/ Language: Русский / Genre:det_political,

Икона

Фредерик Форсайт

На пороге XXI век. Россия, истерзанная мафией и коррупцией, обнищавшая, распродаваемая по частям любому, кто предложит высокую цену, вот-вот рухнет в пучину неофашистского путча, и тогда история обернется вспять. Но о готовящемся перевороте узнают два разведчика – отважный американец Джейсон Монк и старый, опытный «волк» британского шпионажа Найджел Ирвин. Этим двоим предстоит совершить невозможное – спасти Россию и вместе с нею весь мир…

ru en Book Designer 4.0 17.05.2005 01AE853F-A76C-456D-8325-5294B88A4D11 1.0

Фредерик ФОРСАЙТ

ИКОНА

Предисловие

Перу современного английского писателя Фредерика Форсайта принадлежит более десятка книг: «Псы войны», «Альтернатива дьявола», «Досье Одесса» и другие. В России Форсайт хорошо известен благодаря кинофильму «Час Шакала», поставленному по его одноименному произведению.

«Икона» на первый взгляд – блестяще написанный шпионский роман с главным персонажем Джейсоном Монком, и его имя отнюдь не случайно созвучно имени героя Флеминга – агента 007, Джеймса Бонда. Этот американский шпион так же находчив, умен, изобретателен и удачлив, как и его английский коллега.

По динамичности развития событий, происходящих в разных уголках мира, от Америки и России до Йемена и Арабских Эмиратов, по захватывающему авантюрному сюжету этот роман можно отнести к триллерам.

Но по сути своей «Икона» – это роман-предупреждение, фантазия писателя на тему о том, как развернутся события, если в России победят силы национализма и фашизма.

Стремление автора показать широкую панораму политической и экономической ситуации в России вызывает уважение. Форсайт не оставляет вне поля зрения практически ни одного аспекта современного состояния страны и ее недавнего прошлого: развал экономики, распродажу природных ресурсов, коррупцию и некомпетентность чиновников, обнищание народа, мафию.

Однако, как и многие зарубежные романисты, пишущие о нашей стране, Фредерик Форсайт порой теряет чувство меры, хороший вкус изменяет ему. Наивность и непонимание автором «Иконы» характера, условий жизни и быта простых русских людей, искажение географии Москвы и всей страны не раз вызовут у вас недоумение или улыбку.

Возможно, в своем романе писатель и старался выразить симпатию и сочувствие к русскому народу, но в целом ему это не удалось. Россияне выступают в «Иконе» как пассивная, угнетенная и темная масса, увлекаемая своими безответственными лидерами в бездну фашизма. Спасение может прийти только с Запада, и оно приходит…

Книга может быть воспринята по-разному. Одни отнесутся к ней как к увлекательному шпионскому роману, другие – как к необычной и вызывающей размышления фантастике, кто-то посчитает «Икону» пасквилем на русский народ и Россию. Но бесспорно одно: все будут читать ее с интересом.

А. Ананич

Действующие лица

Сквозные персонажи

Джейсон Монк, бывший агент Центрального разведывательного управления США (ЦРУ).

Сэр Найджел Ирвин, бывший шеф Британской секретной разведывательной службы (СИС).

Игорь Комаров, лидер ультраправой партии «Союз патриотических сил» (СПС), Россия.

Полковник Анатолий Гришин, бывший сотрудник КГБ, начальник службы безопасности СПС.

Иван Марков, исполняющий обязанности Президента России после июля 1999 года.

Умар Гунаев, сотрудник КГБ в Омане. Позднее – глава чеченской мафии в Москве.

Первая часть

Русские

Геннадий Зюганов, лидер неокоммунистической партии, Россия.

Иосиф Черкасов, Президент России до июля 1999 года.

Борис Кузнецов, начальник отдела пропаганды СПС.

Леонид Зайцев, уборщик служебных помещений в штаб-квартире СПС.

Никита Акопов, личный секретарь и доверенное лицо Игоря Комарова.

Николай Туркин, сотрудник КГБ, завербованный Джейсоном Монком.

Полковник Станислав Андросов, резидент КГБ в советском посольстве в Вашингтоне.

Олег Гордиевский, полковник КГБ, завербованный СИС в 1985 году.

Вадим Чернов, старший инспектор отдела ограблений Московского уголовного розыска (МУР).

Михаил Горбачев, Президент СССР в 1985-1991 годах.

Генерал Виктор Чебриков, председатель КГБ в 1985 году.

Генерал Владимир Крючков, начальник Первого главного управления КГБ в 1985 году.

Генерал Виталий Бояров, начальник Второго главного управления КГБ в 1985 году.

Петр Соломин, офицер ГРУ, завербованный Джейсоном Монком.

Профессор Георгий Кузьмин, судебный патологоанатом, Москва.

Павел Вольский, инспектор отдела убийств МУРа.

Евгений Новиков, инспектор отдела убийств МУРа.

Полковник Владимир Мечулаев, сотрудник КГБ, куратор Эймса во время его работы в Риме и после.

Валерий Круглов, советский дипломат, завербованный Джейсоном Монком.

Василий Лопатин, инспектор отдела убийств МУРа.

Профессор Иван Блинов, физик-ядерщик, завербованный Джейсоном Монком.

Британцы

Селия Стоун, помощник пресс-атташе британского посольства в Москве.

Хьюго Грей, сотрудник СИС в британском посольстве в Москве.

Джок Макдоналд, глава отделения СИС в британском посольстве в Москве.

Брюс «Грейси» Филдс, сотрудник СИС в британском посольстве в Москве.

Джеффри Марчбэнкс, начальник русского отдела в штаб-квартире СИС, Лондон.

Сэр Генри Кумс, шеф СИС, Лондон. Маргарет Тэтчер, британский премьер-министр в 1985 году.

Брайан Уортинг, редактор газеты «Дейли телеграф», Лондон.

Марк Джефферсон, обозреватель газеты «Дейли телеграф».

Леди Пенелопа Ирвин, жена сэра Найджела Ирвина. Кайрэн, бывший солдат спецназа.

Митч, бывший солдат спецназа.

Сэр Уильям Палмер, постоянный заместитель министра иностранных дел.

Американцы

Кэри Джордан, бывший заместитель директора ЦРУ по оперативной работе, Лэнгли.

Олдрич Эймс, бывший сотрудник ЦРУ, предатель.

Кен Малгрю, бывший руководящий сотрудник ЦРУ.

Гарри Гонт, бывший начальник советского отдела ЦРУ, Лэнгли.

Сол Натансон, финансист, Вашингтон и Вайоминг.

Вторая часть

Алексий Второй, Патриарх Московский и Всея Руси.

Отец Максим Климовский, слуга и буфетчик патриарха.

Дмитрий Бородин, инспектор отдела убийств МУРа.

Брайан Винсент (Маркс), бывший солдат спецназа.

Николай Николаев, отставной генерал советских танковых войск.

Доктор Ланселот Проубин, специалист по генеалогии Геральдической палаты, Лондон.

Отец Григорий Русаков, бродячий проповедник, «возрожденец».

Делан, Магомед и Шариф, чеченские бандиты, телохранители.

Генерал Юрий Дроздов, бывший профессиональный разведчик, КГБ.

Леонид Бернштейн, председатель Московского федерального банка.

Антон Гуров, главный продюсер коммерческого телевидения, Москва.

Генерал– майор Валентин Петровский, начальник управления по борьбе с организованной преступностью г. Москвы.

Генерал– майор Михаил Андреев, командир Таманской дивизии.

Генерал Вячеслав Бутов, заместитель министра обороны, Москва.

Генерал Сергей Корин, начальник президентской охраны, Кремль.

Глава 1

Это было лето, когда цена буханки хлеба поднялась до миллиона рублей.

Это было лето, когда третий год подряд не уродилась пшеница и второй год продолжалась гиперинфляция.

Это было лето, когда в темных переулках далеких российских провинциальных городов начали умирать от недоедания люди.

Это было лето, когда в своем лимузине потерял сознание президент, находясь слишком далеко от места, где ему могли бы оказать помощь и спасти, и когда старый конторский уборщик украл некий документ.

После этого уже ничто не могло оставаться неизменным.

Это было лето 1999 года.

В тот день стояла гнетущая жара, и водителю пришлось несколько раз посигналить, прежде чем охранник распахнул огромные ворота Боровицкой башни Кремля.

Когда длинный черный «Мерседес-600», замедлив под аркой ход, выезжал на Красную площадь, телохранитель президента опустил стекло и прикрикнул на солдата охраны. И когда мимо проезжала вторая машина с еще четырьмя телохранителями, бедняга застыл, вскинув руку, в надежде, что это сойдет за отдание чести. Машины проехали.

На заднем сиденье «мерседеса», погрузившись в раздумье, сидел президент Черкасов. Впереди находились водитель и личный телохранитель.

За окном последние унылые окраины Москвы сменил сельский пейзаж с полями и рощами, но настроение Президента России оставалось подавленно-мрачным, и на то имелись основания. Прошло три года, с тех пор как он занял этот пост, сменив больного Бориса, и все это время он оставался свидетелем, как его страна катится вниз, к разрухе. Эти три года были самыми несчастливыми в его жизни.

Зимой 1995 года, когда, слывший прагматиком-технократом, способным укрепить экономику, он был назначен Ельциным на пост премьер-министра, россияне пошли к избирательным урнам, чтобы голосовать за депутатов нижней палаты нового парламента – Государственной думы.

Выборы в Думе имели определенное значение, но не являлись жизненно важным событием. В течение предыдущих лет власть все больше и больше переходила от парламента в руки президента, и главную роль в этом процессе сыграл Борис Ельцин. К зиме 1995 года Большой Сибиряк, который четыре года назад, в августе 1991 года, при попытке государственного переворота взобрался на танк, чтобы отстоять демократию, вызвав тем самым восхищение не только России, но и Запада, превратился в «трость, ветром колеблемую».

Выздоравливая после второго за три месяца сердечного приступа, опухший и обрюзгший, он наблюдал за парламентскими выборами из клинической больницы на юго-западе Москвы, на Воробьевых горах, прежде носивших название Ленинских, и видел, как его политические сторонники оттесняются на третье место. Впрочем, это не могло иметь решающего значения, как это произошло бы на Западе. Ельцин, будучи президентом, сосредоточил в своих руках огромную реальную власть. В отличие от Соединенных Штатов системы сдержек и противовесов, с помощью которой конгресс мог влиять на Белый дом, в России не существовало. Ельцин имел возможность реально управлять страной посредством собственных указов, не слишком обращая внимание на парламент.

Но парламентские выборы по крайней мере показали, куда дует ветер, и выявили тенденции в отношении более важных президентских выборов, намеченных на июнь 1996 года.

Новой силой на политическом горизонте зимой 1995 года по иронии судьбы оказались коммунисты. После пяти лет реформ Горбачева и пяти лет правления Ельцина, сменивших безраздельную тиранию коммунистов, русский народ начала охватывать ностальгия по старым временам.

Коммунисты под руководством Геннадия Зюганова рисовали картины прошлого в розовом свете: гарантированная работа, твердая зарплата, доступные цены, законность и порядок. Деспотия КГБ, «архипелаг ГУЛАГ» с его лагерями рабского труда, подавление свободы в любом ее проявлении не упоминались.

Российские избиратели уже успели испытать глубокое разочарование и в демократии, и в капитализме, призванных спасти человечество. Причем слово «демократия» произносилось с особым презрением. Для многих русских, видящих вокруг всеобщую коррупцию и стремительно растущую преступность, это слово означало большую ложь. Когда подсчитали голоса на парламентских выборах, то оказалось, что коммунисты получили возможность сформировать самую крупную фракцию депутатов в Думе и право выдвижения спикера.

Другую крайнюю позицию занимали диаметрально противоположные им неофашисты Владимира Жириновского, возглавлявшего партию, как бы в насмешку названную либерально-демократической. На выборах 1991 года этот грубый демагог, отличавшийся эксцентричным поведением и пристрастием к весьма резким выражениям, имел поразительный успех, но сейчас его звезда уже заходила. Тем не менее это не помешало ему сформировать вторую по величине депутатскую фракцию.

Центристские партии, придерживавшиеся курса экономических и социальных реформ, которые уже начали осуществляться, заняли третье место.

Однако реальным результатом этих выборов стала подготовка почвы для президентской предвыборной гонки 1996 года. В выборах в Думу приняли участие сорок три политические партии, и лидеры наиболее крупных из них понимали, что самым выгодным стало бы объединение в коалиции.

Уже к лету коммунисты объединились со своими фактическими единомышленниками аграриями, образовав Социалистический союз. Лидером оставался Зюганов.

Среди ультраправых также проявилось стремление к объединению, но оно было резко пресечено Жириновским. Влад Бешеный рассчитывал занять президентский пост без помощи других правых.

В России президентские выборы могут проходить в два этапа. В первом туре участвуют все кандидаты. Если ни один из них не наберет необходимого для того, чтобы стать президентом, числа голосов, проводится второй тур. В нем участвуют только кандидаты, занявшие первое и второе места. Жириновский занял третье и этим привел в ярость хитроумных политических теоретиков из ультраправых.

Несколько центристских партий представляли собой в некотором роде демократический союз, основной проблемой которого в течение всей весны оставался вопрос, будет ли Борис Ельцин достаточно здоров, чтобы принять участие в президентских выборах и снова победить.

Позднее его падение историки объяснят одним только словом: Чечня.

За двадцать месяцев до выборов озлобленный и доведенный до крайности Ельцин бросил значительную мощь российской армии и авиации против малочисленного воинственного горского племени, чей самозваный вождь требовал полной независимости от Москвы. В волнениях в Чечне не было ничего нового, чеченцы оказывали сопротивление центральной власти с давних времен. Они сумели выжить после погромов, учинявшихся против них царями и Иосифом Сталиным. Они пережили даже проведенную этим самым жестоким из тиранов депортацию и продолжали бороться за свою крошечную родину.

Нанесение Чечне такого мощного удара было необдуманным решением, приведшим не к скорой и славной победе, а к полному разрушению – как это было видно из телевизионных репортажей – столицы Чечни Грозного и к огромным жертвам среди солдат и мирного населения.

Их столица лежала в руинах, но чеченцы, по-прежнему вооруженные до зубов купленным у продажных российских генералов оружием, ушли в хорошо знакомые им горы и не позволяли выбить себя оттуда. Та самая российская армия, получившая свой собственный Вьетнам при попытке оккупировать и удержать Афганистан, теперь вновь оказалась в той же ситуации у подножия Кавказского хребта.

Борис Ельцин начал чеченскую кампанию, пытаясь доказать, что он сильный человек с исконно русским характером, но на самом деле эта попытка обернулась его провалом. В течение всего 1995 года он жаждал окончательной победы, но она постоянно ускользала от него. Когда русские увидели, как их сыновья возвращаются с Кавказа в цинковых гробах, их сердца ожесточились против чеченцев. Как ожесточились они и против человека, который не смог обеспечить им победу.

В начале лета ценой неимоверных усилий Ельцин сумел-таки победить в последнем туре президентских выборов. Но через год он ушел с поста. Власть перешла к технократу Иосифу Черкасову, лидеру партии «Наш дом Россия», к тому времени ставшей частью объединенного Демократического союза.

Казалось, Черкасов хорошо начал. Он пользовался благосклонностью Запада и, что более важно, его кредитами для поддержания российской экономики в более или менее приличном состоянии. Прислушиваясь к советам Запада, он наконец заключил мир с Чечней, и хотя мстительным русским была ненавистна мысль о безнаказанности чеченцев, они радовались возвращению своих солдат домой.

Но не прошло и полутора лет, как положение стало ухудшаться. Это объяснялось двумя причинами: первая – экономика страны больше не могла выносить слишком тяжелое бремя грабительской российской мафии, и вторая – была осуществлена еще одна глупая военная авантюра. В конце 1997 года Сибирь, в которой находится девяносто процентов природных богатств России, пригрозила выйти из ее состава.

Сибирь – наименее освоенная часть России. Но под ее вечной мерзлотой почти неразработанными лежали такие гигантские запасы нефти и газа, в сравнение с которыми не могла идти даже Саудовская Аравия. К этому следует добавить золото, алмазы, бокситы, магний, вольфрам, никель и платину. К концу девяностых годов Сибирь все еще оставалась последней неосвоенной территорией планеты.

Проблема возникла, когда в Москву стали поступать сообщения о том, что японские и в особенно большом числе южнокорейские тайные эмиссары разъезжают по Сибири и агитируют за ее отделение от России. Президент Черкасов, окруженный льстецами, не получая от них никаких дельных советов и явно забыв об ошибках своего предшественника в Чечне, послал на восток армию. Этот шаг повлек за собой двойную катастрофу. Через двенадцать месяцев, не разрешив конфликта военным путем, он был вынужден пойти на переговоры и предоставить сибирякам столько автономии и такую долю в доходах от их собственных богатств, каких они никогда не имели. К тому же эта авантюра вызвала гиперинфляцию.

Правительство попыталось спасти положение, включив печатный станок. Соотношение, как это было в середине девяностых годов, одного доллара к пяти тысячам рублей летом 1999 года стало далеким воспоминанием. Плодородные земли Кубани дважды пострадали от неурожая пшеницы, в 1997 и 1998 годах, а урожай в Сибири оставался на полях неубранным, пока не сгнил, потому что партизаны взрывали железные дороги. В городах росли цены на хлеб.

В сельской местности, где население должно было бы иметь достаточно продуктов, чтобы прокормить самих себя, положение сложилось хуже некуда. При отсутствии денежных средств, недостатке рабочей силы и в условиях распадающейся инфраструктуры фермы не давали продукции, на их плодородных почвах росли сорняки. Когда на полустанках останавливались поезда, их осаждали крестьяне, в основном старики, подносившие к окнам вагонов мебель, одежду и разные поделки и просившие за них денег или чаше еду. Покупателей находилось немного.

В Москве, столице и витрине нации, нищие спали на набережных Москвы-реки и на задворках домов. Полиция – в России она называется милицией, – фактически отказавшись от борьбы с преступностью, пыталась собирать их и заталкивать в поезда, идущие туда, откуда они приехали. Но они все приезжали и приезжали в поисках работы, пищи и пособий. Многие из них были обречены просить милостыню и умирать на улицах Москвы.

Президент Черкасов все еще удерживал свой пост, нереальную власть уже потерял.

В начале 1999 года Запад в конце концов отказался вливать средства в бездонную российскую бочку и иностранные инвесторы, даже те, которые были связаны с мафией, отвернулись от России. Российская экономика, как изнасилованная беженка военного времени, лежала на обочине и умирала от безысходности.

Над этой мрачной перспективой и размышлял президент Черкасов, направляясь на дачу, где собирался провести выходные.

Водитель знал дорогу на дачу, расположенную неподалеку от Усова, на живописном берегу Москвы-реки. Несколько лет назад дачи, построенные в лесу вдоль излучины реки, принадлежали жирным котам советского Политбюро. Многое изменилось в России, но дачи остались.

Из– за дороговизны бензина движение на дороге было небольшим; грузовики, которые они обгоняли, выбрасывали клубы густого черного дыма. Они проехали мост и повернули на дорогу, идущую вдоль берега реки, неторопливо текущей в летней дымке по направлению к городу, оставшемуся у них за спиной.

Минут через пять президент Черкасов почувствовал, что ему не хватает воздуха. Несмотря на то что кондиционер работал на полную мощность, он, нажав кнопку, опустил стекло и подставил лицо под струю ветра. Дышать стало немного легче. Ни шофер, ни телохранитель ничего не заметили. При очередном повороте Президент России наклонился влево и боком повалился на сиденье.

Водитель увидел, что из зеркала заднего обзора исчезла голова президента. Он что-то сказал телохранителю, и тот повернулся назад. Через секунду «мерседес» свернул на обочину. Позади остановилась машина охраны. Командир отряда службы безопасности, бывший полковник спецназа, выпрыгнул из машины и побежал вперед. Остальные, выйдя с оружием в руках, образовали круг для обороны. Они не знали, что произошло. Полковник подбежал к «мерседесу», телохранитель заглядывал внутрь, открыв заднюю дверцу. Полковник оттолкнул его, чтобы рассмотреть, что произошло. Президент полулежал с закрытыми глазами, прижимая обе руки к груди; дыхание его было прерывистым.

Ближайшая больница, где было реанимационное оборудование, находилась далеко. Полковник сел рядом с потерявшим сознание Черкасовым и приказал водителю машины развернуться и возвращаться в Москву. Побледневший водитель повиновался. По своему телефону полковник вызвал больницу и приказал, чтобы машина «скорой помощи» вышла им навстречу.

Они встретились через полчаса на разделительной полосе шоссе. Медики перенесли находившегося в бессознательном состоянии человека из лимузина в машину «скорой помощи» и приступили к работе, а кортеж из трех машин помчался к больнице.

Там дежурный кардиолог осмотрел президента и его сразу же поместили в реанимационное отделение. Врачи делали все, что было в их силах, используя новейшие достижения медицины, но, увы, они опоздали. Линия на экране монитора отказывалась колебаться, оставаясь длинной, прямой, и сопровождалась пронзительным ровным звуком. В четыре часа десять минут врач выпрямился и покачал головой. Человек с дефибриллятором отошел от стола.

Полковник набрал несколько цифр на своем мобильном телефоне. После третьего звонка кто-то взял трубку. Полковник произнес: «Соедините меня с премьер-министром».

Шестью часами позднее ушедшая далеко по волнам Карибского моря «Фокси леди» повернула назад. На корме матрос Джулиус смотал лески и разобрал удилища. Судно было арендовано на полный день, и потому день этот можно было считать весьма удачным. Пока Джулиус возился со снастями и складывал их в специальный ящик, американская пара, открыв по банке пива, сидела под тентом, умиротворенно утоляя жажду.

В холодильнике лежали две крупные ваху, каждая около сорока фунтов весом, и полдюжины больших дорадо, всего лишь несколько часов назад прятавшихся под плавающими почти на поверхности водорослями в десяти милях отсюда.

На верхней палубе шкипер проверил курс на острова и перевел двигатель на полный ход, поскольку рыбалка окончилась. Он рассчитывал, что войдет в Черепашью бухту менее чем через час. «Фокси леди», казалось, понимала, что работа почти окончена и привычное место на причале уютной гавани неподалеку от «Тики-хат» ждет ее. Она подобрала корму, задрала нос и острым килем начала рассекать голубую воду. Джулиус опустил ведро за борт и еще раз обмыл корму.

В период, когда лидером либерально-демократической партии был Жириновский, штаб партии находился в старом ободранном здании в Рыбниковом переулке, примыкающем к Сретенке. Посетители, не знавшие странностей Влада Бешеного, поражались при виде этого здания. Штукатурка осыпалась, в окнах выставлены два засиженных мухами плаката с портретом демагога, полов неделями не касалась мокрая тряпка. Через облупившуюся черную дверь посетители попадали в мрачный коридор с киоском, в котором продавались майки с портретом лидера, и вешалкой для посетителей с висящими на ней обязательными черными кожаными куртками его сторонников.

Поднявшись по голой, выкрашенной в грязно-коричневый цвет лестнице, посетители оказывались на площадке между этажами с зарешеченным окном, где грубый охранник спрашивал их, по какому делу они пришли. И только если ответ его удовлетворял, разрешалось подняться в убогие комнаты, где сидел, когда находился в городе, Жириновский. Тяжелый рок сотрясал здание. Эксцентричный фашист предпочитал содержать свою штаб-квартиру именно в таком виде, считая, что это наиболее подходит человеку из народа, а не какому-то жирному коту. Но Жириновского уже давно не было, а либерально-демократическая партия объединилась с другими ультраправыми и неофашистскими партиями в Союз патриотических сил, СПС.

Бесспорным лидером Союза был Игорь Комаров, человек совершенно иного чем Жириновский, склада. Вполне обоснованно рассчитывая в первую очередь на голоса неимущих, он сохранил непритязательное здание в Рыбниковом переулке, но его личный офис находился в другом месте.

Инженер по образованию, Комаров работал по специальности, пока почти в середине правления Ельцина не решил уйти в политику. Он выбрал либерально-демократическую партию, и, хотя в душе презирал Жириновского за чрезмерное пьянство и постоянные сексуальные намеки, тихая работа в тени привела его в политбюро – «внутренний совет» партии. Затем, проведя ряд тайных встреч с лидерами других ультраправых партий, он сколотил альянс всех правых сил в России под эгидой СПС. Поставленный перед свершившимся фактом, Жириновский неохотно признал его существование и попал в ловушку, согласившись председательствовать на первом пленуме.

Пленум принял резолюцию, требовавшую его отставки. Тогда Комаров отклонил предложение возглавить Союз и постарался сделать так, чтобы лидером стал этот ничтожный человек, не обладавший ни харизмой, ни каким-либо организаторским талантом. Через год ему ничего не стоило, играя на чувстве разочарования в среде правящего совета, взять руководство в свои руки. Карьера Владимира Жириновского завершилась.

В течение двух лет после выборов 1996 года коммунисты постепенно утратили свое влияние. Их сторонниками всегда были люди среднего и преклонного возраста, испытывавшие материальные затруднения. Без поддержки крупных банкиров одними членскими взносами обойтись было невозможно. Деньги Социалистического союза, а вместе с ними и его привлекательность таяли.

К 1998 году Комаров стал бесспорным лидером ультраправых и успешно использовал в своих целях растущее недовольство народа, поводов для которого хватало повсюду. К тому же оно усиливалось из-за выставляемого напоказ богатства немногих, резко контрастировавшего с царившими повсюду нищетой и бедностью. Те, кто имел деньги, имели их горы, большей частью в иностранной валюте. Эти люди проносились по улицам в длинных лимузинах, американских или германских, часто их сопровождали мотоциклисты, освобождавшие путь, и обычно еще одна машина с охраной.

Их можно было видеть в фойе Большого театра, в барах и банкетных залах «Метрополя» и «Националя», их сопровождали проститутки в соболях, норке, сверкавшие бриллиантами и распространявшие вокруг себя аромат французских духов. Эти жирные коты были жирнее партийных бонз прежних, советских времен.

В Думе депутаты кричали, размахивали документами и принимали постановления. «Это напоминает мне, – заметил один английский корреспондент, – то, что я слышал о последних днях Веймарской республики».

Единственным человеком, который, казалось, мог дать надежду, был Игорь Комаров. За два года, прошедших с тех пор, как он возглавил партию правых, Комаров привлек внимание наблюдателей как внутри России, так и за ее пределами. Если бы его удовлетворяло положение просто политического лидера высшего ранга, он оставался бы всего лишь еще одним аппаратчиком. Но похоже, он рассчитывал на большее. По крайней мере так считали наблюдатели; по их мнению, он обладал талантом, который предпочитал не афишировать.

Комаров прославился как популярный, страстный, обладающий харизмой оратор. Когда он выходил на трибуну, все, кто знал его как спокойного, требовательного и скрытного человека с тихим голосом, испытывали потрясение. Он преображался, голос становился сильнее и гуще, звучал раскатистым баритоном. Используя образные выражения и нюансы русского языка, Комаров достигал огромного эффекта. Он мог понизить голос почти до шепота так, что, несмотря на микрофоны, аудитории приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова, а затем повысить его до звенящих нот, заставлявших толпу вскакивать с криками одобрения, к которым невольно присоединялись даже скептики.

Он быстро овладел искусством живого общения с толпой. Он избегал телевизионных бесед у камина или телевизионных интервью, сознавая, что далеко не все, что срабатывает на Западе, годится для России.

Он избегал ситуаций, в которых можно попасть в затруднительное положение из-за неприятных вопросов. Каждое его появление на публике тщательно готовилось. Он выступал только на митингах верных сторонников партии; съемки велись его собственной телевизионной группой под руководством блестящего молодого продюсера Литвинова. Отредактированные им фильмы передавались национальному телевидению на определенных условиях: они должны были идти в эфир полностью, без сокращений. Это он мог делать, покупая телевизионное время, что позволяло не зависеть от капризов ведущих.

Тема его выступлений оставалась неизменной и была всегда популярной: Россия, Россиян еще раз Россия. Он яростно выступал против иностранного влияния, разоблачал международные заговоры, которые поставили Россию на колени. Он требовал изгнания всех «черных» – армян, грузин, азербайджанцев и прочих лиц кавказской национальности, многие из которых были известны как самые богатые представители преступного мира. Он призывал к справедливости для бедных и угнетенных русских людей, которые однажды поднимутся вместе с ним, чтобы восстановить былую славу своей отчизны и отмыть ее от грязи.

Он обещал все и всем. Безработным – работу, хорошую зарплату, еду на столе и достойную жизнь. Тем, кто потерял свои сбережения, – вернуть их, чтобы позволить обеспечить спокойную старость. Тем, кто носит военную форму, – возвратить гордость за то, что они являются защитниками своего древнего отечества, смыть все те унижения, которым подвергли их трусы, получившие высокие чины из рук иностранного капитала.

И его слушали, – слушали по радио и телевидению солдаты когда-то великой армии России, слушали, скорчившись от холода в брезентовых палатках, изгнанные из Афганистана, Восточной Германии, Чехословакии, Венгрии, Польши, Латвии, Литвы и Эстонии.

Его слушали крестьяне в избах, разбросанных по всей стране. Обнищавший средний класс слушал его, сидя среди жалких остатков своей мебели, которую еще не успели обменять на еду и несколько поленьев дров для печи. Его слушали даже промышленные боссы, мечтавшие о том, как однажды в домнах их заводов снова взревет пламя. И когда он обещал им, что на мошенников и гангстеров, изнасиловавших их любимую Россию-матушку, опустится ангел смерти, они обожали его.

Весной 1999 года Игорь Комаров, последовав совету своего помощника по связям с общественностью, очень умного молодого человека, окончившего один из престижных американских колледжей, согласился дать несколько интервью. Молодой Борис Кузнецов подобрал подходящих кандидатов, главным образом законодателей и журналистов консервативного направления из Америки и Западной Европы. Целью этих встреч было успокоить их страхи.

Как политическое мероприятие это сработало блестяще. Многие прибывшие ожидали увидеть ультраправого демагога с дикими глазами, некий гибрид расиста и неофашиста. Однако они обнаружили, что их принимает думающий человек с хорошими манерами, одетый в строгий костюм. Поскольку Комаров не говорил по-английски, рядом с ним сидел его помощник по связям с общественностью, одновременно направляя беседу в нужное русло и делая перевод. Каждый раз, когда его обожаемый вождь говорил что-то, что на Западе могло быть, по его мнению, неправильно истолковано, Кузнецов старался переводить так, чтобы это звучало более приемлемо. Никто этого не замечал, ибо он предусмотрительно отбирал гостей, не понимавших по-русски.

Таким образом Комаров смог объяснить, что, как у всех действующих политиков, у него есть свои избиратели и он не может оскорблять их чувства, если хочет быть избранным. Поэтому в отдельных случаях ему приходится говорить то, что они хотят услышать, даже если выполнить свои обещания ему будет значительно сложнее, чем давать их. И сенаторы понимающе кивали.

Он объяснял, что в странах старой демократии на Западе люди понимают, что дисциплина в обществе начинается с самих себя, а обязательства, которые они берут на себя сами, более строги, чем те обязательства, которые налагает на граждан государство. Нотам, где разрушены все формы самодисциплины, государство, вероятно, должно проявить твердость, неприемлемую на Западе. И парламентарии понимающе кивали.

Консервативным журналистам он объяснял, что восстановление твердой валюты просто невозможно, если не принять срочных драконовских мер против преступности и коррупции. Журналисты писали, что Игорь Комаров является тем человеком, который руководствуется разумом в том, что касается экономического и политического сотрудничества с Западом. Возможно, он занимает слишком правые позиции, чтобы быть приемлемым для европейской или американской демократии, а его напористая демагогия кажется на западный вкус слишком устрашающей, но он может оказаться вполне приемлемым для России в ее настоящем тяжелом положении. В любом случае можно уверенно говорить, что он победит на выборах в июне 2000 года. Об этом свидетельствуют социологические опросы. Поэтому дальновидным политикам на Западе следовало бы выступить в его поддержку.

На Западе повсюду – в посольских и министерских кабинетах и залах заседаний, в которых к потолку поднимался сигарный дым, – согласно кивали.

В северной части Центрального округа Москвы, внутри Бульварного кольца, где-то от середины Кисельного бульвара отходит короткая улочка. На ней с западной стороны есть небольшой сквер, приблизительно с акр величиной; с трех сторон его окружает здание без окон, а с четвертой стороны он защищен выкрашенным в зеленый цвет забором из железных щитов трехметровой высоты, с едва виднеющимися из-за них верхушками посаженных в ряд елей. В железной стене – двойные ворота, тоже из металла.

Этот небольшой сквер до революции был садом при великолепном особняке, отреставрированном в середине 80-х годов. Фасад, украшенный белой лепниной, по-старинному выкрашен в пастельные тона, но интерьер – вполне современный и функциональный. Здесь находится настоящая штаб-квартира Игоря Комарова.

Стоя перед воротами, посетитель полностью попадает в поле зрения телекамеры, вмонтированной в стену, и по домофону сообщает о своем прибытии. Он разговаривает с охранником, сидящим в будке у ворот, а тот, в свою очередь, связывается со службой безопасности внутри дома. Если ворота открываются, машина может проехать только десять метров и останавливается перед рядом шипов, перегораживающих дорогу. Раздвижные ворота, скользя на роликах, автоматически закрываются позади нее. Тогда выходит охранник, чтобы проверить документы. Если они в порядке, он возвращается в будку и нажимает кнопку – шипы опускаются, и машина проезжает дальше в посыпанный гравием двор, где ее ожидают другие охранники.

Внутри территория обнесена сеткой, натянутой на некотором расстоянии от ограды. Между ней и забором бегают собаки. Они делятся на две группы, каждая из которых подчиняется только своему проводнику. Проводники работают через ночь. После наступления темноты собаки свободно бегают по всей территории. Ночью охранник у ворот из своей будки не выходит, а если появляется поздний посетитель, он вызывает проводника, чтобы тот отозвал собак.

Сотрудники же в это время пользуются туннелем позади дома, выходящим на узенькую дорожку, которая, в свою очередь, ведет к Кисельному бульвару. Туннель перекрывается тремя запирающимися дверями: внутри дома, у выхода на улицу и посередине.

В ночное время, когда политические деятели уходили и собаки рыскали вокруг дома, в нем оставались на посту двое охранников. Им предоставлялась комната, где они могли посмотреть телевизор и перекусить, но не было кроватей, поскольку спать им не полагалось. Охранники поочередно проверяли все три этажа дома, пока не приходила утром дневная смена и не отпускала их. Господин Комаров появлялся позднее.

Но поскольку пыль и паутина не считаются даже с большим начальством, каждый вечер, кроме воскресенья, в подземном ходе позади дома раздается звонок и один из охранников впускает уборщика.

В Москве уборкой занимаются в основном женщины, но Комаров предпочитал чисто мужское окружение. Поэтому уборщиком служил безобидный пожилой человек Леонид Зайцев. Охранники прозвали его Зайцем не только из-за его фамилии, но и за его беззащитность и особенно за три торчащих во рту стальных зуба – стоматология в России отличалась основательностью. И зимой и летом Заяц носил протертую до дыр старую шинель, сохранившуюся еще со времен его солдатской службы.

В тот вечер, когда умер президент, его впустили, как обычно, в десять часов. В час ночи с ведром и тряпкой, волоча за собой пылесос. Заяц вошел в кабинет Н.И. Акопова, личного секретаря господина Комарова. Он видел этого человека только однажды, год назад, когда, придя на работу, обнаружил, что старшие сотрудники работали допоздна. Секретарь обошелся с ним исключительно грубо, сопроводив приказание убираться вон потоком брани. С тех пор Заяц иногда мстил господину Акопову, усаживаясь в его мягкое вращающееся кресло.

Зная, что охранники находятся внизу, Заяц и на этот раз расположился в кресле и наслаждался его удобством и мягкостью кожи. У него никогда не было такого кресла и никогда не будет. На столе лежали бумаги, около сорока страниц печатного текста, переплетенные в черный картон и скрепленные сбоку спиралью.

Заяц удивился: почему документ не убрали? Обычно господин Акопов все прятал в свой стенной сейф. Никогда раньше Заяц не видел, чтобы какой-нибудь документ лежал на столе, и все ящики стола всегда запирались. Он перевернул черную обложку и прочитал заглавие. Затем наугад раскрыл документ.

Заяц не был любителем чтения. Когда-то давным-давно его учила грамоте приемная мать, затем учителя в школе, и, наконец, во время службы в армии нашелся добрый офицер, который занялся его образованием.

То, что он увидел, обеспокоило его. Он несколько раз перечитал кусок текста; некоторые слова оказались слишком длинными и непонятными, но суть он понял. Изуродованные артритом руки дрожали, когда он переворачивал страницы. Зачем понадобилось господину Комарову писать такие вещи? Да еще о таких людях, какой была его приемная мать, которую он любил? Он чего-то не понимал, и это взволновало его. Может быть, посоветоваться с охранниками внизу? Но они стукнут его по голове и велят работать дальше.

Прошел час. Охранники должны были идти в обход, но не могли оторваться от телевизора, по которому в расширенной программе новостей сообщалось народу, что, согласно статье 59 Конституции России, премьер-министр принял на себя исполнение обязанностей президента, временно, на предусмотренные законом три месяца.

Заяц вновь и вновь перечитывал одни и те же строки, пока наконец не понял их смысла. Но он не мог уловить всей значимости прочитанного. Господин Комаров – великий человек. Он собирается стать новым Президентом России, ведь так? Так почему же он пишет такое о приемной матери Зайца и подобных ей людях, тем более что она давно умерла?

В два часа Заяц закончил работу, сунул папку под рубашку и попросил, чтобы его выпустили. Охранники неохотно оторвались от телевизора, открыли вход в туннель, и Заяц ушел в ночь. Он вышел немного раньше, чем обычно, но охранники не обратили на это внимания.

Зайцев собирался было пойти домой, но решил, что еще слишком рано. Автобусы и трамваи еще не ходят, метро не работает. Он всегда возвращался домой пешком, иногда даже под дождем, но ему надо на что-то жить, поэтому он намерен работать. До дома ему идти час. Если он отправится сейчас, то разбудит дочь и ее сына. Ей это не понравится. Поэтому Зайцев решил побродить по улицам и подумать, как ему поступить.

К половине четвертого он оказался у южных стен Кремля. Вдоль Кремлевской набережной на скамьях спали бомжи, но он нашел место, сел и стал смотреть на противоположный берег.

Когда они приблизились к острову, море, как всегда после полудня, успокоилось, словно говоря рыбакам и морякам, что борьба на сегодня закончена и водная стихия объявляет перемирие до завтра. Справа и слева шкипер видел другие суда, направляющиеся в Виланд-Кат, узкий проход в рифах на северо-западе, через который можно войти в тихую лагуну. Справа промчался Артур Дин, делая на своей «Силвер дип» на восемь узлов больше, чем «Фокси леди». Островитянин приветственно помахал рукой, и американец ответил тем же. Он заметил двоих ныряльщиков на корме «Силвер дип» и подумал, что они обследовали коралловые рифы у северо-восточного мыса. Вечером на столе в доме Динов будет омар.

Вводя «Фокси леди» в пролив, он замедлил ход, ибо по обе стороны всего лишь в нескольких дюймах от поверхности торчали острые как бритва верхушки кораллов. После того как яхта пройдет через пролив, она за какие-нибудь десять минут доберется до Черепашьей бухты.

Шкипер обожал свою яхту, она была для него одновременно и средством к существованию, и возлюбленной. Она имела в длину тридцать один фут и называлась прежде «Бертрам Морри» – в честь жены конструктора Дика Бертрама, и, не будучи самым большим или самым роскошным рыболовным судном, которое можно было зафрахтовать в Черепашьей бухте, она, по убеждению своего хозяина, могла справиться с любым морем и с любой рыбой. Судно было уже подержанным, когда он купил его пять лет назад на одной из верфей Южной Флориды. Тогда он только что перебрался на острова, увидев коротенькое объявление в «Боут трейдер», и с тех пор возился с яхтой день и ночь, пока она не превратилась в самую дерзкую девицу всех островов, хотя этой барышне было уже десять лет от роду. Он не жалел на нее денег, несмотря на то что все еще продолжал выплачивать долг финансовой компании.

Войдя в гавань, он поставил яхту на ее стоянку через несколько мест от «Сакитуми», принадлежащей тоже американцу. Бобу Коллинсу, выключил мотор и спустился на нижнюю палубу спросить своих клиентов, хорошо ли они провели время. Те оказались довольными и заплатили, добавив щедрые чаевые для него и Джулиуса. Когда они ушли, шкипер подмигнул Джулиусу, оставил ему все чаевые и рыбу и, сняв фуражку, запустил пальцы в спутанные волосы.

Затем он оставил улыбающегося островитянина прибирать яхту, мыть чистой водой удочки и катушки, чтобы «Фокси леди» отошла ко сну в полном порядке. Перед тем как идти домой, он вернется сюда, чтобы запереть ее. А пока, предвкушая крепкий дайкири, он зашагал по широкому тротуару к «Банановой лодке», здороваясь с каждым встречным, и каждый встречный здоровался с ним.

Глава 2

Прошло два часа, а Леонид Зайцев все еще сидел на скамье у реки, так и не решив свою проблему. Теперь он жалел о том, что взял этот документ. Он не мог объяснить себе, почему он это сделал. Если они узнают, то его накажут, а жизнь и без того постоянно наказывала его, и он не понимал за что.

Родился Заяц в маленькой бедной деревушке к западу от Смоленска в 1936 году. Деревня ничем не выделялась среди других и походила на десятки тысяч деревень, разбросанных по стране. Единственная с глубокими колеями улица: летом – пыльная, осенью – утопавшая в грязи, а зимой – твердая от мороза, как камень. Тридцать или чуть больше домов, сараи и бывшие крестьяне, загнанные, как стадо, в сталинские колхозы. Его отец тоже был колхозником. Жили они в лачуге чуть в стороне от дороги.

Дальше по дороге, в квартирке над маленькой лавочкой, жил деревенский пекарь. Отец говорил ему, что не следует водить знакомство с пекарем, потому что тот – еврей. Мальчик не понимал, что это значит, но, очевидно, быть «евреем» нехорошо. Однако мать покупала у него хлеб, и хлеб этот был очень вкусным.

Он недоумевал, почему нельзя разговаривать с пекарем, ведь этот веселый человек иногда стоял в дверях своей лавки и, увидев Леонида, подмигивал ему и бросал булочку, горячую булочку только что из печи. Опасаясь недовольства отца, Леонид убегал за коровник и там съедал эту булку. Пекарь жил с женой и двумя дочерьми, которых Леонид иногда видел, когда они выглядывали из дверей лавки; казалось, они никогда не выходили из дома и не играли на улице.

Однажды, в конце июля 1941 года, в деревню пришла смерть. Но мальчик тогда еще не знал, что это смерть. Услышав грохот и скрежет металла, он выбежал из амбара. Громадные железные чудовища двигались к деревне со стороны большой дороги. Первое резко остановилось как раз посередине деревни. Леонид вышел на улицу, чтобы лучше его рассмотреть.

Оно казалось огромным, не меньше дома, и двигалось на гусеницах: впереди торчала длинная пушка. На самом верху, над пушкой, высунувшись наполовину из люка, стоял человек. Он снял толстый стеганый шлем и положил его рядом с собой. В тот день было очень жарко. Затем человек повернулся и посмотрел вниз на Леонида.

Ребенок увидел, что у человека светлые, почти белые волосы, а глаза такие бледно-голубые, что казалось, сквозь его череп просвечивает светлое летнее небо. Эти глаза ничего не выражали, в них не было ни любви, ни ненависти, просто какая-то скука. Не спеша человек опустил руку и вытащил из кармана пистолет.

Какое– то чувство подсказало Леониду: происходит что-то нехорошее. Он услышал взрывы гранат, брошенных в окна, и крики ужаса. Ему стало страшно, он повернулся и бросился бежать. Раздался щелчок, и что-то просвистело, коснувшись его волос. Завернув за коровник, он расплакался, но не остановился. Позади он слышал непрерывный треск и чувствовал запах гари, уже доносившийся от охваченных пламенем домов. Впереди виднелся лес, и мальчик побежал туда.

Очутившись в лесу, Леонид не знал, что ему делать дальше. Он продолжал плакать и звать родителей. Но они не пришли. Он вообще их больше никогда не видел.

Он набрел на женщину, оплакивавшую мужа и дочерей, и узнал в ней жену пекаря, Давыдову. Женщина прижала его к груди, а он не понимал, почему она обнимает его, и что бы подумал, увидев это. его отец, ведь она была «еврейка»!

Деревня была полностью стерта с лица земли, и танковое подразделение СС развернулось и покинуло это место. В лесу спаслись еще несколько человек. Потом они встретили партизан, суровых бородатых людей с ружьями. Один из них указал им дорогу, и они долго шли на восток.

Когда Леонид уставал, Давыдова несла его, пока наконец через несколько недель они не добрались до Москвы. У Давыдовой, оказалось, были там знакомые, которые приютили, обогрели и накормили их. Эти люди были добры к нему и походили на пекаря Давыдова своими вьющимися от висков длинными, до подбородка, прядями волос и широкополыми шляпами. Несмотря на то что он не был «евреем», Давыдова усыновила его и растила несколько лет.

После войны власти обнаружили, что он ей не родной сын, и разлучили их, отправив мальчика в детский дом. Расставаясь, они оба горько плакали. Леонид больше никогда ее не видел. В детском доме ему объяснили, что «еврей» означает национальность.

Заяц сидел на скамье и думал о документе, спрятанном под рубашкой. Он не могло конца понять значение таких слов, как «тотальное уничтожение» или «полная аннигиляция», но он не думал, что это хорошие слова. Он не понимал, почему господин Комаров хочет так поступить с людьми одной национальности с его приемной матерью.

На востоке засветилась чуть заметная розовая полоска. На противоположном берегу реки, на Софийской набережной, в большом особняке морской пехотинец с флагом в руках стал подниматься по лестнице на крышу.

Шкипер взял свой стакан с дайкири, встал из-за стола и подошел к деревянному поручню. Он посмотрел вниз, на воду, затем перевел взгляд на другую сторону потемневшей бухты.

«Сорок девять, – думал он, – сорок девять, и все еще заложник в резерве своей конторы. Джейсон Монк, ты стареешь и уже никуда не годишься. – Он сделал большой глоток и почувствовал, как ром „лег“ на отведенное ему в желудке место. – Черт возьми, это все же была неплохая жизнь. Во всяком случае, не скучная».

Но не так все начиналось. Начало было положено в маленьком деревянном домике в небольшом городке Крозете на юге Центральной Виргинии, чуть к востоку от Шенандоа, в пяти милях от шоссе, идущего от Уинсборо к Шарлотсвиллу.

Округ Олбемарль – земля фермеров, вошедшая в летопись войны между штатами, ибо восемьдесят процентов сражений происходили на полях Виргинии, и каждый виргинец помнил об этом.

В местной начальной школе, где он учился, у большинства детей отцы занимались разведением и выращиванием табака, соевых бобов или свиней.

Отец Джейсона Монка в отличие от других был лесником в Национальном парке Шенандоа. Никто еще не стал миллионером, работая в лесничестве, но для мальчика это была хорошая жизнь, даже если долларов не хватало. В каникулы не приходилось слоняться без дела – надо было браться за любую работу, чтобы помочь семье.

Он помнил, как еще ребенком ездил с отцом в парк, расположенный в горах Блу-Маунтин, и тот объяснял ему различие между елью, березой, пихтой, дубом и ладанной сосной. Иногда они встречали егерей, и тогда он с широко раскрытыми глазами слушал их рассказы о черном медведе и оленях, об охоте на диких индеек, тетеревов и фазанов.

Позднее Джейсон научился стрелять со снайперской точностью, читать следы и выслеживать по ним зверя, разбивать стоянку и наутро собирать ее так, чтобы не осталось никаких примет, а когда он вырос достаточно большим и сильным, то в каникулы стал работать в лагерях лесорубов.

Джейсон посещал местную начальную школу с пяти до двенадцати лет, но, как только ему исполнилось тринадцать, записался в окружную среднюю школу в Шарлотсвилле, и ему приходилось каждое утро вставать до рассвета, чтобы добраться из Крозета в город. И в этой средней школе произошло то, что изменило его жизнь.

В далеком 1944 году некоего сержанта американской армии с тысячами других переправили с Омаха-Бич в глубину Нормандии. Где-то в окрестностях Сент-Ло, отставший от своего отряда, он попал в прицел немецкого снайпера. Ему повезло: пуля лишь оцарапала плечо. Двадцатитрехлетний американец добрался до ближайшего дома, где его перевязали и приютили. Когда шестнадцатилетняя дочка хозяев приложила к ране холодный компресс, а он посмотрел ей в глаза, то понял, что получил удар, не сравнимый ни с какой немецкой пулей.

Год спустя он вернулся в Нормандию из Берлина, сделал предложение, и в саду, возле дома ее отца, их обвенчал капеллан армии Соединенных Штатов. Затем, поскольку у французов не принято венчаться в садах, то же самое проделал и местный католический священник уже в деревенской церкви. После этого сержант увез молодую жену в Виргинию.

