/ Language: Русский / Genre:det_political,

Обманщик

Фредерик Форсайт


det_political Фредерик Форсайт Обманщик ru en Book Designer 4.0 17.05.2005 5CA33518-12CC-4C4E-B5E5-F52643F7400C 1.0

Фредерик ФОРСАЙТ

ОБМАНЩИК

Холодная война продолжалась сорок лет. Обычно говорят, что ее выиграл Запад. Но не без потерь. Эта книга посвящается тем, кто большую часть своей жизни провел в тайных операциях. Такое было время, друзья.

ПРОЛОГ

Летом 1983 года тогдашний директор британской секретной разведывательной службы (Интеллидженс Сервис), несмотря на некоторое сопротивление своих сотрудников, санкционировал создание нового отдела.

Сопротивление исходило главным образом от руководителей уже существовавших отделов, которые давно разделили мир на сферы своего влияния. Предполагалось, что новый отдел будет выполнять свои задачи на любой территории, в любом уголке земли, а это грозило нарушить сложившуюся систему расстановки сил.

Создать новый отдел побудили две причины. Во-первых, несмотря на царившее в Вестминстере и Уайтхолле и особенно в правительстве консерваторов упоение победой на Фолклендских островах, никто не мог ответить на постоянно задававшийся чрезвычайно неприятный вопрос: почему высадившиеся в Порт-Стэнли войска аргентинского генерала Гальтьери застали нас врасплох?

Больше года разные отделы Интеллидженс Сервис безуспешно пытались найти ответ на этот вопрос. Все споры между ними неизменно сводились к обвинениям и контр-обвинениям типа «нас не предупреждали» и «нет, вас предупреждали». Министр иностранных дел лорд Каррингтон понял, что обязан уйти в отставку. Несколько лет спустя подобный скандал пережила Америка, когда возле Локерби разбился пассажирский самолет компании «Пан Американ». Тогда одно агентство заявило, что оно предупреждало о грозящей катастрофе, а другое – что оно не получало никаких предупреждений.

Второй причиной было недавнее восшествие на престол Генерального секретаря Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза Юрия Андропова, который в течение пятнадцати лет занимал пост председателя КГБ. Сохранив преданность КГБ, Андропов все больше поощрял агрессивные методы шпионажа и «активные операции» против Запада. Известно, что среди таких активных операций он отдавал предпочтение дезинформации в самом широком смысле слова: распространению заведомо ложных сведений, вербовке агентов влияния, физическому устранению известных личностей. Все эти операции должны были посеять взаимное недоверие и неуверенность среди союзников.

Миссис Тэтчер, которой тогда Советы присвоили титул «Железная леди», придерживалась такой точки зрения, что КГБ следует отплатить той же монетой, и заявила, что ее не пугает намерение британских спецслужб сыграть с КГБ ответный матч.

Новому подразделению было дано громоздкое название «Отдел дезинформации и психологической обработки». Разумеется, это название было сразу сокращено до «Отдела дезинформации».

Был назначен руководитель нового отдела. Какие-то остряки сразу окрестили его «Обманщиком» – очевидно, по тем же соображениям, по которым шефа отдела технических средств называли «Квартирмейстером», а начальника юридического отдела – «Юристом».

Директора Интеллидженс Сервис сэра Артура можно было бы критиковать (и позже его действительно критиковали, ведь судить задним числом всегда проще, чем предвидеть) за неудачный выбор. Руководителем отдела дезинформации он назначил не опытного бюрократа, осторожного и изворотливого, как любой истинный правительственный чиновник, а бывшего тайного агента разведки, работавшего в восточногерманском отделе.

Этим человеком был Сэм Маккриди, и он возглавлял отдел дезинформации в течение семи лет. Но все хорошее когда-то кончается. Поздней весной 1990 года в самом сердце Уайтхолла состоялся разговор…

* * *

В приемной из-за стола поднялся молодой секретарь с отработанной улыбкой.

– Доброе утро, сэр Марк. Постоянный заместитель просил немедленно проводить вас к нему.

Он открыл дверь в кабинет постоянного заместителя министра иностранных дел и по делам содружества, пропустил посетителя и прикрыл за ним дверь. Сэр Роберт Инглис, приветливо улыбаясь, встал.

– Марк, дорогой мой, как хорошо, что вы пришли! Директор разведывательной службы, даже свежеиспеченный, не может не насторожиться, встретив такой теплый прием со стороны почти незнакомого человека, который вдруг начинает разговор с тобой, как с родным братом. Сэр Марк настроился на трудную беседу.

* * *

Заместитель министра предложил ему сесть, открыл лежавшую на столе потрепанную вализу и извлек из нее желтовато-коричневую папку с красной диагональной полосой.

– Вы уже совершили поездку по своим центрам и, конечно, поделитесь со мной впечатлениями? – спросил он.

– Разумеется, Роберт, – в свое время.

Вслед за папкой с совершенно секретными документами сэр Роберт Инглис вынул тетрадь в красной бумажной обложке, скрепленную черной пластиковой спиралью. – Я уже ознакомился, – начал он, – с вашим докладом «Интеллидженс Сервис в девяностые годы», а также с последним перечнем требований наших координаторов. Судя по всему, вы чрезвычайно тщательно учли все их требования.

– Благодарю вас, Роберт, – сказал директор. – Значит, я могу рассчитывать на поддержку вашего министерства?

Улыбка дипломата могла бы выиграть приз на американском телешоу.

– Дорогой Марк, с большей частью ваших предложений у нас нет никаких проблем. Но у меня есть совсем немного вопросов, которые я хотел бы с вами обсудить.

Ну начинается, подумал директор Интеллидженс Сервис.

– Например, правильно ли я понял, что финансирование предлагаемых вами новых зарубежных центров уже согласовано с Министерством финансов и необходимые средства распределены по бюджетам разных ведомств?

Собеседники отлично знали, что средства на содержание Интеллидженс Сервис поступают не только и не столько из бюджета Министерства иностранных дел. В отличие от бюджета американского ЦРУ реальный бюджет британской Интеллидженс Сервис известен крайне ограниченному числу лиц и распределяется между всеми министерствами, получающими правительственные дотации и субсидии, включая даже такие далекие от разведки учреждения, как, например, Министерство сельского хозяйства, рыболовства и продовольствия, – возможно, в расчете на тот случай, если когда-нибудь ему потребуются точные сведения о количестве трески, вылавливаемой исландцами в Северной Атлантике.

Поскольку Интеллидженс Сервис получает средства из различных, часто тайных, источников, Министерство иностранных дел не может «надавить» на разведывательную службу, пригрозив урезать финансирование, если не будут удовлетворены их требования. Сэр Марк кивнул.

– Здесь нет проблем. Мы были в Министерстве финансов, объяснили ситуацию, предварительно согласовав все вопросы с кабинетом министров, и финансисты нашли необходимые деньги. Они скрыты в статьях расходов на научно-исследовательские работы самых безобидных министерств.

– Превосходно, – просиял постоянный заместитель министра, будто наконец-то исполнилась его давнишняя мечта. – Тогда давайте обсудим только то, что входит в сферу моей компетенции. Не знаю, каково положение со штатами у вас, но мы испытываем определенные трудности с содержанием большого числа агентов, особенно после окончания холодной войны и освобождения Центральной и Восточной Европы. Вы понимаете, что я имею в виду?.

Сэр Марк отлично понял, что имеет в виду заместитель министра. За последние два года крушение коммунистической системы быстро меняло дипломатическую карту мира. Министерство иностранных дел стало искать пути внедрения в страны Центральной Европы и Балканского полуострова; обсуждалась даже возможность открытия мини-посольств в Литве, Латвии и Эстонии, как только те добьются долгожданной независимости от Москвы. По мнению заместителя министра, отсюда следовало, что после окончания холодной войны его коллеги из разведывательной службы, в отличие от дипломатов, должны были сокращать число своих агентов. Сэр Марк не разделял такого мнения.

– У нас тоже нет иного пути, кроме поиска новых сотрудников. Не говоря о трудностях подбора подходящих кандидатур, одна лишь их подготовка занимает шесть месяцев. Только после этого мы можем ввести нового сотрудника в штат Интеллидженс Сервис и высвободить подготовленного агента для работы за рубежом.

Дипломат перестал улыбаться и подался вперед.

– Мой дорогой Марк, именно об этом я и хотел с вами поговорить. О предоставлении мест в наших посольствах, сколько и кому.

Сэр Марк внутренне застонал. Этот ублюдок нащупал самое больное место. «Добраться» до разведывательной службы через ее бюджет Министерство иностранных дел не может, но одна козырная карта у него всегда наготове. В большинстве случаев агенты разведки работают за рубежом под крышей посольств. Значит, посольство становится хозяином агента. Нет штатной единицы для прикрытия, нет и места для агента.

– Каковы же, по вашему мнению, перспективы нашего сотрудничества, Роберт? – спросил он.

– Боюсь, мы будем просто не в состоянии предложить должности некоторым из ваших наиболее… ярких сотрудников. Например агентам, о деятельности которых хорошо осведомлена другая сторона. Тем, кто только прикрывается бронзовой дощечкой на двери кабинета. Во времена холодной войны это было приемлемо, в новой Европе такие агенты будут как бельмо на глазу. Лишний повод для обид. Я уверен, вы это тоже понимаете.

Оба собеседника хорошо знали, что работающие за рубежом агенты делятся на три категории. К первой относятся «нелегальщики», не защищенные дипломатическим паспортом; они не имеют прямой связи с посольством и потому не заботили сэра Роберта Инглиса. Агенты, входящие в штат посольства, делятся на «объявленных» и «необъявленных».

Истинные функции объявленного агента, который сидел в своем кабинете за дверью с бронзовой дощечкой, были общеизвестны. В прошлом иметь такого агента было мечтой любой разведслужбы. В странах коммунистического лагеря и третьего мира диссиденты, просто недовольные и вообще все желающие точно знали, к кому в посольстве им нужно обратиться, чтобы как на исповеди выплакать свои беды. Таким путем собирали богатый урожай информации и находили знаменитейших перебежчиков.

Заместитель министра хотел сказать, что впредь он не хочет иметь дело с такими агентами и не будет предоставлять им дипломатические должности. Он был предан прекрасной традиции своего министерства: ублаготворять любого, кто не имел счастья родиться британцем.

– Я понимаю, о чем вы говорите, Роберт, но я не могу начать и не начну свою работу директором Интеллидженс Сервис с увольнения опытных агентов, которые преданно служили много лет.

– Подыщите для них другую работу, – предложил сэр Роберт. – В Центральной или Южной Америке, в Африке…

– Но не могу же я упрятать их в Бурунди до самой пенсии.

– Тогда предложите им какую-нибудь канцелярскую работу. Здесь, дома.

– То есть то, что называется «работой не по специальности», – уточнил директор. – Практически все откажутся от такого предложения.

– Тогда они должны уйти на пенсию раньше срока, – спокойно сказал дипломат и снова подался вперед. – Марк, дорогой мой, это не предмет для торга. Можете быть уверены, со мной согласятся «мудрецы», тем более что я – один из них. Мы не станем возражать против щедрых компенсаций, но…

Пятью «мудрецами» были постоянные заместители секретаря кабинета министров, министров иностранных дел, внутренних дел, обороны и финансов. Эти люди сосредоточили в своих руках огромную власть. Помимо всего прочего они назначали (или – что почти одно и то же – рекомендовали премьер-министру) директора Интеллидженс Сервис и генерального директора Службы безопасности, MI5. Сэр Марк расстроился, но он знал, в чьих руках реальная власть. Очевидно, ему придется уступить.

– Хорошо, но мне потребуется соответствующее официальное распоряжение.

Он имел в виду, что в глазах своих сотрудников ему хотелось бы остаться чистым: каждый должен понять, что он лишь подчиняется приказу сверху. Теперь сэр Роберт Инглис мог позволить себе широкий жест.

– Распоряжение будет подготовлено немедленно, – сказал он. – Я попрошу других «мудрецов» собраться на совещание, чтобы утвердить новые правила, которые соответствовали бы изменившейся ситуации. Вам же в свете этих новых правил, которые не заставят себя ждать, я порекомендовал бы изучить то, что юристы называют «групповым иском», и таким образом установить типичные пункты обвинения.

– Групповой иск? Пункты обвинения? О чем вы говорите? – не понял сэр Марк.

– О прецеденте, дорогой мой Марк. 0б одном-единственном прецеденте, который затем можно будет использовать в отношении всей группы.

– Вы предлагаете найти козла отпущения?

– Это слишком грубо сказано. Увольнение с щедрой пенсией едва ли можно назвать жертвоприношением. Возьмите одного из ваших сотрудников, преждевременный уход которого не вызовет кривотолков, устройте слушание и таким образом создайте прецедент.

– Одного из сотрудников? Вы имеете в виду какого-то конкретного человека?

Сэр Роберт побарабанил пальцами по столу и перевел взгляд на потолок.

– Ну, вы можете начать с Сэма Маккриди.

Ну конечно. Обманщик. Сэр Марк знал, что уже три месяца, со времени последней нашумевшей операции в Карибском море, предпринятой по инициативе Сэма Маккриди, в Министерстве иностранных дел к нему относились почти как к сорвавшемуся с цепи Чингисхану. Действительно, странно. Такой… стреляный воробей.

* * *

Возвращаясь в свою штаб-квартиру – Сенчери-хаус, расположенную на другом берегу Темзы, сэр Марк задумался. Он понимал, что заместитель министра иностранных дел неспроста назвал Сэма Маккриди – на самом деле он настаивал на его увольнении. С точки зрения директора Интеллидженс Сервис, менее удобную кандидатуру найти было трудно.

В 1983 году, когда Сэм Маккриди стал руководителем отдела дезинформации, сэр Марк, сверстник Маккриди, был заместителем инспектора, то есть лишь одной ступенькой выше на служебной лестнице. Ему нравился странноватый, немного высокомерный агент, только что назначенный сэром Артуром на новый пост, впрочем, тогда он нравился всем.

Вскоре сэра Марка на три года отправили на Дальний Восток (он свободно говорил по-китайски). Вернувшись в 1986 году, он получил повышение – должность заместителя директора службы. Когда сэр Артур ушел на пенсию, его место занял другой человек, которого сэр Марк сменил лишь в январе.

До отъезда в Китай сэр Марк, как и многие другие, полагал, что Сэм Маккриди недолго продержится в кресле руководителя отдела. Если верить слухам, Обманщик был слишком неуступчив и прямолинеен, чтобы найти общий язык с искушенными в политике старожилами Сенчери-хауса.

Во– первых, ни один из региональных отделов не мог мириться с появлением человека, который намеревался работать на их территориях, тщательно оберегаемых от конкурентов. Могли возникнуть скрытые конфликты, которые под силу уладить лишь опытному дипломату, а Маккриди, несмотря на его многочисленные таланты, дипломатом никто не считал. Во-вторых, всегда немного неряшливый Сэм плохо вписывался в мир безупречно одетых высокопоставленных чиновников, большинство которых были выпускниками привилегированных частных школ.

По возвращении из Китая сэр Марк с удивлением обнаружил, что Сэм Маккриди процветает. Судя по всему, ему удалось добиться завидной преданности от всех сотрудников своего отдела и не вызывать раздражения даже у самых твердолобых руководителей региональных отделов, если приходилось обращаться к ним с просьбами.

Когда его агенты приезжали в отпуск или на инструктаж, он умел разговаривать с ними на их языке. Таким образом, он собрал целую энциклопедию ценнейшей информации, большая часть которой, без сомнения, никогда не разглашалась – в соответствии с принципом сведения числа осведомленных к самому строгому минимуму.

Было известно, что он не гнушается выпить пива с простыми техниками, теми, кто крутит гайки; далеко не каждый руководитель осмеливался на такой демократизм. Между тем с помощью младшего персонала Маккриди изредка в мгновение ока устанавливал подслушивающее устройство, перехватывал почту или получал поддельный паспорт. В подобных ситуациях руководители других отделов не успели бы оформить необходимые документы.

Все это, равно как и другие раздражающие причуды, вроде пренебрежения к правилам или исчезновения на время по собственной прихоти, едва ли могло вызвать восторг чиновников. Маккриди оставался на своем месте по очень простой причине: он собирал сведения, он передавал информацию, он осуществлял операции, которые заставляли генералов КГБ запасаться таблетками от несварения желудка. Итак, он оставался на посту руководителя отдела… пока оставался.

Сэр Марк вздохнул, выбрался из своего «ягуара» в подземном гараже Сенчери-хауса и на лифте поднялся на верхний этаж, где располагался его кабинет. Сейчас ему ничего не нужно было делать. Сэр Роберт Инглис посовещается со своими коллегами и придумает «новые правила», некие руководящие указания, которые позволили бы расстроенному директору Интеллидженс Сервис честно, хотя и очень неохотно, сказать: «У меня нет выбора».

Руководящие указания (а точнее – приказ) поступили из Министерства иностранных дел лишь в начале июня. Сэр Марк вызвал к себе двух заместителей.

– Немного жестковато, черт бы их побрал, – сказал Безил Грей. – Бороться бесполезно?

– На этот раз – бесполезно, – ответил директор. – Инглис закусил удила, и, как видите, его поддерживают четыре «мудреца».

Документ, который сэр Марк дал своим заместителям, был образцом четкости стиля и безупречной логики. В нем отмечалось, что Восточная Германия, некогда могущественное и наиболее активное государство восточноевропейского коммунистического блока, к третьему октября в полном смысле слова прекратит свое существование. В Восточном Берлине не будет посольства, знаменитая стена уже не разделяет город, грозная секретная полиция, Штази, разбегается, а советские войска постепенно выводятся. Целый регион, в котором когда-то проводились крупнейшие операции, разрабатывавшиеся в Лондоне, превратится в сцену для интермедий или вообще перестанет представлять интерес для разведслужб.

Кроме того, говорилось далее в документе, в Чехословакии приходит к власти симпатичный мистер Вацлав Гавел, а агенты спецслужб этой страны скоро будут учить детишек в воскресных церковных школах. Добавьте к этому крушение коммунистического режима в Польше, Венгрии и Румынии, неминуемый крах его в Болгарии – и вы получите примерное представление о расстановке сил в ближайшем будущем.

– Что ж, – вздохнул Тимоти Эдуардз, – приходится признать, что впредь в Восточной Европе у нас не будет таких операций, какие мы привыкли там проводить, не будет и необходимости в агентах. Они правы.

– Как благородно с вашей стороны, – улыбнулся директор. Безила Грея он выдвинул сам, это первое, что он сделал, став директором в январе. Тимоти Эдуардз достался ему в наследство от предшественника. Сэр Марк понимал, что Эдуардз мечтает через три года занять его место; понимал он и то, что не имеет ни. малейшего желания рекомендовать его на место директора. Не то чтобы Эдуардз был глуп. Напротив, он очень умен, но…

– Здесь совсем не упомянуты другие опасности, – проворчал Грей. – Ни слова о международном терроризме, о росте наркобизнеса, о незаконных военных формированиях – и ни слова о распространении оружия.

В докладе «Интеллидженс Сервис в девяностые годы», который сэр Роберт Инглис прочитал и, очевидно, одобрил, сэр Марк подчеркивал, что угрозы глобального характера будут скорее смещаться, чем ослабевать. Наиболее серьезной опасностью станет распространение огромного количества вооружения – не избытков оружия, произведенного во время войны, а высокотехнологичного современного вооружения, ракет с химическими, бактериологическими и даже ядерными боеголовками. Все это постоянно накапливали диктаторские режимы, в том числе чрезвычайно нестабильные. Лежавший перед ним документ предательски замалчивал эти проблемы.

– Так что теперь будет? – спросил Тимоти Эдуардз.

– Теперь, – спокойно ответил директор, – нам предстоит переселение наших сотрудников. Из Восточной Европы в родные пенаты.

Он имел в виду, что теперь ветераны времен холодной войны, которые, работая в посольствах к востоку от железного занавеса, проводили свои операции, создавали сети местных агентов, вернутся домой – туда, где для них нет работы. Конечно, их место на Востоке займут другие, более молодые агенты, истинная профессия которых никому не будет известна, которые сольются со штатом посольства и не станут оскорблять одним своим присутствием демократии, рождающиеся за «Берлинской стеной». Разумеется, разведывательная служба будет пополнять свои ряды, у директора хватит забот. Но проблема ветеранов оставалась. Куда их девать? Был только один ответ – уволить из Интеллидженс Сервис.

– Нам придется организовать прецедент, – сказал сэр Марк. – Один прецедент, который расчистит путь к досрочному увольнению других.

– Вы кого-то имеете в виду? – спросил Грей.

– Сэр Роберт Инглис имеет. Сэма Маккриди. Безил Грей в изумлении раскрыл рот.

– Шеф, Сэма нельзя выгонять.

– Никто и не собирается выгонять Сэма, – возразил сэр Марк и повторил слова Роберта Инглиса: – Досрочную щедрую пенсию едва ли можно назвать жертвоприношением.

Должно быть, подумал он, те тридцать сребреников, которые заплатили римляне, были очень тяжелы.

– Печально, конечно, потому что все мы любим Сэма – сказал Эдуардз. – Но решать такие вопросы должен шеф.

– Вот именно. Благодарю вас, – сказал сэр Марк. Сейчас он впервые понял, почему не стал бы рекомендовать Тимоти Эдуардза на пост директора. Он, сэр Марк, сделает то, что вынужден сделать, но только потому что у него нет другого выхода, и потом будет презирать себя. Эдуардз сделал бы то же самое, но по другой причине; это способствовало бы его карьере.

– Нам придется предложить ему три места, – заметил Грей. – Может, он на что-то согласится. Грей очень надеялся, что так оно и будет.

– Возможно, – проворчал сэр Марк.

– Что вы имеете в виду, шеф? – спросил Эдуардз.

Сэр Марк раскрыл папку, в которой были результаты его совещаний с начальником отдела кадров.

– Мы можем предложить ему должности начальника тренировочного центра, руководителя административно-финансового отдела или центральной регистратуры.

Эдуарда чуть заметно улыбнулся. Все будет отлично, подумал он.

* * *

Две недели спустя виновник всех этих дискуссий беспокойно кружил по своему кабинету, а его заместитель Денис Гонт мрачно изучал лежавшую перед ним бумагу.

– Все не так плохо, Сэм, – говорил он. – Вас не выгоняют. Речь идет просто о другой должности.

– Кто-то хочет от меня избавиться, – убежденно сказал Маккриди.

В то лето лондонцы мучились от жары. Мужчины открыли окно и сняли пиджаки. Гонт был в модной бледно-голубой сорочке, а Маккриди – в неопределенного цвета дешевой рубашке, потерявшей вид от бесчисленных стирок. Кроме того, он так застегнул пуговицы, что рубашка перекосилась. К ленчу, подумал Гонт, какая-нибудь секретарша заметит ошибку и исправит ее с многочисленными ахами и охами. Кажется, все девушки Сенчери-хауса были не против оказать какую-нибудь услугу Сэму Маккриди.

Женщины и Маккриди – эта проблема сбивала с толку Гонта. Впрочем, она сбивала с толку всех. Он, Денис Гонт, при своих шести футах был выше шефа на два дюйма, к тому же он был блондин, не лишен привлекательности и холост. Если дело доходило до женщин, то Гонт никогда не краснел.

Его шеф был среднего роста, обычного телосложения, с редеющими каштановыми волосами, обычно растрепанными. Его одежда всегда выглядела так, словно он в ней спал. Гонт знал, что Маккриди овдовел несколько лет назад, второй раз так и не женился, предпочитая, очевидно, жить в одиночестве в своей маленькой квартире в Кенсингтоне.

Должен же кто-то, размышлял Гонт, убирать его квартиру, стирать белье, мыть посуду? Наверное, у него есть приходящая домработница. Но об этом никто никогда Маккриди не спрашивал, а сам он ничего не рассказывал.

– Вы смело можете соглашаться на любую из этих должностей, – сказал Гонт. – Это сразу выбьет почву у них из-под ног.

– Денис, – тихо возразил Маккриди, – я не школьный учитель. Не бухгалтер и не какой-то чертов библиотекарь. Я намерен заставить этих ублюдков выслушать меня.

– Из этого что-то может получиться, – согласился Гонт. – Совсем не обязательно, что комиссия примет их сторону.

* * *

Как обычно, слушание в Сенчери-хаусе началось в понедельник утром. Комиссия собралась в конференц-зале этажом ниже кабинета директора.

В кресле председателя комиссии сидел, как всегда, безупречно одетый, в темном костюме и университетском галстуке, заместитель директора Тимоти Эдуардз. Место слева от него занял инспектор внутренних операций, а справа – инспектор западного полушария. Несколько в стороне расположились начальник отдела кадров и молодой человек из канцелярии, перед которым лежала груда папок.

Сэм Маккриди вошел последним и сел перед комиссией. В пятьдесят один год он не пополнел и был в хорошей форме. Во всем остальном он казался человеком незаметным. В свое время это качество сослужило ему хорошую службу, чертовски хорошую. Это и еще то, что он держал в голове.

Правила знали все. Если Маккриди отклонит все три предложенные ему должности, то комиссия может потребовать досрочного увольнения его на пенсию. Но право на слушание, чтобы изменить решение, оставалось за ним.

Маккриди привел с собой Дениса Гонта, который за пять лет стал вторым человеком в отделе. Денис, на десять лет моложе Маккриди, с неотразимой улыбкой и в галстуке выпускника частной школы, сможет, полагал Маккриди, договориться с членами комиссии.

В этой комнате все хорошо знали друг друга и обращались по имени, даже клерк из канцелярии. Это было традицией Сенчери-хауса, возможно, потому, что общество Интеллидженс Сервис было очень замкнутым. Здесь только обращаясь к директору, говорили «сэр» или «господин директор», а за глаза называли его «шефом» или «хозяином». Дверь закрыли, и Эдуардз покашлял, призывая к тишине. Все замолчали.

– Итак, мы собрались здесь, чтобы по возможности беспристрастно обсудить заявление Сэма о его несогласии с решением министерства. Нет возражений?

Возражений не было. Комиссия выяснила, что у Сэма Маккриди нет оснований для жалоб, пока игра будет идти по правилам.

– Денис, насколько я понимаю, вы будете говорить от имени Сэма?

– Да, Тимоти.

В своем сегодняшнем виде британская Интеллидженс Сервис была создана адмиралом сэром Мансфилдом Каммингом, и многие из ее традиций (за исключением, пожалуй, лишь фамильярности в обращении) были заимствованы из британских ВМС. Одной из таких традиций было право прийти на слушание с сослуживцем, выступающим от имени того человека, по инициативе которого начато слушание.

Начальник отдела кадров был краток и конкретен. Руководство решило перевести Сэма Маккриди из отдела дезинформации на другую должность. Он отверг все предложенные места, что позволяет вынести решение о его увольнении. Маккриди просил, если ему нельзя остаться руководителем отдела дезинформации, вернуть его на оперативную работу или в любой отдел, занимающийся подобной работой. Таких должностей нет. Что и требовалось доказать.

Встал Денис Гонт.

– Послушайте, все мы знаем правила. И знаем действительное положение вещей. Это правда, Сэм просил не направлять его в тренировочный центр или на какую-либо бумажную работу. Потому что он и по опыту работы, и по самой своей сути – настоящий оперативник. И один из лучших, если не лучший.

– Никто и не спорит, – пробормотал инспектор западного полушария. Эдуардз бросил на него предупреждающий взгляд.

– Суть дела в том, – продолжал Гонт, – что, если бы руководство в самом деле хотело найти для Сэма работу, место нашлось бы. Россия, Восточная Европа, Северная Америка, Франция, Германия, Италия. Я думаю, наша служба должна хотя бы попытаться, потому что… – Он подошел к клерку из канцелярии и взял одну из папок. – Потому что через четыре года, в пятьдесят пять лет, он сможет получать полную пенсию…

– Ему предлагалась достаточная компенсация, – вмешался Эдуардз. – Можно даже сказать, чрезвычайно щедрая.

– … потому что, – продолжал Гонт, – за плечами Сэма годы работы, верной службы, часто очень неприятной, а временами крайне опасной. Речь идет не о деньгах, а о том, готова ли наша служба защитить интересы своего сотрудника.

Разумеется, Гонт понятия не имел о разговоре сэра Марка и сэра Роберта Инглиса месяц назад в Министерстве иностранных дел.

– Я хотел бы, чтобы мы вспомнили несколько операций, проведенных Сэмом за последние шесть лет. Начнем с одной из них…

* * *

Тот, судьбу которого решала комиссия, бесстрастно смотрел в угол зала. Никто из присутствующих не мог понять, что скрывается за этой бесстрастностью – гнев или отчаяние.

* * *

Тимоти Эдуардз бросил взгляд на часы. Он надеялся, что слушание удастся закончить за день. Теперь он в этом уже сомневался.

– Думаю, – говорил Гонт, – все помнят историю с покойным советским генералом Евгением Панкратиным…

ГОРДОСТЬ и ПРЕДУБЕЖДЕНИЯ

Глава 1

Май 1983 года

Русский полковник увидел условленный сигнал, но выходил из темного убежища медленно и осторожно. Любая встреча с британским агентом опасна и следовало бы по возможности избегать этих встреч. Но об этой он просил сам. Ему было что сообщить и что потребовать; в письме, которое можно было бы передать через тайник, всего не напишешь. В порыве предрассветного ветра хлопнул и заскрежетал плохо закрепленный лист жести на крыше депо, стоявшего чуть дальше, рядом с железнодорожным полотном. Полковник оглянулся, убедился, что шум не предвещает опасности, и снова всмотрелся в темное пятно возле поворотного круга.

– Сэм! – тихо позвал он.

Сэм Маккриди тоже пока наблюдал. Он уже час прятался в темных углах заброшенной сортировочной станции далекого предместья Восточного Берлина, Он увидел или, скорее, услышал, как пришел русский, и все же выжидал, чтобы убедиться, что по пыли и гравию не шуршат чужие шаги. Казалось, он должен был уже привыкнуть к встречам со своими агентами, и все же каждый раз у него не проходил нервный спазм в желудке.

Убедившись, что они одни и никто за ними не следит, Маккриди в назначенную минуту чиркнул спичкой. Русский заметил сигнал и вышел из-за старого ремонтного барака. Оба предпочли встречаться в темноте, так как один из них был предателем, а другой – шпионом.

Маккриди вышел на освещенное место, помедлил, чтобы русский узнал его, увидел, что он тоже один, и пошел навстречу.

– Евгений, дружище! Сколько лет, сколько зим! В пяти шагах друг от друга они остановились и окончательно удостоверились, что нет ни подмены, ни ловушки. Встречаться лицом к лицу всегда опасно. Русского могли схватить, сломать на допросах в КГБ и Штази, а потом с его помощью устроить ловушку высокопоставленному британскому разведчику. Могло быть и так, что перехвачено сообщение русского, и теперь он сам шел прямо в капкан, а оттуда – на долгие ночные допросы, после которых его ждала пуля в затылок. Мать-Россия была безжалостна к предателям, особенно если они занимали высокий пост.

Маккриди и Панкратин не обнялись и даже не пожали друг другу руки. Некоторые агенты не могли обойтись без этого, без непосредственного контакта – он их успокаивал. Евгений Панк-ратин, полковник Советской Армии, прикомандированный к группе войск в Германии, в этом не нуждался: он был спокоен, холоден, необщителен, самоуверен.

Впервые на него обратил внимание в Москве в 1980 году проницательный атташе британского посольства. На дипломатическом приеме на фоне банальных вежливых разговоров его поразило колкое замечание русского о своих соотечественниках. Дипломат не подал виду, не сказал ни слова, но запомнил и сообщил. Вероятный кандидат в агенты. Два месяца спустя была предпринята первая попытка. Полковник Панкратин отвечал уклончиво, но не отказался наотрез. Такая реакция была сочтена положительным знаком. Потом он получил назначение в Потсдам, в группу советских войск в Германии. Эта группа, состоявшая из двадцати двух дивизий общей численностью триста тридцать тысяч человек, держала восточных немцев в рабстве, марионетку Хоннекера – у власти, жителей Западного Берлина – в страхе, а НАТО – в напряжении, в постоянной готовности отразить наступление русских на Среднеевропейской равнине.

Вербовку Панкратина Маккриди взял на себя, это был его конек. Он приступил к делу в 1981 году, и русский полковник был завербован. Все прошло на удивление гладко: Маккриди не пришлось выслушивать никакой болтовни, никаких излияний чувств, не пришлось сочувственно кивать головой… Речь шла только о деньгах.

Люди предают страну своих отцов по разным причинам: чувство обиды, идеологические несогласия, застопорившаяся карьера, ненависть к начальнику, стыд за свои извращенные сексуальные наклонности, страх быть с позором отозванным домой. Русские обычно разочаровывались в своей стране из-за коррупции, лжи и семейственности, с которыми им приходилось сталкиваться на каждом шагу. Но Панкратин был настоящим наемником, ему были нужны только деньги. Он говорил, что когда-нибудь уедет, но прежде намеревался разбогатеть. И на этой встрече он настоял, чтобы потребовать повышения ставок.

Из внутреннего кармана шинели Панкратин достал объемистый коричневый конверт и протянул его Маккриди. Пока Маккриди прятал конверт в кожаной куртке, Панкратин без всяких эмоций рассказывал, какая информация там содержится: имена, места, время, степень готовности войск, их передислокация, приказы и распоряжения, новые назначения, модернизация вооружения. Самыми важными были, конечно, сведения о кошмарных советских мобильных ракетах средней дальности СС-20, оснащенных тремя боеголовками с независимым наведением на цель. А этими целями были британские и европейские города. По словам Панкратина, эти ракеты передислоцировали в леса Саксонии и Тюрингии, откуда они смогут долететь до Осло, Дублина и Палермо. Тем временем на Западе огромные колонны наивных простаков выходили на улицы под социалистическими знаменами, требуя от своих правительств разоружения как жеста доброй воли.

– Эта информация имеет свою цену, разумеется, – сказал русский.

– Разумеется.

– Двести тысяч фунтов стерлингов.

– Согласен.

Сумма не была согласована, но Маккриди знал, что его правительство найдет деньги.

– И еще одно. Я так понял, что меня повысят в звании. До генерал-майора. И переведут. Снова в Москву.

– Поздравляю. И на какую должность? Панкратин помедлил, чтобы Маккриди лучше осознал всю важность того, что он собирался сказать.

– Заместителем начальника Генерального штаба Министерства обороны.

Маккриди лишился дара речи. Он и не мечтал о том, чтобы иметь своего агента в самых секретных кабинетах здания на улице Фрунзе.

– Когда я выйду из игры, мне понадобится многоквартирный дом. В Калифорнии. Оформленный на мое имя. Может быть, в Санта-Барбаре. Я слышал, это прекрасное место.

– Неплохое, – согласился Маккриди. – А вы не хотели бы обосноваться у нас, в Великобритании? Мы бы позаботились о вас.

– Нет, мне нужно солнце. Калифорнийское. И миллион американских долларов на моем счету.

– Дом можно устроить, – сказал Маккриди. – И миллион долларов тоже. Если информация будет достоверной.

– Не просто дом, Сэм. Многоквартирный. Чтобы жить на ренту.

– Евгений, вы просите от пяти до восьми миллионов американских долларов. Не думаю, чтобы у нас сейчас нашлось столько денег. Даже за вашу информацию.

Русский скупо улыбнулся, сверкнув зубами из-под стриженных по-военному усов.

– Когда я окажусь в Москве, я буду передавать такие сведения, какие вам и не снились. Вы найдете деньги.

– Давайте подождем, пока вы получите новую должность, Евгений. Тогда и поговорим о многоквартирном доме в Калифорнии.

Через пять минут они расстались. Русский вернулся в свой кабинет в Потсдаме, а англичанин пробрался через стену на стадион в Западном Берлине. На контрольном пункте «Чарли» его ждал обыск, поэтому пакет пересечет стену другим, более надежным, но и не таким быстрым путем. Когда пакет окажется на Западе у него в руках, Маккриди вылетит в Лондон.

Октябрь 1983 года

Бруно Моренц постучал и, услышав приветливое «Войдите!», распахнул дверь. Его начальник был в кабинете один. Он сидел за столом внушительного вида в столь же внушительном вращающемся кресле и неторопливо помешивал свой первый за день настоящий кофе в чашке английского фарфора, который принесла внимательная фрейлейн Кеппель, опрятная старая дева, мгновенно выполнявшая любое желание шефа.

Как и Моренц, герр директор принадлежал к тому поколению, которое помнило конец войны и первые послевоенные годы, когда немцы обходились экстрактом цикория, и только американские – а иногда и английские – оккупанты могли себе позволить настоящий кофе. Теперь все не так. Моренцу герр директор ничего не предложил.

Обоим мужчинам было около пятидесяти, но на этом все сходство заканчивалось. Невысокий, пухлый директор кельнского отделения герр Ауст всегда был идеально причесан и прекрасно одет. Плотный седой Моренц был выше ростом, сутулился и потому казался, особенно в своем неизменном твидовом костюме, неуклюжим, коренастым и неопрятным. Кроме того, он был рядовым государственным служащим и не имел ни малейшего шанса подняться до уровня директора, иметь собственный респектабельный кабинет с фрейлейн Кеппель, которая приносила бы ему до начала рабочего дня колумбийский кофе в чашке английского фарфора.

Наверное, в то утро по всей Германии многие начальники вызывали в свои кабинеты подчиненных, но едва ли где-нибудь еще встречались два человека, которых интересовали бы такие же проблемы. Едва ли где-нибудь еще разговаривали на подобные темы, потому что Дитер Ауст был директором кельнского отделения западногерманской секретной разведывательной службы.

Штаб– квартира службы размещается в нескольких обнесенных глухой стеной зданиях рядом с небольшим городком Пуллах, что примерно в десяти километрах от Мюнхена, на реке Изар в южной Баварии. Такой выбор может показаться странным, потому что еще в 1949 году столицей Федеративной республики стал Бонн, расположенный на Рейне, в сотнях километров от Пуллаха. Причины этого нужно искать в истории. Западногерманская разведывательная служба была создана американцами сразу после войны в противовес усилиям своего нового врага -СССР. Главой службы они назначили Райнхарда Гелена, который во время войны был шефом немецких шпионов, и на первых порах службу называли просто Организацией Гелена. Американцы хотели, чтобы Гелен работал на территории их оккупационной зоны, которая включала Баварию и юг Германии.

Бургомистр Кельна, Конрад Аденауэр, был тогда малоизвестным провинциальным политиком. Когда союзники в 1949 году создали Федеративную Республику Германия, Аденауэр стал ее первым канцлером и неожиданно для многих выбрал ее столицей свой родной городок Бонн, находящийся в двадцати пяти километрах от Кельна вверх по Рейну. Тогда поощрялся переезд в Бонн почти всех федеральных учреждений, однако Гелен устоял, и его служба была лишь переименована, но осталась в Пуллахе. Там она располагается и по сей день. Федеральная разведывательная служба имеет отделения в каждой земле Федеративной Республики. Одно из наиболее важных таких отделений – кельнское, потому что Кельн, хоть и не является столицей земли Северный Рейн-Вестфалия (ее столица – Дюссельдорф) – единственный крупный город, соседствующий с Бонном. Кельн переполнен правительственными учреждениями. К тому же он кишит иностранцами, а немецкая разведывательная служба в отличие от западногерманской контрразведки заинтересована в связях с зарубежными коллегами.

Моренц принял приглашение Ауста сесть и забеспокоился, не сделал ли он что-то не так. Оказалось – ничего.

– Мой дорогой Моренц, не буду ходить вокруг да около. – Ауст изящно вытер губы свежайшим льняным носовым платком. – На следующей неделе наш коллега Дорн уходит на пенсию. Конечно, вы это знаете. Уже известно, кто займет его место. Но преемник очень молод и долго у нас не задержится, помяните мое слово. Есть, однако, одно дело, выполнение которого требует человека более зрелого возраста. Я бы хотел, чтобы вы взяли это дело на себя.

Моренц кивнул, давая понять, что ему все ясно, хотя он даже не догадывался, о чем идет речь. Ауст постучал своими пухлыми пальцами по столу и повернулся к окну, как бы всем своим видом выражая сожаление по поводу некоторых причуд своих коллег. Он тщательно подбирал слова.

– Довольно часто нашу страну посещают высокопоставленные иностранцы, которые, закончив официальные встречи и переговоры, ощущают потребность в отдыхе… в развлечениях. Разумеется, наши министерства охотно организуют посещение первоклассных ресторанов, концертов, оперы, балета. Вы понимаете?

Моренц снова кивнул. Пока ему ни черта не понятно.

– К сожалению, некоторые из наших гостей, особенно из арабских стран или Африки, иногда и европейцы, довольно недвусмысленно дают понять, что они предпочли бы развлечения в женской компании. За деньги, разумеется.

– Девочки по вызову, – сказал Моренц.

– Словом, да. Чтобы эти уважаемые иностранные гости не приставали к портье или таксистам, не искали красных фонарей на Хорнштрассе и не вляпались бы в неприятную историю в баре или ночном клубе, наш чиновник в таких случаях предлагает им позвонить по определенному телефону. Поверьте, дорогой Моренц, так делается в любой столице мира. – В этом отношении мы не исключение.

– Мы содержим девочек по вызову? – удивился Моренц. Ауст был шокирован.

– Содержим? Что вы, конечно, нет. Мы не содержим. И не платим им. Платит сам клиент. Точно так же мы никогда не используем компрометирующие материалы, которые могли бы получить на некоторых из наших высокопоставленных гостей. Наша конституция и законы совершенно определенно запрещают подобные приемы, а мы не можем нарушать законы. Пусть сладкими ловушками занимаются русские и… – он презрительно фыркнул, – французы.

Ауст взял со стола три тощих папки и протянул их Моренцу.

– Здесь данные о трех девочках. Разной внешности. Я прошу вас как зрелого, женатого мужчину взять это на себя. Просто по-отечески держите их под контролем. Убедитесь, что они регулярно проходят медосмотр, поддерживают презентабельный вид. Следите, на месте ли они, здоровы ли, не уехали ли в отпуск. Короче говоря, готовы ли они к работе.

Теперь последнее. Время от времени вам может звонить герр Якобсен. Не обращайте внимания, если голос будет другим, это всегда будет герр Якобсен. Он сообщит вам вкусы гостя, вы выберете одну из трех девушек, договоритесь с ней о времени, убедитесь, что она свободна, потом Якобсен позвонит вам еще раз, вы скажете ему о времени и месте, а он передаст информацию гостю. Об остальном наша девушка и клиент договорятся сами. Согласитесь, не слишком обременительное поручение. Оно не должно мешать выполнению ваших основных обязанностей.

Моренц неуклюже поднялся. Потрясающе, размышлял он, выходя из кабинета с папками. Тридцать лет безупречной службы в организации, пять лет до пенсии – и теперь в награду я должен присматривать за проститутками для иностранцев, которым вздумалось порезвиться.

Ноябрь 1983 года

Сэм Маккриди сидел в затемненной комнате в глубоких подвалах лондонского Сенчери-хауса – штаб-квартире британской Интеллидженс Сервис, которую в прессе часто неправильно называют MI6, а свои сотрудники – просто «фирмой». Он смотрел на мерцающий экран: по Красной площади бесконечным потоком тянулась военная мощь СССР или, по крайней мере, малая толика ее. На этой площади ежегодно проводили два парада; в день Первого мая и 7 ноября в честь Великой Октябрьской социалистической революции. Камера скользнула по вереницам грохочущих танков и замедлилась на тех, кто стоял на трибуне мавзолея Ленина.

– Медленнее, – сказал Маккриди.

Стоявший рядом оператор покрутил регулятор, и панорамные кадры почти застыли. Руководители той страны, которую позднее президент Рейган назовет «империей зла», походили скорее на обитателей дома престарелых. Защищаясь от холодного ветра, старческие лица почти утонули в высоких воротниках пальто под серыми фетровыми шляпами или меховыми шапками.

Самого генерального секретаря там не было. Юрий Андропов, председатель КГБ с 1963 по 1978 год, получивший верховную власть в конце 1982 года после смерти Леонида Брежнева, сейчас медленно умирал в клинике для членов Политбюро в Кунцево. Его не видели с августа этого года и уже не увидят никогда.

На трибуне стояли Черненко, который через несколько месяцев станет преемником Андропова, Громыко, Кириленко, Тихонов и главный теоретик партии желчный Суслов. Здесь же находился министр обороны Устинов, на мундире которого было столько орденов и медалей, что они защищали его от подбородка до пояса не хуже бронежилета. Там было несколько человек, еще не страдавших старческим склерозом: руководитель московской партийной организации Гришин и хозяин Ленинграда Романов. В стороне стоял самый молодой из всех, пока еще чужак в компании кремлевских старцев. Это был Горбачев.

Камера замерла на группе генералов, стоявших за маршалом Устиновым.

– Стоп, – скомандовал Маккриди. Изображение на экране застыло. – Вот тот, третий слева. Можно сделать порезче? А приблизить?

Оператор бросил взгляд на приборную панель и осторожно повернул регулятор. Казалось, камера постепенно приближается к группе генералов, один за другим они выпадали из кадра. Тот, на которого показал Маккриди, сместился слишком далеко вправо. Оператор вернул три-четыре кадра назад – генерал снова оказался в центре экрана. Потом оператор приблизил изображение. Командующий ракетными войсками стратегического назначения наполовину заслонял генерала, но его выдавали усы, которые не часто встретишь у советских военных. Судя по погонам на шинели, он был генерал-майором.

– Черт побери, – прошептал Маккриди, – он добился-таки своего. Он там. – Маккриди повернулся к бесстрастному оператору: – Джимми, как нам раздобыть многоквартирный дом в Калифорнии?

* * *

– Что ж, дорогой Сэм, если ответить вам одним словом, – сказал Тимоти Эдуардз два дня спустя, – то никак. Мы не сможем. Знаю, это неприятно, но я разговаривал с директором и нашими денежными мешками, и ответ был такой, что он просит слишком много.

– Но его информация бесценна, – протестовал Маккриди. – Этот человек дороже золота. Это кладезь чистейшей платины.

– Не спорю, – уклончиво ответил Эдуардз. Он был моложе Маккриди лет на десять. Птица высокого полета с престижными дипломами и немалым состоянием. Чуть больше сорока – и уже заместитель директора. В его возрасте агент был рад, если ему, удавалось стать руководителем зарубежного отделения или бюро, счастлив, если добирался до кабинета шефа отдела, и лишь мечтал о должности инспектора. А Эдуардзу оставался один шаг до кабинета на верхнем этаже.

– Видите ли, – продолжал Эдуардз, – директор недавно был в Вашингтоне. Там он упомянул о вашем агенте в связи с его продвижением по службе. Информацией этого агента мы делились с американскими коллегами с самого начала. Они всегда были довольны. Судя по всему, теперь они были бы рады вести его сами – платить и делать все остальное.

– Он осторожен и обидчив. Меня он знает, но, возможно, не согласится работать на других.

– Бросьте, Сэм. Вы же сами согласились, что он – обычный наемник. Он пойдет туда, где больше денег. А мы по-прежнему будем получать информацию. Организуйте дело так, чтобы передача агента прошла без сучка без задоринки.

Эдуардз замолчал, пустив в ход свою самую обворожительную улыбку.

– Между прочим, вас хочет видеть директор. Завтра, в десять утра. Думаю, я не совершу большого преступления, если скажу, что речь пойдет о новом назначении. На более высокую должность. Давайте смотреть фактам в лицо: все поворачивается к лучшему. Панкратин снова в Москве, значит, ваши контакты с ним будут затруднены. Вы и так слишком долго работали в Восточной Германии. Наши американские коллеги готовы вести Панкратина, а вы получите заслуженное повышение. Возможно, отдел.

– Я привык сам участвовать в операциях, – возразил Маккриди.

– Наверное, лучше сначала выслушать предложение директора, – сказал Эдуардз.

Через двадцать четыре часа Сэм Маккриди был назначен начальником отдела дезинформации и психологической обработки. Вести генерала Евгения Панкратина и платить ему стало ЦРУ.

Август 1985 года

То лето в Кёльне выдалось жарким. Кому было по средствам, отправили своих жен и детей на озера, в горы, в леса или даже на средиземноморские комфортабельные виллы, намереваясь позднее присоединиться к своим семьям. У Бруно Моренца ни виллы, ни даже летнего домика не было. Его карьера застопорилась. Через три года, в пятьдесят пять лет, он уйдет на пенсию. Продвижение по службе уже маловероятно, а значит, его невысокая зарплата вряд ли увеличится.

Моренц сидел на открытой террасе кафе и из высокого бокала потягивал бочковое пиво. Он расслабил узел галстука, а пиджак повесил на спинку стула. Никто не удостаивал его даже беглым взглядом. Он сменил свой теплый твидовый пиджак на легкий полосатый костюм, который казался еще более бесформенным. Он сгорбился над бокалом и изредка ворошил рукой густые седые волосы, превратив их в совсем беспорядочную копну. Моренц относился к числу тех, кого мало интересует собственная внешность, иначе он мог бы причесаться, более тщательно побриться, воспользоваться приличным одеколоном (в конце концов он жил в городе, где его изобрели) и купить себе хорошо пошитый, модный костюм. Он мог бы давно выбросить сорочку со слегка обтрепавшимися манжетами и распрямить плечи. Тогда он приобрел бы вид солидного чиновника. Но ему было наплевать, на кого он похож.

Впрочем, у Моренца тоже была мечта. Когда-то была, очень давно. И эта мечта так и не осуществилась. Пятидесятидвухлетний Моренц, женатый человек, отец двоих взрослых детей, мрачно смотрел на прохожих. Разве он мог знать, что страдал психическим расстройством, которое немцы называют Turschlusspanik. В других языках трудно подобрать точный эквивалент этого слова, оно значит – «страх перед закрывающимися дверями».

Бруно Моренц, этот на вид крупный, общительный мужчина, который добросовестно выполнял свои обязанности, в конце каждого месяца получал скромную зарплату и каждый вечер возвращался к своей семье, в глубине души был глубоко несчастным человеком.

Его тяготил давнишний брак, в котором никогда не было и намека на любовь, с Ирмтраут – фантастически тупой и грубой женщиной с фигурой, как огромная картофелина. С годами Ирмтраут даже перестала жаловаться на то, что он приносит домой слишком мало денег и не способен добиться повышения по службе. О его работе она знала лишь, что он служит в одном Из правительственных учреждений, остальное ее не интересовало. Если Моренц ходил в мешковатом костюме и сорочке с обтрепанными манжетами, то отчасти причиной тому была Ирмтраут, которая давно перестала следить за его одеждой. В их небольшой квартире на безликой улице района Порц она более или менее поддерживала чистоту и порядок, и каждый вечер через десять минут после прихода мужа подавала ужин. Если Моренц задерживался, ему приходилось довольствоваться остывшим блюдом.

Их дочь Ута оставила родителей, едва успев закончить школу, связалась с какими-то деятелями крайне левого толка (из-за политических взглядов дочери Моренца проверяли на благонадежность в собственном отделении) и теперь жила где-то в Дюссельдорфе с разными бренчащими на гитарах хиппи – Бруно никогда не мог узнать, с кем именно, – в самовольно занятом ими доме. Их сын Лутц пока еще жил дома и сутками, как приклеенный, сидел у телевизора – Этот прыщеватый юнец заваливал все экзамены и возненавидел образование, которому все взрослые почему-то придавали такое большое значение, В знак протеста против несправедливости в обществе он перешел на прически и одежду в стиле панков, но у него и мысли не появлялось о том, чтобы согласиться на какую-нибудь работу, которую это общество готово было ему предложить.

Бруно пытался делать все, что было в его силах; во всяком случае, он сам верил в это. Он работал добросовестно, аккуратно платил налоги; все, что у него было, отдавал семье и почти не тратил денег и времени на развлечения. Через три года, ровно через тридцать шесть месяцев, его проводят на пенсию. В кёльнском отделении будет небольшая вечеринка, Ауст произнесет, речь, все поднимут бокалы с искрящимся вином – а потом он уйдет. Куда? У него будет не только пенсия, но и сбережения, полученные на «второй» работе; эти сбережения в тайне ото всех он хранил на нескольких мелких и средних счетах, размещенных по всей Германии под вымышленными именами. Там наберется достаточно денег, больше, чем кто-либо мог подумать или заподозрить; достаточно, чтобы купить скромный домик и заняться тем, что было ему действительно по душе.

