы попал он в следственный отдел прокуратуры, а не в уголовный розыск. Здесь ему не требовались пока ни навыки боксера, ни коронная фраза, сопровождаемая длинным плевком сквозь зубы: «Кент фуфло не гонит, бикса клевая была». А хорошая зрительная память пригодилась.

Разобравшись насколько возможно с текущими делами в прокуратуре, вечером Олег решил поговорить с женой полковника Главного разведуправления Скворцова. Адрес он запомнил, еще когда листал над телом полковника его записную книжку. Как он и предполагал, в обычном телефонном справочнике домашнего телефона работника военной разведки не было. Но у юристов есть свои каналы информации. Через несколько минут искомый номер был записан на перекидном календарике. Олег смотрел на него несколько секунд, затем, не столько из предосторожности, сколько из давней любви к шпионской романтике, листок вырвал, положил в чистую пепельницу — следователь Величко был некурящим — и не без торжественности сжег.

С полчаса с интервалом пять минут набирая номер, Олег натыкался на безнадежно длинные гудки, наконец в трубке щелкнуло.

— Слушаю вас, — отозвался глуховатый, усталый женский голос.

— Добрый вечер. Это квартира Скворцовых?

— Что вы хотели?

— Следователь горпрокуратуры Величко, — представился Олег. — Хотел бы встретиться с вами.

— По какому вопросу?

— Мы выясняем обстоятельства… смерти вашего мужа…

— Вы считаете, что-то нужно выяснять?

— Нет, не я персонально. Закон требует.

— Видите ли, молодой человек, от того, что я узнаю имя убийцы моего мужа, ничего не изменится. Убийца не может быть наказан… Хотя бы потому, что я не хочу этого. Я достаточно доходчиво объяснила?

— Нина Сергеевна, нам ничего не известно об убийце…

— Вот и хорошо!

— Я совсем не об этом хотел с вами поговорить, Нина Сергеевна! Мне кажется, смерть вашего супруга как-то связана с неприятностями по службе! — ляпнул Олег наугад.

Скворцова помолчала с минуту, затем осторожно спросила:

— Вам просто кажется, следователь Величко, или у вас есть, что сказать?

Прижмет, спрошу про факс, решил Олег и твердо сказал:

— У меня есть что сказать.

— Тогда приезжайте, — позволила Скворцова и сказала адрес, который Олегу был уже известен.

Насвистывая, Олег вышел из здания прокуратуры, прихватил с собой достаточно модный портфель искусственной кожи, в котором среди прочих не очень важных бумаг лежали бланки для протоколов. Просто так, на всякий случай.

Он носил шапку из собаки и куртку «аляска» поколения середины восьмидесятых годов, которая на сгибах отражала свет любого источника, будь то бледно-голубое сияние уличного фонаря, радужный блик витрины или желтые глаза автомобильных фар. Рослый и блестящий, он был виден издалека в пасмурные сумерки.

Это очень обрадовало двоих мужчин, которые по очереди следили за ним от дверей прокуратуры. Впрочем, как оказалось, объект слежки был настолько беспечен, что один из следивших в спину подталкивал его в переполненный автобус. Делал он это, конечно, не из озорства, только окончательно убедившись, что следователь — полный лопух.

Олег шестым чувством испытывал некий доселе неведомый дискомфорт — даже в толчее и тесноте салона дребезжащего автобуса он ощущал, будто кто-то уже давно, хоть и с небольшими интервалами, сверлит ему спину недобрым взглядом. Но слишком занят он был мыслями о предстоящем разговоре, чтоб обращать внимание на трудно объяснимый дискомфорт, который к тому же можно было объяснить как перепады настроения.

Искомый дом, белая кирпичная двенадцатиэтажка, прятался в глубине двора, окруженный, словно барин челядью, серыми панельными пятиэтажными зданиями.

Олег отыскал нужный подъезд, зашел в исписанную металлистами и им сочувствующими кабину лифта, поднялся на нужный этаж…

Возле дверей в квартиру Скворцовых стояли двое — высокие крепкие, уверенные в себе. В хороших импортных длинных пальто. Не в таких, правда, в которых разгуливает рэкетирская элита и молодые миллионеры. Подпоясанные пальто.

Олег догадался, откуда мужички, но виду не подал, пошел как ни в чем не бывало к дверям.

— Постой-ка, гражданин, — сказал один из них, загораживая дорогу.

Олег мельком отметил, что мужчина очень крепкий, лицо как из гранита высечено, о подбородок и боксер первогодок может пальцы выбить, если рискнет ударить.

— В чем дело?

— Кто такой будете и зачем в эту квартиру направляетесь?

— У меня договоренность о встрече, — терпеливо начал объяснять Величко. — Я следователь.

Он уже начал подозревать, что к Скворцовой его не пустят, будь он хоть сам прокурор города.

— Документы, пожалуйста, предъявите!

— А вы кто будете? — поинтересовался Олег.

— Не бродяги, разве не видно? Работники компетентных органов, понятно?

— Так ведь сейчас почти все хорошо одеваются, особенно бандиты, — пожал плечами Олег. — Давайте сначала вы свои ксивы покажете, а?