Двадцать лет спустя он был помощником директора окружной средней школы в Шарлотсвилле, к этому времени их дети уже выросли, и жена стала преподавать в школе французский язык. Миссис Жозефина Брейди отличалась красотой, обаянием, к тому же была француженкой, и благодаря всему этому ее уроки очень скоро стали пользоваться большим успехом.

Осенью 1965 года в ее классе для начинающих появился новый ученик, несколько стеснительный подросток с буйной копной белокурых волос и обезоруживающей улыбкой. Его звали Джейсон Монк. Через год Жозефина могла утверждать, что никогда не слышала, чтобы иностранец говорил по-французски так хорошо, как Джейсон. Такой дар мог быть дан только природой. Тем более что мальчик не только прекрасно владел грамматикой и синтаксисом, но и в совершенстве воспроизводил произношение.

Когда Джейсон учился в последнем классе, он часто бывал у нее дома и они читали Мальро, Пруста, Жида и Сартра, который считался в те времена невероятно эротичным, однако предпочтение оба отдавали ранней романтической поэзии Рембо, Малларме, Верлену и де Виньи. Этого не должно было случиться, но случилось. Возможно, виноваты поэты, но, несмотря на разницу в возрасте, у них завязался короткий роман.

К восемнадцати годам Джейсон Монк умел делать две вещи, несвойственные подросткам Южной Виргинии: он мог говорить по-французски и заниматься любовью, причем и то и другое делал с большим искусством. В восемнадцать лет он пошел в армию.

В 1968 году война во Вьетнаме была в самом разгаре. Многие молодые американцы старались избежать военной службы, чтобы не попасть туда. И тех, кто приходил как доброволец и подписывал контракт на три года, принимали с раскрытыми объятиями.

Монк проходил основной курс обучения и где-то в середине занятий заполнил анкету. В графе «иностранные языки» он написал «французский». Его вызвали к начальнику отдела по личному составу.

– Вы в самом деле говорите по-французски? – спросил офицер.

Монк объяснил. Начальник позвонил в среднюю школу Шарлотсвилла и поговорил со школьным секретарем. Та связалась с миссис Брейди, затем перезвонила. На это ушел день. Монку приказали явиться снова. На этот раз присутствовал майор из Джи-2 – армейской разведки.

Кроме вьетнамского, в этой бывшей колонии многие говорили по-французски. Монка на самолете отправили в Сайгон. Он летал туда дважды, в промежутке побывав в Штатах.

В день увольнения его вызвали к начальству. В кабинете сидели два человека в штатском. Полковник вышел.

– Садитесь, пожалуйста, сержант, – сказал старший и более симпатичный из них.

Он вертел в руках трубку, в то время как второй, более серьезный, разразился потоком французской речи. Монк отвечал без запинки. Разговор продолжался десять минут. Потом говоривший по-французски широко улыбнулся и обратился к своему коллеге:

– Хорошо, Кэри, чертовски хорошо, – и тоже ушел.

– Итак, что вы думаете о Вьетнаме? – спросил оставшийся. Тогда он выглядел лет на сорок, а лицо с глубокими морщинами выражало любопытство. Шел 1971 год.

– Это карточный домик, сэр, – ответил Монк. – И он разваливается. Еще два года, и мы будем вынуждены уйти оттуда.

Кэри, казалось, соглашался с ним – он несколько раз кивнул.

– Вы правы, но не говорите этого в армии. Что вы теперь собираетесь делать? – Я еще не решил, сэр.

– Ну, я не могу решать за вас. Но у вас есть дар. Даже у меня такого нет. Мой друг, что вышел, такой же американец, как вы и я, но он двадцать лет жил и учился во Франции. Если он сказал, что вы говорите хорошо, то для меня этого достаточно. Так почему бы не продолжить?

– Вы имеете в виду колледж, сэр?

– Да. По закону о военнослужащих правительство большую часть платы за обучение берет на себя. Дядя Сэм считает, что вы заслужили это. Воспользуйтесь случаем.

Во время службы в армии Монк посылал остававшиеся у него деньги матери, чтобы помочь ей растить детей.

– Даже по закону о военнослужащих требуется тысяча долларов наличными, – сказал он.

Кэри пожал плечами:

– Думаю, тысяча долларов найдется. Если вы будете специализироваться по русскому языку.

– И если я решу…

– Тогда позвоните мне. Контора, на которую я работаю, может быть, сумеет кое-что вам предложить.

– На это может уйти четыре года, сэр.

– О, там, где я работаю, люди очень терпеливы.

– Как вы узнали обо мне, сэр?

– Наши люди, работавшие во Вьетнаме по программе «Феникс», обратили внимание на вас и вашу работу. Вы добыли ценные сведения о Вьетконге. Им это понравилось.

– Так это Лэнгли, не так ли, сэр? Вы из ЦРУ?

– О, не совсем… Так, мелкая сошка.

В действительности Кэри Джордан был далеко не «мелкой сошкой». Он дойдет до поста заместителя директора по оперативной работе, то есть главы целой шпионской ветви ЦРУ.

Монк прислушался к совету и поступил в университет в Виргинии, снова оказавшись в Шарлотсвилле. Они с миссис Брейди опять вместе пили чай, но на этот раз только как друзья. Он изучал славянские языки, главным образом русский, и достиг в этом таких успехов, что его старший куратор, русский по происхождению, называл его «двуязычным». Он окончил университет в 1975 году, когда ему исполнилось двадцать пять лет, и сразу после своего дня рождения был принят на работу в ЦРУ. После обычной подготовки в Форте-Пэри, который называли в управлении просто «Ферма», его назначили в Лэнгли, потом перевели в Нью-Йорк, а затем опять в Лэнгли.

И прошло еще пять лет, заполненных множеством различных спецкурсов, прежде чем он получил свое первое назначение за границу. Тогда его направили в Найроби, в Кению.

В то ясное июльское утро, шестнадцатого числа, дежурил капрал Мидоуз из королевской морской пехоты. Он прикрепил флаг к шнуру и подтянул полотнище к верхушке шеста. Развернувшийся флаг подхватил утренний ветерок, и он затрепетал, сообщая всему миру, над чьим домом установлен.

Британское правительство купило этот красивый старинный особняк еще до революции у его тогдашнего владельца, сахарного магната, заняло его под посольство и с тех пор упорно сохраняло это здание.

Иосиф Сталин, последний диктатор, живший в правительственных апартаментах Кремля, просыпаясь по утрам, обычно отдергивал занавеску и видел развевающийся напротив, за рекой, британский флаг. Это его чрезвычайно сердило. Сотрудники МИДа неоднократно пытались оказать давление на англичан и заставить их переехать. Британцы отказывались.

Со временем особняк стал тесен для всех отделов, необходимых для выполнения миссии в Москве, поэтому отделы посольства оказались разбросаны по всему городу. Но несмотря на предложения русских объединить все службы в одном здании, Лондон вежливо отвечал, что дипломаты предпочитают оставаться на Софийской набережной. Поскольку здание являлось суверенной британской территорией, приходилось мириться с этим фактом.

Леонид Зайцев сидел на противоположном берегу и смотрел, как в первых лучах зари, осветивших холмы на востоке, развевается флаг Великобритании. Вид этого флага пробудил далекие воспоминания.

В восемнадцать лет Зайца призвали в Красную Армию и после обычного – как правило, короткого – обучения зачислили в танковые войска и отправили в Восточную Германию. Он служил рядовым. Инструкторы считали, что из него и ефрейтора не получится.

Это случилось в 1955 году. Во время учебного марша в окрестностях Потсдама в густом лесу он отстал от своих. Растерянный и испуганный, он брел по лесу, пока не наткнулся на песчаную дорогу. Парализованный страхом, он остановился и застыл на месте. В десяти метрах от него стоял джип с открытым верхом. Очевидно, патруль из четырех солдат остановился отдохнуть.

Двое сидели в машине, двое других стояли рядом, курили. В руках у каждого было по бутылке с пивом. Заяц сразу понял, что это не русские. Это действительно были иностранцы, европейцы из союзнической миссии в Потсдаме, учрежденной соглашением четырех держав, заключенным в 1945 году. Однако об этом он ничего не знал. Он знал только то, что ему говорили: это – враги, пришедшие, чтобы уничтожить социализм и, если удастся, убить и его.

Солдаты замолчали и уставились на него. Один из них произнес:

– Эй, что это? Никак истекающий кровью русский. Привет, Иван!

Заяц не понимал ни слова. На плече у него висел автомат, но они, похоже, совсем не боятся его. Двое были в черных беретах с блестящей медной кокардой, из-под которой торчал пучок красно-белых перьев. Он понятия не имел, что это эмблема полка королевских стрелков.

Один из солдат отошел от машины и неторопливо направился к нему. Заяц подумал, что сейчас обмочится. Солдат оказался тоже молодым, рыжим, с веснушчатым лицом. Он улыбнулся Зайцеву и протянул бутылку пива.

– Давай, приятель. Выпей пива.

Леонид ощутил в руке прохладное стекло. Чужой солдат ободряюще кивнул. А вдруг пиво отравленное? Он поднес горлышко бутылки к губам и запрокинул голову. Холодный напиток обжег ему горло. Пиво оказалось крепким и вкусным, лучше русского, но он все-таки поперхнулся. Рыжий рассмеялся.

– Давай, давай, пей, – сказал он.

Для Зайцева чужая речь была набором непонятных звуков. К его изумлению, рыжий солдат повернулся и не спеша пошел к машине. Этот человек совсем его не боялся! А ведь он вооружен, он – Советская Армия, но иностранцам было все равно, они смеялись и шутили.

Он стоял среди деревьев, пил холодное пиво и размышлял о том, что подумает капитан Николаев. Капитан командовал его ротой. Ему было около тридцати, он прошел всю войну, дошел до Берлина, и грудь его украшали боевые награды. Однажды капитан остановил Зайцева и спросил о семье, откуда он родом. Солдат ответил: «Из детского дома». Капитан похлопал его по спине и сказал, что теперь у него есть настоящий дом. Он боготворил капитана Николаева.

Заяц был слишком испуган, чтобы выбросить их пиво, к тому же оно оказалось вкусным, даже если и было отравлено. Поэтому он выпил все. Минут через десять солдаты, стоявшие у машины, забрались в кузов, водитель включил мотор, и они уехали. Никакой спешки, никакого страха. Тот, с рыжими волосами, обернулся и помахал ему рукой. Они были врагами, они собирались захватить Россию, но они оказались приветливыми парнями.

Когда они исчезли из виду, Зайцев забросил пустую бутылку как можно дальше и побежал через лес, пока наконец не увидел знакомую дорогу, которая привела его в лагерь. Сержант за то, что Леонид заблудился, отправил его на неделю во внеочередной наряд на кухню, но он никому и никогда не рассказал ни об иностранцах, ни об их пиве.

Еще до того, как иностранный джип уехал, Зайцев заметил на правом его крыле что-то вроде полковой эмблемы и тонкую антенну сзади над кузовом. К антенне был прикреплен флажок, квадратик небольшого размера. Его пересекали кресты: под прямым углом и по диагонали, красно-белые. На синем фоне. Забавный флажок: красно-бело-синий.

Спустя сорок четыре года он был снова перед глазами, развевался над зданием на другом берегу реки. Теперь Заяц знал, как ему поступить. Конечно, не следовало брать папку со стола господина Акопова, но вернуть ее он уже не мог. Может, никто и не заметит, что она пропала. Итак, он отдаст папку людям, у которых этот смешной флаг и которые угощали его когда-то пивом. Они, наверное, знают, что с ней делать.

Зайцев встал со скамьи и направился к Большому Каменному мосту через Москву-реку, чтобы выйти на Софийскую набережную.

Найроби, 1983

Когда мальчик стал жаловаться на головную боль и у него слегка поднялась температура, мать было подумала, что это летняя простуда. Но к ночи пятилетний ребенок стал кричать от боли в груди. Родители не спали всю ночь. Не спали также и их соседи из-за тонких стен в доме для советских дипломатов и открытых в такую жару окон.

Мать повела сына к врачу. Доктор Свобода из чешского посольства оказывал помощь сотрудникам всех коммунистических миссий. Он был хорошим и добросовестным врачом и через несколько минут заверил мать, что у ее ребенка всего лишь легкий приступ малярии. Он сделал мальчику инъекцию и дал еще таблеток для ежедневного приема.

Лекарство не подействовало. За два дня состояние ребенка ухудшилось. Температура поднялась, озноб усилился, он кричал от головной боли. Посол разрешил обратиться в главный госпиталь Найроби. Поскольку мать не говорила по-английски, с ней поехал муж, второй секретарь посольства Николай Ильич Туркин.

Доктор Уинстон Муа тоже был превосходным врачом и, вероятно, знал тропические болезни лучше чешского доктора. Он тщательно осмотрел мальчика и, выпрямившись, улыбнулся.

– Плазмодиум фальципарум, – объявил он. Отец озадаченно нахмурился. Он хорошо владел английским, но это была латынь. – Это разновидность малярии, к сожалению, не поддающаяся лечению препаратами с хлоро-хинной основой, которые прописал мой уважаемый коллега доктор Свобода.

Доктор Муа сделал внутривенную инъекцию сильного антибиотика. Казалось, это помогло. Но через неделю состояние мальчика стало прежним. Мать была на грани истерики. Обвиняя во всем иностранную медицину, она требовала, чтобы ее с сыном отправили в Москву, и посол согласился.

В Москве мальчика сразу же поместили в закрытую клиническую больницу КГБ. Это оказалось возможным, поскольку второй секретарь посольства Николай Туркин в действительности был майором из Первого главного управления КГБ.

В хорошо оборудованной клинике были и специалисты по тропической медицине – ведь сотрудники КГБ работали во всех уголках земного шара. Поскольку состояние мальчика внушало опасения, его медицинская карта попала сразу же к главному врачу отделения профессору Глазунову. Он прочитал присланные из Найроби заключения и распорядился провести компьютерные томографические и ультразвуковые исследования, которые являлись тогда последними достижениями диагностической техники и потому были практически недоступны в СССР.

Результаты его встревожили. Они показали наличие воспалительных процессов в различных внутренних органах. Профессор был мрачен, когда пригласил госпожу Туркину к себе в кабинет.

– Я знаю, что это за болезнь, по крайней мере я уверен, что знаю, но она неизлечима. При помощи сильных антибиотиков ваш мальчик сможет продержаться еще месяц. Дольше – маловероятно. Я сожалею…

Рыдающую мать вывели из кабинета. Полный сочувствия ассистент объяснил ей. что было обнаружено. Это редкая болезнь, фактически нехарактерная для Африки, обычно она встречается в Юго-Восточной Азии. Эту, как правило, смертельную болезнь обнаружили американцы во время вьетнамской войны. Впервые ее симптомы проявились у пилотов американского вертолета. Расследование показало, что, когда машина зависала над покрытыми водой рисовыми полями, лопасти винта, вращаясь, поднимали в воздух мелкие капли воды и пилоты вдыхали их, а вместе с ними и микроб, устойчивый против всех известных антибиотиков. Русские знали об этом, потому что хотя сами в то время и не делились своими открытиями, но, подобно губке, впитывали все познания Запада. Профессор Глазунов получал все материалы по своей специальности, опубликованные на Западе.

В долгом телефонном разговоре, прерываемом рыданиями, госпожа Туркина сообщила мужу, что их сын скоро умрет. От мелиоидозиса… Майор Туркин записал название. И пошел к своему начальнику, возглавлявшему резидентуру КГБ, полковнику Кулиеву. Тот проявил сочувствие, но на просьбу подчиненного отреагировал резко отрицательно:

– Обратиться к американцам?! Ты с ума сошел!

– Товарищ полковник, если янки выявили эту болезнь, да еще семь лет назад, у них может что-то быть против нее.

– Но мы не можем просить их об этом, – возразил полковник. – Следует помнить о национальном престиже.

– Речь идет о жизни моего сына! – воскликнул майор.

– Довольно! Можешь идти.

Махнув рукой на свою карьеру, Туркин отправился к послу. Дипломат не отличался жестокостью, но растрогать не удалось и его.

– Контакты между нашим МИДом и госдепартаментом редки и ограничиваются лишь государственными вопросами, – сказал он офицеру. – Между прочим, полковник Кулиев знает, что вы здесь?

– Нет, товарищ посол.

– Тогда ради вашего дальнейшего продвижения по службе я не стану говорить ему об этом. И вам тоже лучше промолчать. Но ответ: нет.

– Если бы я был членом Политбюро… – начал было Туркин.

– Но вы не член Политбюро. Вы – майор, тридцати двух лет, служите своей стране в Кении. Мне очень жаль вашего мальчика, но я ничем не могу помочь.

Спускаясь вниз по лестнице, Николай Туркин с горечью думал о том, как ежедневно из Лондона в Москву доставляют самолетами лекарства для поддержания жизни в теле генсека Юрия Андропова. Майор вышел на улицу с определенным намерением где-нибудь выпить.

Попасть в британское посольство было не так легко. Стоя напротив набережной, Зайцев видел не только большое коричневато-желтое здание, но и верхнюю часть колоннады портика, прикрывающей огромные резные деревянные двери. Но войти туда было невозможно. Вдоль здания с еще закрытыми ставнями шла железная стена с двумя широкими воротами для машин: одни – «въезд», другие – «выезд». Они тоже были сделаны из гофрированного железа, автоматически открывались и закрывались. Справа имелся вход для пешеходов, но его перегораживала двойная решетка. На тротуаре стояли на посту два русских милиционера, проверявших каждого, кто пытался войти. Зайцеву и в голову не приходило подойти к ним. Да и за первой решеткой шел проход, упиравшийся во вторые зарешеченные ворота. Между ними стояла будка службы безопасности посольства, в которой сидели русские охранники. Они спрашивали входящих, по какому делу те пришли, сообщали о них в здание посольства. Слишком много жаждущих получить визу пыталось пробраться в здание через эти ворота.

Бесцельно бродя вокруг посольства, Зайцев вышел на узкую улочку позади него, где находился вход в отдел выдачи виз. Было семь утра, и оставалось еще три часа до того момента, когда откроются двери, а очередь уже растянулась на сотню метров. Было очевидно, что многие простояли всю ночь. Зайцев медленно направился обратно. На этот раз милиционеры окинули его долгим и внимательным взглядом. Испугавшись, Зайцев, шаркая ногами, побрел по набережной, чтобы переждать, пока не откроется для посетителей посольство и не приедут дипломаты.

Около десяти начали появляться первые англичане. Их машины притормаживали перед воротами «въезд», ожидая, когда ворота с грохотом распахнутся, чтобы снова закрыться, после того как машина проедет во двор. Зайцев наблюдал, стоя в стороне. У него мелькнула мысль подойти к какой-нибудь машине, но у всех стекла были подняты, а милиционеры находились совсем близко. Люди, сидящие в автомобилях, примут его за просителя и не опустят стекла. А его арестуют. Милиция обнаружит у него документ и сообщит господину Акопову.

Леонид Зайцев не привык сталкиваться со столь сложными проблемами. Он не знал, как поступить, и в то же время находился во власти навязчивой идеи. Ему хотелось отдать эти листы бумаги людям со смешным флагом. Поэтому все длинное жаркое утро он наблюдал, выжидая.

Найроби, 1983 год

Как и все советские дипломаты, Николай Туркин имел ограниченные средства в иностранной валюте. «Ибис гриль», «Бистро» Алана Бовва и «Карнивор» из-за высоких цен были ему не по карману. Он направился в кафе «Торн три» на открытом воздухе при отеле «Нью-Стэнли», что на улице Кимати, выбрал столик под большой старой акацией и, заказав водку и пиво, сел и стал ожидать официанта, при этом все глубже погружаясь в отчаяние.

Спустя полчаса мужчина приблизительно его возраста, покончив со своим пивом, которое он пил у стойки бара, слез со стула и направился к столику. Туркин услышал, как тот произнес по-английски:

– Эй, веселей, приятель, может, ничего и не случится.

Русский поднял голову. Он немного знал этого американца. Кто-то из посольства США. Туркин работал в управлении "К", принадлежавшем Первому главному управлению, в контрразведке. Его работа заключалась не только в слежке за советскими дипломатами, но и в том, чтобы не спускать глаз с западных дипломатов в поисках человека, подходящего для вербовки. Поэтому он имел возможность свободно общаться с дипломатами других стран, включая и западных, – свобода, недоступная для любого рядового сотрудника посольства.

Но именно поэтому ЦРУ заподозрило, кем являлся Туркин в действительности, и завело на него тоненькое досье. Однако ухватиться было не за что. Этот человек являл собой истинное порождение советского режима.

Со своей стороны, Туркин подозревал, что этот американец – из ЦРУ, ибо его учили, что практически все американские дипломаты служат в ЦРУ. Американец сел и протянул руку:

– Джейсон Монк. Вы Ник Туркин, верно? Видел вас на прошлой неделе на приеме в саду британского посольства. У вас такой вид, словно вам только что сказали, что вас переводят в Гренландию.

Туркин изучающе смотрел на американца. Густые волосы цвета спелой кукурузы падали ему на лоб, и он обаятельно улыбался. В глазах его не было заметно хитрости; может, он вовсе и не агент ЦРУ? У него вид человека, с которым можно поговорить. В другое время Туркин, помня все, чему его научили в течение многих лет, вел бы себя по-другому ~ вежливо, но сдержанно. Сейчас же ему было просто необходимо с кем-нибудь поговорить. Он открыл рот и излил, что было у него на душе. Американец проявил не только интерес, но и сочувствие, даже записал название «мелиоидозис» на картонной подставке для пива. Они расстались далеко за полночь. Русский вернулся на охраняемую территорию посольства, а Монк – в свою квартиру на Гарри-Туку-роуд.

Селии Стоун, тоненькой, темноволосой и хорошенькой девушке, было двадцать шесть лет. Она занимала пост помощника пресс-атташе в британском посольстве в Москве – ее первый пост за границей, который она получила через два года после окончания Гиртон-колледжа в Оксфорде, где специализировалась по русскому языку. И она считала, что имеет все основания наслаждаться жизнью.

В тот день, 16 июля, она вышла из огромных дверей главного подъезда и посмотрела в сторону автостоянки, где стоял ее маленький «ровер». Находясь внутри территории посольства, она видела то, чего Зайцев не мог увидеть из-за железной стены. Селия стояла на верхней из пяти ступеней, ведущих вниз к стоянке, асфальт перемежался лужайками с небольшими деревьями и кустами, а также клумбами с яркими цветами. Глядя поверх железной ограды, она видела на другом берегу возвышающуюся громаду Кремля, его пастельные краски: желтый, красноватый, кремовый и белый тона, сияющие золотом луковицы куполов многочисленных соборов, возвышающихся над зубцами красно-кирпичных стен, окружавших крепость. Это было величественное зрелище. По обе стороны от крыльца, на ступенях которого стояла Селия, спускались пандусы, по которым имел право подъезжать только один посол. Простые смертные парковались ниже и поднимались пешком. Однажды молодой дипломат испортил себе карьеру: в проливной дождь он въехал на своем «жуке»-"фольксвагене" по пандусу и оставил его под крышей портика. Через несколько минут приехал посол и, увидев, что подъезд заблокирован, вышел из своего «роллс-ройса» внизу и прошел остаток пути под дождем. Он промок, и это его совсем не забавляло.

Селия Стоун сбежала вниз по ступеням, кивнула охраннику у ворот, забралась в свой ярко-красный «ровер» и включила мотор. Когда машина подъехала к воротам «выезд», они уже раздвигались. Она выехала на Софийскую набережную и свернула налево к Большому Каменному мосту, направляясь на ленч с репортером из газеты «Сегодня». Она не заметила оборванного старика, который, с трудом волоча ноги, бросился было вслед за ее машиной. Она также не знала, что ее «ровер» был первым автомобилем, выехавшим в то утро из посольства.

Большой Каменный мост – самый старый мост через Москву-реку. В старину пользовались наводными понтонными мостами, их строили весной и разбирали зимой, когда лед становился достаточно прочным, чтобы по нему можно было ездить.

Мост так велик, что перекрывает не только реку, но и Софийскую набережную. Чтобы подняться на него с набережной, водитель должен повернуть еще раз налево и проехать с сотню метров до того места, где мост сравнивается с берегом, а затем, сделав полный разворот, въехать на наклонную часть моста. Но пешеход может подняться по лестнице с набережной прямо на мост. Так Заяц и сделал.

Он уже стоял на пешеходной части моста, когда мимо проехал красный «ровер». Заяц замахал руками. Сидевшая в машине женщина удивленно посмотрела на него и проехала дальше. Заяц отправился на безнадежные поиски. Но он помнил номерной знак и видел, как на северной стороне моста «ровер», повернув влево, влился в поток машин на Боровицкой площади.

Селия Стоун направлялась в паб «Рози О'Грейди» на Знаменке. Эта совершенно немосковская таверна действительно была ирландской, и здесь можно было подчас обнаружить в канун Нового года ирландского посла, если ему удавалось сбежать с официальных дипломатических приемов. В этом пабе также можно и пообедать. Селия Стоун предпочла встретиться с русским репортером именно здесь.

Она без труда нашла место для парковки сразу же за углом: все меньше и меньше русских могли позволить себе иметь машину и покупать для нее бензин. Поставив машину, Селия пошла пешком. Как всегда, когда около ресторана появляется явный иностранец, бездомные и нищие сбегаются со всех сторон, чтобы попросить на хлеб.

Перед отъездом в Москву она, как молодой дипломат, получила инструкции в министерстве иностранных дел в Лондоне, но реальность все равно каждый раз потрясала ее. Она видела нищих в лондонском метро и на улицах Нью-Йорка, бродяг, которые непонятным образом опустились на низшую ступень социальной лестницы. Но в Москве, столице государства, на которое наступал настоящий голод, эти несчастные с протянутыми руками, просящие денег или хлеба, еще не так давно были крестьянами, солдатами, служащими и торговцами. Ей вспоминались документальные кадры телевидения из стран третьего мира.

Вадим, огромного роста швейцар из «Рози ОТрейди», увидел ее издалека и бросился вперед, с силой оттолкнув нескольких нищих соотечественников, чтобы важный валютный клиент мог свободно войти в частный ресторан.

Возмущенная зрелищем унижения несчастных своим же соотечественником. Селия пыталась протестовать, но Вадим, отгородив ее своей большой мускулистой рукой от протянутых к ней ладоней, распахнул дверь ресторана и втолкнул ее внутрь.

Контраст между пыльной улицей с голодными нищими и пятьюдесятью посетителями, дружески беседующими между собой за ленчем с мясом и рыбой, потрясал Селию. Имея доброе сердце, молодая женщина всегда ощущала неловкость, когда завтракала или обедала в ресторанах. Царящий на улицах голод лишал ее аппетита. Перед симпатичным русским репортером такой проблемы не стояло. Он изучил меню с закусками и остановился на креветках.

Заяц, все еще упорно продолжая свои поиски, обошел Боровицкую площадь, надеясь увидеть красный «ровер». Он заглядывал во все улочки справа и слева, не мелькнет ли там красное пятно, но ничего не увидел. В конце концов он вышел на большую улицу, примыкавшую к дальней стороне площади. К его изумлению и радости, он обнаружил автомашину всего в двухстах метрах, за углом, недалеко от паба.

Ничем не отличающийся от терпеливой толпы нищих, Зайцев занял позицию недалеко от «ровера» и стал ждать.

Найроби, 1983 год

Прошло десять лет с тех пор, когда Джейсон Монк был студентом Виргинского университета, и хотя утратил связь со многими, кого тогда знал, он все еще помнил Нормана Стайна. Их связывала странная дружба – невысокого, но крепко сбитого футболиста из фермерского округа и совсем неатлетического сына доктора-еврея из Фредериксберга. Свойственные обоим чувство юмора и склонность к иронии сделали их друзьями. И если Монк обладал способностями к языкам, то Стайн был почти гением в области биологии. Он блестяще окончил университет на год раньше Монка и сразу поступил на медицинский факультет. Они поддерживали отношения, лишь посылая друг другу поздравления к Рождеству. Года за два до того, как Монк получил назначение в Кению, он случайно встретил в Вашингтоне своего друга, который в одиночестве сидел за столиком в ресторане, кого-то, видимо, поджидая. Им удалось поговорить полчаса, пока не появился компаньон Стайна. За это время они сумели обменяться новостями, хотя Монку пришлось солгать, сказав, что он работает на госдепартамент.

Стайн стал врачом, специализировался по тропической медицине, получил ученую степень и теперь радовался новому назначению с большими возможностями для исследовательской работы в армейском госпитале Уолтера Рида.

Полистав телефонный справочник, Джейсон Монк из своей квартиры в Найроби позвонил ему. На десятый звонок ответил заспанный голос:

– Да?

– Привет, Норман. Это Джейсон Монк.

Последовала пауза.

– Прекрасно. Где ты?

– В Найроби.

– Прекрасно. Найроби. Конечно. И который там теперь час?

– Середина дня.

– Ну а здесь пять этого чертового утра, и мой будильник поставлен на семь. Я полночи не спал из-за ребенка. Зубы режутся. Ради Бога, ты не мог выбрать другое время, приятель?

– Успокойся, Норм. Скажи мне кое-что. Ты когда-нибудь слышал такое слово – «мелиоидозис»?

Опять наступила пауза. В голосе Нормана, когда он заговорил снова, не было и следа сонливости.

– Почему ты спрашиваешь?

Монк рассказал ему. Но не о русском дипломате. Он сказал, что есть мальчик пяти лет, сын одного знакомого. Кажется, мальчик обречен. Он слышал что-то о том, что у дяди Сэма имеется некоторый опыт в изучении именно такой болезни.

– Оставь мне твой номер телефона, – сказал Стайн. – Я поговорю кое с кем и перезвоню тебе.

Телефон Монка зазвонил только в пять часов дня.

– Если… может быть… что-то, – путался в словах врач. – Это нечто совершенно новое, еще в экспериментальной стадии. Мы сделали несколько тестов, результаты кажутся положительными. Пока. Но препарат еще даже не показывали ФДА. Не говоря уже о разрешении на производство. Мы еще не закончили его испытания.

То, что описывал Стайн, очевидно, был самый первый антибиотик – сефалоспорин. В конце восьмидесятых он будет выпускаться под названием «сефтазидим». А в то время его обозначали как С 3-1. Сегодня это обычно применяемое при мелиоидозисе лекарство.

– Он может дать побочный эффект, – продолжал Стайн. – Мы пока мало что знаем.

– А как скоро проявится этот побочный эффект? – спросил Монк.

– Понятия не имею.

– Послушай, Норм, если ребенок обречен умереть через три недели, то что мы теряем?

Стайн тяжело вздохнул:

– Не знаю. Это против всех правил.

– Клянусь, никто не узнает. Давай, Норм, ради тех девочек, которых я знакомил с тобой.

Он услышал хохот, донесшийся из далекого Чеви-Чейза в штате Мэриленд.

– Попробуй только расскажи Бекки, и я убью тебя, – сказал Стайн, и в трубке наступила тишина.

Спустя сорок восемь часов в посольство на имя Монка прибыла посылка. Ее доставили через международную компанию срочных перевозок. В посылке был термос с сухим льдом. В короткой записке без подписи говорилось, что во льду находятся две ампулы. Монк позвонил в советское посольство и попросил передать второму секретарю Туркину следующее: «Не забудьте, сегодня в шесть мы пьем пиво». Об этом доложили полковнику Кулиеву.

– Кто такой этот Монк? – спросил он у Туркина.

– Американский дипломат. Он, кажется, разочарован во внешней политике США в Африке. Я пытаюсь разработать его как источник информации.

Кулиев удовлетворенно кивнул. Хорошая работа, такие вещи отлично выглядят в отчетах, идущих в Ясенево.

В кафе «Торн три» Монк передал посылку. Туркин выглядел испуганным, опасаясь, что кто-то из своих увидит его. В свертке могли быть деньги.

– Что это? – спросил он.

Монк объяснил.

– Может быть, это не поможет, но вреда не будет. Это все, что у нас есть.

Русский застыл, холодно глядя на Монка.

– А что вы хотите за этот… подарок? – Ему было ясно, что нужно будет заплатить.

– Вы говорили правду о своем ребенке? Или играли?

– Не играл. На этот раз не играл. Мы всегда играем, такие, как вы и я. Но не сейчас.

По правде говоря, Монк уже навел справки в главном госпитале Найроби. Доктор Уинстон Муа в основном подтвердил все факты. «Трудный человек, но и жить трудно в этом мире», – подумал Монк и встал из-за стола. По правилам он должен был выжать из этого человека какую-то информацию, что-нибудь секретное. Но он знал, что история маленького сына не была обманом. Если бы пришлось воспользоваться этой ситуацией, лучше уж мести улицы в Бронксе.

– Берите, приятель. Надеюсь, это поможет. Никакой платы.

Монк направился к двери, но не успел пройти и полдороги, как его окликнули:

– Мистер Монк, вы понимаете по-русски?

Монк кивнул:

– Немного.

– Я так и думал. Тогда вы поймете слово «спасибо».

Было около двух часов, когда, выйдя из «Рози О'Грейди», Селия подошла к машине. «Ровер» имел общую систему замков. Когда она отперла дверцу водителя, сработал замок и на дверце со стороны пассажира. Она пристегнула ремень, включила зажигание и почти тронулась с места, как дверца с другой стороны открылась. Она удивленно повернулась. Он стоял рядом, наклонившись к открытой дверце. Потертая армейская шинель, четыре медали на засаленных лентах, прикрепленные к лацкану пиджака, заросший щетиной подбородок. Когда он открыл рот, в нем блеснули три стальных зуба. Он бросил ей на колени папку. Она достаточно хорошо понимала по-русски, чтобы потом повторить его слова:

– Пожалуйста, отдайте это господину послу. За пиво.

Его вид испугал Селию. Явно это ненормальный – вероятно, шизофреник. Такие люди могут быть опасны. Побледневшая Селия Стоун выехала на улицу, открытая дверца болталась, пока от движения автомобиля не захлопнулась сама. Она сбросила это нелепое прошение – или что это было – с колен на пол к пассажирскому сиденью и поехала в сторону посольства.

Глава 3

Около полудня того самого дня, 16 июля, сидевший в своем кабинете на втором этаже особняка неподалеку от Кисельного бульвара Игорь Комаров связался по внутреннему телефону со своим личным секретарем.

– Документ, который я дал вам вчера, вы успели прочитать? – спросил он.

– Конечно, господин президент. Блестяще, если мне будет позволено так сказать, – ответил Акопов. Все сотрудники Комарова обращались к нему «господин президент», подразумевая его должность председателя исполнительного комитета Союза патриотических сил. Они были уверены, что и через двенадцать месяцев будут обращаться к нему так же, но с еще большим основанием.

– Спасибо, – сказал Комаров. – Теперь верните его мне, пожалуйста.

В трубке стало тихо. Акопов встал и подошел к своему вмурованному в стену сейфу. Он знал комбинацию цифр на память и, не задумываясь, повернул диск замка нужные шесть раз. Когда дверка распахнулась, он протянул руку, чтобы взять папку в черном переплете. Но ее там не было.

Озадаченный, он стал выкладывать из сейфа документ за документом, папку за папкой. Акопов похолодел от страха, охваченный паникой и одновременно не желая поверить в то, что, очевидно, случилось. Взяв себя в руки, он проделал все сначала. Папки, сваленные на ковре у его ног, он рассортировал и перебрал листок за листком. Черной папки не было. На лбу выступили капельки пота. Он спокойно работал все утро в своем кабинете, убежденный, что накануне, перед тем как уйти, убрал все секретные документы в надежное место. Акопов делал так всегда, он был человеком привычки.

От сейфа он перешел к ящикам стола. Ничего. Он осмотрел пол под столом, затем все шкафы и полки. Около часа дня он постучал в дверь кабинета Игоря Комарова, вошел и признался, что не смог найти папку.

Человек, который, как считали почти во всем мире, будет следующим Президентом России, личность очень сложная. Невозможно было представить большую противоположность его свергнутому предшественнику Жириновскому, которого он открыто называл шутом.

Комаров был среднего роста и телосложения, всегда гладко выбрит, серо-стального цвета волосы аккуратно подстрижены. Наиболее заметные пристрастия: чрезмерная чистоплотность и глубокое отвращение к физическим контактам. В отличие от большинства русских политиков, любящих пить водку, произносить тосты, похлопывать по спине, панибратски обниматься, Комаров требовал от своего окружения соблюдения строгости в одежде и обращении. Он очень редко надевал форму «черной гвардии», и обычно его можно было видеть в двубортном сером костюме и рубашке с галстуком.

После нескольких лет политической активности Комарова очень немногие могли сказать, что хорошо с ним знакомы, и никто не осмеливался даже делать вид, что дружит с ним. Никита Иванович Акопов в течение десяти лет состоял при нем в должности личного секретаря, но их отношения остались отношениями хозяина и рабски преданного слуги.

И если Ельцин даровал некоторым своим сотрудникам статус дружков по выпивке и теннису, то Комаров, насколько было известно, только одному человеку позволял обращаться к нему по имени и отчеству. Этим человеком был начальник службы безопасности его партии полковник Анатолий Гришин.

Как и многие преуспевающие политики, Комаров мог, подобно хамелеону, менять личину, если было нужно. В глазах прессы, в тех редких случаях, когда он удостаивал журналистов личной встречи, он выглядел серьезным государственным деятелем. Перед своими же сторонниками он так преображался, что Акопов не переставал удивляться и восхищаться им. Когда он стоял на трибуне, то бывший педантичный инженер исчезал куда-то, будто его никогда и не было. На его месте появлялся блестящий оратор, фонтан страсти, чародей слова, человек, с безошибочной точностью выражавший надежды, страхи и желания всех людей, их гнев и их фанатизм. Для них он был человеком, олицетворявшим доброту с легким налетом простонародности.

Но под этими двумя личинами скрывалась третья, которая и пугала Акопова. Даже слуха о существовании этого третьего человека было достаточно, чтобы держать в страхе окружение – сотрудников, коллег и охранников, что ему и требовалось.

Только дважды за десять лет Никита Акопов видел, как дьявольский гнев, кипевший внутри этого человека, вырвался наружу. В других случаях он оказывался свидетелем внутренней борьбы с этим гневом и видел, как вождю удавалось сдерживать его. В тех двух случаях, когда хозяин терял контроль, Акопов видел, как человек, который властвовал над ним, очаровывал его и руководил им, за которым он шел и которого боготворил, превращался в визжащего от ярости истеричного дьявола.

Он швырял телефонные аппараты, вазы и все, что попадалось под руку, в дрожащего подчиненного, вызвавшего его недовольство; однажды он довел таким образом одного старшего офицера «черной гвардии» до состояния полного идиотизма. Он изрыгал ругательства, грязнее которых Акопов никогда не слышал, ломал мебель, и был случай, когда его пришлось удерживать, чтобы, избивая жертву, он не совершил убийство.

Акопов знал признаки приближения приступа такого гнева у председателя СПС. Лицо Комарова покрывалось смертельной бледностью, его поведение становилось еще более официальным и вежливым, а на скулах вспыхивали ярко-красные пятна.

– И вы говорите, что потеряли ее, Никита Иванович?

– Не потерял, господин президент. Очевидно, не туда положил.

– Этот документ более секретного характера, чем все. с чем вы раньше имели дело. Вы прочитали его и должны понимать почему.

– Очень хорошо понимаю, господин президент.

– Существует всего три экземпляра. Два – в моем сейфе. Никому, кроме немногих, самых близких мне людей, не будет разрешено увидеть его. Его написал и даже напечатал я сам. Я, Игорь Комаров, действительно напечатал каждую страницу сам, не доверяя секретарю. Вот насколько он секретен.

– Очень мудрое решение, господин президент.

– И поскольку я считаю…считал вас одним из этих людей, я позволил вам прочитать его. А теперь вы говорите мне, что он потерялся.

– Где-то лежит, не туда положил, уверяю вас, господин президент.

Комаров не сводил с него своего гипнотизирующего взгляда, способного обратить неверующих в свою веру и нагнать страху на отступников. На скулах побледневшего лица горели два красных пятна.

– Когда вы в последний раз видели документ?

– Вчера вечером, господин президент. Я задержался, чтобы прочитать его без посторонних. Ушел в восемь часов.

Комаров кивнул. Записи в журнале ночной охраны подтвердят или опровергнут слова секретаря.

– Вы унесли его с собой. Вопреки моему приказу.

– Нет, господин президент, клянусь вам. Я запер его в сейфе. Я никогда бы не оставил секретный документ на столе, а тем более не взял бы с собой.

– И сейчас его в сейфе нет?

Акопов хотел сглотнуть слюну, но во рту пересохло.

– Сколько раз вы подходили к сейфу до того, как я позвонил?

– Ни разу, господин президент. Когда вы позвонили, я первый раз подошел к сейфу.

– Он был заперт?

– Да, как обычно.

– Его пытались открыть?

– По всей видимости, нет, господин президент.

– Вы обыскали комнату?

– Сверху донизу, от угла до угла. Не могу понять.

Комаров задумался на несколько минут. За его ничего не выражавшим лицом скрывалась всевозрастающая паника. Наконец он позвонил в службу безопасности на первом этаже.

– Заприте здание. Никого не впускать и не выпускать. Свяжитесь с полковником Гришиным. Передайте, чтобы он немедленно явился в мой кабинет. Немедленно. Где бы он ни был, что бы ни делал. В течение часа он должен быть здесь.

Он снял палец с кнопки селектора и посмотрел на своего бледного, дрожащего помощника.

– Идите в свой кабинет. Ни с кем не разговаривайте. Ждите там дальнейших распоряжений.

Будучи разумной незамужней и вполне современной молодой женщиной, Селия Стоун уже давно пришла к выводу, что имеет полное право получать удовольствие где и с кем ей нравится. В данный момент ей нравились молодые твердые мускулы Хьюго Грея, приехавшего из Лондона два месяца назад, на полгода позже ее самой. Он занимал должность помощника атташе по культуре, того же ранга, что и она, но был на два года старше ее и тоже свободен.

Оба они занимали по маленькой, но удобной квартирке в жилом доме на Кутузовском проспекте, предоставленном британскому посольству для проживания его сотрудников. Квадратное здание имело двор, удобный для стоянки машин, у въезда в который был установлен шлагбаум и пост милиции. Даже в современной России каждый понимал, что все приезды и отъезды регистрируются, но по крайней мере никто не калечил машины.

После ленча она вернулась под надежное крылышко посольства на Софийской набережной и написала отчет о своей встрече с журналистом. Большую часть времени они обсуждали смерть президента Черкасова и ее возможные последствия. Она заверила русского журналиста в том, что английский народ испытывает постоянный глубокий интерес к событиям в России, и надеялась, что он ей поверил. Она удостоверится в этом, когда появится его статья.

В пять она вернулась в свою квартиру принять ванну и немного отдохнуть. Они договорились с Хьюго пообедать в восемь, после чего она намеревалась вернуться вместе с ним к себе домой. Ей не хотелось долго спать в эту ночь.

К четырем часам дня полковник Анатолий Гришин убедился. что пропавшего документа в здании нет. Он сидел в кабинете Игоря Комарова и докладывал ему об этом.

За четыре года эти два человека стали взаимозависимы. В 1994 году Гришин завершил свою карьеру во Втором главном управлении КГБ, выйдя в отставку в чине полковника. Он полностью утратил всяческие иллюзии. С тех пор как в 1991 году кончилось правление коммунистов, бывший КГБ, по его мнению, превратился в гроб повапленный. И еще раньше, в сентябре 1991 года, Михаил Горбачев разрушил крупнейший в мире аппарат службы безопасности и раздал его многочисленные подразделения в разные ведомства.

Отделение внешней разведки, Первое главное управление, осталось в своей старой штаб-квартире в Ясенево, у самой кольцевой дороги, но было переименовано в Службу внешней разведки, или СВР. Что уже было плохо.

Хуже всего было то, что собственное подразделение Гришина, Второе главное управление, до тех пор ответственное за всю внутреннюю безопасность – разоблачение шпионов и подавление диссидентов, – было ослаблено, переименовано в ФСБ, сократило свою численность и превратилось в пародию на прежнюю организацию.

Гришин наблюдал за всем этим с омерзением. Русскому народу нужна дисциплина, твердая, а иногда и жестокая дисциплина, и поэтому существовало Второе главное управление, которое ее обеспечивало. Три года он делал вид, что поддерживает реформы, в надежде получить звание генерал-майора, но потом бросил. Через год он возглавил личную охрану Игоря Комарова, а затем стал еще одним членом политбюро старой либерально-демократической партии.

Они вместе достигли известности и власти, и впереди их ожидало многое, очень многое. За эти годы Гришин создал для Комарова собственный, исключительно преданный отряд обороны. «черную гвардию», сейчас насчитывающий пять тысяч крепких молодых людей, под его личным командованием.

В поддержку гвардии создавалась лига молодых боевиков в количестве двадцати тысяч, подростковое крыло СПС из молодых людей с привитой правильной идеологией, фанатически преданных, и тоже под его командованием. Он был одним из немногих, кто обращался к Комарову по имени и отчеству.

– Ты уверен, что здесь, в здании, папки нет? – спросил Комаров.

– Не может ее здесь быть, Игорь Алексеевич. За два часа мы практически все разобрали на части. Каждый шкаф, каждый ящик, каждый стол, каждый сейф. Все окна и подоконники проверены, каждый метр территории. Взлома не было. Эксперт из фирмы, изготовившей сейф, только что закончил работу. Сейф не пытались открыть. Или его открыл кто-то, кто знал комбинацию, или папки в нем никогда не было. Вчерашний мусор задержали и проверили. Ничего. Собаки бегали на свободе с семи часов вечера. После семи никто не входил в здание – ночная охрана сменила дневную в шесть, и дневная ушла через десять минут. Акопов находился в своем кабинете до восьми. Вызвали собаковода, дежурившего прошлой ночью. Он клянется, что вчера вечером он придерживал собак три раза, чтобы припозднившиеся сотрудники могли покинуть территорию, и Акопов уехал последним. Записи в журнале подтверждают это.

– Итак? – спросил Комаров.

– Ошибка либо злой умысел. Обоих ночных охранников вот-вот привезут. Они отвечали за здание после восьми часов, когда уехал Акопов, до прихода дневной смены сегодня утром в шесть. Затем, в течение двух часов, пока не стали около восьми прибывать сотрудники, здесь оставалась только дневная смена охраны. Но они клянутся, что, когда делали первый обход, двери всех кабинетов на этом этаже были заперты. И все работающие здесь сотрудники подтверждают это, включая Акопова.

– Твои предположения, Анатолий?

– Или Акопов взял папку с собой, случайно или умышленно, или он не запирал ее в сейф и кто-то из ночной смены взял ее. У них есть ключи от всех дверей.

– Итак, это Акопов?

– Первый подозреваемый – несомненно. Его квартиру обыскали. В его присутствии. Ничего. Я подумал, он мог взять папку с собой, а потом потерять атташе-кейс. Так случилось однажды в министерстве обороны. Я вел расследование. Это не был шпионаж – обычная халатность. Виновного отправили в лагерь. Но у Акопова тот же портфель, с которым он всегда ходит. Это подтвердили три человека.

– Так что же, он сделал это умышленно?

– Возможно. Но здесь есть проблема. У него было двенадцать часов, чтобы сбежать, а он пришел утром сюда. Почему? Я бы хотел… э-э… подопрашивать его подольше.

– Разрешение дано.

– А что потом?

Игорь Комаров повернулся во вращающемся кресле лицом к окну. Некоторое время он раздумывал.

– Акопов был очень хорошим личным секретарем, – наконец произнес он. – Но теперь его необходимо заменить. Меня беспокоит, что он видел документ, содержание которого чрезвычайно секретно. Если его понизить в должности или уволить совсем, он будет чувствовать себя обиженным, а это может ввести его в искушение разгласить то, что ему стало известно. Это было бы огорчительно, очень огорчительно.

– Я все понял, – сказал полковник Гришин.

В этот момент привезли ничего не понимающих ночных охранников, и Гришин ушел вниз, чтобы допросить их.

К девяти вечера помещение охранников в казармах «черной гвардии» за городом обыскали, но не нашли ничего, кроме туалетных принадлежностей, как и ожидалось, и порнографических журналов.

В особняке охранников разделили и допрашивали в разных комнатах. Допрос вел лично Гришин. Они явно боялись его, и не без оснований. Репутация его была известна.

Гришин орал прямо в ухо допрашиваемому матерщину. Но не это было самым страшным для двух покрывшихся потом людей. Ужас охватил каждого из них, когда он сел рядом и шепотом стал описывать, что ожидает того, кого он уличит во лжи. К восьми у Гришина сложилась полная картина их дежурства накануне ночью. Он узнал, что охранники делали обходы небрежно и нерегулярно; они не отрывались от телевизора – им хотелось узнать подробности смерти президента. И он впервые услышал о присутствии уборщика служебных помещений.

