/ / Language: Русский / Genre:adv_history,

Изумруды Кортеса

Франсиско Гальван

Автор одного из интервью с Франсиско Гальваном назвал его «некой смесью нигилиста и сторонника Бакунина, только применительно к XXI веку» и заметил, что он — один из немногих испанских писателей, которые надеются увидеть свои произведения переведенными на язык Достоевского. Ожидания Гальвана сбылись, и первый из двух его изданных романов вышел в свет на русском языке. …Мексика, XVI век. К Эрнану Кортесу, который возглавляет завоевание этой страны, прибывает его жена и вскоре оказывается убитой при загадочных обстоятельствах. Подозрение падает на самого Кортеса. Эта странная смерть породила множество толков и способствовала возникновению разных легенд, связанных с покорением Мексики. Но как будто этого было мало, кто-то похитил несколько необычайно ценных изумрудов. Эрнан Кортес пытается раскрыть тайну и отыскать драгоценные камни. В каждом из них отражается та или иная грань конкисты с ее героизмом и жадностью, верностью и предательством, любовью и ненавистью, а собранные вместе, эти истории подводят к поразительному и неожиданному финалу.

Изумруды Кортеса: Роман / Пер. с исп. О. Панова Издательство «Махаон» Москва 2006 5-18-000900-6, 84-8239-550-5

Франсиско Гальван

Изумруды Кортеса

История гораздо долговечнее любого имения: у нее всегда отыщутся поклонники, жаждущие придать ей блеск новизны, ей не страшны ни войны, ни всепожирающее время; напротив, чем старше она становится, тем более ее ценят. Давно исчезли с лица земли могущественные династии Нина, Дария и Кира и великие царства — Ассирийское, Мидийское, Персидское, но их славы не коснулось забвение, ибо имена их хранит история.

Франсиско Лопес де Гомара. Всеобщая история Индий

Вступление

Чем бесстыднее ложь, тем легче она проникает в умы и тем трудней ее опровергнуть. А когда лживые измышления упорно повторяют, со временем их уже начинают почитать за истину.

Казалось бы, всем известно, сколь легко при желании объявить правду ложью, а ложь правдой, но в последнее время, похоже, об этом стали забывать, и вот снова в который раз торжествуют ложь и обман, а истина позабыта и о ней уже никто не вспоминает, по крайне мере когда речь идет об известных событиях из жизни дона Эрнана Кортеса, губернатора и генерал-капитана Мексики.

Разумеется, нет, да и не могло быть найдено никаких доказательств его преступления, однако подозрения, хоть и несправедливые, все же бросают тень на доброе имя дона Эрнана. Обвинение, выдвинутое против него, — одно из самых чудовищных, какие только могли быть предъявлены такому человеку, как Кортес, и заключается оно в том, что губернатору приписывают убийство его первой супруги, доньи Каталины Суарес. Оттого, что все эти лживые и продиктованные низкой корыстью сплетни многажды повторялись в тавернах, в трущобах и на тайных сходках всякого сброда, их стали принимать за правду. Слухи эти ставят под удар влияние и могущество Кортеса, так что его враги совсем потеряли страх и подняли голову, — разумеется, кроме тех из них, кого уже повесили за те самые преступления, в которых ныне пытаются обвинить Кортеса.

Если плутам и злоумышленникам, а также пройдохам-законникам, обвиненным в подобных злодеяниях, нужно только одно, а именно избежать справедливого возмездия, то для людей благородных, для графов или маркизов, доброе имя ценится больше жизни, так что честь их не должна быть задета, и малейшее подозрение, не говоря уж о том, которое пало на Кортеса, причиняет дворянину больше страданий, нежели побои и плети — грубому мужлану.

Оскорбление, нанесенное Кортесу, тем более невыносимо, что деяния этого человека останутся в истории, и не будет преувеличением сравнить его с Цезарем или Александром Македонским, поскольку его свершения ничуть не уступают подвигам этих героев древности. Во главе горстки людей, среди которых я с гордостью числю и себя, хоть я и не был в числе самых первых его сподвижников, Кортес завоевал для нашего императора обширные земли, превосходившие по размерам всю тогдашнюю империю. Благодаря Кортесу великое множество жалких язычников, прежде не знавших истинного Бога и пребывавших во власти дьявола, узрели свет нашей святой веры. А ведь до того, как прийти ко Христу, они поклонялись кровавым идолам, пожирали себе подобных, погрязали в содомии и коснели в других противоестественных грехах, одно упоминание о которых повергает в ужас всех добрых христиан.

Потому-то я и намерен рассказать здесь всю правду, хотя это не будет ни признанием, представленным мирскому правосудию, ни исповедью, предназначенной для святых отцов; это всего лишь повествование, которое поможет мне облегчить душу и внесет свою лепту в торжество справедливости. Покорнейше прошу у ваших милостей позволения изложить все, что мне известно, по своему разумению, следуя духу то комедии, то трагедии, поскольку к тому располагает сама история, придать рассказу живость и сделать его интересным, но не в ущерб истине, которая должна дойти и до отдаленных наших потомков.

Хотя эта история не есть исповедь, в ней все же пойдет речь о реальных людях и будет затронута память многих. Так как описываемые события произошли совсем недавно, рассказ о них наверняка заденет некоторых важных особ, которые, к их неудовольствию, обнаружат, что предстают здесь такими, каковы они суть на самом деле во всей неприглядности своих пороков.

Говорят, Фемида слепа, и поистине это так. Как и положено столь благородной даме, самые жестокие свои наказания она приберегает для бедняков, но неизменно щадит сильных мира сего. Так было от века, и никогда не изменяет она своим привычкам, ни для кого не делает исключений, даже если кто-нибудь злополучный и осмелится возвысить голос, горько сетуя на свою участь. Потому-то я подозреваю, что дама эта лишена не только зрения, но и слуха.

Человек я бедный и боюсь ударов этой капризной и властной особы, а в своем повествовании вынужден буду рассказать о людях влиятельных и знатных, которые с трудом переносят, когда им дерзают перечить. Именно по этой причине я и хочу уберечься от преследований слепой Фемиды, а вовсе не оттого, что история, которую я собираюсь рассказать, исполнена лжи и всяческой кривды или опасных еретических измышлений. Итак, не справедливого наказания стремлюсь я избежать всеми силами, но злобы тех, кого я могу задеть своим правдивым рассказом, а уж им-то ничего не стоит привести в движение машину судебной власти, которая легко перемелет тех, кто окажется им неугоден.

Именно поэтому ради собственной безопасности я скрою свое настоящее имя. Ведь, несмотря на то что со времени описываемых событий прошло уже немало лет, я все еще не уверен, что мне удастся избежать преследований, если я честно опишу все то, что мне известно. Я заверяю ваши милости, что это будет единственным отклонением от истины в моем повествовании, достоверность которого во всем остальном не может быть подвергнута сомнению. Все рассказанное мной — чистая правда, кроме разве что кое-каких мелких подробностей, которые могли со временем стереться из моей памяти. За точность своего рассказа я ручаюсь, так как повествую о событиях, хорошо мне известных, в которых сам принимал участие.

Быть может, ваши милости зададутся справедливым вопросом, каким образом я мог знать, о чем беседовали между собой герои этой истории в мое отсутствие и как до меня дошли слова тех, кто был в то время в других краях, или же тех, кого я вообще никогда в своей жизни не видел. Отвечу так: возможно, не совсем совпадая с теми словами, что были произнесены в действительности, записанные мной речи по своему смыслу и духу подлинные. Если я в чем-то и отклонился от истины, то очень незначительно, так как строго следовал рассказам очевидцев.

Собрав немало сведений из самых разных источников, я предлагаю рассказ обо всех этих событиях, приложив возможное старание, чтобы история вышла занимательной и ваши милости могли прочесть ее не только с пользой, но и с удовольствием. Я ничего не хотел ни убавить, ни прибавить, а стремился лишь призвать на помощь все свое мастерство рассказчика, чтобы угодить любителям чтения.

Прошу прощения, если повесть моя вышла слишком незатейливой и безыскусной — я не обучался специальным наукам и не владею искусством грамматики, а потому не мог украсить и расцветить свой рассказ так, как это делают люди ученые. Я довольствуюсь лишь тем, что освоил письмо и чтение — на что еще может рассчитывать человек низкого происхождения, такой, как ваш покорный слуга, первую половину жизни проведший среди убогих сельчан, а вторую — в далеких краях, в беспрестанных войнах со свирепыми туземцами? Если кому-то мое сочинение покажется наивным, или, напротив, чересчур напыщенным, или написанным неумело, грубым и корявым слогом, то пусть такой читатель отнесется к нему как к простому и ничем не приукрашенному изложению событий, цель которого — защитить честь Кортеса, великого человека и настоящего гранд-сеньора.

Что же касается моей скромной персоны, мне нечего особенно добавить, ибо я уже выразил желание остаться неизвестным. Зовите меня, к примеру, Родриго де Искар, а местом своего рождения я укажу прекрасное селение Медина-де-Риосеко. Правда, однако же, и то, что в очень юном возрасте бедность вынудила меня покинуть родной дом и отправиться в 1502 году от Рождества Христова в Индии вместе с новым губернатором Николасом де Овандо. Когда мятежи туземцев на Карибских островах были подавлены, я обосновался в Баракоа, на Кубе. Позже я поступил на службу к дону Памфило де Нарваэсу, одному из самых богатых людей в Индиях; вместе с ним я и прибыл на материк. Позже, в награду за некоторые услуги, оказанные дону Эрнану Кортесу, о чем речь пойдет впереди, я был пожалован энкомьендой 1, не слишком богатой, но вполне достаточной для того, чтобы вести спокойную жизнь, которая в состоянии хотя бы отчасти смягчить тоску по далекой милой родине. Однако страдающая душа не найдет утешения ни в каких мирских благах, так что пришлось мне снова пересечь океан и вернуться домой, где я надеюсь завершить начатую мной рукопись, ибо лишь исполнение этого дела способно прекратить мою душевную муку.

Глава I,

в которой рассказывается о том, как летом 1522 года в Мексику с Кубы неожиданно прибыла на корабле жена дона Эрнана Кортеса, в каком обществе она оказалась и с какими почестями встретил ее супруг, вопреки слухам о том, что он не был рад ее приезду

Над горами раздавались раскаты грома, однако дождя не предвиделось — ливень прошел накануне. Казалось, все хляби небесные разверзлись и истощили запасы небесной влаги. Это был настоящий потоп: дороги превратились в грязное месиво, реки вышли из берегов. Грозовые тучи, четыре дня плотной завесой закрывавшие небо, наконец поползли на запад, и в разрывах облаков уже проглядывало солнце.

Гонсало де Сандоваль, самый храбрый капитан дона Эрнана Кортеса, укрылся от грозы в селении Гвасакуалько. Непогода застала его в дороге: он направлялся в индейские деревни, чтобы навести там порядок и устроить на жительство новых испанских поселенцев. Здесь он получил известие, что на реке Айягвалулько в пятнадцати лигах 2 от ближайшего селения вынужден был бросить якорь корабль со многими пассажирами, в числе которых и сама донья Каталина Суарес Пачеко, супруга Кортеса, матушка которой была известна на Кубе как Маркаида, «утопленница» — не знаю, за что ее наградили таким прозвищем, но уж конечно не в знак любви и уважения.

Корабль плыл в сторону Веракруса и должен был причалить к берегу у Рика Вильи, однако разыгралась непогода и ветер был противный, так что пришлось изменить курс, и капитан почел за благо укрыться в устье Айягвалулько — не лучшая гавань, но надежное убежище от бури.

Всегда готовый оказать услугу своему господину, Сандоваль решил лично встретить знатную путешественницу и поспешил отправить срочную депешу в Койоакан: там в это время находилась резиденция Кортеса, поскольку столица, город Мехико, сильно пострадала от войны.

Сеньора со свитой сошла на берег вместе с другими пассажирами корабля и, расположившись под деревьями, отдыхала от длительного путешествия в благодатной тени. Впрочем, место для отдыха было не самое приятное — земля тут покрыта слоем грязной речной тины. Матросы выгружали обильную поклажу, а капитан корабля, некто Косме де ла Карпа, занялся пополнением запасов воды.

Сандоваль послал вперед солдата оповестить, что он спешит к путешественникам, однако в действительности об ускоренном марше не могло быть и речи: дороги были практически непроходимы, а речки и ручейки разлились, превратившись в бурные потоки. Продвигались еле-еле, хотя капитан ехал на своем Мотилье — конь был на зависть многим, равных ему не было даже в Кастилии: быстроногий, резвый, заботливо подкованный, он был незаменим в бою. Гнедой Мотилья, с белой отметиной на лбу, так и рвался вперед, но Сандоваль, которому и самому не терпелось послужить своему господину, сдерживал коня поводьями, заставляя его примеряться к шагу пехотинцев.

Запасы воды на корабле уже были пополнены, когда Сандоваль со своим отрядом прибыл в устье Айягвалулько. Сошедшие на берег полсотни испанцев радостно приветствовали капитана, а тот, проявив отменную учтивость, лично поздоровался с каждым; разумеется, он не пожалел времени, чтобы выказать все необходимое уважение супруге Кортеса. Утомленная долгим путешествием, донья Каталина задыхалась от кашля, лицо ее приобрело болезненный желтоватый оттенок. Позже мы узнали, что она страдает астмой — болезнью, при которой бывает трудно дышать.

— Уже через десять дней мы доставим вас и вашу свиту в Мехико, где вы встретитесь с вашим супругом и моим господином сеньором Кортесом, — церемонно обратился капитан к бедной страдалице. Заметив ее нетерпеливый жест, Сандоваль поспешил успокоить ее: — Разумеется, вам не терпится поскорей увидеть вашего супруга, но все же не стоит слишком торопиться — пока мы будем двигаться в Мехико, вы как раз успеете оправиться от долгого плавания и к вам вернется прекрасный цвет лица.

Перед выступлением в путь для удобства доньи Каталины соорудили носилки вроде тех, на которых обычно путешествовал прежний правитель мексиканских индейцев Монтесума, или Моктекусома, — его называют по-разному, поскольку христианам непросто перенимать трудные для нас туземные слова.

Вместе с супругой Кортеса с Кубы прибыли ее брат Хуан Суарес и сестра Франсиска, миловидная девушка, которая страдала легким заиканием, что, впрочем, не уменьшало ее очарования. Были здесь и другие ее соотечественники из Гаваны, Сантьяго, Баракоа, Тринидада, Пуэрто-де-Каренаса и даже с острова Эспаньола. Почти все приехали целыми семьями, с детьми и родственниками. Это, впрочем, не смутило Франсиско де Луго, Берналя Диаса де Кастильо и других кабальеро из отряда Сандоваля: вдохновленные женским обществом, они тут же принялись любезничать с дамами на глазах у их законных мужей.

Нужно сказать, что почти никто из нас, испанцев, приехавших в эти края, не был женат, но даже те немногие, что успели обзавестись женами, оставили их в Испании или на Кубе и тоже не были защищены от плотских соблазнов, тем более что земля эта изобилует красивыми женщинами, готовыми уступить вам по первому требованию. А ведь солдатская жизнь сурова и переменчива, солдат не знает, куда его забросит судьба и что будет с ним завтра — останется ли он в живых, или ему суждена скорая гибель. Потому-то здесь охотнее, чем в Испании, мы следуем подлинно христианскому правилу — не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня, и это относится и к тем радостям, которые доставляют нам наши индейские наложницы. Добавлю, кстати, что хотя мы принимаем все предосторожности и перед плотским соитием индеанки обязательно принимают святое крещение, все же сожительство с ними считается греховным. Потому-то дон Эрнан Кортес направил его величеству императору Карлу прошение прислать в эти земли побольше святых братьев из монашеских орденов, а не развращенных чиновников, жадных до золота.

Присутствие испанок (а некоторые из них даже были светловолосы и ясноглазы — большая редкость в этих краях) неотразимо влекло мужчин, которые так и вились вокруг дам, словно осы, почуявшие сладкое. Не был исключением и сам Сандоваль, который в свои двадцать шесть лет все еще оставался холостым и при этом не завел связи ни с какой испанкой или индеанкой, хотя таких возможностей предоставлялось множество, поскольку индейские вожди-касики при заключении мира часто дарили нам женщин, чтобы мы пользовались ими так, как этому учат нас законы нашего естества.

Позаботившись о донье Каталине, Сандоваль выказал особое внимание ее сестре, донье Франсиске. Нежные взоры, которые бравый капитан устремлял на эту миловидную девушку, были тут же замечены его товарищами, поспешившими заключить пари о том, как скоро Сандоваль решится прервать свое длительное воздержание. Ставки делались в испанских реалах и дошли до семидесяти золотых песо — столько досталось солдатам при разделе сокровищ Монтесумы, которые потом были потеряны во время бегства испанцев из Мехико и резни, учиненной на дорогах. Поистине ничтожное вознаграждение за титанические усилия, потраченные на завоевание империи, — цена шпаги или арбалета, и это при том, что многие победители не могли наскрести денег, чтобы заплатить врачу, который бы залечил их боевые раны. И в то же время семьдесят песо — сущая безделица, если речь идет о пари и на кон ставится вынужденное целомудрие мужчины.

Не будем судить конкистадоров по установлениям и обычаям Кастилии: первопроходцы постоянно рискуют жизнью в диких горах и лесах, где кишмя кишат ядовитые змеи и всякое зверье, где приходится терпеть зной и холод, а нравы индейцев-мешиков таковы, что тебе постоянно угрожает убийство из-за угла и мало надежды встретить честную и благородную смерть в открытом бою. Неудивительно, что в таких условиях у христианских воинов порой возникают странные привычки и склонности.

Так или иначе, Сандоваль явно отличал среди прочих донью Франсиску и во все время путешествия не отходил от нее ни на минуту. Капитан был родом из Медельина — того самого местечка, где появился на свет и дон Эрнан Кортес, но это обстоятельство нимало не помогло Сандовалю в продвижении по службе. Кортес был очень придирчив в выборе военачальников и не признавал никаких других заслуг, кроме боевых. Сандоваль, впрочем, и не нуждался в особых рекомендациях — вряд ли нашелся бы воин храбрее и сильнее его. Рассказывали, что именно он, будучи командиром одной из галер, сумел захватить в плен самого Куаутемока, или Куаутемосина — последнего мексиканского короля, и победоносно завершить войну.

Говорили, что храбрый капитан был идальго и его отец служил алькальдом 3 какой-то крепости. Сандоваль не отличался высоким ростом, но это с лихвой искупалось его мощным сложением, широкой грудью, крепкими руками и ногами, которые у него, как у всякого кавалериста, были слегка кривоваты. Его лицо закрывала густая борода, голос был грубоват, говорил он слегка пришепетывая. Наездником он был непревзойденным, и дух захватывало, когда он красовался в седле, то пуская своего Мотилью в галоп, то заставляя его гарцевать и делать вольты. Он никогда ничему не учился, был прост и прям в обращении с солдатами и всегда стремился награждать отличившихся.

Всех забавляло, каким любезным и предупредительным стал вдруг Сандоваль, как старался он смягчить свой грубый голос бравого вояки, когда обращался к молоденькой и застенчивой невестке Кортеса, которая очаровательно смущалась своего заикания. Некоторые из спутников нашего капитана нарочно старались приблизиться к парочке, чтобы подслушать их разговор и со смехом пересказать его всем остальным. К счастью, Сандоваль не обращал ни малейшего внимания на грубоватые шуточки товарищей — или нарочно делал вид, что не слышит их, иначе ему пришлось бы осадить самых ретивых. Несмотря на природную доброту, Сандовалю случалось гневаться, и тогда слишком смелым шутникам приходилось несладко.

Кроме знаков взаимной симпатии, которыми постоянно обменивались Сандоваль и донья Франсиска, во время пути ничего примечательного не происходило, и на десятый день, как и обещал капитан, путники достигли Койоакана, в двух лигах к югу от Мехико, или по-индейски Теночтитлана, где их ожидал Кортес — будучи заблаговременно извещен о их прибытии, он успел подготовить путешественникам пышный прием.

Поговаривали, что Кортес не слишком-то жаждал встречи со своей женой, поскольку его сердце уже было отдано другой даме: его возлюбленной стала донья Марина Малинче, происходившая из рода касиков и находившаяся при нем в качестве личного переводчика с того момента, как испанский завоеватель появился в этих краях. Впрочем, если предстоящая встреча с законной супругой и впрямь не радовала дона Эрнана, то он, во всяком случае, ничем не обнаружил своего неудовольствия. Напротив, он приветствовал ее так радушно и почтительно, словно к нему пожаловала сама королева Испании. В честь дорогой гостьи, с которой Кортес обращался так, словно равной ей нет в целом свете, были устроены празднества с состязаниями и играми индейцев.

— Для меня величайшее счастье, сударыня, вновь видеть ваше лицо, которое бледность делает еще прекраснее, — с этими словами обратился Кортес к своей супруге и, облобызав ей руки, почтительно поддержал ее, помогая сойти с носилок.

Бледные щеки дамы вспыхнули, она, не в силах вымолвить ни слова, кротко склонила голову, смущенная почтительным приемом, который оказал ей супруг, и видом его внушительной свиты, состоявшей из испанских капитанов и главных мексиканских касиков, которые прибыли, чтобы встретить ее у ворот города.

Справа от Кортеса стоял падре Бартоломе де Ольмедо, монах ордена Пресвятой Девы Милостивой и доверенное лицо губернатора и генерал-капитана Мексики, который всегда прислушивался к его взвешенным и разумным советам. Когда донья Каталина ступила на землю, Кортес произнес так, чтобы слышал падре Бартоломе:

— Поверьте, моя дорогая супруга, что для меня есть только одна радость, которая может сравниться с удовольствием вновь видеть вас: это счастье, которое я испытываю при мысли о торжестве истинной веры в этом далеком краю, когда населяющие эту страну нечестивые дьяволопоклонники склонятся перед властью нашего Господа Иисуса Христа.

— Поистине тяжкая миссия! — вмешался падре Бартоломе. — И она потребует гораздо больше времени и усилий, чем завоевание этих пространных земель, поскольку заблуждения и греховная гордыня столь укоренились в сердцах туземцев, что с трудом достигает их свет евангельской истины, и боюсь, еще не скоро сможем мы пожать первые плоды наших апостольских трудов.

Праздничные состязания в честь приехавших длились несколько дней. Всеобщее восхищение вызвала игра в палки — одно удовольствие было наблюдать, с какой ловкостью индейцы босыми ступнями перекидывали друг другу деревяшки. Играли и в пелоту, в которой туземцы также необычайно искусны. В этой игре используется резиновый мяч. Каучук добывают из местного дерева улли, подсушивают и, не дав затвердеть, лепят из него мяч. Такой мячик прекрасно прыгает — гораздо лучше, чем те, которые делают у нас. Игра состоит в том, чтобы попасть мячом в один из тонких шестов, закрепленных на каменных кругах, типа мельничных жерновов, которые устанавливают на возвышении. Азарт, вызываемый этой игрой у туземцев, ни с чем не сравним, игроки доходят до полного самозабвения и иногда, когда кому-нибудь из них уже совсем не на что играть, заключают условие, что проигравший становится рабом победителя.

После окончания празднеств Кортес передал индейцев вместе с наделом земли в распоряжение своей супруги, чтобы у нее были собственные средства. Для доньи Каталины были приготовлены лучшие апартаменты в Койоакане, и ей предоставили право выбрать самые удобные комнаты в том дворце, сооружение которого велось в Мехико.

Воссоединение с супругом не послужило улучшению здоровья доньи Каталины, и астма, сопровождавшаяся жесточайшими приступами кашля, подолгу приковывала ее к постели. Но более всего угнетали бедняжку те любезности, которые Кортес щедро расточал окружающим дамам. Говорят, что, еще будучи совсем молодым, он из-за женщины ввязался в драку на ножах с несколькими противниками и будто бы с тех самых пор на его нижней губе остался шрам от ножевого ранения, который не бросается в глаза только благодаря густой бороде. Вообще он привык выходить сухим из воды, и ему везло не только в бою, хотя Кортес всегда первым отважно бросался в битву, но и в делах сердечных; в этом случае его удача объяснялась тем искусством красноречия, которое он приобрел, учась в Саламанке. К тому же дон Кортес был не чужд поэзии и весьма искусно слагал стихи даже в военных походах. Он был столь же учтив с дамами, сколь грозен со своими военачальниками и солдатами, если им случалось вывести его из себя. Когда у него вдруг резко обозначались вены на лбу и на шее, то это предвещало грозу — в гневе Кортес был страшен, однако никогда не позволял себе бранных слов и вообще старался сдерживать себя, чтобы не совершить какого-нибудь непоправимого безрассудства.

Но вернемся к нашему повествованию. Итак, донья Каталина чувствовала себя все хуже, и трудно сказать, убивала ли ее астма или привычка мужа флиртовать со всеми дамами подряд. По прошествии нескольких недель семейные ссоры стали все более частыми. Поводы для этих стычек со стороны выглядели мелкими и даже смехотворными, но разлад был глубже, чем могло показаться на первый взгляд, — раздражение и обида уже глубоко пустили корни в сердцах супругов.

В этой семейной войне принимал немалое участие Хуан Суарес. Он ненавидел Кортеса и постоянно подстрекал свою сестру к новым вспышкам, напоминая ей, что у Кортеса есть дети на Кубе и в Мексике, прижитые от индеанок, что муж ее волочится за каждой юбкой, а о ней, своей законной жене, помышляет не более, чем об апельсиновой корке.

С момента прибытия Хуана Суареса в эти края при нем безотлучно находился некий знатный каталонский кабальеро по имени Тристан, бывший, как говорили, одним из многих побочных детей герцога Медины Сидонии. Поскольку отец не признавал его в качестве законного сына, этот кабальеро предпочитал оставаться вообще без фамильного прозвания, ибо любое другое родовое имя, кроме того, на которое он рассчитывал по праву своего рождения, было бы непереносимым унижением его высокого достоинства. В итоге за ним закрепилось прозвище Тристан Каталонец.

По этой и по некоторым другим причинам мне лично дон Тристан показался чересчур надменным и чванливым, что плохо согласовывалось с тем высоким происхождением, которое он себе приписывал. Но его учтивые речи и галантные манеры завоевали ему расположение знатных кабальеро и дам, которые тут же одарили его своим расположением и приняли в свое общество.

Хотя дон Тристан неустанно повторял, что его ожидает скорый брак и это будет блестящая партия, поскольку его избранница принадлежит к одной из знатнейших семей Кастилии, его взгляд был постоянно прикован к донье Каталине Суарес. Это было тут же замечено большинством мужчин, в то время как дамам он сумел отвести глаза своей дерзкой самоуверенностью. Потому-то Хуан Суарес и решился предложить ему участие в сомнительной сделке, которая, конечно, не служила к чести того, кому выпала честь быть свояком великого конкистадора, покорителя Мексики.

Однажды вечером Хуан, предварительно завоевав доверие Тристана, приступил наконец к делу открыто:

— Я вижу, что вы, дон Тристан, выказываете особый интерес к моей сестре.

— Может ли быть иначе, если речь идет о такой красивой даме? — с чарующей улыбкой ответствовал тот.

— Мне, однако, видится в вашем поведении нечто большее, чем простая учтивость, — продолжал настаивать Хуан, — и это, признаюсь, для меня непонятная загадка. И не столько потому, что моя сестра — замужняя дама, сколько потому, что вы уже оповестили всех о том, что вскоре собираетесь заключить удачный брачный союз.

— Вы подозреваете, что я питаю нечистые намерения в отношении доньи Каталины? — вскричал дон Тристан, сделав гневное движение.

— Не стоит так волноваться, — поспешил успокоить его Хуан. — Я ни в чем вас не обвиняю. Я только предлагаю заключить между нами союз, и тогда мы оба сумеем извлечь выгоду из того нелегкого положения, в котором я оказался, будучи братом доньи Каталины и свояком Кортеса.

— Простите, я вас не понимаю, дон Хуан.

— Позвольте же мне все объяснить.

— Я весь внимание.

— Так слушайте: моя сестра влюблена в своего мужа…

— А может ли быть иначе? — насмешливо осведомился Тристан.

— Да, и более того: должно быть иначе, — резко отвечал Хуан, выведенный из себя издевательским тоном Тристана, — потому что Кортес изменяет ей направо и налево, не пропуская ни одной юбки. Но это, в конце концов, не важно, а важно то, что ее любовь к мужу расстраивает все мои планы. Я предложил ей установить слежку за Кортесом, уличить его в измене и приговорить к смертной казни, но она отказалась.

— В измене? В какой измене? — спросил пораженный Тристан.

— В измене королю, которого он обманывает и обсчитывает, когда посылает его величеству обязательную пятую часть от всех доходов колоний. Неужели вы сомневаетесь в том, что Кортес присваивает себе гораздо больше того, что ему положено? Неужели вы столь наивны? Он в заговоре с Куаутемоком, с которым они собираются поделить якобы потерянное золото Монтесумы.

— Но разве он не подверг пытке этого индейца, чтобы заставить его рассказать, где находится сокровище? — недоверчиво поинтересовался Тристан. — Не служит ли это убедительным доказательством того, что ни о каком заговоре между ними не может быть и речи?

— Его вынудил так поступить Хулиан де Альдерете, королевский казначей, и это позволило опровергнуть слухи о том, что Кортес состоит в тайном сговоре с мексиканским королем. Так или иначе, он сделал это с явной неохотой. Он просто-напросто разыграл перед нами спектакль! Кортес прекрасно знал, что Куаутемок очень вынослив и терпелив, а индеец молчал под пытками, потому что ему пообещали золото и полную свободу.

— Допустим, — молвил Тристан, — а чего же вы хотите от меня?

— Каталина глуха к моим просьбам — неудивительно, я ведь всего лишь ее брат. Но может статься, вы смогли бы убедить ее…

— Почему именно я?

— Всем известно, каким успехом вы пользуетесь у дам, а кроме того, мне кажется, вы питаете к моей сестре сердечную склонность. Кто же лучше вас справится с этой задачей?

— Вы отдаете себе отчет, что вы мне предлагаете?

— Вполне.

— Итак, вы хотите, чтобы я соблазнил вашу сестру и она решилась предать дона Эрнана. Два преступления в одном.

— Не спешите. Меня поддерживает дон Диего Веласкес, губернатор Кубы, а за ним стоит Хуан Родригес де Фонсека, епископ Бургоса, который, как вам известно, имеет большой вес в Торговой палате Севильи. Настоящий правитель Мексики — дон Веласкес, а вовсе не Кортес, Кортес же — просто смутьян, и все его завоевания — не более чем бандитские вылазки авантюриста и предателя. Что же касается вас и моей сестры, то все, чего вы сами сумеете добиться, то и будет ваше, и вы, без сомнения, сумеете этим воспользоваться.

— Ну разумеется! — воскликнул Тристан.

— Кроме того, если вам улыбнется фортуна там, где я не могу добиться успеха, то поверьте, что дон Веласкес не оставит вас без награды.

— По рукам, дон Хуан. Но я соглашаюсь не из соображений выгоды, и поверьте, что все эти раздоры между Кортесом и Веласкесом ничуть меня не интересуют. Я говорю вам «да» только потому, что питаю самые лучшие чувства к вашей сестре, и теперь с вашего разрешения я смогу стать ее рыцарем и преданным поклонником.

— Если ваши рыцарские чувства столь сильны, как вы говорите, то благословляю вас и желаю удачи. И не сомневайтесь, что благодаря вашей помощи в самом скором времени Кортеса повесят как разбойника и изменника — за это я готов поручиться.

Заговорщики пожали друг другу руки и разошлись, порешив, что Тристан будет сообщать дону Хуану обо всем, что ему удастся выведать и разузнать.

Глава II,

в которой рассказывается о том, как по причине прибытия супруги Кортес отдалил от себя Малинче, выдворил из Мексики Хуана Суареса и как этот последний сговорился с Тристаном о союзе, а также о ссоре Сандоваля и Тристана

Ранее я уже упомянул, что Эрнан Кортес был не слишком рад появлению доньи Каталины, хотя ничем не обнаружил своего неудовольствия. Прибытие супруги осложнило ему жизнь, поскольку на завоеванных землях еще не удалось установить прочный мир, а присутствие столь многих знатных дам требовало немало внимания и сил — и порой в ущерб делу охраны порядка и спокойствия на окрестных территориях.

В связи с приездом доньи Каталины Кортес прежде всего удалил Малинче вместе с прижитым от него сыном Мартином, названным так генералом в честь своего отца, — теперь их присутствие подле Кортеса было бы оскорбительным для его законной супруги. Касика безропотно подчинилась, поскольку смирение и покорность в высшей степени свойственны индейцам. Эти христианские добродетели проявляются в них самым естественным образом, несмотря на то что их земли до нашего появления здесь веками пребывали под властью сатаны.

Тем не менее отношения доньи Марины и Кортеса были у всех на устах; более того, рождение Мартина у многих вызвало праведное негодование, хотя сами они вели себя так же, если не хуже, и отнюдь не ограничивались одной наложницей-индеанкой, а заводили себе двух, а то и больше, словно они не христиане, а каирские мавры-многоженцы.

В числе таковых был и дон Хуан Суарес, который стремился во что бы то ни стало повредить Кортесу и постоянно настраивал против него свою сестру, говоря о нем самое дурное. Все это по большей части была клевета — например, уверения Хуана, что Кортес тайком от жены посещает свою любовницу донью Марину. Однако Каталина, измученная терзавшим ее недугом, безоговорочно верила всему, что говорил ей брат. Потому-то между супругами постоянно вспыхивали ссоры, что повергало мужа в раздражение, а жену — в уныние.

Кортес узнал от верных людей, что шурин плетет против него интриги в его собственном доме, и, встретив его однажды ранним утром, сразу перешел в атаку:

— Вы, дон Хуан, пользуетесь моим гостеприимством, едите мой хлеб, живете в моем доме и при этом порочите мою честь, как последний трус и подлец, распространяя за моей спиной грязные сплетни…

Его шурин, который уже знал, откуда ветер дует, не остался в долгу:

— Трус и подлец вовсе не тот, кто говорит правду, а тот, кто обманывает свою жену и хочет свести ее в могилу своим недостойным поведением.

— Ложь! — вскричал Кортес вне себя. — Вы — ядовитая гадина, но я вырву у вас зубы и заставлю вас умолкнуть! Я сумею защитить свою жену от этой смертоносной отравы.

— Предатель! Ваши угрозы меня не пугают, — с этими словами дон Хуан судорожно сжал эфес своей шпаги, — все это станет известно дону Диего Веласкесу, а у него длинные руки, и он только ждет, когда вы подадите ему хоть малейший повод!

Угрожающее движение дона Хуана вынудило вмешаться Сандоваля, Педро де Альварадо и других друзей Кортеса, которые сбежались, привлеченные громкими криками. Они разняли спорщиков, готовых уже дойти до рукоприкладства или обнажить шпаги.

Кортес, несколько успокоившись после бурной ссоры, отдал приказ незамедлительно выдворить дона Хуана из Новой Испании. Педро де Альварадо отвез его в Веракрус, и оттуда первым же кораблем дон Хуан был отправлен на Кубу. Причем некоторые уверяли, что свояк Кортеса упорно сопротивлялся всем попыткам посадить его на корабль и Альварадо, которого индейцы за его светлый цвет волос прозвали «Тонатиу», что на их языке означает «солнце», был вынужден изрядно поколотить упрямца, так что когда изгнанник прибыл в Сантьяго-де-Куба, пришлось вызвать к нему костоправа.

Господь наделил Хуана Суареса острым разумом — дар, который тот, к сожалению, употреблял только во зло. Вскоре Тристан получил от него тайное послание с сообщением о вынужденном поспешном отъезде и с повторным обещанием наградить своего союзника, если тот сохранит верность их договору. Каталонец не замедлил подтвердить свое согласие участвовать в интриге.

Отсутствие дона Хуана не принесло окончательного мира в семью Кортеса, поскольку донья Каталина принялась упрекать мужа за такое обращение с ее братом. Но все-таки разногласия между супругами стали понемногу сглаживаться, что благотворно повлияло на атмосферу в доме. От этой перемены выиграл еще один человек — Гонсало Сандоваль, который теперь мог чаще бывать у генерала.

Сандоваль всегда был готов появиться с докладом, потому что Кортес с неослабевающим вниманием следил за ходом военных действий и желал знать все до мелочей. Но была у частых посещений Сандоваля и еще одна цель — повидать донью Франсиску, с которой он сдружился во время достопамятного путешествия с побережья.

В доме Кортеса Сандоваль познакомился с неким Педро Руисом де Эскивелем, уроженцем Севильи, служившим у Кортеса мажордомом. Этот самый Эскивель и рассказал мне, что вскоре по прибытии в Койоакан Сандоваль овладел доньей Франсиской прямо на обеденном столе и что ее стоны слышал весь дом, за исключением ее сестры и Кортеса, которых в это время сморил полуденный сон.

Пожалуй, тут самое время сообщить, кто таков был этот Руис де Эскивель, что он совершил и как встретил свою смерть.

В самом начале 1528 года от Рождества Христова, когда Руис де Эскивель еще служил мажордомом у Кортеса, этот последний отправил его в Веракрус с заданием приобрести несколько кораблей для возвращения в Испанию. Дело в том, что Кортес получил письма от брата Гарсии де Лоайсы, императорского духовника, который тогда исполнял обязанности председателя Совета по делам Индий, замещая на этом посту епископа Бургосского. Встревоженный поступившими доносами, Лоайса требовал, чтобы Кортес лично явился для дачи объяснений в связи с событиями в Мексике. Одновременно с этим дон Эрнан узнал о кончине своего отца Мартина Кортеса.

Руис де Эскивель, в котором бесстыдство легко уживалось с обходительностью и приятными манерами, взяв с собой команду из шести индейцев и одного негра, решил сократить путешествие, переправившись на каноэ через озеро, которое находится близ Мехико. Однако во время этой переправы он исчез, а спустя четыре дня был найден его труп, весь истерзанный стервятниками. О судьбе его спутников вообще ничего выяснить не удалось. Так и осталось загадкой, что стало причиной смерти Эскивеля. Поговаривали, что был он слишком невоздержан на язык и не умел держать при себе чужие секреты, да еще к тому же делился сведениями небезвозмездно, так что наверняка кто-нибудь из пострадавших от его излишней общительности подкараулил его у переправы и свел с ним счеты.

Он-то и рассказал мне о Сандовале и донье Франсиске — спешу признаться в этом, чтобы на меня не пала тень подозрения, будто я мог оплачивать его услуги осведомителя. Я ни о чем его не спрашивал и до сих пор удивляюсь, почему он, человек, привыкший из таких дел извлекать выгоду, сам, без всякого побуждения, заговорил со мной об этом. Вероятно, причиной было небезызвестное пари о том, как скоро Сандоваль прервет свое долгое воздержание. Может быть, кто-то из поспоривших заплатил Эскивелю, чтобы он пустил такой слух, а может быть, он и сам сделал ставку. Не знаю также, было ли рассказанное им правдой или ложью, а потому почту за благо воздержаться от каких-либо суждений по этому деликатному вопросу. Скажу лишь, что я уже сполна расплатился за рассказы обо всех этих событиях, невольным свидетелем которых я оказался.

Итак, я говорил о том, что Сандоваль ежедневно сопровождал донью Франсиску к мессе, которую ранним утром служил брат Бартоломе де Ольмедо в индейском капище, или ку, как его называют индейцы. Оно было очищено от языческой скверны, его побелили, установили крест, украшенный цветами, и изображение Пресвятой Девы с Младенцем и сделали его христианским храмом. Если бы мы не знали, что движет Сандовалем, то могли бы подумать, будто наш приятель решил заработать себе пропуск в рай, с таким рвением посещая мессу. Впрочем, не стану отрицать, что он и прежде был добрым христианином и, когда творил милостыню, поистине его левая рука не ведала, что делает правая.

Нередко вместе с ними отправлялись донья Каталина, если позволяло ее самочувствие, и сам дон Эрнан. Впрочем, чета Кортесов предпочитала слушать мессу отдельно от остальных прихожан, прямо в резиденции Кортеса, по слабости здоровья сеньоры, страдавшей мучительными приступами удушья.

Однажды утром, когда обе дамы в сопровождении Сандоваля явились в храм, в конце богослужения возле них возник дон Тристан, которого донья Каталина благосклонно приветствовала. Они немного отошли в сторону, чтобы побеседовать о чем-то наедине, и вначале это не вызвало никаких подозрений у Сандоваля.

Вдруг донья Каталина страшно побледнела, так что ее сестра и Сандоваль подумали, что у нее начинается приступ, однако она продолжала говорить, сопровождая слова резкими жестами. Видя ее столь энергичной и полной сил, они несколько успокоились, но ненадолго — собеседники вдруг заговорили громче, и Сандовалю показалось, что дон Тристан и донья Каталина о чем-то яростно спорят. Однако он осмелился вмешаться, только когда увидел, что Тристан вдруг крепко схватил донью Каталину за руку. Приблизившись, Сандоваль почтительно осведомился у доньи Каталины, не требуется ли ей помощь. При этом он буквально сверлил взглядом Тристана, который тут же отвел глаза. Донья Каталина попыталась загладить неловкую сцену, выдавив из себя подобие улыбки. Она оперлась о руку Сандоваля, намереваясь отправиться домой, хотя храбрый капитан совсем было вознамерился как следует проучить Тристана за его дерзость. По дороге домой донья Каталина обратилась к Сандовалю:

— Прошу вас, не говорите ни слова моему мужу об этом происшествии — я совсем не хочу, чтобы он тревожился из-за таких пустяков.

— Напрасно вы считаете это пустяком, донья Каталина. Тристан вел себя грубо, он оскорбил вас и должен быть наказан…

— Дон Гонсало, не перечьте моей сестре, — вмешалась в разговор донья Франсиска. — Если она просит вас поступить так, то, поверьте, у нее есть на то свои основания.

Все это, безусловно, было бы дополнительной заботой для дона Эрнана, и это в такое время, когда он должен употреблять все свои силы на управление новыми землями.

Слова доньи Франсиски, сумевшей произнести свою речь без обычного заикания, несколько смягчили Сандоваля, который горел желанием поквитаться с наглецом.

— Видит Бог, я не могу сопротивляться желаниям двух столь прекрасных дам, — ответствовал учтиво Сандоваль, обращаясь к обеим сеньорам, но при этом пожирая взглядом донью Франсиску.

Желая услужить своей даме сердца, Сандоваль пообещал сохранить все в тайне, однако выдвинул одно условие:

— Я не буду сообщать о случившемся дону Эрнану, если вы, донья Каталина, объясните мне, в чем дело, и тем успокоите мою совесть. Похоже, этот Тристан такой человек, которого вам нужно опасаться.

— Конечно же, я все вам объясню, поскольку вы, без сомнения, этого заслуживаете. И я сделаю это вовсе не потому, что взамен вы пообещали мне молчать о происшествии, а из признательности за ваше своевременное вмешательство, которое охладило пыл Тристана. Все дело в том, что этот кабальеро начал преследовать меня своими домогательствами еще на Кубе. Он не давал мне покоя во время нашего путешествия сюда и, как видите, продолжает свои попытки, и его не останавливает даже присутствие моего мужа.

— Ах, негодяй! Надо было вздуть его как следует — видит Бог, он это заслужил! — вскричал в негодовании Сандоваль.

— Не беспокойтесь, дон Гонсало, этому человеку не на что рассчитывать. Мое сердце навеки принадлежит дону Эрнану. Сегодня он вел себя как безумец, потому что я повторила ему то, что говорила еще на Кубе, — чтобы он забыл меня и раз и навсегда оставил в покое. И я сказала ему это со всей суровостью, на которую я только способна.

— Если только он отважится на это еще раз, уж я сумею дать ему укорот.

— Успокойтесь, дорогой друг, я уверена, что больше он не станет мне докучать. После вашего своевременного вмешательства, я думаю, он утратил всякий интерес к моей особе, — с улыбкой сказала донья Каталина.

— И кроме того, — вмешалась донья Франсиска, — дон Тристан собирается заключить выгодный брак, который откроет ему двери в лучшие дома Испании. И ему совсем ни к чему портить себе репутацию, ввязываясь во всякие сомнительные истории.

— Тем больше преступление, которое замышлял этот злодей, — заметил Сандоваль, — ведь, докучая донье Каталине, замужней даме, он ищет вовсе не священных брачных уз, но желает постыдных услад и греховного развлечения.

— Не горячитесь, милый друг, я думаю, это дело можно считать исчерпанным, — решительно подытожила разговор супруга Кортеса.

Сандоваль принял объяснение доньи Каталины и, как настоящий кабальеро, сдержал обещание, ничего не сказав о случившемся Кортесу. Однако вполне вероятно, что он предпочел бы нарушить данное слово и поставить под удар свою репутацию настоящего рыцаря, если бы мог знать наперед, что его «вероломство» предотвратит много бед и несчастий. Нелегко провидеть грядущее, однако не вовсе невозможно. Надо сказать, в этих землях встречаются колдуны, которые с помощью бесовских чар предсказывают будущее, и их предсказания порой сбываются. Так или иначе, в свете последовавших событий трудно сказать, чем на самом деле было неукоснительное исполнение Сандовалем своего обещания — проявлением благородства или же безрассудства.

Глава III,

в которой рассказывается о том, как некие заговорщики, будучи разоблачены индейцем, бросились за ним вдогонку, и о том, что они над ним учинили, когда смогли догнать

Завоевание огромной империи Монтесумы принесло богатство испанцам, которые делили индейцев и золото. Тем, кто уже был богат, досталось много, а те, которые приехали в эти земли бедными, и получили лишь малость, ибо таков закон жизни: имущему дастся, а у неимущего отнимется и то, что имеет. Кортес как губернатор отдал приказание восстановить в Мехико дома, разрушенные войной, наладил обработку земель и затребовал скот с Кубы и острова Эспаньола, чтобы обустроить крестьянские поселения, поскольку завоеванные земли очень плодородны и в некоторых областях собирают даже по два урожая в год.

Но некоторым людям для счастья недостаточно богатства и изобилия, вечно они отыскивают причины для недовольства и считают чужие деньги. Собственное достояние не приносит им радости, вечно они возмущаются и ропщут и в конце концов затевают бунт или мятеж, если только само время не расстроит их планы.

Такие вот недовольные однажды ночью — было это, если мне не изменяет память, в сентябре месяце в 1522 году от Рождества Христова — затевали некий заговор, собравшись в домике возле озера, одном из тех, что были разрушены во время войны, чтобы индейцы не использовали их в качестве береговых укреплений. В этой безлюдной местности под покровом темноты они, казалось, могли быть уверены в том, что их никто не увидит и не услышит, однако индеец, который рыбачил на берегу, услышал их голоса. Окитенкатль — так звали индейца, — подобравшись поближе, встревожился, когда услышал, о чем говорили между собой испанцы. Окитенкатль неплохо понимал кастильское наречие, поскольку был сыном одного из касиков, приближенных Куатемока, и ему нередко доводилось общаться с испанцами.

Не знаю, что ему удалось увидеть и услышать, но это внушило ему такой страх, что он бросился к своему каноэ и поспешно отчалил от берега, не позаботившись даже о том, что плеск весел будет услышан и, без сомнения, встревожит испанцев. Заговорщики, не зная, что именно из их беседы подслушал индеец, поспешили за ним в обход озера, приняв все меры предосторожности, чтобы он их не увидел.

Окитенкатль быстро добрался до своего дома, который находился неподалеку. Однако испанцы, которые выследили его, порешили расправиться с этим нежелательным свидетелем, чтобы он никому не разболтал об их планах. Закутавшись в плащи, так чтобы не было видно лиц, они ворвались в дом, где увидели Окитенкатля, который, по обычаю индейцев, сидел на полу возле своего старого отца, касика Куаутекле. Старец, удивленный и напуганный этим внезапным вторжением, воскликнул:

— Почему вы врываетесь в дом, где живут мирные люди?

Он попытался встать на ноги, но один из христиан, недостойный этого имени, нанес ему страшный удар ножом.

— Вот так Господь наказывает индейцев, которые суют нос не в свое дело! — вскричал сразивший старика.

Затем заговорщики бросились на Окитенкатля, но проворный молодой индеец попытался спастись. Он устремился в спальню, к окну, однако ускользнуть ему не удалось. Испанцы накинулись на него, как стая волков на загнанного оленя. Несчастного вмиг искололи шпагами, так что спальня была вся залита кровью и стала похожа на идольское капище ку, где только что закончились нечестивые жертвоприношения дьяволопоклонников.

Расправившись со свидетелем, убийцы перевернули в доме все вверх дном и, стараясь создать впечатление, будто в жилище побывали грабители, забрали ценные вещи, которых, впрочем, было немного, потому что народ касика Куаутекле был беден и немногочислен. Затем испанцы скрылись, чтобы не быть застигнутыми на месте преступления.

Прочь ушли они вовремя — вскоре в доме появился другой сын Куаутекле, Сикотепек, старший брат Окитенкатля. Он ненавидел христиан и, когда свергнутый Куаутемок был посажен в тюрьму, ушел с отрядом повстанцев в горы, откуда совершал вылазки против Кортеса. В жилище глазам индейца предстала жуткая картина: тела его родных были страшно изувечены, их внутренности разбросаны по полу — свидетельство тех страданий, которые претерпели несчастные. Индеец громко зарыдал, он рвал на себе волосы и до крови раздирал ногтями грудь, но в этот момент услышал слабый голос своего отца. Испанцы, посчитавшие, что пары ударов ножом для старика будет достаточно, не позаботились удостовериться в том, что Куаутекле и в самом деле мертв. Старый касик еще дышал, хотя страшная рана в груди и буквально распоротый сверху донизу живот не оставляли надежд на то, что он выживет.

Прежде, чем предать свою душу — не знаю, в чьи руки, так как старый индеец не был крещен, — касик успел сообщить своему сыну кое-какие обстоятельства страшного происшествия, причем говорил он не столько о самом нападении, сколько о том, что ему рассказал Окитенкатль, прежде чем встретить свой страшный конец. Однако, с позволения моих досточтимых читателей, я расскажу об этом в свой черед, так как умение рассказчика в том и заключается, чтобы не раскрывать всех секретов раньше положенного времени.

Глава IV,

в которой рассказывается о том, как Сикотепек и его сподвижники поклялись отомстить за убитых, а также о том, как они повстречали подвыпивших испанцев и что из того вышло

Сикотепек собрал нескольких своих соратников из племени Орла. В этих местах индейцы делились на два племени — Орла и Тигра, как, например, в Испании издавна существуют орден Калатравы и орден Сантьяго. Люди, принадлежащие к тому или иному племени, в соответствии с его названием либо наряжаются в тигриные шкуры, либо украшают себя орлиными перьями. Сикотепек с товарищами сжег родительский дом и похоронил отца и брата, как этого требовали местные обычаи и обряды. В погребальную жертву богам Тецкатепуке и Уйчилобосу были принесены птицы (человеческие жертвоприношения были строжайше запрещены Кортесом); все, особенно скорбящий родственник убитых, нарядились в лучшие одежды: на голове разноцветные перья кетцаля и орла, в волосы вплетены золотые нити, на плечи наброшена накидка из хлопка, на бедрах — пояс, который индейцы называют мастатль, уши, ноздри и запястья украшены драгоценными камнями, оправленными в золото и серебро, на ногах — кожаные сандалии.

Мертвых похоронили, по традиции, в сидячих позах, поскольку смерть стала для них отдыхом и упокоением от трудов. В могилу положили их оружие, драгоценные камни и другие украшения, а также припасы для долгого путешествия, в которое, по поверьям индейцев, отправляются души умерших, чтобы в конце пути повстречаться с теми демонами и духами, которым они поклонялись при жизни. Однако такое пышное погребение устраивают лишь богатым, например касикам, в то время как все прочие просто-напросто сжигают тела своих умерших на погребальном костре, а пепел раздают родственникам, которые хранят его в память о покойном.

Во время погребального обряда Сикотепек торжественно поклялся отомстить за смерть своего отца и брата:

— Да призовут боги кару на мою голову, да не будет мне счастья и покоя, если я позабуду об этом злодеянии и оставлю смерть моих родных без отмщения! Клянусь, что я найду убийц и заставлю их заплатить кровью, а если не найду, то за совершенное ими поплатятся другие христиане — клянусь воздать им сторицей за каждого погибшего моего родственника!

Сказав это, он намазал лицо и руки кровью жертвенных животных и нанес себе несколько царапин колючками агавы, поскольку именно такой церемонией индейцы скрепляют свой договор с демонами, которых они почитают в качестве богов. Затем собравшиеся отведали какауатль — этот напиток индейцы считают священным и пьют только во время больших торжеств или всеобщего траура. Признаюсь, я однажды его попробовал, но вкус мне совсем не понравился. Впрочем, нескольких глотков этого питья достаточно, чтобы тут же прошла самая сильная усталость.

Как я уже сказал, Сикотепек провозгласил себя врагом христиан — из-за них он потерял родной город и свою асьенду 4, а теперь и своих близких. Покончив со всеми этими богопротивными магическими ритуалами, Сикотепек вместе с воинами укрылся в ближайшем лесу, чтобы там вынашивать планы своего мщения.

Несколько недель он не подавал признаков жизни — впрочем, никто его и не разыскивал, поскольку Сикотепек был строптивым нечестивцем, упорно не желавшим ни договариваться с испанцами, ни вести с ними дела, в отличие от других индейцев, которые после войны начали жизнь тихую и благоразумную, так что многие даже крестились и приняли христианские имена.

Однажды ночью Сикотепек и его отряд появились в поселке Сочимилько, что находится в трех лигах к югу от Мехико и в двух — от Койоакана. Индейцы окружили таверну, в которой было полно испанцев, причем многие их них были уже так пьяны, что едва держались на ногах. Играли в карты и в кости — любимое развлечение солдат на отдыхе, и игра сопровождалась проклятьями и богохульствами. Индейцы, не желая быть замеченными, притаились у дверей и внимательно следили за входящими и выходящими. Вместе с другими солдатами за столом сидели трое испанцев из отряда Гонсало де Сандоваля. Эти трое носили одно имя — Кастильо, хотя родственные узы их не связывали. Первый из них — Хуан дель Кастильо — заслужил прозвище Красавчик за приятную внешность и молодцеватый вид; другого, Фулано дель Кастильо, прозвали Говорун — он отличался сообразительностью и за словом в карман не лез, а третьего, Гонсало де Кастильо, напротив, Молчун — этот с трудом подбирал слова и всегда долго думал, прежде чем открыть рот и сморозить очередную глупость, которая неизменно вызывала дружный хохот окружающих. Был у них и еще один однофамилец — Берналь Диас дель Кастильо, родом из Медины-дель-Кампо, но он держался особняком.