Коллеги Скворцова, а это, очевидно, были они, рассмеялись, потом тот, что перекрыл Олегу дорогу, сказал:

— Ишь, наблатыкался у себя в Бутырках, комсомолец! На смотри!..

Он достал из кармана удостоверение, раскрыл на той странице, где фотокарточка приклеена, махнул небрежно перед носом у Олега и спрятал обратно.

— Теперь твоя очередь.

Олег показал свои документы.

После этого представители военной разведки посерьезнели и сказали:

— Извини, друг, и рады бы, но пропустить не можем.

— Почему?

— Потому что это наш работник был, а значит, все следственные действия желательно производить при участии работника ГРУ.

— Так пойдемте, и поучаствуете, — предложил Олег.

Оба хмыкнули сочувственно, словно Величко сморозил несусветную глупость.

— Мы, друг, не уполномочены. Мы дежурим, чтоб никто до особого распоряжения вдову не беспокоил.

— Так она меня ждет! Мы договорились, — пытался убедить их Олег.

Но те оставались непреклонными.

— Нет разрешения, пойми! — доказывал ему разговорчивый. — И жена его не имеет права никому ничего говорить, пока наши структуры не разберутся окончательно и не дадут заключение по поводу кончины…

Олег понял — не пустят, и точка.

— Ладно! — сказал он. — Тогда я с санкцией приду из Прокуратуры России!

— Приходи, приходи, нам-то что. Только с нашим руководством все равно придется согласовывать…

2

Раздосадованный, Олег вышел во двор.

С максимализмом, свойственным молодости, он обвинял во всем самого себя. Считал, что Турецкий или Меркулов, живая, слава Богу, легенда прокуратуры, нашли бы выход и не из такой ситуации. А он, Величко, еще щенок, и этим все сказано.

Погруженный в свои мысли, он не заметил, что за ним идут трое подвыпивших мужиков, идут весело-агрессивные, жаждущие не очень опасного для них приключения. Таким развлечением вполне может оказаться какой-нибудь одинокий интеллигент. Да и место позволяет. С одной стороны пешеходной тропинки сплошная задняя стена частных гаражей, с другой — руины отслужившей свое котельной.

Нельзя сказать, что Олег совсем ничего и никого не замечал, как поэт в приступе вдохновения. Он слышал сзади шаги, шутливую перебранку, но боксерское прошлое придавало ему уверенности в себе. Вот только уверенность эта под воздействием его размышлений превратилась в самоуверенность. А из-за этого притупилась бдительность.

Он по-прежнему терзал себя немыми укорами, когда троица пошла на обгон. Олег машинально посторонился, давая им дорогу. В этот момент один из компании резким и точным движением сорвал с головы Олега шапку и не очень быстро побежал вперед.

Очнувшись от задумчивости, Олег растерянно оглянулся и погнался за воришкой.

— Эй ты, ну-ка стой! — крикнул Олег.

Дружки похитителя старались бежать рядом с Олегом и на бегу, прерывисто дыша отвратительным перегаром дешевых чернил вперемешку с одеколоном, уговаривали:

— Мужик… ты не обижайся… ну?! Щас вернем пыжика… щас! Сами ему вломим…

Олег легко догнал парня с шапкой, схватил за плечо.

— Стой, говорю!

Парень резко нагнулся, будто испугался, но при этом руку, в которой не было шапки, резко выбросил к лицу Олега. За долю секунды он успел заметить, что в пальцах у парня зажат круглый цилиндрик. Подумал: газовый баллончик…

В это время прямо в лицо Олегу ударила удушливой волной струя газа. Перехватило дыхание, начали обильно слезиться глаза и захлюпало в носу. Сильная резь ощущалась и под закрытыми веками.

Обезумев от жжения и удушья, Олег закашлялся, бросив портфель, стал тереть пальцами глаза. И тут кто-то из троих чем-то нетвердым, но тяжелым ударил его по затылку. Плавно проваливаясь в беспамятство, Олег услышал неожиданно четкую, резкую команду, отданную совершенно трезвым голосом:

— Тащите его в кочегарку! И портфель не забудьте!..

А. Б. ТУРЕЦКИЙ

1

С утра до обеда на работе ничего примечательного не случилось. Копошился, приводя в порядок старые дела. Потом был обеденный перерыв. Кафе и рестораны нынче дороги, дешевые столовки отмерли вместе с социализмом, поэтому обедаю тем, что прихватил из дому. Благо никто не мешает: кабинет отдельный, в здании посетители не толпятся — ведь из «важняков» «важняки» работают. Я нынче сам себе удивляюсь: одомашнился, в шкафу посудную полку завел, где у меня два кипятильника, два стакана, один для растворимого бульона, другой для чая, сахарница с сахаром и кухонно-шанцевый инструмент — вилки, ножи, чайные ложечки.

Едва закончил свой, скажем так, ленч, зазвонил внутренний телефон. Поднял трубку с досадой, решил, что Шелковников беспокоит, о судьбе Селиверстова печется. Оказалось — Меркулов. Сказал коротко:

— Привет! Зайди.

