/ / Language: Русский / Genre:adv_history,adv_geo, / Series: Рыжий Орм

Рыжий Орм

Франц Бенгтссон

Это пародия на классический викингский роман о невероятных приключениях Рыжего Орма — его пленении, рабстве у халифа Кордовы, работе гребцом на галерах, принятии христианства, освобождении, женитьбе на дочери конунга Харальда и под конец — поиске клада у днепровских порогов. «Самое увлекательное чтение о норманнах», «Чудесный роман, где при помощи писательской фантазии истлевший скелет викинга превращается в живого смелого воина…» Вот в каких словах отзывались придирчивые критики об этом «сокровище» мировой литературы, ибо «Рыжий Орм» уже давно и по праву считается классикой. Выверенность исторического материала в сочетании с едкой иронией автора, который не упускает случая поиздеваться над викингами, их нравами и обычаями, делает романы невероятно увлекательными, и оторваться от них невозможно — недаром вот уже пять десятков лет «Рыжий Орм» не выходит из списка наиболее читаемых книг во всем мире. Надеемся, что и нашим читателям сага о смелом и остроумном викинге понравится. Счастливого плавания на викингских драккарах! [1]

Ф.Г. Бенгтссон. Рыжий Орм. Серия «Викинги» Издательство «ТЕРРА» Москва 1996 5-300-00293-3 Frans G. Bengtsson. Sjofarare i Vasterled (1941) Frans G. Bengtsson. Hemma Och i Osterled (1945)

Франц Г. Бенгтссон

Рыжий Орм

ПЕСНЯ ДАТСКИХ ЖЕНЩИН

Кто та женщина, которую ты покинул,
Ты покинул свой дом, и очаг,
Для того, чтобы уйти с седой старухой, создательницей вдов?

У нее нет дома, в котором можно уложить гостей,
Только одна холодная постель на всех,
Где гнездятся бледное солнце и заблудшие ледяные горы.

У нее нет сильных белых рук, чтобы обнимать тебя,
Но у нее множество цепких водорослей, чтобы держать тебя
На тех камнях, куда тебя прибило приливом.

Но когда приблизится лето,
И растает лед и почки набухнут на березах,
Ты покинешь нашу сторону и заболеешь.

Заболеешь вновь криком и резней,
Ускользнешь поближе к плеску волн,
Где ладья твоя стоит всю зиму.

Ты забудешь наше веселье и застольные беседы,
И корову в стойле и лошадь на конюшне —
Для того, чтобы стать на ее стороне.

А потом поплывешь ты туда, где бушуют шторма,
И удаляющийся звук твоих весел, ударяющих об воду,
Будет единственным, что останется нам на долгие месяцы.

Так кто же та женщина, которую ты покинул,
Как покинул свой дом и очаг,
Для того, чтобы уйти с седой старухой, создательницей вдов?

Редьярд Киплинг

ПРОЛОГ

Каково пришлось бритоголовым в Сконе во времена конунга Харальда Синезубого

Немало беспокойных людей подалось из Сконе вслед за Буи и Вагном, но не было им удачи в заливе Хьорунгаваг; иные же пустились за Стюрбьёрном в Упсалу и пали там с ним вместе. Когда на родине узнали, что немногим женам ждать своих мужей обратно, то сложены были песни скорби и воздвигнуты поминальные камни, после чего все разумные люди сошлись во мнении, что это наилучшее из всего, что случилось, ибо теперь мира будет побольше, чем прежде, а силой отнимать нажитое станут, пожалуй, пореже. Наступили обильные годы, и рожью, и сельдью, и другое все ладилось; но некоторые сочли, что хлеба наливаются чересчур медленно, и отправились с оружием в Англию и Ирландию; поход их удался, и многие там остались.

Тут бритые люди принялись наведываться в Сконе, и из края саксов, и из Англии, чтобы проповедовать учение Христа. Они рассказывали много всякого, и народ поначалу удивлялся и слушал их охотно; а женщины с радостью принимали от чужеземцев крещение и белую сорочку в подарок. Но скоро у пришельцев все сорочки вышли; а народ перестал слушать их проповеди, потому что те оказались скучными и мало похожими на правду; к тому же проповедники разговаривали на ломаном языке, выученном не то в Хедебю, не то на западных островах, и маловразумительно, как дети.

Потому и дела с крещением шли слабо; и вот эти бритые, что много говорили о мире, а сами более всего распалялись враждой к чужим богам, были однажды схвачены верующими людьми и повешены на священных ясенях и пронзены стрелами и преданы птицам Одина. Другие же, что подались на север, в леса Гёинге, где вера была послабее, встречены были с радостью, связаны и отправлены на рынки Смоланда и обменяны там на быков и бобровый мех. Некоторые пленники в рабстве у смоландцев снова отрастили волосы и сделались недовольны Иеговой и работали хорошо; но прочие предпочли по-прежнему сокрушать богов и крестить женщин и детей вместо того, чтобы ломать камень и молоть зерно, и причиняли своим хозяевам такую досаду, что геингцам не давали уже и пары смоландских бычков-трехлеток за превосходного священника без придачи — соли либо сукна. Худая слава тогда ходила о бритых по всей округе.

Однажды летом пошел слух по всей Датской державе, будто король Харальд Синезубый сам принял новую веру. В молодые годы он было ее отрекся, но вскоре обратился в истинную религию; теперь же будто обратился всерьез. Потому что король Харальд был уже стар и его давно мучили боли в спине, отчего мало радости имел он от пива и женщин; и хитроумные епископы, посланные кесарем, растирали его медвежьим жиром во имя святых апостолов и заворачивали в овчины и поили благословенными отварами вместо пива и выводили крест меж лопаток и читали над ним молитвы, выгнав из него многих дьяволов, покуда боли не отпустили и король не окрестился.

Притом божьи люди посулили, что его поразят еще худшие несчастья, если он возвратится к кровавым жертвоприношениям или окажется нетверд в новой вере. Тогда король Харальд, который вновь сделался бодр и смог взять себе молодую мавританскую рабыню, присланную в знак дружбы Олофом с Самоцветами, конунгом в Корке, повелел всему народу креститься; и хотя такие речи казались странными в устах потомка самого Одина, многие подчинились его приказаниям, потому что правил он уже долго и удачливо и оттого в стране к нему прислушивались. Он установил самую строгую кару для тех, кто подымет руку на священника; так что в Сконе число крещеных росло, и на холмах строились церкви; а к старым богам уж и не обращались, разве что в море или когда захворает скотина.

Только в Гёинге надо всем этим много потешались. Потому что людям порубежных лесов смеяться куда легче, чем рассудительным жителям пахотных земель; а больше всего там смеялись над королевским приказом. В тех местах чья-либо власть редко простиралась дальше собственной руки, а от Йеллинге до Гёинге долог путь и для величайшего из королей. В стародавние дни, при Харальде Боезубе и Иваре Широкие Объятия, да и прежде того, короли отправлялись в Гёинге охотиться на зубров в тамошних густых лесах, и редко когда по другому делу. Когда зубров не стало, кончились и королевские гостины; и когда теперь какой-нибудь король гневался на непокорство и малую дань и грозился явиться туда, то получал обыкновенно ответ, что зубров в окрестностях не замечено, но буде таковые объявятся, то милости просим в гости. Потому издавна среди жителей порубежья бытовало присловье, что короли в их краях покажутся не прежде, чем вернутся зубры.

Так что в Гёинге все оставалось по-прежнему, и христианство там не было в ходу. Священники, что пускались туда, как и прежде продавались за границу; однако иные из геингцев решили, что правильнее убивать их на месте и пора начать войну с жадными людьми из Сюннербу и Альбу, поскольку цены в Смоланде приносили им мало прибыли.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ЗАПАДНЫМ МОРЯМ

ЧАСТЬ 1

ДОЛГОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Глава 1

О бонде Тосте и его домочадцах

На побережье люди селились вместе, деревнями, ради пропитания и для большей безопасности; берега нередко грабили с кораблей, что огибали Сконе, — и весной, чтобы запастись дешевой свининой, и осенью, если возвращались из похода с пустыми руками. Рога оповещали в ночи о высадке чужаков и скликали на подмогу соседей; так что хорошей деревне иной раз под силу бывало даже отбить корабль-другой у неосторожных гостей и заполучить славную добычу и похваляться потом ею перед своими викингами, когда их собственные драккары возвратятся на зиму домой.

Но люди богатые и гордые, имевшие свой корабль, находили, что соседи им не к чему, и жили каждый своим домом; потому что даже когда они сами уходили в море, их хутора защищали оставленные там надежные люди. В окрестностях Куллена, сиречь Холма, таких было немало; здешние богатые бонды [2] слыли самыми заносчивыми в округе. Когда они бывали дома, то зачастую ссорились, хотя хутора их разделяло немалое расстояние; но чаще их дома не было, потому что с самого детства смотрели они за море, считая тамошние земли своим наделом, чьи жители при встрече пусть пеняют на себя.

Жил там бонд по имени Тосте, человек почтенный и отличный мореход; хоть был он уже в годах, но каждое лето уходил на своем корабле в чужие страны. У него были родичи в Лимерике, что в Ирландии, среди поселившихся там викингов, и он обыкновенно отправлялся туда торговать и помогать хёвдингу из рода Лодброка собирать дань с ирландцев и с их церквей и монастырей. Теперь в Ирландии кончились хорошие времена для норманнов, с тех пор как Мюркьяртан, конунг в Коннахте, обошел весь свой остров, обратя щит к морю; потому-то жители с той поры стали защищаться лучше и с большей охотой следовали за своими королями, так что большого труда стоило взять с них дань; и даже монастыри и церкви, которые прежде было так легко грабить, понастроили каменных башен, чтобы священники отсиживались со своими сокровищами, и не достать их там стало ни огнем, ни железом. Оттого многие из людей Тосте считали, что лучше бы отправиться в Англию или к франкам, где времена покуда добрые и где можно взять больше с меньшими хлопотами; но Тосте не хотел менять своих привычек, полагая, что слишком стар браться за неосвоенные страны.

Жена его звалась Оса и родом была из лесного края. Она была бойкая на язык и строптивого нрава, и Тосте порой говаривал, что незаметно, чтобы годы обуздали ее, как это бывает с мужчинами; однако женой она была рачительной и хозяйство вела исправно, когда Тосте отлучался. Она родила ему пятерых сыновей и трех дочерей, но удача сыновьям была невеликая. Старший погиб юношей, когда на одной свадьбе, развеселясь от пива, решил всем показать, как проедет верхом на туре; другого смыло бурей за борт в первое же его плаванье. Но худшее несчастье приключилось с четвертым, по имени Аре; как-то летом, когда ему было девятнадцать, он сделал беременными двух своих соседок, когда их мужей не было в стране, чем вызвал изрядную суматоху и немало насмешек, и к тому же ввел Тосте в большой расход, когда мужья вернулись домой. Оттого он сделался унылым и стал избегать людей и убил одного человека, чересчур потешавшегося над его проворством, и был за это выслан из страны. Говорили, будто он пристал к шведским купцам и отправился с ними на восток, чтобы не встречаться с людьми, знавшими его беды; но с тех пор слуху о нем не было. Осе привиделась во сне черная лошадь с кровью меж лопаток, и так она узнала, что сын ее мертв.

Так что у Тосте и Осы осталось лишь двое сыновей. Старшего звали Одд; он был коренастый, широкоплечий и кривоногий, сильный и суровый, осмотрительный в речах; в раннем возрасте он уже сопровождал Тосте в его поездках и хорошо умел управляться с кораблем и оружием. Дома он становился дерзким, потому что с трудом дожидался, пока минует зима; и на сей счет они сильно расходились с Осой. Одд то и дело говорил, что нынче на его вкус затхлая солонина на корабле куда лучше жаркого на суше в праздник Йоля [3]; на что Оса отвечала, что не слышала пока, чтобы он отказался хоть от одного из предложенных ею угощений. Всякий день он спал так долго, что нередко жаловался потом ночью на бессонницу; даже когда он взял себе на солому, служившую постелью, одну из служанок, лучше, по его словам, стало ненамного. Осе мало нравилось, что сын спит со служанками: девки могут много забрать себе в голову и начнут дерзить хозяйке, лучше бы Одду поскорее жениться. Но Одд отвечал, что большой спешки с этим нет: женщины, с которыми ему приятно, живут в Ирландии, но таких к себе домой он не повезет; поскольку тогда, ему кажется, Оса и невестка выцарапают друг другу глаза. Оса злилась и спрашивала, не оттого ли Одд сидит в чужих краях, что дожидается, пока она умрет. На что Одд мог только ответить, что она вольна поступать так, как найдет правильным; он не станет давать ей советов в таком деле, но снесет все, что бы ни случилось.

Хоть и был он медлителен в речах, Оса не могла оставить за ним последнего слова и обыкновенно отвечала, что поистине горе, когда хорошие сыновья погибают, а остаются такие, без которых можно было бы и обойтись.

С Тосте Одду бывало проще; и едва наступала весна и тянуло смолой от лодочных сараев и корабельных причалов, на душе у него светлело. Иной раз он даже пробовал складывать висы [4], хоть и не больно-то у него ладилось: что нива гагарок готова к пахоте или что кони моря скоро понесут его в страну полудня.

Но большим скальдом [5] Одд так и не прослыл, даже среди местных девиц на выданье. Видели, что не слишком он оглядывался, уходя в море.

Брат его был младшим из всех детей Тосте и материным баловнем; звали его Орм. Он быстро рос и сделался высоким и долговязым, и Оса нередко сетовала, что он такой тощий; поскольку ел он ненамного больше взрослых, она уверилась, что потеряет сынка, что он плохо ест и оттого скоро пропадет. Орм поесть любил и мало жаловался, что мать чересчур заботится о его питании, но Тосте с Оддом нередко ворчали по поводу лакомых кусков, что оставлялись младшему. В младенчестве Орму случилось раза два приболеть; с тех пор Оса не верила в его здоровье и постоянно мучилась страхами за него и худыми предчувствиями и находила у него грозные хвори, требующие лечения священным пореем, целебными заклинаниями и гретыми глиняными тарелками, тогда как самым тяжким из его недугов приключался разве что от объедения ячменной кашей со свининой.

Он взрослел, и печалей у Осы прибавлялось. Надеждой ее было, что станет он человеком видным и хёвдингом; и часто она, довольная, указывала Тосте, что сын растет могучим и сильным и так разумен в своих речах, что не иначе как удался в мать; но страх вселяли в нее те опасности, что подстерегают взрослого мужчину. Она часто рассказывала ему о несчастьях, постигших его братьев, и взяла с него слово остерегаться туров, быть осмотрительным на кораблях и никогда не ложиться с чужой женой; но ведь оставалось еще столько иных напастей, от которых она не знала средства. Когда ему исполнилось шестнадцать зим и пришла пора отправляться в море вместе со всеми, Оса не пустила сына, как слишком молодого и слабого здоровьем; когда же Тосте спросил, не собралась ли она воспитать из него кухонного хёвдинга и сокрушителя старух, она впала в такую ярость, что Тосте напугался и отстал от нее и рад был сам уплыть как можно дальше.

Той осенью Тосте и Одд возвратились поздно и потеряли столько людей, что едва хватало гребцов; и все равно оба остались довольны и много чего рассказали. В Лимерике добыли они немного, поскольку ирландские короли в Мюнстере сделались нынче такими могущественными, что викингам теперь впору стало самим защищаться; но друзья Тосте, чьи корабли там стояли, спросили, не хотел бы он попытать с ними счастья в Мерионете на ярмарке в день солнцеворота, в Уэльсе, в таких местах, где викинги еще не бывали и куда теперь они доберутся с помощью надежных провожатых. Одд уговорил Тосте присоединиться к походу, и люди их склонились к тому же; и с семью кораблями вошли они в Мерионет и пробрались трудными путями в глубь страны и незамеченные подоспели к ярмарке. Был жестокий бой, и много людей погибло, и викинги победили и взяли большую добычу, много добра и пленных. Потом они поплыли в Корк и продали пленников, поскольку туда спокон веку съезжались торговцы рабами со всего света выбирать из добычи, привозимой туда викингами; и тамошний король, Олоф с Самоцветами, который был христианин и очень старый и мудрый, сам обычно покупал стоящих, по его мнению, чтобы их люди потом выкупали их, с прибытком для него самого. Из Корка они поплыли домой, сбившись все вместе, чтобы не попасться морским разбойникам теперь, когда охота драться у них была малая, народу на борту немного, а добра изрядно, и так они благополучно обогнули Скаген, где прибрежные жители и вестфольдцы подстерегают возвращающиеся домой нагруженные корабли.

После того как добычу разделили, Тосте досталось немало; и взвесив у себя в кладовке все серебро, он сказал, что такая поездка будет славным окончанием его странствий и что впредь он, пожалуй, останется дома, тем более что и тело уже как деревянное, а Одд теперь со всем управляется не хуже, да и Орм пособит. Одд отвечал, что это умно сказано. Но Оса говорила, что нет, вовсе даже не умно; хоть и правда серебра получено немало, но если кормить каждую зиму столько народу, то хватит ненадолго; и можно ли надеяться, что Одд не раздаст свою добычу тем женщинам в Ирландии, когда надумает вернуться; а Тосте пора бы знать, что спина деревенеет, когда сидишь зимой без дела у огня, а вовсе не от морских походов; и что с нее довольно и полгода спотыкаться о его ноги. Ей странно, сказала она, что нынче приключилось с мужчинами; вот ее родной дядя по матери, Свейн Крысиный Нос, могучий герой Гёинге, пал в стычке со смоландцами, спустя три года как он выпил все, что было, на столе на свадьбе своего старшего внука; а теперь приходится слушать, как мужчины в расцвете сил жалуются на болячки и не стыдятся умирать на соломе, словно скотина. Теперь пусть Тосте и Одд выпьют доброго пива, со счастливым возвращением, того, что им по вкусу, а Тосте пусть выкинет дурь из головы и выпьет за такую же удачу в будущее лето; а потом они все вместе благополучно перезимуют, если только не будут сердить ее подобной болтовней.

Когда она ушла распорядиться насчет пива, Одд сказал, что, видно, Свейн Крысиный Нос сам выбрал свою участь, если все женщины у них в роду такие же сварливые; и Тосте отвечал, что о таком деле не станет с ним спорить, но что женщина она хорошая во многих отношениях и не стоит злить ее больше, чем нужно, и Одду тоже этого делать не след.

Этой зимой все заметили, что Оса сделалась бледной и удрученной, и язык ее словно утратил обычное проворство; она нянчилась с Ормом еще больше прежнего и порой стояла, глядя на него, будто ей было видение. Орм теперь подрос и мог уже помериться силой со сверстниками и даже со многими старше его. Был он рыжеволосым и белокожим, с широко посаженными глазами, курносым носом и большим ртом, длиннорукий и чуть сутулый; ловкий и проворный, с копьем и луком управлялся он вернее иных прочих. Он легко впадал в ярость и тогда в ослеплении набрасывался на обидчика; даже Одд, прежде находивший удовольствие в том, чтобы доводить брата до исступления, стал осторожнее на язык, потому что сила того уже сделалась опасной. Но в остальном Орм был тих и смирен и привык во всем слушаться Осу, хоть порой и огрызался, когда она уж слишком допекала его заботами.

Тосте вручил ему теперь оружие взрослого мужчины, меч и секиру и добрый шлем, а щит Орм смастерил себе сам; с кольчугой дело было хуже, поскольку ни одна из имевшихся в доме не пришлась ему впору, а хороших бронников в тех краях не хватало, потому что изрядная их часть подалась на сторону, в Англию или к ярлу в Руан, где больше платили. Тосте полагал, что для Орма сгодится и бахтерец, покуда сам он не добудет себе кольчужной рубахи в Ирландии; доспехи убитых там всегда можно дешево купить в любой гавани.

Когда они сидели за столом и толковали об этом, Оса закрыла лицо руками и заплакала. Все замолчали и поглядели на нее; и Орм спросил, уж не заболели ли у нее зубы. Оса вытерла глаза и повернулась к Тосте; она сказала, что разговор о доспехах мертвецов кажется ей дурной приметой и что теперь она почти уверена, что Орм погибнет, едва только выйдет в море; ибо уже трижды она видела во сне, как лежит он весь в крови у корабельной скамьи, а всем известно, что ее снам можно верить. Потому она и умоляет Тосте сжалиться и не обрывать жизни Орма без нужды, а позволить ему остаться дома и на это лето, потому что, она уверена, ему грозит опасность, а буде сейчас он избежит ее, то потом, быть может, и обойдется.

Орм спросил, не удалось ли ей заметить во сне, куда именно он был ранен. Оса сказала, что всякий раз в этот миг в страхе просыпалась; и заметила только, что волосы его были в крови и лицо очень бледное; и этот сон гнетет ее, с каждым разом все больше, хоть она и не хотела до сих пор ничего рассказывать.

Тосте сидел в раздумье, а потом сказал, что не слишком разбирается в сновидениях, да и побаивается таких вещей.

— Хотя старики говорят, как норны [6] напрядут, так и будет. Но ежели ты, Оса, видела один и тот же сон трижды, то он, пожалуй, предупреждение; а сыновей мы уже теряли. Так что перечить тебе не стану; пусть Орм остается на лето дома, если сам хочет. Что до меня, я смогу сходить еще в один поход; так что оно и для всех лучше.

Одд поддержал Тосте, потому что много раз убеждался, что сны Осы сбываются. Орм не был доволен тем, как все решилось, но привык во всех важных делах слушаться матери; и больше о том не говорили.

Когда настала весна и немалое количество людей из поселений в глубине страны заплатили Тосте за место на его корабле, они с Оддом отплыли как обычно, а Орм остался дома. Он досадовал на Осу и однажды прикинулся больным, чтобы попугать ее; но она так рьяно взялась опекать и лечить его, что он и сам поверил в собственную выдумку и не рад был своей затее. У Осы не шел из головы ее сон, и несмотря на все причиненные сыном огорчения, она радовалась, что он остался дома.

Но этим летом он все же пустился в свое первое путешествие, не спросясь у матери.

Глава 2

Об отплытии Крока и о том, как Орм отправился в свое первое путешествие

На сороковом году правления короля Харальда Синезубого, за шесть лет до нападения викингов из Йомсборга на Норвегию, три корабля с новыми парусами и многими людьми на борту вышли из окрестностей Листера и двинулись на юг грабить вендов. Их предводителя звали Крок. Это был смуглый человек, долговязый и нескладный и очень сильный; его хорошо знали в округе, потому что он был горазд выдумывать дерзкие затеи и играть с людьми шутки, которые для тех плохо кончались, а после растолковывать им, как он сам бы управился на их месте. Сам он мало что совершил, предпочитая рассказывать, что собирается сделать; но тут он так разжег окрестных парней своими речами о добыче, которую удалым людям легко захватить, ненадолго наведавшись к вендам, что подобралась команда, были снаряжены корабли, а самого Крока выбрали хёвдингом этого похода. У вендов найдется чего пограбить, говорил он; главное, можно не сомневаться, что им достанется много серебра, янтаря и рабов.

Крок и его люди подошли к побережью вендов, нашли устье реки и выгребали по ней против сильного течения, пока не достигли деревянной крепости с частоколом через всю реку. Тут они на рассвете высадились и двинулись прямо на вендов в обход их деревянных укреплений. Но венды оказались многочисленны и хорошо стреляли из луков; а люди Крока сильно устали, поскольку всю ночь шли на веслах; и битва была жестокая, прежде чем венды бежали. Крок потерял тогда хороших людей; а когда подсчитали добычу, та состояла из нескольких корчаг да пары овчин. Они немного спустились по реке и попытали удачу в другом селении, чуть западнее; и после яростного боя, снова понеся потери, люди Крока захватили два копченых свиных бока, проломленный панцирь и ожерелье из мелких истертых серебряных монет.

Они похоронили своих павших на берегу и держали совет; и Кроку пришлось потрудиться, объясняя, отчего поход вышел совсем не такой, как он обещал. Но ему удалось успокоить людей разумными словами. К случайностям и неудаче, говорил он, следует быть готовым всегда; истинному викингу негоже отчаиваться из-за подобных пустяков; грабить вендов теперь стало труднее, чем раньше; а кстати, он хотел бы предложить кое-что еще, к вящей пользе их всех. Надо было попробовать наведаться на Борнхольм, ведь о тамошних богатствах всякий знает, а с годными для боя людьми на острове плохо, поскольку многие уехали оттуда за последнее время в Англию. В таком набеге они без большого труда захватят изрядную добычу, и золота, и драгоценных тканей, и богатого оружия.

Люди Крока решили, что это хорошо сказано, и вновь обрели уверенность; они поставили паруса и поплыли к Борнхольму и прибыли туда рано утром и шли на веслах вдоль его восточного побережья в полном безветрии и сгустившемся тумане, ища подходящее место для высадки. Они шли борт к борту, бодрые духом, но молчали, желая подойти к берегу незамеченными. И вдруг услыхали впереди скрип уключин и мерные удары весел и разглядели в тумане одинокий боевой корабль: он обогнул мыс и шел прямо на них, не сбавляя хода. Все стали вглядываться в этот драккар, очень большой и красивый, с красной драконьей головой и двенадцатью парами весел, и радовались, что он только один; и Крок приказал, чтобы все его люди, не занятые на веслах, взяли свое оружие и изготовились, потому что тут будет чем поживиться. Но одинокий корабль подходил все ближе, словно ничего не замечая; и плотный человек, стоящий у форштевня, с окладистой бородой и в измятом шлеме, приставил ладони ко рту, едва суда поравнялись, и крикнул хриплым голосом:

— Расступитесь или сражайтесь!

Крок расхохотался, а с ним и его люди, и прокричал в ответ:

— Ты видел, чтобы три корабля расступались перед одним?

— Я видел и больше, — крикнул толстяк, — потому что мало таких, кто не уступит дорогу Стюрбьёрну. Но выбирайте сами, только быстрее!

На это Крок не сказал ничего, только повернул свой корабль и велел опустить весла, покуда незнакомое судно прошло мимо; ни один клинок не был обнажен на борту у Крока. И все видели, как высокий молодой человек в синем плаще, со светлым пушком на подбородке, поднявшись со своего места возле кормчего, стоял, сжав в руке копье и прищурясь глядел на них, а после широко зевнул; а потом отставил в сторону копье и уселся снова; и люди Крока поняли, что это Бьёрн Олофссон, по прозвищу Стюрбьёрн, изгнанный племянник конунга в Упсале, тот, что редко уклоняется от бури и никогда от боя и кого немногие хотели бы встретить на море. Его корабль продолжил свой путь к югу и наконец исчез в тумане; но Кроку и его людям непросто было снова обрести бодрость духа.

Они подошли к восточным шхерам [7], где не было людей, вышли на берег и сварили еду и держали долгий совет; многие думали, что лучше плыть домой, раз уж неудача последовала за ними и на Борнхольм. Ведь помимо Стюрбьёрна в этих водах и на самом острове наверняка полно викингов с Йомсборга, и остальным тут уже нечего делать. А некоторые говорили, что немного успеешь на море без такого хёвдинга, как Стюрбьёрн, который без нужды дорогу не уступит.

Крок поначалу был несколько бледнее обычного; но он велел выкатить для всех пива; и когда все выпили, он принялся их ободрять. Да, неудача, что им повстречался Стюрбьёрн, это так; но с другой стороны, большая удача, что встреча была именно такой; ведь успей они высадиться и нарваться там на его людей или других йомсборгских викингов, им бы вышел немалый вред. Все йомсвикинги, и в особенности люди самого Стюрбьёрна, наполовину берсерки, таких порой и железо не берет, они равно хорошо рубятся обеими руками, как лучшие бойцы из Листера. Что он не стал нападать на Стюрбьёрнов корабль, человеку безрассудному могло показаться странным; но по его, Крока, мнению, у него были причины сдержаться, и хорошо, что он вовремя опомнился. Потому что у безземельного морского разбойника вряд ли найдется на борту что-либо стоящее серьезной схватки; а сами они вышли в море не ради пустой славы, а ради добычи; и потому он предпочел позаботиться об их общем благе, а не о собственном достоинстве, и по зрелому размышлению они согласятся, что он поступил, как подобает хёвдингу.

Таким образом Кроку удалось немного смягчить недовольство своих людей, да и сам он воодушевился собственными речами и продолжал их, чтоб отсоветовать спутникам возвращаться домой. Потому что дома в Листере, говорил он, народ остер на язык; и в особенности женщины поспешат встретить их расспросами о подвигах и о добыче и о причине столь скорого возвращения. Кто себя уважает, тот не захочет подставиться под их пересуды, так что возвращение надо было отложить, покуда не попадется что-нибудь такое, с чем вернуться не стыдно. Что теперь нужно, так это столковаться и всем вместе постараться выбрать хорошее место и туда отправиться; а поскольку больше ему сказать нечего, то хотелось бы услышать мнение на этот счет разумных людей.

Один предложил наведаться в земли куршей и ливов, где найдется стоящая добыча; но его не поддержали, поскольку слишком хорошо знали, что каждое лето там рыщут большие отряды свеев и не очень-то любят, когда чужие появляются там по тому же делу. Другой слыхал, что больше всего на свете серебра на Готланде и что надо бы там побывать; но иные, более сведущие, сказали, что теперь, когда гуты разбогатели, они живут в укрепленных поселениях, какие под силу разве целому войску.

Тут взял слово третий, по имени Берсе, разумный в речах и всеми уважаемый за мудрость. Он сказал, что Балтийское море стало тесным и скудным, поскольку так много народу вышло на добычу, что даже венды выучились защищаться. А раз возвращаться домой больше охоты нет, в этом он сходится с Кроком, то следует прикинуть, а не поплыть ли на Запад. Сам он никогда там не был; но человек и Сконе, с которым он толковал на одном рынке прошедшим летом, побывал и в Англии, и в Бретланде, вместе с Токе Гормссоном и Сигвальде Ярлом, им было за что хвалить этот поход. Все они щеголяли в золотых кольцах и дорогих нарядах; и по их рассказам, викинги, бросившие якорь в устьях рек франков, развлекаются в постели с дочками графов, а служат им аббаты с бургомистрами. Насколько близки были к истине его сконские собеседники в этом утверждении, знать он не может, но, зная принятую в тех местах правдивость, разумно будет поверить хотя бы в половину сказанного. Впрочем, нет сомнений, что вид у этих вернувшихся из похода людей был самый благополучный, и они даже угостили его, чужака из Блекинге, изрядным количеством крепкого пива, причем ничего не украли из его имущества, покуда он спал; и потому, возможно, не все тут ложь, которая, с другой стороны, и так видна. А где хорошо людям из Сконе, там и блекингцам неплохо; потому, закончил Берсе, он предлагает поход на Запад, если остальные не против.

Многие встретили его речь одобрительными криками; но другие говорили, что им не хватит запасов, чтобы достичь тех тучных земель на Западе.

Тогда Крок взял слово и сказал, что Берсе произнес как раз то, что и сам он собирался предложить. К тому, что Берсе рассказал о дочках графов и богатых аббатах, за которых дают большой выкуп, он добавил бы еще одну вещь, хорошо известную людям бывалым, а именно, что в Ирландии всего не менее ста шестидесяти конунгов, больших и малых, и у каждого есть сокровища и красивые женщины, а воинов их защищают одни только полотняные рубахи, так что справиться с ними не составит труда. Единственная трудность, это пройти Эресунн, где часто попадается довольно навязчивый народ. Но три корабля, полные вооруженных людей, на которых сам Стюрбьёрн не осмелился напасть, несомненно внушат к себе уважение и там; к тому же все викинги из округи в это время года уже отплыли на Запад, а впереди безлунные ночи. Запасы же можно будет пополнить, благополучно пройдя пролив.

Тут все опять приободрились и сочли, что план хорош, а Крок из них всех самый рассудительный и знающий; и все были горды, что решились пуститься на Запад, ведь у них в округе, сколько помнили старожилы, туда еще не ходил ни один корабль.

Они подняли паруса и двинулись к острову Мэн и пробыли там весь день и всю ночь, меняя часовых и дожидаясь попутного ветра. После чего, воспользовавшись штормовой погодой, прошли проливом и к вечеру миновали его горловину, не встретив неприятеля; на ночь они зашли за мыс Куллен с подветренной стороны и решили позаботиться о запасах. Три отряда отправились в глубь страны, каждый в свою сторону. Отряду Крока повезло, они вышли к овечьему загону близ большого хутора и убили пастуха и его собаку, так что те не успели поднять шума. Потом они переловили всех овец и зарезали столько, сколько могли унести с собой; но животные громко блеяли, и Крок велел своим людям поторапливаться.

Они пустились в обратный путь к кораблям по той же тропке, по которой пришли, каждый с овцой на плечах, торопясь как могли. За спиной они слышали крики проснувшихся жителей хутора, а вскоре донесся и яростный лай собак, пущенных по их следу. Потом далеко разнесся женский крик, перекрывая голоса собак и людей. «Погоди! Стой!», и несколько раз «Орм!», и опять «Погоди!» — пронзительный вопль, полный отчаяния. Люди Крока не могли быстро идти со своей ношей, потому что тропка была каменистая и круто обрывалась в пропасть, а ночь выдалась беззвездной, стоял почти непроглядный предрассветный мрак. Сам Крок шел последним и тащил на плече овцу, а в другой руке держал секиру. Он предпочел бы избежать стычки из-за овец, ибо они малая замена жизни и здоровью; злыми словами он понукал своих людей, когда те спотыкались или шли слишком медленно.

Корабли стояли у каменных уступов, удерживаемые у берега только веслами; все были готовы отплыть сразу же, как подоспеет Крок, поскольку два других отряда уже вернулись, ничего не найдя; несколько человек ожидало Крока на суше, чтобы помочь ему, если понадобится. До кораблей оставалось несколько шагов, когда на тропу выскочили два огромных пса. Один набросился на Крока, но тот увернулся и рубанул собаку секирой; другой промчался мимо него и с маху сбил с ног человека, шедшего впереди и впился ему в горло. Двое встречавших кинулись к ним и убили пса; но когда вместе с Кроком склонились над упавшим, оказалось, что у него сильно порвано горло и что он вот-вот истечет кровью.

В этот миг пролетело копье и вонзилось впереди Крока, и два человека сбежали по склону на каменные уступы; они мчались так быстро, что оставили своих спутников далеко позади. Первый, с непокрытой головой и без щита, с одним коротким мечом, оступился и упал ничком на камни; два копья, пролетев над ними, вонзились в его товарища, и тот упал и остался лежать. Но первый, с непокрытой головой, уже вскочил, взвыв по-волчьи; налетев на человека, ринувшегося вперед с поднятым мечом, когда он сам упал, он рубанул его по виску и убил. После он накинулся на Крока, который был рядом; и все это происходило очень быстро. Воин нанес Кроку мгновенный и сильный удар; но Крок нес овцу и удар пришелся по туше; в тот же миг Крок сам ударил обухом своей секиры и попал своему противнику в лоб, и тот свалился без чувств. Крок наклонился над ним и разглядел, что тот еще совсем парнишка, рыжий и курносый и белокожий; он ощупал то место, куда пришелся удар, и нашел, что череп цел.

— Прихвачу и овцу, и теленка, — сказал Крок, — будет грести за того, которого убил.

С такими словами он поднял парнишку, отнес на свое судно и положил у скамьи; и со всей командой на борту, кроме двух убитых, корабли ушли в море в тот самый миг, когда большой отряд преследователей наконец появился на берегу. Уже светало, и несколько копий полетело вдогон кораблям, но ни одно не попало. Гребцы со всей силы налегали на весла, радуясь свежине на борту; и они успели уже изрядно отойти от берега, когда среди смутных теней на уступе увидели женщину в длинной голубой сорочке и с развевающимися волосами; она бесновалась на краю обрыва, простирая руки к кораблям и что-то крича. Ее крик донесся до них лишь слабым звуком над водой; она еще долго стояла после того, как ее вовсе не стало слышно.

Так Орм сын Тосте, который со временем сделался известен как Рыжий Орм, или Орм Странствователь, отправился в свое первое путешествие.

Глава 3

О том, как они поплыли на юг и как нашелся хороший провожатый

На Ведерё люди Крока прибыли голодные, поскольку всю дорогу туда шли на веслах; там они причалили и вышли на берег, чтобы набрать дров и сготовить себе хороший обед; на острове никого не было, кроме нескольких старых рыбаков, которые по своей нищете грабежа не боялись. Свежуя овец, люди Крока нахваливали их и восхищались, до чего же тучные и до чего, видно, славные весной выпасы на Куллене; они насаживали куски на копья и держали их над огнем, и принялись облизываться, когда жир зашипел, потому что давно уже не чувствовали такого вкусного запаха. Многие рассказывали друг дружке, когда в последний раз едали такие лакомые куски, и все сошлись, что покамест на Запад им плывется хорошо. А потом все принялись за еду, так что сало текло по бородам.

Орм к тому времени пришел в себя, но ненадолго; едва он вышел на берег вместе с остальными, как ноги у него подкосились. Он сел наземь, обхватив голову руками, и не отвечал на расспросы; потом его вырвало, он попил воды, и ему полегчало; а почуяв жаркое, он поднял голову, словно проснувшись, и уставился на окружавших его людей. Сидевший с ним рядом дружелюбно ухмыльнулся, отрезал немного мяса от своего куска и протянул Орму.

— На, поешь, — сказал он. — Лучшего жаркого ты никогда не пробовал.

— Мне ли не знать, — отвечал Орм. — Ведь это я вас угощаю. Он взял мясо двумя пальцами, но есть не стал; он оглядел всех по кругу, одного за другим, а после сказал:

— Где тот, кого я ударил мечом? Он мертв?

— Он мертв, — отвечал его сосед, — но здесь ни у кого нет за него долга мести, а вместо него грести будешь ты. Его весло прямо перед моим, так что лучше, если мы с тобой станем друзьями. Меня звать Токе, а тебя?

Орм назвал свое имя, а потом спросил:

— Был ли достойным человек, которого я уложил?

— Он был несколько медлителен, как ты заметил, — сказал Токе, — и с оружием управлялся похуже меня; но оно и понятно, ведь среди нас я в таком деле один из лучших. Но человек он был сильный и надежный и почитался всеми достойным; он звался Оле, и отец его снимает по двенадцати тенне ржи, и в море он ходил уже дважды. А если ты умеешь грести не хуже его, то гребец ты не последний.

Когда Орм услыхал это, он почувствовал облегчение и принялся за еду, но спустя какое-то время спросил:

— А кто меня ударил?

Крок сидел чуть поодаль и услыхал его вопрос. Он рассмеялся и поднял свою секиру и, прожевав, сказал:

— Это она тебя поцеловала; а когда бы укусила, ты бы не спрашивал.

Орм глядел на Крока, широко раскрыв глаза и не мигая; потом вздохнул и сказал:

— Я был без шлема и запыхался; а не то все могло бы повернуться иначе.

— Ты дерзок, сконец, — сказал Крок, — и считаешь себя бойцом. Но ты слишком молод и нет у тебя воинского разума. Потому что ни один разумный человек не выскочит без шлема не то что из-за каких-то овец, но даже из-за собственной жены. Однако мне сдается, человек ты удачливый, и быть может, принесешь удачу нам всем. Твою собственную удачу мы видели трижды: ты споткнулся о камни, когда два копья летели прямо в тебя; за Оле, убитого тобой, никто не должен мстить; и я тебя не зарубил, потому что мне нужен гребец на его место. Потому я и считаю, что удача твоя велика и может нам пригодиться; и дарю тебе ныне мир от всех нас, покуда ты гребешь веслом Оле.

Все решили, что Крок хорошо сказал. Орм ел, раздумывая, а потом ответил:

— Я принимаю твой мир и не думаю, что должен стыдиться этого, потому что вы сами украли моих овец. Но грести, словно раб, я не стану, потому что я хорошего рода, и пусть я молод, но почитаю себя человеком достойным, раз уж смог уложить такого почтенного человека, как Оле. И потому хотелось бы получить обратно мой меч.

Тут пошли разные толки. Иные считали, что желание Орма не слишком малое и что достанет и того, что ему подарили жизнь; но другие говорили, что дерзость в молодости не большой грех и что надо иметь уважение к тому, с кем удача; а Токе рассмеялся и спросил, сколько найдется человек на всех трех кораблях, что побоялись бы одного юнца с мечом. Человек по имени Кальв, говоривший против этого, пожелал драться с Токе за такие слова, и Токе объявил, что сделает это с удовольствием, как только доест бараньи почки. Но Крок не разрешил никакой драки, и кончилось тем, что Орм получил обратно свой меч, хотя теперь предстояло решать, кем ему впредь считаться — пленником или товарищем. Но за меч, который был добрым оружием, Орму предстояло заплатить Кроку выкуп с первой же добычи.

Тут задул легкий бриз, и Крок сказал, что надо выходить в море. Все взошли на борт, и драккары, подняв паруса, двинулись в Каттегат. Орм оглянулся на далекий берег и сказал, что Кроку повезло, в эту пору мало у них в округе кораблей; а то, насколько он знает свою мать, она уже давно была бы здесь с половиной хутора на борту.

Потом он промыл свою рану на лбу и выполоскал из волос запекшуюся кровь; и Крок сказал, что шрам будет не стыдно показать женщинам. Потом подошел Токе со старым кожаным шлемом с железными пластинами и сказал, что по нынешним временам шлемом эту штуку назвать трудно, но он нашел ее у вендов и без нее обойдется. От секиры, сказал он, она мало помогает, но все-таки лучше, чем ничего. Орм примерил шлем и оказалось, что тот будет впору, когда спадет опухоль. Орм поблагодарил Токе; и теперь оба знали, что отныне будут друзьями.

Они обошли Скакен с крепким ветром и по старинному обычаю принесли жертву Эгиру [8] и его родичам бараниной, свининой и пивом, и долго потом их с криком провожали чайки, что считается добрым предзнаменованием. Они шли на юг вдоль ютских берегов, пустынных земель, где на песке то и дело виднелись обломки разбившихся на рифах кораблей; еще южнее они бросили якорь между двух маленьких островков и нашли там воду и пищу, но более ничего. Потом продолжили путь вдоль побережья; и большей частью ветер был благоприятный, так что все пребывали в хорошем расположении духа и не тратили силы на весла. Токе сказал, что Орму, видно, удача и в погоде; такая удача едва ли не лучшее, что выпадает человеку, и Орм впрямь может рассчитывать на хорошее будущее. Орм решил, что Токе, пожалуй, прав; но Крок с этим не согласился.

— Это мне счастье в погоде, — сказал он. — Ведь нам с самого начала везло с погодой и ветром, задолго до того, как появился Орм; а не будь я уверен в своей удаче, я бы никогда не решился на такое путешествие. Но и у Орма удача изрядная, хотя и иная, чем у меня; а чем больше счастливчиков будет на борту, тем лучше для всех.

Мудрый Берсе согласился с этим и сказал, что хуже нет, когда человеку нет удачи.

— Потому что человек человека одолеет, и оружие справится с оружием; для богов есть жертвы, а для троллей заклинания; но от худой удачи ничто не защитит.

Токе сказал, что не знает, сколь велика его собственная удача, хотя рыбацкое счастье при нем всегда. С людьми, с которыми бывал в ссоре, он всегда справлялся, но это скорее благодаря силе и ловкости, чем удаче.

— Но теперь, — сказал он, — хотел бы я знать, так же ли повезет мне с золотом и женщинами; поскольку слыхал, что тут на западе много всякого красивого, а я давно не имел ни женщины, ни золотого кольца. И даже если вместо золота большей частью будет серебро, и мне достанется не графская дочка, на какую рассчитывает Берсе, а обычная франкская девушка, жаловаться не стану; человек я гордый.

Крок сказал, что Токе придется малость потерпеть, хоть ему и невмоготу; и Токе признал, что это правда; поскольку непохоже, чтобы в этих местах вообще водилось золото и женщины.

Они шли вдоль низменных берегов, где не было видно ничего, кроме песка и болот и изредка рыбачьих хижин; потом появились мысы с воздвигнутыми на них крестами, и они поняли, что достигли христианских земель и франкских берегов. Ибо сведущие люди на кораблях знали, что такие кресты установили при Карле Великом, предке всех кесарей, чтобы отвратить викингов от его земель; но боги Севера оказались сильнее.

Они заходили в проливы и бухты, укрываясь от надвигающегося шквала или просто для ночлега, и наблюдали, как вода, солонее и зеленее, чем им когда-либо приходилось видеть, прибывала и убывала с приливом и отливом. Не заметно было ни судна, ни человека, лишь иногда попадались следы старых построек; ибо некогда здесь было множество селений, до того как пришли норманны. Но все они давно уже стояли разграбленные и брошенные, и теперь лишь далеко на юге мореходам можно было рассчитывать на добычу.

Они вошли туда, где море суживается между Англией и материком, и тут начались разговоры, не высадиться ли в Англии. Потому что все знали, что конунг Эдгар только что умер, оставив несовершеннолетних сыновей. Но Берсе и Токе и другие из числа тех, кто поумнее, настаивали, что все-таки земля франков куда лучше, надо только спуститься еще южнее; потому что король франков и император Германии воюют друг с другом из-за порубежья, а когда начинаются такие дела, то прибрежные земли перепадают норманнам.

Потому они остались под франкскими берегами; только теперь отошли подальше в море и бдительно несли дозор: они достигли той страны, что викинги отвоевали у короля франков; разумеется, и тут еще попадались кресты на мысах и в устьях рек, но чаще — шесты с насаженными на них бородатыми головами, в знак того, что владыки этой страны хорошо видят соплеменников у своих берегов. Крок и его люди сочли, что подобное негостеприимство к сородичам — большой позор для тех, кто теперь владеет всеми богатствами в этой стране; но этого и следовало ожидать от выходцев из Сконе и Зеландии; и Орма спросили, нет ли у него в этих краях родни. Орм отвечал, что вряд ли, поскольку его родня все больше в Ирландии; но вот такую вещь, как головы на шестах, надо бы не забыть до возвращения домой, она может здорово пригодиться для защиты овец. На это все рассмеялись и решили, что парень за словом в карман не лезет.

Они встали в засаде в устье одной из рек и захватили несколько рыбачьих лодок, но нашли в них мало что ценного, а от самих пленников не могли добиться, где тут искать богатые поселения; тогда двоих убили, но поскольку остальные так и не смогли внятно ответить, их отпустили, так как на вид они были тщедушные и не годились ни на весла, ни на продажу. Не раз высаживались они по ночам на берег, но много не добыли; народ тут жил в больших и хорошо обороняемых поселениях, и им всякий раз приходилось спешить к своим кораблям, чтобы не оказаться окруженными превосходящей силой. Они надеялись, что эта страна, населенная норманнами, вот-вот кончится.

Однажды вечером им встретились четыре больших боевых корабля, идущих на веслах с юга; они казались так тяжело нагруженными, что Крок даже велел подойти к ним поближе, чтобы посмотреть, много ли на них народу. Вечер был тихий, и корабли медленно сближались; на мачте первого из незнакомых кораблей был повешен перевернутый щит в знак мирных намерений; и люди Крока разговаривали с корабельщиками на расстоянии полета копья, покуда те и другие пытались сосчитать друг друга. Незнакомцы сказали, будто они из Ютландии и что идут домой после долгого плавания. С семью кораблями ходили они и в Бретань и южнее; там зимовали на острове в устье Луары до самого паводка; но потом их поразила моровая язва, и домой они ведут лишь столько кораблей, на сколько хватило людей. А насчет добычи они отвечали, что умный мореход никогда не хвалит свой груз прежде, чем не вытащит его на сушу, но будучи достаточно сильными, чтобы при встрече защитить добытое, могут сказать лишь, что никто не жалуется. Времена, конечно, уже не те, что были, но тот, кому удастся найти нетронутые места в Бретани или южнее, с лихвою возместит свои труды.

Крок спросил, нет ли у них вина или хорошего пива, чтобы обменять на свинину и вяленую рыбу; и одновременно попытался подойти к ним поближе, потому что ему сильно захотелось попробовать теперь же разом окупить все трудности путешествия. Но хёвдинг ютов немедленно выстроил свои корабли борт к борту, носами к Кроку и отвечал, что вино и пиво он придержит про свой расход.

— Но все равно милости просим, — сказал он Кроку, — у нас есть для вас другое угощение.

Крок взвешивал копье в руке и, казалось, раздумывал, что ему делать: но в этот самый миг на одном из встречных кораблей послышался шум. Видно было, как два человека схватились врукопашную у планшира, а потом так же сцепившись опрокинулись за борт. Оба ушли под воду, и один уже больше не появился; но другой на мгновение вынырнул и вновь нырнул, едва в него метнули копье с оставленного им судна. У ютов на кораблях поднялся крик, но когда кто-то из людей Крока спросил, в чем дело, ответа не последовало. Уже смеркалось, и вскоре, обменявшись с людьми Крока несколькими словами, незнакомцы снова взялись за весла, не дожидаясь, пока Крок соберется с ними сразиться. Тут Токе, сидевший рядом с Ормом на веслах по левому борту на собственном корабле Крока, крикнул своему хёвдингу:

— Поди сюда и посмотри! Мое рыбацкое счастье все прибывает! Рука вцепилась в весло Токе, другая — в весло Орма, а лицо с поверхности воды глядело на корабль. Оно было большеглазое и очень бледное, обрамленное черными волосами и черной бородой.

— Это, должно быть, отважный человек и добрый пловец, — произнес один из моряков. — Он поднырнул под корабль, чтобы уйти от ютов.

— Он, должно быть, еще и умный человек, — сказал другой, — потому что предпочел им нас.

— Он черен, как тролль, и изжелта-бледен, как мертвяк, — сказал третий, — и не похоже, что он несет нам удачу; брать такого на борт может быть опасно.

Так говорили они и за, и против этого, и многие выкрикивали разные вопросы человеку в воде; но он не двигался, вцепившись в весла, только моргал глазами и покачивался на волнах. Наконец Крок распорядился поднять его на борт; убить его можно и тут, сказал он возражавшим, если это понадобится. Токе и Орм подтянули к борту свои весла и втащили человека на борт; он был смуглокож и крепко сложен, голый до пояса, а ниже прикрытый лишь каким-то тряпьем. Он шатался, едва держась на ногах, но, сжав кулак, пригрозил уходящему ютскому судну и плевал ему вслед и скрипел зубами и что-то выкрикивал; а потом от качки опрокинулся навзничь, но тотчас вскочил на ноги, простер руки к небу и закричал что-то уже другим голосом; но слов его никто не понял. Орм всегда говорил, когда на старости лет пускался в воспоминания, что в жизни не слыхал более злобного зубовного скрежета и более печального и звучного голоса, чем тот, каким незнакомец взывал тогда к небу.

Вел он себя, по общему мнению, странно; все его расспрашивали, кто он и что с ним приключилось. Он немного понимал из того, о чем его спрашивали, и отвечал несколькими бессвязными словами северных наречий; им показалось, будто они поняли, что он ют и не желает грести по субботам и оттого рассвирепел и убежал; но никакого смысла в этом никто не нашел, и иные решили, что его поразило безумие. Ему дали еды и питья; он с жадностью набросился на бобы и рыбу, но с ужасом отшатнулся от свиной солонины. Крок сказал, что он отработает свой кусок на веслах, а на рынке рабов за него можно будет получить звонкой монетой. Берсе, продолжал Крок, со своим умом, пусть попытается понять его и вызнать, что тот может дельного рассказать о тех краях, откуда он родом.

Все следующие дни Берсе сидел очень близко к чужеземцу, и они разговаривали, насколько это было возможно. Берсе был спокойный и терпеливый человек, любил поесть и владел искусством скальдов; в море он ушел от сварливой жены; он был рассудительным и многое знал, и постепенно понимал все больше из того, что говорил незнакомец. И пересказывал это Кроку и остальным.

— Он вовсе не безумен, как это может показаться, — говорил Берсе. — И он вовсе не ют, это совершенно ясно. Нет, он говорит, что он «юде» — иудей. Это такой народ на востоке, что убил человека, которого христиане называют богом. Это убийство совершено очень давно; но христиане до сих пор питают большую ненависть к иудеям за это дело и убивают их с радостью и не желают слышать ни о примирении, ни о вире за убитого. Поэтому большинство иудеев живет у кордовского халифа, потому что там не принято убивать людей из-за бога.

Берсе добавил, что и сам раньше слыхал рассказы о чем-то подобном, а другие сказали, что и до них доходили такие слухи; Орм же добавил, что убитого будто бы пригвоздили к дереву, так же как сыновья Лодброка в свое время поступили с главным священником Англии. Но как можно считать его богом после того, как иудеи убили его, никто понять не мог, ведь настоящего бога человек убить не может. Потом Берсе стал рассказывать, что еще он понял из речей незнакомца: год он пробыл в рабстве у ютов и претерпел много худого, поскольку не мог грести по субботам, потому что иудейский бог гневается на всякого иудея, который что-то делает в этот день. Но юты этого не поняли, хотя он много раз пытался им объяснить; они избивали его и морили голодом, когда он отказывался грести. У них он и научился тем немногим словам нашего языка; но говоря о ютах, он клянет их на своем наречии, потому что на нашем он не знает подходящих для них слов. Он говорит, что много пролил слез и взывал к своему богу о помощи и понял, что его мольбы услышаны, когда увидел, как приближаются наши корабли, и прихватил с собой за борт человека, который его много бил. Он просил своего бога быть ему щитом и позволить, чтобы тот, другой, погиб; поэтому копье пролетело мимо и у него хватило сил поднырнуть под наш корабль; а такую силу имеет имя этого бога, что он не желает называть его при мне, как я ни пытался его заставить. Вот что он говорит о ютах и о своем побеге от них; но ему есть что рассказать и о другом, что, как ему кажется, будет нам полезно. И тут много такого, чего я не вполне могу понять.

Крок сказал, что трудно поверить, будто какой-то бог стал утруждать себя заботой о несчастном оборванце, как бы тот ни кричал, но что человек этот поступил смело и хитро; и что Берсе следует разузнать, отчего этот странный чужеземец отвергает свинину с отвращением, но в то же время жадно ест куда худшую пищу. Берсе отвечал, что, похоже, со свининой дело обстоит так же, как с субботой: иудейский бог гневается, когда иудеи едят свинину; но почему он впадает в гнев из-за таких вещей, у него, Берсе, ума не хватает. Можно только догадываться, сказал он, что этот бог сам так любит свинину, что не оставляет ни кусочка своему народу; и все решили, что это правдоподобное объяснение и хорошо, что их боги не вмешиваются в такие вещи.

Теперь все пожелали знать, что еще может этот иудей рассказать такого, что было бы им полезно; и наконец Берсе удалось большей частью это разобрать.

— Он говорит, что он богатый человек у себя в стране, у кордовского халифа; звать его Саламан, и он серебряных дел мастер, и еще он говорит, будто он большой скальд. Его захватил в плен какой-то христианин с Севера, пришедший в его края с разбойничьим набегом. И заставил его заплатить большой выкуп, а потом продал торговцу рабами, потому что христиане неохотно держат слово, данное иудею, из-за их убитого бога. У торговца его купили купцы-корабельщики, а от них он попал к ютам, и на его беду посажен на весла в субботу. Теперь он, конечно, ненавидит этих ютов великой ненавистью; но малой она кажется против той, что питает он к христианину, обманувшему его. Это господин очень богат и живет в дне пути от моря; и он говорит, что охотно покажет нам туда дорогу, чтобы мы отняли у этого господина все, чем тот владеет, и сожгли его дом и выкололи ему глаза и отпустили его нагим на все четыре стороны. Он говорит, что богатства хватит на всех нас.

Все решили, что это лучшая новость из всех, какие им приходилось слышать в последнее время; и Саламан, сидевший подле Берсе в течение всего рассказа и внимательно следивший за тем, чтобы все его поняли, с криком вскочил с места, всем видом выражая свою радость, и простерся ниц перед Кроком и засунул клок бороды себе в рот и принялся жевать его; а потом обхватил ногу Крока и поставил себе на затылок, все время горячо говоря что-то, чего никто понять не мог. Немного успокоившись, иудей принялся подбирать известные ему слова и сказал, что хотел бы верно служить Кроку и его людям, покуда те не получат свои сокровища, а он не исполнит свою месть; но хотел бы получить клятвенное обещание, что ему самому позволят выколоть глаза тому господину. Крок и Берсе нашли его желание разумным.