Эту троицу связывала крепкая дружба, и частенько можно было встретить всех троих Кастильо разом. Тем вечером они, изрядно подвыпившие, шумно вывалились из таверны, оглашая окрестности громкими криками и нестройным пением. За ними незаметно последовали индейцы,

выжидая, пока гуляки отойдут на приличное расстояние, где на них можно будет напасть, не опасаясь вмешательства других испанцев.

— Ну, теперь самое время отыскать какую-нибудь индеаночку и задать ей как следует жару — а то ночь-то какая холодная! Уж мы бы ее пощекотали острым испанским копьецом — наши копья всегда отменно наточены и готовы к бою, так, ребята? — загоготал Красавчик Кастильо, дергая свой гульфик. Приятели громким смехом выразили свое одобрение этому бравому вояке, для которого после гулянки улица была уже слишком тесна — он шел, все время натыкаясь на стены.

Отчаянная троица вломилась в первую же попавшуюся на их пути дверь и через небольшое патио устремилась в дом, намереваясь утолить свою разнузданную похоть. В доме находились две женщины и индейский мальчик-подросток.

— Убирайся отсюда, паршивый бесенок! — заорали испанцы и, тут же перейдя от слов к делу, наградили мальчонку тумаками и выкинули из дома.

Пока незваные гости разбирались с мальчиком, одна из женщин успела выпрыгнуть из окна, однако другая, помоложе, оказалась в руках насильников. Ей, несомненно, пришлось бы распроститься с девичьей честью, если бы в этот момент не подоспел Сикотепек со своими воинами.

Появление индейцев обескуражило испанцев, которые уже изготовились насладиться лакомым кусочком, попавшим к ним в руки. Забыв о забавах, они бросили невинную жертву и оказались лицом к лицу с воинами из племени Орла.

— Смерть христианам! — вскричали индейцы, бросившись на трех Кастильо.

Несмотря на выпитое вино, Гонсало дель Кастильо не утратил прыти, хотя обычно предпочитал пускать в ход свой острый язык, а не оружие. Под плащом у него было заряженное ружье, которое, входя в дом, он держал наготове на случай сопротивления, и ему удалось пару раз выстрелить до того, как нападавшие бросились на него и повалили на пол. Завязалась ожесточенная борьба между тремя испанцами и дюжиной индейцев, вооруженных простыми уичтле — деревянными мотыгами, которыми они обычно обрабатывают землю. Ничего другого у них не было, поскольку Кортес строжайше запретил индейцам ношение оружия и повелел отобрать у них все, что могло считаться таковым.

На шум выстрелов сбежались другие испанцы. Некоторые из них были так же пьяны, как и Кастильо, и когда они добрались до злополучного жилища, нашли там только пятна крови на полу и перепуганного мальчика-индейца, который на все расспросы лишь пожимал плечами и почему-то все время указывал на окошко.

Глава V,

в которой рассказывается о том, как испанцы обнаружили головы трех Кастильо, убитых людьми Сикотепека, и о том, как разгневался Кортес, узнав о случившемся, и о расследовании, которое он учинил по этому делу, а также о той хитрости, к которой пришлось прибегнуть Антонио де Киньонесу, чтобы поймать виновных

Уже четыре дня прошло, как исчезли трое Кастильо, а об их судьбе все еще ничего не было известно, хотя все приближенные Кортеса и немалое число дружественных нам индейцев-тлаксальтеков прочесывали местность в поисках пропавших. Однако в таких случаях удача приходит неожиданно, поскольку, как известно, человек предполагает, а Бог располагает. Так и произошло: однажды отряд Сандоваля отправился на разведку в те места, где предполагалось вести разработку золотых и железных рудников — в железе основатели новой заморской империи нуждались ничуть не меньше, чем в золоте. По дороге на расстоянии одной лиги от Сочимилько мы — я говорю «мы», поскольку я тоже отправился с Сандовалем, — обнаружили сложенное из больших камней ку, о существовании которого никто не подозревал, поскольку оно находилось в лесу и было надежно укрыто от посторонних взглядов густой растительностью.

В воздухе стояло такое зловоние, что лошади забеспокоились, и мы почли за благо спешиться, опасаясь, как бы они не понесли. Приблизившись к дверям капища, мы обнаружили зрелище, которое, надеюсь, Господь не сподобит меня лицезреть еще раз — хотя, казалось бы, меня трудно удивить, ведь за время войны с этими идолопоконниками мне довелось повидать такие ужасы, при одном воспоминании о которых волосы встают дыбом.

Три головы, как вскоре выяснилось, принадлежавшие троим Кастильо, были насажены на шесты, подобно тому как индейцы обычно поступают с черепами принесенных в жертву божествам. Останки распространяли невыносимое зловоние — в них кишел рой мух и прочих насекомых, слетевшийся на страшную трапезу, приготовленную для них мешиками.

С большой осторожностью, опасаясь засады, мы ступили внутрь и нашли там то, что и опасались увидеть, — содранную кожу наших товарищей, которых так искусно освежевали дикари, что даже черты лица с усами и бородами сохранились отлично — благодаря этому мы и узнали несчастных. Наверное, то, что я скажу, покажется немыслимым, но жрецы мешиков умеют сдирать кожу с людей необычайно ловко, ни в малейшей степени не повреждая ее. До того, как этих мест достигла Евангельская Весть, туземные жрецы специально овладевали этим искусством снимать кожу с жертв и расчленять их тела, и многие из них до сих пор продолжают этим заниматься, настолько они закоснели во зле. Иногда они даже натягивают на себя содранную кожу, словно одежду. Но предварительно, положив жертву на алтарь, они рассекают ей грудь острым камнем, вырывают сердце и заливают алтарь идола кровью. Кровь никогда не смывают, чем и объясняется ужасающая вонь, по которой можно издалека угадать местоположение ку. Обряд завершается поеданием трупа, причем куски распределяются между участниками ритуала в зависимости от их знатности. Если присутствует король, которого они величают тлатоани, то он берет себе лучшие куски, затем выделяется часть тому воину, который добыл жертву — ведь в большинстве случаев ею становятся пленники, захваченные на войне. Все прочие, не гнушаясь, поедают оставшееся, прямо здесь же бросая объедки и кости.

Представшая перед нами картина пробудила во мне воспоминания об осаде Мехико. Тогда мы каждый день выходили прочесывать окрестные дороги, добираясь даже до рыночной площади, называемой тиангиз, и во время этих рейдов убивали множество индейцев, однако перед наступлением темноты вынуждены были покидать опасные места. Мы отступали к лагерю, двигаясь по тем же дорогам, и это отступление было самой рискованной частью операции — мешики подкарауливали нас, и каждый день мы теряли по несколько человек, которых им удавалось захватить в плен. Когда наступала ночь, начинались кровавые жертвоприношения, и сердца у нас разрывались от криков наших товарищей, которых тащили к алтарю, сооруженному на теокальи — огромной пирамиде, на вершине которой находилось ку, — к нему вела лестница в несколько сотен ступеней. Порой из нашего лагеря мы не только слышали вопли пленников, но и видели их самих, освещенных пламенем костров, которые разжигали жрецы, чтобы жарить на них куски жертвенного мяса.

Первым испанцем, которого постигла такая участь, стал бискаец Андрес Агиррего мескорта, одаренный юноша, — эту утрату мы тяжело переживали. Его фамильное прозвание давало друзьям повод для нескончаемых шуток. Они уверяли, что не стоило пересекать океан в поисках непроизносимых имен, которыми отличаются мешики. Он отвечал им в том же духе:

— Вот что я вам скажу, досточтимые сеньоры: в отличие от вас, я и впрямь горжусь своим происхождением, поскольку моя фамилия состоит из фамилий отца, матери и деда (славные семьи Агирре, Гомес и Корта), и, честное слово, будь мой язык попроворнее, я бы приплел к ней еще и прапрадедов.

У подножия теокальи глазам открывалось жуткое зрелище — тысячи черепов, расставленных в строгом порядке, так что издали все это могло показаться стеной дома, который прилепился к основанию пирамиды. Некоторые испанцы умудрились даже подсчитать количество этих черепов и уверяли, что их ровно сто тридцать шесть тысяч. Их насаживали на шесты, протыкая виски, так что черепа, казалось, смотрели на вас своими пустыми глазницами. Сейчас вместо мерзких идолов, которым прежде поклонялись туземцы, в этом ку находится образ Пресвятой Девы с Младенцем и искусно сделанный деревянный крест.

У самой двери обнаруженного нами ку стоял Эредиа по кличке Старикан, хромой, скрюченный и такой уродливый, что Кортес подумывал выдать его за идола, которому могли бы поклоняться индейцы. Этот самый Эредиа отпустил шутку, которая многим показалась весьма неуместной:

— Жаль Красавчика! Не слишком-то изящный у тебя вид, да и мордашка стала поплоше — не то что в былые времена!

Гонсало де Сандоваль сурово осадил шутника, который позволил себе это неподобающее христианину высказывание об усопшем, хотя, по правде говоря, при жизни наш покойник и впрямь чересчур много вертелся у зеркала, словно был не мужчиной, а кокетливой девицей.

Внутри капища мы не обнаружили ни ружей, ни шпаг, ни одежды, которые наверняка забрали индейцы, — там были только останки жертв и два чудовищных каменных изваяния Уйчилобоса и Тецкатепуки, богов или демонов, которым поклоняются мексиканцы.

Капитан отдал приказ похоронить наших товарищей по-христиански, опрокинуть идолов, вычистить и побелить капище, чтобы превратить его в капеллу Пресвятой Девы — именно так велел делать в подобных случаях Кортес.

Я как раз занимался погребением голов несчастных испанцев, когда вдруг услышал в лесу какие-то звуки и заметил, что у ближайших деревьев что-то зашевелилось. Я выхватил шпагу и стремглав кинулся на шум — так быстро, что столкнулся лицом к лицу со жрецом, который следил за нами из укрытия. Наверняка именно он совершал ужасное жертвоприношение. Я опрокинул его на землю и ухватил за горло. Он затих, не пытаясь сопротивляться, — видимо, боялся, что я проткну его шпагой.

— Эй, сюда, ребята! — кликнул я своих солдат, которые быстро подоспели на помощь и помогли мне крепко связать пленника веревками по рукам и ногам. Сандоваль спросил жреца, виновен ли он в убийстве троих Кастильо, однако тот ничего не отвечал и, похоже, не понимал по-испански.

Пожалуй, стоит рассказать подробнее о том, что из себя представляли эти туземные жрецы — злокозненные нечестивцы, повинные в стольких ужасающих преступлениях. Они никогда не стригут и не моют волос и к тому же, постоянно мажут голову жертвенной кровью, отчего их шевелюра превращается в отвратительный вонючий колтун. Ногти у них невероятно длинны и чудовищно грязны, поскольку они никогда их не стригут. Их одеяние — длинная полосатая туника до пят — немного напоминает наше монашеское облачение, хотя, конечно, в остальном они не имеют ничего общего с нашими святыми братьями. Впрочем, есть еще одно сходство: им, как и христианским инокам, запрещено вступать в связь с женщинами. Это считается ужасным грехом и карается смертью. От мексиканских жрецов исходит такой же смрад, как и от самих ку, в которых они совершают свои мерзостные обряды. Они упорствуют в своих гибельных заблуждениях отчаяннее остальных туземцев, наотрез отказываются принимать крещение, да еще и запугивают индейцев, угрожая им гневом богов и страшными карами,

которые якобы их постигнут, если они отрекутся от идолов и станут христианами.

Когда дон Эрнан Кортес узнал о том, что пропавшие христиане были зверским образом умерщвлены и принесены в жертву языческим идолам, его ярости не было границ. Он решил самолично допросить пойманного жреца и даже пригласил для перевода донью Марину. Это вызвало негодование доньи Каталины, поскольку муж дал ей слово, что он больше не будет видеться с касикой. Впрочем, речь сейчас не об этом, и, чтобы не отвлекаться от рассказа, ограничусь лишь замечанием, что Кортеса действительно не в чем было упрекнуть, поскольку он обещал своей жене отказаться не от толмаческих, а от совсем других услуг доньи Марины.

Когда Кортес увидел жреца, его чуть не стошнило, и он приказал вначале хорошенько помыть и постричь пленника, потому что от одного его вида стало бы дурно не только христианину, но даже и мавру, и любому другому иноверцу. Забавно было смотреть, как этот мексиканский жрец, который даже не пытался бежать и был тише воды и ниже травы, когда мы брали его в плен, плевался, бранился и сучил ногами, как только его затолкали в яму с водой и начали скрести ему голову. Ясно, что нечесаные патлы и короста, которая покрывала его тело, были ему дороже жизни и свободы — столь велика порочность их мерзостного идолопоклонства.

Поскольку жрец упорно молчал и от него не могли добиться ни слова ни о том, чем он занимался вблизи капища, ни о тех, кто был повинен в убийстве испанцев, Кортес отдал приказ подвергнуть его пытке, хотя в принципе был противником таких методов и применял их только в самых крайних случаях, когда дело шло об особо тяжких преступлениях. Ноги упрямца опустили в кипящее масло — той же пытке был подвергнут и Куаутемок, когда у него хотели узнать, где находится пропавшее золото. Однако пленник продолжал запираться, хотя Малинче вкрадчиво уговаривала его подчиниться и сулила ему щедрые награды, если он будет честно отвечать на вопросы Кортеса.

— Подумай, — увещевала жреца Малинче, — ты поступишь умно, если ответишь на расспросы моего господина. Тебя отпустят на свободу живым и невредимым, ты сможешь и дальше без помехи совершать свои обряды. Дон Эрнан преследует не тебя, но тех, кто совершил преступление, передав тебе испанцев для жертвоприношения.

Но жрец ничего не отвечал на уговоры Малинче, на которую он смотрел с глубоким презрением, а под конец даже плюнул ей в лицо. Увидев это, Кортес удалил Малинче, чтобы жрец не подверг ее новым оскорблениям, и приказал продолжать пытку до тех пор, пока злодей не образумится. Через два дня пленник скончался от мучений, так и не издав ни звука, что дало даже повод некоторым из нас подумать, а не был ли этот нечестивец глухонемым. Собаке собачья смерть — что бы ни говорила донья Марина, этот негодяй за свои гнусные преступления несомненно заслуживал виселицы и вечных мук в геенне огненной.

Единственным, кого эта смерть могла огорчить, был Кортес, поскольку ему так и не удалось ничего выведать от жреца. Дон Эрнан поручил капитану своей гвардии Антонио Киньонесу расследовать это дело и отыскать виновных.

Киньонес был уроженцем Саморы и настоящим храбрецом — Кортес отличал его за мужество и отвагу и удостоил звания капитана. Он был высокого роста, всегда немного хмурый, с густой черной бородой. Когда он приехал сюда с Кубы, ему было около тридцати лет. Говорил он с расстановкой, взвешивая каждое слово, и все, за что ни брался, доводил до конца, так что Кортес счел его самым подходящим человеком для этого дела.

Итак, Киньонес отправился по направлению к Сочимилько — туда, где терялись следы несчастных Кастильо,

прежде чем их расчлененные тела были обнаружены в капище. Он допросил множество испанцев и индейцев, которые слышали выстрелы в патио индейского домика. Киньонес побывал на месте, но никого там не обнаружил. Не только хозяева, но и соседи, очевидно опасаясь последствий этого происшествия, покинули свои жилища и где-то скрывались — не то в горах, не то у родственников (где именно, мне неизвестно, да это к делу и не относится).

Раз поздно вечером Киньонес вместе с патрульным отрядом явился в известную таверну и начал расспрашивать об убитых. Хозяин заведения, некто Кирога, веселый коротышка (не помню, откуда он был родом), старался припомнить все, что знал, о событиях той ночи.

— Трое Кастильо играли в карты и выпили вина больше, чем полагается добрым христианам, — рассказывал хозяин. — Потом они отправились восвояси, и вскоре после их ухода раздались выстрелы. Больше я ничего не знаю об их участи, кроме того, что ваша милость сообщила мне об их ужасной кончине.

— Судя по вашему рассказу, они вели себя так, как свойственно солдатам, — заметил Киньонес.

— Не совсем так, капитан, не совсем так, — поправил его Кирога, поглаживая бороду. — Тем вечером все трое Кастильо швыряли деньги направо и налево, но в особенности отличался Красавчик, что показалось нам странным, потому что мотом его уж никак нельзя было назвать. Скорее наоборот, мы всегда считали его изрядным скупердяем. Думаю, нашлись такие, кто поинтересовался у него, не получил ли он часом наследства или не набрел ли на золотые россыпи.

Показания трактирщика не слишком прояснили дело, однако другой христианин, который был в таверне и слышал весь разговор, подошел к Киньонесу и сказал, что он готов сообщить кое-какие сведения, которые могут представлять интерес. Он объяснил, что тогда эти мелочи не казались ему чем-то из ряда вон выходящим, но теперь ясно, что все это могло иметь отношение к страшным событиям той ночи. Этот человек был не кто иной, как Хуан де Саламанка, великолепный наездник и отчаянный смельчак, прославившийся тем, что метким броском копья убил военачальника мешиков в битве при Отумбе. Это было, когда мы в первый раз заняли Мехико, а затем вынуждены были в беспорядке отступать от столицы. Подвиг Хуана, остановивший наступление мешиков, стал тогда просто спасением, потому что на каждого из нас приходилось по тысяче индейских воинов и все испанские солдаты были сплошь покрыты ранами после кровавой сечи, которая вспыхнула на мосту во время нашего бегства из города.

— Той ночью, когда я вышел по нужде во двор, — начал рассказывать Киньонесу Хуан де Саламанка, — какой-то индеец спросил меня о Хуане Кастильо по прозвищу Красавчик, которому он якобы принес записку от его соотечественника-испанца из Мехико. Я, стоя в дверях таверны, показал на него индейцу, но тот, не передав никакого послания, развернулся и пошел восвояси. Это показалось мне весьма странным.

— Что это был за индеец? — поинтересовался Киньонес.

— Некто Гаспар — такое христианское имя он принял при крещении. Он из энкомьенды капитана Луиса Мартина, моего доброго приятеля. Я не раз видел Гаспара у него в доме.

Киньонес с отрядом отправился на поиски Гаспара. Его дом был недалеко, и, добравшись до него, патрульные начали громко стучать в ворота и кричать, чтобы их впустили. Изнутри не хотели открывать и проклинали испанцев, которые ломятся в дом, хотя час уже поздний и все спят. Но капитан потребовал именем короля и закона открыть дверь, да еще и упомянул Кортеса, так что обитателям пришлось подчиниться. В патио испанцев встретила индеанка, которая старалась всячески помешать им пройти дальше, клятвенно уверяя, что в доме,кроме нее, никого нет, хотя минутой раньше она же кричала, что все легли спать.

Оттолкнув женщину, Киньонес вошел в спальню, освещенную несколькими свечами, и увидел там лежащего в постели Гаспара. При нем были две индеанки помоложе, а у изголовья находилось домашнее святилище с фигурками идолов. Киньонес несказанно удивился, обнаружив такие изваяния в доме крещеного христианина: глиняные божки были расставлены по особым нишам и убраны драгоценными камнями и прочими украшениями, каждое из которых имеет определенный смысл и служит для того, чтобы испрашивать у идолов различных милостей и даров. В доме не было ни одного креста, ни одного изображения Богоматери с божественным Младенцем, из чего капитан заключил, что индеец принял крещение только для вида — преступление во сто раз худшее, чем открыто упорствовать в своем заблуждении, ибо лучше вовсе не знать имени Господа, чем произносить его всуе.

Немолодая индеанка, которая была, видимо, старшей из жен Гаспара, забежала вперед и, бросившись между Киньонесом и ложем, на котором лежал ее муж, стала умолять пощадить бедного больного. Сняв с лежащего индейца хлопковое одеяло, Киньонес увидел, что он был ранен в бедро, причем рана загноилась и выглядела весьма скверно. Внимательно осмотрев ее, он сделал вывод, что это пулевое ранение, и, значит, Гаспара ранили испанцы, поскольку в этих краях ружья были только у них. Итак, Киньонес предъявил Гаспару обвинение в том, что он напал на христиан, но тот ничего не ответил, потому что был слишком слаб: постоянные кровотечения, которые случались по нескольку раз в день, лишили его последних сил.

— Ну вот, друзья, перед нами, несомненно, один из тех, кто был ранен в ночь исчезновения Кастильо, — с удовлетворением подытожил Киньонес, а затем обратился к индейцу: — Я вижу, Гаспар, что ты вероломный обманщик, который дважды предал своих друзей-христиан: во-первых, ты по ночам коварно расставлял против них сети, а во-вторых, втайне ты продолжал поклоняться дьяволу, несмотря на то что был окрещен и принят в лоно Святой матери-церкви. За эти преступления ты заслуживаешь виселицы.

Индеец жестом дал понять, что не понимает слов Киньонеса, и бросил взгляд на индеанку, как бы прося ее о помощи, но эта его хитрость была шита белыми нитками, потому что капитан уже знал, что нечестивец расспрашивал Хуана де Саламанку о Красавчике на чистейшем кастильском наречии.

— Оставь свои увертки, Гаспар, — сурово сказал Киньонес, доставая из ножен свою шпагу. — Я знаю, что ты прекрасно понимаешь каждое мое слово.

— Да, это так, — отвечал индеец, увидев, что отпираться дальше бесполезно, — но я вас ничуть не боюсь, потому что я уже на краю смерти — моя рана, которая не перестает кровоточить, причиняет мне такие страдания, что я буду только благодарен вам, если вы меня повесите и тем избавите от мук.

Тогда Киньонес наклонился к индейцу, внимательно осмотрел его бедро, прикоснулся к горячему лбу и заключил:

— От такой болезни, как твоя, не умирают. Надо только извлечь пулю и как следует обработать и зашить рану.

— Неужели это правда? — Глаза индейца заблестели надеждой, когда он услышал, что, быть может, удастся оттянуть тот момент, когда его душе предстоит отправиться в долгое путешествие для встречи с теми омерзительными идолами, которым он поклоняется и которые, как я уже неоднократно говорил, по сути своей не кто иные, как демоны и бесы.

— Уж не думаешь ли ты, что я ошибаюсь? — ответил Киньонес, как всегда неспешно и с расстановкой произнося слова. — Не думаешь ли ты, что христиане плохо знают, как действует их оружие? Уверяю тебя, твою рану можно вылечить. Впрочем, я сейчас прибегну к помощи волшебного устройства, которое я захватил с собой, и ты увидишь, что мои слова подтвердятся.

Тут Киньонес порылся в своей котомке, которую он всегда носил на плече, и бережно достал астролябию. Сделав вид, что смотрит на нее со страхом и трепетом, он торжественно изрек:

— Да, и в самом деле твоя болезнь подлежит исцелению.

Старшая индеанка с любопытством высунулась из-за угла, чтобы рассмотреть волшебный прибор, но, едва завидев астролябию, отпрянула и бросилась к другим женщинам.

— Что это? — спросил Гаспар.

— Это магическое устройство указывает мне, во славу Господа нашего Иисуса Христа, где отыскать целебное средство. В твоем случае оно сообщает, что неподалеку находится дом врача, который тебя вылечит. Смотри сам.

Киньонес установил иглу в такое положение, чтобы ее мог видеть Гаспар, который, приподняв голову, старался получше разглядеть диковинку. Киньонес поворачивал астролябию то вправо, то влево, но игла, к великому изумлению всех присутствовавших индейцев, неизменно указывала на север.

— Видишь, мой волшебный инструмент все время указывает на дом маэстре Хуана, доктора, которого Господь специально избрал для того, чтобы он смог вылечить твою рану, — с ученым видом объяснял индейцу капитан это невиданное чудо.

— Расскажи им все, Гаспар, и христиане вылечат тебя своим магическим искусством, — отважилась вставить словечко индеанка, которой строжайше воспрещалось вмешиваться в мужской разговор, потому что мешики, как известно, ни во что не ставят женщин.

— Помолчи, жена! — закричал на нее Гаспар со всей силой, на которую только был способен.

— Впрочем, эта магия помогает лишь христианам, — предупредил Киньонес. — А ты, как я вижу, только по имени называешься христианином, а в душе все еще почитаешь своих кровавых идолов.

— Не судите по внешности, ваша милость, — взмолилась индеанка, бросаясь в ноги Киньонесу, — в душе Гаспар — христианин, этих идолов он сохранил для меня, но я тоже скоро стану христианкой, потому что поистине велики и удивительны чудеса вашего Бога, Иисуса Христа!

— Ну ладно, — произнес Киньонес, подняв с колен индеанку и удерживая ее рядом с собой. — Я тебе поверю насчет Гаспара, а что касается тебя, женщина, то если ты и впрямь хочешь стать христианкой, то отыщи кого-нибудь из святых братьев, и он окрестит тебя. Я же сам не могу этого сделать, потому что не имею духовного сана. А сейчас, — и он обернулся к лежащему индейцу, — давай, Гаспар, скажи-ка нам, сколько человек замешано в убийстве испанцев?

Гаспар хранил молчание, не отрывая зачарованного взгляда от волшебной иглы.

— Говори, или я сама расскажу им все! — воскликнула индеанка.

— Не важно, кто расскажет, — пояснил Киньонес, — но рассказать необходимо, чтобы наше волшебство подействовало.

Гаспар взглядом разрешил жене говорить, и в этот момент силы совсем оставили его — он откинулся на постель и потерял сознание.

— Сеньор, — обратилась к Киньонесу индеанка, — это Сикотепек, он охотился за головами приятелей моего мужа, и это он главный виновник гибели христиан, которые — я это знаю наверное, сеньор, — тоже были не без греха.

— Все виновные в каком-либо преступлении, и особенно испанцы, должны предстать перед судом его величества императора или Кортеса, что одно и то же, то есть их следует предать в руки правосудия, а не в руки нечестивых индейцев, которые будут приносить их в кровавую жертву своим богам, — прервал ее Киньонес.

— А теперь искусный врач сможет помочь моему мужу? — взмолилась индеанка, в то время как две ее молодые товарки хранили молчание.

— Я дал слово и буду молить Господа, чтобы твой муж стал здоров. Но прежде скажи мне, кто такой Сикотепек и где его найти.

Индеанка рассказала Киньонесу о Сикотепеке и о том, что его отец Куатекле и брат Окитенкатль были убиты христианами, о том, что Сикотепек поклялся отомстить за смерть своих родных, и объяснила, как найти его убежище — пещеру в лесу неподалеку от Сочимилько. Патрульные, сопровождавшие Киньонеса, между тем перевязали раненому бедро и соорудили из подручных средств носилки, на которых его можно было отнести к врачу.

Как уже догадался читатель, Киньонес, конечно же, не мог знать наверное, была ли надежда вылечить Гаспара. Он просто воспользовался суеверием индейцев, чтобы выведать у них имя главного виновника убийства, не прибегая к пытке, которая в этих краях далеко не всегда приносит плоды, поскольку туземцы закоснели во зле и нередко предпочитают смерть раскаянию.

Глава VI,

в которой говорится о том, как Кортес приказал отыскать Сикотепека и учинить над ним суд в назидание всем прочим, и о том, что рассказал этот индеец, когда его взяли под стражу, заковали в кандалы и посадили в тюрьму в Койоакане

Узнав о том, что троих Кастильо убили мексиканские воины, Кортес велел примерно наказать виновных — им надлежало не просто предстать перед судом, но приговор, вынесенный им, должен был послужить хорошим уроком для всех туземцев, чтобы впредь они не осмеливались, подобно Сикотепеку и его товарищам, поднимать оружие на христиан. Дело в том, что генерал опасался, как бы другие воины из племени Тигра или Орла не последовали примеру строптивого Сикотепека и не вздумали поднять восстание против испанцев в надежде вернуть себе эти земли, на которые наконец впервые после завоевания столицы Мехико снизошел благодатный мир. Успешные действия испанцев против мешиков привели к тому, что и другие народы, о которых мы пока имели самое смутное представление, поспешили объявить себя вассалами испанской короны и присылали к Кортесу послов с щедрыми дарами — золотом, рабами, женщинами, словом, всем тем, чем богаты эти земли.

Дон Эрнан Кортес вовсе не хотел, чтобы это происшествие свело на нет все усилия испанцев — а, как известно, победа над мешиками обошлась недешево. Потому-то Киньонес во главе внушительного отряда был снова отряжен в Сочимилько с приказанием поймать Сикотепека и всю его шайку.

— Выполнив предыдущее задание, вы, дон Антонио, уже оказали немалую услугу его величеству императору, — так напутствовал Кортес своего начальника гвардии. — Однако теперь вам предстоит достойно завершить начатое и поймать этого бунтовщика. Итак, немедленно отправляйтесь на поиски и не возвращайтесь, пока не захватите преступника.

Начальник личной гвардии Кортеса вторично прибыл в Сочимилько, город, расположенный к югу от озера, и, руководствуясь указаниями Гаспара, принялся искать убежище Сикотепека, надеясь изловить его и в кандалах доставить в Койоакан. Уже несколько дней шли поиски, но в горах, поросших густым сосновым бором, нелегко было набрести на след стоянки или лагеря преступников.

Сдается мне, жена Гаспара, как только испанцы покинули их дом, не преминула предупредить Сикотепека о том, что ему грозит опасность. Впрочем, это всего лишь мое предположение. Точно известно, что муж ее выжил после ранения и быстро пошел на поправку: спустя несколько дней после того, как врач извлек из его бедра пулю, он уже начал ходить. Поистине удивительны телесная крепость и могучее здоровье, какими отличаются уроженцы здешних мест! Впрочем, Гаспар приписывал свое выздоровление чудесному действию волшебной астролябии и вмешательству Богородицы, и у него были на то свои резоны.

По прошествии трех дней, двигаясь в направлении, указанном индеанкой, Киньонес наткнулся в окрестностях Сочимилько на скромное языческое капище, устроенное прямо у входа в пещеру. Это было святилище Уйчилобоса, о чем говорило его изображение, искусно выполненное из разноцветных семян, скрепленных жертвенной кровью, словно известью. Капитан приказал обыскать пещеру. Она была пуста — то есть людей в ней не было, но зато в изобилии имелись припасы и боевое снаряжение, среди которого обнаружились вещи Кастильо — их шпаги, ружье и кое-что из одежды. Кроме того, здесь были и мексиканские мечи — очень короткие, с деревянной рукоятью и каменным остро наточенным лезвием, украшенным магическим орнаментом. Туземцы ловко действуют таким мечом и умеют любой рукой управляться с ним равно искусно. Здесь были и луки, и особые копья — очень длинные, которые можно метать на гораздо большее расстояние и с гораздо большей точностью, чем простые пики.

Киньонес был весьма удивлен тем, сколь богатый арсенал хранился в этой пещере. Так и не повстречав индейцев, капитан велел сжечь все найденное, чтобы мятежники больше не смогли воспользоваться своим складом, и возвратился в Койоакан, дабы предупредить Кортеса о том, что, по всем приметам, против испанцев готовится восстание.

— Простите меня, генерал, за то, что я, вопреки вашему приказу, осмелился вернуться, так и не найдя Сикотепека, — повинился Киньонес, закончив рассказ о своей находке, — но, увидев такой внушительный склад оружия, я забеспокоился: мне пришло в голову, что, возможно, против нас затевается что-то серьезное и нам стоит как следует подготовиться. Поскольку больше никаких следов этого индейца я не обнаружил, то решил явиться сюда с докладом, прежде чем продолжать поиски.

— Вы поступили совершенно правильно, капитан, и проявили здравый смысл и смекалку, вместо того чтобы слепо подчиняться приказу, — одобрил его действия генерал.

Новости не на шутку встревожили Кортеса, и он решил на этот раз отрядить на поимку индейца Педро де Альварадо, который возглавлял отряд в полсотни пехотинцев, вооруженных шпагами и щитами, и с ними восемнадцать всадников.

Киньонес же отправился в Сочимилько и посетил лечебницу маэстре Хуана, где содержался Гаспар, чтобы поподробнее расспросить индейца об убежище беглого мятежника. Киньонес пригрозил выздоравливающему, что если он будет запираться, то волшебная астролябия, которая принесла ему спасение, на этот раз пошлет ему скорую и мучительную смерть. Как и в прошлый раз, Гаспар не сказал почти ничего, но вместо него все рассказала его жена.

— Я уверена, что Сикотепек скрывается в двух лигах от того святилища, которое вы видели. Там есть хорошо укрепленный поселок. Он расположен на неприступной скале, которую невозможно взять штурмом, — уверенно заявила индеанка.

— Для христиан нет ничего невозможного, — невозмутимо ответствовал Киньонес. — Особенно если речь идет о солдатах Кортеса и их воинской доблести.

Чтобы индейцы не попытались вновь предупредить Сикотепека (поскольку было подозрение, что они именно так и поступили в прошлый раз), капитан оставил в лечебнице двух стражников-испанцев, которым вменялось в обязанность строго следить за тем, чтобы Гаспар и его жена ни с кем не вступали в разговоры.

Получив эти сведения, Педро де Альварадо отправился на поиски бунтовщика и вскоре добрался до того самого поселка. Как и предупреждала индеанка, селение находилось на самом верху очень высокой скалы и добраться до него было и впрямь нелегко. Потому капитан решил встать лагерем у подходов к селению, расположившись так, чтобы никто не мог проскользнуть незамеченным, а сам тем временем занялся разведкой местности, размышляя, что лучше предпринять — отважиться на штурм или же терпеливо ждать, пока осажденные сдадутся, не в силах долее терпеть голод и жажду. От нескольких индеанок, которых испанцы повстречали в окрестностях, они узнали, что Сикотепек действительно находится в поселке.

Меж тем мешики с вершины скалы забрасывали испанцев камнями и стрелами, которые, впрочем, не причиняли особого вреда, поскольку христиане были начеку и старались держаться на безопасном расстоянии.

Похоже, что в селении был праздник, поскольку сверху беспрестанно доносились звуки барабанов и дудок. По прошествии трех дней, видя, что испанцы не решаются пойти на приступ, мешики принялись скидывать вниз маисовые лепешки. До испанцев доносились их издевательские выкрики:

— Давайте, христиане, угощайтесь, у нас еды хватит, хоть бы вы тут целую жизнь просидели!

Это взбесило Педро де Альварадо, и он отдал приказ о немедленном штурме, однако его лейтенанты попытались успокоить своего начальника. Капитану Альварадо кровь легко бросалась в голову, и тогда его было уже не остановить. Именно так произошло в Мехико, когда в отсутствие Кортеса он развязал резню, приказав перебить индейских воинов, танцевавших на празднестве своего бога Уйчилобоса. Именно это стало причиной нашего поспешного и трагического бегства из города. Из-за того случая Альварадо утратил расположение Кортеса, который с тех пор предпочитал Сандоваля; впрочем, и Альварадо по-прежнему случалось время от времени выполнять важные поручения генерала.

Сеньору Альварадо, светловолосому Тонатиу, едва минуло тридцать пять. Могучий и отважный, он был прекрасно сложен, а его честное, открытое лицо лучилось весельем. Это был лихой наездник, азартный игрок, любитель поспорить, хотя порой, имея обыкновение выражаться с прямотой римлянина, он мог больно задеть собеседника. Он всегда одевался щегольски, в отличие от большинства сподвижников Кортеса, обожал дорогие наряды и драгоценности, однако был человеком щедрым и всегда тратил больше, чем имел.

Капитан сдержал свой порыв немедленно броситься на приступ, хотя туземцы продолжали издеваться над испанцами и уверять, что попытки уморить осажденных голодом ни к чему не приведут. Было очевидно, что индейцы просто стараются спровоцировать христиан начать штурм, будучи уверены в том, что крепость неприступна и атакующих удастся перебить, пока они будут карабкаться наверх. Чтобы окончательно разозлить противника, мешики при помощи катапульты сбросили вниз отсеченную руку — на обрубке висел кусок рукава от камзола, а на одном из пальцев было надето кольцо. Солдат из отряда Альварадо опознал ее: это была рука Говоруна Кастильо.

Этого оскорбления Альварадо уже не мог вынести, и никакие уговоры лейтенантов не могли заставить его отказаться от намерения двинуться на приступ.

— Возьмите себя в руки, ваша милость, и не позволяйте гневу увлечь вас на гибельный путь, потому что именно этого и добиваются мешики своими дерзкими выходками. Они надеются, что мы станем карабкаться наверх под градом камней, которыми они начнут осыпать нас, — уговаривал его Киньонес, который умудрялся сохранять хладнокровие, несмотря на вызывающее поведение индейцев.

С превеликим трудом удалось убедить Альварадо хотя бы дождаться наступления ночи. Конечно, под покровом темноты ползти вверх по скале было гораздо опасней, но в то же время ночной штурм давал испанцам преимущество, поскольку мешики не привыкли воевать в потемках.

Производя разведку на местности, солдаты обнаружили тропу, поднявшись по которой можно было застать осажденных врасплох. Тропа была почти непроходимой, она вилась вдоль пропасти и была вся покрыта колючим кустарником. Но главным препятствием были преграждавшие путь огромные гладкие валуны, казалось, тому, кто захочет перелезть через них, — прямая дорога в пропасть. Однако эту преграду можно было попробовать преодолеть при помощи ловко скрученных веревочных лестниц. Отряд испанцев, совершив восхождение по тропе, зашел бы неприятелю в тыл, появившись с незащищенной стороны поселка, поскольку туземцы пребывали в уверенности, что подняться с этой стороны было просто невозможно.

Альварадо отрядил дюжину солдат пройти этим путем. Вместе с ними он отправил сопровождавших отряд дружественных местных индейцев. Он также приказал отвлекать внимание осажденных передвижением войск в лагере и велел произвести несколько выстрелов из кулеврины 5, которую испанцы притащили с собой. Хотя ущерб, нанесенный пушечными выстрелами неприятелю, был весьма незначителен, главная цель — произвести отвлекающий маневр — была достигнута.

Когда настала ночь, часть солдат начала карабкаться на скалу, не слишком, впрочем, усердствуя, поскольку основной удар планировалось нанести с тыла. Осажденные, не подозревая о реальной опасности, осыпали градом камней и стрел наступавших в лоб испанцев — они не давали им приблизиться, хотя из-за темноты и не могли нанести серьезного урона.

Потайной путь отыскал солдат по имени Хуан Фламенко, уроженец Барко-де-Авилы, отличавшийся приятным голосом, так что на отдыхе его частенько просили что-нибудь спеть. Теперь этот Хуан Фламенко вел за собой небольшой отряд, который с трудом карабкался по тропе, но, добравшись наверх, неожиданно ударил по индейцам с тыла, в то время как те всецело были поглощены действиями отряда Альварадо.

Натиск испанцев был столь решительный, что на месте пали не менее трех десятков сраженных индейцев, а уцелевшие укрылись в теокальи — самом высоком строении поселка. Бежавшие бросили беззащитных женщин и детей: они были так уверены в том, что нападавшим наверх не добраться, что даже не позаботились заранее об их безопасности.

Подойдя к теокальи, Альварадо объявил, что он обещает сохранить мятежникам жизнь в случае, если они немедленно выдадут беглецов, разыскиваемых за убийство.

— Если вы не отдадите мне индейца, которого зовут Сикотепеком, и его шайку, то ваши женщины будут убиты, а дети проданы в рабство! Потом я покончу с вами, и от вашего поселка не останется камня на камне! — угрожающе прокричал Тонатиу.

Перепуганные касики, засевшие в ку наверху теокальи, немного помедлив, решились принять условия испанцев. Сикотепека и дюжину его сообщников разоружили и, связав их по рукам и ногам, передали испанцам вместе со всем тем, что осталось от несчастных Кастильо. Альварадо выполнил обещание и покинул селение без лишних жертв и разрушений. Пленников спустили со скалы на веревках — Альварадо не рискнул освободить их от пут, чтобы они не учинили еще какую-нибудь каверзу, поскольку эти бунтовщики были очень смелыми и хитрыми.

Альварадо доставил пойманных в Койоакан с колодками на шее, чтобы все убедились в суровости и неумолимости королевского правосудия, которое, с тех пор как Кортес занял Мехико, не оставляло без наказания ни одно преступление, совершенное индейцами или христианами.

Велика была радость Кортеса, когда виновные в ужасных преступлениях — убийстве, дьяволопоклонстве, человеческих жертвоприношениях и каннибализме — оказались наконец за решеткой.

Двое суток провели заключенные в подземелье дворца в Койоакане. Сикотепек, с которого не снимали ножные кандалы, содержался отдельно от его сообщников. На третий день индеец предстал перед Кортесом. По правую руку от конкистадора находился брат Ольмедо, а по левую — Херонимо де Агиляр, испанец, которого Кортес выкупил у индейцев в Юкатане. Именно он обучил донью Марину испанскому и, в свою очередь, научился от нее местному наречию нагуа.

Губернатор сообщил Сикотепеку, что за убийство троих испанцев его надлежит приговорить к повешению, и осведомился, что тот имеет сказать в свою защиту.

Индеец, чьи руки и ноги были закованы в кандалы, выслушал Херонимо де Агиляра, который переводил ему слова Кортеса, и ответствовал с надменным видом, подобающим разве что особе королевской крови:

— Эти испанцы были просто гнусные шакалы. Они убили моего отца и брата, разорили мой дом, за что по закону моего народа они заслуживали смерти. Я казнил их, и казнил справедливо.

— Если это действительно так, то они подлежали королевскому суду, который единственный вправе был решать их участь, но они ни в коем случае не должны были становиться жертвами самосуда языческих жрецов.

— Убийц моего отца и брата следовало судить по законам мешиков, а не по законам христиан. Законы христиан никуда не годятся. По законам мешиков, я и мои друзья, отомстив за убитых родственников, стали героями, а по христианскому закону за то же самое нас сочли разбойниками.

— Это верно: именно разбойниками, которые заслужили смертную казнь. Так что вы и вся ваша банда будете повешены, если вам больше нечего сказать в свое оправдание.

— Кроме тех испанцев, которых мы покарали смертью, были еще и другие, повинные в убийстве моей семьи и грабеже, — произнес индеец. — Если меня повесят, это значит, что им удастся избежать наказания. Уж конечно, правосудие Кортеса не станет их преследовать — они ведь христиане!

— Если преступление совершил христианин, это вовсе не значит, что он сможет уйти от ответа, — вмешался брат Ольмедо, — даже в том случае, если это преступление против индейцев, поскольку и индейцы находятся под зашитой закона, который установлен Всевышним и свято блюдется властью императора.

— Я не верю ни вам, хотя вы называете себя святым, ни Кортесу, — заявил Сикотепек. — Никогда вы не воздадите преступникам по справедливости, так, как этого требуют законы крови и чести. И вы никогда не отыщете тех христиан, которые должны поплатиться за свои преступления, но так же вам не удастся и найти остальные изумруды.

С этими словами индеец указал на камень, лежащий на столе, за которым сидели трое испанцев. Кортес же, выслушав перевод Агиляра, взял в руки изумруд и стал внимательно его рассматривать. Камень был необычайно велик, размером с кулак, и тщательно огранен. Он имел форму рыбы, которую ему придал неизвестный мексиканский мастер-искусник — такие попадались среди туземцев и порой своим умением не уступали лучшим испанским ювелирам. Кроме камня на столе были и другие предметы, отобранные при поимке Сикотепека.

— Вы говорите, что это ваш камень. Разве вы не украли его у убитых испанцев? — осведомился Кортес.

— Он принадлежал моему отцу, — бросил индеец, которого больно задело замечание Кортеса, — и те испанцы, которые его умертвили, похитили из его дома этот камень вместе с другими четырьмя изумрудами. Все эти камни отличались необычайным размером и красотой и имели разную форму.

— Зачем испанцам понадобилось убивать вашу семью и забирать ваши сокровища? — спросил Кортес.

— Поступки испанцев, как и их законы, непонятны мешикам, которым, подобно слабым женщинам, остается лишь подчиняться и молча терпеть, когда их грабят и убивают.

Дерзкий ответ индейца вывел Кортеса из себя, и он приказал возвратить Сикотепека в темницу, заверив его на прощание еще раз, что в самом скором времени он умрет на виселице. Произошли все эти события в первые дни октября месяца в 1522 году от Рождества Христова.

Глава VII,

в которой рассказывается о том, что Кортес решил отложить смертную казнь Сикотепека, чтобы не усиливать возмущение в индейских провинциях, где было и так неспокойно, о добрых и дурных вестях, которые Кортес получил из Испании, и о трагических смертях, за этим последовавших

Прислушавшись к своим советникам, дон Эрнан Кортес все же не повесил Сикотепека, хотя разбойник этого и заслуживал. Альварадо, Сандоваль и брат Ольмедо, движимые различными соображениями, просили Кортеса отложить исполнение приговора. Оба капитана боялись усиления волнений в провинциях, во многих из которых туземцы были готовы поднять мятеж по малейшему поводу, как, например, в области Сочимилько, где укрывались до их поимки Сикотепек и его сообщники.

Сикотепек был из рода касиков, хотя и не самых знатных, и кроме того, у него была слава отважного воина, которую он стяжал, сражаясь с испанцами. После ареста Куаутемока он бежал в горы и совершал оттуда дерзкие вылазки против христиан. Его волосы украшало не менее десятка разноцветных лент; их количество соответствовало числу пленников, которых он живьем доставил для жертвоприношения. Христиане не могли спокойно видеть эти украшения в волосах Сикотепека и других храбрых индейских воинов: испанцев не покидала мысль о том, что каждая такая лента может быть знаком гибели их соотечественника, замученного туземцами. Впрочем, в большинстве случаев вплетенные ленты имели отношение к поимке индейца из враждебного племени, так как еще до пришествия испанцев туземцы вели между собой постоянные войны.

Итак, Кортес отложил казнь, взвесив и оценив значение той громкой славы, которой пользовался Сикотепек среди индейцев, необходимость соблюсти мир в провинциях, а также идя навстречу ходатайству брата Ольмедо, который настаивал на том, что правосудие следует вершить только после окончательного выяснения всех обстоятельств дела.

Были у Кортеса и другие резоны подождать с исполнением приговора. Дело в том, что в том же октябре 1522 года в Веракрус из Испании пришла каравелла, с которой к Кортесу были доставлены некие важные известия от императорского двора.

Корабль привез документы, утверждавшие Кортеса в чине генерал-капитана и в должности верховного губернатора Новой Испании. Это известие несказанно обрадовало всех, кто был предан Кортесу, — оказывая ему эту высокую честь, его величество император тем самым признавал заслуги доблестного конкистадора, неустанно повторявшего, что его главное богатство — добрая слава, которой он старается окружить свое имя и свои дела. Кроме того, это назначение должно было положить конец нескончаемой вражде, постоянно отравлявшей жизнь Кортесу. Речь идет о губернаторе Кубы доне Диего Веласкесе, который упорно отказывался считаться с Кортесом, держа его за предателя, узурпатора и разбойника. Теперь партии сторонников Веласкеса наконец заткнули рот — у них не осталось больше доводов против Кортеса.

Однако у всякой медали есть две стороны, и вслед за радостью нередко приходят горести. На том же корабле, что привез Кортесу долгожданное известие о пожалованной ему королевской милости, прибыли чиновники аудиенсии 6, направленные императором Карлом V для ограничения чрезмерной власти Кортеса как губернатора. Приезд этих фискальных служек был унизителен для дона Эрнана, но в присутствии своей супруги доньи Каталины Суарес он ничем не выдал своего неудовольствия и принял прибывших с достоинством и изысканной любезностью.

Это стало еще одной причиной для отсрочки казни Сикотепека: Кортес, только что произведенный в чин генерал-капитана, не хотел, чтобы экзекуция омрачила пребывание королевских посланцев в Новой Испании. Впрочем, его предосторожности оказались напрасными, поскольку все равно не обошлось без смертей, да еще каких! Сразу два важных человека расстались с жизнью при весьма неприятных обстоятельствах — происшествие, которое в глазах аудиенсии отнюдь не служило к славе Кортеса и грозило совершенно незаслуженно запятнать его доброе имя.

Дело в том, что незадолго до прибытия посланцев аудиенсии в Койоакан стало известно о смерти дона Хулиана де Альдерете, королевского казначея, которого вынужден был заместить дон Алонсо де Эстрада, уроженец Сьюдад-Реаля, один из пяти чиновников, прибывших от императора.

О кончине Альдерете ходило множество толков, и впрямь была она неожиданной и страшной: дон Хулиан умер от змеиного укуса. Надо сказать, что в этих жарких местах змеи весьма многочисленны и очень ядовиты. Однако распространялись слухи, что несчастный покончил с собой, растратив казну и не имея ни денег, ни энкомьенды, чтобы возместить недостачу. То была неправда, потому что Альдерете владел и землей, и индейцами и с честью носил свое высокое звание королевского казначея. Кроме того, смерть от укуса ядовитого гада — не самая сладкая смерть, и если бы какой-нибудь христианин и решился бы на такой страшный грех, как самоубийство, позабыв о том, что жизнь дана нам Всевышним и Он единственный вправе отнять у нас этот свой дар, то вряд ли бы он стал кончать с собой таким способом, как Альдерете, потому что есть множество ядов, от которых человек умирает легко и безболезненно.

Нашлись и такие, кто обвинял в гибели Альдерете Кортеса, и хотя их было немного, но все они являлись людьми высокопоставленными, а потому их обвинения наделали много шума. Среди таковых был Памфило де Нарваэс. Он затаил злобу на Кортеса еще с тех самых пор, когда тот нанес ему сокрушительное поражение у Семпоаля. В тот раз Нарваэс выступил против Кортеса, собираясь арестовать его по приказу дона Диего Веласкеса. В этом бою Нарваэс потерял один глаз.

Кортес имел тогда возможность повесить Нарваэса, но не сделал этого, а, напротив, помиловал его и оказал ему самый лучший прием, хотя и не позволял покинуть Веракрус, чтобы тот не начал плести заговоры. Получив новость о своем назначении и почувствовав себя более уверенно, Кортес решил, что теперь можно пригласить Нарваэса в Койоакан.

Меж тем Нарваэс и некоторые другие распространяли слухи о том, что Кортес терпеть не мог Альдерете, ибо тот был человеком Веласкеса и епископа Бургосского, и что между Кортесом и Альдерете произошла крупная ссора, причиной которой были известные обстоятельства трагического бегства испанцев из Мехико, когда наше войско понесло страшные потери. Действительно, Кортес поставил Альдерете в вину то, как он себя вел во время этого отступления, и вполне могло быть, что после этого объяснения оба затаили друг на друга обиду. В тот раз Кортес поручил Альдерете с помощью дружественных индейцев починить все дороги, разрушенные во время продвижения испанского войска к Мехико. Однако казначей не выполнил просьбу Кортеса и из восьми или десяти дорог кое-как подготовил лишь одну, что вскоре обернулось против испанцев, когда им пришлось в спешном порядке отступать из столицы. Когда наши добрались до рыночной площади, самого центра Мехико, они все еще сохраняли уверенность в своей победе. Тутто они и стали жертвами коварства мешиков, которые вначале сдавали позиции без боя, чтобы усыпить бдительность неприятеля, а затем внезапно нанесли такой мощный удар, что испанцам пришлось в спешке бежать из города. Все бы обошлось, если бы мосты на дороге были починены, как этого требовал Кортес, но один из них был полуразрушен, и мы потеряли множество солдат и лошадей. В тот день многие христиане приняли смерть в языческих капищах под ударами ножей и их еще трепещущие сердца были вырваны жрецами и брошены на идольские алтари. Даже сам Кортес чудом избежал мексиканского плена, когда его сбросили с боевого коня по кличке Ромо. Кортеса спас Кристобаль де Олеа, солдат его гвардии, отрубив индейскому воину руку, когда тот мертвой хваткой вцепился в Кортеса. Храбрый Олеа, который уже неоднократно выручал своего господина, был в той битве убит копьем, и эту потерю оплакивал не только Кортес, но и все мы, побывавшие в этой кровавой сече. Я слышал, как вечером этого страшного дня Кортес произнес:

— Нам всегда будет грустно при воспоминании об этом дне, когда из-за какой-то жалкой посредственности лучшие из нас поплатились своей жизнью.

Мешики подбросили отрезанные головы наших соотечественников, убитых во время этой сечи, на дорогу Такуба, где сражался Сандоваль, и, чтобы сломить дух испанцев, уверяли, что это головы Кортеса и Альварадо. Они вопили как одержимые в надежде нас обмануть:

— Нате, держите головы Малинче и Тонатиу! А скоро мы отрежем и ваши!

Крик стоял такой, что мы дрогнули, хотя и не сомневались, что все это ложь. Но отрубленные головы наших товарищей катились по дороге, как мячи, которыми играют в пелоту, и зрелище это разрывало нам сердце.

Кортес был так разгневан, что окончательно и бесповоротно рассорился с Альдерете и, пока шла война, больше не давал ему никаких поручений. После этой трагедии Кортес распорядился снести все постройки вдоль дорог, чтобы использовать их материал для починки мостов и чтобы мешики не устраивали против нас засады, прячась на крышах своих домов.

В другой раз между Кортесом и Альдерете разгорелся спор, когда, по окончании войны, казначей потребовал подвергнуть Куаутемока жестокой пытке, чтобы тот раскрыл место, где находится золото, которое нам передал Монтесума и которое мы потеряли во время поспешного отступления из Мехико. Кортес долго сопротивлялся, но в конце концов вынужден был уступить, потому что начали распространяться слухи, что он сам собирается прибрать к рукам золото и для этого якобы вступил в сговор с индейцем, пообещав ему часть сокровищ.

Тогда на стенах домов появились надписи углем с обвинениями в адрес Кортеса. Это больно задело самолюбие генерала, который однажды решил ответить своим неизвестным обидчикам тем же и написал на доме: «На стенах пишут только глупцы». Поутру рядом с его надписью появилась приписка: «и те, кто знают правду, а скоро о ней узнает и его величество». Кортес пришел в негодование от гнусного намека на его измену императору и наконец решился пытать Куаутемока вопреки собственному желанию. Кортес был против того, чтобы так обращались с королем, пусть и лишенным королевства, и даже с касиками, которым он всегда выказывал должное уважение.

В этом случае он решил умыть руки, возложив всю вину на Альдерете:

— Вы в ответе за то, что подвергают пытке великого каемка, который не уступает вам в душевном благородстве, хотя и потерпел поражение.

Пытка не дала никакого результата: все, что тогда удалось найти, — золотое изображение солнца, которое обнаружили в водоеме у дома мексиканского короля.