Этого человека впустили в десять часов. Как обычно. Через подземный ход. Никто не сопровождал его. Чтобы открыть три двери, требовались оба охранника, потому что один знал комбинацию замка к двери на улицу, второй – к внутренней, и только код замка в двери посередине был известен им обоим.

Он узнал, что старик начал уборку с верхнего этажа. Как обычно. Охранники оторвались от телевизора, чтобы открыть кабинеты начальства на втором этаже. Один охранник стоял в дверях личного кабинета господина Комарова, пока уборщик не закончил там свою работу, и снова запер дверь, но когда Зайцев убирал остальные кабинеты второго этажа, оба охранника находились внизу. Как обычно. Итак… уборщик оставался один в кабинете Акопова. И он ушел раньше обычного, перед рассветом.

В девять господина Акопова, страшно бледного, увезли из здания. Его увезли на собственной машине, только за рулем сидел малый из «черной гвардии». Другой расположился на заднем сиденье рядом с теперь уже опальным секретарем. Они не поехали к Акопову домой. Машина направилась за город в один из расположенных там лагерей молодых боевиков.

К девяти полковник Гришин закончил изучать взятое из отдела кадров личное дело некоего Зайцева Леонида, шестидесяти лет, уборщика служебных помещений. Имелся домашний адрес, но человека ведь могло и не быть дома. Он должен прийти на работу в особняк в десять часов вечера.

Он не пришел. В полночь Гришин с тремя черногвардейцами поехал к старику домой.

В это время Селия Стоун со счастливой улыбкой скатилась со своего любовника и потянулась за сигаретой. Вообще-то она курила мало, но это был тот самый особый случай. Хьюго Грей, лежа на спине в ее постели, все еще тяжело дышал. Он был крепким молодым человеком, державшим себя в форме при помощи тенниса и плавания, но в предыдущие два часа ему пришлось выложиться как следует.

Он не в первый раз задумался, почему Бог устроил так, что аппетит жаждущей любви женщины всегда превосходит возможности мужчины. Это крайне несправедливо.

В темноте Селия Стоун с удовольствием затянулась: никотин – это то что надо. Склонившись над любовником, она растрепала его темно-каштановые кудри.

– Как, черт побери, ты можешь быть атташе по культуре? – насмешливо спросила она. – Ты не отличишь Тургенева от Лермонтова.

– А мне и не надо, – проворчал Грей. – Предполагается, что я должен рассказывать русским о нашей культуре – Шекспире, Бронте и все такое.

– И поэтому ты должен ходить на совещания к начальнику отдела?

Грей рывком приподнялся и, схватив ее за плечо, прошипел в ухо:

– Замолчи, Селия. Здесь могут прослушивать.

Обиженная Селия встала с постели и пошла на кухню сварить кофе. Она не понимала, почему Хьюго так задевают ее шутки. Ведь то, чем он занимался в посольстве на самом деле, не было для большинства коллег секретом. И они не ошибались в своих догадках, конечно. В прошлом месяце Хьюго Грей стал третьим и младшим членом московского отделения Интеллидженс сервис. Когда-то, в старое доброе время, в разгар «холодной войны», оно было значительно больше. Но времена меняются, а бюджет сокращается. Находящаяся в состоянии разрухи Россия не представляла теперь значительной угрозы для Запада.

Более важным было то, что девяносто процентов секретов стали доступны, и подчас за минимальную плату. Даже в бывшем КГБ появился офицер по связям с прессой. А на другой стороне центра города, в посольстве США, работников ЦРУ едва хватило бы на футбольную команду.

Но Хьюго Грей был молод, полон энтузиазма и убежден, что квартиры дипломатов до сих пор прослушиваются. Коммунизм, может быть, и ушел, но рожденная им паранойя процветала. Конечно, он был прав, но агенты ФСБ уже вычислили его и были вполне счастливы.

Неизвестно почему названный так, бульвар Энтузиастов – самая ветхая, неприглядная и нищая часть Москвы. Эта улица расположена таким образом, что на нее стекают потоки загрязненного воздуха из цехов химического комбината, на трубах которого установлены фильтры, больше похожие на сетку теннисной ракетки. Поэтому энтузиазм был заметен только среди тех жителей, которым предстояло уехать отсюда.

Согласно личному делу, Леонид Зайцев жил со своей дочерью, ее мужем, водителем грузовика, и их ребенком. В половине первого по-летнему теплой ночи, когда к дому подъехала блестящая черная «чайка», ее водитель высунул голову наружу, пытаясь разглядеть грязные таблички с названиями улиц.

У зятя, конечно, была другая фамилия, и им пришлось потратить время, чтобы узнать у разбуженного соседа на первом этаже, что нужная семья живет на пятом. Лифт отсутствовал. Четыре человека тяжелым шагом поднялись по лестнице и забарабанили в облупившуюся дверь.

Открывшая им женщина, заспанная, с тупым взглядом опухших глаз, выглядела лет на десять старше своих тридцати пяти. Гришин действовал вежливо, но настойчиво. Его люди, оттолкнув женщину, вошли в квартиру и начали обыск. Обыскивать было почти нечего – квартирка была крошечной: две комнаты, вонючая уборная и кухонная ниша за занавеской.

Женщина спала на двуспальной кровати со своим шестилетним сыном в одной из комнат. Ребенок проснулся и начал хныкать, а затем, когда кровать перевернули, чтобы убедиться, что под ней никто не прячется, громко заплакал. Открыли и обыскали два жалких фанерных шкафа.

В соседней комнате дочь Зайцева беспомощно показала на стоящую у стены раскладушку, на которой обычно спал ее отец, и объяснила, что ее муж уже два дня как уехал в Минск. Разрыдавшись (ребенок последовал ее примеру), она сообщила, что отец накануне не вернулся утром с работы. Она беспокоилась, но не заявила о его исчезновении. Подумала – может быть, заснул где-нибудь на скамейке в парке.

Оказалось достаточно десяти минут, чтобы убедиться, что в квартире никто не прячется. Гришину было ясно, что женщина слишком напугана и к тому же глупа, чтобы лгать. Через полчаса они уехали.

Гришин приказал не возвращаться в центр Москвы, а ехать за город, где в лагере, в сорока километрах от Москвы, держали Акопова. И до утра он сам допрашивал несчастного секретаря. Перед рассветом тот, рыдая, признался, что мог оставить этот важный документ на столе. Такого с ним никогда не случалось. Он никак не мог понять, как он забыл запереть его в сейфе. Акопов молил о прощении. Гришин кивал и похлопывал его по спине.

Выйдя из казармы, он подозвал одного из своих самых верных помощников.

– День будет душным и жарким. Наш друг сильно расстроен. Думаю, купание на восходе солнца ему не повредит. – И поехал обратно в город.

Если роковая папка осталась на столе Акопова, рассуждал Гришин, то ее мог по ошибке выбросить уборщик. Или взять с собой. Первое не подходит. Мусор из штаб-квартиры партии всегда сохраняется несколько дней, до тех пор пока его не сожгут при свидетелях. Бумаги из мусора за прошлый вечер тщательно перебрали, лист за листом. Ничего. Итак, унес с собой уборщик. Почему полуграмотный старик сделал это, зачем ему могла понадобиться эта папка, Гришин не мог себе представить. Только старик может это объяснить. И он объяснит.

Прежде чем нормальные люди сели завтракать, он отправил своих людей, всех в штатской одежде, на улицы Москвы на поиски старика в потертой солдатской шинели. У него не нашлось фотографии, но словесный портрет был подробным и точным.

Однако задача оказалась непростой даже для сыщиков полковника Гришина. Если, как подозревал Гришин, Зайцев теперь живет на улице, придется проверять каждого бродягу, которых великое множество. Но лишь у одного из них три стальных зуба и папка в черном переплете. И он, и папка нужны немедленно. Озадаченные, но послушные гвардейцы, несмотря на жаркий день, тщательно прочесывали Москву.

Лэнглн, декабрь 1983 года

Джейсон Монк встал из-за стола, потянулся и решил спуститься в буфет. Месяц назад, когда он вернулся из Найроби, ему сообщили, что его служебные донесения оценены как хорошие. а в некоторых случаях – как в высшей степени хорошие. Повышение по службе рассматривается, а начальник африканского отдела доволен, но сожалеет, что потеряет его.

По прибытии Монк узнал, что записан на курс испанского языка, который начнется сразу после рождественских каникул. Испанский будет его третьим языком, но он откроет перед Монком двери латиноамериканского отдела.

Южная Америка представляла собой обширную территорию, имеющую большое значение не только потому, что находилась по соседству и под влиянием США, как предписывала «доктрина Монро», но и потому, что являлась наипервейшей целью советского блока, который нацелился на нее как на плацдарм для восстаний, подрывной деятельности и коммунистической революции. КГБ проводил большую операцию к югу от Рио-Гранде. которую ЦРУ решительно намеревалось пресечь. В тридцать три года для Монка Южная Америка была хорошей ступенькой в его карьере.

Он помешивал кофе, когда почувствовал, что кто-то остановился у его столика.

– Великолепный загар, – произнес голос.

Монк поднял глаза. Он узнал человека, который, улыбаясь, смотрел на него. Он поднялся, но человек жестом удержал его – милость аристократа к простолюдину.

Монк удивился. Он знал, что заговоривший с ним был одним из главных людей в оперативном управлении, потому что кто-то показал на него Монку в коридоре как на вновь назначенного начальника советского отдела группы контрразведки в советско-восточноевропейском отделении. Что поразило Монка, так это его невзрачная внешность. Они были почти одного роста, на два дюйма ниже шести футов, но человек, подошедший к Монку, будучи старше всего на девять лет, выглядел очень плохо. Монк заметил сальные, зализанные назад волосы, густые усы, закрывающие верхнюю губу слабого, тщеславного рта, совиные близорукие глаза.

– Три года в Кении, – сказал Монк, чтобы объяснить свой загар.

– Снова в продуваемый ветрами Вашингтон, а? – произнес человек.

Внутренняя антенна Монка улавливала недобрые флюиды. В глазах собеседника таилась насмешка. Казалось, они говорили: «А я намного умнее тебя. Я и в самом деле очень умный».

– Да, сэр, – ответил Монк.

К нему протянулась рука с потемневшими от никотина пальцами. Монк заметил это. а также красные прожилки на кончике носа, что часто выдает большого пьяницу. Он встал и одарил собеседника улыбкой, которую девушки из машбюро называли между собой «сумасшедшей».

– А вы, должно быть… – начал человек.

– Монк. Джейсон Монк.

– Приятно познакомиться, Джейсон. Я – Олдрич Эймс.

Обычно сотрудники посольства не работали в субботу, тем более в жаркий летний день, когда могли бы провести уик-энд за городом, но смерть Президента России создала кучу лишней работы, и пришлось потрудиться в выходной.

Если бы машина Хьюго Грея завелась в то утро, многие люди, умершие вскоре, остались бы живы, а мир пошел бы другой дорогой. Но свечи зажигания подчиняются своим законам. После отчаянных попыток завести мотор Грей побежал за подъезжавшим к барьеру красным «ровером» и постучал по стеклу. Селия Стоун распахнула дверцу.

Он сел рядом, машина выехала на Кутузовский проспект и направилась мимо гостиницы «Украина» в сторону Арбата и Кремля. На полу под ногами у него что-то зашуршало. Он нагнулся и опустил руку.

– Твой договор на акции «Известий»? – спросил он.

Она скосила глаза и узнала папку, которую он держал в руках.

– О Господи, я собиралась выбросить ее вчера. Какой-то сумасшедший старик бросил ее в машину. Напугал меня до смерти.

– Еще одно прошение, – заметил Грей. – Конца им нет. Обычно просят визу, конечно. – Он раскрыл черную обложку и посмотрел на титульный лист. – Нет. это больше о политике.

– Прекрасно. Я – мистер Псих, а вот мой план спасения мира. Просто передайте его послу.

– Он так сказал? «Передайте его послу»?

– Ага, так, и еще – «спасибо за пиво».

– Какое пиво?

– Откуда я знаю? Это был псих.

Грей прочитал первую страницу и перелистал еще несколько. Он становился все серьезнее.

– Это политика, – сказал он. – Своего рода манифест.

– Ты его хочешь – ты его имеешь, – сказала Селия. Позади остался Александровский сад, и они повернули на Большой Каменный мост.

Хьюго Грей собирался бегло просмотреть неожиданный подарок и затем спокойно выбросить его в мусорную корзину. Но, прочитав десяток страниц, Грей решил попросить о встрече с начальником отделения – проницательным шотландцем с острым умом.

Кабинет начальника ежедневно проверялся на наличие «жучков», но действительно секретные совещания проводились всегда в «пузыре». Это странное сооружение представляло собой помещение для совещаний, подвешенное на прочных балках таким образом, что его со всех сторон окружало пустое пространство. Регулярно проверяемый внутри и снаружи, «пузырь» считался недосягаемым для вражеской разведки. Грей не чувствовал достаточной уверенности, чтобы просить о встрече в «пузыре».

– Ну что, парень? – сказал начальник.

– Послушайте, Джок. Не знаю, не отнимаю ли я у вас напрасно время… Скорее всего именно так. Прошу прощения. Но вчера произошло нечто странное. Какой-то старик бросил это в машину Селии Стоун. Вы ее знаете? Эта девушка – помощник пресс-атташе. Может быть, тут ничего нет…

Он замялся. Начальник разглядывал его поверх полусфер своих очков.

– Бросил ей в машину? – тихо повторил он.

– Она так говорит. Просто распахнул дверцу, бросил это внутрь, попросил передать послу и ушел.

Начальник отделения протянул руку за черной папкой, на которой отпечатались подошвы Грея.

– Что за человек? – спросил он.

– Старый, оборванный, заросший щетиной. Похож на бродягу. Напугал ее до смерти.

– Возможно, прошение?…

– Она так и подумала. Собиралась выбросить. Но сегодня утром она подвозила меня. И я прочитал кое-что по дороге. Это больше похоже на политику. Внутри на титульном листе стоит печать с логотипом СПС. Воспринимается так, словно написано Игорем Комаровым.

– Будущим президентом? Странно. Ладно, оставь ее мне.

– Спасибо, Джок, – сказал, поднимаясь, Грей. В британской Интеллидженс сервис поощрялось дружеское обращение по именам между младшими и старшими чиновниками. Считалось, что это создает чувство товарищества, принадлежности к одной семье, укрепляя понятие «мы и они», психологию, свойственную всем профессионалам этого странного ремесла. И только к одному шефу обращались «шеф» или «сэр».

Грей уже подошел к выходу и взялся за ручку двери, когда начальник остановил его.

– Маленькое дельце, парень. В советские времена дома строили халтурно, и стены делали тонкие. Они и теперь тонкие. Сегодня наш третий секретарь торгового представителя явился с красными от бессонницы глазами. К счастью, его благородная жена сейчас в Англии. В следующий раз не могли бы вы с восхитительной мисс Стоун вести себя капельку потише?

Хьюго Грей, красный, как кремлевские стены, вышел из комнаты. Начальник отделения отложил черную папку в сторону. Ему предстоял тяжелый день, и к одиннадцати его ожидал посол. Его превосходительство был занятым человеком и не желал, чтобы у него отнимали время на какие-то бумажки, подброшенные бродягами в служебную машину. И только ночью, задержавшись допоздна в своем кабинете, старший разведчик прочитал документ, который впоследствии станет известен под названием «Черный манифест».

Мадрид, август 1984 года

До ноября 1986 года индийское посольство в Мадриде располагалось в красивом здании начала века, на Калье-Веласкес, 93. В День независимости в 1984 году индийский посол по традиции давал большой прием для ведущих членов испанского правительства и дипломатического корпуса. Как всегда, 15 августа.

Из– за страшной жары, царившей в Мадриде в этом месяце, а также потому, что август обычно является временем правительственных, парламентских и дипломатических каникул, многие важные персоны находились далеко от столицы и их представляли чиновники рангом пониже.

С точки зрения посла, это было достойно сожаления, но индусы едва ли могли изменить дату своего Дня независимости.

Американцев представлял поверенный в делах и сопровождавший его второй торговый секретарь, некий Джейсон Монк. Начальник отделения ЦРУ посольства отсутствовал, и Монк, заменивший его в отделении, замещал его и здесь.

Это был удачный для Монка год. Он с отличием окончил курсы испанского языка и получил повышение с Джи-эс-12 до Джи-эс-13. Государственный правительственный реестр должностей (Джи-эс) мало что значил для частного сектора, потому что это были тарифы для государственных служащих, но внутри ЦРУ это указывало не только на зарплату, но и на ранг, престижность и успехи в продвижении по службе.

Более того, при перетасовке высших чинов директор ЦРУ Уильям Кейси назначил нового заместителя директора по оперативной работе вместо Джона Стайна. Заместитель директора по оперативной работе является руководителем всей разведывательной деятельности управления, и ему подчиняется каждый действующий агент. Этим новым заместителем оказался человек, открывший и завербовавший Монка, – Кэри Джордан.

И наконец, по окончании испанского курса Монк получил назначение не в отдел Латинской Америки, а в отдел Западной Европы, где имелась всего одна испаноговорящая страна – Испания.

Не то чтобы Испания была враждебной территорией – совсем наоборот. Но для холостого тридцатичетырехлетнего офицера ЦРУ великолепие испанской столицы затмевало Тегусигальпу.

Благодаря добрым отношениям между Соединенными Штатами и их испанским союзником большая часть работы агентов ЦРУ состояла не из шпионажа в Испании, а из сотрудничества с местной контрразведкой и слежки за большими советскими и восточноевропейскими колониями дипломатов, в которых засело множество агентов противника. Всего за два месяца Монк сумел завязать дружеские отношения с испанским управлением внутренних дел, большинство старших офицеров которого служили еще во времена Франке и были ярыми антикоммунистами. Испытывая трудности с произношением имени «Джейсон», которое звучало по-испански как «Хасон», они прозвали молодого американца Эль Рубио, «рыжий», и полюбили его. Монк умел нравиться людям.

Было жарко, прием проходил по заведенному порядку; группы людей медленно перемещались по саду, пили шампанское, купленное на деньги индийского правительства, уже через десять секунд нагревавшееся в руке, и вели вежливые, но бессодержательные беседы, говоря совсем не то, что думали. Монк, сочтя, что он выполнил свой долг перед дядей Сэмом, уже собирался уходить, когда заметил знакомое лицо.

Пробравшись через толпу, он оказался позади этого человека и подождал, пока темно-серый костюм не закончит беседу с дамой в сари и не останется на секунду один. Стоя у него за спиной, Монк произнес по-русски:

– Итак, друг мой, что произошло с вашим сыном?

Человек замер, затем повернулся. И на его лице появилась улыбка.

– Спасибо, – сказал Николай Туркин, – он поправился. Он здоров и чувствует себя хорошо.

– Я рад, – ответил Монк. – И судя по всему, ваша карьера не пострадала.

Туркин кивнул. Принять от врага подарок считалось серьезным проступком, и если бы он доложил об этом, он никогда бы больше не выехал за пределы СССР. Но он был вынужден отдать себя на милость профессору Глазунову. У старого доктора тоже был сын, и в душе он считал, что его страна должна сотрудничать в вопросах медицины с лучшими научно-исследовательскими центрами всего мира. Он решил не доносить на молодого офицера и со скромным видом принимал восторженные поздравления коллег по случаю чудесного излечения мальчика.

– Слава Богу, нет, но висела на волоске, – ответил Туркин.

– Давайте поужинаем вместе, – предложил Монк. Русский насторожился. Монк шутливо поднял руки, как бы сдаваясь. – Никакой «ямы», обещаю.

Туркин расслабился. Они оба прекрасно понимали друг друга. То, что Монк говорит на безупречном русском языке, доказывало, что он, по всей видимости, только числится в торговом отделе американского посольства. А Монк знал, что Туркин работает в КГБ, вероятно, в зарубежной контрразведке, на что указывало его свободное общение с американцами. Слово, произнесенное Монком, раскрывало карты, но то, что он произнес его как шутку, указывало на предложение перемирия в «холодной войне». «Яма», или «холодная яма», – термин, обычно применяемый, когда агент одной разведки предлагает агенту другой стороны сменить команду.

Через три дня вечером они пришли, каждый отдельно, на узкую улочку в старом квартале Мадрида – Калле-де-лос-Чучилльерос, улицу Точильщиков ножей. Посередине этой улочки, скорее переулка, находится темная деревянная дверь, за которой ступени ведут вниз, в подвал с кирпичными арками, где когда-то, еще в средние века, был винный склад. Уже много лет здесь подавали традиционные испанские блюда. Старинные арки образовывали ниши, в каждой из которых стоял стол, и в одной из них и расположился со своим гостем Монк.

Еда была превосходной. Монк заказал бутылку «Маркес де Рискаль». Соблюдая вежливость, они не говорили о деле, а обсуждали жен и детей. Монк признался, что у него нет семьи. Маленький Юрий уже ходил в школу, а сейчас остался с бабушкой и дедушкой на каникулы. Вино выпили. Принесли вторую бутылку.

Монк сначала не понимал, что за учтивыми манерами Тур-кина кипит гнев: не против американцев, а против системы, которая чуть не убила его сына. Вторая бутылка «Маркеса» была выпита почти до дна, когда он неожиданно спросил:

– Вы довольны, что работаете на ЦРУ?

«Яма»? – подумал Монк. – Неужели этот идиот пытается завербовать меня ?"

– Вполне доволен, – небрежно сказал он. Разливая вино, он смотрел на бутылку, а не на русского.

– Если у вас возникают проблемы, вам помогают ваши люди?

Монк продолжал смотреть на льющееся вино, его рука не дрогнула.

– Конечно. Наши люди сделают все возможное ради вас, если вам требуется помощь. Это входит в наш кодекс.

– Должно быть, хорошо работать на людей, которые так свободны, – заметил Туркин.

Монк наконец поставил бутылку и посмотрел на Туркина. Он обещал ему, что «ямы» не будет, но русский устроил ее для себя сам.

– Почему бы и нет? Послушайте, друг мой, система, на которую работаете вы, изменится. И теперь уже скоро. Мы поможем ей измениться быстрее. Юрий вырастет и будет жить как свободный человек.

Андропов умер, несмотря на медикаменты из Лондона. Его сменил другой старец – Константин Черненко, которого приходилось поддерживать под мышки. Но шли слухи, что в Кремле пахнуло свежим ветром, появился более молодой Горбачев. Когда принесли кофе, Туркин был завербован: он остается «на месте», в самом сердце КГБ, но работать будет на ЦРУ.

Монку повезло, что его начальник, шеф отделения, уехал в отпуск. Будь он на месте, Монку пришлось бы передать Туркина в другие руки. Вместо этого ему самому выпало зашифровывать сверхсекретное сообщение в Лэнгли о состоявшейся вербовке. Безусловно, вначале оно было встречено со скептицизмом.

Майор контрразведки, из самого центра КГБ, представлял собой ценную добычу. До конца лета, тайно встречаясь в разных концах Мадрида, Монк многое узнал о своем русском сверстнике.

Родился в Омске, Западная Сибирь, в 1951 году, сын инженера, работавшего в военной промышленности. В восемнадцать лет Туркин не сумел поступить в университет, как ему хотелось, и пошел в армию. Его зачислили в пограничные войска, номинально находившиеся в ведении КГБ. Там его заметили и направили в училище имени Дзержинского на факультет контрразведки, где он выучил английский. Учился он блестяще.

В составе небольшой группы его перевели в подготовительный центр внешней разведки КГБ, престижный институт. Как и Монк по другую сторону земного шара, он был отмечен как в высшей степени перспективный курсант. По окончании с отличием Туркину разрешили работать в управлении "К" Первого главного управления – контрразведке – в рамках службы сбора информации.

Когда Туркину исполнилось двадцать семь лет, в 1978 году, он женился, и в том же году у него родился сын Юрий. В 1982 году он получил свое первое назначение за границу, в Найроби; его основным заданием было попытаться проникнуть в отделение ЦРУ в Кении и вербовать агентов. Его работа там завершилась раньше срока из-за болезни сына.

В октябре 1984 года Туркин передал свой первый пакет для ЦРУ. Зная, что введена совершенно новая система связи, Монк доставил пакет в Лэнгли сам. Это оказался настоящий динамит. Туркин взорвал почти всю оперативную сеть КГБ в Испании. Чтобы не «засветить» свой источник информации, американцы передавали материал испанцам по частям, стараясь, чтобы каждый арест агентов, шпионивших для Москвы, казался случайной удачей или результатом хорошей работы испанских сыщиков. И каждый раз КГБ получал возможность узнать через Туркина, что агент сам допустил глупую ошибку, приведшую к провалу. Москва ничего не подозревала, хотя потеряла всю иберийскую оперативную сеть.

За три года пребывания в Мадриде Туркин вырос до помощника резидента и, таким образом, получил доступ почти ко всем материалам. В 1987 году его перевели в Москву, через год он возглавил отделение управления "К" – части огромного аппарата КГБ в Восточной Германии и оставался там до окончательного ухода советских войск в 1990 году после паления Берлинской стены. И все это время, несмотря на то что он передавал сотни записок и пакетов через тайники и условные места, он всегда настаивал, что будет иметь дело только с одним человеком, его другом за Берлинской стеной, – Джейсоном Монком. Такая договоренность была необычной. За шесть лет работы большинство шпионов меняют по нескольку руководителей, или «кураторов», но Туркин настаивал, и Лэнгли пришлось примириться.

Когда осенью 1986 года Монк вернулся в Лэнгли, его вызвал к себе в кабинет Кэри Джордан.

– Я видел материалы, – сказал новый заместитель директора по оперативной работе. – Хорошо. Мы думали, он может оказаться двойным агентом, но все испанские агенты, выданные им, – класса А. Твой человек на уровне. Хорошая работа. – Монк кивнул в знак признательности. – Есть еще один вопрос, – продолжал Джордан. – Я начал играть в эти игры не пять минут назад. Твой доклад о вербовке вполне удовлетворителен, но тут есть что-то еще, не так ли? Каковы истинные причины его добровольного перехода?

Монк рассказал заместителю директора то, чего не было в его докладной, – о болезни сына Туркина в Найроби и лекарствах из госпиталя Уолтера Рида.

– Мне следует выгнать тебя, – произнес наконец Джордан. Он встал и подошел кокну. В лесу по берегам Потомака сияли красные и золотые, готовые упасть на землю листья буковых деревьев и берез. – Господи, – сказал он через несколько минут, – я не знаю ни одного человека в управлении, который бы дал ему уйти, не требуя услуги за эти медикаменты. Ты мог бы и не увидеть его никогда больше. Мадрид – счастливая случайность. Знаешь, что говорил Наполеон о генералах?

– Нет, сэр.

– Он сказал: «Меня не интересует, хорошие ли они генералы, мне нужны генералы удачливые». Ты ведешь себя не по правилам, но тебе везет. Знаешь, нам придется перевести твоего человека в отдел СВ.

На самом верху ЦРУ стоял директор. Ему подчинялись два основных управления – разведывательное и оперативное. Первое, возглавляемое заместителем директора, занималось сбором и анализом огромного количества необработанной информации, поступающей к ним, и переработкой ее в информационные обзоры, которые рассылались в Белый дом, Совет национальной безопасности, Государственный департамент и Пентагон.

Сбор информации осуществлялся оперативным управлением во главе с другим заместителем директора. Оперативное управление подразделялось на отделы по географическому признаку – Латинской Америки, Ближнего Востока, Юго-Восточной Азии и так далее. Но в течение сорока лет «холодной войны» и до падения коммунизма ключевым отделом считался Советско-Восточноевропейский, известный как СВ.

Сотрудники других отделов часто возмущались, поскольку, несмотря на то что они вели и завербовывали ценного советского информатора, к примеру, в Боготе или Джакарте, после вербовки его забирали под контроль отдела СВ, который занимался им и далее. Логика начальства заключалась в предположении, что завербованного все равно рано или поздно переведут из Боготы или Джакарты обратно в СССР.

Поскольку Советский Союз являлся главным противником, отдел СВ занимал в оперативном управлении положение звезды экрана. В него старались попасть. И даже Монк, специализировавшийся по России в колледже и в течение нескольких лет изучавший советские публикации в секретных помещениях, работал все равно не в СВ, а в африканском отделе и даже после этого был направлен в Западную Европу.

– Да, сэр.

– Хочешь перейти вместе с ним?

Монк воспрянул духом.

– Да, сэр. Пожалуйста.

– О'кей, ты его нашел, ты его завербовал – ты его ведешь.

В течение недели Монка перевели в отдел СВ. Ему поручили вести майора Николая Ильича Туркина из КГБ. Он больше не жил в Мадриде, но приезжал, тайно встречаясь с Туркиным на пикниках высоко в горах Сьерра-де-Гвадаррамы, где они могли говорить обо всем: о пришедшем к власти Горбачеве и двойной программе перестройки, о том, что гласность начала ослаблять ограничения. Монк был этому рад, так как видел в Туркине не только агента, но и друга.

Еще до 1984 года ЦРУ начало превращаться – а некоторые говорили, что уже превратилось, – в огромную скрипучую бюрократическую машину, занимавшуюся больше бумажной работой, чем чистым сбором информации. Монк ненавидел бюрократию и с презрением относился к бумажной работе, он был убежден: то, что записано, всегда можно украсть или скопировать. В сверхсекретном центре отдела СВ хранились файлы 301, в которых содержались данные о каждом советском агенте, работающем на дядю Сэма. В ту осень Монк «забыл» внести данные на майора Туркина, имеющего кодовое имя «Лайсандер», в файлы 301.

Джок Макдоналд, шеф отделения британской разведки в Москве, 17 июля присутствовал на обеде, от которого нельзя было отказаться. Он на минуту вернулся в свой кабинет, чтобы оставить заметки, сделанные за обедом, – Макдоналд никогда не верил, что в его квартиру не смогут забраться воры, – и ему на глаза попалась папка в черном переплете. Он рассеянно открыл ее и начал читать. Текст был напечатан на машинке и, конечно, по-русски, но Макдоналд владел русским, как родным.

Он так и не вернулся домой в ту ночь. В полночь он позвонил жене и предупредил ее, а потом снова занялся чтением. Там было страниц сорок, текст разделен на двадцать глав.

Он прочитал главы, посвященные восстановлению однопартийного государства и реконсервации сети трудовых лагерей для диссидентов и прочих нежелательных элементов.

Он внимательно прочитал те части, в которых говорилось об окончательном решении проблемы, в частности, еврейского сообщества, чеченцев и прочих расовых меньшинств.

Он изучал страницы, посвященные пакту о ненападении с Польшей как с буферным государством на западной границе и новому покорению Белоруссии, прибалтийских государств, а также южных республик бывшего Советского Союза – Украины, Грузии, Армении и Молдовы.

Он торопливо проглатывал параграфы о восстановлении ядерного арсенала и нацеливании его на окружающих врагов.

Он сосредоточенно изучал страницы, описывающие участь Русской Православной Церкви и всех остальных религиозных конфессий.

Согласно этому манифесту, опозоренная и униженная армия, сейчас предающаяся мрачным раздумьям в своих палатках, будет перевооружена и оснащена, но не для обороны, а для новых завоеваний. Население возвращенных республик будет работать как при крепостном праве, производя продукты для русских хозяев. Контроль над ними будет осуществляться этническими русскими. проживающими на этих территориях, под эгидой главного правителя из Москвы. Государственная дисциплина будет обеспечиваться «черной гвардией», численность которой возрастет до двухсот тысяч человек. Они также будут подвергать специальной обработке антиобщественные элементы – либералов, журналистов, священников, геев и евреев.

Документ также обещал дать ответ на загадку, мучившую Макдоналда и других людей: где кроется источник неограниченных финансовых средств Союза патриотических сил?

После событий 1990 года криминальный мир России представлял собой огромную сеть различных банд, которые поначалу вели жестокие войны за сферы влияния, оставляя на улицах десятки убитых бандитов. С 1995 года началась тенденция к объединению. К. 1999 году территория от западной границы России до Урала принадлежала четырем крупным криминальным консорциумам; самый мощный из них назывался «Долгорукий» и обосновался в Москве. Если можно было верить документу, лежащему перед Макдоналдом, то именно эти криминальные группировки финансировали СПС, рассчитывая в будущем на вознаграждение, уничтожение всех остальных банд и поддержание собственного главенствующего положения.

В пять часов утра, перечитав документ в пятый раз, Джок Макдоналд закрыл «Черный манифест». Он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Он давно отказался от курения, но сейчас ему хотелось затянуться.

Наконец он поднялся, запер документ в сейф и вышел из посольства. В полутьме, стоя на набережной, он смотрел через реку на кремлевские стены, в тени которых сорок восемь часов назад, глядя на посольство, сидел старик в потертой шинели.

Считается, что шпионы не религиозные люди, но внешность и профессия могут быть обманчивы. В горной Шотландии у аристократии существует древняя традиция глубокой приверженности к католической вере. В 1745 году эрлы и бароны вместе с членами своих кланов встали под знамена Красавчика, принца Чарли, католика, чтобы через год быть разбитыми на поле брани под Каллоденом.

Шеф отделения происходил из мест. где придерживались этой традиции. Его отец был Макдоналдом из Фассфернов, а мать, отпрыск дома Фрейзера Ловатского, воспитала его в этой вере. Он двинулся вперед. Вниз по набережной к Большому Каменному мосту, через него к собору Василия Блаженного. Он обогнул здание с луковками-куполами и направился через просыпающийся центр города к Новой площади.

Проходя Новую площадь, он заметил, как начали образовываться первые ранние очереди у кухонь с бесплатным супом. Одна стояла как раз за площадью, где когда-то царствовал Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза.

Несколько иностранных благотворительных организаций участвовали в оказании помощи России, как и Организация Объединенных Наций, но на менее официальной основе; Запад жертвовал России так же щедро, как ранее румынским приютам и боснийским беженцам. Но задача оказалась трудновыполнимой, потому что обездоленные шли в столицу со всей страны, их хватала, изгоняла милиция, но они появлялись снова, к ним присоединялись все новые и новые несчастные.

Они стояли в предрассветной полутьме, старые и оборванные, женщины с младенцами на руках, крестьяне, не изменившиеся с времен Потемкина – столь же покорные и терпеливые. В конце июля погода достаточно теплая, чтобы выжить. Но когда наступала зима, эти русские жгучие морозы… В предыдущем январе было плохо, а что касается будущего… Подумав об этом, Джок Макдоналд покачал головой и пошел дальше.

Его путь привел к Лубянской площади, которая раньше называлась площадью Дзержинского. Здесь многие десятилетия простояла статуя Железного Феликса, ленинского сподвижника, впервые раскрутившего маховик террора ЧК. В дальнем конце площади располагалась громадная серо-коричневая глыба здания, известного просто как КГБ.

Позади здания КГБ находится пресловутая Лубянская тюрьма, где выбивалось бессчетное множество признаний и совершались казни. Позади тюрьмы есть две улицы. Большая Лубянка и Малая. Макдоналд направился на последнюю. На Малой Лубянке находится церковь Святого Людовика, куда ходят молиться многие дипломаты и немногочисленные русские католики.

В двухстах метрах отсюда, невидимые за зданием КГБ, на широких ступенях гигантского магазина «Детский мир», спали несколько бродяг.

Двое крепких мужчин, одетых в джинсы и кожаные куртки, подошли к входу в магазин и начали переворачивать спящих. На одном бездомном была старая военная шинель с несколькими медалями, прикрепленными к отвороту. Мужчины насторожились и снова наклонились над ним, чтобы, тряхнув, разбудить.

– Тебя зовут Зайцев? – резко спросил один из них. Старик кивнул. Другой, выхватив из кармана радиотелефон, нажал несколько цифр и что-то сказал. Через пять минут к тротуару подкатил «москвич». Два человека подтащили старика к автомобилю и бросили его на заднее сиденье, затем забрались в машину сами. Прежде чем его затолкали на сиденье, старик попытался что-то сказать, и во рту у него блеснули стальные зубы.

Машина помчалась вокруг площади, обогнула прекрасное здание, которое, прежде чем стать домом ужасов, было Всероссийской страховой компанией, и с ревом пронеслась по Малой Лубянке мимо стоявшего на тротуаре британского дипломата.

Макдоналд, которого впустил в церковь заспанный ризничий, прошел вдоль прохода и опустился на колени перед алтарем. Он взглянул вверх, а фигура распятого Христа смотрела вниз на него.

Молитва человека – очень личная вещь, но вот о чем молился Джок Макдоналд: «Дорогой Бог, я прошу тебя, пусть это будет фальшивкой. Ибо, если это не фальшивка, огромное черное зло снизойдет на нас».

Глава 4

Джок Макдоналд уже сидел за своим столом, когда начали появляться сотрудники посольства. Он не спал ночь, но по нему это трудно было заметить. Будучи щепетильным в отношении внешнего вида, он умылся и побрился в ванной для сотрудников на первом этаже и надел чистую рубашку, лежавшую в его столе.

Помощника Макдоналда Брюса «Грейси» Филдса разбудил телефонный звонок: ему велели явиться на работу к девяти часам. Хьюго Грей, спавший уже в своей постели, получил такой же приказ. В восемь Макдоналд попросил сотрудников службы безопасности, бывших старших армейских сержантов, подготовить «пузырь» для совещания в девять пятнадцать.

– Дело заключается в том, – объяснил Макдоналд своим коллегам, после того как они собрались в назначенное время, – что вчера ко мне поступил документ. Нет необходимости знакомить вас с его содержанием. Достаточно сказать, что, если это фальшивка или розыгрыш, мы просто теряем время. Если он подлинный, а я этого пока не знаю, то может оказаться важной информацией. Хьюго, расскажи «Грейси», с чего все началось.

Грей выложил все, что знал из рассказа Селии Стоун.

– Если б я жил в совершенном мире, – сказал Макдоналд, употребив свое любимое выражение, вызвавшее у молодых людей улыбку, которую они постарались скрыть, – я бы захотел выяснить: кто этот старик, каким образом к нему попал документ, который, возможно, является в высшей степени засекреченным, и почему он выбрал эту машину, чтобы положить его туда? Знал ли он Селию Стоун? Знал ли он, что это машина из посольства? А если знал, то почему нам? Между прочим, есть в посольстве кто-нибудь, умеющий рисовать?

– Рисовать? – переспросил Филдс.

– Чтобы создать картинку, портрет.

– Кажется, чья-то жена дает уроки рисования, – сказал Филдс. – Раньше работала в Лондоне иллюстратором детских книг. Замужем за кем-то из канцелярии.

– Проверить. Если это так, сведи эту женщину с Селией Стоун. А пока я поговорю с Селией сам. Еще два вопроса. Наш приятель может появиться снова, попытаться заговорить с кем-то из нас, болтаться около посольства. Я попрошу капрала Мидоуза и сержанта Рейнолдса следить за главными воротами. Если они заметят его, то обратятся к вам. Постарайтесь завести его в дом на чашку чая. И второе: он может попытаться повторить свои фокусы еще где-нибудь, и его арестуют. «Грейси», нет ли у тебя кого-нибудь в милиции?

Филдс кивнул. Из них троих он дольше всех работал в Москве и по приезде получил в наследство ряд незначительных информаторов в разных концах города, а нескольких нашел сам.

– Инспектор Новиков. Он работает в отделе убийств в главном здании МУРа на Петровке. Иногда бывает полезен.

– Поговори с ним, – сказал Макдоналд. – Ни слова о документах, брошенных в машину. Просто скажи, какой-то старый чудак пристает к нашим сотрудникам на улице, требуя, чтобы его принял посол. Нас это не очень беспокоит, но нам бы хотелось попросить его оставить нас в покое. Покажи ему портрет, если он у нас будет, но не отдавай насовсем. Когда ваша следующая встреча?

– У нас нет расписания, – ответил Филдс. – Я звоню ему из уличного автомата.

– О'кей, посмотри, не сможет ли он помочь. А я тем временем слетаю в Лондон на пару дней. «Грейси», ты остаешься на посту.

Приехавшую Селию Стоун встретили в холле, и она несколько удивилась, когда ее попросили пройти к Макдоналду, но не в его кабинет, а в конференц-зал "А". Она не знала, что эта комната защищена от прослушивания.

Макдоналд был очень любезен и проговорил с ней около часа. Он замечал каждую деталь, а она поверила его рассказу о том, что старик преследовал и других сотрудников своими требованиями встречи с послом. Не согласится ли она помочь составить портрет этого старого бродяги? Конечно, она попробует.

В сопровождении Хьюго Грея она провела весь обеденный перерыв с женой помощника начальника канцелярии, которая сделала портрет бродяги углем и карандашом, подчеркнув серебряным маркировочным фломастером три стальных зуба. Когда набросок был закончен, Селия кивнула и сказала:

– Это он.

После ленча Джок Макдоналд велел капралу Мидоузу взять оружие и ехать с ним в аэропорт Шереметьево. Он не думал, что его остановят по дороге, но все же существовала вероятность, что законные владельцы документа, лежащего в его кейсе, пожелают вернуть свою собственность. И из предосторожности он прикрепил кейс цепочкой к своему запястью и прикрыл блестящий металл легким летним плащом.

В любом случае внутри посольского «ягуара», выехавшего за ворота, ничего нельзя было рассмотреть. Он заметил неподалеку на Софийской набережной черную «чайку», но она явно не намеревалась следовать за «ягуаром», и он больше о ней не думал. А «чайка» ждала, когда появится маленький красный «ровер».

В аэропорту капрал Мидоуз проводил его до стойки, где дипломатический паспорт освобождал от всех проверок. Немного подождав в зале ожидания, Макдоналд сел в самолет британских авиалиний, вылетавший в Хитроу, и после того как аэробус оторвался от земли, он, с облегчением вздохнув, заказал джин с тоником.

Вашингтон, апрель 1985 года

Если бы архангел Гавриил спустился на Вашингтон, чтобы спросить резидента КГБ в советском посольстве, кого из сотрудников ЦРУ он хотел бы превратить в предателя и шпиона, полковник Станислав Андросов не медлил бы с ответом.

Он бы сказал: «Я хочу, чтобы это был шеф группы контрразведки, находящейся в ведении советского отдела оперативного управления».

Все разведывательные службы имеют группу контрразведчиков, работающих внутри их системы. Работа контрразведчиков, не прибавляющая им популярности среди коллег, заключается в слежке за всеми остальными. В нее входят три функции.

Контрразведка играет ведущую роль в работе с перебежчиками с вражеской стороны, стараясь определить, настоящий это перебежчик или внедряемый агент. Ложный перебежчик может принести какую-то правдивую информацию, но его основное задание – распространять дезинформацию или убеждать своих новых хозяев в том, что в их среде предателя нет, в то время как он есть, или любым способом вводить их в запутанные ситуации и загонять в тупик. Результатом работы умелой подсадной утки могут быть годы напрасной траты времени и труда.

Контрразведка проверяет также и тех из лагеря противника, кто соглашается на вербовку, но в действительности может оказаться двойным агентом. Двойной агент – это тот, кто делает вид, что завербован, но на самом деле сохраняет верность своей команде и действует по ее приказам. Он будет доставлять крупицы правдивой информации, чтобы укрепить доверие к себе, а затем подкинет настоящий яд, фальшивку от начала и до конца, и может вызвать панику среди людей, на которых, как предполагается, он работает.

И последнее: контрразведка должна следить, чтобы шпион не проник в ее собственные ряды.

Для выполнения этих задач контрразведчики должны иметь неограниченный доступ во все подразделения спецслужбы. Они могут потребовать досье на всех перебежчиков и их донесения за многие годы. Они могут изучать работу и то, как проходила вербовка любого агента, действующего в глубине территории противника. Контрразведка также вправе затребовать личное дело каждого сотрудника своего ведомства. И все это во имя проверки преданности и честности.

Благодаря строгому разделению и принципу «знать только то, что нужно» офицер разведки, ведущий одну или две «связи», может их выдать, но, как правило, он и понятия не имеет, чем заняты его коллеги. Только контрразведка имеет доступ ко всему. Вот почему полковник Андросов, если бы его спросили, выбрал бы шефа контрразведки в советском отделе. Контрразведчики должны быть самыми преданными из преданных.

В июле 1983 года шефом группы контрразведки в отделе СВ был назначен Олдрич Хейзен Эймс. В качестве такового он имел неограниченный доступ к двум вспомогательным службам: сектору СССР, ведавшему всеми агентами, работающими на США, но находящимися на территории СССР, и сектору внешних операций, ведавшему всеми агентами за пределами СССР.

16 апреля 1985 года, нуждаясь в деньгах, он вошел в советское посольство на Шестнадцатой улице в Вашингтоне, попросил, чтобы его принял полковник Андросов, и предложил свои услуги в качестве шпиона в пользу России. За пятьдесят тысяч долларов.

Он принес с собой некоторые вещественные доказательства своей искренности. Во-первых, он сообщил имена трех русских, обратившихся в ЦРУ с предложением работать на США. Впоследствии он скажет, что они, вероятно, были двойными агентами, то есть ненастоящими. Как бы там ни было, об этих джентльменах никто больше не слышал. Он также принес список персонала ЦРУ для внутреннего пользования, где подчеркнул собственное имя в доказательство того, что он именно тот, за кого себя выдает. Затем он вышел и второй раз прошел перед камерами ФБР, снимающими въезд во двор. Пленку так никто и не просмотрел.

Через два дня он получил свои пятьдесят тысяч долларов. Это было только начало.

Самый опасный предатель за всю историю Америки со времен Бенедикта Арнольда начал свою деятельность.

Впоследствии аналитики будут ломать голову над двумя загадками. Первая: каким образом такой явно несоответствующий, не справляющийся с работой, злоупотребляющий алкоголем неудачник сумел подняться по служебной лестнице до положения, подразумевающего полное доверие? Вторая: каким образом, когда уже в декабре этого года старшие чины подозревали, что где-то среди них скрывается предатель, он сумел избежать разоблачения в течение следующих – драматических для ЦРУ – восьми лет?

Ответ на второй вопрос имеет десяток аспектов. Некомпетентность, апатия и самодовольство внутри ЦРУ, удачливость предателя, искусная дезинформационная кампания, проводимая КГБ для прикрытия своего «крота», еще большая апатия, щепетильность и леность в Лэнгли, прикрытие, дальнейшее везение предателя и, наконец, память о Джеймсе Энглтоне.

Одно время Энглтон возглавлял разведку в управлении; продвигаясь по службе, он стал легендой, а закончил свои дни душевнобольным, параноиком. Этим странным человеком, не имевшим ни личной жизни, ни чувства юмора, овладело убеждение, что в Лэнгли пробрался «крот» из КГБ под кодовым именем Саша. В фанатичных поисках этого несуществующего предателя он калечил карьеру офицерам, одному за другим, пока наконец не поставил на колени оперативное управление. Те, кто его пережил и занял к 1985 году высокие посты, приходили в ужас от мысли, что надо делать то, что необходимо делать, – тщательно искать настоящего «крота».

Что касается первой загадки, то ответ может быть найден в двух словах: Кен Малгрю.

За двадцать лет работы в ЦРУ, до того как он стал предателем, Эймс трижды получал назначения за пределы Лэнгли. В Турции шеф отделения считал его пустым местом, ветеран Дьюи Кларидж не выносил и презирал его с самого начала.

В Нью– Йорке же подвернулся счастливый случай, принесший ему славу. Хотя заместитель Генерального секретаря Организации Объединенных Наций Аркадий Шевченко работал на ЦРУ еще до приезда Эймса и его окончательный переход на сторону США в апреле 1978 года был организован другим офицером, Эймс курировал Шевченко перед этим. Уже к тому времени Эймс становился запойным пьяницей.

Его третье назначение, в Мексику, потерпело фиаско. Он постоянно был пьян, оскорблял коллег и иностранцев, падал на улице и его доставляла домой мексиканская полиция, всячески нарушал существующий порядок работы и никого не завербовал.

Доклады о работе Эймса на этих заграничных постах были ужасны. В одном из анализов большого спектра деятельности ЦРУ он занимал 198-е место в списке из 200 человек.

В нормальных условиях такая карьера никогда бы не привела к высокому посту. В начале восьмидесятых все старшие чины иерархии – Кэри Джордан, Дьюи Кларидж, Милтон Беарден, Гас Хатауэй и Пол Редмонд – считали его бесполезным. Но только не Кен Малгрю, ставший его другом и покровителем.

Именно он подчистил рабочие и аналитические доклады, подровнял дорожку и обеспечил своему протеже продвижение. В качестве начальника Эймса он не посчитался с возражениями и, возглавляя отдел служебных назначений, всунул Эймса в группу контрразведки.

Они были собутыльниками, запойными пьяницами. Подчас, приканчивая очередную бутылку, они начинали испытывать жалость к себе, а причину своих неудач оба видели в том, что управление всегда поступало с ними страшно несправедливо. Этот вывод, сделанный в пьяном угаре, стоил ЦРУ множества потерь.

Леонид Зайцев, Заяц, умирал, но не чувствовал этого. Он испытывал страшную боль. Ее он чувствовал.

Полковник Гришин верил в боль. Он верил в боль как в средство убеждения, в боль как пример для свидетеля и в боль как наказание. Зайцев согрешил, и полковник приказал, чтобы он полностью осознал значение боли, перед тем как умрет.