За общительной, дружелюбной улыбкой Бруно Моренца пряталась очень скрытная натура. Он никогда не рассказывал ни Аусту, ни кому-либо другому из коллег о своей «второй работе» – это было строго запрещено и грозило немедленным увольнением. Что же касается Ирмтраут, то ей Бруно никогда не говорил ни слова ни о какой работе вообще, а тем более о своих тайных сбережениях.

Бруно Моренц хотел свободы, и в этом была его главная проблема. Он хотел начать жизнь сначала и теперь вдруг, будто по наитию свыше, понял, что для этого нужно сделать. Дело в том, что Бруно Моренц, который давно уже был немолод, влюбился. Влюбился горячо, безумно. Удивительно, но его Рената, потрясающе красивая молодая Рената, отвечала ему не менее пылкой любовью.

В этот ранний летний вечер, в этом кафе Бруно наконец принял решение. Он все ей объяснит. Он скажет, что решил оставить Ирмтраут, разумеется, хорошо ее обеспечив, бросить работу, уйти на пенсию раньше срока и вместе начать новую жизнь в новом доме мечты, который они купят где-нибудь в его родных местах, на берегу Северного моря.

Настоящая же проблема Бруно Моренца, которой он не замечал, заключалась в том, что он был в глубоком кризисе, который нередко переживают люди среднего возраста. Но он этого не понимал, а поскольку к тому же был профессиональным обманщиком, то и никто другой тоже ничего не замечал.

Двадцатишестилетняя брюнетка Рената Хаймендорф была довольно высокой (почти метр семьдесят) и стройной. В восемнадцать лет она стала любовницей и забавой богатого бизнесмена, который был в три раза старше ее. Эта связь продолжалась пять лет. Потом бизнесмен скоропостижно скончался от сердечного приступа, чему, вероятно, способствовало чревоугодие, злоупотребление спиртными напитками, сигарами и Ренатой. В своем завещании он опрометчиво забыл упомянуть Ренату, а мстительная вдова не изъявила желания исправить ошибку.

Зато девушке удалось основательно почистить их роскошно обставленное любовное гнездышко. Продав мебель, ювелирные украшения и безделушки, которые бизнесмен дарил ей на протяжении пяти лет, Рената выручила кругленькую сумму.

Впрочем, этих денег все равно не хватало, чтобы жить на проценты, чтобы позволить себе продолжать ту же жизнь, к которой Рената привыкла и которую не собиралась менять на заботы и мизерную зарплату секретарши. Она решила заняться делом. В то время Рената в совершенстве овладела лишь искусством возбуждать чувства в ожиревшем, преждевременно одряхлевшем мужчине средних лет, поэтому в бизнесе для нее была открыта только одна дорога.

Она сняла на длительный срок квартиру в тихом, степенном и респектабельном Ханвальде, зеленом пригороде Кельна. Здесь строили дома только из хорошего кирпича или камня, изредка их делили на квартиры, которые сдавали в аренду. В одном из таких домов жила и работала Рената Хаймендорф. Это было четырехэтажное каменное здание, каждый этаж которого занимала одна квартира. Рената сняла второй этаж. Переехав, она прежде всего занялась перепланировкой квартиры.

Квартира состояла из гостиной, кухни, ванной, двух спален, передней и коридора. Гостиная располагалась слева от передней, рядом с кухней. Дальше, по левую сторону коридора, который поворачивал направо, были первая спальня и ванная комната. Коридор упирался во вторую, большую спальню, так что ванная оказывалась между двумя спальнями. Рядом с дверью во вторую спальню, слева от нее, в стену был встроен огромный шкаф двухметровой ширины, ради которого пришлось пожертвовать частью ванной.

Рената спала в первой спальне, а вторая, большая, была ее рабочим местом. Она была отделана звуконепроницаемыми материалами: замаскированные обоями пробковые пластины закрывали все стены, и даже дверь с двойными стеклами была толсто обита изнутри. Из спальни не доносились звуки, которые могли бы потревожить или насторожить соседей – это и нужно было Ренате. Дверь в эту спальню была всегда закрыта.

В большом коридорном шкафу висели только несколько плащей и обычная зимняя одежда. Зато гардеробы в рабочей спальне были набиты разнообразнейшей экзотической одеждой. Здесь можно было найти полную экипировку школьницы, прислуги, невесты, официантки, няни, медсестры, гувернантки, школьной учительницы, стюардессы, женщины-полицейского и даже формы времен гитлеровской Германии; надзирательницы концлагеря, гитлерюгенд-фюрера или молодой нацистки. Тут же были менее экзотические детали туалета из кожи или синтетики: высокие сапоги, накидки и маски.

В выдвижных ящиках находилась, правда, в более скудном ассортименте, одежда для тех клиентов, которые с собой ничего не приносили, например форма бойскаута, школьника или лохмотья римского раба. Наконец, в углу стояли пыточный табурет, колодки и сундук с цепями, наручниками, ремнями, хлыстами и прочим инвентарем, необходимым для сцен наказания рабов и прочих непокорных.

Рената была отличной проституткой, во всяком случае, она пользовалась успехом. Многие клиенты навещали ее регулярно. Неплохая актриса – проститутка обязана быть актрисой хотя бы в какой-то мере, – она легко и убедительно входила в ту роль, которая нравилась клиенту. Тем не менее какая-то часть ее мозга всегда оставалась независимой, она лишь наблюдала, все замечала, всех презирала. В работе ее ничто не трогало – во всяком случае, ее личные вкусы были совершенно другими.

Она занималась своим бизнесом три года, а еще через пару лет, заработав изрядное состояние, собиралась все бросить и уехать куда-нибудь далеко-далеко, чтобы там жить на проценты.

В тот день в дверь неожиданно позвонили. Рената встала поздно и была еще в неглиже. Она нахмурилась; клиент должен приходить только в назначенное время. В глазок она увидела искаженную, как в аквариуме, взъерошенную седую шевелюру Бруно Моренца, ее попечителя из Министерства иностранных дел. Она тяжело вздохнула, но тут же, собравшись, лучезарно улыбнулась, всем своим видом выражая радость, и распахнула дверь:

– Бруно, дорого-о-ой…

* * *

Двумя днями позднее Тимоти Эдуардз пригласил Сэма Маккриди на ленч в лондонский клуб Брукса, что на улице Сейнт-Джеймс. Эдуардз был членом нескольких аристократических клубов, но обедать предпочитал у Брукса. Здесь всегда была возможность как бы случайно столкнуться и обменяться ничего не значащими любезными фразами с Робертом Армстронгом, секретарем кабинета министров, который считался одним из наиболее влиятельных людей в Великобритании. Все были уверены, что именно он является председателем комиссии из пяти «мудрецов», которая когда-нибудь станет выбирать нового директора Интеллидженс Сервис и представит его кандидатуру на утверждение Маргарет Тэтчер.

Лишь за кофе в библиотеке под портретами денди эпохи Регентства Эдуардз приступил к делу.

– Сэм, как я уже говорил, все очень довольны, действительно, очень довольны. Но, Сэм, наступает новая эра. Эра, лейтмотив которой можно обозначить словами «по правилам». Использование старых методов, связанных с нарушением законов и правил, должно быть… как бы это выразиться… ограничено?

– Ограничено – самое подходящее слово, – согласился Сэм.

– Хорошо. Далее, полистав документы, нетрудно заметить, что вы еще содержите, вероятно, на всякий случай, несколько агентов, которые на самом деле давно перестали приносить пользу. Возможно, это просто старые друзья. Ничего страшного, если только они не окажутся в щекотливом положении… Если только их не раскроют собственные службы безопасности, и это не создаст для нас массу проблем…

– Каких, например? – уточнил Маккриди.

С документами всегда одна и та же беда: они в любое время доступны для контроля. Только ты заплатил кому-то за услугу, как в папке появляется платежный документ. Эдуардз перестал ходить вокруг до около.

– Я имею в виду Полтергейста. Сэм, я не понимаю, как до сих пор никто не обратил на это внимания. Полтергейст – штатный сотрудник западногерманской разведывательной службы. Если в Пуллахе узнают, что он работал на вас, разразится колоссальнейший скандал. Мы не должны, повторяю, не должны вербовать агентов из числа сотрудников дружественных служб. Это даже не обсуждается. Отделайтесь он него, Сэм. Прекратите любые выплаты. Немедленно.

– Он мой друг, – возразил Маккриди. – Мы давно работаем вместе, с того времени, когда еще не было «Берлинской стены». Он сделал для нас очень много полезного, выполнял опасные поручения, а тогда нам позарез были нужны опытные люди. Нас застали врасплох, у нас не было никого или почти никого, кто мог бы проникать через стену.

– Сэм, это не предмет для дискуссий.

– Я доверяю ему, он – мне. Он никогда меня не подводил и не подведет. Такие отношения не купишь ни за какие деньги. На это уходят годы и годы. Наша небольшая плата – это ничтожная цена.

Эдуардз встал, поставил бокал с портвейном, вытащил из рукава носовой платок и осторожно промокнул губы.

– Избавьтесь от него, Сэм. Боюсь, мне придется подчеркнуть, что это не совет, а приказ. Полтергейст должен исчезнуть.

* * *

Та неделя приближалась к концу. Майор Людмила Ваневская вздохнула, потянулась и откинулась на спинку кресла. Она так устала. Это была очень долгая работа. Она потянулась за пачкой «Мальборо» советского производства, заметила, что ее пепельница полна, и нажала на кнопку.

Из приемной тотчас появился молодой сержант. Ваневская молча показала на переполненную пепельницу. Сержант взял пепельницу, вышел и через несколько секунд вернулся с чистой. Ваневская кивнула. Сержант ушел, плотно прикрыв за собой дверь.

В ее кабинете не принято было болтать или шутить – так Ваневская действовала на людей. Прежде некоторые молодые самцы, обратив внимание на коротко стриженую яркую блондинку в зеленой форме, попытали счастья. Не выгорело. В двадцать пять лет она вышла замуж за полковника и развелась с ним три года спустя: его карьера застопорилась, а ее только начиналась. В тридцать пять она уже не носила форму, а предпочитала строгие черно-серые костюмы и белую блузку с большим галстуком-бабочкой.

Если кто– то еще и думал о Ваневской как о женщине, то лишь до тех пор, пока не сталкивался с холодным, отрезвляющим взглядом, ее голубых глаз. Даже в КГБ, никогда не славившемся изобилием либералов, майор Ваневская слыла фанатиком, а фанатизм всегда отпугивает.

Фанатизм Ваневской был связан с ее работой, точнее – с поимкой предателей. Будучи убежденной коммунисткой, не допускавшей и тени сомнения в справедливости коммунистической идеологии, она посвятила свою жизнь непримиримой борьбе с изменниками родины. Их она ненавидела всей душой. Ваневской удалось добиться перевода из Второго главного управления, которое занималось писателями и поэтами, сочинявшими антисоветские стихи, или недовольными рабочими, в независимое Третье главное управление. Здесь занимались высокопоставленными, а потому более опасными предателями – конечно, если они на самом деле были предателями.

Перевод в Третье главное управление устроил ей муж в последние дни их совместной жизни, когда полковник отчаянно пытался хоть чем-то угодить своей жене. После перевода Ваневская получила в свое распоряжение и этот кабинет в безымянном здании недалеко от Садово-Спасской улицы, и этот стол, и эту папку, которая теперь лежала раскрытой перед ней.

На эту папку майор Ваневская потратила два года жизни, хотя поначалу ей удавалось работать лишь урывками, в свободное от других обязанностей время. Руководство поверило ей далеко не сразу. Два года бесконечных проверок и перепроверок, вымаливания помощи от других управлений, постоянной борьбы с этими армейскими сволочами, которые всегда только наводят день на плетень и выгораживают друг друга; два года сопоставления почти ничего не значащих крох информации – и вот теперь начинала вырисовываться некая картина.

Задача майора Людмилы Ваневской заключалась в поиске вероотступников, подрывных элементов или даже законченных предателей в рядах Советской Армии. Потеря ценной государственной собственности из-за недопустимой халатности – это уже само по себе преступление; безынициативное, бестолковое руководство военными операциями в Афганистане – еще более серьезное преступление, однако папка на ее столе говорила о другом. Теперь Ваневская была убеждена, что из армии утекает информация, утекает не сама по себе, а по чьей-то злой воле. И источник этой утечки занимал высокое, чертовски высокое положение.

Последний лист в папке представлял собой список. Восемь фамилий, пять из которых были уже вычеркнуты, рядом с двумя другими стояли вопросительные знаки, но взгляд Ваневской невольно снова и снова возвращался к восьмой фамилии. Она сняла телефонную трубку и назвала номер. Ее соединили с секретарем генерала Шаляпина, начальника Третьего главного управления.

– Да, майор. Личную встречу? Наедине? Понимаю… К сожалению, товарищ генерал сейчас на Дальнем Востоке… Только во вторник. Хорошо, тогда на следующий вторник.

Майор Ваневская положила трубку и помрачнела. Четыре дня. Ладно, она ждала четыре года, можно подождать еще четыре дня.

* * *

В воскресенье утром Бруно с детской улыбкой рассказывал Ренате:

– Я решил окончательно. У меня достаточно денег на дом и еще останется на реконструкцию и покупку оборудования. Чудесный небольшой бар.

Они лежали в постели в ее личной маленькой спальне. Рената изредка позволяла такую роскошь Бруно, потому что он ненавидел ее рабочую спальню – так же, как и ее работу.

– Расскажи еще раз, – проворковала Рената. – Мне так нравится слушать о твоих планах.

Бруно довольно усмехнулся. Он видел бар только один раз, но он сразу же ему понравился. Это было именно то, чего он всегда хотел, и именно там, где он хотел, на берегу моря, откуда холодные северные ветры приносят чистый, свежий воздух. Конечно, зимами там холодновато, но в баре есть система центрального отопления, ее нужно только немного подремонтировать.

– Ладно. Он называется «Лантерн-бар», а эмблема его – старинный морской фонарь. Стоит бар прямо на набережной, рядом с бремерхафенской верфью. Из окон второго этажа видно даже остров Меллум. Если все будет хорошо, мы сможем купить лодку с парусом и летом плавать на остров.

Там старинный бар, отделанный бронзой, – мы будем за стойкой подавать напитки. А наверху – уютнейшая квартирка. Поменьше этой, но очень хорошая, нам надо только привести ее в порядок. Я уже договорился о цене и заплатил задаток. К концу сентября все будет оформлено. Тогда я смогу увезти тебя от всего этого…

Рената с трудом сдержалась, чтобы не расхохотаться ему в лицо.

– Не могу дождаться, дорогой. У нас будет райская жизнь… Ты не хочешь попытаться еще раз? Может, сейчас получится.

Если бы Рената была другим человеком, она рассталась бы с Бруно по-доброму, объяснила бы ему, что у нее нет ни малейшего желания уезжать «от всего этого», тем более на продуваемую всеми ветрами набережную в захолустном Бремерхафене. Но Ренате доставляло удовольствие продолжать игру до самого конца, чтобы потом побольней втоптать старика в грязь.

* * *

Через час после этого разговора в Кёльне черный «ягуар» свернул с автомагистрали МЗ и покатил по тихой узкой гемпширской дорожке, проходившей недалеко от поселка Даммер. «Ягуар» был персональным служебным автомобилем Тимоти Эдуардза, а за рулем сидел его-личный водитель. На заднем сиденье расположился Сэм Маккриди, которого заместитель директора телефонным звонком оторвал от привычных воскресных радостей в его квартире на Эбингдон-виллас в Западном Лондоне.

– Боюсь, это приказ, Сэм. Срочное дело.

Когда зазвонил телефон, Сэм Маккриди наслаждался музыкой Вивальди, лежа в глубокой горячей ванне. На полу в гостиной в роскошном беспорядке были набросаны воскресные газеты. Сэм едва успел натянуть спортивную рубашку, вельветовые брюки и куртку, как в дверь уже позвонил Джон, выехавший на «ягуаре» из служебного гаража.

Автомобиль развернулся на покрытом гравием переднем дворе солидного дома в георгианском стиле и остановился. Джон обошел вокруг «ягуара», чтобы открыть заднюю дверь, но Маккриди его опередил. Он терпеть не мог подобных церемоний.

– Мне приказано передать, что они будут на террасе, сэр, с другой стороны дома, – сказал Джон.

Маккриди бросил взгляд на имение. Десять лет назад Тимоти Эдуардз женился на дочери герцога, который довольно рано ушел в мир иной, оставив двум своим отпрыскам, молодому герцогу и леди Маргарет, значительное состояние. На долю леди Маргарет пришлось около трех миллионов фунтов. По прикидкам Маккриди получалось, что примерно половина этих денег ушла на покупку хемпширской недвижимости. Он обошел дом и оказался возле колоннады, окружавшей внутренний дворик.

Здесь стояли четыре легких плетеных кресла. Три из них были заняты. Чуть дальше на белом столе с чугунными ножками был накрыт ленч на три персоны. Разумеется, леди Маргарет останется в доме, она всегда обходилась без ленчаОбойдется и он. Двое мужчин поднялись с плетеных кресел.

– Ах Сэм, – сказал Эдуардз, – как я рад, что вы смогли приехать.

Это просто смешно, подумал Маккриди. Мне он, черт бы его побрал, сказал, что это приказ.

Эдуардз бросил взгляд на Маккриди и далеко не в первый раз удивился, почему его чрезвычайно способный коллега опять предпочел приехать в гемпширский дом хотя бы на несколько часов в таком виде, как будто он только что ковырялся в саду. Сам Эдуардз был в начищенных до зеркального блеска туфлях, идеально отутюженных желтовато-коричневых слаксах, шелковой рубашке с шейным платком и блейзере.

Маккриди ответил взглядом на взгляд и тоже удивился, почему Эдуардз держит носовой платок всегда в левом рукаве? Это старая армейская привычка, появившаяся в кавалерийских частях, когда на вечеринках офицеры появлялись в таких тесных брюках, что скомканный платок в кармане брюк мог бы дать дамам повод подумать, будто они надушились чуть больше меры. Но Эдуардз никогда не служил в армии, а тем более в кавалерии. Он попал в Интеллидженс Сервис прямо из Оксфорда.

– Вероятно, вы незнакомы с Крисом Апплйардом, – сказал Эдуардз.

Высокий американец с обветренным лицом техасского ковбоя протянул руку. На самом деле Апплйард был не из Техаса, а из Бостона, а причиной такого цвета лица были сигареты «кэмел», которые он курил одну за другой, и лицо его было не столько загорелым, сколько прокопченным. Теперь понятно, подумал Маккриди, почему ленч устраивается на свежем воздухе. Эдуардз хотел спасти полотна Каналетто от никотина.

– Боюсь, что незнакомы, – сказал Апплйард. – Рад видеть вас, Сэм. Слышал о вас много хорошего.

Маккриди тоже слышал о Крисе Апплиарде (но видел его только на фотографиях) и знал, что тот занимает пост заместителя начальника европейского отдела ЦРУ. Сидевшая в третьем кресле женщина подалась вперед и протянула руку.

– Привет, Сэм, как успехи?

Для своих сорока лет Клодия Стьюарт выглядела превосходно.

Она задержала на нем взгляд и не отпускала его руку на мгновение больше, чем было необходимо.

– Спасибо, Клодия, хорошо. Даже отлично.

Ее глаза сказали, что она не поверила. Женщина всегда предпочитает думать, что мужчина, которого она сама когда-то зазвала в свою постель, не может забыть проведенные с ней дни.

* * *

Несколько лет назад, в Берлине, Клодия всерьез увлеклась Сэмом Маккриди. Неудача удивила и обескуражила ее. Тогда она ничего не знала о Мэй – жене Сэма.

В то время Клодия работала в западноберлинском бюро ЦРУ, а Маккриди приехал в Берлин на время с каким-то заданием. Он никогда не говорил с ней о работе. Лишь позднее она узнала, что Сэм вербовал Панкратина – тогда еще полковника. Потом контакты с Панкратиным стали ее обязанностью.

От внимания Эдуардза не ускользнуло, что за внешне ничего не значащими фразами, которыми обменялись Сэм Маккриди и Клодия Стьюарт, скрывается нечто, известное им одним. Интересно, что бы это было, задумался Эдуардз. Его догадка оказалась правильной. Эдуардза не переставало удивлять, что Сэм, судя по всему, пользуется успехом у женщин. Ведь он такой… неухоженный. В Сенчери-хаусе поговаривали, что многие девушки охотно поправляли Сэму галстук, пришивали ему пуговицу. Этому Эдуардз не мог найти разумных объяснений.

– Прими мои соболезнования. Мне очень жаль Мэй, – сказала Клодия.

– Спасибо, – отозвался Маккриди.

Милая Мэй, его горячо любимая и любящая жена. Прошло три года после ее смерти. Мэй всегда ждала его долгими ночами, всегда была дома, когда он возвращался из-за железного занавеса, никогда не задавала лишних вопросов, никогда не жаловалась. Рассеянный склероз может убивать долго, может – быстро. С Мэй болезнь расправилась очень быстро. Через год она была уже прикована к инвалидной коляске, а через два ее не стало. С тех пор Сэм жил в кенсингтонской квартире один. Слава Богу, их сын тогда был в колледже, его вызвали только на похороны, и он не успел увидеть боль и отчаяние отца.

Появился дворецкий – в таком доме непременно должен быть дворецкий, подумал Маккриди, – с подносом, на котором стояли высокие бокалы с шампанским. Маккриди вопрошающе поднял брови. Эдуардз шепнул что-то дворецкому, и тот принес кружку пива. Маккриди отхлебнул глоток. Все смотрели на него. Лагер, фирменный напиток с заграничной этикеткой. Маккриди вздохнул. Он предпочел бы горький эль, неохлажденный, пахнущий всеми ароматами шотландского солода и кентского хмеля.

– Сэм, – начал Апплйард, – мы столкнулись с проблемой. Клодия, введите Сэма в курс дел.

– Речь идет о Панкратине, – начала Клодия. – Помнишь его? Маккриди кивнул, не отрывая взгляда от пивной кружки. – В Москве мы поддерживаем связь главным образом через тайники. Непосредственных контактов у нас почти не бывает. Получаем фантастически ценную информацию, платим тоже очень хорошо. Но личных встреч практически нет. Сейчас он направил нам сообщение. Срочное сообщение.

Клодия на минуту замолчала. Маккриди поднял глаза и внимательно посмотрел на нее.

– Он говорит, что в его распоряжении находится незарегистрированная копия военной книги Советской Армии. Подробный план действий армии в случае войны. Для всего западного фронта. Нам нужна эта книга, Сэм, очень нужна.

– Так заберите ее, – сказал Сэм.

– На этот раз Панкратин не хочет воспользоваться тайником. Говорит, что книга слишком толстая. Не войдет. Может броситься в глаза. Он передаст ее только из рук в руки тому, кого он знает и кому доверяет. Он хочет передать книгу тебе.

– В Москве?

– Нет, в Восточной Германии. Скоро ему предстоит инспекционная поездка, которая продлится неделю. Панкратин предлагает передать материалы на самом юге Тюрингии, недалеко от баварской границы. Он проедет по югу и западу страны: Коттбус, Дрезден, Карл-Маркс-Штадт, потом Гера и Эрфурт. Вечером в среду вернется в Берлин. Он хочет передать книгу во вторник или в среду утром. Эти места он знает плохо и поэтому намерен воспользоваться придорожными площадками для стоянки машин. Остальное он продумал: как передавать, как уходить.

Сэм отпил глоток и перевел взгляд на Эдуардза.

– Тимоти, вы им объяснили?

– Я говорил, – ответил Эдуардз и повернулся к гостям. – Очевидно, я должен высказаться более определенно. Сэм не может идти через границу. Я уже упоминал… Я докладывал директору, и тот согласился со мной. Штази занесла Сэма в черный список.

Клодия непонимающе подняла брови.

– Это значит, что если они снова схватят меня на своей территории, никаких любезных обменов на границе не будет.

– Его допросят, а потом расстреляют, – добавил Эдуардз, хотя в пояснениях не было необходимости. Апплйард присвистнул.

– Ну, это игра не по правилам. Должно быть, вы им изрядно насолили.

– Каждый работает, как может, – рассудительно заметил Сэм. – Между прочим, если я сам не могу, то есть человек, который смог бы пойти на встречу. На прошлой неделе в клубе мы с Тимоти как раз о нем говорили.

Эдуардз чуть не поперхнулся шампанским.

– Полтергейст? Но Панкратин говорит, что он передаст материалы только тому, кого он знает лично.

– Он знает Полтергейста. Помните, я говорил, что он помогал нам на первых порах? Полтергейст обхаживал Панкратина еще в восемьдесят первом, пока я не выбрался на восток. Панкратину нравится Полтергейст. Он его узнает и все передаст. Он не дурак.

Эдуардз поправил шелковый шейный платок.

– Хорошо, Сэм, В последний раз.

– Это опасная работа, и ставки высоки. Он должен получить хорошее вознаграждение. Десять тысяч фунтов.

– Согласен, – ни секунды не колеблясь, ответил Апплйард и извлек из кармана лист бумаги. – Здесь подробно описано, как будут передаваться материалы, механизм, передачи разработал Панкратин. Нужны два места встречи. Основное и резервное. Сможете через двадцать четыре часа сообщить нам, какие вы выбрали площадки для стоянки? Мы передадим ему.

– Я не могу заставить Полтергейста, – предупредил Маккриди. – Он помогает нам добровольно.

– Сэм, попытайся. Пожалуйста, Сэм, – сказала Клодия. Маккриди встал.

– Между прочим, какой вторник вы имели в виду?

– Вторник на следующей неделе, – ответил Апплйард. – Через восемь дней.

– Боже милосердный, – произнес Маккриди.

Глава 2

Почти весь следующий день, понедельник, Сэм Маккрид просидел над крупномасштабными картами и фотографиями, потом отправился с просьбами к старым друзьям, еще работавшим в восточногерманском отделе. Те ревниво относились к любым посягательствам на свою территорию, но в конце концов были вынуждены уступить, ведь Маккриди имел на то право. Они не стали спрашивать шефа отдела дезинформации, что он задумал.

К середине дня Маккриди нашел два вроде бы подходящих места. Одним из них была защищенная навесом стоянка рядом с восточногерманской седьмой автомагистралью, которая шла с востока на запад параллельно шоссе Е40 и соединяла промышленную Иену с пасторальным Веймаром, а потом и с пригородами Эрфурта. Основную стоянку Маккриди выбрал неподалеку от Иены, к западу от города. Резервная была на том же шоссе, но на полпути между Веймаром и Эрфуртом, меньше чем в трех милях от советской военной базы в Hope.

Если во вторник или в среду во время своей инспекционной поездки русский генерал окажется где угодно между Иеной и Эрфуртом, то он быстро доберется до любого места встречи. В пять часов Маккриди поехал в посольство США на Гроувнор-сквер и передал свои предложения Клодии Стьюарт. Тотчас же было отправлено зашифрованное сообщение в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли (штат Виргиния); там предложения Маккриди одобрили и передали в Москву, тому, кто «вел» Панкратина. На следующий день рано утром информация уже лежала в тайнике за шатающимся кирпичом в стене Новодевичьего кладбища, а через четыре часа по пути в министерство письмо забрал генерал Панкратин.

В тот же понедельник незадолго до заката Маккриди отправил шифрованное послание руководителю боннского бюро Интеллидженс Сервис. Тот прочел его, уничтожил, потом поднял телефонную трубку и набрал номер.

Бруно Моренц вернулся домой в семь вечера. Он уже наполовину расправился с ужином, когда его жена вдруг вспомнила:

– Звонил твой зубной врач, доктор Фишер.

Моренц поднял голову и уставился на давно остывшее неаппетитное блюдо.

– М-м-м.

– Сказал, ему нужно еще раз осмотреть ту пломбу. Завтра. Чтобы ты зашел к нему в кабинет в шесть.

Фрау Моренц снова с головой погрузилась в вечернюю телевикторину, Бруно оставалось только надеяться, что она передала слова достаточно точно. Его «зубным врачом» был совсем не доктор Фишер, а Маккриди, который всегда назначал встречи в каком-нибудь из двух баров. Один назывался «кабинетом», другой – «клиникой». Шесть часов значило полдень, время ленча.

* * *

Во вторник утром Денис Гонт отвез Маккриди в Хитроу на утренний рейс до Кельна.

– Вернусь завтра вечером, – сказал Маккриди. – Остаешься за меня.

В кёльнском аэропорту Маккриди, весь багаж которого составлял один портфель, быстро прошел таможенный и паспортный контроль, взял такси и в начале двенадцатого оказался возле Дома оперы. Минут сорок он кружил по площади, спустился по Кройцгассе, потом завернул на шумную пешеходную зону Шильдергассе, Он часто останавливался у витрин, неожиданно поворачивал, входил в магазины в одну дверь, а выходил из другой. Без пяти двенадцать от убедился, что «хвоста» нет, свернул в узкий переулок Кребсгассе и направился к старинному бару, отделанному деревом и украшенному золотой готической вязью. Небольшие витражи пропускали немного света. Маккриди занял кабинку в дальнем углу, заказал глиняную кружку рейнского пива и стал ждать. Через пять минут за тот же столик сел грузный Бруно Моренц.

– Давно не виделись, старина, – сказал Маккриди. Моренц кивнул и отпил глоток пива.

– У тебя дело, Сэм?

Маккриди за десять минут объяснил суть проблемы, Моренц покачал головой.

– Сэм, мне уже пятьдесят два. Скоро я уйду на пенсию. У меня свои планы. Раньше все было по-другому, все казалось интересным. Теперь, признаюсь, меня пугают те мерзавцы за «железным занавесом».

– Меня тоже, Бруно. Но если бы я мог, я бы пошел. Я в черном списке, а ты – чист. Это быстрая операция: утром переходишь границу туда, вечером возвращаешься. Даже если первая попытка окажется неудачной, ты вернешься в середине следующего дня. Они предлагают десять тысяч фунтов наличными. Моренц уставился на Маккриди.

– Это много. За такие деньги нетрудно найти охотников. Почему именно я?

– Он знает тебя. Ты ему нравишься. Он увидит, что пришел не я, но не испугается. Мне ужасно не хочется просить тебя, но мне это действительно очень нужно. Последний раз, клянусь. Ради старой дружбы.

Бруно допил пиво и встал.

– Мне пора возвращаться… Хорошо, Сэм. Только для тебя. Ради старой дружбы. Но потом, клянусь, я выхожу из игры. Окончательно.

– Даю слово, Бруно. Последний раз. Поверь мне. Я тебя не подведу.

Они договорились встретиться в следующий понедельник на рассвете. Бруно вернулся в свой кабинет, Маккриди выждал еще десять минут, потом дошел до стоянки такси на Туништрассе и поехал в Бонн. Остаток этого дня и всю среду он провел в боннском бюро Интеллидженс Сервис, объясняя, что ему потребуется для операции. Дел было много, а времени – в обрез.

В двух часовых поясах к востоку, в Москве, после обеда майор Людмила Ваневская встретилась с глазу на глаз с генералом Шаляпиным. Сидя за своим столом, бритоголовый, осторожный генерал с хитроватым и властным лицом сибирского крестьянина тщательно изучал папку Ваневской. Перелистав все документы, он толкнул ей папку.

– Неубедительно, – сказал он.

Генералу нравилось, когда подчиненные отстаивали свое мнение. В прежние времена – а генерал Шаляпин давно работал в этой организации – такой папки было бы вполне достаточно. На Лубянке всегда находилось место для еще одного человека. Но теперь другое время, а главные перемены впереди.

– Пока неубедительно, – неохотно согласилась Ваневская. – Но уж слишком много совпадений. Вспомните двухлетней давности историю с ракетами СС-20 в Восточной Германии – янки узнали о них подозрительно быстро.

– Восточная Германия кишит шпионами и предателями. У американцев есть спутники, система RORSATS…

– А перемещения военных кораблей в северных портах? Эти сукины дети из НАТО, похоже, всегда знают…

Шаляпину нравился напор молодой женщины. Он всегда поощрял бдительность у своих подчиненных, для того они здесь и сидят.

– Утечка информации не исключена, – согласился он. – Возможно, существует несколько источников. Халатность, неосторожные разговоры, множество мелких агентов. А вы полагаете, что все это дело рук одного человека…

– Вот этого человека, – она наклонялась и показала на фотографию в папке.

– Но почему? Почему именно он?

– Потому что он всегда оказывается на месте.

– Неподалеку, – поправил генерал.

– Вот именно, неподалеку. По соседству, но в том же самом военном округе. Всегда на месте.

Генерал Шаляпин прожил долгую жизнь и собирался пожить еще. Уже в марте он понял, что обстановка меняется. После смерти очередного старца Генеральным секретарем без лишних проволочек единогласно избрали Михаила Горбачева. Он молод, полон сил и энергии, может задержаться в кресле надолго. Он жаждет реформ и уже начал очищать партию от наиболее очевидного балласта.

Шаляпин знал правила. Даже Генеральный секретарь может одновременно восстановить против себя не больше одного из трех китов, на которых держалось советское государство. Если он взялся за старую гвардию партии, значит, ему придется заигрывать с армией и КГБ. Генерал подался вперед, едва не лег грудью на стол и, вытянув руку, сунул короткий толстый палец в лицо раскрасневшейся Ваневской.

– Ваших данных недостаточно, чтобы я мог отдать приказ об аресте генерала Генерального штаба. Пока еще недостаточно. Мне нужно что-то более убедительное, хотя бы один небольшой эпизод.

– Разрешите взять его под наблюдение, – потребовала Ваневская.

– Тайное наблюдение.

– Хорошо, товарищ генерал, под тайное наблюдение.

– Тогда я согласен, майор. Я распоряжусь, чтобы вам выделили людей.

* * *

– Всего лишь несколько дней, гepp директор. Короткие каникулы вместо полного летнего отпуска. Я бы хотел уехать на несколько дней вместе с женой и сыном. На эти выходные плюс понедельник, вторник и среда.

В это утро у Дитера Ауста было хорошее настроение. К тому же как хороший государственный чиновник, он понимал, что его сотрудники имеют право на летний отпуск. Его всегда удивляло, почему Моренц так редко отдыхает. Наверное, не может себе позволить.

– Дорогой Моренц, наша работа нелегка. Но управление никогда не скупится на отпуска для своих сотрудников. Пять дней – это не проблема. Конечно, если бы вы предупредили нас заблаговременно… Впрочем, неважно, все в порядке, я попрошу фрейлейн Кеппель пересмотреть график отпусков.

Вечером Бруно Моренц сообщил жене, что ему придется уехать по делам службы на пять дней.

– Только на выходные и следующие понедельник, вторник и среду, – сказал он. – Герр директор Ауст хочет, чтобы я сопровождал его в поездке.

– Это хорошо, – отозвалась Ирмтраут, не отрываясь от экрана телевизора.

На самом деле Моренц собирался провести оба выходных дня с Ренатой, посвятить понедельник Сэму Маккриди и подробнейшему инструктажу, а во вторник перейти восточногерманскую границу. Даже если ему придется встречаться с агентом повторно и провести ночь в Восточной Германии, он вернется на Запад в среду во второй половине дня, до ночи доедет до Кельна и утром в четверг будет на работе. Потом он отдаст заявление об увольнении, отработает сентябрь, объяснится с женой и уедет о Ренатой в Бремерхафен. Он был уверен, что Ирмтраут не станет устраивать сцены, она почти не замечала, дома он или нет.

* * *

В четверг Ваневская потерпела первую серьезную неудачу, отреагировала на нее совсем не женским крепким словом и бросила телефонную трубку. Команда наблюдателей уже была на месте, уже готова была следить за каждым движением генерала. Но для этого ей нужно было хотя бы примерно знать, где и когда он будет находиться. Поэтому Ваневская связалась с одним из сотрудников Третьего главного управления КГБ, который был внедрен в Главное разведывательное управление Министерства обороны.

Отношения между КГБ и ее армейским двойником ГРУ всегда были не идеальными, хотя почти никто не сомневался, кто выигрывает в их соревновании. Мощь и влияние КГБ лишь усилились в начале шестидесятых годов, когда полковник ГРУ Олег Пеньковский выдал столько советских секретов, что его не без оснований стали считать шпионом, причинившим СССР максимальный ущерб. Тогда Политбюро разрешило КГБ внедрить десятки своих агентов в ГРУ. Они носили армейскую форму, дни и ночи проводили в среде армейских разведчиков, но ни на минуту не забывали о том, кому они на самом деле служат. Настоящие офицеры ГРУ знали агентов КГБ и пытались их изолировать, но это не всегда было легко.

– Прошу прощения, товарищ майор, – говорил ей по телефону молодой офицер КГБ, работавший в ГРУ. – Приказ о проведении инспекции лежит передо мной. Интересующий вас человек отбывает завтра. Он должен посетить четыре наших главных гарнизона в Германии. Так точно, план инспекционной поездки у меня есть.

Он продиктовал план Ваневской. Та положила трубку и надолго задумалась, потом, приняв решение, написала служебную записку, в которой просила разрешение на командировку в отдел Третьего главного управления штаб-квартиры КГБ в Восточном Берлине. На улаживание формальностей и оформление документов ушло два дня. Майор Ваневская вылетела в Потсдам в воскресенье утром.

* * *

В пятницу Бруно Моренц постарался побыстрее разделаться со всеми неотложными делами, чтобы уйти с работы пораньше. Поскольку он решил подать заявление об увольнении сразу по. возвращении, в середине следующей недели, он даже навел порядок в ящиках своего стола. Небольшой кабинетный сейф Бруно оставил напоследок. Теперь он вел дела такой низкой степени секретности, что сейфом почти не пользовался. Выдвижные ящики его стола запирались, дверь кабинета на ночь тоже всегда закрывалась на замок, да и все здание надежно охранялось. Тем не менее Бруно привел в порядок немногие бумаги, хранившиеся в сейфе. Под бумагами, на самом дне, лежал его служебный пистолет.

«Вальтер РРК» был не в идеальном состоянии. Последний раз Бруно стрелял из него несколько лет назад во время обязательных проверочных стрельб на полигоне в Пуллахе. Пистолет настолько запылился, что сдавать его в таком виде было бы неудобно. Бруно решил почистить оружие, но принадлежности для чистки остались дома, в Порце. Без пяти пять Бруно положил пистолет в боковой карман куртки и ушел.

Пока он шел до лифта, пистолет так больно стучал по бедру, что Бруно сунул его за пояс и застегнул куртку. При мысли о том, что Рената впервые увидит его с оружием, Бруно улыбнулся. Что ж, пусть хоть теперь она почувствует, насколько серьезна была его работа. Впрочем, это неважно. Все равно она его любит.

Прежде чем направиться в Ханвальд, он остановился в центре города и купил хорошей телятины, свежих овощей, бутылку настоящего французского кларета. Дома от приготовит отличный ужин, ему всегда нравилось хозяйничать на кухне. Его последней покупкой был большой букет цветов.

Бруно припарковал свой «опель-кадетт» за, утлом, недалеко от ее улицы, – так он делал всегда – и остаток пути прошел пешком. Он решил не звонить Ренате из машины – пусть его визит будет сюрпризом. С цветами. Она будет в восторге. Ему даже не пришлось нажимать кнопку звонка у двери подъезда, потому что в это время какая-то женщина выходила из дома. Все складывалось как нельзя лучше. Теперь это будет настоящий сюрприз. У Бруно был собственный ключ от квартиры Ренаты.

Он неслышно – сюрприз так сюрприз! – повернул ключ в замке. В прихожей было тихо. Бруно уже открыл было рот, чтобы позвать: «Рената, дорогая, это я…», и вдруг услышал.взрыв ее смеха. Он улыбнулся. Должно быть, она смотрит какую-то смешную передачу по телевизору. Он сунул нос в гостиную – никого. До него снова донесся смех – из коридора, с той стороны, где находилась ванная комната. Удивляясь собственной недогадливости, Бруно вдруг сообразил: ведь у Ренаты мог быть клиент. А он предварительно не позвонил. Потом до него дошло, что, если бы у нее в самом деле был клиент, они закрылись бы в ее рабочей спальне, и он не услышал бы ни звука. Бруно хотел было позвать Ренату, но тут услышал мужской хохот. Он вышел из гостиной в коридор.

Дверь в рабочую спальню Ренаты была чуть приоткрыта, но распахнутые дверцы большого шкафа прикрывали щель. В коридоре на пол была небрежно сброшена зимняя одежда.

– Ну и идиот, – произнес мужской голос. – Неужели он действительно думает, что ты выйдешь на него замуж?

– Он совсем с ума сошел, влюбился по уши. Такой болван. Ты только посмотри на него, – ответила Рената.

Моренц положил пакеты с покупками и букет и двинулся дальше по коридору. Он был просто удивлен. Он осторожно прикрыл дверцы шкафа и ногой распахнул дверь в спальню.

Рената, сидя на гигантской кровати, застеленной черными простынями, курила сигарету. Моренц почувствовал приятный запах марихуаны. На кровати удобно расположился мужчина, которого Моренц прежде никогда не видел: молодой, сухой, крепкий, в джинсах и кожаной куртке мотоциклиста. Когда распахнулась дверь, оба поднялись, а мужчина одним прыжком вскочил так, что оказался за спиной Ренаты. У него было злое лицо и давно немытые светлые волосы. Что касается личных пристрастий Ренаты, то она предпочитала тех, кого обычно называют подонками, а этот парень, ее постоянный любовник и сутенер, был настоящим подонком.

Моренц долго не мог отвести взгляда от мерцающего экрана телевизора, стоявшего за кроватью. Рената и ее гость смотрели видеофильм. Любой мужчина среднего возраста, занимающийся любовью, выглядит не очень достойно, тем более если за этим наблюдают другие. Моренц смотрел на собственное изображение на экране, и в нем росло чувство стыда, обиды, отчаяния. В видеофильме была снята и Рената; время от времени она выглядывала из-за спины Моренца и, глядя в камеру, Делала презрительные жесты. Очевидно, эти жесты и вызывали их смех.

Теперь перед Морением стояла почти обнаженная Рената, которая быстро оправилась от шока. Ее лицо залила краска гнева, а когда она заговорила, Моренц не узнал ее голоса; это был голос скандальной уличной торговки.

– Какого черта ты сюда приплелся?

– Я хотел тебя удивить… – пробормотал Моренц.

– Да, вот уж удивил. А теперь вали отсюда. Катись домой к своей старухе – своему чертову мешку с картошкой. Моренц глубоко вздохнул.

– Мне действительно обидно, – сказал он, – ведь ты могла мне все объяснить. Не было необходимости превращать меня в посмешище. Потому что я в самом деле любил тебя.

Лицо Ренаты исказилось в злобной гримасе, она не говорила, а плевалась словами:

– Превращать тебя в посмешище? Тебя и не надо ни во что превращать. На тебя и так без смеха не взглянешь. Жирный старый дурак. И в постели тоже.

Моренц ударил Ренату. Не кулаком. Это была пощечина. Что-то лопнуло в нем, и он ее ударил. Рената пошатнулась. Моренц был крупным мужчиной, и даже пощечина сбила Ренату с ног.

О чем думал в это время молодой приятель Ренаты, Моренц так и не узнал. В любом случае он собирался уходить. Но сутенер сунул руку в карман куртки. Возможно, он был вооружен. Моренц выдернул из-за пояса свой «вальтер». Он думал, что пистолет на предохранителе, он должен был стоять на предохранителе. Он хотел лишь напугать сутенера, заставить его поднять руки и потом отпустить на все четыре стороны. Но тот уже вытаскивал свой пистолет. Моренц нажал на курок. Как ни плох был «вальтер», но он выстрелил.

На стрельбах Моренц не мог попасть и в амбарную дверь, а в тир он не заходил много лет. Настоящие снайперы тренируются почти ежедневно. Счастье дилетанта. Единственная пуля, выпущенная с пяти метров, попала сутенеру точно в сердце, он дернулся, на его лице появилось выражение недоумения, но рука, сжимавшая «беретту», все еще тянулась вверх. Моренц выстрелил второй раз. Именно в этот момент Рената решила подняться с пола, и вторая пуля попала ей в затылок. Звуконепроницаемая дверь захлопнулась еще во время словесной перебранки, и выстрелов не было слышно даже в коридоре.

Несколько минут Моренц неподвижно стоял, глядя на два трупа. Он будто оцепенел, у него немного кружилась голова. В конце концов он вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь, но не запер ее на ключ. Он уже было переступил через сброшенную на пол зимнюю одежду, но даже в полушоковом состоянии удивился, зачем нужно было опустошать шкаф. Он заглянул в шкаф и заметил, что его задняя стенка не закреплена. Он потянул ее на себя…

В квартире Ренаты Бруно Моренц провел еще пятнадцать минут, потом ушел. Забрал с собой видеокассету, на которой он был снят, принесенные им продукты и цветы и чужую черную холщовую сумку. Позднее он сам не мог объяснить, зачем ему понадобилась сумка. В трех километрах от Ханвальда он выбросил в разные мусорные контейнеры овощи, вино и цветы. Потом ехал еще почти час, с моста Северин сбросил в Рейн видеокассету и пистолет, свернул в сторону от Кельна, оставил там холщовую сумку и наконец вернулся в свой дом в Порце. Когда в половине десятого он вошел в гостиную, его жена не издала ни звука.

– Нашу поездку с герром директором пришлось отложить, – сказал он. – Я уеду в понедельник рано утром.

– Это хорошо, – отозвалась Ирмтраут.

Иногда Моренцу казалось, что если бы однажды вечером, возвратившись с работы, он сказал: «Сегодня я завернул в Бонн и пристрелил канцлера Коля», то Ирмтраут ответила бы тем же «это хорошо».

Все же она приготовила ему ужин, который казался совершенно несъедобным, и Моренц не прикоснулся к нему.

– Пойду чего-нибудь выпью, – сказал он.

Ирмтраут взяла очередную шоколадку, другую предложила Лутцу. Оба так и не оторвались от экрана телевизора.

В тот вечер Бруно Моренц здорово напился, напился в одиночестве. Он заметил, что руки у него дрожат и что время от времени он обливается потом. Должно быть, простуда, решил Моренц. Или грипп. Он ничего не понимал в психиатрии, а рядом не оказалось врача. Поэтому никто не сказал ему, что у него начиналось сильнейшее нервное расстройство.

* * *

В субботу майор Ваневская прилетела в Берлин. В аэропорту Шенефельд ее ждал неприметный автомобиль, который доставил ее в штаб-квартиру КГБ в Восточном Берлине. Прежде всего Ваневская выяснила, где искать человека, за которым она охотилась. Оказалось, он был в Коттбусе и направлялся в Дрезден в составе воинской колонны под армейской охраной. Здесь для Ваневской он был вне досягаемости. В воскресенье он будет в Карл-Маркс-Штадте, в понедельник – в Цвикау и во вторник – в Иене. Выданное ей разрешение на наблюдение распространялось не на всю территорию Восточной Германии. Можно расширить сферу наблюдения, но для этого опять нужно писать прорву бумаг. Везде эти чертовы бумаги, зло подумала Ваневская.

* * *

На следующий день Сэм Маккриди снова прилетел в Германию и все утро совещался с руководителем боннского бюро. Вечером, получив БМВ и оформив документы, он выехал в Кёльн и остановился в отеле «Холидей Инн» возле аэропорта, где заплатил вперед за два дня.

* * *

В понедельник Бруно Моренц встал еще до рассвета и, стараясь не разбудить семью, уехал. Он прибыл в «Холидей Инн» около семи утра и сразу поднялся в номер к Маккриди. Стояло солнечное сентябрьское утро. Маккриди заказал завтрак на двоих в номер; когда официант ушел, он расстелил огромную карту автомобильных дорог Германии – Восточной и Западной.

– Прежде всего о том, как нужно добираться, – сказал он. – Завтра ты выедешь отсюда в четыре утра. Путь неблизкий, поэтому не переусердствуй, отдохни раз-другой. Сначала ты поедешь по автомагистрали Е35, минуешь Бонн, Лимбург и Франкфурт. Е35 соединяется с Е41 и Е45 и идет мимо Вюрцбурга и Нюрнберга. К северу от Нюрнберга свернешь налево на Е51 и через Байройт доедешь до границы, возле Хофа. Там и перейдешь границу, на пограничной заставе моста через Зале. Примерно шестичасовая поездка, не больше. Тебе нужно быть там к одиннадцати. Я приеду раньше, буду наблюдать из укрытия. Как ты себя чувствуешь? Моренц скинул куртку, но и в одной рубашке обливался потом.

– У тебя жарковато, – сказал он. Маккриди включил кондиционер.

– После границы направишься прямо на север к хермсдорфскому перекрестку. Свернешь налево на Е40 и проедешь немного назад на запад. В Меллингене свернешь с автобана и доедешь до Веймара. В Веймаре найдешь седьмую автомагистраль и опять поедешь на запад. В шести километрах к западу от города, справа от дороги, есть площадка для остановки автотранспорта.

Маккриди достал большую увеличенную фотографию этого участка дороги, снятую с большой высоты, но под углом, потому что самолет, с которого производилось фотографирование, находился в баварском воздушном пространстве. Моренц разглядел небольшую автомобильную стоянку, усыпанную гравием, неподалеку несколько коттеджей и даже деревья, в тени которых было обозначено первое место встречи. Маккриди шаг за шагом объяснил процедуру передачи, рассказал, где и как Моренц проведет ночь, если первая попытка сорвется, где и когда состоится вторая встреча с Панкратиным. Около девяти утра Маккриди и Моренц решили выпить кофе.

* * *

В это же время в дом Ренаты в районе Ханвальд пришла фрау Попович, югославская эмигрантка, ежедневно с девяти до одиннадцати утра убиравшая квартиру Ренаты. У нее были ключи и от подъезда, и от квартиры. Фрау Попович знала, что фрейлейн Хаймендорф встает поздно, поэтому спальню убирала в последнюю очередь, чтобы хозяйка поспала хотя бы до половины одиннадцатого. Полчаса вполне хватало на спальню. В постоянно закрытую дверь в конце коридора фрау Попович не входила никогда. Ей сказали, что за этой дверью находится небольшая комната, где хранится мебель. Она поверила. Она понятия не имела, каким образом хозяйка зарабатывает на жизнь.

В то утро фрау Попович начала уборку с кухни, потом принялась за гостиную и коридор. Она как раз чистила пылесосом коридор возле закрытой двери, когда обратила внимание на пятно, которое она приняла сначала за коричневое шелковое белье, брошенное рядом с дверью. Она хотела было поднять его, но оказалось, что это вовсе не шелк, а большое пятно, уже высохшее и прилипшее к полу. Фрау Попович посетовала на лишнюю работу, но принесла с кухни кувшин с водой и щетку. Она оттирала грязь, стоя на коленях, и случайно толкнула дверь. К ее удивлению, дверь легко подалась. Фрау Попович дернула за ручку: оказалось, дверь не заперта.

Оттереть пятно дочиста никак не удавалось. Фрау Попович распахнула дверь, чтобы посмотреть, что за гадость вытекла из комнаты, и не делает ли она пустую работу, если эта краска натечет снова. Через секунду она с воплями сбежала по лестнице и забарабанила в дверь квартиры первого этажа, подняв на ноги жильца – бывшего продавца книг. Ошеломленный продавец не стал подниматься наверх, а позвонил по телефону 110 и вызвал полицию.

Звонок был зарегистрирован в полицайпрезидиуме на Вайдмарктплатц в 9.51. Согласно неизменному правилу работы немецкой полиции на место происшествия сначала прибыл Streifenwagen – автомобиль с полосой. Приехавшие полицейские в форме должны были выяснить, действительно ли совершено преступление, к какой категории оно относится, и передать эти сведения в соответствующий отдел. Один из полицейских остался внизу с фрау Попович, которую успокаивала пожилая супруга продавца книг, второй поднялся в квартиру Ренаты. Он ни к чему не прикасался, только прошел по коридору, заглянул в полуоткрытую дверь, удивленно присвистнул и тут же спустился к продавцу книг, чтобы воспользоваться его телефоном. Не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять: здесь работа для специалистов из отдела по расследованию убийств.