Таковы были разногласия между Кортесом и Альдерете, и, насколько мне известно, кроме этого, никаких стычек между ними не было. Я не думаю, что эти споры могли породить такую ненависть, которая была способна толкнуть Кортеса на преступление. Мне кажется, что генерал довольно скоро выбросил все это из головы — это был человек, который жил будущим и легко забывал прошлые обиды. И еще я полагаю, что если бы Кортес в самом деле жаждал мести, он попросту воспользовался бы случаем и повесил казначея за не отремонтированные вовремя мосты, из-за которых погибло столько людей, и никто бы не осмелился генералу и слова поперек сказать.

Так обстояли дела, когда стало известно о том, что Альдерете скончался в своей энкомьенде в Тескоко. Чиновники из Испании, прослышав о возможной причастности Кортеса к этой смерти, задали губернатору кое-какие вопросы, но, удовлетворившись его объяснениями, не рискнули ни в чем его обвинить.

Назначение Кортеса генерал-капитаном и верховным губернатором Новой Испании вступило в силу 15 числа октября месяца 1522 года от Рождества Христова, и семь дней спустя было устроено большое празднество, во время которого Кортес был приветлив и любезен со всеми.

Ради такого события Кортес пожелал облачиться в то самое платье, что было на нем, когда он покидал Кубу, отправляясь к новым землям, которые ему предстояло открыть и завоевать. Генерал в таких случаях любил пышные церемонии. Он украсил свою черную бархатную шляпу плюмажем, надел орден Святой Девы и золотую цепь, а также черный бархатный камзол с золотыми блестками. Он даже заказал золотой бант наподобие того, который был им некогда подарен дону Алонсо Эрнандесу де Пуэртокарреро, чтобы тот купил себе коня и мог объезжать свои владения. Генерал считал, что человек, занимающий такое положение, не должен экономить на лошадях. С тех пор они стали близкими друзьями; Кортес так доверял дону Алонсо, что именно ему поручил отправиться в Испанию, чтобы доставить ко двору императора карты новых земель и сокровища из-за океана.

На ужин прибыло более ста приглашенных, и в их числе чиновники аудиенсии: дон Алонсо де Эстрада — казначей, дон Родриго де Альборнос — контадор 7, дон Алонсо де Агиляр — комиссионер, который уверял, что он — первый христианин, родившийся в Гранаде, Педро Альминдес Чирино, уроженец Убеды, инспектор. Присутствовали также гости из соседних городов — Веракруса, Сочимилько, Тескоко и некоторых других. Был и сеньор Тристан, который старался оказать знаки внимания всем присутствующим знатным дамам, но при этом не сводил взгляда с доньи Каталины. Также были капитаны и лейтенанты Кортеса и множество касиков из Тласкалы, Семпоаля и Мехико. Среди них и сам Куаутемок, ноги которого уже успели зажить после пытки кипящим маслом. Этот король мешиков обратил на себя всеобщее внимание, потому что демонстрировал свою щедрость, раздавая налево и направо драгоценности и богатые накидки из шерсти ламы. Его тут же окружили плотным кольцом те, кто надеялся получить подарок. Присутствовали и другие знатные гости, в их числе и враждебно настроенные к Кортесу, например Нарваэс. Впрочем, беседуя друг с другом, они ничем не выдавали своей неприязни, которая, правда, одолевала лишь Нарваэса; Кортесу же злопамятность или мстительность были совершенно несвойственны.

Торжественный ужин был великолепен и сервирован по высшему разряду. Второго такого события я не припомню ни в Мексике, ни в Кастилии, даже при дворе самого императора дона Карлоса. Кортес последовал примеру мексиканских королей, которым слуги каждый день подавали для трапезы до пятидесяти различных блюд. Никак не меньше был выбор за столом губернатора, и слуги едва успевали подносить приглашенным кувшины для омовения рук. Кортес принимал гостей по-королевски, и праздничный ужин длился до глубокой ночи.

Подавали местные вина и прочие напитки, в том числе и пульке, который изготавливают из агавы. Это очень ценное растение, потому что из него делают все, что угодно, даже бумагу, на которую мексиканцы наносят свои письмена. Винные пары уже начали оказывать свое действие, а как известно, что у пьяного на уме, то и на языке, так что было сказано немало лишнего, впрочем, никаких последствий это обычно не имеет: ведь если вино и развязывает языки, то оно же затуманивает рассудок, так что наутро от ночных разговоров не остается и следа.

В этот момент донья Каталина, вероятно исполнившись гордости от тех высоких почестей, что были выказаны ее мужу, принялась упрекать одного из капитанов, дона Педро де Солиса, в том, что он плохо управляет ее энкомьендой и не исполняет должным образом поручение, которое дал ему ее муж.

Солис был огромный басовитый детина, но, впрочем, мирного нрава, всегда спокойный и доброжелательный. Я не помню, откуда он был родом, знаю только, что его очень ценил и уважал Кортес. Он доверил Солису управление энкомьендой своей супруги, которая, судя по всему, была не слишком довольна тем, как ее управляющий вел дела.

Донья Каталина сидела на изрядном расстоянии от Солиса и потому, обращаясь к нему, вынуждена была чуть ли не кричать, так что ее слова были прекрасно слышны всем присутствующим.

— Вы, Солис, занимаете моих индейцев какой угодно работой, кроме той, которую я им поручаю! Все делается не так, как я хочу!

Дон Педро де Солис, с лица которого не сходила улыбка, никогда не лез за словом в карман:

— Это не я, сеньора. Это все его милость, — с этими словами он указал на дона Эрнана, — это он всех нас занимает работой и все время что-то нам поручает.

— Вот увидите, вскоре я устрою так, что никто не будет соваться в мои дела, — ответствовала Каталина, обмахиваясь веером и с раздражением взглянув на мужа.

Кортес, который не воспринял всерьез этот спор между своей женой и капитаном, поначалу не вмешивался в разговор, но затем все же парировал колкую реплику доньи Каталины:

— Будьте спокойны, сударыня: я к вам соваться не собираюсь.

Услышав эти слова, донья Каталина вспыхнула от гнева и стыда: она восприняла заявление мужа как демонстрацию открытого пренебрежения к ней, высказанного при всем честном народе, и это при том, что многие из собравшихся прекрасно знали о раздорах между супругами и о том, что Кортес предпочитал супружеским объятиям ласки других красавиц.

Супруга губернатора поднялась и поспешно покинула пиршественную залу, хотя другие дамы, в том числе и ее сестра Франсиска, пытались ее успокоить, уверяя, что это была всего лишь неудачная шутка. Ужин вскоре закончился, хотя некоторые гости еще оставались в покоях и в саду дворца Койоакана.

Кортес отправился на поиски своей жены в капеллу (служанки сказали ему, что именно туда прошла донья Каталина). Губернатор не питал большой любви к своей супруге и женился на ней по необходимости, чтобы избежать тюрьмы, которой угрожает ему Веласкес, губернатор Кубы. Сам Веласкес при всем том открыто волочился за доньей Франсиской, но, несмотря на все это, Кортес никогда не желал ему зла.

Дон Эрнан нашел донью Каталину в дворцовой капелле. Она была в страшном волнении и молилась на коленях, заливаясь слезами. Кортес постарался ее успокоить, но она, задыхаясь от приступа астмы, которую усугубляли ее горе и гнев, оттолкнула супруга, простонав:

— Оставьте меня, дайте мне умереть!

Кортес, однако, проводил жену до опочивальни и передал на руки служанкам Ане и Виоланте Родригес, которые уложили ее в постель. Затем он спустился в сад и провел там некоторое время в беседе с Сандовалем. Говорили они в основном о золоте, которое Кортес должен был отправлять в Испанию его величеству. Кортес не хотел ограничиваться только причитающейся короне пятой частью, думая присовокупить к слиткам и драгоценности, и разные диковины, которые можно было показывать при дворе в качестве заморских чудес.

Кортес рассказал Сандовалю, что собирается до конца года снарядить из Веракруса две каравеллы с золотом на пятьдесят восемь тысяч кастельяно 8, партию жемчужин величиной с орех, драгоценные камни и изделия из перьев, сработанные туземными умельцами. Он намеревался также отправить в Испанию громадные кости, найденные в ку Койоакана, вроде тех, которые некогда ему подарили тласкальтеки и которые он тоже послал в дар императорскому двору. Жители Тласкалы уверяли, что эти огромные берцовые кости принадлежали воинам племени гигантов, которые некогда обитали в этой провинции, а потом потерпели поражение от тласкальтеков и постепенно вымерли вовсе.

— Во главе экспедиции я поставлю капитана своей гвардии Антонио де Киньонеса, — делился губернатор своими планами с Сандовалем. — Этому человеку я полностью доверяю. С ним поедет Алонсо де Авила, который, как известно, человек отважный и дерзкий и к тому же приближенный епископа Бургосского. Лучше держать его подальше отсюда, чтобы он не мутил воду и не подстрекал остальных к мятежу.

Алонсо де Авила только что возвратился из поездки в Санто-Доминго, и Кортес подарил ему драгоценности и хорошую энкомьенду — губернатор всегда старался подобным способом приобретать себе новых сторонников.

Итак, Кортес и Сандоваль провели довольно долгое время в беседе. Меж тем стало совсем поздно, почти все приглашенные разошлись. Губернатор, простившись со своим капитаном, поднялся наверх в опочивальню и стал укладываться спать, стараясь все делать тихо, чтобы не потревожить супругу, которая наверняка уже уснула. И вдруг в темноте раздался его крик:

— Скорей, огня, огня! Ради всего святого, кажется, моя жена умерла!

Служанки Ана и Виоланта, которые уже улеглись спать, вбежали полуодетые, с зажженными свечами. Донья Каталина лежала поперек кровати, а по полу были рассыпаны золотые монетки из ожерелья, которое она надевала на праздничный ужин.

На крик примчался Сандоваль, который еще не успел покинуть дворец, появились Антонио де Киньонес, мажордом Кортеса Диего де Сото, сбежались и другие слуги. При виде усопшей все перекрестились, потрясенные этой неожиданной смертью. Кортес обратился к де Сото:

— Немедленно отправляйся к брату Ольмедо, пусть он подготовится к совершению церковных таинств над моей усопшей супругой. Затем отправь сообщение моему свояку Хуану о смерти его сестры, только пусть он не смеет появляться здесь.

Мажордом был явно удивлен тем, что губернатор даже при таких трагических обстоятельствах не отменил свое распоряжение о высылке Суареса. Видя это, Кортес пояснил:

— В последнее время дон Хуан был главным виновником недоразумений, которые омрачали нашу супружескую жизнь, он все время плел интриги, и я не желаю больше терпеть его присутствие — даже на похоронах доньи Каталины.

На рассвете брат Ольмедо и чиновники королевского казначейства осмотрели тело и установили, что на шее умершей остались темные пятна, как если бы она была задушена. Пошли слухи (их распространяли все те же известные люди), что ее убийцей был не кто иной, как сам Кортес. Меж тем губернатор хотя и не любил свою супругу, пока она была жива, но теперь искренне оплакивал ее и носил по ней траур еще много лет. А в тот злосчастный день он заперся в комнатах, чтобы никто не видел его скорби, и в отчаянии бился головой о стены — так велико было его горе.

Никто не решился открыто обвинить Кортеса. Многие уверяли, что донья Каталина была подвержена глубоким обморокам и нужно было прилагать немало усилий, чтобы вернуть ее к жизни. Об этом знали те приближенные, которым порой доводилось приводить в чувство донью Каталину во время ее астматических припадков. Сам же Кортес ни слова не сказал ни о смерти своей жены, ни о том, пришлось ли ему той ночью трясти ее, растирать и бить по щекам, пытаясь привести в сознание. Однако большинство, и в том числе прибывшие служители аудиенсии, были уверены, что на шее доньи Каталины действительно остались следы пальцев губернатора, который изо всех сил старался спасти ее, но тщетно.

Позже, когда звезда губернатора закатилась, его свояк, воспользовавшись этим, обвинил его в убийстве. Состоялся суд, который, впрочем, не нашел никаких доказательств его вины. Но все же это несправедливое подозрение так и осталось пятном на репутации Кортеса: ведь многие убеждены, что дыма без огня не бывает. Мои записки как раз и призваны пролить свет на это дело: я-то знаю, что на самом деле произошло той ночью, однако, с вашего позволения, не стану раскрывать сразу все карты, чтобы читатель мог и дальше с интересом следить за рассказом и шаг за шагом узнавать всю правду об истинных причинах смерти доньи Каталины, казначея Альдерете и о других беззакониях, к которым дон Эрнан не имел никакого касательства.

Возвращаясь к описываемым событиям, надо сказать, что когда тело доньи Каталины перенесли с кровати, между простынями обнаружился огромный, размером с кулак, и искуснейшим образом ограненный изумруд в форме розы. Виоланта Родригес, служанка доньи Каталины, отдала его Кортесу, посчитав, что он принадлежал умершей сеньоре. Губернатор тоже мог бы так подумать — ведь украшений у его покойной жены было великое множество, — если бы не тот очевидный факт, что найденная драгоценность была обработана тем же мастером, который огранил изумруд в форме рыбы, тот самый, что был найден у пленного Сикотепека.

Глава VIII,

в которой рассказывается о том, как Кортес тайно беседовал с Сикотепеком и как этот последний раскрыл тайну происхождения изумрудов и рассказал кое-что о заговоре, который замышляли некоторые испанцы, причем в числе этих заговорщиков были и весьма знатные особы

Дон Эрнан вошел в подземелье, где в кандалах содержали Сикотепека, и, после того как они остались наедине, если не считать переводчицы доньи Марины, специально приглашенной Кортесом ради такого случая, стал расспрашивать заключенного о происхождении изумруда в форме рыбы, который нашли у него при пленении.

Сикотепек удивился тому, что губернатор вновь проявляет интерес к этому камню, о котором уже шла речь на первом допросе, и вообразил, что испанцем движет просто-напросто алчность.

— Не понимаю, почему вас так интересует этот камень, который вы прежде рассматривали с таким пренебрежением, — произнес индеец, сопроводив свои слова высокомерным жестом, одним из тех, которые столь свойственны туземцам, особенно знатным и особенно когда они подвергаются унижениям.

— У меня есть на то причины. Обстоятельства складываются так, что мне необходимо знать об этом как можно больше, и если вы расскажете все, что вам известно, то окажете мне огромную услугу, — любезно отвечал ему Кортес.

— Я не собираюсь оказывать вам никаких услуг, потому что я для вас злодей и преступник, хуже того — дикий зверь, закованный в цепи, которые, впрочем, ранят не столько мое тело, сколько мою гордость, — заявил Сикотепек.

— Я могу освободить вас от цепей, что совсем не трудно, — сказал Кортес, направляясь к двери, чтобы позвать тюремщика, — но не от обязанностей перед его императорским величеством, который теперь является владыкой этих земель. И завоевал он их не силой оружия, но силой истинной веры в Господа нашего Иисуса Христа, хранимой Папой Римским. Не кто иной, как сам Господь, сделал Индии энкомьендой испанской короны.

Сикотепек ограничился презрительным жестом, не утруждая себя ответом губернатору, который меж тем освободил от колодок его руки и ноги. Тогда огромный, рослый индеец встал лицом к лицу с Кортесом, едва достававшим ему до плеча. Было похоже, что туземец вот-вот ухватит испанца за грудки.

— У меня нет другого господина, кроме Куаутемока, мексиканского короля, и только ему я всегда буду предан, хотя сейчас меня и весь мой народ держат в плену. Что касается вас, то лучше возвращайтесь к своим награбленным богатствам, а от меня вы больше не услышите ни слова.

Дон Эрнан был восхищен такой несгибаемой стойкостью. Он попытался возобновить разговор, но Сикотепек как будто воды в рот набрал и больше не удостоил губернатора ни единым взглядом.

Кортес почувствовал, что проиграл, к тому же обстановка мрачного узилища совсем не располагала к откровенности. Итак, губернатор удалился вместе с доньей Мариной и отправился на поиски Куаутемока, который один мог повлиять на Сикотепека. Но, прежде чем покинуть тюрьму, он отдал приказание, чтобы на Сикотепека больше не надевали кандалы.

Кортес всегда окружал низверженного короля знаками внимания, относился к нему как к гранд-сеньору и предоставил в его распоряжение значительную часть дворца Койоакана. Мексиканский король принял Кортеса радушно и предложил ему напитки и угощение.

Куаутемок, тяжело переживавший горечь своего поражения, вначале умолял Кортеса, чтобы тот казнил его и тем избавил от позора и унижения. Он был не в силах смириться с тем, что лишился своего королевства. Однако вскоре природная живость и веселость его характера взяли верх, и даже перенесенные пытки, которым его подверг Альдерете, не омрачили его дружеских отношений с Кортесом.

Губернатор изложил свое дело. Он пояснил, что существует связь между смертью его супруги и гибелью родных Сикотепека, хотя пока остается неясным, как именно эти события переплетаются между собой, и что пленный индеец мог бы помочь пролить свет на эту загадку. Куаутемок был рад оказать услугу Кортесу и пообещал поговорить с Сикотепеком. Однако, прежде чем попрощаться, Куаутемок предупредил:

— При всем том, мой дорогой друг, не забывайте, что авторитет мексиканского короля сильно подорван поражением в войне и нынешним зависимым положением, так что среди его подданных много непокорных, которые не желают подчиняться своему королю, даже если на них самих уже надеты кандалы. Я постараюсь помочь, но я совсем не уверен, что Сикотепек станет меня слушать.

— Примите мою искреннюю благодарность за ваше участие и дружескую помощь, — отвечал Кортес. — Я уверен, что ваши усилия принесут плоды, ибо Сикотепек никого другого не желает признавать своим господином. Что же касается вас, то поверьте, мне очень больно видеть, что поистине великий король, имеющий столько вассалов, оказался в таком печальном положении. Я обещаю сделать все, что от меня зависит, чтобы вы не чувствовали себя пленником в собственном дворце.

После этих слов, произнесенных с большим чувством, собеседники простились, весьма довольные друг другом.

На следующий день посланник мексиканского короля явился к Кортесу и объявил ему, что Сикотепек готов говорить с ним и обещает оказать посильную помощь в деле об убийстве доньи Каталины, касика Куаутекле и его сына Окитенкатля.

Губернатор тут же отправился в темницу к Сикотепеку, который встретил его стоя и с гораздо более дружелюбным выражением лица, что, несомненно, было результатом благотворного влияния Куаутемока. На индейце не было оков, их сняли по распоряжению Кортеса. Губернатор, войдя в подземелье, был поражен тем, что индеец приветствовал его на чистейшем кастильском наречии.

— Добро пожаловать, сеньор, в мое убогое жилище. К великому моему сожалению, я не могу оказать вашей милости достойный прием, какого, без сомнения, заслуживает человек столь выдающийся, — уважительно и с расстановкой проговорил Сикотепек.

— Я счастлив слышать, что вы заговорили как добрый христианин, — ответствовал Кортес, обняв индейца, — и надеюсь, что скоро вы решитесь принять святое крещение.

Сикотепек в ответ лишь пожал плечами:

— Уж слишком вы торопитесь с такими заключениями, дон Эрнан. Хотя, впрочем, в жизни все может случиться.

Кортес был несказанно рад обнаружить такую перемену в Сикотепеке, который благодаря ходатайству Куаутемока заговорил совсем по-другому, не только сменив язык, но и изменив свое отношение к делу.

— Однако, если вы будете и впредь заставлять меня отрекаться от моих богов, то далеко вперед мы не продвинемся, — продолжал индеец. — Разве я заставляю вас отказываться от своей веры? А мои боги — это боги моих предков, и, надеюсь, они будут и богами моих потомков. Более того, я не против принять в мой пантеон и вашего Христа вместе с Девой Марией, о которых столько мне рассказывали, я даже готов, если нужно, признать власть императора дона Карлоса. У меня большое сердце, и в нем хватит места для всех. Потому-то мне совершенно нет необходимости отрекаться от Уйчилобоса, Тецкатепуки и Тлатлока. Пусть мирно соседствуют друг с другом все боги, и мексиканские и испанские, — на нашей земле всем хватит места.

Дон Эрнан слушал, умиляясь простодушию и искренности индейца, с которыми тот упорствовал в своем идолопоклонстве. Эти заблуждения, конечно же, говорили о доверчивости наивных туземцев. Впрочем, губернатор вовсе не собирался вступать с индейцем в долгую беседу о христианской вере, во-первых, понимая, что это бесполезно, а во-вторых, будучи убежден, что миссия обращения мексиканских язычников и спасения их душ — дело святых братьев-монахов. Итак, Кортес обратился к Сикотепеку с такими словами:

— Я вижу, вы человек разумный и решили сменить гнев на милость, чтобы помочь мне расследовать убийство наших родных. Я к тому же очень рад, что нам не нужно прибегать к переводу, который только замедляет и усложняет беседу.

Сказав это, Кортес попросил донью Марину оставить их наедине, что она исполнила с видимой неохотой, поскольку ее любопытство было сильно возбуждено; но, разумеется, она не осмелилась перечить Кортесу.

— Итак, — продолжал губернатор, — что вы можете рассказать об этих камнях?

Сикотепек, который уже понял, что, в отличие от большинства испанцев, Кортесом двигала вовсе не алчность, с готовностью ответствовал ему:

— Мне не так уж много остается добавить к тому, что я сказал во время допроса, учиненного мне после ареста.

Этих изумрудов было пять, и все они принадлежали моему отцу. Он хранил их в своем домашнем святилище. Один из них имеет форму рыбы, и его я смог отыскать. Прочие были сделаны в виде чаши, горна, розы и колокола. Их украли испанцы, которые убили моих родных, но, впрочем, я думаю, они унесли их не из жадности, а чтобы скрыть истинные причины своего преступления.

— Каковы же были эти причины? — поинтересовался Кортес.

— Это мне неизвестно. Мой отец, умирая у меня на руках, успел сказать мне, что он смог разглядеть только троих преступников, которые, ринувшись грабить дом, открыли свои лица, прежде скрытые плащами. Наверное, они были уверены, что все обитатели дома уже мертвы. Он назвал мне имя только одного из убийц — некто Красавчик, других я не знаю, потому что отец скончался, не успев их описать.

— Красавчик уже поплатился сполна за то, что совершил, так что ваши идолы могут быть довольны, — заметил Кортес. — Но вы убили еще двоих и наверняка, расправляясь с ними, не позаботились уточнить, были ли именно они виновны в гибели вашей семьи.

— Да, верно, может быть, те испанцы, что попали к нам в руки вместе с Красавчиком, были неповинны в убийстве моих родных. Кстати, все трое были сильно пьяны, но при этом храбро сражались…

— А разве вы не выведали у Красавчика имена его сообщников, прежде чем обречь его на страшную смерть?

— Он погиб во время схватки, — пояснил Сикотепек. — Мы взяли в плен тех двоих и забрали с собой труп Красавчика. Несмотря на жестокие пытки, пленники не сказали ни слова, так что я думаю, они ничего не знали об убийстве моей семьи, потому что у них, конечно, не хватило бы сил запираться. Мы пытали их очень хорошо. Ну, а потом мы решили отдать их жрецу, который принес их в жертву богу Уйчилобосу, чтобы он помог нам отыскать остальных убийц.

— Ну что ж, теперь вам остается только довериться правосудию христиан, которое займется их поисками.

— Если вы меня освободите, я помогу вам их найти, — заявил индеец.

— Как же я могу освободить человека, который принес в жертву идолам трех христиан? — воскликнул Кортес и поспешил сменить тему: — Так вы говорите, что из вашего дома украли пять изумрудов?

— Именно так.

— А есть ли похожие камни в других провинциях или у других касиков? — пытливо спрашивал губернатор.

— Нет, такого не может быть, — уверенно отвечал индеец. — Эти пять изумрудов подарил моему отцу Куитлауак в благодарность за ту помощь, которую ему оказал отец во время войны с вами, испанцами. Эти камни неповторимы, подобных им нет нигде.

Куитлауак был правителем, воцарившимся в Мексике после гибели Монтесумы, но очень ненадолго: спустя всего несколько недель он умер от оспы, и на престол взошел Куаутемок.

Дон Эрнан достал из складок своего плаща изумруд в форме розы, который он обнаружил на ложе доньи Каталины, и показал его индейцу. Тот нахмурил брови: он был неприятно поражен тем, что в руки губернатора попал еще один из этих камней.

— Неужели и вы как-то связаны с этим преступлением?

— Нет. Этот изумруд я нашел на постели моей жены наутро после ее смерти, и для меня загадка, как он очутился там.

— В таком случае этому есть только три объяснения. Либо ваша жена имела отношение к гибели моей семьи, и потому у нее оказался один из этих изумрудов; либо те люди, которые убили моего отца и брата, потом лишили жизни и вашу супругу, потеряв камень на месте преступления. Или же, наконец, один из этих убийц знал ее и подарил ей эту драгоценность.

— Я убежден, что донья Каталина не могла быть замешана в убийстве индейцев. Я также совершенно уверен, что ни с одним мужчиной она не находилась в столь близких отношениях, чтобы принимать от него подобные подарки. Хотя, конечно, чужая душа — потемки, и для одного только Господа сердце человека — открытая книга.

— В таком случае и вы и я хотим отыскать одних и тех же людей. Выпустите меня отсюда, и я помогу вам, — снова попросил индеец.

— Я не могу удовлетворить вашу просьбу, — повторил Кортес с глубоким сожалением в голосе, поскольку он был очень благодарен Сикотепеку за его содействие. — Но обещаю, что сделаю все возможное, чтобы уберечь вас от виселицы.

— Вы напрасно отказываетесь от моей помощи, потому что меня знают и уважают во всех городах и селениях этого края и даже за его пределами, и мне нетрудно будет выйти на след преступников.

— Законы, установленные Всевышним и хранимые его величеством императором и мной, Эрнаном Кортесом, губернатором Мексики, предоставляют нам все возможности отыскать виновных. Не беспокойтесь, око правосудия не дремлет, и преступникам не укрыться от кары. Мы сумели поймать вас, мы изловим и этих убийц.

Сказав это, Кортес спрятал изумруд и направился к выходу. Но индеец, который вовсе не хотел и дальше оставаться в заточении, преградил ему путь.

— Я еще не все рассказал вам, дон Эрнан, — произнес он, взяв Кортеса за руку.

— Как не все? — удивился губернатор.

— Я не сказал самого главного.

— Так говорите же! — потребовал Кортес.

— Я ничего не скажу, пока вы не пообещаете выпустить меня отсюда.

— Вы требуете освобождения, хотя совершили ужаснейшее преступление. И что же вы предлагаете в обмен на свою свободу? — поинтересовался Кортес. — Должно быть, вам известна какая-то поистине страшная и великая тайна, если вы решились предложить мне такую сделку.

— Я сказал вам, что умолчал о самом главном. О том, что прямо касается вас.

— Меня? Каким образом? — удивился дон Эрнан. Его беседа с Сикотепеком и впрямь становилась все интереснее.

— Сначала дайте обещание, что выпустите меня.

— Прежде чем мы придем к такому соглашению, которое касается правосудия и законов его императорского величества, вы должны предоставить мне доказательства того, что это и впрямь дело чрезвычайной важности.

— Так вот, речь идет о великой измене, о страшном заговоре против вас, против императора и против все тех, кто правит этими землями, — произнес Сикотепек, понизив голос.

— Ну хорошо, — сдался губернатор, — я обещаю принять во внимание вашу просьбу, если действительно все так серьезно, как вы утверждаете.

— Я доверяю вашему слову и считаю вас настоящим кабальеро, который никогда не нарушает своих обещаний.

— Говорите.

— Мой отец, умирая, поведал кое-что из того, о чем они перед смертью говорили с моим братом Окитенкатлем. Впрочем, брат успел рассказать отцу не так много, потому что вскоре в дом ворвались убийцы. Окитенкатль подслушал разговор трех испанцев, которые тайно составляли заговор против вас и против императора.

— Кто же были эти предатели? — спросил Кортес.

— Во-первых, тот самый Красавчик, а что касается двоих других, то отец умер, не успел назвать мне их имена. Знаю только, что по крайней мере один из них очень знатный человек. Заговорщики заметили, что мой брат все слышал, и бросились за ним вдогонку. Они шли за ним до самого дома и в конце концов убили его и моего отца, так что я застал брата уже мертвым. Да, они убили его, чтобы он не раскрыл их замыслы, а потом перевернули весь дом, сделав вид, будто в нем побывали грабители, искавшие золото и драгоценности. Впрочем, взяли они совсем немного.

— Их лучшей добычей стали изумруды?

— Да. Но убийцы не заметили, что мой отец еще жив и даже запомнил кое-кого из них. Отец шепнул мне, что одного звали Красавчик, и это как раз один из тех изменников, чьи разговоры подслушал мой брат. Потому-то я и уверен, что эти заговорщики и есть убийцы моих родных.

— А потом они расправились с моей супругой, — добавил Кортес, — хотя я не понимаю, почему.

— Те испанцы-предатели говорили о какой-то крупной краже, которая должна будет повредить губернатору и нанести ущерб императорской казне.

— О крупной краже? Не знаю, о чем могла идти речь, — произнес Кортес, в задумчивости поглаживая рукой бороду и размышляя, что имели в виду заговорщики. Первое, что пришло ему в голову, была предстоящая отправка золота в Испанию, хотя индеец не сказал об этом ни слова.

— К сожалению, отец больше ничего не успел рассказать, — вздохнул Сикотепек.

— Так про других двоих он ничего не говорил? — настойчиво переспросил губернатор.

— Он не назвал больше имен. Сказал только, что один из них был очень важный сеньор, — повторил индеец. — А теперь, пожалуйста, освободите меня, и я помогу вам найти преступников.

Кортес внимательно посмотрел на индейца. Он старался прочесть по его лицу, сказал ли он правду, или то была хитрая уловка, пушенная в ход, чтобы спастись от виселицы. Сикотепек выдержал его взгляд, и дон Эрнан, который всегда гордился своей проницательностью, пришел к выводу, что индеец не обманывает его, и решился освободить пленника, которого он уже успел узнать как человека честного и верного своему слову.

— Я отпущу вас с одним условием, — заявил Кортес.

— Что это за условие?

— Вы должны пообещать, что будете слушаться меня во всем, что касается этого дела, и делать все, о чем я вас попрошу. Обещайте мне, что мы будем союзниками в нашем расследовании, и еще дайте слово, что больше вы не посмеете принести в жертву вашим идолам ни одного испанца, даже если он будет повинен в смерти ваших родных и близких. Преступников следует доставлять мне, а я буду передавать их в руки правосудия.

— Обещаю, — торжественно произнес Сикотепек.

Глава IX,

в которой рассказывается о том, как Кортес поручил Сикотепеку вести тайное расследование, и что рассказали служанки доньи Каталины о дружеских привязанностях своей госпожи, и к каким выводам пришел Кортес, выслушав их рассказ

Сикотепек вышел из заточения в тот же день, договорившись с доном Эрнаном о союзе и взаимопомощи для скорейшей поимки убийц Окитенкатля и Куаутекле, судя по всему также причастных к гибели доньи Каталины.

Губернатор много размышлял о странных обстоятельствах смерти своей супруги. Ему было прекрасно известно, что она умерла вовсе не от приступа астмы и что той ночью ему не пришлось прикладывать усилий, пытаясь привести ее в чувство. Черные отметины на ее шее, разорванный ворот и, наконец, изумруд, найденный на постели, были, по мнению Кортеса, неоспоримыми доказательствами того, что его жену задушили.

Несмотря на то что губернатор пришел к такому страшному выводу, он ничем не выказал своих подозрений и предпочел, чтобы окружающие пребывали в уверенности, будто на шее погибшей остались следы рук ее мужа. Он надеялся, что преступники, решив, что их не собираются разыскивать, успокоятся и утратят бдительность.

Губернатор поделился своими соображениями только с Гонсало де Сандовалем, с которым его связывала близкая дружба. Кроме того, Сандоваль был одним из тех немногих, кому Кортес полностью доверял. Если среди заговорщиков и впрямь были высокопоставленные лица, то в деле могли оказаться замешаны даже ближайшие сподвижники Кортеса, и чем ближе к нему они стояли, тем страшнее могли быть последствия их предательства. Сандовалю же губернатор верил, как самому себе, — человек редкостного благородства, наряду с Педро де Альварадо он был для Кортеса вне подозрений. Конечно, его доверие к Тонатиу несколько пошатнулось после злополучного празднества у главного святилища в Мехико, когда Альварадо распорядился перебить лучших воинов Монтесумы, но это касалось оценки его Кортесом только как военачальника. Дружба их осталась прежней, и неудивительно, что самые теплые отношения связывали этих двух людей — храброго, открытого Альварадо и благородного, великодушного дона Эрнана.

При все том Кортес не стал делиться своими подозрениями с Альварадо, которому ни в малейшей степени не были присущи дипломатичность и такт, и потому он своим прямодушием мог лишь испортить это деликатное дело и безнадежно запутать тонкие нити едва начавшегося расследования.

Губернатор освободил Сикотепека, чтобы тот как мог помогал раскрытию совершенного убийства, опираясь на помощь своих соплеменников. Сикотепек получил свободу при условии, что он будет слушаться Кортеса, сообщать ему обо всем, что намеревается предпринять, и не будет причинять никакого ущерба жизни и имуществу испанцев. Кортес снабдил его собственноручно подписанными охранными грамотами на случай опасности, но строго-настрого предупредил, что эти документы следует использовать только в случае крайней необходимости, потому что от его выдержки и благоразумия зависит успех их предприятия.

Освободив индейца, губернатор принялся размышлять, как организовать расследование таким образом, чтобы не возбудить подозрения знатных особ Новой Испании и не задеть их честь нескромными вопросами. Даже если в деле и были замешаны важные лица, все же подавляющее большинство влиятельных людей никакого касательства ко всей этой истории не имели, и потому нельзя было допустить, чтобы пострадала их честь и они оказались в унизительном положении подозреваемых в измене императору. Потому-то Сикотепек мог оказаться здесь очень полезным: у него была возможность кое-что разузнать о господах через индейцев их энкомьенды — слуги многое знали о своих хозяевах, но нечего было рассчитывать, что они будут откровенны с испанцами.

Губернатор, памятуя о словах Сикотепека, утверждавшего, что заговорщики намеревались повредить ему посредством кражи королевской собственности, предположил, что наиболее удачная возможность для этого предоставляется в связи с отправкой золота в Испанию. Потому он строжайше наказал Сандовалю держать в тайне все, что касалось подготовки этой ответственной миссии.

Никто не знает изнанку жизни своих господ лучше прислуги, и всегда найдутся добровольные шпионы, которые будут следить за каждым шагом своих хозяев в тайной надежде когда-нибудь выгодно воспользоваться своей осведомленностью. Зная это, Кортес решил расспросить сестер Ану и Виоланту Родригес о привычках доньи Каталины, о том, куда она ходила, что видела, кого принимала у себя и с кем встречалась и беседовала вне дома.

Как-то вечером губернатор призвал служанок к себе, чтобы поговорить с ними наедине. Он был очень предупредителен и любезен с девушками, осведомился, все ли у них в порядке, не терпят ли они в чем-нибудь нужды и как они видят свое будущее теперь, после кончины их госпожи. Девушки, которые вначале встревожились, узнав, что их ожидает такая аудиенция, скоро успокоились и прониклись доверием к своему господину. Они охотно отвечали на вопросы, давали подробные и разумные ответы. Тон беседы стал совершенно идиллическим, как вдруг Кортес как бы невзначай осведомился:

— Скажите-ка мне, в ночь смерти доньи Каталины она была одна в своей спальне? Не посещал ли ее тайком кто-нибудь?

Этот вопрос поразил сестер, и они не сразу нашлись, что сказать. Обменявшись испуганными взглядами, они пролепетали нечто невразумительное, не решаясь дать прямой ответ. Девушкам было непонятно, зачем губернатор спрашивает об этом. Они действительно знали о своей госпоже кое-что, чего не знал и сам Кортес, и подумали, что его скорее волнует вопрос о супружеской верности доньи Каталины, а вовсе не обстоятельства ее смерти. Служанки были уверены, что их госпожа умерла от астмы, им и в голову не приходило, что слухи о ее насильственной смерти, не говоря уж о намеках на виновность Кортеса, могли иметь под собой какое-то основание. Потому-то они недоумевали, зачем Кортесу потребовалось учинять расследование у еще не остывшего трупа своей супруги и почему он подозревает, что у нее были тайные возлюбленные.

Дон Эрнан принял колебания служанок за попытку утаить истину и в гневе ударил кулаком по столу, чем окончательно привел их в смятение.

— Как вы смеете молчать, когда ваш господин задал вам вопрос?

В ответ девушки разразились слезами и в страхе прижались друг к другу, так и не сумев вымолвить ни слова. Кортес понял, что хватил через край, и постарался утешить их ласковыми словами, предложил им платок, чтобы утереть слезы, и попросил их присесть.

Когда они немного успокоились, губернатор повторил свой вопрос, однако девушки решительно отрицали, что у их госпожи были близкие отношения с кем-либо из мужчин. Только когда дон Эрнан повысил голос и строго потребовал говорить всю правду, поскольку речь идет о возможном убийстве и потому особую важность имеют любые сведения о частной жизни госпожи, Виоланта, поняв, что дело действительно серьезное, решилась отвечать.

— Этот самый Тристан постоянно докучал госпоже еще на Кубе, но она никогда не обращала внимания на его домогательства, — нерешительно произнесла девушка. — Если я и упоминаю об этом, то лишь потому, что ваша милость настаивает на том, что все, касающееся знакомств доньи Каталины с посторонними людьми, может иметь важное значение. Но вы ни в коем случае не должны думать, что у госпожи с доном Тристаном были предосудительные отношения, — нет, никогда, даже в мыслях моя госпожа не допустила бы такого.

— Без сомнения. — Дон Эрнан сделал вид, что не придал большого значения словам девушки, чтобы вновь не напугать ее, и с деланной небрежностью поинтересовался: — А как они познакомились?

— Дон Тристан прибыл на Кубу незадолго до нашего отъезда сюда, в Новую Испанию, и очень подружился с доном Хуаном, через которого и познакомился с доньей Каталиной.

Губернатор разъярился, узнав, что его свояк имеет отношение к этому делу, и твердо решил вызвать его с Кубы и потребовать объяснений, хотя сам же накануне запретил ему появляться в Мексике даже на похоронах сестры. Отослав служанок, он позвал Сандоваля, рассказал ему о результатах своих изысканий и попросил его глаз не спускать с Тристана, но так, чтобы никто ничего не заподозрил, поскольку никоим образом нельзя было бросить тень на этого блестящего и знатного молодого человека — ведь покамест не было никаких доказательств того, что он имел отношение к смерти доньи Каталины.

С этих пор у дона Эрнана возникло подозрение, не Тристан ли та самая «знатная особа» из числа изменников, о которых Сикотепек рассказал ему, что они тайком составляли заговор против губернатора и самого императора. Впрочем, были у дона Эрнана и серьезные сомнения в этом, поскольку дон Тристан совсем недавно прибыл с Кубы и вряд ли успел стать известен туземцам, тем более что он не был ни военным, ни законником. Эти две категории испанцев главным образом и вступали в общение с индейцами, потому что именно они распределяли их по энкомьендам. Более вероятным казалось предположение, что дон Тристан — возможный убийца супруги Кортеса, ведь он был в числе приглашенных на праздничный ужин, по окончании которого вполне мог пробраться в опочивальню доньи Каталины и намеренно или случайно убить ее, столкнувшись с сопротивлением, которое она оказала ему в ответ на его любовные домогательства (если, конечно, девушки сказали правду и таковые действительно имели место). Все эти грустные мысли терзали душу дона Эрнана, который никак не мог согласовать две версии: гнев отвергнутого любовника и коварство изменника и заговорщика.

Сандоваль с тяжелым сердцем выслушал распоряжение своего господина не спускать глаз с побочного сына герцога Медины Сидонии. Но тяготило его не это поручение, поскольку он готов был приглядывать за Тристаном и без особого приказа Кортеса, а неотвязная мысль о том, что ему, быть может, удалось бы предотвратить гибель доньи Каталины, если бы он иначе повел себя в тот раз, когда стал свидетелем вызывающего поведения Тристана после мессы.

Сандоваль думал, что донья Каталина могла остаться жива, если бы он тогда как следует проучил Тристана за его наглость. Но настойчивые просьбы супруги Кортеса и ее сестры доньи Франсиски убедили его не поднимать бурю в стакане воды и умолчать об этом происшествии, чтобы о нем не узнал Кортес. Все эти сомнения причиняли Сандовалю ужасные страдания. Получив указания Кортеса, со смятенной душой он отправился разыскивать каталонца, но, впрочем, вел себя крайне осторожно и расспрашивал окружающих так, чтобы никто ничего не заподозрил.

Пока Сандоваль пытался установить местонахождение Тристана, Кортес призвал капитана своей гвардии Антонио де Киньонеса и велел ему незамедлительно отправиться на Кубу, чтобы доставить Хуана Суареса. Губернатору не терпелось расспросить его о Тристане. Кортес не стал делиться с Киньонесом своими подозрениями, поскольку тот вообще не был в курсе дела. Он только посоветовал капитану обмануть бдительность дона Хуана и склонить его к поездке уговорами, ни в коем случае не применяя силу, — ведь на Кубе, которой управлял Веласкес, Киньонес не мог опереться на авторитет дона Эрнана, а скорее наоборот, вполне мог угодить в застенок как слуга Кортеса.

— Я оставляю на ваше усмотрение способ, которым вы заманите сюда моего свояка, — напутствовал Киньонеса Кортес, — могу только посоветовать вам пригласить его на торжественные похороны его сестры. Скажите ему, что месса пройдет в главном храме — бывшем капище, что уже почти перестроено и вскоре станет самым большим собором в Новой Испании.

Капитан Киньонес немедля поскакал в Веракрус, чтобы как можно скорее отплыть на Кубу. Меж тем Сандоваль не мог обнаружить в Койоакане никаких следов каталонца. Только на следующий день ему удалось узнать, что Тристан переехал в Тескоко. Когда он добрался туда, ему посоветовали поискать Тристана в Сочимилько. Три дня Сандоваль безуспешно разыскивал его и наконец повстречал одного из своих сослуживцев, который принялся уверять, что Тристан в Койоакане и собирается приобрести себе дом в Мехико, поскольку мексиканская столица благодаря усилиям Кортеса начала вновь отстраиваться и потихоньку поднималась из руин.

Вооружившись терпением, Сандоваль возвратился в город, откуда он начал розыски, но его усилия и на этот раз не увенчались успехом. Тогда он направился к Кортесу, чтобы доложить ему о своей неудаче, и, войдя в его резиденцию, столкнулся с доньей Франсиской, которая, несмотря на смерть своей сестры, продолжала оставаться в дворцовых покоях, отведенных ей доном Эрнаном.

Заметив его огорченный вид, девушка заботливо осведомилась, в чем причина его грусти. Вначале Сандоваль отвечал уклончиво, но под конец уступил настойчивым расспросам дамы, к которой он питал сердечную склонность, и признался ей, что искал и не смог найти Тристана, умолчав, впрочем, о том, что заставило его заняться поисками.

Узнав о том, что заботило храброго капитана, девушка очень обрадовалась: она могла помочь ему.

— Поистине, дон Гонсало, мне кажется, что сам Господь послал меня вам навстречу в этот час, — произнесла она.

— Поверьте, дорогая сеньора, что я благословляю небо всякий раз, когда мне выпадает счастье увидеть вас, — галантно ответствовал ей Сандоваль, полагая, что девушка просто пытается приободрить его этими ласковыми словами.

— Благодарю вас за вашу любезность, — зардевшись, отвечала она. — И, отвечая вам тем же, я могу сообщить, как отыскать дона Тристана, потому что не далее как сегодня утром я кое-что услышала о нем от человека весьма к нему близкого.

— Что вы говорите, донья Франсиска? — воскликнул, воспрянув духом, дон Гонсало.

— Да-да, вы не ослышались. Дон Тристан в эту минуту должен быть на пути в Веракрус — это мне поведала некая дама, чье имя я не могу вам открыть, так как это касается чужих тайн.

— Это точные сведения? — осторожно поинтересовался капитан, еше не веря своему счастью.

— Я не думаю, что эта сеньора, моя близкая подруга, могла солгать, когда разговор касался такой важной и деликатной темы. Признаюсь вам, я была очень опечалена до того, как встретила вас, потому что, похоже, этот кабальеро отбыл с намерением вовсе не возвращаться, несмотря на кое-какие обещания, данные им своей… — донья Франсиска запнулась и, поколебавшись, поправилась, — то есть, я хотела сказать, моей подруге.

Появление губернатора положило конец их беседе. Дон Эрнан сердечно обнял возвратившегося Сандоваля, от которого не имел известий с тех пор, как тот отбыл на поиски Тристана. Они учтиво простились с молодой дамой, и Сандоваль подождал, пока она удалится в свои покои, которые находились этажом выше, прежде чем сообщить новости своему господину. Донесение Сандоваля еще более укрепило дона Эрнана в его подозрениях, и он поспешил отдать капитану следующее распоряжение:

— Поезжайте за ним, дорогой друг, отправляйтесь завтра же и постарайтесь вернуть его в Койоакан по-хорошему. Но при малейшем подозрении, что он собирается бежать, не колеблясь хватайте его и везите прямо сюда, надев на него кандалы.

Глава X,

в которой рассказывается о том, как Киньонес отправился на Кубу в поисках Хуана Суареса, как искусно он сумел убедить его вернуться в Мексику, о том, как поражен был капитан встречей с Сандовалем, и о некоторых других событиях

Итак, Киньонес по приказу губернатора отправился на Кубу, чтобы сделать все возможное для возвращения Хуана Суареса в Мексику. Капитан не знал, по какой причине Кортес желает всеми правдами и неправдами добиться приезда своего свояка в столицу Новой Испании, и даже предполагал, что устроить это несложно, поскольку, несмотря на испорченные отношения, они все же были родственниками и оставались таковыми и после смерти доньи Каталины; кроме того, насколько было известно Киньонесу, поводов для соперничества и зависти у них не было никаких. Эти размышления не покидали капитана, пока он скакал в Веракрус, чтобы там сесть на корабль, отплывающий на Кубу. При этом, будучи образцовым солдатом, Киньонес и не думал подвергать сомнению правомерность решений Кортеса.

В пути Киньонес трижды менял лошадей на почтовых станциях, выстроенных у больших дорог по распоряжению Кортеса неким Родриго Ранхелем, который поистине прекрасно справился со своей задачей. Благодаря этому Киньонес смог в три дня добраться до гавани, что расположена почти в семидесяти лигах от Мехико, и не загнать насмерть коня. Первая почта находилась в Чолуле, вторая — в Тлаксале, третья — в Халапе.

Удача улыбалась Киньонесу — он прибыл в гавань незадолго до отплытия бригантины, которая держала курс на остров Эспаньола. Не совсем по пути, но посланник Кортеса предъявил капитану корабля письмо генерала, предписывающее оказывать ему всяческое содействие, — и убедил того пристать в ближайшем кубинском порту.

После восьми или десяти дней плавания, хранимый провидением, которое, казалось, во всем благоприятствовало делам Кортеса, Киньонес благополучно сошел на землю и оказался в селении Гуанигванико, расположенном у мыса Сан-Антонио — самой западной точки Кубы, прямо напротив Юкатана. Купив в селении лошадь, Киньонес отправился в Сантьяго, где рассчитывал повстречать Хуана Суареса, владевшего в тех местах богатой энкомьендой, которая приносила ему немалый доход. Суарес безмятежно проживал здесь под покровительством Диего Веласкеса, ни в чем не нуждаясь и затевая всяческие козни против дона Эрнана Кортеса, о которых этот последний тогда толком еще не знал, хотя, конечно, догадывался, что ничего хорошего от свояка ему ждать не приходится.

Хуан Суарес не ожидал появления Киньонеса в своем доме в Сантьяго, поскольку посланец Кортеса, помня наставления генерала, явился без предварительного уведомления и вообще старался действовать без лишнего шума, чтобы его приезд в Сантьяго по возможности остался незамеченным. Именно такой совет дал ему губернатор, зная, что партия его сторонников на Кубе не пользовалась большой поддержкой, хотя, разумеется, и там были у него друзья, которые сообщали ему обо всех новостях и в случае необходимости могли оказать кое-какое содействие. Удивление Суареса скоро сменилось опасениями и страхом, когда он узнал, с какой вестью прибыл к нему посланец — ведь совсем недавно он получил письмо от мажордома Кортеса Диего де Сото с сообщением о смерти сестры и с запрещением появляться в Койоакане. Кроме того, письмо содержало и обвинения в том, что Суарес разжигал вражду между доном Эрнаном и его супругой, и хотя послание было написано де Сото, за этими строками ясно видна была рука Кортеса. Все это показалось дону Хуану в высшей степени оскорбительным, и теперь он воспользовался случаем выразить Киньонесу свое негодование.

— Отчего же такая перемена? Почему вдруг вы лично являетесь ко мне с просьбой совершить путешествие в Новую Испанию, после того как меня жестоко обидели, выдворили вон и самым унизительным образом запретили мне являться туда? — спросил Хуан Суарес.

На это Киньонес ответствовал ему в обычной своей учтивой и рассудительной манере:

— Поверьте, мой господин горько раскаивался, что сгоряча вам отправили то злосчастное письмо; теперь он желает примирения с вами, памятуя о том, что вы все же остаетесь ему родственником. Эта перемена — плод усилий брата Ольмедо, который, как вам отлично известно, всячески старается смягчить нрав Кортеса. Можно ли представить себе лучшую возможность для примирения, чем похороны вашей сестры? Тем более что церемония состоится в главном храме Мехико, который недавно был восстановлен и превращен в христианскую церковь.

Суарес колебался: казалось, он вот-вот решится принять приглашение Кортеса отправиться в Мексику — так разумны и убедительны были доводы капитана, но едва он открыл рот, чтобы сказать «да», как подозрительность вновь взяла верх и он в страхе отшатнулся от капитана, раскаиваясь в своей минутной слабости. Киньонес сумел скрыть свое разочарование и, видя нерешительность дона Хуана, решился атаковать с другого фланга, напомнив ему о существовании его второй сестры, доньи Франсиски. Как бы между прочим, он заметил, что девушка была бы рада повидаться с братом накануне своей свадьбы с Сандовалем. Эта новость несказанно поразила Суареса, ничего не знавшего об отношениях сестры с храбрым капитаном.

— Как, вам ничего не известно? — Киньонес искусно разыграл удивление в ответ на заявление дона Хуана о том, что он впервые слышит о скором браке своей сестры. — Разве она не писала вам об этом?

— Я знаю только то, что знают все, а именно что этот Сандоваль волочился за ней с тех самых пор, как мы приехали в Новую Испанию, — выказал раздражение дон Хуан, попадаясь в ловушку, расставленную Киньонесом. — Она не слишком-то большая охотница писать письма, и это, кстати, очень огорчает нашу матушку.

— Так отбросьте все ваши сомнения и отправляйтесь в Койоакан вместе с вашей матушкой, и вы все втроем прекрасно проведете там время… а заодно облегчите совесть моего господина, — добавил с нарочитым смирением посланец Кортеса.

— А когда же состоится свадьба? — недоверчиво поинтересовался Суарес.

— День пока еще не назначен, хотя Сандоваль очень настойчив и всячески торопит. Тем не менее ваша сестра и брат Ольмедо полагают, что прежде необходимо отслужить заупокойную службу по донье Каталине. К тому же Кортес, для которого жених вашей сестры все равно что родной брат, — продолжал свою дерзкую ложь Киньонес, — хотел бы, чтобы их свадьба была первым венчанием в главном храме, который в самом ближайшем времени несомненно сделают центральным собором.

Эти доводы наконец убедили Суареса, однако же он не объявил своего окончательного решения и распростился с Киньонесом, пообещав дать ответ через несколько дней. Он хотел прежде сообщить новости своей матери и посоветоваться с ней. Его мать, Мария Маркаида, жила в Тринидаде, где у нее была собственная энкомьенда.

Оставим ненадолго Антонио де Киньонеса, с успехом выполняющего поручение своего господина, и обратимся к тому, что происходило с Гонсало де Сандовалем, который, хотя и по другим причинам, также прибыл в порт Гуанигванико спустя семь дней после приезда туда Киньонеса.

Получив от доньи Франсиски сведения о том, что Тристан отбыл на Кубу с намерением не возвращаться в Новую Испанию, Сандоваль поспешил за ним вдогонку, но, в отличие от Киньонеса, не стал прибегать к услугам почтовой службы Родриго Ранхеля. Храбрый капитан ни за что не хотел расставаться со своим Мотилъей.

В Веракрусе он узнал, что Тристан накануне отплыл на каравелле, которая возвращалась на Кубу после того, как освободилась от своего груза — скотины, доставленной по распоряжению Кортеса в Новую Испанию: губернатор принимал меры по налаживанию хозяйства и обработки земель.

Эта новость обеспокоила Сандоваля: встреча Тристана с Киньонесом представлялась ему крайне нежелательной. Хотя они не были осведомлены о делах друг друга, храбрый капитан полагал, что Тристан, которому не дает покоя его нечистая совесть (а в том, что каталонец замешан в преступном заговоре, Сандоваль не сомневался), может столкнуться с Киньонесом и заподозрить, что Кортес отрядил своего верного слугу для поимки его как изменника. Тогда Тристан в лучшем случае попытается скрыться, а в худшем предпримет попытку покушения на ничего не подозревающего посланника Кортеса.

Сандовалю удалось сесть на корабль только на следующий день. Он отплыл из гавани Сан-Хуан-де-Улуа на каравелле, которая направлялась в Испанию, но должна была зайти сначала в Гуанигванико, чтобы забрать пассажиров, а затем в Гавану для пополнения запасов воды перед выходом в открытый океан.

Киньонес уже седьмой день находился в Сантьяго, ожидая, когда Хуан Суарес и его мать объявят о своей готовности отправиться в Мексику, когда Гонсало де Сандоваль, тайно прибывший в город, постучался в дверь его комнаты на постоялом дворе «Вента дель Морро». Киньонес был поражен, увидев ближайшего сподвижника Кортеса. Первой его мыслью было, что Сандоваль приехал по тому же делу, поскольку времени прошло много, а Кортес так и не получил никаких известий о своем родственнике. Хотя ему казалось странным, что губернатор проявляет такое нетерпение и столь рьяно домогается скорейшего свидания с ненавистным свояком, все-таки, после первого обмена приветствиями, Киньонес счел нужным объяснить причины своего почти недельного промедления:

— Я застрял в этой дыре, и день за днем уходит на пустые разговоры, на долгие приготовления, без которых эти люди никак не могут двинуться в путь. Сначала сынок направляет письмо матери, которая живет в Тринидаде, чтобы сообщить новости, которые он узнал от меня; та отвечает, что ей очень хочется поехать в Мехико на похороны, но она не может отправиться прямо сейчас из-за каких-то неотложных дел; тогда он просит, чтобы я подождал еще три дня, а по истечении этого срока присылает гонца из Тринидада с сообщением, что он сам поехал туда, чтобы поторопить мать и помочь ей собраться — она-де в преклонных летах и неважно себя чувствует. Коротко говоря, теперь мне назначена встреча с ними завтра в два часа. Мне, право, очень жаль, что вам пришлось проделать этот долгий путь, но дон Эрнан просил меня по-хорошему уговорить его родственника приехать и ни в коем случае не прибегать к силе. Если бы я решился ослушаться его, может быть, мы бы давно уже были в Мексике.