Когда я вошел, Костя стоял у окна. В этом не было мании величия, вот, мол, я созерцаю народ свой. Привычка держаться поближе к форточке осталась у него с тех времен, когда курил. Глядя сейчас, как он мучается оттого, что дал слово родным бросить и не хочет его нарушать, я иногда думаю: зачем запрещать? Чтобы сохранить еще пару лет жизни, ему надо не столько курить бросить, сколько эту проклятую работу.

Не оборачиваясь, он узнал меня по шагам, Костя сказал:

— Боюсь, что скоро начнутся времена, когда мне придется наступить на глотку своей совести или увольняться, к чертовой матери!

— Все так плохо?

— А когда было хорошо? — вопросом на вопрос ответил Меркулов.

Но ответа ждать не стал:

— Не затем тебя звал, чтоб плакаться в жилетку. Кое-что интересное узнал. Я тебе, кстати, говорил, что будет полезно в контакте с контрразведкой поработать?

— Говорил.

— Ты, конечно, всячески оттягиваешь этот трогательный момент альянса прокуратуры и СМЕРШа?

— Ну не всячески…

— Так вот напрасно, батенька! Тот самый Макаревич, с которым я хочу тебя свести, передал сегодня для тебя интересную информацию. По своим каналам им удалось выяснить, что в государственном департаменте Соединенных Штатов нет сотрудника по имени Джон Кервуд, и не было никогда. Кроме того, они никогда не привлекали для выполнения разовых поручений человека по имени Джон Кервуд. Как тебе задачка?

— Это не мне задачка, а контрразведке.

— Саша, я настойчиво предлагаю тебе создать небольшую оперативно-следственную группу, куда ты включишь себя, Славку Грязнова и кого-нибудь на свое усмотрение. И вы будете под моим непосредственным контролем, пока смогу, потихоньку заниматься этим американцем… Ты понимаешь, почему я настаиваю? Потому что иначе вас заставят заниматься той кровавой грязью, которая начнется со дня на день. Вы будете заниматься не дезертирами и террористами, а иностранным гражданином, который под чужим именем пытался делать на Северном Кавказе политику. Понимаешь?

Молча киваю.

— Если в споре державы с субъектом федерации держава силой оружия поддерживает тех, кто не согласен со спорщиками, добром это не кончится, — говорит Костя. — Сначала дали генералу опериться, ездили к нему делегациями, когда научили, как надо с парламентом обращаться, теперь хотят окриком напугать! Как бы не так!..

— Ты не думаешь, что этот бывший Кервуд ездил на Кавказ, чтоб напакостить в политическом смысле слова?

— Это не исключено, как не исключена и любая другая побудительная причина. Вполне может быть, что он промышленный шпион какой-нибудь крупной нефтяной компании…

— А разведчик Андриевский при чем?

— Учти — он не чистый разведчик, во-первых. Он родственник вице-директора СВР, во-вторых. Такому прямой папа-начальник может поручить и какую-нибудь деликатную миссию, посредничество например, за хороший гонорар, да?

— Да. Теперь, пожалуй, тебе, Костя, надо присвоить титул главного инспектора по версиям…

— Что? — переспросил Меркулов.

Я понял, насколько озабочен предстоящими событиями мой друг, и предпочел не вдаваться в объяснения, но он вопросительно смотрел на меня.

— Да так, Костя, вспомнил, как ты меня прозвал еще в горпрокуратуре инспектором по версиям.

Он улыбнулся:

— Тогда я подкину тебе информацию к размышлению. Значит, личностью американца ты по мере возможности будешь заниматься параллельно с контрразведкой. Что касается чеченского следа, тут тоже масса интересного. Люди, о которых узнал Слава Грязнов, это братья Руслан и Геннадий Аслангиреевы, когда-то авторитеты «лозанской» группировки. Исмат Хожаев был у них доверенным боевиком. Возможно, им и остался, только уже не в Москве. Несколько лет назад промышлявшие мелким и средним рэкетом братья предприняли большую акцию: «наехали» на директора коммерческого Топ-банка Алексеева. Они не заставляли его делиться доходами или оплачивать отдых на Багамах. Они хотели, чтобы Алексеев взял к себе в замы Руслана и потом, как у Пушкина, был у него на посылках. Алексеев, понимая, что для него и для банка это самоубийство, обратился в соответствующие органы. Братьев взяли, дали по восемь лет…

— Значит, они освободились уже или?..

— Нет, не сбежали. Дальше интересные события развиваются. Вскоре после того как приговоры были вынесены, братьев Аслангиреевых затребовала к себе Прокуратура Чечено-Ингушетии, как было сказано в документах, для проведения следствия по какому-то ранее совершенному ими преступлению именно на территории Чечни. Отправили их туда. Про то следствие так ничего и не известно, а московское — «наезд» на банк — было прекращено за отсутствием состава преступления.

— Как — прекращено? Кем?

— Как прекращено? — с веселой злостью спросил Костя. — При участии Верховного суда Российской Федерации.

Я присвистнул.

— Не свисти — денег не будет! — засмеялся Костя.

Я отмахнулся:

— Их и так не будет! Чем мотивируют в Верховном?

— Сие нам не дано узнать.