Допрос длился целый день, и необходимость применить силу не возникала, потому что он рассказал все, о чем его спрашивали. Большую часть времени Гришин оставался с ним наедине, не желая, чтобы охранники узнали, что именно было украдено.

Полковник попросил его – очень мягко – начать сначала, что он и сделал. Его заставляли повторять свой рассказ снова и снова, пока Гришин не убедился, что не пропущено ни одной детали. Да и рассказывать было почти нечего.

Только когда Зайцев объяснил, почему он это сделал, лицо полковника выразило недоверие.

– Пиво? Англичане дали тебе пиво ?

К полудню Гришин убедился, что узнал все. Есть шанс, размышлял он, что, столкнувшись с этим пугалом, молодая англичанка выбросит папку, но он не мог быть в этом уверен. Он отправил машину с четырьмя верными людьми к посольству ждать маленький красный автомобиль, затем следовать за ним до места, где живет хозяйка, а затем доложить.

В три часа он отдал последние приказания своим гвардейцам и уехал. В тот момент, когда он выезжал, аэробус «А-300» с эмблемой британских авиалиний на хвостовой части развернулся над северным районом Москвы и взял курс на запад. Гришин не обратил на это внимания. Он приказал водителю отвезти его в особняк около Кисельного бульвара.

Их оставалось четверо. У Зайца подгибались ноги, поэтому двое держали старика, впиваясь пальцами несчастному в плечи. Третий стоял перед ним, а четвертый сзади. Они работали медленно, с усердием нанося удары.

На пальцах блестели тяжелые медные кастеты. Их удары отбили ему почки, разорвали печень и селезенку. Удар ногой превратил в месиво его старческие яички. Стоявший спереди бил по животу, затем перешел к груди. Старик дважды терял сознание, но ведро холодной воды снова приводило его в чувство, и боль возвращалась. Ноги отказали, и они поддерживали его легкое тело на цыпочках.

Дело шло к концу, ребра в костлявой груди треснули и разошлись, два из них глубоко впились в легкие. Что-то теплое, сладкое и липкое поднималось вверх по горлу, не давая ему дышать.

Поле зрения сузилось до узкого туннеля, и он видел не серые бетонные стены комнаты позади лагерного арсенала, а яркий солнечный день, песчаную дорогу и сосны. Он не видел говорящего, но голос звучал у него в ушах: «Давай, приятель, выпей пива… пей пиво».

Свет потускнел, но он все еще слышал голос, повторявший: «Выпей пива, пей пиво…» И свет погас навсегда.

Вашингтон, июнь 1985 года

Через два месяца, сразу после того как получил оплату в пятьдесят тысяч долларов наличными, Олдрич Эймс за один-единственный день почти разрушил весь Советско-Восточноевропейский отдел оперативного управления ЦРУ.

Прежде чем уйти на обеденный перерыв, заполучив совершенно секретные файлы 301, он смахнул со своего стола семь фунтов секретных документов и телеграфных сообщений в два магазинных пластиковых пакета. Прихватив их с собой, он прошел по извилистым коридорам к лифту, спустился на первый этаж и, опустив в турникет свою пластиковую карточку с отметкой «отдел разведки», вышел из здания. Ни один из охранников не остановил его, чтобы спросить, что у него в пакетах. Сев в машину на огромной парковочной площадке, он за двадцать минут добрался до Джорджтауна – фешенебельного района Вашингтона, знаменитого своими ресторанами европейской кухни.

Войдя в бар-ресторан «Чадвик», расположенный у набережной, он встретился со связным, выбранным для него полковником Андросовым, который как резидент КГБ знал, что за ним самим будут следить сыщики ФБР. Связным был рядовой советский дипломат по фамилии Чувакин.

И все, что принес, Эймс передал русскому. Он даже не назвал цену. Когда наступит время говорить о ней, сумма будет огромной. Это всего лишь начало. Последующие выплаты сделают его миллионером, рассчитывал Эймс. И не ошибся. Русские, обычно прижимистые, когда дело касалось ценной твердой валюты – долларов, никогда не торговались с ним. Они знали, что напали на золотую жилу.

Из «Чадвика» пакеты отправились в посольство, а оттуда в Ясенево, в штаб-квартиру Первого главного управления. Там аналитики не поверили своим глазам.

Удача вознесла Андросова к небесам, а Эймса сделала звездой на этом небосводе. Глава ПГУ генерал Владимир Крючков, которого не доверявший никому Андропов использовал в качестве своего осведомителя и который постепенно добрался до верхов, тотчас же приказал сформировать сверхсекретную группу. Это подразделение освобождалось от всех прочих заданий и должно было заниматься исключительно информацией, поступавшей от Эймса. Эймсу присвоили кодовое имя «Колокол», и так же стала именоваться эта оперативная группа.

В пакетах, переданных Чувакину, находились описания четырнадцати агентов – почти всех агентов отдела СВ, работающих на территории СССР. Их настоящие имена не указывались. но в этом и не было нужды.

Любой контрразведчик, знающий, что внутри его собственной сети завелся «крот», быстро вычислит, кто этот человек, если ему скажут, что этого человека завербовали в Боготе, затем он работал в Москве, а теперь служит в Лаосе. Для этого достаточно проверить послужные списки коллег.

Позднее один из старших офицеров ЦРУ подсчитал, что сорок пять операций против КГБ провалились после лета 1985 года. Ни один агент высокого класса, работавший на ЦРУ, чье имя содержалось в файлах 301, после весны 1986 года не действовал.

Прибыв в аэропорт Хитроу к вечеру, Джок Макдоналд отправился прежде всего в главное здание Интеллидженс сервис на Воксхолл-кросс. Он устал, хотя и рискнул немного подремать в самолете, и мысль поехать в свой клуб, чтобы принять там ванну и как следует выспаться, соблазняла его. Он не мог поехать домой, потому что свою квартиру в Челси они с женой сдали на время командировки в Москву.

Но он хотел, чтобы папка, лежавшая в его прикованном к запястью кейсе, оказалась в здании штаб-квартиры. Только после этого он сможет расслабиться. Служебная машина, встретившая его в Хитроу, доставила его к громадине из песчаника и зеленого стекла на южном берегу Темзы, где теперь находилась Интеллидженс сервис, с тех пор как восемь лет назад переехала из ветхого старого Сенчури-Хауса.

Пройдя с помощью молодого и энергичного стажера, сопровождавшего его от аэропорта, через системы безопасности при входе, он наконец положил папку в сейф шефа русского отдела. Коллега тепло принял Макдоналда, хотя и не скрывал любопытства.

– Выпьете? – спросил Джеффри Марчбэнкс, кивая в сторону отделанного деревянными панелями канцелярского шкафа, в котором, как обоим было известно, находился бар.

– Хорошая идея. День выдался длинным и тяжелым. Скотч.

Марчбэнкс открыл дверцу шкафа и окинул взглядом его содержимое. Мавдоналд, будучи шотландцем, употреблял напиток своих предков в чистом виде. Начальник отдела налил двойную порцию «Макаллана» и, не добавляя льда, протянул Макдоналду.

– Знал, конечно, что вы приезжаете, но не знал зачем. Расскажите.

Макдоналд изложил всю историю с самого начала.

– Это, должно быть, шутка, – наконец сказал Марчбэнкс.

– На первый взгляд – да, – согласился Макдоналд. – Но тогда это самая чертовски грубая шутка из всех, с которыми я сталкивался. И кто шутник?

– Политические противники Комарова, надо полагать.

– Их у него достаточно, – сказал Макдоналд. – Но способ передачи… Словно нарочно напрашивались на то, чтобы документ выбросили не читая. Просто повезло, что молодой Грей нашел его.

– Ладно, теперь надо прочитать его. Полагаю, вы уже прочитали?

– Занимался этим всю вчерашнюю ночь. Как политический манифест он… неприятен.

– Конечно, на русском?

– Да.

– М-м-м… Боюсь, мой русский недостаточно хорош для этого. Нам потребуется перевод.

– Я предпочел бы перевести сам, – сказал Макдоналд. – На тот случай, если это не шутка. Вы поймете почему, когда прочитаете.

– Хорошо, Джок. Ваше право. Что вам нужно?

– Сначала в клуб. Ванна, бритье, ужин и сон. Затем, около полуночи, возвращаюсь сюда и работаю до утра, пока не начнется рабочий день. И тогда мы встречаемся снова.

Марчбэнкс кивнул:

– Ладно. Вам лучше занять этот кабинет. Я предупрежу службу безопасности.

Когда на следующее утро около десяти часов Джеффри Марчбэнкс вошел в свой кабинет, он застал Джока Макдоналда лежащим, вытянувшись во весь рост, на диване, в ботинках, но без пиджака и с развязанным галстуком. На столе рядом с черной папкой лежала стопка белых листов.

– Вот, – сказал он. – На языке Шекспира. Между прочим, дискета все еще в компьютере, ее надо вынуть и надежно закодировать.

Марчбэнкс кивнул, приказал принести кофе, надел очки и погрузился в чтение. Через некоторое время он взглянул на Макдоналда.

– Этот человек, бесспорно, сумасшедший.

– Если это написано Комаровым, то да. Или очень плохой. Или то и другое. В любом случае он потенциально опасен. Читайте дальше.

Марчбэнкс продолжил чтение. Закончив, он раздул щеки и с силой выпустил воздух.

– Это наверняка шутка. Никто, кто серьезно так думает, никогда бы не записал это.

– Если только он не собирался ограничиться самым узким кругом своих фанатических соратников, – предположил Макдоналд.

– Значит, украли?

– Возможно. Возможно, подделка. Фальшивка. Но кто этот бродяга, к которому попал документ? Мы не знаем.

Марчбэнкс задумался. Он понимал, что манифест может оказаться фальшивкой. Если они примут его всерьез, это принесет СИС большие неприятности. А вдруг он все-таки подлинный? Тогда неприятности будут еще больше, если они не примут его всерьез.

– Я думаю, – произнес он наконец, – что нужно показать его куратору и, может быть, даже шефу.

Куратор Восточного полушария Дейвид Браунлоу принял их в двенадцать часов, а шеф пригласил всех троих на ленч в его отделанной деревом столовой на последнем этаже с широким видом на Темзу и Воксхолл-Бридж в тринадцать пятнадцать.

Сэру Генри Кумсу было около шестидесяти, и шел последний год его пребывания на посту шефа Интеллидженс сервис. Как и его предшественники, он прошел все ступени служебной лестницы и получил награды за заслуги в период «холодной войны», закончившейся десять лет назад. В отличие от ЦРУ, чьи директора назначались по политическим мотивам и не всегда оказывались способными людьми, Интеллидженс сервис за тридцать лет сумела убедить премьер-министров назначать им шефа, прошедшего огонь, воду и медные трубы.

И это оправдало себя. После 1985 года три сменявших друг друга директора ЦРУ признавались, что им почти ничего не было известно об истинном масштабе дела Эймса, пока они не прочитали о нем в газетах. Генри Куме пользовался доверием своих подчиненных и знал о них все, что ему было нужно. А им было известно, что он знает все.

Он читал документ, медленно отпивая из стакана минеральную воду. Но читал он быстро и сразу схватывал суть.

– Тебе, наверное, ужасно надоело, Джок, но расскажи еще раз.

Он внимательно выслушал, задал два коротких вопроса и кивнул.

– Твоя точка зрения, Джеффри?

После начальника русского отдела он спросил Браунлоу, куратора. Все высказались примерно одинаково. Правда ли это? Необходимо это узнать.

– Меня удивляет вот что, – сказал Браунлоу. – Если это действительно политическая программа Комарова, почему он ее записал? Всем известно, что даже самые совершенно секретные документы могут быть украдены.

Обманчиво кроткие глаза сэра Генри Кумса устремились на московского резидента.

– Какие-нибудь соображения, Джок?

Макдоналд пожал плечами:

– Почему люди записывают свои самые потаенные мысли и планы? Почему люди признаются в том, о чем нельзя сказать и на исповеди, в своих личных дневниках? Почему люди ведут записи невероятно интимного характера? Почему такие серьезные службы, как наша, хранят сверхсекретный материал? Возможно, он предназначается для инструктажа своего очень узкого круга. Или, возможно, это фальшивка, имеющая целью навредить данному человеку. Не знаю.

– А, вот вы и сказали, – произнес сэр Генри. – Не знаем. Но, прочитав, я подумал, что мы все согласимся, что должны узнать. Вопросов так много. Как, черт побери, получилось, что это записано? Действительно ли это работа Игоря Комарова? Является ли этот ужасающий поток безумия тем, что он намерен осуществить, когда придет к власти? Если все так, то как документ украли, кто украл и почему подбросили нам? Или это фальшивка? – Он помешал свой кофе и с глубоким отвращением посмотрел на документы – манифест и перевод Макдоналда. – Сожалею, Джок, но мы должны получить ответы на эти вопросы. Я не могу отвезти его вверх по реке, пока мы все не узнаем. Возможно, даже и тогда не смогу. Ответы в Москве, Джок. Не знаю, как ты собираешься сделать это, но у нас должна быть полная ясность.

Перед шефом CMC, как и перед его предшественниками, стояли две задачи. Первая – профессиональная: руководить секретной разведывательной службой на благо своей нации, что он делал весьма умело. Вторая – политическая: согласовывать свои действия с объединенным разведывательным комитетом, высшей кастой главных клиентов СИС, с министерством иностранных дел, что не всегда было легко, сражаться за бюджет с кабинетом министров и находить друзей в среде политиков, составлявших правительство. Задача была многосторонней и не для слабых или глупых.

И Генри Кумсу меньше всего на свете хотелось выступать с несколько сомнительным рассказом о бродяге, бросившем в машину дипломата самого низкого ранга какую-то папку, да еще с отпечатками чьих-то подошв на ней, в которой содержалась сомнительной подлинности программа психопатически-жестоких действий. Он сгорит в ярком пламени – он знал это.

– Я отправлюсь сегодня, шеф.

– Глупости, Джок, у тебя было две ужасных ночи подряд. Сходи куда-нибудь развлекись, поспи часов восемь. Завтра улетишь первым же рейсом обратно в страну казаков. – Он взглянул на часы. – А сейчас, с вашего позволения…

Трое гуськом вышли из столовой. Макдоналд так и не попал ни в театр, ни на восемь часов в постель. В кабинете Марчбэнкса его ожидало сообщение, только что принесенное от шифровальщиков. Квартиру Селии Стоун взломали и все перевернули вверх дном. Она вернулась домой после ужина и застала двоих мужчин в масках, они ударили ее ножкой стула. Она сейчас в госпитале, но жизнь ее вне опасности.

Марчбэнкс молча протянул полоску бумаги Макдоналду.

– О черт, – произнес он, прочитав.

Вашингтон, июль 1985 года

Поступившая информация, как часто происходит в мире шпионажа, на первый взгляд была косвенной, получена из третьих рук, и казалось, что на нее не стоит тратить время.

Американец, добровольно работавший по программе ЮНИСЕФ в марксистско-ленинской Республике Южный Йемен, приехал в Нью-Йорк в отпуск и ужинал вместе со своим школьным товарищем, который работал в ФБР.

Обсуждая обширную программу военной помощи, предложенную Южному Йемену Москвой, сотрудник ООН рассказал о том, как однажды вечером в баре «Рок-отеля» в Адене он разговорился с майором русской армии.

Как и большинство русских в Йемене, тот совершенно не говорил по-арабски, а с гражданами бывшей британской колонии общался на английском. Американец, сознавая непопулярность Соединенных Штатов в Южном Йемене, обычно выдавал себя за швейцарца. Так он и сказал русскому.

Русский все больше и больше пьянел и внезапно разразился обличительной речью против руководства своей страны. Майор обвинял его во всеобщей коррупции, преступной бесхозяйственности и в полном пренебрежении к интересам своего народа при оказании материальной помощи странам третьего мира.

Рассказав эту историю как застольный анекдот, добровольный помощник мог бы забыть о ней, если бы сотрудник ФБР не упомянул об их встрече в беседе с другом из нью-йоркского отделения ЦРУ.

Человек из ЦРУ, проконсультировавшись со своим шефом, устроил еще один ужин, на котором щедро лилось вино. Провоцируя, человек из ЦРУ выразил сожаление, что русские делают большие успехи в укреплении дружбы с народами стран третьего мира, особенно на Ближнем Востоке.

Стремясь показать, что он знает ситуацию лучше, сотрудник ЮНИСЕФ заявил, что это совсем не так; он лично убедился, что у русских появляется ненависть к арабам и что у них опускаются руки от неспособности арабов овладеть самой простой техникой. Русских раздражает, что арабы ломают и крушат все. что им дают.

– Примером может быть страна, откуда я только что вернулся… – добавил сотрудник ЮНИСЕФ.

Когда ужин закончился, человек из ЦРУ имел полное представление о большой группе советских военных советников, с ума сходивших от неудовлетворенности и не видевших смысла в своем присутствии в Южном Йемене. Он также получил подробное описание майора, которому до смерти все надоело: высокий, мускулистый, с несколько восточным типом лица. И его фамилию: Соломин.

Донесение ушло в Лэнгли и легло на стол начальника отдела СВ, который обсудил его с Кэри Джорданом.

– Может быть бесполезно и может быть опасно, – три дня спустя говорил заместитель директора по оперативной работе Джейсону Монку. – Но как ты думаешь, не стоит ли тебе слетать в Южный Йемен и поговорить с майором Соломиным?

Монк провел долгие консультации с секретными экспертами по Ближнему Востоку и скоро понял, что Йемен – твердый орешек. Соединенные Штаты находились в глубокой немилости у коммунистического правительства, которое ревностно обхаживала Москва. Несмотря на это, там, кроме русских, существовала удивительно большая иностранная колония. В нее входили сотрудники трех организаций: ФАО, помогавшей сельскому хозяйству, ЮНИСЕФ – бездомным детям и ВОЗ, занимавшейся охраной здоровья.

Как бы хорошо человек ни владел иностранным языком, опасно выдавать себя за представителя другой нации – всегда можно столкнуться с тем, для кого этот язык родной. Монк тоже решил не прикидываться англичанином, потому что любой британец через пару минут почувствует разницу. То же и с французским языком.

Но Соединенные Штаты являлись главным казначеем ООН и имели влияние, как скрытое, так и явное, в ряде ее организаций. Поиски показали, что в Адене в миссии ООН по продовольствию и сельскому хозяйству не было ни одного испанца. Создали новую должность и решили, что Монк поедет в Аден в октябре с визой сроком на один месяц в качестве проверяющего инспектора из штаб-квартиры ФАО в Риме. Согласно документам, его имя будет Эстебан Мартинес Лорка. В Мадриде признательное испанское правительство выдало ему подлинные бумаги.

Джок Макдоналд прибыл в Москву слишком поздно, чтобы сразу навестить Селию Стоун в больнице, но он появился там на следующее утро. Помощник пресс-атташе была в бинтах, слаба, но могла говорить.

Она вернулась домой в обычное время, слежки за собой не заметила. Но ведь ее к этому не готовили. Проведя дома три часа, она отправилась поужинать с подружкой из канадского посольства. Возвратилась приблизительно в 23.30. Воры, должно быть, услышали, как она отпирает замок, потому что, когда она вошла, было тихо. Она включила свет в передней и заметила, что дверь в гостиную открыта, а в комнате темно. Ей показалось это странным, потому что она оставила горевшую лампу. Окна гостиной выходят в центральный двор, и свет за занавесками означал, что кто-то дома. Она подумала, что перегорела лампочка.

Она подошла к двери в гостиную, и из темноты на нее набросились две фигуры. Одна взмахнула чем-то и ударила ее по голове. Падая на пол, она полууслышала, полупочувствовала, как двое мужчин перескочили через нее и побежали к входной двери. Она потеряла сознание. Когда пришла в себя – Селия не знала, сколько прошло времени, – она подползла к телефону и позвонила соседу. Затем снова потеряла сознание и очнулась уже в больнице. Больше ничего она рассказать не могла.

Посол выразил свой протест Министерству иностранных дел, там подняли шум и нажаловались в Министерство внутренних дел. Те приказали Московской прокуратуре прислать лучшего следователя. Полный отчет будет подготовлен очень скоро, насколько это возможно. В Москве это означало: не переводя дыхания.

В сообщении в Лондон была одна ошибка. Селию ударили не ножкой стула, а небольшой фарфоровой статуэткой. Она разбилась. Будь она металлической, Селии не было бы в живых.

Макдоналд отправился на квартиру к Селии. Там находились русские детективы, и они охотно отвечали на вопросы британского дипломата. Два милиционера, дежуривших у въезда во двор, не пропускали ни одной русской машины, так что злоумышленники, должно быть, пришли пешком. Милиционеры не видели никого, кто бы прошел мимо них. Они бы так сказали в любом случае, подумал Макдоналд.

Дверь не была взломана, так что, вероятно, действовали отмычкой, если только у воров не было ключей, что маловероятно. Похоже, в эти трудные времена они искали валюту. Все это очень прискорбно. Макдоналд кивнул.

Про себя он думал, что незваными гостями могли оказаться черногвардейцы, но скорее всего это были уголовники, выполнявшие заказную работу. Или наемники из бывших кагэбешников. Московские домушники едва ли тронут дипломатические резиденции: слишком много осложнений. Автомобили, оставленные на улицах, – стоящая добыча, но отнюдь не охраняемые квартиры. Обыск произвели тщательно и профессионально, но ничего не пропало, даже бижутерия, лежавшая в спальне. Профессиональная работа – и ради только одной вещи, так и не обнаруженной. Макдоналд опасался худшего.

Когда он вернулся в посольство, ему пришла в голову одна мысль. Он позвонил в прокуратуру и спросил, не будет ли детектив, которому поручено это дело, так любезен зайти к нему. Инспектор Чернов пришел в три часа.

– Я, может быть, смогу вам помочь, – сказал Макдоналд.

Инспектор вопросительно поднял брови. – Был бы весьма благодарен.

– Наша молодая леди, мисс Стоун, сегодня утром чувствует себя лучше. Намного лучше.

– Очень рад.

– Настолько лучше, что сможет дать более или менее верное описание одного из напавших на нее. Она увидела его в свете, падающем из холла, чуточку раньше, чем он ударил ее.

– В ее первом показании говорится, что она не видела ни одного из них, – сказал Чернов.

– Память иногда возвращается в случаях, подобных этому. Вы видели ее вчера днем, инспектор?

– Да, в четыре часа. Она была в сознании.

– Но все еще в затуманенном сознании, полагаю. Сегодня утром ее сознание значительно прояснилось. Так вот, жена одного из наших сотрудников неплохо рисует. С помощью мисс Стоун она сумела сделать портрет.

Он через стол протянул нарисованный углем и карандашом портрет. Лицо инспектора просияло.

– Это исключительно важно, – сказал он. – Я распространю его в отделе по квартирным кражам. У человека такого возраста должно быть криминальное прошлое.

Он поднялся, чтобы идти. Макдоналд тоже встал.

– Очень приятно, что мог быть полезен, – сказал он.

Они пожали руки, и детектив ушел.

Во время ленча Селия и художница получили новые инструкции: они должны были рассказать другую историю. Не понимая причины, обе все же согласились подтвердить ее в случае, если инспектор Чернов обратится к ним с вопросами. Но он так и не обратился.

И ни в одном из отделов по квартирным кражам, разбросанных по всей Москве, никто не узнал лица на портрете. Но на всякий случай многие сотрудники милиции повесили его на стенах своих служебных помещений.

Москва, июнь 1985 года

Сразу же после получения щедрого дара Олдрича Эймса КГБ сотворил что-то совершенно невероятное.

Существует нерушимое правило в Большой игре: если служба неожиданно получает бесценного предателя в самом центре организации противника, то этого предателя должно оберегать. Так, если он раскрывает целую армию перебежчиков, то получившая информацию служба будет отлавливать этих перевертышей осторожно и не спеша, в каждом отдельном случае придумывая новый повод для ареста.

И только когда этот источник информации оказывается в безопасности и надежно защищен границей, выданных им агентов можно забрать всех сразу. Поступить иначе было бы равносильно помещению в «Нью-Йорк таймс» объявления во всю страницу: «Мы только что приобрели очень важного „крота“ прямо в центре вашей организации, и посмотрите, что он нам подарил».

Поскольку Эймс работал по-прежнему в самом центре ЦРУ, с перспективой прослужить еще добрый десяток лет, Первое главное управление предпочло бы не нарушать этих правил и арестовывать четырнадцать раскрытых перевертышей постепенно и осторожно. Но несмотря на слезные протесты, сотрудникам КГБ пришлось полностью подчиниться Михаилу Горбачеву.

Разбираясь в подарке из Вашингтона, группа «Колокол» сделала вывод, что в нескольких случаях по полученным данным легко можно опознать человека, в то время как в других для этого необходима долгая и тщательная проверка. Из тех, кого разоблачили сразу, многие все еще работали за границей, и их следовало осторожно заманить обратно домой, действуя так искусно, чтобы они ничего не заподозрили. На это могли уйти месяцы.

Один из четырнадцати долгое время был британским шпионом. Американцы не знали его имени, но Лондон передал Лэнгли его информацию, по которой ЦРУ могло кое-что вычислить. В действительности это был полковник КГБ, в начале семидесятых завербованный в Дании и двенадцать лет проработавший на британскую разведку. Хотя он находился под некоторым подозрением, тем не менее с поста резидента в советском посольстве в Лондоне он сам в последний раз приехал в Москву. Предательство Эймса только подтвердило подозрения русских.

Но полковнику Олегу Гордиевскому повезло. В июле, убедившись, что находится под тотальной слежкой, кольцо вокруг него сужается и арест неизбежен, он послал, как заранее было договорено, сигнал о помощи. Британская СИС организовала молниеносную операцию похищения – спортивного полковника подхватили прямо на улице, во время пробежки трусцой, и переправили в Финляндию. Позднее он отчитается на явочной квартире ЦРУ перед Олдричем Эймсом.

Джеффри Марчбэнкс раздумывал, нет ли способа помочь его коллеге в Москве в попытках определить подлинность «Черного манифеста».

Одной из трудностей задачи, стоящей перед Макдоналдом, было отсутствие подходов к Игорю Комарову лично. Марчбэнкс пришел к выводу, что тщательно подготовленное интервью с лидером Союза патриотических сил могло бы дать какой-то намек, не прячет ли человек, изображающий себя умеренным правым консерватором и националистом, под этой маской амбиции распоясавшегося нациста.

Он перебирал в памяти всех, кто сумел бы взять такое интервью. Прошлой зимой его пригласили на фазанью охоту, и среди гостей он видел вновь назначенного редактора ведущей британской ежедневной консервативной газеты. 21 июля Марчбэнкс позвонил редактору, напомнил об охоте на фазанов и договорился о ленче на следующий день в его клубе на Сент-ДжеЙмс-стрит.

Москва, июнь 1985 года

Бегство Гордиевского вызвало шумный скандал в Москве. Он произошел в последний день месяца в личном кабинете самого председателя КГБ на четвертом этаже главного здания на плошали Дзержинского.

В свое время этот мрачный кабинет был берлогой самых кровавых монстров из всех, что существовали когда-нибудь на планете. Здесь за Т-образным столом подписывались приказы, заставлявшие людей кричать под пытками, умирать от жары в пустынях или становиться на колени в холодном дворе и ожидать пистолетную пулю в голову.

Генерал Виктор Чебриков не обладал больше такой властью. Ситуация изменилась, и смертные приговоры теперь утверждались самим президентом. Но для предателей они будут подписаны, а сегодняшнее совещание подтвердит, что их будет еще немало.

Перед столом председателя КГБ в роли обвиняемого сидел начальник Первого главного управления Владимир Крючков. Это его люди покрыли себя позором. Обвинителем выступал начальник Второго главного управления, низенький, коренастый, с широкими плечами генерал Виталий Бояров, кипящий от ярости.

– Все это полный бардак! – гремел он. Даже среди генералов площадная брань служила доказательством солдатской неотесанности и рабоче-крестьянского происхождения.

– Такого больше не случится, – проворчал Крючков в свою защиту.

– Тогда давайте установим порядок, – сказал председатель. – которого будем придерживаться. На суверенной территории СССР предателей будет арестовывать и допрашивать Второе главное управление. Если еще выявят каких-то предателей, то так и сделаем. Понятно?

– Будут еще, – тихо сказал Крючков. – Еще тринадцать.

В комнате на некоторое время воцарилось молчание.

– Вы хотите нам что-то сообщить, Владимир Александрович? – тихо спросил председатель.

И тогда Крючков рассказал, что произошло шесть недель назад в ресторане «Чадвик» в Вашингтоне. Бояров присвистнул.

На той же неделе генерал Чебриков, возбужденный успехами своего ведомства, рассказал все Михаилу Горбачеву.

Тем временем генерал Бояров готовил свою комиссию «крысоловов» – группу, которая займется допросами предателей, как только они будут установлены при помощи полученных данных и арестованы. Возглавить группу, по его мнению, должен был особый человек. Его личное дело уже лежало на столе: полковник, всего сорок лет, но с опытом, специалист по допросам, никогда не терпевший неудачи.

Родился в 1945 году в Молотове, бывшей Перми, а теперь снова Перми – после 1957 года, когда соратник Сталина Молотов впал в немилость. Сын солдата, выжившего и с наградами вернувшегося с войны.

Маленький Толя вырос в северном невзрачном городе под строгим контролем официальной идеологии. В записях указывалось, что его фанатик-отец ненавидел Хрущева за разоблачение Сталина, своего героя, и что сын унаследовал и сохранил все отцовские убеждения.

В 1963 году, восемнадцати лет, его призвали в армию и направили в войска Министерства внутренних дел. Эти войска предназначались для охраны тюрем, лагерей и исправительных учреждений и использовались для подавления волнений, восстаний. Молодой солдат чувствовал себя на этой службе как рыба в воде.

Во внутренних войсках господствовал дух репрессий и тотальной слежки. И юноша так хорошо проявил себя, что получил редкую награду – направление в Ленинградский военный институт иностранных языков. Это была «крыша» для училища КГБ, известного в управлении как «Кормушка», потому что из нее постоянно подпитывались кадры. Выпускники «Кормушки» прославились своей жестокостью, профессионализмом и преданностью. Молодой человек снова прекрасно себя проявил и опять получил вознаграждение.

На сей раз это было назначение в Московское областное отделение Второго главного управления, где он провел четыре года, приобретя прекрасную репутацию как толковый референт, добросовестный следователь и жесткий специалист по ведению допросов. И действительно, он настолько преуспел в этом деле, что написал работу, получившую высокую оценку и обеспечившую ему перевод в штаб-квартиру Второго главного управления.

С тех пор он не выезжал из Москвы, покидая штаб-квартиру только при работе против ненавистных американцев, держа под наблюдением их посольство и устраивая слежку за дипломатическим персоналом. Одно время он целый год проработал в следственном отделе, прежде чем перейти обратно во Второе главное управление. Старшие офицеры и инструкторы не поленились отметить в его личном деле его страстную ненависть к англоамериканцам, евреям, шпионам и предателям, а также необъяснимую, но в рамках допустимого, жестокость при допросах.

Генерал закрыл досье и улыбнулся. Он нашел своего человека. Если требуются быстрые результаты, то полковник Анатолий Гришин – именно тот, кто ему нужен.

Из оставшихся тринадцати повезло одному – или он оказался достаточно ловок. Сергей Бохан был офицером советской военной разведки, работавшим в Афинах. Ему срочно приказали вернуться в Москву на основании того, что у сына сложности с экзаменами в военной академии, где тот учился. Однако через друзей он узнал, что сын учится прекрасно. Нарочно опоздав на заказанный рейс домой, он обратился в отделение ЦРУ в Афинах, и его поспешно вывезли оттуда.

Остальные двенадцать были схвачены. Некоторые на территории СССР, другие за границей. Последним приказали вернуться под различными предлогами, которые все были ложными. Всех арестовали сразу же по прибытии.

Бояров сделал правильный выбор: все двенадцать были добросовестно допрошены, и все двенадцать сознались. Альтернативой для них был только еще более добросовестный допрос. Двое через несколько лет бежали из лагеря и теперь живут в Америке. Остальные десять прошли через пытки и были расстреляны.

Глава 5

Примерно посередине Сент-Джеймс, небольшой, с односторонним движением улицы, ведущей к северу, находится ничем не отличающийся от других серый каменный дом с синей дверью. На доме нет вывески. Для тех, кто знает, что это за дом, найти его не составляет труда; те же, кто не знает, не испытывают побуждения войти в него и проходят мимо. «Брукс клаб» не афиширует себя.

Однако это любимое местечко, куда заходят промочить горло чиновники из Уайтхолла, находящегося неподалеку. И здесь 22 июля Джеффри Марчбэнкс встретился за ленчем с редактором «Дейли телеграф».

Брайану Уортингу было сорок восемь, и два года назад, проработав журналистом более двадцати лет, он получил предложение канадского владельца Конрада Блэка уйти из «Таймс» и занять освободившееся редакторское кресло. Его биография была биографией иностранного и военного корреспондента. В молодости он участвовал в освещении кампании на Фолклендах, его первой настоящей войны, а позднее в Персидском заливе, в 1990-1991 годах.

Марчбэнкс заказал столик в углу, достаточно далеко от других, чтобы его не подслушали. Не то чтобы кто-то мог даже и помыслить об этом – в «Бруксе» никому и в голову не придет подслушивать чей-то разговор, – но от старых привычек трудно отказаться.

– Кажется, я говорил у Спурнула, что работаю в министерстве иностранных дел, – сказал Марчбэнкс, когда они приступили к креветкам в горшочках.

– Да, что-то вспоминаю, – подтвердил Уортинг. Он испытывал большие сомнения в том, стоило ли вообще принимать это приглашение. Его день, как всегда, начался в десять и закончится после захода солнца, и трата двух часов на ленч – а всего трех, если считать дорогу от Кэнари-Варф до Вест-Энда и обратно, – должна была окупиться.

– Так вот, по правде говоря, я работаю в другом здании, чуть дальше по набережной, если идти от Кинг-Чарльз-стрит, и на другой стороне, – объяснил Марчбэнкс.

– А-а, – произнес редактор. Он знал все о Воксхолл-кросс, хотя никогда там не был. Возможно, ленч кое-что все-таки даст.

– Объект моего особого интереса – Россия.

– Не завидую вам, – сказал Уортинг, уничтожая последнюю креветку на тонком ломтике черного хлеба. Крупный мужчина, отличающийся большим аппетитом. – Катится к черту от нищеты, я полагаю.

– Что-то в этом роде. После смерти Черкасова следующим событием, кажется, станут приближающиеся президентские выборы.

Оба помолчали, пока молодая официантка ставила на стол бараньи котлеты с овощным гарниром и графин кларета – клиентам от ресторана. Марчбэнкс разлил вино.

– Это ясно само собой, – заметил Уортинг.

– Именно такова наша точка зрения. Коммунисты выдохлись за эти годы, чтобы вернуться к власти, а реформаторы дезорганизованы. И кажется, ничто не помешает Комарову стать президентом.

– А что, это так плохо? – спросил редактор. – Последний раз, когда я видел его, он, казалось, говорил разумные вещи. Исправить положение с валютой, остановить сползание к хаосу, прижать мафию. Все в таком роде.

Уортинг гордился прямотой своих высказываний, и порой его речь звучала резко.

– Вы абсолютно правы, звучит прекрасно. Но в нем все еще много загадочного. Что в действительности он намеревается делать? Каким именно образом он намерен это делать? Он заявляет, что презирает иностранные кредиты, но как он собирается обойтись без них? Точнее, не попытается ли он ликвидировать долги России, расплатившись ничего не стоящими рублями?

– Не посмеет, – сказал Уортинг. Он знал, что «Телеграф» имеет своего постоянного корреспондента в Москве; правда, в течение некоторого времени он не получал ни строчки о Комарове. Вполне возможно, что этот ленч не будет пустой тратой времени.

– Думаете, не посмеет? – возразил Марчбэнкс. – Мы не уверены. Некоторые его выступления звучат довольно экстремистски, в то время как в частных беседах он убеждает своих собеседников, что он вовсе не такой страшный. Какой же он на самом деле?

– Я мог бы попросить нашего человека в Москве взять у него интервью.

– Боюсь, едва ли ему предоставят такую возможность, – предположил разведчик. – Думаю, почти каждый аккредитованный в Москве корреспондент регулярно обращается к нему с такой просьбой. Он дает интервью исключительно редко, и подразумевается, что он ненавидит иностранную прессу.

– Послушайте, я вижу, у них есть паточный пирог, – сказал Уортинг. – Я закажу себе. – Британцы среднего возраста испытывают большое удовольствие, когда им удается поесть что-нибудь из того, чем их кормили в детском саду. Официантка принесла паточный пирог для них обоих. – Итак. как же подобраться к этому человеку? – спросил Уортинг.

– У него есть молодой советник по связям с общественностью, к чьим советам он, кажется, прислушивается. Борис Кузнецов. Очень умен, получил образование в одном из американских колледжей Айви Лиг. И если существует ключ к Комарову, то это он. Нам известно, что он читает западную прессу каждый день и особенно любит статьи вашего Джефферсона.

Марк Джефферсон был сотрудником и постоянным автором статей на развороте «Телеграфа». Он писал о политике, внутренней и внешней, выступал как прекрасный полемист и ярый консерватор.

Уортинг медленно жевал кусок своего паточного пирога.

– Это мысль, – наконец произнес он.

– Видите ли, – сказал, оживляясь от удачи, Марчбэнкс, – постоянных корреспондентов в Москве на пенс пара. Но известный очеркист, приезжающий для создания настоящего портрета будущего вождя, человека будущего и прочая чушь, – это может их заинтересовать.

Уортинг задумался.

– Может быть, нам следует подумать о статьях-портретах всех троих кандидатов? Так сказать, для баланса.

– Прекрасная идея, – подхватил Марчбэнкс, который вовсе так не думал. – Но Комаров – это тот, кто привлекает людей тем или иным образом. Другие два – ничтожества. Послушайте, а не подняться ли нам выпить кофе?

– Да, неплохая идея, – согласился Уортинг, когда они уселись в верхней гостиной под старинным портретом. – Очень тронут вашей заботой о тираже нашей газеты. Так какие вопросы, по вашему мнению, ему следует задать?

Марчбэнкс улыбнулся, взглянув на редактора.

– Ладно. Да, мы действительно хотели бы получить ответы на некоторые вопросы, чтобы доложить нашему начальству. Но мы бы предпочли, чтобы этого в статье не было. В России тоже, вероятно, читают «Телеграф». Каковы истинные намерения этого человека? Что будет с национальными этническими меньшинствами? В России их десять миллионов, а Комаров – русский националист. Как он на деле собирается возродить былую славу России? Одним словом, этот человек – маска. А что прячется под этой маской? Нет ли секретной программы?

– А если и есть, – задумчиво произнес Уортинг, – зачем ему говорить об этом Джефферсону?

– Никогда не знаешь наверняка. Люди увлекаются.

– А как добраться до этого Кузнецова?

– Ваш человек в Москве должен его знать. Личное письмо от Джефферсона будет, вероятно, воспринято благосклонно.

– Хорошо, – сказал Уортинг, спускаясь с Марчбэнксом по широкой лестнице в нижний зал. – Я уже мысленно вижу этот разворот. Неплохо. Если этому человеку есть что сказать. Я свяжусь с нашим корпунктом в Москве.

– Если получится, я бы потом хотел поговорить с Джефферсоном.

– Выслушать отчет? Ха! Он, знаете ли, весьма колючий.

– Я постараюсь его умаслить.

На улице они расстались. Водитель Уортинга, заметив его, выехал с запрещенной парковки напротив Сантори и повез его назад к Кэнари-Варф. Разведчик после паточного пирога решил пройтись пешком.

Вашингтон, сентябрь 1985 года

Еще до того, как Эймс стал работать на КГБ, он просил назначить его шефом советской линии резидентуры ЦРУ в Риме. В сентябре 1985 года он узнал, что получил этот пост.

Это ставило его в затруднительное положение. Тогда он не знал, что КГБ собирается невольно подвергнуть его смертельной опасности, арестовав всех, кого он выдавал с такой поспешностью.

Назначение в Рим удалит его от Лэнгли, лишит доступа к файлам 301 и советскому отделу группы контрразведки, приданной к отделу СВ. С другой стороны, Рим считался приятным местом для проживания, а работа там – важной. Он посоветовался с русскими.

Они одобрили. Во-первых, их ожидали месяцы расследований, арестов и допросов. Объем сведений, предоставленных Эймсом, был настолько велик, что малочисленная группа «Колокол», работавшая над этими материалами в Москве, не могла обработать их быстро.

Тем временем Эймс подбросил еще кое-что. В пакетах, переданных связному Чувакину во второй и третий раз, содержались сведения буквально о каждом сотруднике в Лэнгли. Там были не только полные данные о должностях и успехах, но и их фотографии. Теперь КГБ мог найти этих сотрудников ЦРУ в любое время и в любом месте.

Русские также рассчитывали, что в Риме, в одной из ключевых групп отдела СВ, Эймс получит доступ ко всем операциям ЦРУ, включая совместные операции с союзниками по всему Средиземноморскому побережью от Испании до Греции.

К тому же в Риме сотрудникам КГБ будет намного проще связаться с Эймсом, чем в Вашингтоне, где всегда существовала опасность, что ФБР раскроет их связь. И они настаивали, чтобы он занял этот пост.

Итак, в сентябре Эймса отправили на курсы учить итальянский язык.

В Лэнгли полного значения катастрофы, надвигавшейся на управление, еще никто не сознавал. Да, потеряли контакт с двумя или тремя самыми лучшими агентами в России. Это беспокоило, но еще не пугало.

Среди личных дел, переданных КГБ Эймсом, находилось досье на молодого человека, только что переведенного в отдел СВ, которого Эймс характеризовал, поскольку новости распространялись подобно лесному пожару, как восходящую звезду. Его звали Джейсон Монк.

В этих лесах старик Геннадий собирал грибы уже много лет. Выйдя на пенсию, он пользовался бесплатными дарами природы как подспорьем к своей пенсии: свежие грибы он продавал лучшим ресторанам Москвы, а высушенные, в связках, – в немногие продолжавшие работать магазины деликатесов.

Главное в сборе грибов – встать рано утром, до восхода солнца, если можно. Они растут ночью, а после рассвета на них нападают мыши-полевки, белки и, что еще хуже, другие грибники. Русские любят грибы.

Утром 24 июля Геннадий взял велосипед, собаку и поехал из своей маленькой деревушки в лес, где, как ему было известно, грибы растут в изобилии. Он надеялся, пока не высохла роса, набрать полную корзину.

Лес, в который он отправился, находился рядом с Минским шоссе, по которому с ревом неслись грузовики на запад, к столице Белоруссии. Он въехал на опушку, оставил велосипед под деревом, взял плетеную корзину и углубился в лес. Прошло полчаса, корзина была уже наполовину наполнена, когда показалось солнце. И тут его собака, заскулив, бросилась к зарослям кустарника. Геннадий обучил дворнягу находить грибы по запаху – вероятно, пес почуял что-то стоящее. Приблизившись к месту, Геннадий почувствовал сладкий тошнотворный запах. Он сразу узнал этот запах. Разве не нанюхался он его за те годы, когда молодым солдатом, почти мальчишкой, прошел долгий путь от Вислы до Берлина?

Это был труп тощего старика, сплошь покрытый кровоподтеками. Глаза выклевали птицы. В каплях росы блестели три стальных зуба. Тело было обнажено до пояса, старая шинель валялась рядом. Геннадий снова принюхался. Должно быть, его бросили сюда несколько дней назад, подумал он.

Некоторое время Геннадий раздумывал. Он принадлежал к поколению, которое чтило гражданский долг, но грибы оставались грибами, а несчастному он уже ничем не мог помочь. В ста метрах за лесом по дороге с ревом проносились грузовики.

Он наполнил корзину и на велосипеде вернулся в деревню. Там он разложил свою добычу сушиться на солнце и отправился в сельсовет. Это была жалкая контора, но в ней имелся телефон.

Он набрал 02, и ему ответили с дежурного пульта управления милиции.

– Я нашел труп, – сказал он.

– Имя? – ответил голос.

– Откуда я знаю? Он мертвый.

– Не его, идиот, а твое.

– Вы хотите, чтобы я повесил трубку? – спросил Геннадий.

В ответ послышался вздох:

– Нет, не вешай. Просто скажи свое имя и где ты находишься.

Геннадий сказал. Дежурный быстро нашел место на карте. Оно находилось в Московской области, на самом западном ее краю, но все же под юрисдикцией Москвы.

– Подожди в сельсовете. К тебе выезжает офицер.

Прошло полчаса. Приехавший оказался молодым инспектором из военизированной группы. С ним в желто-синем джипе приехали еще двое милиционеров.

– Это ты нашел тело? – спросил лейтенант.

– Я, – ответил Геннадий. – Ладно, пошли. Где это?

– В лесу.

Геннадий чувствовал свою значимость, сидя в милицейском джипе. Они вылезли из машины там, где, как сказал Геннадий, надо идти через лес гуськом. Грибник узнал березу, под которой оставлял велосипед. Вскоре они почувствовали запах.

– Он там, – сказал Геннадий, указывая на заросли. – Давно лежит.

Три милиционера подошли к телу и оглядели его.

– Посмотри, нет ли чего в карманах брюк, – приказал офицер одному из своих людей. И другому: – Проверь шинель.

Тот, кому досталась короткая соломинка, зажав одной рукой нос, пошарил другой в карманах брюк. Ничего. Носком сапога он перевернул тело. Под ним были черви. Милиционер проверил задние карманы и отступил в сторону. Отрицательно покачал головой. Второй, отшвырнув шинель, сделал то же самое.

– Ничего? Никакого удостоверения личности? – спросил лейтенант.

– Ничего. Ни денег, ни носового платка, ни ключей, ни документов.

– Сбил и скрылся? – предположил один из милиционеров.

Они прислушались к шуму, доносившемуся с шоссе.

– Далеко дорога? – спросил офицер.

– Примерно метров сто, – ответил Геннадий.

– Водители обычно спешат. Они не станут тащить пострадавшего целых сто метров. Да здесь, в этих зарослях, и десяти метров достаточно. – Одному из милиционеров лейтенант приказал: – Дойди до дороги. Посмотри на обочине, нет ли покореженного велосипеда или разбитой машины. Он мог оказаться под обломками и доползти сюда. Оставайся там, останови машину и вызови «Скорую помощь».

Офицер по мобильному телефону вызвал следователя, фотографа и медэксперта. То, что он увидел, исключало естественные причины смерти. Он вызвал «Скорую» только для того, чтобы подтвердить, что человек мертв. Один милиционер ушел на дорогу. Оставшиеся двое ждали, отойдя подальше от зловония.

Первыми прибыли трое в штатском на желтом джипе без опознавательных знаков. Их остановил поджидавший милиционер, они оставили машину на обочине и остальную часть пути прошли пешком. Следователь кивнул лейтенанту:

– Что мы имеем?

– Труп неподалеку. Я вас вызвал потому, что смерть явно была насильственной. Жертва избита, лежит в ста метрах от дорога.

– Кто его нашел?

– Вон тот грибник.

Следователь подошел к Геннадию:

– Расскажи мне все сначала.

Фотограф сделал снимки, затем доктор, надев марлевую маску, быстро осмотрел тело. Выпрямился и начал стягивать резиновые перчатки.

– Ставлю гривенник против хорошей бутылки «Московской», это – убийство. Лаборатория скажет нам больше, но кто-то отбил ему все печенки, прежде чем он умер. Вероятно, не здесь. Поздравляю, Володя, получил сегодня своего первого «жмурика».

Он употребил жаргонное слово милиции и преступников, означающее «труп». Сквозь лес пробрались два санитара «Скорой помощи» с носилками. Доктор кивнул, и санитары, задернув молнию на мешке с трупом, ушли обратно на дорогу.

– Вы закончили со мной? – спросил Геннадий.

– Ни в коем случае, – ответил следователь, – мне нужно заявление в отделении.

Милиционеры повезли Геннадия к Москве в районное отделение Западного округа, находящееся в трех километрах от места происшествия. А тело отправили в центр города, в морг Второго медицинского института. Там его поместили в холодильную камеру. Судебных патологоанатомов было мало, и редко в каком учреждении они имелись, работы же для них более чем хватало.

Йемен, октябрь 1985 года

Джейсон Монк проник в Южный Йемен в середине октября. Несмотря на то что эта страна была маленькой и бедной, она имела первоклассный аэропорт – бывшую военную базу королевских военно-воздушных сил. Здесь могли приземляться тяжелые реактивные самолеты.

Испанский паспорт и сопроводительные документы ООН, предъявленные Монком, вызвали в иммиграционной службе живой интерес, но отнюдь не подозрения, и через полчаса, сжимая свой универсальный чемодан, Монк вышел из здания аэропорта.

Рим сообщил главе программы ФАО о приезде сеньора Мартинеса, но указал дату на неделю позднее действительного прибытия Монка. Йеменским офицерам в аэропорту это не было известно. Поэтому его не встречала машина. Он взял такси и остановился в новом французском отеле «Фронтель», на узкой косе, соединяющей Аден с материком.