На всех трех кораблях только о том и толковали, и расположение духа у всех было наилучшее; говорили, что чужестранцу самому, видно, выпала невеликая удача, если судить по тому, что он пережил, но зато куда больше счастья принес он им, а по мнению Токе, никогда не попадалось ему лучшего улова. Они были ласковы с иудеем, собрали ему кое-какой одежды и угостили пивом, хотя и самим уже оставалось не слишком много. Страна, куда он их вел, называлась Леон, и было примерно известно, где та находится: по правую руку между землями франков и владениями кордовского халифа; примерно в пяти днях парусного пути от полуострова Бретань, который уже виднелся впереди. Они вновь принесли жертву морским богам и, поймав в парусе свежий ветер, взяли курс в открытое море.

Глава 4

О том, как люди Крока прибыли во владения Рамироса и посетили стоящее место

Уже на старости лет, рассказывая о своей судьбе, Орм говорил, что ему не приходится особо жаловаться на свою жизнь у Крока, хоть и попал он в то плаванье не по своей воле. Боль от удара по голове прошла очень скоро; а со спутниками он вскоре настолько сошелся, что все и думать забыли о том, что он пленник. Они вспоминали с удовольствием его отменную баранину, да и сам Орм всем пришелся по душе. Он помнил стихи разных скальдов не хуже Берсе, а от матери перенял уменье произносить их, как скальд, а еще он был мастер правдоподобно рассказывать выдуманные истории, хоть и признавал, что в этом искусстве Токе его превосходит. Потому в нем ценили доброго, надежного и умелого товарища, с каким приятно проводить время долгими днями при попутном ветре, когда в веслах не было нужды.

Иные на борту сетовали, что из Бретани Крок ушел в море, даже не попытавшись раздобыть свежины [9]; потому что пища, бывшая на борту, уже отдавала тухлятиной. Солонина прогоркла, вяленая треска заплесневела, мука слежалась, сухари зачерствели, а вода протухла; но Крок и более опытные его люди полагали, что это отменная пища, на какую негоже жаловаться мореходу. Орм съедал свою порцию с охотой, но при этом рассказывал о разных вкусных вещах, какие едал дома. Берсе сказал, что ему видится высшая мудрость, когда на море здоровым и вкусным кажется то, что на суше, дома, не годится ни рабам, ни собакам, а разве что свиньям; не будь так предустановлено, долгие морские путешествия были бы слишком тяжелыми.

Токе сказал, что, по его мнению, самое тяжелое — это что пиво кончилось. Он не привереда, и уверен, что сможет съесть все, что угодно, даже собственные башмаки из тюленьей кожи, но только если к ним будет доброе пиво. Для него, сказал он, никак невозможно представить себе жизнь без пива — ни на море, ни на суше; и он донимал иудея многочисленными вопросами касательно пива в той стране, куда они держали путь, но внятного ответа не получил. Он рассказывал о больших пирах и попойках, на которых бывал, и жалел, что не выпил тогда еще больше.

На другую ночь крепким ветром их отнесло в открытое море, но, к счастью, небо оставалось чистым, ведь править теперь приходилось по звездам. Кроку было боязно выходить в бескрайнее море; но бывалые моряки говорили, что если идти курсом на юг, земля всегда должна оставаться по левую руку, до самого Ньорвасунда, где парусная дорога поворачивает к Риму, лежащему посредине земли. Тем, кто плавает из Норвегии В Исландию, говорил Берсе, приходится труднее; потому что если миновать Исландию, то другой земли уже не увидишь, только пустое море без края.

Иудей разбирался в звездах и сказал, что сумеет найти верный курс; но мало чем мог помочь, потому что его звезды носили неведомые имена, а сам он страдал от качки, как и Орм. Вдвоем они перевешивались через планшир, несчастные и убежденные, что тут им и конец. Иудей много кричал на своем наречии, когда его не рвало, и Орм уговаривал его молчать, пусть ему и худо; но тот отвечал, что кричит своему богу, который в этом штормовом ветре. Орм ухватил его за шиворот и сказал, что как ему, Орму, ни худо, но сил у него хватит, чтобы выкинуть Саламана за борт, если тот еще раз крикнет, потому что на его взгляд ветра и так достаточно и не стоит призывать этого бога еще ближе.

Саламан замолчал, а наутро буря улеглась и обоим стало легче. Иудей был зелен лицом, но дружелюбно улыбнулся Орму, словно не питая к нему злобы, и указал рукой в сторону восходящего над морем солнца. Путаясь в известных ему немногих словах, он сказал, что это алые крылья утра у края моря и что бог его там. Орм отвечал, что ему сдается, что хорошо бы бог и остался подальше.

Утром вдалеке показались горы. Они подошли к берегу и не без труда нашли защищенную от ветра бухту; иудей сказал, что эти места ему незнакомы. Они вышли на берег и тут же вступили в бой с местными обитателями, плотно населявшими побережье; те вскоре обратились в бегство, и люди Крока обшарили их лачуги и вернулись с козами и прочей пищей и с двумя пленниками. Разожгли костры; все радовались, что ступили на твердую землю и скоро вновь отведают свежего жаркого. Токе изо всех сил искал пиво, но нашел только несколько мехов с вином, до того терпким и кислым, что, по его словам, кишки сводило. Поэтому он не смог выпить его один и остатки отдал, а потом весь вечер сидел в одиночестве и пел что-то грустное, роняя слезы в бороду. Берсе сказал, чтобы Токе не трогали, ибо он опасный, когда допьется до слез.

Саламан переговорил с пленниками и сказал, что это земли кастильского графа и что место, куда он ведет их, лежит дальше к западу. Крок сказал, что придется ждать, пока ветер переменится, а покуда можно было бы отдохнуть тут и отъесться; но это может оказаться затруднительным, заметил он, если на них нападут сильные отряды, в то время когда ветер дует с моря, или же неприятельские суда запрут их кораблями в бухте, где они встали на якорь. Саламан тогда объяснил, как мог, что подобная опасность невелика; потому что у графа Кастилии едва ли найдется хоть один корабль, а чтобы собрать силы, способные нанести им ущерб, ему понадобится время. Прежде, говорил он, граф Кастильский был очень могущественным; но теперь его сильно утеснил халиф, приходится платить ему дань; ведь помимо императора Отгона в Германии и базилевса Василия в Константинополе, нет в мире владыки, равного в могуществе халифу Кордовы. На это все рассмеялись, мол, иудей говорит в меру своего разумения, но не похоже, чтобы он много смыслил в таких вещах. Или он не слышал о короле Харальде Датском? Или не знает, что конунг Харальд — могущественнее их всех?

Орм был все еще слаб после морской болезни и не слишком хотел есть и решил, что всерьез заболел, поскольку вообще часто беспокоился о собственном здоровье. Он вскоре уснул у огня и спал крепко; но прямо среди ночи, когда в лагере все было тихо, пришел Токе и разбудил его. Он плакал, говоря, что Орм у него единственный друг и что теперь он споет песенку, которая только что пришла ему на ум; в ней рассказывается о двух медвежатах, говорил он, и научился он ей еще ребенком от матери, а песня эта самая красивая, какую он знает. Потом уселся возле Орма, утер слезы и начал петь. У Орма была такая особенность: ему очень трудно было держаться приветливо с тем, кто разбудил его посреди сна; но он ничего не сказал, а повернулся на другой бок и снова уснул.

Токе вспомнил из своей песенки немного и снова загрустил; он сказал, что просидел весь вечер один и никто к нему даже не подошел. А что Орм и не глянул на него в час печали, это ему больнее всего; потому что он всегда считал Орма своим другом, с самого первого мига, но теперь понимает, что Орм жулик и подлец, как и все в Сконе; а коли такие щенки не умеют себя вести, им полагается хорошая трепка.

С такими словами он поднялся в поисках палки; тут и Орм вполне проснулся и сел. Увидев это, Токе прицелился, чтобы дать ему пинка, но в тот же миг Орм выхватил головню из костра и швырнул тому в лицо. Уже занесший ногу для удара, Токе отшатнулся и упал на спину, но быстро поднялся, весь белый и вне себя. Орм тоже поспешно вскочил на ноги. Ясен был лунный свет; но глаза Орма от ярости полыхали алым, когда он бросился на Токе, попытавшегося вытащить меч; свой собственный Орм отстегнул и теперь не успел схватить. Токе был велик и мощен, с широкой грудью и могучими ручищами; а Орм не вошел еще в полную силу, но был достаточно силен в сравнении с прочими. Он обхватил одной рукой Токе за шею, а другой стиснул правую ладонь, чтобы не дать ему вынуть меч; но Токе крепко вцепился в его платье и, выпрямившись, швырнул Орма через плечо. Но Орм не ослабил своей хватки, хотя и почувствовал, что вот-вот сломает себе шею; он круто развернулся и, уперев колено в спину Токе, дернул его и повалил на себя. Потом, собрав все силы, вывернулся, так что Токе оказался под ним, лицом к земле. Теперь уже многие проснулись; примчался Берсе с веревкой, говоря, что подобного и следовало ожидать, раз Токе принял так много. Того уже крепко связали по рукам и ногам, несмотря на отчаянное сопротивление. И вскоре он утихомирился и крикнул Орму, что вспомнил конец той песенки; и запел, но Берсе вылил на него воды, и тот уснул.

Проснувшись на следующее утро, он принялся причитать, что связан и ничего не может вспомнить; услыхав, что произошло, исполнился раскаяния и угрызения совести, что плохо поступил с Ормом, говоря, что это его несчастье — досаждать всем, когда выпьет; потому что пиво поистине делает его другим человеком, стало быть, и вино тоже. Он пожелал знать, не питает ли Орм к нему ненависти из-за случившегося. Орм отвечал, что ненависти не питает и что не отказывается от небольших потасовок и в дальнейшем, когда Токе придет в себя; но одно он, Токе, должен пообещать, а именно перестать петь; ибо песня козодоя или старой вороны на крыше хлева много лучше его колыбельных. На что Токе расхохотался и пообещал, что постарается в этом отношении исправиться; поскольку вообще-то человек он добродушный, когда бы пиво и вино не подменяли его.

Все решили, что Орм при его молодости показал себя против ожидания хорошо в этом деле, потому что у большинства подвернувшихся Токе под руку, когда у него уже дошло до слез, оставались потом от этого тяжелые памятки; оттого Орм сильно вырос и в своих глазах и в общем мнении. После этого его и стали звать Рыжим Ормом, иначе Красным Змеем [10], не только из-за его рыжих волос, но и потому, что показал он себя человеком, способным ответить на резкость и которого без нужды не стоит раздражать.

Спустя несколько дней задул попутный ветер, и корабли вышли в море. Они держались подальше от берега, чтобы избежать опасных течений, и направлялись на запад вдоль владений Рамироса и наконец обогнули крайний западный мыс. Теперь они пошли на юг, вдоль отвесного, изрезанного берега, и дальше вперед через шхеры наподобие тех, что у них в Блекинге, покуда не достигли устья реки, которое и высматривал иудей. Они вошли в него с приливом и поднялись вверх по течению на веслах, покуда пороги не преградили им путь. Они высадились на берег и держали совет, и велели Саламану рассказать, какой им остается путь. Тот сказал, что здоровым и сильным людям отсюда меньше дня пути до того человека, которому он хочет отомстить — одному из маркграфов короля Рамироса, по имени Ордано — величайшего разбойника и злодея, сказал он, во всем христианском мире.

Крок и Берсе дотошно выспрашивали его о самой крепости, ее силе и местоположении и сколько там у маркграфа человек. Она стоит, отвечал Саламан, в таком крутом и скалистом месте, что войско халифа, состоящее в основном из конницы, никогда к нему не подходило и близко. Потому-то она — надежное прибежище для разбойника и заключает в себе большие богатства. Крепость выстроена из дубовых бревен и защищена земляным валом и частоколом, и стражи там до двухсот человек. Но поскольку стоит она в таком укромном месте, вряд ли, как кажется Саламану, дозор там особенно силен; стражники наверняка отправились за добычей на юг.

Крок объявил, что стража беспокоит его куда меньше, чем вал и частокол, которые могут их задержать. Кое-кто из людей сказал, что проще всего поджечь частокол; на это Берсе заметил, что если все охватит пламенем, то богатство крепости принесет им мало радости. В конце концов договорились положиться на удачу и все решить ближе к делу; сорок человек останутся у кораблей, а остальные двинуться в путь, когда спадет жара. Жребий определил, кому оставаться, поскольку всем хотелось быть поближе к долгожданным богатствам.

Осмотрев свое оружие, они затем проспали в дубовой роще самые жаркие часы; потом немного подкрепились и с наступлением вечера отряд выступил в путь; всего было сто тридцать шесть человек. Крок шел первым, вместе с иудеем и Берсе, а следом друг за другом шли остальные; у кого была кольчуга, у кого бахтерец, у большинства — меч и копье, но кое у кого — секира, и у каждого — шлем и щит. Орм шел вместе с Токе, говорившим, что неплохо размять ноги после такого долгого сидения на корабельной скамье.

Они шли сквозь дикий край, где не видно было ни человека; это порубежье между Андалусией и христианами уже с давних пор было пустынно. Они продвигались северным берегом реки, переходя вброд многочисленные ручьи; мрак сгущался, и они остановились для отдыха в ожидании восхода луны. После чего повернули на север, вверх по долине, и скоро выбрались на открытое пространство. Саламан и в самом деле оказался хорошим вожатым, и еще до рассвета они пробрались в окрестности крепости. Там они затаились в колючем кустарнике и немного передохнули, пытаясь высмотреть что было возможно в бледном свете луны. Они несколько пали духом при виде палисада из мощных стволов в два человеческих роста; а ворота, недавно построенные, казались на вид очень прочными.

Крок сказал, что, верно, нелегко будет подпалить такие дрова, а без помощи огня брать такую крепость ему бы очень не хотелось; но похоже, другого выхода нет: придется притащить хвороста, сложить под палисадом, поджечь и надеяться, что сгорит не все. Он спросил, не может ли Берсе предложить чего-нибудь получше; но Берсе замотал головой и вздохнул, сказав, что ничего лучше ему в голову не приходит, хотя и затея с огнем ему тоже не очень нравится. Саламан сказал, что тоже не знает лучшего средства, но будет рад увидеть, как сгорит тот вероломный, хоть сам он и надеялся на лучшую месть.

Токе подполз к Кроку и Берсе и спросил, чего они ждут: у него горло пересохло, и чем раньше они начнут штурм, тем быстрее найдут что-нибудь выпить. Крок сказал, что трудность только в том, чтобы войти внутрь. Токе сказал, что будь у него пять копий, он бы, как ему кажется, сумел доказать, что покуда годится на большее, нежели сидеть на веслах и пить пиво. Они пожелали узнать, что он задумал; но тот отвечал только, что рассчитывает проложить для них дорогу в крепость, если все получится как надо, и что владельцы копий пусть будут готовы к тому, что древки потом придется делать новые. Берсе, давно знавший его, сказал, чтобы копья ему дали. Так и сделали, и Токе отрубил большую часть древка, так что возле железного наконечника оставалась лишь рукоять не длиннее локтя. Сделав это, он сказал, что теперь готов; и они с Кроком осторожно поползли к валу, прячась среди камней и кустарников, а за ними — несколько отобранных им людей. Было слышно, как в крепости прокукарекали петухи, а в остальном все оставалось тихо и неподвижно.

Напротив ворот они вползли на вал. У самого частокола Токе выпрямился; в добром локте от земли он воткнул наконечник копья между двух бревен и вбил его поглубже и надавил на обрубок древка изо всех сил, чтобы оно держалось как можно надежнее. Чуть выше, в соседнюю щель между бревнами он протиснул другой наконечник; когда же, наконец, бесшумно укрепил оба, то влез на обе рукояти и вбил третий, повыше двух первых. Но надежно закрепить его было невозможно, во всяком случае стоя там, где он стоял, и не подымая шума; и Крок, увидевший теперь, в чем его план, знаком велел Токе спуститься и сказал, что без молотка теперь не обойтись; хотя бы даже и пришлось потревожить спящих в крепости. Поэтому он взял оставшиеся обрубки копий и встал вместо Токе на две уже крепко вбитые ступеньки; он вбил третью двумя ударами обуха своей секиры, потом таким же образом и четвертую, и пятую — каждая выше предыдущей и наискось. Потом он взошел по ним, проверяя, крепко ли те держатся, и добрался до самого верха частокола.

В тот же миг внутри крепости поднялся шум и крики; громко затрубили рога; но остальные последовали за Кроком и со всей возможной быстротой вскарабкались по лестнице Токе. Изнутри вдоль палисада шел помост для лучников; Крок и его спутники спрыгнули на помост и зарубили нескольких человек, спросонок выскочивших им навстречу с луками и копьями. Тогда полетели стрелы снизу, и некоторые попали в цель; но Крок с остальными помчались по помосту к воротам, дабы как можно скорее распахнуть их, чтобы мог войти весь отряд. Тут был тяжелый бой, поскольку сюда уже подоспело много защитников, и каждый миг подбегали все новые. Один из двадцати спутников Крока повис на гребне частокола со стрелой в глазу, в трех других стрелы уложили на помосте; но все спрыгнувшие наземь сбились вместе и с боевым кличем, с мечами и копьями ворвались в проход, ведущий к воротам, в котором было темно и тесно, потому что враг был у них теперь и спереди, и сзади.

Снаружи донесся ответный клич, оставшиеся там бросились к валу, поняв, что попытка удалась; многие принялись рубить ворота секирами, покуда другие карабкались по лестнице Токе и поспешали на подмогу в проход к воротам. Бой там шел беспорядочно, свои и чужие перемешались между собой; Крок секирой уложил нескольких, но сам получил палицей по темени от высокого человека с черной, заплетенной в косу бородой, на вид предводителя; шлем выдержал, но Крок пошатнулся и упал на колени. В толчее людей и щитов, где копьем делать было уже нечего и где ноги скользили в крови, Токе с Ормом и еще несколько человек пробились наконец к воротам и увидели, что засовы сбиты, а те из врагов, что не успели скрыться, разрублены мечом или секирой.

Тут на христиан напал большой страх, и они бежали, спасаясь от смерти. Саламан, бывший в числе тех, кто первым пробился через ворота, ринулся вперед, как одержимый, спотыкаясь об убитых, и, подобрав с земли меч, поднял его над головой и истошно закричал, чтобы все скорее поспешили в замок; и Крок, который все еще не мог держаться на ногах, оглушенный ударом, кричал то же, лежа у воротного прохода. Некоторые бросались в лачуги позади вала, чтобы утолить свою жажду или в поисках женщин; но большинство следом за убегающими мчалось к большому замку посреди крепости, где в воротах уже толпились беглецы. Преследователи ворвались туда одновременно с ними, чтобы не дать запереть ворота, и тут снова был бой и отступающим пришлось обороняться. Высокий воин с заплетенной бородой храбро сражался и уложил двоих, подступивших к нему, но был оттеснен в угол и сам упал от удара, тяжело раненый. Саламан, пробравшись к упавшему, схватил его за бороду, плевал ему в лицо и кричал; но не было похоже, чтобы тот много понял, только задрожал, заморгал глазами и умер.

Саламан разразился причитаниями, что не смог вполне отомстить и не сумел сразить врага собственноручно; а оставшиеся христиане, видя, что их предводитель пал, прекратили сопротивление. Иным из них оставили жизнь, поскольку они могли еще пригодиться; победителям же досталось немало пищи и питья, и вина, и пива. Потом принялись осматривать крепость в поисках добычи; и начались распри из-за женщин, попрятавшихся в укромных углах, потому что люди Крока долго были без женщин. Всю добычу складывали вместе — монеты, украшения, оружие, одежду, дорогие ткани, панцири, утварь, упряжь, серебряные блюда и прочее; и когда собрали, оказалось куда больше, чем рассчитывали; потому что тут, сказал Саламан, накоплено добычи за многие годы разбоя в Андалусии. Крок, теперь уже вставший на ноги и обмотавший голову тряпицей, смоченной в вине, радовался этому зрелищу, но опасался, что будет нелегко увезти все это на кораблях; но Берсе полагал, что все следует забрать с собой.

— Потому что никто, — сказал он, — не жалуется на тяжесть поклажи, когда это его собственная добыча.

Они наслаждались весь день, в большом довольстве от захваченного, а после спали; ночью же отправились назад к кораблям. Все пленные тащили тяжелую поклажу, да и самим победителям тоже было что нести. Несколько пленников-андалусцев оказались в подземельях крепости; они плакали от радости, что их освободили, но вид имели жалкий и не могли нести много. Они получили свободу и тоже последовали вместе со всеми, чтобы во главе с Саламаном продолжить путь на юг, в их родные края. Было захвачено несколько ослов, и Крок, усевшись на одного из них, ехал впереди поезда, волоча ноги по земле. Следом вели других, груженых провизией и пивом; бремя их быстро легчало, поскольку все то и дело останавливались освежиться.

Берсе пытался поторопить их. Он опасался преследования, потому что кое-кто из людей в крепости бежал и теперь уже мог успеть добраться далеко и позвать на помощь; но остальные спутники были веселы, полупьяны и не слишком обеспокоились его словами. Орм нес штуку шелка, бронзовое зеркало и большой стеклянный сосуд, причинявший ему немало хлопот; Токе тащил на плече большой деревянный ларец с красивыми накладками, полный множества вещиц, и вел девицу, пришедшуюся ему по вкусу, которую рассчитывал придержать для себя сколько сможет. Он очень смеялся и говорил Орму, что надеется, что она дочка маркграфа, а потом загрустил, подумав, что для нее может не хватить места на корабле. Он едва держался на ногах от выпитого; но девушка, казалось, уже принялась о нем заботиться и поддерживала его, когда он спотыкался. Она была высока ростом и очень молода; и Орм сказал, что редко ему случалось видеть таких красивых и что всякий бы желал себе такой же удачи в женщинах, как у Токе. Но Токе отвечал, что хоть они и добрые друзья, но поделить девицу с Ормом он не может, потому как уж очень она ему по нраву и хотелось бы сохранить ее для себя, если получится.

Они вернулись к кораблям, и велика была радость оставшихся там, когда они увидели богатую добычу; потому что ее полагалось делить между всеми. Саламан, получив немалую благодарность и много подарков, отправился дальше вместе с освобожденными пленниками; он старался побыстрее отойти как можно дальше от границы христианских земель. Токе, непрестанно пивший, заплакал, узнав, что Саламан уходит, и сказал, что теперь некому помочь ему переговорить с девицей. Но Орм и другие, к счастью, сумели его успокоить, не прибегая к силе; и он заснул возле девушки, которую накрепко привязал к себе, чтобы та не убежала и не была украдена другими, покуда он спит.

На другое утро начался дележ добычи, что было делом непростым. Всем полагалось равная доля; но Кроку, Берсе и кормщикам и еще некоторым — в три раза больше; и хотя наиболее рассудительные признали такой раздел справедливым, трудно было удовлетворить всех. Берсе сказал, что поскольку в большой мере взятием крепости они обязаны Токе, то пусть и ему достанется тройная доля; и все нашли это правильным. Но сам Токе сказал, что с него достанет и равной со всеми доли, если взамен ему позволят взять на борт девицу и держать ее при себе.

— Потому что я желал бы увезти ее домой, — сказал он, — хоть я и не уверен, что она графская дочка. Мы с ней уже хорошо поладили, а то ли еще будет, когда мы сможем понимать друг друга и она выучит наш язык.

Берсе сказал, что на такое преимущество Токе лучше не рассчитывать, а Крок добавил, что корабли настолько перегружены из-за добычи, что даже если вычесть одиннадцать погибших, девице вряд; ли найдется место на борту: скорее всего придется бросить даже часть добычи меньшей ценности.

Тут Токе выпрямился и посадил девушку себе на плечо и просил всех, чтобы поглядели только, до чего она пригожая и ладная.

— По-моему, она может стать желанной для многих, — сказал! он. — И ежели есть тут такие, кто ее очень сильно жаждет, то я буду с; ним немедля драться на чем ему угодно, хоть на секирах, хоть на мечах. Кто победит, получает девицу; а кто погибнет, облегчит корабль на больший вес, нежели ее собственный: и таким образом я все же смогу увезти ее с собой.

Девушка вцепилась одной рукой в бороду Токе и покраснела и взбрыкнула ногами и прикрыла другой ладонью глаза, но тут же отняла ладонь и казалась даже довольной, что все на нее уставились; и все решили, что предложение Токе хитро придумано. Но драться никто не пожелал, несмотря на всю красоту девицы, потому что Токе все любили и к тому же побаивались его силы и искусного владения оружием.

После того как все награбленное было поделено и погружено, решено было, что Токе с девушкой поплывут на корабле Крока, хоть тот и так сильно отяжелен; Токе заслужил эту награду тем, что совершил при взятии крепости. Теперь держали совет о том, как добираться домой; договорились идти обратным путем вдоль побережья, если их к тому вынудит погода, но лучше все же попытаться добраться до Ирландии, чтобы плыть домой в обход островов скоттов; потому что с таким грузом рискованно пробираться тесным фарватером, где только и жди встреч.

Потом они поели и выпили сколько могли, потому что еды и питься было теперь вдоволь и кое-что даже пришлось оставить; и все шутили и радовались и рассказывали друг дружке, что они купят, когда вернутся. Потом отчалили и пошли на веслах вниз по реке. Крок уже несколько оправился после удара; но хёвдинги двух других судов пали у крепости, и Берсе принял командование своим кораблем. Токе и Орм сидели на веслах на корабле Крока, как и прежде, и было им легко, поскольку шли по течению; Токе все поглядывал на девицу, по большей части сидевшую у его ног, и следил, чтобы никто не приближался к ней без надобности.

Глава 5

О том, как Кракова удача дважды переменилась, а Орм сделался левшой

Они спустились по реке с отливом и принесли мех вина и котел мяса в жертву за счастливое возвращение; потом взялись за весла, поставили парус и, поймав слабый ветер, двинулись вдоль длинного залива. Тяжело груженые корабли глубоко сидели в воде и продвигались вперед медленно; Крок сказал, что теперь, верно, придется грести так, чтобы руки помнили, до самых родных берегов. Эти слова вспоминал Орм на старости лет, были самые несчастливые из всех какие ему приходилось слышать; потому что они порушили Крокову удачу, благоволившую к ним всю поездку; словно кто-то из богов услыхал их и сделал так, что они сбылись.

Семь кораблей показалось с юга, из-за мыса, они шли на север, но завернули в залив, завидев корабли Крока, и стали поспешно приближаться на веслах. То были совсем не такие судна, какие люди Крока видели до сих пор: длинные и легкие на ходу. На них было полно вооруженных людей с черными бородами и с платками и подвесками на шлемах; а гребцы на веслах, по двое на каждом, были наги, и черные тела их блестели. Корабли правили прямо навстречу под пронзительные крики и резкий грохот маленьких барабанов.

Кроковы драккары выстроились борт к борту, прижимаясь к берегу, чтобы не оказаться в окружении. Но убирать паруса Крок не велел: если задует ветер, то они придутся кстати. Токе поспешил запрятать свою женщину между тюков с добычей и хорошенько прикрыл ее от стрел и копий. Орм помогал ему, а после оба встали у борта вместе с остальными. Орм был теперь хорошо вооружен; в крепости он раздобыл кольчугу, щит и отменный шлем. Один из спутников, стоящий рядом, спросил, не христиане ли то приближаются, чтобы отомстить; но Орм счел их скорее людьми халифа, поскольку у них не было креста ни на щитах, ни на знамени. Токе сказал, что славно вступать в битву, уже утолив жажду, потому что, похоже, придется жарко.

— А кто переживет эту битву, тому будет что рассказать; видно, люди это ражие [11] и их много больше, чем нас.

Чужаки подошли близко и пустили тучу стрел; они искусно гребли, окружая корабли и нападая со всех сторон, откуда возможно. Корабль, которым командовал Берсе, стоял ближе всех к берегу, так что к нему невозможно было подойти; но зато собственный корабль Крока стоял крайним справа и там завязался жестокий бой. Два судна противника встали бортами к его внешнему борту, одно впереди другого; они соединились между собой цепями с железными крючьями, и люди с ревом ринулись с дальнего корабля на ближний и оттуда на абордаж. Они нападали с большим перевесом, полные ярости, и хорошо управлялись с оружием; а Кроков драккар был сильно перегружен и чуть отстал от двух остальных, и третий корабль противника зашел к нему с другого борта и уже цеплялся крючьями. Тем временем в ходе боя корабль Берсе и третий, относимые течением из залива, были окружены четырьмя вражескими ладьями, так что на них тоже было чем заняться, пока Кроково судно билось с тремя. Поднялся ветер, и оба корабля Берсе стали удаляться под гром битвы на борту, оставляя за собой на воде кровавый след.

У людей на драккаре Крока немного было времени раздумывать о кораблях Берсе и что с ними будет, поскольку каждому хватало дела с врагами, нападавшими на них самих. Тех же так много шагнуло одновременно через планшир, что судно накренилось и едва не затонуло; и хотя многие из нападавших были убиты и попадали кто в воду, кто обратно на свой корабль, их покуда оставалось еще достаточно, и много еще наступало следом с обоих бортов. Крок бился отважно, и тем, кто с ним встречался, сказать уже было нечего; но вскоре и он увидел, что перевес противника слишком велик. Тогда он отбросил щит, перескочил через планшир, размахнулся секирой обеими руками и перерубил две цепи, удерживающие корабли рядом; но один из упавших врагов схватил его за ногу, и в тот же миг удар копья пришелся Кроку между лопаток, и он рухнул ничком на вражескую палубу, где на него накинулись и связали.

И пали многие из людей Крока, обороняясь из последних сил, и под конец все были истреблены, кроме нескольких, столпившихся в носовой части корабля; Токе и Орм были в их числе. Токе был ранен стрелой в бедро, но на ногах держался; у Орма же лоб был рассечен мечом, и он плохо видел, оттого что кровь заливала глаза. Оба очень устали. Меч Токе сломался от удара о навершье щита; он наклонился и обнаружил бочонок с пивом, который захватил в крепости и хранил на носу корабля. Отбросив обломок меча, он схватил бочонок обеими руками и поднял его над головой.

— Он сгодится еще кое на что, — сказал Токе и швырнул бочонок в ближайших врагов, так что двоих расплющило, а еще многих опрокинуло за борт.

И крикнув Орму и остальным, что больше им тут делать нечего, он прыгнул вниз головой в воду, чтобы попытаться добраться вплавь до берега. За ним попрыгали Орм и остальные, все, кто смог вырваться от врагов. В них полетели стрелы и копья, и несколько угодило в цель. Орм нырнул и поплыл. В старости он говаривал, что мало найдется вещей тяжелее, чем плыть в кольчуге, когда сам ты устал, а кольчуга мала. Скоро и Орм и Токе выбились из сил и уже было пошли ко дну; одно из вражеских судов подошло к ним, и им ничего не оставалось, кроме как дать себя вытащить из воды.

Чужаки победили и теперь плыли к берегу, чтобы осмотреть добычу и похоронить своих погибших. Они перебрались на захваченный корабль, побросали убитых в море и принялись рыться в его грузе; пленников свели на берег и посадили на землю со связанными руками и под надежной охраной; их всего было девятеро, и все раненые. Викинги ждали, что их убьют, и молча сидели, глядя на море; нигде не видно было ни драккаров Берсе, ни судов противника, исчезнувших с ними вместе.

Токе вздохнул и принялся бормотать себе под нос; потом он сказал:

Бросил я средь брани
бражну влагу, в жажде,
выпью скоро вволю
Одинова меда.

Орм лежал на спине, глядя в небо. Он сказал:

По мне так сидел бы я
в доме родимом,
пахту хлебал бы
и хлебом закусывал.

Крок был самым печальным, поскольку всю дорогу он считал себя удачником и героем, и вот у него на глазах его удача переломилась; он видел, как швыряют за борт павших, и сказал:

Морепахари
с пашни подвига
жнива не сжали —
безжалостна смерть.

Токе сказал, что это даже больше, чем он мог предположить — чтобы в одной компании оказалось сразу трое скальдов.

— И даже если окажется, — сказал он Орму и Кроку, — что вы оба не так охочи складывать строки, как я, остается утешенье и вам — что скальды пьют из самого большого рога на пиру у богов.

Тут послышался крик, и на Кроковом корабле поднялся шум, потому что победители нашли убежище девицы. Они сошли с ней на берег и, похоже, принялись сердиться из-за того, кому она достанется, потому что много народу собралось вокруг нее, и все хрипло каркали, задирая черные бороды. Токе сказал:

— Вот воронье дерется из-за куропатки, когда у ястреба подбито крыло.

Девицу подвели к предводителю чужеземцев; это был мужчина дородный, с проседью в бороде и золотыми кольцами в ушах; на нем была красная мантия, а в руках он держал серебряный молот на длинной белой рукояти. Оглядев девицу, он погладил бороду; потом обратился к ней, и было видно, что они понимают друг друга. Девушке нашлось что рассказать, и несколько раз она указывала в сторону пленников; но на какой-то его вопрос, когда и он тоже указал на них, она в ответ развела руками и покачала головой. Предводитель кивнул; потом он приказал ей что-то, подчиняться чему она, казалось, имела малую охоту, потому что простерла руки к небу и закричала; но когда он суровым голосом снова заговорил с ней, она покорилась, разделась и предстала перед ними обнаженной. Все вокруг вздыхали и теребили бороды, и потрясенные, что-то бормотали, потому что она была очень красива, с головы до пят. Предводитель велел ей повернуться спиной и внимательно осмотрел ее; он коснулся ее волос, длинных и каштановых, и пощупал ее кожу; потом выпрямился и прижал свой перстень с печатью, который носил на указательном пальце, к ее животу, груди и губам; и сказав нечто своим людям, снял с себя алую мантию и набросил девушке на плечи. Услыхав его слова, все приложили ладонь ко лбу, почтительно бормоча, и склонились в поклоне. Девица снова оделась, но осталась в мантии; ей подали еду и питье, и все глядели на нее с благоговением.

Пленные молча сидели и смотрели; и когда уже дошло до того, что девице отдали мантию и предложили еду и питье, Орм сказал, что у нее, похоже, самая большая удача из всех, кто плыл на Кроковом корабле. Токе согласился с ним, сказав, что тяжко ему впервые увидеть ее во всей красе теперь, когда она уже во власти другого; ибо время оказалось слишком коротко, а спешка чересчур велика; теперь ему плакать хочется оттого, что никогда уже не расколоть ему череп этому сивобородому толстопузу, который ее щупал.

— На одно я надеюсь, — добавил он, — что старикашка получит от нее слабое удовольствие; потому что я сразу же понял, какая она благородная и разумная, хоть мы и не могли говорить друг с другом; потому она наверняка сама сообразит воткнуть нож в тушу этого старого козла.

Крок сидел безмолвный, удрученный своей судьбой, повернувшись к морю, и не замечал ничего творившегося на берегу; вдруг он вскрикнул, и чужеземцы мигом всполошились, потому что четыре ладьи вошли в залив; то были корабли, напавшие на Берсе. Шли они медленно, и вскоре стало видно, что один из них глубоко сидит в воде и поврежден; один планшир глубоко вдавлен посредине, и много весел сломано.

Хотя пленники были опечалены собственным невезеньем, измучены ранами и терзаемы жаждой, они чуть не рассмеялись при виде этого судна. Они сразу поняли, что одному из кораблей Берсе удалось его протаранить, когда в открытом море поднялся сильный ветер, и что враги прекратили бой, когда у них осталось только три исправных судна, и пошли назад. Кое-кто даже предположил, что Берсе вернется и спасет их. Но Крок сказал:

— Он потерял много людей, ибо враги были уже у него на борту, так что обе руки были заняты, когда я видел его в последний раз. И ему легко было понять, что не многие из нас остались бы в живых, ведь он так и не увидел, чтобы наш корабль выходил из залива. Так что скорее он попытается добраться домой, с обоими кораблями или с одним, если народу не хватит на два. И если он доберется до дома хотя бы с одним, то повесть о походе Крока будет рассказана и останется жить в Листере. Но нас теперь непременно убьют, с досады, что два других наших корабля ушли.

Что до этого, то пророчество Крока не сбылось, потому что наконец им дали воды и пищи и осмотрели их раны. Тут они поняли, что станут рабами; кто-то счел эту участь лучшей, нежели смерть, но иные угомонились, есть ли что-либо хуже этого. Предводитель чужеземцев приказал рабам-гребцам сойти на берег и поговорить с пленными; те, казалось, были самых разных племен и перепробовали множество наречий; но никто из них не знал языка, какой бы поняли люди Крока. Чужеземцы задержались тут еще на два дня и починили поврежденный корабль.

На этом судне многие гребцы погибли, когда его протаранил драккар Берсе, и их место заняли пленники. К гребле они были привычны, и поначалу работа показалась им совсем не тяжелой, поскольку на одном весле сидело по два гребца. Но грести они должны были почти голыми, что поначалу казалось им великим срамом, и у каждого одна нога была прикована к цепи. Сперва они выделялись среди всех своей белой кожей, она лопалась у них на спинах от солнца, и каждый восход означал для них начало новой пытки. Но спустя некоторое время спины их задубели, и они забыли счет дням и не знали иного, кроме весел и сна, и голода, и жажды насыщения, и весел снова и снова. Наконец дошли они до того, что, измученные необычайно тяжким трудом, выучились засыпать на веслах, продолжая грести вместе с остальными и притом не выбиваясь из общего ритма и не попадая под бич надсмотрщика. Так они сделались вполне годными галерными рабами.

Они гребли в зной и в проливной дождь, порой в чудесную прохладу, но в холод никогда. Они были рабы халифа, но мало знали о том, куда гребут и чему служат. Они шли вдоль отвесных берегов и богатых долин и с тяжким трудом подымались по широким рекам с сильным течением; они видели по берегам мужчин, коричневых или черных, и порой поодаль женщинах в покрывалах; они прошли Ньорвасунд и достигли пределов, до которых простирается власть халифа, и видели богатые острова и прекрасные города, которые для них оставались безымянными. Они заходили в большие гавани, где их запирали в клеть для рабов, пока не приходила пора снова грести; они гребли что есть сил, преследуя чужие корабли, так что сердце готово было разорваться, и задыхаясь падали ничком при абордаже, видеть которого не могли.

Они не чувствовали ни печали, ни надежды и не взывали к богам; с них хватало человека с бичом, надзиравшего за гребцами. Они ненавидели его великой ненавистью, когда он стегал их; но еще больше — когда в разгар тяжелого их труда он расхаживал с большими ломтями хлеба, смоченного в кислом вине, и засовывал его им в рот; ибо это означало, что теперь им грести и грести без передышки столько, сколько они выдержат. Слов его они не понимали; но быстро научились понимать по звукам его голоса, сколькими ударами решил он оделить нерадивого; и отрадой было им придумывать ему мучительную смерть — как разорвут глотку или засекут плетьми, покуда кости не вылезут наружу из кровавого мяса.

Орм на старости лет говорил об этом времени, что тянулось оно долго, а рассказывалось коротко; ибо один день был как другой, как будто время остановилось. Но у него имелись все же признаки того, что время идет; признаком была борода. Он единственный сел на весла безбородым юнцом; но скоро борода его принялась расти, еще более рыжая, чем волосы, и скоро выросла такая длинная, что задевала весло, когда он наклонялся. Длиннее борода уже не стала, потому что от взмахов весла она секлась; и из всех способов стрижки, говаривал он, этот оказался наихудшим.

Другим признаком было то, что сила его прибывала. Он был силен, когда сел на весла, а грести привык еще у Крока на корабле; но труд раба тяжелее, чем труд свободного человека, и от долгого напряжения у него поначалу кружилась голова от усталости. Он видел, как у других разрывалось сердце и кровавая пена текла по бороде и как падали они навзничь на скамью и умирали в судорогах и их выкидывали за борт; но он знал, что выбирать приходится лишь между двумя вещами: грести, пока гребут другие, хотя бы ему пришлось грести до самой смерти, или получить бичом от надсмотрщика. Он говаривал, что всякий раз предпочитал первое, хотя избежать второго тоже особенно не удавалось; однажды, в самом начале, он попробовал бича и после понял, что случись это еще раз, он впадет в ярость, и тогда смерть его будет делом решенным.

Потому греб он как можно старательнее, даже когда голова кружилась и болели плечи и спина; но спустя какое-то время перестал замечать усталость. Его сила все прибывала, и уже приходилось быть осторожным, чтобы не рвануть слишком резко и не сломать весло, казавшееся в его руках не тяжелее щепки: за сломанное весло полагалось суровое наказание бичом. Все время своего рабства на халифовой галере он сидел по правому борту, и оттого произошло такое удивительное дело, что сел он на весла правшой, а встал левшой. И всю свою жизнь потом держал он и ложку, и меч в левой руке; только копье продолжал метать правой. И приобретенная им сила, большая, чем у прочих людей, осталась при нем и изрядная ее часть сохранилась даже в старости.

Но был и третий знак, кроме роста бороды и силы, говоривший о том, что время идет, покуда он трудится на веслах; постепенно Орм начал понимать язык чужеземцев, сперва то или иное слово, потом все больше и больше. Некоторые рабы были родом из дальних земель на юге и востоке и говорили на языке, похожем на собачий лай, которого никто, кроме них самих, не понимал; другие были пленники из христианских земель на севере и говорили между собой на своем наречии; но много было и андалусцев, прикованных к веслам за разбой или бунт, или же прогневавших своего халифа учениями о своем боге или пророке; эти говорили по-арабски, как и их хозяева. Даже надсмотрщик с бичом говорил на их языке; а поскольку всякому гребцу небесполезно понять, чего хочет этот человек, то он сделался для Орма хорошим учителем, хотя вовсе о том не заботился.

Это был тяжелый для понимания язык, и еще более тяжкий для произнесения, со звуками из глубины гортани, более всего похожими на карканье ворона и кваканье жабы; Орму и его товарищам казалось удивительным, что эти чужеземцы берут на себя труд издавать эти тяжелые звуки, вместо того чтобы говорить по-человечески, как у них на Севере. Но Орм показал себя самым способным к изучению этого языка; быть может, потому что он был младше всех, а может быть, оттого что всегда заучивал разные трудные слова, попадавшиеся у старых скальдов, даже когда не понимал их смысл.

Так и получилось, что Орм стал первым, кто начал понимать, что им говорят, и единственным, кто мог ответить хотя бы одним-двумя словами. Поэтому он стал вожаком и толмачом для своих собратьев, так что приказы передавались через него; и ему приходилось многое выяснять для остальных, худо-бедно задавая вопросы тем из гребцов, что говорили по-арабски и кое-что знали. Хотя он был младшим из норманнов и рабом, как и все, но благодаря этому ощущал себя хёвдингом, ибо ни Крок, ни Токе ничего не усвоили из этого чужого языка; и потому Орм всегда говорил, что после удачи, силы и владения оружием для человека, попавшего в чужую страну, нет ничего важнее умения учиться.

На корабле было около пятидесяти воинов; гребцов же было всего семьдесят два, на восемнадцати парах весел. Со скамьи на скамью перелетал шепот о том, как бы освободиться, пересилить воинов и добыть свободу; но кандалы были крепки, а надзор неусыпен, и стража выставлялась всякий раз, едва они бросали якорь; и даже во время боя с вражеским кораблем выделялось несколько воинов, чтобы следить за невольниками и убивать всякого, кто выкажет беспокойство. Когда их выводили на берег в какую-нибудь из халифовых военных гаваней и запирали в клеть для рабов вплоть до выхода их судна в море, то и тогда они оставались под строгим наблюдением, и им никогда не дозволялось собираться всем вместе; и по причине всего этого несчастным уже казалось, что ничего больше их в жизни не ждет, кроме гребли до самой смерти или покуда какой-нибудь чужой корабль не одолеет их галеру и не вернет им, быть может, свободу. Но кораблей у халифа было много, всегда больше, чем у противника, и надеяться на последнее особенно не приходилось. Тех, кто пытался перечить и противиться, засекали плетьми до смерти или живыми выбрасывали за борт; но порой, если это были сильные гребцы, их просто оскопляли и вновь сажали на весла; а поскольку рабов никогда не подпускали к женщинам, то это наказание у них считалось наихудшим.

Даже на старости лет, повествуя о своем рабстве на галере, Орм помнил, где кто сидел из его соплеменников и даже из числа остальных гребцов; он помнил, кто за каким веслом сидел, и кто из гребцов умер, и кто пришел им на смену, и кого секли больше других. Он говорил, что ему нетрудно упомнить все это, потому что в снах он часто переносится на тот корабль и видит перед собой напряженные спины с рубцами от бича, и слышит стоны, и всегда тут же приближающиеся шаги надсмотрщика. Крепкий тес нужен был для его кровати, чтобы она не ломалась, когда Орм упирался ногами в изножие, гребя во сне; и он говорил, что нет большего счастья, чем проснуться и понять, что это только сон.

Впереди, за три пары весел до Орма, слева по борту, как и он, сидел Крок, но теперь это был уже совсем другой человек. Было ясно, и Орму и остальным, что участь галерного раба для него даже тяжелее, чем для них, потому что этот человек привык приказывать и много лет полагался на свою удачу. Теперь он был молчалив и редко отвечал, даже когда к нему обращались сидевшие поблизости соплеменники; а так как он по своей большой силе мог грести с легкостью, то сидел постоянно как бы в полусне и, казалось, все время размышлял о чем-то ином. Случалось ему промедлить, и его весло ударяло не в такт с остальными; тогда на него сыпались удары надсмотрщика. Но никто не слыхал от него ни жалобы, ни произнесенных шепотом проклятий; он опять брался за весло и попадал в такт, но продолжал задумчиво глядеть вслед уходящему надсмотрщику, как следят за улетевшей осой, которой уже не поймать.

Товарищем Крока по веслу был человек по имени Гунне; он все жаловался, что ему достается много ударов заодно с Кроком, но мало что слышал в ответ на свое ворчанье. Но наконец однажды, когда надсмотрщик больно ударил их обоих, и причитания и злоба Гунне были особенно сильны, Крок глянул на него, будто впервые увидел, и сказал:

— Потерпи, Гунне, не долго тебе осталось терпеть от меня докуку. Я хёвдинг и не создан для такого, но мне покуда надо управиться еще с одним делом, если мне достанет для этого моей удачи.

Больше Крок ничего не сказал, и что за дело он надумал, Гунне так и не удалось из него вытянуть.

Прямо перед Ормом сидели два человека, по имени Халле и Эгмунд; они много толковали между собой о славных прошлых днях, о пище и пиве, и о девушках у них дома, и придумывали различные способы смерти для надсмотрщика, но как добраться до него, не знали. Сам Орм сидел на одном весле с темнокожим чужестранцем, которому за какое-то преступление отрезали язык; он проворно управлялся с веслом и плеть касалась его редко, но лучше бы Орму сидеть рядом с земляком или хотя бы с человеком, который может разговаривать. Худшим же, по мнению Орма, было то, что безъязыкий, который не мог разговаривать, мог зато кашлять, причем таким кашлем, страшнее которого Орму не приводилось слышать; лицо его делалось тогда серым, и он бился, как рыба на песке, и вид имел такой жалкий, что казалось, долго не протянет. Это заставляло Орма тревожиться за собственное здоровье. Ибо хоть жизнь гребца на галере не стоила в его глазах особенно дорого, но умирать от кашля ему тоже не хотелось, и он понял это, едва услышав перханье безъязыкого. Орм расстраивался от этих мыслей и хотел бы, чтобы Токе был поближе.

Токе сидел сзади через несколько весел, и переговариваться друзьям удавалось очень редко, когда их сводили на берег с корабля или вели назад на борт, потому что в доме для невольников их держали связанными по четверо в маленьких клетушках, в том же порядке, как они сидели на веслах. Токе не изменил своего нрава и всегда находил повод посмеяться; у него часто случались препирательства с напарником по веслу, человеком по имени Тюме, который, на взгляд Токе, недобирал своей доли работы, зато перебирал ее в еде; и он сочинял нид [12], то о Тюме, то о надсмотрщике, и распевал их вместо весельной песни, так чтобы Орм и прочие его слышали.

Но всего более был он озабочен поиском какого-нибудь способа освободиться; и когда он впервые смог переговорить с Ормом, то сказал, что у него уже почти готов хороший план: все, что ему нужно, это подходящая железка. Ею он надеется вскрыть одно из звеньев цепи; делать это надо темной ночью, когда корабль будет стоять в гавани и все, кроме стражи, уснут; тогда один за другим, потихоньку передавая друг другу железку, они сумеют освободиться. Когда же северяне будут свободны, надо будет в темноте передушить всю стражу, не подымая шума, и забрать оружие; а уж сойдя на берег, они найдут, чем заняться дальше.

Орм сказал, что план этот хорош, вот только бы его выполнить; и при удушении стражи, если против ожиданий до этого дойдет, он готов помочь. Но где раздобыть железку? И как им, нагим и под неусыпным надзором, сохранить ее на борту незамеченной? Токе вздохнул и сказал, что тут есть о чем подумать; но лучшего плана пока не предвидится, и надобно выжидать время и надеяться на счастливый случай.

Он переговорил и с Кроком и рассказал свой план ему; но Крок слушал рассеянно и в ответ произнес не много.

Некоторое время спустя галеру вытащили на берег верфи халифа, чтобы очистить и осмолить его дно; многие рабы, скованные по двое, тоже были приставлены к этой работе, и среди них северяне, знавшие толк в корабельном ремесле. Вокруг них стояли вооруженные стражники, и прохаживался надсмотрщик со своим бичом, следя за работами; двое стражников с луками и стрелами повсюду следовали за ним, для его охраны. Возле галеры грели в чане смолу, а неподалеку стояла бочка с водой для рабов.

Крок и Гунне стояли у бочки и пили, когда один из рабов проходил мимо, таща товарища, который споткнулся во время работы и повредил ногу, так что не мог на нее ступать; его посадили и дали пить, и надсмотрщик подошел посмотреть, в чем дело. Бедняга лежал на земле и причитал, а надсмотрщик, будучи недоверчивым, хлестанул его, чтобы посмотреть, сможет ли тот встать на ноги. Но раб остался лежать, и все вокруг не сводили с них глаз.

Крок стоял в нескольких шагах позади, по другую сторону бочки с водой; он придвинулся ближе, потянув за собой Гунне, и вдруг разом отрешился от своего безразличия. Когда он был уже достаточно близко и увидел, что длины цепи ему достаточно, то одним прыжком настиг надсмотрщика и, схватив его за пояс и за шиворот, поднял в воздух. Тот издал громкий крик, и стражник, стоявший ближе других, повернулся и вонзил свой меч в Крока. Но Крок, словно ничего не заметив, прошел еще несколько шагов и сунул надсмотрщика головой в кипящую смолу. Шатаясь, Крок не сводил глаз с того, что еще виднелось из чана; потом рассмеялся и сказал:

— Вот теперь моя удача исправилась!

После чего упал и умер; и у всех невольников, видевших это, родился великий крик радости оттого, что они видели такой конец надсмотрщика. Но люди Крока почувствовали еще и печаль, и потом долго говорилось между ними о подвиге Крока и последних его словах. Они сходились в том, что погиб он как хёвдинг, и надеялись, что надсмотрщик прожил в чане еще достаточно долго и успел прочувствовать смолу как следует.

Токе сложил вису в честь Крока:
Плоше плети вышло
плеточнику — глоткой
в Ран коней корыто
рухнул в жаркой кухне;
Кроку жребий крут был,
к рабу у арабов, —
в час вернуло счастье
честь, и месть свершил он.[13]

Когда они опять вышли в море, у них уже был новый надсмотрщик, но все, похоже, заметили, что этот кое-чему научился и был с бичом куда осторожнее.

Глава 6

Об иудее Соломине и владычице Субайде и о том, как Орм получил меч Синий Язык

Безъязыкий, что сидел на одном весле с Ормом, становился все слабее и под конец сделался мало к чему пригоден; и когда корабль стоял в одной из южных гаваней страны халифа, под названием Малага, его отвели на берег, а на его место решили посадить другого. Орму последнее время приходилось одному выполнять большую часть работы, и он весьма хотел бы знать, не достанется ли ему товарищ получше; тот появился на другое утро. Его волокли на корабль четверо воинов, которым стоило немалого труда затащить его на сходни, и уж очень скоро стало ясно, что язык у новичка имеется. Это был красивый молодой человек, безбородый, изящного сложения; но таких воплей и брани на галере прежде не слыхивали.

Его посадили к веслу и крепко держали, пока заковывали в кандалы; и в тот час несколько слез скатилось по его щекам, хотя казалось, что они скорее рождены яростью. Оба, и капитан, и надсмотрщик, пошли поглядеть на него; он тут же принялся осыпать их угрозами и оскорблениями, среди которых были и такие, каких Орму прежде слышать не доводилось; и все гребцы ждали, что его вот-вот накажут бичом. Но и капитан, и надсмотрщик лишь задумчиво поглаживали свои бороды и читали какое-то послание, принесенное воинами; они то кивали, то покачивали головами, и задумчиво переговаривались между собой, пока вновь прибывший кричал на них и называл сыновьями блудницы, свиноедами и любителями совокупляться с ослицами. Наконец, пригрозив новичку бичом и сказав, чтобы тот держался поспокойнее, надсмотрщик удалился вместе с капитаном; и тут незнакомец по-настоящему разрыдался, содрогаясь всем телом.

Орм нашел все это примечательным и решил, что вряд ли будет ему большая помощь от новенького, ежели того не будут сечь; но был все же рад получить говорящего напарника взамен безъязыкого. Поначалу тот не очень-то обращал на Орма внимание, несмотря на его дружеские речи, а что до гребли, то с ней и вовсе было худо; незнакомец никак не мог приноровиться к веслу и поначалу сильно сердился из-за еды, что им давали; хотя, на взгляд норманнов, еда была всегда хорошая, только ее сильно не хватало. Но Орм терпеливо сносил от него все это и греб за двоих и старался подбодрить новичка как мог и не раз спрашивал, кто он и как сюда угодил. Но тот глядел на него высокомерно и пожимал плечами; и в конце концов ответил, что не привык отвечать рабам, которые к тому же не умеют толком говорить. На что Орм ответствовал:

— За то, что ты сейчас говорил, я мог бы дать тебе по шее так, что ты бы почувствовал, но лучше нам сохранить мир и познакомиться. Рабы тут мы все, и ты такой же раб, как и я; тут на борту немало людей хорошего рода, и я в их числе. Ормом зовусь, я — сын хёвдинга. И понятно, что я не владею твоим языком, но ты еще меньше владеешь моим, из которого не знаешь вообще ни слова. Оттого мне сдается, что мы с тобой одинаково хороши; а если кто малость получше, то вряд ли это ты.

— Говоришь ты плохо, — отвечал новичок, — но кажешься мне разумным. Может быть, ты и вправду хорош для своего племени, но со мною тебе нечего и равняться; ибо по матери я происхожу из племени Пророка, да будет мир ему! И ты должен знать, что мой язык — это язык самого Аллаха, в то время как дьяволы выдумали все другие, противясь истинной вере. Поэтому мы вовсе не сходны с тобой. Халидом зовусь я, сыном Язида; мой отец занимал высокую должность у халифа, а мои богатства так велики, что занимаюсь я только своим дворцом и пирами, стихами и музыкой. Ясно, что теперь мне придется заниматься совсем иным, но продлится это недолго, да пожрут черви глаза того, кто меня сюда отправил. Мои песни пела вся Малага, и немного найдется ныне живущих стихотворцев, равных мне!

Орм сказал, что, видимо, в стране халифа со скальдами не худо, потому что он уже встречал одного раньше. Халид сказал, что их могло бы стать несчетное количество, потому что многие пробуют себя в этом деле; но настоящих скальдов у них мало.

Постепенно они подружились, хоть Халид был плохим гребцом и порой от него вообще не было проку, поскольку с непривычки у новичков всегда с ладоней клочьями слезала кожа. Вскоре он рассказал Орму, как угодил на галеру. Многое приходилось ему повторять по нескольку раз или объяснять другими словами, потому что понять его было трудно; но под конец Орм большую часть все-таки уяснил.

Халид сказал, что его несчастье произошло из-за прекраснейшей во всей Малаге девицы, дочери наместника халифа, чья красота была столь велика, что ни один поэт не мог бы выдумать ничего более прекрасного, и ее случилось однажды увидеть Халиду на празднике сбора урожая. С тех пор он полюбил ее больше всех женщин и слагал в ее честь песни, которые таяли во рту, словно мед; находясь на крыше поблизости от ее жилища, он сумел увидеть ее, когда она была одна у себя на крыше. Тогда он горячо приветил ее и простер к ней руки и умолил ее вновь откинуть покрывало. То был знак, что и она любит его; и ее великая красота повергла его в трепет.