— Почему? Есть же дело!

— Дело в неустановленное время ушло из Москворецкого суда в Верховный, но до места назначения не дошло, потерялось по дороге.

С некоторым отупением я смотрю на Костю Меркулова и не могу понять, почему его это забавляет.

— Ты до сих пор не понял, Саша, что работаешь немножко на другом уровне? Здесь, хотим мы или не хотим, к нашей работе примешивается политика. А нынешние политики без уголовников не обходятся. А уголовники такими делами ворочают, что без поддержки политиков тяжеловато в большой мир выходить.

— Какой тогда смысл в нашей работе?

— Пока есть мы, они вынуждены признавать, что совершают преступления, и гордость от наворованных богатств подпорчена пониманием, что до сих пор еще не каждый побежит к их ручке прикладываться. Да и вообще, это же дискомфорт — знать, что при случайной или умышленной смене покровителей можно в момент из охраняемого дворца в «Матросскую тишину» угодить.

— Этот дискомфорт смягчается суммой прибыли.

— Может быть. Но пока сидишь, пусть даже и недолго, поезд наживы уходит. Дело не ждет, и свято место пусто не бывает, а тем более доходное. В «Лозании» уже другие кунаки сидят. Ну это их проблемы. Наше дело их сажать…

— Чтоб потом кто-нибудь выпустил! — с горечью добавляю я.

2

Вернувшись к себе, я застаю в кабинете примостившегося на стуле для посетителей озабоченного или виноватого Олега Величко.

— Здравствуйте, Александр Борисович.

Он встает, и я опять-таки не понимаю, что в этом импульсивном жесте-движении: обычная вежливость или подсознательное стремление повинно стать «на ковер».

— Александр Борисович, я сказал секретарю, что у меня очень важное дело, и она впустила меня…

— В этом нет ничего криминального, Олег. Скажите лучше, что это у вас с глазами, почему они такие красные?

Он рассказывает подробно, но четко и по возможности коротко. Правда, с приметами нападавших на него парней дело обстоит плохо, но я, как и Олег, проникаюсь уверенностью, что действовали профессионалы, имеющие воинские звания — уж очень чисто сработано, и не похищено ничего, кроме… Вот именно, кроме таинственного письма из кармана полковника Скворцова.

У меня начинает болеть голова от той мысли, что приходит в голову, — мой телефон тоже на кнопке, кабинет тоже прослушивается?! Или прослушивается телефон? Нет, с Олегом в тот раз, когда он принес письмо-факсограмму, мы разговаривали без использования телефона, и я по поводу послания никому не звонил. Значит, не телефон. Медленно обвожу взглядом свои почти роскошные апартаменты. Где он может быть? Под столом? В люстре? Под подоконником? Ладно, где бы он ни был, отрывать пока рано. Поиграем…

Беру со стола блокнот, карандаш, начинаю писать, а сам в это время говорю скучным и высокомерным, бюрократическим голосом, каким беседовал с нами когда-то прокурор города Зимарин:

— Ну что ж, товарищ Величко, по всей вероятности, вы в пылу весьма похвальной личной инициативы вторглись в сферу интересов компетентных органов, и они, надо сказать, достаточно мягко дали вам понять, что их дела — это их дела. С нас хватит наших урок.

Олег вылупился на меня, открыл рот, собираясь скорее всего возразить мне возмущенной тирадой.

Я быстро приложил палец к губам, призывая его к молчанию, и протянул ему записку: «Жди меня в коридоре».

А сам продолжал наслаждаться своим надлежащим, как говорят в юстиции, положением.

— Так что дерзайте, товарищ Величко, на необъятном фронте текущих дел. Научитесь толково работать с ними, обязательно получите и крутое дело. Вы свободны.

— Слушаюсь! — едва не щелкнул каблуками Олег Величко и вышел.

Я тем временем поднял телефонную трубку, набрал произвольный ряд цифр, не дожидаясь гудка, выдернул вилку телефонного шнура из розетки и сказал в глухо молчащий микрофон:

— Товарищ Шелковников? Это Турецкий. Я зайду, доложу последние сведения по американцу? Хорошо.

После чего положил трубку, включил телефон в сеть и пружинящей походкой молодого перспективного работника покинул свою прослушиваемую чиновничью келью.

Олег послушно ждал в полутемном коридоре у настенного вестника профкома.

— Александр Борисович! — громко и горячо зашептал он. — Вы подозреваете, что…

— Топай за мной, но молча! — приказываю я ему, опасаясь, что нарвемся сейчас на Шелковникова.

Перед дверью, на табличке которой после фамилии Меркулова написана его должность, Олег невольно притормаживает, но я хватаю его за руку и втаскиваю в кабинет.

Костя отрывает взгляд от бумаг и с некоторым удивлением смотрит на нас.

— Константин Дмитриевич, нам срочно нужно пошептаться!

— Пожалуйста, — он кивает в сторону комнаты отдыха.

Здесь нет никаких следов нашей давешней тихой гулянки на троих.

— Значит, так, — говорю я, усадив парня на диван. — О том, что у нас есть копия, никому ни слова!

— Александр Борисыч! — взмолился Олег. — Да об этом вообще никто ничего не знает!..