Несмотря на то что его документы были безупречны и он не опасался встречи с настоящими испанцами, он знал, что его миссия опасна. Черная миссия, очень черная.

Основной шпионаж ведется сотрудниками, работающими в посольстве и формально занимающими должности в штате. Таким образом, они прикрываются дипломатическим статусом, если что-то случается. Некоторые из них – «открытые», то есть не скрывающие, чем они занимаются, и местные контрразведчики знают и мирятся с этим, хотя об их подлинной работе тактично не упоминается. Большая резидентура на территории противника всегда старается сохранить несколько «закрытых» офицеров, чье прикрытие в виде работы в торговых, культурных, финансовых или пресс-отделах остается нераскрытым. Причина этого ясна.

Скрытые сотрудники имеют больше шансов избежать слежки на улицах, и поэтому им легче посещать тайники или тайные встречи, чем тем, за которыми всегда следят.

Но шпион, работающий без дипломатического прикрытия, не подпадает под действие Венской конвенции. Если разоблачают дипломата, его могут объявить персоной нон грата и выдворить из страны. Противоположная сторона обычно выступает с заявлением о невиновности своего гражданина и в ответ высылает одного из дипломатов страны-обидчицы. Происходит обмен «око за око, зуб за зуб», и игра продолжается, как и прежде.

Но шпион, работающий «по-черному», – нелегал. Для него, в зависимости от характера места, где его поймали, разоблачение грозит страшными пытками, долгим сроком в лагере или смертью. Даже те, кто послал его, редко могут помочь.

В демократических странах его ждут справедливый суд и человеческие условия в тюрьме. В странах диктатуры не существует гражданских прав. В некоторых о них вообще никогда не слышали. Такое положение было и в Южном Йемене – Соединенные Штаты в 1985 году не имели там даже посольства.

В октябре все еще свирепствовала жара, а пятница – выходной. Что, подумал Монк, будет делать в такой жаркий день здоровый русский офицер? Пойдет купаться, подсказывал здравый смысл.

Из соображений безопасности с человеком, давшим первоначальную информацию, и сотрудником ФБР в контакт он больше не вступал.

Найти русских не составляло проблемы. Они были повсюду и, очевидно, получили разрешение довольно свободно общаться с представителями Запада, что было неслыханным у них на родине. Может быть, повлияла жара или просто оказалось невозможным удержать группу советских военных советников в четырех стенах и днем и ночью.

Два отеля – «Рок» и новый «Фронтель» – привлекали своими плавательными бассейнами. И еще была широкая полоса песка и волнорезы пляжа Эбайян, на котором представители всех национальностей имели обыкновение проводить свободное время и выходные. И наконец, в центре города располагался русский магазин типа военторга, где могли делать покупки не только русские – СССР нуждался в иностранной валюте.

Сразу становилось ясно, что русские, которых можно было встретить, – офицеры. Очень мало русских знали хоть несколько слов по-арабски, и немногие говорили по-английски. Те, кто владел иностранными языками, были офицерами или готовились к офицерской службе. Рядовые и младшие чины едва ли могли знать какой-то из этих языков и поэтому не могли общаться с йеменцами. Таким образом, младшие чины, вероятнее всего, служили механиками или поварами. Грязную работу выполняли нанятые местные йеменцы. Рядовым русским были недоступны цены аденских кабаков. Офицеры же получали содержание в твердой валюте.

Американец из ООН обнаружил русского пьющим в одиночестве в баре отеля «Рок». Русские любят выпить, но они также предпочитают держаться компанией, и те, что расположились в «Фронтеле» у бассейна, представляли собой сплоченную группу. Почему Соломин пил в одиночку? Просто счастливая случайность? Или он нелюдим, который предпочитает общество собственной персоны?

Возможно, здесь и разгадка. Американец описал его как высокого, мускулистого, с черными волосами, но с миндалевидным разрезом глаз. Похож на азиата, но без плоского носа. Лингвисты в Лэнгли определили, что фамилия происходит из какого-то места на советском Дальнем Востоке. Монк знал, что русские – неисправимые расисты и открыто презирают «черных», под которыми подразумеваются все не являющиеся чисто русскими. Возможно, Соломину надоели насмешки над его азиатской внешностью, поэтому он держался особняком.

На третий день, прогуливаясь в шортах и с полотенцем на плече по пляжу Эбайян, Монк увидел мужчину, выходившего из воды. Около шести футов ростом, с тяжелыми мускулистыми руками и широкими плечами; не юношу, но крепкого человека чуть старше сорока. Когда он поднял руки, чтобы стряхнуть воду с черных как вороново крыло волос, Монк заметил, что на его теле почти не было волос. У восточных народов на теле, как правило, очень мало растительности, в то время как у кавказцев тело волосатое.

Мужчина прошел по пляжу, нашел свое полотенце, тяжело опустился на песок лицом к морю. Он надел темные очки и вскоре погрузился в свои думы.

Монк стянул с себя рубашку и направился к морю с таким видом, словно собирается впервые войти в воду. На пляже было довольно многолюдно, и казалось вполне естественным выбрать свободное место в метре от русского. Монк вынул бумажник и завернул его в свою рубашку, а затем в полотенце. Сбросил сандалии и собрал все вещи в кучку. Потом опасливо огляделся вокруг. Наконец он посмотрел на русского.

– Простите, – сказал Монк. Русский взглянул на него. – Вы побудете здесь еще несколько минут? – Мужчина кивнул. – Арабы не украдут мои вещи, о'кей?

Русский снова кивнул и, отвернувшись, опять стал смотреть на море. Монк сбежал вниз к воде и плавал минут десять. Вернувшись, весь мокрый, со стекающими с него каплями воды, он улыбнулся черноволосому русскому.

– Спасибо. – Тот кивнул в третий раз. Монк вытерся полотенцем и сел. – Приятное море. Приятный пляж. Жаль, что это принадлежит таким людям.

Русский впервые заговорил, по-английски:

– Каким людям?

– Арабам. Йеменцам. Я пробыл здесь недолго, но уже терпеть их не могу. Бесполезный народ. – Сквозь темные очки русский устремил взгляд на собеседника, но Монк не мог рассмотреть за темными линзами выражение его глаз. Через пару минут Монк продолжил: – Я хочу сказать, что стараюсь научить их пользоваться простейшими орудиями и тракторами. С помощью этой техники они могли бы увеличить количество продовольствия, накормить себя. Никакого толка. Они все портят или ломают. Я просто трачу напрасно свое время и деньги ООН.

Монк говорил на хорошем английском, но с испанским акцентом.

– Вы англичанин? – наконец произнес русский, впервые поддерживая разговор.

– Нет, испанец. Работаю в программе ФАО Объединенных Наций. А вы? Тоже ООН?

Русский отрицательно хмыкнул.

– Из СССР, – сказал он.

– А, хорошо, здесь более жарко, чем у вас дома. А для меня? Почти так же. Жду не дождусь, когда вернусь домой.

– И я тоже, – сказал русский. – Предпочитаю холод.

– Вы здесь давно?

– Уже два года. Остался еще один.

Монк рассмеялся:

– Господи Боже, наша программа рассчитана на год, но я не останусь здесь так надолго. Эта работа бессмысленна. Нет, лучше уехать. Скажите, за два года вы должны были узнать, нет ли здесь поблизости хорошего местечка, где можно выпить после обеда? Какие-нибудь ночные клубы?

Русский сардонически рассмеялся:

– Нет. Никаких дискотек. Бар в «Роке» – тихое место.

– Благодарю. Между прочим, меня зовут Эстебан. Эстебан Мартинес. – Он протянул руку.

Поколебавшись, русский все же пожал ее.

– Петр, – сказал он. – Или Питер. Питер Соломин.

На второй вечер русский майор появился в баре «Рок-отеля». Эта бывшая колониальная гостиница буквально встроена в скалу, с улицы в ее маленький холл ведут ступени, а на верхнем этаже находится бар, из которого открывается широкий вид на гавань. Монк занял столик у окна и сидел, глядя на море. Он увидел в отражении зеркального стекла окна, как вошел Соломин, но подождал, пока тот не выпьет свой стакан, прежде чем повернуться.

– А, сеньор Соломин, вот мы и встретились! Присоединяйтесь!

Он указал на второй стул. Русский, поколебавшись, сел. Поднял свое пиво:

– За ваше здоровье.

Монк сделал то же.

– Pesetas, faena у amor. – Соломин нахмурился. Монк усмехнулся: – Деньги, работа и любовь – в любом порядке, как вам нравится.

Русский впервые улыбнулся. Это была хорошая улыбка.

Они разговорились. О том о сем. О невозможности работать с йеменцами, о разочаровании при виде того, как их оборудование ломают, о выполнении задания, в которое ни тот ни другой совершенно не верили. И они разговаривали, как разговаривают мужчины, находясь далеко от дома.

Монк рассказывал о своей, родной Андалузии, где он может кататься на лыжах на вершинах Сьерра-Невады и купаться в теплых водах Сотогранде, и все это в один и тот же день. Соломин рассказывал об утонувших в снегах лесах, где до сих пор бродят уссурийские тигры, водятся лисы, волки и олепи и только ждут опытного охотника.

Они встречались четыре вечера подряд, получая удовольствие от общения друг с другом. На третий день Монк должен был представиться голландцу, возглавлявшему программу ФАО, и совершить инспекционную поездку. Резидентура ЦРУ в Риме достала краткое изложение этой программы, и Монк выучил ее. Ему помогло его фермерское прошлое, и он весь рассыпался в похвалах. На голландца это произвело огромное впечатление.

За долгие вечера, переходящие в ночь, Монк узнал многое о майоре Петре Васильевиче Соломине, и то, что он услышал, понравилось ему.

Этот человек родился в 1945 году на узкой полосе советской земли между северо-восточной Маньчжурией и морем, а на юге она граничила с Северной Кореей. Эта полоса называлась Приморским краем, а город, в котором он родился, – Уссурийском. Его отец приехал из деревни в городе поисках работы, но воспитал сына так, что тот говорил на языке своего народа – удэгейцев. При первой возможности он брал подрастающего мальчика в леса, и тот рос в тесной близости с родной природой.

В девятнадцатом веке, еще до окончательного покорения удэгейцев русскими, эту землю посетил писатель Арсеньев и написал книгу об этих людях, до сих пор пользующуюся популярностью в России.

В отличие от азиатов, живущих к западу и к югу, удэгейцы высоки ростом, с орлиными чертами лица. Много веков назад часть их предков ушла на север, переправилась через Берингов пролив и оказалась на теперешней Аляске, а затем повернула на юг, расселившись по Канаде и образовав племена сузов и шайенов.

Глядя на сидящего напротив него крупного сибиряка, Монк видел перед собой лица давно умерших охотников за бизонами в долинах рек Платт и Паудер.

Перед молодым Соломиным был выбор: или завод, или армия. Он предпочел второе. Все юноши обязаны были отслужить три года в армии, а после двух лет службы лучшие отбирались в сержанты. Его навыки пригодились на маневрах, его направили в офицерскую школу, и еще через два года он получил звание лейтенанта.

Семь лет он служил в чине лейтенанта и старшего лейтенанта, прежде чем в возрасте тридцати трех лет его сделали майором. К этому времени он женился и обзавелся двумя детьми. Он сделал карьеру, не пользуясь ничьим покровительством или влиянием. перенося расистские насмешки. Несколько раз он прибегал к кулакам в качестве аргумента.

Назначение в 1983 году в Йемен было его первой заграничной командировкой. Он знал, что большинству коллег там очень нравилось, несмотря на тяжелые природные условия, жару, раскаленные камни, отсутствие развлечений. Зато они имели просторные квартиры, весьма отличавшиеся от советских – в старых бараках. Очень много еды, бараньи и рыбные шашлыки на берегу моря. Они могли купаться и, пользуясь каталогом, заказывать себе одежду, видео – и музыкальные кассеты в Европе.

Все это, особенно неожиданное приобщение к незнакомым ранее удовольствиям западной потребительской культуры, Соломин оценил. Но существовало что-то такое, что вызывало у него горькое разочарование в режиме, которому он служил. Монк улавливал это, но боялся слишком торопить события.

Они пили и разговаривали уже четвертый вечер, когда это произошло. Кипящий внутри Соломина гнев выплеснулся через край.

В 1982 году, за год до назначения в Йемен, когда Андропов еще был генсеком, Соломина перевели в административный отдел Министерства обороны.

Там он приглянулся заместителю министра обороны и получил секретное задание. На бюджетные деньги, предназначавшиеся на оборону, министр строил себе роскошную дачу на берегу реки рядом с Переделкино.

Вопреки партийным правилам, советскому закону и всем вообще правилам морали министр направил более сотни солдат на строительство своего великолепного особняка в лесу. Командовал строительством Соломин. Он видел, как из Финляндии, купленное за валюту, доставлялось кухонное оборудование, за которое любая офицерская жена была бы готова отдать свою правую руку. Он видел японские «хай-фай» – системы, установленные в каждой комнате, золоченую сантехнику из Стокгольма и бар с шотландским виски, выдержанным в дубовых бочках. Все это настроило его против партии и режима. Он был далеко не первым честным советским офицером, взбунтовавшимся против откровенной всеобщей коррупции советского руководства.

По ночам он учил английский, затем настраивался на программу всемирного вещания Би-би-си или «Голос Америки». Обе станции вели передачи и на русском языке, но он хотел слушать и понимать их непосредственно. Он узнал, что вопреки тому, чему его всегда учили. Запад не хочет войны с Россией.

И последней каплей, переполнившей чашу его терпения. оказалась командировка в Йемен.

– Там, дома, наши люди теснятся в крохотных квартирках, но начальство живет в особняках. Они живут словно короли на наши деньги. Моя жена не может достать хороший фен или туфли. которые бы тут же не развалились, в то время как миллионы тратятся на бессмысленные иностранные миссии, чтобы произвести впечатление… на кого? На этих людей?

– Все меняется, – ободряюще сказал Монк.

Сибиряк покачал головой. У власти находился Горбачев, но вводимые им неохотно и в большинстве случаев неразумно реформы еще не дали плодов. Более того, Соломин не был на родине два года.

– Не меняется. Это дерьмо наверху… Скажу тебе, Эстебан, с тех пор как я переехал в Москву, я видел такое расточительство и распутство, что ты мне не поверишь.

– Но новый человек, Горбачев… может быть, он что-то изменит. – сказал Монк. – Я не столь пессимистичен. Настанет день, и русские освободятся от диктатуры. У них будет право голоса, настоящее право. Не так уж долго ждать…

– Слишком долго.

Монк глубоко вдохнул. Вербовка – опасная работа. Советский офицер, находящийся на Западе, получив предложение сотрудничать с иностранной разведкой, может поставить об этом в известность своего посла. В результате – дипломатический инцидент. В странах мрачной тирании результаты такой попытки сотрудника западных спецслужб непредсказуемы – его могут обречь на мучительную одинокую смерть. Совершенно неожиданно Монк перешел на безупречный русский язык:

– Ты сам мог бы помочь переменить все, друг мой. Вместе мы смогли бы. Так, как тебе этого хочется.

Добрых тридцать секунд Соломин пристально смотрел на него. Монк отвечал таким же пристальным взглядом. Наконец русский спросил на родном языке:

– Кто ты. черт побери?

– Думаю, ты это уже знаешь, Петр Васильевич. Теперь вопрос в том, выдашь ли ты меня, зная, что эти люди сделают со мной, перед тем как я умру. И как сможешь ты сам жить после этого.

Соломин посмотрел ему прямо в глаза. Потом сказал:

– Я бы не выдал этим обезьянам даже своего злейшего врага. Ну и выдержка у тебя. То, что ты предлагаешь, – немыслимо. Безумие. Я должен послать тебя куда подальше.

– Возможно, и должен. И я пойду. Быстро, ради своего спасения. Но сидеть сложа руки, все понимать, ненавидеть – и ничего не делать! Разве это тоже не безумие?

Русский поднялся, так и не притронувшись к пиву.

– Я должен подумать, – произнес он.

– Завтра вечером, – сказал Монк по-прежнему по-русски. – Здесь. Приходишь один – мы поговорим. Приходишь с охраной – считай, я умер. Не приходишь совсем – я улетаю ближайшим рейсом.

Майор Соломин ушел.

Все правила поведения в оперативной работе предписывали Монку убираться из Йемена, и немедля. Он не получил отказа, но и не выиграл ни одного очка. Человек в таком возбужденном состоянии может передумать, а подвалы тайной полиции Йемена – страшное место.

Монк подождал двадцать четыре часа. Майор вернулся – один. Остальное заняло еще два дня. Монк принес спрятанное в туалетных принадлежностях самое необходимое для установления связи: чернила для тайнописи, надежные адреса, список безобидных фраз, скрывающих свое тайное значение. Из Йемена Соломин мало что мог сообщить, но через год он вернется в Москву. И если у него не пропадет желание, он сможет что-то передать.

При расставании их руки застыли в долгом пожатии.

– Удачи тебе, друг, – пожелал Монк.

– Удачной охоты, как мы говорим у нас дома, – ответил сибиряк.

На случай чтобы их не увидели выходящими из отеля вместе, Монк остался сидеть за столом. Новому агенту надо было дать кодовое имя. Высоко над головой сияли звезды такой поразительной яркости, какую можно увидеть только в тропиках.

Среди них Монк нашел пояс Великого Охотника. Агент «Орион» родился.

Второго августа Борис Кузнецов получил личное письмо от британского обозревателя Марка Джефферсона. Написанное на бланке «Дейли телеграф» в Лондоне и переданное по факсу в московское бюро газеты, оно тем не менее было доставлено в штаб-квартиру СПС курьером.

Из письма Джефферсона Кузнецов понял, что журналист выражает свое личное восхищение планами борьбы Игоря Комарова против хаоса, коррупции и преступности и сообщает, что он изучил речи партийного лидера за последние месяцы.

После недавней кончины русского президента, продолжал журналист, вопрос о будущем одной из самых крупных мировых держав снова находится в фокусе мирового внимания. Он лично желает посетить Москву в первой половике августа. Проявляя тактичность, он, без сомнения, должен будет взять интервью у кандидатов в президенты от левых и от центра. Однако это будет пустая формальность.

Совершенно очевидно, что истинный интерес западный мир будет проявлять к будущему победителю этого конкурса – Игорю Комарову. Он, Джефферсон, будет весьма признателен Кузнецову, если тот сможет найти способ рекомендовать мистеру Комарову принять его. Он может обещать разворот, где обычно публикуется главный материал «Дейли телеграф», и перепечатку статьи в Европе и Северной Америке.

Несмотря на то что Кузнецов, будучи сыном дипломата, проработавшего многие годы в Организации Объединенных Наций и обеспечившего своему сыну диплом Корнелла, знал Соединенные Штаты лучше, чем Европу, он, безусловно, знал Лондон.

Он также знал, что большая часть американской прессы склонна к либерализму и проявляет враждебное отношение к его хозяину, когда предоставляется возможность взять у него интервью. Последний раз это случилось год назад, тогда вопросы задавались весьма нелицеприятные. Комаров запретил допускать к нему американских журналистов.

Лондон – другое дело. Несколько ведущих газет и два общенациональных журнала придерживались твердого консерватизма, хотя и не настолько правого, как в публичных заявлениях Игоря Комарова.

– Я бы рекомендовал сделать исключение для Марка Джефферсона, господин президент, – сказал Кузнецов на следующий день во время еженедельной встречи с Комаровым.

– Что это за человек? – спросил Комаров, не любивший всех журналистов, включая и русских. Когда последние в ходе интервью задавали вопросы, он даже не считал нужным отвечать.

– Я подготовил на него досье, господин президент. – ответил Кузнецов, подавая тоненькую папку. – Как вы увидите, он выступает в поддержку восстановления смертной казни за убийство в своей стране. А также энергично протестует против членства Британии в разваливающемся Европейском Союзе. Убежденный консерватор. Последний раз, упоминая ваше имя, он заявил, что вы – лидер такого типа, которого Лондон поддержит и будет иметь с ним дело.

Комаров поворчал и затем согласился. Его ответ был доставлен курьером в московское бюро «Дейли телеграф» в тот же день. В нем говорилось, что мистер Джефферсон должен прибыть в Москву для интервью 9 августа.

Йемен, январь 1986 года

Ни Соломин, ни Монк не могли предвидеть, что миссия майора в Адене закончится на девять месяцев раньше срока. Но 13 января разразилась жестокая гражданская война между двумя соперничающими фракциями внутри правящей группировки. Положение становилось настолько опасным, что пришлось принять решение об эвакуации всех иностранцев, включая русских. Это заняло начиная с 15 января более шести дней. Петр Соломин находился среди тех, кто направился к морю.

Аэропорт был охвачен огнем, оставался только морской путь. По счастливому стечению обстоятельств британская королевская яхта «Британия» как раз проходила по Красному морю, направляясь в Австралию для подготовки к турне королевы Елизаветы.

Получив сообщение из британского посольства в Адене, лондонское Адмиралтейство подняло тревогу и проконсультировалось с личным секретарем королевы. Тот доложил монарху, и Елизавета приказала направить королевскую яхту «Британия», чтобы помочь.

Спустя два дня майор Соломин с группой других русских офицеров сделал бросок от укрытия на пляже Эбайян к морю, где на волнах качались шлюпки с «Британии». Английские матросы забирали их с мелководья, и через час ошеломленные русские уже расстилали выданные им спальные мешки на освобожденном от мебели полуличной гостиной королевы.

В первом рейсе «Британия» имела на борту 431 беженца, а за последующие она сняла с берега в обшей сложности 1068 человек. Свой груз она отвозила в Джибути. Соломина и его товарищей отправили самолетом в Москву через Дамаск.

Тогда никто не знал, что если Соломин и испытывал какие-то сомнения относительно своего будущего, то их сильно поколебал контраст между свободным, дружеским общением англичан, французов и итальянцев с моряками королевского флота и мрачными параноидальными инструкциями, полученными в Москве.

В ЦРУ знали только то, что человек, которого они считали завербованным три месяца назад, снова исчез во всепоглощающей пасти СССР. Может, он даст о себе знать, а может, и нет.

В течение той зимы оперативная часть советского отдела буквально разваливалась по частям. Один за другим агенты, работающие на ЦРУ за границей, потихоньку отзывались домой под благовидными предлогами: заболела мать, сын плохо учится и нуждается в помощи отца, в кадрах рассматривается повышение по службе. Один за другим они попадались на удочку и возвращались в СССР. По приезде их сразу же арестовывали и доставляли на новую базу полковника Гришина, в отдельное крыло, изолированное от остальной мрачной крепости Лефортовской тюрьмы. В Лэнгли ничего не знали об арестах, кроме того, что люди исчезают один за другим.

Что касается агентов, внедренных внутри СССР, то они просто прекратили подавать «признаки жизни».

На территории СССР нельзя даже было и подумать, чтобы позвонить иностранцу в офис и сказать: «Пойдем выпьем кофе». Все телефоны прослушивались, за всеми дипломатами следили. Контакты должны были быть чрезвычайно осторожными и случались редко.

В этих редких случаях они осуществлялись через тайники. Этот способ кажется примитивным, но почти всегда дает нужные результаты. Олдрич Эймс пользовался тайниками до конца. Тайник – это маленькое незаметное или замаскированное местечко, например, в старой сточной трубе, в перилах мостика над канавой, в дупле.

Агент может положить в тайник письмо или контейнер с микропленкой, затем известить об этом своих хозяев, сделав знак мелом на стене или фонарном столбе. Появление знака означает: тайник такой-то, в нем есть что-то для вас. Проезжая мимо на машине посольства, даже с местными контрразведчиками на хвосте, можно заметить знак и проследовать дальше не останавливаясь.

Через некоторое время «нераскрытый» офицер постарается ускользнуть от слежки и взять пакет, возможно, положив вместо него деньги. Или дальнейшие инструкции. Затем уже он где-нибудь поставит знак мелом. Агент, проезжая мимо, заметит его и будет знать, что его пакет получен и что-то оставлено там для него. Глубокой ночью он возьмет ответное послание.

В тех случаях, когда шпион находится далеко от столицы, куда дипломаты не могут поехать, или даже в городе, но ему нечего передать, существует правило, что он должен через определенные промежутки времени подавать «признаки жизни». В столице, где дипломаты могут разъезжать по улицам, используется большее число меловых знаков, которые в зависимости от формы и местонахождения означают: я в порядке, но ничего для вас нет. Или: беспокоюсь, думаю, за мной следят.

Там, где такие тайные послания невозможны – а провинции СССР всегда оставались недоступными для американских дипломатов, – маленькие объявления в газетах очень удобны для подачи «признаков жизни». Среди других, например, может появиться такое: «Борис продает очаровательного щенка Лабрадора. Звонить…». В посольстве куратор агента расшифрует сообщение. Важно каждое слово. «Лабрадор» может означать «я в порядке», в то время как «спаниель» следует понимать как «я в беде». «Очаровательный» может значить «буду в Москве на следующей неделе и оставлю что-то в своем тайнике». «Восхитительный», к примеру, надо расшифровывать как «не смогу приехать в Москву по крайней мере еще месяц».

Смысл в том, что агенты должны подавать «признаки жизни» постоянно. Когда известия прекращают поступать, это может означать возникновение трудностей – с агентом приключился сердечный приступ или произошло дорожное происшествие, и он находится в госпитале. Отсутствие сигнала – это всегда большая проблема.

Так и случилось осенью и зимой 1985-1986 годов. Все прекратилось. Гордиевский послал свой отчаянный сигнал «я в большой беде» и был вывезен англичанами. В Афинах майор Бохан почувствовал запах «жареного» и, спасаясь, сбежал в Соединенные Штаты. Остальные двенадцать словно испарились.

Каждый куратор в Лэнгли или за границей узнает о своем исчезнувшем агенте и докладывает об этом. Таким образом Кэри Джордан и шеф отдела СВ имеют общую картину. И они поняли на этот раз, что произошло нечто очень серьезное.

По иронии судьбы именно «некорректность» действий КГБ спасла Эймса. ЦРУ посчитало, что никому и в голову не придет произвести такой блиц с агентами, если предатель все еще находится в самом центре Лэнгли. Таким образом, ЦРУ убедило себя в том, чему оно так хотело верить: среди его сотрудников, в элите из элит, не мог существовать предатель. Тем не менее было решено провести тщательные поиски, но только не у себя.

Первым подозреваемым стал Эдвард Ли Хауард – действующее лицо в ранее произошедшем скандале, – к данному моменту благополучно спрятанный в Москве. Хауард был сотрудником ЦРУ, работал в отделе СВ, и его готовили к назначению в посольство в Москве. Его даже посвятили в некоторые детали работы. Но перед отъездом обнаружились его нечистоплотность в финансовых делах и пристрастие к наркотикам.

Забыв золотое правило Макиавелли, ЦРУ уволило его, но два года он оставался на свободе. Наконец ЦРУ поручило ФБР, которое страшно этим возмутилось, взять Хауарда под свое наблюдение – и совершило ошибку. Его потеряли, но он следил за ними. Не прошло и двух дней, как Хауард оказался в советском посольстве в Мехико, откуда через Гавану его переправили в Москву.

Проверка показала, что Хауард мог бы выдать троих из пропавших агентов, на худой конец шестерых. В действительности он рассекретил только тех троих, о которых знал, но их Эймс сдал еще в июне. Таким образом, эти трое были выданы дважды.

Другое направление было подсказано самими русскими. Изо всех сил стараясь прикрыть своего «крота», КГБ готовил широкую отвлекающую и дезинформационную кампанию: все что угодно, только толкнуть ЦРУ в ложном направлении. Это им удалось. Выглядевшая естественной утечка информации в Восточном Берлине указала на раскрытие некоторых кодов и перехват в службах связи.

Эти коды использовались в основном тайном передатчике ЦРУ в Уоррентоне, штат Виргиния. Целый год сотрудники в Уоррентоне проходили через мелкое сито проверок. Ничего. Никаких намеков на раскрытие кодов. Если бы коды были раскрыты, то, совершенно очевидно, КГБ узнал бы еще о многом, но пика со стороны русских не последовало никакой реакции. Следовательно, коды не тронуты.

К тому же КГБ упорно твердил о том, что была проделана блестящая работа по расследованию. Это заявление было встречено в Лэнгли с поразительным спокойствием, и в одном из докладов высказывалось предположение, что «каждая операция таит в себе зерно собственного уничтожения». Другими словами, четырнадцать агентов неожиданно решили вести себя как полные идиоты.

Но несколько человек в Лэнгли не успокоились. Одним из них был Кэри Джордан, другим – Гас Хатауэй. На более низком уровне третьим, узнавшим по разговорам сотрудников о проблемах, раздирающих его отдел, стал Джейсон Монк.

Произвели проверку файлов 301, где хранились все материалы. Результаты оказались ужасающими: по крайней мере 198 человек имели доступ к этим файлам. Огромная цифра! Если вы находитесь в СССР и ваша жизнь висит на волоске, единственное, чего вам не хватает, так это 198 человек, имеющих доступ к вашему досье.

Глава 6

Профессор Кузьмин мыл руки в прозекторской морга в подвале Второго медицинского института в предвкушении сомнительного удовольствия составить третье за этот день заключение о причинах смерти.

– Кто следующий? – обратился он к ассистенту, вытирая руки малоподходящим для этого бумажным полотенцем.

– Номер один пять восемь, – ответил помощник.

– Подробнее.

– Кавказец мужского пола, старше среднего возраста. Причина смерти не установлена, личность не установлена.

Кузьмин тяжело вздохнул. «Чего я беспокоюсь?» – спросил он себя. Еще один бездомный, бродяга, нищий, чьи останки, после того как он закончит, вероятно, помогут студентам-медикам там, на трех учебных этажах, понять, что может сделать с человеческими органами медленное убийство, и чей скелет, возможно, найдет свое место в анатомическом театре.

Москва, как и всякий крупный город, еженощно, еженедельно и ежемесячно снимала свою жатву трупов, но, к счастью, только меньшей их части требовалось заключение о причинах смерти, иначе профессор и его коллеги по судебной медицине не смогли бы справиться с работой.

Большинство смертей в любом городе происходит по «естественным причинам» – люди умирают дома или в больнице от старости или от сотен неизлечимых и предсказуемых болезней. В таких случаях заключения составляют лечащие врачи. Затем идут «естественные причины, непредвиденные» – обычно сердечный приступ со смертельным исходом, и опять-таки больницы, куда доставляют несчастных, могут выполнить весьма элементарные бюрократические формальности.

Люди также гибнут в результате несчастных случаев: дома, на производстве или в дорожных происшествиях. В Москве, кроме того, значительно возросло число умерших от переохлаждения и добровольно расставшихся с жизнью. Количество самоубийц исчислялось тысячами.

Тела, извлеченные из реки, опознанные или неопознанные, делились на три группы. Полностью одетые, без алкоголя в организме – самоубийство; одетые, но сильно пьяные – несчастный случай; в плавках – несчастный случай на воде во время купания.

И затем шли убийства. Дела об убийствах поступали в милицию, в следственный отдел, который передавал их Кузьмину. Даже здесь заключение о смерти было только формальностью. Подавляющее большинство убийств, как и во всех городах, составляли «бытовые». Восемьдесят процентов из них происходили дома или преступником оказывался член семьи. Обычно милиция ловила их через несколько часов, и судебные медики просто подтверждали то, что уже стало известным, – Иван всадил нож в свою жену – и помогали суду быстро вынести приговор.

Далее – пьяные драки и гангстерские разборки; в последнем случае Кузьмин знал: количество осужденных едва достигало трех процентов. Причина смерти, однако, не являлась проблемой: пуля в голове остается пулей в голове. Найдут ли следователи убийцу (вероятно, нет), не являлось проблемой профессора.

Во всех тысячах и тысячах случаев одно оставалось определенным: власти знали, кем был убитый человек. Изредка попадался Джон Доу. Труп номер 158 был таким Джоном Доу. Профессор Кузьмин надел марлевую маску, натянул резиновые перчатки и, когда ассистент откинул простыню, подошел и с промелькнувшей искоркой интереса взглянул на труп.

О, подумал он, странно. Даже интересно. Смрад, вызвавший бы у непрофессионала тошноту, на него не действовал. Он привык. Со скальпелем в руке он обошел длинный стол, разглядывая повреждения на трупе. Очень странно.

Голова не тронута, если не считать пустых глазниц, но он видел, что это поработали птицы. Человек пролежал около шести дней, прежде чем его нашли в лесу неподалеку от Минского шоссе. Ниже таза ноги казались потемневшими, как от возраста, так и от разложения, но повреждений на них не было. Между грудной клеткой и гениталиями не нашлось и квадратного дюйма, не почерневшего от сплошных синяков.

Отложив скальпель, он перевернул тело. То же самое на спине. Снова перевернув труп, он взял скальпель и начал вскрытие, одновременно диктуя свои комментарии на включенный магнитофон. Потом эта пленка поможет ему написать отчет для тупиц в отделе убийств на Петровке. Он начал с даты: август, второе, 1999 год.

Вашингтон, февраль 1986 года

В середине месяца, к радости Джейсона Монка и к большому удивлению его начальства в отделе СВ, майор Петр Соломин вышел на связь. Он написал письмо.

Вполне разумно он даже не пытался вступить в контакт с кем-нибудь с Запада, находившимся в Москве, тем более с американским посольством. Он написал в Восточный Берлин по адресу, который дал ему Монк.

Вообще давать адрес было рискованным, но рассчитанным шагом. Если бы Соломин пошел в КГБ, ему пришлось бы ответить на несколько каверзных вопросов. Ведущие допрос сразу поняли бы, что ему никогда не дали бы этого адреса, не получив предварительного согласия работать на ЦРУ. Если, отрицая, он стал бы говорить, что только притворялся, что работает на ЦРУ, то было бы еще хуже.

Почему, спросили бы его, вы не доложили о предложении немедленно, при первом же контакте, командующему полковнику ГРУ в Адене и почему вы позволили американцу, с которым имели контакт, уйти? На эти вопросы ответов не было.

Итак, Соломин не собирался никому говорить об этом, а возможно, даже вступил в команду. Письмо указывало на последнее.

В СССР вся почта, поступающая из-за границы или посылаемая туда, перлюстрировалась. Это относилось также к телефонным разговорам, телеграммам, факсам и телексам. Но почта внутри Советского Союза и коммунистического блока благодаря ее объему не проверялась, за исключением тех случаев, когда получатель или отправитель находились под наблюдением.

Адрес в Восточном Берлине принадлежал машинисту метро, работавшему на управление в качестве почтальона, за что ему хорошо платили. Письма, приходящие в его квартиру в полуразвалившемся здании в районе Фридрихшайн, всегда были адресованы Францу Веберу.

Вебер действительно раньше жил в этой квартире, но благополучно умер некоторое время назад. Если бы машиниста метро когда-либо спросили, он мог бы, не кривя душой, поклясться, что письма пришли на имя Вебера, а Вебер умер, сам же он ни слова не понимает по-русски, поэтому он их выбросил. Вины на нем нет.

На письмах никогда не было ни обратного адреса, ни подписи. Текст самый обычный и неинтересный: «Надеюсь, ты здоров… дела здесь идут хорошо… как твои успехи в изучении русского… надеюсь когда-нибудь возобновить наше знакомство… с наилучшими пожеланиями, твой друг по переписке Иван».

Даже тайная полиция Восточного Берлина – штази могла выжать из такого текста только то, что Вебер познакомился с русским на каком-то фестивале в рамках культурного сотрудничества и они стали переписываться. Такие вещи даже поощрялись.

Даже если бы штази обнаружила тайное послание, написанное невидимыми чернилами между строк, то это указывало бы только на то, что Вебер был предателем, оставшимся безнаказанным.

В Москве, бросив послание в почтовый ящик, отправитель не оставлял следов.

Получив письмо из России, машинист Генрих пересылал его за Стену в Западный Берлин. Объяснение, как он это делал, звучит фантастично, но в разделенном городе Берлине во времена «холодной войны» происходило вообще много странного. «Холодная война» закончилась, Германия воссоединилась, и Генрих ушел на пенсию, чтобы провести старость в благополучии и комфорте.

До того как в 1961 году Берлин разделили Стеной, чтобы помешать бегству восточных немцев, в нем существовала единая система подземки. После возведения Стены многие туннели между Востоком и Западом заблокировали. Но был один участок, где восточная подземка проходила поверх путей, принадлежащих Западному Берлину.

Из– за этого переезда через маленький участок Запада все окна и двери запирались. Пассажиры из Восточного Берлина могли лишь сидеть и смотреть вниз на кусочек Западного Берлина.

В своей высокой кабине, совершенно один, Генрих опускал стекло и в определенный момент, используя катапульту, бросал что-то похожее на небольшой мяч для гольфа в направлении пустыря, образовавшегося на месте разорвавшейся бомбы. Зная рабочее расписание Генриха, там выгуливал свою собаку пожилой человек. Когда поезд с грохотом исчезал из виду, он подбирал мячик и относил его своим коллегам в обширное отделение ЦРУ в Западном Берлине. Мяч развинчивали и извлекали плотно скрученное наподобие луковицы письмо.

У Соломина были новости, и все неплохие. После возвращения домой его строго допрашивали, а затем предоставили недельный отпуск. Он обратился в Министерство обороны за новым назначением. В коридоре его заметил заместитель министра обороны, которому три года назад он строил дачу. Его за это время повысили в должности до первого заместителя министра.

Хотя человек этот носил форму генерал-полковника с таким количеством медалей, что от их веса могла затонуть канонерская лодка, в действительности он являлся типичным продуктом аппарата. Ему доставляло удовольствие иметь в своей свите грубого солдата-боевика из Сибири. Ему очень нравилась его дача, законченная к сроку, а его адъютант только что уволился по состоянию здоровья (злоупотребление водкой). Он дал Соломину звание подполковника и назначил на освободившийся пост.

В конце письма, с большим риском, Соломин сообщил свой домашний адрес в Москве и просил указаний. Если бы КГБ перехватил и расшифровал это письмо, с Соломиным было бы покончено. Но поскольку он не мог обращаться в посольство США, требовалось сообщить Лэнгли, каким образом можно связаться с ним. Его следовало бы снабдить более сложными средствами связи еще до отъезда из Йемена, но помешала война.

Десять дней спустя он получил извещение о штрафе за нарушение правил уличного движения. На конверте был штамп Государственной автоинспекции. Отправлено из Москвы. Никто его не просматривал. Извещение и конверт были настолько хорошо подделаны, что он чуть не позвонил в автоинспекцию, чтобы заявить, что никогда не проезжал на красный свет. И тут он заметил, что из конверта высыпается песок.

Он поцеловал жену, уходившую встретить из школы детей, и, оставшись один, нанес на извещение проявитель из маленького флакона, который он вывез из Адена, спрятав среди принадлежностей для бритья. Послание оказалось коротким. Следующее воскресенье. Утром. Кафе на Ленинском проспекте.

Он пил вторую чашку кофе, когда мимо прошел незнакомый человек, пытаясь на ходу надеть пальто, перед тем как выйти на холод. Из пустого рукава на стол Соломина выпала пачка русского «Мальборо». Тот сразу прикрыл ее газетой. Мужчина же, не оглядываясь, вышел из кафе.

Пачка казалась полной сигарет, но двадцать гильз, склеенных вместе в один блок, не имели внутри табака. В пустотах находились крошечный фотоаппарат, десять роликов пленки, листочек рисовой бумаги с описанием трех тайников и указаниями, как их найти, шесть типов меловых знаков и их местонахождение для сообщения, когда тайники пусты или из них надо что-то взять. А также теплое личное письмо от Монка, начинающееся словами: «Итак, друг мой охотник, начинаем переделывать мир».

Месяц спустя «Орион» передал первое сообщение и забрал еще несколько роликов пленки. Его информация шла из самого центра советского военно-промышленного комплекса и оказалась бесценной.

Профессор Кузьмин просмотрел запись своих пояснений к заключению о смерти человека, превратившегося в «труп номер 158», и от руки сделал несколько примечаний. Он не собирался просить своего перегруженного работой секретаря перепечатать его; пусть бараны в отделе убийств разберутся сами.

Он не сомневался, что материал должен попасть именно в отдел убийств. Он старался щадить следователей и, если возникала хоть малейшая возможность, всегда определял умершего в «несчастные случаи» или «естественные причины». Тогда родственники могли забрать тело и делать с ним что захотят. Если труп был неопознан, он оставался в морге на установленное законом время, а потом отправлялся в могилу для нищих за счет мэрии Москвы или в анатомичку.

Но на 158-м были явно следы насилия, от этого никуда не деться. За исключением пешехода, сбитого мчащимся на полной скорости грузовиком, он редко встречал такие внутренние повреждения. Один-единственный удар, даже грузовика, не мог объяснить всего этого. Кузьмин полагал, что только стадо бизонов, прошедшее по телу, могло достичь такого результата, но в Москве было маловато бизонов, да и в любом случае они бы раздавили ему и голову, и ноги. Труп номер 158 били долгое время тупым предметом по участкам тела между шеей и бедрами – и спереди, и сзади.

Просмотрев еще раз записи, он поставил подпись и дату «3 августа» внизу страницы и положил их на край стола.

– Убийство? – оживленно поинтересовалась секретарша.

– Убийство, отдел неопознанных, – подтвердил он.

Она напечатала на желтом конверте адрес, вложила в него бумаги и положила рядом. Вечером по пути домой она отдаст его сторожу, живущему в каморке на первом этаже, а он, в свою очередь, передаст водителю, который развозит документы по разным учреждениям Москвы.

Тем временем труп номер 158 лежал в ледяной темноте, лишенный глаз и большей части своих внутренностей.

Лэнгли, март 1986 года

Кэри Джордан стоял у окна и любовался чудесным ландшафтом. Шел конец месяца, и первая легкая зеленая дымка окутывала леса между главным зданием ЦРУ и рекой Потомак. Скоро блеск воды, пробивающийся зимой между оголенными ветвями, исчезнет из виду. Джордану всегда нравился Вашингтон; в нем было больше зелени, чем в любом городе, который он знал, а весна была его любимым временем года.

По крайней мере он любил ее раньше. Весна 1986 года оказалась кошмаром. Сергей Бохан, офицер ГРУ, работавший на ЦРУ в Афинах, во время неоднократных допросов в Америке объяснил; он убежден, что если бы вернулся в Москву, то оказался бы перед расстрельным взводом. Бохан не мог это доказать, но предлог, под которым его отзывали – неуспеваемость сына в военной академии, – был ложным. Следовательно, он провален. Сам он не совершил ни одной ошибки, поэтому не сомневался, что его выдали.

Поскольку Бохан являлся одним из трех агентов, у кого возникли проблемы, ЦРУ сначала отнеслось к нему скептически. Теперь они стали менее недоверчивыми. Еще пятеро в разных концах света были по неизвестным причинам отозваны раньше срока и исчезли, не оставив следа.

Итак, шесть провалов. С Гордиевским – семь. Еще пять агентов, находившихся на территории СССР, также исчезли. Не осталось ни одного значительного источника информации, а ведь в них были вложены годы тяжелого труда и немало долларов налогоплательщиков.

Позади Джордана сидел, погрузившись в раздумья, Гарри Гонт, шеф отдела СВ, который оказался главной – и более того, в данный момент единственной – жертвой вируса. Гонт был одного возраста с заместителем директора, и они вместе прошли через трудные годы службы в иностранных отделениях, вербуя агентов и играя в Большую игру против враждебного КГБ. Они верили друг другу, как братья.

В этом и заключалась беда: внутри отдела СВ все верили друг другу. Они вынуждены были верить. Они составляли сердцевину, самый закрытый клуб, передний край тайной войны. И все же каждый вынашивал страшное подозрение. Хауард, расшифрованные коды, мастерская работа контрразведки КГБ могли объяснить пять, шесть, даже семь провалов агентов. Но четырнадцать?! Черт побери, вся команда?!

И все равно предателя не могло быть. Не должно быть. Только не в Советско-Восточноевропейском отделе. В дверь постучали. На душе стало легче. За дверями ожидало разрешения войти последнее уцелевшее воплощение прошлых успехов.

– Садись, Джейсон, – предложил заместитель директора. – Мы с Гарри просто хотели сказать: «Хорошая работа». Твой «Орион» напал на настоящую золотую жилу. У ребят в аналитическом отделе сегодня рабочий день. И мы считаем, что агент, завербовавший его, достоин Джи-эс-15. – Джейсон кивком поблагодарил. – А как твой «Лайсандер» в Мадриде?

– Прекрасно, сэр. Он постоянно выходит на связь. Ничего особенного, но полезен. Его командировка почти закончилась. Вскоре он возвращается в Москву.

– Его не отзывают преждевременно?

– Нет, сэр. А разве должны?

– Нет… нет причин, Джейсон.

– Хотите откровенно?

– Давай.

– В отделе ходят слухи, что последние три месяца у нас большие неприятности.

– В самом деле? – произнес Гонт. – Ну, люди любят сплетничать.

До этого момента все значение катастрофы осознавали только десять высших чинов, занимающих самую вершину иерархии управления. Всего в оперативном управлении насчитывалось шесть тысяч служащих, тысяча из них работали в отделе СВ, и только сто человек имели уровень Монка. Это равнялось населению деревни, а в деревне слухи расползаются быстро. Монк набрал в легкие воздуха и решился:

– Говорят, мы теряем агентов. Я даже слышал, что цифра доходит до десяти.

– Тебе известно правило «знай только то, что нужно», Джейсон?

– Да, сэр.

– Ладно, допустим, у нас есть проблемы. Это случается во всех службах. То везет, то не везет. А что ты думаешь?

– Даже если цифра преувеличена, существует только одно место, где вся информация сосредоточена целиком, – файлы 301.

– Полагаю, нам известно, как работает управление, солдатик, – проворчал Гонт.

– А как же получается, что «Лайсандер» и «Орион» до сих пор на свободе? – спросил Монк.

– Послушай, Джейсон, – спокойно произнес заместитель директора. – Однажды я сказал тебе, что ты любимец судьбы. Нетрадиционного поведения, нарушитель правил. Но тебе везло. О'кей, мы понесли некоторые потери, но не забывай, что данные о твоих агентах тоже были внесены в эти файлы.

– Нет, их там не было. – В наступившей тишине можно было услышать, как пролетает муха. Гарри Гонт застыл с трубкой в руке, которую он никогда не курил в помещении, а пользовался ею как актер реквизитом. – Я никогда не подавал сведения о них в центральный отдел регистрации. Это было упущение. Очень сожалею.

– Так где же оригиналы докладов? Ваших собственных докладов о вербовке, местах, времени встреч? – наконец спросил Гонт.

– В моем сейфе. Они всегда оставались там.

– А все детали проводимых операций?

– В моей голове.

Повисла еще одна долгая пауза.

– Спасибо, Джейсон, – сказал наконец заместитель директора. – Когда понадобишься, мы с тобой свяжемся.

Две недели спустя в верхних сферах оперативного управления развернулась широкая стратегическая кампания. Кэри Джордан, работавший всего лишь с двумя аналитиками, свел список из 198 человек, предположительно имевших доступ за прошедшие двенадцать месяцев к файлам 301, до сорока одного. Олдрич Эймс, в это время проходивший курс обучения итальянскому, оказался в коротком списке.

Джордан, Гонт, Гас Хатауэй и еще двое их коллег спорили, следует ли, чтобы действовать наверняка, подвергнуть людей из этого списка, как бы болезненно это ни оказалось, серьезному экзамену – тестированию на полиграфе и проверке личных финансов.

Полиграф, или «детектор лжи», был американским изобретением, и на него возлагали огромные надежды. И только исследования, проводимые в конце восьмидесятых и начале девяностых годов, показали, насколько он может оказаться ненадежным.

Во– первых, опытный лжец может обмануть его, а шпионаж основан на том, что обмануть можно только врага -Во-вторых, ведущий допрос должен быть прекрасно подготовлен, чтобы задавать правильные вопросы. А этого нельзя сделать, если предмет допроса не проверен. Чтобы выявить лжеца, надо заставить виновного думать: «Боже мой, они знают, они знают», – и его пульс участится. Если лжец поймет по вопросам, что проверяющие ничего не знают, он успокоится и сможет обмануть умный прибор. В этом различие между тестами для врагов и для друзей. Дружеская версия – пустая трата бумаги, если объект ловок и приготовился лгать.

Ключом к расследованию, которого требовал заместитель директора, стала бы проверка финансового положения. Если бы им только было известно, что Олдрич Эймс, разорившийся и впавший в отчаяние после скандального развода и вновь женившийся год назад, купается в деньгах, а деньги положены в банк после апреля 1985 года!…

Во главе группы, возражающей Джордану, стоял Кен Малгрю. Он напомнил об ужасающем вреде, который нанес Джеймс Энглтон, постоянно проверявший верных офицеров, и указал на то, что проверка личных финансов является грубым вторжением в частную жизнь и нарушением гражданских прав.