— Вы ошибаетесь, дорогой друг, — успокоил его Сандоваль. — Я приехал вовсе не для того, чтобы вмешиваться в ваши дела и торопить вас. У меня есть свое поручение от дона Эрнана, и столь же трудновыполнимое, как ваше.

— Что же это за задание? — полюбопытствовал Киньонес, пригласив своего гостя присесть.

— Я разыскиваю дона Тристана, и в поисках его я объехал почти всю Новую Испанию, когда мне сообщили, что он отбыл сюда, на Кубу.

— Так вот, я скажу вам, что видел его не далее как прошлым вечером.

— Что вы говорите?

— Именно так. Мы повстречались в трактире, сыграли партию в кости и выпили по чарке. Я кое-что у него выиграл, — сказал Киньонес, похлопывая себя по кошельку, который носил на поясе, — но это человек, которого никак не упрекнешь в постыдной скупости, так что он достойно встретил свое поражение. А зачем он вам понадобился?

— Дон Эрнан просил меня доставить его в Койоакан. Больше я ничего не могу рассказать вам, поскольку мне велено сохранять дело в тайне. Не знаете ли вы, где его можно найти?

— Не знаю, — ответил Киньонес, но, увидев, как огорчился Сандоваль, добавил: — Впрочем, завтра я наверняка увижу его, потому что, когда он узнал, что я еду в Испанию, мы договорились, что он передаст мне письма для своих родственников.

— Вы рассказали ему, что едете в Испанию? — с тревогой переспросил Сандоваль.

— Да, — отвечал Киньонес и с удивлением переспросил: — А почему это так вас взволновало? Что у вас за дела с Тристаном?

— Неужели вы позабыли, что я просил вас держать в тайне все, касающееся отправки золота для императорского двора? Это было неразумно…

— Я ни слова не сказал о золоте! — возразил обиженный Киньонес. — И кроме того, он человек благородный, человек чести, и не только по рождению, но и по воспитанию. Это сразу заметно по его поведению и манерам.

— Дон Эрнан да и я тоже полагаем, что ему нельзя доверять, потому-то я и послан сюда, чтобы кое-что о нем разведать. Больше я ничего не могу рассказать вам без разрешения на то губернатора, но если наши подозрения подтвердятся, то может оказаться, что Тристан замешан в тяжких преступлениях, и любые сведения, сообщенные ему, могут серьезно повредить губернатору, который старается честно служить на благо императора и Новой Испании. Что еще вы рассказали ему о вашей будущей поездке за океан? — спросил Сандоваль у Киньонеса, который был поражен услышанным.

— Немногое, — задумчиво отвечал тот, пытаясь восстановить в памяти свою встречу с Тристаном и беспокоясь, не позабыл ли он каких-нибудь важных подробностей, касающихся вопросов управления новой провинцией, — только то, что мы собираемся оправляться после Рождества.

— Более чем достаточно, чтобы повредить нам, если он все же окажется не тем, за кого себя выдает, — тяжело вздохнул Сандоваль.

Глава XI,

в которой рассказывается о том, как Тристан узнал о прибытии Антонио де Киньонеса на Кубу и решил навестить его на постоялом дворе, чтобы выведать у него какие-нибудь секреты

Как известно, Тристан и Хуан Суарес сговорились всеми способами вредить дону Эрнану и постараться добиться его осуждения и казни. Смерть доньи Каталины еще более возбудила ненависть свояка Кортеса, который обвинял в этом прискорбном событии губернатора Новой Испании. Для дона Хуана это означало не только потерю сестры, но и провал их тайного пакта с Тристаном: рухнули все надежды разузнать от жены Кортеса что-либо о злоупотреблениях ее мужа, наносящих урон интересам испанской короны, чем так хотели очернить его заговорщики и из чего надеялись извлечь для себя выгоду.

Сразу же по прибытии из Веракруса на Кубу Тристан отправился к Хуану Суаресу, чтобы принести ему свои соболезнования в связи с кончиной доньи Каталины и высказать сожаления, что рухнул их план поживиться самим и повредить Кортесу.

— Безусловно, я нанес бы вам тяжкое оскорбление, дон Хуан, если бы осмелился сравнить ваше горе с моим, но поверьте, и мое сердце разбито этой тяжкой утратой: красота вашей сестры, ее изящество и изысканные манеры навсегда сделали меня ее верным рабом, который тщетно пытался заслужить расположение своей госпожи.

Суарес поблагодарил Тристана за сочувствие, которое тот выказал в это тяжелое для него время, и рассказал, что дон Эрнан направил сюда одного из своих капитанов, чтобы тот сопроводил их с матерью в Койоакан, где состоятся похороны доньи Каталины и свадьба доньи Франсиски с Сандовалем. Тристана очень заинтересовали эти новости, и он расспросил Суареса о сроках отплытия, о том, кого именно послал Кортес с этим поручением, и о прочих подробностях предстоящего путешествия.

Суарес рассказал, что на Кубу прислан Киньонес, командир личной гвардии Кортеса, и что отъезд состоится, как только в Сантьяго из Тринидада прибудет огромный багаж его матери, которая, находясь в преклонных летах, желает непременно взять с собой всю свою утварь, украшения, драгоценности и к тому же роскошную спальную мебель, и что все это должно быть уже завтра доставлено в Сантьяго.

Тристан, несмотря на то что их союз уже утратил силу, все же попросил Хуана Суареса подождать с отъездом:

— Под любым предлогом отложите еще на пару дней свое путешествие, а я воспользуюсь случаем и постараюсь выведать у Киньонеса какие-нибудь сведения, компрометирующие Кортеса. Поверьте, это для меня куда более легкая задача, нежели та, которую вы поручили мне, когда еще была жива ваша сестра.

Хуан с радостью принял его предложение, потому что он и впрямь отдал бы все, что угодно, лишь бы как следует насолить своему родичу.

Итак, встреча Тристана с капитаном гвардии Кортеса на постоялом дворе отнюдь не была случайной. Суарес отправил Киньонесу очередную просьбу еще немного отложить отъезд, поскольку у его матери в Тринидаде возникла непредвиденная задержка, а Тристан вечером отправился на постоялый двор, где квартировал Киньонес. Они познакомились еще в Новой Испании, и теперь Тристану без труда удалось разговорить капитана за стаканчиком вина, а чтобы поднять ему настроение, он оставил Киньонесу под видом проигрыша изрядную сумму золотом.

— Ах, друг мой Киньонес, если бы вы знали, как тоскую я здесь по родине и по моим близким! — притворно вздыхал хитрец. — Клянусь, если бы меня не держали здесь неотложные дела, я бы немедленно возвратился в Испанию. Вот уже несколько месяцев я не получаю никаких известий о моей милой матушке и о сестре, и это очень меня беспокоит.

— В таком случае, — отвечал Киньонес, проникшийся сочувствием к Тристану, — судьба не зря вас свела со мной. Я ведь в самом скором времени отправляюсь в Испанию. У меня там будут кое-какие дела, и к тому же я должен доставить туда несколько писем. Если хотите, я с радостью поработаю почтальоном и для вас.

Тристан рассыпался в благодарностях, назвал Киньонеса своим благодетелем и счел необходимым проиграть ему еще несколько золотых, а капитан меж тем сообщил ему, что если все пойдет по плану, то его отъезд в Испанию состоится в первых числах следующего, 1523 года.

Киньонес вступил в откровенную беседу с каталонцем, не зная, что Сандоваль разыскивает его по подозрению в серьезных преступлениях. Не знал ничего об этом и Хуан Суарес, меж тем как подозрение это касалось и возможного участия Тристана в убийстве его сестры, хотя, разумеется, в тот момент никто не мог с уверенностью сказать, был ли каталонец действительно повинен в каком-либо злодеянии.

На следующее утро, в то самое время, когда Киньонес неожиданно встретил прибывшего на Кубу Сандоваля, Тристан, придя к Суаресу, сетовал на фиаско, которое он потерпел, пытаясь разговорить Киньонеса:

— Этот капитан держался очень настороженно, и мне не удалось вытянуть из него никаких сведений, которые бы бросали тень на его господина, хотя я старался как мог: подливал вина, всячески льстил ему. Теперь, дорогой друг, вы можете ехать, когда сочтете нужным, а что касается нашего договора, то давайте и впредь действовать вместе.

— Я также сожалею об этой неудаче, — отозвался Хуан Суарес, — но, несмотря на то что ваши разыскания не увенчались успехом, примите это вознаграждение за труды от губернатора Кубы Диего Веласкеса, который желает отблагодарить вас за вашу любезную помощь.

Тристан принял дар — весьма щедрый, судя по размерам врученного ему кошелька, и двое заговорщиков обнялись и пожали друг другу руки, так что со стороны можно было принять их за добрых старых друзей.

Глава XII,

в которой рассказывается об отъезде Антонио де Киньонеса в Новую Испанию в сопровождении Хуана Суареса и его матери, Марии Маркаиды, о встрече Гонсало де Сандоваля с Тристаном и о том, что из этого вышло

Киньонес получил известие от Хуана Суареса и его матери о том, что они готовы немедленно отправиться в путь. Нужно было торопиться, поскольку бригантина уходила этим вечером, а следующее судно ожидалось только через три дня. Хотя еще накануне Киньонес томился долгим ожиданием, именно теперь поспешность была для него крайне некстати: появление Сандоваля и его рассказ о Тристане воспламенили мужественный дух капитана, и он уже готов был в свой черед задержать отъезд. Однако Сандоваль велел ему немедленно отправляться в путь, поскольку доставить Хуана Суареса в Новую Испанию было задачей столь же важной, как и изловить Тристана. Киньонес и так подозревал, что, поручая ему задание, Кортес что-то утаивал, однако расспрашивать самого губернатора капитан не решился. Теперь, раздраженный тем, что от него скрывают какую-то тайну, он приступил с вопросами к Сандовалю, но тот лишь пожал плечами.

— Мое задание связано с вашим, ведь Суарес, кажется, водит дружбу с Тристаном, и потому Кортес хочет учинить допрос обоим и постараться выяснить, не замышляют ли они против него предательства, в чем он их подозревает. Больше я ничего не могу вам сказать.

И, видя, что Киньонесу очень хотелось бы знать, что скрывается за этим неопределенным пожатием плечами, прибавил:

— Полагаю, что губернатор не сообщил никаких подробностей, чтобы вам легче было выполнять задание и чтобы вы, не зная всей правды, вели себя решительней и не опасались злобы Суареса.

Объяснение, призванное успокоить Киньонеса, окончательно вывело его из себя: он никак не мог понять причин недоверия к нему Кортеса, чью гвардию он возглавлял, и уклончивости Сандоваля, от которого он тоже никак не мог добиться откровенности и узнать, что за каша заваривалась за его спиной.

— Выходит, для губернатора я просто мальчик на побегушках? Простой посыльный, которого отряжают передать приглашение на похороны… и на свадьбу!

Сандоваль снова извинился за свое вынужденное молчание и еще раз постарался успокоить своего товарища:

— Весьма сожалею, что у вас сложилось такое впечатление, но примите во внимание, что Кортес прекрасно знает, как надо вести войну и управлять провинцией, и у него наверняка были свои основания не посвящать вас во все обстоятельства дела. Так или иначе, я думаю, что именно губернатору вам следует адресовать все свои недоумения и упреки. — И, увидев нетерпеливое движение Киньонеса, явно неудовлетворенного этими объяснениями, он прибавил: — Я со своей стороны только могу предупредить вас о том, что оба они — и Тристан, и Суарес — могут оказаться замешанными в тяжком преступлении, и не только против отдельных людей, но и против испанской короны. Больше я не вправе сказать ничего, и вам не удастся вытянуть из меня никаких сведений, — заключил Сандоваль.

Киньонесу ничего не оставалось, как удовольствоваться этим объяснением. В свою очередь он хотел выразить сожаление, что по причине поспешного отъезда придется отменить назначенную на этот вечер встречу с Тристаном, который собирался принести свои письма. Однако Сандоваль заверил его, что об этом нечего беспокоиться, поскольку каталонец наверняка обо всем знает от своего приятеля Суареса и сам позаботится поскорей передать свою корреспонденцию.

— Если он действительно заинтересован в том, чтобы вы отвезли его письма в Испанию, то, без сомнения, он сегодня же будет у вас, — уверил он Киньонеса.

В конце концов Гонсало де Сандовалю удалось смягчить гнев своего товарища и убедить его сегодня же отправиться в путь, забыв о Тристане. В гавань они пошли порознь, чтобы не привлекать лишнего внимания. Первый помощник Кортеса шел, стараясь держаться поближе к деревьям, так как хотел сохранить свое пребывание на Кубе инкогнито.

Сандовалю нетрудно было укрыться от посторонних глаз в огромной гавани Сантьяго, которая простирается почти на две мили с востока на запад и уходит на целую милю в глубь сильно вдающейся в берег бухты. Она хорошо защищена со всех сторон и так велика, что в ней мог бы свободно разместиться весь испанский флот. Сандоваль занял место у входа в гавань, возле самого причала: скрывшись за деревьями, он наблюдал за всем происходящим, и Киньонес, в свою очередь, тоже постоянно держал своего товарища в поле зрения.

Им пришлось изрядное время подождать, прежде чем Тристан дал о себе знать. Корабль снарядили к отплытию, в трюмы загрузили провиант, и наконец, когда Хуан Суарес и его мать вслед за остальными пассажирами поднялись на борт, к причалу подошел черный раб-посыльный и спросил Киньонеса, который еще стоял внизу, у трапа. Он передал письма от Тристана и задержался на пристани, чтобы посмотреть на отплытие бригантины.

С большими предосторожностями Киньонес сумел подойти к укрытию Сандоваля и показать ему письма, аккуратно сложенные и запечатанные красным сургучом. Печати не смутили Сандоваля, который в два счета вскрыл послания. И тут капитаны с изумлением обнаружили, что четыре письма представляли собой просто чистые листы бумаги, на которых ничего не было написано. Увидев это, Сандоваль убедился, что Тристан не мог быть человеком чести и отпрыском знатного рода герцогов Медины Сидонии, хотя одно из этих «писем» и было адресовано самому герцогу. Другое якобы предназначалось Франсиско де лос Кобосу, первому королевскому секретарю и командору Леона. Все это немало удивило Киньонеса и Сандоваля, учитывая то высокомерие, с которым обычно держался Тристан. Наконец, пятое было написано по-каталански, так что его прочесть они не смогли, и предназначалось оно некой Мариане Лопес де Инчаусти, жительнице Толедо.

— Негр передал мне, что Тристан не смог прийти и просит меня оказать ему услугу и вручить эти письма лично донье Мариане в Толедо, а она передаст их всем адресатам, — сообщил Киньонес.

Сандоваль посоветовал ему везти все письма с собой как ни в чем не бывало, а то единственное, которое и впрямь было написано, беречь как зеницу ока и хранить за пазухой. На прощание он еще раз заверил Киньонеса, что сам займется делом Тристана.

Корабль отчалил, и провожающие, среди которых были в основном родственники и слуги путешественников, начали расходиться. Гонсало де Сандоваль отправился вслед за негром-посыльным, надеясь, что тот приведет его прямо к Тристану.

Капитану было нелегко следовать за рабом по улицам, оставаясь незамеченным. Он опасался также, как бы его не узнал кто-нибудь из недоброжелателей Кортеса, каковые имелись в Сантьяго, и не донес на него.

Наконец, проделав немалый путь, слуга вошел в старенькую хижину, которая находилась уже за городом. Сандоваль не рискнул проследовать вслед за рабом, не зная, кто живет в этом доме. Он некоторое время подождал на улице, чтобы убедиться, что его никто не выслеживает, но в конце концов нетерпение, которое обычно бывает плохим помощником, на этот раз сослужило ему хорошую службу, побудив войти в хижину без дальнейшего промедления.

Сандоваль постучал в дверь, поскольку не любил применять силу, даже когда дело касалось самого презренного люда, — а убогое это жилище наверняка принадлежало рабам. Ждать ответа пришлось недолго. Дверь капитану открыла негритянка, которую ничуть не удивило, что в дверь стучит знатный сеньор. Напротив, женщина пригласила его войти и позвала своего мужа — чернокожего посыльного, за которым следовал Сандоваль.

— Хинес, пришел тот самый сеньор! — крикнула женщина, словно Сандоваль уже не в первый раз был в этом доме. Это озадачило капитана, но он, подавив раздражение, не спешил положить конец явному недоразумению. Негр осторожно высунул голову из спальни и, увидев Сандоваля, переменился в лице. Он, впрочем, сразу же попытался сделать вид, что ничего не произошло, но ему не удалось провести испанца.

— Без сомнения, я не тот, кого вы ждали, — произнес Сандоваль.

— Я никого не ждал, сеньор, — почтительно отвечал ему негр, которого называли Хинесом.

— Может, и так, но здесь меня явно приняли за кого-то другого.

— Не понимаю, — пробормотал раб.

— Твоя жена обращалась со мной как со знакомым сеньором, и ясно, что она спутала меня с кем-то другим, — разъяснил Сандоваль.

— Ваша милость ошибается, я просто-напросто жалкий раб, и никакой знатный сеньор, такой как вы, никогда не ступал за порог моего дома, — поспешил уверить его раб, но его униженный тон показался Сандовалю неискренним.

— Ну ладно, — нетерпеливо произнес он, решительно направляясь к негру, — хватит играть в прятки. Ты только что передал письма некоему человеку в гавани. Говори, кто их тебе дал.

— Это был кабальеро, которого я никогда прежде не видел, — сказал раб, лицо которого от страха сделалось пепельным. Поистине, казалось невероятным, что негр может побледнеть от страха, но тем не менее именно так и было, и это еще одна из тех диковин, которыми изобилуют здешние земли.

Его испуг, бледность, дрожь в голосе и обильный пот, заструившийся по лицу, возбудили подозрения Сандоваля, который решил, что за всем этим что-то кроется — ведь если бы дело действительно обстояло так, как негр пытался это представить, то ему нечего было так пугаться; напротив, он мог бы с легкостью отвечать на вопросы, которые ему задавал знатный сеньор. Сандоваль приставил свою шпагу к горлу негра и произнес:

— Послушай-ка, если ты сейчас же не скажешь мне то, что я желаю услышать, то, боюсь, эта негритянка в два счета окажется вдовой.

Хинес, новообращенный христианин, который совсем недавно был привезен на Кубу с берегов Африки, был так напуган, что, задрожав, бросился на колени перед Сандовалем и стал умолять о пощаде:

— Ради Пресвятой Девы, ради ее Сына Иисуса, Господа нашего, ради всех святых, пожалейте меня, сеньор, я, право же, ни в чем не провинился! — И с испугу он с такой силой обхватил испанца за ноги, что тот чуть не упал.

Сандоваль, которого отнюдь не смягчила эта мольба ко всем силам небесным, из которых не были упомянуты разве что ангелы и архангелы, счел и это спектаклем, разыгрываемым перед ним хитрым негром, и потому, дернув Хинеса за воротник, велел ему прекратить вопли и повторил свой вопрос:

— Сейчас же говори, где тот человек, который передал тебе письма, и тогда не только спасешь себе жизнь, но и получишь пригоршню золотых. — Произнеся это, Сандоваль для вящей убедительности похлопал рукой по своей сумке.

При упоминании о золоте настроение раба заметно изменилось: хотя он стал христианином совсем недавно, но уже успел пропитаться алчностью и всеми пороками, которые влечет за собой эта постыдная страсть и которые, словно плевелы среди пшеницы, прорастают на каждом поле, засеянном божественным Сеятелем. Как известно, отделить эти плевелы от добрых злаков весьма нелегко, но, по счастью, святые братья Франсисканцы и доминиканцы без устали трудятся на ниве Господней, не ища ничего для себя и не ожидая наград. Печально, но сребролюбие пускает корни в душах тех индейцев и негров, что приняли святое крещение, и бесы овладевают их душой, заставляя их поклоняться ложным и кровожадным идолам, как это было и до признания ими власти истинного Бога и государя императора.

Однако прошу у благосклонного читателя прощения за это отступление и возвращаюсь к моему повествованию. Итак, Хинес, услышав посулы испанца, повел себя совсем по-другому и враз сделался весьма дружелюбным и смышленым собеседником.

— Я сказал вам правду — действительно неизвестный господин дал мне письма, чтобы я передал их некоему сеньору Киньонесу, и я выполнил его поручение, которое было совсем нетрудным и за которое он мне щедро заплатил.

— Как звали этого кабальеро?

— Он не назвал своего имени, но по его внешности и манерам было ясно, что он из знатных господ.

Сандоваль, учинив рабу подробный допрос, выяснил, что упомянутый кабальеро договаривался с Хинесом возле песчаной отмели в окрестностях Сантьяго, где негр занимался сбором хвороста.

— И у него была с собой котомка, — припомнил негр, — хотя он не был похож на путешественника, который направляется в город или в селение, при нем не было лошади, он просто прогуливался по отмели. Я смотрел ему вслед и заметил, что из-за деревьев навстречу ему вышел какой-то человек, которому он передал свою сумку. Дальше они пошли вместе, а потом я потерял их из виду.

Сандоваль дал рабу пару золотых монет и, не дослушав его велеречивых благодарностей, почти бегом устремился к тому месту, которое указал ему Хинес.

У капитана были сильные, хотя и несколько кривоватые ноги кавалериста, и потому он очень быстро добрался до песчаной отмели. Там было пустынно, к тому же уже смеркалось. На песке Сандоваль заметил следы, которые шли вдоль деревьев и уходили вдаль за поворот. Сандоваль пошел по следу, надеясь, что он приведет его к Тристану. За поворотом он увидел в море маленький ботик, который приближался к берегу, а на горизонте вырисовывался силуэт стоящей на якоре каравеллы. Сандоваль, укрывшись в спасительной сени деревьев, потихоньку подобрался поближе к тому месту, где мореплаватели должны были сойти на берег.

Некоторое время спустя возле того места, куда направлялся ботик, из-за прибрежных скал появился человек и замахал руками, привлекая внимание экипажа шлюпки. Сандоваль узнал Тристана и страшно встревожился, потому что ему пришло в голову, что тот собирается сесть на каравеллу и покинуть Кубу. Храбрый капитан, сохраняя присутствие духа, быстро принял решение: ему ничего не оставалось, кроме как попытаться немедленно задержать Тристана. Времени на размышления и колебания не было, океан был совсем рядом, и каталонец мог упорхнуть, как птица, бог весть куда — может быть, в Испанию, а может, в любую из множества гаваней на побережье Индий.

Шлюпка была от берега на расстоянии пушечного выстрела, когда Сандоваль осторожно приблизился к Тристану так, что тот даже не заподозрил, что он на берегу уже не один. Глаза каталонца были прикованы к шлюпке, и голос капитана, раздавшийся прямо над его ухом, заставил его вздрогнуть.

— Похоже, вы весьма поспешно и с большими предосторожностями покидаете эти края, не так ли, мой дорогой сеньор Тристан?

Услышав эти слова, каталонец вздрогнул — как я уже говорил, голос капитана был груб и хрипловат, и к тому же в этот момент, когда он уличал Тристана в попытке бегства, в его тоне и впрямь прозвучало нечто угрожающее. Каталонец обернулся и узнал Сандоваля, чье внезапное появление могло бы ввергнуть его в панику, если бы он и так уже не был напуган сверх меры.

Но, как оказалось впоследствии, Тристан был великим лицедеем, и все в Новой Испании знали его как человека боязливого, дамского угодника, предпочитавшего женское общество мужской кампании, отнюдь не закаленного в ристаниях, чуждавшегося ратных трудов и не имевшего никакой склонности к военной службе. Увидев Сандоваля, он принялся разыгрывать удивление и всячески тянуть время, в надежде дождаться, пока шлюпка причалит к берегу. Уловки, к которым он прибегал, годились для какого-нибудь мошенника и уж конечно были совсем не к лицу знатному сеньору. Так он повел свою лукавую речь:

— Черт побери, Сандоваль! Вы напугали меня своим ревом, который ваша глотка издает вместо звуков человеческой речи. Вы что, не знаете, что воспитанные кабальеро обычно не нападают на людей сзади, словно хищные птицы?

— Простите, если я испугал вас, — с презрением бросил Сандоваль. — В мои намерения никак не входило оскорбить ваш нежный слух. Но при всем том мне сдается, что из нас двоих вы гораздо больше походите на хищную птицу, тем более что вы, кажется, собрались отправиться в полет?

Тристан, который одним глазом следил за шлюпкой, а другого не спускал с Сандоваля, постарался всеми способами продлить беседу, надеясь на помощь приближавшихся моряков.

— Я не понимаю вас, друг мой. О каких это хищных птицах вы говорите? Кто это отправляется в полет?

Сандоваль, прекрасно разгадавший его маневр, отбросил всякие церемонии и перешел к сути:

— Ну, хватит! Я прибыл из Койоакана, чтобы доставить вас к Кортесу, у которого имеются к вам кое-какие вопросы. Я не позволю вам сесть в эту шлюпку.

Тристан понял, что его игра раскрыта и ему не удастся больше тянуть время. Он схватился за шпагу, но не бросился на противника, а отступил в сторону и принялся изо всех сил кричать, что еще не родился на свет тот, кто смог бы подчинить его силой. Капитан тоже обнажил шпагу, решив для большей сговорчивости ранить Тристана, но, разумеется, не смертельно, поскольку гибель каталонца положила бы конец всем надеждам узнать что-либо о его темных делишках в Новой Испании. Они уже скрестили оружие, но в эту минуту слуга Тристана, который притаился среди деревьев и слышал все, что происходило на берегу, напал на Сандоваля сзади, стараясь помочь своему господину. Лучше было бы ему оставаться в стороне, поскольку Сандоваль, легко отбив удар каталонца, заметил приближение нового врага и в два счета нанизал его на свой клинок. Однако Тристан воспользовался этой мгновенной передышкой и со всех ног бросился бежать к шлюпке, которая была уже рядом с берегом. Быстро достигнув края отмели, каталонец забежал в воду по пояс. Сандоваль ринулся было вслед за ним, но с подошедшей шлюпки раздались ружейные выстрелы, и это вынудило его поспешно искать укрытия среди прибрежных валунов, иначе он в два счета простился бы с жизнью. Тристан же, отделавшись от опасного преследователя, с помощью подоспевших матросов забрался в шлюпку, и та сразу направилась к видневшейся вдали каравелле.

Глава XIII,

в которой рассказывается о находке, сделанной Сандовалем на отмели, о том, как он отправился обратно в Койоакан с печальным известием о бегстве Тристана, и о прибытии брата доньи Каталины в Новую Испанию в сопровождении Киньонеса

Бегство Тристана несказанно опечалило Гонсало де Сандоваля: храбрый капитан и доблестный солдат Кортеса корил себя за то, что не смог выполнить приказ своего начальника, тем более что речь шла о деле крайне серьезном, касавшемся загадочной смерти доньи Каталины и коварного заговора против губернатора Новой Испании и самого императора.

Стоя на берегу, Сандоваль беспомощно наблюдал, как шлюпка причалила к каравелле и как вслед за тем корабль скрылся за горизонтом. Он обернулся к убитому слуге Тристана: мертвое тело было простерто на песке, голова запрокинута, в груди зияла кровавая рана — след страшного удара: казалось, клинок пронзил бедолагу насквозь. Сандоваль подошел к мертвецу и взглянул на его лицо в надежде опознать убитого. Но тот был ему незнаком: Сандоваль никогда его раньше не видел. Рядом с телом валялась небольшая котомка — по всей видимости, та самая, которую упоминал негр, когда рассказывал о Тристане. Однако по своему виду она совсем не напоминала вещь знатного сеньора и скорее могла бы принадлежать какому-нибудь нищему бродяге. Сандоваль вытряхнул на песок ее небогатое содержимое — кое-что из одежды и несколько писем, написанных, как и то, что было получено в гавани, на каталанском наречии. Сандоваль забрал письма, оттащил тело слуги и найденные при нем вещи в траву под деревья, чтобы скрыть следы происшествия. Преклонив колена, он вознес краткую молитву, покаявшись перед Господом, что не смог как должно похоронить убитого по-христиански, поскольку слуга Тристана, судя по всему, исповедовал христианскую веру.

Более мирно протекала миссия Киньонеса, который путешествовал по морю в компании Хуана Суареса и его матушки. Они прошли мимо Табаско, оставили позади Сан-Хуан-де-Улуа и вскоре прибыли в Веракрус — первый город, заложенный Кортесом в Новой Испании. Воздвигнут он был не без труда, да к тому же и расчеты его основателя не вполне оправдались, поскольку место было выбрано неудачное, круглый год тут стояла влажная жара и духота. Воздух в городе был таким тяжелым, что пассажиры, вынужденные ожидать отплытия несколько дней, предпочитали удалиться из Веракруса в Халапу или другие ближайшие селения, невзирая на то, что обитали в этих местах преимущественно индейцы.

Брат покойной доньи Каталины не подозревал об истинных причинах, побудивших Кортеса пригласить его в Новую Испанию. Он был в добром и спокойном расположении духа, и единственное, что омрачало его думы, это смерть сестры — такая утрата, конечно же, не могла не печалить всякого человеколюбивого христианина.

Так, в полном неведении относительно уготованного им приема, дон Хуан Суарес и его мать прибыли в Койоакан. Их поразило, во-первых, что дон Эрнан не встретил их, как подобает родственнику, у городских ворот, а также то, что Киньонес отвез их не во дворец Кортеса, но в простой индейский дом в энкомьенде губернатора.

Киньонесу и тут удалось сохранить истинную цель приглашения дона Хуана на материк в тайне, несмотря на упорные расспросы Суареса, страх и недоумение которого все возрастали. Ночь они провели в энкомьенде, но дон Хуан не мог сомкнуть глаз, поскольку его терзали страшные догадки, что так неуважительно с ними обращаются неспроста и неужели он позволил Кортесу заманить их в ловушку, поддавшись льстивым обещаниям родственного примирения и гостеприимства, которые от имени губернатора щедро расточал Киньонес во все время путешествия.

Ранним утром Суарес с матерью сами поспешили во дворец, но по дороге столкнулись с Киньонесом, который был послан, чтобы доставить их к Кортесу, и при этом снова не сказал им, каковы же на самом деле намерения губернатора.

В то время как в Койоакане происходили все эти события, в первый день декабря месяца 1522 года от Рождества Христова Гонсало де Сандоваль готовился отплыть обратно в Новую Испанию. Он рассчитывал сесть на корабль в гавани Сантьяго и, желая сохранить инкогнито, заранее не скупясь заплатил золотом капитану каравеллы. В течение десяти дней Сандоваль скрывался в хижине негра Хинеса, которого также пришлось щедро вознаградить за его услуги. Сандоваль старался не показываться в людных местах и всячески избегать встречи со сторонниками Веласкеса, которые, узнав в нем человека Кортеса, вполне могли на этом простом основании обвинить его в гибели слуги Тристана. Труп убитого был обнаружен по прошествии двух дней местным индейцем, который собирал в прибрежной роще съедобные коренья и поразился огромной стае стервятников, что упорно кружила над зарослями.

Негр Хинес принадлежал сеньору Андресу де Дуэро. Хотя Дуэро был секретарем Веласкеса, он, однако, сочувствовал Кортесу и в свое время служил под его началом.

Он командовал одним из отрядов кораблей, направленных на завоевание Новой Испании, и весьма отличился в этой экспедиции. Позже он старался примирить дона Эрнана и Нарваэса, а я уже упоминал в своем рассказе о вражде между ними. Однако последний никак не склонялся на уговоры, так что Дуэро пришлось разорвать отношения с его людьми, в том числе и со мной, поскольку я остался с Нарваэсом.

В обязанности Хинеса входило снабжать дом хозяина хворостом и вообще всем необходимым, чтобы знатные господа не чувствовали ни в чем недостатка. Негр нашел своему господину лучших портных — не тех, что дороже всех берут за работу, но таких, которые не согласны продавать свое высокое мастерство за ничтожную плату, что совсем не одно и то же. Дон Андрее не был чванным и надутым гордецом, стремящимся выставлять напоказ свое богатство или набивать себе цену, пускаясь в пустопорожние рассказы о том, откуда привезли ему то да это, что получено в дар от такого-то или доставлено прямо от двора его императорского величества.

Поскольку дон Андрее де Дуэро был господином щедрым и добрым, не слишком радел о своем хозяйстве и не проявлял чрезмерной суровости к слугам, лишь бы они должным образом исполняли его распоряжения, у негра Хинеса было достаточно времени для того, чтобы заняться и своими делами. Так, он смог, например, отнести письма, которые ему дал Тристан для Киньонеса; точно так же он сумел разыскать капитанов кораблей, что скоро должны были отплыть из Сантьяго, и договориться о том, чтобы Сандоваль мог неузнанным подняться на борт и тайно покинуть Кубу. Это было нелегкой задачей: несмотря на немалые суммы, которые Сандоваль сулил капитанам, почти никто не решался пойти на подобную сделку. Все опасались, что речь идет о страшном преступнике, за бегство которого потом придется отвечать.

После трех или четырех отказов наконец удалось заключить сделку с капитаном парусника, который вез в Новую Испанию свиней по приказу Кортеса, старавшегося развести скот и укрепить местное хозяйство.

Перед отъездом Сандоваль поблагодарил негра за добрую службу и заверил, что при первой возможности постарается выкупить его вместе с женой и отпустит на свободу, подыскав им в Мексике места слуг в хорошем доме. Неф, вне себя от счастья, кинулся объяснять, что верность и прочие замечательные свои достоинства он впитал с молоком матери еще в Африке, на своей родине, которая носит название Гвинеи, и до того, как португальцы заковали его в невольничьи кандалы, он служил у хороших господ, а также занимался кое-какой мелкой торговлей на улицах города:

— А до меня то же делал и мой отец, и дед, и все мои предки, сколько я их помню!

Сандоваль весьма поразился ловкости, с какой негр устраивал все дела, его умению вести разговор, его ясному уму и здравому смыслу, которые были в нем заметны, несмотря на краткое время, проведенное среди испанцев, и этим его качествам вполне могли бы позавидовать многие из тех, кто давно принял христианскую веру.

В таких приятных беседах они провели весь день, пока капитан парусника Бартоломе де ла Мота не сообщил негру, что пассажир, который желает тайно покинуть остров, должен сесть на корабль этой ночью раньше всех прочих путешественников, чтобы никто, не исключая и свиней, не проведал, что он находится на борту.

Глава XIV,

в которой рассказывается о беседе, состоявшейся между доном Эрнаном Кортесом и его шурином Хуаном Суаресом, о прибытии Гонсало де Сандоваля в Койоакан после нелегкого путешествия в компании со свиньями, и о похождениях Сикотепека

Рано утром, на следующий день после прибытия Суареса в Койоакан, Кортес послал за своим шурином. Глубоко оскорбленный неуважительным отношением к своей особе, тот менее всего был расположен к ведению уклончивых дипломатических бесед, а дон Эрнан также не любил ходить вокруг да около без крайней к тому нужды, и потому с самого начала разговор был резким и нелицеприятным.

Суарес, возмущенный тем, что дону Эрнану удалось его одурачить, сразу перешел к делу:

— Вы позволили себе обманывать меня, а это не пристало человеку благородному.

В ответ на это стоявший рядом Антонио де Киньонес не удержался и наградил брата доньи Каталины увесистым тумаком, поскольку не мог стерпеть подобного тона при обращении к губернатору. Впрочем, он тут же раскаялся в своей несдержанности, поскольку грубиян этот был все же родственником дону Эрнану и, быть может, хотя бы по одному этому заслуживал более почтительного к себе отношения.

Губернатор заметил смущение своего капитана и поспешил успокоить его, пояснив, что все происходящее — не более чем семейная ссора, но, однако же, прибавил:

— Если только не выяснится, что мой свояк замешан в серьезных преступлениях, потому что тогда у меня не будет другого выхода, кроме печальной необходимости приговорить моего дорогого родича к казни через повешение.

Услышав эти слова, сказанные Кортесом Киньонесу, но на деле обращенные к нему, Хуан Суарес побелел, как мел, и сразу сбавил тон, хотя был он человеком гордым и надменным по своей природе и ему трудно было смириться с мыслью, что его обманули и несправедливо унизили.

Хуана посетила страшная догадка: а что, если Кортес узнал о его тайном пакте с Тристаном, целью которого было восстановить донью Каталину против мужа? Однако, сохраняя на лице маску невозмутимости и свойственного ему высокомерия и твердо решившись отвергать все обвинения, он произнес:

— Если вы намерены поступить со мной так же, как с моей несчастной сестрой, то можете меня задушить или повесить, и это очередное ваше преступление, без сомнения, вновь сойдет вам с рук. Но вы не смеете пятнать мою честь, заявляя о моей причастности к каким-то постыдным делам, о которых я не имею ни малейшего понятия!

— Посмотрим, посмотрим, дорогой мой свояк, — сказал с улыбкой Кортес, от которого не укрылось смятение Хуана, несмотря на его деланно надменный тон. — Если ваша совесть чиста, то вы можете не опасаться за свою жизнь, так как я, будучи человеком чести, не имею обыкновения таким образом сводить личные счеты и улаживать семейные недоразумения, хоть вы доставили мне немало огорчений, вмешиваясь в мои отношения с супругой, вашей сестрой, которая, видит Бог, рассталась с жизнью не по моей вине.

Суарес собрался возразить на это обвинение, но Кортес, не слушая его, продолжил свою речь:

— Вначале я посчитал, что недуг, от которого она страдала, стал причиной ее кончины, но кое-какие обстоятельства навели меня на мысль о том, что она стала жертвой убийства.

— Мне прекрасно известно, что она была убита, — заявил Суарес, стараясь побольнее уязвить Кортеса, — и я даже знаю, кто ее убийца. Это не кто иной, как мой дражайший родственник и собеседник!

— Вы продолжаете упорствовать в своем заблуждении, — невозмутимо ответствовал Кортес. — Это вовсе не я, и я думаю, вы могли бы помочь мне найти настоящего убийцу.

— Если это сделали не вы, то откуда я могу знать, кто виновен в этом преступлении? — вскричал вне себя от ярости дон Хуан.

— Тот, кого я подозреваю в убийстве, вам хорошо знаком.

— Перестаньте говорить загадками и скажите прямо, кто этот человек.

— Это ваш добрый приятель Тристан, с которым вы, по-моему, прекрасно понимаете друг друга.

Хуан Суарес был поражен словами Кортеса и вновь подумал, что губернатору, должно быть, что-то известно об их договоре с Тристаном и теперь он обязательно постарается столкнуть их лбами и попытается выведать у них как можно больше о реальных и мнимых политических интригах. Ничем иным Суарес не мог объяснить такое заявление Кортеса, ибо и мысли не допускал о том, что Тристан решился пойти на убийство.

— Да, действительно, я знаю дона Тристана, это человек благородный, настоящий кабальеро, и подобные беспочвенные обвинения не делают вам чести, — возразил Хуан своему свояку.

Кортес, который уже получил от Киньонеса последние новости о Тристане, за исключением того, что каталонцу удалось ускользнуть от Сандоваля, продолжил свою речь:

— То, что он кабальеро — это его собственные слова, и до сих пор мы все ему верили, тем более что, будучи здесь, он и впрямь вел себя как особа благородных кровей. Впрочем, теперь, похоже, есть основания в этом усомниться.

— Какие основания? — пролепетал совсем сбитый с толку Хуан.

— Повторяю то, что уже сказал вам: вполне может статься, что именно он убил вашу сестру и замешан и в других тяжких преступлениях против меня и даже против власти императора. Примите мои извинения за то, что я не могу сообщить вам подробности, впрочем, чем меньше вы будете знать об этом, тем лучше будет для вас, если вы, конечно, не заодно с этим мошенником.

— Я с ним не заодно, и вообще я не верю, что он может быть замешан в каких-то темных делах, на которые вы намекаете, всячески пытаясь опутать меня своими лживыми выдумками!

— Ах так, лживые выдумки! — Кортес начал терять терпение. — Доказательства того, что это не ложь, очень скоро будут представлены! И молитесь, чтобы не оказалось, что вы — сообщник Тристана, если только его и в самом деле так зовут, в чем я сильно сомневаюсь!

Хуан Суарес промолчал в ответ на этот гневный выпад Кортеса из опасений еще более разжечь ярость своего родственника, а вовсе не потому, что ему нечего было возразить на эти обвинения — ведь изворотливости и самомнения Хуану было не занимать.

— Где вы познакомились?

— На Кубе. Он человек знатный и всячески это демонстрирует.

— Что за отношения вас связывают?

— Чего вы хотите добиться, устраивая этот допрос? — вскипел Суарес.

— Узнать, кто убил донью Каталину, — вмешался в разговор Киньонес.

— Именно, — подтвердил Кортес. — Извольте отвечать прямо.

— Я встречался с ним не чаще, чем с вами, хотя, уж конечно, он человек гораздо приятнее вас, отпрыск знатного рода, пусть и побочный, и при этом никому не сделал ничего дурного.

Кортес, поняв, что так ему не много удастся выведать у своего шурина, решил показать ему изумруд в форме розы, найденный на постели покойной. Как ни вглядывался губернатор в лицо дона Хуана, но не смог обнаружить никаких признаков того, что камень был ему знаком.

— Прекрасная работа, — отметил Суарес, слегка пожав плечами.

— Узнаете вы этот камень? — спросил Кортес.

— В первый раз его вижу.

— Его обнаружили на ложе доньи Каталины наутро после той ночи, когда она была убита. Этого камня не было среди ее драгоценностей, и есть основания предполагать, что его потерял там убийца. Вы уверены, что никогда не видели его у Тристана, пока находились здесь, в Новой Испании?

— Никогда. Я все уже вам рассказал и прошу вас, прекратите терзать меня своими расспросами и мучить, рассказывая всякие нелепицы! Знайте, что вам не удалось ни на йоту изменить мое мнение ни о вас, ни о доне Тристане!

— Посмотрим, что скажет Тристан, когда его доставит сюда капитан Сандоваль. Кто знает, может быть, он не станет защищать вас с таким же пылом, с каким вы стремитесь обелить его. Пока можете быть свободны, но вы не вернетесь на Кубу без моего разрешения. Вы и ваша матушка у меня в гостях, так что располагайтесь в доме, который предоставлен в ваше распоряжение.

Суарес уже направился к дверям, втайне негодуя на то, что губернатор вознамерился сделать его своим пленником, когда Кортес снова окликнул его:

— Кстати, похоронная церемония, о которой говорил вам Киньонес, действительно состоится в новой церкви, которая устроена в бывшем главном святилище Мехико. Что же касается венчания вашей сестры доньи Франсиски с Гонсало де Сандовалем, то это не более чем хитрая выдумка Киньонеса, хотя я был бы искренне рад, если бы эта свадьба действительно состоялась. Ступайте.

Присутствовавший при их беседе Киньонес смог наконец составить себе представление о том, что же это была за тайна, которую от него так тщательно скрывали и которая не так давно вызывала у него столь бурное негодование. То немногое, что ему еще не было известно, он узнал, когда они с доном Эрнаном остались наедине — генерал больше не видел смысла скрывать что-либо от своего верного помощника.

Меж тем Гонсало де Сандоваль, пристроившись возле стада свиней, плыл на каравелле по направлению к Веракрусу. Все шло благополучно, несмотря на непривычное общество, в котором он оказался. Хотя он старался держаться подальше от своих щетинистых попутчиков, однако вокруг все провоняло свиным духом и не было уголка, не изгаденного грязью. Сандоваль позаботился об изрядном запасе провизии, так что во все время путешествия мог не выходить из своего укрытия, но, в конце концов, по прошествии трех дней, поняв, что опасность позади, он все же решился выбраться на палубу и глотнуть свежего воздуха, к величайшему неудовольствию капитана.

Высадившись в Веракрусе, Сандоваль вновь обрел верного Мотилью, которого оставил под присмотром своего друга Родриго Ранхеля, и галопом помчался в Койоакан, так что рисковал загнать коня до смерти.

Нетрудно вообразить себе разочарование и гнев дона Эрнана, получившего весть о бегстве Тристана. Во-первых, рушились надежды пролить свет на таинственную смерть его супруги и вывести на чистую воду заговорщиков, о которых генералу поведал Сикотепек. Кроме того, он окончательно убедился в виновности каталонца, особенно когда выслушал рассказ о том, как дружки Тристана, прибывшие за ним на шлюпке, обошлись с Сандовалем, встретив его градом пуль.

Сикотепек же, будучи человеком чести и слова, едва выйдя из темницы, поспешил исполнить обещание, данное Кортесу, хотя, впрочем, ему стоило бы поумнее взяться за дело. В первую очередь он навестил некоторых известных ему жрецов, которые все еще отвергали веру в истинного Бога, упорствуя в своих нечестивых суевериях и дьявольских ритуалах.

Местные индейцы до сих пор нередко обращались к ним, чтобы узнать о судьбе какой-либо пропавшей вещи, и эти жрецы прибегали к ворожбе и могли посредством колдовства указать, где можно отыскать пропажу. При этом они бросали в миску с водой несколько зерен маиса и не отрывали от них взгляда, лишь изредка закатывая глаза и что-то беззвучно бормоча, — без сомнения, только для того, чтобы придать себе важности в глазах тех невежественных бедняков, что обращались к ним за помощью. В конце концов жрецы объявляли, что им открылась судьба потерянной вещи, впрочем, это далеко не всегда означало, что ее можно найти.

Сикотепек попытался таким способом узнать, где находятся изумруды, украденные испанцами у его отца, чтобы через них выйти на след убийц. Но, по-видимому, из-за того, что утраченных камней было целых пять, жрец запутался и не смог дать никаких объяснений. И хотя сам Сикотепек позже уверял меня, что прорицатели будто бы указали, в какой стороне искать один из камней, я-то считаю, что все это были сплошные выдумки и ухищрения этих приспешников сатаны совершенно бесполезны, как лишний раз показал случай с изумрудами. Ведь не случайно же Сикотепек не смог сообщить нам ничего нового после посещения жрецов.

Еще говорят, что языческие колдуны могут при помощи своей черной магии отыскать пропавшего человека и точно сказать, жив он или мертв, так что наш индейский касик прибег к их помощи и для поиска убийц. Но насколько я знаю обычаи туземцев, это колдовство пускают в ход, только когда речь идет о знакомых вопрошающей особы, и оно не может помочь, если дело касается людей, никому не известных, как было в случае с этими убийцами — ведь тогда никто из нас не знал, кто они такие. Поэтому я думаю, что индеец, рассказывая о полученных им предсказаниях, просто-напросто все сочинил.

Но возвратимся к нашей истории, так как поистине магия и колдовские чары, которыми эти дьяволопоклонники уловляют в свои сети души наивных туземцев, не заслуживают того, чтобы им отводилось столько места в нашем правдивом повествовании.

Глава XV,

в которой рассказывается о том, как Кортесу стало известно, что написал Тристан в своих письмах, и о приготовлениях к отплытию в Испанию кораблей, груженных золотом и подарками для императорского двора

Гонсало де Сандоваль, сообщив Кортесу о встрече с Тристаном и о его побеге на таинственном судне, передал своему господину письма, которые он извлек из котомки, а также то единственное послание из полученных Киньонесом, в котором что-то было написано по-каталански, поскольку прочие письма, принесенные негром Хинесом капитану гвардии, оказались всего лишь чистыми листами.

Кортес внимательно изучил письма и, будучи человеком образованным (он учился, хотя и недолго, в Саламанке), установил, что написаны они не по-каталански, а по-французски, что весьма его встревожило, поскольку французский король Франциск в это время вел войну с Испанией.

Губернатор не знал по-французски и потому послал за братом Ольмедо, каталонцем, — ведь каталанский язык ближе к французскому, чем к испанскому. С большим трудом монах смог кое-что разобрать, но ничего важного, казалось, бумаги не содержали. Письма, обнаруженные в котомке убитого слуги, были адресованы Тристану, но кто их писал — неизвестно, поскольку ни одно не было подписано. Речь в них шла о каких-то торговых делах. Скорее всего, это была секретная переписка, зашифрованная таким образом, что только адресат мог понять, о чем в них на самом деле сообщалось. То письмо, которое попало к Киньонесу, было на имя Марианы Лопес де Инчаусти из Толедо. В нем обсуждались дела любовные, а также упоминался некий Мартин ду Мелу, кабальеро из Лиссабона, с которым даме нужно было связаться, если она получит это послание. Излагались также еще кое-какие соображения, которые не удалось разобрать, и не потому, что они были зашифрованы, но из-за проклятого французского слога — этот язык почти столь же труден, как наречие туземцев Новой Испании.

— Не беспокойтесь, падре, — обратился Кортес к брату Ольмедо. — Самое главное мы знаем: Тристан, скорее всего, не просто предатель, но наш враг и лазутчик короля Франсиска. Единственное, чего я никак не могу понять, — каким образом он может быть связан с Красавчиком и какое отношение имеет ко всему этому изумруд, найденный в постели доньи Каталины. Мог ли этот каталонец или француз быть убийцей моей жены и кто потерял камень — он или кто-то другой?

Кортес был так обеспокоен тем, что в Новой Испании оказался француз, что строго-настрого приказал держать в секрете все приготовления к отправке золота в Испанию. О скорой экспедиции Тристан узнал из-за неосторожности, допущенной Киньонесом, но, впрочем, капитан умолчал о том, что корабли будут нагружены огромными богатствами.

Губернатор решил поторопиться с отплытием каравелл, чтобы опередить врагов. Он отменил прежнее указание быть готовыми к экспедиции после празднования Рождества и назначил срок на 20 декабря. Это вызвало всеобщее возмущение, и особенно негодовала команда парусного судна «Нуэстра Сеньора де ла Рабида» во главе с маэстре Хуаном Баптистой. Именно на этом корабле должна была отправляться основная часть ценностей. Однако дону Эрнану удалось успокоить людей: он объяснил недовольным, что его решение продиктовано самыми серьезными государственными соображениями, и приказ губернатора был принят баз дальнейших обсуждений.

Груз, который отправляли на кораблях, состоял из золотых слитков стоимостью пятьдесят восемь тысяч кастельяно и части сокровищ Монтесумы, которую удалось спасти во время резни, учиненной после нашего бегства из Мехико. Великую ценность представляли жемчуг, изумруды и прочие драгоценные камни, искусно ограненные и помещенные в оправу из золота, серебра и птичьих перьев. Там были еще серьги, браслеты и другие изделия, которые туземцы используют для украшения лица и тела, золотые и серебряные пластины и монеты, маски с мозаикой из драгоценных камней, статуэтки идолов, которые, по поверьям туземцев, охраняют дома и обеспечивают процветание и благополучие, и еще великое множество всяких диковинок — столько всего, что и не перечислишь.

Об этих сокровищах шли самые разные толки, и нашлись такие, кто уверял, что стоит все это больше двухсот тысяч дукатов. Губернатор также посылал в Испанию гигантские кости из ку Койоакана, похожие на найденные в ку Тласкала, которые были оправлены в прошлый раз. Также к отплытию приготовили до сотни индейцев и индеанок в туземных одеяниях, чтобы император смог увидеть, каковы его новые подданные, и трех местных тигров — свирепых обитателей мексиканских лесов, что наводят ужас на жителей гор, всегда опасающихся стать жертвами этих лютых хищников.

Все это поспешно погрузили на два корабля, которые стояли в Веракрусе и готовились к отплытию. Как я уже говорил, сопровождать сокровища должны были посланцы дона Эрнана — Антонио де Киньонес и дон Алонсо де Авила.

Итак, каравеллы ожидали отплытия в гавани Веракруса, хотя та и уступала гавани Сан-Хуан-де-Улуа из-за частого обмеления впадавшей в нее реки. Однако зимой в Веракрусе менее ветрено, и достаточно просто сцепить корабли бортами, чтобы их не унесло в открытое море, в то время как гавань Сан-Хуан-де-Улуа, расположенная в шести лигах к югу, открыта всем ветрам, и приходится снимать с судов мачты, оснастку и крепко-накрепко привязывать их канатами, чтобы защитить от жестокого борея, бушующего там вплоть до марта месяца.

Двое посланцев Кортеса должны были также доставить императору послания от губернатора, городского совета Мехико и известных конкистадоров, которые испрашивали у его величества разные милости за свои труды и ходатайствовали о предоставлении наград и отличий Кортесу, чьими усилиями завоевывалась и создавалась Новая Испания. Кортес собрал эти письма заранее — ведь подготовка к отправке сокровищ длилась несколько месяцев, так что среди тех, кто в свое время их подписал, были уже и умершие, как, например, королевский казначей Хулиан де Альдерете. Возможно, кое-кто будет удивлен, что Альдерете и другие противники Кортеса поставили подписи под этими посланиями, однако этому есть объяснение. Во-первых, в одном из донесений испрашивались милости для всех, сообразно с их заслугами, так что каждый был заинтересован подписать его. Во-вторых, подписные листы Кортес распространил сначала среди своих капитанов и приближенных, которые охотно выказали свою преданность губернатору, а недовольные побоялись выделяться, чтобы их отказ не сочли за открытое неповиновение. В результате не нашлось ни одного, кто не подписал бы эти письма.

Кроме того, Киньонес получил от Кортеса тайное распоряжение отыскать в Толедо означенную Мариану Лопес де Инчаусти и выпытать у нее сведения о Тристане и португальце Мартине ду Мелу, а если потребуется, надеть на нее кандалы, чтобы она стала разговорчивей.

Глава XVI,

в которой рассказывается об отплытии кораблей, груженных золотом, о происшествии с тиграми во время плавания и о том, какая неприятная встреча ожидала в пути капитана Антонио де Киньонеса

Две каравеллы отбыли из порта Веракрус в ночь на 20 декабря 1522 года от Рождества Христова. Гавань и корабли освещало самое малое число факелов, чтобы не привлекать излишнего внимания к сокровищам, вверенным своенравному океану. Особенно важно было соблюсти предосторожности сейчас, когда Кортеса терзали дурные предчувствия после того, как он узнал, что Тристан на самом деле был французом и, быть может, состоял в тайных сношениях с королем Франсиском, врагом Испании.