— Знают, как видишь! — ворчу я. — Но это моя вина, да и то невольная. Мог бы догадаться раньше, что в этой стране даже генерального прокурора могут «жучком» наградить! В общем, так, на контакт со Скворцовой ты больше не выходишь, засвечен. То же самое я могу сказать о себе. Найдем, может, кого-нибудь. Твоя задача будет почти такая же, как я сказал тебе официально — занимайся своей текучкой. Но время от времени, как амбициозный молодой человек, желающий раскрыть по меньшей мере заговор, — при этих моих словах Олег слегка потупился, — как человек тщеславный, что само по себе и неплохо, ты время от времени будешь вертеться возле дома, где живет Скворцова, вокруг того места, где полковника нашли. Но не дожидаясь, пока за тобой снова погонятся. То есть следи, можешь даже маскироваться, они специалисты, все равно обнаружат. И в контакт ни с кем не вступать. Ты понял, чего я от тебя хочу?

— Да, Александр Борисович, я должен оттягивать их внимание на себя. Так?

— Молоток! Совершенно правильно. Можешь в кругу коллег помянуть меня незлым тихим словом — мол, не тот Турецкий, обюрократился или купили, но я, скажи, все равно это дело раскопаю. И еще. Если что-то узнаешь или случится что, звони не мне, звони вот ему, Меркулову, передашь сообщение, скажешь, для меня. Понял?

— Понял.

— Вот и дерзайте, товарищ Величко, с такой фамилией вам надо стремиться в генеральные прокуроры!

Когда я проводил до порога Олега и задержался у дверей, Меркулов поинтересовался:

— По поводу чего это вы, молодежь, резвитесь?

— По поводу того, что все мы под колпаком, как говаривал бессмертный Штирлиц. Только не знаю у кого. Мой кабинет прослушивается.

— Та-ак, — протянул Костя.

Его рука поднялась, и ладонь зависла над телефонной трубкой. Костя ждал моего одобрения. Не дождался.

— Вот этого вот не надо, — сказал я ему. — Если кто-то хочет поиграть с нами в шпионов, будем играть! Тем более микрофон поставлен у Славы тоже, если помнишь. А история с портфелем Скворцова?

— Ты предполагаешь, все дело в портфеле?

— Предполагаю, и чем дальше в лес, тем быстрее предположение перерастает в уверенность.

— Значит, Главное разведывательное управление?

— Да. Если только…

— Если — что? — торопливо прервал Костя мою задумчивость.

— А вдруг он работал еще на кого-нибудь? — спросил я.

— На кого?

— Мало ли, — пожал я плечами.

— Ты, конечно, остался главным инспектором по версиям, — улыбнулся Меркулов. — Но это не значит, что твое дело только рожать их. Выхаживать кто будет?

— Я, господин государственный советник юстиции третьего класса.

3

Не успел я поудобнее расположиться за своим столом, как зазвонил городской телефон.

— Слушаю!

— Привет, это я. Ты знаешь, еле отвязался от Савченко. Точно тебе говорю: если бы вдобавок ко всему еще и Буряка я в этой чертовой Балашихе упустил, сорвал бы он с меня погоны прямо у себя в кабинете!..

Это Славка. Он, конечно, не знает, что я тоже прослушиваюсь. Но сам, скорее всего, говорит не из своего кабинета. Как же мне незаметно, непонятно для чуткого чужого уха предупредить его? И тут приходит на память неизменный кумир безоблачной юности, дружище Штирлиц. Я откашливаюсь и говорю:

— Да, я слушаю вас, товарищ Шелковников.

— Сашка, ты че?!.. — не понял поначалу Грязнов.

— Да, товарищ Шелковников, конечно, нам необходимо встретиться и обговорить все детали этого дела.

Ну же, Слава! Ты ведь не перепуганная радистка Кэт, соображай быстрей!

— Ну-у!.. — протянул Слава. — Значит, встречаемся по схеме «старики-разбойники», вариант первый. Идет?

— Хорошо.

— Я звоню как раз оттуда, так что можешь ехать сразу.

— Е… иду! Иду, товарищ Шелковников!

— Идите-идите, товарищ Турецкий! — не удержался Слава. — И не просто так, а с подскоком!

После того как мы обнаружили, что в Славином кабинете «жучок», условились все секретные встречи устраивать у наших пенсионеров — Моисеева или Романовой. Семен Семенович предложил идею, Александра Ивановна Романова с большим удовольствием ее поддержала. Эти явочные квартиры мы решили назвать схемой связи «старики-разбойники». Вариант один — квартира Моисеева, вариант два — Александры Ивановны.

Наш короткий и немного идиотский разговор означал, что идти мне надо к Семену Семеновичу. Это уже лучше, он живет почти рядом.

Там ждет меня приятный сюрприз — Александра Ивановна Романова собственной персоной.

Мы обнимаемся в тесной прихожей, я цепляюсь оттопыренным локтем за вешалку, падают наши куртки…

— Ах, Саша, Саша! — причитает Шура. — Какой-то ты совсем стал потасканный на этой своей службе, а Меркулов твой, встретила как-то случайно, так вообще ноги волочит! Не по вас это повышение, ребята!