Гонт возражал, что никогда во времена Энглтона управление не теряло одновременно дюжину агентов всего лишь за шесть месяцев. Расследования Энглтона были вызваны паранойей, а в 1986 году ЦРУ стоит перед убедительным фактом, что происходит что-то трагичное.

«Ястребы» проиграли. Гражданские права победили. На «жесткую» проверку сорока одного сотрудника было наложено вето.

Инспектор Павел Вольский тяжело вздохнул, когда на его стол шлепнулось еще одно дело.

Год назад он чувствовал себя совершенно счастливым в отделе по борьбе с организованной преступностью в чине старшего сержанта. По крайней мере там случалось совершать налеты на склады преступников и конфисковывать их неправедно добытые веши. Ловкий сержант мог жить совсем неплохо, когда с конфискованного добра снимали жирную пенку, прежде чем передать его государству.

Так нет, его жена захотела стать супругой инспектора, поэтому, когда подвернулся случай, он ушел на учебу, получил повышение и был переведен в отдел убийств. Он не мог предполагать, что ему придется заниматься исключительно «неопознанными трупами». Когда он смотрел на поток папок с материалами, проходящий перед его глазами, ему часто хотелось вернуться на Шаболовку.

В лучшем случае к заключению о смерти неопознанного убитого прилагалась бумага с предполагаемым мотивом убийства. Ограбление, бесспорно. Вместе с бумажником жертва утрачивала деньги, кредитные карточки, семейные фотографии и самое важное – паспорт, принятое в России удостоверение личности с фотографией и всеми необходимыми данными.

В случае, если это был порядочный гражданин с бумажником, который стоило красть, обычно появлялись родственники. Они обращались в милицию с заявлением о пропавшем без вести, и Вольский каждую неделю получал целую галерею семейных фотографий; часто удавалось идентифицировать личность. Затем рыдающей семье сообщали, где можно опознать и забрать тело пропавшего родственника.

Когда же мотивом убийства было не ограбление и вместе с телом находили паспорт, такое дело не попадало к Вольскому вообще.

Конечно, все те бродяги, которые выбросили свои документы, указывавшие, кто они и откуда, потому что не хотели, чтобы милиция выслала их обратно, тоже не попадали к нему. Вольский разбирался с убийствами определенного типа – когда неизвестное лицо убито неизвестными лицами. Он считал свое занятие особым, но довольно бесполезным.

Дело, лежавшее перед ним 4 августа, отличалось от других. Ограбление как мотив преступления исключалось. Из описания места преступления он узнал, что труп нашел грибник в лесу около Минского шоссе, на границе Московской области. Сто метров от дороги указывали на то, что это не случай «сбил – и сбежал».

Список личных вещей выглядел печально. Жертва была одета (снизу вверх): башмаки из искусственной кожи, дешевые, потрескавшиеся, со скошенными каблуками; носки дешевые, грязные, рваные; трусы тоже; брюки тонкие, черные, засаленные; ремень пластиковый, потрескавшийся. И все. Ни рубашки, ни галстука, ни пиджака. Только шинель, найденная неподалеку, по описи – армейская, выпуска пятидесятых годов, очень потертая.

В конце добавлено несколько строк: содержание карманов – ноль, повторный осмотр – ноль. Ни часов, ни кольца, никаких личных вещей.

Вольский взглянул на фотографию, сделанную на месте. Кто-то добросердечный закрыл ему глаза. Худое небритое лицо, лет шестьдесят с чем-нибудь, выглядит на десять лет старше. Изможденный – подходящее слово для него еще до того, как он умер.

«Несчастный старый бедолага, – подумал Вольский. – Спорю, что убили тебя не из-за счета в швейцарском банке». Он взял заключение о смерти. Прочитав несколько абзацев, затушил сигарету и выругался. «Почему эти типы не могут писать на русском языке? – спросил он, обращаясь, и не в первый раз, к стене. – Все о разрывах тканей и контузиях; если вы имеете в виду порезы и синяки, так и говорите». Когда он продрался сквозь медицинский жаргон, некоторые заключения озадачили его. Он нашел печать морга при Втором медицинском институте и набрал номер. Ему повезло. Профессор Кузьмин оказался на месте.

– Профессор Кузьмин? – спросил он.

– Да. Кто спрашивает?

– Инспектор Вольский. Отдел убийств. Передо мной ваше заключение.

– Вам повезло.

– Могу я говорить с вами откровенно, профессор?

– В наши времена это большая честь.

– Дело в том, что язык немного сложный. Вы указываете на большие синяки на предплечьях. Вы можете сказать, от чего они?

– Как патологоанатом – нет, просто тяжелая контузия. Но между нами, это следы человеческих пальцев.

– Кто-то держал его?

– Я хочу сказать, его держали в вертикальном положении, дорогой мой инспектор, держали, поддерживали два сильных человека, в то время как его били.

– Значит, все это сделали люди? И никаких машин?

– Если бы его голова и ноги находились в таком же состоянии, я бы сказал, что он свалился с вертолета на бетон. И вертолет летел высоко. Но нет, любой удар о землю или удар грузовиком обязательно повредил бы голову и ноги. Нет, его долго били по груди и животу, а также по спине тяжелыми тупыми орудиями.

– Причина смерти… асфиксия?

– Да, так я написал, инспектор.

– Простите, я что-то не понимаю. Его измолотили в кашу, но умер он от асфиксии?

Кузьмин вздохнул:

– Ему сломали все ребра, кроме одного. Некоторые в нескольких местах. Два вбили ему в легкие. Легочная кровь хлынула в трахею, вызвав асфиксию.

– Вы хотите сказать, он задохнулся от крови в горле?

– Как раз это я и пытаюсь объяснить.

– Извините, я здесь новичок.

– А я здесь голоден, – сказал профессор. – Время обеда. Всего вам доброго, инспектор.

Вольский еще раз перечитал заключение. Итак, старика били. Все указывало на бандитскую разборку. Но бандиты обычно помоложе. Он, должно быть, действительно насолил кому-то из мафии. Если б он не умер от асфиксии, то скончался бы от травм.

Так чего же они хотели, убийцы? Информации? Да он наверняка сказал бы им все, чего они хотели, и без всего этого. Наказание? Для примера? Садизм? Возможно, всего понемножку. Но что, черт побери, могло быть у старика, похожего на бродягу. что так было нужно главарю банды? Или что он мог такое сделать их главарю, чтобы заслужить то, что с ним учинили?

Вольский заметил примечание в графе «Приметы». Профессор записал: «На теле никаких, ко во рту два передних резца и клык, все из нержавеющей стали, явно наследство какой-то примитивной военной зубной клиники». Это означало, что у человека было три стальных передних зуба.

Последнее замечание патологоанатома напомнило кое-что Вольскому. Было время обеда, и он собирался встретиться с другом, тоже из отдела убийств. Он встал, запер свой обшарпанный кабинет и вышел.

Лэнгли, июль 1986 года

Письмо от полковника Соломина создало большую проблему. Он передал три пакета через тайник в Москве, а сейчас хотел вновь встретиться со своим куратором Джейсоном Монком. Поскольку у него не было возможности выехать из СССР, то встреча должна произойти на советской территории.

Первой реакцией любой службы на получение такого предложения явилось бы подозрение, что их человек пойман и пишет это по принуждению.

Монк был убежден, что Соломин не дурак и не трус. Если бы он писал по принуждению, то было одно слово, которого он должен был избегать любой ценой, и еще другое, которое он постарался бы вставить. Даже под давлением он сумел бы выполнить одно из этих условий. В его письме из Москвы имелось нужное слово и отсутствовало другое. Другими словами, письмо казалось подлинным.

Гарри Гонт давно согласился с Монком, что Москва, наводненная агентами КГБ и сыщиками, представляет слишком большой риск. Вне зависимости от срока дипломатической поездки советское Министерство иностранных дел все равно потребует данные, которые затем передаст во Второе главное управление. Даже переодетый, Монк будет находиться пол непрерывным наблюдением весь срок своего пребывания, и тайная встреча с адъютантом заместителя министра обороны просто невозможна. В любом случае Соломин не предлагал этого.

Он сообщил, что ему дали отпуск на конец сентября и премию – путевку в дом отдыха на курорте Гурзуф на Черном море.

Монк проверил. Небольшой городок на побережье Крымского полуострова, известный курорт для военных и филиал главного госпиталя Министерства обороны, где на солнышке раненые и выздоравливающие офицеры могли восстанавливать свои силы.

Проконсультировались у двоих бывших советских офицеров, теперь проживавших в Соединенных Штатах. Оба признались, что никогда там не были, но о Гурзуфе знают – красивое место, в прошлом рыбацкая деревушка. Неподалеку, в Ялте, в домике у моря жил и умер Чехов. От Гурзуфа до Ялты – пятьдесят минут на автобусе или двадцать пять на такси.

Монк переключился на Ялту. СССР все еще, по существу, во многих отношениях оставался закрытой страной, и лететь обычным рейсом туда было невозможно. Воздушный маршрут пролегал до Москвы, оттуда в Киев, там пересадка на Одессу и только оттуда – в Ялту. Иностранному туристу никак нельзя было проделать такой путь, и не существовало никакой убедительной причины, по которой иностранный турист мог пожелать поехать в Ялту. Может быть, это и курорт, но одинокий иностранец будет выделяться там, как белая ворона. Он просмотрел морские маршруты, и его осенило.

Вечно нуждающееся в твердой валюте Московское правительство разрешило Черноморскому пароходству организовать морские круизы по Средиземному морю. Хотя все команды состояли из советских моряков, среди которых было немало агентов КГБ (что само собой подразумевалось), основную массу пассажиров составляли иностранцы.

Благодаря дешевизне таких круизов для иностранцев в группы пассажиров входили студенты, преподаватели, пожилые люди. Летом 1986 года этот маршрут обслуживали три лайнера: «Литва», «Латвия» и «Армения». Для сентября подходила «Армения».

По словам агента Черноморского пароходства в Лондоне, лайнер направится из Одессы до греческого порта Пирей почти пустым. Из Греции он пойдет в Барселону, затем через Марсель, Неаполь, Мальту вернется в Черное море, в Варну на побережье Болгарии, зайдет в Ялту и, наконец, в Одессу. Основную массу иностранных пассажиров он заберет в Барселоне, Марселе или Неаполе.

В конце июля сотрудники британской службы безопасности очень умело проникли в офис лондонского агентства пароходства. Не оставив и следа своего пребывания, они сфотографировали списки пассажиров, заказавших в Лондоне билеты на «Армению».

Изучение списка показало, что шесть билетов заказаны для шести членов Общества американо-советской дружбы. В США их проверили. Все они оказались среднего возраста, искренние, наивные и преданные делу улучшения американо-советских отношений. К тому же они жили или в северо-восточных штатах США, или неподалеку.

В начале августа в Общество вступил профессор Норман Кел-сон из Сан-Антонио и попросил литературу, издаваемую Обществом. Из нее он узнал о предстоящем путешествии на «Армении» с посадкой в Марселе и захотел присоединиться как седьмой член группы. Советская организация «Интурист» не нашла никаких препятствий, и еще один билет был заказан.

Настоящий Норман Келсон, ранее работавший архивариусом в ЦРУ, по выходе в отставку поселившийся в Сан-Антонио, внешне чем-то напоминал Джейсона Монка, хотя и был пятнадцатью годами старше, но различие можно было скрыть искусственной сединой и дымчатыми очками.

В середине августа Монк сообщил Соломину, что его друг будет ждать его у турникета Никитского ботанического сада в Ялте. Сад – известное место в Ялте, расположенное за городом на расстоянии одной трети пути до Гурзуфа, если идти по берегу. Друг будет там в полдень 27 и 28 сентября.

Инспектор Вольский опаздывал на встречу с другом, с которым договорился вместе пообедать, и торопливо прошел по коридорам большого серого здания, где разместился МУР. Друга не оказалось на месте, поэтому он заглянул в дежурную комнату и увидел, что он там, разговаривает с коллегами.

– Извини, я опоздал, – сказал он.

– Нет проблем, пошли.

Не могло быть и речи о том, чтобы при их доходах отправиться пообедать в ресторан, но милиция имела очень дешевую столовую, где неплохо готовили. Оба друга направились к двери. Рядом с ней находилась доска объявлений. Взглянув на нее, Вольский остолбенел.

– Пойдем, – поторопил его друг, – а то займут все столы.

– Скажи мне, – обратился к нему Вольский, когда они сели за стол с тушеным мясом и бутылкой пива для каждого. – В дежурной…

– А что там?

– Доска объявлений. Сразу за дверью. Там рисунок. Что-то похожее на карандашный рисунок. Старик со смешными зубами. В чем тут дело?

– А, этот, – ответил инспектор Новиков. – Наш таинственный незнакомец. По-видимому, к какой-то женщине из британского посольства влезли воры. Двое. Ничего не украли, но разгромили квартиру. Она спугнула их, поэтому они ее оглушили. Но она успела разглядеть одного из них.

– Когда это случилось?

– Недели две назад, а может, три. Во всяком случае, посольство пожаловалось в Министерство иностранных дел. Они подняли шум и обратились в Министерство внутренних дел. Те взвились, как ракета, и приказали отделу квартирных краж найти преступника. Кто-то сделал рисунок. Знаешь Чернова? Нет? Ну, он важный следователь в этом отделе; так вот, он бегает везде, словно у него задница горит, потому что карьера висит на волоске, и все без толку. Даже к нам прибежал и приклеил свою картинку.

– Какие-нибудь зацепки?

– Никаких. Чернов не знает, кто этот человек и где он… В этом жарком с каждым разом становится все больше жира и меньше мяса.

– Я не знаю, кто он, но знаю где, – сказал Вольский.

Новиков застыл, не донеся кружку пива до рта.

– Черт, где же?

– Он в морге Второго медицинского. Его дело пришло сегодня утром. Неопознанный труп. Найден в лесу, западнее Москвы, приблизительно неделю назад. Забит до смерти. Никаких документов.

– Так тебе лучше пойти к Чернову. Он будет рад-радешенек.

Пережевывая остатки жаркого, инспектор Новиков становился все более задумчивым.

Рим, август 1986 года

Олдрич Эймс с женой прибыл в Вечный город 22 июля, чтобы занять новый пост. Даже после восьми месяцев пребывания на языковых курсах его итальянский оставался лишь приемлемым для работы, но далеко не совершенным. В отличие от Монка он не обладал способностями к языкам.

С новоприобретенным состоянием он мог позволить себе жить в более роскошных условиях, чем когда-либо раньше, но в Риме никто не заметил разницы, потому что никто не знал, как он жил до апреля предыдущего года.

Довольно скоро стало ясно, что Эймс – запойный пьяница и плохой специалист. Что, казалось, совсем не беспокоило его коллег и еще меньше русских. Как и в Лэнгли, он начал сваливать со стола массу секретных материалов в хозяйственные сумки, с которыми выходил из посольства, и передавал их КГБ.

В августе из Москвы прибыл его новый куратор для встречи. В отличие от Андросова в Вашингтоне он не жил на месте, а прилетал из Москвы, как только возникала необходимость. В Риме проблем было намного меньше, чем в Штатах. Новый куратор, Влад, в действительности полковник Владимир Мечулаев, работал в управлении "К" Первого главного управления.

При их первой встрече Эймс собирался выразить свой протест против той быстроты, с которой КГБ забрал всех, кого он выдал, таким образом подвергнув его опасности. Но Влад опередил его, извинившись за непродуманность и объяснив, что на этом настоял лично Михаил Горбачев. Затем он перешел к делу, которое привело его в Рим.

– У нас проблема, мой дорогой Рик, – сказал он. – Объем материала, который ты нам передал, огромен, и он представляет большую ценность. Особую ценность имеют карандашные наброски и приложенные тобой фотографии офицеров высокого ранга, курирующих шпионов внутри СССР.

Эймс был озадачен и пытался пробиться сквозь алкогольный туман.

– Да, но что-нибудь не так? – спросил он.

– Все так, просто непонятно, – ответил Мечулаев и положил на кофейный столик фотографию. – Вот этот. Некий Джейсон Монк. Правильно?

– Да, это он.

– В своих донесениях ты написал, что у него в отделе СВ репутация «восходящей звезды». Как мы понимаем, это значит, что он ведет одного, а может быть, и двух агентов внутри Советского Союза.

– Такова точка зрения в отделе, или по крайней мере была таковой, когда я заглядывал туда в последний раз. Но вы должны взять их.

– Вот, дорогой Рик, в этом-то и проблема. Все предатели, которых ты любезно выдал нам, опознаны, арестованы и… с ними поговорили. И каждый был, как бы это сказать… – Русский вспомнил дрожащие фигуры, которые он видел на допросах, после того как Гришин познакомил арестованных со своей, лично разработанной системой давления на человека, заставлявшей его заговорить. – Они все были очень откровенны, честны, услужливы. Каждый назвал своих курирующих офицеров, некоторые – нескольких. Но никакого Джейсона Монка. Ни один. Конечно, могли использоваться фальшивые имена, как обычно. Но картинка, Рик. Никто не узнал фотографию. Теперь видишь, какая у меня проблема? Кого курирует Монк и где они?

– Не знаю. Не могу понять. Они должны быть в файлах 301.

– Дорогой Рик, и мы не можем, потому что их там не было.

Перед расставанием Эймс получил большую сумму денег и список заданий. Он оставался в Риме три года и выдал все, что мог: огромное количество секретных и сверхсекретных материалов. Среди прочего оказались еще четыре агента, но все не русские, а из стран коммунистического блока. Однако задание номер один было ясным и простым: по возвращении в Вашингтон или, если можно, ранее выяснить, кого курирует Монк в СССР.

В то время когда инспектора Новиков и Вольский обедали в столовой милицейского управления, заседание Думы было в полном разгаре.

На то, чтобы собрать после летних каникул российский парламент, ушло много времени. Из-за огромных размеров территории многим депутатам пришлось преодолеть тысячи километров, чтобы присутствовать на обсуждении конституционных вопросов. Тем не менее дебаты считались исключительно важными, потому что решался вопрос об изменении Конституции.

После непредвиденной смерти президента Черкасова, согласно статье 59, предусматривалось, чтобы пост президента временно занимал премьер-министр. Период этого заместительства определялся тремя месяцами.

Премьер– министр Иван Марков действительно исполнял обязанности президента, но, проконсультировавшись со специалистами, пришел к выводу: поскольку новые президентские выборы согласно Конституции должны проводиться в июне 2000 года, устанавливать другой, более ранний срок -октябрь 1999 года – значило вызвать серьезные беспорядки и даже хаос. Голосование в Думе, следовательно, проходило по вопросу внесения единственной поправки, по которой временное исполнение обязанностей президента продлевалось еще на три месяца, а выборы 2000 года переносились с июня на январь.

Слово «дума» происходит от глагола «думать», то есть мыслить, размышлять; таким образом. Дума – это «место, где думают». Но многие считали, что Дума – скорее место, где кричат и шумят, чем место зрелых размышлений. В этот жаркий летний день она полностью оправдывала такую характеристику.

Дебаты длились целый день, достигая такого накала страстей, что спикер потратил много времени, громко, изо всех сил призывая к порядку и даже угрожая перенести заседание на другой срок.

Двое депутатов вели себя настолько безобразно, что спикер приказал удалить их из зала. Удаление, сопровождавшееся бурной потасовкой, снимала телевизионная камера, пока изгнанные не оказались на улице. Там оба депутата, с пеной у рта спорившие друг с другом, устроили импровизированную пресс-конференцию, которая переросла в уличную драку, в конце концов прекращенную милицией.

В зале, где от перегрузки отказала система кондиционирования воздуха и потные депутаты третьего по величине демократического государства кричали и оскорбляли друг друга, прояснилась расстановка сил.

Фашистский Союз патриотических сил по распоряжению Игоря Комарова настаивал на проведении президентских выборов в октябре, через три месяца после смерти Черкасова и согласно статье 59. Их тактика была очевидна: СПС далеко опережал всех по рейтингу, и его приход к высшей власти произошел бы на девять месяцев раньше.

Неокоммунисты и реформаторы «Демократического блока» на этот раз оказались единомышленниками. Они отставали в рейтинге и нуждались в как можно более долгой отсрочке, чтобы успеть восстановить свои позиции. Другими словами, они оказались не готовы к более ранним выборам.

Дебаты, или состязания крикунов, бушевали до захода солнца, когда усталый и охрипший спикер наконец объявил, что было выслушано достаточно выступлений и можно переходить к голосованию. Левое крыло и центристы голосовали дружно, чтобы одолеть ультраправых, и предложение прошло. Президентские выборы с июня 2000 года переносились на 16 января 2000 года.

В течение часа результат голосования, переданный программой «Время», стал известен стране. По всей столице в посольствах не гасли огни, там работали до позднего времени, шифруя телеграммы от послов, потоком хлынувшие в их государства.

И так как британское посольство тоже работало в полном составе, «Грейси» Филдс оказался на рабочем месте, когда раздался звонок инспектора Новикова.

Ялта, сентябрь 1986 года

День был жаркий, а такси, дребезжа катившееся по дороге вдоль морского берега на северо-восток Ялты, не было оборудовано кондиционером. Американец открыл окошко, чтобы впустить прохладный черноморский воздух. Наклонившись к окну, он мог также видеть зеркало заднего обзора над головой водителя. Кажется, за ним не следовала машина местной ЧК.

Длинный путь из Марселя через Неаполь, Мальту и Стамбул оказался утомительным, но терпимым. Монк играл свою роль так. что не вызвал никаких подозрений. Седовласый, в дымчатых очках, преувеличенно любезный, он выглядел обыкновенным ученым на пенсии, совершающим свой летний круиз.

Его спутники американцы не сомневались – он разделяет их убеждение, что единственная надежда сохранить мир на земле заключается в том, чтобы народы Соединенных Штатов и Союза Советских Социалистических Республик лучше узнали друг друга. Одна из них, старая дева, учительница из Коннектикута, была совершенно очарована утонченными манерами техасца. который подавал ей стул и приподнимал свою шляпу с низкой тульей каждый раз при встрече на палубе.

В Варне он не сошел на берег, сославшись на то, что перегрелся на солнце. Но во всех остальных портах, куда они заходили, он сопровождал туристов пяти западноевропейских национальностей к руинам, руинам и еще раз к руинам.

В Ялте он впервые в жизни ступил на землю России. Прошедший тяжелую подготовку и обучение, он встретил меньше затруднений, чем предполагал. Прежде всего, хотя «Армения» оказалась единственным совершающим круизы лайнером в порту, там находилось с десяток грузовых судов из других стран, и их команды свободно сходили на берег.

Туристы с лайнера, которых не выпускали на берег после Варны, сбежали по трапу, как стая птиц, и двое русских из иммиграционной службы, стоявшие внизу, бросали беглый взгляд на их паспорта и кивали, разрешая пройти. Профессор Келсон привлек к себе несколько взглядов своей манерой одеваться, но это были одобрительные и дружелюбные взгляды.

Вместо того чтобы стараться быть незаметным, Монк предпочел другой метод – прятаться, оставаясь на виду. На нем была кремовая рубашка с узким галстуком, заколотым серебряной булавкой, легкий костюм светло-коричневого цвета, широкополая шляпа и, конечно, ковбойские сапоги.

– Боже мой, профессор, вы великолепно выглядите! – ахнула учительница. – Пойдете с нами к подъемнику? Мы собираемся подняться на вершину.

– Нет, мэм, – сказал Монк. – Думаю прогуляться вдоль доков и, может быть, выпить кофе.

Гиды «Интуриста» разобрали свои группы и повели их в разных направлениях, оставив его одного. Он же ушел с причала, миновал здание морского вокзала и оказался в городе. Некоторые прохожие смотрели на него, но большинство с улыбкой. Какой-то мальчик остановился, сунул обе руки за пояс и мгновенно вытащил воображаемые «кольты». Монк потрепал его по волосам.

Он знал, что развлечения в Крыму довольно однообразны. Телевидение смертельно скучно, а самое большое удовольствие – это кино. Самыми любимыми были ковбойские фильмы, разрешенные режимом, а тут появился настоящий ковбой. Даже милиционер, сонный от жары, уставился на него, но, когда Монк приподнял шляпу, он улыбнулся и отдал честь. Погуляв с час и выпив кофе в открытом кафе, он убедился, что слежки за ним нет, выбрал одно из ожидавших такси и попросил отвезти его в Никитский ботанический сад. По его путеводителю, карте и ломаному русскому было ясно, что он турист с одного из судов. Таксист кивнул, и они поехали. Кроме того, знаменитый ялтинский сад посещали тысячи людей.

Монк вышел у главных ворот и расплатился с шофером. Он заплатил в рублях, но, подмигнув, добавил пять долларов на чай. Таксист ухмыльнулся, кивнул и уехал.

Перед входом у турникетов собралась большая толпа, в основном русские дети в сопровождении учителей, приехавшие на школьную экскурсию. Монк встал в очередь, высматривая мужчин в потертых костюмах. Таких не было. Он заплатил за вход, прошел за барьер и заметил киоск, в котором продавали мороженое. Купив большую трубочку ванильного мороженого, он отыскал уединенную скамью в парке, сел и приступил к еде.

Через несколько минут на другой конец скамьи опустился человек и углубился в изучение плана огромного сада. Скрытые картой, его шевелящиеся губы не были видны. Губы Монка шевелились потому, что он облизывал свою трубочку с мороженым.

– Итак, друг мой, как вы? – спросил Петр Соломин.

– Хорошо, потому что вижу вас, приятель, – пробормотал Монк. – Скажите мне, за нами не следят?

– Нет. Я здесь уже час. За вами не следили. За мной тоже.

– Мои люди очень довольны вами, Петр. Ваш материал поможет ускорить конец «холодной войны».

– Я хочу покончить с этими ублюдками, – сказал сибиряк. – У вас растаяло мороженое. Бросьте его. Я куплю еще.

Монк бросил капающую трубочку в ближайшую урну. Соломин подошел к киоску и купил две порции мороженого. Когда он вернулся, у него был предлог сесть поближе.

– У меня есть кое-что для вас. Пленка. Внутри обложки моего плана. Я оставлю его на скамье.

– Спасибо. Но почему не передать в Москве? У моих людей возникли небольшие подозрения, – сказал Монк.

– Потому что дело в большем, но это можно только на словах. Он начал рассказывать о том, что происходило летом 1986 года в Политбюро и Министерстве обороны. Монк сидел с каменным лицом, боясь, что непроизвольно присвистнет. Соломин проговорил полчаса.

– Это правда. Петр? Неужели наконец это происходит?

– Такая же правда, как я сижу здесь. Я слышал, сам министр обороны подтвердил это.

– Многое изменится. – сказал Монк. – Спасибо вам, охотник. Но я должен идти.

Монк протянул руку. Соломин с изумлением спросил:

– Что это?

Это было кольцо. Обычно Монк не носил колец, но оно шло к образу человека из Техаса. Кольцо индейцев навахо из бирюзы и необработанного серебра, какие носят в Техасе и Нью-Мексико. Он заметил, что удэгейцу из Приморского края оно понравилось. Мгновенно Монк снял его с пальца и протянул сибиряку.

– Мне? – спросил. Соломин.

Он никогда не просил денег, и Монк догадывался, что оскорбит его, если предложит их. По выражению лица сибиряка Монк понял, что кольцо для него – нечто большее, чем вознаграждение за работу. Стоило оно сотню долларов, бирюза и серебро, найденное в горах Нью-Мексико, и изготовлено мастерами индейского племени навахо.

Понимая, что обняться на людях невозможно, Монк повернулся и пошел. Он оглянулся. Петр Соломин надел кольцо на мизинец левой руки и любовался им. Таким Монк видел охотника с Дальнего Востока в последний раз.

«Армения» прибыла в Одессу и выгрузила своих пассажиров. Таможенники просматривали каждый чемодан, но они искали только антисоветскую литературу. Монку говорили, что они никогда не обыскивают иностранных туристов, если только не вмешивается КГБ, да и то лишь в особых случаях.

Монк вез свою микропленку между двумя слоями пластыря, приклеенного к ягодице. Он закрыл чемодан, и его вместе с другими американцами гиды из «Интуриста» провели через все формальности и усадили в поезд, идущий в Москву.

На следующий день в столице Монк забросил свой груз в посольство, откуда его переправят домой в Лэнгли диппочтой, и улетел обратно в Штаты. Ему предстояло написать очень длинный доклад.

Глава 7

– Good evening, British Embassy, – произнес оператор на Софийской набережной.

– Што? – отозвался озадаченный голос на другом конце линии.

– Добрый вечер, это английское посольство, – повторил оператор по-русски.

– Мне нужна касса Большого театра, – сказал голос.

– Боюсь, вы неверно набрали номер, – сказал оператор и отключился.

Операторы, сидевшие у мониторов в штабе ФАПСИ – русском электронном подслушивающем центре, – зарегистрировали звонок, но более им не интересовались. Ошибочных звонков было на копейку пара.

В посольстве оператор, игнорируя вспыхивающие сигналы еще двух звонков, сверился с маленькой записной книжкой и набрал внутренний номер.

– Мистер Филдс?

– Да.

– Это коммутатор. Только что кто-то позвонил и спросил кассу Большого театра.

– Хорошо. Благодарю вас.

«Грейси» Филдс позвонил Джоку Макдоналду. Внутренняя связь регулярно проверялась специалистом из службы безопасности и считалась надежной.

– Только что звонил мой друг из московской милиции, – сообщил он. – Он использовал код срочной связи. Ему надо перезвонить.

– Держи меня в курсе, – попросил резидент.

Филдс посмотрел на часы. Один час между звонками, и пять минут уже прошло. У телефона-автомата в вестибюле банка, в двух кварталах от здания милиции, инспектор Новиков тоже посмотрел на часы и решил выпить кофе, чтобы заполнить оставшиеся пятьдесят минут. Затем он пойдет кдругому телефону, еще на квартал дальше, и подождет.

Спустя десять минут Филдс выехал из посольства и медленно направился к гостинице «Космос» на проспекте Мира. Построенный в 1979 году «Космос» считался современным – по московским стандартам, конечно, – и там, рядом с вестибюлем, был целый ряд кабин с телефонами-автоматами.

Через час после звонка в посольство Новиков достал из кармана пиджака блокнот и, сверившись с ним, набрал номер. Звонки из телефонов-автоматов – настоящий кошмар для контрразведчиков, практически их нельзя проконтролировать просто из-за огромного количества.

– Борис? – Новикова звали Евгений, но когда он слышал «Борис», то знал, что на линии Филдс.

– Да. Тот рисунок, что вы мне дали… Кое-что появилось. Думаю, надо встретиться.

– Хорошо. Поужинаем вместе в «России».

Ни один из них не собирался идти в громадный отель «Россия». Они имели в виду бар «Карусель» на Тверской. Там было прохладно и достаточно темно, чтобы остаться незамеченными. Снова промежуток времени длился час.

Как и многие крупные британские посольства, московское представительство имеет в своем штате сотрудника британской внутренней службы безопасности, известной как МИ5. Это параллельная служба Интеллидженс сервис, часто ошибочно упоминаемая как МИ6.

Задачей сотрудника МИ5 является не сбор информации о вражеской стране, а обеспечение безопасности посольства, работы его отделов и сотрудников.

Сотрудники не склонны считать себя заключенными и в Москве в летнее время часто выезжают купаться за город, туда, где Москва-река делает крутой поворот, образуя небольшой песчаный пляж.

До того как Евгения Новикова повысили в чине, сделали инспектором и перевели в отдел убийств, он служил участковым милиционером и отвечал за этот район, включая и зону отдыха, известную как Серебряный бор.

Там он и познакомился с тогдашним британским офицером службы безопасности, который, в свою очередь, познакомил его с вновь прибывшим «Грейси» Филдсом.

Филдс поддерживал дружбу с молодым милиционером и в конце концов предложил небольшую ежемесячную сумму в твердой валюте, которая могла бы облегчить жизнь человеку, получающему фиксированную зарплату во времена инфляции. Инспектор Новиков стал информатором, правда, низкого уровня, но иногда полезным. На этой неделе инспектор намеревался отработать за все.

– Найден труп, – сообщил он Филдсу, когда они сидели в полутьме «Карусели», потягивая холодное пиво. – Я убежден – это тот человек, что изображен на рисунке, который вы мне дали. Старый, стальные зубы…

Он рассказал о событиях, о которых узнал от своего коллеги Вольского, работающего с неопознанными трупами.

– Почти три недели при такой погоде – слишком долго для покойника. Лицо, должно быть, ужасно, – заметил Филдс. – Может оказаться, что это не тот человек.

– Он пролежал в лесу только неделю. Затем девять дней в холодильной камере. Его можно будет узнать.

– Мне потребуется фотография, Борис. Можете достать?

– Не знаю. Они все у Вольского. Вы слышали об инспекторе Чернове?

– Да, он появлялся в посольстве. Ему я тоже дал один рисунок.

– Знаю, – сказал Новиков. – Сейчас они кругом развешаны. В любом случае он придет опять. Вольский уже сообщил ему, наверное. У него, несомненно, будет фотография этого трупа.

– У него, но не у нас.

– Достать снимок будет трудно.

– Тем не менее постарайтесь, Борис, постарайтесь. Вы ведь работаете в отделе убийств, не так ли? Скажите, что хотите показать его своим людям в криминальной среде. Найдите любой предлог. Ведь это убийство. А именно этим вы и занимаетесь? Раскрываете убийства?

– Считается, что так, – мрачно согласился Новиков. Он подумал, что не стоит говорить англичанину о результатах своей работы – раскрываемость убийств, к которым причастны организованные преступные группировки, составляет всего три процента.

– Можете рассчитывать на премию, – сказал Филдс. – Когда нападают на наших сотрудников, мы не остаемся неблагодарными.

– Ладно, – согласился Новиков. – Постараюсь достать одну фотографию.

Случилось так, что ему не пришлось беспокоиться. Досье на таинственного мужчину пришло в отдел убийств через два дня, и он смог вытащить из стопки фотографий, сделанных в лесу около Минского шоссе, снимок лица жертвы.

Лэнгли, ноябрь 1986 года

Кэри Джордан пребывал в исключительно благоприятном расположении духа. В таком настроении он редко бывал в конце 1986 года, ибо в Вашингтоне разгорался скандал вокруг «Иран-контрас» и Джордан больше других знал, насколько глубоко в этом было замешано ЦРУ.

Но его только что вызывали в кабинет директора Уильяма Кейси, где он выслушал наивысшие похвалы. Причиной такой непривычной благосклонности со стороны старого директора явилось получение в высших сферах информации, привезенной из Ялты Джейсоном Монком.

В самом начале восьмидесятых годов СССР провел ряд мероприятий крайне агрессивного характера против Запада, предпринял последнюю отчаянную попытку сломить волю НАТО посредством запугивания. В это время Белый дом занимал Рональд Рейган, адом номер 10 на Даунинг-стрит – Маргарет Тетчер. Эти два западных лидера решили, что не склонятся перед угрозами.

Президент Андропов умер, Черненко ушел вслед за ним, к власти пришел Горбачев, но противостояние воли и промышленного потенциала противников продолжалось.

Михаил Горбачев стал Генеральным секретарем партии в марте 1985 года. Он родился и воспитывался как убежденный коммунист и отличался от своих предшественников лишь тем, что был прагматиком и отказывался верить вранью, которое проглатывали те. Он настоял, чтобы ему представили истинные факты и цифры о состоянии советской промышленности и сельского хозяйства. Увидев их, он пришел в ужас.

К лету 1986 года верхам в Кремле и Министерстве обороны стало ясно, что военно-промышленный комплекс и программа роста вооружения составляют шестьдесят процентов всего объема производимой советской продукции. Невероятная цифра. Люди испытывали лишения и стали проявлять недовольство.

Летом был сделан всесторонний анализ экономики и общественно-политической ситуации для выяснения, сколько еще может просуществовать Советский Союз. В докладе рисовалась картина, мрачнее которой нельзя было представить. В промышленном отношении капиталистический Запал опережал российского динозавра на всех уровнях. Микропленку с этим докладом и оставил на скамье в парке Соломин.

То, о чем там говорилось и что подтвердил Соломин на словах, заключалось в следующем: если Запад продержится еще два года, то советская экономика развалится по швам и Кремлю придется уступить и разоружиться. Словно при игре в покер, сибиряк раскрыл Западу, какие карты на руках у Кремля.

Информация поступила сразу же в Белый дом и через Атлантику к миссис Тэтчер. Оба лидера, обеспокоенные враждебным отношением внутри своих стран, с облегчением вздохнули. Овальный кабинет поздравил Билла Кейси и передал благодарность Кэри Джордану. Последний вызвал Джейсона Монка и поделился с ним поздравлениями. В конце их беседы Джордан снова поставил поднимавшийся ранее вопрос:

– У меня настоящая проблема с твоими чертовыми досье, Джейсон. Ты не можешь держать их в своем сейфе. Если с тобой что-нибудь случится, мы просто не будем знать, где искать этих двух агентов, «Лайсандера» и «Ориона». Ты должен зарегистрировать их, как и всех остальных.

Прошло более года со времени первого предательства Олдрича Эймса и шесть месяцев с тех пор, как стал известен страшный факт исчезновения агентов. Преступник к тому времени уже находился в Риме. Официально поиски «крота» продолжались, но стали менее интенсивными.

– Если они целы, не регистрируйте их, – попросил Монк. – Жизнь этих ребят висит на волоске. Они знают меня, а я знаю их. Мы доверяем друг другу. Пусть так и остается.

Джордан знал и раньше, что между агентом и завербовавшим его офицером может возникнуть странная привязанность. К таким отношениям управление относилось неодобрительно по двум причинам. Офицер, курирующий агента, может быть переведен на другую должность, может уйти в отставку или умереть. Связь только между двумя означает, что агент, находящийся в глубине России, способен принять самостоятельное решение, работать ли дальше с новым человеком или уйти в сторону. Во-вторых, если что-то случится с агентом, человек из управления может быть слишком расстроен случившимся, что скажется на его работоспособности. За свое долгое существование агент может иметь несколько кураторов. Связь Монка «один на один» с двумя агентами беспокоила Джордана. Это было… не по правилам.

С другой стороны, Монк все делал не по правилам, такой уж он был человек. Кроме того, Джордан не знал, что Монк нарушал еще одну инструкцию: каждый его агент в Москве (Туркин покинул Мадрид и вернулся домой, передав потрясающий материал с самого верха управления "К" ПГУ) получал вместе со списком заданий длинное личное письмо от него, Монка.

Джордан согласился на компромисс. Досье с информацией об этих людях, когда и где они были завербованы, как с ними поддерживалась связь, какие посты занимали – все, кроме их имен, чего тем не менее было достаточно, чтобы идентифицировать их, – будет перенесено в личный сейф заместителя директора по оперативной работе. Если кто-то захочет получить эти данные, должен будет обратиться к самому заместителю директора и объяснить, зачем это нужно. Монк согласился, и перемещение было произведено.

Инспектор Новиков оказался прав в одном: Чернов действительно вновь появился в посольстве. Он пришел на следующее утро, 5 августа. Джок Макдоналд попросил, чтобы инспектора провели в его кабинет, который он занимал в качестве атташе финансового отдела.

– Мы полагаем, что, возможно, нашли человека, который забрался в квартиру вашей коллеги, – заявил Чернов.

– Примите мои поздравления, инспектор.

– К сожалению, он мертв.

– Вот как? Но у вас есть фотография?

– Да. Тела и лица. И… – он похлопал по сумке на боку, – я принес шинель, которая, вероятно, была на нем.

Он положил глянцевую фотографию на стол перед Макдоналдом. Убитый на снимке выглядел отталкивающе, но очень походил на карандашный рисунок.

– Позвольте мне вызвать мисс Стоун и выяснить, не сможет ли она узнать этого несчастного.

Селия Стоун явилась в сопровождении Филдса, который остался в кабинете. Макдоналд предупредил, что ей предстоит увидеть нечто весьма неприятное, но он будет ей очень благодарен за помощь. Она взглянула на фото и зажала рот рукой. Чернов вынул потертую армейскую шинель и показал ей. Селия испуганно посмотрела на Макдоналда и кивнула.

– Это он. Тот человек, который…

– Выбежал из вашей квартиры. Конечно. Да, воры явно вырождаются, инспектор. Уверен, то же происходит во всем мире. – Селия Стоун вышла. – Позвольте мне, инспектор, от имени правительства Великобритании сказать вам, что вы проделали замечательную работу. Возможно, мы никогда не узнаем имени этого человека, но теперь это не имеет большого значения. Негодяй мертв. Будьте уверены, начальнику московской милиции будет отправлен самый благоприятный отчет, – заверил Макдоналд обрадованного русского.

Выйдя из посольства и усаживаясь в машину, Чернов сиял от удовольствия. Сразу же по прибытии на Петровку он отправил все дело из отдела краж в отдел убийств. Предположение, что может существовать связь с другим ограблением, исключалось. Без описания второго вора или без показаний этого старика искать его – все равно что пытаться нащупать иголку в стоге сена.

После ухода инспектора Филдс вернулся в кабинет Макдоналда. Шеф наливал себе кофе.

– Мой информатор говорит, что старика забили до смерти. У него есть приятель, занимающийся неопознанными трупами. Он заметил на стене рисунок и сделал сравнение. В заключении о смерти говорится, что старик около недели пролежал в лесу, прежде чем его нашли.

– И когда это было?

Филдс просмотрел записи, которые он сделал сразу же после разговора в баре «Карусель».

– Двадцать четвертого июля.

– Итак, убит приблизительно семнадцатого или восемнадцатого. На следующий день после того, когда он бросил папку в машину Селии Стоун. В тот день, когда я вылетел в Лондон. Эти парни не теряют попусту время.

– Какие парни?

– Такие! Ставлю миллион фунтов против пинты жидкого пива, что убийцы – из команды этого мерзавца Гришина.

– Шефа личной службы безопасности Комарова?

– Можно и так сказать, – заметил Макдоналд. – Ты видел когда-нибудь его досье?

– Нет.

– А надо бы… Бывший следователь Второго главного управления. По уши в крови.

– Если его избивали в наказание и в конце концов убили, то кто же этот человек? – спросил Филдс.

Макдоналд смотрел в окно, где на другом берегу реки стоял Кремль.

– Вероятно, он и есть вор.

– Но как же такой старый бродяга получил эту папку?

– Могу только предположить, что он был каким-то незаметным служащим, которому повезло. Правда, если учесть, как обернулось дело, то ему страшно не повезло. Знаешь, я действительно думаю, что твоему другу из милиции предстоит заработать очень жирный кусок.

Буэнос-Айрес, июнь 1987 года

Первым, кто заподозрил, что у Валерия Юрьевича Круглова из советского посольства может найтись слабое место, оказался способный молодой агент резидентуры ЦРУ в аргентинской столице. Шеф американского отделения проконсультировался в Лэнгли.

В латиноамериканском отделе имелось на него досье, заведенное, когда в середине семидесятых годов Круглов получил назначение в Мехико. О нем было известно, что он русский эксперт по Латинской Америке, за двадцать лет работы в Министерстве иностранных дел имел три подобных назначения. Из-за его внешнего дружелюбия и общительности в досье включили сведения о его карьере.

Валерий Круглов родился в 1944 году. Сын дипломата, тоже специалиста по Латинской Америке. Под влиянием отца поступил в престижный институт международных отношений, МГИ МО, где изучал испанский и английский языки. Учился там с 1961 по 1966 год. После окончания его дважды назначали на работу в Южную Америку: в Колумбию, еще совсем молодым, затем в Мехико, через десять лет, а после этого он вновь появился в Буэнос-Айресе в должности первого секретаря.

ЦРУ было убеждено, что он не сотрудник КГБ, а «чистый» дипломат. Его биография была биографией довольно либерального, возможно, прозападного русского, а не стандартного твердолобого «хомо советикус». Причиной внимания к нему летом 1987 года послужил разговор с аргентинским чиновником, переданный американцам, в котором Круглов рассказал, что скоро возвращается в Москву, никогда больше не выедет за границу и его образ жизни резко изменится.

Поскольку он был русским, сигнал также касался и отдела СВ, н Гарри Гонт предложил, чтобы с Кругловым встретилось новое лицо, например, Джейсон Монк, поскольку он говорит по-испански и по-русски.

Задание оказалось довольно легким. У Круглова оставался всего один месяц. Как говорится, или сейчас, или никогда.

После фолклендской войны прошло пять лет, в Аргентине была восстановлена демократия, и Буэнос-Айрес стал свободным городом, в котором американскому «бизнесмену», ухаживающему за девушкой из американского посольства, было нетрудно встретиться с Кругловым на приеме. Монк постарался, чтобы они понравились друг другу, и предложил пообедать вместе.

Русскому, который, будучи первым секретарем, пользовался почти полной независимостью от своего посла и КГБ, идея пообедать с кем-то не из дипломатического круга понравилась. За обедом Монк воспользовался некоторыми фактами из действительной истории жизни его бывшей учительницы французского языка миссис Брейди. Он рассказал, что его мать работала переводчицей во время войны, после паления Берлина встретила молодого американского офицера и влюбилась в него. Нарушив все законы, они сбежали и поженились на Западе. Таким образом, в родном доме Монк научился говорить по-английски и по-русски одинаково хорошо. После этого они перешли на русский. Это обрадовало Круглова. Его испанский был превосходен, но по-английски он говорил с трудом.

Через две недели выяснилась главная проблема Круглова. В свои сорок три года, разведенный, но с двумя детьми-подростками, он все еще жил в одной квартире со своими родителями. Если бы у него была сумма, близкая к двадцати тысячам долларов, он смог бы купить маленькую квартирку для себя. В качестве богатого игрока в поло, приехавшего в Аргентину присмотреть новых пони, Монк был бы рад одолжить эти деньги своему новому другу.

Шеф отделения предложил сфотографировать передачу денег, но Монк возражал.

– Шантаж здесь не годится. Он или придет добровольно, или не придет вообще.

Дальнейшую разработку Круглова Монк стал вести под флагом сбора информации против поджигателей войны. Михаил Горбачев, отметил он, пользуется огромной популярностью в Штатах. Это Круглов уже знал, и ему это было приятно. Во многом он являлся человеком Горбачева.

Горби, предположил Монк, искренне старается остановить производство вооружения и установить мир и доверие между их народами. Беда в том, что до сих пор и на той и на другой стороне существуют окопавшиеся приверженцы «холодной войны», они есть даже в Министерстве иностранных дел СССР. Эти люди постараются саботировать процесс. Было бы необычайно полезно, если бы Круглов мог сообщать своему новому приятелю о том, что в действительности происходит в Москве, в Министерстве иностранных дел. К этому времени Круглов уже понял, с кем разговаривает, но ничем не выдал удивления.

Для Монка, у которого давно развилась страсть к спортивной рыбалке, это походило на вытягивание тунца, уже примирившегося с неизбежным. Круглов получил свои доллары и пакет со средствами связи. Подробные личные планы, положение и возможности должны сообщаться при помощи невидимых чернил в безобидных письмах, направляемых живому «почтовому ящику» в Восточном Берлине. Вещественные материалы – документы – должны фотографироваться и передаваться ЦРУ в Москве через один или два тайника, находящихся в городе.

Прощаясь, они обнялись.

– Не забудьте, Валерий, – сказал Монк. – Мы… нам… мы, хорошие ребята, выигрываем. Скоро все это глупое противостояние закончится, и мы поможем этому. Если когда-нибудь я буду вам нужен, позовите – и я приду.

Круглов улетел домой в Москву, а Монк вернулся в Лэнгли.

– Это Борис. Я достал!

– Достал что?

– Фотографию. Снимок, который вы просили. Досье пришло обратно в отдел убийств. Я выбрал один из лучших в пачке. Глаза закрыты, так что выглядит не так уж страшно.

– Хорошо, Борис. Сейчас у меня в кармане конверт с пятьюстами фунтами. Но я попрошу вас сделать еще кое-что. Тогда конверт станет толще. В нем будет тысяча английских фунтов.

В телефонной будке у инспектора Новикова перехватило дыхание. Он не мог даже сосчитать, сколько сотен миллионов рублей стоит такой конверт. Уж конечно, побольше годовой зарплаты.

– Продолжайте.

– Я хочу, чтобы вы пошли к начальнику, отвечающему за весь персонал и всех сотрудников в штаб-квартире СПС, и показали ему фотографию.

– СПС?

– Я имею в виду Союз патриотических сил.

– Разве они могут иметь к этому отношение?

– Не знаю. Просто идея. Может быть, он видел этого человека раньше.

– С какой стати?

– Не знаю, Борис. Он мог бы видеть. Пришла такая идея.

– Под каким предлогом я приду?

– Вы – следователь отдела убийств. Вы ведете дело. Идете по следу. Может быть, кто-то видел, как этот человек бродил около штаб-квартиры. Возможно, он пытался проникнуть внутрь. Не заметил ли кто из охраны, как он что-то высматривал на улице? Ну, вы сами знаете, как это делается.

– Хорошо. Но они серьезные ребята. Если я провалюсь, вина будет ваша.

– А почему вы должны провалиться? Вы скромный мент, делающий свою работу. Этого головореза видели недалеко от особняка Комарова на Кисельном бульваре. Ваш долг – привлечь к этому их внимание, даже если он мертв. Он может оказаться членом банды. Он мог высматривать способ ограбления. Сделайте это – и тысяча фунтов ваша.