Следуя инструкции, прежде всего он вызвал «скорую помощь», которую в Германии всегда доставляют на место пожарники. Потом он позвонил в полицайпрезидиум и попросил соединить его с оператором Leidstelle – отдела по расследованию преступлений против личности. Он объяснил, где находится, что обнаружил и попросил прислать еще двоих полицейских. Сообщение было тотчас передано в отдел по расследованию убийств. Этот отдел занимал десятый и одиннадцатый этажи безобразного административного здания из серо-зеленого бетона, которое растянулось вдоль площади Вайдмарктплатц. Директор отдела направил комиссара и двух помощников. Согласно документам, они прибыли в Ханвальд в 10 часов 40 минут, как раз в тот момент, когда врач покидал место происшествия.

Врач осмотрел трупы внимательнее, чем полицейский, убедился в отсутствии признаков жизни, больше ни к чему не прикасался и уехал составлять официальный рапорт. Комиссар Петер Шиллер встретил его на лестнице. Они были знакомы.

– И что мы имеем? – спросил комиссар.

– Два трупа. Мужчина и женщина. Он в одежде, она – голая. В обязанности врача не входило установление причины смерти, он должен был просто зарегистрировать сам факт.

– Причина смерти? – все же спросил комиссар.

– Я бы сказал, огнестрельное ранение. Вскрытие покажет. – Время?

– Я не патологоанатом. Я бы сказал, от одного до трех дней. Трупное окоченение выражено очень ярко. Но все это не для протокола. Я свое дело сделал.

Комиссар Шиллер с одним из помощников поднялся наверх. Другой помощник пытался выжать показания из фрау Попович и продавца книг. Понемногу к дому стали стекаться жители этой улицы. Рядом с домом Ренаты стояли уже три служебных автомобиля.

Как и полицейский в форме, Шиллер, осмотрев спальню, негромко присвистнул. Рената Хаймендорф и ее сутенер лежали на полу. Почти обнаженная Рената упала так, что ее голова оказалась рядом с дверью, кровь из ее раны и просочилась в коридор. Сутенер с тем же застывшим навсегда выражением удивления на лице лежал поперек спальни, при падении он ударился спиной о телевизор. Телевизор был выключен. Кровать, застланная черными шелковыми простынями, сохранила вмятины от лежавших на ней двух тел.

Осторожно шагая по комнате, Шиллер осмотрел шкафы и выдвижные ящики.

– Проститутка, – сказал он. – Или девушка по вызову. Интересно, знали ли соседи. Нужно будет опросить всех жильцов. Составьте их список.

Помощник комиссара Вихерт уже было повернулся, собираясь уходить, но остановился и заметил:

– Этого парня я где-то видел… Хоппе. Бернхард Хоппе. Кажется, ограбление банка. Крутой парень.

– Отлично, – язвительно откликнулся Шиллер. – Только этого нам не хватало. Гангстерских разборок.

В квартире Ренаты было два телефонных аппарата, но Шиллер даже в перчатках не стал ими пользоваться. На них могли сохраниться отпечатки пальцев. Он спустился на первый этаж, поставил двух полицейских у подъезда дома, третьего – в вестибюле, четвертого – перед дверью квартиры Ренаты, потом позвонил от продавца книг.

Шиллер набрал номер своего начальника Райнера Хартвига, директора отдела по расследованию убийств, и сообщил, что, возможно, они столкнулись с последствиями разборок в преступном мире. Хартвиг решил на всякий случай ввести в курс дел своего начальника – шефа управления по расследованию уголовных преступлений. Если Вихерт прав и на полу действительно лежит убитый гангстер, тогда нужно будет привлечь специалистов из других отделов – по расследованию рэкета и ограблений, например.

Тем временем Хартвиг направил в Ханвальд бригаду Erkennungsdienst – службы криминальной экспертизы: одного фотографа и четырех специалистов по отпечаткам пальцев. В ближайшие часы вся квартира будет в их и только в их распоряжении до тех пор, пока в лабораторию не будут отправлены буквально все отпечатки, соскобы, волоски и частички, которые могут представить интерес для следствия. Хартвиг оторвал от других дел еще восемь человек: они будут ходить из квартиры в квартиру, из дома в дом, искать свидетелей, которые видели кого-то, кто входил в дом, где было совершено преступление, или выходил из него.

В документах было зарегистрировано, что эксперты прибыли в 11 часов 31 минуту и находились в квартире Ренаты почти восемь часов.

* * *

В это же время Сэм Маккриди отставил вторую чашку кофе и сложил карту. Он подробно рассказал Моренцу график и порядок встречи с Панкратиным на Востоке, показал последние фотографии советского генерала и объяснил, что тот будет в мешковатой форме сержанта Советской Армии и пилотке. Он приедет на «газике» – русском джипе. Все это предложил сам Панкратин.

– К сожалению, он думает, что на передачу приеду я. Нам остается только надеяться, что он вспомнит ваши встречи в Берлине и передаст материалы. Теперь, что касается автомобиля. Он здесь, на стоянке. После ленча мы немного покатаемся, чтобы ты привык к машине.

Это черный БМВ с закрытым кузовом, с вюрцбургским номером. Ты родился в Рейнланде, но живешь и работаешь в Вюрцбурге. Твою полную легенду я расскажу после, тогда и передам все необходимые документы. Машина с таким номером действительно существует, и это черный БМВ той же модели.

Но эта машина принадлежит компании. На ней уже несколько раз пересекали границу по мосту через Зале, будем надеяться, что она уже примелькалась пограничникам. Водители каждый раз менялись: ведь это не личный автомобиль. БМВ всегда направлялся в Иену, на цейссовские заводы, и никогда не вызывал подозрений. Но теперь машину немного переделали. Под кронштейнами для аккумулятора устроили небольшой плоский тайничок, если не знать заранее, его никогда не заметишь. В тайнике как раз поместится книга, которую ты получишь от «Смоленска».

(По тому же принципу минимума осведомленных Моренцу никогда не сообщали настоящую фамилию Панкратина, Он даже не знал, что тот получил звание генерал-майора и теперь работает в Москве. Когда он видел его в последний раз, Панкратин был полковником, служил в Восточном Берлине и работал на Запад под кличкой «Смоленск».)

– Давай немного подкрепимся, – сказал Маккриди. Во время ленча, который им подали в номер, Моренц жадно глотал вино, руки у него дрожали. – Ты уверен, что чувствуешь себя нормально? – спросил Маккриди.

– Уверен. Все проклятая простуда, понимаешь? И немного нервничаю. Это естественно.

Маккриди кивнул. Нервничают все, это нормально. Актеры перед выходом на сцену. Солдаты перед сражением. Агенты перед нелегальной (без дипломатического паспорта) заброской в страны советского блока. И все же ему не нравилось состояние Моренца. Он редко видел такой комок нервов. Но у Маккриди не было выбора: до встречи с Панкратиным оставалось двадцать четыре часа, а сам он идти не мог.

– Пойдем покатаемся, – сказал он.

* * *

В Германии ни одно происшествие не обходится без того, чтобы о нем не пронюхали газетчики. Так было и в Западной Германии в 1985 году. Среди репортеров, специализирующихся на уголовной хронике, ветераном и самым настоящим асом был и остается Гюнтер Браун из газеты «Кельнер штадт-анцайгер». Во время ленча его информатор из полиции упомянул, что в Ханвальде произошло что-то серьезное. Браун вызвал своего постоянного фоторепортера Вальтера Шистеля; не было и трех часов, когда они подъехали к месту происшествия. Браун попытался пробиться к комиссару Шиллеру, но тот оказался наверху. Через полицейского комиссар передал, что занят, и рекомендовал обратиться в пресс-службу полицайпрезидиума. Как бы не так, подумал Браун, выхолощенное официальное сообщение полиции можно получить и потом. Он опросил всех, кто находился поблизости, потом несколько раз позвонил по телефону. Ранним вечером, когда времени до выхода утреннего номера оставалось еще достаточно, репортаж был готов. Получился он.неплохой. Конечно, радио и телевидение опередят его, но им кроме общих фраз сказать было нечего, а Браун нащупал верный след, в этом он был уверен.

На втором этаже бригада экспертов заканчивала осмотр трупов. Фотограф запечатлел тела во всех ракурсах, а также обстановку спальни, кровать, огромное зеркало за передней спинкой кровати, специальное снаряжение в шкафах и выдвижных ящиках. На полу мелом очертили положения тел, потом их погрузили в мешки и отвезли в городской морг, где за работу взялся патологоанатом. Детективам срочно нужно было знать время смерти и найти пули.

В квартире обнаружили полные или частичные отпечатки пальцев девятнадцати человек, в том числе убитых и фрау Попович, которую уже доставили в полицайпрезидиум, где отныне будут храниться ее отпечатки и другие данные. Оставалось еще шестнадцать человек.

– Наверное, это все клиенты, – пробормотал Шиллер.

– Но какие-то отпечатки могут принадлежать и убийце? – предположил Вихерт.

– Сомневаюсь. Мне он представляется опытным профессионалом. Скорее всего, он работал в перчатках.

Проблемой было не отсутствие мотивов преступления, рассуждал Шиллер, а наоборот, их изобилие. Если жертвой должна была стать девушка по вызову, то убийцей мог быть выведенный из себя клиент, прежний муж, мстительная супруга, соперница по работе, разозленный бывший сутенер – Но могло случиться и так, что ее убили случайно, а все пули предназначались этому сутенеру. Экспертиза подтвердила, что убит был Бернхард Хоппе, уже побывавший в тюрьме, уличенный в разбойном нападении на банк, гангстер, мерзкий тип, настоящий подонок. Тогда мотивом преступления могло быть сведение счетов, сорванная сделка с наркотиками, соперничество рэкетиров. Шиллер боялся, что орешек окажется крепким.

Опрос жильцов этого и соседних домов показал, что никто ничего не знал о тайной профессии Ренаты Хаймендорф. К ней заходили мужчины, но всегда только респектабельные джентльмены. Никаких ночных оргий, никакой оглушающей музыки.

Там, где эксперты закончили работу, Шиллер мог двигаться свободно, рыться в вещах. Он пошел в ванную. Что-то здесь было не так, но что именно, он не мог понять. В начале восьмого эксперты сказали, что они все сделали и уходят. Еще примерно час Шиллер бродил по выпотрошенной квартире, а Вихерт ныл, что без ужина непременно умрет. Было десять минут девятого, когда Шиллер пожал плечами и сказал, что на сегодня работа закончена. Отчет он составит завтра в своем кабинете. Он опечатал квартиру, оставил одного полицейского в вестибюле дома на тот случай, если убийца вернется на место преступления (такое случалось), и отправился домой. И все же та квартира не давала ему покоя, Шиллер был очень способным и проницательным молодым детективом.

* * *

Во второй половине дня Маккриди закончил инструктаж Бруно Моренца.

– Теперь ты – Ганс Граубер, тебе пятьдесят один год, ты женат, у тебя трое детей. Как любой счастливый отец, ты носишь с собой семейные фотографии. Вот твоя семья на отдыхе. Твоя жена Хайди, рядом Ганс-младший, Лотта и Урсула; ее вы называете Уши. Ты работаешь в вюрцбургской компании, которая производит оптическое стекло, – эта компания существует, и этот автомобиль принадлежит ей. К счастью, ты имел когда-то дело с оптическим стеклом, поэтому при необходимости сможешь разговаривать на их языке.

У тебя назначена встреча с директором по экспорту цейссовских заводов в Иене. Вот его письмо. Бланк не поддельный, директор тоже существует на самом деле. Подпись на письме неотличима от настоящей, но ее изготовили мы. Встреча назначена на завтра, на пятнадцать часов. Если все пройдет хорошо, то ты сможешь сразу подписать заказ на цейссовские прецизионные линзы и в тот же день вечером вернуться на Запад. Если потребуются дополнительные согласования, возможно, тебе придется задержаться еще на день. Это на тот случай, если пограничники станут расспрашивать обо всех мелочах.

Чрезвычайно маловероятно, чтобы пограничники стали звонить в Иену. Парни из Штази наверняка проверили бы, но с цейссовскими заводами связано так много западных бизнесменов, что еще один не должен вызвать подозрений. Итак, вот твой паспорт, письма жены, старый билет в вюрцбургскую оперу, кредитные карточки, водительские права, связка ключей, в том числе от БМВ. Просторный плащ – в общем, все!

Тебе понадобятся еще только портфель – дипломат" да сумка с бельем и туалетными принадлежностями. Замок закрыт на код – число твоего фиктивного дня рождения – 5 апреля 1934 года, то есть 5434. Все бумаги имеют то или иное отношение к намерению твоей компании закупить цейссовскую продукцию. Подпись Ганса Граубера везде проставлена твоей рукой. Белье и туалетные принадлежности куплены в Вюрцбурге, белье побывало в стирке, на нем бирки вюрцбургской прачечной. Теперь, дружище, давай пообедаем.

В тот вечер директор кёльнского отделения западногерманской разведывательной службы Дитер Ауст не смотрел вечерний выпуск телевизионных новостей. Он был приглашен на обед. Позднее он пожалеет об этом.

В полночь Кит Джонсон, связной боннского бюро Интеллидженс Сервис, на «рейндж-ровере» подъехал к отелю. Вместе с Сэмом Маккриди он отправился в северную Баварию, к мосту через Зале, чтобы прибыть туда раньше Моренца.

* * *

Бруно Моренц остался в номере Маккриди, заказал виски и выпил – выпил слишком много. На два часа он забылся тревожным сном, а уже в три утра его разбудил будильник. В четыре он вышел из отеля «Холидей Инн», сел в БМВ и еще в темноте направился к автобану, который вел на юг.

В тот же самый час в Кёльне Петер Шиллер проснулся и вдруг понял, что не давало ему покоя в той квартире в Ханвальде. Он осторожно, чтобы не разбудить жену, встал, позвонил Вихерту и договорился встретиться с ним у места происшествия в Ханвальде в семь утра. Выведенный из себя Вихерт был вынужден согласиться: офицер немецкой полиции может обследовать место преступления только в присутствии другого полицейского.

Бруно Моренц чуть опережал график. Немного южнее границы, в ресторане при станции обслуживания на автостраде возле Франкенвальда, он провел двадцать пять минут. Он не пил ничего, кроме кофе, но наполнил свою карманную фляжку.

В тот же день без пяти одиннадцать Сэм Маккриди и Джонсон устроили наблюдательный пункт в сосновой роще на холме к югу от Зале. «Рейндж-ровер» они спрятали в лесу. Им был хорошо виден западногерманский пограничный пост, расположенный у подножья холма в полумиле от наблюдательного пункта. Дальше холмы расступались, и в низине, еще в полумиле от них, виднелись крыши восточногерманской пограничной заставы.

Пограничники ГДР построили пост в глубине своей территории, поэтому водитель, покинув западногерманский пограничный пост, сразу оказывался на восточногерманской земле. Дальше ему нужно было проехать по узкому коридору с двусторонним движением между двух высоких цепных оград. За оградой стояли застекленные наблюдательные вышки. В мощный бинокль Маккриди различил за стеклом вышек пограничников, которые в свои бинокли смотрели на запад. Он видел и пулеметы. Этот почти километровый коридор на территории Восточной Германии был создан с единственной целью: если кто-то прорвется через пограничный заслон, в узкой щели между цепными оградами пулеметы изрешетят его раньше, чем он успеет доехать до Западной Германии.

Когда до одиннадцати оставалось две минуты, Маккриди увидел, как черный БМВ степенно миновал западногерманский пост, не отличавшийся придирчивостью. Потом машина въехала в коридор и оказалась на территории, контролируемой самой профессиональной и самой грозной секретной полицией восточного блока – Штази.

Глава 3

Вторник

В начале восьмого комиссар Шиллер снова вел еще не совсем проснувшегося и очень недовольного Вихерта в квартиру Ренаты.

– Это в ванной, это должно быть в ванной, – говорил комиссар.

– Ванная как ванная, – лениво ворчал Вихерт. – К тому же ребята из экспертного отдела там уже все облазили.

– Они искали отпечатки, всякие мелочи и не смотрели на размеры, – настаивал Шиллер. – Взгляни на этот шкаф в коридоре. Он шириной метра два, правильно?

– Примерно.

– Той стороной шкаф смыкается с дверью спальни. А дверной проем вплотную подходит к стене и к зеркалу над изголовьем кровати. Дальше, раз дверь ванной находится за встроенным шкафом, что отсюда следует?

– Что я не прочь бы позавтракать, – сказал Вихерт.

– Брось шутки. Слушай, когда ты входишь в ванную, то до ее правой стены должно быть два метра, правильно? Ширина шкафа? Теперь загляни.

Вихерт вошел в ванную и повернул голову направо.

– Метр, – сказал он.

– Вот именно. Это и не давало мне покоя. Между зеркалом над раковиной в ванной и зеркалом над изголовьем кровати пропал метр пространства.

Полчаса Шиллер ощупывал шкаф со всех сторон и наконец нашел потайной замок – искусно замаскированную дыру от сучка в сосновой обшивке. Когда распахнулась задняя стенка шкафа, Шиллер в полутьме нащупал выключатель. Он нажал на него карандашом: загорелась голая лампочка, свисавшая с потолка.

– Черт возьми, – заглядывая из-за плеча Шиллера, сказал Вихерт.

Секретная комнатка три метра длиной – как и ванная – и метр шириной была невелика, но больше места здесь и не требовалось. В стену справа обратной стороной было вделано то зеркало, что висело над изголовьем кровати – зеркало из поляризованного стекла, через которое была хорошо видна вся спальня. Напротив зеркала на треноге стояла видеокамера, обращенная объективом в спальню. Несмотря на плохое освещение и зеркальное стекло, этой сверхсовременной, изготовленной по последнему слову техники камерой, безусловно, можно было снять очень четкий видеофильм. Звукозаписывающее оборудование было тоже из числа самых совершенных. Заднюю стенку комнатушки от пола до потолка занимали стеллажи с видеокассетами. На корешке каждой коробочки была приклеена этикетка с номером. Шиллер пятясь вышел из комнатки.

Теперь можно было воспользоваться телефоном, потому что днем раньше эксперты сняли с него все отпечатки. Шиллер позвонил в полицайпрезидиум и попросил соединить его с Райнером Хартвигом, директором управления.

– О черт, – сказал Хартвиг, выслушав детальный рассказ Шиллера. – Вы молодец, комиссар. Оставайтесь на месте. Я направляю двух специалистов по отпечаткам.

Было пятнадцать минут девятого. Дитер Ауст брился. Телевизор в спальне был настроен на утреннюю программу новостей. В ванной все было хорошо слышно. Ауст почти не обратил бы внимания на сообщение об убийстве двух человек в Ханвальде, если бы не слова диктора:

– Одна из убитых, девушка по вызову высшего разряда, некая Рената Хаймендорф…

Именно в этот момент директор кельнского отделения западногерманской разведывательной службы сильно порезал свою розовую щеку. Через десять минут он уже сидел в автомобиле и гнал к офису отделения, куда он приехал почти на час раньше обычного, чем немало озадачил фрейлейн Кеппель, всегда приходившую за час до шефа.

– Номер, – сказал Ауст, – телефонный номер, который сообщил нам Моренц для связи во время отпуска. Дайте его мне, срочно!

Ауст набрал номер. Телефон был постоянно занят. Он связался с телефонной станцией в «Черном лесу», популярной зоне отдыха, но оператор станции сказала ему, что, вероятно, тот телефон испорчен. Ауст не мог знать, что один из сотрудников Маккриди снял коттедж, сбросил телефонную трубку с рычага и закрыл дом. Особенно не надеясь на успех, Ауст позвонил Моренцу домой в Порц. К его удивлению, ответила фрау Моренц. Должно быть, они вернулись раньше запланированного.

– Не могу ли я поговорить с вашим мужем? Это директор Ауст, я звоню из офиса.

– Но он же с вами, герр директор, – терпеливо объясняла фрау Моренц. – Он куда-то уехал. Вернется в город завтра поздно вечером.

– Ах да, конечно. Понятно, благодарю вас, фрау Моренц. Обеспокоенный Ауст положил трубку. Итак, Моренц лгал. Что он задумал? Провести уик-энд с девушкой в «Черном лесу»? Возможно, но такое объяснение Аусту почему-то не нравилось. По линии спецсвязи он позвонил в Пуллах заместителю начальника оперативного управления – того управления, на которое все они работали. Доктор Лотар Геррманн был холоден, но внимательно выслушал Ауста.

– Девушка по вызову. И ее сутенер. Как они были убиты? Ауст заглянул в лежавшую перед ним «Штадт-анцайгер». – Застрелены.

– У Моренца есть личное оружие? – спросили из Пуллаха.

– Я… э-э… думаю, да.

– Где оно было выдано, кем и когда? – спросил доктор Геррманн, потом добавил: – Впрочем, эти сведения должны быть и у нас. Оставайтесь на месте, я перезвоню.

Телефон зазвонил снова через десять минут.

– У него есть «вальтер РРК», служебный. Выдан нами. Предварительно оружие было испытано в тире и в лаборатории. Десять лет назад. Где пистолет сейчас?

– Должен быть в его личном сейфе, – ответил Ауст.

– Должен быть или есть? – холодно уточнил Геррманн.

– Я выясню и сообщу вам, – ответил вконец сконфуженный Ауст.

У него были ключи от всех сейфов в отделении. Через пять минут от снова разговаривал с Геррманном.

– Пистолета на месте нет, – сказал он. – Конечно, Моренц мог забрать его домой.

– Это категорически запрещено. Как и лгать своему начальнику, каковы бы ни были причины. Полагаю, мне следует приехать к вам в Кёльн. Будьте добры, встретьте меня. Я прилечу первым рейсом из Мюнхена, когда бы он ни был.

Прежде чем покинуть Пуллах, доктор Геррманн отдал по телефону три распоряжения. Выполняя их, полицейские в «Черном лесу» найдут коттедж с известным номером телефона, войдут в него, взяв ключи у хозяина, и обнаружат, что телефонная трубка снята, а в постели никто не спал. Об этом они и сообщат. Доктор Геррманн прилетел в Кёльн в 11 часов 5 минут.

* * *

Бруно Моренц на черном БМВ въехал на территорию восточногерманского пункта пограничного контроля – комплекса серых бетонных зданий. Ему дали знак, чтобы он остановился у контрольного кармана. В окошке водителя показалось лицо офицера.

– Выйдите из машины, пожалуйста. Ваши документы. Моренц выкарабкался из БМВ и протянул свой паспорт.

Автомобиль окружили другие офицеры в зеленой форме. Пока все шло нормально.

– Откройте, пожалуйста, капот и багажник.

Моренц выполнил приказание. Офицеры приступили к обыску: один с помощью зеркала на низкой тележке изучал дно машины, другой наклонился над двигателем. Моренц заставил себя не смотреть в сторону офицера, который осматривал аккумулятор.

– Цель вашей поездки в Германскую Демократическую Республику?

Моренц снова перевел взгляд на стоявшего перед ним офицера. Из-за очков без оправы на него изучающе смотрели голубые глаза. Моренц объяснил, что он направляется в Иену для обсуждения условий закупки линз на цейссовских заводах, что если все пройдет гладко, то он вернется вечером того же дня, в противном случае завтра утром ему придется снова встречаться с директором по экспорту. Бесстрастные, ничего не выражающие лица. Ему дали знак, чтобы он прошел в зал таможенного досмотра.

Все идет абсолютно нормально, убеждал себя Моренц. Пусть они сами обратят внимание на бумаги, так говорил Маккриди. Не показывай им свои вещи слишком охотно. Таможенники проверили его «дипломат», изучили письма, которыми обменивались цейссовские заводы и вюрцбургская компания. Моренц молил Бога, чтобы печати и знаки франкирования не вызвали подозрений. Они были идеальными. Сумку и «дипломат» закрыли. Моренц отнес их в автомобиль. Проверка БМВ тоже закончилась. Неподалеку стоял пограничник с огромной овчаркой. Из окна за ходом проверки наблюдали двое мужчин в штатском. Секретная полиция.

– Приятного пребывания в Германской Демократической Республике, – сказал старший по званию офицер. Его взгляд скорее говорил, что он желает гостю неприятностей.

В этот момент из-за бетонного разделительного барьера, за которым стояли автомобили, уезжающие из ГДР, донеслись крики. Все завертели головами. Моренц уже сидел за рулем. Он в ужасе наблюдал за происходящим.

Во главе колонны стоял голубой минифургон с западногерманским номерным знаком. Два пограничника вытаскивали из фургона молодую девушку, которая пряталась в крохотной нише, специально устроенной для этой цели под полом автомобиля. Она отчаянно визжала. Ее друга из Западной Германии, тоже совсем молодого парня, вытащили из машины, и теперь он, бледный с поднятыми руками стоял в плотном кольце направленных на него автоматов и оскаленных овчарок.

– Не трогайте ее, сволочи, – кричал он. Кто-то ударил его в солнечное сплетение. Он сложился вдвое.

– Пошел! – рявкнул пограничник, стоявший рядом с машиной Моренца.

Моренц включил сцепление, и БМВ рванулся вперед. Миновав все посты, он остановился у здания Народного банка, чтобы разменять западногерманские марки на бесполезные ост-марки (по курсу один к одному) и получить печать в своей таможенной декларации. Кассир в банке был подавлен. У Моренца дрожали руки. Снова усевшись в машину, он бросил взгляд в зеркало заднего обзора: молодого парня и девушку, которая все еще кричала, тащили в бетонное здание.

Моренц поехал на север, Он обливался потом, нервы были напряжены до предела, он был конченый человек и держался лишь благодаря годам тренировок. И еще его удерживала мысль о том, что он не должен подвести своего друга Маккриди. Хотя Моренц знал, что в ГДР пить за рулем категорически запрещено, он достал фляжку и отпил глоток. Лучше, намного лучше. Он повел машину уверенней, не слишком быстро, не слишком медленно. Моренц бросил взгляд на часы: полдень, времени больше чем достаточно, встреча назначена на шестнадцать часов, а до места он доберется уже часа через два. Но его ни на мгновение не отпускал страх – страх агента, выполняющего «нелегальное» задание, за что в случае провала ему грозило десять лет лагерей. Этот страх подтачивал и без того расшатанные нервы, Маккриди следил за Моренцом, когда тот въезжал в коридор между постами пограничников, потом очертания БМВ рассеялись. Он не мог видеть, как задержали юношу и девушку. С наблюдательного поста на склоне холма перед ним были только крыши казенных зданий на восточногерманской стороне и развевавшийся над ними огромный флаг с молотом, циркулем и снопами пшеницы. За несколько минут до полудня Маккриди в последний раз уловил вдалеке черный БМВ, который уходил вглубь Тюрингии.

На заднее сиденье «рейндж-ровера» Джонсон положил внешне обычный чемоданчик. В нем был радиотелефон. С помощью этого телефона можно было обмениваться шифрованными сообщениями с управлением британской правительственной связи, которое находится в английском городе Челтнеме, с лондонским Сенчери-хаусом или с боннским бюро Интеллидженс Сервис. Аппарат выглядел как обычная телефонная трубка с кнопками для набора номера. Маккриди сам настоял на радиотелефоне, чтобы поддерживать связь со своей штаб-квартирой и информировать руководство о благополучном возвращении Полтергейста.

– Он прошел, – бросил Маккриди Джонсону. – Теперь-нам остается только ждать.

– Хотите сообщить в Бонн или в Лондон? – спросил Джонсон. Маккриди покачал головой.

– Они ничем не могут помочь, – ответил он. – Теперь никто ничем не может помочь. Все зависит только от Полтергейста.

* * *

На квартире в Ханвальде два специалиста закончили обследование секретной комнатки и собрались уходить. Они обнаружили в этой комнате отпечатки пальцев трех человек.

– Новые или все те же, что и вчера? – спросил Шиллер.

– Не знаю, – ответил старший эксперт. – Мы проверим в лаборатории. Я дам вам знать. В любом случае теперь вы можете войти.

Шиллер вошел и осмотрел стеллаж с видеокассетами. На них не было никаких надписей, ничего, кроме номеров на коробочках. Он наугад взял одну из кассет, отнес ее в спальню, вставил в видеомагнитофон, включил телевизор, нажал кнопку и присел на краешек неубранной кровати. Через две минуты он резко встал и выключил магнитофон. Молодой детектив был потрясен.

– Черт побери, – прошептал Вихерт. Он стоял в дверях и жевал пиццу.

Конечно, сенатор от Баден-Вюртемберга был всего лишь второразрядным провинциальным политиком, но его хорошо знала вся страна. Он часто выступал по национальному телевидению, ратуя за возвращение к старым моральным ценностям и запрещение порнографии. Его избиратели не раз видели, как он гладил по головкам школьников, целовал младенцев, открывал церковные праздники, произносил речи перед женщинами-консерваторами. Но, скорее всего, избиратели не видели, как их сенатор, всю одежду которого составлял собачий ошейник с шипами, на четвереньках бегает по комнате на поводке у размахивающей хлыстом молодой женщины в туфлях на шпильках.

– Оставайся здесь, – сказал Шиллер. – Никуда не уходи, даже не двигайся с места. Я возвращаюсь в полицайпрезидиум.

* * *

Было два часа.

Моренц еще раз проверил время. Он был намного западнее Хермсдорфер-кройца, важного перекрестка, где автобан, соединяющий Берлин с границей на Зале, пересекается с автомагистралью «восток-запад» от Дрездена до Эрфурта. Моренц приехал слишком рано. На площадке для остановки автотранспорта, где предстояла встреча со «Смоленском», ему нужно быть примерно без десяти четыре, не раньше: надолго остановившийся автомобиль с западногерманским номерным знаком мог вызвать подозрения.

В сущности любая остановка, могла привлечь внимание. Обычно западногерманские бизнесмены следуют прямо к месту назначения, делают свои дела и тут же возвращаются. Лучше всего вообще не останавливаться. Моренц решил миновать Иену и Веймар, доехать почти до Эрфурта, потом на кольцевой дороге развернуться и снова следовать в сторону Веймара. Так можно будет убить время. Мимо БМВ Моренца по полосе обгона проехал бело-зеленый «вартбург» Народной полиции с двумя синими вращающимися фонарями и огромным мегафоном на крыше. Двое дорожных полицейских в форме оглядели Моренца ничего не выражающими взглядами.

Моренц вцепился в руль, стараясь унять дрожь. «Им все известно, – негромко повторял предательский внутренний голос. – Это обычная ловушка. „Смоленск“ разоблачен, а ты идешь прямо в капкан. Тебя там уже ждут. Сейчас они просто проверяют, потому что ты проскочил мимо поворота».

«Не будь дураком», – убеждал голос здравого смысла. Потом Моренц вспомнил о Ренате, и отчаяние стало бороться в нем со страхом, и страх явно побеждал.

«Слушай, идиот, – говорил разум, – ты наделал глупостей. Но ведь ты поступил так не намеренно. Ты защищался. Тела обнаружат через несколько недель, не раньше. К тому времени ты уйдешь на пенсию, уедешь из страны и сможешь жить на свои сбережения там, где тебя никто не тронет. В мире и спокойствии. Это все, что тебе сейчас нужно – мир и спокойствие. И чтобы тебя никто не трогал. А тебя и не станут трогать – из-за видеокассет».

Полицейский «вартбург» замедлил ход и теперь шел вровень с БМВ. Моренц обливался потом. Страх побеждал все другие чувства. Моренц не знал, что молодые полицейские были фанатиками автомобилей и впервые видели новую модель БМВ.

* * *

Тридцать минут комиссар Шиллер провел один на один с шефом отдела по расследованию убийств, рассказывая, что он обнаружил в квартире Ренаты. Слушая комиссара, Хартвиг кусал губы.

– Дело дрянь, – ый фонд? Этого мы не знаем.

Он снял телефонную трубку и попросил соединить его с лабораторией.

– Через час в моем кабинете должны быть фотографии извлеченных пуль и все отпечатки – девятнадцать вчерашних и три сегодняшних. – Он встал и повернулся к Шиллеру. – Пойдемте на место. Я должен осмотреть все сам.

Записную книжку обнаружил директор Хартвиг. Зачем кому-то понадобилось прятать ее в комнатке, которая сама по себе была тайником, никто не мог объяснить, но записная книжка была приклеена липкой лентой под нижней полкой с видеокассетами.

Как выяснится позднее, список составляла собственноручно Рената Хаймендорф. Определенно, она была очень умна, ведь все в квартире было сделано по ее проекту: от искусной перепланировки всей квартиры до совершенно обычного на первый взгляд пульта дистанционного управления, который включал и выключал установленную за зеркалом видеокамеру. Специалисты из лаборатории полицайпрезидиума видели этот пульт в ванной, но приняли его за запасной блок к телевизору.

Хартвиг глазами пробежал список. Против каждой фамилии стоял номер, такие же номера были на коробочках для видеокассет. Одни из фамилий были ему хорошо известны, другие он видел впервые. Незнакомые фамилии, рассудил Хартвиг, скорее всего принадлежат каким-то иностранцам, достаточно высокопоставленным или богатым. Среди известных Хартвиг обнаружил фамилии двух сенаторов, одного члена парламента (от правящей партии), финансиста, банкира (местного), трех промышленников, наследника владельца крупной пивоварни, судьи, знаменитого хирурга и известного всей стране сотрудника телевидения. Восемь фамилий на первый взгляд казались английскими (британскими, американскими или канадскими), а две – французскими. Хартвиг пересчитал.

– Восемьдесят одна фамилия, – сказал он. – Восемьдесят одна кассета. Боже мой, если обладатели этих фамилий имеют хоть какое-то отношение к видеокассетам, то здесь должно быть достаточно компрометирующего материала, чтобы полетели правительства нескольких земель, а может быть, и боннское федеральное.

– Странно, – заметил Шиллер. – Здесь только шестьдесят одна кассета.

Они вдвоем пересчитали еще раз. Шестьдесят одна.

– Вы говорили, здесь нашли отпечатки пальцев трех человек?

– Да, господин директор.

– Если двое из них – Хаймендорф и Хоппе, то третьим мог быть убийца. И у меня есть нехорошее предчувствие, что он захватил с собой двадцать кассет. Итак, со всем этим я иду к президенту. Это не простое убийство, это хуже, гораздо хуже.

* * *

Доктор Геррманн заканчивал ленч со своим подчиненным Аустом.

– Дорогой мой Ауст, пока мы не знаем ничего. Просто у нас есть основания для беспокойства. Возможно, полиция скоро арестует какого-нибудь гангстера и предъявит ему обвинение, а Моренц появится вовремя, после греховного уик-энда с другой подружкой не в «Черном лесу», а где-нибудь еще. Впрочем, должен сказать, что у меня нет ни малейших сомнений: его нужно немедленно уволить с урезанной пенсией. Но пока я хотел бы, чтобы вы постарались его найти – Нужно использовать агента-женщину, чтобы она установила контакт с женой Моренца на тот случай, если он позвонит. Воспользуйтесь любым предлогом. Я попытаюсь разузнать, в каком состоянии находится полицейское расследование. Вы знаете, где я остановился. Если у вас появятся новые сведения, сообщите мне.

* * *

Устроившись на откидном борту «рейндж-ровера», Сэм Маккриди грелся на солнце на высоком берегу Зале и неторопливо пил кофе из фляжки. Джонсон положил телефонную трубку. Он только что разговаривал с Челтнемом, гигантской государственной станцией подслушивания, расположенной на западе Англии.

– Ничего, – сказал он. – Все нормально. Никакой повышенной активности ни на одной из частот, какими пользуются русские, Штази или Народная полиция. Обычные переговоры.

Маккриди посмотрел на часы. Без десяти четыре. Сейчас Бруно должен подъезжать к той площадке, что к западу от Веймара. Он сказал Бруно, чтобы тот был на площадке за пять минут до назначенного времени и ждал «Смоленска» не больше двадцати пяти минут. Если к тому времени «Смоленск» не появится, то будет считаться, что передача сорвалась. В присутствии Джонсона Маккриди держался спокойно, но на самом деле он терпеть не мог ожидания. Нет ничего хуже, чем ждать, когда агент вернется из-за «железного занавеса». В такие часы разыгрывается воображение, ты невольно начинаешь вспоминать о тысячах неприятных сюрпризов, которые могли поджидать твоего агента, но скорее всего обошли его стороной. Маккриди в сотый раз проверил график движения Моренца, Пять минут на площадке – вполне достаточно, чтобы взять пакет у русского; десять минут на то, чтобы русский успел отъехать на безопасное расстояние. В четыре пятнадцать Моренц уезжает. Пять минут на то, чтобы спрятать пакет в нишу под аккумулятором, час сорок пять – на дорогу. Он должен появиться в пределах видимости около шести… Еще чашку кофе.

* * *

Арним фон Штариберг, полицайпрезидент Кёльна, мрачно выслушал доклад молодого комиссара. Рядом с комиссаром сидели Хартвиг из отдела по расследованию убийств и Хорст Френкель, начальник всего управления по расследованию уголовных преступлений. Выслушав доклад, полицайпрезидент согласился: они были правы. Это преступление не просто хуже убийства, оно затрагивает интересы всей страны. Для себя президент уже решил, что он обязан сообщить своему руководству. Молодой комиссар закончил доклад.

– Вы должны хранить все в строжайшей тайне, герр Шиллер, – сказал фон Штарнберг. – Вы и ваш коллега Вихерт. От этого зависит вся ваша карьера, понимаете? – Он повернулся к Хартвигу. – То же самое относится к двум экспертам, которые снимали отпечатки в комнате с телекамерой.

Фон Штарнберг отпустил Шиллера и обратился к руководителям:

– Как далеко вы продвинулись в расследовании? Френкель кивнул Хартвигу, и тот положил на стол большие, четкие фотографии.

– Итак, герр президент, у нас есть пули, которыми были убиты девушка по вызову и ее приятель. Нужно найти оружие, из которого были выпущены эти пули. – Он похлопал рукой по фотографиям. – Всего лишь две пули, по одной в каждом трупе. Во-вторых, мы располагаем отпечатками пальцев. В комнате с телекамерой обнаружены отпечатки пальцев трех человек: девушки по вызову, ее сутенера и третьего лица. Мы полагаем, что этим третьим лицом должен быть убийца. Мы также думаем, что именно убийца украл двадцать кассет.

Никто из них не мог знать, что на самом деле пропала двадцать одна кассета. Двадцать первую, ту, на которой был снят Моренц, еще в пятницу вечером выбросил в Рейн сам Бруно, а в записную книжку Ренаты его фамилия не попала, потому что он никогда не считался подходящим объектом для шантажа, его Рената держала просто для смеха.

– Где уцелевшие кассеты? – спросил фон Штарнберг.

– Все в моем личном сейфе, – ответил Френкель.

– Принесите их сюда, пожалуйста. Никто не должен их видеть. Оставшись один, полицайпрезидент фон Штарнберг взялся за телефонную трубку. В тот день чиновники передавали ответственность вверх по служебной лестнице быстрее, чем обезьяна вскарабкивается на дерево. Из Кёльна дело было передано в Дюссельдорф, в управление по расследованию уголовных преступлений земли, откуда его моментально отпасовали в Висбаден, где находилась соответствующая федеральная служба. Шестьдесят одна кассета со списком путешествовала из города в город на лимузинах под усиленной охраной. В Висбадене кассеты задержались, но лишь на столько, сколько потребовалось высокопоставленным чиновникам, чтобы придумать, как сообщить федеральному министру юстиции в Бонн, – он занимал следующую ступеньку иерархической лестницы. К этому времени были выяснены личности всех сексуальных богатырей. Примерно половину из них составляли просто богатые люди, но остальные были не только состоятельны, но и занимали высокое положение в обществе. Хуже того, в списке Ренаты Хаймендорф оказались шесть сенаторов или членов парламента от правящей партии, еще двое от оппозиции, два высокопоставленных чиновника и армейский генерал. И это только немцы, а помимо граждан Германии там были два дипломата из боннских посольств (один из них представлял союзника ФРГ по НАТО), два иностранных политика, посещавшие Германию с официальными визитами, и сотрудник Белого дома, близкий к Рональду Рейгану.

Еще мрачней выглядел список тех двадцати, видеозаписи развлечений которых бесследно исчезли. Тут были: один из руководителей правящей западногерманской партии, член апелляционного суда, еще один генерал (на этот раз из ВВС), пивной фабрикант, уже замеченный Хартвигом, и подающий надежды младший министр. И все это не считая кое-кого из самодовольной верхушки торговцев и промышленников.

– Шаловливых бизнесменов можно в расчет не принимать, – сказал старший детектив в висбаденском федеральном управлении по расследованию уголовных дел. – Если они погубят свою репутацию, им будет некого винить, кроме самих себя. Но эта стерва специализировалась на тех, чьи имена общеизвестны.

Ближе к вечеру о случившемся была поставлена в известность служба внутренней безопасности (контрразведки) – этого требовали инструкции. Им сообщили не фамилии, а просто историю и состояние расследования. По иронии судьбы штаб-квартира западногерманской контрразведки размещалась в Кёльне – там, где все и началось. Межведомственный меморандум о происшествии оказался на столе старшего сотрудника контрразведки Иоханна Принца.

* * *

Бруно Моренц медленно ехал на запад по седьмой автомагистрали. Он находился в шести километрах к западу от Веймара и в полутора километрах от Нохры, где за высокой белой стеной располагались советские казармы. Моренц подъехал к повороту и, как и говорил Маккриди, оказался у площадки для остановки автотранспорта. Моренц проверил время: без восьми четыре. Дорога была пуста. Он сбавил скорость и заехал на площадку.

В соответствии с инструктажем он вышел из машины, поднял крышку багажника и достал коробку с набором инструментов. Он раскрыл коробку и положил рядом с передним колесом так, чтобы ее было видно из проезжающих мимо автомобилей. Потом он щелкнул замком и поднял капот. Его опять охватил страх. Площадка была окружена деревьями, хватало растительности и на другой стороне дороги. Под каждым кустом Моренцу мерещились притаившиеся агенты Штази, которые только и ждали момента, чтобы арестовать сразу двоих. Во рту у Моренца пересохло, по спине ручейками стекал пот. Его и без того Истощившаяся выдержка была готова вот-вот окончательно лопнуть, как натянутая до предела резиновая лента.

Моренц взял гаечный ключ подходящего размера и склонился над двигателем. Маккриди показывал ему, как можно ослабить гайку, соединяющую трубку с радиатором. Тонкой струйкой потекла вода. Моренц сменил один гаечный ключ на другой, явно неподходящий, и безуспешно попытался снова закрепить гайку.

Минута проходила за минутой. Моренц бестолково возился в двигателе. Он бросил взгляд на часы. Шесть минут пятого. Куда ты к черту подевался, спрашивал он про себя. Скоро под колесами автомобиля мягко зашуршал гравий. Автомобиль остановился, но Моренц не поднимал головы. Русский должен подойти к нему, сказать на не очень хорошем немецком: «Если у вас что-то не в порядке с двигателем, возможно, лучше подойдут мои инструменты» и предложить плоский деревянный ящичек с инструментами. В этом ящичке под гаечными ключами в красном пластиковом пакете будет лежать план военных действий Советской Армии…

Направлявшийся к Моренцу человек заслонил собой уже низкое солнце. Под его ботинками шуршал гравий. Человек остановился за спиной Моренца. Пока он не произнес ни слова. Моренц оглянулся. В пяти метрах от его БМВ стоял автомобиль восточногерманской Народной полиции. Один из полицейских в зеленой форме остался у распахнутой дверцы водителя, другой – тот, что подошел к Моренцу, – заглядывал под капот БМВ.

У Моренца к горлу подступила тошнота, у него чуть не подкосились ноги, он попытался встать в полный рост и с трудом удержался на ногах. Полицейский смотрел ему в глаза.

– Что-то случилось? – спросил он.

Ну разумеется, это была игра, за любезностью скрывалось торжество победителя, невинный вопрос лишь предшествовал отчаянным крикам, непродолжительной борьбе и аресту. Моренцу казалось, что у него язык прилип к небу.

– Мне показалось, что у меня утекает вода, – сказал он наконец.

Полицейский еще глубже сунул голову под капот, осмотрел радиатор, взял из рук Моренца Гаечный ключ, повертел его, наклонился и достал из ящика другой ключ.

– Вот этот подойдет, – сказал он.

Моренц закрутил гайку. Утечка прекратилась.

– Вы взяли не тот ключ, – пояснил полицейский. Он посмотрел на двигатель БМВ. Моренцу казалось, что его взгляд направлен прямо на тайник под аккумулятором. – Отличная машина, – сказал он. – Где вы остановились?

– В Иене, – ответил Моренц. – Завтра утром я должен встретиться с директором по экспорту цейссовских заводов. Хочу купить кое-что для своей компании.

Полицейский одобрительно кивнул.

– У нас в ГДР много отличных товаров, – сказал он. Это было неправдой. Во всей Восточной Германии только одно предприятие производило продукцию, отвечающую западным стандартам, – цейссовские заводы.

– Что вы здесь делаете?

– Я хотел посмотреть Веймар… музей Гете.

– Вы поехали не в том направлении. Веймар там. Полицейский показал рукой. Мимо проехала серо-зеленая советская машина. Ее водитель в надвинутой на глаза пилотке посмотрел на Моренца, на секунду задержал на нем взгляд, потом заметил автомобиль Народной полиции. Его «газик» даже не притормозил. Встреча сорвалась. «Смоленск» сюда не вернется.

– Вы правы. Я выехал из города не по тому шоссе. Я как раз искал поворот на Веймар, и тут заметил, что указатель уровня воды ведет себя как-то странно…

Полицейские проследили, как Моренц развернулся, и проводили его до Веймара, отстав лишь на границе города. Моренц доехал до Иены и снял номер в отеле «Черный медведь».

* * *

На высоком берегу Зале в восемь вечера Сэм Маккриди опустил бинокль. В быстро сгущавшихся сумерках уже невозможно было разглядеть очертания восточногерманского пограничного поста и шоссе. Многочасовое напряженное ожидание давало о себе знать;

Маккриди почувствовал страшную усталость. Там, за минными полями и колючей проволокой что-то сорвалось. Возможно, помешала какая-то мелочь, лопнувшая покрышка, «пробка» на шоссе… Маловероятно. Не исключено, что именно в этот момент Полтергейст едет на юг, к границе. А может быть, Панкратин не смог выйти на первую встречу: не удалось достать джип, не выкроил время… Нет ничего хуже ожидания, особенно когда не знаешь, что же там произошло.

– Возвращаемся на шоссе, – сказал Маккриди Джонсону. – Отсюда все равно ничего не видно.

Они поставили «рейндж-ровер» на автомобильной стоянке франкенвальдской станции обслуживания, в ее южном секторе, но носом на север, в сторону границы. Джонсон остался в машине – он будет сидеть здесь всю ночь на тот случай, если вдруг появится БМВ. Маккриди нашел грузовик, направлявшийся на юг, объяснил водителю, что его автомобиль сломался, и уговорил подбросить его до поворота на Мюнхберг. Через десять километров на развилке Маккриди сошел, еще километра полтора прошел пешком до небольшого городка и снял номер в отеле «Брауншвайгер Хоф». На тот случай, если Джонсону нужно будет что-то срочно сообщить, у Маккриди в спортивной сумке был радиотелефон. Он заказал такси на шесть утра.

* * *

В контрразведке у доктора Геррманна был свой человек. Они познакомились много лет. назад, когда им пришлось вместе работать над скандальным делом Гюнтера Гийома, личного секретаря канцлера Вилли Брандта, оказавшегося агентом ГДР. В тот день в шесть вечера доктор Геррманн позвонил в штаб-квартиру службы контрразведки в Кёльне и попросил соединить его с Иоханном Принцом.

– Иоханн? Это Лотар Геррманн… Нет, нет. Я здесь, в Кёльне. А, обычные дела, вы же понимаете… Я думал пригласить вас на ужин. Отлично. Значит, слушайте, я остановился в отеле «Дом». Вы Не возражаете, если мы встретимся в баре? Буду очень рад вас видеть.

Иоханн Принц положил трубку и задумался. Что привело Геррманна в Кёльн? Визит в воинские части? Возможно…

* * *

Геррманн и Принц заняли столик в углу и заказали ужин. Пока они обменивались ничего не значащими фразами. Как дела? Отлично… За закуской из крабов Геррманн перешел к делу.

– Наверное, вас уже информировали об этом деле с девочкой по вызову?

Принц был поражен. Когда об этом успели узнать в разведслужбе? Ему папку принесли в пять часов. Геррманн звонил в шесть – и уже из Кёльна!

– Да, – ответил Принц. – Я получил дело сегодня после обеда. Теперь настала очередь удивляться Геррманну. Почему дело об убийстве передали в службу контрразведки? Геррманн надеялся, что сначала ему самому придется посвящать Принца в курс дела, а уж потом просить его об одолжении.

– Неприятное дело, – пробормотал, он, наклоняясь над тарелкой с бифштексом.

– И с каждым часом становится все неприятней, – согласился Принц. – В Бонне не обрадуются, если слухи об этих секс-кассетах просочатся в прессу.

Геррманну удалось скрыть потрясение, но внутри у него все перевернулось. Секс-кассеты? Боже милосердный, что еще за секс-кассеты? Он сделал вид, что лишь слегка удивлен, и подлил в бокал вина.

– Уже так далеко зашло? Должно быть, меня не было на месте, когда поступили последние сведения. Пожалуйста, введите меня в курс дел.

Принц рассказал. У Геррманна пропал аппетит. Теперь ему чудился не аромат кларета, а запах приближающегося грандиозного скандала.

– И пока что никаких зацепок, – сочувственно пробормотал он.

– Пока немного, – согласился Принц. – Отделу по расследованию убийств приказано перебросить на это дело всех людей. Разумеется, в первую очередь они будут искать оружие и тех, кто оставил свои отпечатки.

Лотар Геррманн вздохнул.

– А не мог ли преступник быть иностранцем? – предположил он.

Принц выскреб остатки мороженого, отложил ложечку и усмехнулся.

– Ага, теперь понятно. Наша служба внешней разведки имеет свой интерес?

Геррманн в недоумении пожал плечами.

– Дорогой мой, в сущности, мы делаем одно дело. Защищаем наших хозяев-политиков…

Как все высокопоставленные государственные служащие, Геррманн и Принц имели о политиках свое мнение, которым они благоразумно не спешили делиться с самими политиками.

– Разумеется, у нас есть кое-какие данные, – продолжал Геррманн. – Отпечатки пальцев иностранцев, которые привлекли наше внимание… К сожалению, мы не располагаем копиями отпечатков тех, кого разыскивают наши коллеги из уголовной полиции…

– Эти данные вы можете запросить официально, – подсказал Принц.

– Да, но зачем поднимать шум, если там, скорее всего, ничего интересного для нас нет. Другое дело, если неофициально…

– Мне не нравится слово «неофициально», – сказал Принц.

– И мне тоже, друг мой, но… иногда… ради старой дружбы. Даю слово, если мы что-то раскопаем, я немедленно сообщу вам. Совместные усилия двух служб. Даю слово. Если же мы ничего не найдем, то и вреда не будет. Принц встал.

– Хорошо. Ради старой дружбы. Но в последний раз. Выходя из отеля, он задумался: что же именно знает или подозревает Геррманн, чего не знал бы он, Принц?

Сэм Маккриди сидел в баре отеля «Брауншвайгер Хоф» в Мюнхберге. Он пил один, невидящим взглядом уставившись на темные филенки обшивки бара. Он был очень обеспокоен. Снова и снова задумывался, правильно ли он сделал, послав Моренца за "железный занавес*. Что-то с ним было не так. Простуда? Больше похоже на грипп. Но ни грипп, ни простуда не действуют на нервную систему, А его старый друг стал просто комком нервов, так он был взвинчен. Нервное расстройство? Нет, это не похоже на старика Бруно. Он переходил границу много раз и, насколько знал Маккриди, был «чист». Потом Сэм попытался найти оправдания самому себе. У него не было времени искать более молодого агента. Да и Паикратин не «открылся» бы незнакомому человеку. Речь шла и о жизни Панкратина. Если бы Маккриди отказался уговорить Моренца, то советская книга военных действий была бы потеряна. У него не было выбора. И все же Сэм Маккриди не мог успокоиться.