По расчетам моряков, до Санлукар-де-Баррамеда надо преодолеть в зимнее время тысячу четыреста лиг, в летнее — тысячу семьсот, однако зимой плавание длится дольше из-за частого порывистого встречного ветра. Суровый борей делает путешествие малоприятным и опасным, велика вероятность попасть в шторм, а в Багамском проливе и возле Бермудских островов море почти все время бурное и катит огромные валы. Во время летней навигации путь пролегает северней, и расстояние удлиняется, но океанские течения и ветры в это время года благоприятствуют путешественникам.

Авила сел на «Нуэстра Сеньора де ла Рабида», а Киньонес — на другой корабль, название которого я уже не могу вспомнить. Губернатор приказал им быть на разных судах, чтобы, если что-то случится с одним из кораблей, другой посланец смог бы все же доставить известия и часть груза императору.

Через несколько дней, едва каравеллы миновали Кубу, не сделав там остановки из опасения угодить в руки Диего де Веласкеса, наблюдатели на мачтах заметили в море суда, по виду своему пиратские, которые шли вслед за ними тем же маршрутом. Маэстре Хуан Баптиста, опытный и умелый капитан, после трех дней преследования сумел все же уйти от погони — ловким маневром при прохождении Багамского пролива.

Именно тогда на борту одного из кораблей случилось происшествие, которое сильно затруднило дальнейшее плавание. Дело в том, что на этой каравелле перевозили тигров, предназначенных в дар императорскому двору. Каждый зверь был заперт в особой клетке, чтобы между хищниками не случилось драки, во время которой они могли бы искалечить или убить друг друга, так как эти твари настолько свирепы, что проявляют жестокость даже к себе подобным. Два тигра исхитрились каким-то чудом сбежать из клеток, и, прежде чем это обнаружили, они загрызли трех моряков и выскочили на палубу, к ужасу команды, так что матросы, спасая свою жизнь, залезли на мачты и снасти с таким проворством, какого никогда не смог бы добиться от них самый суровый боцман.

Тигры вырвались на волю рано утром и держали всех в страхе до самого вечера, пока их не одолел Киньонес. Он и сам сначала взобрался на мачту в одних панталонах, но затем, рискуя жизнью, спрыгнул на палубу, вооружился баллистой и прикончил зверей меткими выстрелами. Когда о происшествии узнал находившийся на другом корабле Хуан Баптиста, назначенный главным в этом плавании, он отдал приказ умертвить и третьего тигра во избежание повторения подобного несчастья. С убитых хищников сняли шкуры, которые решили преподнести императору Карлу, — дар менее интересный, но зато гораздо более безопасный.

Авила, желая утешить тех, кого могло расстроить решение пожертвовать последним тигром ради спокойствия путешественников, заключил:

— Императору наверняка будет приятнее получить тигриные шкуры, а не обглоданные кости мореплавателей.

Через несколько дней, выйдя из северного залива, или Саргассова моря, перед самым заходом солнца моряки вновь увидели на горизонте паруса пиратских судов, так что уже и самому Алонсо де Авиле это стало казаться странным, и он поделился своими сомнениями с Хуаном Баптистой:

— Я не подозреваю никого конкретно, сеньор маэстре, но у меня сложилось впечатление, что происшествие с тиграми было словно нарочно подстроено, чтобы задержать нас в пути. Ведь, согласитесь, трудно представить себе, чтобы зверь, запертый в клетке, мог самостоятельно выбраться на волю, не говоря уже о том, что это произошло сразу с двумя тиграми! По-моему, здесь не обошлось без участия человека.

Маэстре Хуан, которому соображения Авилы показались не лишенными здравого смысла, постарался оторваться от пиратов и предпочел на несколько дней укрыться на Санта-Марии — одном из Азорских островов, принадлежащих португальской короне.

Здесь они, к великому своему удивлению, повстречали Диего де Ордаса и Алонсо Мендосу, которых Кортес также послал в Испанию и которые уже давно остановились на этом острове, боясь пиратов: представители королевской Торговой палаты, которые несут службу на Азорах, отсоветовали им двигаться дальше.

Ордас и Мендоса везли письма к императору от жителей Сегура-де-ла-Фронтеры с рассказом о событиях, произошедших с момента их отбытия с Кубы до вынужденного бегства из Мехико, при котором они потеряли множество людей и большие ценности. Посольство в Испанию снаряжалось уже во второй раз, меж тем как до сих пор не поступило никаких вестей о первых судах, на которых была отправлена военная добыча — немалые богатства, и в том числе солнце, отлитое из золота, и луна, сделанная из серебра: их по прибытии Кортеса на землю Мексики прислал ему Монтесума в знак своего гостеприимства.

— Один из здешних служащих Торговой палаты сообщил мне, что вскоре мимо будет проходить флотилия военных кораблей, направляющихся в Испанию. Мы ожидаем ее, чтобы спокойно продолжить путь, — объяснил Диего де Ордас, рехидор 9 Сегура-де-ла-Фронтеры.

Ордас был одним из капитанов Кортеса. Он первым предпринял попытку достичь вершины горы, которую индейцы называют Попокатепетль. Эта гора — вулкан, вроде тех, что находятся на острове Сицилия и могут выбрасывать столб огня и дыма, который виден на расстоянии нескольких дней пути. Ордас с товарищами поднялись на крутую и покрытую непроходимой чащей вершину вулкана. Ими двигал, во-первых, интерес к этому величественному творению природы, а во-вторых, желание выказать свою отвагу, столь свойственную испанцам и неизменно вызывающую удивление у всех индейцев — как союзников, так и недругов христиан. Индейские проводники, которых они взяли с собой, отказались идти до самого верха и остались там, где расположены несколько ку. Впрочем, уже и на этой высоте было очень холодно и трудно дышать из-за вулканических испарений. Испанцам не удалось достичь вершины горы, поскольку кратер начал выбрасывать огонь, пепел и огромные камни, так что смельчаки все же решили не рисковать жизнью и повернуть назад, взяв с собой на память мешок снега и сосульки в доказательство совершенного ими подвига. С высоты Ордас смог обозреть все окрестности: город Мехико и озеро, расположенное в двух лигах от горы, селения и поля, которые тянулись вдоль берега. Можно сказать, что он был первым христианином, сумевшим увидеть столицу мешиков, поскольку это восхождение произошло еще до того, как мы вошли в Мехико. После двое других испанцев, Монтано и Меса, также взобрались на вулкан Попокатепетль, но об этом рассказ еще впереди.

На Санта-Марии есть удобная гавань и все необходимое, так что остров этот вполне благоустроен, хотя, впрочем, ему далеко до острова Терсейра, расположенного чуть севернее и ставшего главной базой флота Индий. Киньонес и Авила решили задержаться на Санта-Марии и подождать прибытия военных кораблей.

Как-то ночью, в середине февраля месяца года 1523-го от Рождества Христова, Киньонес засиделся один в таверне, куда пришел, чтобы выпить в обществе Авилы, Ордаса и Мендосы. Он был уже изрядно навеселе, потому что для солдата нет ничего хуже вынужденного безделья и ожидания, в особенности если он не знает, сколько еще ему придется ждать: никто не мог сказать точно, когда именно должны прийти военные суда, которые направила Торговая палата.

В таком положении находился Киньонес, когда вдруг увидел, что в таверну в сопровождении четырех приятелей вошел Тристан и направился прямо к его столу. Было ясно как день, что он шпионил за людьми Кортеса, чтобы, дождавшись удобного момента, тут же им воспользоваться. Это ему удалось: подкараулив Киньонеса в опустевшей таверне, Тристан без дальнейших проволочек обратился к капитану:

— Друг Киньонес! Как я рад нашей встрече!

— Не уверен, что могу сказать то же самое…

— Бросьте, капитан! Не будьте таким неучтивым, — с улыбкой продолжал Тристан. — В конце концов, я ведь пришел для того, чтобы освободить вас от своего поручения, которое вы столь любезно согласились выполнить: как видите, вам уже нет нужды везти мои письма в Толедо, раз я решил самолично отправиться туда. Так что прошу вас вернуть взятые у меня послания.

Киньонеса, человека редкостной храбрости, ничуть не устрашило численное превосходство врагов, хотя он и оказался один против пятерых. Капитан прямо заявил Тристану:

— Полагаю, не важно, кто именно доставит эти письма: ведь они пусты, а то одно, что написано, боюсь, может быть понятно только недругам Испании.

Услышав эти слова, Тристан переменился в лице: он окончательно убедился, что письма его были вскрыты, хотя, конечно же, он легко мог это предположить после своей последней встречи с Сандовалем на Кубе. Поскольку каталонец ничего не отвечал, Киньонес добавил:

— Ваша удача, что вы встретили меня в тот момент, когда я успел изрядно нагрузиться вином: если бы не это, я бы уже давно надел на вас колодки и оттащил прямо к дону Эрнану, который давно хочет кое о чем с вами поговорить.

Сказав это, он встал из-за стола и взялся за шпагу, поскольку окружившие его люди уже обнажили клинки и готовились напасть на него. Тристан дал команду своим приспешникам атаковать Киньонеса, сам же он был не из тех, кто спешит сразиться с противником, предпочитая, если возможно, загребать жар чужими руками. Капитан, прежде чем его противники сообразили что к чему, успел уложить двоих и схватился с двумя другими. Однако Тристан, улучив момент, зашел с тыла и предательски ударил Киньонеса кинжалом в спину. На крики в зале из кухни выбежал хозяин таверны, шум привлек и нескольких прохожих: они увидели, как Киньонес упал на пол и как его обыскивали, чтобы забрать у него письма. Позже некоторые утверждали, что драка вышла из-за женщины: кто-кто из свидетелей услышал, как Тристан велел своим спутникам найти и забрать письмо к донье Мариане. Но на самом деле все было так, как я вам рассказываю. Тристан смог отыскать лишь переданные им под видом писем чистые листы бумаги, которые только и хранил при себе Киньонес, после чего разбойникам удалось беспрепятственно скрыться.

Предательский удар Тристана едва не стал смертельным, так что Киньонес оказался прикован к постели почти на месяц. Находясь между жизнью и смертью, капитан, думая, что ему не выжить, открыл Авиле секретное поручение, которое дал ему Кортес, а именно отыскать в Толедо некую донью Мариану. Киньонес сообщил Авиле все подробности об этом деле, которые были известны ему самому.

Вскоре после внезапного появления и последующего исчезновения Тристана команда недосчиталась одного из матросов из числа тех, что были на корабле Киньонеса: никто не знал ни кто он такой, ни каково его прошлое, поскольку он мало с кем общался и всегда держался особняком.

— Я уверен, что именно он выпустил на волю тигров, когда мы были в открытом море, — заключил Авила, — и теперь посмеивается над нами, рассказывая о своих подвигах этому предателю Тристану.

В конце марта, к моменту прибытия подкрепления из Севильи, Киньонес уже оправился от болезни и даже совершал пешие и верховые прогулки по острову, хотя левая рука все еще плохо его слушалась.

К этому времени Ордас и Мендоса, устав ждать обещанного Торговой палатой боевого сопровождения, уже отбыли в Испанию на португальском судне, которое должно было доставить их прямо в Лиссабон. Они решились плыть с португальцами, поскольку Португальское королевство не ведет войны с Францией, так что пираты не нападают на их корабли, хотя, впрочем, в этих краях попадаются и мавританские морские разбойники.

Долгожданная флотилия оказалась всего-навсего двумя каравеллами, хотя и впрямь вооруженными внушительными пушками. Капитан военного эскорта был очень горд, узнав, что ему придется сопровождать столь ценный груз: прежде ему не доводилось видеть ничего подобного, и, конечно же, не вызывало сомнений, что сокровища, которые везли Авила и Киньонес, были весьма лакомым куском для пиратов. Киньонес же рассказал, что Тристан, возможно, французский шпион, который охотится за золотом Испании, и что скорее всего он имеет отношение к тем пиратским кораблям, которые преследовали их в море, прежде чем им удалось достичь Азорских островов.

Глава XVII,

в которой рассказывается об отплытии каравелл с острова Санта-Мария, о событиях, произошедших во время плавания, и о новой встрече Антонио де Киньонеса с Тристаном

Каравеллы Кортеса оправились в Испанию, как только наконец прибыли два военных корабля, отряженные Торговой палатой для сопровождения ценного груза. Пополнив запасы провианта и воды, четыре судна взяли курс на Испанию. Все были исполнены уверенности, что теперь, под охраной пушек, сил у них достаточно, чтобы справиться с любыми пиратами: ведь разбойники, подобно волкам, нападают только в том случае, когда заведомо уверены в легкой победе и рассчитывают, что пожива достанется им без лишнего риска. Впрочем, иногда в расчете на богатую добычу они выказывают решимость и даже отвагу, граничащую с безрассудством.

Буквально тут же показались паруса двух кораблей-преследователей, которые, однако, держались на отдалении, не решаясь приближаться к эскадре. Так прошло несколько дней, пока не налетел страшный шторм, нарушивший спокойное плавание небольшой флотилии. Казалось, корабли вот-вот пойдут ко дну, так что мореплаватели уже готовились проститься с жизнью. Три дня длилась страшная буря: свирепый ветер рвал паруса, ломал мачты и оснастку и в конце концов расшвырял корабли по морю, словно щепки, так что они потеряли друг друга из виду.

Когда непогода стихла, никто не знал, что случилось с их товарищами.

В течение двух дней потрепанное жестоким штормом судно Киньонеса в одиночестве бороздило морскую гладь. Моряки с грустью думали о том, что остальные три корабля наверняка уже покоятся на дне моря. Но наутро раздался громкий возглас впередсмотрящего: он увидел, что к ним приближается «Нуэстра Сеньора де ла Рабида», изрядно пострадавшая от бури и подававшая сигналы бедствия: корпус ее был поврежден, паруса изорваны. Трудно описать радость, охватившую команду: пусть не всей флотилии было суждено спастись, но хотя бы корабль Авилы остался цел. Моряки взяли курс на «Нуэстру Сеньору», надеясь оказать ей помощь.

Однако вскоре стало ясно, что кораблем маэстре Хуана Баптисты управлял вовсе не он, а те самые пираты, которые всю дорогу так терпеливо преследовали их, а пробоины, заметные издалека, нанес вовсе не шторм: то были следы пушечных ядер. Видимо, пиратам пришлось долго обстреливать корабль, прежде чем они смогли захватить его: Авила был храбрецом и решил дать бой корсарам, несмотря на явное преимущество неприятеля, ведь испанское судно не было вооружено пушками, поскольку Кортес так нагрузил его золотом, что места для пороха и зарядов уже не оставалось.

Бежать было поздно — пираты пошли на абордаж и, быстро сломив сопротивление команды, овладели кораблем Киньонеса. Они обыскали все судно и с восторгом обнаружили, что трюмы до отказа набиты золотом, как и на «Нуэстре Сеньоре». Когда все моряки были схвачены, на корабле появился атаман флибустьеров Жан Флорен, француз и верноподданный короля Франциска. Он, впрочем, предпочитал обходиться без французского флага, чтобы развязать себе руки и свободно предаваться разбою и грабежу в обход законов чести, которые настоящий кабальеро блюдет даже на войне и с которыми никак не согласуется столь гнусное занятие, как пиратство.

Сюда же привели маэстре Хуана Баптисту и Алонсо де Авилу, которые, к счастью, совершенно не пострадали во время схватки с грабителями. Флорен намеревался доставить всех пленников во Францию и получить за них изрядный выкуп: он полагал, что люди, которым Кортес доверил столь важное поручение, непременно должны происходить из богатых и знатных семей и что их родственники не поскупятся, чтобы освободить их из плена.

— Зря ты рассчитываешь поживиться, взяв нас в плен, — угрюмо бросил Киньонес, обращаясь к корсару. — Никаких богатств у нас нет. Золото, которое вы захватили как самые презренные воришки, принадлежит королю Испании, а мы всего лишь солдаты, получившие приказ доставить его по назначению.

Атаман прекрасно понимал по-испански, и это заявление Киньонеса ему весьма не понравилось, но, тем не менее, он не причинил своему дерзкому пленнику никакого вреда, быть может, потому, что еще сохранил остатки благородного воспитания, полученного в детстве. Флорен происходил из хорошего рода, но превратности военного времени вынудили его стать корсаром. Он ответствовал Киньонесу словами, из коих явствовало, сколь сильна зависть, которую французы питают к мощи и богатству Испании — владычице Индий, разумно и милостиво повелевающей своими заокеанскими владениями.

— По какому праву испанцы и португальцы поделили между собой земли и богатства Индий? — произнес Флорен. — Разве другие народы не имеют на них никакого права? Или вы просто-напросто решили отнять у нас нашу долю? Если так, то мы силой возьмем у вас то, что должно по праву принадлежать нам.

Этими речами француз безуспешно пытался оправдать морской разбой и представить его как дело богоугодное, служащее восстановлению справедливости.

Пока корсар вел спор с Киньонесом, к кораблю причалила шлюпка, спущенная с одного из пиратских кораблей, подошедших вскоре после захвата второго испанского судна. В шлюпке прибыл Тристан, который не замедлил подняться на борт и чрезвычайно обрадовался, вновь оказавшись лицом к лицу с Киньонесом, чего никак нельзя было сказать о капитане, пребывавшем в самом мрачном расположении духа. Тристан вмешался в беседу Киньонеса с Флореном и поздравил испанца с тем, что ему удалось задержаться на этом свете, несмотря на мастерский удар кинжалом в таверне.

Киньонес отвечал ему со своей обычной сдержанностью:

— Было бы несправедливостью, если бы благородный человек погиб из-за предательского удара, нанесенного ему негодяем без чести и совести, который к тому же оказался французским пиратом.

— Храбрая, но не слишком учтивая речь! Впрочем, вы напрасно стараетесь оскорбить меня: я не причинил бы вам зла во время нашей прошлой встречи, если бы вы не оказались таким бестолковым упрямцем и любителем вскрывать чужие письма.

— Эти письма, как выяснилось, были написаны предателем, — отозвался Киньонес, — и к тому же они были вручены мне лишь для того, чтобы обмануть меня. Только одного я не могу понять: как вы решились пойти на такой риск и отдать их в мои руки?

— Вы сами доверительно рассказали мне, что собираетесь в Испанию. Согласитесь, было бы подозрительно, если бы я отказался от предложенной вами помощи, так что я воспользовался случаем и написал моей возлюбленной, донье Мариане. В письме к ней был использован условный язык, который понятен только нам двоим. Я сообщил ей, что это письмо, попавшее к ней в руки, возвещает беду.

В самом деле это значило бы, что мне не удалось захватить ваши корабли по дороге в Испанию и что я, может быть, уже в тюрьме или даже убит. В этом случае, получив мое письмо, она должна была немедленно бежать во Францию, кем бы ни был прибывший к ней гонец: в любом случае он стал бы вестником беды. Но, к счастью, это письмо никогда не дойдет до своего адресата, и нам с Марианой уже не о чем беспокоиться и менять наши планы. Впрочем, о планах этих я вам рассказывать не стану — вряд ли вас сейчас заинтересуют дела любовные. Скажу лишь, что причитающаяся мне доля захваченного на этих судах богатства позволит мне и моей избраннице счастливо и безбедно провести остаток наших дней. Тристан помолчал и добавил:

— Единственное, чем я рисковал в этой затее с письмами, — это вероятность того, что я мог бы каким-то образом навлечь на себя ваши подозрения. Кстати, я до сих пор не понимаю, как вам удалось раскрыть мою игру? Ведь вам отводилась почетная роль галантного посланца, доставляющего послание донье Мариане в Толедо, не правда ли?

— Именно так, и, играя с вами в кости в Сантьяго, я еще не знал, что дон Эрнан Кортес уже заподозрил вас в измене и даже в убийстве его супруги.

— Поистине, сеньор губернатор очень догадлив, но что касается первого обвинения, тут он ошибается: я вовсе не изменник, поскольку не предавал свою родину. Ведь моя родина — вовсе не Испания, а Франция, так что я был и остаюсь верным слугой моего короля Франсиска.

— А второе обвинение?

— Тут он прав: действительно именно я убил донью Каталину, о чем до сих пор весьма сожалею. Это была дама высочайших достоинств, так что если бы не крайняя необходимость, я, конечно, не обошелся бы с ней столь невежливо. Интересно, как об этом узнал дон Эрнан?

— Он ничего не знал наверное. У него родились кое-какие подозрения после того, как он начал распутывать нити этого загадочного дела. На постели убитой был обнаружен изумруд: легко было предположить, что его потерял убийца. Вы были первым, о ком он подумал, так как знал, что вы не давали прохода донье Каталине. Дальнейшее ваше поведение лишь подтвердило его предположения, так что он отправил на Кубу Сандоваля, чтобы тот разыскал вас.

— Да-да, у меня была с ним встреча, и пренеприятная. Он прикончил моего слугу. Этого я ему никогда не забуду, — злобно пообещал Тристан.

— Мерзавец! Почему вы убили донью Каталину?

— Для человека, который находится на один шаг от смерти, вы, право же, чересчур любопытны. Но так и быть, я расскажу вам и об этом — все равно эта тайна очень скоро навсегда канет вместе с вами в морскую пучину. Мои отношения с доньей Каталиной завязались по чистой случайности. Ее брат, дон Хуан Суарес, предоставил мне такую возможность, уговорив меня поухаживать за ней и тем самым приобрести на нее некоторое влияние. Он рассчитывал, что я при помощи доньи Каталины помогу ему добыть доказательства измены Кортеса, ведь Диего Веласкес и епископ Фонсека убеждены, что Кортес — предатель и бунтовщик. Они полагают, что Кортес только и ищет случая, чтобы завладеть всеми богатствами Мексики. Не скрою, мне очень понравилось его предложение, поскольку я получал возможность сблизиться с доньей Каталиной с ведома и благословения ее брата. Впрочем, единственное, что мне было нужно, — это как можно больше разузнать об отправке в Испанию кораблей с золотом, тех самых, что сегодня попали к нам в руки.

— И для этого вы связались с изменниками-испанцами, которые доставляли вам сведения…

— Вот именно. Я не стану называть их имена, но все это весьма знатные и влиятельные люди, и притом очень падкие на золото и драгоценности — потому-то они и не погнушались помогать мне. Но, как я уже сказал, в конце концов пришлось убить донью Каталину — у меня просто не было другого выхода. На званом вечере, устроенном в честь присвоения Кортесу звания губернатора Новой Испании, у нее вышла размолвка с супругом, и она покинула зал. Я отправился за ней в ее покои. Отношения между нами были весьма запутанными — она упорно не желала наносить какое-либо бесчестье своему мужу или действовать ему во вред. Один раз мы даже поссорились из-за этого в храме после мессы. Той ночью я нашел ее в капелле; она была вся в слезах, и я, воспользовавшись случаем, попросил у нее прощения за случившуюся между нами ссору. Она рассказала мне, что смертельно обижена на своего мужа и мечтает только об одном — поскорее умереть. На это я повторил ей, что она напрасно так блюдет супружескую верность дону Эрнану, который ее недостоин. Я сказал, что если она расскажет мне все, что ей известно о кораблях с золотом, отправляющихся в Испанию, то я сумею добыть для нее богатство и сделать ее свободной от постылых семейных уз. Она сможет отправиться куда пожелает или поехать со мной во Францию. Но на все мои просьбы она упорно отвечала отказом. Нашу беседу прервал Кортес, который появился в капелле. Я едва успел укрыться за колонной. Супруги удалились в опочивальню, но вскоре Кортес вышел оттуда и отправился на встречу с Сандовалем, оставив жену в одиночестве. Я все равно не мог расслышать, о чем говорили губернатор и его капитан, так что предпочел зайти в опочивальню и снова попытался выпытать что-нибудь у доньи Каталины. От своих испанских сообщников я уже точно знал, что готовится большая отправка золота за океан. Однако дама продолжала упорствовать, и беседа наша продолжалась в резком тоне. Наконец она подняла крик, и это не оставило мне выбора — пришлось ее задушить. Кстати, я весьма сожалею о том, что при этом потерял изумительной красоты изумруд, который мне совсем недавно удалось раздобыть.

— Вам удалось раздобыть его благодаря убийству бедных безоружных индейцев, — с укоризной произнес Киньонес.

— И в этом случае, поверьте, мне не оставалось ничего другого. Этот наглый индеец подслушал мою беседу с испанскими друзьями, так что нам пришлось расправиться с ним.

— Уж конечно, вы беседовали не о чем ином, как об этой подлой измене, — вмешался Авила.

— Я уже объяснил вам, что с моей стороны здесь не было никакой измены. Я служу моему королю. Предателями и изменниками вы можете, если угодно, называть тех ваших соотечественников, которые рассказали мне о предстоящей экспедиции с золотом и драгоценностями.

— Кто же они такие? — поинтересовался Киньонес. Тристан хитро улыбнулся:

— Один из них — не кто иной, как вы сами, мой дорогой друг, ведь именно вы выболтали мне немало ценных сведений в таверне в Сантьяго. Что же касается других, то я не стану называть их имена. В противном случае мне пришлось бы потом убить всех пленников, захваченных на этих кораблях, чтобы обезопасить моих испанских друзей: я ведь по-прежнему могу рассчитывать на их помощь. Точнее говоря, Франция может рассчитывать на их помощь, поскольку я сам не собираюсь больше искать приключений. Ведь благодаря своей доле добытых сокровищ я смогу прекрасно устроиться в Париже и наслаждаться красивой жизнью высшего общества. Но на смену мне придут другие, так что не думайте, что мы ограничимся захватом этих двух кораблей. Что же касается вас, сеньоры, мы намерены освободить вас… за хороший выкуп. Это, впрочем, не относится к вам, Киньонес: не думаю, что вы стоите приличных денег, и вряд ли за вас согласятся заплатить даже ближайшие родственники. Потому-то я собираюсь отыграться на вас за смерть моего слуги, погибшего от рук Сандоваля, а также за гибель двух моих товарищей в таверне на острове Санта-Мария.

С этими словами он выхватил шпагу и нанес Киньонесу удар в грудь, от которого тот сразу упал навзничь и испустил дух, не успев даже вскрикнуть. Затем четверо пиратов, прибывших с Тристаном в шлюпке, грубо отшвырнули тело капитана к борту судна, так что даже Жан Флорен принялся упрекать Тристана за столь низкое и недостойное поведение, которое приличествовало простолюдину, а не благородному кабальеро, каковым он себя почитал. Но тот расхохотался ему в лицо и заявил, что все это он задумал еще с тех пор, когда проиграл Киньонесу кучу золота в кубинской таверне.

Так, возле берегов Испании, погиб от рук злодея капитан Антонио де Киньонес, с которым немногие могли сравниться в великодушии и отваге. Память о нем в народе жива до сих пор, ведь его находчивость и прозорливость были известны всей Новой Испании и не зря появилась на свет поговорка: «Умен, как сам Киньонес».

Глава XVIII,

в которой рассказывается о том, куда отвезли пленного Алонсо де Авилу, и о том, что ему пришлось испытать в заключении, пока спустя три года он вновь не обрел свободу благодаря победе испанцев в битве при Павии

Обо всем только что рассказанном я узнал от Алонсо де Авилы, который спустя три года после пленения пиратами сумел вернуть себе свободу. Из вышеописанного совершенно ясно, что Кортес не убивал свою жену, а сделал это подлый негодяй Тристан, французский лазутчик, выдававший себя за каталонца и прославившийся как герой у себя на родине. Такую же славу стяжал и Флорен, захвативший огромный груз золота, оправленного в Испанию. Кроме тех двух кораблей, которые снарядил Кортес, пиратам удалось завладеть еще одним, груженным разными товарами и шедшим из Санто-Доминго. Франция праздновала победу. Были устроены пышные празднества, а предназначавшиеся императору Карлу несметные сокровища Новой Испании, перехваченные пиратами, вызывали всеобщее жадное любопытство. Тристан получил за свой подвиг титул маркиза и был пожалован прекрасными угодьями. Впрочем, об этом речь пойдет впереди.

Неудивительно, что известие об этом происшествии повергло в скорбь всех жителей Испании и Индий. Что же касается двух каравелл, что отрядила Торговая палата для охраны драгоценного груза, то об их судьбе ничего не было известно. Не могу сказать, пошли ли они ко дну или также стали добычей пиратов; думаю, что скорее первое, нежели второе, поскольку никто из команды не подал о себе вестей и никто не пытался требовать за них выкуп как за пленников, чего непременно следовало ожидать, если бы моряки остались в живых.

Алонсо де Авила пробыл в плену три года. Его поместили во французской крепости Ла-Рошель, огромной и хорошо укрепленной, в которой, кроме него, томилось немало узников-испанцев — военнопленных и тех, кто, подобно Авиле, стал жертвой пиратов. Маэстре Хуану Баптисте повезло больше: по прошествии года его семья смогла заплатить за него выкуп. Он вышел на свободу, но в Новую Испанию больше не вернулся.

В 1525 году от Рождества Христова Господь даровал испанскому войску славную победу в битве при Павии: сам французский король попал в плен, а все его войско было разгромлено. Тогда-то и удалось обменять Авилу и других испанцев на пленных французских дворян, включая их короля Франсиска.

То, что поведал мне Авила о своем пребывании в Ла-Рошели, показалось мне столь поразительным и интересным, что я решился непременно рассказать об этом, невзирая на то, что мне придется несколько уклониться в сторону от главной линии моего повествования.

Как-то ночью, вскоре по прибытии в Ла-Рошель, Авила лежал на своем убогом тюремном ложе и вдруг почувствовал, что рядом с ним в постели оказался кто-то еще. Это сильно удивило Авилу, который был помещен в одиночную камеру. Он внимательно осматривался, но так никого и не увидел. Однако та же история повторилась и в последующие ночи: стоило ему задуть свечу, как появлялся загадочный гость, так что Авила уже почти совсем уверился, что его посещает призрак. Он, впрочем, не стал сообщать об этом тюремщикам, чтобы у тех не было повода упрекнуть испанца в малодушии или просто-напросто счесть его безумцем. Целый год они с призраком делили убогую камеру, но странный посетитель ни разу не подал голоса и не ответил ни на один вопрос, из тех, что задавал ему Авила, надеясь выспросить что-нибудь о своей судьбе.

Однажды перед сном Авила вдруг почувствовал, что призрак уже здесь и стоит сзади него; внезапно ночной посетитель заключил его в объятия, отчего по всему телу пленника пробежала дрожь, и по-французски обратился к Авиле:

— Отчего вы так печальны, сударь?

Испанец замер на месте, пока его обнимали невидимые руки, и любезно отвечал своему незримому собеседнику, уговаривая его поделиться своими тайнами, которые не давали ему покоя и вынуждали блуждать по ночам. Однако же призрак ничего ему не ответил и в конце концов удалился.

Находясь в заточении, Авила свел знакомство с неким монахом, который частенько навещал его и других заключенных. Между ними завязалась тесная дружба, и однажды поздно вечером монах, решив не возвращаться в селение, остался в крепости и заночевал у Авилы. Стражники выдали ему постель, на которую он и улегся.

В эту ночь призрак посетил монаха, который, почувствовав рядом с собой леденящий холод, в страхе вскочил и закричал во все горло, призывая на помощь стражу. Тогда-то Авила и рассказал, что призрак появляется здесь каждую ночь уже в течение двух лет. Мужественное поведение Авилы, от которого за все это время никто ни разу не слышал ни одной жалобы, вызвало восхищение французов, однако призрак, очевидно напуганный происшествием, с тех пор исчез и более не являлся Авиле, к величайшему огорчению последнего, поскольку испанец вопреки всему надеялся разговорить своего ночного гостя.

Эта поразительная история в равной степени может быть совершенно правдивой или же, напротив, выдуманной от начала и до конца, плодом лихорадочного воображения несчастного, который был принужден долгое время провести в одиночном заключении. Но в последнем случае придется подвергнуть сомнению и то, что Авила поведал о смерти доньи Каталины, поскольку оба эти рассказа я услышал от него один за другим в один и тот же день. Так что я все же склонен почесть обе истории за чистую правду, поскольку события, которые я узнал от него и которые прямо касаются моего повествования, позже получили подтверждение и из уст маэстре Хуана Баптисты, встреченного мною в Испании.

Я доверяю всему, что рассказал мне Авила, еще и потому, что всегда знал его как человека благородного, серьезного и умеющего отвечать за свой слова, не склонного к преувеличениям и не любителя повторять всяческие басни и слухи. Таковым он остался и выйдя из своего долгого заточения, которое никак не повлияло на его привычки и нрав. Если он и пожелал рассказать мне о призраке, то лишь потому, что я заинтересовался его пребыванием в Ла-Рошели. В ином случае, будучи человеком скромным и сдержанным, он, конечно же, не стал бы распространяться о таких вещах из опасения, что его сочтут лжецом или безумцем.

Глава XIX,

в которой рассказывается о том, что происходило в Новой Испании после отплытия Антонио де Киньонеса и Алонсо де Авилы на груженных золотом кораблях, и о том, как Кортес узнал, что отправленные им сокровища захвачены пиратами

После того как Тристан смог улизнуть с Кубы, у дона Эрнана осталось мало надежды, что ему удастся схватить убийц своей супруги и тех, кто умертвил родственников Сикотепека. Кортес, правда, еще рассчитывал на то, что Киньонес, встретившись в Толедо с упомянутой Марианой, сможет получить какие-нибудь сведения о заговорщике, но этих своих надежд губернатор никому не поверял.

Меж тем Кортес отдавал все свои силы делу умиротворения новообретенных провинций. Ему неоднократно приходилось вводить войска в индейские селения, и иногда это сопровождалось вынужденным насилием, поскольку туземцы не желали по доброй воле подчиняться императорским законам. Оружия для стрелков и латников недоставало, так что главной военной силой испанцев была кавалерия: ржание и топот коней неизменно наводили великий страх на индейцев. Туземцы также боялись ружей, и одним выстрелом легко было обратить в бегство целую толпу. Однако постоянные войны и необходимость усмирять недовольных местных жителей привели к тому, что возникла угроза нехватки пороха. Кортес понимал, что,

когда порох совсем закончится, индейцы потеряют всякое уважение к испанцам и, осмелев, смогут легко покончить со всеми христианами.

Тогда губернатор вызвал своих артиллеристов Месу и Монтано и поручил снарядить экспедицию на вулкан Попокатепетль, чтобы добыть серы. Кортес решился доверить им такое поручение, поскольку вспомнил, как Монтано (я не уверен, но кажется, его звали Франсиско) некогда рассказывал ему о своем восхождении на вулкан Тенерифе, что на Канарских островах, и о том, что там удалось открыть огромные залежи серы — вещества, которое составляет основу производства пороха.

— Если вам удастся достать серу, то вы окажете неоценимую помощь нашему делу, — сказал им Кортес. — Ведь без пороха ружья уже не будут нам защитой, и тогда наше владычество над этими землями окажется под угрозой.

— Не беспокойтесь, дон Эрнан, — ответил на это Монтано. — Мы сделаем все возможное, чтобы добыть серу, и скорее останемся навечно на обледенелой вершине вулкана, нежели спустимся вниз с пустыми руками.

— Я не сомневался в вашей отваге и в том, что услышу от вас именно такие слова. В ответ я могу пообещать, что по возвращении позволю вам как следует отдохнуть после тяжких трудов. Ведь вам поручается самое ответственное и важное дело из всех, которые в последнее время доводилось выполнять испанцам, будь то в Индиях или даже в самой Кастилии.

Этой речью Кортес постарался ободрить своих солдат, чтобы воспламенить их дух и поддержать готовность выполнить задачу.

Взяв с собой двоих спутников, Пеньялосу и Хуана Ларио, артиллеристы отправились на вулкан, предварительно запасшись крепкими веревками, одеялами и огромными корзинами, обшитыми оленьим мехом. Предприятие это вызвало у индейцев величайший восторг, так что почти сорок тысяч туземцев, бурно восхищаясь отвагой испанцев, сопровождали экспедицию до самого подножия вулкана. Среди индейцев высказывались разные мнения. Некоторые полагали, что этим безумцам не суждено вернуться назад, потому что все они погибнут на вершине вулкана. Другие же, проникнувшись почтением к христианам, уверяли, что нет столь отчаянного и рискованного предприятия, которое было бы им не по плечу.

Восхождение началось во второй половине дня; вначале за храбрецами из любопытства последовало множество индейцев, но вскоре они из суеверного страха перед этим невиданным восхождением повернули назад, и на горе остались лишь четверо испанцев. Когда они прошли примерно половину склона, наступила ночь. Холод был такой, что для ночлега им пришлось выдолбить яму и забиться в нее с головой, закутавшись в захваченные с собой хлопковые одеяла. От ударов киркой в скале образовалась трещина, из которой повалил дым и пошел невыносимый запах серы, так что стало трудно дышать. Однако нет худа без добра: из-за возникшего разлома им стало гораздо теплее, а поскольку холод терзал путников куда сильнее, чем смрад, им удалось немного вздремнуть, плотно прижавшись друг к другу. Сон их длился недолго: около полуночи, не выдержав удушливой вони, они решили продолжать путь. Дорога была очень опасной, они постоянно натыкались на расщелины и пропасти, в одну из которых сорвался Пеньялоса: путники слышали удары его тела о скалы и крики о помощи, пока, наконец, несчастный не достиг дна страшной бездны, откуда раздавались его слабые стоны. Им стоило огромного труда извлечь его оттуда при помощи веревок. Бедняга был страшно изранен и от боли постоянно терял сознание.

— Бросьте меня здесь, — повторял он своим спутникам. — Вам все равно не дотащить меня до вершины, не говоря уж о том, что я вам теперь не помощник, а обуза.

— Держись, мы почти уже пришли, — подбадривал его Монтано.

— Я знаю, сколько осталось пройти, и знаю, что у меня уже нет для этого сил. Послушай, друг, лучше оставьте меня здесь, и я буду ждать вашего возвращения. Если я не могу идти вверх, то, может быть, у меня хватит крепости для спуска.

На том и порешили, оставив раненого на полпути в надежде подобрать его по возвращении. Пеньялоса прощался с ними так, словно готовился навеки расстаться с белым светом. Он боялся, что ему не суждено больше увидеть своих товарищей: во-первых, его терзала ужасная боль, а во-вторых, он знал, сколько опасностей и трудностей еще предстояло преодолеть остальным участникам похода. Они меж тем продолжили путь, несмотря на смертельный холод, который становился все нестерпимее по мере продвижения их к вершине. И вот наконец, когда они готовы уже были пасть духом (что крайне редко случается с испанцами), произошло событие, которое, несомненно, было чудом Господним, настолько явственно была видна здесь рука Божественного провидения. Прямо к их ногам вдруг упал раскаленный камень — один из тех, что время от времени вырываются из жерла вулкана, так что они смогли немного отогреться и собраться с силами, поскольку уже не чувствовали ни рук, ни ног. Так им удалось добраться до вершины, где их взору открылось удивительное и завораживающее зрелище — докрасна раскаленная под действием внутреннего жара скалистая поверхность горы. По их подсчетам, окружность вулканического кратера достигала не менее полулиги. Несмотря на усиленные поиски, они так и не обнаружили удобного спуска в кратер, где можно было добыть серу. Тогда они бросили жребий, который выпал Монтано. Его обвязали веревкой, на которой двое остальных сумели осторожно спустить его в кратер. Так в несколько заходов они извлекли около восьми арроб 10 серы. Возможно, удалось бы достать и больше, если бы не мощные удушливые испарения гигантского жерла, которые вынудили смельчаков остановиться и не искушать судьбу.

Как ни трудно было идти к вершине, спускаться оказалось еще тяжелее: склон был очень крутым, и к тому же пришлось нести на себе немалый груз. На обратном пути они захватили Пеньялосу, который уже считал себя заживо погребенным на каменистом склоне и теперь плакал от радости, обретя вновь своих товарищей.

Когда индейцы увидели, что путники вернулись целыми и почти что невредимыми, восторгу их не было предела. Восхищение туземцев беспримерным подвигом испанцев было столь велико, что их стали почитать как богов, или, на туземном наречии, теуле. Обратно в Койоакан мешики несли героев на носилках — так, как они носят своих касиков. Собралось столько индейцев, что возвращение заняло в два раза больше времени, чем дорога к вулкану: порой сквозь толпу нельзя было пройти, народ теснился возле носилок, люди спотыкались и падали, стараясь пробраться поближе, чтобы лучше разглядеть храбрецов.

Кортес, уже получивший известие об исходе предприятия, вышел, чтобы лично встретить прибывших, и приветствовал их с великими почестями. Благодаря добытой сере испанцы смогли изготовить достаточно пороха, столь необходимого для дальнейших военных действий. А вскоре, к счастью, с Кубы прибыла большая партия оружия и сорок две бочки пороха, так что вновь повторять героическую экспедицию не было нужды.

Несмотря на то что эти храбрецы совершили несравненный подвиг и были первыми, предпринявшими восхождение на Попокатепетль, вовсе не они, а Диего де Ордас, так и не сумевший покорить вершину огнедышащей горы, вскоре смог добиться того, что на его гербе появилось изображение вулкана. Просто-напросто он, прибыв в Испанию, первым успел рассказать историю своего похода на Попокатепетль при дворе, и потому именно ему достались все лавры первопроходца.

Вероятно, читатель задается вопросом, зачем я повествую обо всех этих славных деяниях, которые, конечно же, должны быть увековечены в памяти потомков и избежать забвения, но при всем том не имеют прямого отношения к нашей истории. Так вот, я рассказал об этом, чтобы дать некоторое представление о характере и нраве Монтано, поскольку в дальнейшем нам еще придется встретиться с этим героем.

Вскоре дон Эрнан получил известие о несчастье, постигшем его корабли с золотом и трофеями, захваченными в войне с мешиками, и о судьбе двух капитанов, людей благородных и отважных, о потере которых он сожалел куда больше, чем о пропавших сокровищах. Новость эту распространили те немногие члены команды, которых отпустили пираты возле Азорских островов, не надеясь получить за них выкупа. Этим несчастным удалось в шлюпках достичь берега, и они усиленно благодарили Господа за свое спасение, поскольку всем была известна крайняя жестокость пиратов, имевших обыкновение убивать на захваченных кораблях всех тех, чьи семьи были бедны и не могли заплатить выкупа. Оказавшись на твердой земле, некоторые из них решили возвратиться в Мексику, другие же предпочли направиться в Испанию. Именно благодаря этим уцелевшим по обе стороны океана стало известно о нападении корсаров. Те, кто вернулся к Кортесу, рассказали ему, что видели Тристана и что он участвовал в захвате кораблей. Это лишний раз подтвердило правильность предположений губернатора о том, что Тристан был не каталонцем, но французом, состоявшим на службе у короля Франциска. Кто-то из спасшихся пересказал Кортесу услышанную им часть разговора Тристана с Киньонесом о смерти доньи Каталины. Однако этому свидетелю все расслышать не удалось, потому что пленные моряки стояли на некотором отдалении от собеседников под надзором пиратов. Впрочем, полученных сведений было вполне достаточно, чтобы дон Эрнан понял, кто был виновником этого бесчеловечного преступления.

Горе и ярость, овладевшие Кортесом при получении этих страшных известий, не помешали ему заняться подготовкой к отправке новой партии золота, которая, конечно, уступала по размеру предыдущей: все оставшиеся в Новой Испании богатства не могли сравниться с потерянными сокровищами. Губернатор обдумывал способы поквитаться с Тристаном, но все они казались недостижимыми, так как убийца уже находился во Франции, где вкушал плоды своего предательства и наслаждался неправедно добытым богатством. Впрочем, как читатель не замедлит убедиться, возмездию все же суждено было настичь его в тот день и час, когда он менее всего этого ожидал.

Глава XX,

в которой рассказывается о том, как Кортес одержал верх над Диего Веласкесом, как начал подготовку к завоеванию новых земель, и о том, какие к нему пришли известия о еще одном из тех изумрудов, что были украдены у семейства Сикотепека

В это тревожное время Кортес получал не одни лишь плохие известия. В мае месяце 1523 года от Рождества Христова, почти одновременно с тем, как моряки доставили весть о разграблении кораблей, посланцы императора огласили в Сантьяго-де-Куба распоряжение его величества, согласно которому Кортесу предоставлялась полная свобода в управлении и обустройстве всех земель, какие ему доведется открыть. При этом губернатору Кубы Диего Веласкесу воспрещалось вмешиваться в дела Новой Испании — это высочайшее повеление стало для него таким ударом, от которого он уже не смог оправиться и по прошествии некоторого времени перешел в мир иной.

Ободренный признанием своих заслуг, Кортес приступил к подготовке двух великих походов, которые он запланировал еще с тех пор, как покорил Мексику. Обе экспедиции направлялись на юг Новой Испании, одна снаряжалась в Гондурас, другая — в Гватемалу. Об этих местах шла слава, что они необычайно богаты золотом и серебром. Первую должен был возглавить Кристобаль де Олид, вторую — Педро де Альварадо.

Однажды поутру, когда Кортес и Альварадо обсуждали готовящуюся экспедицию, губернатор заметил, что капитан машинально вертит в руках великолепный изумруд, ограненный в форме чаши. Кортес пристально посмотрел на камень и взволнованно спросил Альварадо, где он его взял. Дон Педро был весьма удивлен, что его господин проявляет столь живой интерес к изумруду: хоть он и принадлежал к числу отборных камней, да и стоил немало, но все же был ничем не лучше множества драгоценностей, которые Кортес имел случай присоединить к своим богатствам. Альварадо осведомился:

— Так вам по душе этот изумруд? Я ношу его с собой, поскольку думаю продать его.

— Скажите-ка, друг мой, — спросил Кортес, и в голосе его прозвучало подозрение, — а как он оказался у вас?

— Какая разница? — отвечал Тонатиу. — Если он вас так заинтересовал, я с удовольствием уступлю его…

— Меня заинтересовало то, откуда он взялся у вас, поскольку этот камень обагрен кровью невинно убитых…

— Что такое вы говорите? — поразился капитан.

— Этот изумруд — часть драгоценной коллекции, состоявшей из пяти таких камней, которые были украдены у хозяина и стали причиной смерти нескольких человек, — пояснил Кортес. — Именно поэтому я настаиваю, чтобы вы сообщили мне, как этот камень попал к вам в руки.

С этими словами Кортес направился к своему секретеру, достал из ящика еще два изумруда, розу и рыбу, и показал их Альварадо, который пришел в замешательство, поняв, что его могут заподозрить в причастности к преступлениям, о которых упомянул Кортес.

— Я выиграл его в карты, — наконец со стыдом сознался Альварадо.

Всем было известно, что Педро де Альварадо был азартный игрок, и это его увлечение не одобряли ни другие капитаны, ни сам Кортес, который уже неоднократно выговаривал своему сподвижнику за то, что этим он ставит себя на одну доску с солдатами и прочими простолюдинами.

— Выиграли у кого? — продолжал допытываться Кортес, которому было прекрасно известно, что его друг никак не мог быть замешан в предательском заговоре Тристана и Красавчика.

— У Хулиана де Альдерете, королевского казначея.

— Он уже ничего не сможет нам рассказать, — вздохнул Кортес.

— Это уж точно, он ведь, как известно, умер от укуса змеи.

— А жаль, потому что мне сейчас очень хотелось бы поговорить с ним об этом камне! — покачал головой Кортес.

— Вы вполне могли успеть это сделать, если бы не скрывали от меня ваших тайн, — произнес Альварадо, и в его голосе прозвучал легкий упрек: он был слегка обижен недоверием губернатора.

— Ваша правда, друг мой, — мягко сказал Кортес, — но речь шла о деле исключительной секретности, так что я не хотел никого посвящать в эту историю. Об этом не знал даже Киньонес, командир моей личной гвардии. Я кое-что рассказал ему в самый последний момент, и то лишь когда это стало совершенно необходимо.

Дон Эрнан с сожалением подумал, как же ему не пришло в голову, когда Сикотепек сообщил, что среди заговорщиков были знатные особы, в первую очередь вспомнить об Альдерете, так как казначей его ненавидел (причины этой ненависти уже известны читателю). Приняв во внимание, что теперь все виновники преступления уже известны, губернатор решился рассказать Альварадо все, вплоть до малейших подробностей. Закончив свою повесть, Кортес купил у капитана камень за двойную цену и присоединил его к остальным.

Под впечатлением удивительной истории, рассказанной ему Кортесом, и обрадованный изрядной суммой, вырученной за изумруд, Альварадо в подробностях припомнил, как именно драгоценность попала к нему в руки.

— Я повстречал Альдерете в одной таверне. Мы пили вино и играли в карты с еще несколькими испанцами, и он проигрался вчистую, вплоть до верхней одежды, так что наконец решил поставить на кон чернокожих рабов, которых имел в своей асьенде. Он уверял, что они очень сильны и выносливы и незаменимы для работы на золотых копях. В конце концов он проиграл и их тоже.

— Он так и не смог оправиться от этого до тех самых пор, пока Алонсо де Эстрада не сменил его на посту королевского казначея, — с горечью произнес Кортес.

— Именно так. Затем, проиграв еще и своих лошадей, он поставил на кон энкомьенду, — продолжал Альварадо, — но тут его подняли на смех, потому что всем известно, что земельное владение переходит по наследству и его нельзя передать никому другому.

— Да уж, это не лучшая ставка в игре, — мрачно заметил Кортес.

— Тогда он принялся умолять, чтобы ему дали сыграть под честное слово. Он клялся, что очень скоро должен получить кучу золота за одно дельце, которое уже совсем на мази. Однако никто не согласился, потому что на то есть свои правила, — покраснев, пояснил Альварадо. — Ни в игре, ни в делах любовных нельзя полагаться на честное слово.

Кортес только молча покачал головой, не желая прерывать рассказ своего подчиненного.

— Тогда он вытащил из сумки этот самый изумруд, который стоил гораздо больше, чем все, что он успел проиграть, и поставил его против всего остального. Мне повезло: я выиграл и на этот раз, и ко мне перешло все имущество Альдерете: изумруд, лошади и черные рабы.

Выслушав капитана, Кортес решил, что Альварадо должен немедленно отправиться во владения Альдерете в Тескоко.

— Расспросите индейцев, не известно ли им что-нибудь о двух недостающих камнях, — озабоченно сказал Кортес, которому показалось, что наконец он открыл главаря заговорщиков, присвоившего себе большую часть изумрудов и поделившегося добычей с Тристаном и Красавчиком.

Новый поворот дела позволил Кортесу заподозрить, что между Тристаном и Альдерете, видимо, существовали какие-то тайные отношения. Он предположил, что именно Альдерете, движимый жадностью и ненавистью к губернатору, мог вступить в сговор с пиратами и с Тристаном и поставлять французскому лазутчику сведения о сроках отправки крупной партии золота за океан. Все эти подробности Альдерете знал лучше всех прочих, так как занимал пост королевского казначея.

— Когда Альдерете клялся вам, что скоро получит за одно дельце немалую сумму, он, без сомнения, имел в виду свою долю добычи, которую пообещали ему французские пираты, — подытожил Кортес.

Глава XXI,

в которой рассказывается о неудачной поездке Педро де Альварадо в энкомьенду Хулиана де Альдерете, где он разыскивал два оставшихся изумруда, о новостях, полученных Кортесом из враждебного мексиканцам королевства Мичоакан, и о несвоевременном появлении аделантадо 11 Франсиско де Гарая

Педро де Альварадо незамедлительно отправился в Тескоко, одну из самых крупных областей, расположенных к востоку от озера. Он прибыл прямо в асьенду Альдерете, которая находилась на некотором отдалении от селения. Здесь царило запустение, асьенда уже не давала дохода, так как хозяйством никто не занимался, а индейцы совершенно обленились без хозяина, смерть которого оставила их на произвол судьбы.

Альварадо попытался расспросить нескольких индейцев, которых ему удалось отыскать в убогих хижинах, однако никто из них не понимал по-испански. В конце концов он решил нанести визит управляющему, но его дом оказался пуст; молодая индеанка, немного говорившая по-испански, объяснила, изо всех сил помогая себе жестами, что все господа уехали и никого из хозяев нет. После смерти Альдерете все его слуги-испанцы нашли себе места на Кубе или разбрелись по Новой Испании. То же самое произошло с большей частью индейцев, живших в энкомьенде: некоторые ушли в горы и присоединились к повстанцам, иные вернулись в свои семьи или отправились в другие края в поисках какого-нибудь занятия. Остались лишь немногие — те, кто смог добывать себе хоть какое-нибудь скудное пропитание.

Альварадо был весьма удивлен, увидев, в какой упадок пришла эта богатая энкомьенда после смерти хозяина (хотя, впрочем, находились и такие, кто уверял, что она ничего не стоит). Новый владелец так и не объявился, никто не заявлял на нее прав — у Альдерете не было наследников.

Итак, поездка эта не принесла никаких плодов, и капитан возвратился к Кортесу, так ничего и не разузнав. Если у губернатора и была какая-то надежда пролить свет на этот заговор против его особы и против самого императора, то ей не суждено было сбыться: смерть казначея не оставила ниточки, за которую можно было бы ухватиться.

Но благородным натурам, таким как Кортес, несвойственно долго предаваться бесплодному унынию; все силы они отдают на благо истинной веры и императора и покрывают себя славой, постоянно принимаясь за новые героические предприятия.

Вскоре после окончания войны губернатор получил известия из граничившего с Мексикой королевства Мичоакан, которым правил враждовавший с мешиками касик Кацонси. Индейцы предупреждали Кортеса, что это предатель, которому ни в коем случае нельзя доверять, однако Кортес не склонен был прислушиваться к советчикам-мешикам, как прежде он не послушал индейцев Тласкалы, убеждавших его, что было бы безрассудством довериться Монтесуме. В качестве посла, которому предстояло отправиться в Мичоакан, Кортес выбрал Монтано, того самого артиллериста, что прославился восхождением на вулкан и сумел добыть серу для производства пороха, столь необходимого для войска конкистадоров.

По прошествии двух дней Монтано отправился в путь вместе с еще четырьмя испанцами, одним мешиком-переводчиком, знавшим язык народности тараска, которая населяла Мичоакан. Подарки для Кацонси были навьючены на мулов и индейских носилыциков-тамеме. Я не стану здесь повествовать о событиях этой экспедиции, так как они не имеют никакого отношения к нашей истории. Скажу лишь, что после утомительного двенадцатидневного пути по грязным и топким дорогам посольство добралось до первого селения, принадлежавшего Кацонси. Туземцы были крайне удивлены появлением испанцев, и путникам пришлось дожидаться, пока об их прибытии будет извещен сам король. Кацонси, которого поразила эта новость, распорядился, чтобы посланцы Кортеса оставались в селении до тех пор, пока он не решит, как с ними поступить. В ожидании они провели несколько недель, так что мешики и даже испанцы уже уверились, что их просто-напросто откармливают на убой, чтобы доставить на праздничный королевский стол. И похоже, что дело шло именно к этому: король уже созывал гостей на угощение, но, к счастью, один из старейшин, которому Кацонси полностью доверял, сумел переубедить касика.