— Все теплые места пониже уже заняты! — говорю я ей.

— И то правда. А я вот дождаться не могла, когда выслуга придет. Дождалась — делать ничего не надо, кроме внучкиных учителей, и врагов не осталось. Так видишь, толстеть начала!

Грязнов топтался рядом и острил:

— Не расстраивайтесь, Александра Ивановна, это у вас просто менталитет такой. Или имидж!

— Сам ты имидж! — смеялась Романова. — Просто я баба южная. Тамошние все в теле…

— Боевым самбо перестали заниматься, вот и…

— Смотри, Сашка, как расхрабрился рыжий. Небось, когда начальницей была, смирненький ходил!

— Так вы, Александра Ивановна, были мать-начальница, а сейчас какое-то чмо ходячее!..

— Ладно! — прервала его Романова. — Кое в чем ты сам виноват! Пошли лучше на кухню. Я тут этому старому масону и алхимику супу грибного принесла. Большую кастрюлю взяла, как знала, что вы придете!

Пока мы ели и наперебой рассказывали бывшему начальнику МУРа обо всех наших последних похождениях, Александра Ивановна сидела с краю, подперев подбородок ладонью. И невозможно было представить сейчас, что когда-то, не очень, кстати, давно, она носила полковничьи погоны и полностью этим погонам соответствовала.

— Возможно, пока в Чечне разборки и туда нельзя без проблем послать опергруппу за Хожаевым, дело с американцем приостановят, — подводил я итог нашего рассказа. — Тем более контрразведка будет разбираться, что это за американец и зачем сюда приехал. У нас есть немного времени, чтоб хотя бы кое-что прояснить по Скворцову…

Я рассказал про неудачную попытку следователя Величко выйти на контакт с вдовой полковника.

— Она в чем-то подозревает или мужа, или контору, его смерть не кажется ей несчастным случаем, поэтому она и согласилась встретиться с Олегом. Но, по всей видимости, у полковника в квартире прослушивается все, даже места общего пользования! Как можно поговорить с ней? Как это организовать?

После некоторого размышления Александра Ивановна спросила:

— А жена его работает где-нибудь, не узнавал?

— Узнавал. Врачом в поликлинике.

— Что за врач? — не без практического интереса спросила Романова.

Я хоть и зрелый и достаточно тертый жизнью человек, однако слегка смутился:

— Ну это… по женским болезням…

Грязнов негромко хихикнул, но бывшая мать-начальница глянула на него строго и неодобрительно, потом сама прыснула в кулак и вдруг сказала:

— Семен, как криминалист и эксперт по жизни, ответь: такая женщина, как я, может заболеть чем-нибудь таким, прости Господи?

Моисеев, пряча улыбку в морщинах, кивнул:

— Может, Шура, но я не буду их тебе перечислять, заболевания эти, а то еще передумаешь…

— Догадался, что я придумала, бестия?

— Мы же с вами работали, Шура. Скажете, что у вас климактерический невроз…

— Тьфу на тебя, пошляк! Я его в девяностом перенесла, когда на задержание ездили!

— Вы что же, Александра Ивановна… — робко начал я.

— Да, Шурик, не тебе же идти на прием к гинекологу! Только надо позвонить ей на работу и договориться. Давай ищи телефон поликлиники, я поговорю…

Наверное, Александра Ивановна обладает каким-то магнетизмом, она договорилась с Ниной Скворцовой о встрече за пятнадцать минут. Затем позвонила домой, не без удовольствия сообщила, что задержится, потому что надо оказать оперативную помощь своим ребятам.

После чего Слава Грязнов решил доказать, что он — истинный ученик и последователь матери-начальницы. Он позвонил в отдел и под предлогом оперативной важности вызвал на адрес Семена машину.

— Зачем, Слава? — умилившись, спросила Романова. — За полтора часа и на метро доберусь. А то домчит за пятнадцать минут — и буду там торчать целый час до того времени, на которое назначено!

— Не переживайте, Александра Ивановна, — успокоил ее Слава. — Все равно он большей частью Савченко возит. Вот пусть и вас покатает, в магазин съездите…

Сеня, водитель, появился где-то через полчаса после звонка Славы.

— Ты чего опаздываешь?! — накинулся на него Слава.

— Здравствуйте, все, — первым делом сказал Сеня, а потом уже повернулся к Грязнову. — Так я же этот адрес знаю. Вы бы сказали сразу, что надо. Я думал, по домам развезти после праздника, потому и не спешил особо. Да еще начальник прицепился, чтоб я его то в мэрию, то в пэрию отвез!..

— Ну да, ему, конечно, надо там быть. Это мы поближе к кухне.

Мы всем составом проводили Александру Ивановну на задание, вернулись на кухню, где осталось еще граммов по семьдесят и горячий чай.

— Слушай, Саня, — сказал мне Грязнов. — Ребята из двенадцатого отдела, которые по нашей наводке Петрушина и его притон разбомбили, нашли у начальника штаба массажисток среди прочего фотографию, на которой Петрушин опознал свою бывшую работницу Дину Венгерову. Тебя она интересует еще?