Уверившись, что он девушке желанен, Халид поднес богатые дары ее служанке и через нее смог теперь передавать послания. Вскоре наместник отправился к халифу, чтобы дать ему отчет в своей службе, и девушка послала Халиду алый цветок. Тогда Халид переоделся старухой и с помощью прислужницы вошел к девушке и насладился любовью с ней несколько раз. Но однажды в городе ее брат набросился на него с мечом и в этой стычке был ранен, ибо Халид хорошо владел оружием. Тут наместник вернулся, Халида схватили и привели к нему.

В этом месте рассказа Халид потемнел от гнева; злобно сплюнув, он выкрикнул проклятия злобному наместнику, который к тому же был низкого происхождения. Потом продолжал:

— По закону ему не в чем было меня обвинить. Разумеется, я наслаждался любовью его дочери; но наградой ей были мои прекрасные песни; а что человек моего происхождения не может жениться на дочери низкорожденного бербера, мог понять даже ее отец. Его сына я ранил; но тот сам на меня напал, и лишь мое мягкосердечие сохранило ему жизнь. За это наместнику следовало быть мне благодарным, будь он справедливым человеком; но вместо того он послушался совета своей злобы, величайшей во всей Малаге, и вот что выдумал. Слушай, о язычник, и изумляйся!

Орм охотно слушал, хотя многие слова были ему незнакомы; и сидевшие на ближайших скамьях слушали тоже, потому что Халид рассказывал свою историю громким голосом.

— Он велел прочесть одни из моих лучших стихов и спросил меня, не я ли их сложил. И я отвечал, что любой в Малаге знает эти стихи и знает также, что сложил их я, ибо они сложены в честь Малаги, лучшие из всех, что когда-либо слагались. И были там такие строки:

Одно скажу: когда бы соку наших лоз
Отведал сам Пророк по окончанье лета,
То никогда, клянусь, в неведенье не внес
В святую книгу он на кровь лозы запрета.
Нет, с пьяной бородой и чашею в руке
Он славил бы вино в благих строках завета.

Произнеся это, Халид разразился рыданиями, сказав, что за эти-то стихи его и отправили на галеру. Ибо халиф, который есть защитник истинной веры и посланец Пророка на земле, определил, что всякого, кто оскорбит Пророка или исказит его учение, ждет строгая кара; озлобленный наместник понял, что лучше всего ему свести счеты под видом правосудия.

— Но я надеюсь, что все это продлится недолго; ибо моя родня могущественнее, чем его, и в милости у халифа, и потому близко мое освобождение. Оттого тут никто на корабле не смеет коснуться меня бичом; они знают, что нельзя безнаказанно подымать руку на того, кто в родстве с самим Пророком.

Орм спросил, когда жил Пророк, и Халид сказал, что было это больше чем триста пятьдесят лет тому назад. Орм сказал тогда, что этот Пророк и в самом деле, видно, был могущественный, если все еще в силах защитить своих родичей и до сих пор решает, что пить его народу. Ни один человек у них в Сконе не имел такой власти, даже сам конунг Ивар Широкие Объятия, который был самым могущественным человеком из всех, кто там жил.

— Хотя ясно, — добавил он, — что у нас никто не лезет в чужое питье, будь он хоть король, хоть нет.

С тех пор как Орм получил в товарищи Халида, он сильно продвинулся в арабском, потому что они все время разговаривали и им было что рассказать друг другу; и спустя какое-то время Халид пожелал узнать, где лежит страна Орма и как он попал сюда. Орм рассказал Халиду о походе Крока и как он сам попал на борт и о том, что случилось потом. Рассказал все, как мог, а после добавил:

— Многое из этого произошло из-за нашей встречи с тем иудеем Саламаном.

Должно быть, этому человеку сопутствует удача, ведь он освободился из плена; и покуда он был с нами, и у нас тоже все ладилось. Он говорил, будто он могущественный человек в вашем городе Толедо, там он серебряных дел мастер и величайший среди скальдов.

Халид сказал, что хорошо знает Саламана, ибо его серебряные изделия славятся повсюду; скальд он тоже хороший, но только для Толедо.

— И не так давно, — сказал Халид, — я слышал, как его стихи распевал бродячий певец с севера; в них он описал, как попался в лапы астурийского маркграфа и как тот его мучил, и как он потом освободился и привел диких разбойников к его крепости, как ее взяли, а маркграфа убили, и надели его голову на шест и оставили для ворон и унесли все его сокровища. Песнь вышла хорошая, в его стиле, хоть и без той сладости, что принята у лучших стихотворцев в Малаге.

— Он не скуп на подвиги, — сказал Орм. — Но если он мог совершить столько ради мести недругу, то наверняка сумеет что-нибудь сделать, чтобы отплатить за помощь друзьям. Мы освободили его из рабства и взяли ту крепость и совершили его месть; и если он правда могущественный человек у себя в стране, он мог бы сослужить нам, сидящим тут, ответную службу. Ибо иного способа освободиться я не знаю.

Халид сказал, что Саламан известен своими богатствами и что он в милости у халифа, хотя и не принадлежит к истинной вере. Тут Орм впервые ощутил надежду, но не открыл землякам то, что узнал от Халида. Кончилось тем, что Халид пообещал передать Саламану привет и весть о них, как только сам станет свободен.

Но поскольку дни шли, а ни о каком освобождении Халида слышно не было, тот все больше волновался и сильно гневался на своих бессердечных родственников; он также начал сочинять большую поэму о пагубности вина, которая, он надеялся, будет записана где-нибудь в гавани и дойдет до халифа, так что его праведные мысли на сей счет сделаются халифу известны; но когда он принялся воспевать воду с лимонным соком как вещь лучшую, нежели вино, дело перестало спориться. Но ни разу, когда в свой трудный час начинал он выкрикивать проклятия корабельным начальникам, его не коснулся бич; и это казалось Орму верным знаком того, что Халид тут долго не задержится.

Однажды утром в одной из восточных гаваней, куда корабль вместе с другими вернулся после тяжелой погони за морскими разбойниками из Африки, на борт вошли четыре человека, едва завидев которых, Халид обезумел от радости и даже не слышал, о чем его; спрашивал Орм. Один из них был писцом в высоком головном уборе и плаще до пят; он передал капитану какое-то послание, которое тот сперва приложил ко лбу, а потом стал благоговейно читать; другой человек был, видимо, родственником Халида, ибо едва того освободили от кандалов, оба кинулись друг другу в объятья принялись плакать и целоваться и говорить, перебивая друг друга. Двое других были прислужники, несшие одежду и корзину; они облачили Халида в дорогое одеяние и предложили ему еду. Орм окликнул товарища, чтобы напомнить о данном слове; но Халид уже выговаривал родственнику, что тот забыл взять с собой цирюльника, и ничего не слышал. Потом Халид сошел на берег, а капитан и все корабельщики почтительно проводили его; он надменно кивнул, словно никого не видя, и скрылся под руку со своим родственником.

Орма это весьма опечалило; ибо Халид был ему приятным собеседником, а теперь могло случиться так, что, став свободным, он сделается важным и не вспомнит о своем обещании. К Орму посадили другого человека, толстого купца, уличенного в подмене весов; он быстро уставал и не слишком годился для работы на галерах, и ему случалось отведать бича, и тогда он принимался причитать и смиренно бормотать себе под нос. Орму было от него мало радости, и это время на корабле показалось ему самым тягостным. Он надеялся на Халида и Саламана, но с каждым днем все меньше и меньше.

Но в Кадисе настал их счастливый день. Некий сановник взошел на борт с вооруженным отрядом, и все норманны были освобождены из оков; они получили одежду и обувь и были отведены на другой корабль, что направлялся против течения, но без кандалов и бича и со сменой; впервые за долгое время они могли сидеть все вместе и беспрепятственно разговаривать. Они пробыли в рабстве на галере два года и большую часть третьего; и Токе, который теперь все больше пел и смеялся, сказал, что хотя и не знает, что их ждет, но знает одно: теперь самое время напиться как следует. Но Орм отвечал, что не видит для этого причин; и худо будет, если дело дойдет до бесчинства, а такое случалось, если он припоминает, после утоления Токе своей жажды. Токе согласился подождать, но сказал, что ожидание будет тяжким. Все хотели знать, что же их ждет, и Орм рассказал тогда, что говорил с Халидом об иудее. Все похвалили иудея и самого Орма, который хоть и был самым младшим, но теперь был наречен их хёвдингом.

Орм спросил у сановника, что с ними собираются делать и знает ли он иудея Саламана; тот ответил, что ему велено доставить их всех в Кордову, а иудея он не знает.

Они приблизились к городу халифа, который простирался по обе стороны реки, со своими сбившимися в кучу домишками, с белыми дворцами, с пальмами и башнями. Норманны поразились его размерам и красоте, которой не могли себе и вообразить; а богатство города показалось им столь велико, что хватило бы на поживу всем мореходам Датской державы.

Пока викингов вели через город, они с любопытством разглядывали уличную толпу и жалели, что мало встречалось женщин и что немногих из них можно разглядеть, потому что все они закутаны в покрывала и кисею.

— Много же надо теперь, — сказал Токе, — чтобы ни одна из них не показалась мне красивой, когда бы с ней потолковать; потому что три года мы видели их и ни к одной не могли подойти близко.

— Если нам вернут свободу, — сказал Эгмунд, — мы сможем обзавестись женщинами и тут, как везде; ибо их мужчины, похоже, ничего против не имеют.

— Всякий мужчина в этой стране, — сказал Орм, — получает четырех жен, как только принимает Пророка и его веру. Но сделав это, он уже никогда не сможет пить вина.

— Это непростой выбор, — сказал Токе, — потому что пиво, на мой вкус, у них слабовато. Но может, мы просто не пробовали их лучших сортов. А четыре женщины — это как раз столько, сколько Мне надо.

Норманны пришли на большой двор, где было множество воинов и где они спали в ту ночь. Наутро пришел незнакомый человек отвел их в дом неподалеку; там о них как следует позаботились банщики и цирюльники, и их угощали прохладным питьем в маленьких изящных чашах. Потом они обнаружили мягкие одежды, которые не очень терли кожу: им, проводившим столько времени нагими, всякое платье казалось слишком шершавым для тела. Посмотрев друг на друга, они расхохотались, до того каждый из них переменился; и в немалом удивлении от всего этого прошли они в обеденную комнат где были встречены неким человеком. Они тут же узнали Саламана хотя теперь он выглядел совсем иначе, чем когда они его видели последний раз; теперь по всему было видно, что это богатый и могущественный человек.

Купец был ласков с ними, говорил, что этот дом все равно что их собственный, угощал яствами и питьем; но он позабыл большую часть того, что знал на северном наречии, и оттого один только Орм мог с ним разговаривать. Иудей сказал, что сделал для них все, что смог, как только узнал, в какой они беде; ибо некогда сослужили он ему величайшую службу, и теперь для него огромная радость отплатить за нее. Орм благодарил его как мог; но более всего они желали бы знать, сказал он, свободные ли они люди или по-прежнему рабы.

Саламан сказал, что рабами халифа они остаются и тут он ничего не мог поделать; но теперь они станут служить в дворцовой страже, состоящей из лучших пленных воинов и из рабов, купленных в чужих странах. Такую стражу, сказал он, кордовские халифы держали всегда, поскольку с нею им в собственном доме было спокойнее, чем с вооруженными подданными, которых друзья и родичи скорее могли склонить поднять руку на правителя, когда в стране случалось недовольство.

Но прежде чем они вступят в дворцовую стражу, сказал Саламан, они побудут какое-то время его гостями и отдохнут немного от своих трудов; и они провели у него пять дней, и так же хорошо, как герои в палатах Одина. Они ели множество лакомств и пили, когда хотели; для них играли музыканты, и вечерами их веселило вино, поскольку Саламану никакой пророк его не запрещал. Но Орм и остальные всякий раз не спускали глаз с Токе, чтобы тот не выпил слишком много, не заплакал и не стал опасным. Их хозяин предложил каждому из них на ночь молодую рабыню, и это порадовало их более всего. Они все славили его как великодушного человека и хёвдинга, так, как если бы и он тоже был северного рода; и Токе сказал, что редкий улов может сравниться с тем, когда он вытащил из моря этого благородного иудея. Утром они валялись допоздна на перинах, мягче которых не знали ничего; а за трапезой дружески препирались, чья рабыня лучше, и ни один не хотел меняться.

На третий вечер Саламан сказал Орму и Токе следовать за ним; ибо есть еще одно лицо, которое надлежит им благодарить за свое освобождение и которое сделало, возможно, даже более, чем он сам. Они прошли с ним много переулков; и Орм спросил, что, видимо, Халид, большой скальд из Малаги, прибыл в Кордову и что теперь они его встретят. Саламан сказал, что тот, с кем они встретятся, куда значительнее Халида.

— И разве что иноземец, — добавил он убежденно, — может поверить, будто этот Халид вправду большой скальд, хоть сам он и выдает себя за такого. Если счесть истинно больших скальдов, живущих в державе халифа, то всего их пятеро; и Халиду никогда не стать одним из нас, сколь бы усердно он не играл в рифмы. Но ты правильно делаешь, Орм, что хорошо о нем отзываешься; потому что без него я бы никогда не узнал о тебе и твоих людях; и потому, если ты встретишь его и он станет величать себя скальдом, не надо ему перечить.

Орм ответил, что у него достанет ума не спорить со скальдами насчет их величия; а Токе пожелал узнать, для чего его взяли с ними, ведь он не понимает, о чем говорят, а дома ему было очень даже хорошо. Саламан сказал, что нужно было, чтобы он пошел, ибо таков приказ.

Они вышли к окруженному оградой саду и маленькой калитке, открывшейся им навстречу; они вступили в сад и шли мимо прекрасных деревьев и пестрых трав и достигли площадки, где журчал искусно сделанный родник и чистая вода бежала среди цветов узкими извивающимися ручейками. Навстречу им приближались носилки, которые несли четверо рабов, а позади них шли две прислужницы, и двое чернокожих с саблями.

Саламан остановился, а за ним и Орм с Токе; носилки опустились на землю, и прислужницы поспешно подбежали и почтительно встали рядом, когда из них вышла женщина, закутанная в покрывало.

Саламан трижды низко поклонился ей, прикладывая ладони ко лбу, и Орм и Токе поняли, что она, должно быть, королевского рода; но остались стоять, потому что гнуть спину перед женщиной норманну не годится.

Она благосклонно кивнула Саламану и, поглядев на Орма и Токе, пробормотала что-то сквозь прозрачную накидку, и глаза у нее были ласковые. Саламан снова склонился перед нею и сказал:

— Воины Севера, благодарите Ее Высочество Субайду: это ее власть освободила вас.

Тогда Орм сказал ей:

— Если ты помогла нашему освобождению, мы должны принести тебе величайшую благодарность. Но мы не знаем, кто ты и почему оказала нам такую милость.

— И все-таки мы уже встречались, — сказала она, — быть может, вы оба еще не успели меня забыть.

Затем она подняла накидку, и иудей вновь поклонился. Токе схватил себя за бороду и сказал Орму:

— Это же моя девушка из крепости, только еще прекраснее, чем была. У нее, видно, большая удача, если она с тех пор ухитрилась стать королевой. И приятно узнать, что она рада меня снова видеть.

Она глянула на Токе и сказала:

— Отчего ты разговариваешь со своим другом, а не со мной? Орм ответил, что Токе не знает арабского языка, но что узнал ее и считает, что красота ее стала еще больше с тех пор, как он видел ее в последний раз.

— И мы оба рады, — сказал Орм, — что ты обрела удачу и власть; ибо ты кажешься нам достойной и того, и другого.

Она посмотрела на Орма, улыбнулась и сказала:

— Но ведь ты, рыжий человек, сумел выучить этот язык, как и я. Кто же из нас лучший воин, ты или твой друг, что был моим господином?

— Мы оба считаемся неплохими, — отвечал Орм, — но я молод и не успел испытать столько; а он завоевал большую славу, еще когда мы брали ту крепость, где была ты. Поэтому я думаю, что он все же лучший из нас двоих, хоть он сам и не может сказать это тебе на твоем наречии. Но лучше нас обоих был Крок, наш хёвдинг; теперь он мертв.

Она сказала, что помнит Крока и что хорошие хёвдинги редко живут долго. Орм рассказал, как тот погиб, и она кивнула, а затем сказала:

— Меня с вами связала судьба. Вы взяли твердыню моего отца и убили его и большую часть всех, кто там был, и это должно было бы стоить вам жизни. Но мой отец был человек жестокий, и более всего он был жесток к моей матери, а я ненавидела его и боялась, словно дьявола. То, что его убили хорошо, и я не печалилась ни о том, что попала к иноземцам, ни о том, что меня полюбил твой друг, хотя мне было жаль, что мы не смогли с ним разговаривать. Мне не очень нравился запах его бороды; но зато глаза у него были веселые, да и смех приветлив, и мне это нравилось; и он прикасался ко мне бережно, даже когда бывал пьян и охвачен желанием. Ни синяка не появилось у меня на теле, пока я была с ним, и он дал мне легкую ношу, когда мы шли к кораблю. Потому я бы тогда с радостью отправилась с ним в его страну. Скажи ему это.

Орм передал Токе все, что она сказала. Тот остался доволен и сказал:

— Вот теперь ты видишь, какая мне удача в женщинах. Но она лучше всех, передай ей это. Как думаешь, не хочет ли она сделать меня большим человеком у них в стране?

Орм сказал, что она ничего не говорила; а затем, передав ей похвалу Токе, попросил ее рассказать, что же с нею самой случилось с тех пор, как они расстались.

— Начальник кораблей привез меня сюда, в Кордову, — отвечала она. — И сам он ко мне не прикоснулся, хотя мне пришлось стоять нагой перед ним. Он решил, что я буду хорошим подарком его господину, визирю. Теперь я принадлежу Альмансуру, визирю халифа и могущественнейшему человеку в стране; а после того, как меня наставили в учении Пророка, он из невольницы сделал меня первой женой, поскольку счел мою красоту большей, чем у других. Хвала Аллаху за это! И таким образом мне стало хорошо благодаря вам; ибо если бы вы не пришли к крепости моего отца, я бы до сих пор сидела там, дрожа от страха перед отцом, и получила бы дурного мужа вопреки всей моей красоте. Вот почему я захотела помочь вам, всем, что в моих силах, когда Саламан, что сделал лучшие мои украшения, дал мне знать, что вы все еще живы.

— Троим мы обязаны теперь, — сказал Орм, — кто помогли нам покинуть скамью гребцов: тебе, Саламану и человеку из Малаги по имени Халид. Но теперь мы знаем, что у тебя самая большая власть, и потому более всех благодарим тебя. И нашей удачей было встретить вас троих, ибо иначе мы бы так и сидели на веслах, и ничего бы не ждали, кроме скорой смерти. Теперь мы с радостью пойдем на службу к твоему господину и поможем ему против его врагов. Но удивительно, что ты при всей своей власти смогла убедить его развязать нас; ведь мы, северные мореходы, считаемся тут врагами со времен сыновей Лодброка.

— Вы уже сослужили службу моему господину Альмансуру, забрав меня из крепости моего отца, так что я попала в его руки. К тому же у нас все знают, что мужчины из вашей страны — люди слова и славные воины. Ибо у халифа Абдеррахмана Великого, и у его отца, эмира Абдаллаха, было немало выходцев с Севера в дворцовой страже; они были также великие опустошители испанских берегов, но из тех немногие вернулись назад и кроме вас их в дворцовой страже теперь нет. А если вы будете верно служить господину Альмансуру, то и награда будет немалой; к тому же начальник дворцовой стражи выдаст вам каждому полное боевое снаряжение и доброе оружие. Но для вас есть у меня подарок.

Она позвала одного из рабов, и тот вынул из носилок два меча; ножны их были богато изукрашены, а пояса к ним отделаны тяжелыми серебряными накладками. Один она протянула Орму, другой Токе. Те приняли их с большой радостью, потому что до сих пор, покуда они ходили без оружия, им словно чего-то недоставало. Они обнажили мечи и тщательно осмотрели клинки и попробовали, удобно ли ложится в ладонь рукоять. Саламан взглянул на мечи и сказал:

— Их ковали в Толедо, там самые лучшие кузнецы, что по серебру, что по стали. Там их до сих пор делают прямыми, как во времена готских королей, покуда служители Пророка не явились в эту страну. И лучших мечей, чем эти, ныне уже не отковать никому.

Токе громко рассмеялся от удовольствия и что-то забормотал, а потом сказал:

Долго воина длани
древко весла держали;
сладко им ныне снова
с лезвием железным.

Орму не очень хотелось показать, что он слабее по части сочинения стихов; он задумался, а потом поднял перед собою меч и сказал:

Дар подымем прекрасной
девы рукою левой,
словно Тюр среди асов;
снова жало у Змея.

Субайда рассмеялась и сказала:

— Дать мужчине меч, все равно что дать женщине зеркало: ни на что другое они уже не глядят. Но это хорошо, что мои подарки вам по сердцу; пусть они принесут вам удачу!

Орм сказал ей:

— Теперь мы с Токе чувствуем себя хёвдингами; ибо таких добрых мечей, как эти, мы никогда не видывали. И если твой господин Альмансур такой же, как и ты, то служить ему стоит.

На том их встреча и окончилась; ибо Субайда сказала, что ей пора уже проститься с ними и что, быть может, они ее еще когда-нибудь увидят; потом она уселась в свои носилки, и их унесли.

Они с Саламаном возвратились домой, и всем было что сказать в похвалу Субайде и ее чудесным подаркам; Саламан же поведал, что знаком с нею больше года, потому что он много раз продавал ей украшения, и он сразу увидел, что это та самая девушка, которую Токе захватил в крепости злобного маркграфа, хотя ее красота с тех пор еще возросла. Токе сказал:

— Она красива и добра и хорошо помнит тех, кто был ей по душе; и тяжко мне было видеть ее теперь и знать, что она жена знатного человека. Но хорошо, что она не досталась тому толстопузому старику с серебряным молотком, что взял нас в плен; тогда бы мне было еще хуже. И я не стану особенно жаловаться; ведь у девушки, которую дал мне Саламан, нет изъяна.

Орм спросил тогда об Альмансуре, господине Субайды, и как вышло, что он самый могущественный человек в стране, когда таким должен был быть халиф; и Саламан объяснил, как такое получилось. Прежний кордовский халиф, Хакам Ученый, сын Абдеррахмана Великого, был могучим правителем, хотя и проводил большую часть времени за чтением книг и беседами с учеными людьми; по смерти он оставил грудного сына, по имени Хишам, а теперь он наш халиф. А управлять страной, покуда он мал, Хакам завещал своей любимой жене, матери младенца, вместе с лучшим из его придворных, а этим двоим власть до того пришлась по душе, что они заперли юного халифа во дворце и объявили, что он столь благочестив, что не может заниматься делами мирскими. А этот придворный, став правителем, одержал много побед над христианами на севере и оттого получил прозвание «Альмансур» — «богатый победами». Государыня, мать халифа, долгое время любила Альмансура более всех на свете; но она ему прискучила, потому что была старше его и порою спорила с ним из-за власти; и теперь она также заточена, как и ее сын халиф, а Альмансур единовластно правит страной от имени халифа. За то, что он сделал с халифом и его матерью, он многим ненавистен; но любим многими за свои победы над христианами; а своей дворцовой страже, набранной из чужестранцев, он всегда был милостивым господином, ибо полагается на нее как на верную защиту от всякого, кто питает к нему злобу и зависть. Оттого можно предполагать, что Орма и его людей ждет веселое время в палатах Альмансура в мирное время и что битв им тоже хватит; каждую весну Альмансур отправляется в поход с большим войском или против конунга Астурии и графа Кастильского, или против конунга Наварры и арагонских графов, на север, к самой границе франкских земель. У всех них он вызывает столь великий страх, что они часто сами предлагают ему дань, только бы он не приходил к ним.

— Но им нелегко от него откупиться, — продолжал Саламан. — И это происходит оттого, что он несчастливый человек. Он могуч и богат победами, и все его начинания удаются, но все знают, что его непрестанно терзает великий страх. Ибо он поднял руку на халифа, который есть тень Пророка, и похитил у него власть; и оттого боится гнева Аллаха и душа его не знает покоя. Каждый год пытается он умилостивить Аллаха очередными походами на христиан; поэтому он никогда не берет откупа у всех христианских владык одновременно, а только по очереди, чтобы было где порадеть с мечом в руке. Из всех воителей, рожденных в этой стране, он величайший; и он поклялся умереть на поле боя, лицом к многобожникам, верящим, будто сын Иосифа — это Бог. Он мало заботился о поэзии и музыке, и теперь не те времена для стихотворцев, что были при Хакаме Ученом; но в часы досуга его влечет к золотым и серебряным изделиям и самоцветам, и тут я не могу его судить. Этот свой дом в Кордове я выстроил, чтобы удобнее было вести с ним дела; и да процветает он и да будет ему всяческое благо, ибо для серебряных дел мастера он поистине добрый государь.

Все это и прочее поведал Саламан Орму, а Орм пересказал Токе и остальным; и все сошлись в том, что этот Альмансур, должно быть, сильный владыка. Но его страха перед Аллахом им было трудно понять, ведь у них на севере и не слыхали, чтобы кто-нибудь боялся богов.

Прежде чем им приспело время покинуть дом иудея, он дал им много добрых советов касательно разных вещей; Токе же посоветовал даже и не заикаться, что когда-то владел Субайдой.

— Потому что владыки любят видеть тех, кто владел их женщинами прежде них не более, чем все мы; и это отважный поступок с ее стороны — посметь встретиться с вами обоими, хотя, впрочем, были и надежные люди, проследившие, чтобы все прошло как надо. Но у Альмансура хорошее зрение и в таких делах, как и во всех прочих, и потому Токе надо быть поосторожнее.

Токе сказал, что тут нет никакой опасности; а чем он теперь озабочен больше, так это тем, как найти своему мечу хорошее имя. Потому что такой меч, как у него, несомненно скован не хуже, чем Грам у Сигурда или Мимминг у Дидрека, или меч Скофнунг у Хрольва Жердинки [14]; и оттого ему надобно имя не хуже. Но он никак не может выдумать такого, какое бы казалось ему достаточно хорошим. Орм же нарек свой Синим Языком.

Они покинули Саламана, не уставая благодарить его, и их проводили в палаты Альмансура к начальнику дворцовой стражи; они получили боевое снаряжение и начали службу во дворце. И Орм был хёвдингом над семью своими соплеменниками.

Глава 7

О том, как Орм служил у Альмансура и как потом отплыл с колоколом Святого Иакова

Орм поступил в дворцовую стражу в Кордове в год, считавшийся восьмым с начала владычества халифа Хишама; было это за три года до похода Буи Толстого и Вагна Окессона в Норвегию. А пробыл он на этой службе четыре года.

Стражники пользовались большим уважением и были одеты роскошнее всех остальных. Кольчуги их были легкими и тонкими, но выкованными прочнее и изящнее всех доспехов, виденных Ормом и его людьми прежде. Их шлемы сверкали серебром, а поверх доспехов они иногда носили алые плащи; щиты их были по краю украшены витиеватыми письменами. Те же письмена были вышиты на большом знамени Альмансура, что всегда несли перед ним в военном походе, и означали: нет победителя кроме Аллаха.

Когда Орм и его люди, приведенные начальником стражи, впервые предстали перед Альмансуром, то сильно удивились его наружности, потому что представляли его героем. А он был невзрачный человек, тощий и плешивый, с изжелта-зеленым лицом и тяжелыми веками; он сидел среди подушек на широком ложе и медлительно почесывал бороду, одновременно что-то быстро говоря двум писцам, сидящим перед ним на полу и записывающим его приказания. На столике возле ложа стоял медный ларец, рядом ваза с фруктами и большая плетеная клетка; в ней резвились маленькие обезьянки, бегая по кругу в колесе. Покуда писцы записывали последние его слова, он брал фрукты и просовывал их между прутьев клетки и глядел, как обезьянки дерутся из-за угощения и жадно тянут свои маленькие лапки; он не улыбался их шуткам, но устремлял на них печальный взор и снова просовывал им фруктов и принимался опять диктовать писцам.

Через некоторое время он отпустил писцов и приказал своему военачальнику приблизиться вместе с его людьми; он оторвал взгляд от клетки и посмотрел на норманнов. Глаза его были черны и печальны, но в самой глубине их, казалось, что-то горело и искрилось, так что трудно было дольше одного мгновения выдержать такой взгляд. Он рассмотрел их всех, одного за другим, и кивнул.

— Эти похожи на воинов, — сказал Альмансур своему военачальнику. — Понимают ли они наш язык?

Военачальник указал на Орма и сказал, что вот этот понимает по-арабски, а остальные очень мало или не понимают вообще, и что они почитают Орма своим вождем.

Альмансур сказал Орму:

— Как твое имя?

Орм назвался и объяснил, что его имя значит. Альмансур сказал:

— Кто твой король?

— Харальд сын Горма, — отвечал Орм. — Он повелитель всей Датской державы.

— Его имени я никогда прежде не слышал, — сказал Альмансур.

— Ты должен этому радоваться, господин, — отвечал Орм, — ибо куда доходят его корабли, там владыки бледнеют при звуках его имени.

Альмансур глянул на Орма, а после сказал:

— Мне сдается, ты скор на язык и, пожалуй, носишь свое имя недаром. А твой король — друг франков?

Орм улыбнулся и сказал:

— Он был им другом, когда ему было туго у себя в стране. Но когда удача с ним, он палит города и у франков, и у саксов. А удача у него немалая.

— Быть может, он и вправду хороший король, — сказал Альмансур. — А кто твой бог?

— Это вопрос потруднее, господин, — ответил Орм. — Мои боги — это боги моего народа, и считается, что они сильны, как и мы сами. Их много, но некоторые из них уже так стары, что никому до них нет дела, кроме скальдов. Тор — имя сильнейшего из них; он рыжий, как я, и его считают другом всех людей. А самого мудрого зовут Один: это бог воителей, и говорят, что благодаря ему у нас на Севере лучшие на свете воины. Но сделал ли кто-нибудь из них что-либо для меня самого, не знаю; знаю только, что я для них не много сделал. И мне сдается, до них от этой страны очень далеко.

— Слушай же и внимай, язычник, тому, что я скажу, — сказал Альмансур. — Нет бога кроме Аллаха. Не говори, будто богов много; и не говори, что их три; в судный день тебе зачтется, если ты такого не скажешь. Аллах един, Вечный, Милостивый; и Мухаммед — пророк его. Это истина, и в нее тебе следует верить. Когда я отправляюсь в поход на христиан, то лишь во имя Аллаха и Пророка; и худо будет, если человек из моего войска не окажет им почтения. Потому ты и твои люди с этого часа да не взывают к иному богу, кроме истинного.

Орм отвечал:

— Мы, воины Севера, не привыкли взывать к богам без надобности, потому что не хотим надоедать им. В этой стране мы не взывали еще ни разу ни к одному богу, с тех пор как принесли жертву морскому владыке за счастливое возвращение домой; да и в тот раз она не помогла, ибо сразу же после этого появились твои корабли и все мы оказались взяты в плен. Должно быть, наши боги имеют в этих местах малую власть; и потому, господин, я буду рад угодить тебе и приму твоего бога. А моих спутников, если пожелаешь, я спрошу, что они думают об этом деле.

Альмансур кивнул, и Орм сказал своим людям:

— Он говорит, мы должны принять его бога. У него такой один, звать его Аллах, и других богов он не любит. Мне сдается, что его бог силен в этой земле, а наши боги вдали от своей страны большой силы не имеют. Нам достанется больше почета, если в таком деле мы поступим, как велит здешний обычай, и было бы неразумно перечить тут воле Альмансура.

Все решили, что выбирать особо не приходится, потому что глупо было бы прогневать такого владыку, как Альмансур; и кончилось тем, что Орм снова повернулся к Альмансуру и сказал, что все они желают принять Аллаха и не взывать ни к кому другому.

Альмансур повелел тут же позвать двух священников и судью; перед ними Орму и его людям предстояло произнести священные слова служителей Мухаммеда, те, что Альмансур сказал Орму, — что нет бога кроме Аллаха и что Мухаммед его пророк. Всем, кроме Орма, было трудно выговорить эти слова, хотя им их старательно подсказывали.

Когда с этим покончили, Альмансур выглядел довольным и сказал своим священникам, что полагает, будто сослужил Аллаху хорошую службу, и те с ним согласились. Он опустил руку в медный ларец, стоявший на столике, достал золотые монеты и дал их каждому из людей по пятнадцати, а Орму вдвое больше. Они поблагодарили его, а затем военачальник увел их к месту постоя.

Токе сказал:

— Теперь мы отринули своих родных богов, и быть может, это справедливо в чужой стране, где правят иные боги; но если когда-нибудь я вернусь домой, то куда больше стану печься о них, а не об этом самом Аллахе. Но тут, мне сдается, он бог наилучший, раз уж мы получили золото по его милости. А уж как я стану хвалить его, когда он пошлет мне женщин!

Вскоре после этого Альмансур объявил поход на христиан и отправился на север вместе со своей дворцовой стражей и большим войском и три месяца кряду опустошал Наварру и арагонские графства; Орм и его люди захватили там и добычу, и женщин, и сделались очень довольны своей службой. С тех пор так и повелось, что они сопровождали Альмансура на поле боя каждую весну и осень, оставаясь в Кордове лишь в разгар летней жары да еще в то время, что южане именуют зимой. Они старались приноровиться к обычаям страны, а на службу у Альмансура им не приходилось жаловаться; он часто одаривал их богатыми подарками, чтобы поддержать их преданность; а все захваченное в бою тоже оставалось у них за вычетом пятой части, которая отходила их повелителю.

Но служить Аллаху и следовать Пророку им сделалось со временем обременительно. Когда в бою им случалось отнять вино и свинину у христиан, то они не могли притронуться к этим вещам, несмотря на все свое желание; и этот запрет, казавшийся им не самым умным из всех, они редко когда осмеливались преступить, ибо Альмансур бывал крут в подобных делах. Молитвы же Аллаху и поклоны Пророку происходили, на их взгляд, слишком часто; ибо и утром и вечером, когда Альмансур бывал на поле боя, все его войско падало на колени, повернувшись лицом туда, где будто бы лежит город Пророка, да еще и кланялись по многу раз, ударяя о землю лбом. Такое, казалось норманнам, негоже мужчине и достойно лишь смеха, и они так и не смогли к этому привыкнуть; но сходились в том, что приходится держать нос по ветру и делать, как все.

Они отличались в бою и завоевали уважение всей стражи. Они и сами держались, как подобает лучшим в дружине; и при дележе добычи никто не смел посягнуть на их право. Всего их было восьмеро: Орм и Токе, Халле и Эгмунд, Тюме, что греб вместе с Токе, Гунне, что греб с Ормом, Рапп Одноглазый, и Ульф, старший из всех, которому когда-то давно на праздновании Йоля рассекли угол рта, за что он был прозван Ульф Ухмылка, поскольку рот у него перекосился и сделался шире, чем у других. Что же до их удачи, то теперь она была так велика, что лишь один из них расстался с жизнью за четыре года службы у Альмансура.

За это время им пришлось побывать во многих местах, ибо чем больше седела борода Альмансура, тем неутомимее делался он в своих походах и тем меньше давал себе отдыху дома в Кордове. Они сопровождали его, когда он, продвинувшись далеко на север, к Памплоне в королевстве Наварра, дважды тщетно пытался взять этот город и взял лишь с третьего раза и отдал на разграбление; тогда-то Тюме, что сидел на одном весле с Токе, был убит камнем из катапульты. Они плавали на собственном корабле Альмансура на Майорку, где застроптивился наместник, и стояли в карауле, покуда рубили голову ему и еще тридцати мужчинам из его рода. Они рубились в тяжком зное в большом бою на реке Энарес, где войско кастильского графа поначалу наступало, но потом было окружено и разбито и где к вечеру тела павших христиан были собраны и сложены в высокий курган, взойдя на вершину которого, один из священнослужителей Альмансура призвал последователей Пророка к молитве. Потом ходили они большим походом в королевство Леон, где крепко утеснили короля Санчо Толстого, так что даже его собственные люди сочли своего конунга бесполезным к битве, ибо из-за своей толщины он уже не мог сесть на коня, и свергли его и принесли дань Альмансуру.

И во всех этих походах Орм и его люди поражались уму Альмансура, и его могуществу, и великой его удаче во всех начинаниях, но более всего его трепету перед Аллахом и способу, которым он собирался задобрить своего бога. Грязь, что покрывала его одежду и обувь после сражений, каждый вечер счищал его прислужник и складывал в шелковый мешочек, и после всякого похода этот мешочек отвозился в Кордову. Он повелел похоронить себя вместе с пылью всех своих сражений против христиан; ибо Пророк сказал, что блаженны те, что шли пыльными дорогами в бой с неверными.

Но несмотря на всю эту пыль, Альмансуров страх перед Аллахом не уменьшался; наконец он решился на небывалое дело — сокрушить священный город христиан в Астурии, где похоронен их апостол Иаков, великий чудотворец. В двенадцатый год правления халифа Хишама, бывший четвертым годом службы Орма и его людей у Альмансура, тот собрал по осени большую, чем когда-либо прежде, силу и повел ее на северо-запад и дальше напрямик через Пустую Землю, исстари бывшую порубежьем между андалусцами и астурийскими христианами.

Они достигли края христиан по ту сторону пустошей, где спокон веку не появлялось андалусского войска; и всякий день был новый бой, ибо христиане хорошо защищались у себя в горах и теснинах. Однажды вечером, когда войско стало лагерем и Альмансур после молитвы отдыхал у себя в шатре, христиане внезапно напали на них, и поначалу без успеха; сделался большой шум от боевых кликов войска и воплей о помощи. Альмансур поспешно вышел из своего шатра и при шлеме и мече, но без кольчуги, чтобы поглядеть, что случилось, а Орм и двое его людей, Халле и Рапп Одноглазый, в этот вечер как раз несли стражу. В тот миг к шатру на всем скаку подлетело несколько вражеских конников, и, увидев Альмансура, они узнали его по зеленой повязке на шлеме, потому что он один во всем войске носил этот цвет, и, взвыв от радости, метнули в него копья. Уже смеркалось, а Альмансур был стар и не мог увернуться от копья; но Орм рванулся вперед, сбил его с ног и принял два копья на свой щит, а одно — плечом. Четвертое оцарапало Альмансуру бок, на котором он лежал, так что пошла кровь; Халле и Рапп набросились на врагов и метнули свои копья и одного уложили; тут со всех сторон набежали люди, и христиан кого убили, кого оттеснили прочь.

Орм вытащил из раны копье и помог подняться Альмансуру, не будучи вполне уверенным, что тому особо понравилось, когда его опрокинули наземь. Но Альмансур был доволен полученной раной, оказавшейся первой в его жизни, ибо почитал великой удачей пролить свою кровь во имя Аллаха, особенно когда узнал, что рана нетяжелая. Он повелел призвать своих командующих конными сотнями и попенял им в присутствии всех их начальников, что они плохо несут стражу. Те пали ничком к его ногам, и плакали и признавали свою вину; и Альмансур дал им, по своему обыкновению, когда пребывал в милостивом расположении духа, время произнести молитву и подвязать бороду, прежде чем им отрубили головы.

Халле и Раппу он дал по горсти золота каждому; а потом, покуда все военачальники еще стояли близ шатра, он приказал Орму выйти вперед.

— Ты поднял руку на своего господина, рыжебородый, а такое непростительно воину. И ты повредил моей славе, повалив меня наземь. Что ты на это скажешь?

— Много летело копий, — ответил Орм, — и ничего другого не оставалось. И я уверен, господин, что слава твоя столь велика, что ей не может приключиться от подобного никакого вреда. К тому же упал ты навстречу врагу, так что никто не скажет, будто ты отступил!

Альмансур сидел молча, теребя бороду, потом кивнул и сказал:

— Мне думается, твое оправдание хорошее. И жизнь ты мне спас, и это кое-что стоит.

Он велел достать из ларца с сокровищами тяжелую золотую цепь и сказал:

— Вижу, копье угодило тебе в плечо, и, должно быть, крепко. Но вот тебе лекарство от боли.

Он сам надел цепь на шею Орму, а это была редкостная честь; с тех пор Орм и его люди еще больше возвысились в глазах Альмансуpa. Токе не сводил с цепи глаз и радовался, что Орм получил такую драгоценность.

— Уж это точно, — говорил он, — что Альмансур больше всех других владык достоин службы. Но верно и то, что большая удача и для тебя, Орм, и для двоих других, что ты не опрокинул его на спину.

Тут войско двинулось дальше, и наконец пришли в священный для христиан город, где покоится апостол Иаков и где над его гробницей выстроено обширное святилище. Там был бой, потому что христиане надеялись, что апостол им поможет, и бились пока могли, но в конце концов силы Альмансура перевесили, город взяли штурмом и сожгли.

Сюда христиане свозили сокровища со всей страны, поскольку этому городу никогда не угрожали враги; тут была захвачена большая добыча и много пленников. Что Альмансуру хотелось больше всего, так это уничтожить церковь над апостоловой гробницей, но она была каменная и не горела. Тогда он отправил пленных и часть своего войска, чтобы разломать ее. На высокой колокольне висело двенадцать громадных колоколов, названных по именам апостолов, у них был прекрасный звон, и христианами они почитались как чудесные, и более всех — самый большой из них, по имени Иаков.

Альмансур приказал, чтобы все эти колокола пленники тащили в Кордову и там установили бы их в большой мечети раструбом кверху, наполнили бы благовонным маслом и зажгли бы, словно светильники, во имя Аллаха и его Пророка. Колокола были тяжелые, и для них соорудили большие носилки; шестьдесят пленных посменно несли каждый колокол. Но колокол Иаков был слишком тяжел, и носилки для него не годились; нельзя было и везти его по горным тропам на бычьей упряжке. И все равно Альмансур ни за что не хотел оставлять колокол, почитая его наилучшей добычей.

Он велел изготовить платформу и установить на нее Иакова; потом свезти платформу на катках к ближайшей реке и дальше отправить в Кордову на корабле. Когда платформа была поставлена на катки, сквозь уши колокола продели шесты и много народа попыталось приподнять его, чтобы установить на платформе; но у южных людей не хватало на это ни росту, ни сил, а когда взяли шесты подлиннее, чтобы за низ могло взяться еще больше людей, то шесты сломались, и колокол остался на земле. Орм и его люди подошли поближе, посмотрели и засмеялись. Токе сказал:

— Шестерым взрослым мужчинам поднять его будет не тяжело.

— А мне сдается, — сказал Орм, — что хватит и четверых.

Тут он и Токе и Эгмунд с Раппом Одноглазым подошли к колоколу и вдели в уши короткий шест и поставили колокол на платформу.

Альмансур тогда уже подъехал к ним и все видел; он подозвал Орма и сказал:

— Тебя и твоих людей Аллах одарил большой силой, да будет прославлено его имя! И мне кажется, что именно тебе и твоим людям впору погрузить этот колокол на корабль и доставить в Кордову; потому что никому другому с ним не управиться.

Орм в ответ поклонился и сказал, что это поручение не кажется ему трудным.

Потом Альмансур велел отобрать самых крепких пленников; : предстояло спустить колокол вниз к реке в том месте, где она судоходна, и дальше грести на корабле, захваченном еще прежде у астурийцев и уже стоящим у берега. Двое писарей Альмансура также отправлялись с ними для надзора.

Затем привязали к платформе канаты и вместе с колоколом и сопровождающими Орм и его люди отправились в дорогу; одни невольники тянули канаты, другие поправляли катки. Путь оказался непростым, поскольку дорога шла все больше под уклон, и случалось поначалу, что колокол срывался и давил рабов, поправляющих катки. Но Орм велел прикрепить канат позади платформы, чтобы можно было ее удерживать при крутых спусках; дело сразу пошло лучше и они скоро спустились к реке, где ожидал их корабль.

Это было торговое судно, небольшое, но крепко сработанное и палубой, на нем было десять пар весел и мачта с парусом. Орм и его люди подняли колокол на борт и закрепили при помощи канатов и чурбаков, потом рассадили рабов на весла и двинулись вниз по реке. Та текла на запад, севернее той реки, по которой некогда судно Крока подымалось к крепости маркграфа, и людям Севера хорошо казалось снова быть хозяевами на корабле.

Люди Орма посменно следили за гребцами и нашли их упрямыми и неумелыми, с грустью увидели они, что на судне нет кандалов, так что придется ночь напролет следить за рабами; несколько из них, уже отведавших бича, ухитрились убежать. Все сошлись, что худших гребцов им видеть не случалось и что так они не доберутся до Кордовы.

Когда они достигли устья, там оказалось много Альмансуровых боевых кораблей, которые не смогли подняться по реке; большая часть их воинов отправилась вглубь станы грабить астурийцев. Людей Орма эта встреча обрадовала, и Орм отправил обоих писцов к капитанам кораблей одолжить у тех кандалы, что и было сделано. Рабов немедля заковали, а Орм запасся провизией для дальнейшего путешествия, потому что путь до Кордовы был далек. После чего они стали дожидаться попутного ветра.

Вечером Орм вместе с Токе и Гунне вышли на берег, оставив прочих стеречь корабль. Они прошлись вдоль побережья до рыбацких сараев, где обосновались торговцы, скупавшие боевую добычу и продававшие всякие нужные на кораблях вещи. Когда они подошли к одному из таких строений, с одного корабля спустились и вошли внутрь шестеро, и Гунне остановился как вкопанный.

— Туда вошли люди, к которым у нас дело, — сказал он. — Вы видели тех двоих, что впереди?

Ни Орм, ни Токе их не разглядели.

— Это люди, что зарубили Крока, — сказал Гунне. Орм побледнел и задрожал.

— Коли так, то они уже достаточно пожили на свете, — сказал он.

Викинги обнажили мечи. У Орма и Токе это были дары владычицы Субайды. Токе еще не нашел своему мечу имени, столь же хорошего, как Синий Язык.

— Сначала был Крок, а уж потом Альмансур, — сказал Орм. — И на всех нас долг мести, но больше всех на мне, ведь я стал хёвдингом после Крока. Вы оба бегите за сарай, чтобы никто не мог оттуда выскочить тем ходом.

У сарая были двери с обоих торцов, Орм вошел в ближайшую и увидел там шестерых и с ними торговца. Тот ползал на корточках среди тюков, когда увидел Орма с мечом наголо; тут шестеро корабельщиков с удивленными криками схватились за мечи. В сарае было темно и тесно, но Орм сразу увидел того, кто убил Крока.

— Ты уже произнес свою вечернюю молитву? — сказал он и рубанул убийцу по шее, так что голова отлетела.

Двое теперь рубились с Ормом, так что ему было чем заняться, трое других бросились к задней двери, но оттуда вошли Токе и Гунне. Токе сразу свалил одного и выкрикнул имя Крока и мигом зарубил второго, так что в сарае среди мешков с товаром сделалась большая теснота. Один из тех шестерых вскочил на скамью и замахнулся мечом на Орма, но меч застрял в потолочной балке, и Орм швырнул свой щит ему в лицо, острое навершье щита попало ему в глаз, и он упал и остался лежать. После бой уже был недолгим. Второго убийцу Крока уложил Гунне, Орм убил двоих, а Токе троих, но торговец, которого мало было видно в самом темном углу, куда тот забился, остался невредим, потому что не имел отношения к этому делу.

Когда они выходили из сарая с окровавленным оружием, им навстречу шло несколько человек, поглядеть, что за шум, но при их повернулись и пустились прочь. Токе вытянул меч, густая кров струилась по клинку и стекала с острия крупными каплями.

— Теперь у меня есть имя для тебя, брат Синего Языка, — сказал Токе. — Зваться тебе отныне Красным Клювом.

Орм посмотрел вслед убегавшим.

— Будет хорошо, если и мы поторопимся, — сказал он, — потому что теперь мы лишены мира в этой стране. Но месть того стоит.

Они поспешили к кораблю и рассказали, что произошло; корабль тотчас вышел в море, несмотря на темноту. Все радовались что Крок теперь отомщен, и понимали, что теперь надо поскорее покинуть эти места; с помощью весел они сразу же пошли хорошим ходом; Орм встал у кормила, вглядываясь во мрак; оба Альмансуровых писаря, не зная, что произошло, донимали его вопросами, получали мало ответов; наконец корабль благополучно вышел бухты прямо под южный ветер, так что можно было ставить парус. Они пошли на север и прочь от берегов и до самого рассвета не видели, чтобы их преследовало хоть какое-нибудь судно.

По правую руку показалось несколько островов; Орм повернул кормило, и они причалили к одному из них. Он высадил на берег обоих писцов и послал с ними привет Альмансуру.

— От такого владыки не хотелось бы уходить не попрощавшись, — сказал он. — Поэтому передайте ему от всех нас, что нам суждено было убить шестерых его людей, ибо на нас долг мести за Крока, нашего хёвдинга, и шестеро жизней взамен его — не так уж и много. Мы забираем с собой корабль и рабов, но такой урон невелик для Альмансура, и колокол мы тоже берем с собой, потому что он придает кораблю устойчивость, а впереди у нас открытое море. Мы все думаем, что он был нам добрым господином; не случись этого, мы бы с радостью служили ему и дальше; но раз уж так вышло, для нас это единственный способ уйти живыми.

Писцы обещали передать слово в слово все, что сказал Орм, а он добавил:

— Было бы хорошо, когда бы вы оба, вернувшись в Кордову, передали бы наш привет богатому иудею Саламану, скальду и серебряных дел мастеру, и поблагодарили его за то, что был он нам добрым другом, ибо с ним, пожалуй, нам больше свидеться не придется.

— И скажите владычице Субайде, — сказал Токе, — что двое воинов Севера, которых она знает, шлют ей привет и благодарность. И еще скажите, что подаренные ею мечи оказались нам весьма полезны и что на лезвиях нет ни царапины, хотя им и пришлось хорошенько поработать. Но это должно быть сказано так, чтобы Альмансур не слышал.

Писцы записали и это, после чего были оставлены на острове с запасом пищи, достаточным до тех пор, покуда их не подберет какой-нибудь корабль или покуда они сами не доберутся до своих берегов.

Рабы-гребцы встрепенулись, а потом завыли в голос, когда судно устремилось в открытое море и стало ясно, что им бы тоже хотелось быть оставленными на острове вместе с писцами. Людям Орма пришлось пройтись вдоль корабля с линьком и хворостиной, чтобы усмирить их и заставить грести, ибо теперь стоял штиль, и надо было скорее уходить с фарватера.

— Хорошо, что они у нас в кандалах, — сказал Гунне, — иначе все бы попрыгали за борт, несмотря на наши мечи; жаль, не одолжили мы и бич вместе с кандалами, потому что мне кажется, что линек и хворостина слабоваты для таких строптивцев.

— Ты прав, — сказал Токе, — но вот что примечательно: сидя на их скамье, мы бы навряд ли поверили, что сами примемся расхваливать бич.

— Своей спине всегда больнее, ты прав, — сказал Гунне, — но их спинам еще придется поболеть, если мы и вправду хотим уйти.

Токе с этим согласился, и они снова пошли настегивать гребцов изо всей силы, чтобы корабль шел еще быстрее. Но работа не ладилась, потому что пленники не попадали в такт. Орм заметил это и сказал:

— Одной поркой мы их грести не выучим, если они этого не умеют, но колокол может нам помочь.

Он взял свою секиру, стал возле колокола и принялся ударять обухом в колокол в такт взмахам весла; колокол отвечал сильным звоном, гребцы подстроились под него, и дело пошло на лад. Орм ставил своих людей посменно бить в колокол, и те обнаружили, что если ударять деревянной дубинкой, обтянутой кожей, то звук выходит самый лучший, и это доставляло им большое удовольствие.

Вскоре они снова поймали ветер, и грести уже было не нужно ветер все крепчал, становясь штормовым, плыть делалось опасно, Ульф Ухмылка сказал, что именно этого и следовало ожидать, когда выходят в море, не принеся жертвы морским жителям. Но ему возразили, напомнив о жертве, принесенной ими в тот раз, когда после нее немедленно показались корабли Альмансура. Гунне решил, что вернее будет принести жертву Аллаху, и с ним некоторые согласились но Токе сказал, что не уверен, чтобы Аллах сильно разбирался в морском деле. Тогда Орм заметил:

— Мне сдается, никто не может знать наверняка, сколь силен каждый из богов и какую может принести нам пользу, и, пожалуй, не стоит пренебрегать одним ради другого. Ясно только, что от одного из них нам уже вышла некоторая польза, и это Святой Иаков, ведь его колокол не дает кораблю перевернуться, да и с гребцами он на помог. Так что его не стоит забывать.

Все решили, что сказанное справедливо, и принесли в жертву вином и мясом Эгиру, Аллаху и Святому Иакову, после чего несколько воспрянули духом.

Теперь они не очень твердо представляли себе, где находятся, понимали только, что далеко ушли от Астурии. Но они знали, что если будут по-прежнему держать курс на север, куда их гнало штормом, и не заберутся слишком далеко на запад, то непременно достигнут конце концов земли — либо Ирландии, либо Англии, либо Бретани. И потому не унывали и шли следом за штормом и несколько даже видели звезды и надеялись, что идут верным путем.

Самой большой заботой их теперь сделались рабы: поскольку им теперь не надо было работать веслами, они сильно страдали от сырости и холода, от страха и морской болезни, так что все были зелены с лица, и стучали зубами, а несколько уже умерло. Теплой одежды на корабле едва хватало, а с каждым днем делалось все холоднее, потому что дело было уже глубокой осенью. Орм и его люди очень огорчались жалким видом рабов и заботились о них, как могли, и когда были в силах есть, им отдавалась лучшая еда, потому что если бы удалось довезти их до берега, за них дали бы немалую цену.

Наконец буря улеглась, и целый день стояла ясная погода при попутном ветре, и они шли на северо-восток; и рабы тоже приободрились под солнечными лучами. Но к вечеру ветер полностью стих, туман обступил их и делался все плотнее и плотнее. Он был холодный и промозглый, так что все продрогли, и в особенности рабы; не слышно было ни единого дуновения, корабль стоял, колыхаемый мертвой зыбью. Орм сказал:

— Теперь нам пришлось худо, и если мы останемся тут дожидаться ветра, то рабы перемрут от холода, а если заставим их грести, они тоже перемрут, в их теперешнем состоянии. И куда нам грести, мы тоже толком не знаем, пока нет ни солнца, ни звезд.

— Мне все-таки кажется, что лучше заставить их грести, — сказал Рапп, — как-никак они согреются. А править будем туда, куда катится зыбь, потому что шторм остался от нас к югу, другого мы ничего не сможем, пока держится туман.

Совет Раппа нашли хорошим, и рабов опять посадили на весла, вопреки их стенаниям и несмотря на то, что сил у них осталось немного. Вновь люди Орма посменно ударяли в колокол, и его бой казался им еще красивее, с долгим певучим звоном после каждого удара, так что в тумане с ним казалось веселее. Время от времени они давали гребцам передышку для сна, но продолжали идти на веслах всю ночь, правя вдоль зыби, но туман оставался все таким же густым.

Утром у кормила стоял Эгмунд, а Рапп бил в колокол, остальные спали. Вдруг оба прислушались и переглянулись и прислушались снова: издалека донесся слабый звон. Они удивились, разбудили товарищей, и те тоже прислушались. Звон все еще слышался и шел как бы извне.

— Похоже, не мы одни гребем под колокол, — сказал Токе.

— Надо быть поосторожнее, — сказал Ульф Ухмылка, — потому что, может, это Ран [15] и ее дочери завлекают моряков пением и музыкой.

— По мне это скорее черные альвы [16] куют, — сказал Халле, — а туда тоже опасно приближаться. Наверное, тут рядом какой-нибудь островок, где обитает тролль.

Слабый звон вдалеке продолжался, и все почувствовали страх и ждали, что скажет Орм. Даже рабы прислушались и принялись вовсю что-то лопотать, но их язык был неизвестен ни Орму, ни его людям.

— Что это такое, никто знать не может, — сказал Орм. — Хуже будет, если мы испугаемся такой малости. А потому давайте грести как гребли и смотреть во все глаза. Что же до меня, то я никогда не s слыхал, чтобы тролли показывались по утрам.

Насчет этого с ним все согласились, и корабль продолжал двигаться на веслах. Незнакомый звон делался все громче. До них долетали уже слабые дуновения ветра, а туман стал редеть; и вдруг все в один голос закричали, что видят землю. Это был каменистый берег, вроде бы остров или мыс, звон явно доносился оттуда, но теперь он смолк. Они увидели зеленую траву и пасущихся коз, потом разглядели несколько хижин, возле которых стояли люди и глядели на их корабль.