— Не делайте этого, мой господин, — сказал он Кацонси, — поберегите свою жизнь, так как, угостившись мясом белых пришельцев, выиграете вы немного, а потеряете немало, как говорится у наших соседей — мешиков. Кортес — великий властитель, сумевший с горсткой солдат завоевать целую империю. Нам не удалось бы такое, даже если воевать много лет и число наших воинов равнялось бы многим тысячам.

Итак, однажды под вечер, когда в окружении Кортеса уже начали всерьез тревожиться о судьбе посольства Монтано, он и все его спутники благополучно возвратились из своей поездки. С ними прибыли знатные жители Мичоакана, которые отправились в Койоакан в сопровождении своих слуг, чтобы увидеть великого человека — дона Эрнана Кортеса.

Губернатор, следуя местным обычаям и по своей всегдашней щедрости, встретил их с почестями, то есть устроил празднество и большой прием, на котором всем раздавались подарки. Впрочем, жертвоприношения были запрещены, что удивило послов Кацонси, специально захвативших для этой цели своих рабов. Чтобы показать гостям, как положено воздавать почести Всевышнему, не причиняя при этом зла никому из смертных, что является величайшим грехом и, конечно, никому не может стяжать небесную милость, Кортес попросил брата Ольмедо отслужить торжественную мессу, на которой присутствовали все капитаны и солдаты в парадной форме и их жены в пышных нарядах. После празднеств губернатор отправил Кристобаля де Олида с ответным визитом к Кацонси в сопровождении огромной свиты. Они также везли с собой пушки, ядра и порох, чтобы произвести впечатление на Кацонси и убедить его присягнуть на верность императору Карлу.

Кристобаль де Олид вскоре возвратился, утвердив мир на землях Мичоакана и заслужив полное доверие Кацонси, который принес присягу императору и поклялся в дружбе Кортесу.

Еще до того, как вернулся Олид, как раз в день памяти святого Иакова, Кортес узнал, что у побережья Пануко появилась внушительная эскадра из одиннадцати военных кораблей и двух бригантин под командованием дона Франсиско де Гарая, губернатора Ямайки. Почти тысяча человек, прибывших с этой эскадрой, выражали желание поселиться на землях Новой Испании.

Полковник Педро де Вальехо, который по поручению Кортеса нес службу в Пануко, имея резиденцию в селении Сантистебан-дель-Пуэрто, срочной почтой направил губернатору депешу, в которой сообщал о прибытии Гарая. По уверениям некоторых испанцев, приплывших с Гараем, он намеревался заняться освоением и заселением этих земель.

Известие это застало Кортеса не в лучшую минуту: едва успев отрядить Олида в Мичоакан, дон Эрнан неудачно упал с лошади и сломал руку. Это происшествие приковало его к постели, и он страдал от сильной боли.

Однако капризная фортуна, которая то возносит человека к вершинам успеха, то внезапно отнимает у него все свои дары, пожелала, чтобы как раз в это время прибыл гонец из Испании с королевским приказом, согласно которому право открывать земли Новой Испании и заселять их жаловалось исключительно Кортесу. Обрадованный новостью, дон Эрнан поспешил уведомить об этом Гарая и предложил ему приехать в Койоакан для переговоров и обсуждения всех вопросов. Было это в ноябре 1523 года от Рождества Христова. Гараю пришлось отправиться в Койоакан, но не столько потому, что он спешил договориться об условиях своего пребывания в Новой Испании, сколько потому, что среди его людей, прекрасно осведомленных о несметном богатстве этих земель, уже начало зреть недовольство.

Кортес, неизменно отличавшийся великодушием в отношениях со своими соперниками, сделал ему столь щедрое предложение, что гость просто не имел оснований его отвергнуть. Гарай оставлял Кортесу Пануко, но получал право осваивать земли к северу от реки Пальмас, которые также славились богатством и плодородием. Кроме того, было решено, что старший сын губернатора Ямайки впоследствии сочетается браком с пока еще не достигшей совершеннолетия дочерью Кортеса, прижитой им от одной индеанки на Кубе. За своей дочерью Кортес обещал дать солидное приданое.

Что касается отношений Кортеса с другими испанскими аделантадо, то, надо сказать, со времен высадки на этих землях Памфило де Нарваэса дону Эрнану еще не приходилось разрешать столь трудную и опасную проблему, как эта, поскольку с Гараем прибыло многочисленное войско — более восьмисот пехотинцев и почти двести кавалеристов. Правда, воинам этим недоставало выучки, и к тому же они были слишком охочи до наживы.

Еще в то время, когда шел обмен депешами с Гараем, Кортес отправил Сикотепеку записку, предлагая ему возвратиться в Койоакан, поскольку разыскания его не принесли никакой пользы. Кортес также сообщил ему в письме, что он сам, не двигаясь с места, сумел отыскать третий похищенный изумруд.

Индеец не замедлил появиться и выразил несказанную радость по поводу возвращения еще одного камня из числа пропавших семейных реликвий. Выслушав рассказ Кортеса о том, как изумруд оказался у него, Сикотепек попросил, чтобы дон Эрнан возвратил ему все камни, на что Кортес ответил ему так:

— Мне жаль отказывать вам, но изумруды должны еще некоторое время побыть у меня. Я не могу немедленно отдать их вам — ведь если все же состоится суд над теми, кто совершил эти преступления, то эти камни станут важным вещественным доказательством. Хотя, по правде говоря, у меня все меньше надежд на то, что справедливость когда-нибудь восторжествует.

Сикотепек не нашел, что возразить, и, оставшись в Койоакане, получил в свое распоряжение достойные покои во дворце Кортеса по соседству с Куаутемоком. Это дало повод злым языкам повозмущаться, что злостный преступник, повинный в гибели многих испанцев, разгуливает на свободе и пользуется особым покровительством губернатора.

Несмотря на присущую ему надменность, Сикотепек покорился Кортесу, однако под предлогом того, что он все еще пытается отыскать убийц отца и брата, индеец время от времени исчезал на несколько дней, и никто не знал, где он бывает. Что же до губернатора, то ему было достаточно держать Сикотепека подле себя. Отлучки индейца его не беспокоили, более того, он смотрел на них благосклонно, считая, что чем меньше времени проводит Сикотепек среди испанцев, тем лучше: слишком многие его ненавидели, и столь сильно, что дело вполне могло дойти до рукоприкладства.

Глава XXII,

в которой рассказывается о том, как Франсиско де Гарай свел знакомство с Памфило де Нарваэсом, о беседе, состоявшейся между ними в Койоакане, о взаимных услугах, которые они оказали друг другу, несмотря на то что отношения их вначале совсем не были дружескими, и о несчастье, случившемся с аделантадо

Дворец в Мехико еще не был достроен, и Франсиско де Гарай, прибыв в лагерь Кортеса, попросил у губернатора разрешения поселиться у Алонсо де Вильянуэвы, одного из самых знатных сподвижников дона Эрнана.

— Дон Алонсо — мой добрый друг, — пояснил Гарай, — я познакомился с ним, когда вы отрядили его на Ямайку закупать лошадей для ваших экспедиций. Он приглашает меня остановиться у него.

— Его приглашение весьма кстати, — отвечал Кортес, — поскольку дворец в Мехико все еще строится, а в нашем лагере в Койоакане слишком много народу, так что здесь у меня не получилось бы оказать вам такой прием, которого заслуживает ваша милость.

У Алонсо де Вильянуэвы Гарай и познакомился с Памфило де Нарваэсом, получившим разрешение Кортеса возвратиться из своей ссылки в Веракрусе и переехавшим в Койоакан.

Первая их встреча была не слишком теплой: побежденный капитан питал надежды, что Гарай сумеет сделать то, что ему самому оказалось не под силу, а именно победить Кортеса. И был очень разочарован. Поэтому Нарваэс, который постоянно носил черную повязку на месте потерянного глаза — напоминание о стычке с Сандовалем, — принялся упрекать Гарая, что тот сдался на милость Кортеса, даже не попытавшись дать ему бой.

— Только великий военачальник мог со столь немногочисленным войском завоевать огромные земли, принадлежавшие индейским королевствам, — заявил ему Гарай, отдавая должное заслугам Кортеса.

— Да, вы правы, ему нет равного ни в Индиях, ни в самой Испании, ни в Италии, и его подвиги останутся в веках, о нем будут вспоминать, как вспоминают Карла Великого или Юлия Цезаря, — отвечал Нарваэс. Хоть он и затаил злобу на Кортеса, но при всем том постоянно расточал в его адрес льстивые речи, словно был самым верным и преданным его вассалом. — И слава эта будет тем громче, чем больше людей будут поступать так, как вы, дон Франсиско.

— Что вы хотите сказать? — удивился Гарай.

— Я говорю, что слава полководца только возрастает, если победы даются ему без боя, без жертв и разрушений: погибших нет, асьенды целы, войско не несет потерь, совсем напротив, оно лишь укрепляется — ведь солдаты и капитаны неприятеля присоединяются к армии победителя. Так и произошло с вами: вы проиграли войну не на поле боя, а попав в ловушки, расставленные законниками. К вящей славе Кортеса, вы добровольно вручили ему свою шпагу, даже не скрестив ее со своим противником. Я-то, по крайней мере, хоть и понес тяжкое поражение, лишившись всего, что имел, но все же сумел сохранить свою честь, ибо проиграл как настоящий воин, в открытом бою с достойным противником.

Гарая больно задели эти упреки, которые он счел несправедливыми. Он вовсе не сдался без боя, отдав своих людей победителю, как пытался это представить Нарваэс.

В его войске начался мятеж, многие дезертировали, и произошло это еще до того, как он отправился в Койоакан к Кортесу. Кроме того, Гарай, в отличие от Нарваэса, прибыл в Новую Испанию по собственной воле, не подчиняясь ничьему приказу, и был принужден склониться только перед волей императора, который запретил посягать на земли Кортеса. Гарай не посчитал нужным смолчать и с присущим ему изяществом выражений так ответствовал своему собеседнику:

— Не стоит пытаться сравнивать несравнимые вещи, сеньор Нарваэс. В моем случае речь шла о необходимости подчиниться королевскому приказу, а в вашем, насколько мне известно, — о нерешительности и неумении вести военные действия: право же, странно, как вы, находясь во главе столь внушительного войска, позволили Кортесу при помощи самого нехитрого маневра захватить ваш лагерь.

Но, несмотря на эту стычку, в отношениях двух капитанов в конце концов воцарился мир, и они сделались союзниками. Губернатор Ямайки прекрасно понимал, что горькие слова его нового приятеля были для него единственно возможным способом выразить свою досаду и обиду, усугубленную тем, что Кортес запретил ему отныне покидать Койоакан.

Гарай искренне сочувствовал незавидному положению Нарваэса, который, будучи богатым человеком, известным и в Кастилии и на Кубе, где дожидалась его супруга, не имел возможности покинуть Новую Испанию и насладиться всеми милостями, которыми богато одарила его судьба. Впрочем, Кортес следил за тем, чтобы дон Памфило ни в чем не испытывал нужды. За счет губернаторских щедрот он, как настоящий гранд-сеньор, жил на широкую ногу — в отличие от тех скромных капитанов, что разгромили его войско, с которым он явился в эти края.

В беседах с Гараем Нарваэс постоянно вспоминал о своей дорогой супруге, Марии де Валенсуэле, о своих копях и об асьенде со множеством индейцев, так что в конце концов Гарай проникся таким сочувствием к его страданиям, что решился ходатайствовать о нем перед Кортесом, чтобы тот позволил несчастному вернуться домой.

Однажды поздно вечером, за ужином, на который Кортес пригласил своего будущего родственника, аделантадо столь трогательно обрисовал печальное положение Нарваэса, что дон Эрнан смягчился и пообещал отпустить его.

— Пусть благодарит вас, а не меня, — возразил Кортес, когда Гарай принялся восхвалять его великодушие. — Только из уважения к вам я отпускаю его, несмотря на то что он явился сюда с Кубы с самыми недостойными намерениями.

Итак, в самом начале декабря месяца 1523 года от Рождества Христова губернатор призвал к себе дона Памфило де Нарваэса и, вручив ему две тысячи песо золотом на расходы, дал разрешение возвратиться на Кубу или в Испанию, в зависимости от его желания. Нарваэс, который уже узнал от Гарая о решении Кортеса, рассыпался в благодарностях. Неизвестно, был ли он больше рад обретенной свободе или же пожалованному золоту: хотя он был человеком богатым, но в Новой Испании у него не было за душой ни гроша и жил он только от щедрот Кортеса. Нарваэс не стал медлить, ибо справедливо полагал, что здешний климат не идет на пользу его здоровью, и, сердечно простившись со своим заступником Гараем, поспешил сесть на корабль, отплывавший из Веракруса на Кубу.

Гарай нередко посещал Кортеса, чтобы обсудить с ним общие дела — предстоящую свадьбу их детей, а также экспедицию к северу от реки Пальмас, на земли, которые он получил согласно их договоренности. Для этого похода Кортес пообещал дать ему подкрепление из своих солдат и капитанов, поскольку Гарай потерял немало людей, дезертировавших из его отряда: некоторые поступили на службу к Кортесу, надеясь разбогатеть, другие же в поисках удачи рассеялись по землям, населенным индейцами.

На Рождество оба посетили утреннюю мессу в новом храме в Мехико, переделанном из бывшего главного святилища Тлателолько. После мессы они отправились завтракать. Гарай не подавал виду, что плохо себя чувствует: здоровье аделантадо пошатнулось еще с тех пор, когда его войско взбунтовалось и разгромило асьенду Гарая.

Вечером того же дня, вернувшись в покои, которые гостеприимно предоставил ему дон Алонсо де Вильянуэва, аделантадо почувствовал себя совсем больным, о чем уведомил Кортеса, послав ему записку. Губернатор отправился навестить Гарая, захватив с собой личного врача, который объявил, что больной страдает колотьем в боку. Как ни старались они спасти жизнь Гарая, несчастный был обречен и спустя десять дней скончался от своей болезни, а вовсе не от яда, который якобы ему подсыпал Кортес, как утверждали некоторые злые языки.

То, что он умер именно от этой болезни, — чистая правда, потому что это подтвердили несколько разных докторов, которые никак не зависели от Кортеса. Видимо, бок у него заболел из-за простуды, которую он подхватил, выходя из храма после мессы. Ему стало плохо, когда он вернулся в дом Вильянуэвы, а не в доме у дона Эрнана, так что ни о каком отравлении не могло быть и речи.

Перед смертью Франсиско де Гарай позвал к себе Кортеса и, лежа на смертном одре, попросил, чтобы тот стал его душеприказчиком.

— Я поручаю вам все свои дела, которые оставляю в этом мире, — прошептал умирающий. — Жизнь моя вот-вот прервется, и я выбрал вас своим поверенным, и не только потому, что мы договорились поженить наших детей — обещание, которое, надеюсь, вы исполните, — но и потому, что я доверяю вам, как своему другу, верному слуге закона и как человеку чести, который умеет держать свое слово.

— Не волнуйтесь, дон Франсиско, я уверен, вы еще поправитесь, — подбодрил его Кортес, несмотря на то что лицо умирающего уже покрылось предсмертной испариной. — Клянусь вам, что, если смерть все же настигнет вас, я сделаю все так, как вы хотите. Свадьба состоится, и ваш сын получит право на завоевание и освоение отданных вам земель, тех, что находятся к северу от реки Пальмас.

Как и во всех подобных случаях, после смерти Гарая никто не решился ни в чем открыто обвинить Кортеса, хотя по всей Новой Испании распространялись слухи и нашлись такие, кто отправился в Испанию специально для того, чтобы эти клеветнические вымыслы дошли до самого императора, как это уже было после смерти доньи Каталины и Хулиана де Альдерете, а также и после многих других странных смертей, которые случались в этих землях. Всем этим не преминули воспользоваться недруги Кортеса. Они старались повредить ему, всеми способами очерняя его перед императором и аудиенсией.

Глава XXIII,

в которой рассказывается о путешествии Сикотепека в Мичоакан в поисках убийц его семьи и о том, как был поражен Эрнан Кортес, занявшись разбором вещей Франсиско де Гарая

В первые дни 1524 года от Рождества Христова Сикотепек явился к Кортесу и попросил разрешения отправиться в Мичоакан. Он заявил, что боги сказали ему, будто именно там можно отыскать следы убийц его родичей и предателей, злоумышлявших против губернатора и императорской власти.

Дон Эрнан страшно разгневался, когда Сикотепек заговорил с ним о своих лжебогах, которые суть не кто иные, как бесы, вечно сбивающие простецов с пути истинного, чему примером служат туземцы Новой Испании. Но Сикотепек упорствовал в своем желании отправиться в путь и наконец убедил губернатора, обратившись к нему с такой речью:

— А что мне делать здесь, где я живу в тени вашей славы, ем с вашего стола, ношу ваши одежды? Неужели я должен так и провести остаток своей жизни, питаясь подаянием христиан?

Кортес умел считаться с гордостью касиков и всегда относился к ним как к знатным особам, ибо именно такое положение они занимали в своем народе, и им нравилось, когда испанцы также признавали их достоинство. Поэтому он принял предложение Сикотепека, которого он не хотел насильно удерживать подле себя, если уж тому заблагорассудилось отправиться в дорогу. Кроме того, губернатор полагал, что присутствие в его лагере праздношатающегося касика, которого все знали как заклятого врага христиан, может дурно повлиять на мирных индейцев и вызвать недовольство некоторых горячих голов из числа испанцев. Губернатор уже потерял надежду на то, что ему удастся завершить расследование и воздать своим недругам за смерть доньи Каталины и захват кораблей, поэтому он рассудил, что ничего не потеряет, позволив Сикотепеку продолжить дознание. Рассудив так, он обратился к касику:

— Впредь я прошу вас больше никогда не говорить мне, что ваши действия предпринимаются под влиянием пророчеств ваших ложных богов, иначе мне придется вас примерно наказать. Не забывайте, что вы повинны в смерти троих Кастильо, а помощь в деле, которую вы мне обещали в обмен на вашу свободу, оказалась покамест не слишком-то существенной.

Надо сказать, я не припомню случая, чтобы Сикотепек в дальнейшем нарушил это запрещение губернатора, разве только один раз в беседе со мной, когда он подробно рассказывал мне о своей жизни, но, впрочем, об этом речь еще впереди.

Кортес дал касику разрешение поехать в Мичоакан, но предупредил об опасности путешествия в земли его исконных врагов, ведь даже посредничество Кортеса не смогло содействовать примирению этих двух индейских народов. Губернатор снабдил Сикотепека охранными грамотами, в которых предписывалось во всем оказывать ему содействие, чтобы жители Мичоакана относились к нему как к посланцу испанцев, а не как к мешику, ибо в этом случае его ждала бы неминуемая смерть на алтаре какого-нибудь кровожадного идола.

Среди тех испанцев, которых Кортес отправил с Олидом в Чинсисилу, был один монах ордена Святой Девы Милостивой, прибывший в эти земли с Гараем и оставшийся в Новой Испании, где святых братьев очень не хватало, так что Кортес много раз обращался по этому поводу и к императору, и к аудиенсии в Санто-Доминго.

Этот монах, уроженец Толедо, по имени брат Эстебан, по просьбе Кортеса отправился проповедовать слово Божие в Мичоакан, поскольку губернатор пользовался любой возможностью разъяснить индейцам, что они пребывают в тяжком заблуждении, поклоняясь бесовским идолам, и открыть им свет истинной веры. Губернатор подробно разъяснил брату Эстебану, как ему надлежит выполнять свою миссию к вящей славе Господней и на благо императора: в этих землях брат был новичком и не знал обычаев и верований местных индейцев.

— Не стоит открыто нападать на их суеверия, так вы только напрасно потратите время, — напутствовал Кортес монаха, делясь с ним собственным опытом. — Старайтесь переубеждать их постепенно, шаг за шагом открывая им глаза через ваши добрые дела, милосердие и великую любовь к этим заблудшим душам. Именно это способно их поразить, ведь, пребывая под властью диавола, они сталкиваются повсюду с проявлениями жестокости, лености, гордыни, не говоря уже о блуде и всяческой похоти, о чем я лучше умолчу.

— Мне хорошо известно, что они погрязли в этих грехах, сеньор, — ответствовал монах, — я уже беседовал об этом с братом Ольмедо.

— Вы мудро поступили, прибегнув к наставничеству брата Ольмедо, он, как никто другой, может помочь вам. Кроме того, прошу вас от всего сердца, проводите как можно больше пышных богослужений, которые раскрывали бы им красоту нашей веры и истовое благочестие прихожан, — добавил Кортес. — Большое впечатление на индейцев производит наша кавалерия и пушечные выстрелы: туземцы получают наглядное доказательство всемогущества Божия, когда сталкиваются с нашим оружием.

С этими словами губернатор простился с братом Эстебаном, надеясь, что тот присоединит к христианским землям самый жестоковыйный и непокорный народ в этих краях, который до сих пор пребывал во тьме, не зная евангельской истины, в то время как жители Тласкалы и Мехико, в отличие от Мичоакана, уже начали обращаться к христианской вере.

Кортес с большим рвением взялся за исполнение предсмертной воли Франсиско де Гарая. Он забрал у Вильянуэвы его вещи и лично перенес их в свой дворец, чтобы ничего не пропало и чтобы все имущество аделантадо осталось в целости и сохранности.

Кортес приказал отослать часть ценностей усопшего его бедной вдове на Ямайку, другую же часть вручил его старшему сыну, который прибыл, чтобы познакомиться с губернатором, и которого тот принял со всей любезностью, так как видел в нем своего будущего зятя.

Разбирая вещи Франсиско де Гарая, дон Эрнан обнаружил в одной из полотняных сумок изумруд в форме горна. Эта находка повергла его в смятение: нетрудно было догадаться, что перед ним четвертый из тех камней, что были украдены у отца Сикотепека, старого касика Куаутекле, владевшего пятью драгоценными изумрудами.

Дон Эрнан поспешно послал за сыном де Гарая, собираясь расспросить его об этом камне.

— Быть может, вам случайно известно, откуда у вашего отца этот восхитительный изумруд, который нашелся среди его вещей? — обратился Кортес к молодому человеку.

— К сожалению, мне нечего рассказать вам, дон Эрнан, — отвечал юноша, — я никогда ранее не видел этого камня. Впрочем, это неудивительно, ведь отец нажил немало сокровищ и здесь и на Ямайке — мало ли где он мог приобрести изумруд!

Этот ответ совсем обескуражил губернатора: все происходящее и впрямь походило на бесовские козни, потому что дон Эрнан был убежден, что Франсиско де Гарай не мог иметь никакого отношения к заговору Тристана и изменников-испанцев: когда произошло убийство и ограбление семьи Сикотепека, аделантадо был далеко от берегов Новой Испании. Кортес склонялся к мысли, что камень попал к Гараю тем же путем, каким он оказался у Альварадо. Но, впрочем, четвертый изумруд не мог принадлежать Альдерете: казначей умер задолго до того, как аделантадо появился у реки Пальмас, так что они не могли быть знакомы друг с другом.

Кортес обсудил неожиданную новость с Гонсало де Сандовалем, своим главным поверенным в делах управления Новой Испанией. Сандоваль согласился с предположениями дона Эрнана, поскольку нельзя было придумать никакого другого объяснения тому, как эта драгоценность оказалась у Гарая, человека чести, который, безусловно, был вне подозрений и не имел никакого отношения к заговорам и предательству.

Глава XXIV,

в которой рассказывается о том, что делал Сикотепек в Мичоакане, и о важных сведениях, добытых им, но вовсе не от идолов, на которых он притворно ссылался в разговоре с Кортесом, а от переводчика, сопровождавшего Монтано при посольстве в королевство Кацонси

Сикотепек отбыл в королевство Кацонси с охранными грамотами Кортеса, которые должны были оградить его от возможных неприятностей, каковые вполне могли с ним приключиться в Мичоакане. Сопровождали Сикотепека несколько индейцев из Семпоаля, поскольку никто из тласкальтеков не пожелал отправиться в земли, где жил народ, исстари им враждебный. И ныне тласкальтеки и мичоаканцы поддерживали мир лишь потому, что оба народа признали власть над ними Испании и императора дона Карл оса.

Я не буду подробно рассказывать обо всем, что случилось с посольством по дороге, так как это не имеет отношения к нашей истории. Упомяну лишь, что дважды на них чуть не напали воины-мичоаканцы, которые, конечно, не могли стерпеть, чтобы мешики разгуливали по их стране как у себя дома. Только имя Кортеса смогло несколько охладить пыл воинственных мичоаканцев, и те в конце концов порешили, что пришельцев надлежит доставить в столицу королевства Чинсисилу, в двух лигах к западу от Мехико. Хотя наши путешественники вовсе не собирались на аудиенцию к местному королю, им пришлось покориться и отправиться туда, куда их насильно отвели воины Кацонси, желавшие получить указания от своего касика, как поступить с непрошеными гостями. Мичоаканские воины также рассчитывали выяснить у испанцев, что состояли при дворе касика, действительно ли их пленники располагают подлинными письмами Кортеса, — ведь сами мичоаканцы читать не умели.

Прежде чем продолжить рассказ о похождениях Сикотепека, я исполню обещание, данное читателю, и открою настоящие причины, побудившие Сикотепека отправиться в земли враждебного государства, где он надеялся разузнать кое-что о тех, кто убил его семью.

Тот самый индеец-переводчик, который сопровождал Монтану и Олида в королевство Мичоакан, мешик по имени Атоксотль, был в большой дружбе с Сикотепеком и в свое время вместе с ним воевал против испанцев. Однако когда его друг Сикотепек ушел в горы, чтобы продолжать войну, он не последовал за ним и примирился с христианами из преданности Куаутемоку.

По возвращении его из Мичоакана оба индейца повстречались в лагере Кортеса, и однажды в разговоре Атоксотль рассказал Сикотепеку следующее:

— Во время этого путешествия я узнал, что в Тласкале есть женщина, которая родила сына от некоего испанца и потом покинула Тласкалу из страха, что другие испанцы убьют ее, как они убили отца ее ребенка.

— А где сейчас эта женщина? — поинтересовался Сикотепек.

— Как рассказали мне мичоаканцы, она скрывается в одном их селении, которое называется Гвайангарео.

Эта история весьма заинтересовала Сикотепека. Сопоставив то, что сообщил его друг, и сведения, которые он сам смог добыть у тех немногих индейцев, что еще оставались в энкомьенде Альдерете, Сикотепек пришел к выводу, что скорее всего речь идет об индейской жене королевского казначея, которая ждала от него ребенка и бесследно исчезла вскоре после смерти своего господина.

Сикотепек, который знал от Кортеса историю изумруда в форме чаши (он оказался у Альварадо, выигравшего его в карты у Альдерете), отправился на разведку в энкомьенду покойного казначея и расспросил тамошних индейцев. Они открыли Сикотепеку то, что не решались сказать испанцам.

— Здесь всем известно, что испанца убили его же соотечественники, шайка которых мародерствовала по всей округе, — сообщил касику старик, живший в асьенде. — Чтобы скрыть свои преступления, они подстроили так, будто Альдерете укусила змея, словно бы то был несчастный случай, а не чья-то злая воля.

Все это совпадало с рассказом Атоксотля, который хоть и не видел индеанку Альдерете и не говорил с ней, но смог узнать от мичоаканцев, где она скрывалась и что, по ее словам, христиане, убившие ее господина, хотели расправиться и с ней тоже.

Именно так, и никак иначе, Сикотепеку стало известно о существовании этой женщины, которую звали Остома; впрочем, после крещения (необходимое условие, чтобы индеанка могла попасть на ложе к испанцу) она получила имя Луиса, точнее, донья Луиса: к ней относились уважительно, так как она была дочерью касика. Она была в числе женщин, преподнесенных индейцами Тласкалы в дар Кортесу при заключении мира. Кортес же отдал ее Альдерете, который к ней очень привязался.

Все это я узнал от самого Сикотепека, который признался мне, что ввел губернатора в заблуждение, уверяя, что боги во время совершения магического ритуала дали ему совет отправиться в Мичоакан.

Сикотепеку пришлось провести несколько дней в ожидании вердикта Кацонси, который был человеком основательным и не любил принимать решения на скорую руку,

в особенности если дело касалось человеческих жизней. Кацонси всегда советовался с богами, будучи убежден, что именно они могут подать ему правильный совет, хотя, впрочем, когда к нему направлялось посольство во главе с Монтано, Кацонси спасли от неверного шага вовсе не идолы, но мудрость его подданного. Если бы решение было принято по указанию богов, которые суть не кто иные, как бесы, то уж конечно они разрешили бы вопрос никак не в пользу христиан.

Пока Кацонси размышлял, а находившиеся в его столице испанцы удостоверяли подлинность охранных писем Кортеса, Сикотепек встретил в Чинсисиле своего друга Атоксотля и познакомился с братом Эстебаном, который не покладая рук трудился ради спасения душ несчастных туземцев, все еще пребывавших во тьме своих заблуждений.

Брат Эстебан проникся симпатией к Сикотепеку, хотя тот упорствовал в языческих суевериях и отказывался принимать истинную веру; поэтому, а также припомнив советы Кортеса, что индейцев не стоит раздражать постоянными проповедями, монах решил отправиться вместе с Сикотепеком, как только мешик получил от Кацонси разрешение ехать дальше. Кроме того, брат Эстебан надеялся, что жители тех мест, куда они направляются, захотят послушать слово Божие. Атоксотль тоже сопровождал их до самого селения Гвайангарео.

Гвайангарео, где расквартирован отряд численностью почти в две тысячи воинов, находится в семи лигах к востоку от Чинсисилы. Климат здесь жаркий и влажный, селение расположено посреди болотистой сельвы, и добраться туда очень нелегко. Однако путешественники не встретили по пути никаких трудностей, поскольку мичоаканский король распорядился, чтобы им не чинили препятствий, а кроме того, их сопровождал Божий Человек христиан, как называли брата Эстебана мичоаканские индейцы, которым монах подавал благой пример смиренной и бедной жизни.

На этих землях, находящихся под властью Кацонси, обитает множество различных народов, и у каждого свой язык и обычаи. Самый многочисленный из них — мичоаканцы; затем, чичимеки — храбрые воины, постоянно враждующие со всеми соседями, настоящие дикари, все время затевающие мятежи и смуты. Есть еще тараски, самый просвещенный из местных народов, язык которых понимают все жители Мичоакана. Поразительно, но многие слова языка тарасков совершенно совпадают с испанскими: например, слово «нет» звучит у них так же, как и в кастильском наречии. Не знаю, что это — дело случая или влияние святого Провидения, но, так или иначе, многие из нас увидели в этом указание на то, что скоро в этом королевстве наступит мир и все туземцы, во главе со своим касиком, по доброй воле склонят головы перед Божественным законом и властью императора.

Несмотря на то что местные жители были настроены дружелюбно, путь был долог и труден, но наконец путешественники достигли цели и оказались в селении Гвайангарео, прикрытом скалами и усиленно охраняемом, так что даже испанцам было бы нелегко взять селение штурмом. Брат Эстебан отслужил мессу, как научил его Кортес; испанцы, сопровождавшие экспедицию, помогли ему, исполнив роль служек, после чего были произведены несколько ружейных выстрелов, вселивших в индейцев такой ужас, что многие из них разбежались и не решались показаться до самого вечера.

После богослужения, которое туземцы прослушали с благоговением, несмотря на то что по-прежнему оставались идолопоклонниками, Атоксотль стал расспрашивать местных жителей о женщине из Тласкалы, имеющей сына, рожденного от христианина. Туземцы сразу же рассказали, где ее найти.

— По приказу самого Кацонси ее поселили в доме знатного касика нашего селения, так что она находится под его охраной, — объяснил Сикотепеку один из жителей Гвайангарео.

Путешественники сразу же отправились к ней в сопровождении толпы местных жителей, которые с любопытством глазели на тех, кто всегда считался их заклятыми врагами, — христиан и мешиков, внезапно объявившихся в этих местах. Прежде никто из них не осмелился бы ступить на улицы мичоаканских селений, если только не хотел быть заживо сожженным, проданным в рабство или послужить жертвой для местных божеств.

Касик, хозяин дома, подчиняясь приказу Кацонси, не пытался им помешать и позволил встретиться с доньей Луисой. Беседа состоялась в красивом тенистом патио, где росли фруктовые деревья, а посредине гостеприимно журчал прохладный фонтан.

Донья Луиса, как дочь касика, была индеанкой, получившей хорошее воспитание, хотя и такое, какое принято у туземцев. Она встретила мешиков весьма учтиво, однако сначала в ее поведении чувствовалось некоторое недоверие. Сикотепек показал ей письма, выданные ему Кортесом, и хотя она не умела читать, но лицо ее просветлело, когда она услышала, что это охранные грамоты от губернатора Новой Испании. Помощи Атоксотля не потребовалось — донья Луиса говорила на языке нагуа. Сикотепек попросил позволения взглянуть на ее сына, прижитого от испанца, и она тут же послала за ним свою служанку.

Ребенку было около года. Его закутали в накидки и одеяла, чтобы он не простудился. У всех вызвали изумление его светлые волосы и глаза цвета морской волны, так что он был настоящий тонатиу, а точнее, истинный сын своего отца, Хулиана де Альдерете, тоже светловолосого и светлоглазого.

— Я назвала своего сына Хулианом в честь отца, хотя ребенок и не был окрещен. Он родился здесь, в этом селении, где нам пришлось искать убежища, иначе со мной покончили бы те же люди, что убили моего мужа. Да, он был мне настоящим мужем, хотя мы и не сочетались законным браком.

Сикотепек держался очень любезно, всячески стараясь завоевать расположение и доверие женщины. Он спросил ее, отчего она так боится христиан, если сама приняла крещение и растит сына от одного из испанцев.

— Да, я действительно приняла крещение, стала христианкой, и у меня родился сын от христианина. Однако не все христиане относятся друг к другу по-братски. Они нередко ссорятся между собой, как это бывает и среди индейцев. Именно из-за этого и погиб мой муж: хотя его погубил укус змеи, я совершенно уверена, что за этим скрывается злоба его врагов—христиан, подстроивших такое несчастье, чтобы отвести от себя подозрения.

— Откуда вы можете это знать? Неужели вы видели все своими глазами? — спросил Сикотепек.

— Ничего я не видела, — решительно возразила она, — меня не было дома, когда все это случилось, но незадолго до смерти моего мужа у нас состоялся разговор, и он объяснил мне кое-что и предупредил меня заранее, что с ним может всякое случиться.

— Что же он вам рассказал?

— Накануне дня своей смерти мой господин был так мрачен и озабочен, что просто на себя не похож. Я не узнавала в нем отца своего будущего ребенка — он казался другим человеком. Я спросила, что происходит, но он не пожелал мне ответить, только строго наказал, что если с ним что-нибудь стрясется, то мне нужно будет немедленно бежать отсюда куда-нибудь подальше, так, чтобы никто из испанцев не смог меня отыскать. Затем он вручил мне письмо и просил в случае, если он умрет недоброй смертью, передать его лично в руки сиятельному сеньору Кортесу, и никому другому.

— Но все-таки ваш муж умер от укуса гадины, он не был убит испанцами…

— Я уже сказала вам, что говорила с ним перед смертью. Тогда он рассказал мне, что во время сиесты обнаружил у себя в постели змею. Это случай необыкновенный и плохо объяснимый естественными причинами. Вряд ли эта змея оказалась там сама по себе, скорее всего ее кто-нибудь подкинул. Кроме того, накануне того злополучного дня я видела странных белых людей, без сомнения чужеземцев, которых несли на носилках черные рабы. Я никогда не видела таких людей в наших окрестностях, и к тому же они говорили на каком-то незнакомом языке.

Донья Луиса помолчала и обвела взглядом мешиков, которые были явно поражены, во-первых, тем, что, оказывается, существуют какие-то чужеземные белые, говорящие на неизвестном языке, и, во-вторых, появлением змеи на ложе Альдерете. Затем она продолжила свой рассказ:

— Я обнаружила своего мужа в доме. Он лежал на полу. Я пыталась помочь ему, как меня учили мои родители, прикладывая к укушенному месту листья агавы…

— Правильно, обычно так и поступают в этих случаях, — подтвердил Атоксотль.

— …Но было уже слишком поздно, потому что средство это помогает, только если к нему прибегнуть сразу и приложить лист к свежему укусу.

— Все так, — снова кивнул переводчик.

— Перед тем как испустить дух, супруг заставил меня поклясться именем Господним, что немедленно скроюсь отсюда, что я и сделала. Ведь я дочь касиков-тласкальтеков, старинных врагов мешиков, и мне нетрудно было найти убежище у мичоаканцев, которые тогда поклонялись своим бесовским идолам и ненавидели христиан. Вот потому-то я и боюсь за жизнь своего сына: как бы его не убили, посчитав белым дьяволом.

— Почему же вы не выполнили наказ своего супруга и не отдали Кортесу написанное им письмо? — осведомился Сикотепек.

— Я готовилась к родам, и вскоре у меня появился малыш. Кроме того, я боюсь идти к испанцам и никому из них не верю. Путешествие это долгое и слишком тяжелое для одинокой женщины: дороги грязные, топкие, повсюду подстерегают опасности. Я не могу взять с собой сына и вместе с тем не могу решиться оставить его здесь одного — ведь его запросто могут убить. Сеньору Кортесу придется подождать, пока мой ребенок подрастет и мы сможем отправиться в путь с ним вдвоем.

— Как вы знаете, губернатор Кортес уполномочил нас отправиться сюда и почтил своим доверием; вы можете отдать нам письмо, и мы доставим его по назначению, — предложил ей Сикотепек.

— Мой муж наказал мне, чтобы я лично передала письмо прямо в руки сеньору Кортесу.

— Как угодно, но позвольте же нам по крайней мере узнать, что говорится в этом письме.

— Как же вы узнаете это, если никто из нас не читает по-испански?

— Если вы покажете мне письмо, я попытаюсь его прочесть, — вмешался Атоксотль.

— Нет. Сеньор Кортес будет первым человеком, кто увидит это письмо, — отрезала донья Луиса.

— Подумайте, донья Луиса, ведь эта задержка играет на руку убийцам вашего мужа, — нетерпеливо заговорил Сикотепек. — Может быть, они успеют скрыться и ускользнут от возмездия. Если же губернатор Кортес своевременно узнает те важные сведения, что сообщаются в письме, он успеет схватить преступников.

Доводы Сикотепека поколебали решимость доньи Луисы, которая была женщиной совсем не глупой. Она заметно колебалась, не зная, соглашаться ли на предложение Сикотепека: имеет ли она право, приняв во внимание срочность этого дела, ослушаться своего мужа и нарушить данное ему слово? Некоторое время она размышляла, судорожно сжимая руки и обращая затуманенный слезами взор на малыша Хулианито. Наконец она объявила мешикам, которые молча ожидали ее ответа:

— Вот что я решила. Я знаю, что с вами прибыл монах, святой человек, о котором уже идет молва по всему королевству и который за столь короткое время уже успел завоевать уважение мичоаканцев. Ему я разрешу прочесть это письмо. Я уверена, что и мой супруг, и сам сеньор Кортес одобрили бы мое решение. Затем, когда мы узнаем, что в нем написано, мы поймем, как нам поступить. Но прежде я хочу, чтобы монах окрестил моего сына: я желаю, чтобы мой ребенок принял истинную веру и узнал Иисуса Христа, потому что об этом просил меня мой покойный супруг.

— Пусть будет так, — согласился Сикотепек.

Глава XXV,

в которой рассказывается о том, как был окрещен Хулианито, что прочел брат Эстебан в письме, оставленном донье Луисе Хулианом де Альдерете, и о том, что было решено предпринять после того, как выяснилось, о чем написал Кортесу королевский казначей

Когда донья Луиса объявила о своем решении, слуга был немедленно послан за братом Эстебаном, и миссионер поспешил явиться в сопровождении других испанцев, за которыми, как водится, шла большая толпа любопытных. Все пришедшие остались у дверей, и только монаха провели вовнутрь.

Миссионер был очень рад узнать, что его просят окрестить кого-то из жителей селения; правда, этот младенец уже наполовину являлся христианином, будучи сыном испанца.

— В таких случаях, — произнес брат Эстебан, — самое трудное — сделать первый шаг, а когда благое начало положено, то остальные не замедлят последовать доброму примеру, ведь эти храбрые индейские воины, в конце концов, обычные люди и им тоже свойственно стремление к подражанию.

Монах с радостью согласился окрестить мальчика. Мать ребенка не возражала, чтобы обряд совершался со всей пышностью, подобно тому как брат Эстебан служил в Мичоакане мессы, стараясь поразить воображение индейцев. Крещение назначили на раннее утро еледующего дня. Были направлены вестники в соседние селения, чтобы все желающие собрались на церемонию. Было решено, что чтение письма Альдерете состоится после Таинства, хотя Сикотепек просто сгорал от нетерпения.

Наконец настал момент, когда брат Эстебан в привезенном с собой роскошном праздничном облачении приступил к обряду. Все испанцы, в платьях из шелка, с золотыми медалями и драгоценными украшениями на груди, стояли в первых рядах и сопровождали мессу торжественным пением, которое придавало более блеска и величественности происходящему. Алтарь был установлен в самом центре селения, чтобы все могли наблюдать мессу и получать благодать. Тут собралось множество индейцев как из Гвайангарео, так и из окрестных селений, так что центральная площадь — а в длину и ширину она простиралась не менее чем на арбалетный выстрел — вся была заполнена индейцами, и даже крыша и ступени главного языческого храма, посвященного туземным богами, были заполнены народом.

По просьбе брата Эстебана стрелки держали заряженные ружья наготове, чтобы в момент крещения произвести залп в воздух. Надо сказать, при виде такого скопления народа многих испанцев посетила мысль о том, что, возможно, придется использовать заряды и по прямому назначению, а именно для обороны. По правде говоря, сотни разряженных индейцев с ярко раскрашенными лицами вполне могли внушить трепет: местные обычаи таковы, что разница между толпой туземцев, собравшихся на праздник, и индейским войском, готовым к битве, не так уж велика.

Донья Луиса, взяв на руки Хулианито, стояла справа от алтаря, рядом с Сикотепеком и Атоксотлем, которые почтительно взирали на церемонию, хотя оба были идолопоклонниками, упорствующими в своих заблуждениях.

Наконец, монах попросил донью Луису подойти с ребенком поближе, что она сделала с величайшим благоговением, склонив голову и трепеща при мысли, что находится так близко от алтаря, который, как казалось ее суеверному уму, и был источником всех таинственных сил, дающих власть христианам, в том числе и сверхъестественной мощи их страшной кавалерии, их пушек и ружей. Брат Эстебан приблизился к Хулианито и, произнося латинские молитвы, которые понимал лишь он один (среди присутствующих испанцев не было ни одного, кто отличался бы ученостью), окрестил мальчика, полив его голову святой водой, которая, как известно, обладает особой благодатью и очищает смертного от всех грехов через Христа, Господа нашего.

Ружейный салют поразил собравшихся индейцев: некоторые из них разбежались, другие пали ниц, посчитав, что небо вот-вот упадет на землю, а Хулианито, испуганный не меньше прочих, разразился громким плачем и не мог успокоиться до самого конца церемонии, как мать ни пыталась утихомирить его.

— Все святые свидетели, что за громадные зайцы водятся в этих краях! — со смехом выкрикнул один из стрелков, видя, как изо всех сил улепетывают индейцы, напуганные выстрелами.

А те, что остались на площади, немного успокоились, заметив, что испанцы спокойно стоят на месте и с улыбкой перезаряжают ружья, посмеиваясь над их страхом, и устыдились своей трусости, которая заставила их попадать наземь от страшного грома выстрелов.

Все произошедшее произвело на индейцев такое впечатление, что некоторые из них, не дожидаясь конца мессы, подошли к донье Луисе и выразили желание принять крещение. Миссионер, поняв, что происходит, не прерывая своих латинских молитв, попросил их приблизиться к алтарю и преклонить колени, чтобы он мог их окрестить.

В этот день брату Эстебану удалось обратить не менее тысячи туземцев еще до того, как он закончил богослужение, так как желающих все прибывало. Это было настоящее чудо: могло показаться, что все они сговорились заранее, но на самом деле пример первых окрестившихся оказался заразительным для других, и было удивительно наблюдать, с каким пылом язычники присоединялись к обряду. Туземцы отличаются от мавров или иудеев тем, что признают не единого Бога, а множество разных богов, и Бог христиан показался им необычайно могущественным из-за ружейных выстрелов, лошадей и пышного величия, которое показали им испанцы. Монах, не вполне понимая их предрассудки, но искренне радуясь, крестил индейцев, полагая, что они прониклись верой во Христа. Однако по прошествии нескольких дней, увидев, что крест занял в их домах место рядом с прочими идолами, он понял свою ошибку и постарался обратить новокрещеных, начав проповедовать основы христианской веры.

— Поймите, дети мои, — заговорил он, когда ему удалось собрать вокруг себя группу индейцев на улице, — истинный Бог один, это Бог Всемогущий, Творец всего сущего, всех людей, всего живого и всех вещей. Он всем дает жизнь, всех хранит, но и строго наказывает за неверие и заблуждения.

Но хотя индейцам нравилось слушать Божьего человека, эти проповеди брата Эстебана не имели успеха, так как туземцы, приняв нового Бога, не хотели оставить своих старых, привычных богов.

Наконец месса закончилась, продлившись гораздо дольше, чем предполагалось, поскольку объявилось много желающих креститься. Двое мешиков и монах отправились в дом, где жила донья Луиса, чтобы взглянуть на письмо, которое вручил ей Альдерете накануне своей смерти.

Индеанка вместе с Хулианито удалилась в опочивальню, которая была отведена ей в доме и где она проводила большую часть времени: в остальной части дома жил его хозяин, касик, со всеми своими многочисленными женами. Затем она возвратилась, но уже без ребенка: в одной руке у нее был свиток, запечатанный личной печатью Альдерете, а в другой — сама эта печать. Все это она вручила брату Эстебану.

Монах осторожно развернул послание и некоторое время внимательно разглядывал его, словно пытался понять, не подделка ли это. В самом деле, подлинность письма трудно было установить. А скрепить свиток печатью королевского казначея мог кто угодно, с этим нехитрым делом справился бы даже малыш Хулианито. Брат Эстебан принял важный вид, словно он был по меньшей мере главой королевской канцелярии, и громко и торжественно начал зачитывать написанное. Вот что говорилось в письме:

«Дону Эрнану Кортесу, завоевателю Мексики и сопредельных с нею земель, действующему по приказанию его величества.

Великий и властительный сеньор, этим письмом я сообщаю вам о коварной измене, которая замышляется против Вас и против самого императора Карла, да хранит его Господь. Все, написанное здесь, — чистая правда, ведь это мое письмо попадет в ваши руки лишь в том случае, если Господь призовет меня к себе. Вы можете доверять мертвецу — поверьте, тот, кто пишет это, уже стоя одной ногой в могиле, не имеет намерения лгать и обманывать вас. Итак, слова, сказанные подошедшим к порогу смерти, пусть станут свидетельством в пользу того, кто написал их, а именно идальго и конкистадора Хулиана де Альдерете, за многие свои заслуги возведенного в должность королевского казначея, участвовавшего в завоевании этих земель ради приумножения вашей славы, могущества нашего императора и вящей правды Божией.

Прежде всего хочу сделать признание в том, что сам совершил измену против вас и императора. Причиной тому стали моя алчность, жажда золота и всяческих богатств, а также обида на вас, дон Эрнан. Впрочем, я уже не рассчитываю получить от вас прощение, ибо теперь мое покаяние, быть может, примет сам Всевышний. Единственная милость, о которой я умоляю вас, — окажите покровительство донье Луисе. Хотя она и не стала моей супругой перед Богом и людьми, но я жил с ней как муж с женою. Прошу Вас о милости и для моего ребенка, который вскоре должен появиться на свет. Если родится мальчик, пусть нарекут его Хулианом в честь его отца. Я надеюсь, что он будет носить это имя с честью и что ему не придется расплачиваться стыдом и унижением за то, о чем я рассказываю в этом письме.

Здесь не место подробно излагать причины, побудившие меня совершить предательство, тем более что очень скоро я буду давать в своем преступлении отчет нашему Небесному Отцу. Достаточно будет сказать, что мой разум, подобно разуму этих бедных индейцев, был помрачен дьяволом, хотя я признаю, что мой грех несравненно тяжелее, ибо они грешили по незнанию и впервые узнали об истинной вере лишь с нашим приходом в эти земли, я же впитал ее с молоком матери и был взращен в ней, как истинный христианин. Только алчность и неизбывная злоба, что грызла меня при воспоминании о прошлых обидах, понудили меня вместе с другими испанцами вступить в заговор, суть которого я намереваюсь Вам раскрыть в надежде, что таким способом Вам, быть может, удастся предотвратить его страшные последствия.

Вместе с некоторыми алчными испанцами, а также обиженными и завистниками, которым не давали покоя Ваша власть и Ваше величие, я искал способа как-то повредить Вам. Все мы собирали богатства, на которые и надеялись, отправляясь сюда, в Индии, но, несмотря на непрерывную войну с язычниками и на все наши усилия, мы получали гораздо меньше, нежели рассчитывали.

Так посетило нас страшное искушение — несомненно, сам дьявол явился нам под видом француза, называвшего себя Тристаном, но настоящее имя которого Феликс де Оржеле — французский лазутчик, состоящий на службе у Франсиска, короля Франции. Он предложил нам следующее: мы должны были сообщить ему, когда и из каких гаваней будут отправляться в Испанию корабли, везущие золото, каков будет их точный маршрут и прочие важные подробности. На эти суда нападут пираты и захватят золото и богатства. Он обещал щедро поделиться с нами добычей, так что мы надеялись, во-первых, разбогатеть, а во-вторых, отплатить вам за прошлые обиды, которые были на сердце у каждого из нас. Каждый накопил свои обиды и считал, что имеет причины желать вам зла».

Брат Эстебан перевел дух, поскольку ему было нелегко сохранять взятый им тон: его манера чтения была уж слишком напыщенной, и глотка его не выдерживала такого напряжения. Во время этой вынужденной паузы он обвел всех взглядом, стараясь угадать, какое впечатление произвели на слушателей признания Альдерете.

— Покамест мы не узнали почти ничего нового, — нетерпеливо заметил Сикотепек, — разве что выяснили настоящее имя Тристана, что, впрочем, вряд ли нам поможет — он уже давным-давно исчез из здешних мест. Читайте же дальше.

Брат Эстебан продолжил:

«Мы приняли предложение Тристана, то есть Феликса де Оржеле. Далее я открою имена предателей, составивших заговор против вас и против императора. Я начну с менее значительных особ, а затем назову главных заговорщиков — тех, кто особенно закоснел в своей злобе, а знатностью и должностями превосходит всех прочих. Ведь известно, что чем выше по рождению изменник, тем сильнее тяжесть содеянного им — одно дело, если конюший обкрадывает своего господина, и совсем другое дело, если так же поступают со своим сеньором-королем граф или маркиз; точно так же богохульства, что исходят из уст монаха, совсем не то, что богохульства, изреченные подмастерьем, конюхом или кладовщиком.

Итак, первым я назову Хуана дель Кастильо, по прозвищу Красавчик. Хотя это был простой пехотинец, именно он свел нас с Тристаном, хотя я и не знаю, когда и при каких обстоятельствах он сам познакомился с ним; вероятнее всего, произошло это еще на Кубе. Вторым был автор этих строк, и о себе я уже рассказал все, что было необходимо. Третьим же, самым главным из нас, а значит, тем, на кого падает основная тяжесть вины, был дон Памфило де Нарваэс…»

— О Боже! — вскричал пораженный брат Эстебан, дойдя до этого места. — Не может быть, чтобы столь могущественный сеньор оказался под подозрением в измене! Всем известно, что дон Памфило — человек чести и верный слуга королю, хотя, конечно, он совершил ошибку, присоединившись к партии злокозненного губернатора Кубы и выступив против сеньора Кортеса.

Сикотепек был поражен не меньше монаха, но его удивление сменилось яростью при мысли о том, что он много раз сталкивался лицом к лицу с главным изменником в лагере Кортеса и что дон Эрнан только что даровал ему разрешение покинуть Новую Испанию.

Наконец, брату Эстебану удалось овладеть собой, Сикотепек перестал изрыгать проклятия, и чтение продолжилось:

«…Дон Памфило де Нарваэс, и его толкнули на измену ненависть, которую он питал к вашей особе, а также жажда мести за то, что он лишился глаза и позорным образом был разгромлен в битве при Семпоале. Кастильо двигала лишь страсть к наживе, что же касается меня, то у меня были две причины — надежда разбогатеть и обида, которую я затаил против Вас еще со дня бегства нашего войска из Мехико. Я также подозревал Вас в том, что Вы, сговорившись с Куаутемоком, утаили сокровища Монтесумы.

Возможно, прочитав все это, ваша милость задастся вопросом, что побудило меня признаться в содеянном, открыть Вам всю правду и назвать моих сообщников. Вы наверняка уже сочли, что я раскаялся в своих дурных поступках и теперь стремлюсь заслужить Ваше прощение. Это не так, и единственное, ради чего я пишу это письмо, — это жажда мести, одна-единственная страсть, которая у меня еще осталась. На этот раз это желание отомстить моим бывшим приятелям, которые теперь покушаются на мою жизнь».

Здесь чтение было прервано безуспешно сдерживаемым рыданием, вырвавшимся из груди доньи Луисы. Брат Эстебан поднял глаза от письма: губы бедной женщины предательски задрожали и она закрыла лицо руками, пытаясь скрыть свое волнение. Сикотепек же, раздраженный очередной остановкой чтеца, с укоризной бросал на него гневные взгляды. Брат Эстебан решил вначале закончить чтение, а затем попытаться утешить донью Луису. Итак, он продолжил:

«Преступление сблизило нас; так родилась наша дружба, которой, однако, скоро было суждено обратиться в свою противоположность. Я убежден, что совсем скоро мои бывшие приятели расправятся со мной. Если это случится, Вы станете моим мстителем, ибо, прочитав это письмо, Вы узнаете обо всем — и о гнусной измене, в которой все мы замешаны, и о том, кто повинен в моей гибели.

Вы, несомненно, исполните свой долг, и правосудие настигнет преступников, которые поплатятся не только за заговор против императора, но и за совершенное ими убийство своего брата во Христе, хотя христианин этот и сам был изрядным негодяем.