Евгений Новиков поворчал еще немного и повесил трубку. Эти англичане, подумал он, совершенно ненормальные. В конце концов старый дурак всего лишь забрался в одну из их квартир. Но за тысячу фунтов стоило потрудиться и узнать, что их интересует.

Москва, октябрь 1987 года

Полковником Анатолием Гришиным владело чувство неудовлетворения, как это случается, когда пройдена вершина успехов и достижений и больше ничего не надо делать.

Последние допросы выданных Эймсом агентов давно закончены, последняя капля информации выдавлена из памяти дрожащих людей. В мрачных подвалах Лефортова находились двенадцать из них. По требованию их приводили на допрос к мастерам этого дела из Первого и Второго главных управлений или в особую комнату Гришина – в случае упорствования или потери памяти.

Двое вопреки протестам Гришина получили только долгие сроки каторжных работ вместо смертного приговора. Это объяснялось тем, что они работали на ЦРУ очень короткое время или были слишком незначительными, чтобы нанести большой вред. Остальных приговорили к смерти. Девятерых доставили в посыпанный гравием внутренний двор тюрьмы, в его изолированную часть, и поставили на колени в ожидании пули в затылок. В качестве старшего офицера Гришин присутствовал при всех расстрелах.

По настоянию Гришина одного оставили в живых – он был старше остальных. Генерал Дмитрий Поляков успел проработать на Америку в течение двадцати лет, прежде чем его выдали. Фактически после возвращения в Москву в 1980 году он навсегда ушел в отставку.

Он никогда не брал денег; передавал ЦРУ информацию потому, что ненавидел советский режим и то, что при нем творилось. И он так и сказал на допросе. Выпрямившись, он сидел перед ними и говорил, что он о них думает и что он сделал за двадцать лет. В нем было больше достоинства и смелости, чем во всех остальных. Он никогда не умолял. Из-за того, что он был так стар, ничего из сказанного им уже не имело значения в данное время. Он не знал о проводимых операциях, не знал никаких имен, кроме тех сотрудников ЦРУ, которые тоже ушли в отставку.

Когда следствие закончилось, Гришин ненавидел старого генерала настолько яростно, что оставил его в живых для особых пыток. Теперь заключенный лежал в собственных экскрементах на голом цементном полу и рыдал. Время от времени Гришин заглядывал к нему, желая убедиться, что тот еще жив. И только в марте 1988 года, по настоянию генерала Боярова, с ним было наконец покончено.

– Дело в том, дорогой коллега, – обратился тогда Бояров к Гришину, – что больше нечего делать. Комитет «крысоловов» должен быть распущен.

– Но ведь остается еще человек, о котором говорят в Первом главном управлении, тот, который руководит предателями здесь…

– А, тот самый, которого не могут поймать. У нас появляются только косвенные улики, а ни один из предателей даже не слышал о нем.

– А если мы схватим его людей?

– Значит, схватим и заставим их заплатить за все, – сказал Бояров. – Если это получится и если кто-то из наших в Вашингтоне сможет передать сведения о них в Москву, ты сможешь снова собрать своих людей и начать сначала. Ты можешь даже переименоваться. Можешь называться «Комитетом Монаха».

Гришин не понял юмора, но Бояров раскатисто расхохотался. «Монк» в переводе на русский означает «монах».

Если Павел Вольский полагал, что больше не услышит о судебном патологоанатоме из морга, то он заблуждался. В то самое утро, 7 августа, когда его друг Новиков тайно беседовал с офицером британской разведки, у Вольского зазвонил телефон.

– Это Кузьмин, – произнес голос. Вольский удивился. – Профессор Кузьмин из Второго медицинского института. Мы разговаривали несколько дней назад о заключении о смерти, которое я написал.

– О да, профессор, могу чем-нибудь помочь?

– Думаю, совсем наоборот. Возможно, у меня есть кое-что для вас.

– А, спасибо, и что же?

– На прошлой неделе из Москвы-реки у Лыткарина вытащили тело.

– Ну уж это их дело, а не наше…

– И было бы, Вольский, если бы какой-то осел, там у них, не сообразил, что тело пробыло в воде около двух недель – честно говоря, он оказался прав – и что за это время его, вероятно. снесло течением из Москвы. Так эти ублюдки отправили его сюда. Я только что с ним закончил.

Вольский прикинул: две недели в воде жарким летом. У профессора, должно быть, железобетонный желудок.

– Убит? – спросил он.

– Напротив. Только в плавках. Почти наверняка в такую жару пошел купаться. Что-то случилось, и он утонул.

– Но это несчастный случай. Гражданское дело. А у меня убийства, – возразил Вольский.

– Молодой человек, наберитесь терпения и просто выслушайте. Обычно опознание невозможно. Но эти дураки в Лыткарине кое-чего не заметили. Пальцы настолько распухли, что они ничего не увидели. В складках кожи – обручальное кольцо. Золотое. Я его снял – пришлось отрезать палец. На внутренней стороне гравировка: «Н.И. Акопову от Лидии». Неплохо, правда?

– Очень неплохо, профессор, но если это не убийство…

– Послушайте, вы имеете дело с отделом пропавших без вести?

– Конечно. Они присылают каждую неделю альбомы фотографий, чтобы я проверил, нет ли у нас этих людей.

– Так вот, у человека с золотым кольцом может быть семья. И если он пропал три недели назад, они могли туда обратиться. Я просто подумал, что вы воспользуетесь моим детективным гением и получите благодарность от ваших друзей в отделе пропавших без вести. Я никого не знаю там, поэтому позвонил вам.

Вольский оживился. От него в этом отделе всегда ожидали услуг. И вот сейчас он может помочь им закрыть дело и заработать премию. Он записал детали, поблагодарил профессора и повесил трубку.

Человек, с которым Обычно Вольский имел дело, подошел к телефону через десять минут.

– У вас числится в пропавших некто по имени Н.И. Акопов? – спросил Вольский.

Отвечавший проверил записи и вернулся к телефону.

– Да, есть такой. А что?

– Расскажите подробнее.

– Заявлен как пропавший семнадцатого июля. Не вернулся с работы накануне вечером, и с тех пор его не видели. Заявлявшая сторона – гражданка Акопова.

– Лидия Акопова?

– Откуда, черт побери, вы знаете? Она заходила четыре раза узнать, нет ли известий. Где он?

– На столе в морге Второго медицинского. Пошел купаться и утонул. Вытащили из реки на прошлой неделе в Лыткарине.

– Прекрасно. Старая дама будет довольна. Я хочу сказать, что тайна раскрыта. Вы не знаете, кто он?… Вернее – кем он был?

– Не имею представления, – ответил Вольский.

– Всего лишь личным секретарем Игоря Комарова.

– Политика?

– Нашего будущего президента, не меньше. Спасибо, Павел. Я ваш должник.

Без сомнения, должник, подумал Вольский, возвращаясь к работе.

Оман, ноябрь 1987 года

Кэри Джордан в ноябре был вынужден уйти в отставку. И дело заключалось не в пропавших агентах, а в «Иран-контрас». Еще несколько лет назад ЦРУ тайно продавало оружие Ирану, чтобы финансировать мятежников в Никарагуа. Приказ поступил от президента Рейгана через покойного директора ЦРУ Билла Кейси. Кэри Джордан выполнил распоряжения своего президента и своего директора. Теперь один страдал амнезией, а другой умер.

Вебстер назначил новым заместителем директора по оперативной работе ушедшего в отставку ветерана ЦРУ Ричарда Штольца, отсутствовавшего шесть лет. Именно поэтому он не мог быть замешан в деле «Ирак-контрас». Он также ничего не знал о потерях, которые понес отдел С В двумя годами ранее. Пока он становился на ноги, власть забрали бюрократы. Из сейфа ушедшего заместителя директора забрали три досье и объединили их с другими файлами 301 – или с тем, что от них осталось. В этих досье находились данные об агентах под кодовыми именами «Лайсандер», «Орион» и о новом под именем «Делфи».

Джейсон Монк об этом ничего не знал. Он проводил отпуск в Омане. Разыскивая в журналах о морской рыбалке новые интересные сведения, он читал об огромных косяках желтоперого тунца, проходящих в ноябре и декабре мимо берегов Омана, совсем рядом со столицей Маскатом.

Из вежливости он отметился в крошечном, состоявшем из одного человека отделении ЦРУ в посольстве, в центре Старого Маската, рядом с дворцом султана. Он совершенно не рассчитывал увидеть своего коллегу из ЦРУ еще раз, после того как они по-дружески вместе выпили.

На третий день, перегревшись, накануне на солнце в открытом море, он предпочел остаться на берегу и пройтись по магазинам. Он встречался с очаровательной блондинкой из госдепартамента и сейчас, взяв такси, поехал в Мина-Кабус посмотреть, не найдется ли в лавочках с благовониями, специями, тканями, серебром и антиквариатом чего-нибудь для нее.

Он остановил свой выбор на изящном серебряном кофейнике с длинным носиком, изготовленном много лет назад каким-то ювелиром высоко в горах Хаджара. Хозяин антикварной лавки завернул покупку и положил в пластиковый пакет.

Совершенно запутавшись в лабиринте переулков и дворов, Монк в конце концов очутился не на береговой части, а где-то на задних улицах. Выйдя из переулка, чуть не касаясь его стен плечами, он оказался в небольшом дворе с узким входом в одном углу и выходом в другом. Двор пересекал человек. По виду – европеец. За ним следовали два араба. Выйдя во двор, оба вытащили из-за пояса кривые кинжалы и бросились мимо Монка за своей жертвой.

Монк действовал не раздумывая. Он с силой взмахнул пакетом и ударил одного из нападавших по голове. Несколько фунтов металла, с силой обрушившиеся сверху, заставили араба рухнуть на землю.

Другой убийца, поначалу растерявшись, остановился, затем замахнулся на Монка. Монк увидел блеснувшее в воздухе лезвие, поймал поднятую руку, крепко сжал ее и кулаком ударил нападавшего в солнечное сплетение.

Человек оказался крепким. Крякнув, он удержал нож в руке и решил спастись бегством. Его компаньон поднялся на ноги и последовал за ним, оставив свой нож на земле.

Европеец обернулся и молча смотрел на происходящее. Он явно понимал, что был бы убит, если бы не вмешательство светловолосого человека, стоящего в десяти ярдах от него. Монк увидел стройного молодого человека в белой рубашке и темном костюме, с оливковой кожей и черными глазами, но не местного араба. Монк собирался заговорить с ним, но незнакомец, коротко кивнув в знак благодарности, исчез.

Монк наклонился, чтобы поднять кинжал. Он совсем не был похож на оманскую кунджу, и уличный грабеж был в Омане неслыханным делом. Это была йеменская гамбия, с более простой и прямой рукояткой. Монк подумал, что знает, откуда эти убийцы. Они из племени аудхали, или аулаки, из внутренних районов Йемена. Какого черта делали они, подумал он, так далеко от родных мест, на побережье Омана, и за что они так ненавидели молодого европейца?

Повинуясь интуиции, он отправился в свое посольство и отыскал там сотрудника ЦРУ.

– У вас, случайно, нет фотографий наших друзей из советского посольства? – спросил он.

После поражения в гражданской войне в Йемене в январе 1986 года СССР окончательно ушел из этой страны, оставив промосковское правительство в нищете и озлоблении. Пылая гневом от унижения, Аден обратился к Западу за кредитами, чтобы хоть как-то продержаться. С этого времени жизнь русского в Йемене висела на волоске. Небу известно, что нет сильнее гнева. чем любовь, превратившаяся в ненависть…

В конце 1987 года СССР открыл посольство в антикоммунистическом Омане и обхаживал пробританского султана.

– У меня нет, – ответил коллега, – но спорю, у англичан есть.

Всего лишь один шаг в сторону отделял лабиринт узких и сырых коридоров американского посольства от более шикарного британского. Они вошли через огромные резные деревянные двери, кивнули привратнику и пересекли двор.

Когда– то это было имение богатого торговца, и от всего здесь веяло историей. Во дворе на одной из стен находилась табличка, оставленная римским легионом, который ушел в пустыню и больше его не видели. В центре стоял британский флагшток, который в давние времена служил столбом, дававшим рабу свободу, если только тот мог добраться до его вершины. Они свернули влево к зданию посольства, где старший сотрудник Интеллидженс сервис ожидал их. Они пожали друг другу руки.

– В чем проб, старина? – спросил англичанин.

– Проб, – ответил Монк, – состоит в том, что я только что видел на базаре парня, который, как я думаю, может оказаться русским.

– Ну что же, посмотрим книгу с физиономиями, – предложил англичанин.

Он провел их через стальные, надежно запирающиеся двери с филигранной отделкой, прохладный холл с колоннами, вверх по лестнице. Британская резидентура располагалась на верхнем этаже.

Сотрудник СИС достал из сейфа альбом, и они бегло просмотрели его. В нем были представлены недавно прибывшие сотрудники советского посольства ~ их снимали в аэропорту, на улице или на открытой веранде кафе. Молодой человек с черными глазами оказался последним, его сфотографировали в зале аэропорта по прибытии.

– Местные ребята оказывают нам полное содействие в таких вещах, – пояснил разведчик. – Русские заранее обращаются в здешнее министерство иностранных дел за аккредитацией, так что мы узнаем о них все. Затем, когда они приезжают, нас предупреждают, и мы оказываемся в нужном месте с телескопическими объективами. Это он?

– Да. Что-нибудь о нем известно?

Разведчик проверил одну из стопки карточек.

– Вот он. Если все это не вранье, то он третий секретарь, возраст – двадцать восемь. Имя – Умар Гунаев. Похоже, татарин.

– Нет, – задумчиво произнес Монк, – он чеченец. И мусульманин.

– Думаете, он из КГБ? – спросил англичанин.

– О да, тот еще шпион.

– Хорошо, спасибо за информацию. Хотите, чтобы мы что-нибудь предприняли в отношении его? Пожаловались правительству?

– Нет, – сказал Монк. – Мы все должны зарабатывать себе на жизнь. Лучше уж знать, кто он. Они же пришлют замену.

Когда они возвращались, сотрудник ЦРУ спросил Монка:

– Как вы узнали?

– Просто интуиция.

Но сработала не просто интуиция. Год назад Гунаев пил апельсиновый сок в баре отеля «Фронтель» в Адене. Монк оказался не единственным, кто узнал его в тот день. Два араба заметили его и решили отомстить за оскорбление, нанесенное их стране.

Марк Джефферсон прибыл 8 августа дневным рейсом в аэропорт Шереметьево в Москве, где его встретил шеф местного бюро «Дейли телеграф». Политический обозреватель, звезда британской прессы, был худощавым, подвижным человеком средних лет, с поредевшими рыжеватыми волосами и короткой, такого же оттенка бородкой. Как говорили, его темперамент соответствовал длине его тела и бороды.

Он отклонил приглашение коллеги поужинать с ним и его женой и попросил только отвезти его в престижный отель «Националь» на Манежной площади.

Приехав туда, он заявил, что предпочитает взять интервью у мистера Комарова без сопровождающих, и, если возникнет необходимость, он наймет лимузин с шофером через хорошее агентство в самом отеле. Шеф, от которого столь решительным образом избавились, уехал.

Джефферсон зарегистрировался, причем этим занимался лично управляющий – высокий и любезный швед. Его паспорт остался у администратора, списанные с него данные следовало передать в ОВИР. Перед отъездом из Лондона Джефферсон поручил своему секретарю сообщить в «Националь» о том, кто он и какая он важная персона.

В своем номере Джефферсон набрал номер телефона, который передал ему Борис Кузнецов при их обмене факсами.

– Добро пожаловать в Москву, мистер Джефферсон, – сказал Кузнецов на безупречном английском с легким американским акцентом. – Мистер Комаров ждет встречи с вами.

Это было неправдой, но Джефферсон, во всяком случае, этому поверил. Встреча была назначена на следующий вечер на семь часов, потому что Комарова не будет в городе весь день. За Джефферсоном к «Националю» пришлют машину с шофером.

Довольный Джефферсон пообедал в одиночестве и лег спать.

На следующее утро после завтрака, состоявшего из яичницы с беконом, Марк Джефферсон решил осуществить то, что считал неотъемлемым правилом англичанина в любой части света, а именно прогуляться.

– Прогуляться? – с сомнением переспросил управляющий, вопросительно нахмурив брови. – Где вы хотите прогуляться?

– Где-нибудь. Подышать воздухом. Размять ноги. Возможно, пойти в Кремль и осмотреть его.

– Мы можем предоставить наш лимузин, – предложил управляющий. – Так будет намного удобнее. И безопаснее.

Джефферсон этого не хотел. Он хотел прогуляться, и он прогуляется. Управляющему лишь удалось уговорить его оставить часы и всю иностранную валюту в отеле, а взять с собой только пачку банкнот для нищих. Этого хватит, чтобы удовлетворить неимущих, но недостаточно, чтобы спровоцировать ограбление. Если повезет.

Британский журналист, сделавший карьеру в столичной прессе, никогда не посещал «горячих точек» планеты в качестве иностранного корреспондента. Вернулся он через два часа. Вид у него был несколько растерянный.

Он дважды приезжал в Москву – один раз при коммунистах и через восемь лет во второй раз, когда к власти только что пришел Ельцин. Каждый раз его впечатления ограничивались поездкой на такси от аэропорта до одного из лучших отелей и общением в британских дипломатических кругах. Он всегда считал Москву скучным и грязным городом, но совершенно не был готов к тому, с чем столкнулся в это утро.

Внешний вид настолько выдавал в нем иностранца, что уже на набережной и около Александровского сада его окружили бездомные, которых, казалось, тут было пруд пруди. Два раза ему почудилось, что за ним следуют банды молодежи. Единственными машинами, проезжавшими мимо, были военные и милицейские или лимузины богатых и привилегированных. Ничего, думал он, теперь у него есть несколько серьезных вопросов, которые он задаст сегодня вечером мистеру Комарову.

Зайдя в бар выпить перед ленчем – Джефферсон решил не выходить из отеля, пока мистер Комаров не пришлет за ним, – он оказался там в одиночестве, если не считать усталого и равнодушного ко всему канадского бизнесмена. Как обычно случается в баре, у них завязался разговор.

– Вы давно в Москве? – спросил человек из Торонто.

– Вчера приехал, – ответил Джефферсон.

– Надолго?

– Завтра обратно в Лондон.

– Э, счастливчик. Я здесь три недели пытаюсь заняться бизнесом. И могу вас заверить, это странное место.

– Безуспешно?

– О нет, конечно, у меня есть контракты. Офис. И у меня есть партнеры. Знаете, что случилось? – Канадец придвинулся к Джефферсону и объяснил: – Я приехал сюда со всеми рекомендациями по лесному бизнесу, которые мне нужны или я думал, что нужны. Я арендовал офис в высотном здании. Через два дня в дверь постучали. Входит парень, чистенький, аккуратный, в костюме с галстуком. «Доброе утро, мистер Уайэт, – говорит он. – Я ваш новый партнер».

– Вы знали его? – спросил Джефферсон.

– Да никогда в жизни. Он представитель местной мафии. И это – сделка. Он и его люди берут пятьдесят процентов со всего. За это они покупают или подделывают любое разрешение, ассигнование, бланк или листок бумаги, если мне надо. Они по телефону все уладят с бюрократией, обеспечат доставку в срок, и никаких споров с рабочими. За пятьдесят процентов.

– Вы велели ему убираться вон? – предположил Джефферсон.

– И не подумал. Я быстро выучился. Это называется «крыша». Что означает «защита», «охрана». Без «крыши» вы пропадете, и быстро. В основном потому, что, если вы им откажете, вы лишитесь ног. Вам их оторвут.

Джефферсон с недоверием уставился на него.

– Боже милосердный, я слышал, что преступность здесь велика! Но не настолько же?…

– Говорю вам, вы такого и представить не можете.

Одним из феноменов, изумлявших западных наблюдателей после падения коммунизма, явилось молниеносное появление русского криминального подполья, называемого, за неимением подходящего слова, «мафией». Даже русские стали употреблять слово «мафия». Некоторые иностранцы считали, что это новое явление, родившееся только после падения коммунизма. Это чепуха.

Огромный криминальный мир существовал в России в течение веков. В отличие от сицилийской мафии в нем не было единой иерархии и он никогда не экспортировался в другие страны. Но он существовал, огромное расползшееся по стране братство с местными главарями, главарями банд и людьми, преданными своей банде до самой смерти и украшенными соответствующей татуировкой, подтверждающей это.

Сталин пытался уничтожить криминальный мир, отправляя его представителей в лагеря десятками тысяч. Но единственным результатом стало то, что зеки фактически управляли лагерями при молчаливом согласии охранников, которые дорожили спокойной жизнью и не хотели подвергать свои семьи преследованию. Во многих случаях «воры в законе», те, что в мафии называются «донами», руководили своими предприятиями за пределами лагеря из своих лагерных бараков.

По иронии судьбы коммунизм, вероятно, развалился бы и без «холодной войны» еще десять лет назад, если бы не преступный мир. Даже партийные боссы заключали с ним тайные пакты.

Причина была проста. В СССР только его деятельность велась с какой-то долей эффективности. Директор завода, производящего жизненно важную продукцию, мог обнаружить, что его основное оборудование – станки – встало из-за поломки единственного клапана. Если бы он пошел по бюрократическому пути, ему пришлось бы ждать своего клапана от шести до двенадцати месяцев, а его завод все это время стоял бы.

Или он мог перемолвиться словечком со своим зятем, знающим человека со связями. Клапан появился бы на той же неделе. Через некоторое время директор завода закроет глаза на исчезновение у себя партии стального листа, которая окажется на другом заводе. Затем оба директора состряпают отчеты, которые покажут, что они выполнили свои «нормы».

В любом обществе, где сочетание склеротичного бюрократизма с грубой некомпетентностью не дает винтикам и колесикам крутиться, единственным смазочным материалом является «черный рынок». СССР всю свою жизнь двигался на этой смазке и последние десять лет полностью зависел от нее.

Мафия только контролировала «черный рынок». Все, что она сделала после 1991 года, – вышла из тени и стала процветать и расширяться. Она именно расширялась, быстро распространяясь из обычных сфер – рэкета, алкоголя, наркотиков, вымогательства, проституции – в каждую отдельную сферу жизни.

Что поражало – так это быстрота и жестокость, с которыми осуществлялся практически захват экономики. Этому помогли три фактора. Первый: способность к быстрому и массовому насилию, которую демонстрировала мафия в случаях недовольства чем-либо, насилию, при сравнении с которым американская «Коза ностра» выглядела явно слабонервной. Любой русский или иностранец, возражающий против вмешательства мафии в его дела, получал предупреждение – обычно избиение или поджог, – а затем его убивали. Это относилось ко всем, включая директоров крупных банков.

Вторым фактором явилась беспомощность милиции, которая, недофинансированная. недоукомплектованная, не имеющая никакого опыта или подготовки, с такой вспышкой преступности и насилия, угрожавшей поглотить ее, просто не могла справиться.

Третьим фактором была русская традиция всеобщей коррупции. Этому способствовала последовавшая за 1991 годом тяжелая инфляция, остановившаяся только к 1995 году.

При коммунистической власти валютный курс равнялся двум долларам США за один рубль – смешной и искусственный курс по отношению к стоимости и покупательной способности, но введенный властью в СССР, где проблемой являлось не отсутствие денег, а отсутствие товаров, которые можно было бы купить на эти деньги. Инфляция смела все сбережения и ввергла служащих с фиксированной зарплатой в нищету.

Когда регулировщик, стоящий в потоке машин, получает в неделю меньше, чем стоят его носки, то его трудно убедить не брать банкноту, воженную в явно фальшивые водительские права.

Но это все мелочи. Русская мафия управляет системой, включающей высших государственных чиновников, завербовав себе в союзники почти всю бюрократию. А бюрократия в России управляет всем. Так, разрешения, лицензии, недвижимость, концессии – все можно быстро купить у выдающего их чиновника. В результате мафия получает астрономические прибыли.

Еще одна способность русской мафии, поражающая наблюдателей, – это быстрота, с которой она перешла от обычного рэкета (но продолжая твердо держать его в руках) к легитимному бизнесу. Американской «Коза ностра» потребовалось целое поколение, чтобы понять, что легитимный бизнес, основанный на доходах от рэкета, помогает увеличивать доходы и отмывать заработанные преступным путем деньги. Русские сделали это за пять лет, и к 1995 году им принадлежало сорок процентов национальной экономики. К этому времени они стали международной мафией, специализируясь на оружии, наркотиках и присвоении чужих денег, подкрепляя свою деятельность насилием и нацеливаясь на Западную Европу и Северную Америку.

Но к 1998 году они перестарались. Безграничная жадность разрушила экономику, на которой они паразитировали. К 1996 году богатства России стоимостью в пятьдесят миллиардов долларов. в основном в золоте, алмазах, драгоценных металлах, нефти, газе и лесе, были расхищены и незаконно вывезены за границу. Товары покупались за практически ничего не стоящие рубли у бюрократов, работающих в государственных органах, а продавались за границу за доллары. Часть долларов реконвертировалась в огромные массы рублей и ввозилась обратно для финансирования новых взяток и новых преступлений.

– Беда в том. – мрачно говорил Уайэт, отпивая свое пиво, – что кровопускание становится непомерным. Эти коррумпированные политики, еще более коррумпированные бюрократы и бандиты – они все вместе убили золотого гуся, который их сделал богатыми. Вы читали «Взлет и падение Третьего рейха»?

– Да, давно. А что?

– Вы помните там описание последних дней Веймарской республики? Очереди безработных, уличная преступность, утрата всех сбережений, кухни с бесплатным супом, свара, устроенная вопящими ничтожествами в рейхстаге, в то время как страна катилась к банкротству… Так вот здесь мы видим то же самое. Все повторяется. Черт, мне пора – встреча внизу за ленчем. Приятно было поговорить с вами, мистер…

– Джефферсон.

Имя не вызвало реакции. Очевидно, мистер Уайэт не читал лондонскую «Дейли телеграф».

Интересно, подумал журналист, когда канадец ушел. Все его сведения, почерпнутые из архивных вырезок, указывали на то, что человек, с которым он встречается вечером, может быть, сумеет спасти нацию.

В половине седьмого за Джефферсоном прибыла длинная черная «чайка», и он уже ждал ее в дверях. Он неизменно оставался пунктуальным и от других ожидал того же. Он был одет в темно-серые брюки, блейзер, хрустящую полотняную белую рубашку с галстуком «Гарри-клуба». Он выглядел элегантно, хорошо и со вкусом одетым – и англичанином.с ног до головы.

Прокладывая себе путь среди вечернего потока машин, «чайка» направилась на север, к Кисельному бульвару, и, не доезжая до Садового кольца, свернула на боковую улицу. Когда они подъехали к зеленым стальным воротам, водитель вынул из кармана передатчик и включил его.

Камеры на стене нацелились на приближающуюся «чайку», и охранник у ворот увидел на телевизионном мониторе машину и номерной знак. Номер соответствовал тому, который он ожидал, и ворота раздвинулись.

Пропустив машину, они снова закрылись, и охранник подошел к окошку водителя. Он проверил документы, заглянул на заднее сиденье, кивнул и опустил металлические шипы.

Господин Кузнецов, предупрежденный охранником, вышел к дверям, чтобы встретить своего гостя. Он провел британского журналиста в хорошо обставленную приемную на втором этаже, примыкающую к кабинету Комарова и расположенную по другую сторону от кабинета, который раньше занимал покойный Н.И. Акопов.

Игорь Комаров не разрешал в своем присутствии ни пить, ни курить, чего не знал и никогда не узнал Джефферсон, потому что об этом не упоминалось. Непьющий русский – редкость в стране, где пьянство является признаком мужчины. Джефферсон, просмотревший несколько видеофильмов о Комарове, где он показан в образе «человека народа», видел его с неизбежным стаканом в руке, произносящим по русскому обычаю многочисленные тосты и не проявляющим никаких признаков опьянения. Он не знал, что Комарову всегда подают родниковую воду. В этот вечер Джефферсону предложили только кофе, от которого тот отказался.

Через пять минут вошел Комаров – внушительная фигура, около пятидесяти лет, седой, чуть ниже шести футов, с пристальным взглядом светло-карих глаз, которые его поклонники описывали как «гипнотизирующие».

Кузнецов вскочил на ноги, и Джефферсон, несколько медленнее, последовал его примеру. Советник по связям с общественностью представил собеседников, и мужчины пожали друг другу руки. Комаров сел первым в кожаное кресло, немного возвышавшееся над остальными, которые занимали двое других.

Из внутреннего нагрудного кармана Джефферсон достал портативный магнитофон и спросил, не будет ли возражений против записи. Комаров наклонил голову в знак того, что понимает неспособность большинства западных журналистов пользоваться стенографией. Кузнецов ободряюще кивнул Джефферсону, чтобы тот начинал.

– Господин Комаров, последней новостью является недавнее решение Думы продлить временное исполнение обязанностей президента на три месяца и при этом перенести срок выборов в будущем году на январь. Какова ваша точка зрения на это решение?

Кузнецов быстро перевел и выслушал Комарова, отвечавшего на звучном русском языке.

– Понятно, что я и Союз патриотических сил были разочарованы таким решением, но как демократы мы принимаем его. Для вас не будет секретом, мистер Джефферсон, что дела в стране, к которой я питаю глубокую любовь, идут плохо. Слишком долго некомпетентное правительство мирилось с бесхозяйственностью, коррупцией и преступностью. Наш народ страдает. Чем дольше это продолжается, тем становится хуже. Таким образом, можно лишь сожалеть об отсрочке. Я уверен, что мы бы выиграли президентские выборы в октябре этого года, но если их перенесут на январь – мы выиграем в январе.

Марк Джефферсон уже брал не одно интервью и по опыту знал, что ответ заготовлен заранее, хорошо отрепетирован, словно высказан политиком, которому много раз задают один и тот же вопрос и который без запинки отвечает выученное наизусть. В Великобритании и Америке установился обычай более свободного общения политических деятелей с представителями прессы, многих из которых они звали просто по имени. Джефферсон гордился своей способностью рисовать в газетной статье точный портрет, используя как высказывания интервьюируемого, так и свои впечатления, а не давать скучный перечень политических клише. Но сейчас перед ним был не человек, а автомат.

Репортерский опыт уже показал Джефферсону, что западноевропейские политики привыкли к значительно большему уважению прессы, чем английские или американские, но здесь было другое. Русский держался замкнуто и официально, словно портновский манекен.

Задавая свой третий вопрос, Джефферсон понял почему: Комаров явно ненавидел средства массовой информации и сам процесс интервьюирования. Англичанин попробовал менее серьезный подход, но у русского не промелькнуло и тени улыбки. В том, что политик воспринимал себя очень серьезно, не было ничего нового, но этот человек фанатично упивался своей значимостью. Ответы продолжали звучать как заученные наизусть.

Он удивленно посмотрел на Кузнецова. Молодой переводчик, получивший образование в Америке, владеющий двумя языками в совершенстве, светский и развитой, относился к Игорю Комарову с собачьей преданностью. Джефферсон сделал новую попытку:

– Вам хорошо известно, сэр, что в России реальная власть находится в руках президента, а это значительно больше, чем у президента Соединенных Штатов или премьер-министра Великобритании. Если бы эта власть была в ваших руках, то что бы вы сделали за первые шесть месяцев, какие бы изменения заметил объективный наблюдатель? Другими словами, каковы приоритеты?

И по– прежнему ответ прозвучал как политический трактат. Обычное упоминание о необходимости уничтожить организованную преступность, реформировать обременительную бюрократию, восстановить сельскохозяйственное производство и провести денежную реформу. На дальнейшие вопросы, каким именно образом можно достигнуть этого, следовали ничего не значащие клише. Ни один политический деятель на Западе не смог бы отделаться такими ответами, но здесь стало ясно: Комаров ожидает, что Джефферсон будет полностью удовлетворен.

Вспомнив инструкции, полученные от своего редактора, Джефферсон спросил Комарова, как он намерен осуществить возрождение былой славы русского народа. И впервые увидел реакцию на свой вопрос.

Что– то в его словах, казалось, ударило Комарова, словно электрический ток. Русский застыл, глядя на него своими немигающими светло-карими глазами. Джефферсон, не выдержав этого взгляда, отвел глаза и посмотрел на магнитофон. Ни он, ни Кузнецов не обратили внимания на то, что лицо президента СП С покрылось смертельной бледностью и на скулах вспыхнули небольшие ярко-красные пятна. Не говоря ни слова, Комаров неожиданно поднялся, прошел в свой кабинет и закрыл за собой дверь. Вопросительно подняв бровь, Джефферсон взглянул на Кузнецова. Молодой человек тоже казался удивленным, но свойственная ему любезность взяла верх.

– Я уверен, господин Комаров скоро вернется. Очевидно, он только что вспомнил о чем-то очень срочном, чего нельзя отложить. Он вернется, как только освободится.

Джефферсон наклонился и выключил магнитофон. Через три минуты, коротко поговорив по телефону, Комаров вернулся, сел и сдержанно ответил на вопрос. Когда он заговорил, Джефферсон опять включил магнитофон.

Час спустя Комаров сделал знак, что интервью окончено. Он встал, с усилием кивнул Джефферсону и направился в свой кабинет. На пороге он подал знак Кузнецову следовать за ним.

Через две минуты советник вышел с явно смущенным видом.

– Боюсь, у нас проблема с транспортом, – сказал он, провожая Джефферсона вниз по лестнице в холл. – Машина, на которой вы приехали, срочно потребовалась, а другие принадлежат сотрудникам, но они работают до позднего времени. Не могли бы вы доехать до «Националя» на такси?

– О да, полагаю, что смогу, – произнес Джефферсон, который теперь жалел, что не взял для себя машину в отеле и не приказал ожидать его. – Может быть, вы закажете для меня такси?

– По телефону больше не принимают заказов, – сказал Кузнецов, – но я покажу вам, как это делается.

Он провел заинтригованного обозревателя от дверей к стальным воротам, которые, раздвинувшись, пропустили их. В переулке Кузнецов указал на находившийся в сотне метров Кисельный бульвар.

– Сразу же на бульваре вы за считанные секунды остановите проезжающее такси и доберетесь до отеля за пятнадцать минут. Надеюсь, вы понимаете? Было приятно, действительно приятно познакомиться с вами.

С этими словами он исчез. Крайне расстроенный, Марк Джефферсон направился по узкой улочке к главной дороге. На ходу он вертел в руках свой магнитофон. Дойдя наконец до Кисельного бульвара, он положил его обратно во внутренний карман блейзера. Он посмотрел по сторонам в поисках такси. Как и следовало ожидать, не было видно ни одного. Раздраженно хмурясь, он повернул налево к центру Москвы, время от времени оглядываясь назад.

Два человека в черных кожаных куртках наблюдали, как он вышел из переулка и направился в их сторону. Один из них открыл заднюю дверцу машины и выскользнул из нее. Когда англичанин оказался в десяти метрах от них, оба сунули руки в карманы и вытащили автоматические пистолеты с глушителями. Никто не произнес ни слова, только раздалось два выстрела. Обе пули ударили журналисту в грудь.

Сила удара остановила идущего, ноги у него подломились, и он опустился на землю. Тело начало опрокидываться, но убийцы подбежали к нему. Один поддерживал его, а второй, сунув руку под пиджак, быстро вытащил магнитофон из одного кармана и бумажник из другого.

К ним подъехала машина, и они быстро забрались в нее. Когда машина с ревом унеслась прочь, проходившая женщина посмотрела на тело, думая, что это пьяный, но, увидев струйку крови, громко закричала. Никто не записал номер машины. Впрочем, он наверняка был фальшивый.

Глава 8

В ресторане, находившемся недалеко от места убийства, кто-то из посетителей услышал крики женщины, выглянул на улицу и, воспользовавшись телефоном администратора, вызвал «Скорую помощь».

Поначалу медики думали, что имеют дело с остановкой сердца, пока не увидели отверстия от пуль на двубортном синем блейзере и не заметили кровь. По дороге в ближайшую больницу они вызвали милицию.

Час спустя инспектор Василий Лопатин из отдела убийств стоял в травматологическом отделении Боткинской больницы и мрачно смотрел на труп, лежавший перед ним на каталке, в то время как дежуривший этой ночью хирург снимал резиновые перчатки.

– У него не было ни единого шанса, – сказал хирург. – Единственная пуля, прямо сквозь сердце, с близкого расстояния. Она еще там, внутри. При вскрытии ее достанут для вас.

Лопатин кивнул. Большое спасибо. В Москве столько оружия, что хватило бы перевооружить целую армию, и его шансы найти пистолет, из которого выпущена эта пуля, не говоря уж о владельце оружия, почти равны нулю, и он знал это. Отправившись на Кисельный бульвар, он установил, что женщина, которая, по всей видимости, оказалась свидетельницей убийства, исчезла. Кажется, она видела двух убийц и машину. Никаких примет.

Над бледным, все еще выражавшим удивление веснушчатым лицом сердито торчала рыжая бородка. Санитар накрыл тело зеленой простыней, чтобы яркий свет висевших над ним ламп не падал на глаза, которые уже ничего не могли увидеть.

Тело было обнажено. Рядом на столике в овальном металлическом лотке лежали одежда и личные вещи. Следователь подошел и, взяв пиджак, посмотрел на ярлык с внутренней стороны воротника. Сердце у него упало.

– Можете прочитать? – спросил он у хирурга.

Доктор пригляделся к вышитому ярлыку на пиджаке.

– «Лан-дау», – медленно прочитал он, затем, ниже имени производителя: – «Бонд-стрит».

– А это? – Лопатин указал на рубашку.

– «Маркс энд Спенсер», – прочитал хирург. – Это в Лондоне, – стараясь помочь, добавил он. – Думаю, и Бонд-стрит тоже.

В русском языке имеется более двадцати слов, означающих человеческие экскременты и части мужских и женских гениталий. Мысленно Лопатин перебрал их все. Английский турист, о Господи! Неудачное ограбление – и надо же этому случиться с английским туристом!

Он перешел к личным вещам. Их было немного. Никаких монет, разумеется; русские монеты уже давно обесценились. Аккуратно сложенный белый носовой платок, маленький пластиковый прозрачный пакетик, кольцо с печаткой и часы. Он подумал, что крики женщины помешали грабителям снять с левого запястья часы и кольцо с пальца.

При убитом не оказалось никаких документов. Хуже того, не было и бумажника. Лопатин снова стал просматривать одежду. Внутри ботинок он увидел слово «Черч». Гладкие черные ботинки со шнурками. На темно-серых носках никаких меток не было, а на нижнем белье повторялись слова «Маркс энд Спенсер». Судя по этикетке, галстук куплен в магазине или салоне, который назывался «Тернбул энд Эссер», на Джермин-стрит; без сомнения, тоже в Лондоне.

С чувством скорее безнадежности, чем надежды Лопатин снова взял блейзер. Санитары явно недоглядели: какой-то твердый предмет прощупывался в верхнем кармане, где обычно держат очки. Лопатин вынул его – карточка из твердого пластика, перфорированная. '

Это оказался ключ к номеру в отеле – не старомодный ключ, а нового, компьютерного типа. Ради безопасности на карточке не было номера комнаты – это делалось с целью охраны от воров, – но имелся фирменный знак отеля «Националь».

– Где у вас телефон? – спросил Лопатин.

Если бы дело не происходило в августе, то Бенни Свенсон, управляющий «Националом», находился бы в это время дома. Но туристов приезжало много, а двое сотрудников слегли с летней простудой. Поздно вечером Свенсон все еще работал у себя в кабинете, когда позвонили с коммутатора отеля.

– Звонят из милиции, мистер Свенсон.

Он нажал на кнопку «связь», и его соединили с Лопатиным.

– Да?

– Это управляющий?

– Да. Свенсон слушает. Кто это?

– Инспектор Лопатин, отдел убийств, МУР.

У Свенсона сжалось сердце. Этот человек сказал «убийств».

– У вас остановился английский турист?

– Конечно. Несколько. По крайней мере дюжина. А в чем дело?

– Вы узнаете человека по такому описанию? Рост метр семьдесят, короткие рыжеватые волосы, рыжеватая борода, темно-синий двубортный пиджак, галстук с яркими полосками.

Свенсон закрыл глаза и проглотил подступивший к горлу комок. О Господи, это мог быть только мистер Джефферсон. Журналист прошел мимо него в холле в этот самый вечер. Джефферсон ожидал машину.

– Почему вы спрашиваете?

– Его ограбили. Он находится в Боткинской больнице. Вы знаете, где это? Около ипподрома.

– Да, конечно. Но вы сказали – убийство.

– Боюсь, он мертв. Его бумажник и документы, по-видимому, украли, но оставили пластиковый ключ с вашим логотипом.

– Подождите, инспектор. Я сейчас.

Несколько минут охваченный ужасом Бенни Свенсон неподвижно сидел за своим столом. За двадцать лет работы в гостиничном бизнесе он ни разу не слышал, чтобы гостя убили.

Его единственной страстью, которой он предавался в свободное время, была игра в бридж, и он вспомнил, что его партнером обычно бывал один из сотрудников британского посольства. Найдя в своей записной книжке номер домашнего телефона этого дипломата, Свенсон позвонил ему. Было без десяти двенадцать, и приятель уже спал, но сон быстро слетел с него, когда он услышал о случившемся.

– Боже мой, Бенни, тот журналист? Пишет для «Телеграф»? Не знал, что он здесь. Но все равно спасибо.

Поднимется страшный шум, подумал дипломат, положив трубку. Британскими гражданами, живыми или мертвыми, попавшими в беду в чужих землях, конечно, занимается консульский отдел, но он должен сообщить кому-нибудь еще до наступления утра. Он позвонил Джоку Макдоналду.

Москва, июнь 1988 года

Прошло десять месяцев после возвращения Валерия Круглова домой. Всегда существует риск, что агент, завербованный за границей, вернувшись домой, может передумать, не выйти на связь и уничтожить все коды, чернила и бумаги, которые ему дали.

Завербовавшая его служба ничего не может сделать в таком случае, кроме как разоблачить этого человека, но это бессмысленно и жестоко и не принесет никакой пользы. Чтобы работать против тирании, находясь внутри страны, требуются выдержка и мужество, и некоторые люди не обладают ими.

Как и все в Лэнгли, Монк никогда не сравнивал тех, кто работал против Московского режима, с предателем-американцем. Последний предавал весь американский народ и его демократически избранное правительство. И все же если он попадется, то с ним будут обращаться по-человечески: его ждет справедливый суд и он получит самого лучшего адвоката, какого только сможет нанять.

А русский работает против жестокого деспотизма, отражающего интересы не более десяти процентов населения и держащего остальные девяносто в порабощении. Если его поймают, то будут зверски бить, а потом расстреляют без суда или сошлют в лагеря.

Но Круглов сдержал слово. Три раза он передавал через тайники интересные и связанные с высокой политикой документы из Министерства иностранных дел. Соответственным образом обработанные, чтобы нельзя было проследить источник, они давали возможность государственному департаменту знать позицию Советов еще до того, как сесть за стол переговоров. В период 1987 – 1988 годов восточноевропейские сателлиты готовились к открытому бунту – Польша уже была потеряна. Румынию, Венгрию и Чехословакию охватывали волнения, – и знать, как собирается действовать в этой ситуации Москва, являлось насущной необходимостью. Знать, насколько слабой и деморализованной осознавала себя Москва, было очень важно. Круглов дал эти сведения.

Но в мае агент «Делфи» сообщил, что ему нужна встреча. У него есть нечто важное, и он хотел бы встретиться со своим другом Джейсоном. Гарри Гонт вышел из себя.

– Достаточно Ялты! Мы здесь ночей не спали! Тебе сошло с рук. А могла быть и ловушка. Может быть и на этот раз. Хорошо, коды показывают, что он в порядке. Но его могли и поймать. Он мог бы многое рассказать. И ты сам знаешь слишком много.

– Гарри, тысячи американских туристов ежедневно посещают Москву. Теперь не старые времена. КГБ не может следить за каждым. Если «крыша» надежна, то это просто один человек из сотни тысяч. Да еще надо, чтобы взяли с поличным. Будут они пытать гражданина Соединенных Штатов? В наше время? «Крыша» будет надежной. Я осторожен. Говорю по-русски, но притворяюсь, что не знаю русского. Я всего лишь безобидный американский кретин с путеводителем. Поверьте мне.

Америка обладает огромной сетью организаций и культурных фондов, интересующихся искусством во всех его видах и разновидностях. Один из таких фондов занимался подготовкой студенческих групп к поездкам в Москву с целью посещения различных музеев, в том числе и знаменитого Музея искусства народов Востока на улице Обуха. Монк записался в группу старшекурсников.

Когда студенты в середине июня прилетели в аэропорт в Москве, биография и документы доктора Филипа Питерса были не только в полном порядке – они были настоящими. Круглова предупредили.

Неизбежный гид из «Интуриста» встретил их и разместил в ужасном отеле «Россия», таком же примерно по величине, как тюрьма «Алкатрац», но без удобств. На третий день они отправились в музей. Монк еще дома подробно изучил его. Между витринами с экспонатами оставалось большое открытое пространство, где, как он был уверен, он сможет обнаружить слежку, если она установлена за Кругловым.

Монк увидел его минут через двадцать. Он послушно шел за гидом, а Круглов следовал за ним в отдалении. Хвоста не было. Уверенный в этом. Монк направился в кафетерий.

Как и в большинстве московских музеев, в Музее искусства народов Востока есть большое кафе, а при кафе – туалеты. Кофе они пили за разными столиками, но Монк перехватил взгляд Круглова. Если бы тот побывал в КГБ и подвергся пыткам, это отразилось бы в его взгляде. Страх. Отчаяние. Предупреждение. Глаза Круглова щурились от радости. Или Монк видел перед собой величайшего в мире двойного агента, или Круглов был чист. Монк поднялся и направился в туалет. Круглов пошел за ним. Они подождали, пока последний посетитель вымоет руки и уйдет, и тогда обнялись.

– Как вы, друг мой?

– Хорошо. У меня теперь своя квартира. Так чудесно иметь личную жизнь. Дети могут навещать меня, и я могу оставить их ночевать.

– Ни у кого нет подозрений? Я имею в виду деньги?

– Нет, я пробыл за границей слишком долго. Сейчас каждый хватает сколько может. Все старшие дипломаты привозят много вещей из-за границы. Я был слишком наивен.

– Значит, положение действительно меняется, и мы помогаем этому, – заметил Монк. – Скоро с диктатурой будет покончено и вы заживете свободной жизнью. Теперь уже недолго ждать.

Вошли несколько школьников, шумно сделали «по-маленькому» и вышли. Пока они не ушли, мужчины старательно мыли руки. Монк на всякий случай не закрывал кран. Это был старый трюк, но если поблизости находился микрофон или говорящий повышал голос, звук льющейся воды обычно помогал.

Они поговорили еще минут десять, и Круглов передал принесенный им пакет. Подлинные документы, точные копии, полученные из кабинета министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе.

Они еще раз обнялись и поодиночке вышли. Монк присоединился к своей группе и вместе с ней через два дня улетел домой. Перед тем как улететь, он передал пакет отделению ЦРУ в посольстве.

Полученные в США документы свидетельствовали о том. что СССР отказывается выполнять программу помощи странам третьего мира почти везде, включая Кубу. Экономика разваливалась, и конец был виден. Третьим миром больше нельзя стало пользоваться как рычагом для шантажа Запада. Государственному департаменту это страшно понравилось.

Итак, Монк совершил свою вторую нелегальную поездку в СССР. Вернувшись, он узнал, что получил очередное повышение, а также что Николай Туркин, агент по кличке «Лайсандер», переводится в Восточный Берлин на должность главы управления "К", входящего в структуру КГБ. Это была важнейшая должность, единственная дающая возможность знать каждого советского шпиона в Западной Германии.

Управляющий отелем и глава британской разведки прибыли в Боткинскую больницу с разницей в несколько секунд. Их провели в небольшую палату, где находились накрытое тело мертвого человека и рядом с ним инспектор Лопатин. Макдоналд представился просто: «Из посольства».

Лопатина прежде всего беспокоила правильность идентификации. Но это не представило трудностей. Свенсон привез паспорт убитого, и фотография в нем полностью соответствовала внешности убитого.

– Причина смерти? – спросил Макдоналд.

– Одна пуля в сердце, – ответил Лопатин.

Макдоналд осмотрел пиджак.

– Здесь два пулевых отверстия, – мягко заметил он.

На блейзере действительно были две дырки от пуль. Но только одна – в рубашке. Лопатин второй раз осмотрел тело. В груди только одно отверстие.

– Вторая пуля, должно быть, попала в бумажник и застряла в нем, – предположил Лопатин и мрачно усмехнулся: – По крайней мере эти подонки не смогут воспользоваться всеми кредитными карточками.

– Я должен вернуться в отель, – сказал Свенсон. Было видно, как сильно он потрясен. Если бы этот англичанин взял предложенный лимузин в отеле…

Макдоналд проводил его до дверей.