— Мне они не напоминают ни троллей, ни дочерей Ран, — сказал Орм. — Теперь мы и выясним, куда попали.

Так они и сделали, и люди на острове не выказали никакого страха, увидев, как высаживаются на берег вооруженные воины, но встретили их приветливо. Было их шестеро, все — старики с белыми бородами и в длинных коричневых плащах, но что они говорили, никто не понимал.

— В какую страну мы попали? — спросил Орм, — и чьи вы люди?

Один из стариков понял его слова и, крикнув остальным «Лохланнах, Лохланнах!», отвечал ему на его родном наречии:

— Ты прибыл в Ирландию, а мы — служители Святого Финниана.

Услыхав такое, Орм и его люди почувствовали большую радость, словно оказались чуть ли не дома. Теперь они могли видеть, что высадились на маленьком островке, позади которого виднелся берег Ирландии. На островке же были только эти старики и их козы.

Старцы что-то горячо обсуждали между собой и казались удивленными; тот, что знал северное наречие, обратился снова к Орму:

— Ты говоришь на языке норманнов, и я знаю их язык, потому что немало имел с ними дела в годы юности, пока не попал на этот остров. Но я поистине не видел людей из Лохланна, одетых, как ты и твои люди. Откуда вы идете? И кто вы — черные лохланнахи или белые? И как это возможно, что вы идете по морю с колокольным звоном? Сегодня день Святого Брандана, и мы звонили в колокол в его память, когда услыхали, как с моря нам ответил другой колокол; мы решили, что это, должно быть, сам Святой Брандан, ибо он был великим мореходом. Но ради Иисуса Христа, ведь вы же, наверное, все христиане, раз приплыли под эти святые звуки?

— Старик горазд болтать, — сказал Токе, — так что тебе, Орм, придется много отвечать.

Орм ответил старику:

— Мы — черные лохланнахи, из державы конунга Харальда; хотя я и не знаю, жив ли еще конунг Харальд, потому что давно уже нас не было дома. Но наши плащи и одежды испанские, ибо идем мы из Андалусии, где служили большому властителю по имени Альмансур. Колокол наш зовется Иаков, он из церкви в Астурии, где похоронен апостол Иаков, и это самый большой из колоколов, но как он оказался у нас, это слишком долго рассказывать. О Христе мы слышали, но там, откуда мы пришли, он не в большом почете, и мы не христиане. Но коли сами вы христиане, то вам неплохо узнать, что христиане у нас сидят на веслах. Они наши рабы и происходят из тех же мест, что и колокол, и теперь они измучены путешествием и мало к чему годятся. Потому хорошо было бы высадить их у вас на берегу, чтобы они отдохнули, покуда мы не продолжим наш путь. А нас вам не надобно бояться, потому что вы кажетесь нам людьми добрыми, а мы не враги тем, кто нам не перечит. Нескольких коз мы у вас, конечно, заберем, но хуже этого вам от нас не будет, поскольку надолго мы у вас не задержимся.

Когда старики поняли сказанное, они закивали и заулыбались; а говоривший от них сказал, что они нередко привечают мореходов у себя на острове и никогда не видели от них ничего худого.

— Ибо мы сами никому не причинили зла, — сказал он, — и у нас нет иного имущества, помимо коз, грядок репы и наших хижин, к тому же это остров Святого Финниана, а он святой влиятельный и заботится о нас. Наших коз он благословил в это лето, так что в пище недостатка не будет. Поэтому добро пожаловать к нам и угощайтесь тем немногим, что у нас есть; что же до нас, стариков, одиноко живущих тут, то мы рады послушать людей, много повидавших.

На берег вывели рабов, потом вытащили корабль; и Орм и его люди остались отдыхать на острове Святого Финниана и подружились с монахами. Они вместе рыбачили, весьма успешно, и кормили рабов, так что вид у тех стал уже не такой жалкий. Орм и другие много рассказывали монахам о своих приключениях, поскольку, несмотря на трудности с переводом, старики были очень любознательны в том, что касается дальних стран. Но более всего они восхищались колоколом, о таком большом им прежде не доводилось слышать в Ирландии. Они сказали, что это знамение, что Святой Финниан и Святой Иаков издали перекликались своими колоколами, и порой во время своих служб они ударяли в колокол Иаков вместо своего, и радовались тому, как его могучий звон разносится над морем.

Глава 8

О пребывании Орма у монахов Святого Финниана и о том, как в Йеллинге свершилось чудо

Живя у монахов Святого Финниана, Орм и его люди много толковали о том, куда теперь податься, как только рабы немного оправятся для дальнейшего пути. Всем хотелось домой — и Орму, и остальным. Морские разбойники большой опасности не представляли, потому что не много кораблей в это время года выходит в море. Но зимой плаванье может оказаться тяжелым и рабы могут совсем обессилеть, поэтому лучше постараться продать их как можно скорее. Для такого дела можно отправиться в Лимерик, где хорошо знают отца Орма, либо плыть в Корк, где Олоф с Самоцветами издавна вел торговлю рабами. Они решили посоветоваться с монахами, что им лучше выбрать.

Когда монахи поняли, чего от них хотят, они посоветовались между собой, улыбаясь; потом их ответчик сказал:

— Видно, что вы прибыли издалека и немного знаете о том, каково теперь в Ирландии. Ни в Корке, ни в Лимерике не будет вам просто торговать. Теперь власть над Ирландией у Бриана Борумы, а коли вы побывали в тех краях, то должно быть о нем слыхали.

Орм сказал, что часто слышал от отца о конунге Бриане, что воюет с викингами в Лимерике.

— Он с ними больше не воюет, — сказал монах. — Поначалу он был вождем далькассиев, и тогда викинги в Лимерике вели с ним войну. Потом он стал конунгом в Томонде, и тут уже он стал воевать с викингами Лимерика. Но потом он сделался королем всего Мунстера и взял Лимерик, убив большую часть тамошних викингов, а остальные спаслись бегством. И теперь он первый герой в Ирландии, король Мунстера, владетель Лейнстера, ему платят подать все чужеземцы, оставшиеся в своих городах и на побережье. Теперь он воюет против Малахии, верховного короля Ирландии, чтобы заполучить его супругу и державу. Олоф самоцветами платит ему дань и обязан поставлять воинов для похода против Малахии. Даже сам Сигтрюгг Шелковая Борода в Дублине, самый могущественный из чужестранцев в Ирландии, платил ему дань уже дважды.

— Это большие новости, — сказал Орм. — И кажется, этот конунг Бриан могучий владыка, даже при том что мы видели и более могучих. Но если все, что ты говоришь, правда, то отчего бы не продать наших рабов ему?

— Король Бриан не покупает рабов, — сказал монах, — а берет их сам столько, сколько захочет, и из соседей, и из людей Лохланна. Кроме того, всем известны три вещи, которые он больше всего любит, и три, которые он ненавидит, и от последних вам один убыток. Вещи, которые он любит, таковы: величайшая власть, и она у него уже есть; много золота, и оно у него имеется тоже; и красивейшая женщина, а всему свету известно, что это Гормлайт, сестра Майльморы, короля Лейнстера, и ее он покуда не завоевал. Она была прежде замужем за Олавом Квараном, конунгом в Дублине, но он прогнал ее за злой язык; теперь она жена Малахии, верховного короля, который воркует с ней в покоях и вряд ли сможет воевать; и когда Бриан победит Малахию, он заберет себе Гормлайт; ибо что он задумает, то и делает. Ну, а три вещи, которые он ненавидит, это: нехристиане, лохланнахи и скальды, что хвалят других конунгов. Ненависть его так же сильна, как любовь, и ничто не может умягчить его; а раз вы и не христиане, и из Лохланна, мы бы не стали советовать вам приближаться к нему, потому что не желаем вашей гибели.

Люди Орма выслушали его внимательно и сочли, что вести торговлю с королем Брианом не будет выгодно. Орм сказал:

— Мне кажется, что колокол Иаков вывел нас верно, указав нам на этот остров, а не на страну короля Бриана.

— Колокол Святого Финниана тоже помог, — сказал монах. — И теперь, когда вы убедились, что может сделать святой даже для нехристианина, не разумнее ли будет вам уверовать в Бога и креститься?

Орм сказал, что не слишком об этом задумывался и что, по его мнению, это дело не очень спешное.

— Оно может оказаться более спешным, чем тебе кажется, — сказал монах, — потому что осталось всего одиннадцать лет до того, как мир погибнет и Христос воссядет на небесах судить людей. До тех пор все язычники должны окреститься, и было бы неразумно оказаться в числе самых последних. Теперь куда больше безбожников идет к Богу, чем прежде, так что мало уже остается тех, кто продолжает сидеть во мраке, и поистине пришествие Христово близится, потому что худший из язычников, король Харальд Датский, принял крещение. Поэтому и вам следует отвергнуть своих ложных богов и принять истинную веру.

Все поглядели на него в большом удивлении, а некоторые захохотали, упав на колени.

— Отчего бы тебе не сказать, что он сделался монахом вроде тебя, — сказал Токе, — и обрил себе голову?

— Мы постранствовали по свету, — казал Орм, — а ты сидишь тут со своими братьями на одиноком островке, и все-таки у тебя больше новостей. Но ты желаешь немалого, пытаясь заставить нас поверить, будто король Харальд стал христианином. Мне кажется более правдивым, что какой-нибудь мореход внушил это тебе, чтобы посмеяться над твоей доверчивостью.

Но монах настаивал, что сказанное им правда, а отнюдь не шутка морехода. Ибо об этой великой новости они услыхали от своего епископа, посетившего их два года тому назад, и семь воскресений кряду они возносили Богу благодарственные молитвы за такое великое приобретение для всех христиан, дотоле разоряемых норманнами.

После такого доказательства они поверили словам монаха, но решили, что все же такую великую новость им понять трудно.

— Ведь он сам — потомок Одина, — сказали они и переглянулись, — как же он смог переметнуться к другому. И всю жизнь ему была удача, — говорили они, — и она была дарована ему асами, а на христиан ходили его корабли и возвращались с их богатствами. Чего ради ему нужен христианский бог?

Они сидели и задумчиво почесывали в затылках.

— Он теперь стар, — сказал Ульф Ухмылка, — и может статься, опять сделался ребенком, как конунг Ане в Упсале в былые дни. Потому что короли пьют пиво крепче, чем прочие люди, женщин у них больше, и это со временем истощает их, так что их рассудок помрачается и они уже больше не понимают, что делают. А поскольку они короли, то поступают, как им заблагорассудится, даже после того, как разум их покинет; может, так конунга Харальда и залучили в христианскую веру.

Остальные кивали и принимались рассказывать истории о стариках у них в округе, ставших на старости лет чудить и превратившихся в обузу своей родне, и про их выходки. И все решили, что невелико счастье дожить до поры, когда зубы выпадают, а рассудок померкнет. Монах сказал, что с ними может случиться вещь и похуже, ибо в Судный день через одиннадцать лет всех их мигом сотрут с лица земли. Но ему ответили, что им до этого времени кажется вполне достаточно и что из-за таких вещей они не подумают переходить к Христу.

Орму теперь было над чем подумать: надо было решить, что им делать, раз невозможно отправиться на ярмарку в Ирландию. Наконец он сказал своим людям:

— Хорошо быть хёвдингом, когда делишь добычу или разливаешь пиво, но хуже, когда надо принимать решение, а пока я немного смог придумать. Но отплыть нам надо теперь же: рабы уже так хороши, как только может быть от хорошей пищи и отдыха, а чем дольше мы будем тянуть, тем труднее будет дорога. Как мне кажется, лучше всего нам отправиться к конунгу Харальду: при нем живут богатые и могущественные люди, которые смогут дать хорошую цену за рабов; а если он и правда стал христианином, то сдается мне, у нас будет для него хороший подарок, так что мы сразу сможем попасть к нему в милость. По мне лучше быть в его дружине, чем сидеть в доме моего отца, если старик еще жив, и Одда, моего брата. А что до вас всех, то если у вас есть дела дома, в Блекинге, то туда добраться нетрудно, после того как мы завершим торговые дела и поделим прибыль. Самым же трудным будет сохранить рабов, чтобы они не перемерли, когда мы выйдем на холод.

Потом он сказал монахам, что хотел бы совершить с ними сделку. Они отдадут ему все козьи шкуры, что у них есть, и всю одежду, без которой они могут обойтись; и за это он им даст двоих самых непригодных рабов, поскольку иначе они все равно умрут по дороге, а монахам они пригодятся, когда немного поправятся, а в придачу несколько андалусских серебряных монет. Монахи улыбнулись, сказав, что эта сделка лучше тех, что обыкновенно бывают у ирландцев с лохланнахами, но что они бы предпочли колокол Иаков. Орм отвечал, что без колокола он обойтись не сможет, а условия сделки останутся такими, как он сказал, так что рабы получат одежду.

Они принялись коптить рыбу и козлятину в дорогу и еще взяли у монахов репы. Монахи во всем им помогали и неизменно были приветливы и не сетовали, что поголовье их коз заметно уменьшилось после угощенья норманнов. Единственной их печалью было, что святой колокол по-прежнему остается в руках язычников и что Орм и его люди не желают понять собственного блага и принять христианство. Напоследок они еще раз поговорили о Христе и Святом Финниане и о Судном дне и обо всем, что случится с отъезжающими, если они не успеют перейти в истинную веру. Орм ответил, что у него осталось мало времени, чтобы слушать такие вещи; но потом добавил, что был бы плохим хёвдингом, если при расставании с такими хозяевами, добрыми к нему и его людям, показал бы себя скаредом. С этими словами он запустил руку в кушак, вытащил три золотых монеты и отдал монахам.

Токе, увидев это, сперва рассмеялся над подобной расточительностью, но потом сказал, что и сам не беднее; когда придет срок, он женится и получит одно из лучших подворий в Листере и станет могущественным человеком у себя в округе. И тоже дал монахам три золотых, и те изумились такой щедрости. Остальным, казалось, все это не особенно пришлось по душе, но ради сохранения собственного достоинства они тоже кое-что отдали монахам, все, кроме Ульва Ухмылки. Остальные принялись подтрунивать над его скупостью, но он усмехнулся своим кривым ртом, поскреб бороду и остался, судя по всему, вполне собой доволен.

— Я ведь не хёвдинг, — сказал он, — и к тому же начал стареть, за меня не пойдет ни одна девица с двором в приданое, да и старуха тоже. Так что я вправе и поскупиться.

После того как рабов опять отвели на борт и заковали, Орм отчалил от острова Святого Финниана, стороной обойдя Ирландию, и поймал крепкий ветер. Все сильно страдали от осеннего холода, несмотря на то, что закутались в козьи шкуры. Орм и его люди столько лет прожили на юге, что с непривычки стали чувствительны к холоду. Но все равно они были бодры духом, потому что приближались к родным берегам, и опасались лишь своих земляков-мореплавателей, так что все время были начеку. Ибо монахи говорили, что теперь небывалое количество викингов собирается у побережья Англии, поскольку большая часть Ирландии закрыта для них властью короля Бриана, и теперь уже лучшим местом для набегов слывет Англия. Опасаясь соплеменников, Орм держался подальше от берега, как только они вошли в английский пролив. Удача была с ними, и они никого не встретили; выйдя в открытое море, они почувствовали, что брызги стали холоднее, и шли под парусом, покуда не завидели берегов Ютландии. Тут все засмеялись от радости, потому что хорошо было снова увидеть датскую землю, и показывали друг другу приметы на берегу, виденные уже, когда они давным-давно проходили тут с Кроком.

Они обогнули Скаген и двигались на юг, пока не зашли под ветер; теперь рабы снова гребли, как могли, а колокол Иаков отбивал им такт. Они заговаривали с рыбаками, чьи лодки встречались на пути, и справлялись, далеко ли еще до Йеллинге, где сидит конунг Харальд, чистили свое оружие и приводили в порядок одежду, чтобы предстать перед королем как подобает достойным людям.

Ранним утром они подошли к Йеллинге на веслах и встали у причала. Они могли видеть королевскую усадьбу, стоящую на холме чуть в стороне от берега, окруженную земляным валом и частоколом. Несколько домишек стояло у самого причала, оттуда вышли люди и уставились на Орма и его спутников, казавшихся с виду чужестранцами. Колокол вытащили на берег вместе с платформой и катками, как в Астурии. Кучка любопытных собралась у ближайших лачуг поглядеть на диковину и узнать, откуда прибыли незнакомцы, а для Орма и его людей отрадой было снова слышать вокруг родную речь после стольких лет, проведенных в чужих краях. Они расковали рабов и впрягли их, чтобы те тащили колокол к конунгу.

Тут послышался крик и шум в королевской усадьбе, и они увидели толстого человека в долгополой рясе, бегущего с холма им навстречу. Он был бритоголовый, с серебряным крестом на груди и выраженьем ужаса на лице; запыхавшись, он подбежал к лачугам и замахал руками:

— Пиявок! Пиявок! — кричал он. — Нет ли тут пиявок у какого-нибудь милосердного человека? Мне срочно необходимы пиявки, да посильнее!

Чувствовалось, что он иностранец, хотя его язык проворно выговаривал датские слова, несмотря на одышку.

— Болезнь приключилась с нашими пиявками, — сказал он, — они не желают сосать кровь! А пиявки — это единственное, что помогает, когда у него болят зубы. Во имя Отца и Сына и Святого Духа, есть тут пиявки хоть у кого-нибудь?

Ни у кого из обитателей лачуг пиявок не нашлось, и толстый священник стонал и вид имел беспомощный. Он уже дошел до причала, где стоял корабль Орма, когда заметил колокол и людей вокруг. Он изумленно уставился на них и поспешно подошел поближе.

— Что это? — воскликнул он. — Колокол, святой колокол! Не сон ли это? Сатанинское наваждение или настоящий колокол? Как попал он сюда, в страну мрака и дьявола? Никогда в жизни не видел я такого большого колокола, даже в собственной церкви императора в Вормсе!

— Он зовется Иаков в честь апостола, — сказал Орм, — и мы привезли его из церкви этого апостола в Астурии. Мы слыхали, будто конунг Харальд сделался христианином, и решили, что такой дар доставит ему радость.

— Чудо! Чудо! — истошно завопил священник, простирая руки к небу. — Ангелы божьи снизошли к нашей нужде, когда пиявки заболели. Это средство лучше, чем пиявки. Но торопитесь теперь, торопитесь! Промедление опасно, ибо у него сильные боли!

Рабы уже тащили колокол в усадьбу, и священник умолял людей Орма подгонять их как только возможно. Он болтал без умолку, словно лишившись ума, утирал глаза и, обращая лицо к небу, взывал к нему на языке священников. Орм и другие поняли, что у конунга болят зубы, но не смогли понять, какая ему польза от колокола. Но священник радостно бормотал и называл их посланцами неба и говорил, что теперь все будет хорошо.

— Многих зубов у него уже нет, хвала Вседержителю, — сказал он. — Но те, что есть, причиняют нам столько же хлопот, сколько вся остальная чертовщина во всей этой стране. Ибо несмотря на его годы, они у него все еще болят, кроме тех двух синих; а когда зубы разболятся, он делается опасным и ругается сверх всякой меры. Однажды прошлым летом у него заболел коренной зуб, и он едва не превратил брата Виллибальда в мученика: он ударил тогда брата Виллибальда по голове нашим большим распятием, которое должно было утишить его боль. Брат Виллибальд теперь уже опять здоров, хвала Господу, но тогда ему пришлось слечь с сильной болью и головокружением. Мы посвятили Богу нашу жизнь вместе с братом Виллибальдом, последовав за епископом Поппоном сюда, в край мрака, с евангелием и лекарским искусством, но все же это мерзость — угрожать мученической смертью из-за нескольких гнилых зубов. И ни одного зуба он не дает выдрать и запретил это под страхом смерти; он говорит, что не хочет стать таким, как престарелый конунг свеев, который в старости сосал молоко из рожка. Вот в какой тягости и нужде живем мы у этого конунга во имя Царствия Божия: брат Виллибальд, наилучший врачеватель во всем Бременском архиепископстве, и я, певчий и лекарь, рекомый братом Маттиасом.

Он перевел дух, утер пот с лица, прикрикнул на рабов, чтобы поторопились, и продолжал:

— Что хуже всего в этой стране для нас, лекарей, так это то, что мы лишены тут реликвий, которые бы нам помогали; да хоть бы зубы святого Лазаря, безотказные при зубных болях; их полно во всем христианском мире. Ибо мы, отправляясь к язычникам, не берем с собою реликвий, они могут попасть в руки язычников и оскверниться. Приходится полагаться на собственные молитвы да крест, да мирские снадобья, а иногда этого бывает недостаточно. Поэтому никого среди данов невозможно излечить даже наилучшими снадобьями, покуда в этой стране не появятся реликвии, а с этим пока туго. Хотя, конечно, троих епископов и многих простых проповедников тут уже убили, и тела многих из этих мучеников удалось предать христианскому погребению, так что хотя бы известно, где их искать, но Святая Церковь предписывает, чтобы кости святителей и мучеников не выкапывались и не использовались для врачевания прежде, чем истечет тридцати шести лет со дня их смерти; и для нас, лекарей, это очень плохо.

Он почесал в затылке и что-то забормотал под нос, но потом его понесло опять:

— Но коли Господь допустил свершиться такому чуду, то нам с братом Виллибальдом станет легче. Конечно, я никогда не видывал ни в одном ученом трактате, будто Святой Иаков особенно помогает при зубных болях, но в его собственном колоколе с его собственной гробницы все-таки должна быть большая сила от всего дурного, даже от больных зубов. И оттого ты, хёвдинг, несомненно послан Богом брату Виллибальду, и мне, и всему Христову делу в этой земле.

— Премудрый магистр, — сказал Орм, — как лечишь ты зубную боль колоколом? Я и мои люди побывали в далеких странах и повидали много удивительных вещей, но эта мне кажется самым большим чудом!

— Существуют два различных способа, известных нам, — отвечал брат Маттиас, — и оба хороши. Но я думаю, и брат Виллибальд конечно же со мной в этом согласится, что старинное предписание святого Григория все же лучше. И сейчас ты это увидишь.

Они уже подошли к валу с частоколом, и старый стражник распахнул большие ворота, а другой тотчас же затрубил в рог, сообщая об их появлении. Брат Маттиас шел во главе процессии, распевая громким голосом священный гимн «Vexilla regis prodeunt» [17], за ним следовали Орм и Токе, а замыкали шествие рабы с колоколом, подгоняемые остальными.

За частоколом стояло много домов, принадлежавших домочадцам короля. Ибо конунг Харальд имел больше власти и богатства, чем его отец; он повелел построить большую пиршественную залу короля Горма и сделать ее более роскошной, а для своей дружины и слуг построил длинные дома. Его кухни и пивоварни воспевались скальдами с тех пор, как они были построены, и наблюдательные люди говорили, будто они больше, чем у короля в Упсале. Брат Маттиас направился к дому конунга, где Харальд, постарев, проводил теперь большую часть времени со своими женщинами и сокровищами.

Это был высокий деревянный дом, но теперь в нем было меньше народу, чем бывало прежде. Потому что с тех пор, как епископ Поппон стал частенько пенять конунгу Харальду, что пора бы ему попытаться жить христианской жизнью, король отказался от большей части своих женщин, оставив только нескольких самых молодых; те же, что были старше и родили ему детей, жили теперь в других усадьбах. Но нынешним утром в доме было оживленно, множество людей, мужчин и женщин, сновали туда-сюда в страхе и спешке. Многие останавливались и глядели на прибывших и спрашивали, что бы это могло быть; брат Маттиас оборвал свое песнопение и ринулся, опередив всех, в королевский покой, а Орм с Токе последовали за ним.

— Брат Виллибальд, брат Виллибальд, — закричал он, — есть еще бальзам в Галааде! Государь мой конунг, возвеселись и хвали Господа, ибо ради тебя свершилось чудо, и скоро боли твои пройдут. Я словно Саул, сын Кисов; ибо вышел я искать пиявок, а нашел святыню!

И тут люди Орма с большим трудом втащили в покой колокол, и, брат Маттиас принялся рассказывать, как все произошло.

Орм и его люди приветствовали конунга Харальда с великим почтением и глядели на него с любопытством, ибо слышали о нем все! время, сколько помнили, и странно им было теперь видеть его недужным и жалким.

Его ложе стояло у короткой стены, прямо против дверей. Оно было ладно сбитое, полное пуховиков и меховых одеял, и такое просторное, что трое или четверо могли бы улечься поперек него, не теснясь. Конунг Харальд сидел на краю постели, окруженный множеством подушек, в желтом вязаном из шерсти башлыке и кутался в шубу из выдры. На полу у его ног сидели на корточках две молодые женщины, между ними —стояла жаровня с углями, каждая женщина держала одну ногу короля у себя на коленях и растирала ее, чтобы согреть.

Всякий мог видеть, что Харальд — великий конунг, хоть и не было на нем королевского наряда, а взгляд казался испуганным. В угрюмом ожидании он уставился на вошедших и на колокол большими круглыми глазами, не слишком, казалось, взволнованный увиденным; потому что боль на какой-то миг отпустила, и он ждал, что она вот-вот в него вопьется. Он был высок ростом и могуч, с широкой грудью и большим животом; лицо у него было большое и красное, блестящее и без морщин. Волосы были белы, но борода, густая и окладистая, волнами падающая на грудь отдавала в желтизну, а прямо посредине от нижней губы шла узкая прядь, оставшаяся желтой без малейшей белизны. Рот был мокрый от всех настоев, которые он выпил, чтобы унять боль. И оба синих глазных зуба, знаменитых не только своим цветом, но и длиной, были оскалены больше обычного, словно клыки у старого борова. Глаза навыкате налились кровью; в них, казалось, обитала власть и опасность, как и в широком лбу и густых седых бровях.

Таким предстал конунг Харальд Синезубый, когда Орм и его люди увидели его впервые; и Токе сказал потом, что немного найдется старых королей с больными зубами, которые смогли бы держаться столь же величественно.

Епископа Поппона в покоях не было, потому что он провел всю ночь близ конунга, воссылая молитвы о нем и слыша в ответ ругань и угрозы, когда боль усиливалась, так что теперь, наконец, ему пришлось уйти отдохнуть. Но брат Виллибальд, который всю ночь вместе с братом Маттиасом пробовали различные средства для излечения короля, оставался по-прежнему бодрым и прытким. Это был маленький сухощавый человек, совершенно лысый, с большим носом и плотно сжатым ртом, на макушке у него багровел шрам. Он усердно кивал в течение всего рассказа брата Маттиаса и простер вперед руки, когда внесли колокол.

— Это воистину чудо, — сказал он пронзительным и резким голосом. — Как вороны небесные приносили пищу в пустыне пророку Илии, так и этих путешественников прислали сюда силы небесные нам в помощь. Мирскими снадобьями мы смогли лишь утишить эту боль на краткое время; как только государь наш конунг откроет в нетерпении рот, боль возвращается снова: так было всю ночь напролет. Но это средство верное. Ты, брат Маттиас, должен вымыть колокол святой водой; мне кажется, лучше положить колокол набок и вымыть изнутри, потому что снаружи я не вижу пыли. Тем временем я подготовлю остальное.

Колокол положили набок, и брат Маттиас стал мыть его тряпкой, которую обмакнули в святую воду, а после мытья выжимал в чашу. В колоколе оказалось достаточно пыли, так что выжатая из тряпки вода стала черной, а брат Маттиас этому сильно обрадовался. Тем временем брат Виллибальд принялся рыться в своих снадобьях, которые хранил в большом кожаном коробе, попутно растолковывая всем, кто желал его слушать:

— Наилучшим в нашем случае будет старинное григорианское предписание, при зубной боли очень несложное, и в нем нет никакого секрета. Сок терна, свиная желчь, селитра и бычья кровь, щепоть порошка хрена и несколько капель можжевелового масла: все смешать с одной частью святой воды, в которой омыли святую реликвию. Держать за щекой в течение трех стихов псалма, и трижды повторить. Это вернейшее средство от зубной боли из всех, какие известны; если реликвия достаточно сильная, оно не подводит. Апулийские лекари старого императора Отгона брали, правда, жабью кровь вместо бычьей, но теперь от этого отказались, и видно, так вышло оттого, что зимой жабьей крови трудно достать.

Он вынул из своего короба несколько маленьких металлических фляжек, вытащил пробки и понюхал, после чего почесал в затылке и послал слугу на кухню за свежей кровью и свежей желчью.

— Ибо в нашем случае годится только самое лучшее, — сказал он. — И даже если реликвия такая сильная, надо с большим тщанием, подобрать все остальные добавки.

Прошло какое-то время, и Харальда боль стала беспокоить меньше. Он остановил взгляд на Орме и Токе и словно бы наконец удивился, увидя незнакомцев в чужеземной одежде, ибо они были в красных плащах, при Альмансуровых разукрашенных щитах и в шлемах с наносниками, которые прикрывали щеки и шею. Конунг знаком велел им приблизиться.

— Чьи вы люди? — спросил он.

— Мы твои люди, государь наш конунг, — отвечал Орм. — Но сюда мы прибыли из Андалусии. Там мы служили Альмансуру Кордовскому, могучему владыке, покуда меж ним и нами не пролилась кровь. Крок из Листера был нашим первым хёвдингом, и с ним мы вышли в поход на трех кораблях. Но он мертв, как и многие другие, а я Орм сын Тосте с Холма в Сконе и хёвдинг оставшихся в живых. Мы прибыли к тебе с этим колоколом. Мы решили, что он будет хорошим подарком тебе, государь, когда услышали, что ты решил принять христианство. О его власти над зубной болью я не знаю, но в море он нам хорошо помогал. И это был самый большой колокол над гробницей Святого Иакова в Астурии, где много всяких диковин; туда мы пришли с нашим господином Альмансуром, и он считал этот колокол великой ценностью.

Король Харальд кивнул, ничего не говоря, но одна из двух молодых женщин, сидевших на корточках у его ног, обернулась и взглянула на Орма и Токе и торопливо сказала по-арабски:

— Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного! Вы — люди Альмансура?

Они оба посмотрели на нее, не ожидая услышать это наречие при дворе короля Харальда. Она была красива на вид, с большими карими глазами, широко посаженными на бледном лице, ее черные волосы спускались с висков двумя длинными косами. Токе так и не успел наловчиться бойко говорить по-арабски, но он так давно не заговаривал с женщинами, что тут быстро нашелся:

— Ты, должно быть, из Андалусии? Там я видывал женщин, похожих на тебя, хотя немногие из них столь красивы.

Она в ответ улыбнулась, сверкнув белыми зубами, и лицо ее вновь сделалось печальным.

— Ты видишь, о незнакомец, говорящий на моем языке, что мне дала моя красота, — произнесла она нежным голосом. — Вот я сижу тут, андалуска знатного происхождения, рабыней среди язычников мрака кромешного, бесстыдно открыв лицо, и растираю старые скрюченные пальцы на ногах этому Синезубому. В этой стране нет ничего, кроме мрака и холода, овчин и вшей и пищи, которую в Севилье сблевали бы и собаки. Поистине, у Аллаха лишь я ищу защиты от того, чем наградила меня моя красота.

— Для такого занятия ты, мне сдается, слишком хороша, — сказал Токе ласково. — Лучше бы для тебя найти мужчину с чем-нибудь еще, кроме скрюченных пальцев на ногах.

Она опять отвечала улыбкой, но теперь в ее глазах стояли слезы. Тут конунг Харальд пошевелился и сердито сказал:

— А ты кто таков, что болтаешь на языке воронов с моими женщинами?

— Я Токе сын Грогулле из Листера, — ответил тот. — Мой меч да язык — это все мое имущество. И никакого поношения тебе, государь мой конунг, не замышлялось в моих речах к этой женщине. Она спросила меня о колоколе, и я ей ответил; и она сказала, что это столь же хороший подарок, как и она сама, и он принесет тебе большую пользу.

Харальд открыл было рот, чтобы ответить, но тотчас лицо его потемнело, и он с криком рухнул на подушки, сбив с ног обеих женщин: боль снова впилась ему в зуб.

Тут в покоях сделался переполох, и те, что стояли ближе к королевскому ложу, попятились прочь от его буйства. Но брат Виллибальд уже приготовил свою смесь и смело выступил вперед, с решительным видом и словами одобрения.

— Сейчас, государь мой конунг! Сейчас! — сказал он, осенив крестным знамением сперва короля, потом чашу со снадобьем, которую держал в руке. В другую руку он взял роговую ложечку и продолжив торжественно:

Пламень велик
в устах пылает,
но сей родник
от мук спасает;
увидишь вмиг,
как боль истает!

Король уставился на него и его чашу, гневно фыркнул, затряс головой и застонал, а затем, корчась от боли, крикнул властно:

— Вон, поп! Вместе с твоими заклинаниями и твоим зельем! Халльбьёрн Стремянный, Арнкель, Грим! За секиры и раскроите голову паршивому попу!

Но его люди, часто слыхавшие такие слова, не обратили внимания на его крик; брат же Виллибальд не испугался и продолжал громким голосом:

— Терпение, терпение, государь мой конунг; сядь и возьми это в рот. Тут великая святая сила и все, что с нею вкупе! Всего три ложицы, государь, и не надобно глотать. Пой, брат Маттиас!

Брат Маттиас, стоявший с большим распятием позади брата| Виллибальда, затянул священную песнь:

Solve vinca reis,
prefer lumen caecis,
mala nostra pelle,
bona cuncta posce! [18]

Короля это песнопение, видимо, успокоило, потому что он позволил себя поднять. Брат Виллибальд проворно сунул ложку со снадобьем ему в рот и принялся тут же петь с братом Маттиасом, покуда все в покоях глядели на них в большом ожидании. Лицо у конунга от действия смеси посинело, но губ он не разжал; когда же три стиха были пропеты, он громко сплюнул то, что держал во рту, следом за чем брат Виллибальд под продолжающееся пение влил туда следующую ложку.

Все, кто это видел, сошлись потом во мнении, что прошел всего какой-то миг после того, как король взял в рот вторую ложку, даже одного стиха не успели пропеть, как он вдруг закрыл глаза и замер. Потом вновь открыл их, сплюнул то, что было во рту, и крикнул пива. Брат Виллибальд прервал свое пение и склонился перед королем:

— Тебе лучше, государь? Что, боль отпустила?

— Отпустила, — сказал конунг и снова сплюнул. — Твое пойло было кислое, но оно помогло.

Брат Виллибальд воздел к небу обе руки от радости:

— Осанна! — возопил он. — Свершилось! Святой Иаков Испанский нас не оставил! Славь же Господа, государь, ибо грядут лучшие времена. Зубная боль не омрачит отныне твоего духа и не возбудит страха в груди твоих слуг.

Харальд кивнул, утирая бороду. Он ухватил обеими руками немалую посудину, принесенную отроком, и поднес ее к губам. Сперва, судя по глоткам, он пил осторожно, опасаясь, что боль вернется, но потом уверенно допил до дна. И немедля повелел наполнить чашу снова и подал ее Орму.

— Угощайся! — сказал он. — И спасибо за помощь!

Орм принял кубок и выпил. Это было лучшее пиво из всех, что он пробовал, крепкое и духовитое, какое водится только у королей, и Орм выпил его с удовольствием. Токе глянул на него и вздохнул, а потом сказал:

У гостя присох к гортани язык
от жажды в путях далеких.
Будь добр, государь, яко мудр и велик,
повели дать кубок и Токе!

— Коли ты скальд, так пей! — сказал конунг Харальд. — Но к пиву сложи мне вису.

Тут кубок наполнили для Токе, и он поднес его к губам и принялся пить, закидывая голову все дальше назад, и, по общему мнению, немного кубков в королевских палатах опустошались быстрее. Токе немного задумался, отирая пену с бороды, а потом сказал, еще более звучным голосом:

Много я страдал без пива,
плыл и побеждал без пива,
но лишь сын могучий Горма
милостиво дал мне пива.

Все нашли, что стихи эти хороши, а конунг Харальд сказал: — Худо теперь со скальдами, и редки теперь такие, что могут сказать вису без долгих раздумий. Ко мне многие приходили с драпами и флокками [19], но жалко было потом глядеть, как они сидят зиму, уткнув носы в пиво, и нет от них большого проку с тех пор, как они произнесли песнь, заготовленную загодя. Мне больше по нраву такие, у которых строки складываются легко, потому что от них всякий день на пиру радость, и может статься, что ты, Токе из Листера окажешься расторопнее многих слышанных мною с тех пор, как меня посетили Эйнар Звон Весов и Вигфусс сын Глума Убийцы. Вы должны остаться у меня до Йоля, и с вами ваши люди, а пива дадут самого лучшего, ибо вы, мне кажется, его достойны.

Потом король Харальд зевнул, ибо устал от тяжелой ночи. Он закутался в шубу, зарылся поглубже в постель и лег отдыхать вместе с обеими молодыми женщинами; их укрыли меховыми одеялами, а брат Маттиас вместе с братом Виллибальдом осенили его крестным знамением и пробормотали молитву. Все вышли прочь, а королевский стремянный встал посреди двора с мечом в руке и трижды прокричал: «Конунг данов почивает!», с тем чтобы никакой шум не мог потревожить покой короля Харальда.

Глава 9

О том, как праздновали Йоль у короля Харальда Синезубого

Со всех концов собирались в Йеллинге знатные люди, чтобы встретить Йоль у короля Харальда, и тесно сделалось и в покоях, и у столов. Но Орм и его люди на тесноту не жаловались, поскольку получили немалую выручку за своих рабов, продав их еще до праздника. А когда Орм разделил полученное между всеми, его люди почувствовали себя богатыми, остались довольны и хотели теперь вернуться в Листер, чтобы похвалиться там добычей и узнать, не слышали ли там чего об обоих кораблях Берсе, или одни только они остались из всех, кто ходил с Кроком. Но на праздники они пожелали остаться в Йеллинге, ибо праздновал Йоль у конунга данов было великой честью, возвышающей их в общем мнении.

Самым важным из гостей был сын короля Харальда, конунг Свейн Вилобородый, прибывший из Хедебю с большой свитой. Он был побочным сыном, как и все дети короля Харальда; и плохо было с приязнью между ним и отцом, так что оба почитали за лучшее избегать друг друга. Но на Йоль король Свейн всякий раз наезжал в Йеллинге, и все знали зачем. Ибо на Йоль, когда пища и выпивка всего обильнее и крепче, часто случается, что старые люди неожиданно умирают, в постели либо за столом; так сталось со старым королем Гормом, который, съев на пиру немалое количество свинины, два дня пролежал, лишившись дара речи, а после умер; и конунгу Свейну хотелось быть поближе к сокровищницам отца, когда тот скончается. Много зим кряду приезжал он впустую, и нетерпение его делалось сильнее с каждым годом. Его люди были могучие воины, строптивые и задиристые и с трудом уживались с домочадцами конунга Харальда; и уж совсем стало плохо, когда Харальд крестился, а с ним вместе и многие из его людей. Потому что Свейн держался старой веры и злобно высмеивал отцово обращение; он говорил, что даны избежали бы такого позора, хвати у старика ума умереть вовремя.

Но вслух он этого не говорил, покуда был в Йеллинге, ибо Харальд мог легко прийти в ярость и сделаться для всех опасным. Им было нечего сказать друг другу после обычных приветствий, и в пиршественной зале они пили здоровье друг друга не чаще, чем было положено.

Накануне Йоля сделалась снежная буря, но потом улеглась, и стало холодно, а наутро, когда священники служили рождественскую обедню, а королевскую усадьбу окутывал вкусный пар от готовящихся яств, с юга пришел драккар с изодранным парусом и обледеневшими веслами и встал у причала. Король Харальд сидел у обедни и был разбужен этим известием; он удивился, что за гость пожаловал, и вышел на свежий воздух поглядеть на корабль. Это было судно с высокими бортами, красная драконья голова высоко сидела на крутой шее, и лед намерз между клыков дракона от трудной морской дороги. Видно было, как люди в обледенелой одежде сходили на берег, и среди них один рослый хёвдинг в синем плаще, и другой в красном; тот, что был в красном, ростом не уступал первому. Харальд увидел это насколько позволяло расстояние и сказал:

— Похоже на корабль йомсборгских викингов или на судно свеев; а люди на нем заносчивые, потому что прибыли к конунгу данов, не подняв на мачте щит мира. Я знаю лишь троих, кто дерзнет на такое: Скеглар-Тости, Вагн Окессон и Стюрбьёрн. Но они вошли в гавань, не сняв с форштевня драконьей головы, хотя всякий знает, что духи страны не любят ее видеть; а я знаю лишь двоих, кому безразлично, что любят духи страны: это Вагн и Стюрбьёрн. Но видно по кораблю, что он не искал убежища от бури, а я знаю лишь одного, кого не остановит такая погода, какая была нынче ночью. Поэтому я полагаю, что это Стюрбьёрн, мой зять, которого я не видел четыре года, и подтверждает это его синий плащ, потому что он дал зарок носить синий плащ, покуда не отвоюет назад свою страну у короля Эрика. А кто тот другой, что на вид такой же рослый, точно не скажу, но сыновья Струтхаральда выше иных, все трое, и все они друзья Стюрбьёрна. Сигвальде Ярл это быть не может, потому что не любит он теперь пиров после того бесчестья, что навлек на себя, уйдя задним ходом их Хьерунгавага, а Хемминг, его брат, сидит в Англии. Третьего звать Торкелем Высоким, и это, должно быть, он.

Так сказал король Харальд, чья мудрость была велика; когда гости приблизились к королевской усадьбе и стало видно, что король оказался прав, он впервые после прибытия короля Свейна повеселел. Приветив Стюбьёрна и Торкеля, он велел тотчас истопить баню и приказал принести всем подогретого пива.

— После такой дороги это может оказаться кстати, — сказал он, — и даже великим воителям, как говаривали в старину:

Подогретого пива застылым лей,
подогретого пива усталым,
чтобы и телу стало теплей
и душе веселее стало.

Некоторые из Стюбьёрновых людей до того были изнурены путешествием, что стояли и дрожали, но когда их достигли кружки с горячим пивом, руки у них не дрогнули и не расплескали ни капли.

— А когда вы сходите в баню и отдохнете, мы сядем пировать, — сказал король Харальд. — И теперь мне этого хочется куда больше, чем когда мне было не на кого смотреть за столом, кроме собственного сына.

— Так Свейн Вилобородый тут? — сказал Стюбьёрн озираясь. — С ним я бы хотел потолковать.

— Он все надеется увидеть, как я умру от пива, — сказал конунг Харальд. — Но мне сдается, что если я и умру за праздничным столом, то разве что от его злобной мины. Ты скоро переговоришь с ним, но я хотел бы знать только, нет ли между вами крови?

— Крови нет, — сказал Стюбьёрн, — но она может быть. Он обещал помочь мне кораблями и людьми против моего родича в Упсале, но я ничего не получил.

— Теперь у меня так заведено, — сказал король Харальд, — что никакая вражда не должна проявиться до самого конца святой недели, и я хотел бы, чтобы ты хорошо понял это, даже если такая тишина и покажется тебе трудной. Ибо теперь я следую Христу, который мне немало помог, а Христос не терпит немирья в праздник, который приходится на день его рождения и в следующие за ним святые дни.

— Я человек безземельный, — сказал Стюбьёрн, — и не так богат, чтобы быть миролюбивым, и скорее я ворон, чем тот, кого он расклевывает. Но покуда я в гостях, то, сдается мне, я смогу сохранять мир наравне с остальными, во имя какого бы бога ни пировалось, потому что ты был мне хорошим тестем, и с тобой у меня никогда не было распри. Но ясно, что теперь мне придется сказать тебе, что твоя дочь Тюра умерла, и лучше бы я привез новости порадостнее.

— Это скорбная весть, — сказал король Харальд. — Отчего она умерла?

— Она не была довольна, что я взял себе наложницу из вендов, — сказал Стюбьёрн, — и пришла в такой гнев, что стала кашлять кровью; зачахла и умерла. Но в остальном она была хорошей женой.

— Я давно уже заметил, — сказал король Харальд, — что молодые умирают быстрее старых. Но путь это не омрачает чрезмерно твой дух теперь, когда мы празднуем Йоль, к тому же у меня еще осталось столько дочерей, что я не знаю, куда их девать. Они все спесивые и желают выйти только за высокородных людей с большою славой, и тебе нечего долго сидеть вдовцом, если какая-нибудь из них окажется по нраву. Ты должен их всех посмотреть. Сдается мне, праздничный мир у них может сделаться худым из-за такого дела.

— Не свадьба у меня на уме, но иное, — сказал Стюбьёрн, — только об этом мы после переговорим.

Из дверей и с хоров все глядели на Стюбьёрна, когда он направлялся в баню со своими людьми, ибо он был тут редким гостем и самым большим воителем севера со времен сыновей Лодброка. У него была русая борода, коротко остриженная, и светло-голубые глаза, и те, кто его прежде никогда не видел, изумленного перешептывались, какой он стройный и пригожий. И все знали, что сила его такова, что своим мечом, по имени Колыбельная Песня, он крошит щиты, словно лепешки, а воинов в доспехах рассекает пополам. Знающие люди говорили, что ему сопутствует старинная удача упсальских конунгов и оттого у него и сила и успех во всех рискованных делах. Но столь же хорошо известно было и проклятие, лежащее на этом роде, и несчастливая участь, что ему выпала, оттого он теперь безземельный хёвдинг, оттого случается порой, что на него нападает непонятная усталость и большая тоска. Тогда он затворяется один и лежит дни напролет, вздыхая и невнятно бормоча и не дозволяя никому приблизиться, кроме женщины, что чешет ему волосы, да старого музыканта, что наливает ему пиво и играет грустные напевы. Но как только тоска покинет его, он сразу спешит в море, в поход, и самых крепких из своих людей повергает он в трепет и изнеможение своей отчаянной храбростью и невеликой удачей в походе.

Оттого окружал его ужас, больший чем всех других хёвдингов, как если бы в нем было нечто от власти и опасности самих богов, а иные верили, будто он когда-нибудь, собрав силу, пойдет на Миклагард [20] и сделается там базилевсом и обойдет весь круг земной со своим могучим флотом.

Но другие будто бы видели по его глазам, что умрет он молодым и несчастливым.

В большом зале короля Харальда все было готово для праздника, и мужчины уже рассаживались по скамьям. Женщин на таком большом пире не было ни одной, ибо весьма нелегко, решил Харальд, сохранить мир между мужчинами, когда они сами по себе, но куда тяжелее, когда рядом с ними, пьяными, окажутся женщины, перед которыми можно показать свою удаль. Когда все расселись, королевский стремянный громко провозгласил, что мир Христов и короля Харальда да царит в зале и ни единый клинок да не будет обнажен, кроме как для того, чтобы разрезать угощение; рубленая же рана, либо колотая, либо всякая иная кровоточащая рана, нанесенная одним человеком другому, будь то пивной кружкой или мясной костью, ковшом или кулаком, будет приравнена к настоящему убийству и кощунству против Христа и невозместимому деянию, виновный в коем с камнем, привязанным к шее, будет утоплен в глубоком месте. Все оружие, кроме столовых ножей, было сложено в надворных постройках, и только челядь, сидевшая у стола конунга Харальда, имела при себе мечи; предполагалось, что эти люди смогут владеть собой даже после того, как выпьют.

Зал был построен так, чтобы в нем уместилось шестьдесят дюжин, не теснясь, а посредине его был стол самого короля Харальда, где сидело тридцать самых почетных гостей. Столы же для остальных стояли поперек зала по обоим его концам. Справа от Харальда сидел Стюбьёрн, а слева епископ Поппон; а по левую — старый, плешивый и рыжий ярл с Малых островов по имени Сиббе; далее сидели прочие сообразно своим заслугам, и у этого стола Харальд самолично распределял места для каждого. Орм не входил в число больших хёвдингов, но получил лучшее место, нежели рассчитывал, и Токе рядом с ним, ибо конунг Харальд был благодарен им за большой колокол и ему по сердце были висы Токе. Орм сидел третьим после епископа, а Токе четвертым, ибо Орм сказал королю, что не хотел бы разлучаться с Токе, хотя тот и может сделаться в тягость, выпив пива. Напротив них сидели хёвдинги из дружины конунга Свейна.

Епископ произнес молитву, которую король Харальд попросил прочесть побыстрее, после чего выпили трижды: во славу Христа, за Харальдову удачу и за возвращение солнца. Даже некрещеные выпили за Христа, поскольку это была первая здравница, а им очень хотелось пива; правда, кое-кто из них осенил свою чащу знаком молота и бормотал им Тора, пока пил. Когда же пили за удачу Харальда, королю Свейну пиво попало не в то горло и он закашлялся, так что Стюбьёрн спросил, не слишком ли тому крепко показалось.

Тут внесли жаркое, и воины и хёвдинги умолкли при виде его, затаив дыхание, и радостно ухмыльнулись; многие распустили пояса, чтобы сразу же быть в полной готовности. Ибо, хоть и были люди, утверждавшие, будто Харальд сделался на старости лет скуповат на серебро и золото, но никогда и никем не говорилось подобного насчет еды и питья, и менее всех теми, кто бывал у него на пиру в дни празднования Йоля.

Сорок восемь откормленных желудями свиней закалывались к празднику; и король говаривал, что если на все дни этого и не хватит, то все же для начала закуска неплохая, а уж потом придется удоволиться быками и баранами. Повара входили попарно друг за другом с большими дымящимися котлами; другие вносили миски с кровяной колбасой. Поварята с длинными двузубыми вертелами шли следом; и когда котлы устанавливались у столов, они погружали туда вертелы и выуживали большие куски, которые раскладывались гостям по порядку, чтобы никого не обидеть, и каждому досталось не меньше локтя кровяной колбасы, а то и больше, если было желание. Ковриги хлеба и печеная репа лежали тут же на столе на глиняных блюдах, а по торцам столов стояли кувшины с пивом, чтобы рога и кружки всегда были полны.

Когда свинину принесли к Орму и Токе, те замерли, повернувшись к котлу, и неотрывно следили, как поваренок орудовал вертелом. И радостно вздохнули, получив по немалому куску лопатки, и напомнили друг другу, как давно не сидели на таком вот пиру, и удивились, как только выдюжили столько лет в отвергающей свинину стране. Но когда подали колбасу, у обоих слезы выступили, и им подумалось, что ни разу не едали они с толком, с тех самых пор как отплыли с Кроком.

— Этот запах всего лучше, — тихо сказал Орм.

— Это тимьян, — хрипло ответил Токе.

Он запихнул колбасы в рот, сколько смог, откусил и принялся жевать, потом снова поспешно обернулся и схватил за шиворот слугу, собравшегося уже идти дальше со своей миской.

— Дай-ка мне теперь же еще колбасы, если это не вопреки воле короля Харальда; ибо я долго терпел лишения в стране андалусцев, где нет пищи для мужчин, и семь Йолей тосковал по этой колбасе и не мог ее отведать.

— То же и я, — сказал Орм.

Слуга засмеялся и сказал, что у конунга Харальда колбасы хватит на всех. Он отмерил обоим еще по немалому куску самой толстой колбасы, и они успокоились и принялись за еду.

Долгое время говорили не слишком много, как за королевским, так и за прочими столами, разве что просили добавить пива или нахваливали, прожевав, конунгово угощение.

Справа от Орма сидел молодой человек, резавший мясо ножом с узорной серебряной рукоятью: он был светлокожий, с длинными, красивыми и тщательно причесанными волосами. Он состоял в свите Торкеля Высокого, и было видно, что он хорошего рода, поскольку сидел на таком почетном месте за королевским столом, хотя и был еще безбород; это также явствовало из его наряда и выложенного серебром пояса с ножнами. Когда все немного насытились, он повернулся к Орму и сказал:

— На пирах вроде этого хорошо оказаться рядом с много повидавшими людьми, а мне показалось, что ты и твой сосед странствовали дальше многих.

Орм отвечал, что это верно и что он и Токе семь лет пробыли в Испании.

— Ибо по многим причинам, — сказал он, — наше путешествие оказалось дольше, чем мы ждали; и многие, кто вышел в путь с нами вместе, уже никогда из него не вернутся.

— Тогда вам будет что рассказать, — заметил их собеседник, — но хоть я и не заезжал так далеко, как вы оба, но и я тоже был в такой поездке, из которой мало кто возвратился.

Орм спросил его, кто он и что это за поездка.

— Я с Борнхольма, — сказал тот, — и зовусь Сигурдом, Буи Толстый был мне отец. О нем ты, верно, слышал, хоть и был далеко. Я был с ним в Хьерунгаваге, когда он пал, и там был взят в плен вместе с Вагном и другими. И не сидел бы я тут и не говорил с тобой, когда бы не мои длинные волосы: ибо именно они спасли мне жизнь, когда решили убить пленных.

К этому времени уже многие наелись и захотели поговорить; и Токе встрял в разговор, заявив, что рассказанное бронхольмцем кажется ему удивительным и что, похоже, это будет хорошая история, потому что сам он всегда считал, что длинные волосы скорее мешают, чем помогают воину. Торкель Высокий сидел, ковыряя в зубах тем приличным способом, который вошел в употребление среди знатных людей, повидавших мир, — прикрывая рот ладонью; он слышал их разговор и сказал, что длинные волосы не раз приносили воинам несчастье и что люди разумные всегда убирают волосы под шлем, но из рассказа Сигурда сына Буи, быть может, они узнают, что и длинные волосы могут принести умному человеку пользу, и, надо надеяться, все в зале услышат его историю.

Король Свейн уже успел прийти в благодушное настроение, несмотря на то, что поначалу был мрачен, увидев Стюрбьёрна; он сидел, откинувшись на спинку своего почетного сидения, глодая поросячью ножку, сплевывал на посыпанный соломой пол и с удовольствием наблюдал, как король Харальда, беседовавший со Стюрбьёрном о женщинах, ел и пил больше всех. Он услыхал разговоры о длинных волосах и вставил, что мудрый воин должен позаботиться и о собственной бороде; потому как когда бьешься в сильный ветер, борода может попасть в глаза именно тогда, когда ждешь броска или удара; и у него уже давно заведено — в боевом походе всегда заплетать бороду в две косы. Но теперь он желал бы услышать, какую пользу принесли Сигурду сыну Буи его волосы, ибо людям, побывавшим в Хьерунгаваге, обычно есть что рассказать.

Епископ Поппон не мог управиться со всем, что ему положили, и теперь сидел, икая от пива; но и он поспешил высказаться. Он сказал, что хотел бы поведать им всем историю конунгова сына Авессалома, попавшего в беду из-за своих длинных волос; это, сказал он, была бы хорошая и поучительная история, записанная в святой книге самого Господа. Но Свейн тотчас ответил, что пусть его рассказывает подобное женщинам и детям, если те станут слушать и между ним и епископом начались пререкания. Тогда Харальд сказал:

— Всем хватит времени для рассказов на таком пиру, как этот, длящийся шесть дней кряду; и мало найдется вещей лучше, нежели слушать хороший рассказ, когда наешься досыта и когда в кувшинах достаточно пива. Ибо так легче скоротать время между трапезами, и меньше свар за столом. И еще я хочу сказать, к чести нашего епископа, что он знает много хороших историй; я и сам слушал многие из них с удовольствием, как про святых и апостолов, так и о древних конунгах Востока. Он мне много рассказывал об одном из них, но имени Соломон, любимом Богом и похожим на меня, поскольку все знают, что у него тоже было много женщин. И сдается мне, что лучше бы епископу рассказать первому, пока он не устал от еды и пива, поскольку пить он умеет хуже нас, ибо не был к этому вовремя приучен. А после пусть и другие расскажут свое, те, что были в Хьерунгаваге, или со Стюрбьёрном ходили к вендам, или еще куда. А ведь тут сидят люди, бывшие в самой Испании и приплывшие оттуда со святым колоколом, от которого мне была большая польза; их мы тоже весьма хотим услышать, покуда длится этот пир.

Все нашли, что король Харальд сказал мудро, и стало так, как он предложил; и в этот вечер, после того как внесли факелы, епископ рассказал о царе Давиде и его сыне Авессаломе. Говорил он громко, так что все могли слышать, и с большим умом; и всем кроме короля Свейна его история понравилась. Когда епископ кончил, Харальд сказал, что эту историю стоило бы запомнить, как о Давиде, так и о его сыне, и Стюрбьёрн рассмеялся и, выпив со Свейном, сказал:

— Это, видно, был тебе совет, чтобы ты остриг волосы, как этот епископ.