Но кроме покушения на мою жизнь, причины которого я изложу дальше, нужно рассказать и еще об одном преступлении. Мы трусливо и подло расправились с мирными индейцами из опасения, что наш заговор выйдет наружу. Ударами шпаг мы прикончили старого касика по имени Куаутекле и его сына, чье имя мне неизвестно, который подслушал наш разговор на одной из дорог. Тристан решил, что его необходимо убить, чтобы он не раскрыл наших планов. Чтобы скрыть истинную причину этого убийства, мы решили придать ему вид ограбления, ибо грабеж — преступление не столь тяжкое, как измена. Взяв ценности, мы отправились к Нарваэсу, который не принимал участия в этом деле: согласно Вашему распоряжению, он не имел права покидать Веракрус. Впрочем, он сумел прекрасно воспользоваться своим вынужденным пребыванием там и вел наблюдение за прибывающими и отходящими судами, чтобы вовремя сообщить Тристану о появлении интересующих нас кораблей.

Нарваэс жестоко упрекал нас за то, что мы по своей беспечности допустили такое осложнение. Он говорил, что мы должны быть осторожны, что нам не следует встречаться и беседовать о наших делах где попало, где кто угодно может нас услышать. Однако гнев его испарился, как только мы показали ему нашу добычу, захваченную в доме касика: пять искусно ограненных изумрудов, причем каждому была придана особая форма, и стоили они, должно быть, не менее ста тысяч дукатов. Он хотел было оставить их себе с тем, чтобы отослать своей жене, которая осталась на Кубе и, как говорят, очень горевала в разлуке с мужем. Однако этого мы ему не позволили».

Взбешенный Сикотепек более не мог усидеть на месте: он вскочил, выкрикивая проклятия в адрес убийц своей семьи. Поскольку он сыпал ругательствами на своем родном языке, брат Эстебан не понимал, что именно он говорит, хотя, впрочем, не составляло большого труда догадаться, каков был смысл этих криков разгневанного индейца.

— Клянусь всеми моими богами и вашим Иисусом Христом, что я убью негодяев! — вопил он вне себя. — Я отомщу им, я достану их даже из-под земли и верну изумруды моего отца!

— Успокойтесь, сеньор Сикотепек, — попытался образумить его монах, которого, впрочем, гораздо больше беспокоило состояние доньи Луисы, нежели ярость индейца. — Мы приближаемся к концу письма, так позвольте же мне закончить чтение. Прошу вас, возьмите себя в руки и не позволяйте гневу, хотя бы и справедливому, взять над вами верх.

Индеец, сжав кулаки, молча вновь уселся рядом с доньей Луисой.

— Простите, что я прервал вас, но я не могу спокойно слышать имена тех, кто убил моих родных. Читайте дальше, — произнес Сикотепек.

«Первым возразил ему Тристан, — продолжил чтение брат Эстебан, которого так захватил ужасный смысл написанного, что он совсем позабыл о взятом им вначале торжественном тоне. — Он заявил, что у него тоже есть возлюбленная, о которой он желает позаботиться, затем и я потребовал свою долю, а за мной — Хуан дель Кастильо. Нарваэс наконец уступил и с видимым неудовольствием согласился поделить добычу, но поскольку нас было четверо, а камней пять, он оставил себе два из них. С таким решением все согласились: француз промолчал, не желая разрушать наш союз, Нарваэс был доволен, что ему досталось больше всех, а мы с Кастильо и не рассчитывали на большее вознаграждение за то, что зарезали двух беззащитных индейцев, в то время как, убивая десятки их на войне, мы за все время не получили и десятой части этой суммы.

После удача нам изменила — сначала Кастильо пал от рук туземцев, и мы сочли это божественным возмездием. Следующая беда приключилась из-за моей страсти к игре: поддавшись ей, я не мог остановиться и потерял целое состояние. Я не поставил на кон донью Луису по единственной причине: игроки за столом знали, что она была не рабыней, а свободной, и к тому же дочерью касика и новообращенной христианкой, так что они отказались принять ее в качестве ставки в игре.

Итак, однажды в таверне я проиграл в карты все, что имел, даже лошадей и украденный изумруд. Вытащить его из сумки и показать окружающим было величайшим безумием с моей стороны: это могло погубить меня, если бы камень узнал кто-нибудь из присутствующих. Однако я уже не владел собой: хорошо известно, что если человек сделался одержим пагубной страстью к игре, он уже не может остановиться и до конца питает надежду, что удача ему улыбнется и проигрыш сменится выигрышем. Но этому никогда не суждено случиться: даже если игроку порой и повезет, он не удовольствуется своим выигрышем и принимается снова и снова испытывать судьбу в надежде на продолжение везения, пока не проиграется вчистую. Именно так и произошло со мной, в итоге я остался с пустыми руками, сохранив за собой лишь энкомьенду, и то лишь потому, что ее невозможно было поставить на кон.

Оказавшись в столь плачевном положении, я обратился к моим приятелям с просьбой одолжить мне немного денег. У Тристана я попросил, чтобы он выплатил мне вперед часть барыша, который мы должны были получить от захвата кораблей Вашей милости, если бы они стали добычей французских пиратов. Тристан отказался, но бес азарта продолжал терзать меня, и я обратился к Нарваэсу, который тоже не пожелал помочь, уверив меня, что его обстоятельства еще печальнее моих: хотя он был человеком богатым, все его состояние находилось на Кубе и в Испании, а здесь он жил в крайней нужде. Я впал в отчаяние и начал угрожать своим сообщникам, что отправлюсь к Вам и раскрою наш заговор. То была роковая ошибка: они не простили мне этих угроз, и их доверие ко мне было навсегда потеряно. Я думаю, Нарваэс убедил Тристана, что со мной нужно покончить, и тот поручил своим пиратам, людям мне неизвестным, убить меня: никто из моих сообщников не стал бы лично заниматься таким делом.

Все, что я рассказал здесь, — чистая правда, и к написанному добавить нечего. Письмо подписано собственноручно мной, Хулианом де Альдерете, идальго, ожидающим своей скорой смерти. Когда Вы, дон Эрнан, получите это мое признание, я уже буду мертв. Господь Бог наш есть Бог милостивый, но благодать Его не достигает таких нераскаянных грешников, как я, так что душа моя вечно будет гореть в адском пламени, чему немало порадуются все эти кровожадные идолы, которые на самом деле суть не кто иные, как бесы, и которые, наконец, насытятся грешной плотью конкистадора-христианина.

В заключение я еще раз обращаюсь к Вам с той же просьбой, которой начал это письмо: умоляю Вашу милость позаботиться о моей семье, о донье Луисе и плоде чрева ее, моем сыне или дочери — ведь это все, что останется после меня в этой земной юдоли.

Да хранит Господь великого и прославленного цезаря, нашего императора, да ниспошлет ему и впредь всяческие свои мирные и премирные блага, да дарует Вам новые славные победы на этих землях, прежде находившихся под властью извечного врага нашего диавола.

Писано в граде Тескоко, в седьмой день октября месяца, в 1522 году от Рождества Христова.

ХУЛИАН ДЕ АЛЬДЕРЕТЕ».

С трепетом завершил брат Эстебан чтение письма, и глаза его были полны слез при мысли о том, что христианин этот умер без покаяния и что душа его наверняка отправилась в геенну. Позже он рассказывал мне, что в тот момент, когда, прочтя ужасные последние слова Альдерете, он оторвал взгляд от рукописи, ему померещилось, что мерзостный идол, один из тех, что в изобилии имелись в этом доме, злобно ухмыльнулся прямо ему в лицо.

Донья Луиса разразилась безутешными рыданиями: она была уверена, что бедная душа ее супруга обречена на вечные муки. Сикотепек между тем все еще кипел от ярости, которая охватила его, когда он узнал наконец имена настоящих виновников гибели своего брата и отца. Впрочем, теперь главным его чувством было стремление поскорей снова попасть в Койоакан, чтобы сообщить обо всем Кортесу и покарать преступников.

Брат Эстебан, славившийся своим умением давать благоразумные советы, принялся утешать донью Луису, которая, горько плача, не переставала сокрушаться о страшной участи, постигшей бессмертную душу Альдерете.

— Напрасно, донья Луиса, вы так уверились в том, что вашего супруга непременно ожидают вечные муки, — уговаривал ее миссионер. — Уже одно то, что им было оставлено это письмо, есть несомненный признак раскаяния, хотя ваш муж и отказывался это признать. Однако сердцеведец Господь читает в глубине наших душ и видит все сокрытое в них так же ясно, как мы видим буквы, начертанные в этом послании. Он знает о том, что покаянное чувство, родившееся в муках и душевном борении, есть чувство искреннее, хотя сам бедный грешник по слабости и неведению своему пытается это отрицать.

Эти и многие другие мудрые слова, сказанные добрым пастырем, немного успокоили индеанку, после чего было принято решение, что всем надлежит как можно скорее отправиться к Кортесу, чтобы тот смог принять надлежащие меры для наказания преступников, хотя те из них, что оставались в живых, были уже за пределами Новой Испании: Тристан бежал во Францию, захватив испанские корабли с золотом, а Нарваэсу не так давно позволил уехать на Кубу сам Кортес.

Глава XXVI,

в которой рассказывается о том, как Кортес узнал, что главным изменником был не кто иной, как дон Памфило Нарваэс, о соглашении, которое он заключил с индейцем Сикотепеком, и о беседе, состоявшейся между губернатором и Хуаном Суаресом

Была уже середина марта месяца 1524 года от Рождества Христова, когда Сикотепек возвратился в Койоакан вместе с Атоксотлем и братом Эстебаном. Монах, узнав про преступный заговор испанцев, поименованных Альдерете в его предсмертном признании, был столь захвачен этим страшным делом, что даже позабыл о миссии по обращению туземцев. Донья Луиса с маленьким Хулианито осталась в Гвайангарео под охраной прибывших в селение испанцев: они должны были оградить мать и дитя от дурных помышлений, которые дьявол мог запросто вложить в незрелые умы тамошних индейцев.

Было решено, что касика и ее сын отправятся в лагерь Кортеса в свите Кацонси, который как раз готовился нанести визит дону Эрнану и имел обыкновение путешествовать с внушительной охраной и в сопровождении огромного числа своих приближенных, чтобы придать побольше блеска и важности своей особе.

Лагерь Кортеса к тому времени уже был перенесен в Мехико. Строящиеся в столице дворцы были поистине огромны и внутри походили на лабиринты, так что тот, кто не знал расположения комнат, мог легко в них потеряться. Большая часть дворцовых построек была уже закончена, и в них вполне можно было разместиться.

Владельцы койоаканских энкомьенд сообщили Сикотепеку и монаху о переезде губернатора, и путешественники поспешили в Мехико, чтобы поскорее поведать ему новости, с которыми они прибыли. Губернатор принял их ранним утром, чуть только занялась заря.

Кортес был в хорошем расположении духа и со свойственным ему радушием встретил путешественников: он никогда не забывал отличать своих друзей, но, напротив, всегда выказывал им свое расположение и не скупился на знаки внимания, так что со стороны подобная доброта и щедрость, быть может, показались бы неразумными и чрезмерными.

Распорядившись об угощении, Кортес, весьма удивленный появлением монаха, стал расспрашивать о причинах его неожиданного возвращения из Мичоакана:

— Я невероятно рад столь скорому вашему приезду, брат, ибо он должен означать не что иное, как необычайный успех в деле обращения жителей этого индейского королевства. Поистине, это чудо Господне, ибо всем известно, сколь трудно искоренять здесь идолопоклонство, в котором закоснели эти бедные язычники.

— О, если бы это было воистину так, я благодарил бы Господа! Но, увы, дело обстоит совсем иначе, и язычники Мичоакана ничем не отличаются от здешних, — признал миссионер.

— Божий человек слишком скромен: я никогда не видел, чтобы столько народа сразу приняло вашу веру, сколько брату Эстебану удалось обратить всего лишь за один день, — вмешался Сикотепек, который благодаря постоянному общению с испанцами в своем умении вести беседу уже ничем не отличался от уроженцев Вальядолида или Медины.

— Многих удалось обратить, но не вас, Сикотепек, ибо вы продолжаете по-прежнему отвергать истинного Бога, — любезно обратился к нему Кортес, а затем вновь обернулся к брату Эстебану: — Если так, то какие же причины побудили вас оставить вашу миссию в провинции Мичоакан?

— Поверьте, если я решился вернуться в Мексику, оставив свои труды по спасению душ мичоаканцев, то на это были весьма серьезные причины…

— Так поведайте же мне о них, — прервал его Кортес, который почувствовал, что монах готовится произнести целую речь в свое оправдание.

— Мы стремились как можно скорее передать вам последние слова Хулиана де Альдерете, — произнес брат Эстебан.

— Ого! В самом деле, нельзя не восхищаться вами. Несмотря на вашу молодость, на то, что вы новичок в этих землях, вам уже удалось превзойти всех других по количеству спасенных вами душ, и мало того — вы, оказывается, умеете воскрешать мертвых и узнавать тайны тех, кто уже покинул этот мир….

— Ваш жрец говорит истинную правду, — вновь вступил в разговор Сикотепек. — Действительно, Альдерете признался во всех своих преступлениях.

— В таком случае примите мои поздравления: те мертвецы, с которыми мне доводилось иметь дело, ни разу ничего мне не поведали, а меж тем не помешало бы кое о чем порасспросить некоторых из них — например, дона Франсиско де Гарая после того, как тело оного было предано земле, — сказал Кортес, жестом пригласив своих собеседников отведать яств, только что внесенных слугами. — Так расскажите же, как вам это удалось.

— Благодаря моему богу Тецкатепуке, — поторопился начать Сикотепек, видя, что брат Эстебан занят тем, что пробует сладкое кушанье из агавы, — мне открылось, что в Мичоакане можно отыскать следы, которые выведут нас на убийц моего отца и брата. Эти убийцы к тому же еще и изменники, замешанные в заговоре против вас и против императора Карла, да сохранят его боги на много лет.

Кортесу не понравилось, что Сикотепек упомянул одного из местных божков, однако он решил покамест пропустить это мимо ушей, ибо любопытство было сильнее гнева и ему не терпелось поскорее узнать, как же состоялось сверхъестественное откровение, позволившее узнать правду об Альдерете.

— Я попросил вашего разрешения отправиться в Мичоакан, несмотря на все опасности, которые подстерегали меня в этом путешествии, — продолжал Сикотепек. — Мне открылось, что именно там наши поиски увенчаются наконец успехом. Там я встретился с доньей Луисой, индейской женой Альдерете…

— Она и дала нам письмо, написанное ее мужем перед смертью, — вмешался брат Эстебан, еще не успев прожевать то, что было у него во рту: очень уж ему было обидно, что все самое интересное Кортесу расскажет индеец, который к тому же вздумал приписать всю честь открытия своим бесовским идолам.

С этими словами брат Эстебан извлек из котомки свиток Хулиана де Альдерете и вручил его Кортесу, который осторожно развернул послание и принялся за чтение. Пока он читал, Сикотепек и миссионер хранили почтительное молчание.

Кортес испытал невыразимую радость, узнав наконец из предсмертной исповеди Альдерете всю правду. Он обрадовался ей больше, чем возможности учинить правосудие. В дело уже успело вмешаться Божественное провидение — Красавчик и Альдерете получили воздаяние за свои дела от рук индейцев и французских пиратов (выслушав рассказ о беседе Сикотепека с доньей Луисой, губернатор пришел к выводу, что именно пираты умертвили казначея).

Кортес не выказал большого сожаления по поводу бегства Тристана, или Феликса де Оржеле (таково было его подлинное имя, указанное Альдерете): он уже пережил это разочарование, когда Сандоваль привез ему с Кубы весть о том, что лжекаталонцу удалось ускользнуть. Совсем по-другому обстояло дело с Памфило Нарваэсом: новость о его измене несказанно поразила губернатора. Он никак не мог в это поверить, хотя и Сикотепек, и брат Эстебан убеждали его, что невозможно сомневаться в словах усопшего.

— Эх, надо было мне его повесить еще тогда, в Семпоале! — сокрушался губернатор. — Какая это была прекрасная возможность! Он жил в моем доме на положении родственника, я только что отпустил его на Кубу и даже по-братски обнял на прощание, снабдил его деньгами на дорогу! Теперь все будут показывать на меня пальцем!

Кортес тут же предположил, что найденный среди вещей Франсиско де Гарая изумруд был подарен ему Нарваэсом в благодарность за то, что он выговорил ему разрешение уехать на Кубу, где находились все его огромные богатства и где его ожидала супруга.

— Как только не умолял меня покойный аделантадо простить Нарваэса, — вспоминал Кортес. — Я не мог не оказать ему услуги, о которой он так просил: я ведь смотрел на него как на своего будущего родственника. Должно быть, сильно обрадовался этот предатель и наверняка чувствовал себя очень обязанным Гараю, если решился расстаться с такой драгоценностью, хотя бы и нажитой грабежом.

— Что же вы намерены предпринять теперь, когда вам открылась вся правда? — осведомился монах.

— Нелегкий вопрос вы мне задали, падре, ведь оба злодея уже вне досягаемости. Тристан, или как его там зовут, уже в Париже и радуется сокровищам, которые он украл у нас, а Нарваэс, как я слышал, отплыл в Испанию и, должно быть, уже прибыл ко двору императора, где наверняка затевает против меня новые интриги, и уж конечно собирается потребовать свою долю добычи, причитающуюся ему от Жана Флорена и его пиратов.

— Знаете, дон Эрнан, — заявил Сикотепек, — я не остановлюсь ни перед чем, чтобы вернуть последний из изумрудов моего отца и расправиться с убийцами.

— Друг мой, ваша твердость и отвага делают вам честь, но вам столь же трудно было бы сейчас настичь негодяев, как и мне, — возразил ему Кортес.

— Еще не родился тот человек, который смог бы безнаказанно оскорбить Сикотепека, — ответствовал индеец. — Не знаю, что вы намерены предпринять, но что касается меня, я собираюсь преследовать их и отыщу, где бы они ни прятались.

— Вы что же, решили переплыть океан? — усмехнулся Кортес в ответ на отважное заявление Сикотепека.

— Вот именно.

— Но это вам запрещено.

— В таком случае придется еще раз подать повод приговорить меня к виселице.

— Что вы, успокойтесь! — поспешил вступить в разговор монах. — Не стоит впадать в такое исступление. Наверняка отыщется решение, которое удовлетворит вас обоих.

— Дело не дойдет до виселицы, — проговорил Кортес, стараясь овладеть собой и убедить индейца в том, что его затея — чистое безумие. — Вас одного никто не пустит на корабль. Если же свершится чудо или если вам удастся подкупить кого-то из мореплавателей, так что вы сумеете добраться до Испании, вас схватят, едва вы ступите на землю. Вы окончите свои дни в темнице или сидя с веревкой на шее в клетке, которую какой-нибудь фигляр будет возить по ярмаркам на потеху публике.

— Ваши слова исполнены здравого смысла, — отвечал индеец, — и я понимаю, что вы хотите утешить меня, но ничто не заставит Сикотепека изменить свое решение. Я принял его и сделаю все, чтобы отомстить за своего отца и брата.

— Неужели вы не понимаете, что вы не можете поехать в Испанию? Вы не представляете себе, что это за страна, и не знаете, что обвинить столь знатную особу, как Нарваэс, в злодеяниях означает совершить тяжкое преступление, — терпеливо объяснял Кортес. — Вам никто не поверит, и вас закуют в колодки.

Сикотепек не нашел, что возразить на веские доводы губернатора, и предпочел хранить молчание; впрочем, его взгляд, выражавший гордое презрение, был более чем красноречив. В глазах его читалась несокрушимая решимость преследовать виновных и твердый отказ идти на какие-либо уступки.

— А уж что касается Франции…

— Довольно, ни слова больше, — отрезал Сикотепек.

Кортес не хотел вновь впасть в гнев при виде этого железного упрямства: он восхищался храбростью индейца, который вел себя как настоящий мужчина, но вместе с тем перед ним был закоренелый идолопоклонник, по-прежнему не желавший расторгнуть свой договор с дьяволом. Губернатор встал из-за стола, за которым во время беседы сидели все трое, и несколько раз прошелся по зале. Собеседники в молчании наблюдали за ним. Через некоторое время губернатор приблизился к ним и произнес:

— Я должен обдумать все это. Дайте мне время до завтра. Приходите завтра после мессы, быть может, я смогу предложить решение, которое будет всеми одобрено. И обещайте мне сдерживать ваше нетерпение и не предпринимать ничего безрассудного, — обратился он к Сикотепеку.

— Даю вам слово, дон Эрнан. Я подожду до завтра, — ответил индеец.

В тот же день губернатор приказал вызвать Хуана Суареса, которого он решил еще раз расспросить о его отношениях с Тристаном, не ожидая, впрочем, услышать ничего нового сравнительно с тем, что уже узнал от него сразу после того, как он, поддавшись на обман, приехал с Кубы в Новую Испанию. Кортес уже не подозревал его в тайной измене императору — во всяком случае, если он и был повинен в этом, то лишь невольно, позволив себе по собственному безрассудству слишком близко сойтись с Феликсом де Оржеле и даже не подозревая при этом, с кем он имеет дело. Чего не знал губернатор, так этого того, на чем была основана дружба, завязавшаяся между этими двумя людьми еще на Кубе и продолжавшаяся в Мексике. Однако он был склонен предположить, что именно Тристан воспользовался для своих целей Суаресом, а не наоборот.

Кортес любезно приветствовал своего родственника, но тот отнюдь не ответил ему тем же, поскольку чувствовал, что он сам и его матушка — пленники, которым не дозволяется вернуться на Кубу, к своим владениям. Беседа была очень напряженной, и в ходе ее дон Эрнан открыл своему свояку, кем на самом деле был Тристан, рассказал о его сношениях с французскими пиратами, захватившими испанское золото, и о том, что он признался в убийстве сестры Суареса доньи Каталины и еще нескольких человек в Мексике. Суарес заявил, что ему об этом ничего не было известно, и, казалось, искренне просил у Кортеса прощения за то, что оскорбил его, обвинив в смерти своей сестры.

Несмотря на выказанное раскаяние, Хуан Суарес так и не признался в том, какова была подоплека его дружбы с Феликсом де Оржеле; это, впрочем, мало занимало Кортеса, который теперь был облечен властью законного повелителя Мексики. Единственное, что его волновало, — не был ли его свояк замешан в заговоре против императора.

Не найдя подтверждения своим подозрениям и решив, что Тристану для подготовки ограбления было, видимо, достаточно таких сообщников, как Альдерете и Нарваэс, Кортес позволил Суаресу отправиться на Кубу в любой момент, когда тот пожелает. Кортес и не подозревал, что злоба его свояка открыла двери его дома перед Феликсом де Оржеле, который, быть может, и не проник бы туда, если бы Суарес не предложил ему поухаживать за своей сестрой, надеясь тем самым повредить Кортесу.

Получив разрешение уехать, Хуан Суарес рассыпался в благодарностях и, без промедления собрав веши, на следующий же день со своей матерью и доньей Франсиской отправился в Сан-Хуан-де-Улуа, чтобы на первом корабле отплыть на Кубу. Кортес не ожидал, что донья Франсиска уедет с ними, он имел веские основания предполагать, что между ней и Гонсало де Сандовалем будет заключен брак, однако же это расходилось с намерениями ее брата, чьи слова благодарности и похвалы в адрес Кортеса были продиктованы не искренним чувством, а хитростью и страхом, как бы губернатор не взял своих слов назад и не задержал их в Мексике. В глубине души Хуану Суаресу весьма не нравились нежные отношения, возникшие между его сестрой и капитаном, правой рукой Кортеса. Он надеялся, что в один прекрасный день и капитан, и его командир будут все же повешены. И эта надежда не покидала его, несмотря на то что император подтвердил назначение Кортеса губернатором и верховным властителем Новой Испании: для Суареса же он по-прежнему оставался мятежником, восставшим против законной власти Диего де Веласкеса.

Глава XXVII,

в которой рассказывается о том, что предложил сделать дон Эрнан для возвращения последнего изумруда Сикотепека, что отвечал ему индеец и как ваш покорный слуга оказался участником всех этих событий

Индеец Сикотепек и брат Эстебан, как и было уговорено, явились на следующий день во дворец Кортеса. Он принял их как всегда, не скупясь на знаки внимания и дружбы, словно встречал родных, бывших с ним в долгой разлуке. После обмена любезностями Сикотепек начал выказывать признаки нетерпения, желая поскорее перейти к сути дела: хотя туземцы обожают всяческие церемонии и много времени уделяют пышным ритуалам, наш индеец был слишком захвачен жаждой мести, чтобы достойным образом отвечать на утонченную вежливость Кортеса.

Индеец, сидя на своем месте, буквально разрывался от нетерпения, и ему стоило огромных усилий уделять внимание беседе, которую Кортес вел с монахом о дикости и варварстве туземцев, обитающих в провинции Мичоакан. Заметив это, губернатор решил обратиться к вопросу, для разрешения которого он пригласил сюда их обоих.

— Как и обещал вчера, я обдумал средства, прибегнув к которым мы могли бы вернуть себе по крайней мере душевное спокойствие, если нам не суждено получить полное удовлетворение, каковое нам способно доставить лишь торжество правосудия. Но именно это последнее совершенно недостижимо — ведь виновных следовало бы казнить на виселице. Однако крайне трудно добиться исполнения такого приговора для преступника по имени Оржеле, поскольку он, скорее всего, укрывается во Франции. Не только трудно, но и опасно пытаться надеть веревку на шею Нарваэса, который принадлежит к верхушке испанской знати и имеет сильных покровителей при дворе. Учитывая все это, я хотел бы предложить брату Эстебану отправиться в Испанию и хотя бы договориться с Нарваэсом о возвращении изумруда, который этот мошенник наверняка оставил у себя.

Кортес сделал паузу и продолжил:

— Изменник, скорее всего, не откажет вам, брат Эстебан: вы уверите его, что в случае отказа представите письмо Альдерете самому императору. Если у него есть хоть капля ума, он предпочтет вернуть вам изумруд, чтобы избежать скандала, который, быть может, и не приведет его на виселицу, но погубит его репутацию, что для знатного сеньора, такого как он, намного хуже самой смерти. Кроме того, он человек богатый, и потеря камня, пусть и весьма ценного, будет для него небольшим убытком. Получив изумруд, вы вернетесь в Новую Испанию и возвратите его законному владельцу.

— И это все? — в изумлении вопросил индеец.

— Все, и больше ничего, — с улыбкой отвечал губернатор.

— И вы могли подумать, что я удовлетворюсь тем, что мне вернут камень, а виновные останутся на свободе и не понесут никакого наказания за свое преступление?

— А вы, должно быть, думаете, что я доволен при мысли, что эти предатели останутся безнаказанными? — в свою очередь спросил его Кортес. — Однако же я опираюсь на здравый смысл и знаю, что и я, и само правосудие здесь бессильны.

— Может быть, вы и бессильны, но я, с помощью моих богов, сумею с ними поквитаться, — настойчиво повторил индеец. — Как и вчера, я заявляю вам, что отправляюсь на их поиски, где бы они ни находились.

Губернатор так и думал, что Сикотепек никак не захочет принять это его предложение, и решился изложить другой план, который был у него в запасе на случай, если потребуется утишить справедливое негодование индейца. Итак, Кортес сказал:

— Вижу я, что с вами нелегко справиться: вы настоящий упрямец, и если вам в голову втемяшится какая-то мысль, вы настаиваете на ней с упорством, достойным лучшего применения, и на вас не действуют никакие доводы, даже самые разумные. Раз так, я предлагаю вам другой план, который, надеюсь, вас удовлетворит, потому что ничего другого вам уже не остается. Так слушайте же: прежде чем изложить вам свой замысел, я хочу вам напомнить, что Нарваэс не замешан ни в убийстве ваших родных, ни в краже изумрудов, что все это устроил Оржеле, чтобы помешать вашему брату выдать заговорщиков. Примите это во внимание, когда будете решать, кто именно заслуживает вашей мести.

— Все, что вы говорите, дон Эрнан, — сущая правда, так оно и есть, — подтвердил индеец.

— А раз так, — продолжал Кортес, — то я вам предлагаю следующее: что касается Нарваэса, то план остается прежним. Брат Эстебан отправится за изумрудом и привезет его, как мы и уговорились. Вам, Сикотепек, не за что мстить Нарваэсу: единственное, в чем он виноват, — это присвоение вашего имущества, которое, будьте уверены, скоро вернется к вам. Наш главный враг, как ваш, так и мой, — Феликс де Оржеле, и я предлагаю попытаться добиться в отношении него торжества правосудия, которое мы осуществим именем императора Карла. Месть и законное воздаяние в этом случае преследуют одну и ту же цель.

— А как же вы собираетесь осуществить это, зная, что злодей во Франции? — изумился брат Эстебан.

— Будет нелегко, надо признать это, — ответил Кортес, вперив пристальный взгляд в индейца, — однако есть возможность попытаться, учитывая решимость, которую выказывает Сикотепек.

— Не сомневайтесь в моей решимости, — сказал индеец, которого этот план заинтересовал гораздо больше, чем предыдущий. — Однако как же все-таки вы намерены устроить это?

— Повторяю еще раз, это будет крайне нелегко, и с того момента, как вы покинете Новую Испанию, за вашу жизнь никто не даст и гроша…

— Вы знаете, что опасности меня не страшат, дон Эрнан, и я твердо намерен поквитаться с Феликсом де Оржеле, чего бы это ни стоило.

— Я это знаю, Сикотепек, и потому предлагаю план, который вам, несомненно, подойдет, хотя для того, чтобы его осуществить, вам понадобится помощь испанца.

— Зачем? Мне не нужна ничья помощь, чтобы убить этого подлого пса, — запротестовал Сикотепек.

— В этом я не сомневаюсь, но вам прежде надо добраться до него, и здесь без поддержки испанца не обойтись. Сейчас я объясню вам свой план: вы поедете во Францию под видом слуги некоего испанца, который выдаст себя за португальца и постоянно будет сопровождать вас. Учтите, что там вы окажетесь в мире, совершенно вам незнакомом, так что придется вести себя скромно и во всем слушаться вашего «хозяина». В противном случае вашу игру сразу же разгадают, и это будет стоить вам жизни.

— Я согласен, — вымолвил индеец.

— Я рад, что вам понравилась моя выдумка.

Едва Сикотепек выразил свое согласие, Кортес хлопнул в ладоши, и ваш покорный слуга, который все это время находился в соседних покоях, появился в зале и подошел к столу, за которым сидели трое собеседников. Губернатор поднялся и представил меня остальным, произнеся несколько лестных слов в мой адрес, которые я не стану повторять, чтобы не показаться бахвалом и к тому же человеком недалекого ума, ибо по простоте душевной повторять чьи-либо похвалы столь же неразумно, как и обращать внимание на то, что говорят о тебе злые языки.

Кортес назвал присутствующим мое настоящее имя, но я, как и было уговорено с самого начала, буду продолжать называть себя Родриго де Искаром — именем, под которым я представился читателю как автор этого правдивого повествования. Это имя я принял из предосторожности, ибо не стоит быть слишком откровенным тому, кто дерзнул в своих записках раскрыть нелицеприятную истину о сильных мира сего.

Закончив церемонию представления, Кортес сказал:

— Сикотепек и дон Родриго отправятся на Азорские острова на одной из каравелл, что отправляются в Испанию из Гаваны в месяце апреле. Прибыв туда, вам надлежит скрыть свое происхождение и представиться богатым португальцем и его слугой. Затем вы отплывете в Лиссабон, а оттуда отправитесь во Францию на каком-нибудь подходящем судне. Что вы предпримете, оказавшись во Франции, — это я оставляю на ваше полное усмотрение, ибо там я уже ничем не смогу вам помочь. Я лишь советую быть предельно осторожными и ни в коем случае не допустить, чтобы кто-нибудь узнал, кто вы такие, иначе вы будете схвачены и преданы суду.

Губернатор вручил мне бумаги на новое имя, под которым я должен был прибыть в Гавану, чтобы не привлечь к себе внимания людей Веласкеса, который, конечно, не был в состоянии нам серьезно повредить, но лишние подозрения могли породить нежелательные слухи, а их распространение за океан было не в наших интересах. Чтобы обзавестись португальскими документами, Кортес велел нам сразу же по прибытии на остров Терсейра отыскать некоего Себастьяна Домингуша, его доброго друга, который должен был оказать нам всяческое содействие. Он также назвал нам еще одного человека на случай, если нашей каравелле придется пристать к острову Санта-Мария, хотя обыкновенно все корабли заходили на Терсейру, чтобы пополнить запасы воды и провианта.

Мне было удивительно узнать, что у Кортеса есть преданные слуги даже на Азорских островах, но потом я догадался, что этим он обязан Киньонесу и Авиле, которые во время своего пребывания там установили короткие отношения с чиновниками, состоявшими на службе у португальского короля, и подкрепили эту дружбу немалым количеством золота, чтобы чиновники эти заботились об интересах губернатора Новой Испании и аккуратно сообщали ему обо всем, что происходит на этих островах, которые суть не что иное, как ворота, ведущие из Индий в оба королевства — Испанию и Португалию. Так что Кортес знал обо всех тамошних делах и слухах, ибо, будучи человеком щедрым, простым в обращении, всегда заботившимся о том, чтобы его соратники ни в чем не знали нужды, он приобрел искреннее расположение этих чиновников. Они относились к нему весьма почтительно и всячески блюли его интересы, в чем мы с Сикотепеком имели возможность лично убедиться.

— В Лиссабоне вы отыщете Мартина ду Мелу, — продолжал губернатор. — Этот человек был упомянут в письме, которое Тристан передал Киньонесу, и вполне вероятно, этот самый ду Мелу сможет сообщить вам какие-нибудь сведения о французе. Только остерегайтесь, чтобы он не узнал, кто вы такие, и если поймете, что иметь дело с этим португальцем слишком опасно, не встречайтесь с ним и немедленно отправляйтесь во Францию под видом богатого португальского торговца и его слуги. Там принимайтесь за поиски Феликса де Оржеле. Добраться до него будет делом очень нелегким: несомненно, он человек весьма известный и на родине его считают героем благодаря его пиратскимпроделкам.

Брату Эстебану Кортес поручил отправиться в Толедо, чтобы постараться разузнать что-нибудь об особе, упомянутой в письме Тристана, некой Мариане Лопес де Инчаусти. Французский лазутчик самолично признался, что она его любовница, и теперь отыскать ее в Испании было мало надежды: скорее всего, она уже уехала с ним во Францию. Эти и многие другие наставления дал нам губернатор, так что мы провели весь день в его резиденции, занятые необходимыми приготовлениями к нашему путешествию, описание коих я здесь опускаю во избежание упреков в излишнем многословии.

Итак, теперь, когда мы запаслись всем необходимым, нам предстояло сесть на бригантину в Сан-Хуан-де-Улуа. Бригантина эта по приказу Кортеса отплывала на Ямайку для покупки лошадей и по пути заходила на Кубу. Дон Эрнан снабдил нас изрядной суммой золота, чтобы мы ни в чем не терпели нужды во время нашего путешествия, а мне пожаловал прекрасную одежду, в которой я вполне мог сойти за знатного сеньора. Сикотепека же, напротив, он заставил снять все драгоценные камни, все украшения, что тот носил в волосах, и бусы, которые надевают воины-мешики. Индеец беспрекословно повиновался, не выразив ни малейшего неудовольствия, ибо он так пылал жаждой мести, что для ее осуществления не считал чрезмерной никакую жертву.

Глава XXVIII,

в которой рассказывается о том, каковы были причины, побудившие Кортеса выбрать именно меня, чтобы я сопровождал Сикотепека во Французское королевство, об обещаниях, которые он мне дал, чтобы добиться моего согласия на участие в столь трудном и опасном предприятии, и о строжайшей тайне, которой, во избежание провала, потребовалось окружить все приготовления

Здесь я намерен рассказать, что произошло после того, как дону Эрнану стало ясно, что Сикотепек не примет его доброго совета и не откажется от мщения преступникам, которые убили его родных. Кортес начал обдумывать план, как помочь индейцу, чтобы при этом его не пришлось вновь сажать в темницу, поскольку тот всерьез намеревался ехать в Испанию во имя мщения, осуществить которое он поклялся своим богам. А едва только дело касается этих идолов, которых туземцы принимают за богов, любые доводы разума уже бесполезны, и индейские упрямцы готовы голову себе разбить о стену, лишь бы настоять на своем. В этом смысле клятвы индейцев столь же нерушимы, как и обеты, которые дают христиане. И те и другие готовы пожертвовать жизнью, лишь бы исполнить то, что они обещали, с той разницей, что туземцы Новой Испании считают необходимым скреплять свои клятвы кровью, будучи убеждены, что этого требуют от них те бесы, которым они поклоняются. При этом они наносят себе раны так, что страдают разные части тела — уши, руки, лицо или мышцы, в зависимости от того, перед каким идолом они приносят клятву. В конце концов они оказываются с головы до ног вымазаны кровью — как своей собственной, так и несчастных жертв, которых они режут перед идольским изваянием, так что вид этих дикарей становится мерзок и страшен, а смердят они хуже разложившегося трупа. Именно этот обряд и совершил Сикотепек перед идолом Тецкатепукой, бесом, которого он чтил превыше всех прочих и который якобы оказывал ему особое покровительство.

Итак, дон Эрнан желал найти испанца, который мог бы выдать себя за португальца, то есть умел бы говорить, писать и читать по-португальски, а также при необходимости сошел за знатного сеньора, даже не будучи таковым на самом деле, чтобы отправиться с Сикотепеком в Португалию и во Францию. Раздумывая, где бы ему взять такого человека, и перебирая в памяти всех, кто составлял его окружение, он вдруг вспомнил про меня и послал за мной, наказав держать все в строжайшем секрете. Прежде чем перейти к сути, он задал мне различные вопросы, чтобы составить себе представление о моем характере и нраве и чтобы убедиться, действительно ли я подхожу для этой роли. О деле же он вначале не сказал ни слова, чтобы не оказаться в двусмысленном положении в случае моего отказа. Затем он поинтересовался, говорю ли я на португальском наречии, и я заверил его, что вполне могу сойти за уроженца тех мест (не стану здесь вдаваться в объяснения, почему), но признался, что не знаю ни слова по-французски. В конце концов, решив, что подходящий человек найден, дон Эрнан рассказал мне кое-что о своем плане, хотя отнюдь не все, и предупредил, что предприятие будет тяжелым и рискованным, что, может статься, мы ничего не добьемся, кроме собственной смерти, и что нам придется действовать в тылу врага.

— Однако в случае удачи награда будет соразмерна риску, — добавил губернатор, — так что, возвратившись, вы станете богатым человеком и вам никогда не придется больше бедствовать и, как говорится, рисковать своей шкурой.

— Вы можете всецело положиться на меня, и я сделаю все, что потребуется, — отвечал я, — а в случае необходимости могу пожертвовать и жизнью, которой мне много раз приходилось рисковать за гораздо меньшую награду, чем та, которая была мне сейчас предложена вами.

Я принял предложение Кортеса в большей степени из любопытства и желания узнать, что же задумал дон Эрнан, нежели в расчете на обещанное вознаграждение: ведь Кортес не раскрывал мне, чего он от меня хочет, пока я не пообещал ему, что он может располагать мной по своему усмотрению. Только тогда он посвятил меня в свой план, о котором читателю известно из предыдущей главы.

Предложение, которое сделал мне Кортес, меня изумило: я предполагал, что он собрался отправить меня в португальскую часть Индий и потому расспрашивал, владею ли я португальским. Я никак не мог подумать, что придется ехать в Европу. Изумление мое было столь велико, что я на мгновение лишился дара речи, но вовсе не из страха перед этим рискованным предприятием, а будучи поражен смелостью того, что задумал дон Эрнан, который, впрочем, всегда утверждал, что неприятель никогда не ожидает, что противник двинется самым опасным путем, и потому именно этот путь сопряжен с наименьшим риском. Он не только говорил так, но так и поступал, в том числе и на поле боя, когда мы оказывались в окружении индейцев. Вместо того чтобы укреплять оборону, он давал команду идти в атаку, словно силы были равны. Именно таким образом мы многажды побеждали противника, пользуясь его удивлением и замешательством. Так произошло во время нашего бегства из Мехико, когда близ Отумбы нас настигло войско в несколько тысяч индейцев. Их было столько, что они заполонили всю долину, и Кортес, вместо того чтобы укрыться в языческих капищах, видневшихся поблизости, приказал нам двинуться на неприятеля так, чтобы центр атаки пришелся туда, где находился вождь индейского воинства. Мы атаковали и в итоге выиграли сражение. Так было и с Памфило де Нарваэсом, хотя в тот раз мне довелось сражаться против дона Эрнана. Все случившееся тогда можно в равной степени приписать и таланту Кортеса-полководца, и недомыслию Нарваэса, который, подобно циклопу Полифему, уснул, предоставив полнейшую свободу действий своему врагу Улиссу, за что и поплатился глазом. И право, Кортес, совершивший столько подвигов, ни в чем не уступает, а быть может, и превосходит Улисса. Не то с Нарваэсом, который вовсе не походит на великана Полифема ни статью, ни мощью, хотя и тот и другой в равной степени отличались беспечностью. Правда, у Нарваэса есть преимущество перед одноглазым циклопом, который после встречи с Улиссом ослеп вовсе; дон же Памфило, потеряв один глаз, все же сохранил другой, что позволило ему продолжать плести свои интриги. Здесь, кстати, приходят на ум мексиканские божки, столь же уродливые и омерзительные, как Полифем, так что христианину трудно понять, почему, узнав небесную красу Пресвятой Девы и Божественного Младенца Иисуса, туземцы по-прежнему держатся за своих отвратительных кровожадных идолов.

Возвращаясь от рассуждений о святой истинной вере к нашей истории, скажу, что Кортес подробно объяснил мне, что будет от меня требоваться, а я заверил его, что в точности все исполню. Он остался доволен моим ответом и пообещал по возвращении щедро одарить меня золотом и пожаловать энкомьенду, в случае же, если мне не суждено будет вернуться, он пообещал наградить моих родных, так что я сообщил ему их имена и рассказал, как их найти в Испании.

Больше всего дона Эрнана беспокоило, что его план может потерпеть неудачу, если о нем проведает какой-нибудь недоброжелатель, который употребит во зло то, что ему станет известно. Поэтому он заставил меня принести присягу на Библии, что я буду хранить молчание и не скажу никому ни слова о том, что мы только что обсуждали.

— Ваш отъезд должен быть тайной даже для ваших ближайших друзей, — предупредил он меня.

Следуя его совету, я так старался сохранить в секрете наше предприятие, что даже вечером, накануне отъезда, как ни в чем не бывало, отправился в таверну, чтобы не возбудить подозрений, и изо всех сил старался не проболтаться и вообще не говорить ничего лишнего, ибо всякий знает: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке и под действием вина слова опережают мысли, так что потом остается лишь горько упрекать себя в несдержанности. А уже на следующий день я бесследно исчез из Мексики, так что многие расспрашивали, куда я подевался, и пытались меня разыскивать, опасаясь, не постигла ли меня участь троих Кастильо. Однако вскоре они оставили свои попытки, так как на все жалобы о моем исчезновении Кортес только улыбался, охлаждая пыл ретивых и успокаивая огорченных. Эти загадочные улыбки Кортеса дали повод думать, будто ему прекрасно известно, что со мной приключилось, и он просто не хочет об этом говорить. Уверившись, что за всем этим скрывается какая-то тайна, некоторые из моих знакомых стали распространять всяческие слухи о моем местонахождении, и многие из этих предположений были еще более невероятными, чем то, что со мной произошло на самом деле.

Глава XXIX,

в которой рассказывается о том, как на бригантине мы отправились из Сан-Хуан-де-Улуа, и о том, что с нами приключилось до нашего отплытия из Гаваны вместе с большой испанской эскадрой

Мы с Сикотепеком выехали из Мехико тайком, словно воры, чтобы никто не проведал о цели нашего путешествия. Кортес окружил все, что касалось нашего предприятия, такой тайной, что не стал посвящать в это даже самого Гонсало де Сандоваля. Я это знаю, потому что накануне отъезда провел немало времени с Сандовалем наедине, без лишних ушей, и при всем том он ни слова не сказал мне о нашем предстоящем путешествии, из чего я заключил, что если дон Эрнан и рассказал ему об этом деле, то уже после нашего отбытия.

Кортес так желал сохранить все в секрете, что даже не разрешил нам отправиться вместе, так что я выехал первым, еще затемно, за мной последовал огромный скарб, которого хватило бы на целый полк, и трудно было предположить, что все это принадлежит одному человеку, пусть даже богатому и знатному. Наконец с рассветом тронулся в путь и Сикотепек. Брат Эстебан выехал вскоре следом за нами, поскольку было решено, что он поедет в Испанию с той же эскадрой, но на другом корабле, и в пути мы с ним больше не виделись.

Я встретился с индейцем в Веракрусе, куда прибыл и наш скарб, который затем отправился дальше, в Сан-Хуан-де-Улуа. Там его должен был принять на борт капитан корабля, заблаговременно предупрежденный о том, что по пути на Ямайку нас нужно высадить в Гаване.

Мы же решили в Веракрусе дождаться известия о готовности нашего корабля, поскольку гавань Сан-Хуан-деУлуа — весьма неприятное место для ожидания: климат там нездоровый, хотя, впрочем, и в Веракрусе он не намного лучше, так что единственное преимущество заключалось в том, что здесь можно разместиться с большими удобствами. Мы провели в ожидании неделю и сели на корабль в самом начале месяца апреля. Сикотепек играл роль моего слуги, а я, соответственно, его хозяина; мы старались держаться подальше от любопытных глаз, опасаясь встретить каких-нибудь моих знакомых и тем навлечь на себя подозрения.

С самого начала Сикотепек стал расспрашивать меня, как устроена жизнь в Испании, Португалии и Франции, и я постарался объяснить ему так, чтобы ему было понятно.

— Эти три королевства, — рассказывал я, применяясь к его разумению, — можно сравнить с Мексикой, Тласкалой и Мичоаканом, но только все эти земли христианские и несравненно более могущественные, чем королевства Новой Испании. Потому там случается так много войн, вроде той, которую мы, испанцы, ведем с Францией.

Индеец также хотел знать о тех местах, где нам предстоит побывать, и я рассказал ему все, что сам знал о Кубе, Азорских островах, Португалии и Франции. Меньше всего его интересовало самое великое королевство — Испания, ведь туда мы не собирались заезжать, если только все пойдет так, как задумал дон Эрнан.

После девятидневного плавания мы без всякой задержки прибыли в Гавану. Почти все время пути Сикотепек провел на палубе, страдая животом и неудержимой рвотой из-за морской болезни. Я сообщаю об этом вовсе не для того, чтобы посмеяться над индейцем, ведь почти все люди, которые не являются моряками, и даже многие из моряков плохо переносят плавание и страшно мучаются, пока не привыкнут к качке. На четвертый день Сикотепек пришел в такое отчаяние, что подумывал, не броситься ли ему за борт, так что капитан корабля, устав от его стонов и жалоб, решил приковать его к одной из мачт, чтобы тот немного успокоился. И он осуществил это свое намерение, невзирая на протесты Сикотепека, которого все на судне считали простым слугой, а вовсе не знатным мешиком, выполняющим особое поручение Кортеса.

Я не хотел заступаться за индейца, чтобы не возбудить подозрений, и лишь постарался утешить его.

— Сеньор Сикотепек, — сказал я ему, улучив момент, когда нас никто не слышал, — радуйтесь, что с вами обошлись так мягко из уважения к моей особе. Обыкновенно, если слуга или индейский раб причиняет кому-либо на судне беспокойство, то он просто-напросто получает добрую порцию палок.

Так полушутя-полусерьезно я постарался дать понять, что ему надлежит привыкать к своей роли слуги, и пообещал ему, что если он будет вести себя тихо, я попрошу капитана освободить его.

На следующий день капитан отвязал индейца, так что моего вмешательства даже не потребовалось, зато понадобилось все мое терпение, чтобы успокоить Сикотепека и убедить его, что не стоит пытаться немедленно убить капитана.

— Подумайте, если вы его убьете, — внушал я ему самым почтительным образом, — вас тут же повесят, и вы никогда не попадете во Францию и не сможете рассчитаться с Феликсом де Оржеле.

Это был единственный довод, способный охладить гнев индейца, который порешил, что в таком случае он проведет остаток пути до Гаваны неподвижно сидя на палубе и уподобившись тем самым идолам, что были столь любезны его сердцу.

В Гавану мы прибыли уже под вечер, когда солнце склонялось к закату и его косые лучи озаряли великолепное зрелище, которое представляла собой эта местность и которым залюбовался Сикотепек. Вся огромная гавань была заполнена разнообразными кораблями, стоявшими у причалов. Здесь могли спокойно разместиться более тысячи судов. Гавань хорошо укрыта от непогоды и вдается в побережье не менее чем на десять морских саженей. В нее лучше заходить до полудня, потому что во второй половине дня с острова дует противный ветер, из-за которого бывает нелегко причалить к берегу.

Скопление кораблей в Гаване на этот раз объяснялось подготовкой к отплытию большой эскадры: здесь были собраны суда со всех Индий, желавшие идти в Испанию. Чем больше флотилия, тем безопаснее плавание, во время которого можно было уже не бояться пиратов. Обычно такие эскадры отплывали в месяце апреле, когда стихает северный ветер, особенно сильный в открытом море. В летнее время путь проходит через Саргассово море и Азорские острова, так что прибытие в Испанию падает на июль или август, в зависимости от ветра. Мы направлялись не в Испанию, а в Португалию, но по срокам навигации большой разницы в этом случае не было.

Мы ожидали в Гаване десять или двенадцать дней, пока наконец портовая служба не решила, что все корабли, собиравшиеся в Испанию, уже прибыли. Этого, впрочем, никто не может знать наверняка, поэтому всегда ожидают еще некоторое время сверх положенного, чтобы запоздавшие имели возможность подоспеть к отплытию. Мы с Сикотепеком вынуждены были покинуть нашу бригантину сразу же по прибытии, так как она должна была продолжать свой путь, хотя в итоге ей все равно пришлось пробыть в Гаване несколько дней для пополнения запасов провианта и воды. Такая проволочка была связана с необходимостью удовлетворять потребности целого флота, собравшегося здесь. Кроме того, гавань плохо снабжается водой: хотя здесь и есть одна река, впадающая в море, но вода в ней соленая, так что приходится возить воду из местечка Лас-Чорреас, что в двух лигах отсюда.

Следуя указаниям Кортеса, я разыскал в порту некоего Луиса де Товара, который состоял на службе у Андреса де Дуэро, важного сеньора и большого человека на Кубе. Он был секретарем Веласкеса и издавна питал дружеские чувства к губернатору Новой Испании.

Этого самого Товара несказанно поразило наше появление, и особенное его недоверие вызвал Сикотепек, который, хоть и облачился во всякое тряпье, вовсе не был похож не слугу, что было нетрудно заметить наметанному глазу, а этот помощник дона Андреса был человеком весьма опытным. Однако письмо от Кортеса, которое было ему передано, рассеяло все (или почти все) его подозрения, и он поспешил посадить нас на «Санта Элену», одну из каравелл, вместимостью в сто пятьдесят тонн, капитаном которой был некий Гарсиа Трильо. Он любезно принял нас на судне и устроил меня со всеми удобствами, но Сикотепека оставил на палубе, хотя мы пришли к нему по рекомендации Товара, человека, который пользовался в этом порту немалым влиянием.

— Простите великодушно, — рассыпался он в извинениях, — но ваша милость прибыли слишком поздно, так что почти все места уже оказались заняты.

Несмотря ни на что, моя каюта оказалось одним из лучших мест на корабле, а позже я узнал, что капитан попросил другого пассажира уступить ее мне. Сикотепек же вовсе не возражал против пребывания на палубе, и не только потому, что уже начал осваиваться с ролью слуги, но и потому, что не знал обычаев, существующих на корабле. Кроме того, для страдающих морской болезнью всегда лучше побольше бывать на воздухе.

Согласно бумагам, выданным мне доном Эрнаном, я был не кто иной, как португалец Родриго де Морантеш (именно это имя выбрал для меня Кортес). Я должен был представиться португальским торговцем; дом у меня был на Азорских островах, а семья — в Испании. Три года назад я спасся при кораблекрушении благодаря братьям-доминиканцам с острова Эспаньола. Индеец, сопровождавший меня, был мне подарен миссионерами для услужения, так как все мое имущество пропало во время бедствия. Все это подтверждали письма брата Ольмедо, в которых он молился за меня Всевышнему и выражал надежду, что я наконец благополучно доберусь домой, на остров Терсейра, где найду отдохновение от беспрестанных невзгод, преследовавших меня на протяжении последних трех лет и сильно подорвавших мое здоровье.

Для того чтобы никто на корабле не сомневался в подлинности этой истории, я путешествовал с одним маленьким сундучком, а остальной скарб по просьбе Кортеса Товар разместил на другом корабле, и его должны были по прибытии на Терсейру передать Себастьяну Домингушу. Этому португальскому чиновнику надлежало вручить мне его под видом моего имущества, которое якобы ожидало прибытия хозяина все эти три года, а затем он же позаботится о моей отправке в Лиссабон и снабдит документами, удостоверяющими, что я действительно житель Терсейры: с ними я мог отправиться в Португалию, а затем во Францию.

Таков был план Кортеса, который постарался всячески облегчить наше путешествие в Лиссабон и снабдил нас письмами на все случаи жизни, так что нам оставалось лишь передать их нужным людям на Кубе и на Азорских островах. Губернатор, не полагаясь на удачу, предусмотрел все до мельчайших деталей.

Разместившись на «Санта Элене», мы еще несколько дней ожидали отправления флотилии. Все это время мы старались как можно меньше показываться на глаза окружающим, чтобы не привлекать к себе внимания, и только с наступлением темноты позволяли себе прогуляться по гавани, где никто не проявлял к нам интереса.

Там мы наблюдали за погрузкой кораблей; некоторые из них везли более двухсот бочек воды, не говоря уж о провианте и досках на случай кораблекрушения. И это не считая бесчисленных сокровищ, которые неизменно возбуждали алчность пиратов. Потому-то и собирали такие огромные и хорошо защищенные эскадры, чтобы не пасть жертвой французских и английских корсаров, которые, особенно за Азорскими островами, рыскали в море, словно голодные волки в поисках добычи, и всячески старались завладеть золотом его величества.

Сикотепек был восхищен размахом и сложностью тех работ, что мы наблюдали в порту.

— Это все пустяки по сравнению с гаванями Севильи, Санлукара, Баррамеды или того же Лиссабона, как вы вскоре сами убедитесь, — улыбался я.