В семнадцати милях к северу, в баре отеля «Черный медведь», сидел Бруно Моренц. Он тоже пил в одиночестве, и пил слишком много.

В окно бара на другой стороне улицы Моренц видел парадный подъезд старинного Университета Шиллера, рядом с которым стоял бюст Карла Маркса. Мемориальная доска поясняла, что в 1841 году Маркс преподавал здесь на факультете философии. Моренц пожалел, что бородатого философа не хватил удар во время одной из его лекций. Тогда бы он не приехал в Лондон, не написал свой «Капитал», и Моренцу не пришлось бы мучиться здесь, вдали от дома.

Среда

В час ночи в отель «Дом» был доставлен запечатанный коричневый конверт для доктора Геррманна. Доктор еще не ложился спать. В конверте оказались три большие фотографии: на двух снимках – пули калибра 9 миллиметров, а на третьем – отпечатки ладони, а также большого и указательного пальцев. Геррманн решил не посылать фотографии в Пуллах по телефаксу, а привезти их самому. Если отпечатки и вот эти крохотные царапинки на пулях совпадут, Геррманн окажется в чрезвычайно затруднительном положении. Только бы появился этот мерзавец Моренц… Первым утренним рейсом, в девять часов, Геррманн вылетел в Мюнхен.

В десять утра в Берлине майор Ваневская еще раз проверила распорядок дня того человека, за которым она следила. Ей сообщили, что он будет на территории воинской части возле Эрфурта, а в шесть вечера вылетит в Потсдам. Завтра самолетом он возвращается в Москву.

И я полечу с тобой, сукин ты сын, подумала Ваневская.

* * *

В половине двенадцатого Моренц поднялся из-за стола в кофейном баре, где он убивал время, и направился к своему БМВ. С похмелья он чувствовал себя прескверно. Он не мог заставить себя затянуть узел галстука, а утром от одного взгляда на бритву ему стало тошно, и теперь на подбородке и щеках пробилась заметная седая щетина. Определенно, Моренц выглядел не как бизнесмен, собравшийся обсуждать условия поставки оптического стекла в зале заседаний совета директоров цейссовских заводов. Он осторожно выехал из города, направляясь на запад, к Веймару. Условленное место встречи находилось в пяти километрах от города.

Эта площадка оказалась больше вчерашней. Она со всех сторон была окружена лиственными деревьями, которые обычно растут по берегам рек. Такими же деревьями с обеих сторон было обсажено шоссе. Напротив площадки среди деревьев приютилось крохотное кафе. Вокруг не было ни души. Очевидно, кафе не пользовалось большой популярностью. Когда до полудня оставалось пять минут, Моренц въехал на площадку, снова открыл багажник и достал набор инструментов. В 12.02 на площадку вкатился «газик». Из него вышел мужчина в мешковатом хлопчатобумажном комбинезоне и высоких сапогах. На нем были сержантские погоны, а пилотка надвинута почти на глаза. Он направился к БМВ.

– Если у вас что-то не в порядке с двигателем, возможно, лучше подойдут мои инструменты, – сказал он, положил деревянный ящичек с инструментами на блок цилиндров и грязным пальцем раскрыл замок. В ящичке лежал набор гаечных ключей.

– Как дела, Полтергейст? – пробормотал он. У Моренца опять пересохло во рту.

– Отлично, – шепотом ответил он.

Моренц сдвинул ключи в сторону. Под ними в красном пластиковом пакете лежала книга. Русский взял ключ и затянул гайку. Моренц вытащил пакет с книгой, сунул его под легкий плащ и левой рукой прижал к телу. Русский разложил гаечные ключи по местам и захлопнул ящик.

– Мне пора ехать, – пробормотал он. – Дайте мне минут десять, чтобы уйти. И поблагодарите. Возможно, за нами наблюдают.

Он выпрямился, помахал правой рукой и направился к своему «газику». Двигатель он не выключал. Моренц выбрался из-под капота, тоже помахал рукой и крикнул: «Спасибо!» «Газик» умчался в сторону Эрфурта. Моренц почувствовал страшную слабость. Ему не терпелось поскорее уехать куда угодно, ему немедленно нужно было выпить. Позже можно будет остановиться еще раз и спрятать пакет в тайнике под аккумулятором. А сейчас прежде всего нужно выпить. Придерживая пакет под мышкой, он захлопнул капот, бросил инструменты в багажник, закрыл его и сел в машину. Карманная фляжка лежала в «перчаточном ящике». Моренц достал ее и с удовольствием сделал несколько больших глотков. Через пять минут, почувствовав себя увереннее, он развернулся и поехал назад, в сторону Иены. За Иеной, совсем немного не доезжая до поворота на автобан, который ведет к границе, он еще раньше заприметил другую площадку для остановки машин. Моренц решил переложить пакет в тайник на той площадке.

В сущности, Моренц был даже не виноват в том столкновении. Когда он ехал мимо безобразных громад жилых домов в Штадтроде, южном пригороде Иены, из боковой улочки неожиданно выскочил «трабант». Моренц почти успел остановиться, но его подвела замедленная реакция. Тяжелый БМВ сокрушил хвост восточногерманской малолитражки.

Моренц сразу впал в панику. Уж не ловушка ли это? Что если водитель «трабанта» на самом деле агент Штази? Водитель выбрался из машины, осмотрел искореженный хвост и ринулся к БМВ. У него было худое, недоброе лицо и злой взгляд.

– Что ты себе позволяешь, черт бы тебя побрал? – заорал он. – Проклятые капиталисты, вечно думаете, что вам все можно, гоняете как сумасшедшие…

На лацкане его пиджака сверкал маленький круглый значок члена Социалистической единой партии Германии. Моренц плотнее прижал пакет к телу, вышел из машины и достал из кармана пачку марок. Конечно, ост-марок – предложить члену партии западные марки значило бы нанести еще одно оскорбление, Вокруг двух машин стали собираться люди.

– Послушайте, я очень сожалею, – сказал Моренц. – Я заплачу за ремонт. Этого должно быть больше чем достаточно. Но я очень тороплюсь…

Разозленный член СЕПГ бросил взгляд на деньги. Пачка была и в самом деле внушительной.

– Не в этом дело, – сказал он. – Мне пришлось ждать эту машину четыре рода.

– Ее можно отремонтировать, – заметил стоявший рядом зритель.

– Черта с два ее отремонтируешь, – орал потерпевший. – Ее нужно снова гнать на завод.

Теперь вокруг машин толпилось уже человек двадцать. В жилом микрорайоне промышленного города не так уж много развлечений, а посмотреть на новый БМВ – само по себе развлечение. В это время подъехал полицейский автомобиль. Это была обычная машина дорожной полиции, но Моренца сразу бросило в дрожь. Вышли полицейские. Один из них осмотрел повреждения «трабанта».

– Это можно починить, – Ну…

Другой полицейский подошел к Моренцу.

– Ваши документы, пожалуйста.

Моренц правой рукой достал из кармана паспорт. Его рука заметно дрожала. Полицейский посмотрел на руку Моренца, на небритое лицо, слезящиеся глаза.

– Вы пьяны, – сказал он, потянул носом воздух и подтвердил: – Так и есть. Пройдемте в машину…

Он– слегка подтолкнул Моренца к полицейскому автомобилю. Его двигатель еще работал, дверца водителя была распахнута. Именно в этот момент Моренц окончательно сломался. Он все еще прижимал к телу пакет с книгой. В полицейском участке ее обнаружат обязательно. Моренц отчаянно взмахнул свободной рукой, кулаком ударил полицейского в лицо, разбив ему нос. Полицейский упал. Моренц прыгнул в полицейский автомобиль, включил сцепление и резко рванул с места. Он помчался совсем в другую сторону -на север, к Иене. Ошеломленный второй полицейский успел выхватить пистолет и выпустить вдогонку Моренцу четыре пули. Трижды он промахнулся, четвертая пуля пробила бензобак – струйкой потекло горючее. Полицейский автомобиль, отчаянно вихляя, скрылся за поворотом.

Глава 4

Полицейские были настолько ошеломлены, что отреагировали на происшествие слишком медленно. С подобным неповиновением властям они столкнулись впервые, их даже не учили, как нужно вести себя в таких ситуациях. Хуже того, на них напали, их опозорили на глазах целой толпы. Полицейские были вне себя от ярости. Довольно долго они бестолково переругивались и далеко не сразу приняли решение.

Полицейский со сломанным носом остался на месте происшествия, а второй отправился в участок. Обычно они связывались со своим начальством по автомобильной радиостанции, персональных переносных радиостанций у них не было. На вопросы о ближайшем телефоне зрители молча пожимали плечами. В ГДР рабочим незачем иметь собственный телефон.

Потерпевший член партии спросил, нельзя ли ему уехать на своем разбитом «трабанте», полицейский с разбитым носом тут же вытащил пистолет и арестовал его. Полицейские были готовы поверить, что они стали жертвами заговора и что этот член партии тоже участвовал в заговоре.

Второй полицейский, шагая по дороге в сторону Иены, увидел приближающийся «вартбург», остановил его (тоже под дулом пистолета) и приказал водителю немедленно доставить его в центр Иены, в управление полиции. Примерно через километр им встретился патрульный автомобиль полиции. Полицейский, отчаянно размахивая руками, остановил коллег и рассказал о происшествии. По радио патрульной машины он связался с участком и доложил о совершенных преступлениях – ему было приказано немедленно сообщить в управление полиции. Тем временем к месту происшествия были направлены другие патрульные полицейские машины.

В иенском управлении полиции сообщение получили в 12 часов 35 минут. Это сообщение было перехвачено британской станцией подслушивания «Архимед», располагающейся по другую сторону границы, высоко в горах Гарца.

* * *

В час дня доктор Лотар Геррманн, вернувшись в свой кабинет в Пуллахе, поднял телефонную трубку. Долгожданный звонок был из лаборатории баллистики западногерманской разведывательной службы. Лаборатория располагалась в соседнем здании, рядом с испытательным тиром. Выдавая личное оружие сотрудникам службы, в лаборатории не только записывали его серийный номер и заставляли расписаться в получении, но и предусмотрительно производили из него два выстрела в тире, после чего из мишени извлекали пули и сохраняли их.

Техник лаборатории предпочел бы работать с настоящими пулями, извлеченными из трупов в Кёльне, но на худой конец он мог обойтись и фотографиями. В мире нет двух совершенно одинаковых стволов огнестрельного оружия, и при выстреле каждый ствол оставляет на пуле ничтожные царапинки. По ним можно определить ствол, из которого была выпущена пуля, надежнее, чем человека по отпечаткам пальцев. Техник сравнил царапинки на двух пулях, которые хранились в архиве и были выпущены из выданного десять лет назад Моренцу «вальтера РРК», с фотографиями, о происхождении которых он не имел ни малейшего понятия.

– Идеальное совпадение? – переспросил доктор Геррманн. – Понятно. Благодарю вас.

Он позвонил в отдел дактилоскопии (западногерманская разведывательная служба хранит отпечатки пальцев не только тех лиц, которые попали в ее поле зрения, но и всех своих сотрудников) и получил тот же ответ. Доктор Геррманн глубоко вздохнул и снова потянулся к телефонной трубке. Ничего не поделаешь: о случившемся он был обязан проинформировать самого генерального директора.

Разговор с генеральным директором оказался одним из самых сложных испытаний для Геррманна за всю его карьеру. Директор неустанно пекся не только об эффективности своей организации, но и о том имидже, который она приобрела как в боннских коридорах власти, так и среди дружественных западных спецслужб. Принесенное Геррманном известие было ударом ниже пояса. Директор задумался было, не стоит ли «потерять» хранившиеся в архиве пули и отпечатки пальцев Моренца, но тут же отбросил эту мысль. Рано или поздно полиция поймает Моренца, техников лаборатории вызовут в качестве свидетелей – тогда разгорится еще больший скандал.

В ФРГ разведывательная служба подчиняется только аппарату канцлера. Генеральный директор понимал, что рано или поздно – скорее рано, чем поздно, – ему придется сообщить о скандальном происшествии. Такая перспектива его совсем не радовала.

– Найдите Моренца, – приказал он Геррманну. – Быстро найдите его и верните кассеты.

Доктор Геррманн уже повернулся, чтобы уйти, когда генеральный директор, в совершенстве владевший английским языком, заметил:

– Доктор Геррманн, у англичан есть поговорка, которую я рекомендую вам не забывать: «Не убий, но и не старайся чрезмерно оставить в живых».

Директор произнес поговорку по-английски. Доктор Геррманн понял ее, но, вернувшись в свой кабинет, на всякий случай заглянул в словарь. Он не ошибся, директор буквально сказал:

«…не старайся чрезмерно…» За все годы службы Геррманн, пожалуй, ни разу не получал более прозрачного намека. Он позвонил в центральный архив отдела кадров.

– Пришлите мне личное дело одного из наших сотрудников Бруно Моренца, сказал он.

* * *

В два часа Сэм Маккриди и Джонсон все еще были на холме. Они не покидали свой наблюдательный пост с семи утра. И хотя Маккриди предполагал, что первая встреча возле Веймара сорвалась, но как знать, как было на самом деле, Моренц мог пересечь границу на рассвете. Такого не случилось. Снова Маккриди мысленно пробежал график: встреча в двенадцать, отъезд через десять минут, час сорок пять езды – Моренц должен был вот-вот появиться. Маккриди снова направил бинокль на далекую дорогу по ту сторону границы.

Джонсон читал местную газету, которую он купил на франкенвальдской станции обслуживания. От газеты его оторвала негромкая трель телефона. Он взял трубку и через минуту протянул ее Маккриди.

– Управление правительственной связи, – сказал он. – Кто-то хочет с вами поговорить.

Это был старый друг Маккриди, он звонил из Челтнема.

Глава 5

Англичане реставрировали замок Лёвенштайн. Официально считалось, что он предназначается для репетиций военных оркестров, и в подтверждение тому из замка часто доносились звуки духовых инструментов. На самом деле многочасовые репетиции были заблаговременно записаны на пленку и передавались с помощью магнитофонов и усилителей. При ремонте крыши челтнемские инженеры установили несколько очень сложных антенн, которые впоследствии много раз модернизировали или заменяли более совершенными моделями. Время от времени в замок приглашали местную знать на концерт камерной или военной музыки, которую исполнял специально привезенный для этой цели оркестр, но на самом деле Лёвенштайн был одной из передовых станций подслушивания Челтнема, получившей кодовое название «Архимед». Эта станция должна была слушать бесконечную радиоболтовню восточных немцев и русских. В этом отношении горы оказались очень кстати: высота обеспечивала отличное качество приема.

– Да, мы только что передали информацию в Челтнем, – сказал дежурный, предварительно удостоверившись в личности Маккриди. – Они решили, что вам лучше связаться непосредственно с нами.

Дежурный говорил несколько минут. Маккриди положил трубку, он был бледен.

– Вся полиция в районе Иены поднята на ноги, – объяснил он Джонсону. – Судя по перехваченным радиопереговорам, недалеко от Иены, к югу от города, произошло дорожное происшествие. Западногерманский автомобиль неизвестной марки врезался в «трабант». Западный немец ударил одного из полицейских, которые прибыли на место происшествия, и удрал – не просто удрал, а уехал в машине тех же полицейских. Конечно, это не обязательно тот, кого мы ждем, мог быть кто угодно Другой…

Джонсон сочувственно смотрел на Маккриди, но не больше его верил в счастливый случай.

– Что будем делать? – спросил он. Маккриди, обхватив голову руками, сидел на откидном борту «рейндж-ровера».

– Будем ждать, – ответил он. – Больше мы ничего не можем. Если что-то прояснится, «Архимед» нам сообщит.

В это время черный БМВ въезжал в комплекс зданий управления Народной полиции Иены. Никому и в голову не пришло задуматься об отпечатках пальцев – полицейские и без того точно знали, кого им нужно арестовать. Полицейскому с разбитым носом поставили заплату из пластыря, и теперь он, равно как и его коллега, трудился над подробнейшим рапортом. Водителя «трабанта», а заодно с десяток зрителей, задержали и допросили. На столе начальника управления Народной полиции лежал паспорт на имя Ганса Граубера, найденный там, где упал с разбитым носом полицейский. Детективы тщательно осмотрели содержимое «дипломата» и сумки, оставшихся в БМВ. С цейссовских заводов привезли директора по экспорту. Тот клялся, что никогда в жизни не слышал ни о каком Гансе Граубере, но признал, что в прошлом имел дела с вюрцбургской компанией. Ему предъявили письма с его подписью, он заявил, что подпись похожа, но он таких писем не подписывал. Для него кошмар только начинался.

Поскольку найденный паспорт был западногерманским, начальник управления Народной полиции был обязан сообщить о происшествии в местное управление Штази. Не прошло и десяти минут, как люди из Штази уже были в полиции. Тот БМВ немедленно отправить на автомобильной платформе в наш главный гараж в Эрфурте, приказали они. Прекратите везде оставлять свои пальцы. Кроме того, передайте нам все, что нашли в автомобиле. И копии показаний всех свидетелей. Срочно.

Полковник Народной полиции знал, за кем остается последнее слово. Если приказывает Штази, то приказ нужно выполнять. В половине пятого черный БМВ на трейлере уже был доставлен в эрфуртский гараж, и механики Штази принялись за работу. Полковник полиции был вынужден признать, что люди из Штази правы. Все происшедшее казалось бессмысленным. За вождение машины в нетрезвом состоянии западного немца, вероятно, наказали бы крупным штрафом – Восточной Германии всегда не хватало твердой валюты. Теперь ему грозит несколько лет тюрьмы. Почему он убежал? Впрочем, пусть теперь в Штази возятся с автомобилем, его задача – найти того человека. Каждому патрульному автомобилю и каждому пешему полицейскому на много километров в округе было приказано искать Граубера и украденную полицейскую машину. Описания Граубера и машины были переданы всем постам до Апольды к северу от Иены и до Веймара к западу. Впрочем, в средствах массовой информации никто не обратился к населению с просьбой о помощи в розыске, В полицейском государстве люди не торопятся помогать полиции. Однако на станции «Архимед» внимательно слушали всю бешеную радиоперекличку восточногерманских полицейских.

* * *

В четыре часа доктор Геррманн позвонил в Кёльн Дитеру Аусту. Он не сообщил ему о результатах лабораторных испытаний и даже не упомянул о фотографиях, которые он получил предыдущей ночью от Иоханна Принца. Аусту это знать ни к чему.

– Нужно, чтобы вы лично допросили фрау Моренц, – сказал доктор Геррманн. – Ах, вы уже оставили там агента? Хорошо, пусть она смотрит. Если к фрау Моренц придет полиция, не вмешивайтесь, но дайте мне знать. Попытайтесь выжать из нее хоть какой-то намек на то, куда бы он мог уехать: дачный дом, квартира любовницы, дом любых родственников, что угодно. На проверку любого адреса немедленно бросайте ваших сотрудников. Как только что-то выяснится, сообщайте мне. Ауст тоже успел порыться в жизни Моренца, просмотрев папку с его личным делом.

– У него нет родственников в Германии, – сказал он, – кроме жены, сына и дочери. Кажется, его дочь – хиппи, живет в захваченном доме в Дюссельдорфе. Я уже распорядился, чтобы ее навестили, – на всякий случай.

– Выполняйте, – сказал Геррманн и положил трубку. Вспомнив кое-какие документы из личного дела Моренца, доктор Геррманн послал срочное шифрованное сообщение Вольфгангу Фитцау, агенту западногерманской разведывательной службы, который числился сотрудником посольства ФРГ на Белгрейв-сквер в Лондоне.

* * *

В пять часов снова зазвонил радиотелефон, лежавший на откидном борту «рейндж-ровера». Маккриди взял трубку, он был уверен, что его вызывает Лондон или «Архимед». Однако в трубке зазвучал жалкий, словно задыхающийся голос:

– Сэм, это ты, Сэм? Маккриди опешил.

– Да, – рявкнул он. – Я.

– Я так виноват, Сэм. Я так виноват. Я все провалил…

– Ты в порядке? – требовательно спросил Маккриди. Моренц зря тратил драгоценные секунды.

– В порядке. Скорей в дерьме. Сэм, я – конченый человек. Я не хотел ее убивать. Я любил ее, Сэм. Я любил ее…

Маккриди бросил телефонную трубку, разъединив линию. В Восточной Германии нельзя позвонить на Запад из телефона-автомата, все контакты граждан ГДР с Западом строго контролируются, Но в Лейпциге у Интеллидженс Сервис была конспиративная квартира, в ней жил восточный немец, работавший на Лондон. Из этой квартиры через систему спутниковой связи можно было передать сообщение на Запад.

Но такое сообщение должно передаваться не больше четырех секунд, иначе Штази определит положение передатчика и обнаружит конспиративную квартиру. Моренц бормотал девять секунд. Конечно, Маккриди не мог этого знать, но в тот момент, когда от бросил трубку, радиолокаторы Штази уже сократили зону поиска до района Лейпцига. Еще секунд шесть, и люди Штази нашли бы и конспиративную квартиру и ее жильца. Маккриди говорил Моренцу, что этим средством связи можно пользоваться только в самом крайнем случае и только очень короткое время.

– Он сломался, – резюмировал Джонсон. – Совсем выдохся.

– Боже мой, он плакал, как ребенок, – бросил Маккриди. – Полнейшее нервное расстройство. Объясните мне то, чего я не понял. Что за чертовщину он имел в виду, когда говорил; «Я не хотел ее убивать…»?

Джонсон задумался.

– Он из Кёльна?

– Вы же знаете.

На самом деле Джонсон ничего не знал, кроме того, что ему было приказано забрать Маккриди из отеля «Холидей Инн» возле кёльнского аэропорта. Он никогда не видел Полтергейста, в этом не было необходимости. Джонсон поднял местную газету и показал Маккриди статью на первой полосе. «Нордбайришер курир», северобаварская газета, издававшаяся в Байройте, перепечатала репортаж Гюнтера Брауна из кёльнской газеты. Под статьей было указано место происшествия – Кёльн, а заголовок гласил:

«Перестрелка в любовном гнездышке закончилась убийством девочки по вызову и ее сутенера». Маккриди внимательно прочел статью, отложил газету и повернулся лицом к северу.

– О Бруно, бедняга, что же ты наделал?

Через пять минут позвонили со станции «Архимед».

– Мы все слышали, – сказал дежурный. – Думаю, слышали все, кому не лень. Я сожалею. Он сломался, не так ли?

– Что нового? – спросил Сэм.

– Они называют некоего Ганса Граубера. Объявлен розыск по всей южной Тюрингии. Управление автомобилем в нетрезвом состоянии, нападение на полицейских и кража полицейской машины. У него был черный БМВ, правильно? Они отвезли его в гараж Штази в Эрфурте. Похоже, что все его добро тоже передали в Штази.

– Когда именно произошло столкновение? – спросил Сэм.

Дежурный с кем-то посовещался.

– Первый звонок в управление полиции Иены был из проезжавшей мимо патрульной машины. Очевидно, говорил полицейский, который не пострадал во время происшествия. Он сказал «пять минут назад». Зарегистрировано в 12.35.

– Спасибо, – сказал Маккриди.

В восемь часов в эрфуртском гараже один из механиков обнаружил под аккумулятором тайник. Бок о бок с ним над тем, что осталось от БМВ, трудились еще три механика. Сиденья и обшивка машины были разбросаны по полу, колеса сняты, покрышки вывернуты наизнанку. Остался один каркас – в нем-то и нашли тайник. Механик подозвал мужчину в штатском – майора Штази. Они вдвоем осмотрели тайник, майор кивнул.

– Шпионская машина, – сказал он.

Работа продолжалась, хотя в машине уже почти нечего было разбирать. Майор поднялся в кабинет и оттуда позвонил в Восточный Берлин, в штаб-квартиру службы государственной безопасности. Майор точно знал, куда и кому следует доложить. Его тотчас соединили со вторым управлением Штази, занимавшимся контрразведкой. Там руководство расследованием взял на себя сам начальник управления, полковник Отто Восс. Прежде всего полковник приказал, чтобы абсолютно все, связанное с делом, было доставлено в Восточный Берлин. Согласно второму приказу, каждый, кто хотя бы мельком видел черный БМВ или его водителя с того момента, как он пересек границу, включая пограничников на мосту через Зале, должен быть немедленно доставлен в Берлин и тщательнейшим образом допрошен. После пограничников очередь быстро дошла до служащих отеля «Черный медведь», патрульных дорожной полиции, которые восхищались БМВ на автобане, особенно тех двух полицейских, из-за которых сорвалась первая встреча, и тех, что позволили украсть свой патрульный автомобиль.

Третьим приказом полковник Восс запретил всякое упоминание о ходе расследования по радио и открытым линиям телефонной связи. После этого Восс позвонил в шестое управление, в ведении которого находились пункты пересечения границы и аэропорты.

* * *

В десять часов вечера «Архимед» в последний раз вызвал Маккриди…

– Боюсь, все кончено, – сказал дежурный. – Нет, его еще не схватили, но обязательно схватят. Должно быть, они что-то обнаружили в эрфуртском гараже. Был интенсивный обмен шифрованными сообщениями между Эрфуртом и Восточным Берлином. Болтовня по радио полностью прекратилась. Да, и все пограничные посты приведены с состояние повышенной готовности; число пограничников удвоено, прожекторы включены чуть не круглые сутки. В общем, много чего. Сочувствую.

Даже со своего наблюдательного поста Маккриди было видно, что за последний час поток автомобилей с восточной стороны резко уменьшился: теперь они следовали с большими интервалами, Очевидно, в полутора километрах от Маккриди восточногерманские пограничники в свете мощных прожекторов часами обыскивали каждую машину так, чтобы и мышь не смогла проскочить через границу незамеченной.

В половине одиннадцатого позвонил Тимоти Эдуардз.

– Послушайте, все мы очень сожалеем, но все кончено, – сказал он. – Возвращайтесь в Лондон, Сэм.

– Пока его не схватили, я должен оставаться здесь. Возможно, я чем-то помогу. Это еще не конец.

– Перестаньте, Сэм, все кончено, – настаивал Эдуардз, – Кроме того, нам необходимо кое-что обсудить. Не в последнюю очередь потерю материалов. Наших американских коллег потеря по меньшей мере не обрадовала. Пожалуйста, вылетайте первым самолетом из Мюнхена или Франкфурта, какой будет раньше.

Оказалось, что первым в Лондон вылетает самолет из Франкфурта. Ночью смертельно уставший Джонсон отвез Маккриди в аэропорт, потом отвез «рейндж-ровер» и оборудование связи в Бонн. Маккриди удалось несколько часов поспать в «Шератоне» возле аэропорта, а утром он был уже на борту самолета. Учитывая часовую разницу во времени, он приземлился в Хитроу в начале девятого. Его встретил и сразу отвез в Сенчери-хаус Денис Гонт. По дороге Маккриди слушал перехваченные сообщения.

В тот четверг майор Людмила Ваневская встала рано. В гостинице КГБ не было гимнастического зала, поэтому ей пришлось довольствоваться утренней зарядкой в номере. Ее рейс будет лишь в полдень, и свободные часы майор намеревалась провести в местном управлении КГБ, чтобы в последний раз проверить маршрут того человека, за которым она охотилась.

Ваневской было известно, что вечером предыдущего дня он в составе воинской колонны вернулся из Эрфурта в Потсдам и провел ночь в офицерской гостинице. В полдень они должны вылететь одним рейсом из Потсдама в Москву. Он будет сидеть впереди, в салоне, предназначенном – даже на военных самолетах – для тех, в чьих руках находится власть. Она станет играть роль скромной стенографистки из огромного советского посольства на Унтер-ден-Линден, которое фактически правило всей Восточной Германией. Они не встретятся, он даже не заметит ее, но как только самолет войдет в советское воздушное пространство, он будет взят под наблюдение.

В восемь часов майор Ваневская была уже в здании местного управления КГБ, находившемся в полукилометре от посольства, и сразу направилась в отдел связи. Отсюда можно было позвонить в Потсдам и узнать, не изменено ли время вылета. В ожидании ответа Ваневская прошла в столовую, взяла чашку кофе и села за столик, который уже занимал молодой лейтенант. Лейтенант казался страшно уставшим и часто зевал.

– Всю ночь на ногах? – спросила Ваневская.

– Ага. Ночная смена. Фрицы всю ночь суетились. Лейтенант не обратился к ней как к старшему по званию (Ваневская была в гражданском) и, как и все русские, отзывался о восточных немцах без всякого почтения.

– Что случилось? – спросила она.

– А, они, перехватили западногерманский автомобиль и обнаружили в нем тайник. Думают, что им пользовался какой-то шпион.

– В Берлине?

– Нет, в Иене.

– В Иене… А где именно?

– Послушайте, дорогая, моя смена закончилась. Имею полное право уйти и завалиться спать.

Ваневская одарила молодого лейтенанта улыбкой, открыла сумочку и показала красное удостоверение. Лейтенант побледнел и сразу перестал зевать. Что может быть хуже встречи с майором из Третьего главного управления? В столовой висела карта Германии. Лейтенант показал Ваневской, где нашли машину.

Ваневская отпустила лейтенанта и долго изучала карту. Цвикау, Гера, Иена, Веймар, Эрфурт… Именно этим маршрутом следовала воинская колонна, а вместе с ней и тот человек, за которым она охотилась. Вчера… в Эрфурте. А Иена в двадцати километрах от Эрфурта. Близко, подозрительно близко.

Десять минут спустя другой майор КГБ объяснял ей, как работают немцы.

– Сейчас все материалы должны быть в их втором управлении.

То есть у полковника Босса. Отто Восс, Он – начальник управления.

Ваневская позвонила из кабинета майора и, используя свои связи, договорилась о встрече с полковником Боссом в Лихтенберге, в штаб-квартире Штази. В десять часов.

* * *

В девять часов по лондонскому времени Маккриди занял место за столом в зале совещаний, располагавшемся этажом ниже кабинета директора Сенчери-хауса. Сидевшая напротив Клодия Стьюарт укоризненно посматривала на Сэма. Крис Апплйард, специально прилетевший в Лондон, чтобы лично сопровождать в Лэнгли переданные Панкратиным материалы, курил и внимательно изучал потолок, всем своим видом как бы говоря: это дело англичан. Вы провалили, вы и выкручивайтесь. Тимоти Эдуарда сел во главе стола, очевидно, собираясь играть роль арбитра. На никем не утверждавшейся повестке дня был один вопрос: оценка понесенного ущерба. О возможности сведения ущерба к минимуму речь пойдет позже. Не было необходимости вводить кого-либо в курс дела: все прочли перехваченные радиопередачи и оперативные сводки.

– Итак, – начал Эдуардз, – очевидно, ваш Полтергейст сломался и провалил операцию. Давайте обсудим, нельзя ли хоть что-то спасти…

– Сэм, почему ты послал этого психа? – негодующе спросила Клодия.

– Ты сама знаешь ответ. Потому что вам нужно было провести эту операцию. Потому что сами вы этого сделать не могли. Потому что все готовилось в спешке. Потому что я сам не мог пойти. Потому что Панкратин настаивал на встрече со мной. Потому что Полтергейст был – единственным человеком, который мог пойти вместо меня. Потому что он согласился.

– Но теперь выясняется, – протянул Апплйард, – что он только что убил свою подругу-проститутку и уже был на грани нервного срыва. Вы ничего не заметили?

– Нет. Он показался мне немного нервным, но не более того. Он держал себя в руках. А в такой ситуации нервничать – до известного предела – это нормально. Он ни слова не сказал о своих личных проблемах, а я не ясновидец.

– Хуже всего то, – сказала Клодия, – что он видел Панкратина. Когда его схватят и за дело возьмется Штази, он заговорит. Тогда мы потеряем и Панкратина. Одному Богу известно, какой вред нанесут нам его допросы на Лубянке.

– Где сейчас Панкратин? – спросил Эдуардз.

– Согласно графику инспекции, он как раз в эту минуту должен садиться в военный самолет, следующий из Потсдама в Москву.

– Вы не можете предупредить его?

– Нет, черт возьми. Сразу после возвращения он берет недельный отпуск. Будет где-то на природе со своими армейскими друзьями. До его возвращения в Москву – если он туда вообще вернется – мы не сможем даже подать ему предупредительный условный сигнал.

– А что с этой книгой военных действий? – поинтересовался Эдуардз.

– Думаю, книга в руках Полтергейста, – сказал Маккриди. Все одновременно повернулись к нему. Апплйард даже перестал курить.

– Почему вы так думаете?

– По времени, – объяснил Маккриди. – Встреча была в двенадцать. Предположим, он уехал с площадки через двадцать минут. Дорожное происшествие было в 12.30. Десять минут над аккумулятором, то признался бы, что вел машину в нетрезвом состоянии, провел бы ночь в камере, заплатил штраф. Скорее всего, Народная полиция не стала бы тщательно обыскивать его машину. Если бы книга лежала в БМВ, полагаю, в радиоперехватах мы бы уловили какой-то намек на восторг полицейских. Тогда они вызвали бы Штази через десять минут, а не через два часа. Я уверен, книга была у Полтергейста, может быть, под курткой. Поэтому он и не мог идти в полицейский участок. Чтобы определить содержание алкоголя в крови, с него сняли бы куртку. Вот он и убежал.

На несколько минут воцарилось молчание.

– Итак, все снова упирается в Полтергейста, – сказал Эдуарда. Все знали настоящее имя агента, но даже в этом кругу предпочитали пользоваться кличкой. – Где он сейчас? Куда он мог пойти? У него есть там друзья? Конспиративная квартира? Какое угодно убежище?

Маккриди покачал головой.

– Есть одна конспиративная квартира в Восточном Берлине. Ему она известна со старых времен. Я пытался. Никто не отвечает. На юге он никого не знает. Он никогда там не был.

– Может, он скрывается в лесах? – спросила Клодия.

– Не та местность. Это не Гарц с его чащобами. В Тюрингии – пашни, города, поселки, деревни, фермы…

– Не лучшее место для беглеца средних лет, у которого к тому же не все дома, – прокомментировал Апплйард.

– Значит, мы его потеряли, – резюмировала Клодия. – Его, книгу военных действий, Панкратина. Словом, все что можно потерять.

– Боюсь, это именно так, – согласился Эдуардз. – Народная полиция воспользуется тактикой сплошного прочесывания. Патрули – на каждой улице, на каждом перекрестке. Если ему негде укрыться, его схватят к полудню.

На этой мрачной ноте совещание закончилось. Американцы ушли, а Эдуардз задержал Маккриди в дверях.

– Сэм, я понимаю, все безнадежно, но все же не выпускайте это дело из поля зрения. Я просил восточногерманский сектор Челтнема усилить наблюдение и немедленно сообщать вам обо всем услышанном. Если Полтергейста схватят, мне нужно знать об этом немедленно. Нам придется как-то успокаивать наших американских коллег, хотя как именно – понятия не имею.

Вернувшись в свой кабинет, подавленный Маккриди упал в кресло, снял с рычага телефонную трубку и надолго уставился в стену.

Если бы он пил, то сейчас достал бы бутылку. Если бы много лет назад он не бросил курить, то сейчас потянулся бы за сигаретами.

Маккриди понимал, что провалил операцию. Что бы он ни рассказывал Клодии о поставленных перед ним слишком жестких условиях, в конце концов именно он принял решение послать Моренца. И это решение оказалось ошибочным.

Он потерял книгу военных действий и, возможно, погубил Панкратина. Вероятно, Маккриди был бы удивлен, узнав, что во всем Сенчери-хаусе он один считал эти потери второстепенными.

С его точки зрения, хуже всего было то, что он послал друга туда, где его ждали арест, допросы и смерть. И все это лишь потому, что он вовремя не обратил внимания на тревожные сигналы, которые теперь, задним числом, казались такими очевидными. Моренц не мог идти через границу, и тем не менее он пошел, чтобы не подвести своего друга Сэма Маккриди.

Слишком поздно Обманщик понял, что теперь до конца дней своих в часы бессонницы он будет видеть измученное лицо Бруно Моренца, каким он видел его в том отеле…

Маккриди попытался думать о чем-нибудь другом. Интересно, что происходит в голове человека, когда у него случается сильнейшее нервное расстройство? Как выглядит сейчас Бруно Моренц? Как он реагирует на события? Как логично мыслящий человек или как сумасшедший? Маккриди набрал номер психиатра, консультировавшего Интеллидженс Сервис, знаменитого практикующего врача, которого в Сенчери-хаусе, естественно, все называли *Психом". Маккриди застал доктора Алана Карра в его квартире на Уимпоул-стрит. Доктор Карр сказал, что утро у него занято, но он будет рад встретиться с Маккриди за ленчем и дать необходимые консультации. Они договорились на час дня в ресторане отеля «Монткам».

* * *

Ровно в десять майор Людмила Ваневская вошла в главное здание Штази на Норманненштрассе и поднялась на четвертый этаж, который занимало второе управление – управление контрразведки. Ее уже ждал полковник Босс. Он провел ее в свой кабинет, усадил в кресло напротив своего рабочего стола, сел сам и распорядился, чтобьи принесли кофе. Когда секретарь вышел, он вежливо поинтересовался:

– Чем могу быть полезен, товарищ майор?

Его действительно заинтриговало, что могло послужить причиной этого неожиданного визита в такой день, когда он, без сомнения, будет занят по горло. Но просьба принять майора поступила от начальника местного управления КГБ, а полковник Восс отлично понимал, кто на самом деле командует в Германской Демократической Республике.

– Вы занимаетесь расследованием происшествия возле Иены, – сказала Ваневская. – Я имею в виду западногерманского агента, который сбежал после столкновения и бросил свою машину. Не можете ли вы сообщить мне детали расследования?

Восс рассказал обо всем, что не вошло в оперативную сводку.

С которой Ваневская уже ознакомилась.

– Предположим, – сказала Ваневская, когда полковник замолчал, – что этот агент, Граубер, что-то привез или собирался что-то забрать… Не обнаружено ли в машине или в тайнике что-либо подозрительное?

– Ничего. Все бумаги имеют отношение только к его легенде. Тайник был пуст. Если он что-то привез, то уже передал. Если он хотел что-то вывезти, то еще не успел получить…

– Или унес с собой.

– Да, это не исключено. Мы узнаем, когда его допросим. Могу я полюбопытствовать, какова причина вашего повышенного интереса?

Отвечая, Ваневская тщательно подбирала слова.

– Существует вероятность, правда, очень небольшая, того, что дело, над которым работаю я, пересекается с этим происшествием.

Отто Восс ничем не выдал своего удивления. Значит, эта хорошенькая русская ищейка подозревает, что немец приехал с Запада, чтобы установить связь с русским агентом, а не с восточногерманским предателем. Это интересно.

– Полковник, у вас есть какие-либо основания полагать, что Граубер приехал для личной встречи? Или вы считаете, что он должен был просто оставить шпионские материалы в тайнике?

– Мы уверены, что он приехал для личной встречи, – ответил Восс. – Дорожное происшествие случилось вчера в 12.30, а он пересек границу позавчера в одиннадцать часов. Если бы ему нужно было оставить что-то в тайнике или забрать из него, ему не понадобилось бы крутиться в ГДР больше суток. Он все успел бы сделать во вторник, еще до вечера. А, как выяснилось, он провел ночь со вторника на среду в отеле «Черный медведь» в Иене. Мы почти уверены, что он приехал для передачи материалов из рук в руки.

Сердце Ваневской пело от радости. Личная встреча, где-то между Иеной и Веймаром, вероятно, на шоссе, по которому почти в то же самое время проезжал тот, за кем она охотилась. Этот немец приехал для встречи с тобой, сукин ты сын.

– Вы установили личность Граубера? – спросила она. – Надо полагать, это не настоящее его имя?

Стараясь скрыть свое торжество, Босс открыл папку и протянул ей портрет Граубера, составленный по описаниям двух полицейских из Иены, двух патрульных дорожной полиции, которые помогали Грауберу затянуть гайку на площадке к западу от Веймара, и обслуживающего персонала отеля «Черный медведь». Портрет получился очень похожим. Потом Восс молча передал ей увеличенную фотографию. С нее и с портрета на Ваневскую смотрело одно и то же лицо.

– Это некто Моренц, – пояснил Восс. – Бруно Моренц, штатный сотрудник западногерманской разведывательной службы. Работает в кёльнском отделении.

Ваневская была поражена. Итак, эта операция организована Западной Германией. А она всегда была уверена, что «ее» человек работает на ЦРУ или Интеллидженс Сервис.

– Вы его еще не нашли?

– Нет, майор. Признаться, я сам удивлен. Но мы обязательно его схватим. Вчера ночью мы обнаружили брошенный полицейский автомобиль. Согласно оперативной сводке, в машине был пробит бензобак. Граубер мог проехать на ней десять-пятнадцать минут, не больше. Ее нашли вот здесь, недалеко от Апольды, к северу от Иены… Следовательно, сейчас у Граубера-Моренца нет машины. У нас есть полное описание: высокий, плотный, седой, в помятом плаще. У него нет документов, он говорит с рейнландским акцентом, находится в плохой физической форме. Он будет бросаться в глаза.

– Я хочу присутствовать на допросе, – сказала Ваневская. Она не отличалась излишней щепетильностью, на допросах ей приходилось бывать и раньше.

– Если я получу официальный запрос из КГБ, разумеется, мне придется согласиться.

– Вы его получите, – сказала Ваневская.

– Тогда далеко не уезжайте. Думаю, к полудню он будет в наших руках.

Майор Ваневская вернулась в местное управление КГБ, сообщила, что она не полетит ближайшим рейсом из Потсдама, потом по линии спецсвязи позвонила генералу Шаляпину, и он согласился с ее планом.

В полдень из потсдамского аэропорта вылетел транспортный Ан-32 советских ВВС с генералом Панкратиным и другими старшими офицерами, возвращавшимися в Москву. Их сопровождали младшие офицеры, они везли мешки с почтой. На борту самолета не было «стенографистки» посольства в темном костюме.

* * *

– У него может быть раздвоение личности, сумеречное помрачение сознания или реакция бегства, – сказал доктор Карр за салатом из дыни и авокадо.

Он внимательно выслушал рассказ Маккриди о человеке без имени, который, очевидно, страдал сильнейшим нервным расстройством. Маккриди не сказал, а доктор Карр не спрашивал о том, где находится этот человек. Известно было одно; он на вражеской территории. Пустые тарелки убрали и подали филе из морского языка.

– Что такое сумеречное помрачение сознания? – спросил Маккриди.

– Оторванность от реального мира, разумеется, – объяснил доктор Карр. – Это один из классических симптомов такого синдрома. Возможно, признаки самообмана проявлялись у него и до явного срыва.

Еще как проявлялись, подумал Маккриди. Вера в то, что тебя полюбила проститутка, надежда уйти безнаказанным после убийства двух человек.

– В реакции бегства, – продолжал доктор Карр, цепляя вилкой нежное мясо, – подразумевается бегство от реальности, особенно жестокой, неприятной реальности. Думаю, ваш человек теперь окажется в очень затруднительном положении.

– Что он станет делать? – спросил Маккриди. – Куда он пойдет?

– Он будет прятаться там, где почувствует себя в безопасности, где его никто не будет трогать, а все проблемы вроде бы отойдут на второй план. Он может даже впасть в детство. Однажды у меня был пациент, который, будучи не в силах бороться с жизненными проблемами, пошел в спальню, лег на кровать, свернулся в позе эмбриона, сунул палец в рот и в такой позе застыл. Мы не могли его вывести из этого состояния. Детство, понимаете ли. Безопасность, надежность. Никаких проблем, никаких забот. Между прочим, морской язык отличный. Да, еще немного мерсо… Благодарю.

Все это очень хорошо, размышлял Маккриди, только Бруно Моренцу негде прятаться. Он родился и вырос в Гамбурге, жил в Берлине, Мюнхене и Кёльне, у него не может быть никакого пристанища возле Иены или Веймара. Маккриди снова наполнил бокалы и спросил:

– Предположим; ему негде прятаться?

– Боюсь, тогда он окажется совершенно беспомощным и станет, например, бесцельно бродить. Мой опыт подсказывает, что, если бы у него была цель, он мог бы действовать разумно, чтобы достичь этой цели. В противном случае… – доктор Карр пожал плечами, – его быстро схватят. Возможно, уже схватили. В лучшем случае он продержится до сумерек.

Но Моренца не схватили. Полковник Восс все больше выходил из себя. Прошло больше суток, почти тридцать часов. В районе Апольды – Иены – делана?

– Около года назад, – ответил удивленный Восс.

– Откуда она у вас?

– Из главного управления разведки, – ответил Восс. Ваневская поблагодарила и положила трубку.

Ну конечно, из главного управления разведки, которое, пользуясь отсутствием языкового барьера, специализировалось на операциях в Западной Германии. Начальником управления был почти легендарный генерал-полковник Маркус Вольф. Его уважали и ценили даже в КГБ, известном своим презрительным отношением к разведкам сателлитов. Маркус («Миша») Вольф провел в ФРГ несколько блестящих операций, из которых наибольшую известность получила вербовка личного секретаря канцлера Вилли Брандта, Ваневская разбудила начальника местного филиала Третьего главного управления КГБ и от имени генерала Шаляпина попросила об услуге. Фамилия начальника главного управления сделала свое дело. Полковник сказал, что постарается помочь. Он позвонил через полчаса. «Похоже, генерал Вольф – ранняя пташка, – сказал он. – Генерал примет вас в своем кабинете в шесть часов».

В тот же день в пять утра в отделе криптографии управления правительственной связи в Челтнеме закончили дешифровку массы рядовых радиоперехватов, накопившихся за последние двадцать четыре часа. Дешифрованные сообщения по различным линиям спецсвязи будут затем переданы тем организациям, для которых они могут представить интерес: одни – в Интеллидженс Сервис, другие – в MI5 на Керзон-стрит, третьи – в Министерство обороны на Уайтхолле. Многие сообщения будут разосланы по двум или даже по всем трем адресам. Срочные разведывательные данные обрабатывались намного быстрее, а сообщения второстепенной важности удобнее было отправлять ранним утром, когда линии связи не перегружены.

Среди перехваченных сообщений было посланное в среду вечером из Пуллаха сотруднику западногерманской разведывательной службы в лондонском посольстве ФРГ. Разумеется, ФРГ была и оставалась надежным и уважаемым союзником Великобритании, ничего особенного в перехвате и дешифровке конфиденциального сообщения союзника в свое собственное посольство не было. Секретный код британцы дешифровали уже давно. Обычная работа, они не имели намерения оскорбить союзников. Это сообщение было направлено в MI5 и в сектор НАТО Интеллидженс Сервис, который занимался связями с разведками всех союзников Британии, за исключением ЦРУ – с американцами работал отдельный сектор.

Именно начальник сектора НАТО в свое время привлек внимание Эдуардза к тому, что Маккриди в нарушение всех правил содержит личного агента в штате разведывательной службы ФРГ. Оставаясь другом Маккриди, тем не менее он, увидев в десять утра на своем столе немецкое сообщение, решил показать его Сэму. Просто на всякий случай… Но до полудня он так и не выбрался к другу.

* * *

В шесть часов утра майора Ваневскую проводили в кабинет Маркуса Вольфа, двумя этажами выше кабинета полковника Восса. Восточногерманский мастер шпионажа не любил форму и был в хорошо сшитом темном костюме. Обычному в Германии кофе он предпочитал чай и всегда имел в своем распоряжении особенно хороший сорт, который присылала ему лондонская фирма «Фортнум энд Мейсон». Вольф предложил чашку чая и советскому майору.

– Товарищ генерал, меня интересует последняя фотография Бруно Моренца. Она поступила от вас.

Не отрывая губ от чашки, Миша изучающе смотрел на Ваневскую. Если у него и были свои агенты в западногерманских правительственных учреждениях, то он не собирался говорить об этом первому встречному.

– Возможно, у вас есть и копия личного деда Моренца? – спросила Ваневская.

Маркус Вольф задумался.

– Зачем оно вам потребовалось? – негромко спросил он. Ваневская объяснила – объяснила во всех деталях, нарушив множество правил.

– Я понимаю, пока это только подозрения, – закончила она. – Ничего конкретного. Ощущение отсутствия какого-то небольшого, но важного звена. Возможно, чего-то из его прошлого.

Вольф одобрительно хмыкнул. Ему нравился нестандартный подход к делу. Иногда он сам находил наилучшее решение, руководствуясь шестым чувством, надеждой на то, что у врага должна быть ахиллесова пята, и вся проблема лишь в том, чтобы ее найти. Он молча встал, подошел к картотечному шкафу и достал тоненькую папку, в которой было всего восемь листков. Это и было личное дело Бруно Моренца – точная копия того, которое хранилось в Пуллахе и которое во вторник после обеда изучал доктор Лотар Геррманн. Ваневская не удержалась от восторженного восклицания. Вольф улыбнулся.

В мире шпионажа Маркус Вольф специализировался не столько на подкупе и шантажировании высокопоставленных западногерманских чиновников (хотя иногда он занимался и этим), сколько на том, что умело подсаживал под локоть важным персонам своих секретарей, обычно чопорных старых дев, ведущих безукоризненный образ жизни и получивших доступ к секретной работе. Вольф понимал, что пользующийся доверием секретарь видит столько же, сколько и его шеф, а иногда и больше.

Год за годом Западную Германию потрясали скандалы, когда выяснялось, что очередной личный секретарь очередного министра, высокопоставленного чиновника или подрядчика, выполняющего заказы Министерства обороны, арестован контрразведкой или тайком ускользнул назад на восток. Генерал понимал, что когда-нибудь и фрейлейн Эрдмуте Кеппель придется уйти из кёльнского отделения западногерманской разведывательной службы и возвратиться в любимую Германскую Демократическую Республику, но до того дня она будет по-прежнему приходить в офис на час раньше Дитера Ауста и снимать копии со всех документов, представляющих хоть какой-то интерес для генерала Вольфа, в том числе и с личных дел всех сотрудников отделения. Летом во время обеденного перерыва фрейлейн Кеппель будет все так же уходить в тихий парк, с завидным постоянством аккуратно съедать принесенные с собой бутерброды с салатом, оставлять несколько крошек голубям и, наконец, бросать пустой пакет из-под бутербродов в ближайшую урну. Через несколько мгновений пакет из урны. извлечет некий джентльмен, прогуливающийся со своей собакой. Зимами фрейлейн Кеппель будет регулярно заходить в теплое кафе и бросать прочитанную газету в урну возле двери, откуда ее заберет уличный подметальщик.

Когда фрейлейн Кеппель приедет в ГДР, ее будет ждать официальный прием, личное приветствие министра безопасности Эриха Мильке или даже самого руководителя партии Эриха Хонеккера, медаль, щедрая пенсия и уютный домик на озерах возле Фюрстенвальда.

Конечно, даже Маркус Вольф не был провидцем. Он не мог знать, что к 1990 году Германская Демократическая Республика прекратит свое существование, что Мильке и Хонеккер будут с позором сняты с высоких постов, что он сам лишится работы, но будет неплохо зарабатывать мемуарами, а фрейлейн Кеппель будет доживать свои годы не в домике возле Фюрстенвальда, а в гораздо менее комфортабельной западногерманской тюрьме. Майор Ваневская оторвалась от папки.

– У него есть сестра, – заметила она.

– Да, – подтвердил Вольф. – Вы полагаете, ей может быть что-то известно?

– Это всего лишь предположение, – сказала Ваневская, – но я хотела бы с ней встретиться…

– Если вы получите разрешение от вашего руководства, – подсказал Вольф. – Увы, вы работаете не на меня.

– Но если такое разрешение будет, то мне потребуется легенда. Не русская и не восточногерманская… Вольф скромно пожал плечами.

– У меня есть несколько совершенно готовых легенд – Разумеется, есть. Такова специфика нашей удивительной работы…

Самолет польской авиакомпании LOT должен был вылететь с берлинского аэродрома Шёнефельд рейсом 104 в десять часов. Вылет задержали на десять минут, чтобы Ваневская успела на этот самолет. Как заметил Вольф, ее немецкий вполне сносен, но не настолько, чтобы выдавать себя за немку. Из тех, с кем Ваневской предстояло встретиться в Лондоне, почти никто не говорил по-польски. У Ваневской были документы школьной учительницы из Польши, собравшейся навестить родственников. В Польше режим был намного либеральнее.