Королю Харальду это понравилось, и он хлопнул себя по ляжкам и разразился таким хохотом, что скамья под ним заходила ходуном; а когда его люди и Стюрбьёрн увидели, что государь их смеется, то подхватили и они, и даже те, кто ничего не расслышал; так что весь зал гудел. Но людям конунга Свейна такое мало понравилось, сам же он побелел от злости и пробормотал что-то, закусив нижнюю губу, и вид имел опасный, словно был готов вскочить и начать буйство. Стюрбьёрн сидел откинувшись на спинку и глядел на него своими блеклыми глазами, не мигая, и улыбался; в зале тут сделалось большое смятение и с праздничным миром выходило неладное. Епископ простер вперед руки и что-то крикнул, но никто его не слышал, люди впились глазами друг в друга через стол, ища малейшего повода. Но тут оба шута Харальда, два низкорослых ирландца, прославленных своими ужимками, в пестром наряде и с перьями в волосах вспрыгнули на королевский стол и захлопали своими длинными руками по бокам, будто крыльями, вытянули шеи и закукарекали друг на друга, словно два петуха, так что все решили, что ни один петух так хорошо прокричать не сумеет; и тут все уже позабыли свой гнев и сидели, обессилев от смеха, глядя на их шутки. Тем и завершился первый день праздника.

На другой день, когда с едой было покончено и внесли факелы, Сигурд Буессон рассказал, что случилось в Хьерунгаваге и в чем оказалась польза от длинных волос. Все хорошо знали о том походе: как йомсбургские викинги и люди с Борнхольма и из Сконе поплыли на многих кораблях, под водительством сыновей Струтхаральда и Буи Толстого и Багна сына Оке, чтобы отвоевать Норвегию у Хакона Ярла, и что лишь немногие вернулись домой; и Сигурд мало говорил об этом, и вовсе ничего о том, как скрылся со своими кораблями Сигвальде, ибо это означало бы плохо сказать о Сигвальде, в то время когда среди слушающих сидел Торкель Высокий, потому что знал Торкеля как человека храброго и знал также, что он получил в бою большим камнем по голове, когда корабли встали борт о борт, и был без чувств, когда его брат ушел на веслах.

Сигурд был тогда на драккаре отца и помогал ему. Он рассказал о его смерти: о том, как Буи, когда в сильной битве на корабле сделалось очень тесно от норвежцев, получил удар мечом по лицу и лишился носа и большей части подбородка и как потом он поднял большой ларец с сокровищами и прыгнул с ним за борт; и как приемный сын Буи, Аслак Лысый, пошел будто берсерк, без шлема и щита, что в наши дни нечасто увидишь, и рубился обеими руками и не брало его железо, покуда один скальд из Исландии, бывший вместе с сыном Хакона, Эриком, не поднял с палубы наковальню и не разбил ему череп.

— А тем из нас, кто остался в живых на корабле отца, — сказал Сигурд, — уже было немного дела; нас было мало, и мы устали, и все наши драккары были очищены от людей, кроме корабля Вагна, который еще сражался. Мы все сгрудились на носу, так что не могли шевельнуть ни рукой, ни ногой; под конец нас осталось девятеро, все раненые, и тут нас оттеснили щитами и взяли в плен. Нас вывели безоружных на берег; и вскоре пришли последние пленные с корабля Вагна, и сам Вагн среди них. Его волокли двое, на нем виднелись следы ударов меча и копья, а сам он был бледен и измучен и ничего не говорил. Нас усадили на бревно у самой воды, и ноги связали длинной веревкой, но руки оставили свободными; и так мы сидели и ждали, покуда Хакон Ярл решал, как с нами быть. Его приказ был убить нас немедля; и Эрик Ярл, его сын, пришел поглядеть, и с ними еще многие; ибо норвежцам любопытно было увидеть, как йомсборгские викинги держатся перед смертью. Нас было тридцать человек на бревне, девять с корабля Буи, восемь — Вагна, остальные с других драккаров; сам Вагн сидел крайним справа. О других же, кого я знал из тех, кто там сидел, я расскажу теперь же.

Тут он перечислил всех, чьи имена знал, в том порядке, как они сидели на бревне; и все в зале внимательно слушали, поскольку многие из перечисленных были известные люди, имевшие родичей среди слушателей.

— Тут пришел человек с секирой, — продолжал Сигурд Буессон, — и встал перед Вагном и сказал: «Знаешь, кто я такой?» Вагн посмотрел на него, но ничего не ответил, потому что был очень измучен. А тот продолжал: «Я Торкель Глина, и ты помнишь, наверное, что обещал убить меня и лечь с моей дочерью Ингеборг». Он сказал правду, потому что Вагн действительно дал такой обет перед походом, когда услыхал, что дочь Торкеля — самая красивая девушка в Норвегии и к тому же одна из самых богатых. «Но теперь, — широко ухмыльнулся Торкель Глина, — скорее похоже на то, что это я тебя убью». Вагн чуть улыбнулся в ответ: «Еще не все йомсборгские викинги убиты». «Но скоро будут, — сказал Торкель, — и я сам позабочусь, чтобы это было сделано честь честью; ты увидишь, как все твои люди падут от моей руки, а потом и сам немедля последуешь за ними». Тут Торкель подошел к другому концу бревна и стал рубить головы пленникам, одному за другим, как они сидели; секира у него была хорошая, и он работал чисто, так что второго удара уже не было нужно. И мне сдается, что те, кто видел это, не могли сказать иного, нежели что люди Вагна и Буи хорошо держались перед смертью. Двое, что сидели недалеко от меня, толковали о том, что чувствует человек сразу после того, как ему отрубят голову, и оба сошлись, что такое нельзя знать заранее. Один сказал: «Вот у меня в руке пряжка, и если я буду еще что-то чувствовать после того, как лишусь головы, я воткну ее в землю». Торкель подошел к нему и когда ударил, пряжка тут же выпала из руки викинга. Теперь оставалось еще два человека до того, как Торкелю подойти ко мне.

Сигурд сын Буи улыбнулся слушателям, сидевшим молча и в напряжении, поднял кружку и сделал большой глоток. Король Харальд сказал:

— Я гляжу, голова у тебя цела и, судя по бульканью, горло тоже в порядке, но если считать по тому, как у тебя там все сидели на бревне, то трудно понять, как тебе удалось спасти обе эти вещи, какой бы длины ни были твои волосы. Вот это назову я хорошим рассказом, но только не заставляй нас ждать его продолжения.

Все думали так же, как король Харальд, и Сигурд Буессон продолжал:

— Когда я сидел на том бревне, я боялся не многим больше других; но обидным мне казалось умереть, не успев сделать ничего такого, о чем можно было бы потом рассказать. Поэтому я сказал Торкелю, когда он подошел: «Мне жаль моих волос, я не хочу, чтобы они замарались кровью». Потом я отбросил их назад, и человек, который шел следом за Торкелем, — потом говорили, будто это его зять, — зашел сзади и намотал мои волосы себе на руки и сказал Торкелю: «Теперь руби!» Тот размахнулся, и в тот же миг я дернул головой вперед как можно резче, так что секира прошла между моей головой и Торкелевым зятем и отсекла ему обе кисти. Одна осталась висеть у меня на волосах.

Все в зале разразились хохотом, и Сигурд сам засмеялся и продолжал:

— Вы хорошо смеетесь, но это ничего в сравнении с тем, как смеялись норвежцы, когда увидали, как Торкелев зять повалился на землю, а Торкель стоял уставясь на него с вытаращенными глазами; некоторые даже попадали от хохота. Ярл Эрик подошел ко мне и сказал: «Кто ты такой?» Я ответил: «Сигурд мое имя, я сын Буи, и покуда не все йомсборгские викинги убиты». Ярл сказал: «Заметно, что ты родня Буи; хочешь, я подарю тебе жизнь?» «От такого человека, как ты, я ее принимаю», — ответил я. И с меня сняли веревку. Но Торкелю такое не понравилось, и он закричал: «Ах вот как теперь все повернулось? Тогда я лучше не стану медлить с Вагном». С этими словами он поднял секиру и кинулся к другому концу бревна. Но один из людей Вагна, Скарде, сидел от Вагна четвертым, и ему показалось несправедливым, что Вагна зарубят прежде его. Поэтому он бросился наземь со связанными ногами, когда Торкель уже подбегал к Вагну, и прямо перед ним упал ничком. Вагн наклонился и схватил его секиру, и не осталось в нем ничего от усталости, когда он обрушил ее на голову Торкеля. «Это была половина обета, — сказал Вагн, — и покуда не все йомсборгские викинги убиты». Норвежцы засмеялись еще пуще, и Эрик Ярл спросил: «Хочешь, я подарю тебе жизнь, Вагн?» «Хочу, — отвечал Вагн, — если все мы ее получим». «Да будет так», — сказал ярл, и всех освободили. Двенадцать человек нас осталось в живых с того бревна.

Сигурд услышал много похвал за свой рассказ, хвалили и то, как он извлек пользу из своих длинных волос. За столом пошли разговоры о том, что он поведал, и о его собственном везенье и удаче Вагна; а Орм сказал Сигурду:

— Многого из того, что известно всем, не знаем мы с Токе, поскольку мы пробыли так долго вдали от страны. Где теперь Вагн, и что с ним сталось после того, как он живой ушел с того бревна? Из твоего рассказа мне показалось, что его удача больше, чем чья-либо, о ком мне еще приходилось слышать.

— Это верно замечено, — отвечал Сигурд, — и удача его не стоит на месте. Он пришелся по сердцу Эрику Ярлу, и спустя какое-то время отыскал дочь Торкеля Глины и нашел ее еще красивее, чем ожидал; и она оказалась не прочь помочь ему осуществить другую половину обета, и теперь они поженились и хорошо живут. Он собирается воротиться с нею на Борнхольм, как только у него будет на это время, но судя по последним вестям от него, он пока еще в Норвегии, и жалуется, что долго еще не сможет оттуда уехать. Потому что получил в приданое так много дворов и к тому же столько всякого добра, что никак не продаст все это по хорошей цене, а продавать без нужды по дешевке у Вагна не в обычае.

— Есть одна вещь в твоем рассказе, которую я никак не уразумею, — сказал Сигурду Токе, — это ларец твоего отца Буи, который он взял с собой на борт. Ты его достал, прежде чем покинул Норвегию, или его выудил кто-то другой? Если он все еще лежит на дне, я уж знаю, что сделаю, если попаду в Норвегию, — я проверю кошкой все дно, потому что серебро Буи стоит таких хлопот.

— За этим ларцом охотились многие, — сказал Сигурд, — и норвежцы, и те, что уцелели из людей Буи. Многие ловили крючьями, но ничего не выловили, а один человек с Вика нырнул туда с веревкой и с тех пор его не видели. После этого все решили, что Буи из тех, что сумеет позаботиться о своих сокровищах и на дне, и будет крут с любым, кто посмеет на них посягнуть. Ибо он был человеком сильным и весьма привязанным к своему серебру. А знающие люди сходятся в том, что сила вышних превосходит силу живущих; так может статься и с Буи, хотя он и не вверху, а наоборот на морском дне, рядом со своим ларцом.

— Жалко серебра, — сказал Токе, — но ясно, что даже самый отважный человек ни за что не согласится угодить в объятия Буи Толстого на морском дне.

Тем и окончился этот вечер, а на следующий король пожелал услышать о приключениях Стюрбьёрна у вендов и куршей. Стюрбьёрн сказал, что сам он рассказчик неважный, и слово держал исландец из его дружины. Он звался Бьёрном сыном Асбранда и был славный воин и большой скальд, как все приезжающие из Исландии; и хотя он был несколько навеселе, он сперва сложил весьма искусно стихи в честь конунга Харальда в размере, именуемом теглаг. Это был самый новый и самый сложный из размеров у исландских скальдов, и стихи были составлены столь искусно, что немногие смогли понять, о чем они. [21] Все слушали с умными лицами, потому что худо прослыть ничего не смыслящим в стихах, и Харальд похвалил скальда и дал ему золотое кольцо. Токе сидел печальный, подперев голову руками, и вздыхал; он горестно бормотал, что вот это-то и есть подлинное скальдическое искусство; и теперь он понимает, что сам никогда не сложит такого стиха, какой приносит золотые кольца.

Человек же из Исландии, которого иначе звали Бьёрном Широкий Плащ и который два лета ходил со Стюрбьёрном, продолжал говорить, теперь уже о походах Стюрбьёрна и об удивительных вещах, приключившихся там; говорил он складно, и прошло долгое время, прежде чем его устали слушать; и все знали то, что он говорит, правда, поскольку сам Стюрбьёрн был среди слушателей. Ему было что рассказать об опасных затеях и о большой удаче Стюрбьёрна и даже о богатствах, захваченных его людьми. Закончил он тем, что сказал старинную песнь о Стюрбьёрновых предках, от богов и до его дяди Эрика, что теперь правит в Упсале, а последнюю строфу сложил сам:

К северу
за отчим правом
Стюрбьёрн гонит
сотню штевней;
скоро пир
победоносных
грянет
в Эрика палатах.

Это все встретили большим ликованием, и многие повскакивали со скамей и пили за удачу Стюрбьёрна. Стюрбьёрн велел принести дорогой кубок, дал его скальду и сказал:

— Это еще не вся награда, ты получишь больше, когда я сяду в Упсале. Там хватит платы для каждого в моей дружине, ибо мой дядя Эрик человек запасливый и припрятал много такого, что может мне понадобиться. Весной я поеду туда и открою его сундуки, и всех, кто желает ехать с нами, милости просим.

Среди людей Харальда, как и Свейна нашлось много таких, кого зацепили эти слова, и они тут же закричали, что хотят следовать за Стюрбьёрном; ибо все были наслышаны о богатствах Эрика, а Упсалу не грабили со времен Ивара Широкие Объятья. Ярл Сиббе с Малых островов был пьян и с трудом управлялся со своей головой и с пивной кружкой; но и он закричал громким голосом, что собирается пойти со Стюрбьёрном на пяти кораблях, потому как чувствует себя больным и усталым, сказал он, а лучше умереть воином, чем издохнуть на соломе, как скотина. Король Харальд сказал, что до него, то он слишком стар для похода, а его люди нужны ему и дома, чтобы держать в повиновении непокорных, но ему нечего возразить, если Свейн отправит людей и корабли в помощь Стюрбьёрну.

Конунг Свейн задумчиво сплюнул, отпил глоток и стал теребить свою бороду, а потом сказал, что трудно ему будет обойтись без людей и кораблей, потому что он знает им применение против саксов и ободритов.

— И мне казалось бы более разумным, — добавил он, — чтобы эту помощь оказал мой отец, ибо теперь, когда он состарился, его людям нечего делать, кроме как дожидаться кормежки да слушать поповскую болтовню.

Король Харальд пришел в ярость, и в зале началось большое смятение, и сказал, что легко понять, что Свейну хотелось бы видеть его безоружным.

— Но будет так, как я сказал, — выкрикнул он и сделался очень красным, — потому что я конунг данов, а не кто-то другой, и ты, Свейн, дашь Стюрбьёрну людей и корабли!

Конунг Свейн смолчал, потому что опасался гнева отца; и было заметно, что немало его людей хотело бы отправиться в Упсалу. Тут Стюрбьёрн сказал:

— Для меня было большой радостью узнать, сколь вы оба полны рвения помочь мне, и больше всего мне понравилось, что ты, Харальд, решаешь, кого посылать Свейну, а ты, Свейн, говоришь, чем мне поможет твой отец.

Тут многие разразились хохотом, и согласия в зале стало больше; и под конец было решено, что Харальд и Свейн помогут Стюрбьёрну; дюжиной кораблей каждый, с полной командой; не считая кораблей и людей, каких он наберет в Сконе; а за это Харальд и Свейн получают свою долю сокровищ короля Эрика. Тем и окончился этот вечер.

На другой день свинина кончилась, вместо нее на столе был капустный суп с бараниной, и всем это показалось хорошей заменой. В этот вечер один человек из Халланда рассказывал о большой свадьбе, на которой побывал в Финведене, у диких смоландцев. Там вышло несогласие насчет покупки лошадей, и дело быстро дошло до ножей; невеста же и подружки смеялись и хлопали в ладоши и подзадоривали ссорящихся. Когда же невеста, бывшая из почтенной семьи, увидела, как родственник жениха вырвал глаз ее дяде по отцу, она схватила факел со стены и ударила им жениха по голове, так что его волосы загорелись; тут одна разумная подружка бросила тому на голову свою юбку, выдрала волосы и спасла ему жизнь, хотя он много кричал, а когда выпростал голову, она была дочерна обожжена, а волосы спалены напрочь. Огонь же перекинулся на солому на полу, и одиннадцать пьяных и раненых сгорели живьем, так что эту свадьбу все в Финведене считают вполне удавшейся широкой свадьбой, стоящей того, чтобы о ней поговорить. А невеста живет себе счастливо со своим женихом, даром что новые волосы взамен сгоревших у него так и не отрасли.

Когда эта история подошла к концу, король Харальд сказал, что любит послушать такие вот занятные вещи о житье у сконцев, каковые от природы хитрые и злобные; и епископ Поппон пусть не устает благодарить Бога, что попал в Данию к приличным людям, а не в разбойничью шайку где-нибудь в Финведене или Веренде.

— А теперь, — продолжил король Харальд, — я хочу, чтобы завтра мы услышали о стране андалусцев и обо всем примечательном, что произошло с Ормом сыном Тосте и Токе сыном Грогулле в их путешествии, ибо, думаю, это окажется занимательным для всех нас.

Этим вечер закончился, а на следующее утро Орм и Токе обсуждали, кому из них двоих рассказывать.

— Ты наш хёвдинг, — сказал Токе, — поэтому тебе и след говорить.

— Ты был в путешествии еще до того, как появился я, — сказал Орм. — И ты бойчее меня. Да еще со временем может статься, ты устанешь рассказывать; а пока я заметил, что тебе невмоготу вечера, когда ты молчишь, а рассказывают другие.

— Говорить я не боюсь, — сказал Токе, — и надеюсь оказаться таким же крепким на язык, как и прочие. Но все же есть для меня в этом одна трудность. Я не могу говорить, если мало пива, потому что у меня сохнет в горле, а рассказ будет долгий. Четыре вечера прошли для меня благополучно, так что я выходил из-за королевского стола тихий и совсем не пьяный, и то мне это было непросто, хотя не пришлось говорить. Но худо, коли я впаду в дурное настроение и прослыву невежей за королевским столом.

— Остается надеяться на лучшее, — ответил Орм, — и даже если ты теперь сделаешься пьян за рассказом, вряд ли ты станешь злым и буйным от такого доброго пива.

— Пусть будет то, что будет, — сказал Токе неуверенно и почесал в затылке.

В тот вечер Токе рассказывал об отплытии Крока и что было дальше; как Орм попал в это путешествие, и как подобрали в море иудея, о, большом набеге на крепость в королевстве Рамироса, и о битве с андалусцами, и как они сделались рабами на галере, и о смерти Крока. После поведал он, как их освободили от гребли, и о том, как верен был дружбе иудей, и как они получили свои мечи от Субайды.

Когда он рассказал все это, король Харальд и Стюрбьёрн захотели поглядеть на мечи, и Орм и Токе передали им по столу Синий Язык и Красный Клюв. Король Харальд и Стюрбьёрн вынули их из ножен, примерились к ним и долго рассматривали; и оба согласились, что не видывали оружия лучше. После чего мечи пошли по кругу, поскольку многим такие клинки были в диковинку; и Орм беспокоился, пока они не вернулись, поскольку он чувствовал себя одиноким и почти голым без Синего Языка.

Наискось от Орма и Токе сидели двое братьев, звавшиеся Сигтрюгг и Дюре, они были людьми конунга Свейна; Сигтрюгг был кормчим на собственном корабле короля. Он был велик ростом и плотен, с широкой торчащей бородой чуть не до самых глаз. Дюре, его брат, был младше его, но и он считался в числе лучших людей в дружине Свейна. Орм заметил, как Сигтрюгг сперва мрачно уставился на него и Токе, потом, казалось, несколько раз порывался что-то сказать; когда ему передали мечи, он внимательно поглядел на них и кивнул и, казалось, с трудом с ними расстался.

Король Свейн, любивший слушать истории о дальних странах, велел Токе продолжать, и Токе, в течение всей возникшей паузы исправно налегавший на пиво, сказал, что готов продолжить, как только тот человек напротив налюбуется на его с Ормом мечи. Тут Сигтрюгг и Дюре отложили мечи, ничего не сказав, и Токе продолжал.

Теперь он рассказывал об Альмансуре и его власти и богатстве, и: как они попали в его дворцовую стражу и должны были почитать Пророка, отказывая себе во многом, и о походе, в котором участвовали, и о взятой добыче. Он уже дошел до похода через Пустую Землю и могиле Святого Иакова и рассказал, как Орм спас Альмансуру жизнь и получил в награду золотую цепь. Тут король Харальд сказал:

— Если цепь при тебе, Орм, я хотел бы, чтобы ты ее показал, ибо если она так же хороша среди сокровищ, как ваши мечи среди прочего оружия, то на нее стоит поглядеть.

— Она при мне, — отвечал Орм, — и надеюсь, останется при мне и дальше, и мне всегда казалось разумным показывать ее как можно реже, ибо она достаточно хороша, чтобы вызвать жадность у всех, кроме королей и самых могучих людей. Но было бы плохо, если бы я не показал ее тебе, конунг, и королю Свейну, и королю Стюрбьёрну и ярлам, но хорошо бы ее не пускали по кругу среди прочих.

Тут Орм расстегнул свою одежду и вытащил цепь, которую носил на шее, и подал ее Сигурду Буессону. Сигурд передал ее Халльберну стремянному, сидевшему тут же справа от него, Халльбьёрн протянул ее, минуя епископа Поппона, самому Харальду, ибо место епископа было пусто, поскольку тот уже пресытился празднованием и лежал в постели на попечении брата Виллибальда.

Король Харальд внимательно оглядел цепь и поднес ее к свету, чтобы лучше видеть ее красоту. Он сказал, что собирал украшения и драгоценности всю жизнь, но все-таки не знает вещи прекраснее, чем эта. Цепь была сделана из толстых пластин чистого золота, каждая пластина была продолговатая, в добрый дюйм длиной и в палец толщиной в самом широком месте, а к концам суживалась, там шло мелкое звено, соединяющее одну пластину с другой. Всего цепь состояла из тридцати шести пластин, и каждая имела в середине самоцвет, через одну алый и зеленый.

Когда Стюрбьёрн взял цепь в руки, то сказал, что это воистину работа Велунда кузнеца, но что ему кажется, в сокровищницах его дяди найдутся вещи не хуже, а Свейн заметил, когда цепь передали ему, что это сокровище из таких, за какие любой воин не пожалеет крови, а конунгова дочь — своего девства.

Потом Торкель Высокий осмотрел цепь, тоже похвалил ее и подал через стол Орму. Тут Сигтрюгг рванулся вперед, чтобы схватить цепь, но Орм оказался проворнее и успел первым.

— Ты-то что цапаешь? — сказал он Сигтрюггу. — Я что-то не слыхал, чтобы ты был конунгом или ярлом, а прочим ее незачем трогать.

— Я хочу драться с тобой за эту вещицу, — сказал Сигтрюгг.

— Может, ты и хочешь, — сказал Орм, — ибо мне ты кажешься человеком жадным и безрассудным. Но мой совет тебе — убрать прочь руки и оставить разумных людей в покое.

— Ты боишься со мною драться, — крикнул Сигтрюгг, — но драться будешь, или давай цепь, потому что у меня с тобой старые счеты и цепь я требую в возмещение.

— Видно, пиво тебе не в прок и затуманило ум, если ты говоришь такое; я никогда тебя прежде не видел, и не может у нас быть никаких старых счетов. А теперь, — продолжил он, уже теряя терпение, — умнее всего для тебя сидеть тихо и помалкивать, пока я не попросил у конунга Харальда разрешения съездить тебе по носу. Я человек мирный и не имею большой охоты браться за такое рыло, но сдается мне, ты вынудишь проучить тебя и самого терпеливого!

Сигтрюгг был могучим бойцом, которого боялись из-за его силы и буйного нрава, и не привык к таким речам. Он вскочил со скамьи, заревев, как тур, и выкрикивая ругательства, но еще мощнее прозвучал голос короля Харальда, когда он гневно приказал замолчать и спросил, из-за чего такой шум.

— Этот человек, конунг, — сказал Орм, — лишился рассудка от твоего доброго пива и от собственной жадности; потому что он кричит из-за моей цепи и говорит, будто у нас с ним счеты, хотя я его никогда прежде не видел.

Король Харальд посетовал, что от людей конунга Свейна всегда одно беспокойство, и спросил Сигтрюгга строго, отчего тот не желает держать себя в руках, хотя слышал о том, что в зале провозглашен, Христов и конунгов мир.

— Конунг, — сказал Сигтрюгг, — я расскажу все как есть, и ты сам признаешь, что я в своем праве. Семь лет назад я понес ущерб, и теперь узнаю, что эти двое из числа тех, кто мне его нанес. В то лето мы возвращались домой с юга на четырех кораблях, Борк с Вена, Палли Серебро, Фаравид Свенссон и я; и мы встретили три корабля, вышедшие навстречу, и из рассказа этого Токе я понимаю, чьи это были корабли. На моем судне был раб из Испании, черноволосый и желтый лицом, и пока мы переговаривались, он прыгнул за борт и утащил с собой моего свояка Оскеля, хорошего человека, и никто из; нас не видел больше ни того, ни другого. А вот теперь мы все услышали, что этого самого раба подняли к ним на корабль и он оказался иудеем Саламаном и принес большую пользу. Оба человека, сидящие тут, Орм и Токе, были теми, кто вытащил его из воды; это мы слышали из уст одного из них. За такого раба я мог бы получить немалую прибыль, а этот Орм стал теперь хёвдингом у людей с корабля Крока, и потому будет разумно, если он заплатит за мой убыток. Поэтому я требую теперь у тебя, Орм, твою цепь как возмещение за раба и за моего свояка, каковую ты либо отдашь мне по доброй воле, либо встретишься со мной в поединке тут же во дворе, на утоптанной земле, со щитом и мечом и теперь же. Убить тебя мне придется, после того как ты высказался насчет моего носа, ибо никто из сказавших мне, Сигтрюггу сыну Стиганда, кормщику короля Свейна, такие обидные слова, не прожил после этого и дня.

— Две вещи внушают мне надежду, когда я тебя слушаю, — сказал Орм. — Первая — это то, что цепь у меня и со мною останется, кто бы ни прыгал с твоего корабля семь лет назад. А вторая — это что у нас с Синим Языком тоже есть что сказать насчет того, кто из нас двоих проживет дольше. Но прежде мы должны выслушать, что скажет на это король Харальд.

Все в зале были рады, что дело идет к стычке, ибо можно было рассчитывать, что бой между такими людьми, как Орм и Сигтрюгг, окажется стоящим зрелищем. И Свейн, и Стюрбьёрн сочли, что это будет хорошей переменой после пира, но король Харальд сидел в раздумье, поглаживая бороду, и, казалось, сомневался.

— В таком деле трудно рассудить справедливо; и мне не кажется несомненным, чтобы у Сигтрюгга было право требовать у Орма возмещения за ущерб, причиненный ему помимо воли. Но ясно, что всякий, кто потерял раба и свояка, захочет за это виру. А поскольку обмен оскорблениями уже случился, то бой между этими двумя все равно произойдет, едва они скроются с моих глаз, и такая цепь, как у Орма, должно быть, вызвала уже немало убийств, а вызовет еще больше. Поэтому будет не хуже, если они сойдутся в поединке тут же, на потеху всем нам, а ты, Халльбьёрн, пойди проследи, чтобы площадку для боя утрамбовали и очертили там, где земля поровнее во дворе. И зажгите костры и факелы, и скажешь, когда все будет готово.

— Государь мой конунг, — сказал Орм огорченно, — я не согласен на такой поединок.

Все посмотрели на него, и Сигтрюгг и многие из людей короля Свейна засмеялись. Король Харальд покачал головой:

— Если ты боишься драться, я не вижу иного выхода, кроме как отдать цепь ему, как бы она ни была нужна тебе самому. На словах, ты, я слышал, был похрабрее.

— Дело не в поединке, — сказал Орм, — а в холоде. У меня всегда было слабое горло, и мороз для меня хуже всего, и нет для меня ничего опаснее, как после пива и тепла выйти на ночную стужу, особенно теперь, после того как я пожил в странах Юга и отвык от суровых зим. И мне кажется не слишком разумным, чтобы из-за этого Сигтрюгга мне потом всю зиму кашлять, потому что к этому я расположен, моя мать часто говорила мне, что кашель — это моя смерть, если я не буду беречься. Если мне будет позволено дать совет, то было бы лучше, чтобы бились мы тут, в зале, перед твоим столом, где места довольно. И сам ты сможешь видеть бой безо всяких затруднений.

Многие засмеялись над страхом Орма, но Сигтрюгг больше не смеялся, а выкрикнул, что уж позаботится, чтобы Орму не пришлось больше бояться кашля. Но Орм не обратил на него внимания, а сидел, повернувшись к королю Харальду и ожидая его решения. Конунг сказал:

— Худо, что молодежь пошла изнеженная и не чета прежней. Сыновья Лодброка не думали ни о горле, ни о погоде, как и я сам молодые годы, а среди молодых я уже не знаю никого, кроме Стюрбьёрна, кто был бы нашей породы. Но понятно, что мне в мои лета удобнее будет видеть бой оттуда, где я сижу. И хорошо, что епископ лежит в постели, потому что он бы восстал против этого. А я думаю, что мир, провозглашенный в этом зале, не нарушится тем, что делается по моему собственному позволению, и я не считаю, что Христос будет против поединка, если все делается по закону и обычаю. Посему да будет так, что Орм и Сигтрюгг сойдутся здесь, на свободном месте перед моим столом, со щитом и мечом, при шлемах и в броне и никто да не окажет им никакой иной помощи, кроме как при облачении в доспехи. И ежели один окажется убит, то так тому и быть, а если один из вас не сможет более стоять на ногах, отбросит меч или спрячется под стол, да не будет ему более нанесено ударов, но бой в таком случае считается проигранным, и цепь также. Я же и Стюрбьёрн и Халльбьёрн стремянный сами станем следить, чтобы все шло как положено.

Тут пошли принести доспехи Орму и Сигтрюггу, и в зале сделался большой шум, и многие кричали друг на друга. Люди короля Харальда находили лучшим из двоих Орма, а люди короля Свейна расхваливали Сигтрюгга и говорили, что он уже уложил девятерых в поединке, не получив сам при этом ни единой раны, которую пришлось бы перевязывать. Среди самых разговорчивых был Дюре, он спросил Орма, не боится ли он кашлять в могиле, а потом повернулся к брату и попросил того удовольствоваться цепью Орма и отдать ему, Дюре, Ормов меч.

Токе сидел мрачный, с тех пор как ему перебили рассказ, бормотал себе под нос и пил, но когда услышал слова Дюре, оживился. Он воткнул свой нож в стол перед Дюре, так что лезвие глубоко вошло в дерево, и швырнул рядом свой меч, не вынимая из ножен, потом перегнулся через стол, проворно, так что Дюре не успел уклониться, схватил его за уши и бороду, ткнул лицом в меч и сказал:

— Вот это оружие не хуже, чем у Орма, но попробуй добыть его сам, а не выклянчивай у других!

Дюре был сильный человек, и крепко вцепился Токе в запястье, но от этого сделалось больнее его ушам и бороде, он застонал, но освободиться не смог.

— Сейчас я разговариваю с тобой по всем правилам приличия, — сказал Токе, — ибо не хочу нарушать королевский мир в этом зале. Но я не выпущу тебя, покуда ты не дашь мне обещания драться со мной, ибо мой Красный Клюв не любит сидеть без дела, когда его братца нет рядом.

— Отпусти меня, — с трудом выговорил Дюре, — и я убью тебя, как только до тебя доберусь.

— Ты обещал мне это, — сказал Токе и отпустил его, сдув с ладоней часть его бороды.

Уши у Дюре были красные, но сам он был бел от ярости и, казалось, поначалу лишился дара речи, но потом поднялся и сказал:

— Это я сделаю с тобой теперь же, и так будет лучше, поскольку мы оба получим с братом по испанскому мечу. Так что пойдем справим нужду и не забудем прихватить мечи.

— Это верно, — сказал Токе, — ибо между нами не надо было церемоний. И за это я благодарен тебе на всю твою жизнь, а сколько времени она займет, это мы поглядим.

Они обошли стол, каждый со своей стороны, потом плечом к плечу прошли через проход позади одного из столов, стоящих поперек зала, и вывалились в одну из дверей в торцовой стене. Король Свейн глядел им вслед улыбаясь, ему нравилось, что его люди все время на виду и что слава о них все больше, и что все их боятся.

Теперь Орм и Сигтрюгг облачались для боя; место, где им предстояло схватиться, подметалось, чтобы воины не поскользнулись на соломе или на кости, брошенной собакам короля Харальда. Люди по обоим концам зала подались вперед, чтобы лучше видеть, и сгрудились на лавках и боковых столах по обе стороны открытого пространства, позади стола короля Харальда и у стены с четвертой стороны. Король Харальд был теперь в отличном настроении и горел желанием поглядеть на поединок, а когда, оглянувшись, увидел, как двое из его женщин чуть приоткрыли дверь и с любопытством смотрят в щелочку, то распорядился, чтобы все женщины пришли посмотреть, ибо трудно, как ему кажется, отказать им в подобном удовольствии. Он приготовил им места на почетной скамье возле себя и на освободившемся месте епископа, а двух самых красивых дочерей посадил по бокам Стюрбьёрна, и те не жаловались на тесноту; они шаловливо рассмеялись, когда он предложил им пива, и отважно выпили. Для женщин, которым не хватало места на почетной скамье, поставили лавку позади стола, чтобы не загораживать вид с конунгова места.

Халлбьёрн стремянный протрубил в рог и попросил тишины и объявил, чтобы все держались тихо и никто чтобы не выкрикивал советов сражающимся и не швырял никаких вещей под ноги дерущимся.

Оба были уже готовы и ступили на площадку друг напротив друга; и когда все увидели, что Орм держит меч в левой руке, послышался ропот, ибо бой между правшой и левшой тяжел для обоих, поскольку удар приходится на ту сторону, которая хуже защищена; щитом.

Было видно, что оба — бойцы, с какими не всякий бы захотел сойтись в сражении по доброй воле, и ни один из них не выказал страха по поводу развязки поединка. Орм был на полголовы выше Сигтрюгга и более длиннорукий, Сигтрюгг же был плотнее сложен и на вид казался сильнее. Они держали шиты прямо перед грудью и достаточно высоко, чтобы успеть прикрыть шею, и не спускали глаз с меча врага, чтобы быть готовым к каждому удару. Едва они приблизились друг к другу, как Орм ударил Сигтрюгга по ногам, но тот проворно отскочил и ответил мощным ударом, который пришелся по шлему. Тут оба стали осторожнее и принимали все удары на щит; и король Харальд объяснил своим женщинам, что это хорошо и что воины, видно, опытные, потому что не горячатся и не раскрываются и тем самым растягивают удовольствие зрителей.

— И трудно сказать, даже тому, кто видывал многое, кто из них победит, — сказал он. — Но рыжий кажется мне самым уверенным в себе из всех, кого я видел, хоть он и боится простуды, и может статься, у Свейна сделается через это на одного кормщика меньше.

Король Свейн, который вместе с обоими ярлами сидел на своем конце стола, чтобы видеть бой, презрительно улыбнулся и сказал, что никому из знающих Сигтрюгга не стоит огорчаться на его счет.

— И хотя мои люди не избегают поединков, — добавил он, — я не часто их теряю, разве что когда они подерутся между собой.

Тут вошел Токе. Он хромал и, казалось, бормотал стихи себе под нос; когда он шагнул на свое место, стало видно, что из бедра у него течет кровь.

— Что с Дюре? — спросил Сигурд Буессон.

— Времени ушло много, — ответил Токе, — но теперь он свою нужду справил.

Все взгляды обратились к бою, с которым Сигтрюгг, казалось, решил быстро покончить. Он яростно напал, метясь Орму в ноги и в голову и в пальцы руки на рукояти меча. Орм оборонялся хорошо, но сам, похоже, не очень преуспел и было заметно, что ему трудно справиться со щитом Сигтрюгга. Щит был больше его собственного, из плотного дерева, обитый толстой кожей, и лишь на вершине в середине было из железа; он был опасен тем, что меч застревал у него в венце и мог сломаться или вырваться из руки. Ормов щит был целиком из железа и с острым навершьем.

Сигтрюгг ухмыльнулся и спросил Орма, тепло ли ему теперь. По щеке у Орма текла кровь после первого удара по шлему, и он получил укол в ногу и царапину на руку; Сигтрюгг был покуда невредим. Орм ничего не ответил, но нагнувшись отступал шаг за шагом вдоль одного из поперечных столов. Сигтрюгг присел за своим щитом и на корточках наступал все яростнее, и большинству казалось, что победа уже близка.

Внезапно Орм ринулся вперед и, отбив удар Сигтрюгга мечом, со всей силы притиснул свой щит к его, так что заостренное навершие прошло сквозь кожу в дерево и там застряло. Он так сильно дернул щиты вниз, что обе рукояти переломились и бойцы попадали на спину; мечи у них были теперь свободны, и оба ударили одновременно. Меч Сигтрюгга скользнул вбок, пробил кольчугу Орма и нанес ему глубокую рану, но удар Орма пришелся тому прямо по шее, и крик огласил зал, когда голова отлетела прочь и, отскочив от края стола., упала в бочку с пивом у его торца.

Орм пошатнулся и оперся на стол; он вытер лезвие о колено, убрал меч в ножны и посмотрел на лежащее у его ног обезглавленное тело.

Вот теперь видишь, — сказал он, — кому по праву принадлежит цепь.

Глава 10

О том, как Орм лишился своего ожерелья

О поединке из-за цепи много толковали при дворе короля, и в палатах, и в поварне, и в женских покоях. Все, кто видел этот бой, постарался в точности запомнить все, что было и говорилось, чтобы рассказать потом другим. Ормов прием со щитами очень хвалили, а Стюрбьёрнов исландец на другой вечер сказал стихи льодахаттом [22] о том, как мигом полетела голова в бочонок. И общим мнением было, что не случилось еще у короля Харальда такого хорошего Йоля.

Но Орму и Токе пришлось слечь в постели из-за ран, и им еще долго было невесело, хотя брат Виллибальд и лечил их своими лучшими мазями. У Токе рана воспалилась, так что порой он начинал бредить и делался опасным, и его приходилось держать вчетвером, когда надо было осмотреть рану; а Орм, у которого были сломаны два ребра и вытекло много крови, был очень слаб, страдал от головокружения и ел против прежнего очень мало и неохотно. Это он сам считал дурным признаком и исполнился самых мрачных мыслей.

Король Харальд отвел им хороший покой, теплый, с каменным очагом и с постелью, набитой сеном, а не соломой. Многие из людей конунга и Стюрбьёрна заходили туда в первые дни поговорить о битве и посмеяться над гневом короля Свейна, и покой были полон людей и стоял шум, покуда брат Виллибальд своим пронзительным голосом не велел всем уйти; Орм и Токе сомневались, было ли им хуже, когда вокруг собирался народ, чем теперь, когда они одни. Друзья разлучились и со своими людьми, которые отправились домой, едва окончились праздники; кроме Раппа, который был объявлен в своих краях вне закона и потому остался. Ибо спустя несколько дней, когда поднялся шторм и разогнал льды в заливе и король Свейн мрачно ушел в море, не говоря никому лишнего слова, Стюрбьёрн простился с королем Харальдом, поскольку надо было собираться и созывать людей в боевой поход; и люди Орма были взяты на его корабль при условии, что они будут по очереди работать на веслах. Стюрбьёрн очень хотел видеть Токе и Орма у себя в дружине; он сам пришел к ним в покои и сказал, что оба они изрядно скрасили праздник и что теперь им нечего залеживаться со своими царапинами.

— И чтобы я увидел вас на Борнхольме, когда журавли потянутся на север, — сказал он. — Ибо для таких отважных людей найдется место на носу моего собственного корабля.

Он ушел, не дожидаясь ответа, занятый спешными делами; и таков вышел у них разговор со Стюрбьёрном. Они лежали молча; потом Токе сказал:

Жду-дожидаюсь дня,
когда с корабля замечу
к северу острые клинья,
журавлей перелет.

Но Орм, подумав, уныло отвечал:

Молчи же: в ту пору я
уйду уже тьме навстречу,
где роется в стылой глине
и нюхает мертвых крот.

Когда большая часть гостей уехала и на кухне сделалось меньше суеты, брат Виллибальд велел дважды в день варить мясной отвар для обоих раненых, чтобы подкрепить их силы; из любопытства иные из женщин брались кормить их этим отваром. Они могли этим заниматься, не опасаясь, что им помешают; ибо король Харальд слег после рождественского угощенья, а брату Виллибальду и брату Маттиасу приходилось по большей части быть при нем вместе с епископом, чтобы молиться за него и давать средства, очищающие кровь и кишки.

Первой заглянувшей к ним была молодая мавританка, которую они впервые увидели у Харальда; Токе вскрикнул, увидел ее и попросил подойти поближе. Она вошла с кружкой и ложкой, села возле Токе и стала его кормить; с нею вошла другая и села рядом с Ормом. Это была молодая девушка, высокая и хорошо сложенная, светлокожая, с серыми глазами и большим красивым ртом; на темных волосах был янтарный венец. Орм ее прежде не видел, но не было похоже, чтобы она принадлежала к прислуге.

Орму было трудно глотать, поскольку он не мог сесть из-за своей раны, пища попала ему не в то горло, и он закашлялся. Тут рана опять так разболелась, что ему сделалось дурно, и он застонал. Девушка улыбнулась, и Орм угрюмо глянул на нее. Когда кашель отпустил его, он сказал:

— Я лежу тут вовсе не для того, чтобы надо мной смеяться. Кто ты?

— Я зовусь Ильва, — ответила она, — а что над тобой нельзя смеяться, я до сих пор не знала. Как можно было расхныкаться из-за одной ложки горячего супа тебе, уложившему лучшего из бойцов моего брата Свейна?

— Не из-за супа это, — сказал Орм, — и даже женщина могла бы понять, что такая рана, как у меня, причиняет боль. Но если ты сестра Свейна, то видно, худой суп ты принесла; мне он не по вкусу. Не пришла ли ты отомстить за потерю, причиненную твоему брату?

Девушка выпрямилась и швырнула кружку и ложку о камни очага, так что суп растекся по полу, и гневно глянула на Орма, но потом смягчилась, рассмеялась и снова села на край его постели.

— Ты не побоялся показать мне, что ты боишься, — сказала она, — это делает тебе честь; а у кого из нас хуже с пониманием, еще неизвестно. Но я видела, как ты сразился с Сигтрюггом, и это был хороший бой; и я хочу, чтобы ты знал, что никто еще не сделался мне недругом оттого, что причинил урон моему брату Свейну. А Сигтрюгг и так слишком долго ходил неубитый. Из его глотки сильно разило, а между ним и Свейном было сговорено, что он берет меня в жены. Если бы такая беда случилась, он недолго прожил бы в этом браке, не ужиться мне с первой попавшейся скотиной. А тебе я обязана великой благодарностью за такое дело.

— Ты строптивая и бесстыжая и, видно, царапаешься похуже прочих, — сказал Орм. — Но так водится за королевскими дочками. И я не буду отрицать, что ты, на мой взгляд, слишком хороша для такого, как Сигтрюгг. Но сам я получил немалый ущерб от того боя и теперь не знаю, чем это для меня кончится.

Ильва прикусила язык, кивнула и задумалась:

— По-моему, от этого боя больше народу получило урок и потери, чем ты, Сигтрюгг и Свейн, — сказала она. — Я слышала о твоем ожерелье, которым хотел завладеть Сигтрюгг; говорят, что ты получил его от конунга Юга и что оно прекраснее всех украшений. Теперь я желаю, чтобы ты позволил мне его увидеть; и тебе не надо бояться, что я схвачу его и убегу, хотя бы оно и было моим, победи Сигтрюгг.

— Несчастье — владеть вещью, которую каждый норовит потрогать, — сказал Орм.

— Почему же ты не отдал ее Сигтрюггу? — возразила Ильва. — Тогда бы ты избавился от такой печали.

— Одно я уже знаю, — ответил Орм, — хотя и знаком с тобой недавно: тому, кто на тебе женится, долго придется дожидаться, пока, за ним останется последнее слово.

— Не думаю, что тебя попросят проверить, так ли это, — усмехнулась Ильва. — Не таков ты кажешься, будь у тебя хоть пять таких.: цепей. Почему ты не велишь кому-нибудь вымыть тебе волосы и бороду? Ты на вид хуже смоландца. Но теперь говори: покажешь ты мне ожерелье или нет?

— Худое дело — сравнивать больного человека со смоландцем, — сказал Орм. — Я ведь хорошего рода и по матери и по отцу, Свейн Крысиный Нос в Геинге приходится сводным братом отцу моей бабки по матери, а мать его матери происходит из рода Ивара Широкие Объятья. И это только из-за моей болезни, что я с тобой; тут пререкаюсь, а не выпроводил тебя вон. Но это верно, я хотел бы. чтобы меня умыли, хоть вид у меня и неважный; и если ты окажешь; мне такую услугу, то я увижу, умеешь ли ты что-нибудь получше, чем кормить меня супом. Но может статься, дочери конунгов не умеют делать таких нужных вещей.

— Ты предложил мне сделать работу служанки, — сказала Ильва, — на такое до тебя еще никто не осмеливался; оттого это, видно, что Ивар Широкие Объятья был твоим предком. Но верно и то, что хотела бы поглядеть, на кого ты похож умытый; завтра я приду с утра, и сам увидишь, гожусь ли я на такое.

— Еще я хочу, чтобы меня причесали, — добавил Орм, — и если останусь доволен, то покажу тебе ожерелье.

Тут шум донесся с того места, где была постель Токе. Тот сидел и был в добром расположении от супа и близости женщины. Они беседовали на ее родном языке, и у Токе это получалось не без запинки; зато руками он владел куда лучше, чем языком, и пытался привлечь ее к себе. Она защищалась и била его ложкой по пальцам, но не больше, чем полагалось, и не казалась огорченной, а Токе расхваливал ее прелести как мог и клял свою больную ногу, не дающую ему сойти с постели.

Орм и Ильва повернулись в их сторону, когда игра их сделалась шумной; Ильва чуть улыбнулась, но Орм рассердился и закричал на Токе, чтобы тот вел себя разумнее и оставил женщину в покое.

— Как ты думаешь, что скажет конунг Харальд, если услышит, что ты балуешься с его женщиной?

— Он, должно быть, скажет то же, что и ты, Орм, — сказала Ильва, — что это его несчастье — владеть вещью, которую каждый норовит потрогать. Но от меня он ничего не узнает, потому что женщин у него более чем нужно и в его лета, а ей, бедняжке, мало радости тут у нас, и она часто плачет, и трудно ее утешить, потому что понимает она не слишком много из того, что говорится. Так что пусть тебя не беспокоит, что она шутит с тем, кто может с ней поговорить, а он, видно, к тому же человек отважный.

Но Орм настаивал, что Токе следовало бы в таких вещах быть поосмотрительнее, покуда они гости Харальда.

Токе уже успокоился и держал женщину только за косу. По его выходило, что Орм волнуется зря.

— Ведь тут и говорить не о чем, — сказал он, — пока у меня такое дело с ногой; а сам ты, Орм, слышал ведь, как тот маленький священник говорил, что король велел делать все, чтобы мы хорошо себя чувствовали, за тот урон, что мы нанесли королю Свейну. А что до меня, то без женщин, как всем известно, я чувствую себя плохо, а она кажется мне несравненной, несмотря на мою хворость, и лучшим средством, чтобы я вновь сделался здоров, так что мне уже и полегчало. Я попросил ее приходить сюда так часто, как только возможно, чтобы помогать мне с ногой, и мне не кажется, чтобы она меня боялась, хоть ее тут и потрогали немножко.

Орм недовольно ворчал, но они сговорились на том, что обе женщины придут на другое утро и вымоют им волосы и бороды. Тут в большой спешке явился брат Виллибальд осмотреть их раны; он сердито закричал, увидев разлитый суп, и выпроводил обеих женщин, так что даже Ильва не осмелилась ему перечить, ибо все боялись того, у кого власть над жизнью и здоровьем.

Оставшись одни, Орм и Токе лежали молча, им было о чем подумать. Потом Токе сказал:

— Теперь нашей удачи прибудет, с тех пор как к нам пробрались женщины. На душе от этого легче.

Но Орм возразил:

— Теперь мы на краю несчастья, если ты, Токе, не обуздаешь свою похоть. И было бы хорошо, будь у меня уверенность, что ты это сумеешь.

Токе сказал, что есть немало оснований на это надеяться, если только взяться всерьез.

— Но ясное дело, — сказал он, — что она вряд ли стала бы особенно упираться, будь я поздоровее и понастойчивее. Старого короля слишком мало для такой женщины, а ее держат в строгости, с тех пор как она сюда попала. Имя ее Мирах, и родом она из Ронды; ее похитили люди с Севера, напав среди ночи, и увезли вместе со многими другими и продали конунгу Корка. А тот подарил ее в знак дружбы королю Харальду за ее красоту. Она говорит, что эта честь имела бы в ее глазах большую цену, если бы ее подарили кому-нибудь помоложе и с кем она могла бы поговорить. Не часто видывал я женщин столь прекрасной наружности, так хорошо сложенных и с такой нежной кожей. Но та, что сидела у тебя, тоже заслуживает больших похвал, хоть она и могла показаться тебе чересчур долговязой и худощавой. Она, похоже, к тебе расположена; и даже из этого видно, что мы за люди, коли завоевали благосклонность таких женщин, лежа на одре болезни.

Но Орм сказал, что и в мыслях не держит женскую любовь, ибо чувствует себя все более слабым и жалким и, видно, не долго протянет.

На другое утро, как только рассвело, обе женщины пришли, как И обещали, с теплым щелоком, водой и полотенцами; волосы и бороды Орма и Токе оказались вымыты с большим тщанием. С Ормом было довольно хлопотно из-за того, что он не мог сидеть, но Ильва поддерживала его и обращалась с ним очень бережно и с честью справилась с этим делом, и он стал теперь чистым и умытым, и щелок не попал ему ни в рот, ни в глаза. Потом она села в изголовье и положила его голову себе на колени и стала расчесывать ему волосы. Она спросила, не плохо ли ему так лежать, и Орм сказал, что приходится признать, что ему так лежать хорошо. Ей было непросто разобрать его волосы, густые, непокорные и спутанные после мытья; но она терпеливо справлялась с ними, так что Орму казалось, никогда его еще так хорошо не причесывали. Теперь она говорила с ним сердечно, словно они давно уже были друзьями; и Орм почувствовал, что ему приятно, когда она рядом.

— Прежде чем вы встанете на ноги, вам еще раз намочат голову, — сказала она, — потому что епископ и его люди хотят окрестить тех, кто лежит больной, и странно, что они у вас еще не были. Они поступили так с моим отцом, когда он лежал тяжело больной и уже не надеялся встать. И многие считают, что зимой лучше креститься на одре болезни, потому что тогда священники льют воду только на голову, а иначе пришлось бы окунаться в море целиком, а такое не многим по душе, когда вода ледяная. Священникам это тоже тяжело: лица у них делаются синие, когда они стоят по колено в воде, а зубы их так стучат, что они едва могут выговорить свои благословения. Оттого покуда стоит зима, они по большей части крестят тех, кто слег в постель, а меня епископ крестил летом, в день солнцеворота, который у них зовется днем Крестителя, и было это нетрудно. Мы сидели на корточках вокруг епископа, я и мои сестры, пока он читал над нами, а когда он поднял руку, мы зажали носы и окунулись, и я пробыла под водой дольше всех, так что мое крещение считается самым верным. Потом мы получили благословенные одежды и каждая по маленькому крестику, чтобы носить на шее, и ни одной из нас не было оттого никакого вреда.

Орм отвечал, что навидался самых удивительных обычаев, поскольку побывал и на Юге, где никому нельзя есть свинины, и у монахов в Ирландии, что приставали к нему с крещением.

— И я не скоро уразумею, — сказал он, — какая польза от таких вещей людям и какая радость богам. И я хотел бы поглядеть на такого епископа или любого другого божьего человека, который бы заставил меня влезть по уши в воду, будь то летом или зимой. И нет у меня никакого желания, чтобы они поливали мне голову и читали надо мной. Потому как уверен, что следует остерегаться всяких заговоров и заклинаний.

Ильва сказала, что некоторые из людей короля Харальда жаловались на прострел в спине после крещения и хотели получить с епископа виру за это дело, но ничего хуже этого никому не приключилось; а теперь многие считают, что крещение полезно для здоровья. Против свинины священники ничего не имеют, как Орм и сам мог заметить в праздники, и они не слишком лезут в то, что едят другие. Если только уж им подадут конину, они обыкновенно плюют и крестятся, и иногда они ворчат, что будто бы не следует есть мясо по пятницам, но ее отец сказал, что не желает подобного слышать. Сама она не может сказать, чтобы заметила, будто новая вера причиняет какие-нибудь неудобства. Но иные говорят, что урожаи сделались хуже, а молоко у коров жиже с тех пор, как оставили старых богов.

Она медленно провела гребнем по пряди его волос, которую у только что расчесала, повернула ее к свету и долго разглядывала.

— Я не понимаю, как такое может быть, — сказал она, — но кажется, у тебя нет ни единой вши.

— Такого быть не может, — ответил Орм. — Значит, гребень плохой. Чеши лучше.

Она сказала, что гребень у нее хорош против вшей, и принялась чесать им так глубоко, что содрала кожу с головы. Но и там не нашла ни единой вши.

— Тогда дело плохо, — молвил Орм, — и хуже, чем я думал. Значит, болезнь уже у меня в крови.

Ильве казалось, что, может быть, все не так уж и опасно, но Орм принял это очень близко к сердцу. Все оставшееся время он лежал тихо и лишь угрюмо ворчал в ответ на ее болтовню. Зато Мирах и Токе, видно, нашлось о чем поговорить, и ладили они друг с другом все лучше.

Наконец Орм был как следует расчесан, и борода, и волосы, и Ильва довольно взглянула на свою работу.

— Теперь ты уже меньше похож на батрака, чем на хёвдинга, заметила она. — Редкая женщина теперь от тебя шарахнется, и за это благодари меня.

Она подняла его щит, повернув к Орму рукоятью, потому что со внутренней стороны он был не так порублен, подержала перед ним. Орм погляделся в щит и кивнул.

— Хорошая работа, — сказал он, — и лучше, чем можно было бы ждать от дочери конунга. Ты заслужила, чтобы я рассчитался с тобой тем украшеньем.

Он расстегнул ворот, снял ожерелье и протянул ей. Ильва вскрикнула, взяв его в руки и ощутив его тяжесть и видя его красоту, а Мирах оставила Токе и поспешно подошла поглядеть и тоже вскрикнула. Орм сказал Ильве:

— Надень его.

Она сделала, как он велел. Ожерелье было длинным и свисало до шнуровки ее лифа, и она поспешила поставить щит на скамью у стены и посмотреться в него.

— Его длины хватит, чтобы дважды обернуть вокруг шеи, — сказала она, не в силах оторваться от цепи. — Как его носят?

— Альмансур держал его в ларце, — сказал Орм, — и там никто не мог его видеть. А с тех пор как оно стало моим, я носил его под одеждой, пока оно не натерло мне шею, и не показывал его без нужды до нынешнего Йоля. И тогда мне от него сразу вышел вред. Теперь бесспорно оно нашло себе лучшее место; отныне, Ильва, оно твое, и можешь носить его так, как тебе больше нравится.

Она вцепилась в ожерелье обеими руками и глядела на Орма, широко раскрыв глаза.

— В уме ли ты? — сказала она. — Чем я заслужила такой дар? Благороднейшая из королев легла бы хоть с берсерком за худшее украшение, чем это.

— Ты хорошо меня причесала, — улыбнулся Орм. — А мы, потомки Ивара Широкие Объятья, или дарим хорошие подарки, или никаких.

Мирах тоже захотела примерить ожерелье, но Токе велел ей вернуться к нему и не трогать цепи, и у него уже стала над ней такая власть, что она подчинилась. Ильва сказала:

— Наверное, мне придется прятать его под одеждой, как и тебе; ведь мои сестры и все остальные женщины мне за него глаза выцарапают. Но почему ты отдаешь его мне, этого я понять не могу, хоть ты и потомок Ивара Широкие Объятья.