– Это, должно быть, ужасно для вас, – сочувственно сказал он. Швед кивнул. – Давайте покончим со всеми вопросами как можно быстрее. Полагаю, в Лондоне у убитого жена. Вероятно, вы сможете освободить его номер, упаковать вещи? Утром я пришлю за ними машину. Очень вам благодарен.

Вернувшись в палату, Макдоналд обернулся к Лопатину:

– У нас проблема, мой друг. Скверное дело. Этот человек был знаменитостью в своей сфере. Известный обозреватель. Все газеты будут писать о его гибели. У его газеты в Москве есть бюро. Они раздуют эту историю. Так же поступят и другие газеты за границей. Почему бы не разрешить посольству взять эту сторону дела в свои руки? Факты ясны, не так ли? Неудавшееся ограбление закончилось трагически. Почти наверняка грабители кричали на него по-русски, но он их не понял. Думая, что он собирается сопротивляться, они выстрелили. Настоящая трагедия. Но ведь так, должно быть, и случилось, как вы думаете?

Лопатин ухватился за эту мысль.

– Конечно, ограбление привело к несчастью.

– Итак, вы будете стараться найти убийц, хотя мы, как профессионалы, понимаем, что перед вами стоит трудная задача. Предоставьте организацию отправки тела на родину нашему консульству. Контакты с британской прессой мы тоже возьмем на себя. Согласны?

– Да, это кажется разумным.

– Мне только нужны его личные веши. Они все равно не имеют отношения к делу. Разгадкой мог послужить бумажник, если бы нашелся. И кредитные карточки, если бы кто-то попытался ими воспользоваться, в чем я сомневаюсь.

Лопатин взглянул на овальное блюдо с жалкой кучкой вещей.

– Вам придется расписаться за них, – сказал он.

– Конечно. Приготовьте форму расписки.

В больнице нашелся конверт, и в него положили один перстень с печаткой, одни золотые часы на ремешке из крокодиловой кожи, один сложенный носовой платок и маленький пластиковый пакет с его содержимым. Макдоналд расписался и увез конверт в посольство.

Ни один из них не знал, что убийцы выполнили инструкции, но допустили две невольные ошибки. Им приказали забрать бумажник со всеми документами, включая удостоверение личности, то есть паспорт, и любой ценой завладеть магнитофоном.

Убийцы не знали, что англичанам на родине не требуется постоянно носить при себе удостоверение личности и паспортом они пользуются только при поездках за границу. Старомодный британский паспорт представляет собой книжечку в твердой синей обложке, которая с трудом входит во внутренний карман, и Джефферсон оставил его у администратора в отеле. Они также не заметили тоненький пластиковый ключ от номера, лежавший в верхнем кармане. А ведь именно паспорт и ключ обеспечили полную идентификацию тела в течение двух часов после убийства.

За вторую ошибку их нельзя было винить. Вторая пуля попала не в бумажник. Она угодила в магнитофон, висевший у Джефферсона под пиджаком. Пуля разрушила хрупкий механизм и разорвала узенькую пленку на кусочки так, что прослушать ее стало невозможно.

Инспектор Новиков договорился, что начальник отдела кадров примет его в штаб-квартире партии 10 августа в десять часов утра. Он немного нервничал, ожидая, что его встретят с холодным удивлением и короткой отповедью.

Господин Жилин носил темно-серые костюмы-тройки, подчеркивающие его любовь к пунктуальности. Усы щеточкой и очки без оправы только подчеркивали внешний вид бюрократа прошлого века, каковым он в действительности и являлся.

– У меня мало времени, инспектор. Пожалуйста, переходите к делу.

– Безусловно. Я расследую смерть человека, который, как мы думаем, мог быть преступником. Квартирным вором. Одна из наших свидетельниц считает, что видела этого человека, бродившего неподалеку от вашего здания. Естественно, я обеспокоен, не намеревался ли он проникнуть внутрь ночью.

Жилин ответил тонкой улыбкой:

– Сомневаюсь. Времена тревожные, инспектор, и охрана этого здания очень надежна.

– Рад слышать. Вы когда-нибудь видели этого человека?

Жилин смотрел на фотографию не дольше секунды.

– Боже мой, Зайцев…

– Кто?

– Зайцев, старый уборщик. Вор, говорите? Не может быть.

– Расскажите о Зайцеве, пожалуйста.

– Нечего рассказывать. Нанялся на работу около года назад. Казался надежным. Приходил каждый вечер, с понедельника по пятницу, убирать служебные помещения.

– А в последнее время?

– Нет, не появился. Прошло два дня, и я вынужден был найти замену. Вдова. Очень старательная.

– А когда это случилось. Когда он не вышел на работу?

Жилин подошел к шкафу и вынул папку… Создавалось впечатление, что у него есть папка по каждому вопросу.

– Вот здесь. Учетные листки. Он пришел, как обычно, вечером пятнадцатого. Убирал как обычно. Ушел, как обычно, еще до рассвета. На следующий вечер не появился, и с тех пор его не видели. Эта ваша свидетельница, должно быть, видела, как он уходил рано утром. Ничего необычного. Он не воровал, а занимался уборкой.

– Это все объясняет, – сказал Новиков.

– Не совсем, – отрезал Жилин. – Вы сказали, что он вор.

– Через два дня после того, как он ушел отсюда, он оказался замешанным в ограблении квартиры на Кутузовском проспекте. Хозяйка узнала его. А через неделю его нашли мертвым.

– Позор! – сказал Жилин. – Эта преступная волна переходит все границы. Вы должны что-то предпринимать.

Новиков пожал плечами:

– Мы стараемся. Но их много, а нас мало. Мы хотим выполнять свою работу, но нас не поддерживают наверху.

– Это изменится, инспектор, это изменится. – У Жилина в глазах загорелся огонек проповедника. – Через шесть месяцев господин Комаров станет нашим президентом. И тогда вы увидите, какие будут перемены. Вы читали его речи? Раздавить преступность – вот к чему он призывает все время. Великий человек. Надеюсь, мы можем рассчитывать на ваш голос?

– Само собой разумеется. Э-э… а у вас нет адреса этого уборщика?

Жилин черкнул что-то на клочке бумаги и протянул Новикову.

Дочка плакала, но старалась сдерживаться. Она посмотрела на фотографию и кивнула. Затем перевела взгляд на раскладушку у стены. По крайней мере теперь в квартире будет больше места.

Новиков ушел. Он скажет Вольскому, что, по-видимому, в этом доме нет денег на похороны. Пусть лучше об этом позаботится администрация Москвы. Как и в этой квартире, в морге тоже не хватало места.

Теперь Вольский сможет закрыть дело. Что касается отдела убийств, то убийство Зайцева войдет в остальные девяносто семь процентов нераскрытых.

Лэнгли, сентябрь 1988 года

По заведенному порядку государственный департамент передал ЦРУ список членов советской делегации. Когда впервые обсуждался вопрос о проведении в Силиконовой долине конференции по теоретической физике и было высказано мнение, что надо пригласить ученых из СССР, мало кто думал, что приглашение будет принято. Но в конце 1987 года начал ощущаться результат реформ Горбачева и заметная напряженность в отношениях с Москвой стала ослабевать. К удивлению организаторов семинара, Москва согласилась прислать небольшую группу участников.

Имена и данные пришли в иммиграционную службу, которая попросила госдепартамент их проверить. Научные работы в СССР были настолько засекречены, что на Западе знали лишь горсточку знаменитостей.

Когда список пришел в Лэнгли, его передали в отдел СВ, а там его вручили Монку. Он случайно оказался свободен. Два его агента в Москве вносили неплохой вклад через тайники, а полковник Туркин в Восточном Берлине обеспечивал полный провал деятельности КГБ в Западной Германии.

Монк, как обычно, проверил список фамилий восьми советских ученых, собиравшихся принять участие в ноябрьской конференции в Калифорнии, и обнаружил, что о них нет никаких данных. Ни об одном ученом из списка в ЦРУ даже не слышали, не говоря уже о том, чтобы познакомиться или завербовать.

Когда перед Монком вставала проблема, он становился похож на ищейку и поэтому пробовал пойти по единственно возможному пути. Несмотря на то что отношения между ЦРУ и ФБР, занимающимся внутренними делами, всегда оставались напряженными, а после дела Хауарда тем более, он все же решил обратиться в ФБР.

Это было только предположение, но он знал, что в бюро имеется значительно более полный, чем в ЦРУ, список советских граждан, которые просили или получили политическое убежище в Соединенных Штатах. Цель заключалась не в том, чтобы узнать, поможет ли ФБР, а в том, позволят ли Советы ученому, имеющему родственников за границей, выехать за пределы СССР. Шанса на то, что позволят, не было, потому что семья, находящаяся в Штатах, рассматривалась КГБ как главная угроза безопасности. Из восьми фамилий списка две нашлись в картотеке ФБР. Проверка установила, что одна фамилия оказалась совпадением: семья в Балтиморе не имела никакого отношения к приезжающему русскому ученому.

Другая фамилия показалась странной. Российско-еврейская беженка, обратившаяся с просьбой о политическом убежище через посольство США в Вене, где она находилась в австрийском транзитном лагере, и получившая его. в Америке родила ребенка, по зарегистрировала своего сына под другой фамилией.

Мисс Евгения Розина, проживающая в данное время в Нью-Йорке, зарегистрировала своего сына как Ивана Ивановича Блинова. Монк знал, что это значит «Иван, сын Ивана». Очевидно, ребенок родился вне брака. Является ли он плодом бурного романа в Штатах, в транзитном лагере в Австрии или был зачат еще раньше? Одним из восьми в списке советских ученых значился доктор физико-математических наук профессор Иван Е. Блинов. Фамилия была необычной, Монк никогда не встречал ее раньше. Он поехал в Нью-Йорк и нашел мисс Розину.

Инспектор Новиков решил, что сообщит своему коллеге Вольскому хорошие новости после работы, за кружкой пива. Снова встретились в столовой; пиво было дешево.

– Догадайся, где я был сегодня утром?

– В постели у балерины-нимфоманки.

– Это было бы здорово! В штаб-квартире СПС.

– Что, в этой навозной куче в Рыбниковом переулке?

– Нет, там – только напоказ. У Комарова настоящий штаб на очень приятной вилле недалеко от Бульварного кольца. Между прочим, пиво за твой счет. Я закрыл одно твое дело.

– Которое?

– Старик, найденный в лесу у Минского шоссе. Он работал уборщиком в особняке СПС, пока не занялся воровством, чтобы подработать на стороне. Вот, тут подробности.

Вольский пробежал глазами единственный лист, который дал ему Новиков.

– Что-то не везет им в СПС в последнее время.

– А что такое?

– Месяц назад личный секретарь Комарова утонул.

– Самоубийство?

– Нет. Ничего похожего. Пошел купаться и не вернулся. Ну, не совсем «не вернулся». На прошлой неделе его выловили ниже по течению. У нас патологоанатом – умница. Обнаружил обручальное кольцо с именем на внутренней стороне.

– И когда же, говорит умница патологоанатом, этот человек утонул?

– Где-то в середине июля.

Новиков задумался. Ему бы следовало заплатить за пиво. Ведь это ему предстоит получить тысячу фунтов стерлингов от англичанина. А сейчас британец мог бы дать и побольше. За счет фирмы.

Нью-Йорк, сентябрь 1988 года

Ей было около сорока лет, смуглая, энергичная и красивая. Монк ждал в холле многоквартирного дома, где она жила, пока она вернется с сыном из школы. Сын оказался жизнерадостным мальчиком лет семи.

Веселое выражение исчезло с ее лица, когда он представился чиновником иммиграционной службы. У любого родившегося не в Америке иммигранта, даже если его бумаги в полном порядке, одно только слово «иммиграция» вызывает беспокойство, если не страх. Ей ничего не оставалось делать, кроме как впустить его в квартиру.

Пока мальчик делал домашнее задание за кухонным столом в ее маленькой, но исключительно чистой квартире, они разговаривали в гостиной. Она заняла оборонительную позицию и насторожилась.

Но Монк не походил на резких, суровых чиновников, с которыми она сталкивалась во время борьбы за местожительство в США восемь лет назад. Он умел очаровывать и обладал обаятельной улыбкой, и она начала успокаиваться.

– Знаете, как это у нас, государственных служащих, мисс Розина… Документы, документы, все время документы. И если они все на месте – босс счастлив. И что потом? Ничего. Они пылятся в каком-нибудь архиве. Но когда чего-то не хватает, босс раздражается. Тогда мелкая сошка вроде меня отправляется собирать недостающее.

– Что вы хотите узнать? – спросила она. – Мои документы в порядке. Я работаю экономистом и переводчиком. Я сама обеспечиваю свое существование и плачу налоги. Я ничего не стою Америке.

– Нам это известно, мэм. Вопрос не стоит о незаконности ваших бумаг. Вы получили гражданство. Все в порядке. Дело только в том, что вы зарегистрировали маленького Ивана под другой фамилией. Почему вы так поступили?

– Я дала ему фамилию его отца.

– Конечно. Послушайте, сейчас 1988 год. Ребенок, родители которого не женаты, для нас не проблема. Но документы есть документы. Не могли бы вы сказать мне, как звали его отца? Пожалуйста.

– Иван Евдокимович Блинов, – ответила она.

Попал. Этот человек есть в списке.

– Вы его очень любили, да?

Взгляд женщины затуманился, словно она смотрела куда-то в далекое прошлое.

– Да, – прошептала она.

– Пожалуйста, расскажите мне об Иване.

Одним из величайших талантов Джейсона Монка было умение разговорить людей. Более двух часов, пока мальчик не принес прекрасно выполненную работу по арифметике, Розина рассказывала ему об отце своего сына.

Иван Блинов родился в Ленинграде в 1938 году, его отец преподавал физику в университете, мать была учительницей математики в школе. Отец чудом уцелел во время сталинских чисток перед войной, но умер во время блокады в 1942 году. Мать с четырехлетним Ваней на руках спаслась, переправившись из голодающего города с колонной грузовиков по льду Ладожского озера зимой 1942 года. Они поселились в маленьком городке на Урале, где мальчик и вырос. Его мать лелеяла мысль, что когда-нибудь он станет таким же блестящим ученым, как его отец.

Восемнадцати лет он отправился в Москву поступать в самый престижный в СССР технический вуз, в Физико-технический институт. К его изумлению, его приняли. Вопреки стесненному материальному положению слава отца, преданность матери, возможно, гены и, безусловно, его личные усилия решили дело. За скромным названием института скрывалась кузница самых талантливых конструкторов ядерного оружия.

Спустя шесть лет Блинову, еще молодому человеку, предложили работу в научном городке, настолько засекреченном, что прошли годы, прежде чем о нем услышали на Западе. Арзамас-16 стал для молодого вундеркинда привилегированным домом и тюрьмой одновременно.

По советским стандартам, условия там предоставлялись роскошные. Небольшая, но отдельная квартирка, магазины богаче, чем в любом другом городе, более высокая заработная плата и безграничные возможности для исследовательской работы – и все это для него. Чего у него не было – так это права уехать.

Раз в год предоставлялась возможность провести отпуск на рекомендованном курорте за более низкую плату, чем для других. Затем обратно за колючую проволоку, к перлюстрированной почте, прослушиваемым телефонам и дружбе по разрешению.

Ему еще не было тридцати, когда он встретил в Арзамасе-16 Валю, молодую учительницу английского языка, и женился на ней. Она выучила его языку, так что он мог читать массу получаемых с Запада технических публикаций в оригинале. Первое время они были счастливы, но постепенно в браке появилась трещина: они очень хотели ребенка, но не могли его иметь.

Осенью 1977 года, отдыхая в Кисловодске на Северном Кавказе, он встретил Женю Розину. Как это часто делалось в золотой клетке, его жене предоставили отпуск в другое время.

Женя, двадцати девяти лет, то есть на десять лет его моложе, была из Минска, разведена и тоже бездетна; жизнерадостная, насмешливая, постоянная слушательница «голосов» – «Голоса Америки» и Би-би-си – и читающая смелые журналы, такие, как «Польша», издававшийся в Варшаве и отличающийся от скучных догматических советских изданий широким охватом тем и смешными публикациями. Засекреченный ученый был околдован ею.

Они договорились переписываться, но поскольку Блинов знал. что его почта просматривается (он владел секретными сведениями), то он попросил ее писать на имя его друга в Арзамасе-16, чью почту не перлюстрировали.

В 1978 году они снова встретились, заранее договорившись, – на этот раз на курорте в Сочи на Черном море. От брака Блинова ничего не осталось, кроме названия. Их дружба перешла в бурный роман. В третий и последний раз они увиделись в 1979 году в Ялте и поняли, что по-прежнему любят друг друга и что их любовь безнадежна.

Он чувствовал, что не сможет развестись со своей женой. Если бы у нее тоже появился кто-то, тогда другое дело. Однако такового не было: красотой она не отличалась. Но Валя сохраняла верность ему в течение пятнадцати лет, и если любовь умерла – а так случается в жизни, – они все же остались друзьями, ион не мог опозорить ее разводом, особенно в таком замкнутом мирке, в котором они жили.

Женя не спорила, но по другой причине. Она сказала ему то, чего не говорила раньше. Если бы они поженились, это испортило бы ему карьеру. Она была еврейкой, и этого достаточно. Она уже подала заявление в ОВИР, Отдел виз и регистраций, об эмиграции в Израиль. При Брежневе это уже можно было сделать. Они целовались, занимались любовью и расстались, чтобы больше никогда не увидеться.

– Остальное вы знаете, – закончила она.

– Транзитный лагерь в Австрии, обращение в наше посольство?

– Да.

– А Иван Иванович?

– Через шесть недель после отпуска в Ялте я поняла, что ношу ребенка Блинова. Иван родился здесь, он – гражданин США. Хотя бы он вырастет здесь свободным.

– Вы когда-нибудь писали Блинову? Он знает?

– А какой смысл? – с горечью спросила она. – Он женат. Живет в позолоченной тюрьме, такой же пленник, как и любой зек в лагере. Что я могла сделать? Напомнить обо всем? Заставить его тосковать по тому, что для него недосягаемо?

– А вы рассказывали своему сыну об отце?

– Да. Что он замечательный человек. Добрый. Но он далеко.

– Ситуация меняется, – сказал осторожно Монк. – Вероятно, он мог бы теперь выехать, хотя бы в Москву. У меня есть друг. Он часто бывает в Москве. Бизнесмен. Вы могли бы написать тому человеку в Арзамасе-16, чью почту не проверяют. Попросите отца вашего ребенка приехать в Москву.

– Зачем? Что ему сказать?

– Он должен знать о сыне, – сказал Монк. – Пусть мальчик напишет. А я позабочусь, чтобы отец получил его письмо.

Прежде чем лечь спать, мальчик написал на хорошем русском языке, но с трогательными ошибками письмо на двух страницах, которое начиналось словами «Дорогой папа…».

11 августа «Грейси» Филдс вернулся в посольство около полудня. Постучав в дверь Макдоналда, он застал шефа разведки погруженным в мрачные размышления.

– «Пузырь»? – спросил шеф. Филдс кивнул.

Когда они укрылись в конференц-зале "А", Филдс выложил на стол снимок мертвого старика.

Фотография была одной из пачки сделанных в лесу, такая же, как и та, которую приносил в посольство инспектор Чернов.

– Встречался со своим человеком? – спросил Макдоналд.

– Да. И довольно страшные сведения. Он работал уборщиком в штаб-квартире СПС.

– Уборщиком?

– Правильно. Убирал служебные помещения. Как человек-невидимка Честертона. Приходил каждый вечер, и никто не обращал на него внимания. Приходил с понедельника по пятницу каждый вечер, около десяти, делал уборку во всех помещениях и уходил до рассвета. Вот почему у него был такой жалкий вид. Жил в нищете. Зарабатывал гроши. Есть и кое-что еще.

Филдс рассказал историю Н.И. Акопова, покойного личного секретаря Игоря Комарова, который в середине июля принял необдуманное и, как оказалось, фатальное решение выкупаться в реке.

Макдоналд встал и прошелся по комнате.

– Считается, что мы в нашей работе должны полагаться на факты, и только на факты, – сказал он. – Но давай сделаем маленькое предположение. Акопов оставил этот проклятый документ на столе. Старик уборщик увидел его, бегло просмотрел, ему не понравилось то, что он увидел, и он украл его. Разумно?

– Не могу возразить, Джок. Пропажа документа обнаружилась на следующий день. Акопов уволен, но он видел документ, и его нельзя оставлять в живых. Он идет купаться с двумя дюжими парнями, которые помогают ему утонуть.

– Возможно, утопили в бочке с водой. А в реку кинули потом, – проворчал Макдоналд. – Уборщик не вышел на работу, и все стало ясно. Началась охота за ним. Но он уже успел бросить папку в машину Селии Стоун.

– Почему? Джок, почему в ее машину?

– Этого мы никогда не узнаем. Должно быть, ему было известно, что она из посольства. Он сказал что-то о том, чтобы она отдала господину послу за пиво. Какое, черт побери, пиво?

– Как бы то ни было, они его нашли, – продолжал Филдс. – Поработали над ним. и он все рассказал. Тогда его прикончили и выбросили. А как они нашли квартиру Селии?

– Вероятно, следили за ее машиной. Она не заметила. Выяснили, где она живет, подкупили охранников у ворот, обыскали ее машину. Никакой папки не нашли, тогда забрались в ее квартиру. Тут она и вошла.

– Итак, Комаров знает, что его драгоценная папка пропала, – сказал Филдс. – Он знает, кто ее взял, он знает, куда ее бросили. Но он не знает, обратил ли кто-нибудь на нее внимание. Селия могла выбросить ее. В России любой чудак посылает петиции сильным мира сего. Их много, как опавших листьев осенью. Возможно, он не знает, какую это вызвало реакцию.

– Теперь знает, – сказал Макдоналд.

Он вынул из кармана миниатюрный магнитофон, взятый на время у одной из женщин в машинописном бюро. Затем достал миниатюрную магнитофонную ленту и вставил ее.

– Что это? – спросил Филдс.

– Это, дружок, полная запись интервью Игоря Комарова. По часу на каждой стороне.

– Но я думал, убийцы забрали магнитофон.

– Забрали. Они также умудрились всадить в него пулю. Я нашел кусочки пластика и металла на дне правого внутреннего кармана Джефферсона. Они попали не в бумажник, а в магнитофон. Так что пленка не сохранилась.

– Но…

– Но бедняга был аккуратен; должно быть, он остановился на улице, вынул пленку с драгоценным интервью и заменил ее на чистую. А эту нашли в пластиковом пакете в кармане его брюк. Думаю, по ней понятно, почему он умер. Слушай.

Он включил магнитофон. Комнату заполнил голос покойного журналиста: «Господин Комаров, в вопросах международных отношений, особенно с другими республиками бывшего СССР, каким образом вы намерены осуществить возрождение былой славы русского народа?»

Последовала короткая пауза, затем Кузнецов начал переводить. Когда он закончил, наступила более долгая пауза и послышались шаги по ковру. Магнитофон Джефферсона со щелчком выключился.

– Кто-то встал и вышел из комнаты, – прокомментировал Макдоналд. Магнитофон включился, и они услышали голос Комарова, отвечающего на вопрос. Сколько времени магнитофон Джефферсона оставался выключенным, они не могли определить. Но непосредственно перед щелчком они услышали, как Кузнецов начал говорить: «Я уверен, что господин Комаров не…»

– Я не понимаю, – сказал Филдс.

– До смешного просто, Грейси. Я переводил «Черный манифест» сам. Всю ночь, когда был на Воксхолл-кросс. Это я перевел фразу «возрождение во славу отечества» как «возрождение былой славы русского народа». Потому что именно это она и означает. Марчбэнкс прочел перевод. И должно быть, употребил эту фразу в разговоре с редактором Джефферсона, а тот, в свою очередь, в разговоре с Джефферсоном. Обозревателю понравилось выражение, и он использовал его вчера при интервью с Комаровым. Получилось, что мерзавец услышал свою собственную фразу. А я не встречался с таким высказыванием прежде никогда.

Филдс включил магнитофон и снова прослушал отрывок. Когда Джефферсон закончил, Кузнецов начал переводить на русский. «Возрождение былой славы» он перевел на русский как «возрождение во славу».

– Господи! – прошептал Филдс. – Комаров, должно быть, подумал, что Джефферсон видел весь документ, читал его на русском языке. Он, должно быть, решил, что Джефферсон – один из нас и пришел проверить его. Ты думаешь, журналиста убила «черная гвардия»?

– Нет. Я думаю, что Гришин нанял убийц из преступного мира. Очень быстрая работа. Если бы у них было время, они бы схватили его на улице и допрашивали не спеша. Убийцам приказали заставить его замолчать и забрать пленку.

– Итак. Джок, что ты собираешься делать теперь?

– Вернусь в Лондон. Начинается борьба в открытую. Мы знаем, и Комаров знает, что мы знаем. Шеф хотел доказательств, что это не фальшивка. Ну вот, трое уже умерли из-за этого дьявольского документа. Не представляю, сколько еще кровавых доказательств ему требуется.

Сан-Хосе, ноябрь 1988 года

Силиконовая долина расположена между горами Санта-Крус на западе и горой Гамильтон на востоке; она тянется от Санта-Клары до Менлоу-Парка. Таковы были ее границы в 1988 году. С тех пор она стала больше. Название это она получила благодаря колоссальной концентрации, что-то между тысячью и двумя тысячами, промышленных и исследовательских предприятий, занимающихся самой высокой из всех высоких технологий.

Международная научная конференция проводилась в ноябре 1988 года в главном городе долины, Сан-Хосе, когда-то бывшем маленьким городком при испанской миссии, а теперь разросшемся в город сверкающих небоскребов. Членов советской делегации разместили в отеле «Сан-Хосе фиэрмонт». Монк сидел в холле, когда они прибыли.

За восемью учеными следовала намного превышающая их по численности группа сопровождающих: несколько человек из советской миссии при ООН в Нью-Йорке, один – из консульства в Сан-Франциско, а четверо были из Москвы. Монк в твидовом пиджаке сидел за чашкой чая со льдом, перед ним лежал «Нью сайентист», и он играл в «угадайку». Явных телохранителей из КГБ он насчитал пять.

До приезда сюда Монк имел длинную беседу с главным физиком-ядерщиком из лаборатории Лоренса. Ученый выразил свой восторг по случаю предстоящей встречи с советским физиком, профессором Блиновым.

– Вы должны понять, этот человек – загадка. За последние десять лет он действительно стал выдающимся ученым, – сказал ему физик из Ливермура. – Приблизительно в те годы в научных кругах появились о нем слухи. Он еще раньше стал знаменитостью в СССР, но ему не разрешали публиковать свои труды за границей. Мы знаем, что он удостоен Ленинской премии, а также множества других наград. Он, должно быть, получал кучу приглашений выступить за границей – черт возьми, мы отправляли ему два, – но мы вынуждены были посылать их в президиум Академии наук. Они всегда отвечали: «Забудьте об этом». Его вклад в науку огромен, и я думаю, ему хочется получить международное признание – все мы люди, – так что, вероятно, это Академия отказывалась от приглашений. И вот он приезжает. Он будет читать лекцию о новейших достижениях в физике элементарных частиц. Я буду там.

«Я тоже», – подумал Монк.

Он подождал, пока ученый закончит свое выступление. Ему горячо аплодировали. В аудитории Монк слушал доклады, а во время перерывов бродил среди участников и думал, что они все с таким же успехом могли бы говорить по-марсиански. Он не понимал ни слова.

Присутствие в холле человека в твидовом пиджаке, с очками, висящими на шнурке на шее, и пачкой научных журналов стало привычным. Даже четверо из КГБ и один из ГРУ перестали присматриваться к нему.

В последнюю ночь перед отъездом советской делегации домой Монк, дождавшись, когда профессор Блинов удалится в свой номер, постучал в его дверь.

– Да? – спросили по-английски.

– Бюро обслуживания, – сказал Монк.

Дверь приоткрылась, насколько позволяла цепочка. Профессор Блинов посмотрел в щель. Он увидел человека в костюме, держащего блюдо с различными фруктами и розовым бантом наверху.

– Я не обращался в бюро обслуживания.

– Нет, сэр. Я ночной управляющий. Это вам – с наилучшими пожеланиями от управляющего.

После пяти дней пребывания в США профессор Блинов так и не понял это странное общество неограниченных потребительских возможностей. Единственное, что ему было знакомо, – это научные дискуссии и секретность. Но бесплатное блюдо фруктов явилось чем-то новым. Не желая показаться невежливым, он снял цепочку, чего КГБ велел ему не делать. Они лучше других знали, что такое ночной стук в дверь.

Монк вошел, поставил фрукты на стол, повернулся и запер дверь. В глазах ученого мелькнула тревога.

– Я знаю, кто вы. Уходите немедленно, или я позвоню своим.

Монк улыбнулся и перешел на русский.

– Конечно, профессор, как вам будет угодно. Но у меня есть кое-что для вас. Сначала прочитайте, а потом позвоните.

Озадаченный профессор взял письмо мальчика и взглянул на первую строчку.

– Что за чепуха? – возмутился он. – Вы врываетесь ко мне и…

– Давайте поговорим всего пять минут. И я уйду. Очень тихо. Без шума. Но сначала, пожалуйста, выслушайте меня.

– Вы ничего не сможете мне сказать, что бы я хотел услышать. Меня предупреждали о вас и ваших людях…

– Женя в Нью-Йорке, – сказал Монк.

Профессор замолчал и застыл с открытым ртом. В пятьдесят лет он был седым и выглядел старше. Он сутулился, носил очки, и сейчас они сидели у него на носу. Не отрывая взгляда от Монка, он медленно опустился на кровать.

– Женя? Здесь? В Америке?

– После того как вы провели отпуск вместе в Ялте, она получила разрешение уехать в Израиль. Находясь в транзитном лагере в Австрии, она обратилась в наше посольство, и мы дали ей визу на въезд в США. В лагере она поняла, что носит вашего ребенка. А теперь, пожалуйста, прочитайте это письмо.

Профессор, в полной растерянности, медленно читал. Закончив, он сложил два кремовых листочка бумаги и, не шевелясь, смотрел на стену напротив себя. Он снял очки. Две слезы медленно скатились по его щекам.

– У меня есть сын, – прошептал он. – Боже мой, у меня есть сын.

Монк вынул из кармана фотографию и протянул ему. У мальчика на затылок была сдвинута бейсбольная шапочка, и он широко улыбался. Были заметны веснушки и щербинка в зубах.

– Иван Иванович Блинов, – представил Монк. – Он никогда вас не видел. Только выцветшую фотографию из Сочи. Но он любит вас.

– У меня есть сын, – повторял человек, может быть, создавший водородную бомбу.

– У вас также есть и жена, – тихо произнес Монк.

Блинов покачал головой:

– Валя умерла от рака в прошлом году.

У Монка упало сердце. Этот человек был свободен. Он захочет остаться в Штатах. План был задуман иначе. Блинов опередил его:

– Что вы хотите?

– Через два года после нашего разговора вы должны принять приглашение приехать на Запад с курсом лекций и остаться там. Мы переправим вас в Штаты, где бы вы ни оказались. Жить будете очень хорошо. Звание старшего преподавателя в одном из главных университетов, большой загородный дом, две машины. И с вами Женя и Иван. Навсегда. Они оба любят вас, и я думаю, вы любите их.

– Два года?

– Да, еще два года в Арзамасе-16. Мы должны знать все. Понимаете?

До наступления рассвета Блинов заучил адрес в Восточном Берлине и получил флакон крема для бритья, где в аэрозоле плавала маленькая капсула с невидимыми чернилами, которыми он должен будет написать единственное письмо. Не могло быть и речи о том, чтобы пробраться в Арзамас-16. Состоится одна встреча и передача, а через год – побег со всем, что он сможет захватить.

Выходя в холл, Джейсон Монк услышал, как тихий голос внутри его произнес: «А ты первоклассный подонок, Джейсон. Тебе следовало оставить его здесь сейчас». А другой голос сказал: «Ты не из благотворительного общества по воссоединению семей. Ты поганый шпион. Вот чем ты занимаешься, и это все, чем ты когда-либо будешь заниматься». И реальный Джейсон Монк поклялся, что наступит день, когда Иван Евдокимович Блинов будет жить с женой и сыном в Штатах, а дядя Сэм возместит ему сторицей каждую минуту риска в течение этих двух лет.

Совещание состоялось двумя днями позже в кабинете сэра Генри Кумса на верхнем этаже здания на Воксхолл-кросс. известного под шуточным названием Дворец света и культуры. Такое название когда-то дал ему старый вояка по имени Ронни Блум. Будучи востоковедом, он однажды обнаружил в Пекине здание с таким названием. В нем оказалось очень мало света и не очень много культуры, чем оно и напомнило ему собственную штаб-квартиру в Сенчури-Хаус. Название пристало.

Кроме сэра Кумса, присутствовали два инспектора, курирующие Восточное и Западное полушария, – Марчбэнкс как глава русского отдела и Макдоналд. Макдоналд докладывал почти целый час, временами прерываемый вопросами начальства.

– Итак, джентльмены? – наконец произнес шеф. Каждый высказал свое мнение. Оно оказалось единодушным. Следует предположить, что «Черный манифест» действительно был украден и представляет собой истинную программу того, что Комаров намерен осуществить, когда придет к власти: создать однопартийную тиранию для проведения внешней агрессии и внутреннего геноцида. – Вы представите все, что рассказали нам, в письменной форме, Джок? К вечеру, пожалуйста. Тогда я передам отчет наверх. И я полагаю, нам следует проинформировать наших коллег в Лэнгли. Шон, ты займешься этим?

Куратор Западного полушария кивнул. Шеф поднялся.

– Ужасное дело. Его следует остановить, бесспорно. Политики должны дать нам зеленый свет, чтобы мы обезвредили этого человека.

Но произошло нечто совершенно иное. В конце августа сэра Генри Кумса попросили навестить очень важного чиновника министерства иностранных дел на Кинг-Чарльз-стрит.

Как постоянный заместитель министра, сэр Реджинальд Парфитт являлся не только коллегой шефа СИС, но и одним из так называемых Пяти Мудрецов, которые с соответствующими по рангу чиновниками из казначейства, министерства обороны, секретариата Кабинета министров и министерства внутренних дел дают свои предложения премьер-министру относительно того, кого назначить новым шефом разведки. Они оба прошли большой путь, оба имели дружеские связи, и оба четко понимали, что управляют в совершенно различных областях.

– Этот проклятый документ, который твои ребята привезли из России в прошлом месяце… – начал Парфитт.

– «Черный манифест»?

– Да. Хорошее название. Твоя идея, Генри?

– Моего резидента в Москве. Кажется, очень подходящее.

– Абсолютно. Черный, другого слова нет. Ну, мы проинформировали американцев, но больше никого. И показали на самом верху. Наш собственный бог и хозяин, – он имел в виду британского министра иностранных дел, – видел его перед отъездом на отдых в прелестную Тоскану. Также и американский государственный секретарь. Не стоит и говорить, какое отвращение он у обоих вызвал.

– Мы собираемся отреагировать, Реджи?

– Отреагировать… А, да, но тут есть проблема. Правительства реагируют официально на действия других правительств, но не политических оппозиционеров. Официально этот документ, – он постучал копией манифеста, принадлежащей министерству иностранных дел, по столу, – почти определенно не существует, хотя мы оба знаем, что он есть. Официально мы едва ли можем его иметь, поскольку, без сомнения, он был украден. Боюсь, здравый смысл подсказывает, что в этом случае ни одно правительство ничего не может предпринять официально.

– Это официально, – проворчал Генри Куме. – Но наше правительство по своей – несомненно, безграничной – мудрости содержит мою службу именно для того, чтобы иметь возможность действовать, если потребуется, неофициально.

– Конечно, Генри, конечно. Ты, без сомнения, имеешь в виду какую-то форму тайной деятельности?…

При этих последних словах выражение лица сэра Реджинальда стало таким, словно какой-то недоумок открыл окно и впустил в помещение уличный смрад.

– Злобных маньяков обезвреживали и раньше, Реджи. Очень тихо. Этим мы и занимаемся, как ты знаешь.

– Но редко когда с успехом, Генри. И в этом проблема. Все наши политические хозяева по обе стороны Атлантики, кажется, охвачены страхом, что, каким бы засекреченным дело ни выглядело в данный момент, позднее всегда происходит утечка информации. К их великому неудовольствию. Наши американские друзья имеют бесконечную череду «гейтов», не дающих им спать по ночам. Уотергейт, Ирангейт, Иракгейт. И наши люди помнят все эти утечки, за которыми следуют расследования, комиссии и проклятые донесения. Взятки в парламенте, поставки оружия Ираку… Чувствуешь, куда я клоню, Генри?

– Ты хочешь сказать, что они слабаки?

– Грубо, но, как обычно, точно. Ты всегда отличался талантом деликатно выражаться. Не думаю, что обоим правительствам придет в голову продолжать торговать или предоставлять льготные кредиты этому человеку, если – или когда – он придет к власти. Но это все. Что касается активных действий – ответ отрицательный.

Постоянный заместитель министра проводил Кумса до дверей. Во взгляде его поблескивающих голубых глаз шеф разведки не заметил и намека на шутку.

– И, Генри, это серьезно.

Пока водитель вез его обратно по набережной сонной Темзы по направлению к Воксхолл-кросс, сэр Генри Куме раздумывал над проблемой. Он не видел другого выхода, кроме как примириться с реальностью межправительственного решения. Когда-то достаточно было рукопожатия, чтобы обе стороны считали себя обязанными сохранять тайну и сохраняли ее. За последнее десятилетие, когда утечка информации стала характерной чертой времени, требовались подписи. А они имеют привычку сохраняться. Ни в Лондоне, ни в Вашингтоне никто не готов, поставив свою подпись, связать свое имя с приказом секретным службам «принять активные меры», чтобы предотвратить достижение Комаровым Игорем Алексеевичем его цели.

Владимир, июль 1989 года

Американский ученый доктор Филип Питерс однажды уже посещал СССР под предлогом безобидного увлечения восточным искусством и русской стариной. Ничего не произошло, никто и глазом не моргнул.

Год спустя еще большее число туристов приезжало в Москву и контроль становился все менее строгим. Монку предстояло решить, стоит ли использовать документы доктора Питерса еще раз. И он решил, что стоит.

В письме Блинова все было сказано ясно. Он собрал обширный материал по всем научным вопросам, ответы на которые нужны были Соединенным Штатам. Этот список вопросов составили после бурных дискуссий самые выдающиеся американские исследователи еще до того, как Монк встретился с профессором в его номере в «Сан-Хосе фиэрмонт». Теперь он был готов дать ответы. Трудность состояла в том, что ему было сложно совершить поездку в Москву, не вызвав подозрений.

Но поскольку Горький тоже являлся городом, напичканным научными учреждениями, и находился всего в девяноста минутах езды от Арзамаса-16, Блинов мог поехать туда. После личных обращений КГБ снял постоянную слежку, без которой он не мог выехать за пределы научной зоны. В конце концов, рассуждал он, ездил же он в Калифорнию. Почему нельзя в Горький? В этом его поддержал парторг. Освобожденный от «хвоста», он смог сесть на более дальний поезд – до Владимира, города с многочисленными старинными церквами. Но к ночи он должен был вернуться домой. Он выбрал день 19 июля, а место встречи назначил в подземной часовне Успенского собора в полдень.

Две недели Монк занимался изучением Владимира. Этот средневековый город славился двумя величественными соборами, богатыми иконами Рублева. Успенский собор был самым большим, а другой, не менее известный и почти такой же роскошный, назывался собором Святого Димитрия.

В Лэнгли не сумели найти туристическую группу, которая в день встречи оказалась бы поблизости от Владимира. Поехать туда в одиночку было рискованно; в группах безопаснее. Наконец они отыскали группу энтузиастов по изучению русской церковной архитектуры, отправляющуюся в Москву в середине июля с заездом на автобусе в сказочный монастырь в Загорске именно 19 июля. Доктор Питерс присоединился к этой группе.

С ореолом густых кудрявых седых волос, уткнувшись носом в путеводители, доктор Питерс три дня осматривал великолепные соборы Кремля. На третий день вечером гид из «Интуриста» объявил, что в 7.30 утра на следующий день они соберутся в холле отеля, чтобы на автобусе ехать в Загорск.

В 7.15 утра доктор Питерс передал записку, что страдает сильным расстройством желудка и предпочитает остаться в постели и принимать лекарства. В 8.00 он тихо вышел из «Метрополя» и пошел на Казанский вокзал, где сел на поезд, идущий во Владимир. Еще не было одиннадцати, когда он приехал в этот город.

Как он и рассчитывал, там уже бродили несколько групп туристов, их никто не «пас», поскольку во Владимире не было ничего засекреченного. Питере купил путеводитель по городу и долго бродил вокруг собора Святого Димитрия, восхищаясь его красотой, – стены собора украшали многочисленные барельефы, изображающие зверей, птиц, цветы, грифонов, святых и пророков. Без десяти двенадцать он прошел триста метров, оказался у Успенского собора и, незамеченный, спустился в часовню под хорами и алтарем. Он с восхищением любовался иконами Рублева, когда за спинойкто-то кашлянул. «Если за ним следили, я пропал», – подумал он.

– Привет, профессор, как поживаете? – спокойно произнес Монк, не отводя глаз от сияющей иконы.

– Хорошо, только нервничаю, – сказал Блинов.

– А мы не нервничаем?

– Я принес кое-что для вас.

– И у меня есть что-то для вас. Длинное письмо от Жени. Другое – от маленького Ивана, с рисунками, которые он сделал в школе. Между прочим, он, должно быть, унаследовал ваши способности. Учитель математики говорит, что он обогнал весь класс. – Ученый, у которого от страха на лбу выступили капельки пота, просиял от удовольствия. – Медленно идите за мной, – сказал Монк, – и смотрите на иконы.

Он двинулся с места, но таким образом, чтобы иметь возможность оглядеть всю часовню. Группа французских туристов ушла, и они остались одни. Он отдал профессору письма, привезенные из Америки, и второй список заданий, подготовленный американскими физиками-ядерщиками. Пакет вошел в карман пиджака Блинова. То, что он приготовил для Монка, было намного толще – пачка документов толщиной примерно в дюйм, которые он скопировал в Арзамасе-16.

Монку это не понравилось, но делать было нечего, он засунул ее под рубашку и протолкнул за спину. Затем пожал руку ученому и улыбнулся:

– Смелее, Иван Евдокимович, теперь недолго. Еще год.

Они расстались. Блинов вернулся в Горький, а оттуда в свою золотую клетку; Монк успел на поезд, отправляющийся в Москву. Он улегся в постель, оставив свой пакет в посольстве США, еще до того, как автобус вернулся из Загорска. Все ему сочувствовали и говорили, что он пропустил удивительную поездку.

Двадцатого июля группа улетела из Москвы в Нью-Йорк. В тот же вечер в аэропорту Кеннеди приземлился еще один самолет, но он прилетел из Рима. Он привез Олдрича Эймса. возвратившегося после трехлетнего пребывания в Италии, чтобы продолжать шпионить на КГБ в Лэнгли. Он стал богаче еще на два миллиона долларов.

Перед отъездом из Рима он выучил и сжег длинное, на девяти страницах, письмо из Москвы. Главным в нем был лист с заданием по разоблачению каких-либо еще агентов, засланных ЦРУ в СССР, а упор делался на сотрудников КГБ, ГРУ, старших гражданских чиновников или ученых. В конце была приписка: «Сконцентрируйте внимание на человеке, который нам известен как Джейсон Монк».

Глава 9

Август не самый удачный месяц для мужских клубов, расположенных в районе Сент-Джеймс-стрит, Пиккадилли и Пэлл-Мэлл. Это месяц отпусков, и большая часть персонала желает провести его вместе с семьей где-нибудь подальше от города, а половина членов клуба находится либо в своих поместьях, либо за границей.

Многие клубы закрываются, и те члены, которые по различным причинам остаются в столице, вынуждены мириться с незнакомой обстановкой; разного рода двусторонние договоренности между клубами позволяют членам закрывающихся клубов есть и пить в тех, которые остались открытыми.

Но в последний день августа «Уайтс» снова открылся, и сэр Генри Куме пригласил туда на ленч человека на пятнадцать лет старше себя, одного из своих предшественников на посту шефа Интеллидженс сервис.

Семидесятичетырехлетний сэр Найджел Ирвин уже пятнадцать лет как освободился от служебного ярма. Первые десять лет он провел, «занимаясь кое-чем в Сити». Это означало, что, как и другие до и после него, он, умело используя свой богатый опыт, знание коридоров власти и врожденную проницательность, входил во многие советы директоров, что позволило ему отложить кое-что на старость.

Четыре года назад он окончательно отошел отдел и поселился около Суониджа на острове Пурбек в графстве Дорсет, где занимался чтением, писал, гулял по пустынному берегу Ла-Манша и временами ездил на поезде в Лондон повидать старых друзей. Эти самые друзья считали, что он все еще в прекрасной форме, поскольку за мягким выражением его голубых глаз скрывался острый как бритва ум.

Те, кто хорошо его знал, понимали, что старомодная любезность, которую он проявлял по отношению ко всем, таит под собой железную волю, готовую при необходимости превратиться в крайнюю жестокость. Генри Кумсу, невзирая на разницу в возрасте, это было прекрасно известно.

Они оба были специалистами по России. После отставки Ирвина шефом СИС поочередно побывали два востоковеда и арабист, пока приход Генри Кумса не ознаменовал возврат к тем, кто отточил зубы в борьбе против Советского Союза. Когда шефом был Найджел Ирвин, Куме проявил себя как блестящий оператор, используя всю свою хитрость против шпионской сети КГБ в Восточном Берлине и восточногерманского главного агента Маркуса Вольфа.

Ирвин мог удовлетвориться разговором на уровне светской беседы в заполненном посетителями баре на нижнем этаже клуба, но он не лишился своих человеческих слабостей, и ему было любопытно, зачем его бывший протеже попросил его предпринять поездку из Дорсета в жаркий Лондон ради одного ленча. И только когда они возобновили разговор наверху, устроившись за столиком у окна, выходящего на Сент-Джеймс-стрит, Кумс коснулся цели своего приглашения.

– В России что-то происходит, – начал он.

– Много чего. и ничего хорошего, как я вижу из газет, – заметил Ирвин.

Кумс улыбнулся. Он знал, что у старика есть источники информации получше утренних газет.

– Я не буду углубляться в эту тему, – сказал он. – Не здесь, не сейчас. Только в общих чертах.

– Безусловно, – согласился Ирвин.

Кумс вкратце изложил развитие событий за последние шесть недель в Москве и в Лондоне. Особенно в Лондоне.

– Они не собираются ничего предпринимать, и решение окончательное, – сказал он. – События должны развиваться своим путем, как бы прискорбны они ни были. Так по крайней мере наш уважаемый министр иностранных дел высказался по этому вопросу пару дней назад в моем присутствии.

– Боюсь, вы слишком переоцениваете меня, если полагаете, что я могу что-то сделать, чтобы оживить мандаринов с Кинг-Чарльз-стрит, – ответил сэр Найджел. – Я стар и нахожусь в отставке. Как говорят поэты, жизнь прожита, страсти утихли.

– Я хотел бы, чтобы вы взглянули на два документа, – сказал Куме. – Один представляет собой полный отчет событий, происшедших, насколько мы можем установить, с того момента, когда смелый, хотя и неумный, старик украл папку со стола личного секретаря Комарова. Думайте сами, можете ли вы согласиться с нашим решением считать «Черный манифест» подлинным.

– А второй?

– Сам манифест.

– Благодарю вас за доверие. И что я должен с ними делать?

– Возьмите их домой, прочитайте оба, составьте о них мнение.

Когда унесли пустые глубокие блюда из-под рисового пудинга с вареньем, сэр Генри Куме заказал кофе и два бокала марочного портвейна «Фонеска», особо тонкого вкуса, из коллекции клуба.

– И даже если я соглашусь со всем, что вы говорите, с чудовищностью манифеста, поверю в его подлинность, что потом?

– Я подумал, Найджел… те люди, которых, как я полагаю, вы собираетесь повидать в Америке на будущей неделе…

– Бог мой. Генри, предполагалось, что даже вы не должны знать об этом.

Кумс слегка пожал плечами, но в душе обрадовался, что его догадка подтвердилась. Совет соберется, и Ирвин примет в нем участие.

– По старинной поговорке – «везде мои шпионы».

– Тогда я рад, что мало что изменилось после моего ухода, – сказал Ирвин. – Ну ладно, предположим, я встречаюсь с некоторыми людьми в Америке. И что из того?

– Предоставляю решить вам. Если вы посчитаете, что документы следует выбросить, – сожгите их, пожалуйста, дотла. Если вы сочтете нужным переправить их через Атлантику – действуйте.

– Боже мой, как интригующе!

Кумс вынул из портфеля запечатанный конверт и протянул его Ирвину. Тот положил его в свой, рядом с покупками, сделанными у «Джона Люиса», – несколькими кусками канвы для леди Ирвин, которая любила вышивать зимними вечерами.