Польский лайнер приземлился в одиннадцать, выиграв час благодаря разнице во времени. За тридцать минут майор Ваневская прошла паспортный и таможенный контроль, из телефона-автомата в зале второго терминала позвонила по двум номерам и взяла такси до того района Лондона, который называется Примроз-хилл.

* * *

Телефон на столе Сэма Маккриди зазвонил в полдень. Он только что закончил очередной разговор с Челтнемом. Ответ был тот же; пока ничего нового. Прошло сорок восемь часов, а Моренц все еще где-то скрывался. Теперь звонил сотрудник сектора НАТО Сенчери-хауса.

– С утренней почтой пришла одна записка, – сказал он, – Возможно, это чепуха, тогда выбрось ее. На всякий случай я отправляю ее тебе с посыльным.

Бумагу принесли через пять минут. Когда Маккриди прочел" ее и увидел указанное на ней время, он громко выругался.

В мире тайных операций – правило сведения числа осведомленных к минимуму обычно приносит великолепные плоды. Тем, кому для выполнения своих функций не нужно знать информацию, ее и не сообщают. В результате, если даже обнаружится утечка информации – случайная или намеренная, – ущерб бывает сравнительно небольшим, а источник утечки легче обнаруживается. Но иногда получается наоборот: та информация, которая могла бы изменить ход операции, не достигает цели, потому что кто-то решил, что передавать ее нет необходимости.

Станции подслушивания «Архимед» в Гарце и восточногерманскому сектору Челтнема было приказано безотлагательно передавать Маккриди все перехваченные сообщения. Особенно срочными считались такие тексты, в которых упоминались слова «Граубер» или «Моренц». Никому не пришло в голову отдать такое же распоряжение тем, кто прослушивал переговоры дипломатов и военных из союзных стран.

Полученное наконец Маккриди сообщение было передано в 16.22 в среду. Оно гласило:

От: Геррманна Кому: Фитцау

Срочно. Найдите миссис А. Фаркуарсон, урожденную Моренц, проживающую, по-видимому, в Лондоне. Выясните, видела ли она своего брата или не получала ли каких-либо известий от него или о нем в течение последних четырех дней.

* * *

Бруно никогда не говорил мне, что его сестра живет в Лондоне. Вообще ни разу не упомянул, что у него есть сестра, задумался Маккриди. Интересно, что еще из своего прошлого утаил мой друг Бруно? Маккриди взял с полки телефонный справочник и открыл на букве "Ф".

К счастью, фамилия оказалась не слишком распространенной. С фамилией Смит было бы почти безнадежное дело. В Лондоне оказалось четырнадцать Фаркуарсонов, но среди них не было ни одной «миссис А.» Маккриди стал звонить всем четырнадцати подряд. Из первых семи номеров пять раз ему ответили, что, насколько им известно, у них нет и не было никаких миссис А. Фаркуарсон. Два номера не отозвались. Маккриди повезло на восьмом, который принадлежал некоему Роберту Фаркуарсону. Ответил женский голос:

– Да, это миссис Фаркуарсон.

Еле заметный немецкий акцент или ему только показалось?

– Это миссис А. Фаркуарсон? – Да, – настороженно ответила женщина.

– Прошу прощения за беспокойство, миссис Фаркуарсон, Я из отдела иммиграции Хитроу. Нет ли у вас брата, которого зовут Бруно Моренц?

Последовало долгое молчание. – Он там? В Хитроу?. – Этого я не могу сказать. Если только вы не его сестра.

– Да, я – Аделаида Фаркуарсон. Бруно Моренц – мой брат. Я могу с ним поговорить?

– Боюсь, сейчас это невозможно. Вы будете на месте, скажем, в течение ближайших пятнадцати минут? Это очень важно.

– Да, я буду дома.

Маккриди вызвал машину с водителем и сбежал по лестнице. Миссис Фаркуарсон жила в квартире-студии на последнем этаже солидной эдвардианской виллы, стоящей недалеко от Риджентпарк-роуд. Маккриди поднялся наверх и позвонил. Миссис Фаркуарсон встретила его в блузе художника и провела в тесную студию со множеством картин на мольбертах. Пол был усеян эскизами.

Она оказалась седой, как и ее брат, красивой женщиной. Маккриди решил, что она старше Бруно, ей лет под шестьдесят. Миссис Фаркуарсон освободила кресло, предложила гостю сесть и спокойно встретила его изучающий взгляд. Маккриди заметил что на столике стоят две кофейных чашки. Обе были пусты. Пока миссис Фаркуарсон садилась, он как бы невзначай прикоснулся к чашке. Она была еще теплой.

– Чем я могу вам помочь, мистер…

– Джонс. Могу я задать вам несколько вопросов о вашем брате, господине Бруно Моренце?

– Почему о нем?

– Это касается иммиграционной службы.

– Вы говорите неправду, мистер Джонс.

– Неужели?

– Да. Мой брат сюда не приезжает. И даже если бы он захотел приехать, у него не было бы никаких проблем с британской иммиграционной службой. Он – гражданин Западной Германии. Вы из полиции?

– Нет, миссис Фаркуарсон. Но я – друг Бруно. Мы знакомы много лет. Не один пуд соли съели. Прошу вас верить мне, потому что это правда.

– Он попал в беду, да?

– Боюсь, что да. Я попытаюсь помочь ему, если смогу. Это нелегко.

– Что он сделал?

– Похоже, что он убил свою любовницу в Кёльне. И убежал. Он передал мне только несколько слов. Сказал, что не хотел ее убивать. Потом он исчез.

Миссис Фаркуарсон встала и подошла к окну. Глядя на деревья парка Примроз-хилл, она сказала:

– О, Бруно. Глупый, несчастный, перепуганный Бруно.

Она повернулась к Маккриди.

– Здесь был человек из посольства ФРГ. Вчера утром. Он предварительно позвонил, в среду вечером, когда меня здесь не было. Он ничего не сказал, только спросил, не знаю ли я чего о Бруно. Я ничего не знала. Вам я тоже ничем не могу помочь, мистер Джонс. Наверное, вы знаете больше меня, если он что-то успел вам сказать. Вам известно, куда он убежал?

– В этом-то все и дело. Думаю, он перешел границу. Сбежал в Восточную Германию. Где-то в районе Веймара. Возможно, скрывается у друзей. Но насколько мне известно, он никогда в жизни не был возле Веймара.

Миссис Фаркуарсон удивленно смотрела на Маккриди.

– О чем вы говорите? Он жил там два года.

Маккриди был ошеломлен, но постарался не выдать удивления.

– Простите, я не знал. Он мне никогда не рассказывал.

– И не расскажет. Он терпеть не мог вспоминать те годы. Это был самый неудачный период в его жизни. Он никогда не говорил о нем.

– Я полагал, что ваша семья из Гамбурга, что вы там родились и выросли.

– Так оно и было. До 1943 года, пока англичане не разбомбили Гамбург, Бомбардировка «Огненная буря». Слышали о ней?

Маккриди кивнул. Тогда ему было пять лет. Королевские ВВС так бомбили центр Гамбурга, что в городе начались страшные пожары. Огонь засасывал воздух из пригородов, и вскоре весь центр Гамбурга превратился в ад, в котором бушевало такое жаркое пламя, что сталь плавилась и текла, как вода, а бетонные конструкции взрывались, как бомбы. Огонь стер город с лица земли.

– Той ночью мы с Бруно осиротели, – миссис Фаркуарсон помолчала, глядя не на Маккриди, а мимо него, снова переживая гигантский пожар, который уничтожил ее родной город, превратил в пепел ее родителей, друзей, все, чем была богата ее недолгая жизнь. Через несколько секунд она будто проснулась и так же негромко заговорила с едва заметным немецким акцентом. – Когда все кончилось, о нас позаботились власти. Нас эвакуировали. Мне было пятнадцать лет, Бруно – десять. Нас разделили. Меня поселили, в одной семье возле Гёттингена, а Бруно отвезли к какому-то фермеру недалеко от Веймара.

После войны я искала брата. Красный крест помог нам соединиться. Мы вернулись в Гамбург. Я воспитывала Бруно. Но он почти никогда не говорил о Веймаре. Чтобы как-то прожить с братом, я пошла работать в столовую военно-торговой службы британской армии. Тогда были тяжелые времена, сами знаете.

Маккриди кивнул:

– Да, знаю. Сочувствую вам. Миссис Фаркуарсон пожала плечами.

– Война есть война. Как бы то ни было, в 1947 году я встретила британского сержанта Роберта Фаркуарсона. Мы обвенчались и приехали сюда. Он умер восемь лет назад. Когда мы с Робертом в 1948 году уезжали из Гамбурга, Бруно поступил учеником в компанию, выпускавшую оптические линзы. С тех пор я видела его всего три-четыре раза, а последний раз мы встречались лет десять назад.

– Вы это рассказали и господину из посольства? – Герру Фитцау? Нет, он не интересовался детством Бруно. Но я рассказала леди.

– Леди?

– Она ушла час назад. Леди из отдела пенсионного обеспечения.

– Пенсионного обеспечения?

– Да. Она сказала, что Бруно до последнего дня работал с оптическим стеклом, в вюрцбургской компании, которая называется BKI. Оказалось, что вюрцбургская компания принадлежит британской «Пилкингтон Глас», и чтобы Бруно получил полную пенсию, а до пенсии ему уже недалеко, ей необходимо знать некоторые детали его жизни. Разве она не из компании, в которой работает Бруно?

– Сомневаюсь. Возможно, из западногерманской полиции. Боюсь, они тоже ищут Бруно, но не для того, чтобы ему помочь.

– Прощу прощения. Кажется, я наделала глупостей.

– Вы не могли этого знать, миссис Фаркуарсон. Она говорила на хорошем английском?

– Да, на очень хорошем. С почти незаметным акцентом. Возможно, польским.

Маккриди не сомневался, откуда появилась эта любезная леди. За Бруно Моренцем охотились многие, но только Маккриди и еще одна служба знали о вюрцбургской компании BKI. Он встал.

– Попытайтесь вспомнить, что он рассказывал в первые послевоенные годы. Есть ли там кто-то, хоть один человек, к кому бы он мог пойти в случае крайней нужды? У кого бы он мог укрыться?

Миссис Фаркуарсон долго и напряженно вспоминала.

– Он упоминал имя одного человека, который к нему хорошо относился. Это была учительница в начальной школе. Фрейлейн… черт побери… фрейлейн Нойберг… Нет, думаю, это была фрейлейн Нойманн. Правильно, Нойманн. Наверное, сейчас она уже умерла. Это было сорок лет назад.

– Последний вопрос, миссис Фаркуарсон. Вы рассказывали об учительнице той леди из компании?

– Нет, я лишь сейчас о ней вспомнила. Я сказала только, что Бруно провел два года в эвакуации на какой-то ферме милях в десяти от Веймара.

Вернувшись, в Сенчери-хаус, Маккриди зашел в восточногерманский отдел и взял у них телефонный справочник Веймара. Там оказалось несколько Нойманнов, но только перед одной фамилией стояло «Fri» – фрейлейн. Старая дева. В Восточной Германии молодая девушка не может жить в отдельной квартире с телефоном. Значит, это старая дева, возможно, какая-то специалистка. Все это было ненадежно, очень ненадежно. Можно было бы попросить позвонить одного из агентов восточногерманского отдела, который живет по другую сторону стены. Но люди Штази вездесущи, они подслушивают любой разговор. Один простой вопрос: «Не учился ли у вас когда-то мальчик, которого звали Бруно Моренц, и не давал ли он о себе знать в последние дни?» Так можно все загубить. Следующий визит Маккриди нанес в отдел Сенчери-хауса, который специализировался на изготовлении самых невероятных удостоверений личности.

Маккриди позвонил в «Бритиш эруэйз» – там ему ничем не смогли помочь. В «Люфтганзе» ему повезло больше. В 5.15 вылетал самолет в Ганновер. Он опять попросил Дениса Гонта отвезти его в Хитроу.

Как говорил шотландский поэт, лучшие планы мышей и людей иногда заканчиваются тем, что скорее напоминает собачий завтрак. Самолет польской авиакомпании должен был вылететь в Варшаву (с посадкой в Восточном Берлине) в 3.30, но когда пилот включил бортовые системы, загорелась тревожная красная лампочка. Оказалось, что из строя вышел всего какой-то, соленоид, но из-за него взлет отложили до шести часов. В зале ожидания майор Людмила Ваневская бросила взгляд на телевизионную информацию, прочла, что вылет ее самолета задерживается «по техническим причинам», молча выругалась и снова углубилась в книгу.

Маккриди уже уходил из кабинета, когда зазвонил телефон. Он заколебался, стоит ли брать трубку, потом решил ответить. Могло быть важное сообщение. Оказалось, звонил Эдуардз.

– Сэм, мне сообщили нечто странное, я не поверил. Слушайте, Сэм, я не дам, ни в коем случае не дам вам разрешения на переход в Восточную Германию. Ясно?

– Ясно, Тимоти, ясней быть не может.

– Хорошо, – сказал заместитель директора и бросил трубку. Гонт слышал этот короткий разговор. Гонт все больше нравился Маккриди. Он работал в отделе всего шесть месяцев, но Маккриди уже убедился, что он умен, сообразителен, надежен и умеет держать язык за зубами. Выбирая объезды, срезая углы на плотно забитой в пятницу трассе в Хитроу, Гонт решил высказаться:

– Сэм, я знаю, вы бывали в таких переделках, какие мне и не снились, но ведь в Восточной Германии вы занесены в черный список, а босс запретил вам идти туда.

– Одно дело – запретить, – возразил Маккриди, – другое – воспрепятствовать.

Маккриди шел по залу ожидания второго терминала к самолету «Люфтганзы» и не обратил внимания на изящную молодую женщину с блестящими светлыми волосами и проницательными голубыми глазами. Он прошел в двух ярдах он нее, но она читала и тоже не заметила мужчину в сером плаще средней комплекции с редеющими каштановыми волосами.

Самолет Маккриди поднялся в воздух по расписанию и приземлился в Ганновере в восемь часов по местному времени. Майор Ваневская улетела в шесть и была в восточноберлинском аэропорту Шёнефельд в девять вечера. Маккриди взял напрокат машину и поехал мимо Хильдесхайма и Зальцгиттера к лесам возле Гослара. Ваневскую на аэродроме встречал автомобиль КГБ, который доставил ее на Норманненштрассе, 22. Здесь ей пришлось примерно час ждать полковника Отто Босса, который закрылся в своем кабинете с министром государственной безопасности Эрихом Мильке.

Маккриди сообщил о приезде еще из Лондона, и его уже ждали. Хозяин встретил его на пороге своего солидного красивого дома. Когда-то это был простой охотничий домик, стоявший на склоне холма, откуда днем открывался изумительный вид на долину с ее густыми хвойными лесами. В сумерках всего лишь в пяти милях были видны огни Гослара. Если бы не вечер, то Маккриди заметил бы далеко на востоке, на одном из самых высоких холмов Гарца, крышу высокой башни. Ее можно было бы принять за охотничью вышку, но на самом деле это был наблюдательный пункт, и построен он был для охоты не на кабанов, а на людей. Человек, к которому приехал Маккриди, решил провести последние годы жизни рядом с той границей, на которой когда-то он заработал состояние.

Годы изменили и хозяина, думал Маккриди, проходя в обитую деревом гостиную, стены которой украшали головы кабанов и ветвистые оленьи рога. В камине весело трещали дрова; даже в начале сентября здесь, на сравнительно большой высоте, ночами было прохладно.

Некогда подтянутый, хозяин дома располнел, отметил Маккриди. Конечно он не подрос, а круглое розовое лицо и снежно-белая шевелюра придавали ему еще более безобидный вид, чем прежде, Впрочем, это впечатление сохранялось только до тех пор, пока собеседник не обращал внимания на его глаза – хитрые, коварные, которые видели слишком много, которые не раз спасали хозяина от смерти, помогали ему скрываться в канализационных тоннелях и остаться в живых. Испорченное дитя холодной войны, хозяин был когда-то некоронованным подпольным королем Берлина.

Двадцать лет, с 1961 года, когда была воздвигнута «Берлинская стена», и до ухода от дел в 1981 году, Андре Курцлингер был Granzganger – проводником через границу. «Берлинская стена» позволила ему сколотить состояние. До августа 1961 года, чтобы Попасть в Западную Германию, восточным немцам достаточно было доехать до Восточного Берлина, а оттуда пешком уйти в западную часть города. Потом за одну ночь 21 августа 1961 года из огромных бетонных блоков была возведена стена, и Берлин оказался разрезанным на два города. Многие пытались перепрыгнуть через стену, некоторым это удавалось. Других поймали и на долгие годы отправили в тюрьмы, третьи попали под пулеметные очереди и остались висеть на колючей проволоке, потом тела снимали пограничники. Почти всегда человек переходил через стену – удачно или неудачно – один раз в жизни. Для Курцлингера, прежде рядового бандита и завсегдатая черного рынка, переход через «Берлинскую стену» стал профессией.

Курцлингер выводил людей на Запад – за деньги. Предварительно он сам или посланный им человек договаривался о цене. Некоторые платили марками ГДР, но платили хорошо. На эти деньги Курцлингер покупал на востоке три вещи: венгерские чемоданы из свиной кожи, чешское стекло и кубинские сигары. В ГДР они были настолько дешевые, что, даже оплачивая контрабандную доставку на Запад, Курцлингер зарабатывал огромные деньги. Другие беженцы соглашались платить в западногерманских марках – после того, как они перейдут границу и устроятся на работу. Кое-кто пытался уклониться от уплаты долга. Что касается сбора денег, Курцлингер никогда не Допускал, чтобы его обманывали, в этом ему помогали несколько здоровенных приятелей.

Ходили слухи, что он работал на западные спецслужбы. Это было не так, хотя изредка он переводил через границу человека по договору с ЦРУ или Интеллидженс Сервис. Поговаривали также, что он был в приятельских отношениях со Штази или. КГБ. Это тоже было маловероятно, уж слишком много вреда он причинил Восточной Германии. Без сомнения, он подкупил столько пограничников и чиновников ГДР, что всех их даже не помнил. Ходили слухи, что он за километр чуял чиновника, которому можно сунуть взятку.

Хотя его коньком был Берлин, он мог провести человека через восточногерманскую границу почти в любом месте от Балтийского моря до Чехословакии. Когда Курцлингер, скопив изрядно денег, совсем отошел от дел, он решил обосноваться не в Западном Берлине, а в ФРГ. Но даже на покое он не мог уйти далеко от границы, и его дом стоял всего в восьми километрах от нее в горах Гарца.

– Итак, герр Маккриди, дорогой мой Сэм, сколько лет сколько зим.

Курцлингер стоял спиной к камину. Джентльмен в бархатной домашней куртке ничем не напоминал того бездомного мальчишку с глазами загнанного зверя, который в 1945 году начал свой бизнес с того, что стал предлагать американским солдатам девочек за сигареты.

– Вы тоже на пенсии?

– Нет, Андре, я еще должен зарабатывать свой хлеб. Оказалось, я не так умен, как вы.

Курцлингеру такие слова нравились. Он нажал на кнопку, и слуга принес поднос с прозрачным мозельским в хрустальных бокалах.

– В таком случае, – спросил Курцлингер, рассматривая игру пламени камина в гранях бокала, – что может сделать старик для могучей шпионской службы ее величества?

Маккриди объяснил. Старик долго смотрел на пламя, потом поджал губы и покачал головой.

– Я уже не играю в эти игры, Сэм. Я не работаю. Теперь меня оставили в покое. И те и другие. Но вы знаете, меня предупредили. Думаю, предупредили и вас. Если я снова возьмусь за дело, они меня достанут. Это будет моментальная операция – через границу и назад до рассвета. Они найдут меня вот в этом доме. Они говорили совершенно серьезно, В свое время, вы знаете, я доставил им немало хлопот.

– Я знаю, – сказал Маккриди.

– К тому же ситуация меняется. Когда-то в Берлине у меня не было проблем, я мог провести человека через границу в любое время. Даже в сельской местности у меня были свои тропы. Но в конце концов они все их нашли. Перекрыли. Мины, которые я обезвредил, заменили. Пограничников, которых я подкупил, перевели в другие места. Вы знаете, что теперь они никогда не держат пограничников долго на одном месте? Постоянно меняют. У меня не осталось связей. Слишком поздно.

– Мне нужно на ту сторону, – медленно произнес Маккриди – потому что там находится наш человек. Он болен, серьезно болен. Но если мне удастся вытащить его оттуда, то, вероятно, я испорчу карьеру тому, кто сейчас возглавляет второе отделение – Отто Боссу.

Курцлингер ни единым жестом не выдал своих чувств, но его взгляд застыл. Маккриди знал, что много лет назад у него был друг. Очень близкий друг, возможно, самый близкий за всю его жизнь. Его схватили у самой стены. Потом говорили, что он поднял руки, но Восс все равно расстрелял его в упор. Сначала в колени, потом в локтевые суставы и в плечи. Потом в живот. Затупленными пулями.

– Давайте перекусим, – сказал Курцлингер. – Я познакомлю вас с моим сыном.

Конечно, симпатичный молодой блондин лет тридцати, подсевший к ним за стол, не был сыном хозяина, но Курцлингер официально оформил его усыновление. Изредка он улыбался приемному сыну, а тот смотрел на него с обожанием.

– Я привел Зигфрида с Востока, – сказал Курцлингер, как бы начиная серьезный разговор. – Ему некуда было идти, ну и… теперь он живет со мной.

Маккриди молча ел. Он надеялся, что последует продолжение.

– Вы когда-нибудь слышали об «Арбайтсгруппе Гренцен»? – спросил Курцлингер, когда они стали есть виноград.

Маккриди была знакома эта организация – пограничный рабочий отряд. Он существовал в составе Штази и не входил ни в одно управление (управления обозначались римскими цифрами). Отряд специализировался на почти неправдоподобных заданиях.

В большинстве случаев Маркус Вольф внедрял агента на Запад через какую-либо нейтральную страну, где во время кратковременной остановки агент вживался в новую легенду. Но иногда Штази или разведывательной службе для выполнения нелегальной операции нужно было послать своего человека через границу. Для этой цели спецслужбы ГДР устраивали «звериные тропы» в собственной системе защиты, ведущие с востока на запад. Большинство подобных троп прокладывалось с запада на восток, чтобы помочь уйти из ГДР тем, кому власти запрещали выезд. Если же необходимость в такой тропе возникала у Штази, то для этого привлекали специалистов из пограничного рабочего отряда. Действуя только глухими ночами (ведь западногерманские пограничники тоже следили за границей), они рыли подкопы под кольцами режущей проволоки, прокладывали узенькую безопасную тропу по минному полю и уходили, не оставляя никаких следов.

После минного поля шла нейтральная полоса – вспаханная * земля – шириной двести метров. На этой полосе настоящего перебежчика чаще всего настигали лучи прожекторов и пулеметные очереди. Наконец, на западной стороне тоже было ограждение. Люди из пограничного рабочего отряда вырезали в ограждении дыру, пропускали агента, а потом снова заделывали проход. В таких случаях лучи прожекторов смотрели в другую сторону, а нейтральная полоса, особенно во второй половине лета, зарастала травой, которая к утру распрямлялась, скрывая все следы.

Когда звериную тропу прокладывал отряд спецслужб ГДР, ему помогали собственные пограничники. Совсем другое дело – пытаться проникнуть в ГДР с запада: в таких случаях рассчитывать на помощь восточногерманских пограничников не приходилось.

– Зигфрид работал в пограничном рабочем отряде, – сказал Курцлингер. – Пока не воспользовался своей же тропой. Конечно, ту тропу люди из Штази закрыли немедленно. Зигфрид, нашему другу нужно перейти границу. Ты сможешь помочь?

Маккриди засомневался, правильный ли подход он выбрал. Наверное, все же правильный. Курцлингер ненавидел Босса всей душой, а желание отомстить за смерть друга никогда нельзя недооценивать.

Зигфрид на минуту задумался.

– Была одна тропа, – сказал он. – Я сам ее проложил. Собирался ею воспользоваться для своих целей, поэтому не сообщил о ней в рапорте. Но в конце концов я ушел другим путем.

– Где она? – спросил Маккриди.

– Отсюда недалеко, – ответил Зигфрид. – Между Бад-Саксой и Элльрихом.

Он достал карту и показал две точки – два маленьких городка в южном Гарце: Бад-Сакса в Западной Германии и Элльрих в Восточной.

– Можно мне взглянуть на ваши документы? – поинтересовался Курцлингер.

Маккриди дал ему бумаги. Зигфрид тоже внимательно изучил их.

– Документы хорошие, – сказал он, – но вам потребуется еще проездной железнодорожный билет. У меня есть. Он еще действует.

– Когда лучше всего переходить? – спросил Маккриди.

– В четыре часа. Перед рассветом. Это самое темное время суток, а пограничники уже устали и реже просматривают нейтральную полосу. На тот случай, если нас накроют прожекторы, нам потребуются камуфляжные накидки. Маскировка может спасти.

Они обсуждали разные детали еще около часа.

– Понимаете, герр Маккриди, – говорил Зигфрид, – это было пять лет назад. Может быть, не вспомню, где я прокладывал эту тропу. Там, где обезвредил мины, я оставил леску. Возможно, не найду ее. Если не найду, то мы вернемся. Идти по минному полю, не зная тропы, – верная смерть. Леску могли обнаружить мои прежние коллеги. Тогда мы возвращаемся – если сможем.

– Понятно, – сказал Маккриди. – Большое спасибо. Зигфрид и Маккриди выехали в час ночи. Им предстояла двухчасовая поездка по горам. Курцлингер стоял на пороге.

– Смотрите за моим мальчиком, – сказал он. – Я согласился только потому, что много лет назад Восс убил другого мальчишку.

– Если все будет в порядке, – объяснял по дороге Зигфрид, – пройдете пешком десять километров до Нордхаузена. Городок Элльрих обходите стороной: там живут пограничники, их собаки могут вас учуять и залаять. Из Нордхаузена поездом доедете до Эрфурта, потом автобусом до Веймара. В это время и на поезде, и на авчобусе ездят в основном рабочие.

Они проехали через спящую Бад-Саксу и остановились в пригороде. Подсвечивая себе крохотным фонариком, Зигфрид по компасу определил направление. Потом он уверенно пошел на восток, в гущу соснового леса. Маккриди последовал за ним.

* * *

Четырьмя часами раньше майор Ваневская встретилась с полковником Боссом в его кабинете.

– Согласно информации, полученной от его сестры, в районе Веймара есть только одно место, где он мог бы скрываться.

Она рассказала о жизни Бруно Моренца в эвакуации во время войны.

– На ферме? – переспросил Восс. – На какой ферме? Там сотни ферм.

– Она не помнит названия. Знает только, что это меньше чем в пятнадцати километрах от Веймара, Создайте кольцо, полковник. Привлеките войска. В течение дня вы его найдете.

Полковник Восс связался с тринадцатым управлением – службой разведки и безопасности Национальной Народной армии, Скоро зазвонили телефоны в штабе армии в Карлсхорсте, и еще до рассвета к югу, в сторону Веймара, потянулись грузовики.

– Район окружен, – сказал Восс в полночь. – Войска будут двигаться из города к кольцу окружения. Вся территория разбита на секторы. Они обыщут каждую ферму, каждый амбар, каждый стог, каждый свинарник и коровник. Мне остается только надеяться, что вы правы, майор Ваневская. В операцию вовлечено очень много людей.

Ночью полковник Восс на своем служебном автомобиле выехал на юг. Его сопровождала майор Ваневская. Прочесывание должно было начаться на рассвете.

Глава 6

Прижавшись всем телом к земле, Зигфрид лежал на опушке лесной полосы и настороженно всматривался в темный лес в трехстах метрах к востоку. Тот лес был уже в Восточной Германии. Маккриди лежал рядом. Была суббота, три часа утра.

Пять лет назад, тоже в темноте, Зигфрид, прокладывая свою тропу от ствола самой высокой сосны на восточной стороне, ориентировался на блестящую белую скалу на склоне холма на западной стороне. Тогда, он рассчитывал, что в предрассветной полутьме всегда будет видеть перед собой этот ориентир. Ему и в голову не могло прийти, что однажды придется ползти той же тропой, но в другом направлении. Теперь скрытая деревьями белая скала была где-то над его головой. Ее можно будет увидеть только из глубины нейтральной полосы. Зигфрид попытался как можно точнее определить, где осталась его леска, потом прополз последние десять метров Западной Германии и начал беззвучно резать проволоку ограждения.

Когда дыра стала достаточно большой, Зигфрид махнул рукой, и Маккриди тоже пополз из укрытия к ограждению. Минут пять он изучал вышки восточногерманских пограничников и диапазон, который охватывают лучи их прожекторов. Зигфрид умело выбрал место для тропы: точно между двумя наблюдательными вышками. Дополнительным преимуществом были отросшие за лето ветки сосен, местами они протянулись на несколько метров на минное поле. Эти ветки частично укроют их хотя бы от одного прожектора. Осенью сюда придут лесники и обрежут ветки, но это будет позже.

Ничто не защищало их путь от лучей второго прожектора, но, должно быть, пограничник на той вышке устал или ему просто надоело смотреть на опостылевшую полосу, потому что он то и дело выключал свой прожектор. Когда свет загорался, прожектор всегда был направлен в другую сторону, медленно поворачивался к ним, потом двигался назад и снова выключался. Если пограничник и дальше будет действовать так же, то у них всегда будет несколько секунд в запасе.

Зигфрид дернул головой и прополз через дыру. Волоча Джутовый мешок, за ним последовал Маккриди. Зигфрид пропустил англичанина и разогнул разрезанную проволоку, восстановив ограждение. Конечно, вблизи разрезы можно было заметить, но пограничники никогда не пересекали нейтральную полосу, если не были уверены, что проволока нуждается в починке. Они тоже не любили минные поля.

Казалось заманчивым на одном дыхании пробежать все сто метров вспаханной земли, в это время года густо заросшей травой с неправдоподобно высокими щавелем, чертополохом и крапивой. Но здесь могли быть проволочные ловушки, которые включают звуковой сигнал тревоги. Безопаснее пробираться ползком. Зигфрид и Маккриди поползли. На полпути, когда деревья еще защищали их от лучей левого прожектора, ожил правый прожектор. Оба замерли, уткнувшись лицом в землю. Они были в зеленых камуфляжных накидках, лица и руки зачернили, Зигфрид – гуталином, а Маккриди – жженой пробкой, которую будет легче смыть на другой стороне.

Луч скользнул по их спинам, помедлил, двинулся назад и погас. Через десять метров Зигфрид обнаружил первую проволочную ловушку и жестом показал Маккриди, чтобы тот прополз стороной. Еще через сорок метров они оказались перед минным полем. Здесь травы доставали до груди взрослого человека. Никому не приходило в голову вспахивать минное поле.

Немец оглянулся. Высоко над деревьями Маккриди заметил белую скалу – бледное пятно на темном фоне соснового леса. Зигфрид покрутил головой и нашел гигантское дерево. Они оказались на десять метров правее оставленной пять лет назад лески. Зигфрид снова пополз, на этот раз по границе минного поля, потом остановился и стал осторожно шарить руками в высокой траве.

Через пару минут до Маккриди донесся чуть слышный победный возглас. Зигфрид держал в руке конец тончайшей рыболовной лески. Он осторожно потянул за нее. Если окажется, что леска не закреплена на другом конце, то на этом операция закончится. Нейлоновая нить натянулась, но не подалась.

– Ползите прямо вдоль лески, – прошептал Зигфрид. – Она приведет вас через минное поле к подкопу под режущей проволокой. Проход только полметра шириной. Когда вы вернетесь?

– Через двадцать четыре часа, – ответил Маккриди. – Или через сорок восемь. После этого можете обо мне забыть. Перед тем как идти через нейтральную полосу, я посвечу фонариком от основания высокого дерева. Держите ограждение открытым.

Маккриди пополз по минному полю. Проводив его взглядом, выждав, пока англичанин скрылся в высокой траве и луч прожектора еще раз скользнул по его спине, Зигфрид пополз на запад.

Маккриди осторожно продвигался рядом с нейлоновой нитью. Время от времени он проверял, натянута ли леска. Он понимал, что в любом случае не увидит мину. Здесь не было огромных тарелок, способных поднять на воздух грузовик. На этом поле ставили крохотные противопехотные мины, изготовленные из пластика, – миноискатели их не замечали. Беглецы пробовали пройти с детекторами металлов – не получалось. Пластиковые мины были зарыты в землю и реагировали на давление. Кролик или лиса могли здесь бегать сколько угодно, но тяжести тела человека было достаточно, чтобы привести взрывное устройство в действие. Мина была невелика, но ее взрывом человеку могло оторвать ногу, вспороть живот и выпустить внутренности или разорвать грудную клетку. Часто неудавшегося беглеца взрывом убивало не сразу, и он кричал всю ночь; пограничники подбирали тела только после рассвета.

Впереди Маккриди уже видел бесконечную гигантскую спираль режущей проволоки. Там минное поле кончалось. Рыболовная леска привела его к неглубокому подкопу под проволокой. Он перевернулся на спину и стал медленно продвигаться вперед, отталкиваясь пятками и приподнимая режущую проволоку джутовым мешком. Он осторожно преодолевал дюйм за дюймом. Над собой Маккриди видел блестящие лезвия, порезаться которыми было бы куда болезненнее, чем оцарапаться колючей проволокой.

Стена режущей проволоки была толщиной три метра и возвышалась над землей на два с половиной метра. Наконец Маккриди выполз на восточной стороне. Оказалось, что нейлоновая леска привязана к колышку, который почти вылез из земли. Еще один рывок, колышек вылетел бы – и вся операция была бы сорвана. Маккриди прикрыл колышек толстым слоем сосновых иголок, запомнил его положение относительно ствола огромного дерева, достал компас и пополз дальше.

Он полз точно на восток, пока не оказался возле лесной тропы. Здесь он снял камуфляжную накидку, завернул в нее компас и спрятал ее под хвоей в десяти метрах от тропы. Ближе прятать было опасно: одежду могли почуять случайные собаки. Рядом с тропой Маккриди сломал ветку на высоте своего роста – ветка повисла на одной коре. В лесу никто не обратит внимания на сломанную ветку.

На обратном пути ему нужно будет найти эту тропу, сломанную ветку, потом накидку и компас. Если ползти точно на запад, то он снова окажется у огромной сосны. Маккриди повернулся и пошел на восток. На ходу он замечал все ориентиры: поваленные деревья, штабели бревен, повороты и изгибы тропы. Через полтора километра он вышел на дорогу. Прямо перед ним был шпиль лютеранской церкви Элльриха.

Как ему советовали, Маккриди, шагая по полям скошенной пшеницы, обогнул поселок и вышел на дорогу, которая вела к Нордхаузену. До города оставалось около восьми километров, а часы показывали пять утра. Он придерживался самого края дороги и был, готов в любое мгновение нырнуть в кювет, если покажется какая-нибудь машина, – откуда бы она ни ехала. Он надеялся, что чуть дальше потертая куртка, вельветовые брюки, ботинки и фуражка помогут ему затеряться среди одетых точно так же немецких крестьян, но здесь поселки были настолько малы, что все жители знали друг друга в лицо. Не нужно было спрашивать, куда он идет, а уж тем более – откуда. За его спиной были только поселок Элльрих и граница.

Возле Нордхаузена Маккриди повезло. Недалеко от окруженного частоколом темного дома к дереву был прислонен велосипед, ржавый, но на ходу. Маккриди взвесил, стоит ли рисковать ради того, чтобы добраться до станции чуть быстрее, чем пешком. Если кражу обнаружат не раньше, чем через полчаса, то стоит, решил он. Маккриди взял велосипед, прошел с ним метров сто, потом устроился в седле и поехал к станции. Было без пяти шесть. Первый поезд на Эрфурт должен был отправиться через пятнадцать минут.

На платформе несколько десятков рабочих уже ждали поезда. Они ехали на работу в южные районы Тюрингии. Маккриди купил билет, а вскоре точно по расписанию старинный паровоз подвез состав. Привыкший к услугам «Бритиш рэйл» Маккриди был приятно удивлен пунктуальностью немецких железнодорожников. Он сдал велосипед в багажный вагон и сел на деревянную скамью. Поезд остановился в Зондерхаузене, Гройссене, Штрауссфурте и в б часов 41 минуту прибыл в Эрфурт. Маккриди взял велосипед и по улицам города покатил к восточным пригородам, где начиналась седьмая автомагистраль, ведущая к Веймару.

Чуть позже половины седьмого, когда Маккриди находился уже в нескольких километрах к востоку от города, его догнал трактор с низким прицепом. За рулем сидел старик-фермер. Он отвез сахарную свеклу в Эрфурт и теперь возвращался на ферму. Трактор замедлил ход и остановился.

– Залезай, – сказал старик, стараясь перекричать рев изношенного двигателя, который извергал клубы густого черного дыма.

Маккриди жестом поблагодарил, бросил велосипед на прицеп и вскарабкался сам. Шум двигателя мешал разговорам, что вполне устраивало Маккриди, который хорошо говорил по-немецки, но не владел необычным акцентом жителей Нижней Тюрингии. Впрочем, старый фермер тоже оказался неразговорчивым, он с довольным видом посасывал пустую трубку и молча вел свою машину. Километрах в пятнадцати от Веймара Маккриди увидел стену солдат.

Несколько десятков солдат стояли на шоссе, другие шли по полям вправо и влево он него, и над кукурузными стеблями возвышались лишь их шлемы. Вправо от шоссе уходила проселочная дорога. Маккриди бросил взгляд туда. Солдаты уже рассредотачивались вдоль дороги, они становились лицом к Веймару в десяти метрах один от другого. Трактор замедлил ход и остановился. Сержант крикнул старику, чтобы тот заглушил двигатель. Старик крикнул в ответ, что если он его заглушит, то завести его скорее всего уже не удастся. Твои парни меня подтолкнут? Сержант подумал, пожал плечами и протянул руку за документами старика. Он внимательно проверил их, вернул фермеру и подошел к Маккриди.

– Документы.

* * *

Маккриди спрыгнул, снял свой велосипед, поблагодарил старого фермера и покатил в город. Уже в пригородах ему пришлось прижиматься к обочине, чтобы не столкнуться с грузовиками, с которых спрыгивали солдаты в серо-зеленой форме Национальной Народной армии. Среди них часто мелькала более яркая форма Народной полиции. На перекрестках кучками собирались любопытные жители Веймара. Кто-то из них догадался, что это военные учения. Никто не стал возражать. На то и военные, чтобы у них были учения. Только учения обычно не проводились в центре города.

Маккриди хотел бы взглянуть на карту Веймара, но не мог позволить себе такую роскошь. Он не турист. Он запомнил путь по карте, которую взял взаймы в восточногерманском отделе в Лондоне и изучал во время полета до Ганновера. Маккриди въехал в город по Эрфуртерштрассе, которая привела его в старый центр города. Прямо перед Маккриди возвышалось здание национального театра. Здесь асфальт сменили булыжные мостовые. Маккриди свернул налево на Генрих-Гейне-штрассе и по ней добрался до Карл-Маркс-платц. Он слез с велосипеда и пошел, толкая его перед собой. Мимо проносились машины Народной полиции.

Оказавшись на Ратенауплатц, Маккриди на противоположной стороне площади отыскал начало Бреннерштрассе. Насколько он помнил, Бокштрассе должна быть справа. Так и оказалось. Дом номер четырнадцать был старым, облезлым зданием, которое – как и почти все в рае герра Хонеккера – давно требовало ремонта. Краска и штукатурка местами облупились, а восемь фамилий под кнопками звонков стерлись. Все же Маккриди разобрал под кнопкой квартиры номер три нужную ему фамилию: Нойманн. Через широкую парадную дверь он втащил велосипед в вымощенный каменными плитами вестибюль и поднялся по лестнице. На каждом этаже было по две квартиры, номер три была на втором. Маккриди снял фуражку, одернул куртку и позвонил, Было без десяти девять.

Довольно долго никто не отзывался. Лишь через две минуты Послышались шаркающие шаги, и дверь медленно отворилась. Фрейлейн Нойманн была очень стара. На вид этой седоволосой женщине в черном платье было под девяносто. Она передвигалась, опираясь на две палки. Хозяйка посмотрела на гостя и спросила:

– Да? Маккриди, как бы узнав хозяйку, широко улыбнулся.

– Да, это вы, фрейлейн. Вы здорово изменились. Но не больше меня. Вы меня не помните, конечно. Мартин Хан. Сорок лет назад я учился у вас в начальной школе.

Фрейлейн Нойманн спокойно смотрела на него яркими голубыми глазами сквозь очки в золотой оправе.

– Я случайно оказался в Веймаре. Приехал из Берлина, понимаете. Я там живу. И решил узнать, здесь ли вы еще. В телефонном справочнике нашел ваш адрес. Зашел просто на всякий случай. Можно войти?

Фрейлейн Нойманн сделала шаг в сторону, и Маккриди вошел в темную, очень старую прихожую, в которой пахло плесенью. Припадая на обе подагрические ноги, хозяйка провела Маккриди в гостиную, окна которой выходили на улицу. Он подождал, когда хозяйка усядется, потом сел сам.

– Итак, вы говорите, я вас учила в старой начальной школе на Генрих-Гейне-штрассе. Когда это было?

– Должно быть, в сорок третьем – сорок четвертом годах. Наш дом в Берлине разбомбили. Меня сюда эвакуировали вместе с другими. Наверное, летом сорок третьего. Я был в одном классе вместе с… ох, эти фамилии… да, помню Бруно Моренца. Он был моим приятелем.

Фрейлейн Нойманн бросила на него изучающий взгляд и поднялась. Маккриди тоже встал. Она заковыляла к окну, посмотрела вниз. Мимо прогромыхал грузовик, полный полицейских. Они сидели прямо, на поясе у каждого висела кобура с венгерским пистолетом АР9.

– Всегда люди в форме, – негромко, как бы про себя, проговорила фрейлейн Нойманн. – Сначала нацисты, теперь коммунисты. И все в форме, все с оружием. Сначала гестапо, теперь Штази, Бедная Германия, чем мы заслужили и тех, и других?

Она отвернулась от окна.

– Вы англичанин, не так ли? Садитесь, пожалуйста. Маккриди с удовольствием сел. Он понял, что, несмотря на возраст, фрейлейн Нойманн сохранила очень острый ум.

– Почему вы говорите такие глупости? – возмутился он. Показное возмущение не тронуло фрейлейн Нойманн.

– По трем причинам. Я помню каждого своего ученика времен войны и в первые послевоенные годы, и среди них не было Мартина Хана. Во-вторых, школа была не на-Генрих-Гейне-штрассе. Гейне был евреем, нацисты стерли его имя со всех памятников и табличек.

Маккриди был готов рвать на себе волосы. Уж ему-то следовало помнить, что имя Гейне, одного из величайших немецких поэтов, стало снова упоминаться лишь после войны.

– Если вы закричите или поднимете тревогу, – тихо сказал Маккриди, – я не причиню вам вреда. Но за мной придут и меня расстреляют. Решайте сами.

Фрейлейн Нойманн доковыляла до кресла и села. Как это любят старики, она начала с воспоминаний.

– В 1934 году я была профессором университета Гумбольдта в Берлине. Самым молодым профессором, единственной женщиной среди всего профессорского состава. К власти пришли нацисты. Я презирала их и не скрывала своего презрения. Наверное, мне повезло. Меня могли отправить в концлагерь. Но они проявили снисхождение и сослали сюда учить в начальной школе детей фермеров.

После войны я не вернулась в университет. Отчасти потому что понимала, что дети здешних крестьян имеют такое же право учиться у меня, как и молодые берлинские умники, а отчасти и потому, что я не могу преподавать и коммунистическую ложь. Итак, мистер Шпион, я не стану поднимать тревогу.

– А если меня все равно схватят, и я расскажу о вас? Она в первый раз улыбнулась.

– Молодой человек, когда вам восемьдесят восемь лет, никто не сможет сделать вам ничего, кроме того, что Господь все равно скоро свершит. Зачем вы пришли?

– Из-за Бруно Моренца. Вы помните его?

– О да, помню. Он попал в беду?

– Да, фрейлейн, в большую беду. Он здесь, недалеко. Он пришел от меня, с заданием. Он заболел, заболел психически. Глубокий нервный срыв. Он прячется где-то неподалеку. Ему нужна помощь.

– Полиция и все эти солдаты пришли за Бруно?

– Да. Если я найду его первым, возможно, мне удастся ему помочь. Вовремя его увести.

– Почему вы пришли ко мне?

– У него есть сестра, которая живет в Лондоне. Она сказала, что он очень мало рассказывал о годах жизни в эвакуации. Лишь обмолвился, что ему было очень плохо и что его единственным другом была школьная учительница фрейлейн Нойманн.

Она немного покачалась в кресле.

– Бедный Бруно, – сказала она, – бедный, перепуганный Бруно. Он всегда чего-нибудь боялся. Криков, ударов, боли.

– Почему он всего боялся, фрейлейн Нойманн?

– Он был из гамбургской семьи социал-демократов. Его отец погиб во время бомбежки, но, должно быть, дома позволял себе нелестно высказываться о Гитлере. Бруно поселили не в городе, а у фермера, жестокого человека, который к тому же был пьяницей и ревностным нацистом. Наверно, однажды Бруно повторил какие-то слова своего отца. Фермер жестоко высек его ремнем. Потом он стал избивать мальчика регулярно. Бруно много раз убегал и прятался.

– Где он прятался, фрейлейн, где?

– В сарае. Он мне как-то показывал. Однажды я пошла на ферму, хотела протестовать против жестокого обращения с ребенком. Тот сарай был на другом конце сенокосных угодий, далеко от дома и других строений. На сеновале Бруно устроил убежище. Он туда заползал и ждал, пока пьяный фермер не заснет.

– Где эта ферма?

– Поселок называется Марионхайн. Я думаю, там все осталось по-прежнему. Всего четыре фермы. Теперь все они коллективизированы. Поселок расположен между деревнями Обер-Грюнштедт и Нидер-Грюнштедт. Поезжайте по дороге на Эрфурт, В шести километрах от города свернете налево на проселочную дорогу. Там есть указатель. Раньше ферма называлась фермой Мюллера, но теперь все по-другому. Наверно, просто какой-нибудь номер. Но если ферма сохранилась, то ищите сарай в двухстах метрах от дома, на другой стороне луга – Думаете, вам удастся ему помочь?

Маккриди встал.

– Если он там, фрейлейн, я попытаюсь. Клянусь, я сделаю все возможное. Спасибо за помощь. Он повернулся к двери.

– Вы сказали, что есть три причины, по которым вы решили, что я англичанин, но назвали только две.

– Ах, да. Вы одеты как сельскохозяйственный рабочий, но сказали, что приехали из Берлина. В Берлине нет ферм. Значит, вы шпион и работаете или на них… – она движением головы показала на окно, за которым прогрохотал еще один грузовик, – или на других.

– Я мог оказаться агентом Штази. Фрейлейн Нойманн снова улыбнулась.

– Нет, мистер Англичанин. Я помню британских офицеров с 1945 года, они были здесь недолго, пока не пришли русские. Вы слишком хорошо воспитаны.

* * *

Проселочная дорога оказалась именно там, где и сказала фрейлейн Нойманн. Она вела влево от шоссе к богатым землям, расположенным между седьмой автомагистралью и автобаном Е40. Небольшая таблица гласила: Обер-Грюнштедт. Маккриди проехал еще километра полтора до развилки. Теперь слева от него лежала деревня Нидер-Грюнштедт. Маккриди видел, как люди в зеленой форме окружают деревню кольцом. И справа, и слева от Маккриди тянулись поля нескошенной кукурузы метра полтора высотой. Он почти лег грудью на руль велосипеда и покатил направо. Объехав Обер-Грюнштедт, он оказался на совсем узкой проселочной дорожке. Меньше чем в километре от себя он разглядел крыши сельских домов и сараев, построенных в тюрингском стиле: с крутыми скатами крыш, островерхими башенками и огромными воротами, в которые могла въехать груженая телега. Марионхайн.

Маккриди не хотел ехать через поселок. Там легко попасться на глаза местным жителям, которые сразу узнают в нем чужака. Он спрятал велосипед в кукурузе и осмотрелся. Справа одиноко стоял высокий сарай из кирпича и черных просмоленных бревен. Пригнувшись, Маккриди пошел по кукурузному полю к сараю. На горизонте появилась зеленая полоса; солдаты покидали Нидер – Грюнштедт.

* * *

Утром в тот день доктор Лотар Геррманн тоже работал. Ответ Фитцау из посольства ФРГ в Лондоне не продвинул расследование, и след исчезнувшего Бруно Моренца окончательно потерялся. Обычно доктор Геррманн по субботам не работал, но сейчас ему нужно было как-то отвлечься от неприятных мыслей. Накануне вечером он обедал с генеральным директором, и тот обед оказался нелегким испытанием.

Пока по делу об убийстве Ренаты Хаймендорф никто не был арестован. Больше того, полиция даже не объявила о розыске предполагаемого преступника. Когда дело доходило до двух пуль и отпечатков пальцев одного человека, полицейские будто натыкались на глухую стену.

Полиция конфиденциально допросила множество весьма уважаемых господ как из сектора частного бизнеса, так и из числа правительственных чиновников. Допросы завершились полным разочарованием. Каждый из этих господ как мог старался помочь полиции. Были сняты отпечатки пальцев, испытаны револьверы и пистолеты, проверены алиби. И в результате… ничего.

Генеральный директор выразил сожаление, но остался при своем мнении. Разведывательная служба достаточно долго ничем не помогала полиции. В понедельник утром он, генеральный директор, должен разговаривать с государственным секретарем, который на политическом уровне отвечал за работу западногерманской разведывательной службы. Это будет очень трудный разговор, и он, генеральный директор, был не в восторге. Отнюдь не в восторге.

Доктор Геррманн открыл толстую папку. В ней были расшифровки радиосообщений, перехваченных по другую сторону границы со среды до пятницы. Он обратил внимание на необычно большое число радиоперехватов. Похоже, в районе Иены у Народной полиции было много хлопот. Потом Геррманну бросилась в глаза фраза, оброненная в переговорах между патрульной машиной Народной полиции и иенским городским управлением; «Крупный мужчина, седой, с рейнландским акцентом…» Доктор Геррманн задумался. Это что-то ему напомнило.

Вошел помощник и положил на стол боссу еще одну бумагу. Уж если герр доктор решил работать в субботу утром, то пусть просмотрит и свежие сообщения. Бумага поступила из службы контрразведки. В ней сообщалось, что в аэропорту Ганновера наблюдательный оперативник контрразведки обратил внимание на мужчину, прибывшего из Лондона под фамилией Майтланд. Проявив должную бдительность, оперативник сверился со своими данными и передал информацию в кёльнскую штаб-квартиру. Из Кёльна сведения поступили в Пуллах. Мужчина, назвавшийся Майтландом, на самом деле оказался мистером Самьюэлом Маккриди.

Доктор Геррманн был озадачен. Нехорошо, когда один из ведущих сотрудников спецслужбы союзной державы тайно проникает в страну. Это оскорбительно для ФРГ и необычно. Если только… Доктор Геррманн еще раз просмотрел радиоперехваты из Иены и сообщение из Ганновера. Какое мне дело, подумал он. Но другая часть его разума возразила: это именно твое дело, черт тебя возьми. Доктор Геррманн поднял телефонную трубку и отдал несколько распоряжений.

* * *

Кукурузное поле кончилось. Маккриди осмотрелся и по невысокой траве прошел последние метры до сарая. Он распахнул скрипнувшую ржавыми петлями дверь и вошел в сарай. Из десятков щелей в деревянных стенах струились полосы света, в которых плясали мириады пылинок. В полумраке Маккриди разглядел сваленные в беспорядке старые телеги и бочки, конскую упряжь и ржавые корыта. Он поднял голову. Вертикально поставленная лестница вела на сеновал. Маккриди поднялся по лестнице и тихо позвал:

– Бруно!