Орм вздохнул:

— Зачем оно будет мне, когда из меня вырастет трава? Теперь я знаю, что умру, если ни одна вошь на мне не живет; а я и прежде это предчувствовал. Могло бы статься и так, что ты получила бы его от меня, даже если я не был бы помечен смертью, но тогда я пожелал бы за него платы. Ты кажешься мне достойной такого украшения, и я надеюсь, сумеешь остеречься, если кто-то захочет выцарапать тебе глаза. Но мне больше бы хотелось жить и видеть его на тебе.

Глава 11

О гневе брата Виллибальда и о том, как Орм пытался свататься

В самом скором времени случилось так, как предупреждала Ильва: епископ начал захаживать с предложением окрестить обоих раненых, но успеха это не имело. Орм быстро вышел из себя и заявил, что хотел бы, чтобы его избавили от подобных разговоров, ибо он скоро умрет, а Токе сказал, что, со своей стороны, он ни в чем таком не нуждается, поскольку скоро выздоровеет. Епископ послал брата Маттиаса убеждать их с терпением и наставлять в вере; и когда тот несколько раз подвигнулся ознакомить их с вероисповеданием и не внял их просьбе оставить их в покое, Токе велел принести небольшое копье с узким и остро заточенным наконечником и лежал теперь, оперевшись на локоть и поигрывая копьем, когда брат Маттиас пришел в очередной раз их наставлять.

— Худое дело — нарушать мир в королевском доме, — сказал Токе, — но никто не попрекнет этим больных людей, вынужденных обороняться. И плохо — пачкать эти покои кровью такого толстого человека, как ты, ведь в тебе должно быть немало крови, но я, поразмыслив, решил, что если приколю тебя этим копьем к стенке, то крови выйдет не очень много. Для прикованного к постели это дело непростое, но я постараюсь, и произойдет это немедленно, как только ты раскроешь рот и понесешь чушь, от которой тебя просили нас избавить.

Брат Маттиас стоял бледный, простирая вперед руки и словно пытаясь что-то сказать, но дрожь пробежала по нему, и он поспешно попятился прочь из покоя и закрыл за собою дверь. С тех пор от него им больше не было беспокойства. Но брат Виллибальд, никогда не выказывавший ни малейших признаков страха, пришел как обычно, обработал раны и строго попенял, что они напугали брата Маттиаса.

— Ты настоящий мужчина, хоть и мал ростом, — сказал Токе. — И что примечательно, ты нравишься мне куда больше всех других тебе подобных, хотя ты невежливый и сердитый. Но может это лишь оттого, что ты не пытаешься уговорить нас креститься, просто врачуешь нам раны, и все.

Брат Виллибальд отвечал, что пожил дольше других в этой стране мрака и оттого успел избавиться от ребячества.

— Поначалу, — сказал он, — я был исполнен рвения, как вся член братства Святого Бенедикта, окрестить всех язычников. Но теперь знаю, что и вправду на пользу, а что лишь суета. Дети в стране должны быть крещены, и женщины тоже, те, что не успел погрязнуть в грехе, если такие найдутся, но все взрослые мужи тут всецело предались дьяволу и должны во имя справедливости Господней гореть в адском пламени, будь они даже крещеными, ибо ни какого искупления не хватит, чтобы разрешить их от греха. Я в этом уверен, ведь теперь-то я их знаю. И потому не трачу времени на то, чтобы попытаться вас убедить.

Он говорил с большой страстью и гневно глядел то на одного, то на другого, и, размахивая руками, вдруг закричал:

— Волки кровожадные, человекоубийцы и насильники, блудодеи и свиньи гадарские, зеницы вельзевуловы, плевелы сатанинские, рождение аспидов и василисков, вас ли очистит крещение, ваши ли грехи убелит оно как снег перед лицом Господа? Нет, скажу я: никогда. Я состарился при этом дворе и видел слишком многое, я знаю вас, я: и никакие епископы, никакие отцы церкви не заставят меня в это поверить. Можно ли допустить норманна в царствие небесное?! Вы станете приставать к святым девам с непотребными речами, полезете драться с серафимами и архангелами и пьяные приметесь горлопанить перед лицом Господа. Нет, нет, я знаю, что говорю: вас ожидает лишь преисподняя, креститесь вы или нет, хвала Всевышнему во веки веков, аминь.

Он яростно рылся в своих коробочках и бинтах и принялся смазывать рану Токе.

— Почему же ты так стараешься вылечить нас, — сказал Орм, — если твой гнев столь велик?

— Потому что я христианин и знаю, что за зло должно платить добром, — отвечал он, — а это большее, чем вы когда-либо сможете понять. Разве нет на моей голове следа, с тех пор как король Харальд ударил меня святым распятием, и все же я всякий день забочусь о его старой немощной плоти со всем усердием. Но польза может оказаться и от того, что сильные воины, наподобие вас, остались в живых в этой стране, ибо вы еще сумеете отправить в ад многих вам подобных, прежде чем сами туда попадете, как я уже видел в Рождество. Когда волки растерзают друг друга, они не трогают агнцев Божиих.

После того как он оставил их одних, Токе сказал, что ему сдается, этот маленький человечек стал безумен от удара по голове, когда конунг засветил ему крестом, поскольку большую часть его выкриков понять невозможно, и Орм с этим согласился. Но оба признали, что лечит он их прилежно.

Токе уже поправлялся и вскоре мог ковылять по комнате и даже выходить из нее, и тогда Орм лежал в одиночестве и тосковал, если не приходила Ильва. Когда она садилась у его постели, он меньше думал про то, что умрет, поскольку она всегда бывала разговорчива, жива и весела, и ему нравилось ее слушать, но он был недоволен, когда она заметила, будто вид у него получше и скоро он, верно, совсем поправится. Об этом, сказал он, ему самому лучше знать. Но вскоре он мог уже садиться на постели, не чувствуя сильной боли; когда же Ильва, причесывая его в очередной раз, поймала вошь, большую, здоровую и полную крови, то он призадумался и сказал, что не знает уж, чему и верить.

— Ты не должен теперь огорчаться из-за ожерелья, — сказала Ильва. — Ты отдал его мне, когда считал, что умираешь, и это тяготит тебя теперь, когда ты понимаешь, что выжил. Но я с радостью верну его тебе, хоть оно и прекраснее всего, что кто-либо видывал в этой стране. Ибо не хочу, чтобы считалось, будто я выманила у тебя твое золото, когда ты лежал, ослабев от раны. А такое мне уже приходилось слышать, и не однажды.

— Конечно, было бы хорошо, чтобы такое украшение по-прежнему принадлежало моему роду, — ответил Орм. — Но лучшей сделкой для меня было бы заполучить и тебя, и ожерелье, а иначе мне его не надо. Но прежде чем мне говорить с твоим отцом об этом деле, я весьма хотел бы знать, что думаешь ты сама. Ведь когда мы говорили с тобой впервые, ты сказала, что зарезала бы Сигтрюгга на брачном ложе, если бы тебя отдали за него, и неплохо бы узнать, может, ко мне ты отнеслась бы лучше?

Ильва расхохоталась и сказала, чтобы он не слишком надеялся.

— Потому что я куда злее, чем тебе кажется, и со мной трудно столковаться. А жены из дочерей конунгов выходят хуже иных, потому что они убивают даже королей, если не уживутся с ними. Слышал ты, как случилось с Агне, конунгом свеев, на старости лет, когда он взял дочь одного из королей, что правят на востоке от моря, замуж против ее воли? Она спала с ним в первую ночь в шатре под деревом, а когда он крепко уснул, она привязала веревку к его гривне, хорошей, крепкой гривне, и повесила его на дереве, хотя он был здоровый конунг, а у нее была лишь служанка в помощь. Подумай об этом прежде чем решиться ко мне посвататься.

Она наклонилась и погладила его по лбу, дернула за уши и глянула в глаза с улыбкой, и Орму стало от этого так хорошо, как давно не было.

Но потом она сделалась серьезной и казалась задумчивой и сказала, что все это пустые слова, покуда ее отец не вынесет своего решения, и ей кажется, трудным делом будет получить его согласие, если только Орм не превосходит прочих количеством своих владений, скота и золота.

— Он часто жалуется, что у него много незамужних дочерей, сказала она. — Но что-то не очень у него выходит найти нам мужей достаточно, на его взгляд, богатых и знатных. Не так уж и весело, как иные думают, быть королевской дочерью, ибо немало смелых молодых людей тайком подмигивают нам и хватают за юбки, когда никто не видит, но немногие осмеливаются поговорить с нашим отцом, а те, кто осмелился, возвращаются, словно побитые. Это большая беда, что он взял себе в голову выдать нас только за богатых, хотя, быть может, и верно, что бедный человек мне не пара. Но ты, Орм, что о смог отдать такое ожерелье, ты, потомок самого Ивара, — может быть, ты и вправду из самых богатых в Сконе?

Орм отвечал, что надеется поговорить с конунгом Харальдом как следует, поскольку тот теперь хорошо к нему расположен, и из-за; колокола Иакова, и из-за поединка.

— Но сколь велики мои богатства в Сконе, — сказал он, — этого я и сам не знаю, поскольку тому уже семь лет, как я уехал оттуда; с тех пор я ничего не слыхал о моих родичах. Может статься, что теперь их в живых меньше, чем было, а мое наследство сделалось больше. Золота из южных земель у меня в доме есть и кроме этой цепи, но имей я только то, что имел, и то я не бедный человек. Остальное можно добыть в бою, как это ожерелье.

Ильва грустно кивнула, сказав, что звучит это не слишком обнадеживающе для того, кто знает норов ее отца; Токе, подошедший к ним во время разговора, с ней согласился и сказал, что в таком деле нужен разумный совет.

— И так кстати выходит, — сказал он, — что я могу рассказать вам, как мужчине всего вернее заполучить богатую и высокородную невесту, когда противится ее отец, но не она сама. Мой дед по матери звался Тенне с Мыса и вел торговлю со смоландцами, у него был небольшой двор и дюжина коров и много ума, а когда он однажды, будучи по торговым делам в Веренде, увидел девушку по имени Гюда, дочку знатного человека, он решил добиться ее, как для того, чтобы прибавить себе достоинства, так и потому, что ему по нраву пришлось ее ладное сложение и густые рыжие волосы. Но ее отец — Глумом его звали — был человек заносчивый и сказал, что Тенне не слишком годится ему в зятья, хотя сама девушка считала иначе. Тенне и Гюда не стали сетовать на сварливого старика, а быстро сговорились и встретились в лесу, куда она пошла по орехи со служанками; вскоре она понесла, а Тенне дважды дрался с ее братом, и у обоих остались памятки на всю жизнь. Когда она разрешилась двойней, старик решил, что больше упираться нет смысла, и они поженились и хорошо зажили вместе и родили еще семерых детей, и все у нас в округе хвалили ум и удачу моего деда, ведь он стал куда более уважаемым человеком, в особенности получив наследство после старика Глума. А ежели бы дед не додумался до такого хитрого способа жениться, я бы не сидел тут с вами и не давал полезных советов, ведь моя мать была одной из двойняшек из того орешника.

— Если для успеха дела обязательно нужна двойня, — сказала Ильва, — то такой совет легче дать, чем выполнить. И к тому же есть разница между бондом из Веренда и конунгом данов, так что нет уверенности, что такое тут пройдет.

Орму казалось, что многое можно было бы сказать и за, и против совета Токе, хотя и немного в нем проку для больного и слабого человека; но прежде, сказал он, надобно встать на ноги и поговорить с королем Харальдом.

Прошло еще какое-то время; и наконец он выздоровел, рана, затянулась, и силы стали к нему возвращаться; дело было уже зимы. Король Харальд теперь уже поправился и приободрился, у него было теперь полно забот по снаряжению кораблей; он собирался в Сканер собрать соляной налог и отправить Стюрбьёрну обещанные корабли. Орм пошел к нему и рассказал свое дело. Король Харальд не выказал своей неблагосклонности на такое его желание, но лишь спросил, каковы его дела, что он надумал свататься к такой невесте. Орм рассказал, как обстоят у него дела с родней и происхождением, с имуществом отца, и что он сам везет домой из чужих земель.

— А кроме того, в Геинге есть земли, которые должны отойти в наследство моей матери, но про них мне немногое известно. Неизвестно мне и то, чем теперь владеет моя родня и кто из них еще жив. Ибо за семь лет дома могло случиться многое.

— Ожерелье, подаренное тобой, — это дар человека владетельного, — сказал король Харальд. — И мне ты оказал не одну добру услугу, которых я не забуду. Но жениться на дочери конунга данов это высшее, к чему может стремиться человек; никто еще не приходил ко мне по такому делу, не имея за душой куда большего, чем сейчас перечислил. А к тому же между тобой и двором твоего стоит еще твой брат. Если он еще жив и имеет сыновей, как же рассчитываешь прокормить мою дочь? Я уже начинаю понемногу стареть, хотя может быть, по мне и не скажешь, и весьма желал бы, чтобы мои дочери вышли замуж хорошо, покуда я сам еще могу это устроить. Ибо Свейн много для них делать не станет, когда мое время окончится.

Орм признал, что и вправду мало что может предложить, сватаясь к такой невесте.

— Но вполне может быть и так, что все наследство станет моим когда я вернусь. Мой отец начал стариться еще семь лет назад, брат же мой Одд отправлялся в Ирландию каждое лето и не имел охоты сидеть дома. А я слыхал, что теперь для нашего народа времена тяжелые, с тех пор как там власть у короля Бриана.

Король Харальд кивнул, сказав, что Бриан расправился со многими данами в Ирландии и со многими мореходами у ее побережий, и притом иногда весьма кстати, поскольку среди них немало было таких, что досаждали и в Дании.

— Но у этого Бриана, конунга в Мунстере, — продолжал он, — от стольких побед уже разум помутился, ибо он требует дань не только с короля Олофа в Корке, который мне друг, но и с короля Сигтрюгга в Дублине, который мне родич. Негоже так зазнаваться конунгу иров; будет время, я пошлю флот к ним на остров, чтобы малость остудить его пыл. Хорошо было бы схватить его и привезти сюда и поставить связанным в палатах у дверей, не только на потеху моим людям на пиру, но и для наставления его самого в христианском смирении и в назидание всем прочим королям. Ибо мне всегда казалось, что конунга данов надлежит почитать выше прочих королей.

— Я уверен, что ты величайший из королей, — сказал Орм. — И даже среди андалусцев и чернокожих людей из Блаланда есть такие, которым ведомо и твое имя, и твои подвиги.

— Эти твои слова хороши, — сказал король Харальд. — Но в ином выказываешь ты мне мало почтения, прося у меня одну из моих самых красивых дочерей и даже не зная, как у тебя обстоит с наследством и имуществом. Но все же это я не ставлю тебе в вину, по твоей молодости и опрометчивости. И на твою просьбу не отвечу теперь ни да, ни нет; решение же мое таково: приезжай сюда снова осенью, когда я вернусь, а у тебя будут уже более верные сведения о твоих обстоятельствах; и если тогда я сочту твое богатство достаточным, ты получишь дочь, ради дружбы, что я к тебе питаю, а в ином случае ты всегда получишь достойное место в моей дружине. И тогда этим тебе придется довольствоваться.

Ильва огорчилась, когда Орм рассказал ей о разговоре, слезы выступили у нее на глазах, и она крикнула, что выдерет старику бороду за его жадность и упрямство и после сразу же воспользуется советом Токе. Но придя в себя, она сочла лучшим все же отказаться от этого плана.

— Его гнева я не боюсь, — сказала она, — даже когда он заревет, как тур, и швырнет в меня пивной кружкой, ибо я куда проворнее и он в меня покуда ни разу не попал, а такая ярость проходит быстро. Но он такой, что ежели кто ему перечит в том, что он задумал, то тут он злопамятен и не упустит случая отомстить. Потому умнее будет не дразнить его, не то он озлобится на нас обоих и выдаст меня за первого попавшегося из своих людей, просто чтобы сделать назло и показать, у кого власть. Но знай, Орм, что я не желаю себе никого кроме тебя; и по мне, тебе стоит ждать до осени, хоть это и долго. Если меня не отдадут тебе и тогда, то больше я ждать не стану, последую за тобой, куда ты пожелаешь.

— Теперь мне куда лучше, когда ты так сказала, — сказал Орм.

Глава 12

О том, как Орм воротился домой после долгого путешествия

Король Харальд снарядил в путь двадцать кораблей. Из них двенадцати надлежало отправиться на подмогу Стюрбьёрну, а с прочими он сам намеривался отправиться в Сканер, где нужна крепкая дружина, чтобы собрать соляной налог. Людей на свои корабли он подбирал придирчиво; те же больше хотели отплыть со Стюрбьёрном, ибо там ожидалась богатая добыча.

Много народа стеклось в Йеллинге, чтобы попасть на суда короля Харальда; среди них Орм и Токе искали, кого бы нанять гребцами на свой корабль; но гребцы были дороги, и расход показался им слишком велик; когда они уже у самого дома, на дорогу тратиться жалко. Чтобы ничего не платить, они сговорились с человеком с Фюна по имени Оке, что он покупает у них корабль, за что набирает себе команду и доставляет домой их обоих, Орма с Куллена и Токе из Листера, и заботится о пропитании на протяжении пути. Об этом у них много было торга, и дело едва не кончилось дракой между Оке и Токе. Токе хотел получить еще денег, потому что корабль, как ему кажется, совсем как новый и крепкий, и хорошо оснащенный, разве что маленький; Оке же не хотел за него ничего давать, потому что он иноземный и плохо сработан и невелика ему цена, так что от этой сделки один убыток. Наконец они позвали Халльбьёрна стремянного рассудить их, и сделка совершилась без боя, но с малой прибылью для Орма и Токе.

Они не имели охоты идти со Стюрбьёрном, ибо держали оба в мыслях другое, силы же возвращались к Орму очень медленно, так что сам себе он казался чересчур слабым. Угнетало его и расставание с Ильвой; король Харальд посадил двух старух стеречь ее, чтобы они поменьше виделись. Но старухи хотя и были прыткие, но все-таки жаловались, что король задал им работу не по их старым ногам.

Когда флот был уже готов к отплытию, король Харальд дал епископу благословить все корабли, но с собой его брать не стал, боясь, что тот навлечет ненастье, как все священники. Епископу хотелось в Сконе, поглядеть там на своих священников и на церкви и сосчитать новообращенных, но король Харальд сказал, что возьмет его, когда поплывет туда в другой раз, сам же решил никогда не брать с собою на море ни епископа, ни простого священника:

— Ибо стар я, чтобы играть с удачей, а всем морякам известно, что у русалок и морских троллей и всех морских жителей ни к кому нет такой вражды как к бритоголовым; их они норовят потопить, едва те выйдут в море. Харальд Золото, мой племянник, плыл как-то из Бретани домой, с новыми рабами на веслах, и вдруг сделалась непогода на море, буря и метель, хотя стояла ранняя осень, и когда его корабль уже начал тонуть, он огляделся и увидел двух бритоголовых в числе своих гребцов, а стоило ему выбросить обоих за борт, как погода сделалась хорошей на весь оставшийся путь. Он-то мог так поступить, потому что язычник, а мне не годится выбрасывать епископа за борт, чтобы утишить ненастье, так что пусть останется тут.

Утром в день отплытия флота, а с ним Орма и Токе, король Харальд в белом плаще и серебряном шлеме прошел по причалу к своему кораблю, и с ним большая свита, а впереди несли его знамя. Дойдя до места где стоял корабль Орма, он остановился и велел свите подождать его, и поднялся на борт один, желая сказать несколько слов Орму. f

— Эту честь я желаю оказать тебе, с тем чтобы наша дружба была всеми замечена и чтобы никто не подумал, что между нами есть худое, оттого что я не отдал покуда тебе мою дочь Ильву. Она сидит теперь, взаперти с женщинами и грызется с ними, ибо она такая, что ей может взбрести на ум примчаться к тебе на корабль, едва я покажу спину, И склонить тебя увезти ее, а это плохо бы кончилось и для нее, и для тебя. Теперь мы расстаемся на время, и у меня нет для тебя подарка, чтобы отдарить за колокол, но осенью, может статься, все обернется иначе.

Стояло погожее весеннее утро, с ясным небом и легким ветром, и король Харальд был в бодром настроении. Он оглядел корабль и отметил, что тот иноземной постройки; сведущий во всем, он разбирался в; обшивке и уключинах не хуже корабельного мастера и заметил немало вещей, достойных упоминания. В это время на борт поднялся Токе, сгибаясь под тяжестью большого сундука. Он изумился, увидев короля Харальда, поставив сундук на палубу, приветствовал его.

— С немалым ты пришел, — сказал король. — Что там у тебя?

— Там всякое барахло, что я раздобыл для своей старушки, для матери моей, если она еще жива, — ответил Токе. — Ведь будет справедливо привезти и для нее кое-что, когда не был дома столько, сколько я.

Король Харальд кивнул, найдя, что это хорошо, когда молодые люди заботятся о родителях; по отношению к себе самому, сказал он, подобное приходилось видеть редко.

— А вот теперь, — сказал он и уселся на сундук, — я чувствую жажду и хотел бы испить пива, прежде чем нам расстаться.

Сундук затрещал под тяжестью, и Токе обеспокоенно шагнул поближе, но сундук выдержал. Орм нацедил пива из анкерка и подал королю, и тот выпил за счастливую поездку. Потом отер пену с бороды, и сказал, что, удивительное дело, на море пиво всегда вкуснее, и потому он желает, чтобы кружку наполнили еще раз. Его желание выполнили, и он неспешно осушил ее, после чего снова кивнул на прощанье, сошел на причал и направился к большому конунгову драккару, куда теперь водрузили его знамя алого шелка с вышитыми двумя черными воронами с распростертыми крыльями.

Орм глянул на Токе:

— Отчего ты такой бледный?

— У меня своя печаль, как у всякого иного, — ответил Токе. — У тебя самого вид не слишком цветущий.

— Я знаю, от чего уезжаю, — сказал Орм, — но никакая мудрость не может знать, к чему вернусь, да и вернусь ли.

Все корабли вышли в море и тут разошлись в разные стороны. Король Харальд со своим флотом двинулся к югу между островов, корабль же Орма пошел на веслах вдоль берега, чтобы обойти Зеландию с севера. Королевским кораблям помогал попутный ветер, и вскоре они были уже далеко. Токе стоял, глядя им вслед, покуда паруса не сделались маленькими; тогда он сказал:

Грузно гузном
взгромоздился
на сундук
владыка данов.
Сметь ли верить,
что не смялся
узел мой
под Синезубым?

И подойдя к сундуку, открыл его и вытащил оттуда свой узел, и это была та мавританка. Она казалась измученной и несчастной, ибо в сундуке было тесно и душно, а она там провела немалое время. Когда Токе посадил ее, она упала от слабости и лежала, задыхаясь и дрожа, чуть живая, покуда он снова не помог ей. Она заплакала и оглянулась.

— Больше тебе нечего бояться, — сказал Токе. — Он теперь далеко. Она сидела бледная, не сводя широко раскрытых глаз с корабля и людей, ничего не говоря; а гребцы на веслах тоже глядели на нее во все глаза и спрашивали друг друга, что все это могло значить. Но бледнее всех был Орм, уставившийся на нее так, словно его постигло большое горе.

Шкипер Оке стоял в задумчивости, теребя бороду.

— Ты ничего не говорил, когда мы заключали сделку, — сказал Оке, — что с нами отправится женщина. И по крайней мере скажи мне, кто она и почему попала на борт в сундуке.

— Пусть это тебя не касается, — отвечал Орм мрачно. — Занимайся кораблем, а мы займемся своими делами.

— Тот, кто не хочет отвечать, может таить опасные вещи, — заметил Оке. — Я чужой в Йеллинге и мало что знаю о тамошних делах, но тут всякому ясно, что дело неладно, и мне оттого может быть, урон. У кого она украдена?

Орм сидел на бухте каната, обхватив руками колени и спиной к Оке; он отвечал ровным голосом, не поворачивая головы:

— Вот тебе две вещи на выбор. Либо ты замолчишь, либо я тебя брошу в море вниз головой. Выбирай, что тебе больше нравится, немедля, потому что ты тявкаешь, как собака, и мешаешь мне.

Оке отвернулся, что-то пробормотал и сплюнул за борт; и видно было, когда он стоял у кормила, что он полон мрачных мыслей и дурном настроении. Но Орм продолжал сидеть как сидел, глядя прямо перед собой и погруженный в свои думы.

Когда женщина Токе немного оправилась от слабости и подкрепилась, с ней тут же приключилась морская болезнь, и она со стоном перегнулась через планшир, не слушая слов утешения, с которыми обращался к ней Токе. Наконец он оставил ее в покое, привязав веревкой к борту, и сел рядом с Ормом.

— Теперь худшее позади, — сказал он. — Но конечно, это и страшно, и хлопотно — добывать себе женщину таким образом. Немногие бы на такое отважились, но быть может, моя удача больше, чем у иных.

— Больше, чем у меня, тут я согласен, — ответил Орм.

— Это еще неизвестно, ибо твоя удача всегда была велика, и получить дочь конунга — это больше, чем то, что получил я. И ты не должен огорчаться, что не смог сделать так, как я, ибо это слишком сложно, когда девушку так стерегут.

Орм рассмеялся сквозь зубы. Он сидел молча, а потом приказал Раппу сменить у кормила Оке, чтобы тот не слишком прислушивался.

— Я надеялся, — сказал он после этого Токе, — что дружба между нами прочнее, после того, как мы столько пережили вместе, но верно говорят старики, что не вдруг узнаешь человека, и в этой безумной затее, которую ты нынче осуществил, ты поступил так, будто меня нет вовсе, или я не стою того, чтобы со мной считались.

— Есть в тебе одна вещь, которая совсем не в лицу хёвдингу, — ответил Токе, — и вещь эта обидчивость. Многие похвалили бы меня за то, что я собственноручно похитил женщину, никого этим не обременяя, а ты, видишь ли, решил, что тебе выказали неуважение, оттого что не рассказали все с самого начала. Лучшей дружбой назвал бы я такую, когда на подобное не злятся.

Орм уставился на него, белый от ярости:

— Трудно спорить с таким простофилей, как ты. Разве моя забота, что ты надумал выкрасть эту женщину и держал это в тайне? Меня другое заботит, — что ты теперь превратил короля Харальда в нашего злейшего врага, а нас поставил в его стране вне закона. Ты заполучил свою женщину, а меня лишил моей. Не надо быть обидчивым, чтобы видеть, что это за дружба.

У Токе мало что было сказать в свою защиту, ибо пришлось признать, что про это он не подумал. Он попытался утешить Орма, что король Харальд уже дряхлый и долго не проживет, но для Орма это было слабое утешение, и чем больше Токе говорил, тем дальше казалась Ильва и тем сильнее делался Ормов гнев.

Когда они пристали к берегу для ночлега, в защищенной от ветра бухте, то зажгли два костра. У одного сидел Орм и его спутники, у другого — шкипер Оке и его люди. Никто не был многословен у Ормова огня, зато у другого костра Оке и его людям было что сказать друг другу. Они толковали вполголоса, чтобы не было слышно у костра Орма.

Когда все поели, женщина уснула у огня, укрытая плащом; Орм и Токе сидели молча на некотором расстоянии друг от друга, покуда несмерклось. Море потемнело под холодным ветром, и на западе появилась грозовая туча. Орм вздыхал, сжав в кулаке бороду, Токе ковырял в зубах. Оба были исполнены гнева.

— Пора с этим кончать, — сказал Орм.

— Скажи только, как это сделать, — ответил Токе.

Рапп отошел собрать дров для костра; теперь он вернулся и слышал их слова. Он был молчаливый человек и редко вмешивался в чужие дела. Но теперь он сказал:

— Было бы лучше, если бы вы оба погодили драться, потому что ожидается что-то другое. Корабельщиков четырнадцать, а нас трое, и разница эта существенна.

Они спросили, какие у него новости.

— Они решили напасть на нас из-за женщины, — ответил Рапп, — оттого и выжидают. Я слыхал это, когда ходил за деревьями и собирал хворост.

Орм рассмеялся.

— Все лучше и лучше становится от твоей затеи, — сказал он Токе. Токе покачал головой и огорченно поглядел на спящую женщину.

— Чему быть, тому не миновать, — заметил он. — И что теперь нужно, так это придумать хорошее средство. Мне кажется, надо теперь же напасть, пока они спокойно сидят и готовят нам беду. Их много, но им далеко до таких, как мы.

— Похоже, будет ненастье, — сказал Рапп, — так что мы не можем позволить себе убить многих, нам они понадобятся на корабле, если мы не хотим и дальше тут сидеть. Но то, что надо сделать, лучше сделать немедленно, иначе плохой у нас будет нынче сон.

— Это простаки с Фюна, — сказал Токе, — и как только мы убьем Оке и еще нескольких, остальные сразу же нам покорятся. Но теперь слово за тобой, Орм, скажи, что нам делать; наверное, лучше бы напасть на них спящих.

У Орма полегчало на сердце, оттого что теперь было чем заняться. Он поднялся и отошел по нужде и встал так, чтобы незамеченным поглядеть на другой костер.

— Вокруг огня их двенадцать, — сказал он, усаживаясь снова, — и это может означать, что двоих отправили, незаметно для нас, искать подмоги. Тогда на нас накинется целый рой, и потому лучше покончить с ними немедля. Это люди беззаботные и не особо предприимчивые, иначе бы они расправились с тобой, Рапп, когда ты был один. Но теперь мы научим их, что стоит быть осмотрительнее, когда имеешь дело с нами. Я хочу, чтобы вы оба тихонько пошли за мной, когда я подойду и заговорю с ними, и все будут смотреть на меня; если все получится, рубите быстро и сильно. Я пойду без щита, но тут уж выбирать не приходится.

Он взял кувшин, в котором они держали пиво, и пошел прямо к костру Оке, чтобы наполнить его из анкерка, выгруженного там. Несколько человек уже улеглись спать, но большинство еще сидело, и все уставились на Орма. Наполнив кувшин, он сдул пену и сделал глоток.

— Из дрянной древесины твой бочонок, — сказал он Оке. — Твое пиво уже отдает деревом.

— Пиво, что было достаточно хорошо для короля Харальда, сгодится и для тебя, — проворчал Оке. — Но я обещаю, что пить его тебе осталось недолго.

Люди вокруг расхохотались на эти слова, но Орм не обратил на них внимания и протянул ему кувшин.

— Попробуй сам, прав ли я, — сказал он.

Оке взял кувшин, не вставая с места. Когда он поднес его ко рту, Орм так пнул ногой по дну кувшина, что у Оке сломалась челюсть и подбородок упал на грудь.

— Что, почувствовал привкус дерева? — сказал Орм и в тот же миг выхватил меч и рубанул ближайшего из сидевших, который как раз подымался.

Люди у костра очень удивились этому и едва успели взяться за оружие, как сзади подошли Рапп и Токе, после чего им уж недолго пришлось показывать, на что они годятся. Четверо было убито, помимо Оке, двое спрятались в лесу, а пятеро остальных бежали на корабль и приготовились обороняться. Орм крикнул им, чтобы бросали оружие, тогда им подарят жизнь. Они засомневались:

— Мы не можем знать, сдержишь ли ты слово!

— Может, и так, но можете надеяться, что я не так вероломен, как вы.

Те посоветовались между собой и решили, что подобное не дает им большой уверенности, лучше они уйдут своим путем с оружием, а Орму оставят корабль и все остальное.

— Тогда я дам вам уверенность, что вы будете убиты на месте, если не подчинитесь немедленно. Может, это вас больше устроит.

После чего взошел на корабль и двинулся им навстречу, не дожидаясь Токе и Раппа. Без шлема, сузив глаза от ярости, с окровавленным Синим Языком в руке, он шел навстречу им, словно псам, которых решил наказать, и они покорились и побросали оружие, понося Оке худыми словами, ибо упали духом оттого, что все пошло совсем не так, как он им обещал.

Стояла темень и дул сильный ветер, но Орм счел разумным не задерживаться более в этом месте. Ибо иначе, сказал он, половина зеландского ополчения набросится на них, чтобы отобрать назад собственность короля Харальда. Так что придется им попытать счастья на море, во тьме и ненастье и при недостатке рук на веслах из-за дела, последствия которого им еще долго предстоит наблюдать.

Надо было скорее поднять на борт ларь с припасами и бочонок с пивом, женщина тихонько плакала и стучала зубами от страха перед предстоящим путешествием, но жаловаться не смела. Орм стоял над пленными с мечом, покуда те рассаживались у весел, в то время как Токе и Рапп загружали пиво; Токе мешкал и все ронял, и Орм крикнул обоим, чтобы поторапливались.

— Неловко мне теперь браться, и пальцы соскользают, — сказал Токе печально, — моя рука рассечена пополам.

Орм еще не слыхал, чтобы Токе был таким подавленным. Правая рука его была разрублена по среднему пальцу, и по два пальца торчали в обе стороны.

— Крови-то у меня хватит, — сказал Токе, — но для весла нынче эта рука не больно годится, и это плохо, потому что придется здорово упираться, чтобы выйти из этой бухты.

Он ополоснул руку в воде и повернулся к женщине:

— Ты, несчастная, помогла мне уже много с чем, хотя, быть может, твоих заслуг в этом меньше, чем моих; поглядим, поможешь ли мне и в этом тоже.

Женщина вытерла слезы и подошла к нему. Она тихонько вскрикнула, увидев, сколь велика его рана, но с готовностью взялась помочь. Она предпочла бы промыть ее вином и наложить сверху паутину, но ввиду отсутствия всего этого обошлась водой, травой и жеваным хлебом, а потом натуго перевязала полотном, оторванным от собственной сорочки.

— И от самого бесполезного бывает порой польза, — сказал Орм. — Оба мы теперь левши.

По его голосу чувствовалось, что злоба его к Токе утихла.

Они вышли в море с семерыми гребцами и с Токе у кормила; выбраться из бухты и уйти за мыс под ветер стоило такого труда, какого Орм не помнил со времен, когда сидел гребцом на галере. Он держал копье наизготовку, целясь в первого же из пленников, который стал бы хуже грести, и когда весло выскочило на волне из уключины и державший его повалился на спину, он тут же проворно вскочил и снова ухватился за рукоять. Женщина сжалась клубочком у ног Токе, закрыв лицо руками в страхе и отчаянии. Токе, подтолкнув ее ногой, велел, чтобы она взяла черпак и помогала, она хоть и попыталась выполнить его приказ, но не справлялась, и к тому времени, как они обогнули мыс и, поставив парус, смогли сами начать отчерпывать воду, в ладье было уже до половины.

Всю ночь они шли в шторм, и Орм сам стоял у кормила. Все, что он мог — это держать курс на северо-восток и надеяться, что корабль не успеет разбиться о берег до рассвета. Все сошлись, что мало надежды пережить эту непогоду, худшую, чем на их пути в Ирландию. Рапп сказал:

— Тут у нас на борту пятеро пленников, они безоружны и целиком в наших руках. Пригодятся ли они на веслах, неизвестно, но могут быть полезны, утишив погоду, если мы отдадим их морским жителям.

Токе сказал, что такой план кажется ему хорошим и правильным, но что для начала можно бы ограничиться одним-двумя и поглядеть, поможет ли это.

Но Орм сказал, что ничего подобного делать с пленными нельзя, потому что он обещал им жизнь.

— А если ты, Токе, желаешь отдать что-нибудь морским жителям, — сказал он, — то я могу только посоветовать, пусть это будет твоя женщина. Нам всем было бы лучше отделаться от той, что причинила нам столько несчастья.

Но Токе сказал, что ничего из этого не получится, покуда он жив и у него найдется рука, способная поднять меч.

Больше об этом деле не говорили. На рассвете пошел сильный: дождь, частый, как дым, и буря стала стихать. Когда распогодилось они завидели берег Халленда и усталые вошли в устье реки; корабль их был полон воды, а паруса изодраны.

— Эти доски несли меня от самой гробницы Святого Иакова, и; теперь уже недалеко и до дома. Но возвращаюсь я без ожерелья и без колокола Иакова, и без той прибыли, что я выручил, сбыв их по дороге.

— Мечи и корабль везешь ты из похода, — ответил Токе, — а у меня теперь есть меч и женщина, но для многих, кто пошел с Кроком, дело кончилось совсем не так хорошо.

— Гнев большого конунга мы тоже везем домой, — сказал Орм. — А хуже этого вряд ли что есть.

Теперь тяготы пути остались позади, пятерых они высадили на берег и те разбежались, сами они отдохнули и починили корабль и парус и, дождавшись погоды, пошли вниз вдоль побережья при легком ветре. Даже женщина немного приободрилась и могла уже кое в чем помогать, так что Орм мог терпеть ее рядом.

Дело шло уже к вечеру, когда они причалили у того самого скального обрыва, где стояли корабли Крока и откуда они видели это место в последний раз, и двинулись вверх по тропе над быстрым ручьем, там был мосток из трех бревен. Орм сказал:

— Гляньте на это левое бревно. Оно гнилое и скользкое. Потом вгляделся в бревно и сказал:

— Оно сгнило еще прежде, чем я ушел отсюда, и отец мой, всякий раз проходя тут, говорил, что надо бы его заменить другим, покрепче. И до сих пор его не заменили, но оно не проломилось, хотя мне сдается, меня тут не было долго. Быть может, и старик мой тоже еще жив.

Чуть дальше на высоком дереве было аистиное гнездо, над гнездом стоял аист. Орм остановился и свистнул, и аист захлопал крыльями и защелкал клювом.

— Он узнал меня, — сказал Орм, — это тот же самый аист, и теперь мне кажется, мы с ним беседовали только вчера.

Потом они подошли к калитке в изгороди. Орм сказал:

— Закрывайте калитку как следует, потому что мать моя не любит, когда овцы убегут, а если она рассердится, то ужин будет плохой.

Залаяли собаки, и в дверях уже стояли домочадцы, когда они приближались к дому. Одна женщина, растолкав мужчин, вышла им навстречу. Это была Оса. Она была бледна, но казалась такой же крепкой, как прежде.

— Вот и я, — сказал Орм.

— Орм! — крикнула она, и голос ее дрогнул. Потом добавила: — Бог услышал меня, хотя и не скоро.

— Ему теперь многих приходится слушать, — ухмыльнулся Орм, — но вот что неожиданно, это то, что ты стала христианкой.

— Мне было одиноко, — ответила Оса, — но теперь все хорошо.

— А что, мужчины все уже отплыли? — спросил Орм.

— Их нет у меня, — сказала она. — Одд пропал через год после тебя, а Тосте умер три года назад, тою же зимой, когда был большой падеж скотины. Но я смогла жить, с тех пор как научилась истине Христовой, ибо я знала, что ты возвратишься за все мои молитвы.

— Тут есть о чем потолковать, но лучше бы сначала поесть. Это мои люди, но женщина чужестранка и не моя.

Оса сказала, что отныне Орм хозяин на хуторе, и все его друзья — ее друзья, и угощение было на славу, слезы стояли у нее в глазах, когда она внесла блюда, которые, как она знала, Орм любит больше всего. Им было что порассказать, так что хватило на много вечеров; ничего не было сказано лишь о том, как Токе добыл свою женщину, ибо Орм не хотел омрачать матери радость, едва воротясь домой. Осе Токе сразу понравился, и она лечила его разрубленную руку с большим тщанием, так что рана вскоре стала подживать, а с Мирах она была по-матерински нежна, хоть им и не удавалось особенно поговорить, и расхваливала ее красоту и черные волосы. Она жалела, что Орм и его люди не желают благодарить Бога вместе с ней за их счастливое возвращение, но она была слишком счастлива, чтобы ворчать по такому поводу, и сказала, что Орм и другие лучше поймут ее, когда сами достигнут зрелых годов.

Между Ормом и Токе все было мирно, и ничего не говорилось насчет Ильвы. Когда они рассказывали Осе о том, что было с ними после отбытия кораблей Крока, Орм вновь ощутил старинную приязнь к Токе и много чего нашел сказать в его похвалу, но потом подумал об Ильве, и его настроение переменилось, и вид Токе и его женщины доставлял ему мало радости. Мирах теперь хорошела с каждым днем и смеялась и пела, им с Токе было так хорошо, что мало казалось дела до чужих огорчений. Оса предположила, что у них будут красивые дети, и Мирах светло улыбнулась и сказала, что они стараются как могут. Оса добавила, что думает теперь подыскать жену для Орма, да поскорее, но Орм отвечал мрачно, что торопиться большой нужды нет.

После того что случилось, Токе не мог отправиться домой морем, покуда король Харальд стоял у Сканера, и он решил пуститься в Листер по суше, вдвоем с женщиной, — Рапп остался с Ормом — и купил лошадей. Рано поутру они отправились в путь, горячо поблагодарив Осу за гостеприимство, и Орм немного проводил их, чтобы показать дорогу.

— Тут мы теперь расстанемся, — сказал Орм. — И счастливого пути пожелаю я вам. О том же, что будет после, не легко гадать, ибо король Харальд станет искать тебя, где бы ты ни был.

— Такова наша судьба, — сказал Токе, — что нет нам удачи с королями, хоть мы люди и смирные. Альмансур и король Свейн и король Харальд; со всеми тремя у нас кончилось одинаково, и всякий, кто принес бы им наши головы, получил бы богатую награду, Но покамест я свою попробую поберечь. :

С этим они расстались. Токе и Мирах поехали на восток и скрылись, за деревьями, а Орм поехал назад на хутор, чтобы рассказать Осе об опасности, нависшей над ним из-за гнева короля Харальда.

ЧАСТЬ 2

В СТРАНЕ КОРОЛЯ ЭТЕЛЬРЕДА

Глава 1

О битве при Мэлдоне и о том, что случилось после

Тою весной много кораблей строилось на Севере, и смолились днища, много лет пролежавшие сухими; бухты и заливы были забиты драккарами, с часто впадавшими в гнев королями на борту; летом же было большое смятение на море.

Первым двинулся Стюрбьёрн на многих судах на север по Балтийскому морю, с командой из Йомсборга, с Борнхольма и из Сконе, и прибыл в Меларен и подошел к склонам Упсалы, тут был бой у него с королем Эриком. Там и пал он самом начале битвы, и говорили, будто пал он смеясь. Ибо когда он увидел, как двинулось вперед войско свеев, выстроенное по старинке — впереди конские головы, которые несли на высоких шестах, а позади воинского порядка — сам король Эрик на старинной священной повозке, запряженной быками, то закинул голову назад и разразился громким хохотом, и тут стрела вошла меж его бородой и краем щита и пронзила ему горло. Его люди пали духом, и иные тотчас же бежали, и так одержал король Эрик большую победу.

Потом король Свейн Вилобородый пошел на юг, между датскими островами, с кораблями из Ютландии и с Фюна, чтобы застать короля Харальда на месте, покуда он считает соляные денежки в Сканере, потому что королю Свейну надоело уже, что отец его никак не умирает. Но король Харальд ушел на Борнхольм и собрал там свои корабли, и между ними обоими был жестокий бой, покуда король Харальд раненый не ушел в Йомсборг. Тут разделились многие местности в Датской державе: одни приняли сторону короля Харальда, другие — короля Свейна, а иные пытали собственную удачу, в пору, когда страна осталась без хозяина из-за распри королей.

Но когда лето было в разгаре, на кораблях из Упсалы Эрик приплыл с такой дружиной, какую свей давно уже не видывали на море, гоня перед собой остатки флота Стюрбьёрна, оставшиеся грабить его побережье ради мести за гибель их конунга. Эрик желая отомстить и королю Харальду, и королю Свейну за помощь, что они оказали Стюрбьёрну, и многим показалось мало стоящим делом противостоять тому, кто разбил Стюрбьёрна и теперь звался Победоносным. Он преследовал Свейна, когда тот двинулся назад на острова и в Ютландию, и сажал собственных ярлов всюду, где проходил. Скоро выяснилось, что король Харальд умер безземельным изгнанником от своих ран в Йомсборге, оставленный удачей, всегда прежде верной ему, двое же других продолжали борьбу. У короля Эрика был перевес, но король Свейн упорно сопротивлялся. Говорили, будто конунгова усадьба в Йеллинге то в одних руках, то в других, но считали, вернее всего Свейн первым доберется до сокровищницы короля Харальда.

Знатные люди в Сконе не слишком хотели вмешиваться во это и предпочитали, чтобы конунги сами разобрались друг с другом, а они бы занимались вещами более стоящими. Среди таковых был Торкель Высокий, который имел малую охоту быть человеком короля Свейна, а еще меньше хотел очутиться под королем Эриком. Он разослал весть хёвдингам и богатым бондам о том, что собирается отплыть из страны, во Фрисландию и Англию, и что ищет добрую дружину. Многие откликнулись на это предложение, ибо Торкеля считали хорошим хёвдингом, а его удачу сильной, с тех пор как вернулся из Хьерунгавага. Остатки воинства Стюрбьёрна, улизнувшие от короля Эрика, также присоединились к нему, и вскоре он вышел с двадцатью двумя кораблями в залив у Хвена и почувствовал себя в силах плыть дальше.

Одним из тех, кто там к нему присоединился, был Рыжий Орм», сын Тосте из Куллена, с большим кораблем и многочисленными людьми; его Торкель помнил по пиру у короля Харальда и приветил с радостью.

С Ормом же было так, что ему опостылело сидеть дома и управляться с батраками и скотиной, трудно ему было и жить бок о бок с Осой, хотя она и желала всегда для него только добра. Для нее он так и остался мальчишкой, и она неизменно допекала его добрыми советами, словно своего ума у него не было. Немного толку было говорить ей, что он давно уже привык распоряжаться и своей судьбой, и чужой, а от ее усердия, с каким она старалась окрестить его и женить, жизнь его легче не делалась.

Весть о кончине короля Харальда стала большим облегчением для обоих, ибо Осу, когда она узнала, как обстояло дело с Токе и его женщиной, обуял страх, и она решила, что надо продавать хутор и бежать в ее вотчину, в леса у северной границы Смоланда. Страх этот кончился вместе с жизнью короля Харальда, но от мыслей об Ильве Орм отделать не мог, а они причиняли ему наихудшие огорчения. Он часто думал, как там она после смерти короля Харальда, не попала ли под власть короля Свейна, который выдаст ее за какого-нибудь из своих берсерков, или же она могла оказаться в руках у свеев, которые навряд ли многим лучше. При короле Свейне, своем недруге, Орм не видел способа заполучить ее вновь до тех пор, покуда немирье царило между островами.

Он ничего не сказал Осе об Ильве, чтобы не услышать в ответ бесполезной болтовни. Но выгадал немного, ибо Оса знала нескольких девиц в округе, подходивших для него, по ее мнению и по мнению их матерей, приходивших в гости вместе с дочерьми, свежевымытыми и с алыми шелковыми нитями в волосах. Приходили они охотно и сидели, выпятив грудь и звякая украшениями, исподволь то и дело взглядывая на него, но со стороны Орма большого рвения заметно не было, ибо ни одна из них не была похожа на Ильву и не имела той легкости в обхождении и бойкого языка, и скоро Оса потеряла терпение, сказав, что даже Одду угодить было не тяжелее.

И потому, когда пришло известие, что Торкель собирается в поход с многочисленным войском, Орм не слишком думал о слезах Осы, а немедля раздобыл себе хороший корабль и собрал людей из округи. Все знали его как человека бывалого и владеющего немалым золотом, и оттого ему нетрудно было заполучить отборную команду. Осе он сказал, что вряд ли воротится раньше, чем в прошлый раз, а после уж уйдет на покой и всерьез займется хозяйством. Оса плакала, говоря, что не долго проживет в такой тоске и всеми покинутая, но Орм сказал, что она еще его переживет и поможет лупцевать его внуков. Тут она заплакала еще пуще, и они расстались, и Орм поплыл к Торкелю.

Покуда Торкель все еще стоял в заливе, ожидая ветра, с юга на веслах к нему приблизился флот в двадцать восемь кораблей, и судя по знаменам и форштевням, это были свеи. Море было спокойное, годное для битвы, и обе стороны приготовились, но Торкель окликнул гостей и назвал себя и сказал, что хочет говорить с их хёвдингом. У тех было двое равных между собой хёвдингов, один звался Йостейн и был из Упланда, другой, по имени Гудмунд, из Восточного Еталанда. Они пришли помочь королю Эрику набегами в Дании и спросили; Торкеля, чего еще тот хотел бы от них знать.

— Ежели мы станем драться, — сказал Торкель, — то невелик будет выигрыш у выигравшего, а людей мы оба потеряем много, и это так же верно, как то, что верх будет мой.

— У нас на пять кораблей больше, чем у тебя, — сказали пришельцы.

— Мои люди отдохнули и только что позавтракали, — сказан Торкель, — а ваши устали грести и оттого хуже управляются и с копьями, и с мечом. Но мы можем поступить иначе, и оттого нам всем будет польза, ибо есть куда более стоящие места, чем Дания.

— Мы пришли помогать королю Эрику, — возразил упландец.

— Может, и так, — ответил Торкель. — А подерись тут я с вами, была бы подмога королю Свейну. А если мы не станем драться, а поплывем вместе туда, где есть чем поживиться, то сделаем столь же много для наших королей, как если бы мы порубили тут друг друга, ибо всех нас тут уже не будет, но все же есть разница, поскольку мы останемся живы, а впереди нас ждет богатая добыча.

— Ты складно говоришь, — сказал Гудмунд, — и притом разумно, может статься, стоит потолковать об этом, сойдясь поближе.

— Об вас обоих я слыхал как о больших хёвдингах и честных, людях, — заметил Торкель, — и оттого я не боюсь вероломства, если мы встретимся для переговоров.

— Я знаю твоего брата Сигвальде, — сказал Йостейн. — Но я слыхал от многих, что ты, Торкель, не таков, как он.

Тут уговорились встретиться на острове, посреди пролива под высоким берегом в виду кораблей: Йостейн и Гудмунд с тремя людьми и Торкель с пятерыми, все при мечах, но без копий и луков. Так и сделали, и с кораблей видели, как они стояли сперва на некотором расстоянии друг от друга, а позади — их свита. Но потом Торкель велел принести пива, свинины и хлеба, и тут уже видели, как они уселись все вместе и доверительно беседовали. Чем больше Йостейн с Гудмундом раздумывали над предложением Торкеля, тем больше оно им нравилось, и Гудмунд быстро на него согласился. Йостейн поначалу противился и говорил, что королю Эрику не по нраву будет, если они проявят непокорство, но Торкелю было что порассказать о добрых временах, наставших для мореходов на западе, и Гудмунд решил, что довольно беспокоиться о нраве короля Эрика больше, чем нужно. Они договорились о том, как разделят власть и командование в походе и добычу по его окончании, чтобы не было раздоров, и Гудмунд сказал, что свинина и разговоры причиняют изрядную жажду, и хвалил Торкелево пиво. Торкель покачал головой и сказал, что это, разумеется, лучшее, что он может предложить им теперь, но что это ничто в сравнении с пивом в Англии, где растет самый лучший ячмень, и Йостейну пришлось согласиться, что такую страну посетить стоит. После чего они взяли друг друга за руки, чтобы быть вместе и держать слово, и когда вновь взошли на борт, то закололи трех овец, на носу каждого из кораблей хёвдингов, в жертву морским жителям ради погоды и успешного путешествия. Весь флот был весьма доволен тем, как порешили, и уважение к Торкелю, бывшее уже немалым среди его людей, еще увеличилось от той мудрости, что он проявил.

Подошло к Торкелю и еще несколько кораблей, из Сконе и Халланда, и когда задул попутный ветер, флот двинулся в дорогу, о пятидесяти пяти парусах, и грабил всю осень Фрисландию и там зазимовал.

Орм справился у Торкеля и других, не знают ли они, что сталось с домочадцами короля Харальда. Некоторые слыхали, будто Йеллинге сгорел, иные — будто епископ Поппон утешил волны псалмами и сумел бежать морем, хотя король Свейн и пытался его поймать, но о женщинах никто ничего не знал.

В Англии теперь сделалось так же, как было в старые годы, во времена сыновей Лодброка, с тех пор как к власти там пришел король Этельред. Едва достигнув совершеннолетия и начав править страной, он быстро стал известен как Неразумный, или Нерешительный, и северные мореходы, довольные, радостно собирались у его берегов, чтобы помочь ему оправдать свое прозвище.

Поначалу они приходили небольшими отрядами и быстро убирались восвояси, ибо едва загорались сигнальные костры на берегу у места их высадки, как мигом собиралось сильное ополчение и рубилось с ними из-за своих широких щитов. Но король Этельред все зевал за своим столом и возносил молитвы против норманнов и с усердием спал с женами своих приближенных; он гневно рычал у себя в покоях, когда оказывалось, что длинные корабли появились снова, несмотря на молитвы; он, скучая, слушал многочисленные советы и сетовал на свои великие тяготы и не знал, что предпринять. Тут отряды викингов сделались побольше и стали появляться чаще, так что ополчения уже не хватало, и теперь уже большие дружины глубоко вторгались в страну и возвращались на корабли, сгибаясь под тяжестью добычи, и пошла слава, что для дерзких норманнов, если они придут большой силой, нет равных Этельредову королевству по части серебра и богатой добычи. Ибо давно уже Англию опустошили разве что по берегам.

Еще не приходило туда ни одного большого флота, и ни один хёвдинг еще не додумался собирать «датские деньги» чеканным серебром из казны короля Этельреда, но в году 991 пробил час, и сообразительности всем хватало с лихвой, покуда у короля Этельреда было чем платить.

Сразу после Пасхи в тот год, бывший пятым годом власти конунга Этельреда, зажглись сигнальные костры на побережье Кента, люди вглядывались в море, бледные в рассветном сумраке, и бежали со всех ног прятать все, что можно, загонять в лес скот и там же искать себе убежище, и гонцы скакали во всю конскую прыть, чтобы дать знать королю Этельреду и его ярлам, что величайший за много лет флот движется к северу вдоль побережья, и что язычники начали уже высаживаться на берег.

К тому времени, как собралось ополчение, оно не могло уже справиться с викингами, рыскавшими большими отрядами по округе и грабящими все на своем пути. Боялись, что теперь они ринутся вглубь страны, так что архиепископ Кентерберийский поехал к королю за подмогой для своего города, но гости, похозяйничав какое-то время на побережье и собрав на свои корабли все, что им показалось стоящего, снова подняли паруса и пошли дальше на север вдоль берега. После чего высадились у восточных саксов и устроили там то же самое.

Король Этельред и его архиепископ, по имени Сигерик, молились теперь дольше, чем когда-либо прежде, и когда услышали наконец, что язычники, опустошив несколько деревень, вновь ушли в море, то повелели оделить дарами самых усердных священников и решили, будто вовсе отделались от этой напасти. Но сразу же за тем норманны пришли на веслах к городу Мэлдону, возле самого устья реки Панты, и встали лагерем на острове между двух рукавов и приготовились напасть на город.

Ярла восточных саксов звали Бюрхтнот. Он был прославлен в своей стране, высокий ростом, гордый и бесстрашный. Он собрал сильное ополчение и вышел теперь им навстречу, чтобы попробовать иное, нежели молитвы, и достиг Мэлдона и проследовал мимо города к лагерю викингов, так что лишь рукав реки разделял оба войска. Но тут ему было трудно подступиться к норманнам из-за реки, и столь же трудно было тем подойти к нему. Настал прилив и заполнил рукава во всю ширину, та не превышала броска копья, так что можно было перекрикиваться, но ничего большего, казалось, не может между ними произойти, и войска стояли в ожидании, обдуваемые весенним ветром.

Глашатай из дружины Торкеля Высокого, искусный в речах, встал у воды и поднял щит и крикнул через протоку:

— Меня послали бесстрашные мореходы сказать вам: дайте нам серебра и золота, и мы дадим вам мир. Вы богаче нас, и вам же лучше купить мир за ваши сокровища, чем встретиться с нашими копьями и мечами. Если вы достаточно богаты, то незачем нам убивать друг друга. И когда вы откупитесь и получите мир для себя и своих родичей и земель и всего, что есть вашего, тогда мы сделаемся друзьями вам и взойдем на свои корабли с вашим выкупом и уплывем прочь отсюда и сдержим свое обещание.

Но Бюрхтнот сам выступил вперед, потрясая копьем, и крикнул им в ответ:

— Услышьте, морские разбойники, наше слово! Вот дар, что мы вам дадим с охотой: остреные копья и точеные мечи. Худо было бы такому ярлу, как я, Бюрхтноту сыну Бюрхтельма, чья слава незапятнана, не защитить моей земли и моего конунга. Нас рассудят теперь острие и клинок, и тяжко придется рубиться вам, прежде чем получить иное.