— Конечно, — говорю. — Она по Мещеряковой не отчиталась.

Слава полез в карман форменного кителя и вытащил стандартную черно-белую фотокарточку размером девять на двенадцать.

— Хочешь посмотреть?

— Давай.

Дина действительно была красавицей. Она не выбирала выгодную позицию для съемки, не заставляла фотографа выбирать выгодный ракурс. Карточка была сделана в стиле «фото для документов», вполне возможно, что она и хранилась в личном деле массажистки широкого профиля. И все же сразу видно, что лицо у Дины совершенной формы, большие глаза не вылуплены по-идиотски, как у кокетки. В них просматривается ум, трезвый и практический. Да, это не Катя Мещерякова, делавшая из своей однозначно называемой работы скучную мелодраму.

— Ну что ж, теперь я понимаю, что для этой дамы переход из социальной прослойки проституток в туристический бомонд — процесс вполне естественный. Да?

— Н-да-а… — протянул задумчиво Слава. — Я, как ты знаешь, у дам имею успех, а эта могла бы меня отшить.

— Думаешь?

— Уверен не на все сто, но думаю.

— Соберись, Слава, тебе ее искать! Так что, пожалуйста, без комплексов.

— Задерживать — не знакомиться. Это проще.

— Так уж сразу и задерживать?

— Не знаю, — пожал плечами Слава. — Так сказалось.

Мы в полной мере наслаждались тишиной и покоем в квартире Моисеева Семена Семеновича. Устроили себе несколько часов отдыха, слушали старые пластинки, пили чай с домашней наливкой. А хозяин колдовал над зашифрованным письмом, которое Олег нашел в кармане у полковника Скворцова.

Мы терпеливо ждали возвращения Шуры Романовой.

ТЕЧЕНИЕ ЖИЗНИ

1

Александра Ивановна Романова, повязавшись шарфом на манер посадских баб, с большой и тяжелой хозяйственной сумкой в руке гордо прошествовала мимо сидячей очереди по выкрашенному в белый цвет и пропахшему лекарствами коридору поликлиники. Остановилась у нужной двери. Возле нее на стульях сидели несколько женщин разного возраста. Они вскинули головы, ожидая, что очередная страждущая смиренно спросит, кто крайний.

С гордой миной провинциалки с блатом Александра Ивановна приоткрыла дверь. Быстрым внимательным взглядом отметила: стол, стулья, кушетка, стеклянный шкаф. Справа вход без двери в комнату для осмотра и процедур. Возможно, там хозяйничает медицинская сестра.

Доктор Скворцова записывала что-то в медкарту сидящей перед ней женщиной. Поэтому Александра Ивановна увидела только прядь пепельных волос, перехваченных возле темени черной траурной косынкой.

Скворцова подняла глаза на звук открывшейся двери:

— Что вы хотели?

— Я вам звонила. Вы назначили мне, по поводу мужа, — односложно объяснила Александра Ивановна.

Но вдова поняла:

— Подождите две минуты, я сейчас освобожусь.

Александра Ивановна кивнула, прикрыла дверь и на всякий случай осталась возле входа. Когда она вышла в отставку и наконец окунулась в круговорот повседневных забот, лежащих на плечах современной российской женщины, бывший начальник, гроза блатных, полковник Романова поняла, как мало она знала о тяготах повседневной жизни, проведя молодость и зрелость в погонях, на оперативной работе, в бесконечных допросах преступников, пойманных по горячим следам. Свой запас прочности надо было иметь, стоя в очереди за маслом, получая в муниципальной конторе справку или выбивая разрешение на родственный размен жилплощади. Александра Ивановна была не анемичной скрипачкой, а офицером милиции с правом носить папаху, поэтому она быстро адаптировалась к новым условиям существования, поняла, что в сообществе униженных как в воровской шайке — чья глотка шире да кулак тяжелее, тот и прав.

Вот и сейчас она ждала, что очередь возропщет от ее наглости. И очередь не заставила себя ждать.

— О! Стала! — ни к кому не обращаясь, в пространство произнесла некая молодая, но очень желчная женщина. — Чего стала? Очередь тут, по талончикам. А где у ней талончик, а?

Александра Ивановна хранила до поры до времени высокомерное молчание.

Неожиданно разведку боем начала совсем юная особа в ободранных на коленях по последней моде джинсах, с бледно-желтым, когда-то миловидным лицом наркоманки:

— Старая! Ты что там к двери приперлась? На халяву хочешь проканать? Талончик показывай или садись с краешку и жди! Ты из какого колхоза?

— Я-то? «Два укола три прихода». Слыхала, мокрощелка?

Девица, услышав родную, наркоманскую терминологию, стушевалась:

— Не, тетки, это какая-то крутая бандерша! Сами ее напрягайте, если хотите.

Тетки после первого же фиаско притихли, если и ворчали недовольно, то вполголоса, чтоб не давать повода нахалке «наехать» и переспросить, о чем такой гнилой базар?

Позиционная война не получила продолжения. Дверь отворилась, сначала вышла пациентка, потом выглянула Скворцова, сказала очереди:

— Всех, кто с талончиками, приму…

Потом обратилась к Романовой:

— А вы заходите.