Ответа не последовало. Маккриди осторожно прошел между тюками сена, выискивая любые свежие следы. В самом конце сеновала в щели между двумя тюками он заметил лоскут плащевой ткани. Маккриди осторожно отодвинул один из тюков.

В своем убежище на боку лежал Бруно Моренц. Его глаза были открыты, но он не сделал ни единого движения, лишь мигнул, когда свет упал ему на лицо.

– Бруно, это я – Сэм. Твой друг. Посмотри на меня, Бруно. Моренц перевел взгляд на Маккриди. На его посеревшем лице отросла длинная щетина. Он ничего не ел уже три дня и пил только тухлую воду из бочки. Он пытался сосредоточить свой взгляд на лице Маккриди.

– Сэм?

– Да, это я. Сэм Маккриди.

– Не говори, что я здесь, Сэм. Если ты никому не скажешь, меня не найдут.

– Я не скажу, Бруно. Ни за что.

Через щель в деревянной стене было видно, как по кукурузному полю стена людей в зеленой форме движется к Обер-Грюнштедту.

– Попробуй привстать, Бруно.

Маккриди помог Моренцу сесть и прислонил его спиной к тюкам сена.

– Нам нужно торопиться, Бруно. Я хочу попытаться увести тебя отсюда.

Моренц печально покачал головой.

– Оставайся здесь, Сэм. Здесь хорошо. Здесь нас никто не найдет.

Да, подумал Маккриди, пьяный фермер не нашел бы. Но пятьсот солдат обязательно отыщут. Он попытался поставить Моренца на ноги, но стоило Маккриди отпустить его, как тот снова лег на бок, поджав колени к подбородку. Скрестив руки на груди, Бруно левой рукой прижимал к телу пакет, Маккриди сдался, он понял, что ему никак не удастся дотащить Моренца до Элльриха, до границы, пронести под проволокой, через минное поле. Все было кончено.

В щель было видно, как солдаты в зеленой форме волнами растекаются по домам и сараям Обер-Грюнштедта, от которого их отделяло лишь кукурузное поле с ярко блестевшими на солнце початками. После Обер-Грюнштедта солдаты пойдут в Марионхайн.

– Я видел фрейлейн Нойманн. Ты помнишь фрейлейн Нойманн? Хорошая женщина.

– Да, хорошая. Наверное, она догадывается, что я здесь. Но она никому не скажет.

– Не скажет, Бруно, ни за что не скажет. Она говорила, что ты должен отдать ей домашнюю работу. Ей нужно ее проверить.

Моренц расстегнул плащ и протянул Маккриди толстую красную книгу с золотым серпом и молотом на переплете, Моренц был без галстука, в расстегнутой рубашке. На шее у него на шнурке висел ключ. Маккриди взял книгу.

– Мне хочется пить, Сэм.

Из заднего кармана Маккриди достал небольшую серебристую фляжку и протянул ее Моренцу. Бруно жадно глотал виски. Маккриди еще раз бросил взгляд в щель. Покончив с Обер-Грюнштедтом, солдаты – кто по дороге, кто прямо через поле – продвигались к сараю.

– Я остаюсь, Сэм, – сказал Моренц.

– Да, – подтвердил Маккриди, – ты останешься. Прощай, дружище. Спи спокойно. Никто тебе ничего не сделает.

– Никто ничего не сделает, – пробормотал Моренц и заснул.

Маккриди уже поднимался, когда заметил на груди Моренца ключ. Он снял его вместе со шнурком, сунул книгу в джутовый мешок, спустился по лестнице и исчез в высокой кукурузе. Через две минуты, в полдень, кольцо вокруг сарая замкнулось.

Через двенадцать часов Маккриди добрался до гигантской сосны на границе недалеко от Элльриха. Он снова набросил камуфляжную накидку и, укрывшись под деревьями, ждал до половины четвертого утра. Тогда он трижды мигнул фонариком, направив его на белую скалу, прополз под режущей проволокой, через минное поле и вспаханную нейтральную полосу. Зигфрид ждал его у ограждения.

По дороге в Гослар Маккриди вынул из кармана ключик, который он снял с Моренца. На стали было выгравировано:

«Кёльнский аэропорт». Основательно позавтракав, Маккриди попрощался с Курцлингером и Зигфридом и поехал – но не к Ганноверу, а в юго-западном направлении.

В ту же субботу в час дня солдаты вызвали полковника Восса. Полковник прибыл в служебном лимузине вместе с какой-то женщиной в штатском. Они поднялись на сеновал и осмотрели тело. Потом был устроен тщательнейший обыск, сарай почти разобрали по бревнам, но так и не нашли ничего похожего на документы, не говоря уже о толстой книге. Впрочем, они и не догадывались, что им следует искать.

Один из солдат вырвал из руки мертвеца маленькую серебристую фляжку и передал ее полковнику Воссу. Тот понюхал и пробормотал: «Цианид». Потом фляжку взяла майор Ваневская. Обнаружив на ее дне маркировку «Харродз. Лондон», она выругалась совсем не по-женски. Полковнику Воссу, который очень плохо владел русским, показалось, что она почему-то вспомнила мать мертвеца.

Воскресенье

В полдень Маккриди вошел в здание кёльнского аэропорта. До отлета самолета на Лондон оставался еще целый час. Он сменил билет Ганновер – Лондон на билет от Кёльна до Лондона, прошел регистрацию и не торопясь направился к стальным камерам хранения, занимающим одну из стен зала ожидания. Ключом Моренца он открыл камеру номер сорок семь. В ней лежала черная холщовая сумка. Маккриди вынул ее.

– Благодарю вас, герр Маккриди. Полагаю, сумку возьму я. Он повернулся. В трех шагах от него стоял заместитель директора оперативного управления западногерманской разведывательной службы. Чуть поодаль переминались еще двое на вид очень крепких мужчин. Один рассматривал свои ногти, другой изучал потолок, как бы выискивая в нем трещины.

– Ах, доктор Геррманн, очень рад вас видеть. И что же привело вас в Кёльн?

– Сумку… если вы не возражаете, герр Маккриди. Маккриди протянул сумку Геррманну, а тот передал ее своим сопровождающим. Теперь доктор Геррманн мог позволить себе быть любезным.

– Пойдемте, герр Маккриди. Разрешите проводить вас до самолета. Мы, немцы, очень гостеприимны. Вы же не хотите опоздать на ваш рейс?

Они направились к пункту паспортного контроля.

– А что с одним из моих коллег… – начал Геррманн.

– Он не вернется, доктор Геррманн.

– Бедняга. Но, может быть, это и к лучшему. У паспортного контроля доктор Геррманн. показал свое удостоверение, и их пропустили, не проверяя документы. Когда объявили посадку, доктор Геррманн проводил Маккриди до трапа самолета.

– Мистер Маккриди!

Он обернулся. Геррманн наконец улыбнулся.

– Мы тоже умеем слушать, о чем болтают в эфире по ту сторону границы. Удачного полета, герр Маккриди. Мои наилучшие пожелания Лондону.

* * *

В Лэнгли новость узнали неделей позже. Генерала Панкратина снова перевели. Теперь он будет начальником управления мест заключения для военных в Казахстане.

Клодия Стьюарт узнала об этом от своего человека в посольстве США в Москве. Она еще не вполне пришла в себя от нескончаемого потока благодарностей, сыпавшихся на нее от специалистов, изучавших советские планы военных действий. Что касается советского генерала, то она была настроена философски. Однажды в буфете она как бы между прочим сказала Крису Апплйарду:

– Он сохранил жизнь и даже звание – Это лучше, чем свинцовые шахты Якутии. Что же касается нас, то это дешевле, чем многоквартирный дом в Санта-Барбаре.

Интерлюдия

Слушание возобновилось на следующий день, во вторник утром. Эдуардз по-прежнему был предельно корректен, но втайне надеялся, что слушание удастся свернуть побыстрее. У него, как и у сидевших по обе стороны от него двух инспекторов, было достаточно других дел.

– Благодарю вас за то, что вы освежили в нашей памяти события 1985 года, – сказал он, – хотя мне кажется, можно было бы возразить, что, с точки зрения разведки, тот год относится к другой, теперь уже минувшей эпохе.

Дениса Гонта такой вывод не устраивал. Он знал, что, убеждая комиссию рекомендовать директору пересмотреть решение, он имеет право рассказывать о любом эпизоде деятельности своего шефа. Кроме того, он понимал, что сам Тимоти Эдуардз едва ли согласится на такую рекомендацию, но слушание закончится голосованием – значит, ему нужно было убедить двух инспекторов. Он встал, подошел к молодому человеку из канцелярии и попросил у него другую папку.

Сэму Маккриди было жарко и вообще ему надоело это слушание, В отличие от Гонта он понимал, что его шансы ничтожны. Он настоял на слушании только из чувства противоречия. Он откинулся на спинку стула и мыслями унесся в прошлое. Что бы ни сказал Денис Гонт, ему все это было уже известно.

Долгих тридцать лет он жил в крохотном мире Сенчери-хауса и секретной разведывательной службы. В сущности, нигде больше он и не работал. Что он будет делать, если сейчас его уволят? Маккриди стал вспоминать, уже не в первый раз, как он попал в этот странный, закрытый мир. Он был из семьи рабочих, никто не мог предугадать, что со временем он станет одним из ведущих сотрудников Интеллидженс Сервис.

Сэм Маккриди родился весной 1939 года, того года, когда началась вторая мировая война. Он смутно помнил отца – молочника в южном Лондоне. В его памяти сохранились лишь два-три очень коротких эпизода.

Жарким летом 1940 года, после капитуляции Франции, когда немецкая авиация начала свои бесконечные налеты на столицу Великобритании, его с матерью эвакуировали. Он этого не помнил.

Кажется, осенью 1940 года, а может быть, позже – об этом ему рассказывала мать – они вернулись в свой небольшой домик с террасой на бедной, но чистой Норбери-стрит. Но отца с ними уже не было, он ушел на фронт.

Там была фотография родителей, сделанная в день их свадьбы. – Сэм помнил ее очень хорошо. Невеста была вся в белом, с букетом цветов, а стоявший рядом крупный мужчина в красивом темном костюме и с гвоздикой в петлице будто окаменел. Фотография в серебряной рамке стояла на каминной полке, и мать каждый день полировала рамку. Потом на той же полке с другого края появилась еще одна фотография – большого улыбающегося мужчины в военной форме с нашивками сержанта на рукаве.

Мать уходила каждый день и садилась на автобус до Кройдона. Там жили люди из преуспевающего среднего класса – мать мыла и скребла у них лестницы и прихожие. Приносила она и стирку. Сэм помнил, что их крохотная кухня всегда была в пару: мать работала вечерами, чтобы белье было готово к утру.

Однажды, должно быть, в 1944 году, большой улыбающийся мужчина приехал домой, взял его на руки и поднял высоко-высоко. От страха Сэм пронзительно визжал. Потом отец ушел опять. Он был в тех войсках, что высадились в Нормандии, и погиб при штурме Кана. Сэм помнил, как тем летом мать часто плакала, как он пытался сказать ей что-нибудь и не знал, что нужно говорить, поэтому тоже плакал вместе с ней, хотя толком не мог понять почему.

В январе Сэм пошел в детский сад. Теперь его мать могла ездить в Кройдон каждый день, не оставляя его на попечение тетушки Вай. Сэму было жаль расставаться с тетушкой Вай, потому что она держала неподалеку кондитерскую лавку и часто позволяла ему, облизав палец, сунуть его в банку с шербетом. Весной того же года на Лондон дождем посыпались ракеты Фау-1, самолеты-снаряды, которые немцы запускали с территории Нидерландов.

Сэм хорошо помнил тот день, когда в детский сад пришел мужчина в форме уполномоченного по гражданской обороне, в жестяном шлеме, с противогазом на боку. Через несколько дней Сэму должно было исполниться шесть лет.

Была объявлена воздушная тревога, и все утро дети провели в бомбоубежище. Это было куда веселей, чем сидеть на уроках. Когда был дан сигнал отбоя, все вернулись в класс.

Мужчина о чем-то пошептался с директрисой, та вывела Сэма из класса, за руку отвела его в свой кабинет и угостила печеньем с тмином. Маленький, ничего не понимающий Сэм ждал, что придет очень добрый мужчина и отведет его в сиротский приют доктора Барнардо. Потом ему сказали, что больше нет ни фотографии в серебряной рамочке, ни портрета большого улыбающегося мужчины с сержантскими нашивками.

В приюте доктора Барнардо Сэм учился хорошо, сдал все экзамены и был призван в учебные войска. Когда ему исполнилось восемнадцать, его отправили в Малайю, где в то время шла необъявленная война в джунглях между британцами и коммунистическими террористами. Его зачислили писарем в разведывательный отдел.

Однажды Сэм подошел к полковнику и высказал одну очень здравую мысль. Полковник, профессиональный военный, тотчас сказал: «Изложите предложение в письменной форме». Так Сэм и сделал.

С помощью одного из местных малайских китайцев контрразведчики схватили руководителя террористов. Маккриди предложил распустить через китайскую общину слух, что террорист выкладывает на допросах все что знает, и теперь его в такой-то день должны перевезти из Ипоха в Сингапур.

Когда террористы напали на машину, оказалось, что изнутри она бронирована, а из щелей выставлены стволы пулеметов на треногах. С засадой расправились быстро, а в джунглях нашли шестнадцать убитых китайских коммунистов, еще двенадцать тяжелораненых. Малайские скауты завершили дело. Сэм Маккриди еще год прослужил в Куала-Лумпуре, потом демобилизовался и вернулся в Англию. Очевидно, поданное им предложение было подшито в его личное дело, ибо кто-то позже обратил на него внимание.

Маккриди стоял в очереди на бирже труда – тогда эту организацию еще не называли «бюро по трудоустройству», – когда кто-то потянул его за рукав. Мужчина средних лет в твидовом пиджаке и коричневой фетровой шляпе пригласил его в соседний паб. Две недели спустя, после нескольких собеседований, его приняли в «фирму». С тех пор, в течение тридцати лет, фирма была его единственной семьей…

Сэм услышал свое имя и будто проснулся. Надо быть внимательнее, напомнил он себе, речь идет о твоей судьбе.

Говорил Денис Гонт, держа в руках толстую папку.

– Думаю, джентльмены, нам стоит вспомнить некоторые события 1986 года. Лишь этих событий может оказаться достаточно, чтобы настоять на пересмотре решения о досрочном увольнении Сэма Маккриди. Я имею в виду события, которые, насколько нам известно, начались весенним утром на равнине Солсбери.

ВЫКУП ЗА НЕВЕСТУ

Глава 1

Справа, над лесным массивом Фокс-коверт, еще висел редкий туман, предвещая теплый солнечный день.

Над открытой местностью, которую не одно поколение солдат называло Фрог-хиллом, доминировала высота. На ней столпились офицеры всех родов войск. Они собрались, чтобы наблюдать за ходом военных учений – «сражения» между двумя равными по силе батальонами. С обеих сторон будут только британские солдаты. Из дипломатических соображений стороны именовали не «британцами» и «противником», а «голубыми» и «зелеными». Отдавая должное составу группы наблюдателей на высоте, на этот раз отказались даже от привычки называть одну из сторон «красными».

Британская армия давно облюбовала для маневров открытую местность севера равнины Солсбери, потому что она очень напоминает Среднеевропейскую равнину, на которой, возможно, начнется третья мировая война. На всей местности были рассеяны посредники; они будут начислять той или иной стороне очки, которые в конце концов и решат исход сражения. В этот день жертв не будет, солдатам предстояло только учиться умирать.

За группой офицеров стояли автомобили, которые и доставили их сюда. Здесь было несколько штабных лимузинов и большое число менее комфортабельных «лендроверов» в камуфляжных серо-зеленых пятнах. Повара уже разбили полевые кухни, чтобы весь день по первому требованию подавать горячий чай или кофе, и стали распаковывать коробки с холодными закусками.

Офицеры бесцельно кружили по высоте или стояли в позах, которые принимают наблюдающие за маневрами офицеры в любой стране мира. Одни изучали карты под тонким пластиком, на котором позднее можно будет нанести жирным карандашом и стереть условные обозначения, другие в мощные полевые бинокли обследовали местность, некоторые с серьезными лицами совещались друг с другом.

В центре группы наблюдателей стояли важный британский генерал, командующий южным округом, и его личный гость, генерал другой стороны. Между ними и на полшага сзади стоял бодрый младший офицер, только что из школы переводчиков, и ловко бормотал на ухо то одному, то другому генералу.

Группа британских офицеров была самой многочисленной: в нее входило чуть больше тридцати человек. Все они были настроены очень серьезно, как бы отдавая должное неординарности этого важного события. Британские офицеры к тому же казались настороженными, словно они были не в силах освободиться от старых привычек. Шел первый год перестройки, и хотя советских офицеров уже приглашали в качестве наблюдателей на маневры британских войск в Германии, в самом сердце Англии такие гости британской армии появились впервые. Старые обычаи отмирают долго.

Русские – семнадцать тщательно отобранных и проверенных офицеров – были едва ли не серьезнее британцев. Одни из них более или менее сносно говорили по-английски и не скрывали этого, а пять офицеров владели английским в совершенстве, но делали вид, что не понимают ни слова.

При отборе наблюдателей владение английским языком было однако не самым важным критерием. В первую очередь учитывался опыт офицера. Каждый советский офицер был специалистом в своей области и хорошо знал британское вооружение, тактику и структуру британской армии. На инструктаже им было приказано не только слушать, что им говорят, и уж тем более не принимать все на веру, а внимательно наблюдать, ничего не – упускать из виду и по возвращении предельно точно доложить, насколько хороши британцы, какое оружие и приборы они используют, как они ими пользуются, и где у них слабые места – если таковые окажутся.

Почти весь предыдущий день они провели в Лондоне, главным образом в своем посольстве, и прибыли на полигон накануне вечером. Первый обед в офицерской столовой тидуортской военной базы прошел очень официально, даже немного скованно, но обошлось без инцидентов. Время для шуток и песен наступит позже, быть может, на второй или третий вечер. Русские знали, что по меньшей мере пятеро из них наблюдают за остальными, а возможно, и друг за другом.

Британским офицерам никто об этом не рассказывал. Правда, они тоже не сочли нужным сообщать, что среди тридцати британских офицеров четверо были не из армии, а из контрразведки. Но во всяком случае британские контрразведчики смотрели за русскими, а не за своими соотечественниками.

В состав группы русских наблюдателей входили два генерала: один со знаками различия моторизованной пехоты, другой – бронетанковых войск; полковник Генерального штаба; один полковник, майор и капитан из армейской разведки – все трое объявленные, то есть не скрывавшие того, что они работают в ГРУ; полковник авиации в полевой куртке с открытым воротом, из которой выглядывала бело-голубая тельняшка, что свидетельствовало о принадлежности полковника к частям спецназа; полковник и капитан из пехоты; полковник и капитан из бронетанковых войск. Кроме того, в группе были подполковник, майор и два капитана из армейских штабов.

Советской армейской разведкой руководит Главное разведывательное управление армии (ГРУ), и три объявленных сотрудника ГРУ имели соответствующие знаки различия. Только им было известно, что майор войск связи и один из капитанов армейского штаба на самом деле тоже были из ГРУ. Ни другие русские, ни тем более британцы этого не знали.

В свою очередь британцы не считали нужным информировать русских о том, что в офицерских казармах в Тидуорте и возле них находятся двадцать оперативников Службы безопасности. Они останутся там до тех пор, пока на третий день утром вся советская делегация не уедет в Лондон, а оттуда отбудет в Москву. Оперативники ухаживали за лужайками и клумбами, обслуживали обедающих офицеров или полировали бронзовые украшения. Ночами они, сменяя друг друга, издали наблюдали за зданием казармы, сидя в подготовленных заранее удобных наблюдательных пунктах. Несколькими днями раньше, на брифинге в министерстве начальник Генерального штаба заметил командующему южным военным округом: «…лучше всего вообще не спускать глаз с этих озорников».

Военная игра началась точно по графику в девять часов и продолжалась весь день. Сразу после ленча второй батальон парашютного полка сбросил десант. Майор из второго батальона оказался рядом с полковником советских ВВС, который наблюдал за выброской десанта с неподдельным интересом.

– Насколько я вижу, – с сильным акцентом сказал русский, – вы все еще предпочитаете ротные двухдюймовые минометы.

– Полезное оружие, – согласился британец. – Эффективное и очень надежное.

– Да, – ирают долго.

Тот вечер прошел в тидуортских казармах более непринужденно. Вино лилось рекой, появилась и водка, которую в британской армии пьют редко. Преодолевая языковой барьер, офицеры все смелее питались шутить. Русские последовали примеру старшего своей группы, генерала из мотопехоты. Разговаривая через переводчика с британским генералом, русский прямо-таки излучал веселье, поэтому другие офицеры тоже перестали хмуриться. Майор из армейского штаба слушал анекдот, который рассказывал британский танкист, и чуть было не расхохотался, лишь в последний момент вспомнив, что он якобы не знает английского и должен ждать перевода.

Майор из второго батальона парашютного полка оказался рядом с объявленным майором ГРУ. Парашютист решил попрактиковаться в русском.

– Говорить ви па англиски? – спросил он. Русский был в восторге.

– Совсем немного, – ответил он по-русски и тут же перешел на спотыкающийся английский. – Боюсь, очень плохо. Дома я пытался заниматься по учебникам, но от этого мало проку.

– Все равно ваш английский лучше моего русского, – сказал парашютист. – Прошу прощения, я не представился. Пол Синклэр.

– Это я должен извиниться, – сказал русский и протянул руку. – Павел Кученко.

Обед удался на славу и завершился песнями в баре. В одиннадцать часов офицеры разошлись по комнатам, многие из них будут рады возможности подольше поспать утром. Ординарцам было дано указание появиться с чашками чая в семь часов.

На самом деле майор Кученко встал уже в пять утра и провел два часа, сидя за кружевными занавесками, которые висели на окнах его спальни. Не включая свет, он внимательно изучал дорогу, которая проходила рядом с офицерской казармой и вела к главным воротам военной базы и дальше к шоссе на Тидуорт. Ему показалось, что в предрассветной темноте он заметил трех мужчин, возможно, это были наблюдатели из Службы безопасности.

Он также видел, как ровно в шесть часов из парадного подъезда казармы, расположенного почти под его спальней, появился полковник Арбатнот и отправился на регулярную утреннюю пробежку. У майода Кученко были все основания полагать, что полковник и в самом деле регулярно бегал по утрам. Во всяком случае, стареющий полковник придерживался того же распорядка и вчера утром.

Полковника Арбатнота было нетрудно отличить от других: у него не было левой руки. Он потерял ее много лет назад, когда стоял в дозоре вместе с новобранцами во время той странной полузабытой войны на холмах Дофара, в которой британские войска специального назначения и оманские солдаты противостояли коммунистическим революционерам, пытавшимся свергнуть султана Омана и установить контроль над Ормузским проливом. Расчувствовавшаяся медицинская комиссия разрешила Арбатноту остаться в армии. С тех пор он стал офицером продовольственного снабжения в столовой тидуортских казарм. Каждое утро в белом с голубой окантовкой тренировочном костюме с капюшоном и с аккуратно приколотым сбоку пустым левым рукавом полковник пробегал пять миль по дордге и назад. Вот уже второе утро майор Кученко внимательно наблюдал за ним.

Второй день военных игр прошел без особых происшествий. Русские и британские наблюдатели единодушно согласились с решением посредников, присудивших техническую победу «зеленым», которые в конце концов вытеснили «голубых» с их позиций на Фрог-хилле и успешно отбили атаку на Фокс-коверт. Третий обед прошел очень весело, с многочисленными тостами, а потом и с «Малинкой», которую исполнил молодой русский капитан из армейского штаба, не шпион, а другой – обладатель красивого баритона. Он был награжден долгими аплодисментами. На следующее утро после завтрака русские офицеры должны были собраться в холле в девять часов утра и ехать на автобусе до Хитроу. Автобус прибудет из Лондона и привезет двух сотрудников посольства, которым было поручено посадить офицеров в самолет. Никто не видел, как во время исполнения «Малинки» в незапертые комнаты полковника Арбатнота кто-то тихо вошел, через минуту так же незаметно вышел, а позже, пройдя со стороны мужского туалета, присоединился к собравшимся в баре.

На следующее утро без десяти шесть по лестнице казармы спустился человек в белом с голубой окантовкой тренировочном костюме с капюшоном и с приколотым пустым левым рукавом. Он повернул в сторону дороги на Тидуорт. Его заметил наблюдатель, который сидел у окна другого здания, в двухстах ярдах от казармы. Наблюдатель сделал отметку в журнале, но не предпринял никаких действий.

У ворот стоявший на часах капрал вышел из караульного помещения и отдал честь человеку в спортивном костюме. Тот был без головного убора и потому не мог ответить тем же. Он лишь нырнул под шлагбаум, приветственно поднял руку, потом повернулся и, как всегда, потрусил в сторону Тидуорта.

Когда было десять минут седьмого, капрал удивленно осмотрелся, потом обратился к сержанту:

– Я только что видел, как пробежал полковник Арбатнот, – сказал он.

– Ну и что? – не понял сержант.

– Второй раз, – пояснил капрал.

Сержант устал. Смена должна была прийти через двадцать минут. Их ждал завтрак. Он пожал плечами.

– Должно быть, что-то забыл, – отмахнулся он.

Позднее, на дисциплинарной комиссии, сержант пожалеет о своих словах.

Пробежав примерно полмили, майор Кученко свернул с дороги в лес, снял украденный белый тренировочный костюм и спрятал его в плотном подлеске. На дорогу он вышел в рубашке с галстуком, твидовом пиджаке и в серых фланелевых брюках. С такой одеждой контрастировали лишь кроссовки «адидас». Кученко подозревал, но не мог быть уверен, что, отставая на милю от него, где-то бежит раздраженный полковник Арбатнот, который потратил лишних десять минут на поиски своего привычного тренировочного костюма и наконец решил, что, должно быть, ординарец забрал его в стирку и не принес назад. В конце концов он надел другой костюм, но к тому времени заметил, что у него пропали еще рубашка, галстук, пиджак, брюки и кроссовки.

Кученко легко мог оторваться от полковника Арбатнота, пока тот не повернет назад, но даже это оказалось излишним. Он махнул рукой догонявшему его автомобилю. Машина остановилась, и Кученко наклонился к окошку.

– Прошу прощения, – сказал он, – но, кажется, моя машина сломалась. Вон там. Я подумал, не помогут ли мне механики гаража в Норт-Тидуорте?

– Сейчас еще рановато, – ответил водитель, – но я могу вас подбросить. Садитесь.

Майор из парашютного батальона удивился бы, насколько быстро Кученко овладел/английским. Но акцент иностранца все же чувствовался.

– Вы не из этих мест, я угадал? – спросил водитель, завязывая разговор. Кученко рассмеялся.

– Нет. Я из Норвегии. Осматриваю британские соборы. Без десяти семь любезный водитель высадил Кученко в центре еще спящего Норт-Тидуорта и поехал дальше в Марлборо. Он никому не расскажет о попутчике, да никто и не станет его расспрашивать.

В центре города Кученко отыскал телефонную будку и, когда часы показывали без одной минуты семь, набрал лондонский номер, бросив пятидесятипенсовую монету. Телефон отозвался после пятого звонка.

– Я хотел бы поговорить с мистером Роутом, мистером Джо Роутом, – сказал Кученко.

– Да, Джо Роут слушает, – ответили на другом конце.

– Жаль, – сказал Кученко. – Понимаете, на самом деле я надеялся, что смогу поговорить с Крисом Хейзом.

Джо Роут остолбенел, в нем моментально проснулся профессионал. В своей небольшой, но комфортабельной квартире в Мейфэре от встал лишь двадцать минут назад, был еще в пижаме, не успел побриться, лишь принял ванну и собирался выпить первую чашку кофе. Когда зазвонил телефон, он шел из кухни в гостиную со стаканом сока в одной руке и с чашкой кофе в другой. Было слишком рано даже для Роута, который не привык залеживаться в постели, хотя на своем рабочем месте – помощника секретаря посольства США, которое находилось всего лишь в четверти мили от его дома, на Гроувнор-сквер, – должен был появляться к десяти часам.

Джо Роут был агентом ЦРУ, но не он возглавлял лондонское бюро управления. Эта честь принадлежала Уильяму Карверу, а Карвер, как и все руководители зарубежных бюро, подчинялся шефу отдела западного полушария. Карвер был объявленным агентом, то есть практически все, кого это интересовало, знали, кто он такой и чем занимается. По своей должности Карвер был также членом Британского объединенного разведывательного комитета, официального представительства ЦРУ в Лондоне.

В Лондон Роута направил отдел специальных проектов ЦРУ, созданный лишь шесть лет назад для разработки и выполнения таких операций, которые в Лэнгли считались слишком секретными и щекотливыми, чтобы официальный руководитель бюро мог бы позже с чистой совестью заявить – даже союзникам США, – что он ничего не знал.

У каждого сотрудника ЦРУ, в каком бы отделе он ни числился, было настоящее и оперативное (или профессиональное) имя. В посольствах в дружественных странах настоящее имя было самым что ни на есть настоящим в прямом смысле слова: Джо Роут был на самом деле Джо Роутом и под этой фамилией числился в штате посольства. В отличие от Карвера, однако, Роут был необъявленным агентом, и о его истинных функциях знали лишь трое-четверо коллег из Интеллидженс Сервис. Точно так же и его оперативное имя было известно лишь этим британским коллегам плюс нескольким его товарищам в Америке. Это имя, прозвучавшее в телефонной трубке в семь утра, да еще произнесенное незнакомцем с иностранным акцентом, было сродни сигналу тревоги.

– Прошу прощения, – сказал он осторожно, – но я – Джо Роут. С кем я говорю?

– Слушайте внимательно, мистер Роут или мистер Хейз. Меня зовут Петр Александрович Орлов. Я – полковник КГБ…

– Подождите, если это шутка…

– Мистер Роут, поскольку я назвал ваше оперативное имя, то для вас это уже не шутка. Мое намерение перейти на сторону США – не шутка для меня, а именно это я и предлагаю. Мне нужно попасть в Америку – и быстро. Очень скоро мое возвращение станет невозможным. Никакие объяснения не будут приняты во внимание. Я располагаю колоссальным объемом очень ценной для вашего управления информации. Вы должны принять решение в течение нескольких минут, в противном случае я возвращаюсь, пока еще не поздно…

Роут быстро записывал на листке блокнота, который он схватил с кофейного столика. В блокноте сохранились цифры: накануне вечером они с Сэмом Маккриди допоздна играли в покер. Если бы Сэм слышал этот разговор, он бы с ума сошел, подумал Роут.

– Где вы сейчас находитесь, полковник?

– В телефонной будке в маленьком городке возле равнины Солсбери, – ответил голос.

Говоривший практически не допускал грамматических ошибок, но акцент определенно ощущался. Роута учили различать акценты, классифицировать их по группам языков. Этот говорил со славянским, возможно, русским акцентом. А если это всего лишь очередной сумасшедший розыгрыш Сэма Маккриди, думал Роут, если из телефонной трубки на него сейчас обрушится взрыв хохота Сэма? Черт возьми, сегодня не первое апреля, уже третье число.

– В течение трех дней, – продолжал голос, – я был в группе советских офицеров, наблюдавших за учениями британской армии на равнине Солсбери. Жил в тидуортских казармах. Там я был майором ГРУ Павлом Кученко. Я ушел час назад. Если я не вернусь через час, то вообще не смогу вернуться. Обратный путь займет тридцать минут. Через полчаса вы должны сообщить мне о своем решении, мистер Роут.

– Хорошо, полковник. Пока я склонен согласиться – пока. Позвоните мне через пятнадцать минут. Линия будет свободна. Вы получите ответ.

– Хорошо. Пятнадцать минут. Затем я возвращаюсь, – ответил собеседник Роута и повесил трубку.

В голове у Роута одновременно проносились тысячи мыслей. Ему было тридцать девять лет, из них двенадцать он работал в ЦРУ. Ничего подобного раньше с ним не случалось. Впрочем, многие проработали в ЦРУ всю жизнь и ни разу не видели живого советского перебежчика. Но и Роут, и все его коллеги знали о них; всех оперативных работников предупреждали, что в любой момент может появиться советский перебежчик, всех их инструктировали, что следует делать в таких случаях.

Роут знал, что в большинстве случаев перебежчики сначала пробуют почву. Обычно они приходят после долгих размышлений и для начала посылают местному агенту ЦРУ весточку. Я хотел бы встретиться и обсудить условия, говорят они. Как правило, потенциального перебежчика просят оставаться на месте и снабжать американцев информацией и лишь потом обещают устроить ему побег. Если он отказывается, то от него требуют, чтобы он приходил не с голыми руками, а с мешком документов. От объема и качества информации, которую он смог передать до побега или принести с собой, будет зависеть его положение, его вознаграждение, вся его будущая жизнь. На языке разведчиков мешок информации называется «выкупом за невесту».

Иногда, правда, очень редко, перебежчик появляется, как говорят разведчики, «без объявления». В таком случае он сжигает за собой все мосты. Возвратиться он уже не может, поэтому у принимающей стороны выбор решений не богат: его можно или – принять или отправить в лагерь беженцев. Второй вариант используется крайне редко даже в случае почти бесполезных перебежчиков очень низкого уровня, вроде моряка торгового флота или рядового армии, которым совершенно нечего предложить. Обычно перебежчика отправляют в лагерь для беженцев только тогда, когда детектор лжи показал, что он, скорее всего, является агентом спецслужбы противника. Тогда Америка отказывается его принимать, а русским ничего не остается, как забрать своего неудавшегося агента из лагеря беженцев и отправить его домой.

Насколько Роуту было известно, однажды КГБ нашел одного такого отвергнутого перебежчика в лагере беженцев и ликвидировал его. Он не прошел проверку на детекторе лжи, хотя говорил правду: детектор интерпретировал его возбужденное состояние как попытку соврать. Дьявольское невезение. Конечно, это было очень давно, теперь детекторы стали надежнее.

И вот без всякого объявления звонит некто и говорит, что он. – полковник КГБ и хочет уехать в США. Без предупреждения, без торговли, без портфеля, набитого свежайшими документами. Больше того, он появляется не на Среднем Востоке и не в Латинской Америке, а в самом сердце Англии. И собирается перебежать к американцам, а не к британцам. Или он уже пытался говорить с англичанами, и те дали ему от ворот поворот? Роут перебирал сотни возможных вариантов, а минута уходила за минутой.

Пять минут восьмого в Лондоне – пять минут третьего в Вашингтоне. Там все спят. Надо бы позвонить боссу, руководителю отдела специальных проектов Кэлвину Бейли. Но теперь он, конечно, крепко спит в Джорджтауне. А время… времени совсем не оставалось. Роут распахнул дверцы стенного шкафа, в котором стоял его персональный компьютер. Он быстро подключил его к памяти большого компьютера, укрытого под зданием посольства на Гроувнор-сквер, и через шифровальное устройство вызвал файл данных об известных Западу старших офицерах КГБ. Потом Роут спросил: кто такой Петр Александрович Орлов?

Одна из странностей мира тайных операций заключается в том, что в нем царит почти клубная атмосфера. Подобное товарищество встретишь разве только у летчиков, но им это разрешено, да еще у десантников или в войсках специального назначения.

Несмотря на барьеры соперничества и даже неприкрытой враждебности, профессионалы склонны уважать друг друга. Во время второй мировой войны летчики-истребители Люфтваффе и королевских ВВС редко питали взаимную ненависть; ненавидеть – это удел гражданских и фанатиков. Профессионалы будут верно служить своим политикам и бюрократам, но выпить кружку пива предпочтут с теми, кто искушен в их профессии, даже если они из другого лагеря.

В мире тайных операций всегда внимательно следят за каждым изменением в стане противника, а что касается новых назначений или кадровых перемещений, то это тщательно отмечают не только в лагере врагов или соперников, но и в дружественных спецслужбах. Вероятно, резидент КГБ в любой столице мира хорошо знает, кто руководит местным бюро ЦРУ или Интеллидженс Сервис, и наоборот. Однажды на приеме в Дар-эс-Саламе резидент КГБ подошел к шефу бюро Интеллидженс Сервис с бокалом виски с содовой.

– Мистер Чайлд, – торжественно произнес он, – вы знаете, кто я, а я знаю, кто вы. Наша работа не из легких. Мы не должны игнорировать друг друга. И они выпили за сотрудничество.

Большой компьютер ЦРУ в Лондоне напрямую связан с Лэнгли (штат Виргиния), и в ответ на запрос Роута машина стала перебирать списки офицеров КГБ, известных ЦРУ. Тут были данные о сотнях «доказанных» и тысячах «подозреваемых» сотрудников КГБ. Большей частью эта информация поступала от самих перебежчиков, потому что при опросе каждого вновь прибывшего перебежчика особое внимание уделялось всем изменениям в штате КГБ: кого перевели на другую работу, кого повысили в должности, кого уволили. Объем информации возрастал с каждым новым перебежчиком.

Роуту было известно, что за последние четыре года в пополнении списка офицеров КГБ очень большую помощь оказали британцы, которые сообщили ЦРУ сотни имен; одни из них уже числились в качестве «подозреваемых», другие были совсем новыми. Британцы объясняли свою осведомленность частично радиоперехватами, частично – очень детальным анализом данных, а частично – перебежчиками вроде Владимира Кузичкина, сотрудника Первого главного управления КГБ, которого они выкрали из Бейрута. Впрочем, каковы бы ни были источники хранящегося в Лэнгли банка данных, компьютер зря времени не тратил. На экранчике компьютера Рота стали появляться зеленые буквы: ПЕТР АЛЕКСАНДРОВИЧ ОРЛОВ. КГБ. ПОЛКОВНИК. ПРЕДПОЛАГАЕТСЯ, ЧТО ПОСЛЕДНИЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА РАБОТАЕТ В ТРЕТЬЕМ ГЛАВНОМ УПРАВЛЕНИИ. ЕСТЬ СВЕДЕНИЯ, ЧТО ФАКТИЧЕСКИ ЯВЛЯЕТСЯ АГЕНТОМ КГБ В ГЕНЕРАЛЬНОМ ШТАБЕ, ГДЕ ЧИСЛИТСЯ МАЙОРОМ ГРУ. ИЗ ПРЕЖНИХ МЕСТ РАБОТЫ ИЗВЕСТНЫ МОСКОВСКИЙ ЦЕНТР ОПЕРАТИВНОГО ПЛАНИРОВАНИЯ И ПЕРВОЕ ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ В ЯСЕНЕВО.

* * *

Машина сообщила об Орлове все что знала, и Роут присвистнул. Теперь слова того, кто звонил ему, приобретали определенный смысл. Третье главное управление КГБ было призвано неустанно следить за надежностью и преданностью вооруженных сил СССР. Его все ненавидели и боялись, но были вынуждены терпеть. Офицеры Третьего главного управления обычно работали в армии под видом офицеров ГРУ; под этой маской легко проникать куда угодно, задавать вопросы, брать людей и объекты под наблюдение. Если Орлов действительно работал четыре года в Генеральном штабе Министерства обороны под видом майора ГРУ, он должен быть ходячей энциклопедией. Теперь становилось понятным, как он попал в группу советских офицеров, приглашенных в соответствии с недавним соглашением между НАТО и Варшавским пактом в качестве наблюдателей на воинские учения в Солсбери.

Роут бросил взгляд на часы: 7 часов 14 минут. Времени звонить в Лэнгли не оставалось. Шестьдесят секунд на принятие решения. Можно порекомендовать русскому вернуться в офицерскую казарму, незаметно проскользнуть в свою комнату и получить чашку чая от британского ординарца. Потом ехать вместе со всеми в Хитроу и возвращаться в Москву. Можно попытаться переубедить его сбежать в Хитроу, чтобы выиграть время для разговора с Кэлвином Бейли в Вашингтоне. Зазвонил телефон.

– Мистер Роут, рядом с телефонной будкой стоит автобус. Первый утренний рейс. Думаю, он привозит гражданских рабочих в тидуортские казармы. При необходимости я еще могу вернуться вовремя…

Роут набрал полные легкие воздуха. Сейчас решается твоя карьера, вся твоя судьба.

– Хорошо, полковник Орлов, мы берем вас. Я свяжусь с моими британскими коллегами – через тридцать минут вы будете в безопасном месте…

– Нет, – голос был решительным, не допускающим компромиссов. – Я перехожу только к американцам. Я должен быстро убраться отсюда и оказаться в США. Я соглашаюсь только на такие условия. Так или никак.

– Послушайте, полковник…

– Нет, мистер Роут, вы должны Забрать меня сами. Через два часа. На площади перед железнодорожной станцией Андовер. Потом доставить на базу ВВС США в Аппер-Хейфорде и посадить на самолет, отправляющийся в Америку. Я соглашусь только на таких условиях.

– Хорошо, полковник. Все будет сделано, как вы хотите. Я приеду.

За десять минут Роут успел одеться, схватить паспорт, удостоверение ЦРУ, деньги, ключи от машины и бегом спуститься в подвальный гараж, где стоял его автомобиль.

Через пятнадцать минут Роут уже ехал по Парк-лейн, направляясь на север – к Марбл-арч и Бейзуотер-роуд. Здесь было свободнее, чем на Найтсбридже и в Кенсингтоне.

К восьми часам Роут уже миновал Хитроу, свернул южнее, на автомагистраль М25, потом по шоссе МЗ поехал на юго-запад. Шоссе соединялось с дорогой АЗОЗ, которая вела к Андоверу. Роут въехал на площадь перед железнодорожной станцией, когда часы показывали десять минут девятого. Беспрерывным потоком к станции подъезжали машины, высаживали пассажиров и тут же отъезжали. Пассажиры спешили в зал ожидания. Лишь один человек, мужчина в твидовом пиджаке, серых брюках и кроссовках, никуда не торопился. Прислонившись к стене, он листал утреннюю газету. Роут подошел к нему.

– Думаю, вы – именно тот человек, на встречу с которым я приехал, – е со своими чемоданами, и снова среди них не оказалось майора Кученко. В комнату, где жил майор, отправили вестового, чтобы поторопить русского офицера. Автобус уже стоял у дверей.

Вестовой вернулся и доложил, что комната майора пуста, но все его вещи еще там. Искать Кученко отправилась делегация в составе двух британских и двух русских офицеров. Они установили, что майор Кученко спал в своей кровати, что банное полотенце еще не успело просохнуть и что вся одежда Кученко находится в комнате, – значит, он должен быть где-то рядом. Осмотрели душевую в коридоре (лишь два советских генерала удостоились чести жить в комнатах со своими ванными), но там никого не оказалось. Проверили туалеты – они были пусты. К тому времени лица русских (один из них был полковником ГРУ) утратили последние следы хорошего настроения.

Заволновались и британцы. Тщательно обыскали все здание, но майора нигде не нашли. Капитан из британской разведки прошмыгнул к незримым наблюдателям из Службы безопасности. Их записи свидетельствовали, что в то утро два офицера вышли на утреннюю пробежку, а вернулся только один. Наконец, запросили караульную службу у главного въезда на территорию казарм. Утренние записи показали, что покидал территорию только полковник Арбатнот, но он вернулся.

Чтобы решить головоломку, разбудили капрала караульной службы. Капрал утверждал, что полковник пробежал через главный въезд, вернулся и потом снова покинул территорию казарм, Полковник Арбатнот все категорически отрицал. Осмотр комнаты полковника показал, что у него пропали белый тренировочный костюм, пиджак, рубашка, галстук и брюки. Капитан из разведки пошептался о чем-то с британским генералом. Тот помрачнел и попросил советского генерала пройти к нему в кабинет…

Русский генерал вышел из кабинета белый от ярости и потребовал, чтобы ему немедленно выделили штабной автомобиль для поездки в Лондон в посольство СССР, Теперь зашептались все пятнадцать оставшихся русских, мгновенно обособившиеся от британцев. Было десять часов утра. Начались бесконечные телефонные звонки.

Британский генерал связался с начальником Генерального штаба в Лондоне и подробно доложил о чрезвычайном происшествии. Старший бригады наблюдателей передал в лондонскую Службу безопасности на Керзон-стрит другую оперативную сводку. Там она попала к заместителю генерального директора, который сразу заподозрил, что здесь не обошлось без руки ДДСР – в Службе безопасности иногда в шутку называют Интеллидженс Сервис этой аббревиатурой, которая означает «то Дерьмо, что на Другой Стороне Реки».

К югу от Темзы, в Сенчери-хаусе, на звонок с Керзон-стрит ответил заместитель директора Тимоти Эдуардз. Он отрицал причастность Интеллидженс Сервис к инциденту. Положив телефонную трубку, Эдуардз нажал на кнопку и рявкнул;

– Попросите Сэма Маккриди явиться ко мне. Немедленно! К полудню советский генерал, сопровождаемый полковником ГРУ, заперся с советским военным атташе в его кабинете в здании советского посольства на Кенсингтон-сквер-гарденс. Атташе считался генерал-майором пехоты, он и на самом деле был генерал-майором, только не пехоты, а ГРУ, Никто из троих понятия не имел, что майор Кученко в действительности был полковником КГБ Орловым; об этом было осведомлено лишь крайне ограниченное число высших чинов Генерального штаба. Если бы они это знали, то почувствовали бы огромное облегчение: редко что доставляло советским военным такое удовольствие, как оскандалившийся КГБ. Но тогда в Лондоне они были уверены, что упустили майора ГРУ, и с ужасом ожидали реакции Москвы, которую было нетрудно предугадать.

В Челтнеме, в Управлении правительственной связи, этом национальном центре подслушивания, обратили внимание на резкое усиление обмена радиосообщениями между посольством и Москвой, причем сообщения были закодированы как дипломатическим, так и военным шифрами.

В середине дня советский посол Леонид Замятин заявил британскому Министерству иностранных дел решительный протест, в котором обвинил Великобританию в похищении майора Кученко и требовал немедленной встречи с похищенным офицером. Из Министерства иностранных дел протест тотчас был передан во все спецслужбы, которые ответили, что у них нет никакого советского офицера.

Ярость русских можно было сравнить только с недоумением британцев. Способ побега, который избрал Кученко (его все еще называли этим именем) был, мягко говоря, странным. Перебежчики уходят не для того, чтобы выпить в пабе кружку пива, обычно они направляются в заранее подготовленное убежище. Если бы Кученко обратился в полицию, об этом давно бы все знали: уилтширская полиция немедленно известила бы о перебежчике Лондон.

Если все британские спецслужбы клялись в своей непричастности, то это еще не исключало возможность участия разведывательных агентств других государств, обосновавшихся на британской земле.

Шеф лондонского бюро ЦРУ Билл Карвер оказался в крайне неприятном положении. Чтобы вместе с Орловым улететь самолетом ВВС США, Роут был вынужден запросить разрешение Лэнгли, а ЦРУ потом поставило в известность Карвера. Карверу были хорошо известны англо-американские соглашения, касающиеся поведения спецслужб в подобных ситуациях: выкрасть русского перебежчика из Англии и не сказать ни слова британцам значило нанести им серьезное оскорбление. Но Карвера предупредили; он должен молчать до той минуты, пока самолет ВВС США с перебежчиком и Роутом не покинет воздушное пространство Великобритании. Все утро Билла Карвера никто не мог найти, а потом он попросил Тимоти Эдуардза срочно принять его – в три часа дня.

На встречу Карвер опоздал; сидя в своей машине в трех кварталах от Сенчери-хауса, он ждал, пока по телефону доложили, что самолет поднялся в воздух. К тому времени, когда он пожал руку Тимоти Эдуардзу, было уже десять минут четвертого, американский самолет миновал Бристольский залив и находился где-то южнее Ирландии, направляясь в Мэриленд.

Карвер заблаговременно получил подробный доклад Роута, который доставил в Лондон вестовой-мотоциклист базы ВВС США. Роут объяснил, что у него было только два выхода: или, не говоря никому ни слова, тотчас взять Кученко-Орлова, или отказаться и отправить его назад к русским, и что сам Орлов категорически заявил, что он перейдет только к американцам.

Карвер воспользовался докладом Роута, чтобы хотя бы попытаться смягчить удар. Впрочем, Эдуардз давно успел посовещаться с Маккриди и точно знал, кто такой Кученко-Орлов, потому что тот американский банк данных, которым в семь утра воспользовался Роут, получает сведения в первую очередь от Интеллидженс Сервис. Кроме того, Эдуардз был вынужден признать, что представься ему такой уникальный случай, как Роуту, он действовал бы точно так же. Тем не менее заместитель директора Интеллидженс Сервис был холоден и неприступен. Получив официальный доклад Карвера, он тотчас информировал Министерство обороны, Министерство иностранных дел и своих коллег – Службу безопасности о том, что Кученко (он пока не видел необходимости сообщать всем истинную фамилию перебежчика) находится на суверенной американской территории вне досягаемости британских властей.

Через час посол Замятин прибыл в Министерство иностранных дел на Кинг-Чарльз-стрит. Его тотчас проводили в кабинет министра. Замятин сделал вид, что он скептически относится к объяснениям сэра Джеффри Хоува, но в глубине души поверил министру, которого давно знал как очень честного человека. Поздно вечером советская военная делегация вылетела в Москву. В ожидании неизбежных бесконечных допросов русские офицеры были мрачны.

В Москве разгорелась нешуточная ссора между КГБ, который обвинял ГРУ в недостаточной бдительности, и ГРУ, которое обвиняло КГБ в том, что он плодит в своих рядах изменников. Тщательным допросам были подвергнуты жена Орлова, которая утверждала, что ничего не знала о планах мужа, его коллеги, начальники, друзья и агенты.

В Вашингтоне директор Центрального разведывательного управления имел очень неприятный разговор по телефону с государственным секретарем, который только что получил телеграмму от сэра Джеффри Хоува; в телеграмме выражалось недоумение и глубокая озабоченность в связи с тем, что американские спецслужбы применяют недозволенные методы. Положив трубку, директор перевел взгляд на сидевших рядом заместителя по оперативной работе и шефа отдела специальных проектов Кэлвина Бейли, к которому и были главным образом обращены его слова:

– Этот ваш молодой мистер Роут. Он определенно разворошил осиное гнездо. Вы говорите, он действовал по собственной инициативе?

– Именно так. Насколько я понял, русский не дал ему времени на согласования. Роут должен был или согласиться или отказаться.

В управлении у сухого, всегда мрачного Бейли не было близких друзей. Коллеги находили его холодным и высокомерным. Но он был отличным работником.

– Мы задели британцев за живое. Вы сами пошли бы на такой риск? – спросил директор.

– Не знаю, – ответил Бейли. – Никто ничего не может знать, пока мы не поговорим с Орловым. Как следует не поговорим.

Директор ЦРУ кивнул. В мире тайных операций, как и в любом другом, правила просты. Если ты начал игру, и она принесла большие дивиденды, то ты умен и перед тобой открыты пути наверх. Если же ты проиграл свою игру, то тебе гарантировано увольнение. Директор хотел еще раз подчеркнуть эти правила.

– Вы берете на себя ответственность за Роута? При любом исходе?

– Да, – ответил Бейли. – Беру. Дело сделано. Теперь нужно посмотреть, что мы получили.

Когда в шесть часов вечера по вашингтонскому времени самолет ВВС США приземлился на базе Эндрюс, на бетонной полосе уже стояли в ожидании пять автомобилей ЦРУ. Прежде чем успел сойти на землю экипаж самолета, к лимузинам с "темными стеклами проводили двух пассажиров, которых никто из летчиков не знал и не увидит больше никогда в жизни. Бейли встретил Орлова, холодно кивнул ему, распорядился, чтобы его посадили во вторую машину, потом повернулся к Роуту.

– Джо, я отдаю его вам. Вы его привезли, вам его и допрашивать.

– Но я не следователь, – возразил Роут. – Это не моя специальность.

Бейли пожал плечами.

– Он сам просил об этом. Вы его вывезли из Англии. Он ваш должник. Возможно, с вами он будет чувствовать себя более свободно, более естественно. Вы получите любую помощь – переводчиков, аналитиков, специалистов в любой области, о какой только пойдет речь. И конечно, не забудьте о полиграфе. Начните с него. Отвезите Орлова на ранчо – там вас ждут. И еще одно, Джо: мне нужно знать все. Как только что-то узнаете, сразу же сообщайте мне, только мне лично, из рук в руки. Договорились?