Так стояли они друг против друга, покуда прилив не сменился отливом, и тут снова крикнул глашатай викингов через протоку:

— Давно уже мы стоим тут без дела. Идите же к нам, и мы уступим вам земли для битвы, или же вы подарите нам место на берегу, и мы к вам выйдем.

Бюрхтноту неразумным показалось идти вброд, ибо вода в река была холодна, и ноги у его людей могли бы застыть, а доспехи намокнуть. К тому же он желал вступить в битву прежде, чем его люди устанут и проголодаются. И он крикнул в ответ:

— Я дарую вам место здесь, и немедля идите биться. Единому, Богу ведомо, за кем из нас оно останется.

И так говорил скальд Бюрхтнота, бывший в той битве и уцелевший:

Стая волчья
стала переправляться,
войско викингов —
воды Панты их не пугали —
через потоки светлые со щитами
на восточный берег
вышли и вынесли
боевые доспехи…[23]

Воины Бюрхтнота встали крепостью из щитов, и он сказал им сперва метнуть свои копья, а после взяться за мечи и оттеснить язычников обратно в реку. Но норманны быстро выстроились у кромки воды, едва переправившись, разобравшись по корабельным командам и с кораблевожатым во главе, и с боевым кличем ринулись вперед. Они были встречены роем копий, уложивших многих на месте, но двигались дальше, покуда не сошлись с противником щитом к щиту. То был тяжелый бой с великим грохотом битвы; и справа и слева норманнов сдерживали и теснили. Но Торкель Высокий и двое хёвдингов, ближайших к нему, — одним из них был Орм, другим — Фаравид Свенссон, прославленный хёвдинг Зеландии, которого король Харальд объявил лишенным мира во всей Датской державе и который ходил со Стюрбьёрном на поля Фюри, — добрались до Бюрхтнотовой ограды из щитов и сокрушили ее. Торкель крикнул своим людям, что если уложить того высокого в серебряном шлеме, то победа в руках, и тут завязался жесточайший бой, так что тесно было даже низкорослому. Фаравид пробился вперед и сразил знаменосца и ударил Бюрхтнота и ранил его, но и сам упал в тот же миг с копьем в горле. Теперь гибли лучшие воины с обеих сторон, и Орм оступился на уроненном щите, скользком от крови, и упал ничком на только что убитого им человека. Падая, он ощутил удар палицы по затылку, и тут же оказался прикрыт щитами, которые ближайшие к нему воины набросали, чтобы защитить ему спину.

Когда он пришел в себя и вновь встал на ноги с помощью Раппа, бой сместился в сторону и перевес был у викингов. Бюрхтнот пал, а многие из его людей бежали, но другие, сплотившись вместе и окруженные, продолжали сражаться. Торкель же крикнул им, в ответ из круга донеслось:

— Тем вернее станем целить, и сильнее рубить, и больше мужаться, чем меньше нас осталось!

И продолжали биться, покуда не полегли все вместе со многими убитыми врагами вкруг тела своего господина. Их мужество снискало им великую славу у норманнов, но эта битва при Мэлдоне, за три недели до Троицы в год 991 явилась сокрушительной для короля Этельреда и роковой для его державы; во все стороны простерлась теперь страна, беззащитная перед набегами чужеземцев.

Норманны похоронили своих мертвых и выпили в их память и в честь победы. Они выдали тело Бюрхтнота скорбным посланцам для христианского погребения, и отправили свое повеление в Мэлдон и другие города немедля заплатить им дань и откуп, покуда не случилось худшего. Они радовались, думая о богатствах, которые уже считали своими, и исполнились гнева, когда день шел за днем, но никто не приходил сдаваться и не приносил обещанной дани. Тогда они подошли к Мэлдону и подожгли частокол со стороны реки и взяли город штурмом и разграбили его, и пожалели потом, что многое сгорело и мало досталось им. С этих пор они решили быть с огнем поосторожнее, ибо хотели богатства, а не разорения, теперь они принялись собирать лошадей со всей округи, чтобы быстро появиться в тех местах, где их не ждут. Вскоре во все стороны помчались отряды, и многое привезли в лагерь, и страх перед ними по всей стране был столь велик, что после Бюрхтнота не нашлось хёвдинга, что захотел бы встретиться с ними в бою. Пленные говорили, будто король Этельред сидит бледный за крепостными стенами и бормочет молитвы вместе со священниками и не знает разумного средства.

В Мэлдонской церкви, сложенной из камня, спрятались люди, перебравшиеся во время штурма на колокольню, и священники, и женщины; они завалили за собой проход камнями, чтобы никто не мог до них добраться. Среди норманнов прошел слух, что там, наверху колокольни, много сокровищ, и многие пытались выгнать оттуда людей и выяснить, что там у них есть. Но ни огнем, ни оружием не смогли ничего сделать, а у сидевших в башне была с собой еда и питье, и они пели псалмы и казались довольными. Когда норманны подошли к башне потолковать с ними как следует, и уговорить их спуститься вниз и отдать свои сокровища, то на их головы посыпались камни, проклятия и нечистоты, и наверху громко выражали свою радость, когда попадали в цель. Все викинги сходились в том, что нет ничего досаднее, чем церкви и их башни.

Йостейн, человек жестокий и охочий до сокровищ, сказал, что не' видит иного средства, надо собрать всех пленников перед церковью И убивать их одного за другим, покуда те наверху не сдадутся. Некоторые поддерживали его, ибо уважали за мудрость, но Гудмунд и Торкель нашли, что такое не подобает воинам и мало поможет делу. Лучше, сказал Торкель, попробовать хитрость: он хорошо знал священников и умел себя держать с ними так, чтобы добиться желаемого.

Он велел оторвать большой крест от церковного алтаря. Двое принесли его, и Торкель встал под башней и крикнул, что ему нужны священники для раненых, а еще больше — чтобы наставить его самого в христианской вере. В последнее время он почувствовал к этому сильную охоту. А поступит он с ними так, как если бы был уже христианином, и отпустит всех, кто укрылся в башне, целыми и невредимыми.

Едва он закончил, как с башни полетел камень и ударил его в левый локоть, позади щита, так что он повалился навзничь со сломанной рукой. Двое рядом бросили крест и кинулись к нему, слышно было, как ликуют в башне. Йостейн, стоявший и видевший все это, вымолвил наконец, что не так все просто с военными хитростями, как воображают себе иные безрассудные молодые люди.

Тут всех людей Торкеля охватила ярость оттого, что нанесен урон их вождю, им стрелы градом посыпались в бойницы башни. Но толку от этого не было, и положение делалось уже щекотливым. Орм рассказал, как люди Альмансура выкуривали христиан из колоколен, и это решили попробовать немедля. Хворост и сырую солому навалили и в самой церкви, и вокруг башни, и подожгли, но башня была высокая и большую часть дыма ветром относило прочь; наконец все устали и решили выждать, покуда наверху не проголодаются.

Торкель был удручен своей неудавшейся хитростью и боялся услышать колкости по этому поводу. Плохо к тому же, говорил он, что ему нельзя поездить с другими по округе и поживиться, а надо сидеть в этом Мэлдоне и стеречь лагерь, и хорошо бы кто-нибудь, кто владеет лекарским умением, поглядел бы его увечье. Орм тоже подошел к нему, сидевшему у костра с перебитой рукой и пившему горячее пиво, и многие щупали его руку, но не могли взять в толк, как следует накладывать лубок.

Торкель морщился, когда прикасались к руке, и сказал, что довольно с него лекарей и что пусть перевяжут ему руку хоть с лубком, хоть без него.

— И теперь сделалось по моим словам, и мне правда нужен священник, ибо в таких делах они понимают.

Орм кивнул, сказав, что священники — отличные лекари: после Йоля у короля Харальда, где он получил увечье потяжелее, чем теперь У Торкеля, его выходил священник, и он ему тоже теперь нужен, не меньше чем Торкелю, сказал он, ибо хоть и не сильным был удар палицы ему по черепу, он все же причинил, видно, какой-то вред, так что порой ему кажется, что у него в голове что-то поломалось.

— Я считаю тебя умнейшим из моих хёвдингов, — сказал ему Торкель, когда они были наедине, — и даже лучшим из воинов, с тех пор как погиб Фаравид, но столь же ясно, что ты легко падаешь духом, едва что-нибудь приключится, даже если беда невелика.

— Дело в том, — сказал Орм, — что я — человек, покинутый удачей. Прежде удача моя была велика, и я оставался невредим, пережив больше прочих, и во всем добивался успеха. Но после того, как я вернулся с Юга, все стало против меня, так что я лишился золотой цепи и своей невесты и человека, с которым мне было всего лучше, а в бою случилось так, что я получил удар, даже не успев обнажить меч. А когда дал совет выкурить этих из башни, то и тут ничего не удалось.

Торкель заметил, что видывал и больших неудачников, нежели Орм, но Орм покачал головой и велел Раппу вести своих людей грабить окрестности, а сам остался с Торкелем в городе и сидел большей частью один, погруженный в свои печали.

Однажды утром на башне зазвонили колокола, и сидевшие там громко запели псалмы, так что осаждавшие крикнули им, что там за шум. У тех больше не осталось камней, чтобы швыряться в язычников, и они крикнули в ответ, что нынче Троица и что это радостный для них день.

Все удивились такому ответу, и некоторые спросили, чему же они радуются и как у них дела с мясом и пивом.

Они отвечали, что с этим так, как и должно было бы быть, и все же они радуются, что Христос на небесах и Он им поможет.

Люди Торкеля жарили жирных баранов на кострах, и запах жаркого проникал в башню, где все сидели голодные. Им кричали, чтобы они вели себя как разумные люди и спустились вниз и отведали жаркого, но те не обратили внимания на эти слова и снова запели.

Торкель и Орм сидели, ели и слушали пение, доносившееся с колокольни.

— Они поют более хрипло, чем обычно, — сказал Торкель. — У них уже сохнет в горле. Теперь уже недолго ждать, когда они спустятся, раз у них кончилось питье.

— Им еще хуже моего, и все-таки они поют, — ответил Орм, скорбно глядя на отличный кусок баранины, прежде чем сунуть его в рот.

— Потому что, сдается мне, — сказал Торкель, — ты не годишься в певцы на колокольне.

В середине того же дня вернулся из похода Гудмунд. Это был высокий и веселый человек, с лицом, рассеченным старым шрамом от медвежьих когтей; теперь он ехал подвыпивший и разговорчивый, в дорогом ярко-красном плаще на плечах, двумя тяжелыми серебряными поясами на талии и с широкой улыбкой в желтой бороде.

Это, закричал он, едва завидев Торкеля, та страна, о которой он лишь мечтал, богатство ее превосходит всякие ожидания, и до конца своих дней он будет благодарен Торкелю, что тот уговорил его двинуться сюда. Он разграбил девять деревень и одну ярмарочную повозку и потерял четверых людей, лошади приседают от тяжести навьюченного груза, хотя брали они только самое лучшее, а за ними следуют бычьи упряжки с крепким пивом и тому подобным. Было бы очень кстати, сказал он, со временем присмотреть себе корабли с просторными трюмами, чтобы увезти домой все то, что такими малыми трудами удалось собрать в этой стране.

— А еще я встретил много людей по дороге, — продолжал он, — двух епископов со свитой. Они сказали, будто они посланцы короля Этельреда, и я пригласил их сюда на пиво. Епископы староваты и едут медленно, но уж скоро будут, а чего им от нас надо, так просто не разберешь. Они говорят, будто прибыли с миром от своего повелителя, но это нам решать насчет мира, а не ему. Может статься, они хотят учить нас христианству, но у нас не больно-то много времени их слушать, когда вокруг такое богатство.

Торкель обрадовался и сказал, что священники — это как раз то, что теперь ему надо, чтобы осмотреть его руку, а Орм тоже хотел бы поговорить со священником о своей больной голове.

— Но истинная их цель, верно, выкупить пленников и тех людей из башни, — предположил Торкель.

Вскоре подъехали епископы. Это были важные господа с посохами, в митрах и с большой свитой, с форейторами и священниками, с дворецкими и кравчим и музыкантами, и они возглашали мир Господень всякому встречному. Торкелевы люди, все, сколько их было в городе, сбежались поглядеть, но иные из них мрачнели, когда епископы простирали к ним руки, а сидельцы в башне разразились радостными криками при виде их и снова принялись звонить в колокола.

Торкель и Гудмунд выказали прибывшим все возможное гостеприимство, и отдохнув и возблагодарив Бога за благополучную поездку, они приступили к изложению своего дела.

Тот из епископов, что казался постарше и назывался епископом гробницы Святого Эдмунда, обратился к Торкелю и Гудмунду и другим пришедшим послушать его. Он сказал, что время теперь худое и что это великая скорбь для Христа и Его церкви, что люди не могут жить друг с другом мирно, в терпимости и любви. И все же в Англии теперь, к счастью, такой конунг, который возлюбил мир всем сердцем, несмотря на всю власть и легионы воинов, которые мог бы собрать, и который больше хочет добиться от своих врагов привязанности, чем умерщвлять их мечом. Король Этельред относится к норманнам как к буйным юнцам, не ведающим собственного блага, и, вняв мудрым советникам, он счел более правильным на сей раз не прибегать к строгости, но указать путь, слегка попеняв им. Вот почему он теперь отправил своих посланцев, дабы те постарались понять, как возможно умиротворить благородных хёвдингов из северных стран и их людей и убедить их оставить опасные пути. Вот чего желает король Этельред: чтобы они вернулись к себе на корабли, покинули его берега, возвратились бы по домам и зажили там в мире и счастье, а чтобы облегчить им возвращение и заслужить их дружбу на вечные времена, он хочет одарить их подарками, с тем чтобы они исполнились радости и благодарности. Может статься, и смягчатся оттого их сердца, и научатся любить закон Господень и Христово евангелие. Тогда воистину велика сделается радость короля Этельреда, и его к ним любовь еще более возрастет.

Епископ был сгорбленный от старости и беззубый, и немногие поняли, что он сказал, но слова его переводил ученый священник из его свиты, и все, кто слушал, переглянулись, услышав такое предложение. Гудмунд сидел на пивной бочке, хмельной и веселый, и тер о полу маленький золотой крестик, чтобы тот заблестел. Когда он понял, что сказал епископ, то принялся раскачиваться взад-вперед от удовольствия. Он крикнул Торкелю, что нужно бы ответить на такие превосходные речи.

Торкель вежливо сказал в ответ, что все услышанное ими, безусловно, достойно размышлений. Слава о короле Этельреде в Датской державе велика, но теперь, похоже, оказывается, что он даже лучше, чем о нем рассказывали, а его намерение оделить их подарками вполне соответствует тому, о чем они думали с самого начала.

— Ибо мы сказали ярлу Бюрхтноту, когда говорили с ним через протоку, что вы тут в стране богаты, и мы, бедные мореходы, станем вам друзьями, если вы поделитесь с нами своими богатствами. Теперь нам приятно узнать, что конунг Этельред и сам так считает; при его великом богатстве и могуществе и мудрости он наверняка покажет нам свою щедрость. Сколько именно собирается он нам дать, мы пока не слышали, но чтобы исполниться радости, нам надо много, ибо мы угрюмого племени, и лучше выдать нам все золотом и серебряной монетой, ибо так нам будет легче считать и проще везти домой. А покуда все не будет сделано, мы хотим оставаться без помех тут и собирать по окрестностям все, что нам нужно для пропитания и довольства. Но есть и еще один среди нас, кому надлежит решать в равной мере со мной и Гудмундом, и это Йостейн. Он ушел грабить со многими людьми, и до его возвращения придется нам подождать с решением насчет того, сколь велик должен быть дар. Но немедля я хотел бы знать, нет ли в вашей свите священника, искусного во врачевании, потому что рука моя изувечена и требует лечения.

Другой епископ отвечал, что с ним двое священников, обученных лекарскому искусству, и что они готовы осмотреть руку Торкеля. Но за это они желают, чтобы заключенные в башне были выпущены и могли бы невредимыми идти туда, куда им угодно, ибо тяжко знать, сказал он, что они изнывают от голода и жажды.

— По мне, так они могут спуститься и выйти, когда им вздумается, — сказал Торкель. — Это то, в чем мы пытаемся убедить их с тех пор, как взяли город, но они упорствуют, несмотря на наши советы, и это они разбили мне руку. Пусть они оставят нам половину своих богатств, которые у них в башне, и это еще малое возмещение за мою руку и всю досаду, которую они нам причинили. А потом пусть идут, куда хотят.

Вскоре все стали спускаться с башни, бледные и измученные. Некоторые из них плакали и бросались к ногам епископа, иные громко просили о пище и питье. Люди Торкеля остались недовольны тем, что ценного в башне нашлось немного, но дали освобожденным поесть и не причинили им худого.

Орм подошел к корыту с водой, у которого столпились и пили многие из сидельцев башни; среди них был и маленький лысый человечек в одеянии священника, с длинным носом и алым рубцом на макушке. Орм уставился на него в изумлении, подошел и обнял его.

— Рад тебя снова видеть, — сказал он. — Я остался у тебя в долгу, с тех пор как мы расстались. Вот уж не ожидал встретить тут лекаря короля Харальда. Как ты сюда попал?

— Сюда я попал из башни, — гневно отвечал брат Виллибальд. — Там я провел четырнадцать дней по милости язычников и насильников.

— Мне есть о чем потолковать с тобой, — сказал Орм. — Ступай за мной, там тебе дадут еды и питья.

— С тобой мне толковать не о чем, — отвечал брат Виллибальд. — Чем меньше имеешь дело с данами, тем лучше, теперь я это понял. А еду и питье я получу в другом месте.

Орм испугался, что маленький священник, разозлившись, бросится бежать от него и скроется, поэтому он схватил его и понес с собой туда, где, он обещал, с тем ничего не случится. Брат Виллибальд изо всех сил брыкался и грозно рычал, чтобы его отпустили и что проказа и язва еще малые кары тому, кто поднял руку на служителя Божия, но Орм внес его в дом, в котором обосновался после штурма города и где теперь было лишь несколько раненых с его корабля да двое старух.

Видно было, что маленький священник изголодался, но когда перед ним поставили мясо и пиво, он продолжал сидеть неподвижно, глядя с горечью на пищу. После чего вздохнул и, пробормотав что-то себе под нос, осенил еду крестным знамением и принялся жадно есть. Орм наполнил его кружку пивом и терпеливо ждал, покуда тот утолит свой голод. Доброе пиво не смягчило скорбного выражения его лица, и в голосе не прибавилось кротости, но он был теперь в состоянии отвечать на вопросы Орма и скоро разговорился.

Он бежал из Дании вместе с епископом Поппоном, когда злодей и язычник король Свейн пришел в Йеллинге, дабы умертвить всех служителей Божиих, и епископ сидит теперь дряхлый и недужный у аббата Вестминстера и скорбит о своих напрасно потраченных трудах в землях данов. Но об этом, по мнению брата Виллибальда, много скорбеть не стоит, если смотреть на вещи здраво, ибо наверняка все, что произошло, явилось знаком Божиим, что людей Севера вовсе не следует обращать, но оставить их в покое, дабы они сами истребили друг друга своей злобой, коей воистину нет предела. Сам же он решил никогда более не пробовать обращать этот народ, и об этом готов возгласить перед лицом страстей Господних всем, кто желает слушать, будь он хоть сам архиепископ Бременский.

Он осушил свою кружку, сверкнул глазами, и сделался доволен, сказав, что пиво много полезнее мяса для того, кто много голодал. Орм налил ему еще, и тот продолжал рассказ.

Когда епископ Поппон услыхал, что датские викинги высадились на восточном берегу, он пожелал получить надежные сведения из Датской державы: остался ли еще в живых кто-нибудь их христиан, и верен ли слух о том, будто король Харальд умер, и все такое прочее. Но сам епископ чувствовал себя слишком слабым для такой поездки, и ехать пришлось брату Виллибальду.

— Ибо епископ сказал, что мне у язычников не грозит большая опасность; даже когда их охватит великая ярость, как лекарь, я буду всегда у них принят и даже уважаем теми, кто помнит меня по двору короля Харальда. У меня самого было собственное мнение на сей счет, потому что я вас знаю получше, чем он, чересчур добрый для этого мира, но не полагается перечить епископам в таких вещах, и я сделал так, как он пожелал. Усталый, я прибыл к вечеру в этот город, и после вечерни лег спать в комнатах для приезжих, и был разбужен криками и густым дымом пожара; в отблесках племени бежали полуодетые люди, крича, что на нас напали дьяволы. То были не дьяволы, а гораздо хуже, и мне показалось нестоящим делом идти к ним с приветом от епископа Поппона. Я спрятался вместе с прочими в церковной колокольне, и там бы погиб, и все остальные тоже, когда бы Господь не спас нас из беды в день Пресвятой Троицы.

Он кивнул и выпил и посмотрел на Орма утомленными глазами.

— Прошло четырнадцать дней, а сна мне выпало не много. Плоть же слаба… нет, не слаба, она сильна, столь же сильна, как и Дух, но ведь не беспредельно.

— Спать будешь потом, — сказал Орм нетерпеливо. — Знаешь ли что-нибудь об Ильве дочери Харальда?

— Насколько мне известно, — отвечал без колебаний брат Виллибальд, — она попадет в ад за свою спесь и злонравие, если немедля не исправится. Но кто же станет ждать исправления от дочери короля Харальда?

— Ты и на женщин злишься? — сказал Орм. — Что она тебе сделала?

— Ничего особенного, — с горечью отвечал маленький священник. — Хотя правда и то, что она называла меня лысой старой совой, когда я пригрозил ей гневом Божиим.

— Ты угрожал ей, поп? — сказал Орм, подымаясь. — Почему ты угрожал ей?

— Она кричала, что поступит так, как ей угодно и выйдет за язычника и наплюет на всех епископов.

Орм сгреб в кулак бороду, уставился на него, а потом сел.

— Это за меня она выйдет, — сказал он спокойно. — Где она?

Но на этот вопрос Орм в тот вечер не получил ответа, ибо брат Виллибальд постепенно все ниже склонялся к столу и, уронив голову на руки, уснул, где сидел. Орм попытался разбудить его, но безуспешно, наконец он отнес его на скамью и уложил и укрыл сверху. Он с удивлением почувствовал, что привязался к этому маленькому яростному священнику, но потом, просидев изрядное время за пивом в одиночестве и не ощутив ни малейшей сонливости, вновь почувствовал нетерпение, подошел к скамье и хорошенько потряс спящего.

Но брат Виллибальд лишь повернулся во сне и пробормотал скрипучим голосом:

— Хуже, чем дьяволы.

Когда маленький священник проснулся на другое утро, дух его немного смягчился, и ему, судя по всему, было неплохо, и Орм без проволочек принялся выспрашивать об Ильве. Она предпочла бежать вместе с епископом, нежели оставаться дома под властью своего брата Свейна, и прожила при нем всю зиму, с нетерпением ожидая добрых вестей из Дании, чтобы как можно скорее туда вернуться.

Но тут прошел слух, будто король Харальд умер, и тогда Ильва надумала ехать на север к своей сестре Гуннхильд, что замужем за датским ярлом Паллигом в Нортумберланде. Епископ хотел, чтобы она не пускалась в такое опасное путешествие, а лучше бы вышла за какого-нибудь знатного человека в этой стране, которого он помог бы ей выбрать. Но от таких речей она побелела от гнева и осыпала ругательствами всех, и в том числе самого епископа.

Это было все, что маленький священник поведал об Ильве, Орм был рад услышать, что она спаслась от короля Свейна и его людей, но ему было тяжко от того, что он не видел способа найти ее. Огорчала его и боль, что еще была сильна, но брат Виллибальд презрительно ухмыльнулся, что подобные черепа и не такое выдержат. После чего поставил за уши Орму пиявок, так что тому вскоре полегчало. Тут мысли об Ильве еще больше одолели его; хорошо бы суметь убедить Торкеля и других пойти за добычей большим походом на Лондон и Вестминстер, чтобы к ней попасть. Но между хёвдингами и посланниками велись теперь долгие переговоры о даре короля Этельреда, а все войско сидело без дела в ожидании, ело и пило и вовсю обсуждало, сколь большая плата следует с такого великого конунга.

Оба старых епископа мужественно отстаивали свое дело и многое сказали против того количества, которое, по мнению хёвдингов, было для них приемлемо; они желали бы показать язычникам, говорили они, что есть вещи ценнее серебра, и вещи сии не от мира сего, и что человеку с большим богатством труднее попасть в царствие небесное, чем быку пролезть сквозь дымоход. Хёвдинги послушали их и сказали, что согласны принять на себя весь вред вместе с пользой и что сумма останется такой, как они назвали, что же касается дымохода и царствия небесного, то похоже, они окажут королю Этельреду хорошую помощь, отняв у того часть тяготящего его имущества.

Со многими воздыханиями епископы уступили, и наконец о сумме столковались. Каждому во флоте следовало по шести марок серебра, помимо того, что уже добыто. Каждый кормщик получает двенадцать марок, а хёвдинг каждого корабля — шестьдесят. Торкель, Гудмунд и Йостейн получат по три сотни марок каждый. Епископы сказали, что для них это скорбный день и что они не знают, что скажет король об этой сумме, тем более что другие посредники посланы к одному хёвдингу норвежцев, Олаву сыну Трюггви, который со своим флотом опустошает теперь южное побережье. Услыхав это, хёвдинги испугались, что потребовали слишком мало и что норвежцы их опередят. Обсудив это между собой, они сказали епископам, что настаивают на том, о чем договорились, но только епископы пусть поторопятся к королю за серебром, иначе худо будет, если норвежцы получат свою долю прежде их.

Епископ Лондонский, человек любезный и улыбчивый, кивнул и пообещал, что они постараются.

— Но примечательно, — сказал он, — что такие храбрые вожди беспокоятся из-за этого норвежца, чей флот меньше, чем ваш. Не лучше ли будет вам немедленно спуститься к югу и напасть на него и отнять все его сокровища. Он прибыл из Бретани на прекрасных кораблях и, как говорят, немало там захватил. Тем самым вы преумножили бы ту любовь, что питает к вам мой государь, и ему было бы проще оделить вас немалыми дарами, если не придется умиротворять этого норвежского хёвдинга.

Торкель кивнул; он, казалось, заколебался, а Гудмунд рассмеялся, сказав, что дело терпит и можно его обдумать.

— Никогда я не сталкивался с норвежцами, — сказал он. — Но все знают, что при встрече с ними начнется хорошая битва и будет что рассказать. У нас, на Бровикене, говорят, будто одни только восточные еты могут их пересилить, так что хорошо бы и это проверить. Среди моих людей есть берсерки с Аланда, и они говорят, что поход принес им хорошую добычу и отменное пиво, но мало сражений, а они к такому непривычны.

Торкель сказал, что он с норвежцами сталкивался и готов встретиться снова, будь его рука в порядке: ибо так можно было бы завоевать и богатство, и славу.

Но Йостейн расхохотался и снял шляпу и бросил ее оземь. Он всегда носил старую красную шляпу с широкими полями, когда не был в бою, поскольку шлем натирал ему шею.

— Поглядите на меня, — сказал он, — я старый и лысый, а с годами приходит мудрость, и теперь это уже заметно. Вас обоих, Торкель и Гудмунд, этот Божий человек смог обмануть своей хитростью, но не меня, ибо я мудр, как и он сам. Для него и его короля было бы хорошо склонить нас биться с норвежцами и истребить друг друга; так он избавится от нас и сбережет серебро. Но из этого ничего не выйдет, если вы послушаетесь моего совета.

Обоим, Торкелю и Гудмунду, пришлось признать, что об этом они не подумали и что Йостейн из них самый умный, и посланцы поняли, что им больше ничего не добиться. Так что они принялись собираться назад к королю Этельреду, чтобы получить серебро как можно быстрее.

Но прежде они надели свои лучшие облачения и вместе со свитой проследовали на поле боя. Там они читали над мертвыми, наполовину скрытыми теперь пышно разросшейся травой, покуда потревоженные бесчисленные стаи воронья кружили над ними с хриплыми криками.

Глава 2

О вещах духовных

Во всем войске была большая радость, когда стало известно, на чем условились хёвдинги с посланцами. Все превозносили хёвдингов за такую сделку и хвалили короля Этельреда как самого доброго из всех королей к бедным мореходам с Севера. Сделался большой шум и гульба— немалый спрос на жирных баранов и молодых женщин, люди же понимающие сидели задумчиво у костров, на которых жарились бараны, и пытались сосчитать, какая сумма придется на каждый корабль и на весь флот целиком. Это оказывалось непростым делом, и нередко случались пререкания о том, чье исчисление вернее, но все сходились, что никто бы и не поверил, что где-нибудь на свете может быть столько серебра, разве что у базилевса в Миклагарде. Иные отмечали и другие вещи, именно — что кормщикам досталась такая большая доля, хотя занятие у них нетяжелое и на веслах им сидеть не приходится, но сами кормщики полагали, что всякий разумно рассуждающий человек признает, что они-то как раз заслуживают куда большего.

Хотя пива было вдосталь, и притом крепкого, и шума хватало, но до серьезных стычек из-за этого дело доходило редко, ибо все чувствовали себя теперь богатыми и находили жизнь прекрасной и оттого не так скоро хватались за оружие.

Но Орм сидел в мрачных раздумьях возле маленького священника и думал, что немногим людям пришлось столь же тяжко, как ему.

Брат Виллибальд нашел себе много дела, ибо немало было раненых, нуждавшихся в его заботах, и он посвятил им себя целиком и полностью. Пришлось ему осмотреть и руку Торкеля, и тут ему было что сказать о епископских лекарях и их методе, ибо ему трудно доверять другим в том, что касается понимания и познаний в медицине. Он сказал, что собирается поехать вместе с епископами, но Орму не хотелось его отпускать.

— Ибо хорошая это вещь, когда лекарь под рукой, — сказал он, — и должно быть верно, что ты из них всех самый искусный. Ясно, что я бы хотел отправить тебя с посланием к Ильве, дочери Харальда, ведь ты единственный гонец, которого я могу послать, но тогда я тебя больше не увижу, из-за ненависти, которую ты питаешь к нам, норманнам, и никогда не узнаю ее ответа. И потому сижу я теперь и не знаю, что мне делать, и не могу ни есть, ни спать.

— Ты намерен держать меня в плену? — спросил брат Виллибальд в негодовании. — Вы же говорите, будто верность слову у вас не уступает вашему мужеству, а мы все, сидевшие в башне, получили заверение, что сможем идти свободно, куда пожелаем. Может, ты позабыл?

Орм сумрачно уставился прямо перед собой и сказал, что для него вообще непросто что-нибудь забыть.

— Но мне трудно отпустить тебя, — продолжал он, — ибо ты словно бы помогаешь мне, хоть и не можешь ничего сделать. Но ты умный человек, маленький священник, и слушай теперь, что я скажу. Будь ты на моем месте, и случись все это с тобой, что бы ты стал делать?

Брат Виллибальд улыбнулся и ласково глянул на Орма и покачал головой.

— Похоже, ты сильно привязался к этой молодой женщине, несмотря на ее тяжелый нрав, — сказал он. — И это достойно удивления, ибо вы, безбожники и насильники, берете себе женщин каких придется, и не больно о них грустите. Не потому ли это, что она королевская дочь?

— Она не может рассчитывать на наследство, после того что стало с ее отцом, — отвечал Орм. — И из этого ты можешь понять, что не богатство мне нужно, а она сама. А то, что она хорошего рода, дела не портит: я и сам хорошего рода.

— Может быть, она опоила тебя любовным напитком, — промолвил брат Виллибальд, — и это придает такую прочность твоей привязанности.

— Однажды она давала мне пить, — сказал Орм, — и с тех пор ни разу, и это было, когда я впервые ее увидел, а питье было мясным отваром. Но из него я вряд ли что отпил, потому что она разозлилась и отшвырнула прочь кружку с отваром. А ты сам говорил, что для меня надо было его варить.

— Меня не было, когда его варили и приносили к вам, — сказал брат Виллибальд задумчиво, — а для молодого человека нужно совсем немного такого напитка, когда женщина молода и хороша собой. Но если она напустила в отвар колдовства, то тут ничего не поделаешь: ибо от любовного напитка нет иного лекарства, кроме любви, так говорят все ученые врачи древнейших времен.

— Этого лекарства я и ищу, — отвечал Орм, — и теперь спрашиваю тебя, не можешь ли ты мне дать на сей счет совета?

Брат Виллибальд наставительно поднял указательный палец и отечески Произнес:

— Есть лишь одно средство, когда человеку тяжело и он не знает, что ему делать, и плохо твое дело, злосчастный идолопоклонник. Ибо то, что остается — это молить Господа о помощи, а этого ты не можешь.

— А он тебе часто помогает? — спросил Орм.

— Он помогает, когда я прошу его о вещах разумных, — с убежденностью отвечал брат Виллибальд, — и это больше, чем твои боги делают для тебя. Он не слышит, когда я жалуюсь по пустякам, с которыми, он считает, я и сам справлюсь; я и сам видел, как сей святой отец, епископ Поппон, когда мы бежали из Дании за море, страстно воззвал К Богу и Святому Петру о помощи от морской болезни и не был услышан. Но когда я был с остальными в башне, когда голод и жажда и мечи язычников угрожали нам и мы воззвали к Господу в нашей беде, то оказались услышаны, хотя среди нас и не было никого столь кроткого перед Богом, как епископ Поппон. Ибо тогда появились посланники ради нашего спасения, и может быть, правда, что то были послы короля Этельреда к вождям боевых дружин, но также были они посланцами Бога нам на помощь, за многие наши молитвы.

Орм кивнул и согласился, что это кажется ему достаточно разумным, поскольку он и сам все видел.

— И теперь я понимаю, почему не вышло выкурить вас из башни, — сказал он. — Наверное, Бог или еще кто-то, к кому вы обратились, велел налететь ветру и развеять дым.

Брат Виллибальд отвечал, что именно так все и было: это был перст Божий, обративший в ничто дьяволовы козни. Орм сидел задумавшись, теребя бороду.

— Моя мать стала христианкой теперь, на старости лет, — сказал он. — Она выучила две молитвы и часто к ним прибегает и считает обе хорошими. Она говорит, что это молитвы сделали так, что я остался жив и вернулся к ней домой, несмотря на многие опасности, хотя, наверное, и мы сами с Синим Языком тому тоже поспособствовали, и ты тоже, маленький священник. Теперь пришла мне большая охота самому просить Бога о помощи, если говорят, что он так помогает. Но что он требует в ответ, я не знаю и не знаю, как мне надлежит с ним говорить.

— Ты не можешь молить Бога о помощи, покуда не станешь христианином, — сказал брат Виллибальд. — А христианином ты станешь не прежде, чем примешь крещение, а креститься ты не можешь, покуда не отречешься от своих ложных богов и не обратишься к Отцу и Сыну и Святому Духу.

— Всех этих штук не надо было, чтобы говорить с Аллахом и его Пророком, — сказал Орм, хмурясь.

— Аллахом и его Пророком? — переспросил в изумлении маленький священник. — Что тебе об этом известно?

— Я повидал куда больше твоего, — отвечал Орм. — И когда я был у Альмансура в Андалусии, мы призывали Аллаха и его Пророка по два раза на дню, а иногда и по три. Могу прочитать те молитвы, если хочешь.

Брат Виллибальд в ужасе воздел руки кверху.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! — воскликнул он. — Сохрани нас от козней дьяволовых и от Мухаммедова проклятого лукавства! С тобою дело хуже, чем с прочими, ибо слушать учение Мухаммеда всего хуже. Ты и теперь принадлежишь его вере?

— Я принадлежал ей, пока был у Альмансура, ибо он так велел, — сказал Орм. — Ибо это человек, перечить которому не слишком разумно. С тех пор у меня вообще не было никакого бога, и оттого; видно, мне и стало хуже.

— Удивительно, что епископ Поппон не узнал об этом, когда ты был у короля Харальда, — сказал брат Виллибальд. — Если бы он услышал, что ты признавал учение этого худшего предателя, он бы тебя немедля окрестил, с его набожностью и усердием, даже если пришлось бы позвать дюжину бойцов короля Харальда, чтобы тебя держать. Это доброе и святое дело — спасти обыкновенную душу человеческую из тьмы и слепоты, и быть может, к таковым можно отнести и норманна, хотя мне и трудно в это поверить после всего, чего я навидался, но все отцы церкви сходятся в том, что в семь раз лучше спасти того, кто предался Мухаммеду. Ибо ничто не причиняет вящей досады дьяволу, чем это.

Орм и прежде слыхал о дьяволе, и брат Виллибальд усердно принялся наставлять его и на сей предмет.

— Похоже на то, — сказал Орм, — что я раздразнил дьявола, сам того не зная, тем, что отошел от Аллаха и Пророка, и оттого пошли все мои неудачи.

— Так оно и было, — сказал маленький священник, — и хорошо, что ты начал это понимать. С тобой дело обстоит так, что хуже некуда, ибо дьявол озлоблен на тебя, а защиты от Бога тебе нет. По покуда ты поклонялся Мухаммеду — да будет он проклят! — дьявол был тебе другом, и оттого у тебя все шло хорошо.

— Я так и думал, — сказал Орм, — и оттого мне теперь так плохо. Вот что значит, когда все против тебя, когда не принадлежишь ни Богу, ни дьяволу.

Он какое-то время сидел задумавшись.

— Теперь я хочу, чтобы ты пошел к посланцам вместе со мной, — сказал он. — Ибо я желаю говорить с теми, кто могуществен перед Богом.

Епископы воротились с поля битвы, где отпевали мертвых, и теперь собирались на другой день в обратную дорогу. Старший из них устал и пошел отдохнуть, но епископ Лондонский пригласил Гудмунда к себе, сидел и пил с ним вместе, в последний раз пытаясь уговорить его добровольно принять христианство.

С самого своего прибытия в Мэлдон оба епископа изо всех сил старались склонить вождей принять Христову веру, так велел им король Этельред и его архиепископ, ибо тем самым сильно бы прибавилось чести королю перед Богом и людьми. С Торкелем им долго поговорить не привелось: он отвечал, что удача его в бою достаточно сильна, сильнее, чем у христиан, и оттого у него нет охоты заводить себе других богов. И с Йостейном вышло не лучше: он сидел молча и слушал, оперевшись руками о секиру, которую всюду носил с собой и звал Вдовьей Скорбью, и глядел на них из-под насупленных бровей, покуда оба епископа толковали ему о Христе и Царствии Божием. Потом издал смешок, швырнул шляпу оземь и спросил, не держат ли его за неразумного.

— Я бывал жрецом на большом жертвоприношении в Упсале двадцать семь зим кряду, и слушать такие речи, что пригодны лишь для детей и старух, для меня мало чести. Вот этим топором, что вы все видите, я рубил тех, кого приносили в жертву ради урожая, а потом подвешивали на священном дереве перед храмом; среди них были и христиане, и священники тоже, голые, плачущие, на коленях в снегу, так скажите мне, какая им была польза от их Бога.

Тут оба епископа, содрогнувшись, перекрестились и поняли, что не стоит неволить такого человека.

На Гудмунда же надеялись дольше всех, оттого что он был приветлив и веселого нрава и с удовольствием слушал, что ему говорили; иногда, перебрав пива, он с волнением благодарил их за то, что они так красиво говорят и так пекутся о его благе. Но тем не менее он не желал им ничего обещать, и епископ Лондонский велел теперь подать на стол всего самого лучшего, что у него было, чтобы помочь Гудмунду наконец определиться.

Гудмунд с удовольствием угощался, и спустя какое-то время епископские музыканты заиграли для него так красиво, что слезы заструились у того по бороде. Тут епископ принялся его уговаривать своим самым ласковым голосом и тщательно подбирая слова. Гудмунд слушал, и кивал, и признал, что у христиан ему много чего по душе.

— Ты хороший человек, — сказал он епископу, — ты гостеприимный и ученый и пьешь, как мужчина, и слушать тебя приятно. Поэтому я был бы рад сделать по-твоему, да только ты хочешь от меня немалого: ибо худо мне придется, когда я вернусь домой и меня подымут на смех и родня, и соседи, что меня угораздило попасться на поповскую болтовню. Но все-таки я уверен, что такой человек, как ты, имеет большую власть и знает многие тайны, и вот одна вещица, которую я недавно нашел и хотел бы, чтобы ты над ней пошептал.

Он достал из-за шиворота маленький золотой крестик и протянул его епископу.

— Это я нашел в доме богатого человека, двоим стоил он жизни, и я не видывал игрушки красивее. Я подарю ее моему сынку, когда вернусь. Фольке звать его, это смелый малыш, и он очень любит все золотое и серебряное, тут же хватает и крепко держит. Он потянется к этому крестику обеими ручонками. Коли ты вложишь удачу в него, будет не хуже, я хочу, чтобы мой сын стал богатым, чтобы он жил дома, окруженный общим уважением, и смотрел, как наливаются хлеба и тучнеет скот, а не скитался по морям ради пропитания и маялся от врагов и их оружия.

Епископ улыбнулся и взял крест и принялся бормотать над ним, а Гудмунд, довольный, спрятал его обратно.

— Ты вернешься к себе на хутор богатым человеком, — сказал епископ, — по великой щедрости короля Этельреда, но поверь, когда, я скажу: твоя удача станет еще больше, если ты перейдешь к Христу.

— Слишком много ее не бывает, — сказал Гудмунд и задумчиво запустил пятерню в бороду. — Я уже знаю, какие соседские земли куплю и какими будут новые дворы, я выстрою их просторными, из лучшего дуба. Похоже, немало серебра уйдет на то, чтобы все сделано было, как мне хочется. И на что бы я тут ни пошел, никто, верно, не станет надо мной смеяться, когда я буду достаточно богат и в сундуке у меня будет довольно серебра. Потому будь по-твоему: можешь меня окрестить, и отныне я обращусь к Христу, если ты увеличишь мою долю на сто марок серебра.

— Это, — сказал епископ мягко, — неподобающее желание для того, кто хотел бы быть принят в Христову общину. Но я не стану попрекать тебя, ибо откуда тебе знать, что сказано: «Блаженны нищие», — а чтобы объяснить тебе эту истину, понадобится много времени. Но тебе следует иметь в виду, что ты ведь получишь большие богатства от короля Этельреда, больше, чем тебе сможет подарить кто-либо иной, а он поистине великий и могущественный конунг, но и у его сундуков есть дно. Потому даже для него невозможно дать тебе столь много, если бы он и хотел. Подарок крестнику, двадцать марок, — это все, что я могу тебе обещать, поскольку ты большой хёвдинг, но это последнее слово, и даже это слишком много. Но теперь попробуй-ка вот этот напиток, который, видно, неизвестен в твоей стране: это горячее вино, сдобренное медом и редкостными пряностями с Востока, называемыми корица и кардамон. Те, кто искушен в подобных вещах, говорят, что нет питья слаще и полезнее от тяжелых дум и тоски.

Гудмунд нашел питье вкусным и здоровым, но предложение епископа показалось ему слишком малым, ради такой суммы он не станет рисковать своим добрым именем.

— Но ради большой дружбы, что я к тебе питаю, — сказал он, — я соглашусь на шестьдесят марок. Дешевле уже не будет.

— Я тоже питаю к тебе большую дружбу, — сказал епископ. — И столь велико мое стремление сделать тебя христианином и причастить царствия небесного, что я хотел бы одарить тебя и сам ради твоего умиротворения. Но земных богатств у меня немного, и десять марок — это все, что я могу прибавить.

Гудмунд в ответ покачал головой, сонно моргая. Тут из-за дверей донесся сильный шум, и вошел Орм вместе с братом Виллибальдом, которого крепко держал за руку, а двое стражников, вцепившись в его одежду, кричали, что епископа нельзя беспокоить.

— Святой епископ, — сказал он, — я Орм сын Тосте с Холма, что в Сконе, и один из хёвдингов Торкеля Высокого. Я желаю принять крещение и следовать за тобою в Лондон.

Епископ изумленно уставился на него и поначалу, казалось, напугался. Но когда убедился, что Орм не пьян и не буен, то захотел узнать, что бы это могло значить, ибо не привык, чтобы норманны ломились к нему по такому делу.

— Я хочу перейти под защиту Бога, — сказал Орм, — ибо со мной все хуже, чем с прочими. Этот священник сумеет объяснить все лучше меня.

Брат Виллибальд извинился перед епископом за свое участие в этом вторжении, это случилось не по его воле, но он оказался принужден варварским буйством и силой, и его проволокли между стражей, хоть он и слышал, что важные вещи обсуждаются с глазу на глаз.

Епископ ласково попросил его не беспокоиться об этом. Он указал на Гудмунда, который, не без помощи последнего кубка вина с пряностями, уснул, где сидел.

— Я положил немало труда, чтобы уговорить его стать христианином, — сказал он, — но покуда не преуспел, ибо душа его чересчур привязана к земным благам. А теперь Господь посылает мне другого, приходящего, не быв званым. Милости прошу, хёвдинг! Вполне ли ты готов?

— Вполне, — отвечал Орм. — Ибо прежде служил я Мухаммеду и его богу, а теперь понял, что нет ничего опаснее этого.

Глаза епископа сделались круглыми, и он трижды осенил себя крестом и крикнул, чтобы принесли святой воды.

— Мухаммеду и его богу? — переспросил он брата Виллибальда. — Как такое может быть?

Оба наконец все объясняли епископу. Тот сказал, что видел немало греха и зла, но покуда не встречал еще человека, служившего Мухаммеду. Когда принесли святую воду, он взял кропило, окунул в воду и обрызгал Орма, читая молитву об изгнании злых духов. Орм побледнел, после он говорил, что трудно было выдержать это кропление, ибо от этого началась у него дрожь во всем теле и волосы встали дыбом. Епископ же, спустя какое-то время сказал, что теперь достаточно.

— Если нет пены изо рта и судорог и зловония, то сие означает, что злой дух отступился от тебя, и славь за это Господа.

Он покропил немного и Гудмунда, который мигом вскочил, завопив: «Зарифить парус!», и снова повалился на скамью и заснул.

Орм стер капли с лица и спросил, что полезнее — это или крещение.

Епископ отвечал, что тут большая разница и что не так-то просто окреститься, в особенности тому, кто служил Мухаммеду.

— Ты должен прежде отречься от своих ложных богов, — сказал он, — и признать, что веруешь во Отца и Сына и Святого Духа. А помимо того, тебя надобно наставить в христианском вероучении.

— У меня нет богов, от которых надобно отрекаться, а Бог и его Сын и их Дух теперь будут со мною. Наставлений же в христианском учении я слышал немало: впервые — у монахов в Ирландии, потом у короля Харальда и дома, от моей старой матери, и вот теперь тут, от этого маленького священника, моего друга, который много мне рассказал о дьяволе. Так что про этого я теперь знаю не меньше других.

Епископ кивнул и сказал, что такое приятно слышать и что не часто встречаешь язычников, столь хорошо наставленных святым вещам. После чего потер нос с задумчивым видом, поглядел на Гудмунда, который крепко спал, и снова на Орма:

— Есть и еще одна вещь, — произнес он серьезно и с расстановкой. — Ты подпал худшему, чем кто-либо из виденных мною прежде, тем что служил лжепророку, каковой есть злейший из дьяволовых хёвдингов. И когда теперь ты после всей той мерзости желаешь встать под покров живого Бога, надобно, чтобы ты принес дары ему и его церкви, чтобы показать, что твои намерения серьезны и что сердцем ты исправился.

Орм отмечал, что это справедливо и что он готов дать кое-что для исправления своей удачи и чтобы получить у Бога защиту. Он спросил, каким подобает быть дару.

— Это зависит от твоего происхождения и богатства и от того, сколь велики твои грехи. Я крестил как-то датского хёвдинга, который получил наследство в этой стране, он дал пять быков и бочонок пива и двадцать фунтов воску на Божию церковь. Но в старых летописях можно прочесть, что люди высокородные давали по девяти марок серебром, а то и по дюжине, и вдобавок строили церковь, но тогда они крестились со всеми домочадцами.

— Я не хочу быть хуже других, — сказал Орм. — Я из рода Ивара Широкие Объятия. Я выстрою церковь, когда вернусь домой, а ты окрестишь всех на моем корабле, и получишь пятнадцать марок из моего серебра, но за это я хочу, чтобы ты как следует говорил за меня перед Богом.

— Ты поистине хёвдинг, — сказал обрадованный епископ, — и я сделаю для тебя все, что в моих силах.

Оба остались очень довольны, но епископ спросил, всерьез ли сказал Орм, что все люди его корабля дадут себя окрестить.

— Когда я сам стану христианином, — сказал Орм, — я не смогу держать у себя на корабле язычников; что Бог подумает? Креститься должны все, а как я скажу своим людям, так и будет. У меня есть на борту несколько уже крещеных, раз или два, но еще разок не повредит.

Он пожелал, чтобы оба епископа и их свита на другой день пришли к нему на корабль, и тогда он сам их доставит морем в Лондон и Вестминстер. Там всех и окрестят.

— У меня большой и хороший корабль, — сказал он. — Стольким гостям, конечно, будет тесно, но ехать недолго, а погода стоит прекрасная.

Орм был настойчив, но епископ сказал, что не может решить столь важных вещей, не поговорив со своим собратом по сану и с остальными. Так что Орму придется потерпеть до завтра. Он благодарно простился с епископом и вернулся в свое жилище вместе с братом Виллибальдом. Тот мало говорил у епископа, но выйдя от него, расхохотался.

— Чему это ты так радуешься? — спросил Орм.

— На многое ты идешь, чтобы добраться до дочери короля Харальда, — отвечал маленький священник. — Сдается мне, ты поступаешь правильно.

— Если все выйдет, как нужно, ты не останешься без награды, сказал Орм, — я уверен, что моя удача стала больше с того часа, как я тебя тут встретил.

Оставшись один, епископ сидел, улыбаясь своим мыслям, а потом велел служителям разбудить Гудмунда. Через какое-то время это удалось, хоть тот и ворчал, что ему не дают поспать.

— Я много думал насчет того, о чем мы толковали, — сказал епископ, — и с Божьей помощью я смогу пообещать тебе пятьдесят марок, если ты дашь себя окрестить.

Гудмунд сразу же проснулся, и через некоторое время они сошлись на пятидесяти пяти марках и впридачу фунте пряностей, какие кладутся в епископово вино.

На другой день были переговоры у Торкеля о предложении Орма и отъезде епископов. Гудмунд сказал, что думает тоже поплыть с ними, ибо если им даруют безопасность, как поручились посланцы, и у них с королем Этельредом все же будет замиренье, то он хотел бы быть там, когда будут взвешивать королевское серебро, чтобы все было честь честью.

Торкель нашел это разумным и сказал, что и сам бы хотел быть при этом, будь у него с рукой получше. Но Йостейн сказал, что довольно будет и одного из трех главных хёвдингов для такой поездки, ибо подобное может вызвать у врага искушение напасть, и не след ослаблять войско, оставленное в лагере, прежде чем серебро не окажется у них в руках.

По хорошей погоде епископ не возражал против морского путешествия, если только ему обеспечат защиту от морских разбойников, и наконец решено было, что Гудмунд и Орм пойдут на своих кораблях в Вестминстер и доставят туда епископа. Там они со всем усердием проследят за платежами, и ежели застанут короля, то поблагодарят его за дар и скажут, что собираются снова начать грабежи хуже прежнего, если с деньгами выйдет задержка.

Орм теперь созвал своих воинов и сказал, что они поплывут в Вестминстер с мирным щитом и со святыми посланцами короля Этельреда на борту.

Многие из его людей этим встревожились. Они сказали, что опасно брать на борт священников и любой моряк это знает, а уж епископов верно, и того хуже.

Орм их успокоил, сказав, что все будет хорошо, ибо эти божьи люди настолько святы, что с ними ничего худого не выйдет, как бы того ни хотелось морским жителям. И продолжал:

— Когда мы прибудем в Вестминстер, я приму крещение. Ибо после беседы с этими людьми я понял, что лучше перейти ко Христу, и решил, что так и сделаю. На корабле же должно царить согласие, и у всех все должно быть одинаково, и оттого я желаю, чтобы вы все приняли крещение вместе со мной. Это будет и для вас же самих лучше, в этом можете мне поверить, я знаю, что говорю. А ежели кто против, то пусть скажет, он может покинуть корабль со всем своим скарбом и никогда больше не войдет в мою команду.

Некоторые недоуменно переглядывались и почесывали в затылке, но Рапп Одноглазый, кормщик корабля, которого боялись многие, стоял впереди и облегченно вздохнул, услышав слова Орма, ибо с ним такое дело уже произошло прежде. После чего не нашлось желающих возразить.

— Мне известно, что среди вас есть такие, что уже крестились дома, в Сконе, — продолжал Орм, — получившие фуфайку или рубаху за причиненное беспокойство, или маленький крестик, какой носят на шее; может статься, кто-то из их числа станет говорить, что не видит большой пользы от своего крещения. Но то было дешевое крещение, впору лишь детям и женщинам, теперь же нас окрестят иначе, и куда более святые люди, так что мы получим от Бога защиту и удача наша исправится на всю нашу жизнь. И было бы несправедливо получить такие выгоды бесплатно. Я сам немало заплачу, а каждый из вас пусть заплатит по два эре. [24]

В ответ послышался ропот. Кто-то сказал, что это новость, чтобы самим платить за подобное, и что два эре — деньги немалые.

— Я никого не неволю, — сказал Орм. — Каждый, кому такая цена кажется чрезмерной, может сберечь свои деньги, встретившись со мной в поединке сразу как только мы окрестимся. Если он победит, то может не платить, если же проиграет, то тем более избежит платы.

Большинство его людей нашло, что это хорошо сказано, и послышались крики, чтобы самые бережливые выступили вперед. Но те смущенно ухмылялись, решив отказаться от такого рода прибытка.

Гудмунд и Орм поделили божьих людей между собой, так что старший епископ со своей свитой взошел на Гудмундов корабль, а епископ Лондонский на корабль Орма; с ним был и брат Виллибальд. Епископы благословили корабли и помолились за благополучное путешествие и подняли свои хоругви, и корабли вышли в море с попутным ветром и по хорошей погоде, так что на епископов смотрели теперь с большим уважением, и вошли в Темзу с приливом. Тут в устье и заночевали, а на следующее утро, на ясном восходе солнца, взялись за весла.

Люди, выйдя их хижин в прибрежных зарослях, изумленно глядели на них, а рыбаки торопились скрыться из виду, но успокаивались, завидя епископские хоругви. В некоторых местах виднелись по берегам сожженные деревни, опустелые после посещения норманнов, а выше они подошли к месту, где реку перегораживало четыре ряда частокола, оставляя лишь узкий проход посредине. Там стояло три сторожевых корабля, с вооруженными людьми, и там их задержали, и сторожевой корабль загородил им путь, и вся его команда изготовилась к бою.

— Вы что, слепые или умалишенные? — крикнул им Гудмунд. — Не видите, что мы идем с мирным щитом и со святыми епископами на борту?

— Нас не проведете, — отвечали со сторожевого корабля. — Сюда разбойников не пускают.

— У нас посланцы от самого вашего конунга, — крикнул Гудмунд.

— Знаем мы вас, — отвечали им. — Вы полны хитрости и дьявольских козней.

— Мы креститься едем, — рявкнул Орм, выведенный из терпения. В ответ с корабля донесся хохот и крики:

— Небось дьявол надоел, ваш отец и господин?

— Да, — сердито отвечал Орм.

В ответ хохот сделался еще громче.

Теперь дело шло к бою, Орму хохот мало понравился, и он приказал Раппу идти вперед и встать борт о борт с той ладьей, где громче смеялись. Но епископы поспешно натянули на себя облачения и, подняв посохи, крикнули всем, чтобы успокоились. Орм нехотя подчинился, и даже Гудмунду показалось, что это уж чересчур. Епископы тут стали говорить с земляками и говорили с ними властно, так что те быстро сообразили, что эти святые люди именно те, кем кажутся, а не пленники или переодетые викинги. Теперь драккары пропустили, и все ограничилось перебранкой между командами, когда они проплывали мимо.

Орм стоял, сжав в руке копье и глядя на сторожевые корабли, все еще бледный от гнева.

— Их бы я поучил уму-разуму, — сказал он брату Виллибальду, стоявшему рядом и не выказавшему большого беспокойства, когда дело уже шло к бою.

— Поднявший меч от меча и погибнет, — отвечал тот. — Так написано в священной книге, заключающей в себе все благое знание. Как бы ты предстал перед дочерью конунга Харальда, ввяжись ты теперь в стычку с кораблями короля Этельреда? Но ты же насильник, и таким пребудешь, и тем хуже для тебя самого.