Они уселись по обе стороны покрытого стеклом стола, как обычные врач и пациент, только на сей раз вопросы задавать предстояло посетителю.

Романова показала свое удостоверение и сказала:

— Нина Сергеевна, недавно я работала в уголовном розыске города, сейчас по возрасту нештатный сотрудник. Может, потому, что имею опыт или же просто потому, что я тоже баба, пожившая на свете, мои коллеги помоложе, мужики в основном, согласились со мной, когда я сказала, что будет лучше, если поговорю с вами я.

— Возможно, — осторожно и неопределенно сказала Скворцова. — Один молодой человек, следователь кажется, хотел встретиться со мной, но почему-то не пришел…

— Его не пустили! Коллеги вашего мужа, думаю. Мы организовали нашу встречу подобным образом не потому, что нам не хватает романтики, поверьте! У нас есть все основания предполагать, что у вас прослушивается телефон, вполне возможно, что и вся квартира…

Скворцова, полуприкрыв глаза, откинулась на спинку стула и нараспев, но не от прилива чувств, а скорее от застарелой тоски произнесла:

— Боже, если бы вы знали, каким он стал гулякой в последние годы!.. Знаете, есть такое древнее выражение: врач, исцелись сам. Наверное, в этом есть смысл, раз изречение не забыто за тысячи лет. Отчасти Василий сам виноват — загонял меня по абортам, пока молодая была, а потом все это вылезло. Вот вроде и врачи свои, и сама себе доктор, и лекарства проще достать, а изъян есть изъян… Ему-то что, мурлычет себе под нос песенку «наше дело не рожать…», и все. Я ему не говорила, стеснялась, он недогуляет где-нибудь, придет — с меня требует. А мне нельзя, у меня процедуры. Вот так и отвык, как от игрушки. Хорошо, дети выросли…

2

Скворцова продолжала говорить с прежней тоской, распевно и тихо, будто пребывала в полусне. Александра Ивановна не перебивала ее, хотя слушать столь откровенную исповедь было неловко. Пусть уж выговорится, тогда легче будет вопросы задавать, когда накипевшее чуть схлынет.

— Я знаю, от чего он умер, — заявила ни с того ни с сего Нина Сергеевна.

— Медики утверждают, что инфаркт…

— Да! — нетерпеливо перебила Скворцова. — Но это непосредственная причина… А еще было что-то, что вызвало приступ!

— И вы знаете что? — осторожно спросила Романова.

— Да!

Александра Ивановна видела, что женщина заводит себя, вполне может довести до исступления, после чего всякий нормальный диалог будет невозможен.

— Нина Сергеевна, об этом мы можем не говорить, пожалуйста, передохните, я могу выйти в коридор…

Скворцова внутренне подобралась, похоже, взяла себя в руки.

— Нет, сидите, ничего страшного со мной не произойдет. Просто многие шепчут за спиной: мужа похоронила — и хоть бы слезинку обронила! У меня уже кончились слезы… Он до последнего дня думал, что я ничего не знаю, ни о чем не догадываюсь, ничего не вижу. Женщину не обманешь! Если бы я не была подсознательно готова к этому, наверное, я тоже умерла, получив такой подарок! А он думал, что я не просто святая, а святая дурочка, сидящая за печкой…

— Извините, о каком подарке речь?

— Ничего себе подарок! Хотели, правда, чтобы я за него заплатила… хотя нет, Васька должен был заплатить, а так как не заплатил, то его подарок переслали мне… Какой подарок, спрашиваете? Да вот здесь он…

Скворцова открыла ящик стола, вытащила оттуда небольшой конверт из черной бумаги и протянула Романовой.

— Вы считаете, мне можно смотреть? — спросила Александра Ивановна.

— А, чего там! Ему уже ничего не стыдно, а я на словах-то уже призналась…

Романова взяла конверт, заглянула внутрь, потом пальцами вытащила три фотокарточки.

Первой мыслью было зажмуриться, сунуть глянцевые прямоугольники обратно и вернуть конверт. Но передумала: зачем корчить из себя ханжу или даже быть ею, когда после искреннего монолога дают посмотреть состав, так сказать, преступления.

На всех трех снимках полковник Скворцов был сфотографирован голым в объятиях голой блондинки, по всей видимости не юной, лет тридцати с небольшим. Выглядела она лучше, чем законная супруга покойного полковника, впрочем, Александра Ивановна, как женщина и как человек общественный, гуляку все равно осуждала. Хотя бы за то, что так глупо засветился и дал повод к шантажу. Ведь жена о шантаже, кажется, говорила?

— Да, впечатляющие картинки, — вслух сказала Романова. — И вы говорите, Нина Сергеевна, ваш муж получил эти снимки?..

— Там, на обороте, отпечатана на пишущей машинке дата, когда производилась съемка. Видите? Десятое октября. Кто-то сфотографировал, послал по ее адресу. А Васька пожадничал, вот и… Там записка еще была, но я порвала, на машинке тоже напечатано было: мол, супруг платить отказался или покупать… выскочило из головы. Поэтому, значит, дарю их вам.