Роут кивнул. Всего лишь семнадцать часов назад, когда Петр Орлов, он же Павел Кученко, натягивал на себя белый тренировочный костюм, спрятавшись в спальне английского полковника, он был уважаемым советским офицером. У него были дом, семья, перед ним открывалась блестящая карьера в его отечестве. Теперь он стал ничем, мешком с информацией, брошенным на заднее сиденье автомобиля. Этот мешок будут выжимать и вытряхивать до самой последней крохи сведений, пока у Орлова, как и любого другого на его месте, не возникнут сомнения и, может быть, страхи. Роут повернулся к машине, в которой уже сидел Орлов, но его остановил Бейли.

– И последнее, Джо. Если Орлов, которого мы теперь будем звать Менестрелем, окажется пустышкой, то директор спустит с меня сто шкур. Через тридцать секунд я спущу шкуру с вас. Удачи.

Ранчо было и до сих пор остается конспиративным гнездом ЦРУ, настоящей фермой в южной Виргинии, в том районе, где занимаются в основном коневодством. От ранчо сравнительно недалеко до Вашингтона. Оно расположено в лесистой местности, обнесено забором и колючей проволокой, к нему ведет единственная длинная дорога. Ранчо охраняет команда очень крепких молодых людей; все они окончили с отличием курсы боевых видов борьбы без оружия и с оружием в Квантико.

Орлова провели в удобные двухкомнатные апартаменты, оклеенные обоями в спокойных тонах. Здесь было все, что должно быть в хорошем отеле: телевизор, видеомагнитофон, кассетный магнитофон, легкие кресла, небольшой обеденный стол. Скоро принесли обед, первый обед Орлова в Америке, и Джо Роут составил ему компанию. В полете они договорились называть друг друга по именам: Питер и Джо. Теперь их знакомство должно было продолжиться.

– Здесь не всегда будет легко, Питер, – предупредил Роут, наблюдая, как русский расправляется с большим гамбургером.

Возможно, Роут имел в виду никогда не открывающиеся окна с пуленепробиваемыми стеклами, установленные во всех комнатах зеркала из поляризованного стекла, постоянно включенные магнитофоны, записывающие каждое слово Орлова, и предстоящий тщательнейший опрос. Русский молча кивнул.

– Завтра мы должны начать. Нам нужно будет серьезно поговорить. Вам придется пройти проверку на детекторе лжи. Если все будет нормально, то потом вы будете должны рассказать мне… о многом. Точнее, обо всем. Обо всем, что вы знаете, о чем догадываетесь. И не просто рассказать, а несколько раз повторить.

Орлов отложил вилку и улыбнулся. – Джо, мы всю жизнь прожили в этом странном мире. Вам нет никакой необходимости… – он задумался над подходящим английским словом, – церемониться. Согласившись взять меня, вы рисковали многим, и теперь я должен оправдать этот риск. Вы называете это «выкупом за невесту», не так ли? Роут рассмеялся.

– Да, Питер, это именно то, что нам теперь нужно. Выкуп за невесту.

* * *

Сенчери– хаус нельзя было обвинить в полной бездеятельности, Тимоти Эдуардз довольно быстро выяснил фамилию пропавшего советского офицера -Павел Кученко. Собственный банк данных Интеллидженс Сервис сообщил, что под этой фамилией работает полковник Петр Орлов из Третьего главного управления КГБ. Тогда Эдуардз и вызвал Сэма Маккриди.

– Я нажал на наших американских коллег как только мог. Мы глубоко оскорблены, мы выразили недоумение на всех уровнях – такого рода демарши. Билл Карвер обижен, он считает, что его репутация в Великобритании сильно подорвана. Как бы то ни было, он заставит Лэнгли делиться с нами полученной информацией – по мере ее поступления. Я хочу создать небольшую группу по изучению этой информации. Я хотел ы, чтобы эту группу возглавили вы… под моим общим руководством.

– Благодарю, – ответил Обманщик. – Но я хотел бы большего. Я бы потребовал допуска к Орлову. Возможно, Орлов знает что-то, что касается главным образом нас. В Лэнгли такую информацию расценят как второстепенную. Я хотел бы получить доступ, личный доступ.

– ом, русским, работавшим на Интеллидженс Сервис, но таким высокопоставленным и настолько засекреченным, что во всем Сенчери-хаусе лишь четверо (директор Интеллидженс Сервис, Эдуардз, инспектор стран советского блока и Маккриди, который «вел» агента) знали его настоящее имя и не больше десяти человек подозревали о его существовании.

– Разумно ли это? – засомневался Эдуардз.

– Думаю, риск вполне оправдан.

– Будьте осторожны.

На следующее утро кто-то поставил свой автомобиль там, где стоянка автотранспорта была строго запрещена. Инспектор дорожного движения без колебаний выписал уведомление о штрафе. Едва он успел сунуть пластиковый конверт под стеклоочиститель лобового стекла, как из ближайшего магазина вышел хорошо одетый мужчина в сером костюме, заметил уведомление на своей машине и энергично запротестовал. Сцена была настолько обычной, что на нее никто не обратил внимания, даже на лондонской улице.

Если бы все же нашелся сторонний наблюдатель, то он увидел бы, как жестикулирует водитель, как равнодушно пожимает плечами инспектор. Водитель потянул инспектора за рукав, требуя, чтобы тот взглянул на номерной знак. В конце концов инспектор уступил и рядом с номерным знаком увидел буквы CD – «дипломатический корпус». Определенно, инспектор не заметил этих букв раньше, но они не произвели на него должного впечатления. Возможно, дипломатический иммунитет распространяется на штраф, но уж никак не на уведомление о штрафе. Инспектор собрался уходить.

Водитель сердито сорвал уведомление с ветрового стекла и стал размахивать им перед носом инспектора. Тот что-то спросил. Чтобы доказать, что он действительно дипломат, водитель сунул руку в карман, вытащил удостоверение личности и чуть ли не заставил инспектора заглянуть в него. Инспектор бросил взгляд на удостоверение, еще раз пожал плечами и ушел. Водитель в ярости скомкал уведомление о штрафе, швырнул его в машину, потом сел и уехал.

Сторонний наблюдатель, конечно, не увидел бы, что в удостоверение личности была вложена крохотная записка: «ЧИТАЛЬНЫЙ ЗАЛ, БРИТАНСКИЙ МУЗЕЙ. ЗАВТРА, 14 ЧАСОВ». Не заметил бы он и того, что, отъехав примерно милю, водитель разгладил уведомление о штрафе и на обратной его стороне прочел: «ПОЛКОВНИК ПЕТР АЛЕКСАНДРОВИЧ ОРЛОВ ПЕРЕБЕЖАЛ К АМЕРИКАНЦАМ. ИЗВЕСТНО ЛИ ВАМ ЧТО-ЛИБО О НЕМ?»

Обманщик вышел на связь с Кипсеком.

Глава 2

В работе с перебежчиками нет стандартных приемов, пригодных на все случаи жизни. Все зависит от эмоционального состояния перебежчика, от целей и традиций службы, ведущей опрос. Единственная общая черта всех опросов заключается в том, что это всегда очень сложное и кропотливое дело.

Прежде всего нужно создать для перебежчика такую обстановку, которая не казалась бы угрожающей, но в то же время исключала бы возможность побега – часто для блага самого перебежчика. На два года раньше истории с Орловым американцы допустили оплошность в работе с другим советским перебежчиком Виталием Юрченко, который тоже пришел к ним по собственной инициативе без всякого предупреждения. Пытаясь создать непринужденную атмосферу, американцы отвезли Юрченко на обед в ресторан в вашингтонском Джорджтауне. В ресторане Юрченко почему-то. изменил решение, убежал через окно мужского туалета, добрался до советского посольства и сдался властям. Ничего хорошего из этого не получилось: его отправили самолетом в Москву и после жестоких допросов расстреляли.

Перебежчика приходится защищать не только от подобных самоубийственных поступков, но и от возможного возмездия. Известно, что СССР, а особенно КГБ, никогда не прощают тех, кого они считают предателями. Используя любую возможность, КГБ будет охотиться за предателем и попытается его ликвидировать. Чем выше чин и положение перебежчика, тем более опасным изменником он считается, а уж выше старшего офицера КГБ не может быть никого. В КГБ концентрируются сливки советского общества, которым предоставляются привилегии и роскошь, недоступные для большинства граждан страны, живущих, в голоде и холоде. Добровольно отвергнуть такой образ жизни, наиболее соблазнительный из тех, которые власти могут предложить в СССР, – значит проявить такую неблагодарность, которая заслуживает высшей меры наказания. На ранчо, очевидно, обеспечивалась полная защита от любых неожиданностей.

Работу с перебежчиком осложняет прежде всего его психическое состояние. После душевного подъема, которым сопровождается удачный побег на Запад, часто наступает спад, во время которого перебежчик переосмысливает свои поступки. Он начинает осознавать их необратимость, понимает, что больше никогда не увидит жену, родных, друзей, те места, где он родился и жил. Такое переосмысление может привести к депрессии, напоминающей депрессию наркомана, когда у него кончается состояние наркотического опьянения.

Чтобы нейтрализовать последствия депрессии, опрос часто начинают с неторопливого обзора прошлой жизни перебежчика, его полнейшего жизнеописания со дня рождения до дня перехода на другую сторону. Рассказ о прошлых годах – о родителях, школьных друзьях, о катании на коньках в парке, о прогулках в лесу летом – обычно не вызывает приступа ностальгии, а производит успокаивающий эффект. При этом опрашивающие отмечают буквально все, каждую мельчайшую деталь, каждый жест рассказчика.

Опрашивающие всегда интересуются мотивами, которыми руководствуется перебежчик. Почему вы решили перейти на нашу сторону? (Слово «измена» в опросах никогда не употребляется, Оно подразумевает вероломство, а не продуманное решение изменить свои взгляды на жизнь.)

Иногда перебежчик объясняет свои действия ложными мотивами. Он может сказать, например, что разочаровался в той системе, которой служил и которую оставил, потому что в ней царят коррупция, циничность и семейственность. Для многих в этом и заключаются истинные мотивы, и в большинстве случаев перебежчик упоминает именно их. Но это не всегда было правдой. Случалось и так, что перебежчик запустил руку в кассу и понимал, что его ждет серьезное наказание, или ему грозил отзыв в Москву, где ему не миновать дисциплинарного взыскания за то, что он запутался в своих любовных делах. Истинной причиной могли быть ненависть начальника или понижение в должности. Принявшая перебежчика сторона должна знать, почему на самом деле человек решил перебежать. Опрашивающие внимательно и с сочувствием выслушают все объяснения, даже если будут знать, что это ложь, И все возьмут на заметку. Человек может объяснять свои поступки ложными мотивами из одного лишь тщеславия, но отсюда не следует, что он будет говорить неправду и тогда, когда речь зайдет о секретной разведывательной информации. Или следует?…

Другие говорят неправду из-за желания похвастаться, приукрасить свою роль в прежней жизни, чтобы произвести лучшее впечатление на новых хозяев. В любом случае каждое слово будет проверено, рано или поздно хозяева узнают и истинные мотивы и истинное положение перебежчика. Но пока его выслушивают с сочувствием. Настоящий перекрестный допрос – как в суде – будет позже.

Когда наконец дело дойдет до секретной разведывательной информации, будут расставлены ловушки. Перебежчику зададут сотни вопросов, на которые опрашивающий уже знает ответы, и даже если он их не знает, то аналитики, по ночам прослушивая записи опросов, скоро найдут ответы путем сопоставления проверок и перепроверок. Через их руки прошло множество перебежчиков, и в западных спецслужбах накопилось огромное количество сведений о КГБ, ГРУ, Советской Армии и даже о Кремле. Их этих сведений всегда можно извлечь что-то полезное.

Если становится очевидным, что перебежчик говорит неправду о том, что он, по его собственным заявлениям, должен был знать, то он немедленно попадает под подозрение. Возможно, он лжет, пытаясь произвести впечатление; не исключено, что он никогда не имел доступа к такой информации, хотя утверждает обратное; быть может, он просто забыл…

Лгать новым хозяевам во время напряженного опроса, который может длиться месяцами и даже годами (в зависимости от объема сообщенной перебежчиком информации, которая потребовала проверки) – далеко не простое занятие.

Если новый перебежчик заявляет что-то, противоречащее тем данным, которые уже имеются на Западе, то, возможно, эти данные были неверны. Поэтому аналитики вынуждены проверять тот источник, из которого были получены прежние данные. Не исключено, что западные спецслужбы заблуждались, а последний перебежчик прав. До завершения проверки все разговоры на эту тему прекратятся, но потом к ней снова и снова придется возвращаться.

Часто, сообщая какую-то мелочь, не заслуживающую, по его мнению, особого внимания, перебежчик не понимает, что эта мелочь очень важна для его хозяев, ибо она представляет собой то недостающее звено в головоломке, которое они очень долго и безуспешно искали.

После контрольных вопросов, ответы на которые известны заранее, приходит очередь таких вопросов, на которые хозяева действительно хотели бы получить правдивые ответы. Это – золотая жила, которая может оказаться очень богатой или очень бедной. Может ли новый перебежчик сообщить нам то, чего мы еще не знаем, и если может, то насколько важными окажутся эти новые сведения?

В случае с полковником Петром Александровичем Орловым уже через четыре недели в ЦРУ убедились, что они натолкнулись на богатейшую залежь чистейшего золота. Орлов давал фантастически ценную информацию.

С самого начала он был очень спокоен и уравновешен. Он рассказал Роуту всю историю своей жизни, начиная с появления на свет вскоре после войны в убогой хижине возле Минска и кончая тем днем – это было шесть месяцев назад в Москве, – когда он решил, что не может более терпеть общество и режим, ставшие ему ненавистными. Он не отрицал, что сохранил любовь к России, и с понятной горечью говорил о том, что никогда ее не увидит.

Он объяснил, что последние три года его совместная жизнь с женой, директором одного из популярных московских театров, стала пустой формальностью, и с естественным раздражением рассказал о нескольких ее связях с молодыми красивыми актерами.

Источником информации было уникальное служебное положение Орлова. За четыре года работы в Третьем главном управлении КГБ – а фактически в Генеральном штабе армии под именем майора ГРУ Кученко – он накопил массу сведений о командном составе Советской Армии, о расположении дивизий сухопутных войск и авиации, о кораблях советских ВМС в открытом море и в портах.

Орлов продемонстрировал поразительно верное понимание причин поражения Советской Армии в Афганистане, рассказал о непредвиденной деморализации находящихся там советских солдат и офицеров и о росте в Москве разочарования в афганском марионеточном правителе Бабраке Кармале.

До Третьего главного управления Орлов работал в том отделе Первого главного управления КГБ, который руководит действиями «нелегальных» агентов во всем мире, «Нелегалы» засекречены больше, чем другие агенты; они работают против своей страны (если являются ее гражданами) или живут в неродной стране под очень тщательно и глубоко проработанной легендой. У них нет дипломатического иммунитета, для них раскрытие и арест означают не только моральные потери вроде объявления persona поп grata и высылки из страны, а куда более болезненные жестокие допросы, а иногда и казнь.

Хотя сведения Орлова о советских нелегальных агентах были четырехлетней давности, очевидно, он отличался феноменальной памятью. Во всяком случае, он выдал американцам целые сети агентов в Центральной и Южной Америке, те самые сети, которые он сам когда-то помогал создавать и поддерживать.

Если информация перебежчика оказывается противоречивой, то сотрудники принимающей его спецслужбы обычно разбиваются на два лагеря: одни верят перебежчику и поддерживают его, другие сомневаются в его информации. В истории ЦРУ было два таких нашумевших случая – с Голицыным и Носенко.

В 1960 году на сторону США перешел Анатолий Голицын. Он постарался убедить американцев, что практически за всем плохим, что случилось в мире после второй мировой войны, стоит КГБ. Если верить Голицыну, то не существовало такого преступления, к которому не был бы причастен КГБ, а большинство преступлений было даже подготовлено именно этой организацией. Примерно о том же уже не один год твердил правительству США шеф отдела контрразведки Джеймс Англтон. В ЦРУ он представлял партию сторонников жесткой политики, и слова Голицына звучали музыкой в его ушах. Голицын стал звездой первой величины.

В ноябре 1963 года был убит президент США Кеннеди. Считалось, что его убил некий Ли Харви Освальд, придерживавшийся крайне левых взглядов. Жена Освальда была русской, а сам он жил в СССР больше года. В январе 1964 года в США перебежал Юрий Носенко. Он заявил, что «вел» Освальда в России, что, по общему мнению, тот оказался совершенно невыносимым человеком, поэтому КГБ порвал с ним все связи и не имел никакого отношения к убийству Кеннеди.

Голицын тотчас опроверг слова Носенко. Его поддержал Англтон. Носенко подвергли очень жестокому допросу, но он стоял на своем. Возникшие разногласия разделили ЦРУ на два лагеря, споры продолжались два десятилетия. В зависимости от того, кто оказывался прав, люди получали повышение или навсегда ломали себе карьеру, ибо давно известно, что восхождение по служебной лестнице начинается только после большого успеха.

В случае с Петром Орловым никаких разногласий не возникало, и вся слава досталась тому, кто привез Орлова – руководителю отдела специальных проектов ЦРУ Кэлвину Бейли.

* * *

На следующий день после того, как Джо Роут вместе с полковником Орловым поселился на ранчо в Виргинии, Сэм Маккриди неторопливо вошел в Британский музей, расположенный в центре Блумсбери, и направился в главный читальный зал – большой сводчатый круглый зал.

Вместе с Маккриди пришли и его молодые коллеги: Денис Гонт, которому Маккриди доверял все больше и больше, и Паттен. Ни Гонт, ни Паттен не увидят Кипсека – им это было не нужно, а рисковать, расширяя узкий круг осведомленных лиц, было слишком опасно. Их задача заключалась в том, чтобы праздно бродить возле дверей, рассматривать лежащие на столах газеты и не допускать, чтобы их шефа беспокоили посторонние.

Маккриди направился к столу, с двух сторон закрытому книжными полками, и вежливо спросил у сидевшего там человека, не будет ли тот возражать, если он тоже сядет за этот стол. Не отрывая взгляда от солидного тома, из которого он время от времени что-то выписывал, мужчина показал на стоявшее напротив кресло. Маккриди сел. Через несколько минут служащий читального зала принес заказанную им книгу и бесшумно удалился. Сидевший напротив Маккриди мужчина, склонившись над книгой, продолжал читать. Когда они остались вдвоем, Маккриди спросил:

– Как дела, Николай?

– Ничего, – пробормотал мужчина, делая очередную пометку в своем блокноте.

– Есть новости?

– На следующей неделе ждем гостя. В резидентуре.

– Из московского центра?

– Да. Приезжает сам Генерал Дроздов.

Маккриди ничем не выдал удивления. Он углубился в свою книгу, а при разговоре почти не двигал губами. Даже в двух шагах от их заставленного полками стола никто не услышал бы их шепота, да никто и не подошел бы так близко к столу. Об этом побеспокоились бы Гонт и Паттен. Но Маккриди был поражен. Дроздов, невысокий плотный мужчина, удивительно похожий на покойного президента Эйзенхауэра, был начальником отдела по работе с нелегальными агентами КГБ и крайне редко выезжал за рубеж. Только очень веские причины могли заставить его приехать в Лондон, в самое логово врага.

– Это хорошо или плохо? – спросил Маккриди. – Не знаю, – ответил Кипсек. – Во всяком случае, это необычно. Он не мой непосредственный начальник, но сюда он может приехать только с личного разрешения Крючкова.

(Генерал Владимир Крючков, позже, в 1988 году, ставший Председателем КГБ, в то время был начальником Первого главного управления и возглавлял всю разведывательную работу за рубежом.)

– Будет ли он говорить с вами о нелегальных агентах в Британии?

– Сомневаюсь. Со своими агентами он предпочитает работать сам. Возможно, его приезд как-то связан с бегством Орлова. Из-за него все перевернули вверх дном. Двух других офицеров ГРУ из той же делегации уже арестовали. Им грозит трибунал и в лучшем случае обвинение в преступной халатности. А может быть…

– Есть ли другие причины для такого визита? Кипсек вздохнул и впервые оторвал взгляд от книги. Маккриди тоже поднял голову. За годы работы они подружились, Маккриди верил русскому, ценил его суждения.

– Это всего лишь предчувствие, – сказал Кипсек, – но, возможно, он намерен проверить резидентуру КГБ в Британии. Быть может, в Москве что-то подозревают.

– Николай, вечно так продолжаться не может, мы всегда это понимали. Рано или поздно они сведут концы с концами. Слишком много утечек, слишком участились совпадения. Вы не хотите выйти из игры сейчас? Я могу организовать. Только скажите.

– Пока нет. Возможно, скоро, но не сейчас. Я могу еще давать очень ценную информацию. Если они действительно начнут ворошить всю лондонскую сеть, мне это сразу станет известно, тогда я пойму, что они что-то знают. У меня будет время, чтобы уйти. Но сейчас рано. Между прочим, пожалуйста, не пытайтесь задержать Дроздова. Если он в самом деле что-то подозревает, то любая попытка будет только лишним подтверждением.

– Тогда скажите, под какой легендой он приезжает, чтобы в Хитроу не случилось что-то непредвиденное, – сказал Маккриди.

– У него документы швейцарского бизнесмена, – ответил русский. – Прилетает из Цюриха. Во вторник, рейсом «Бритиш эруэйэ».

– Я позабочусь, чтобы его не трогали, – пообещал Маккриди, – Есть что-нибудь новое об Орлове?

– Пока нет, – ответил Кипсек. – Я слышал о нем, но никогда с ним не встречался. Но его переход к американцам меня поразил. У него была высшая категория доступа.

– У вас тоже, – заметил Маккриди. Русский улыбнулся.

– Да, конечно. О вкусах не спорят. Я постараюсь узнать о нем, что удастся. Чем он вас заинтересовал?

– Ничего определенного, – ответил Маккриди. – Как вы сказали, предчувствие. Способ перехода, тот факт, что он не дал Джо Роуту времени на проверку. Это нормально для матроса, который прыгает с тонущего корабля. Для полковника КГБ – странно. Он мог бы заранее договориться о более выгодных условиях.

– Согласен, – сказал русский. – Я сделаю, что в моих силах.

Русский занимал в посольстве настолько ответственный пост, что частые встречи с Маккриди были опасны. Они договорились увидеться следующий раз в начале мая в небольшом захудалом кафе в Шордитче, в лондонском Ист-Энде.

* * *

В конце апреля в Белом доме директор ЦРУ встретился с президентом США. Ничего необычного в этом не было, они встречались регулярно – как в присутствии членов Совета по национальной безопасности, так и наедине. Однако на этот раз президент был особенно щедр на похвалу в адрес ЦРУ. Слухи о благодарностях, сыпавшихся из различных правительственных учреждений в ответ на информацию, которая поступала с ранчо в южной Виргинии, достигли и Овального кабинета.

Директор ЦРУ начал свою карьеру еще во время второй мировой войны в Управлении стратегических исследований и был давним другом Рональда Рейгана. К тому же он был справедливым человеком и не видел веских причин утаивать поток благодарностей от шефа отдела специальных проектов, который отвечал за Орлова. По возвращении в Лэнгли директор вызвал Кэлвина Бейли.

Когда Бейли вошел, директор стоял у витража, занимавшего почти всю стену его кабинета на верхнем этаже штаб-квартиры ЦРУ. Директор смотрел на долину, где свежие весенние листочки деревьев наконец закрыли вид на реку Потомак. Директор повернулся к Бейли.

– Что я могу сказать? – широко улыбаясь, начал он. – Поток поздравлений не иссякает, Кэл. Военные моряки в восторге, они просят сообщать им информацию, как только мы будем ее получать. Мексиканцы тоже счастливы: они только что накрыли сеть, в которую входили семнадцать агентов, – накрыли вместе с камерами, радиостанциями, всем прочим.

– Благодарю, – скупо ответил Кэлвин Бейли. Все знали его как очень осторожного человека, не склонного открыто выражать свои чувства.

– ростым смертным сведения.

Поздравив Бейли, директор ЦРУ перешел к более прозаическим вопросам.

– Теперь относительно британцев. Как вы знаете, у нас была Маргарет Тэтчер.

Кэлвин Бейли кивнул. Дружеские отношения между британским премьер-министром и президентом США были общеизвестны.

– Она прилетела не одна, с Кристофером… – директор назвал фамилию шефа британской Интеллидженс Сервис. – Состоялось несколько полезных совещаний. Он передал нам очень ценную информацию. Мы перед ними в долгу, Кэл. Я говорю просто о любезности. Я бы хотел рассчитаться. У них две претензии. Они говорят, что очень признательны нам за ту информацию, которую мы получаем от Менестреля и посылаем им, но подчеркивают, что если речь заходит о советских агентах в Англии, то всегда упоминаются только клички. Не может ли Менестрель вспомнить настоящие имена, место работы… что-нибудь такое, что могло бы помочь британцам раскрыть агента на собственной территории?

Бейли задумался.

– Об этом его уже спрашивали, – ответил он. – Мы отправляли британцам все, что имеет к ним хоть какое-то отношение. Но я попытаюсь еще раз, попрошу Джо Роута узнать, не вспомнит ли Менестрель настоящие имена. Хорошо?

– Отлично, отлично, – с Джо Роутом. Они беседовали в комнатах Роута над центральным портиком здания. От взгляда Бейли не укрылось, что его подчиненный устал и осунулся. Опрос перебежчика – это всегда очень утомительная работа; после многих часов опроса вечерами, нужно составлять перечень вопросов на следующий день. В такой работе отдых обычно не предусматривается, К тому же если между перебежчиком и опрашивающим его агентом уже установились личные отношения, то найти замену не просто.

– В Вашингтоне довольны, – сказал Бейли. – Не просто довольны, все в восторге. Подтверждается вся его информация. Дислокация частей Советской Армии доказана наблюдениями со спутников. Уровень вооруженности, степень готовности, афганская война – Пентагону все это очень нравится. Вы хорошо поработали, Джо. Очень хорошо.

– У нас еще очень много работы, – сказал Роут. – Еще многое должно выясниться. Обязательно. Орлов – ходячая энциклопедия. У него феноменальная память. Иногда задумывается над деталями, но позже обычно все вспоминает. Но…

– Что «но»? Послушайте, Джо, он свел на нет результаты многолетней кропотливой работы КГБ в Центральной и Южной Америке. Там наши коллеги раскрывают сеть за сетью. Все в порядке. Понимаю, вы устали. Потерпите.

Бейли рассказал Роуту и о намеке директора на освобождающееся вскоре место заместителя директора по оперативной работе. Обычно Бейли не делился своими секретами, но теперь он решил поднять настроение своему подчиненному – т недостатка ни в чем? Ему нужна женская компания? Или вам? Здесь человек чувствует себя одиноким. Прошел уже месяц. Это можно организовать.

Бейли знал, что Роут разведен и живет один. В ЦРУ число разведенных было фантастически большим. В Лэнгли говорили, что развод – непременное условие работы в управлении.

– Нет, я ему предлагал. Он лишь покачал головой. Мы тренируемся вдвоем – Так удобней. Бегаем по лесу до полного изнеможения. Я никогда не был в такой хорошей физической форме. Он старше меня, но крепче. Вот это меня и беспокоит, Кэлвин. У него нет слабостей, нет недостатков. Если бы он напился до бесчувствия, начал бесцельно шататься, расплакался, вспоминая свою родину, вышел из себя…

– Вы пытались его спровоцировать? – спросил Бейли. Иногда искусственно вызванное негодование, взрыв долго сдерживаемых эмоций оказывают благоприятное воздействие. Во всяком случае, так говорят психологи ЦРУ.

– Да. Я как-то поддел его, сказал, что он обычный изменник, ренегат. Он только рассмеялся. А потом предложил продолжать то, что он называет «работой». Выдавать разбросанных по всему Свету агентов КГБ. Он – стопроцентный профессионал.

– Поэтому-то, Джо, он для нас – подарок судьбы. Не придирайтесь. Будьте благодарны.

– Кэлвин, он меня раздражает, но главная причина совсем не в этом. Как человек он мне нравится. Я даже его уважаю. Никогда не думал, что буду уважать перебежчика. Но это не все. Он что-то утаивает, о чем-то умалчивает.

Кэлвин Бейли застыл.

– Детектор лжи ничего подобного не обнаружил.

– Да, не обнаружил. Поэтому я не могу быть уверен в том, что прав. Я просто чувствую, что здесь что-то не так. Он говорит не все.

Бейли подался вперед и, глядя прямо в глаза Роуту, задал вопрос, от ответа на который зависело очень многое:

– Джо, как вы думаете, существует ли хоть небольшая вероятность того, что, несмотря на все тесты и проверки, Орлов – подсадная утка КГБ, что он надувает нас?

Роут вздохнул. Наконец-то было сказано то, что не давало ему покоя.

– Не знаю. Не думаю, но я действительно не знаю. У меня остались основания для сомнений, их немного, но они остались. Шестое чувство мне подсказывает, что он чего-то недоговаривает. И если я прав, то не могу понять, почему он так поступает.

– Постарайтесь понять, Джо. Разберитесь, – сказал Кэлвин Бейли.

Не было нужды добавлять, что если полковник Орлов в чем-то обманул своих новых хозяев, то два сотрудника ЦРУ могут навсегда распрощаться с мечтой о карьере. Бейли встал.

– Лично мне кажется, что все это – чепуха. Но в любом случае, Джо, делайте то, что считаете нужным.

Роут обнаружил Орлова в гостиной. Его подопечный лежал на кушетке и слушал любимые мелодии. Для Орлова ранчо фактически было тюрьмой, но очень комфортабельной тюрьмой, не хуже иного загородного клуба для избранных. Орлов мог не только ежедневно бегать в лесу (всегда в сопровождении четырех молодых атлетов из Квантико), к его услугам были гимнастический зал. сауна, бассейн, великолепная кухня и всегда полный бар, в который он, впрочем, заглядывал очень редко.

Уже в первые дни заключения на ранчо Орлов признался, что больше всего любит исполнителей баллад шестидесятых и начала семидесятых годов. Теперь, заходя к русскому, Роут не удивлялся, услышав Саймона, Гарфупкеля, Сикерсов или медленные слащавые песни Пресли.

В тот вечер в гостиной Орлова звучал чистый, почти детский голос Мэри Хопкин. Это была запись одной из ее некогда знаменитых песен. Орлов с довольной улыбкой спрыгнул с кушетки и показал на магнитофон.

– Нравится? Послушайте…

Роут прислушался. «Those were the days, my friend, we thought they'd never end…»

– Да, приятная мелодия, – сказал Роут, предпочитавший классический джаз… – Вы знаете, что это?

– Исполняет британская певица, не так ли?

– Нет, я не о том. Не о певице, а о мелодии. Вы думаете, что это английская песня. Может быть, что-то из «Битлз».

– Наверное, – подтвердил Роут и тоже заулыбался.

– А вот и нет, – с триумфом провозгласил Орлов. – Это старая русская песня. «Дорогой длинною да ночкой лунною». Вы не знали?

– Нет, конечно, не знал.

Лихая мелодия закончилась, и Орлов выключил магнитофон.

– Вы хотите сказать, что нам нужно еще поговорить? – спросил Орлов.

– Нет, – ответил Роут. – Я просто зашел, чтобы убедиться, что у вас все в порядке. Я собираюсь на боковую. У меня был трудный день. Между прочим, скоро мы вернемся в Англию. Дадим англичанам возможность поболтать с вами. Не возражаете?

Орлов нахмурился.

– Мы договаривались, что я буду здесь. Только здесь.

– Все в порядке, Питер. Мы несколько дней поживем на базе американских ВВС. По всем меркам мы будем еще на американской территории. Я поеду с вами и буду защищать вас от сердитых британцев.

Орлов не улыбнулся шутке, и Роут тоже посерьезнел.

– Питер, почему вы не хотите лететь в Англию? У вас есть веские основания? Которые я должен знать? Орлов пожал плечами.

– Ничего особенного, Джо. Просто шестое чувство. Чем дальше от СССР, тем в большей безопасности я себя чувствую.

– В Англии с вами ничего не случится. Даю слово. Вы ложитесь спать?

– Попозже. Еще почитаю, послушаю музыку, – ответил Орлов.

На самом деле свет в окне Орлова горел до половины второго. Когда диверсионный отряд КГБ напал на ранчо, до трех часов ночи оставалось несколько минут.

Потом Орлову рассказали, что убийцы, вооруженные мощными арбалетами, расправились с двумя часовыми на периметре ранчо, незаметно пересекли лужайку за домом и вошли в дом через кухню.

Орлов и Роут, находившиеся на втором этаже, сначала услышали доносившийся снизу треск автоматных очередей, потом кто-то стал быстро подниматься по лестнице. Орлов проснулся мгновенно, спрыгнул с кровати и уже через три секунды выглядывал в дверь, которая выходила на лестничную площадку. Ночной часовой из Квантико бежал с площадки к главной лестнице. Стоявший на ней мужчина в черном комбинезоне и черной лыжной маске выпустил короткую очередь в грудь американцу. Тот, обливаясь кровью, повис на перилах. Орлов захлопнул дверь и снова бросился в спальню.

Он знал, что окна в спальне не открываются, оттуда некуда было бежать. Не было у него и оружия. Он оглянулся: его преследовал человек в черном комбинезоне, за ним бежал американец. Орлов видел, как убийца в черном обернулся и выпустил очередь в американца, и за эти мгновения успел захлопнуть дверь.

Но передышка оказалась очень кратковременной. Секундой позже автоматной очередью замок был выбит и убийца распахнул дверь ногой. В тусклом свете ламп, горевших только в коридоре, за гостиной, Орлов видел, как профессиональный убийца из КГБ отшвырнул автомат, в котором закончились патроны, и выхватил из-за пояса пистолет Макарова. Маска скрывала лицо убийцы, но Орлов услышал русское слово и почувствовал то презрение, с которым оно было произнесено.

Мужчина в черном комбинезоне схватил пистолет двумя руками, направил его в лицо Орлову и прошипел: «Предатель!»

На ночном столике стояла тяжелая стеклянная пепельница. В отличие от большинства русских Орлов не курил, поэтому пепельница была ему, в сущности, не нужна. Орлов схватил пепельницу и бросил ее русскому убийце в голову, крикнув в ответ: «Падла!»

Пытаясь увернуться от тяжелой пепельницы, убийца сделал шаг в сторону. Это стоило ему ничтожной доли секунды, но за эту долю секунды в гостиной появился командир отряда безопасности Квантико и дважды выстрелил из тяжелого «коль-та-магнум» калибра 0, 44 дюйма в спину стоявшему в двери спальни русскому в черном комбинезоне. Прошедшие навылет пули разорвали русскому грудь, его бросило вперед, кровь брызнула на простыни и одеяло. Орлов шагнул вперед и ногой выбил пистолет из руки упавшего убийцы. Впрочем, в этом уже не было необходимости. Две пули калибра 0, 44 дюйма останавливают человека навсегда.

Кролл, командир отряда безопасности, подбежал к двери в спальню. Белый от ярости, он тяжело дышал.

– В порядке? – бросил он. Орлов кивнул. – Мы опростоволосились, – признал американец. – Их было, двое. Они убили двоих, может, еще кого-то снаружи.

Вошел Потрясенный Джо Роут, он был еще в пижаме. – Господи, Питер, я так сожалею. Надо убираться отсюда. Сейчас же. Немедленно.

– Куда мы поедем? – спросил Орлов. – Вы говорили, что это надежное место. – Он был бледен, но спокоен. – Да, очевидно, не очень надежное. Стало ненадежным. Попробуем выяснить, почему. Позднее. Одевайтесь. Соберите свои вещи. Кролл, оставайтесь здесь.

Всего в двадцати милях от ранчо находилась военная база. Из Лэнгли договорились с военным командованием. Через два часа после нападения Орлов, Роут и остатки отряда Квантико заняли целый этаж здания, в котором жили неженатые офицеры. Военная полиция оцепила все здание. Роуту даже не пришлось вести машину; вертолет высадил их на лужайке перед офицерским клубом, разбудив весь гарнизон.

Военная база была лишь временным пристанищем. В тот же день еще до заката их перевезли в другой, более надежно защищенный конспиративный дом ЦРУ в штате Кентукки.

Пока Роут, Орлов и охранники приходили в себя на военной базе, ранчо посетил Кэлвин Бейли. Ему нужно было знать все детали. Он уже поговорил с Роутом по телефону и узнал его версию событий. На ранчо он выслушал сначала Кролла, но его интересовало прежде всего мнение русского в черной лыжной маске, который ночью с пистолетом в руках стоял лицом к лицу с Орловым в спальне.

«Русский», который на самом деле был молодым офицером из «зеленых беретов», оберегал ушибленное запястье, куда пришелся удар Орлова, когда тот ногой выбивал пистолет. Он давно стер с себя искусственную кровь, снял черный комбинезон с двумя пулевыми отверстиями спереди и сбросил жилет, в который были вделаны крохотные заряды и мешочки с настоящей кровью, той, что забрызгала всю кровать.

– Ваш приговор? – спросил Бейли.

– Он не играет, – ответил офицер, владевший русским языком. – Или не играет, или ему наплевать на собственную жизнь. В чем я сомневаюсь. Большинству не наплевать.

– Он не мог вас заподозрить? – спросил Бейли.

– Нет, сэр. Я прочел это в его глазах. Он просто сражался до последнего шанса. Крепкий парень.

– Другие варианты есть? – спросил Бейли. Офицер пожал плечами.

– Есть еще только один. Если он послан к нам КГБ и если он думал, что его собираются ликвидировать свои, то он должен был крикнуть им что-нибудь, как-то предупредить их. Если он дорожит своей жизнью, то более храбрых парней я, пожалуй, не встречал.

– Думаю, – говорил Бейли Роуту позже по телефону, – мы получили ответ. С ним все в порядке, так теперь и будем считать. Попытайтесь заставить его вспомнить имена – для британцев. Вы полетите в следующий вторник на военно-пассажирском самолете. В Алконбери.

Во время опросов в их новом доме Роут снова и снова возвращался к тем скудным сведениям о советских агентах в Великобритании, которые Орлов помнил еще по работе в Первом главном управлении КГБ. Тогда он занимался Центральной и Южной Америкой, и Великобритания его мало интересовала. Орлов напрягал свою память, но смог вспомнить лишь кодовые имена агентов. Потом, к концу второго дня, что-то всплыло в его памяти.

Речь шла о каком-то гражданском чиновнике Министерства обороны на Уайтхолле. Деньги этому чиновнику всегда переводили на определенное имя в Мидленд-банк на Кройдон-хай-стрит.

– Не густо, – заметил сотрудник Службы безопасности, MI5, когда ему передали информацию Орлова. Он сидел в штаб-квартире Интеллидженс Сервис, в кабинете Тимоти Эдуардза. – Он давно мог сменить банк. Мог открыть счет на другое имя. Но мы попытаемся.

Сотрудник MI5 вернулся в Мейфер, на Керзон-стрит, и принялся за работу. Британские банки не обладают правом полной конфиденциальности, но и не дают сведения о вкладах физических лиц первому встречному. По закону, однако, они обязаны предоставлять информацию сотрудникам департамента налогов и сборов.

Департамент налогов и сборов согласился помочь Службе безопасности доверительно поговорить с директором Мидленд-банка в Кройдоне, дальнем пригороде южного Лондона. Директор работал здесь недавно, но к его услугам были все данные, хранящиеся в памяти компьютера.

Разговор вел главным образом сотрудник Службы безопасности, который сидел рядом с чиновником из департамента налогов и сборов. У пего был список всех гражданских лиц, работавших в Министерстве обороны и его филиалах в течение последних десяти лет. Поиски завершились на удивление быстро. Выяснилось, что среди клиентов банка на Кройдон-хай-стрит есть только один чиновник Министерства обороны. Вызвали сведения о счетах, этого чиновника. Оказалось, что он все еще живет неподалеку и.имеет два счета: текущий и депозитный, на который начисляется несколько больший процент.

В течение нескольких лет клиент внес на депозитный счет в общей сложности двадцать тысяч фунтов стерлингов; деньги вносил всегда он сам, всегда наличными и довольно регулярно. Этим клиентом был некий мистер Энтони Милтон-Райс.

В состоявшемся в тот же вечер на Уайтхолле совещании приняли участие генеральный директор MI5 и его заместитель, а также помощник комиссара полиции большого Лондона, ведающий особой службой (политической полицией). В Великобритании право производить аресты принадлежит только полиции, MI5 не может арестовать человека. Если Службе безопасности нужно задержать кого-то, она обращается к особой службе и предоставляет эту возможность полицейским. Совещание вел председатель объединенного разведывательного комитета. Он начал с вопросов.

– Кто такой мистер Милтон-Райс? Заместитель генерального директора MI5 заглянул в свои записи.

– Государственный чиновник второй ступени, состоит в штате снабженческого управления.

– Не очень высокая должность?

– Это так, но он имеет доступ к секретным материалам. Системам вооружения, оценкам новых видов оружия.

– М-м-м, – размышлял председатель. – Так что же вы хотите?

– Тони, – сказал генеральный директор, – дело в том, что нам почти не за что зацепиться. Только вклады в банк на его счет в течение нескольких лет. Этого недостаточно, чтобы.задержать человека, не говоря уж о возбуждении уголовного дела. Он может заявить, что всегда удачно играет на скачках и таким путем заработал эти деньги. Конечно, он может признаться. А может и не признаться.

Полицейский кивнул. Без признания подозреваемого бесполезно даже пытаться уговорить прокуратуру возбудить дело. Он. сомневался, что тот, кто донес на Милтон-Райса, появится в суде в качестве свидетеля.

– Для начала мы бы хотели установить за ним слежку, – сказал генеральный директор. – Круглосуточно, Как только он выйдет на связь с русскими, он будет у нас в руках с признанием или без лризнания.

Так и было решено. Наблюдатели из элитного отряда агентов MI5, которых все западные спецслужбы признают лучшими сыщиками в мире, по крайней мере на собственной земле, со следующего утра, когда Энтони Милтон-Райс войдет в здание Министерства обороны, установят за ним круглосуточное наблюдение.

Подобно многим служащим, имеющим постоянное место работы, Энтони Милтон-Райс был рабом привычек. По рабочим дням он выходил из своего дома в Аддискумбе точно без десяти восемь и полмили, до станции Ист-Кройдон, шел пешком. Если был сильный дождь, то он ждал автобуса. Каждый день он садился в один и тот же поезд и ехал в Лондон, до станции Виктория, потом проезжал несколько остановок на автобусе по Виктория-стрит до Парламент-сквер. Здесь Милтон-Райс выходил, пересекал Уайтхолл и исчезал в здании министерства.

На следующее утро после того совещания на Уайтхолле Милтон-Райс не изменил своим правилам. Он не обратил внимания на группу чернокожих молодых людей, севших в тот же поезд на узловой станции Норвуд. Он заметил их лишь тогда, когда они появились в его и без того переполненном вагоне. Послышались визг и вопли женщин, крики мужчин. Чернокожие подростки, решив заняться мелким грабежом и рассыпавшись по всему вагону, выхватывали у женщин сумочки, срывали с них драгоценности, у мужчин требовали бумажники, угрожая в случае неповиновения, а тем более сопротивления, ножами.

Поезд подкатил к следующей станции, и десятка два молодых бандитов с криками выскочили из вагона, перемахнули через заграждения и исчезли в улочках Кристал-пэласа. На станции остались бьющиеся в истерике женщины, потрясенные мужчины и обескураженные транспортные полицейские. Никто не был арестован, уж слишком быстрым и неожиданным оказалось нападение.

Поезд задержали, следовавшие за ним поезда тоже выбились из графика, а транспортная полиция принялась опрашивать потерпевших пассажиров. Полицейские потрясли за плечо дремавшего в углу пассажира в светло-сером плаще; пассажир медленнр сполз на пол, и из небольшой раны, нанесенной тонким стилетом прямо в сердце, потекла струйка крови. Снова раздались крики и вопли. Мистер Энтони Милтон-Райс был мертв.

* * *

Название кафе «У Ивана» как нельзя лучше подходило для встреч с русским агентом. Кафе находилось на Крондалл-стрит в Шордитче. Сэм Маккриди, как всегда, вошел в кафе вторым, хотя уже давно ждал Кипсека на улице: ведь если кто-то из них приведет за собой «хвост», то скорее всего это будет Кипсек, а не Маккриди. Поэтому Маккриди всегда приезжал на полчаса раньше, не выходя из машины, смотрел, как русский входит в кафе, и потом еще пятнадцать минут выжидал, не появится ли за русским агентом «хвост».

В кафе Маккриди взял с прилавка чашку чая и направился к стене, у которой стояли два столика. Кипсек занял угловой столик. и читал «Спортинг лайф». Маккриди развернул «Ивнинг стандарт» и тоже углубился в изучение газеты.

– Как прошла встреча с генералом Дроздовым? – тихо спросил Маккриди. Его голос тонул в обычном шуме кафе и шипении электрического самовара.

– Генерал был любезен и загадочен, – ответил русский, просматривая сведения о лошадях, участвующих а скачках, которые должны были начаться в 3 часа 30 минут в Сандауне. – Боюсь, он проверял и нас. Я узнаю точнее, если у нас вдруг появятся люди из отдела "К" или мой собственный сотрудник этого отдела станет проявлять бешеную активность.

Отдел "К" представляет собой внутреннюю службу контрразведки и безопасности КГБ, но занимается не столько шпионажем, сколько слежкой за сотрудниками других отделов КГБ и выявлением источников утечки информации.

– Вы когда-нибудь слышали об Энтони Милтон-Райсе? – спросил Макриди.

– Нет, никогда не слышал. Почему вы спрашиваете?

– Он не связан с вашей резидентурой? Гражданский чиновник Министерства обороны?

Маккриди вздохнул.

– Не знаю.

Но он был уверен, что, если только это не редчайшее совпадение, кто-то организовал и подготовил убийство. Этот кто-то знал распорядок дня Милтон-Райса, мог сообщить бандитам, в каком поезде его найти, как он выглядит… и заплатить им. Возможно, Милтон-Райс вообще не работал на русских. Тогда кому понадобилось его разоблачение? Откуда взялись лишние деньги? Или, быть может, Милтон-Райс работал на Москву, но через другую сеть, неизвестную Кипсеку, который тоже передавал свои сведения непосредственно в Первое главное управление. И генерал Дроздов только что был в Лондоне. А он был начальником отдела по работе с нелегальными агентами…

– Его выдали, – сказал Маккриди. – Продали нам. А потом убили.

– Кто его выдал? – спросил Кипсек, помешивая чай, но не имея желания пить сладкую жидкость с молоком.

Полковник Петр Орлов, – тихо ответил, Маккриди. – Ах так – чуть слышно пробормотал Кипсек. – Я должен вам кое-что пояснить. Петр Александрович Орлов был и остается верным офицером КГБ. Его предательство – такая же липа, как трехдолларовая банкнота. Он – подсадная утка, посланная специально с целью дезинформировать американцев. Он очень хорошо подготовлен и в своем деле исключительно хорош. Теперь, размышлял Маккриди, у нас возникнут проблемы.

Глава 3

Тимоти Эдуардз слушал внимательно. Доклад Маккриди занял тридцать минут. Когда Сэм замолчал, Эдуардз невозмутимо спросил:

– Вы совершенно уверены, что Кипсеку можно полностью доверять?

Маккриди был готов к такому вопросу. Четыре года назад Кипсек сам предложил свои услуги сотруднику Интеллидженс Сервис в Дании в качестве агента, работающего на месте. Но в мире тайных операций всегда есть место подозрениям, всегда остается хотя-бы ничтожно малая вероятность того, что Кипсек на самом деле является двойным агентом и по-прежнему верен Москве. В сущности, именно в этом Маккриди только что обвинил Орлова.

– Прошло четыре года, – ответил Маккриди. – За эти годы мы проверяли информацию Кипсека по всем доступным нам каналам. И ни одного недоразумения, ни одного несоответствия.

– Да, конечно, – успокаивающим тоном сказал Эдуардз. – функции. Дело в том, что внешне F-5 напоминает советский истребитель МиГ-29, поэтому в учебных боях с американскими и британскими асами «агрессоры» всегда играют роль нападающей советской стороны. Сами «агрессоры» старательно изучают тактику советских воздушных боев и настолько входят в роль, что в воздухе неизменно переговариваются друг с другом только по-русски. В учебных боях «противники» обменивались ракетными ударами и выстрелами, которые регистрировали только электронные приборы, но все остальное у «агрессоров» было по-настоящему русским: знаки различия, летная форма, тактика и даже жаргон.

Когда Роут, Орлов, Кролл и другие сошли с «гольфстрима», на них тоже была летная форма эскадрильи «агрессоров». На аэродроме на них никто не обратил внимания, а вскоре они скрылись в отдельно стоящем, специально подготовленном для них здании. В доме были жилые комнаты, кухня, комната для совещаний и напичканная электронной аппаратурой комната для опроса полковника Орлова. Роут поговорил с командиром базы, и британской бригаде было разрешено прибыть на базу следующим утром. Выбившиеся из суточного ритма американцы легли спать.

* * *

Телефон Маккриди зазвонил в три часа дня. Его опять вызывал Эдуардз.

– Наши предложения согласованы и приняты, – сообщил Эдуардз. – Мы придерживаемся того мнения, что Кипсек говорит правду, а американцы пестают агента КГБ, который их дезинформирует. Вся проблема в том, что мы еще не знаем, какова конечная цель Орлова. Судя по всему, пока он дает американцам вполне доброкачественную информацию, поэтому вряд ли заокеанские коллеги нам поверят. Тем более после Того, как директор согласился, что мы не можем открыть им существование Кипсека, не говоря уж о его личности. Итак, у вас есть конкретные предложения, что нам нужно делать?

– Поручите это мне, – сказал Маккриди. – У нас есть право доступа к Орлову. Мы можем задавать вопросы. За Орлова отвечает Джо Роут, а я знаю Роута. Он не дурак. Может быть, мне удастся нажать на Орлова, нажать так сильно, что Роут закричит: «Хватит!» Посеем семена сомнения. Для начала пусть американские коллеги хотя бы учтут возможность того, что Орлов совсем не тот человек, за кого он себя выдает.

– Хорошо, – сказал Эдуардз. – Действуйте. Эдуардз произнес это таким тоном, словно сам принимал решение, словно его слова были актом великодушия. На самом деле его разговор во время ленча с директором, который должен был оставить этот пост в конце года, оказался очень трудным.

Честолюбивый заместитель директора, который гордился превосходными личными связями в ЦРУ, никогда не забывал, что в один прекрасный день рекомендация Лэнгли может сыграть решающую роль в назначении нового директора Интеллидженс Сервис.

Во время ленча Эдуардз предложил, чтобы с британской стороны Орлова опрашивал не Сэм Маккриди, а другой сотрудник, гораздо менее опытный, но зато не такой жесткий. Он и должен был донести до американцев разочаровывающие сведения об их столь высоко ценимом агенте.

Это предложение было категорически отвергнуто. Сэр Кристофер, который когда-то тоже был оперативным работником, настоял на том, чтобы опрос Орлова был поручен Обманщику – тому Обманщику, которого он сам назначил когда-то начальником отдела.

На следующий день рано утром Маккриди выехал в Алконбери. За рулем сидел Денис Гонт. Эдуардз согласился с требованием Маккриди, и Гонту было разрешено присутствовать на опросе Орлова. На заднем сиденье автомобиля устроилась женщина из MI5. В Службе безопасности настоятельно просили, чтобы во встречах с русским принял участие и их человек; им было очень важно получить ответы на специфические вопросы о советских агентах в Великобритании, которые и были главной заботой MI5. Красивой и очень сообразительной Элис Долтри было тридцать с небольшим. Чувствовалось, что перед Маккриди она испытывает почти благоговейный трепет. Вопреки принципу минимума осведомленных, в крохотном закрытом мире спецслужб распространились слухи о прошлогоднем деле Панкратина.