Орм вздохнул и отставил в сторону копье.

— Когда я получу ее, я стану человеком кротким, — сказал он. Но маленький священник с сомнением покачал головой.

— Может ли рысь сменить пятна на своей шкуре? Или чернокожий житель Блаланда сменить цвет кожи? Про это там тоже сказано. Но благодари Бога и святых епископов, что ныне помогли тебе.

Вскоре они зашли за поворот реки и по правую руку увидели Лондон. Это зрелище удивило корабельщиков; город был так велик, что с реки не было видно, где он кончается, а священники сказали, что на взгляд ученых людей, в этом городе живет не менее трех тысяч человек. Многим было трудно понять, чего ради все эти люди живут в такой тесноте, без полей и скота. Но другие знали, что эти горожане — самые что ни на есть злобные и коварные создания, что они кормятся тем, что обманывают честных людей с хуторов, отродясь не держа в руках ни плуга, ни цепа. Потому-то и хорошо, продолжали знающие люди, что отважные мореходы время от времени грабят таких людей и отбирают у них нечестно нажитое; и все уставились на город, покуда корабли подымались вверх по течению, и думали, что тут, и правда, есть что охранять.

Но Орм и Рапп Одноглазый сказали, что видывали они города и побольше и что этот невелик в сравнении с Кордовой.

Тут они приблизились к большому мосту, сделанному из громадных бревен, так что под ним мог пройти самый большой корабль, сняв мачту. Сюда при виде их сбежалось множество народу, и много вооруженных людей, громко выкрикивающих что-то о дьяволах и язычниках, но все они исполнились ликования, когда их епископ крикнул зычным голосом, что все хорошо и что будет замиренье с морскими воинами. Когда ладьи подошли ближе, народ сгрудился на мосту, чтобы рассмотреть их, а когда корабельщики углядели хорошеньких молодых женщин, то бойко принялись выкрикивать им, чтобы те дождались кораблей и прыгали вниз, что тут у них хорошие подарки, серебро и веселье и храбрые мужчины, и полно священников, чтобы прочитать над ними тут же на месте, по самому что ни на есть христианскому обычаю. Несколько молодых женщин весело рассмеялись, ответив, что охота им попробовать, да только прыгать высоко, за что были схвачены за волосы своими добропорядочными родственниками, посулившими им розог за такую бесстыдную болтовню с язычниками.

Брат Виллибальд качал головой, говоря, что молодежь теперь пошла дурная, даже среди христиан, а Рапп у кормила тоже качал головой, с горечью отмечая, что женщины всегда были одинаковы, в том что касается пустых разговоров.

— Лучше бы они закрыли рот, — сказал он, — и быстрее прыгали, как им говорят.

Теперь они приближались к Вестминстеру и завидели уже высокие башни, вздымавшиеся из-за деревьев. Епископы снова облачились в свои одежды, а затем священники из их свиты затянули старинный гимн, который обыкновенно пел святой Колумба, крестя язычников:

Паства спасенная, парус ставь,
прими ее, Господи Боже,
та, что нуждалась, труждалась вплавь
в море, что с мороком схоже.
За край небес устремляет взор,
туда, где Твой крест осенил простор,
душа, заблудшая до сих пор,
прими ее, Господи Боже!

Песня далеко разносилась в прозрачном вечернем воздухе, и когда гребцы подстроились в такт, вышло хорошо, и они нашли, что грести под этот мотив не так уж и плохо.

Когда песня была допета, они повернули направо и встали у причала под красными стенами Вестминстера.

Глава 3

О женитьбе, крещении и серебре короля Этельреда

Король Этельред сидел печальный в Вестминстере, окруженный многими советниками, и ждал, к чему приведут переговоры с норманнами. Он собрал множество воинов, как для собственной защиты в нынешние трудные времена, так и для надзора за лондонцами, сделавшимися недовольными после поражения при Мэлдоне. С ним был его архиепископ для помощи и утешения, но ему удалось немного, и тревога короля сделалась так велика с тех пор, как посланцы отбыли, что он не выезжал на охоту и больше его не тянуло ни к обедне, ни к женщинам. Большей частью он просиживал с мухобойкой, с которой ему было куда удобнее.

Он наконец вышел из тоски, услышав, что посланцы вернулись и что с норманнами заключен мир; и его радость сделалась еще больше после вести о том, что хёвдинги и все воины на кораблях прибыли креститься. Он приказал звонить во все колокола и угостить чужеземцев наилучшим образом, но потом снова встревожился, услыхав, что прибывшие — это два большие драккара, так что и не знал, бояться ему или радоваться. Он теребил свою бороду и выспрашивал священников, придворных и слуг, что они думают об этом деле, и наконец было решено, что норманны встанут лагерем на лугу вне города и не будут пропущены внутрь, а стража на городских стенах будет усилена, а в церквах пусть будет объявлено, что язычники во множестве стекаются принять таинство крещения, за что всем людям надлежит вознести хвалу и благодарность Господу и своему королю.

А на следующее утро, заявил он, посланники могут явиться к нему, после того как он вкусит покоя и отдыха, и привести с собою хёвдингов, что собрались креститься.

Норманны пошли к месту, отведенному для лагеря, и королевские слуги заторопились раздобыть для них все, что подобает им как гостям короля. Вскоре загорелись костры, и мычал забиваемый скот; то и дело требовали белого хлеба, жирного сыра, меда, сдобных лепешек, свежей свинины и такого пива, какое пьют разве что епископы и короли. Люди Орма шумели громче всех и им было всего труднее угодить; ибо раз уж их крестят, то, по их мнению, пусть и заботятся о них как следует.

Но у Орма было на уме иное, нежели пропитание его людей, и он поспешил в другую сторону вместе с братом Виллибальдом, которого не отпускал от себя. Он мучился тревогой за Ильву и с трудом мог поверить, что она действительно тут, несмотря на все, что говорил брат Виллибальд. Ему проще было поверить, что она вышла замуж или убежала или похищена; или же король, который, говорят, падок на женщин, положил на нее глаз и взял к себе.

Они беспрепятственно вошли в городские ворота, ибо стражники не посмели задержать чужеземца, пришедшего вместе со священником, и брат Виллибальд повел его к большому монастырю, где епископ Поппон жил как гость короля и только что вернулся от вечерни. Он казался постаревшим и похудевшим с тех пор, как Орм видел его у короля Харальда, но его лицо озарилось радостью, когда он увидел брата Виллибальда.

— За сие я хочу возблагодарить Господа, — сказал он. — Тебя долго не было, и я уж боялся, что ваша поездка кончилась несчастьем. У меня к тебе много вопросов, но теперь я не в силах тебя расспрашивать, но кто этот чужеземец, что пришел с тобой?

— Мы сидели за одним столом у короля Харальда, — сказал Орм, — в тот раз, когда ты рассказывал о сыне конунга, что повис на своих волосах. Но там сидело много народу, и с тех пор произошло немало. Меня зовут Орм сын Тосте, и мой корабль пришел вместе с кораблями Торкеля Высокого. А сюда я прибыл, чтобы креститься и забрать свою невесту.

— Прежде он служил Мухаммеду, — поспешно сказал брат Виллибальд. — Но теперь желает избегнуть дьявола. Это его я лечил после Рождества у короля Харальда, когда они бились на мечах в палатах перед пьяными конунгами; и это он и его приятель угрожали копьем брату Маттиасу, чтобы не слушать Христова учения. А теперь он хочет креститься.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! — воскликнул епископ. — Ты служил Мухаммеду?

— Он уже очищен и окроплен епископом Лондонским, — успокоил Поппона маленький священник. — И злого духа в нем не оказалось.

— И я хочу увезти Ильву — дочь Харальда, — сказал Орм. — Она мне обещана — и ею самой, и королем Харальдом.

— Теперь он мертв, — сказал маленький священник, — а язычники передрались между собою в Дании.

— Святейший епископ, — сказал Орм, — я хотел бы видеть ее немедля.

— Вы многого хотите, — сказал епископ и предложил им сесть.

— Он приехал креститься со всем своим кораблем ради нее, — сказал брат Виллибальд.

— И он служил Мухаммеду! — сказал епископ. — Это великое и; удивительное знамение, и Господь дарует мне радость, когда я сижу тут изгнанником и все мои труды пошли насмарку.

Он велел принести пива и принялся выспрашивать все, что те знали о Дании и о том, что было при Мэлдоне.

Брату Виллибальду было что рассказать, и Орм помогал, отвечая на вопросы как мог, несмотря на свое нетерпение, ибо епископ был человек кроткий и достойный уважения, и было трудно не пойти ему навстречу в том, что он так хотел узнать.

Наконец епископ услышал все новости, что у них имелись. Тут он повернулся к Орму.

— Так ты теперь пришел отнять у меня мою крестницу Ильву? Нешуточное это дело — пожелать себе королевну. Но кое-что об этом я слыхал и от нее самой, а она поистине знает, чего хочет, помоги Боже всем нам!

Он покачал головой и улыбнулся.

— Это такая подопечная, что любой от нее может состариться прежде срока, — сказал он. — Уж если ты с ней справишься, ты сможешь больше, чем покойный король Харальд, и больше, чем я. Но пути Господни неисповедимы, и когда ты крестишься, я не стану тебе, перечить. А ее замужество снимет с моих старых плеч тяжкое бремя.

— Мы с нею долго были в разлуке, — сказал Орм. — Позволь мне ее увидеть.

Епископ, казалось, заколебался и сказал, что подобная горячность свойственна молодости, но что теперь поздно и, быть может, стоит подождать со встречей, покуда он не будет окрещен. Но он был все же растроган и позвал дьякона из своей свиты и приказал тому взять четверых людей и посетить госпожу Эрментруде и передать ей епископское благословение и просить ее отпустить сюда дочь короля Харальда, несмотря на поздний час.

— Я попытался сберечь ее ненадежнее, — сказал он, когда дьякон вышел, — а это порой нужно таким девицам, как она, и в таком месте, когда и король, и его придворные, и все войско собралось тут. Она живет у монахинь блаженной королевы Берты, здесь неподалеку, там от этой гостьи одни хлопоты, хотя монахини и любят ее. Дважды она пыталась бежать, поскольку очень заскучала, как она сама сказала, а однажды — не так давно — она склонила двоих молодых людей хорошего рода, видевших ее в саду обители и переговаривавшихся с нею через стену, забраться к ней с утра со слугами и дружиной и в битве на мечах посреди огородных грядок монахинь решить, кому из двоих к ней посвататься, а сама сидела и смеялась и смотрела, пока обоих не унесли — окровавленных и израненных. Худо пускать таких девиц в женскую обитель, ибо оттого может быть большой вред благочестивым душам сестер. Но верно и то, что сие происходит более от недомыслия, нежели от злого умысла.

— И оба умерли? — спросил Орм.

— Оправились, хоть раны и были тяжелые, — ответил епископ. — Я и сам за них молился. Я был тогда изнурен и болен, и тяжко мне казалось иметь такую подопечную; и я много порицал ее и просил ее выйти за одного из них, раз уж они так горячо сражались ради нее и были хорошего рода. Я говорил ей, что мне будет спокойнее умирать, если я сперва выдам ее замуж. Но она тогда вспылила и сказала, что если оба юноши остались в живых, значит, мало было настоящего в их поединке, и она не желает их знать. Она сказала, что предпочитает таких мужчин, после удара которых уже ни бинты, ни молитвы не нужны. Тогда-то я и услышал кое-что о тебе.

Епископ ласково кивнул Орму и попросил его не забывать про пиво.

— У меня были оттого и другие огорчения, — продолжал он, — ибо из-за этого поединка аббатиса, благочестивая госпожа Эрментруде, хотела наказать ее розгой. Но поскольку моя несчастная крестница все же гостья в обители и помимо всего королевская дочь, то я этого не допустил, хотя и с великим трудом; ведь аббатисы неохотно слушают советы и мало доверяют уму мужчины, будь он даже епископом. Ибо, разумеется, госпожа Эрментруде — женщина с крепкой волей и могучей силой, посильнее многих; и все же одному Богу ведомо, чья спина бы болела.; осуществи она свое намерение и попытайся взяться за розги. И тогда случились бы новые мерзости хуже прежних.

— Когда мы впервые с нею говорили, — сказал Орм, — мне по— казалось, что она никогда не пробовала розг, хоть это, быть может, было бы ей не во вред. Но с тех пор я никогда больше такого не думал, когда ее видел; и я надеюсь, что смогу с нею справиться в дальнейшем, хоть иногда это и будет хлопотным делом.

— Так говорил мудрый конунг Соломон, — сказал епископ. — Что золотое кольцо в носу у свиньи, то женщина красивая и безрассудная. Это, должно быть, так и есть, ибо мудрый конунг Соломон в женщинах понимал; и порою я сокрушенно повторял сии слова, когда она причиняла мне огорчения. Но удивительно, что я никогда не сердился на нее. Ибо мне хочется думать, что все это лишь заблуждения по молодости и недомыслию; и быть может, ты управишься с ней без наказания, даже когда вы поженитесь.

— Стоит иметь в виду еще одну вещь, которую я не раз сам замечал, — сказал брат Виллибальд. — Родив троих-четверых детей, многие женщины мягчают нравом. Я слышал от многих женатых мужчин, что не устрой Господь все так мудро, было бы трудно выдержать.

Орм с епископом кивнули; и тут послышались шаги, и вошла Ильва. В покоях было темно, свечи еще не зажигали, но она мигом заметила Орма и с криком кинулась к нему. Несмотря на преклонные годы, епископ проворно вскочил и встал между ними, широко расставив руки.

— Ну не так же, не так! — взмолился он. — Успокойся, во имя Господне! Не висни у него на шее в присутствии клира и в святых стенах обители. Да он и не крещен покуда, сама подумай!

Ильва попыталась оттолкнуть епископа, но тот устоял, брат же Виллибальд кинулся ему на подмогу и ухватил ее за руку. Она уступила, счастливо улыбаясь Орму из-за епископского плеча.

— Орм! — сказала она. — Я видела, как шли на веслах корабли с нашей родины. И видела, как на одном из них среди гребцов мелькнула рыжая борода. И тогда я заплакала. Потому что мне показалось, будто это ты, но ведь могло оказаться, что это вовсе и не ты. А старуха меня не пускала.

Она уткнулась в плечо епископа и содрогалась от рыданий. Орм подошел и погладил ее волосы, но не много сумел сказать, ибо плохо разбирался в женских слезах.

— Хочешь, я выпорю старуху, — сказал он, — только чтобы ты не горевала.

Епископ попытался оттолкнуть его и усадил Ильву, говоря ей слова утешения.

— Бедное дитя, не плачь, — сказал он. — Ты была одинока среди чужих людей, но Господь явил тебе милость. Сядь сюда на скамью и подкрепись вином с медом. Виллибальд сейчас принесет его, там много-много меда; и еще принесет прекрасные свечи. И ты отведаешь удивительных орехов из стран Юга, называемых миндаль, что дал мне брат мой аббат. Угощайся сколько хочешь.

Ильва села и утерла слезы и громко расхохоталась.

— Старый дурень совсем как ты, Орм, — сказала она, — хоть он и самый лучший из всех святых людей. Он решил, что мне грустно, и думает утешить меня орехами. Но даже в небе праведных немного найдется таких же счастливых, как я.

Внесли зажженные восковые свечи, очень красивые и яркие, и брат Виллибальд принес горячее вино. Он налил его в кубки зеленого стекла, провозгласил зычным голосом, что выпить его следует единым духом, дабы прочувствовать всю его силу и вкус, и никто не посмел ему перечить в таком деле.

Орм сказал:

Чуден свет
от ярких свеч,
вальских вин
и свята старца;
всех предивней
после слез
чудный свет
в очах у юной.

— И это первый стих, что пришел мне в голову за все это время, — добавил он.

— Умей я их складывать, — сказала Ильва, — я бы теперь тоже сказала вису. Но я не умею, я это знаю, потому что я однажды была посажена на три дня поста и молитвы и все время пыталась сочинить; нид про аббатису и не сумела. Но все же отец пытался меня этому учить, когда бывал в духе. Сам он складывать стихи не умел, но знал, как это делать. И самой большой досадой во всем этом для меня было именно то, что я не сумела сложить нида. Но теперь уже все равно, ибо никогда больше не будут меня стеречь старухи.

— От этого ты избавилась, — сказал Орм.

Ему надо было еще о многом порасспросить ее, а епископу и Ильве — порассказать о многом, что произошло в последнее время в; Дании и об их бегстве от короля Свейна.

— Я сделала одну вещь, — сказала Ильва, — когда Свейн был уже близко и я не знала, смогу ли избежать его: я спрятала ожерелье. Ибо я менее всего хочу, чтобы оно попало в его руки. А потом у меня не было времени забрать его, когда мы спешили на корабль. Это, наверное, причинит тебе горе, Орм, но я не знала, как поступить иначе.

— Лучше получить тебя без ожерелья, чем ожерелье без тебя, отвечал он. — Но это королевское украшение, и я думаю, что его утрата для тебя тяжелее, чем для меня. Где ты его спрятала?

— Я готова тебе это открыть, — сказала она, — тут нет никого, кто станет болтать об этом. Неподалеку от больших ворот есть невысокий пригорок, поросший можжевельником и вереском, сразу направо от дороги, что спускается к мосту, и на этом пригорке лежат рядом три камня в зарослях можжевельника. Два их них большие и глубоко ушли в землю, так что видна лишь их малая часть, а напротив лежит третий, он наклонный и небольшой, так что мне под силу было его сдвинуть. Я завернула ожерелье в полотно, полотно в кожу, и положила под камень. Тяжело мне было оставить его там, это ведь было у меня единственное, что осталось от тебя. Но там, мне кажется, оно спрятано надежнее, чем если бы оно отправилось со мною в чужую страну, потому что на тот пригорок никто не ходит, даже коровы.

— Я вспоминаю те камни, — сказал брат Виллибальд. — Я там бывал и собирал тимьян и кошачьи лапки, когда готовил лечебный сбор от болезней горла.

— Быть может, и хорошо, что ты спрятала его за валуном, — сказал Орм. — Хоть и трудновато будет, верно, забрать его назад; из-под самого волчьего логова.

Облегчив сердце этим признанием, Ильва сделалась еще веселее и внезапно кинулась на шею епископу и засунула миндаль ему в рот и принялась умолять его прочесть над ними молитву и обвенчать их прямо тут же и сейчас. Епископ, которому орех попал с перепугу не в то горло, замахал обеими руками.

— Я думаю так же, как она, — сказал Орм. — Бог сам помог нам снова встретиться, и мы не хотим больше расставаться.

— Вы не понимаете, что говорите, — возразил епископ. — Это наущение дьявола.

— К старухе я не вернусь, — сказала Ильва, — а здесь мне быть нельзя. Я уйду с Ормом. И будет лучше, если прежде ты прочтешь над нами молитву.

— Он же еще не крещен, — в отчаянии закричал епископ. — Как я могу венчать тебя, мою крестницу, с язычником? И поистине стыдно видеть юницу в таком исступлении. Ты что же, не научилась и малейшей скромности?

— Нет, — твердо отвечала Ильва. — Мой отец учил меня многому, но по части скромности у него было плохо. Но что дурного в том, что я хочу замуж?

Орм вынул из кушака шесть золотых, из тех, что прихватил с собой из Андалусии, и выложил на стол перед епископом.

— Одному епископу я плачу за свое крещение, — сказал он. — И ничуть не хуже, если я смогу заплатить другому за свою женитьбу. И если ты хорошо поговоришь за меня с Богом и купишь свечей для Его церкви, то, может, и не так страшно, что я прежде женюсь, а уж после крещусь.

— Он ведь потомок Ивара Широкие Объятья, — сказала Ильва с гордостью. — А если тебе трудно повенчать некрещеного человека, ты можешь и сам тут же его окрестить. Что такого, если он потом окрестится еще раз с другими перед королем? Один раз хорошо, а два не хуже.

— Нельзя злоупотреблять таинством, — сказал епископ. — И я не знаю, вполне ли он готов.

— Он готов, — уверил его брат Виллибальд. — И он может быть вначале оглашен, хотя такое и не в ходу в наши дни. Но оглашенный может вступить в брак с христианкой.

Орм и Ильва поглядели на брата Виллибальда с удивлением, а епископ сложил ладони и, казалось, повеселел.

— Возраст делает меня забывчивым, — сказал он, — Или, может, это доброе вино, хоть оно и такое полезное. Прежде было обыкновение оглашать тех, кто пока не соглашался принять крещение, но уже почитал Христа. И добро всем нам, что есть у нас такой помощник, как брат Виллибальд.

— У меня уже давно к нему приязнь, — сказал Орм, — и от этого она не стала меньше. А с того часа, как я встретил его здесь, моя удача исправилась.

Епископ послал тут за аббатом и двумя канониками, и те охотно пришли помочь ему и поглядеть на чужеземного хёвдинга. Епископ, надев полное облачение, макнул пальцы в святую воду и начертал крест у Орма на лбу, на груди и на ладонях, одновременно благословляя его.

— Я уже начал привыкать, — заметил Орм, когда с обрядом покончили. — Это было куда легче, чем когда тот другой брызгал; меня кропилом.

Все сошлись в том, что невозможно венчать некрещеного в мо-, пастырской часовне и что все должно происходить в покоях епископа. Орму и Ильве велели стать на колени на молитвенные скамеечки перед епископом.

— Ты к такому не привык, — сказала Ильва.

— Я стоял на коленях побольше иных, — ответил Орм, — когда был у андалусцев, но хорошо еще, что не надо стучать лбом об пол.

Когда епископ дошел до наставлений и велел им плодиться и размножаться и жить в ладу друг с другом, оба кивнули. Но когда он наказал Ильве во всем покоряться мужу, они переглянулись.

— Я постараюсь, — пообещала Ильва.

— Пусть поначалу идет как получится, — сказал Орм, — потому что привычки у нее пока мало. Но я помогу ей припомнить это наставление, коли придется.

Когда все совершилось и все пожелали им счастья и многих детей, епископ забеспокоился насчет их брачной ночи. Ибо в монастыре такое недопустимо, даже в комнатах для приезжих, а в городе он не знает места, где они могли бы остановиться.

— Я пойду с Ормом, — беззаботно сказала Ильва. — Что годится для него, то и для меня хорошо.

— Ты не сможешь спать с ним среди мужчин в лагере, — испугался епископ.

Но Орм сказал:

Морестранник
с дороги Ран,
пашни палтуса
пахарь добрый,
лучшее ложе
невесты ведает,
чем орд перин
или клок соломы.

Брат Виллибальд проводил их до городских ворот, чтобы им открыли боковой проход. Тут они простились с ним с благодарностями и спустились на мостки причала. Рапп оставил на корабле двоих, чтобы стеречь его от воров; те же двое, оставшись одни, сильно выпили, так что храп их был слышен издалека. Орм растолкал их и приказал помочь вывести корабль на середину реки, и наконец им это удалось, хотя поначалу шло не без труда. Там бросили якорь на самом стрежене.

— И больше вы мне тут не нужны, — сказал Орм.

— А как мы попадем отсюда на берег? — спросили они.

— Сильному мужчине тут плыть недолго, — сказал он. Оба сказали, что пьяны и что вода холодная.

— Долго мне придется ждать, пока с тем и с другим дело поправится, — заметил Орм.

И схватив одного за пояс и за шиворот, кинул его вниз головой в реку; другой последовал за ним, не дожидаясь дальнейших уговоров. Из темноты было слышно, как они, кашляя и отфыркиваясь, плывут к берегу.

— Теперь нам никто не мешает, — сказал Орм.

— На такое брачное ложе я сетовать не стану, — ответила Ильва. Они поздно заснули тем вечером и спали крепко.

Когда на другое утро посланцы предстали перед королем Этельредом, вместе с Гудмундом и Ормом, король был в наилучшем настроении и милостив к ним всем. Он похвалил обоих хёвдингов за их стремление креститься и хотел знать, хорошо ли им в Вестминстере. Гудмунд накануне крепко повеселился, так что язык его до сих пор слушался плохо, но оба согласились, что на вопрос короля вполне могут ответить утвердительно.

Епископы рассказывали о своей поездке и поручении и как все было между ними и этими чужестранцами, и все в зале им внимали. Король сидел под балдахином, с короной на голове и скипетром в руках. На взгляд Орма, это был король совсем другого сорта, нежели Альмансур и король Харальд. Он был высокий и статный, в бархатной мантии, с бледным лицом, жидкой каштановой бородкой и большими глазами.

Когда епископы дошли до количества серебра, подлежащего выплате, король вдруг так ударил скипетром по подлокотнику трона, что все вздрогнули.

— Гляди! — сказал он своему архиепископу, сидевшему с ним рядом на кресле пониже. — Четырех мух одним ударом, а это еще плохая мухобойка.

Архиепископ сказал, что, как ему кажется, немногим королям такое под силу, что говорит как о точном ударе, так и о большой удаче. Король довольно расхохотался, после чего посланцы продолжали, и все снова их слушали.

Когда они закончили, король их поблагодарил, похвалив за мудрость и усердие и спросил архиепископа, что можно сказать по поводу услышанного. Архиепископ сказал, что это поистине тяжкое бремя, но что это лучшее из возможного; король кивнул.

— И хорошее дело, — добавил архиепископ, — приятное для всех христиан и угодное Богу, что наши благочестивые посланцы смогли склонить больших хёвдингов и многих их людей ко Христу, и этому все мы должны радоваться.

— Воистину так, — сказал король.

Тут епископ Лондонский шепнул Гудмунду, что теперь их черед обратиться к королю, и Гудмунд охотно выступил вперед. Он поблагодарил короля за гостеприимство и щедрость, и сказал, что слава об этом достигнет самого Восточного Еталанда и даже дальше. Но они бы охотно узнали одну вещь, дабы не возникло никаких недоразумений, а именно, через сколь долгое время серебро будет у них в руках.

Король глядел на Гудмунда внимательно на протяжении его речи и спросил, что это за отметина у него на лице.

Гудмунд отвечал, что это от медведя, на которого он однажды охотился неосмотрительным образом, так что медведь, ударенный копьем в грудь, переломил его древко и вцепился в Гудмунда когтями прежде, чем он сам успел схватиться за секиру. Король Этельред от этих слов помрачнел.

— Тут в стране вообще нет медведей, — сказал он, — и это большая беда. Но брат мой Гуго Французский прислал мне двух медведей, они умеют плясать, это хорошая потеха, и я их тебе охотно покажу. Вот только плохо, что мой лучший медвежий вожатый пошел с Бюрхтнотом и пропал в том бою. И для меня это немалая потеря; теперь они стали меньше плясать, когда с ними занимается другой, того и гляди совсем перестанут.

Гудмунд согласился, что это и вправду несчастье.

— Но у всякого своя печаль, — сказал он. — Что нас донимает, так это когда мы получим серебро.

Король Этельред пощипал бородку и глянул на архиепископа.

— Это большая сумма, — сказал архиепископ, — и даже у короля Этельреда в казне такого теперь нет. Потому придется разослать гонцов по всей стране, чтобы собрали нужное количество. На это уйдет месяца два, а то и три.

Гудмунд в ответ покачал головой:

— Давай помогай, сконец. Такой срок нам чересчур долог, а у меня уже от разговоров в горле сохнет.

Орм выступил вперед и сказал, что он молод и мало готов для беседы со столь высокочтимым государем и столь мудрыми людьми, но он скажет все же в меру своего понимания.

— Нешуточное это дело, — сказал он, — заставлять хёвдингов и войско так долго ждать обещанного. Ибо это люди с коротким терпением и малой кротостью, и может вдруг случиться, что они утомятся сидеть без дела и ждать после всех побед и, зная, что куда ни повернись, всюду можно хорошо поживиться. Этот вот Гудмунд, которого все вы видите тут, веселый и добрый, покуда все идет по его, но в гневе он наводит ужас на самых храбрых на всей Балтике, и от него разбегаются и люди, и медведи, а в дружине у него сплошь берсерки, почти такие же опасные, как он сам.

Все посмотрели на Гудмунда, который покраснел и закашлялся. Орм же продолжал:

— А Торкель с Йостейном такие же, и люди у них тоже неукротимые, как у Гудмунда. Потому было бы лучше, если бы половину суммы выложили немедля. Тогда будет легче дотерпеть, пока соберут остальное.

На это король кивнул и поглядел на архиепископа и снова кивнул.

— А поскольку и Бог, и ты, государь, оба рады тем, кто прибыл сюда креститься, то было бы, наверное, разумно, чтобы эти получили свое немедля. Тогда бы прочие уразумели, что хорошая это вещь — быть христианином.

Гудмунд тут выкрикнул, что эти слова он как раз и думал сказать.

— И если все случится так, как сказано, — продолжал он, — я могу обещать, что каждый из людей, пришедших со мной, примет крещение со мною вместе.

Архиепископ сказал, что такое приятно слышать и что добрые наставники пусть теперь же пойдут их наставить. После чего договорились, что все прибывшие к королю получат серебро сразу после крещения, а в войско у Мэлдона теперь же будет отослана третья часть, оставшееся же — через шесть недель.

Когда встреча окончилась и все вышли, Гудмунду было что сказать Орму в благодарность за помощь.

— Слов умнее мне не приходилось слышать от такого молодого человека, — сказал он. — Ясное дело, ты рожден быть хёвдингом. И для меня большая выгода оттого, что я получу свое серебро немедля, ибо может и так случиться, что с долей многих будет под конец туговато. Оттого я охотно награжу тебя, и когда получу свое, тебе пойдет из него пять марок.

— Я подметил одну вещь, — сказал Орм, — что ты слишком скромен, несмотря на весь твой ум. Будь ты простым корабельным хёвдингом с пятью-шестью кораблями, тогда ты бы мог мне дать пять марок за такую услугу. Но такому прославленному, как ты, далеко за пределами Свейской державы подобное не к лицу, и мне не подобает брать их. Это был бы урон твоему достоинству.

— Может быть, ты и верно говоришь, — согласился Гудмунд. — Как бы ты сам поступил на моем месте?

— Я знал таких, какие дали бы пятнадцать марок за подобную услугу, — сказал Орм. — Так поступил бы Стюрбьёрн. А Торкель дал бы двенадцать. Знаю и таких, которые бы вообще ничего не дали. Но я ничего не хочу тебе советовать, и мы все равно останемся добрыми друзьями, как бы ты ни поступил.

— Непросто человеку самому решить, сколь именно он прославлен, — огорчился Гудмунд и ушел в задумчивости.

В воскресенье все они крестились в большой церкви. Большинство священников хотело, чтобы крещение происходило в реке, как повелось при крещении язычников, но Гудмунд и Орм сказали на это, чтобы никакого купания им не устраивали. Оба они шли впереди, с непокрытыми головами и облаченные в длинные белые одеяния с вышитыми спереди красными крестами; следом шли их люди, тоже в сорочках, сколько их хватило на такую дружину. Никто не снял оружия, Орм и Гудмунд сказали, что они редко расстаются с мечом, а всего реже в чужой стране. Король самолично сидел на хорах, и церковь была полна народу, в числе зрителей была и Ильва. Орм боялся показать ее людям, ибо она казалась ему теперь красивой, как никогда, и он опасался, что ее могут украсть. На это она сказала, что идет в церковь, чтобы поглядеть, как благочестивый Орм будет держаться, когда вода потечет ему за шиворот. Она сидела вместе с братом Виллибальдом, который стерег ее и запретил смеяться над белыми одеяниями, а епископ Поппон был там и крестил, хотя и чувствовал себя скверно. Это он крестил Орма, а епископ Лондонский — Гудмунда, а далее шестеро священников принялись крестить всех подряд так быстро, как только могли.

После крещения Гудмунд и Орм предстали перед королем. Он подарил каждому по золотому кольцу, с пожеланием, чтобы Бог отныне всегда был с ними, и захотел немедля показать им своих медведей, которые стали плясать заметно лучше.

На другой день всем новокрещеным королевский писарь и казначей выдали серебро, и всех охватила большая радость. Меньшей была радость среди людей Орма, которые должны были заплатить ему по два эре за свое крещение, но никто не выбрал более дешевый путь — поединок.

— На это я построю дома церковь, — сказал он, убирая деньги в шкатулку.

Потом он отложил пятнадцать марок в кошель и отправился с ними к епископу Лондонскому и получил его благословение, а сразу после полудня на корабль Орма пришел Гудмунд с тем же кошелем в руке, очень пьяный и добродушный. Он сказал, что уже пересчитал и упаковал все, что ему причитается, и что это была тяжелая работа на целый день.

— И я думал над твоими словами, — сказал он, — ты правильно говоришь, что с моим достоинством я не могу подарить тебе всего пять марок. Вот тебе вместо того пятнадцать, это мне больше подобает, тем более что Стюрбьёрна тут нет.

Орм сказал, что не ожидал, но не станет отвергать дар такого человека. В ответ он отдал Гудмунду свой андалусский щит, тот самый, что; был у него в поединке с Сигтрюггом в палатах короля Харальда.

Ильва сказала, что рада видеть, как Орм заботливо собирает серебро, ибо сама она, как ей кажется, не слишком в этом прилежна, а ей сдается, что детей у них будет много.

В тот вечер Орм и Ильва на прощание сидели у епископа Поппона: надо было торопиться в обратный путь. Ильва плакала, и ей казалось тяжким расставаться с епископом, которого она называла вторым отцом, и у него самого выступили слезы на глазах.

— Будь я менее слаб, — сказал он, — я поехал бы с вами, ибо в Сконе наверняка бы пригодился. Но эти старые кости ничего уже не в силах.

— Ты обрел в Виллибальде дельного человека, — сказал Орм, — и с ним мы с Ильвой хорошо поладим. Было бы хорошим делом, если бы он мог поехать с нами, дабы укрепить нас в христианской вере, а может, и остальных тоже. Жаль, что ему плохо кажется у норманнов.

Епископ сказал, что Виллибальд самый умный из его священников и все, что он делает, всегда полезно.

— Он лучше всех обращает безбожников, — сказал он, — хоть и немало ворчит насчет греха и слабости, в своем великом рвении и усердии. Наилучшим будет спросить его самого об этом; ибо не дам вам священника против его воли.

Когда Виллибальд вошел и понял, о чем речь, то спросил досадливо, когда они думают уезжать. Орм отвечал, что уже завтра, если погода продержится.

Брат Виллибальд покачал головой.

— Плохо, что дали мне так мало времени, чтобы привести все в порядок, — сказал он. — Я хотел бы иметь побольше мазей и снадобий, когда отправлюсь в страну мрака и насильников. Но я управлюсь с Божьей помощью, если потороплюсь, ибо с вами обоими я поеду охотно.

Глава 4

Как брат Виллибальд учил короля Свейна слову Писания

Орм пошел к Гудмунду и попросил его передать Торкелю, что не вернется в войско, а решил плыть домой один. Гудмунд загрустил и попытался отговорить его, но Орм сказал, что удача его в последнее время слишком хороша, чтобы продолжаться долго.

— В этой стране у меня дел не осталось, — сказал он. — И будь у тебя самого на борту такая женщина, как Ильва, ты бы имел мало охоты высаживать ее среди целого войска сидящих без дела мужчин, распускающих языки вслед каждой увиденной женщине. Для меня было бы тогда многовато драки, а я хочу пожить в мире, с нею вместе. И сама она желает того же.

Гудмунд согласился, что любой мужчина станет как безумный, поглядев на Ильву, хотя бы и совсем недолго. И если подумать, то и ему самому тоже хотелось бы теперь же отплыть домой в Бровикен, потому что ему как-то неспокойно со всем серебром на борту, но он должен вернуться к остальным своим людям и к Торкелю с Йостейном, с известием насчет того, как будет с серебром.

— Моих людей тут теперь разоряют пронырливые женщины, — сказал он, — что сбегаются стаями на их богатства и выгребают у них серебро из штанов и фуфаек, сперва как следует их напоив. Поэтому лучше, если я поплыву теперь же вместе с тобой, если только сумею собрать народ вовремя.

Они пошли к королю Этельреду и архиепископу и попрощались с ними и смогли увидеть, как превосходно пляшут медведи на задних лапах. Потом затрубили рога, люди сели на весла, где многим было поначалу неловко от усталости и выпитого. Они быстро пошли вниз по течению, и сторожевое судно на сей раз не преградило им пути, хотя команды и обменялись многими добрыми советами. На ночь встали близ устья, и тут Гудмунд и Орм расстались, и далее каждый двинулся своей дорогой.

Ильва хорошо переносила качку, но все-таки желала, чтобы путешествие не было долгим, ибо на корабле ей казалось тесно. Орм уверил ее, что в эту пору погода обычно хорошая и вряд ли их задержит.

— А то еще у нас есть дело на каменистом пригорке близ Йеллинге, — сказал он, — а это крюк небольшой.

Ильва колебалась, умно ли будет забрать ожерелье теперь же, когда никто не знает, ни каково теперь в Ютландии, ни кто теперь сидит в Йеллинге. Но Орм сказал, что хотелось бы заодно управиться со всем.

— И кто бы ни правил теперь в Йеллинге, — сказал он, — будь то хоть король Свейн, хоть король Эрик, менее всего вероятно, чтобы он там сидел в такое время года, когда все конунги обычно дерутся. Мы сойдем на берег ночью, и если все пойдет как надо, нам никто не помешает.

Брату Виллибальду на борту нравилось, хоть он и не смог пока найти для себя заболевших. Он охотно сидел рядом с Раппом, когда

тот стоял у кормила, и расспрашивал его о странах Юга и о его приключениях там, и хотя у Раппа никогда не бывало многих слов наготове, было заметно, что эти двое делаются приятелями.

Они обогнули оконечность Ютландии и пошли на юг вдоль побережья, не встретив на пути ни одного корабля, но тут поднялся встречный ветер, и грести стало тяжело, так что им даже пришлось пристать к берегу дождаться погоды. В ночной темноте они шли на веслах к устью реки у Йеллинге, но уже начало светать, когда Орм велел поставить корабль вблизи берега. Он распорядился, чтобы с ним пошел брат Виллибальд с двумя проверенными людьми; Ильву же оставил на корабле. Она не была этим довольна, но он сказал, что так нужно.

— В таких делах мне решать, — сказал он, — кто бы что ни говорил. Брат Виллибальд знает то место так же хорошо, как ты, а если мы кого-нибудь встретим и будет бой, теперь, когда уже рассветает, лучше тебе быть тут. Мы скоро вернемся.

Они вышли на берег у королевской усадьбы и дальше пошли напрямик полями, чуть левее. Брат Виллибальд сказал, что осталось совсем немного до того пригорка, когда по левую руку от моста вдруг послышались крики и топот.

Это было стадо коров, которых погоняло несколько мужчин.

— Лучше будет их убить, — сказал Рапп и поднял копье.

Брат Виллибальд мигом ухватил его за руку и настрого запретил подобное насилие против людей, ничего ему не сделавших. Орм сказал, что вряд ли это понадобится, если они поторопятся.

Они бежали на пригорок, и пастухи позади коров остановились и уставились на них в изумлении.

— Чьи вы люди? — крикнули они.

— Короля Харальда, — ответил Орм.

— Маленький священник! — выкрикнул кто-то из пастухов. — Это маленький священник, что был у короля Харальда! Это враги! Бегите, будите людей!

Рапп и двое, что были с ними, бросились теперь за пастухами, но скотина перешла им дорогу, так что те получили хорошее преимущество. Орм вбежал на пригорок вместе с братом Виллибальдом, и тот сразу показал ему три камня. Ожерелье лежало там же, куда было положено.

— Теперь придется пробежаться, — сказал Орм и засунул ожерелье за пазуху.

Из королевской усадьбы послышался шум и крики, и когда они донеслись до Раппа, тот заворчал, что не догнал предателей вовремя. Свое копье он в ярости потратил на одного, и тот остался лежать перед воротами.

— Но проку вышло немного, — сказал он, — а я лишился хорошего копья.

Они теперь бежали со всех ног назад через поля, и вскоре заслышали позади громкие крики и топот копыт. Рапп хорошо видел своим единственным глазом, он и Орм оглянулись через плечо на бегу.

— Сюда едет сам король Свейн, — сказал Орм. — Это немалая честь.

— И он торопится, — заметил Рапп, — потому что забыл заплести бороду.

Брат Виллибальд был не столь молод, как остальные, но бежал изо всех сил на своих коротеньких ногах, высоко подоткнув полы своего одеяния.

— Вот они! — крикнул Орм. — Цель в них копьем!

И в тот же миг сам остановился и метнул копье в ближайшего, всадника на крупном коне, чуть впереди короля Свейна. Тот поднял коня на дыбы, навстречу копью, оно попало в грудь коню, упавшему вперед и перевернувшемуся на спину, подмяв седока. Люди, бывшие с Раппом, метили в короля Свейна, но не попали, и теперь он был к ним совсем близко, а копий больше не осталось.

Брат Виллибальд наклонился и, подобрав хороший камень, швырнул изо всей силы:

— Возлюби ближнего своего! — рявкнул он, кидая.

Камень с лязгом угодил королю Свейну в зубы, и с ревом ярости он покачнулся в седле и сполз на землю.

— Вот это называется хороший священник, — сказал Рапп.

Остальная дружина бросилась к королю Свейну, а Орм и его люди сбежали с берега к кораблю, запыхавшиеся, но невредимые. Орм крикнул гребцам отталкиваться, покуда он и остальные вброд добирались до корабля и карабкались на борт; и они уже удалились на изрядное расстояние, когда всадники показались на берегу. С рассветом ветер посвежел и наполнял их парус, и они поспешно уходили, помогая еще и веслами.

Орм протянул Ильве ожерелье и рассказал ей, как его добыл, а Рапп был менее скуп на слова, чем обыкновенно, рассказывая о броске маленького священника.

— Надеюсь, ему угодили так, что он почувствовал, — сказала Ильва.

— У него кровь пошла из пасти, когда он свалился, — ответил Рапп. — Я сам видел.

— Маленький священник, — сказала Ильва, — я хочу поцеловать тебя за такой удар.

Орм рассмеялся.

— Чего я всегда больше всего опасался, — сказал он, — так это что ты начнешь миловаться со священниками, по своему благочестию.

Брат Виллибальд объяснил со всей определенностью, что не хочет, чтобы его целовали, но похоже, не слишком огорчился от всех услышанных похвал.

— А этот поцелуй конунг Свейн не скоро забудет, — сказал Орм. — И не в его обычае оставлять такие вещи неотомщенными. Если мы благополучно доберемся домой, придется матери побыстрее увязывать пожитки; теперь нам будет спокойнее в горных лесах, куда никакому королю не добраться. И, видно, там я выстрою свою церковь.

И о дальнейшей судьбе Орма в горных лесах порубежья тоже будет рассказано: о его усердии в христианстве, и об удаче брата Виллибальда в обращении язычников; об их огорчениях у смоландцев и вражде между ними; и о том, как вернулись зубры.

ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК

ЧАСТЬ 1

РЫЖИЙ ОРМ У СЕБЯ В ОВСЯНКЕ

Глава 1

О том, как Орм построил себе дом и церковь, и о его рыжих дочках

Пошел уже третий год с тех пор, как Орм, продав родовую усадьбу у Холма, дабы избежать гнева короля Свейна, добрался до пограничья со всем своим имуществом, с женой, матерью, слугами, священником, со скотом и всеми пожитками, которые только можно было навьючить на лошадей. Унаследованный Осой двор назывался по имени птички — Овсянка. Он был заброшенным, вымершим, крыши строений покосились, поля заросли травой. Единственными обитателями здесь оставались немощный фогт с женой да стайка тощих гусей. Орму не приглянулось новое жилище: он счел, что не пристало ему и дочери короля Харальда иметь такой дом. Оса с плачем обходила родные места, взывая к Богу и сокрушаясь о запустении, и выговаривала двум старикам; ибо с юных лет она рассталась с отчим домом и с тех пор не видела его, помня лишь отца, живущего в достатке, пока и он, и оба его сына не погибли в стычке. Однако Ильва решила, что это как раз то место, которое лежит подальше от короля Свейна и его приспешников.

— Здесь мы заживем, — сказала она мужу, — если только ты, Орм, покажешь себя столь же умелым в плотницком деле, как и в сражениях на море.

Первую зиму они прожили скудно: для людей и для скота припасов было маловато, да и соседи не отличались приветливостью. Тогда Орм послал своих людей к самому богатому крестьянину в округе, Гудмунду с Совиной Горы; его еще прозвали Гудмунд Ревун, а знаменит он был своим воинственным нравом и богатством. Орм собрался прикупить у него сена и ячменя. Но люди его вернулись обратно с пустыми руками и кратким ответом: такой человек, как Гудмунд, не расположен принимать всерьез какого-то пришельца, о котором говорят к тому же, что он исповедует Христа. Тогда Орм сам пустился в путь, взяв с собой Раппа Одноглазого и еще трех верных людей, и добрался до Совиной Горы на рассвете. Он без труда проник в дом, выволок Гудмунда из постели, дотащил его до колодца и так держал над водой за одну ногу. А Рапп и другие тем временем приперли спинами дверь дома, чтобы никто изнутри им не помешал. Поговорив; таким образом над колодцем, Орм с Гудмундом быстро решили дело, придя к согласию об умеренной цене за сено и ячмень. Орм снова поставил его на ноги, причем без всяких побоев. Гнев Ревуна был не больше того почтения, которое он теперь испытывал к Орму, и столь же велико было его удивление тем, что отпустили его живым и невредимым.

— Ты должен знать, — сказал он, — что я человек опасный, хотя ты и превосходишь меня силой; но ты, наверное, поймешь это не сразу. Мало кто осмелился бы оставить меня в живых, после того как со мной поступили бы, как ты. И я не знаю, убил бы я тебя или нет, если бы оказался в твоем положении. Стало быть, ты умен не настолько, насколько силен.

— И все-таки я умнее тебя, — ответил ему Орм, — ибо я исповедую Христа и знаю, чему он учит. Он желает, чтобы мы шли к ближнему своему со смирением, даже если сосед обидел нас. Так что тебе следует благодарить Христа, если понял, в чем дело. Ибо колодец твой достаточно глубок. Но если же ты думаешь оставаться моим врагом и после случившегося, то я приму это к сведению, и ты посмотришь, чем это кончится; ибо встречал я врагов и похуже тебя, но пострадал не я, а они.

Гудмунд заявил, что над ним будут потешаться; да и нога вывихнута из-за того, что он висел над колодцем., И он узнал, что один из его людей, который кинулся к Орму с мечом, когда тот вытащил Гудмунда из постели, лежит теперь с разрубленным топором Раппа плечом, и женщины перевязывают ему рану. Хотелось бы ему знать, что скажут об этом Орм и Христос, и можно ли закрыть глаза на такой ущерб.

Орм задумался, прежде чем ответить, и затем молвил, что раненый человек должен пенять на самого себя, потому что сам виноват.

— Ему еще повезло с его глупостью, — сказал Орм, — что Рапп такой же добрый христианин, как и я. Иначе бы твои женщины сейчас не возились с его раной. Ему следовало бы радоваться, что все обошлось. Но в остальном ты прав, и я возмещу тебе убытки. Предлагаю тебе поехать вместе со мной, ибо у меня живет святой человек. Он лучший из целителей и быстро излечит твою ногу, а святость его такова, что нога, которую ты вывихнул, станет еще здоровее, чем другая. И все это только возвысит твое достоинство и увеличит уважение к тебе окружающих. Ибо тебя исцелит человек, который лечил самого короля Харальда от всяческих недугов и сотворил при этом немало чудес.

Обсудив все это, Гудмунд в итоге согласился и поехал вслед за Ормом. Брат Виллибальд наложил на больную ногу мазь и перевязал ее, а Гудмунд тем временем расспрашивал о короле Харальде. Но когда священник заговорил с ним о Христе и о том, как славно было бы принять святое крещение, Гудмунд встревожился и заявил, что и слышать не желает об этом. Ибо, как он сказал, это будет унизительнее и потешнее, чем висеть вниз головой над колодцем. Плохо будет, прибавил он, если кто-то сочтет его настолько глупым, чтобы поддаться на подобные предложения.

Получив плату за сено и ячмень, он расстался с Ормом, сказав напоследок:

— Между нами не должно быть никакой кровной мести. Но если я однажды отплачу за бесчестье, то это будет по справедливости. Возможно, такой случай представится не скоро, но память у меня хорошая.

Орм посмотрел на него и усмехнулся.

— Я знаю, что ты опасен, — ответил он, — потому что ты сам говоришь об этом. Хотя вряд ли я буду плохо спать из-за твоих посул. Но знай, что если ты меня оскорбишь, то быть тебе крещеным, и тогда я подержу тебя либо за ухо, либо за ногу.

Виллибальд горевал, что ему не удалось обратить Гудмунда, и считал, что его преследуют неудачи. Но Ильва утешила его, сказав, что дело пойдет на лад, как только Орм построит церковь. Орм сказал, что построит ее, как и было обещано, но сначала отстроит новый двор. И с этим он не намерен мешкать. Он уже взялся за дело, и люди по его; приказу рубили деревья в лесу, обтесывали их и волокли домой, и он следил за работой, присматривая себе только цельные стволы без изъянов, и сам обтесывал их. Ибо его жилище, как он говорил, должно быть прочным и красивым, не то что какая-то лесная берлога. Двор лежал на излучине реки, и с трех сторон его окружала вода. А земля здесь была; хорошей и надежной, и наводнений в этих местах не случалось. Места, было достаточно для того, чтобы осуществить все планы Орма: работа у него спорилась, и чем больше он делал, тем больше хотел сделать еще. Он выстроил себе дом, выложив в нем печку и устроив дымоход, в точности такой же, какой он видел у короля Харальда. А крышу сделал из тесаного молодого ясеня, покрыв ее берестой, а поверх — жестким дерном. Затем он построил пивоварню, хлев и кладовую, и все эти помещения были просторными и новыми для этой округи. Затем он наконец решил, что самое необходимое готово и можно приступать к возведению церкви.

Той весной Ильва должна была родить, и ее поддерживали как Оса, так и брат Виллибальд. У них прибавилось много хлопот, и они просто с ног сбились. Ильва рожала трудно, громко кричала от боли и заклинала себя, что лучше бы ей быть монахиней, чем рожать детей. Но отец Виллибальд приложил распятие к ее животу и прочитал над ней молитву; и все окончилось благополучно. Она разрешилась двойней. Это были две девочки, и Оса с Ильвой вначале огорчились. Но когда новорожденных принесли к Орму и положили ему на колени, то он не стал жаловаться на судьбу. Все согласились на том, что малышки кричали и барахтались так же бодро, как какой-нибудь мальчуган. И когда Ильва привыкла к своим дочкам, она снова повеселела и обещала Орму, что в следующий раз уж точно будет мальчик. Но вскоре обнаружилось, что обе девочки будут рыжеволосыми, и Орм подумал, что это худо для бедных малюток. Ибо если их волосы похожи на его шевелюру, то, вероятно, и во всем остальном они будут выглядеть, как он сам, а этого Орм не хотел бы пожелать своим крошкам. Но и Оса, и Ильва приказали ему замолчать: ничего плохого в этом нет, заявили они, и рыжие волосы дочерей не испортят.

Когда пришло время дать новорожденным имена, Орм решил, что одна девочка будет называться Оддни, как и его бабушка по матери. И Оса порадовалась этому.

— А вторую надо назвать именем какого-нибудь твоего сородича, — сказал он Ильве. — Выбирай сама.

— Трудновато выбрать стоящее имя, чтобы оно принесло девочке счастье, — ответила Ильва. — Моя мать была захвачена в плен. Она умерла, когда мне было семь лет. Ее звали Людмила, и она была дочерью одного хёвдинга из ободритов. Ее похитили прямо с ее же собственной свадьбы. Об этом говорили все воины, которые были там, что лучше всего нападать на ободритов и прочих вендов, когда у них шумный свадебный пир и они напиваются. Тогда мужчины уже не способны держать в руках оружие, а тот, кто стоит на дозоре, падает и засыпает от крепкого меда, так что без труда можно захватить богатую добычу — как ценности, так и женщин. Не было девушки красивее моей матери. Отец говорил всегда, что она была рождена счастливой, хотя и умерла совсем молодой. Ибо он жил с нею три года, а это большой срок для женщины из ободритов, говаривал он, чтобы еще к тому же быть наложницей конунга данов и родить ему дочь. Но может статься, что сама она думала иначе. Ибо когда она уже умерла, я слышала, как женщины шептались о том, что она пыталась повеситься сразу же после того, как попала к нам. И они думали, это из-за того, что она своими глазами видела, как убили ее жениха, а ее схватили и отвели на корабль. Моя мать мне очень дорога, но я сомневаюсь, принесет ли ее имя счастье нашей дочери.

Оса решила, что лучше не называть девочку Людмилой. Ибо нет хуже беды, чем быть похищенной воинами. И имя это только принесет ребенку несчастье.

Однако Орм возразил ей, что не так-то легко сделать правильный выбор в подобных делах.

— Меня тоже однажды похитили, — сказал он, — но теперь я вовсе не считаю это несчастьем. Если бы этого не случилось, то я не стал бы тем, кем я стал, и никогда бы не получил меч и золотую цепь, да еще и Ильву в жены. А если бы Людмила не попала в плен, то король Харальд никогда бы не имел такой дочери, что сидит перед нами.

Трудно им было договориться. И хотя Ильва желала, чтобы имя ее красивой и доброй матери жило в потомках, очень уж ей не хотелось, чтобы ее дочь вдруг оказалась в плену у смоландцев или еще; кого похуже. Когда же пришел брат Виллибальд, они все еще спорили, и тогда он сразу сказал им, что Людмила — прекрасное и счастливое имя, и его носила святая княгиня Чешская во времена старого; императора Отгона. Так что выбор пал на это имя. И все домочадцы предрекали необычайную судьбу той, которая нареклась этим редким именем, о котором прежде и не слыхивали.

Когда крошки немного окрепли, брат Виллибальд окрестил их. Они подрастали и набирались сил, и вскоре уже катались по полу, играя с большими ирландскими собаками, которых Орм привез с собой, и забавлялись с куклами и зверушками, которые вырезали для них из дерева Рапп и брат Виллибальд. Оса очень любила внучек и терпеливо занималась ими. Орму и Ильве порой сложно было сказать, которая из двух строптивее и упрямее. Со временем Людмила узнала, что она носит имя святой, но незаметно было, что это отложилось в ее памяти. Девочки ладили между собой, хотя и таскали друг друга подчас за волосы. И когда одну из них наказывали розгами, то вторая стояла рядом и кричала так же громко.

Год спустя, летом, Орм построил наконец свою церковь. Он возвел ее среди других построек, на самом высоком мысе, и была эта церковь такой большой, что могла вместить шестьдесят человек, хотя и было непонятно, откуда возьмется столько народу. Он также насыпал вал и врыл на самом его верху двойной частокол с крепкими воротами посередине; ибо чем больше времени проходило и чем больше он строил, тем больше опасался он за сохранность своего двора и намеревался во всеоружии встретить и разбойников, и людей короля Свейна.

Когда все было готово, Ильва порадовала и себя, и других, родив сына. Оса сказала на это, что Бог благословил Орма за строительство, церкви, и Орм решил, что, пожалуй, так оно и есть.

Новорожденный был без единого изъяна и голосистый с первых; же дней; для всех было ясно, что младенец этот высокородный, ибо происходит от короля Харальда и Ивара Широкие Объятия. Когда ребенка принесли показать отцу, Орм снял со стены свой меч Синий: Язык и вынул его из ножен, а на острие меча насыпал муку и крупинки соли. Оса осторожно держала ребенка перед мечом, острие которого коснулось его губ и языка. Брат Виллибальд с неодобрением наблюдал за этой церемонией и перекрестил ребенка, прибавив, что такой нехристианский обычай, да еще с обнаженным орудием убийства, несет зло и достоин порицания, но поддержки не получил. Даже Ильва, усталая и ослабевшая после родов, с жаром крикнула, что святой отец заблуждается.

— Таков обычай благородных людей, — пояснила она, — благодаря ему придут власть, бесстрашие и удача в бою, и даже дар красноречия. И после всего, что ты рассказал о Христе, мне кажется, что он бы не препятствовал тому, чтобы ребенок получил эти дары.

— Это очень древний обычай, — добавил Орм, — и наши прадеды во многом были мудрыми, несмотря на то, что не слыхали о Христе. Я и сам лизнул в детстве острие меча, как самую первую пищу, а мой сын и внук короля Харальда не должен быть хуже меня.

Так все и произошло, хотя брат Виллибальд качал головой и бормотал себе под нос, что в этой стране бродит лукавый.