В машине был установлен защищенный от подслушивания радиотелефон. Внешне он выглядел как обычный автомобильный телефон, разве только чуть побольше. По нему можно было без опаски разговаривать с Лондоном. По ходу опроса Орлова могут возникнуть вопросы, которые потребуют проверки в Лондоне.

Почти всю поездку Маккриди молча смотрел в ветровое стекло. на проносившиеся мимо сельские пейзажи Англии. Он снова и снова восторгался своей страной, особенно привлекательной поздней весной.

Он перебирал в памяти те сведения, что сообщил ему Кипсек. Несколько лет назад Кипсек принимал участие, правда, очень ограниченное, в подготовке грандиозной операции по дезинформации. Той операции присвоили кодовое наименование «Потемкин», а ее завершающим этапом вполне мог оказаться побег Орлова.

Такое название дали неспроста, размышлял Маккриди. Мрачный юмор КГБ. Определенно при этом имелся в виду не броненосец «Потемкин» и даже не фельдмаршал Потемкин, в честь которого был назван тот боевой корабль, а потемкинские деревни.

Много лет назад императрица Екатерина Великая, безжалостный монарх многострадальной России, решила посетить недавно завоеванный Крым. Ее фаворит, князь Потемкин, не хотел, чтобы по пути императрица увидела грязные развалюхи, в которых дрожали от холода вечно голодные крестьяне. Князь послал плотников, штукатуров и художников, чтобы те на пути императрицы спешно строили и разрисовывали фасады чистых, добротных изб, в окна которых выглядывали бы сытые, довольные крестьяне, с улыбками машущие вслед императрице. Картины сельской идилии произвели на близорукую старую Екатерину неизгладимое впечатление. Потом декоративные фасады разобрали, а за ними оказались те же убогие развалюхи. Фальшивые деревни стали называть потемкинскими.

– Операция нацелена на ЦРУ, – сказал Кипсек. Он не знал, кто будет конкретной жертвой и каким образом будет нанесен удар. Операцией руководил не его отдел, Кипсека лишь изредка просили оказывать содействие непосредственным исполнителям.

– Должно быть, наконец-то начался завершающий этап операции «Потемкин», – сказал Кипсек. – Результат операции будет двояким. Во-первых, выданная Орловым информация не нанесет серьезного непоправимого ущерба интересам СССР. Во-вторых, вы станете свидетелями невиданной деморализации внутри ЦРУ.

Пока никакой деморализацией и не пахнет, рассуждал про себя Маккриди. Оправившись после серьезного замешательства, вызванного побегом Юрченко, американские коллеги вновь воспрянули духом, главным образом благодаря только что приобретенному высокопоставленному перебежчику. Маккриди решил переключиться на другие темы.

У главного въезда на базу ВВС США Маккриди предъявил свое удостоверение (выданное на другое имя) и по внутреннему телефону вызвал Джо Роута. Через несколько минут подъехал джип летчиков, в котором сидел Роут.

– Сэм, чертовски рад снова видеть тебя.

– Я тоже, Джо. Твой отпуск затянулся.

– Мне очень жаль, но у меня не было выбора. Не было даже возможности объясниться. Вопрос стоял просто: или брать парня и бежать вместе с ним, или бросить его.

– Все в порядке, – успокоил друга Маккриди, – все уже объяснено, все улажено. Разреши мне представить моих коллег.

Роут нагнулся к машине и обменялся рукопожатиями с Гонтом и Долтри. Он чувствовал себя очень раскованно. Он не предвидел никаких проблем и был искренне рад, что британцы получат свою долю информации. Роут поговорил с начальником охраны, и они двинулись через территорию базы к отдельно стоящему зданию, где расположилась бригада ЦРУ.

Подобно многим служебным зданиям, его нельзя было назвать шедевром архитектуры, зато оно было очень функциональным. Единственный коридор тянулся вдоль всего здания; двери из коридора вели в спальни, столовую, кухни, туалеты и зал совещаний. Здание охраняли с десяток вооруженных военных полицейских.

Перед входом в здание Маккриди остановился и осмотрелся. Ему бросилось в глаза, что их приезд не вызвал особого интереса у американских летчиков, зато они с любопытством поглядывали на кольцо вооруженной охраны.

– Чего они определенно добились, – пробормотал он Гонту, – так разве только того, что теперь любая команда КГБ с одними биноклями запросто узнает, где этот чертов дом.

Роут провел их в комнату в середине здания. В этой комнате все окна закрыты плотными ставнями, а освещение было только электрическим. В центре комнаты стоял кофейный столик, вокруг него – легкие кресла. К стенам были придвинуты стулья и столы, предназначенные для наблюдателей.

Роут жестом пригласил англичан садиться в кресла и распорядился, чтобы принесли кофе.

– Если вы не хотите сначала поболтать между собой, – сказал Роут, – то я приведу Менестреля. Маккриди покачал головой.

– Давай приступать к делу, Джо.

Когда Роут вышел, Маккриди попросил Гонта и Долтри пересесть на стулья у стены – Их задача будет заключаться в том, чтобы наблюдать, слушать и ничего не упускать из виду. Джо Роут оставил дверь открытой. Из коридора доносилась навязчивая мелодия «Bridge over Troubled Waters». Потом музыка прекратилась: кто-то выключил магнитофон. Вскоре вернулся Роут. Он привел с собой коренастого, крепкого на вид мужчину в кроссовках, широких брюках и водолазке.

– Сэм, разреши представить тебе полковника Петра Орлова.

Петр, это Сэм Маккриди.

Русский смотрел на Маккриди ничего не выражающим взглядом. В то время большинство высокопоставленных офицеров КГБ уже слышали о Сэме Маккриди. Но Орлов не подал виду. Маккриди пошел ему навстречу с протянутой рукой.

– Очень рад вас видеть, дорогой полковник Орлов, – с приветливой улыбкой сказал он.

Подали кофе, и все заняли свои места. Маккриди сел напротив Орлова, Роут устроился сбоку. Включили стоявший на другом столе магнитофон. На кофейном столике не было микрофонов, но это ничего не значило, магнитофон не упускал ни одного звука.

Маккриди начал задавать вопросы, сначала очень вежливо и даже с нотками лести. Орлов отвечал четко, без запинки. Когда пошел второй час опроса, Маккриди, казалось, стал все больше и больше недоумевать.

– Все это великолепно, все – отличный материал, – сказал он. – У меня осталась нерешенной только одна крохотная проблема, и я уверен, не только у меня. Все, что вы нам сообщили, – это только клички агентов. Итак, где-то в Министерстве иностранных дел сидит агент, которого зовут «Дикий. гусь», а в королевских ВМС есть то ли офицер, то ли гражданский чиновник по кличке «Пустельга». Видите ли, полковник, моя проблема заключается в том, что вы не сказали ничего, что помогло бы нам обнаружить и арестовать агентов.

– Мистер Маккриди, как я уже много раз – и здесь, и – в Америке – объяснял, я работал в Первом главном управлении больше четырех лет назад. Сферой моей деятельности были * Центральная и Южная Америка. У меня не было доступа к делам агентов в Западной Европе, Великобритании или Америке. Они тщательно охраняются, уверен, вы так же оберегаете своих агентов.

– Да, конечно, с моей стороны это была глупость, – согласился Маккриди. – Но я вот подумал еще о вашем участии в планировании операций. Планирование, как мы его понимаем, включает подготовку легенд для только что завербованных агентов или для тех, кого собираются куда-то внедрить. А также подготовку систем связи, передачи информации… оплаты услуг агентов. А оплата подразумевает определенные банки, определенные суммы, периодичность перечисления денег, сумму расходов. Похоже, все это вы… забыли.

– Я принимал участие в планировании операций еще до того, как перешел в Первое главное управление, – возразил Орлов. – Восемь лет назад. Банковские счета – это восьмизначные цифры, их невозможно запомнить.

В голосе Орлова появились нотки нетерпения. Он определенно был раздражен. Роут нахмурился.

– Хотя бы одну цифру, – как бы размышлял вслух Маккриди. – Или хотя бы один банк.

– Сэм, – Роут подался вперед, – к чему ты клонишь?

– Я всего лишь пытаюсь выяснить, сообщил ли полковник Орлов вам или нам за последние шесть недель что-либо такое, что действительно нанесло бы серьезный и непоправимый ущерб интересам Советского Союза.

– О чем вы говорите? – не на шутку рассерженный Орлов вскочил с кресла. – Я передал вам все детали советского военного планирования, сведения о дислокации воинских частей, об уровне их вооруженности, о состоянии готовности, о командовании. Детали афганской войны. Шпионские сети в Центральной и Южной Америке – теперь уже разгромленные. А вы разговариваете со мной… как с уголовником.

Роут тоже встал.

– Сэм, можно тебя на два слова? Не здесь.

Роут направился к двери. Орлов снова сел в кресло и мрачно уставился на ковер. Маккриди поднялся и последовал за Роутом, Пораженные Гонт и Долтри остались на своих местах. Молодой оператор из ЦРУ выключил магнитофон. Роут, не оборачиваясь, прошел через все здание и остановился лишь на лужайке возле входа. Только здесь он повернулся к Маккриди.

– Сэм, что за чертовщину ты затеял?

Маккриди развел руками.

– Я пытался выяснить, насколько честен и откровенен Орлов, – ответил он. – Для этого я сюда и приехал.

– Давай поставим точки над i, – с трудом сдерживая гнев, возразил Роут. – Ты здесь не для того, чтобы выяснять честность Орлова, совсем не для этого. Мы уже все выяснили, все проверили и перепроверили. Мы убеждены, что он – настоящий перебежчик и искренне пытается вспомнить все, что знал. Директор ЦРУ дал согласие на то, чтобы ты получил от Менестреля свою долю информации. И только.

Маккриди полусонными глазами смотрел, как за ограждением базы на ветру колышатся волны уже довольно высокой пшеницы.

– Джо, какова, по твоему мнению, настоящая цена этой информации?

– Высокая. Он сам сказал: дислокация воинских частей, назначения в армии, уровень вооруженности, планы…

– Все это можно изменить, – пробормотал Сэм. – Быстро и без всяких проблем. Если там известно все, что он рассказывает здесь.

– А Афганистан? – напомнил Роут.

Маккриди промолчал. Он не мог сказать своему американскому коллеге то, что двадцать четыре часа назад в кафе сообщил ему Кипсек, но сам он помнил дословно все, о чем шепотом говорил русский агент.

– Джо, не забывай о том, что в Москве произошли большие изменения. Пока тебе мало что известно о Горбачеве, но это только пока. А я его знаю. Я занимался обеспечением его безопасности, когда он приезжал с визитом к миссис Тэтчер. Тогда он еще не был Генеральным секретарем, просто членом Политбюро. Я разговаривал с ним. Он неординарен, очень открыт, очень откровенен. Он много говорил о перестройке, о гласности. Ты знаешь, что отсюда следует? Отсюда следует, что года через два, в 1988, в крайнем случае в 1989 году, вся эта военная информация не будет стоить ни пенса. Он не собирается наступать на нас по Среднеевропейской равнине. Он действительно хочет попытаться перестроить советскую экономику и советское общество. Разумеется, у него ничего не получится, но он попытается. Он выведет советские войска из Афганистана, из Европы. Все, что сейчас вам рассказывает Орлов, через два года будет сдано в архив. Напротив, «большая ложь», когда до нее дойдет дело, наделает много бед. Она не потеряет своего значения и за десятилетие, друг мой. Ждите большую ложь. Все остальное это мелочи, которые КГБ решил принести в жертву ради успеха большой лжи. Они все хорошо просчитали на много ходов вперед.

– А сети агентов в Южной Америке? – напомнил Роут. – Черт возьми, наши коллеги в Мексике, Чили и Перу просто в восторге. Они скрутили руки десяткам советских шпионов.

– Все эти агенты – местные, они завербованы в своих странах, – возразил Маккриди. – Среди них нет ни одного русского. Сделавшие свое дело, отжившие сети, жадные до денег агенты, осведомители самого низкого уровня. Ими можно пожертвовать.

Потрясенный Роут не сводил взгляда с Маккриди.

– Боже мой, – выдохнул он, – ты уверен, что он нас обманывает, не так ли? Ты думаешь, что он – двойной агент, Откуда у тебя такие сведения, Сэм? У тебя есть источник, о котором мы ничего не знаем?

– Нет, – коротко ответил Маккриди. Ему очень не хотелось обманывать друга, но приказ есть приказ. В сущности, ЦРУ всегда получало информацию Кипсека, только в завуалированном виде, якобы полученную из различных источников. – Я лишь хочу как следует надавить на Орлова. Думаю, он чего-то не договаривает. Джо, ты же не дурак. Уверен, в глубине души у тебя тоже есть подозрения.

Слова Маккриди попали точно в цель. Роут был вынужден признать, что именно так он и думает. Он кивнул.

– Хорошо. Давай как следует его погоняем, В конце концов, он приехал не на курорт. К тому же он далеко не слабак. Пойдем.

Опрос возобновился, когда до полудня оставалось пятнадцать минут. Маккриди вернулся к вопросу о советских агентах в Великобритании.

– Об одном из них я уже говорил, – сказал Орлов. – Надеюсь, вам удастся его обнаружить. Они называют его агентом Джуно. Тот, у которого счет в Мидленд-банке в Кройдоне.

– Мы его нашли, – спокойным тоном объяснил Маккриди. – Его зовут, точнее звали, Энтони Милтон-Райс.

– Вот видите, – сказал Орлов.

– Почему ты сказал «звали»? – заинтересовался Роут.

– Он мертв.

– Я не знал, – сказал Орлов. – Это было много лет назад.

– В том-то и заключается еще одна из моих проблем, – грустно продолжал Маккриди, – что он умер не годы назад, а вчера утром. Он был убит, ликвидирован. За час до того, как мы должны были установить за ним наблюдение.

Воцарилось напряженное молчание. Потом окончательно выведенный из себя Роут вскочил и выбежал из комнаты. Через две минуты у входа в здание состоялось очередное выяснение отношений.

– Сэм, что за игру ты затеял, черт тебя побери? – выкрикнул Роут. – Ты мог хотя бы предупредить меня.

– Мне нужно было увидеть реакцию Орлова, – резко ответил Маккриди. – Если бы я сказал тебе, ты мог бы проболтаться. Между прочим, ты обратил внимание на его реакцию?

– Нет, я смотрел на тебя.

– Никакой реакции, – объяснил Маккриди. – Я думал, он будет поражен, даже обеспокоен – если учесть возможные последствия.

– У него стальные нервы, – сказал Роут. – Он – стопроцентный профессионал. Он демонстрирует только то, что хочет продемонстрировать. Кстати, это правда? Тот человек действительно убит? Или это твоя игра?

– Он правда мертв. Мертвее не бывает. По пути на работу его зарезал кто-то из банды подростков. Теперь перед нами еще одна задача со многими неизвестными.

– У вас тоже могла быть утечка информации. Маккриди покачал головой.

– На это просто не было времени, Джо. Чтобы организовать такое убийство, требуется время. Мы выяснили личность подозреваемого только накануне вечером, после двадцатичетырехчасового расследования. А его убили вчера утром. Просто не было времени. Скажи, какова судьба информации, которую дает вам Менестрель?

– Сначала она поступает к Кэлвину Бейли, прямо к нему в руки. Потом к аналитикам. Потом к тем, кому она нужна.

– Когда Орлов впервые упомянул о шпионе в нашем Министерстве обороны? Роут сказал.

– Прошло пять дней, – размышлял Маккриди, – и только потом эти сведения пришли к нам. Вот пяти дней вполне достаточно…

– Эй, подожди… – запротестовал Роут.

– Значит, остаются три варианта, – продолжал рассуждать Маккриди. – Или это было редчайшее совпадение, но в нашей работе мы не можем позволить себе полагаться на совпадения. Или информация просочилась где-то на пути от вас до телетайпа, Или все это было спланировано заранее. Я хочу сказать, убийство было подготовлено на определенный день, на определенный час.

За несколько дней до этого часа у Орлова вдруг наступило внезапное просветление памяти. Прежде чем наши люди сообразили, что им нужно делать, выданный агент был убит.

– Я не верю, что из ЦРУ утекает информация, – серьезно сказал Роут, – и я не верю, что Орлов – двойной агент.

– Тогда почему бы ему не объяснить все как есть? Пойдем к нему, – уговаривал друга Маккриди.

Теперь Орлов был в подавленном настроении. Очевидно, его потрясло известие о том, что выданный им советский шпион был так ловко ликвидирован. Маккриди сменил тон и начал очень спокойно.

– Полковник Орлов, в Америке вы чужой человек. Вас беспокоит ваше будущее, поэтому вы в качестве страховки хотите придержать некоторые сведения. Мы это понимаем. Окажись я в Москве, я бы поступил точно так же. Любому из нас нужны гарантии. Но Джо сообщил мне, что в ЦРУ вас ценят настолько высоко, что никаких гарантий и страховок вам больше не требуется. Итак, можете ли вы сообщить нам другие подлинные имена?

В комнате воцарилась гробовая тишина. Потом Орлов медленно кивнул. Все разом облегченно вздохнули.

– Питер, – умоляюще произнес Роут, – теперь самое время назвать их.

– Румянцев, – сказал Орлов. – Геннадий Румянцев. Лицо Роута выражало разочарование, граничащее с отчаянием.

– Мы знаем о Румянцеве, – сказал он и перевел взгляд на Маккриди. – Румянцев – представитель Аэрофлота в Вашингтоне. Два года назад его арестовало и завербовало ФБР. С тех пор он работает на нас.

– Нет, – сказал Орлов, – вы ошибаетесь. Румянцев – не ваш агент. Его арест был подстроен, его вербовка была спланирована в Москве. Он обманывает вас. Вся поступающая от него информация тщательно готовится в Москве. Когда-нибудь на восстановление причиненного ущерба Америка затратит миллионы долларов. На территории США он руководит четырьмя независимыми сетями советских агентов. Он знает каждого агента.

Роут присвистнул.

– Если это правда, то такой информация цены нет. Если это правда.

– Разобраться можно только одним способом, – предложил Маккриди. – Арестовать Румянцева, напичкать его пентоталом и посмотреть, что из него посыпется. Думаю, нам пора подкрепиться.

– Две неплохие мысли за десять секунд, – согласился Роут, – Ребята, мне нужно съездить в Лондон и переговорить с Лэнгли. Перерыв на двадцать четыре часа.

Джо Роут позвонил Кэлвину Бейли по линии прямой спецсвязи в восемь вечера по лондонскому времени, в три часа дня по вашингтонскому. Роут сидел в шифровальной комнате, в глубоком подвале под зданием посольства США на Гроувнор-сквер, Бейли был в своем кабинете в Лэнгли. Слышимость была отличной, лишь их голоса приобрели механический тон, который придавали устройства шифрования и дешифрования человеческой речи.

– Я провел все утро вместе с британцами в Алконбери, – сообщил Роут. – На их первой встрече с Менестрелем. – Как она прошла?

– Плохо.

– Вы шутите. Неблагодарные ублюдки. Что именно было плохо?

– Кэлвин, опрос вел Маккриди. Он умен и отнюдь не настроен антиамерикански. Он уверен, что Менестрель – двойной агент, подсадная утка.

– Плюньте на него. Вы ему сказали, сколько проверок прошел Менестрель? Что мы в нем уверены?

– Да, во всех деталях. Но он стоит на своем.

– У него есть веские доказательства?

– Нет. Он говорит, что его мнение – результат анализа информации Менестреля британцами.

– Боже мой, это безумие. За шесть недель Менестрель дал горы первоклассной информации. Чем недоволен Маккриди?

– Мы обсудили три направления. Относительно военной информации Менестреля он сказал, что Москва может все изменить, если там известно, что именно он нам сообщил, а раз они его послали, то должны знать все заранее.

– Чушь. Дальше.

– Про Афганистан он промолчал. Но я знаю Сэма. Мне кажется, ему известно что-то, что неизвестно мне, но он не говорит, что именно. Все, что мне удалось из него вытянуть, так только одно «предположим». Он намекнул, что, по мнению британцев, русские скоро уйдут из Афганистана. И если так и будет, то все сведения Менестреля об афганской войне можно будет сдать в архив. У нас делались подобные анализы?

– Джо, у нас нет никаких данных о том, что русские собираются уйти из Кабула, сейчас или вообще когда бы то ни было. Что еще не устраивает мистера Маккриди?

– Он сказал, что все разгромленные сети советских агентов в Центральной и Южной Америке никому уже не нужны. Он сказал, что эти сети давно сделали свое дело, а все арестованные агенты – местные, среди них нет ни одного русского.

– Послушайте, Джо, Менестрель выдал десяток шпионских сетей в четырех странах. Всем руководила Москва, но, разумеется, агентов вербовали на месте. Их допрашивали не слишком мягко, согласен. Но руководили ими из советских посольств. С позором выдворили уже десяток русских дипломатов. Менестрель свел на нет плоды многолетних трудов КГБ. Маккриди несет чепуху.

– Он привел один довольно весомый довод. Что касается советских агентов в Великобритании, то Менестрель сообщил только их кодовые имена. Ничего, что помогло бы их обнаружить. За исключением одного агента. А он убит. Вы слышали об этом?

– Конечно. Не повезло. Неудачное стечение обстоятельств. – ает, что или Менестрель знал, что тот человек будет убит в определенный день, и поэтому якобы вспомнил о нем слишком поздно, чтобы британцы не успели его допросить, или у нас есть утечка информации.

– И то и другое – чушь.

– Он склоняется к первому варианту. Полагает, что Менестрель работает на московский центр.

– Этот мистер Сэм Большой Умник Маккриди представил вам какие-то достаточно убедительные доказательства?

– Нет. Я специально спросил, нет ли у него в Москве агента, который выдал ему Менестреля. Он сказал, что такого агента нет. Уверял, что все его доводы – результат анализа информации Менестреля его людьми.

На другом конце телефонной линии надолго замолчали, как будто Бейли погрузился в раздумья. Так оно и было. Наконец он спросил:

– Вы поверили ему?

– Честно говоря, нет. Думаю, он меня обманывает. Подозреваю, что у них есть агент, о котором нам ничего неизвестно.

– Тогда почему британцы все честно не объяснят?

– Не знаю, Кэлвин. Но если у них и есть агент, разоблачивший Менестреля, они это отрицают.

– Все ясно, Джо. Теперь послушайте меня. Передайте Сэму Маккриди от моего имени: пусть он все выкладывает или заткнется. Менестрель – это большой успех ЦРУ, и я не склонен терпеть начатую Сенчери-хаусом кампанию по дискредитации наших успехов. Во всяком случае, без убедительных доказательств, очень убедительных. Поняли, Джо?

– Отлично понял.

– И еще одно. Даже если кто-то им действительно намекнул, что Орлов – двойной агент, то это самый обычный прием московского центра. Москва его потеряла, мы приобрели, а. британцы остались ни с чем. Разумеется, в такой ситуации Москва постарается утешить британцев и скормит им дезинформацию: якобы триумф американцев – это пустышка. А британцы должны клюнуть на такую приманку, потому что Менестрель достался не им, и они раздражены. Насколько я понимаю, полученные британцами сведения – самая настоящая дезинформация. Если у них и есть неизвестный нам агент, то он лжет. А наш – на высоте.

– Хорошо, Кэлвин. Если Сэм снова заговорит о том же, могу я передать ему ваши слова?

– Разумеется. Это официальная точка зрения Лэнгли, и мы будем ее отстаивать.

Ни Бейли, ни Роут старались не вспоминать о том, что теперь признание Орлова двойным агентом грозило их восходящим карьерам.

– В одном Сэм все же добился успеха, – сказал Джо Роут. – Он очень давил на Менестреля, мне пришлось дважды чуть ли не насильно вытаскивать его из комнаты, но он заставил его назвать еще одно имя. Геннадия Румянцева.

– Румянцева ведем мы, – возразил Бейли. – Уже два года вся поступающая от него информация проходит через мой отдел.

Роут рассказал, что Орлов объявил Румянцева верным Москве офицером КГБ, и о предложении Маккриди арестовать Румянцева и попытаться сломать его. Бейли надолго замолчал, потом сказал:

– Возможно. Мы подумаем. Я поговорю с заместителем директора по оперативной работе и с ФБР. Если мы согласимся с вашим предложением, я дам вам знать. Пока же не пускайте Маккриди к Менестрелю. Пусть они отдохнут друг от друга.

* * *

На следующее утро Джо Роут пригласил Маккриди к себе домой на завтрак. Сэм охотно согласился.

– Специально не готовься, – сказал Роут. – Я знаю, что по соседству есть несколько отличных ресторанов, и дядя Сэм, конечно, может себе позволить завтрак на две персоны, но я и сам неплохо готовлю. Тебя устроит сок, яичница с беконом, вафли и кофе?

Маккриди рассмеялся.

– Сока и кофе вполне достаточно. Когда Маккриди пришел, Роут в фартуке хозяйничал на кухне, с гордостью демонстрируя свое умение приготовить яичницу с беконом. После недолгих уговоров Маккриди уступил и положил себе немного яичницы. Потом они перешли к кофе, и Роут сказал:

– Сэм, я хотел бы, чтобы ты изменил свое отношение к Менестрелю, Вчера вечером я говорил с Лэнгли.

– С Кэлвином?

– Да.

– И какова была его реакция?

– Его огорчает твоя позиция.

– Огорчает, черт его возьми, – сказал Маккриди. – Бьюсь об заклад, говоря обо мне, он вспомнил несколько старомодных англосаксонских выражений.

– Ладно, ты прав. Он очень недоволен. Считает, что с Менестрелем мы предоставили тебе отличный шанс. Мне поручено передать тебе следующее. Лэнгли смотрит на ситуацию так: мы заполучили Менестреля, и в Москве все взбесились. Теперь они пытаются дискредитировать Менестреля, подбрасывая в Лондон умно сфабрикованную дезинформацию, якобы Менестрель на самом деле агент Москвы. Это официальная позиция Лэнгли. Прости, Сэм, но ты ошибаешься. Орлов говорит правду.

– Джо, мы тоже не круглые дураки. Мы не желторотые новички и не проглатываем не глядя такую дешевую дезинформацию. Если бы у нас были какие-то сведения, источник которых мы не можем раскрыть, то все эти сведения должны были бы относиться к периоду, предшествовавшему переходу Орлова к вам. Но такого источника информации у нас нет.

Джо поставил кофейную чашку и, открыв рот, уставился на Маккриди. Он не мог ошибиться, он отлично понял, какой смысл вкладывает его друг в свои слова.

– Боже мой, Сэм, у вас точно есть агент в Москве. Ради Бога, Сэм, признайся.

– Не могу, – ответил Маккриди. – И в любом случае такого агента у нас нет. В Москве у нас нет никого, о ком бы мы вам уже не сообщали.

Строго говоря, Маккриди даже не обманывал друга.

– В таком случае, Сэм, прошу прощения, но Орлов остается. Он хорош и надежен. Наша точка зрения заключается в том, что ваш агент – тот, который не существует в природе, – лжет. Вы, а не мы, стали жертвами ужасной дезинформации. Это официальное мнение Лэнгли. Сэм, побойся Бога, Орлов прошел три проверки на детекторе лжи. Одного этого вполне достаточно.

Вместо ответа Маккриди полез в нагрудный карман, достал листок бумаги и положил его на стол перед Роутом, Роут прочел: «Мы установили, что некоторые выходцы из Восточной Европы легко обманывают детектор лжи. Мы, американцы, в этом им уступаем, потому что нас с детства приучают говорить правду, и если мы лжем, то обычно сразу выдаем себя. Но мы встречали много европейцев, которые… управляют детектором лжи по собственному желанию… В Восточной Европе попадаются люди, которые говорят неправду всю жизнь и поэтому достигают такого совершенства в обмане, что без труда проходят проверку на детекторе лжи».

* * *

Роут фыркнул и отбросил бумажку.

– Какой-нибудь кабинетный умник, у которого нет никакого опыта практической работы, – сказал он.

– На самом деле, – спокойно пояснил Маккриди, – это сказал Ричард Хелмс два года назад.

Ричард Хелмс был одним из самых известных директоров ЦРУ за всю его историю. Роут был обескуражен. Маккриди встал.

– Джо, Москва всегда мечтала о том, чтобы британцы и янки передрались, как килкенийские коты. Сейчас мы прямой дорогой идем именно к такой драке, а Орлов находится в нашей стране только сорок восемь часов. Подумай об этом.

* * *

В Вашингтоне директор ЦРУ и руководство ФБР согласились, что есть только один способ проверить правдивость обвинений Орлова в адрес Румянцева, – это арестовать и допросить Румянцева. Пока Роут и Маккриди завтракали в Лондоне, американцы готовили операцию. Арест был запланирован на вечер того же дня, примерно на пять часов, когда Румянцев выйдет из офиса Аэрофлота в вашингтонском даунтауне. В Лондоне в это время будет уже совсем темно.

Румянцев вышел из офиса в начале шестого и направился по улице в сторону пешеходной аллеи, за которой стоял его автомобиль.

Офис Аэрофлота был под постоянным наблюдением, и Румянцев не обратил внимания на шестерых вооруженных агентов ФБР, следовавших за ним до аллеи. Агенты намеревались задержать Румянцева, когда тот будет садиться в свою машину. Арест предполагалось провести быстро и бесшумно. Никто ничего не заметит.

Аллея представляла собой вытоптанные и замусоренные лужайки, разделенные несколькими тропинками. На лужайках стояли скамейки, очевидно, предназначенные для добропорядочных вашингтонцев, чтобы они могли насладиться солнечными лучами или съесть свой бутерброд. Отцы города не могли знать, что на самом деле аллея превратилась в излюбленное место встреч торговцев наркотиками. Когда Румянцев пересекал аллею, на одной из скамеек договаривались о сделке чернокожий и кубинец. Рядом стояли их телохранители.

Сигналом к началу разборки послужил яростный вопль кубинца. Он вскочил и выхватил нож. Один из телохранителей чернокожего дельца тут же схватился за пистолет и выстрелил в кубинца. Еще по меньшей мере восемь членов двух банд выхватили оружие. Завязалась перестрелка. Оказавшиеся рядом законопослушные граждане с криками бросились врассыпную. Агенты ФБР, ошеломленные неожиданным поворотом событий, на секунду замешкались, а потом поступили так, как их учили в Квантико: бросились на землю, перевернулись и вытащили пистолеты.

Румянцев упал лицом вниз: единственная пуля с мягким наконечником попала ему в затылок. Агент ФБР тотчас выстрелил в убийцу. Чернокожие и кубинцы бросились в разные стороны. Вся перестрелка продолжалась семь секунд, после нее на аллее остались двое убитых – русский и кубинец.

Американцы привыкли полагаться на свои приборы и компьютеры. Иногда их за это критикуют, но никто не сомневается в результатах, когда машины работают на полную мощность.

Два трупа были доставлены в ближайший морг, и расследование взяло в свои руки ФБР, Пистолет кубинца отправили в лабораторию, но результат оказался ничтожным. Это было незарегистрированное оружие чешского производства, вероятно, привезенное из Центральной или Южной Америки. Отпечатки пальцев кубинца принесли более богатый урожай. Оказалось, что они принадлежат некоему Гонзало Аппио, давно известному ФБР. Дополнительная компьютерная проверка показала, что его знают также в Бюро по борьбе с наркотиками и в полицейском управлении, контролирующем Майами.

Он прославился как торговец наркотиками и наемный убийца. В Америке он появился как один из «мариэлитос» – тех кубинских уголовников, шизофреников, гомосексуалистов и других подонков, которых Кастро «милосердно» освободил из тюрем и больниц и отправил из порта Мариэль во Флориду. Америка позволила себя провести и приняла эти отбросы человеческого общества.

ФБР подозревало, но не смогло доказать, что Аппио был также наемным убийцей кубинской секретной полиции, которой фактически руководил КГБ. Эти подозрения были не беспочвенными: все были уверены, что Аппио принимал непосредственное участие в убийстве двух популярных антикастровских дикторов, работавших в Майами.

ФБР передало дело Аппио в Лэнгли. Руководство ЦРУ всерьез забеспокоилось. Заместитель директора по оперативной работе через голову Бейли позвонил Роуту в Лондон.

– Нам нужно знать правду, Джо. Немедленно, сейчас же. Нам нужно знать, есть ли у британцев какие-либо веские основания не доверять Менестрелю. Бросьте миндальничать. Используйте детектор лжи, жесткие методы допроса. Отправляйтесь на место, Джо, и выясните, почему у нас сбой за сбоем.

Перед отъездом в Алконбери Роут еще раз встретился с Маккриди. Разговора не получилось. Роут был обижен и обозлен.

– Сэм, если тебе что-то известно, если ты действительно что-то знаешь, ты просто обязан сказать мне. Если мы совершаем непоправимую ошибку, то она будет на твоей совести, потому что ты не захотел быть с нами откровенным. Мы рассказали тебе все. Теперь объясни, какие у тебя основания не верить Орлову?

Маккриди непроницаемым взглядом смотрел на друга. Он слишком часто играл в покер, чтобы по его лицу можно было прочесть то, что он хотел бы скрыть. Маккриди стоял перед дилеммой. Лично он хотел бы рассказать Джо о Кипсеке, предоставить ему настолько надежные доказательства, что он навсегда потерял бы веру в Орлова. Но Кипсек сам ходил по очень тонкой проволоке, да и ту скоро должна была перерезать советская контрразведка; им нужно было только убедиться, что где-то в Западной Европе есть утечка информации, потом контрразведчики закусят удила и не успокоятся, пока не найдут источник утечки. Маккриди не мог, никак не мог рассказать о Кипсеке, даже если не брать в расчет звание и положение агента.

– Джо, проблемы возникли у вас, – сказал Маккриди. – Меня в этом не вини. Я сказал тебе все, что мог. Думаю, ты согласишься, что если убийство Милтон-Райса могло быть случайностью, то две таких случайности исключены.

– Утечка информации могла быть и у вас, – предположил Роут и тут же пожалел о своих словах.

– Исключено, – рассудительно возразил Маккриди. – Мы должны были бы знать время и место предполагавшегося ареста Румянцева в Вашингтоне. Мы этого не знали. Или Орлов заранее побеспокоился об организации убийства, или утечка была на вашей стороне. Ты знаешь мое мнение: это Орлов. Между прочим, сколько человек у вас имеют доступ к информации, поступающей от Орлова?

– Шестнадцать, – ответил Роут.

– Боже мой. С тем же успехом вы могли бы дать объявление в «Нью-Йорк тайме».

– Я, два моих помощника, операторы звукозаписи, аналитики и так далее. ФБР знало об аресте Румянцева, но не о Милтон-Райсе. Шестнадцать человек заблаговременно знали и о Румянцеве, и о Милтон-Райсе. Боюсь, у нас где-то ослабла гайка. Вероятно, на низком уровне – какой-нибудь клерк, шифровальщик, секретарь.

– А я думаю, что у вас фальшивый перебежчик.

– Что бы там ни было, я должен разобраться.

– Могу я поехать с тобой? – спросил Сэм.

– Извини, друг, не в этот раз. Теперь это дело ЦРУ. Внутреннее дело. Пока, Сэм.

Стоило Роуту вернуться в Алконбери, как атмосфера в здании на военной базе резко изменилась. Полковник Петр Орлов обратил внимание на то, что уже через несколько минут после приезда Роута бесследно исчезла обычная шутливая фамильярность. Сотрудники ЦРУ казались озабоченными и обменивались только казенными фразами. Орлов терпеливо ждал.

Когда Роут занял место напротив Орлова, два помощника вкатили в комнату для опросов прибор на колесиках. Орлов мельком взглянул на прибор. Он его уже видел. Детектор лжи. Он повернулся к Роуту.

– Что-нибудь не получается, Джо? – спокойным тоном спросил он.

– Да, Питер, совсем не получается.

В нескольких коротких фразах Роут изложил Орлову историю сорвавшейся операции в Вашингтоне, В глазах Орлова что-то блеснуло. Страх? Чувство вины? Машина разберется.

Орлов не возражал, когда операторы укрепляли диски у него на груди, на запястьях и на лбу. Роут не работал на детекторе, это было дело операторов, но он хорошо помнил те вопросы, которые должен задать Орлову.

Детектор лжи, или полиграф, очень похож на электрокардиограф, который стоит в любой больнице. Даже принцип работы этих приборов сходен. Детектор лжи записывает частоту сердцебиений, выделение пота и другие изменения, которые обычно происходят у человека, если он вынужден лгать в состоянии стресса, а само сознание того, что тебя проверяют, уже подавляет психику, является стрессом.

Как всегда, Роут начал с простых вопросов, предназначенных главным образом для регулирования прибора. На движущейся бумажной ленте тонкое перо медленно вырисовывало пологие пики и впадины. Орлова трижды проверяли на детекторе лжи, и все три раза прибор не заметил ни малейших признаков обмана. Роут спросил Орлова о его происхождении, о годах работы в КГБ, о той информации, которую русский полковник сообщил на предыдущих опросах. Потом Роут перешел к неудобным вопросам.

– Вы являетесь двойным агентом, работающим на КГБ?

– Нет.

Перо медленно скользило то вверх, то вниз.

– Та информация, которую вы сообщили нам ранее, верна?

– Да. – Вы не скрыли от нас какие-нибудь важные сведения?

Орлов помолчал, только крепче вцепился в подлокотники кресла, потом ответил:

– Нет.

Тонкое перо несколько раз резко дернулось вверх-вниз, потом успокоилось. Роут бросил взгляд на оператора, и тот кивнул. Роут встал, подошел к детектору, посмотрел на бумажную ленту и приказал оператору выключить прибор.

– Прошу прощения, Питер, но это была ложь. В комнате воцарилось молчание. Пятеро сотрудников ЦРУ не сводили глаз с Орлова, а тот сидел, глядя в пол. Через минуту Орлов поднял голову.

– Джо, я могу с вами поговорить? Как с другом? Наедине? Чтобы не было никого, никаких микрофонов, только вы и я?

Правила это запрещали, к тому же в таких разговорах был Определенный риск. Роут задумался. В чем дело? Что хочет сказать этот загадочный перебежчик, который впервые не прошел испытание на детекторе лжи? Что он может сказать, чего не должны слышать даже имеющие допуск сотрудники ЦРУ? Роут коротко кивнул. Когда всю технику отключили и они остались вдвоем, Роут спросил:

– Так в чем дело? Русский набрал полные легкие воздуха.

– Джо, вы не задумывались над способом моего перехода к вам? Почему я так спешил? Не дал вам возможности согласовать свои действия с Вашингтоном?

– Да, задумывался. Я спрашивал вас об этом. Честно говоря, ваши объяснения никогда полностью меня не удовлетворяли. Так в чем же настоящая причина?

– В том, что я не хотел кончить, как Волков. У Роута было такое ощущение, словно его ударили кулаком в живот. Катастрофически закончившаяся история с Волковым была известна каждому сотруднику спецслужб. В начале сентября 1945 года в генеральное консульство Великобритании в Стамбуле обратился вице-консул СССР Константин Волков, Удивленному британскому дипломату он сказал, что на самом деле является заместителем начальника резидентуры КГБ в Турции и готов выдать триста четырнадцать советских агентов, работающих в Турции, и двести пятьдесят – в Великобритании. Самое главное, однако заключалось в том, что, по словам Волкова, на СССР работали также два чиновника из британского Министерства иностранных дел и еще один человек, занимающий очень высокий пост в Интеллидженс Сервис.

О предложении русского сообщили в Лондон, а Волков вернулся в советское консульство. В Лондоне дело было поручено руководителю русского сектора, который подготовил необходимые материалы и вылетел в Стамбул. Последний раз Волкова видели, когда русские втаскивали его, забинтованного с ног до головы, на борт советского грузового самолета, вылетавшего в Москву, На Лубянке Волков скончался, не выдержав жестоких пыток. Руководитель русского сектора Интеллидженс Сервис прилетел слишком поздно; оно и не удивительно, ведь он сам еще из Лондона сообщил в Москву о перебежчике. Тогда русский сектор возглавлял Ким Филби, тот самый советский шпион, которого могли бы разоблачить показания Волкова.

– Что вы хотите этим сказать, Питер?

– Я нашел вас и перешел таким странным образом, потому что мог доверять вам. Вы занимаете недостаточно высокое положение.

– Недостаточно высокое для чего?

– Чтобы быть им.

– Боюсь, я вас не понимаю, Питер, – сказал Роут, который на самом деле уже все понял.

Орлов говорил медленно, четко выговаривая каждое слово, как будто наконец-то сбрасывал с плеч тяжелую ношу.

– В ЦРУ есть человек, который работает на КГБ уже семнадцать лет. Думаю, сейчас он занимает очень высокое положение.

Глава 4

Джо Роут не знал, что ему делать. Лежа на кровати в своем доме на военно-воздушной базе США в Алконбери, он размышлял. То дело, которое всего шесть недель назад казалось потрясающе интересным и к тому же обещало быстрое продвижение по служебной лестнице, теперь вдруг превратилось в чудовищный кошмар.

С момента создания Центрального разведывательного управления в 1948 году вот уже сорок лет в нем царствовала навязчивая идея не допустить проникновения в управление советских агентов. На контрразведку и иные меры безопасности были израсходованы миллиарды долларов. Всех штатных сотрудников управления постоянно проверяли и перепроверяли, в том числе и на детекторе лжи.

Такая политика приносила свои плоды. В начале пятидесятых годов Великобританию потрясло известие о шпионской деятельности Филби, Берджесса и Маклейна, а ЦРУ осталось чистым. В то время, когда изгнанный из Интеллидженс Сервис Ким Филби зарабатывал себе на хлеб сначала в Бейруте, а потом и в Москве, куда он наконец перебрался в 1963 году, в ЦРУ не было обнаружено ни одного советского агента.

В начале шестидесятых всю Францию взбудоражило дело Жоржа Пака, Великобританию – скандал, разыгравшийся вокруг Джорджа Блейка, а в ЦРУ так и не проник ни один русский шпион. Все эти годы внутреннюю контрразведку ЦРУ, так называемое бюро безопасности, возглавлял удивительный человек – Джеймс Джизас Англтон, Одинокий и замкнутый, Англтон всю свою жизнь посвятил одной цели: не допустить проникновения в ЦРУ советских агентов.

В конце концов Англтон пал жертвой собственной почти параноидной одержимости. Он уверил себя, что, несмотря на его титанические усилия, в ЦРУ все же проник московский шпион. Вопреки результатам всех проверок он был убежден, что предатель каким-то образом добрался до секретов американской разведки. Ход его рассуждений был примерно таким: раз в ЦРУ нет советского шпиона, то русские должны были попытаться его, внедрить; раз русские должны были внедрить шпиона, то он уже должен быть в ЦРУ, следовательно, шпион есть, и осталось только его найти. Охота за неуловимым «Сашей» отнимала все больше времени и сил.

Англтона поддержал перешедший на сторону США сотрудник КГБ и такой же параноик Голицын, который был искренне убежден, что за все плохое, что совершается на планете, несет ответственность КГБ.

В ушах Англтона слова Голицына звучали сладкой музыкой. Началась широкомасштабная охота на «Сашу». По управлению пошли слухи, что его фамилия начинается на букву "К". Жизнь сотрудников ЦРУ, которые имели несчастье родиться с фамилией на эту букву, пошла кувырком. Один из них в знак протеста уволился сам, других выгнали, потому что они не смогли доказать свою невиновность. Возможно, с точки зрения безопасности, все это было оправданно, но атмосфера в ЦРУ накалялась. Охота на ведьм продолжалась десять лет – до 1974 года. В конце концов директор ЦРУ Уильям Колби сказал, что с него достаточно, и уволил Англтона.

Руководителем бюро безопасности ЦРУ стал другой человек. Его задача осталась прежней – не допустить проникновения в ЦРУ советских агентов, но методы контроля стали не столь жестокими и агрессивными.

По иронии судьбы британцы, искоренив предателей старших поколений, которыми двигали идеологические мотивы, надолго избавились от шпионских скандалов в своих спецслужбах. Потом маятник качнулся в другую сторону. В Америке, гордившейся отсутствием изменников с конца сороковых годов, вдруг обнаружился целый букет ренегатов, не идеологических противников капитализма, а продажных душ, готовых предать свою страну за деньги: Бойс, Ли, Харпер, Уолкер и, наконец, Говард, который работал в ЦРУ и выдавал американских агентов, действовавших на территории СССР. Говарда разоблачил Юрченко, еще до своей необъяснимой добровольной сдачи советским властям. Однако Говарда арестовать не удалось, он сбежал в Москву. Предательство Говарда и возвращение в СССР Юрченко, случившиеся в течение одного года, были тяжелым ударом для ЦРУ.

Но все это показалось бы детской игрой по сравнению с тем, что ждало ЦРУ после откровений Орлова. Если он был прав, то только охота за ведьмами деморализует все управление на десятилетие. Если Орлов был прав, то только оценка ущерба отнимет годы, а на внедрение тысяч новых агентов, смену шифров, обновление сетей агентов за рубежом потребуются миллионы долларов ц по меньшей мере лет десять напряженной работы. Репутация ЦРУ будет надолго и серьезно подорвана.

В эту бессонную ночь Роута мучал один вопрос: кому я могу все это рассказать? Перед рассветом он принял решение, встал, оделся и уложил свои вещи в дорожную сумку. Прежде чем уйти, он заглянул в комнату к Орлову – тот еще крепко спал – и сказал Кроллу:

– Остаетесь за меня. Смотрите за ним. Никого не впускать, никого не выпускать. Теперь этот человек для нас дороже золота.

Кролл не понял, но кивнул. Он привык исполнять приказы и не задавать лишних вопросов. Умри, но сделай.

Роут отправился в Лондон. Минуя посольство, он заехал на свою квартиру и взял паспорт на другое имя. В Хитроу он договорился с экипажем частного грузового самолета, вылетавшего в Бостон, а в бостонском аэропорту Лоуган он пересел на самолет до Вашингтона. В Вашингтоне Роут взял напрокат автомобиль, доехал до Джорджтауна, припарковал машину и прошел пешком всю Кей-стрит, почти до территории Джорджтаунского университета. Несмотря на то что в полете Роут выиграл пять часов благодаря разнице во времени, в Вашингтоне уже смеркалось.

Дом, который был нужен Роуту – это прекрасное здание из красного кирпича, отличавшееся от других прежде всего надежной системой безопасности, включая контроль за всеми подходами к дому. Когда Роут переходил улицу, его остановили – он предъявил удостоверение сотрудника ЦРУ. У подъезда он назвал имя нужного ему человека. Ему ответили, что тот обедает. Тогда Роут попросил передать ему записку. Через несколько минут его впустили и проводили в отделанную деревянными панелями библиотеку со множеством книг в кожаных переплетах. В библиотеке стоял едва уловимый запах хороших сигар. Роут ждал. Потом дверь распахнулась и в библиотеку вошел директор Центрального разведывательного управления.

Обычно директор не принимал у себя дома рядовых сотрудников ЦРУ, если только не вызывал их сам. Тем не менее он устроился в кожаном клубном кресле, жестом пригласил Роута занять место напротив и поинтересовался целью визита, Роут все подробно рассказал.

Директору ЦРУ было за семьдесят – необычный возраст для этого поста, но он и сам был необычным человеком. Во время второй мировой войны он работал в Управлении стратегических служб и «вел» агентов на территории оккупированных нацистами Франции и Нидерландов. После войны Управление стратегических служб было расформировано, и он занялся частным бизнесом: унаследовав от отца небольшую фабрику, он превратил ее в огромный комбинат. Потом вместо Управления стратегических служб было создано ЦРУ, и первый директор управления Аллен Даллес пригласил его на работу. Он отказался.

Прошло много лет, и однажды состоятельный человек, жертвовавший большие суммы в фонд республиканской партии, обратил внимание на бывшего актера, который выдвинул свою кандидатуру на пост губернатора Калифорнии. Они стали друзьями. Когда Рональда Рейгана избрали президентом США, он попросил своего друга занять место директора ЦРУ.

Директор был католиком. Он давно овдовел, придерживался строгих моральных принципов, вел почти пуританский образ жизни и в коридорах Лэнгли заслужил прозвище «крепкого старика». В сотрудниках управления он ценил способности и ум, но прежде всего – преданность. У него были друзья, которых изменники выдали немцам, и они попали в лапы гестапо. Директор не потерпел бы предательства ни при каких обстоятельствах. К изменникам он испытывал почти животную ненависть. По убеждению директора, предателям не могло быть прощения.

Глядя на газовый камин, который в этот теплый вечер не включали, директор внимательно выслушал рассказ Роута. Он ни единым жестом не выдал своих чувств, лишь чуть заметно напряглись мышцы на его скулах.

– Вы пришли прямо ко мне? – спросил он, когда Роут замолчал. – Больше ни с кем не говорили?

Роут объяснил, как он попал в свою страну; как тать в ночи, по фальшивому паспорту, окольными путями. Директор кивнул; когда-то он примерно так же пробирался в захваченную Гитлером Европу. Он встал, подошел к старинному столику для закусок, мимоходом ободряюще похлопал Роута по плечу и плеснул в бокал виски.

– Вы поступили правильно, молодой человек, – сказал он и предложил Роуту бренди. Тот, отказавшись, покачал головой. – Говорите, семнадцать лет?

– Так сказал Орлов. По меньшей мере столько работают в ЦРУ все мои руководители, включая Фрэнка Райта. Я не знал, к кому мне еще обратиться.

– Да, конечно.

Директор ЦРУ снова уселся в кресло и надолго замолчал. Роут не мешал ему. Наконец директор сказал;

– Нужно привлечь кого-то из бюро безопасности. Но не первое лицо. Я не сомневаюсь в его честности, но он работает в управлении двадцать пять лет. Я отправлю его в отпуск. Его заместитель – очень способный молодой человек. Думаю, он у нас не больше пятнадцати лет.

Директор вызвал помощника и приказал навести справки. Вскоре по телефону пришло подтверждение, что заместителю руководителя бюро безопасности сорок один год и что он был принят в управление пятнадцать лет назад после окончания школы юристов. Он был срочно вызван из собственного дома в Александрии. Его звали Макс Келлог.

– Ему повезло, что он не работал с Англтоном, – заметил директор. – Его фамилия тоже начинается на "К".

Полный недобрых предчувствий Макс Келлог приехал вскоре после полуночи. Когда зазвонил телефон, он уже собирался ложиться спать и был крайне удивлен, услышав голос директора.

– Расскажите ему, – сказал директор.

Роут повторил свой рассказ. Келлог, не моргнув глазом, выслушал, ничего не упуская, ничего не записывая, но все запоминая. Потом он задал несколько вопросов Роуту и наконец обратился к директору:

– Почему именно я, сэр? Харри в городе.

– Вы работаете у нас только пятнадцать лет, – ответил директор.

– Ах, да.

– Я решил оставить Орлова, или Менестреля, как вы его называете, в Алконбери, – помощь. Казалось, он примирился с потерей последней доли своей драгоценной «страховки». Весь «выкуп за невесту» был выложен на стол, и теперь вопрос был лишь в том, сочтет ли другая сторона этот выкуп достаточным.

– Мне никогда не была известна его фамилия, – сказал Орлов в комнате для опросов.

Келлог решил отключить все микрофоны. У него был свой портативный магнитофон, по ходу опроса он также делал записи в блокноте. Келлог хотел, чтобы их разговор никто не слышал и не записывал. Операторам нашли другое занятие: теперь они проверяли комнату за комнатой в поисках несуществующих подслушивающих устройств. Такая работа явно озадачила операторов. Кролл и два других охранника находились в коридоре за звуконепроницаемой дверью.

– Клянусь. Всем посвященным он был известен только как агент Ястреб, его вел лично генерал Дроздов. – Где и когда он был завербован?

– Думаю, во Вьетнаме в 1968 или 1969 году.

– Думаете или знаете?

– Нет, я точно знаю, что это было во Вьетнаме. Я тогда работал в отделе планирования, мы готовили большую операцию, главным образом в Сайгоне и в его пригородах. Разумеется, нам помогали нанятые на месте вьетнамцы, вьетконговцы. Но там были и наши люди. Один из них сообщил, что вьетконговцы привели к нему разуверившегося в войне американца. Наш резидент познакомился с ним и завербовал. В конце 1969 года генерал Дроздов сам летал в Токио на переговоры с американцем. Тогда ему и дали кличку Ястреб.