Удивление Сикотепека легко было объяснить: до сих пор он знал лишь такие города, как Мехико во времена владычества Монтесумы и другие индейские поселения Новой Испании. Потому-то чудеса испанского ремесленного и мореходного искусства, увиденные им в Гаване, не шли ни в какое сравнение с тем, что он знал и видел до сих пор.

Схожие чувства испытали и мы, испанцы, прибывшие в эти земли и увидевшие индейские города, в которых было так же много жителей, построек и храмов, как в Вальядолиде или самом Толедо, и почти все они были окрашены в белый цвет для защиты от солнца, так что если смотреть на них с окрестных гор, они казались сделанными из чистого серебра. Но когда прошло первое удивление, вызванное созерцанием всех этих чудес, о существовании которых мы прежде и не подозревали, мы, приглядевшись повнимательнее, поняли, что, безусловно, города и селения, которые мы оставили в Испании, намного превосходят те, что мы нашли за океаном.

Глава XXX,

в которой рассказывается о нашем отплытии из Гаваны на каравелле «Санта-Элена», о том, как проходило плавание, и о том, что случилось с нами до прибытия на Азорские острова

На исходе месяца апреля 1524 года от Рождества Христова мы отправились из Гаваны вместе с флотилией в двадцать пять кораблей, большинство из которых достигало ста пятидесяти тонн. Некоторые из них везли из Индий сокровища, жемчуг, золото и серебро, большинство же было нагружено различными дарами этих земель, столь ценимыми в Испании. Мы отправились утром, ибо в это время суток поднимается попутный береговой ветер. Моряки говорили, что расстояние до Азорских островов девятьсот или тысяча лиг, которые можно покрыть менее чем за месяц при благоприятной погоде и опытном капитане. В пути очень важно уметь пользоваться действием океанских течений и приливов, особая мягкость которых в летнее время значительно облегчает прохождение Багамского пролива, а оттуда корабли берут курс на Азоры. Летом путь пролегает по более высоким широтам, нежели зимой, и проходит через Саргассово море; его также называют Северным, поскольку, миновав Флориду, приходится брать севернее, чтобы попасть в область действия попутных ветров.

Итак, мы отправились ранним утром; я находился на палубе вместе с Сикотепеком, который с волнением следил за тем, как берег постепенно исчезает за горизонтом. Быть может, от охватившей его тоски по родным местам или от зрелища безбрежных океанских вод, со всех сторон окруживших корабль, бедняга пал духом, и мне пришлось подбодрить его, напомнив о том, что ожидало нас впереди. Ведь, хотя мы и рисковали жизнью, нам предстояло увидеть много чудесных стран, в которых он никогда не бывал.

Постепенно настроение его улучшилось, но едва индеец повеселел, как его вновь свалил приступ морской болезни. Впрочем, на этот раз он не стал жаловаться, во-первых не желая испортить наше путешествие, а во-вторых — из страха вновь оказаться привязанным к мачте.

В нескольких лигах от побережья поднялся резкий встречный ветер, и казалось, он вот-вот отбросит нас назад на Кубу, однако этого не произошло. Один из моряков, посмеявшись над моей неопытностью, объяснил мне это явление:

— Не пугайтесь, течение здесь такое сильное, что оно протащит нас до самого Багамского пролива, несмотря на противный ветер.

Я поблагодарил его за это объяснение, и он ушел, довольный моим изумленным видом простака, которому только что открылось настоящее чудо: поистине природа в здешних краях таит в себе множество вещей, способных пробудить любопытство, и особенно у тех, кто, подобно мне, неискушен в искусстве мореплавания. Впрочем, эти чудеса вовсе не кажутся таковыми знатокам, осведомленным в том, как нужно пользоваться этими силами природы. И вот вся флотилия, искусно лавируя, без помех вошла в пролив.

Я уже говорил, что всего с Кубы отправилось двадцать пять кораблей, которые шли вслед за трехмачтовым фрегатом, возглавлявшим эскадру и прилагавшим путь. Это был военный корабль с двумя рядами пушек по обоим бортам для устрашения пиратов; замыкало строй флагманское судно, задачей которого было следить, чтобы никто не отставал и не нарушал стройное движение.

Таким образом, благодаря умной диспозиции и благоприятным течениям, мы быстро продвигались вперед. И вот перед нами показались острова с высокими скалистыми берегами. Я указал на них опытному моряку, который разъяснил мне действие морских течений, и тем вызвал мое уважение и особое доверие.

— Это острова Святых Мучеников, — объяснил он мне, — они отмечают границы полуострова Флорида.

— Они расположены так, что кажутся творением рук человеческих, созданным для того, чтобы оградить подходы к этим землям.

— Все это неудивительно: говорят, земля эта необычайно богата золотом, а кроме того, именно там находится источник, из которого бьет эликсир вечной юности.

— Что касается золота, то в этом я нимало не сомневаюсь, ибо вся благословенная земля Индий скрывает сказочные россыпи золота, серебра и драгоценных камней; что же до этого источника, о котором я тоже слыхал, то о нем говорят, что выпивший из него воды никогда не состарится и будет жить вечно. Но я сомневаюсь, чтобы это было так.

— Почему же вы сомневаетесь, если сами признаете, что Индии — это земля чудес? — возразил моряк.

— Если бы, выпив из источника, мы становились бессмертными, это было бы величайшим грехом против Создателя, ибо в таком случае мы стремились бы уподобиться Ему. Если же, как известно, все сущее сотворено Им и ничто тварное никогда не сможет сравняться со своим Творцом, то было бы неразумием предполагать, что сам Господь устроил во Флориде или в каком-нибудь ином месте подобный источник, чтобы все, испившие от него, были как боги. Даже помышлять об этом значит впадать в смертный грех гордыни.

В ответ на мои богословские рассуждения моряк лишь пожал плечами. Я же продолжал размышлять вслух:

— Столь же неразумно полагать, что Господь мог устроить этот источник, чтобы испытать нас, как он испытывал Еву в Эдемском саду древом познания, ибо здесь, в земной нашей юдоли, мы постоянно сталкиваемся с самыми разными видами искушений и нам совершенно не требуется прилагать столько усилий, чтобы впасть в грех через поиски таинственного источника, где бы он ни находился.

Моряк, мрачно посмотрев на меня, отправился восвояси. Быть может, дело было в том, что я огорчил его, лишив надежды в один прекрасный день отыскать этот чудесный источник. Так или иначе, но в течение всего путешествия он старался держаться от меня подальше, к вящему удовольствию Сикотепека, который сразу проникся к нему антипатией.

Когда мы проходили острова Святых Мучеников, Сикотепеку уже полегчало, так как он начал привыкать к качке, и, хотя лицо его сохраняло зеленоватый оттенок до конца путешествия, он все же перестал то и дело свешиваться за борт и страдать животом.

Флотилия взяла курс на северо-восток, чтобы выйти из Багамского пролива прямо в Саргассово море и затем продолжать идти до самых Бермудских островов, достигнув которых надлежит держать курс все время прямо, так как, по словам мореплавателей, Бермуды лежат на той же широте, что и Азоры. Все следующие дни плавание было спокойным, и только однажды ночью во время сильного тумана при начавшемся волнении моря произошло такое происшествие: два корабля, шедших очень близко, столкнулись бортами, затрещали доски, перехлестнулись канаты, суда накренились, их стало заливать водой. Команды охватила паника, и матросы с громкими криками, призывая всех святых, готовились прыгать за борт. Положение спасли четверо моряков с одной из каравелл, «Санта Каталины»: вооружившись топорами, они обрубили спутавшиеся снасти, так что освобожденные корабли могли спокойно двигаться дальше, хотя пришлось несколько задержаться, чтобы заняться их починкой.

В середине месяца мая после двадцати дней пути мы увидели Бермудские острова, что вызвало нашу неподдельную радость, ибо ни я, ни Сикотепек не привыкли к столь длительным путешествиям. В этой части море особенно коварно, здесь может внезапно налететь сильнейший шторм, приближение которого никак нельзя угадать заранее, и так и случилось однажды ночью: над нами раздались чудовищные раскаты грома, а молнии сверкали так часто, что было все прекрасно видно, как днем. И лучше бы нам ничего не видеть, ибо зрелище гигантских, тяжело перекатывающихся волн было поистине ужасно: огромный вал вздымал корабль, а затем вода уходила вниз, под корпус, так что казалось, что судно висит в воздухе без всякой опоры, словно под действием волшебства. В то же мгновение оно обрушивалось вниз, как будто стремясь достигнуть самого дна: между валами море образовывало зияющие пропасти. Валы же превосходили высотой знаменитую севильскую башню Хиральду: да не подумают читающие эти строки, что я преувеличиваю, скорее наоборот, мне не хватает слов, чтобы описать эту бурю.

Так мы провели всю ночь, хотя гроза уже давно унялась. Несколько человек пропало во время шторма: их смыло с палубы в море, и не было корабля, где кто-нибудь не встретил бы свою гибель. У нас исчез тот самый моряк, который давал мне навигационные пояснения, пока не обиделся из-за спора об источнике вечной юности.

Остальным удалось спастись от яростных волн: капитан отдал приказ, чтобы пассажиры спустились с палубы в трюм, а остальные, обмотавшись крепкой веревкой, привязали себя к мачтам. Именно так поступили мы с Сикотепеком. Хотя у меня и было право спуститься вниз, но я предпочел подбодрить индейца, который должен был оставаться наверху. Мы с ним переждали шторм, привязанные к мачте, и ужас, который пережил Сикотепек, не сравнится ни с чем, что прежде знал этот несчастный идолопоклонник. Впрочем, я боялся не меньше его.

На рассвете море успокоилось: казалось, злобный демон, без конца вздымавший валы, убоялся света дня и бежал прочь, скрывшись в морскую бездну, так что наконец наступило затишье.

Мы потеряли целый день, стараясь восстановить линию эскадры: суда разбросало по морю. Когда же все собрались, стало ясно, что недостает двух кораблей, в том числе «Санта Каталины»: как мы ни искали ее, все тщетно. На третий день волны принесли куски дерева и остатки одежды, и все решили, что обе каравеллы пошли ко дну. Еще два дня мы обыскивали окрестности в надежде найти кого-либо из команды, спасшихся на досках, но так никого и не встретили.

Гибель именно «Санта Каталины» была, конечно же, чистой случайностью, а не результатом недавнего столкновения: оба получивших легкие повреждения корабля были полностью отремонтированы, и второе судно, название которого я не могу вспомнить, не пострадало во время бури.

Сикотепек, обычно сдержанный и немногословный, с этого времени проникся ко мне большим доверием, что я приписываю чувству благодарности, которое он испытал, когда в страшной опасности я не покинул его и остался на палубе, чтобы поддержать его дух.

Весь остаток пути до Азорских островов, который занял еще двенадцать дней, Сикотепек многое поведал мне о своей жизни и о своей семье, а также о богах и обычаях туземцев. Он стал относиться ко мне как к другу, но проявлял свои дружеские чувства, лишь когда нас никто не видел, поскольку подобная фамильярность в отношениях хозяина и слуги могла бы навлечь на нас подозрения.

Именно тут он признался мне, что узнал о донье Луисе и Хулианито вовсе не от своего демона Тецкатепуки.

— Мне открыл это не бог, а мой друг Атоксотль, — сообщил Сикотепек, — именно он узнал про донью Луису, когда отправился переводчиком в Мичоакан вместе с людьми Кортеса.

— Так я и знал, что этот ужасный божок не мог открыть вам такое важное обстоятельство, — произнес я, — поскольку высокомерному и гордому дьяволу несвойственно сообщать сведения, способные облегчить жизнь людям; более того, если бы дьявол провещал что-нибудь устами идола Тецкатепуки, мы сейчас были бы где-нибудь совсем в ином месте и, уж конечно, никогда ничего не узнали про допью Луису, а маленький Хулианито так и остался бы некрещеным.

Мои слова вызвали смех у Сикотепека, и он тут же постарался меня опровергнуть:

— Все, что вы говорите, звучит убедительно, если допустить, что мои боги по природе своей суть не кто иные, как бесы. Однако это ваше суждение ошибочно, ибо основано на ложной мысли о природе наших богов: боги мешиков вовсе не злобные демоны, но добрые и мудрые заступники, помогающие людям, точно так же как ваша Святая Дева или ваш распятый Христос.

Чтобы доказать это, он привел мне несколько историй из числа тех, что мешики сложили о своих богах и которые, по причине их грубого и кровожадного содержания, я здесь не буду пересказывать из уважения к чувствам моих читателей-христиан. Скажу лишь, что Сикотепек, еще будучи ребенком, однажды избежал гибели столь удивительным образом, что приписал это богам, и с тех пор искренне почитает их, несмотря на то что все свидетельствует против этих ложных дьявольских идолов.

История же эта такова. Как-то в Мехико началась ужасная засуха, и длилась они три года. Туземцы объясняли ее гневом бога воды Тлалока. В этом случае предписывалось принести в жертву четырех детей не старше четырех лет, чтобы смягчить рассерженное божество. Жители купили малолетних рабов и, следуя ритуалу, замуровали их в пещере.

Однако, несмотря на совершенный обряд, вновь в течение целого года на землю не упало ни капли дождя, и жрецы-прорицатели, которые сообщают людям о решении богов, заявили, что Тлалок недоволен тем, что ему в жертву принесли рабов, и требует жертвоприношения знатных людей. Поэтому были выбраны еще четыре ребенка такого же возраста, на этот раз дети самых знатных семей, и среди этих детей был Сикотепек. Их уже закрывали в той же пещере, как вдруг разразилась такая страшная буря, что множество деревенек смело с лица земли, а дороги превратились в бурные реки. Сильный дождь шел тогда без перерыва несколько месяцев. Жрецы поняли, что это было вмешательством самого Тецкатепуки или Уйчилобоса, двух главных богов, стоящих над Тлалоком, которые воспротивились новым жертвоприношениям. Нашлись и такие жрецы, которые утверждали, что все произошедшее было знаком особого расположения богов к маленькому Сикотепеку и другим детям, которых вместе с ним должны были замуровать в пещере. Поскольку это были божества войны, то легко было сделать вывод, что спасенным суждено стать великими воинами, которые, когда вырастут, прославят богов, доставив множество пленников для жертвоприношений.

Сикотепек и впрямь стал великим воином, лучшим из тех, что служили Монтесуме.

— Другой мальчик, оказавшийся тогда со мной, — сообщил Сикотепек, — был Атоксотль, ставший отважным стражником, другие же, тоже прекрасные воины, погибли от рук Альварадо, когда он остался командовать в Мехико, поскольку Кортес отправился в поход на Нарваэса. Альварадо тогда устроил резню и убил наших лучших людей, приняв наш великий праздник за начало военных действий, — мрачно добавил он, охваченный печальными воспоминаниями.

Я сделал неловкую попытку оправдать поступок Альварадо.

— Христианам трудно усмотреть разницу между праздничными церемониями, принятыми у мешиков, и настоящей войной, — тихонько пробормотал я, но Сикотепек не удостоил меня вниманием.

— Поскольку благодаря нам пошел долгожданный дождь, от которого зависит, родит ли земля хороший урожай, — продолжал он, устремив взор куда-то вдаль, за горизонт, — мы четверо обрели благословение вод и никогда не могли бы захлебнуться, ибо наши головы всегда оставались бы над водой.

Я весьма удивился этим словам, так как было непонятно, чем же тогда объяснить сильный страх, который Сикотепек испытал во время шторма, если он впрямь свято верил речениям своих жрецов. Впрочем, быть может, он боялся не моря, а того, что его пронзит молния. Так или иначе, я решил не указывать ему на это противоречие, чтобы не задеть его чувства.

Индеец рассказал мне эту историю так, как узнал ее со слов своих родителей, ибо в столь нежном возрасте сам он не мог помнить об этом происшествии. Однако рассказ о нем запечатлелся в его душе, и он до сих пор убежден, что от смерти его спасло лишь вмешательство богов, а потому хранит нерушимую верность Тецкатепуке и Уйчилобосу.

Я воспользовался случаем, чтобы еще раз указать ему на кровожадный нрав его идолов, которые вовсе не добрые боги, но настоящие бесы, желающие смерти и мучений для всех людей. Хотя Сикотепек и выслушал меня со вниманием, но не изменил своих убеждений, пообещав мне, однако, что причислит к своему пантеону Деву Марию и Младенца Иисуса, поскольку ни Тецкатепука, ни Уйчилобос не имеют ничего против этого.

Я также рассказал ему об обычаях христиан и о том, что он увидит в Португалии и в прочих цивилизованных странах, чтобы все это не застало его врасплох, и он слушал меня с великим вниманием. Он снова заинтересовался тем, что, оказывается, есть несколько христианских королевств, и я опять объяснил ему это на примере мешиков, тласкальтеков и мичоаканцев, у которых тоже разные обычаи, хотя они чтут одних и тех же богов. Подобно сему Испания, Португалия, Франция и Англия, веруя во единого Бога, составляют тем не менее разные государства, и в каждом свой язык, и они могут воевать друг с другом, так же как туземные королевства воюют между собой в Новой Испании.

Проводя время в таких беседах, мы без приключений подошли к острову Терсейра, и было это в седьмой день месяца июня того же самого года.

Глава XXXI,

в которой рассказывается о нашем прибытии на остров Терсейра, о том, как мы отыскали Себастьяна Домингуша, который должен был отправить нас в Лиссабон, и о том, что происходило до нашего отъезда с Азорских островов

Наша флотилия, двигавшаяся стройно и дружно, прибыла на остров Терсейра в полдень. Адмирал похода Хуан де Бургос не позволил ни одному из кораблей войти в гавань: заходить в португальские порты было запрещено, чтобы не лишиться золота и прочего ценного груза, так что вода и провиант подвозились к судам на шлюпках.

Благородным господам было разрешено сойти на берег, для чего с пристани прислали небольшой бот. Сикотепек в качестве слуги сопровождал меня, взяв лишь самую малую ручную кладь.

В гавани мы спросили, как разыскать Себастьяна Домингуша, португальского чиновника, доверенное лицо Кортеса. Нам указали, в какой стороне он живет, и заверили, что найти дом чиновника не сложно: на этом острове так мало жителей, что просто нельзя заблудиться. И действительно, очень скоро мы уже оказались на месте. Было обеденное время, и Себастьян Домингуш, которому подали наши рекомендательные письма, весьма учтиво встретил нас, провел в обеденную залу и усадил с собой за стол.

Должно быть, дон Эрнан очень доверял этому португальцу, и в своем письме он открыл ему гораздо больше, чем тем людям, с которыми мы имели дело до сих пор. Потому Домингуш отнесся к Сикотепеку не как к слуге, но как к великому касику, хотя на самом деле, мне кажется, происхождение Сикотепека было более скромным.

Во все время обеда мы лишь слегка коснулись цели нашей поездки; я и Сикотепек рассказывали о Новой Испании, а дон Себастьян поведал нам о достопримечательностях Португалии, так что беседа была любезной и приятной. Лишь в самом конце встречи, уже когда слуги принялись менять скатерти, португалец сказал несколько слов о нашем деле, но совсем немного: поручение это было для него неожиданным и ему нужно было обдумать, как лучше приступить к выполнению хитроумного плана. Он предложил нам свое гостеприимство, чтобы мы поменьше привлекали внимание посторонних, разгуливая по острову, и представил нас своей супруге сеньоре Марии де Тавира, после чего, распрощавшись с нами, отправился в гавань забрать наш скромный багаж. Его жена, которая не говорила по-испански, помогла нам разместиться в просторной комнате наверху и, попрощавшись, покинула нас. Больше мы ее не видели во все те пять дней, что пробыли в этом доме. Мы также мало общались с самим Домингушем, в основном он появлялся к обеду, на который неизменно приглашал нас со всем радушием.

Эти дни мы провели вдвоем с Сикотепеком в предоставленных нам покоях, которые по своему внешнему виду скорее походили на амбар, нежели на гостевую комнату, хотя разместились мы со всеми удобствами и ни в чем не терпели нужды. Служанка приносила нам все необходимое, а Домингуш, встречаясь с нами за богато накрытым столом, рассказывал, как продвигаются наши дела.

Однажды, на третий день нашего пребывания в его доме, он пришел к нам и сообщил, что все нужные бумаги и документы уже готовы и мы можем спокойно отправляться в Португалию, а тяжелый багаж, отправленный Кортесом вслед за нами, он только что получил у адмирала испанской флотилии. И дон Себастьян изложил нам план дальнейших действий.

— В полном соответствии с указаниями Кортеса, — обратился он ко мне, — вы будете выступать под именем Родриго де Морантеша, жителя Терсейры, сына Антонио де Морантеша, мореплавателя из Браги, и доньи Хуаны Вальверде, испанки из Бадахоса.

Появление в деле моей матери-испанки было для меня новостью, и португалец, заметив удивленное выражение моего лица, поспешил объяснить:

— Я решил подыскать вам матушку-испанку на случай, если кто-либо заметит ваш испанский акцент. Во всем остальном мы придерживаемся той истории, которую придумал Кортес, а именно, что монахи-доминиканцы спасли вас при кораблекрушении, позаботились о вас, чтобы, поправив здоровье и по возможности наладив дела, вы вернулись к себе домой в сопровождении туземного слуги.

Домингуш снабдил нас немалым числом свидетельств и документом, которые удостоверяли, что я и в самом деле португалец, по роду занятий — торговец, житель Терсейры, имеющий на этом острове собственный дом, землевладелец и хозяин пары небольших кораблей. Кроме того, он вручил мне несколько чистых листов с печатью Португальского королевства, чтобы я мог распоряжаться этими бумагами по своему усмотрению.

Он договорился, что мы поплывем на «Тринидаде», португальском галеоне, который вместе с другими судами через два дня направлялся в Лиссабон, но предостерег нас, чтобы мы не доверялись никому, кроме капитана, предупрежденного Домингушем о нашей секретной миссии, и чтобы на корабле я ни в коем случае не представлялся жителем Терсейры.

— Остров очень невелик, и многие пассажиры наверняка знают всех или почти всех обитателей Терсейры, так что им нетрудно будет уличить вас во лжи. В огромном городе Лиссабоне гораздо легче вызвать к себе доверие, хотя и в этом случае, друг мой, я призываю вас сохранять благоразумие: никогда не знаешь, кто может встретиться тебе на пути, так что упаси вас Бог начать разыгрывать свою комедию перед каким-нибудь жителем Терсейры: вас тут же выведут на чистую воду.

Я спросил Домингуша о Мартине ду Мелу, том самом португальце, чье имя было упомянуто в письмах Тристана, однако дон Себастьян ничего не смог мне ответить, поскольку не знал этого человека.

Вот то немногое, что приключилось с нами на Терсейре. Большую часть времени мы провели там взаперти, как настоящие узники, и даже нашим багажом занимался Себастьян Домингуш, который самолично проводил нас в гавань и посадил на корабль, выбрав для этого час, когда порт бывает особенно малолюден.

На прощание я вручил ему солидных размеров кошелек с золотом — благодарность от Кортеса за помощь в нашем деле и за прочие бывшие и будущие его услуги губернатору Новой Испании, о которых я ничего знать не знаю и ведать не ведаю, кроме того единственного случая, когда мне лично довелось обратиться к любезному португальцу.

Глава XXXII,

в которой рассказывается об отъезде с Терсейры, о плавании на португальском галеоне и о том, что произошло с нами по прибытии в Лиссабон

Галеон «Тринидад», на котором мы отправились в Лиссабон, отчалил от берега на заре вместе с другими четырьмя кораблями, шедшими тем же курсом. Когда мы отплывали, испанская флотилия, прибывшая с Кубы, еще стояла на якоре, пополняя запасы пресной воды и провианта. Между Терсейрой и Лиссабоном примерно двести пятьдесят лиг, чтобы покрыть их, требуется от пятнадцати до двадцати пяти дней пути в зависимости от направления ветра, который нередко бывает неблагоприятным, так что судам часто приходится лавировать и отклоняться от прямого курса.

Плавание было спокойным, море тихим, ветер несильным, и спустя девятнадцать дней мы безо всяких происшествий добрались до места. Надо отметить, что за это время мы несколько раз встречали проходящие французские и английские суда, но ни одно из них не выказывало враждебных намерений.

Мы с Сикотепеком избегали показываться на палубе, чтобы не привлекать к себе внимания команды и пассажиров. В результате это путешествие показалось нам гораздо утомительнее всех предыдущих, а индеец из-за нехватки свежего воздуха вновь почувствовал себя прескверно: у него болела голова, его тошнило, так что когда мы спустились на берег в Лиссабоне, ему пришлось довольно долго просидеть в гавани между разными тюками и прочим грузом, чтобы прийти в себя, поскольку, даже сойдя с корабля, он еще долго ощущал последствия морской качки.

Ему было так дурно, что он почти не замечал ничего вокруг и никак не реагировал на новый для него мир. Но на следующий день, придя в себя, он испытал настоящее восхищение: все казалось ему чудесным, так что он готов был без устали осматривать город и беспрестанно тянул меня на улицу. Все это было уже после того, как мы разместились на постоялом дворе. На этот раз мы не скрывались, а остановились в самом лучшем месте, которое нам указали. Ведь я был Родриго Морантешем, богатым торговцем, прибывшим ко двору, чтобы вновь приступить к делам по прошествии трех лет, проведенных им в испанских Индиях, где он приходил в себя после кораблекрушения. Я прослыл человеком щедрым, так как сыпал деньгами направо и налево, и добрым господином, поскольку обращался со своим слугой гораздо лучше, чем большинство знатных сеньоров.

Мне было нетрудно заручиться расположением хозяина постоялого двора, некоего Гарсии или, может быть, Гарсеша, точно не припомню. По прошествии четырех дней он предложил нам переехать в другие, лучшие покои, которые он приберегал для особых случаев. Там было гораздо прохладнее, а меж тем в Лиссабоне стояла июльская жара.

Огромный скарб, который приготовил нам Кортес, занимал половину моей спальни. Сикотепек разместился в комнате по соседству, которая была поскромней, но тоже весьма прохладная. Индеец презирал кровати и предпочитал спать прямо на полу, постелив циновку поближе к окну.

Когда я убедился, что хозяин проникся ко мне полным доверием, я поведал ему кое-что о моих невзгодах, о том, как я, больной, провел три года в монастыре на острове Эспаньола, и о потерях, которые понесла моя торговля за то время, что меня не было дома.

— Я приехал в Лиссабон, — сказал я ему, — чтобы завязать отношения с владельцами богатых лавок, которые мне посоветуют, где выгоднее торговать, но я так давно не был в Португалии, что не знаю, как приняться за дело.

Гарсиа или Гарсеш, который считал меня важным сеньором, назвал мне лучших лиссабонских торговцев, и я притворился, что имена эти мне знакомы. Я в свою очередь спросил, не знает ли он Мартина ду Мелу, чем несказанно удивил его. Презрительно скривив рот, он осведомился:

— Какие дела могут быть с ним у такого сеньора, как вы?

Я тут же сообразил, что человек, чье имя назвал Тристан в своем письме, отнюдь не пользуется безупречной репутацией в своем родном городе. Я постарался вывернуться из неловкого положения, в котором оказался:

— Я его совсем не знаю, но мне его рекомендовали в Гаване.

— И напрасно, поверьте. Это ростовщик, и к тому же, говорят, большой мошенник. Так что вам лучше позабыть о нем.

— Благодарю вас за добрый совет. Но мне говорили, что у него хорошие знакомства во Франции, и это меня заинтересовало.

— Поступайте как вам угодно, — сказал он несколько обиженно. — Я же вас, однако, предупредил, что ему не стоит доверять.

Хозяину постоялого двора не понравилась моя настойчивость, и он уже собрался отправиться по своим делам, но я вновь обратился к нему с вопросом, который на этот раз касался такой области, где я намеревался последовать его совету.

— Хочу попросить вас еще об одной услуге, друг мой. Вы хорошо приняли меня, но не могу же я, право слово, квартировать у вас до конца жизни. Я собираюсь поселиться в Лиссабоне и снова начать дело. Постарайтесь свести меня с каким-нибудь надежным человеком, у которого я мог бы снять виллу.

Лицо хозяина вновь озарилось улыбкой, и он сразу же назвал мне имена трех или четырех подходящих людей, и я выразил желание поскорее повидать их.

— Не стоит так торопиться, дон Родриго, — сказал хозяин, лукаво подмигнув мне, — право же, вы вряд ли найдете место, где вам будет так же уютно, как у меня!

Глава XXXIII,

в которой рассказывается о поисках дома, предпринятых нами в Лиссабоне, о том, как мы в конце концов поселились в окрестностях города, и о беседе, которая состоялась у нас с Мартином ду Мелу

Хозяин постоялого двора рассказал мне, как отыскать Мартина ду Мелу, но мы решили не спешить встречаться с ним. Прежде мы направились к тем людям, которых отрекомендовал нам Гарсиа и которые могли оказать помощь в поисках виллы, где можно было прочно обосноваться или по крайней мере создать видимость такого намерения. Сикотепек, который под конец морского путешествия все время выказывал нетерпение и горячее желание поскорей осуществить свое мщение, за исключением разве тех моментов, когда его терзала морская болезнь, оказавшись в Лиссабоне, несколько успокоился и уже не так торопился во Францию, наслаждаясь прогулками по городу. Правда, во время этих прогулок он вынужден был играть роль слуги и почтительно следовать за мной на некотором расстоянии; для того чтобы индеец мог поделиться со мной своим удивлением, которое вызывало у него буквально все, что он видел вокруг, нужно было улучать те редкие мгновения, когда нас никто не видел. Прохожим на улице он казался большим ребенком, не способным совершить что-либо дурное, и даже я, наверное, мог бы так подумать, если бы не знал о тех жестокостях, что были совершены им во имя его богов, — о чудовищном убийстве троих Кастильо и о том, как он с помощью жрецов содрал с них кожу. Если бы я поведал об этом обитателям Лиссабона, которые улыбались, завидев детское удивление на лице Сикотепека, они, конечно, ответили бы мне, что такого просто не может быть и все это какие-то дикие, ни с чем не сообразные небылицы.

Чтобы не возбуждать подозрений, индеец шел позади меня, когда улица была свободна, а в многолюдных местах — впереди, прокладывая мне дорогу. Я объяснил ему, что именно так ведут себя слуги в христианских странах, так что старательный индеец не останавливался и перед тем, чтобы в нужном случае дать кому-нибудь тумака, освобождая для меня путь. Потому у нас не было возможности обсудить впечатления Сикотепека до тех пор, пока мы не вернулись на постоялый двор. Там, укрывшись от посторонних глаз, он с восторгом поведал мне, что более всего восхитило его в первом христианском городе, в который он попал, выехав за пределы Индий. Его особенно поразили огромные церкви, а также благочестивый трепет, который выказывали христиане, припадая к изображениям распятия и Пресвятой Девы. Сикотепек уверял, что запах ладана и воска вселяет мир и покой в души входящих в храм.

— Хотя в Лиссабоне множество церквей, построенных и украшенных искуснейшими зодчими и мастерами, в Мексике храмов гораздо больше, — однажды заявил он.

Нельзя было отказать ему в правоте, ведь у индейцев, по крайней мере в тех местах, где я побывал, святилища встречаются буквально на каждом шагу. Богов у них множество, для каждого возводят свой храм, и таким образом число их необыкновенно велико повсюду, и строятся они не только в городах и селениях, но и в полях, лесах и даже на скалах, наподобие наших отшельнических скитов. Почти всегда мексиканские храмы выполнены с большим искусством, а иные из них столь величественны и грандиозны, что вполне могут сравниться с нашими соборами.

Вот только воздвигнуты они для поклонения сатане и суть рассадники злодейства и кровавых жестокостей, потому-то многие из них были разрушены с нашим приходом в Новую Испанию.

По прошествии нескольких дней я уговорился с одним богатым торговцем о том, чтобы снять у него по сходной пене небольшой домик с прислугой за городом примерно в полулиге от Лиссабона. Он сделал мне такое выгодное предложение в расчете на то, что вскорости мы начнем совместное дело в Африке и в Индиях, причем не только португальских, но и испанских, поскольку я постарался убедить его, что у меня есть для этого все возможности.

Наше новое жилище находилось к северу от Лиссабона. Дом стоял у моря, долину вокруг покрывали виноградники, дававшие хорошие урожаи для доброго вина. Расположившись там, мы решили наконец навестить Мартина ду Мелу и постараться что-нибудь разузнать о тех отношениях, что связывали его с Тристаном.

Однажды поутру мы отправились к его дому, который, как рассказал нам хозяин постоялого двора, находился неподалеку от пристани на реке Тахо на крутой, темной улочке. Гарсиа довольно точно описал нам это место. К нам вышел слуга и, проводив в комнату, отправился доложить хозяину. Вскоре появился и сам Мартин ду Мелу: слуга наверняка сообщил ему, что посетитель — богатый человек, а у того был исключительно тонкий нюх на все, что пахло большими деньгами.

Он был со мной отменно любезен, даже пригласил к столу откушать и угоститься вином и всячески выказывал свое расположение — не столько, впрочем, к моей особе, сколько к моим деньгам: вся эта приветливость показалась мне насквозь фальшивой. Было ясно, что его интересует только одно: постараться как можно глубже залезть в мой кошелек.

Когда наконец поток его льстивых слов несколько иссяк, я смог перейти к делу, ради которого и пришел. Стараясь не выдавать своих истинных намерений, я осторожно начал:

— Мне бы очень хотелось начать дело во Франции, чтобы поставлять туда товары из Индий и из Африки: я уверен, что дело это прибыльное и принесет немалые барыши. Вылазки корсаров и захват испанских судов все же не могут вполне обеспечить спрос на ткани и драгоценности, столь ценимые француженками, или на экзотические яства, способные украсить обед вельможи.

Эти мои речи удивили португальца, который, будучи просто-напросто вороватым ростовщиком, никак не мог усмотреть для себя выгоды в таких делах, как торговля с французами.

— Не вижу, чем бы я мог быть вам полезен.

— Неужели? — Я разыграл удивление. — Так, значит, у вас нет полезных знакомств во Франции?

— Нет и никогда не было.

— Так, значит, мне дали ложные сведения! Какая досада: ведь сюда уже направляются несколько кораблей, которые везут из Индий немало ценностей, так что человек сметливый, ловкий и имеющий хорошие связи смог бы развернуть такую торговлю, которая прежде никому и не снилась.

— А кто вам посоветовал обратиться ко мне, сеньор? — спросил ду Мелу, глаза которого уже загорелись жадным блеском.

— К чему продолжать разговор, раз вы, видимо, не тот человек, про которого мне рассказали на Кубе, — с деланным безразличием проговорил я, изобразив, что собираюсь уходить.

— Нет-нет, сеньор, постойте! Зачем же сдаваться так быстро? Все-таки скажите, кто вам рассказал обо мне?

— Сеньор Феликс де Оржеле, с которым мы познакомились на Кубе. Он-то и направил меня к вам, сказав, что вы — его доверенное лицо в Лиссабоне и что всегда сможете сообщить мне, как его найти, если мне понадобится его помощь в ведении дел. В то время я не думал возобновлять торговлю: я был болен и с большим трудом смог восстановить свое состояние, немалая часть которого погибла при кораблекрушении. Но, впрочем, зачем все это рассказывать, если вы ничем не можете помочь мне.

Я умолк, поклонился на прощание и направился к двери в сопровождении Сикотепека, который все это время молчаливо ожидал меня в глубине комнаты, как заправский лакей. Португалец ответил не сразу, и я было подумал, что придется так и покинуть этот дом, не сумев войти в доверие хозяину. Но когда я уже выходил на улицу, ду Мелу вдруг бросился за мной и ухватил меня за рукав.

— Подождите же, дон Родриго! — завопил он, испугавшись, что я и впрямь уйду и ускользнет возможность нажиться на этом деле. — Не торопитесь уходить: я действительно могу кое-что сообщить вам об этом сеньоре.

— Правда? — вопросил я, прикинувшись изумленным. — А я подумал, что вы никак с этим французом не связаны.

— Нет, я знаком с ним, но он запретил мне признаваться в этом и просил соблюдать осторожность. Видите ли, у него здесь есть кое-какие дела, которые он не может вести самолично…

— В чем же причина такой таинственности? Я вел торговлю во многих гаванях и никогда не просил моих помощников, чтобы они скрывали свои отношения со мной или стыдились их.

— Это не одно и то же, — произнес ростовщик, понизив голос. — Те дела, которые ведет маркиз де Оржеле, нельзя сравнивать с вашими. У него есть кое-какие интересы в Испании, и это требует соблюдения секретности, ведь Испания и Франция ведут войну.

Меня удивило, что португалец величает Тристана маркизом, и я притворился, что не расслышал этого, не зная, следует ли принимать как должное то, что он, оказывается, имеет такой титул, или же, напротив, выразить удивление. Я решил последовать правилу Кортеса, учившему нас, что на войне внезапная атака часто приносит успех, и как ни в чем не бывало заявил:

— Все это мне отлично известно, приятель, я, конечно, три года был болен, но с головой у меня по-прежнему все в порядке.

— Конечно, конечно. Постарайтесь понять меня правильно: я не хочу быть нескромным в том, что касается тайных дел маркиза: он сильно рискует, и я тоже. И кроме того, я не могу подвергать опасности его друзей в Испании.

— Прекрасно, отныне дела маркиза станут и моими делами, если только вы и впрямь не против получить изрядный куш от продажи моих товаров. Обещаю вам, что если вы поможете мне, то получите достаточно, чтобы по крайней мере выбраться из этой дыры и переехать во дворец, более приличествующий вашему положению.

Это мое замечание не понравилось Мартину ду Мелу, ведь он жил здесь вовсе не потому, что не мог позволить себе приобрести жилье получше, но только из скупости, не желая тратить накопленные деньги. Однако он предпочел пропустить мои последние слова мимо ушей и не ссориться со мной: я ведь обещал ему выгодную сделку. Такова участь алчных скупцов: сносить оскорбления и терпеть все, что угодно, если только перед глазами мелькнула надежда заполучить горсточку золота.

Он согласился помочь мне найти маркиза де Оржеле, рассказал, что тот живет во Франции, в Париже, и дал все необходимые указания, чтобы я смог отыскать его дом. Я воздержался от дальнейших расспросов, чтобы не возбудить подозрений, однако же не переставал размышлять о том, кто такие эти друзья Тристана в Испании, при помощи которых он строил свои вражеские козни. Один из них был, несомненно, Нарваэс, который уже находился при дворе и плел интриги против Кортеса, стараясь не упустить собственной выгоды, хотя награждать следовало вовсе не его, а других достойных людей. Кроме того, португалец мог иметь в виду и любовницу Тристана Мариану Лопес де Инчаусти. Впрочем, встреча с ней была поручена брату Эстебану, и он, должно быть, уже прибыл в Севилью вместе с направлявшейся туда испанской флотилией.

Мы покинули дом алчного ростовщика и спустились в гавань, чтобы разузнать, какие корабли в ближайшее время отплывают во Францию. Когда мы уже подошли к дому, в котором размещались службы порта, Сикотепек внезапно шепнул мне на ухо, что у него есть срочное дело и что отлучка его будет недолгой. Я даже не успел ничего ответить, как он уже стремглав бросился бежать вверх по улочке, энергично расталкивая прохожих. Все это мне крайне не понравилось: было неразумно отпускать его одного бродить по городу, где он вполне мог потеряться. Однако делать было нечего, нельзя же поднимать шум при всем народе да еще стоя у самых дверей портовой службы.

Глава XXXIV,

в которой рассказывается о том, как Сикотепек самовольно вернулся в дом алчного Мартина ду Мелу, и о том, что случилось дальше

Мне пришлось довольно долго ждать возвращения Сикотепека, стоя в гавани на том месте, где мы расстались, рядом с портовой службой. Меня сильно беспокоила его выходка, ведь из-за неосторожности индейца наш план мог провалиться. Когда тревога моя достигла предела и я собрался было отправиться на поиски, то вдруг увидел его в толпе народа: он шел робкой походкой подневольного носилыцика-тамеме. Такой вид он принимал каждый раз, выдавая себя за слугу, и это составляло резкий контраст с его обычной манерой держаться.

Мне не пришлось спрашивать его, где он пропадал, так как, едва подойдя ко мне, он тут же заговорил сам:

— Я вернулся в дом Мартина ду Мелу. Он назвал имена испанцев-изменников, впрочем, они и так нам были известны.

— Что вы говорите? Вы в открытую решились расспрашивать его о тайных интригах Тристана в Испании? — закричал я, совсем позабыв, где мы находимся. Индеец кивнул и быстро огляделся, проверяя, не вызвал ли мой срыв каких-нибудь подозрений. Однако никто не обращал на нас внимания: не было ничего необычного в том, что господин кричит на своего слугу. Сикотепек потянул меня за рукав, предлагая найти местечко поукромнее. Мы вышли из гавани, поднялись по крутым улочкам и зашли в одну из церквей. Там мы встали в сторонке, чтобы не привлекать к себе внимания.

— Не беспокойтесь, — заговорил Сикотепек, когда мы оказались в безопасности. — Мартин ду Мелу ничем не сможет нам повредить, так как он уже покинул этот мир.

С этими словам индеец извлек из складок одежды тонкую веревку и сделал красноречивый жест.

— Сначала я прикончил слугу, который открыл дверь, а затем заставил этого жадного негодяя рассказать мне все, что он знает. Мужеством он не отличался, так что стоило мне слегка придушить его, как он тут же выложил мне все.

— Что за дикарская выходка! — упрекнул я его. — Теперь нам придется бежать и скрываться, как обычным разбойникам, и я уже не смогу выдавать себя в Париже за богатого торговца…

— Меня никто не видел, так что мы в безопасности.

— Хотя вас никто и не видел, но хозяин постоялого двора знает, что мы собирались навестить ду Мелу. Когда распространится весть о его смерти, хозяин укажет на нас, и нам придется давать показания по этому делу, и при этом будет невозможно скрыть, кто мы такие.

Сикотепек опустил голову, стыдясь, что не принял во внимание это обстоятельство.

— Что же вам рассказал ду Мелу? — наконец поинтересовался я.

— То, что нам уже было известно. Нарваэс и Тристан связаны друг с другом, они знакомы много лет, поскольку Тристан некоторое время жил в Толедо. Что касается доньи Марианы — то эта особа не кто иная, как куртизанка.

— И все? — сердито спросил я.

— Донья Мариана вступала в связь со знатными придворными и во время любовных утех выпытывала у них разные секреты. Ночью, на горячих от любви простынях, ей поверялись важные тайны, касавшиеся войны и безопасности королевства. Много людей прошло через ее постель, и среди них попадались и епископы, — с истинным увлечением рассказывал индеец. — Она писала ду Мелу обо всем, что ей удавалось узнать в своей опочивальне, а тот давал в этом отчет Тристану и другим его сообщникам. Дама эта пользовалась особым покровительством Нарваэса, и, вероятно, именно он поставлял ей любовников, осведомленных в государственных делах.

— Он сказал вам, где она сейчас? — спросил я.

— Уехала с Тристаном в Париж. Ду Мелу рассказал, что Тристан получил титул маркиза и невероятно разбогател, после чего решил удалиться в поместье в окрестностях Парижа. Прошел уже почти год с тех пор, как по его приглашению она отбыла из Лиссабона во Францию.

— Ну, хорошо, — произнес я, слегка успокоившись. — По крайней мере, мы теперь точно знаем, что донья Мариана — шпионка и изменница.

— Что же нам делать? — спросил индеец.

— Меня удивляет этот ваш вопрос, Сикотепек. Странно слышать, что у вас нет собственных соображений, за кого следующего нам надлежит приняться, — с издевкой заметил я. — Итак, на чью шею мы теперь накинем веревку?

— Довольно шуток. Быть может, я и впрямь поступил неразумно, но, согласитесь, нас нелегко будет обвинить в этом убийстве. Почему, как вы думаете, хозяин постоялого двора говорил, что этот самый ду Мелу неподходящее общество для честных и благородных людей? Потому, что он замешан в темных делишках и якшается с разбойниками и проходимцами. Так что убить его мог кто угодно.

— Ладно, пусть расследованием занимаются судейские чиновники, которые наверняка очень скоро узнают о смерти ростовщика, потому что дом ду Мелу посещает множество людей. А мы меж тем должны готовиться к отъезду.

Прежде я предполагал, как и подобает богатому сеньору, без спешки выбрать лучшее место на каком-нибудь судне, которое должно отправиться во Францию дней через десять, но непредвиденная смерть ростовщика вынудила меня поторопиться, так что я приобрел пропуск на корабль, который отходил через два дня. Нужно было, во-первых, успеть покинуть Лиссабон до начала расследования, а во-вторых, прибыть в Париж до того, как маркиз де Оржеле получит известие о гибели своего сообщника.

Глава XXXV,

в которой рассказывается о нашем отплытии из Лиссабона, о том, что происходило на корабле, о прибытии во французскую гавань Гавр и о том, какая встреча нас там ожидала

Я успел собрать только часть нашего скарба и наказал слугам охранять дом до моего возвращения, сообщив им, что я должен отбыть во Францию по срочному делу. Старший слуга вызвался меня сопровождать, но я отказался, заверив его, что он пользуется моим особым доверием и окажет мне несравненно большую услугу, оставшись присматривать за имуществом, нежели отправившись со мной. Это объяснение совершенно его удовлетворило, и он пообещал мне, что по возвращении я найду дом в таком же порядке, как и при отъезде.

В день святого Иакова я сел на корабль под видом богатого торговца, путешествующего в сопровождении слуги-индейца. Наш стотонный галеон вез во Францию оливковое масло и прочие товары. Путешествие было продолжительным, так как корабль по дороге в Гавр заходил в Опорту, Ла-Корунью и Бурдеос.

Едва мы отчалили, лицо Сикотепека опять позеленело и у него началась рвота. Два дня его мучила морская болезнь, но на третий к нему вернулся нормальный цвет лица и он почувствовал себя лучше.

Увидев, что он повеселел, я наконец спросил о том, что хотел узнать у него еще в тот день, когда он убил Мартина ду Мелу, и о чем не успел поговорить из-за спешки, в которой проходил наш отъезд.

— Скажите, Сикотепек, — обратился я к нему, когда мы остались на палубе наедине, — как же вы поняли, что сказал вам ростовщик, если вы не знаете португальского языка?

— Мы, мешики, обучаемся всему быстро, — отвечал он мне с улыбкой.

Но, поняв, что я ему не верю, тут же дал мне другое объяснение:

— Он так испугался, когда я сдавил ему шею, что, наверное, мог бы заговорить даже на моем родном языке. Однако в этом не было нужды: оказалось, что он знает испанский. Я говорил с ним по-кастильски, и он отвечал мне на том же наречии. Так что потом мне пришлось его убить: он ведь догадался, что вы испанец, а вовсе не португалец.

— Этим злодеянием вы не только прогневили Бога, но и выказали неповиновение дону Эрнану, которому вы поклялись никогда больше не поднимать руку на христиан, — напомнил я ему.

— Признаться, меня гораздо больше страшит гнев Кортеса, нежели вашего Бога, — твердо заявил он, — но, впрочем, я думаю, что ничем не оскорбил ни одного, ни другого. Как можно оскорбить Бога, которого на самом деле не почитают, а лишь выставляют напоказ его изображения, как вы, христиане, это делаете в Мексике? Что же касается Кортеса, то ему я обещал не причинять вреда никому из испанцев. Обо всех христианах вообще речи не было, так что своего слова я не нарушил, и это вам отлично известно.

— Так вот из-за чего вы так хотели знать, чем отличаются друг от друга испанцы, португальцы и французы?

— И из-за этого, и еще кое-почему, — с улыбкой отвечал Сикотепек, — но уж, во всяком случае, не из-за Мартина ду Мелу, а из-за Тристана, которого я горю нетерпением повидать.

— Ну, что касается этого человека, то я думаю, что губернатор выдал бы вам разрешение поквитаться с ним, даже если бы он был испанцем.

Плавание было в целом спокойным, хотя возле Ла-Коруньи налетел сильный шторм, однако мы успели зайти в гавань и тем спаслись от самого худшего. У нас с Сикотепеком было довольно времени, чтобы побеседовать о самых разных предметах, так как путешествие растянулось более чем на месяц, и в порт назначения мы прибыли лишь на тридцатый день августа месяца 1524 года от Рождества Христова.

К Гавру мы подошли ночью, и капитан дожидался рассвета, чтобы зайти в гавань, так как местность была ему незнакома. Сойдя на берег, я вместе со своим названым слугой устроился на постоялом дворе, не возбудив ничьих подозрений. Гавр — большая гавань, где всегда много приезжающего и отъезжающего народа из самых разных стран. Тут множество рабов-негров, но вот индейцев до сих пор здесь никто не видел.

Поэтому я старался, чтобы Сикотепек поменьше выходил из комнаты и не показывался на глаза посторонним. Однако всем известно, что фортуна все устраивает по-своему, не считаясь с желаниями людей, и по ее прихоти на второй день по прибытии меня уложила в постель жестокая лихорадка. Меня мучил сильный жар, так что индеец, думая, что мне скоро придет конец, отправился за помощью к хозяину, но не решился заговорить по-испански, чтобы не выдать, кто мы такие, а обратился к нему на языке нагуа. Однако как ни старался Сикотепек, тот ничего не понимал, так что индеец вынужден был силком потащить его в мою комнату, и эта сцена вызвала дружный смех всех присутствующих. Узнав о моем недуге, хозяин приготовил лечебное питье и послал за доктором.

Меж тем подвыпившие моряки, сидевшие в таверне, принялись насмехаться над Сикотепеком, индейская внешность которого была для них в диковинку. Вначале он не обращал на них никакого внимания, не понимая, что они говорят, но затем догадался, что они поносят его и унижают его достоинство. Однако, не желая усложнять наше положение, индеец решил, что не станет мстить им за бесчестье, несмотря на то что этого требовала его гордость касика. Он решил просто уйти, чтобы не слышать грубые шутки моряков, однако те, раздосадованные невозмутимостью индейца, ухватили его сзади за одежду и наградили пинком, отчего тарелка с супом, которую Сикотепек собирался мне отнести, полетела на пол. Этого оскорбления индеец не снес и, как настоящий воин, дал отпор, уложив ударами кулака нескольких дерзких обидчиков.

Шум поднялся страшный, так как Сикотепек вступил в схватку с шестью или семью матросами и при этом вышиб зубы по крайней мере половине из них. В таверне начался такой переполох, что, превозмогая жар, я спустился вниз, услышав вопли индейца, который, впрочем, и не думал просить пощады, но, напротив, угрожал на своем родном языке, что прикончит всех этих негодяев.

Увидев меня с обнаженной шпагой в руке, несколько моряков двинулись в мою сторону, вооружившись лавками и стульями, и наверняка оставили бы от меня мокрое место, если бы не вмешательство некоего кабальеро, который зашел в таверну пообедать и наблюдал за потасовкой, сидя в углу за своим столом. Этот человек, по имени Луис де Ловиса, выхватил ружье у одного из своих слуг и несколько раз выстрелил в воздух, так что все замерли на месте, как вкопанные.

Об этом происшествии позже рассказали мне Сикотепек и мой спаситель Луис де Ловиса. Сам же я был в горячке и когда поправился, то оказалось, что я вовсе ничего не помню. Так и осталось загадкой, как это я в таком состоянии смог спуститься по лестнице, да еще и вооружившись шпагой.

Глава XXXVI,

в которой рассказывается о нашей встрече с кабальеро Луисом де Ловисой, о том, кто он таков и как он помог нам добраться до Парижа в поисках маркиза де Оржеле

Прошло двадцать дней с тех пор, как дон Луис де Ловиса оказал нам помощь во время драки с моряками, которые все же изрядно поколотили нас, так как я был болен, а Сикотепек не мог один противостоять натиску стольких противников, хотя и был весьма искусен в борьбе. В Новой Испании обычаи таковы, что главной задачей в сражении является захват пленных, а не убийство врага, и поэтому индейцы прекрасно владеют искусством рукопашной схватки.

Здесь будет уместно припомнить, уже не опасаясь тем самым повредить конкистадорам, что всеми своими победами Кортес обязан именно этому обычаю индейцев. Несмотря на нашу малочисленность в сравнении с индейским войском, мешики сами лишали себя надежды одержать верх, стараясь непременно взять нас в плен живьем и принести в жертву у алтарей своих богов — и это вместо того, чтобы просто убивать христиан на поле боя своими страшными мечами и стрелами. Только благодаря этому сам Кортес дважды избежал гибели, когда мешики, окружив его со всех сторон, постарались захватить его в плен, хотя легко могли зарезать на месте. А если бы они это сделали, то мне не пришлось бы уже писать эти строки: умри Кортес, и никто бы из нас не уцелел в тот жестокой сечи.

Все это, впрочем, не имеет отношения к нашей повести, однако никогда не бывает лишним вспомнить былое, особенно если речь идет о героических подвигах, таких, как деяния Кортеса и его соратников. Но, впрочем, возвратимся в Гавр, где по прошествии двадцати дней, проведенных мною в беспамятстве из-за жестокой лихорадки, я, слава Богу, наконец-то возвратился к жизни, к вящей радости и облегчению Сикотепека, который уже воображал, как останется один-одинешенек в чужой, незнакомой стране.

Индеец рассказал мне о том, что произошло за время моей болезни и как дон Луис пытался объясниться с ним, пробуя говорить на разных языках, в том числе и по-испански.

— Однако я все время делал вид, что ничего не понимаю, чтобы не повредить нашему делу, — заключил он свой рассказ.

— Это было весьма разумное решение, — согласился я, — однако напомню вам, что по нашей легенде вы — мой слуга, подаренный мне испанскими отцами-доминиканцами, так что ваше знание кастильского наречия не должно никого удивлять. Кроме того, языком этим владеют почти все торговцы и те люди, чье занятие вынуждает их постоянно разъезжать по разным странам.

Еще Сикотепек сообщил мне, что дон Луис почти неотлучно находился у моей постели до тех пор, пока ему не пришлось отправиться по делам в Париж, однако он обещал вскорости вернуться. Он также отказался от услуг врача, которого привел хозяин и который наблюдал меня в первые дни болезни. Взамен дон Луис прислал своего доктора и дал хозяину необходимые указания, а кроме того, вручил ему кошелек с золотом, чтобы обо мне как следует позаботились. По крайней мере, именно так понял происходящее Сикотепек, но он не мог ручаться за точность, ведь все говорили по-французски, а с ним объяснялись знаками.

Дон Луис сдержал свое слово и появился на постоялом дворе уже через три дня после того, как ко мне вернулось сознание. Он был рад, узнав, что мне лучше, однако я чувствовал такую слабость, что все еще не мог самостоятельно спуститься в трактир, и Сикотепек приносил мне еду прямо в постель.

Я от всей души поблагодарил благородного человека за его спасительное вмешательство, и он отвечал мне с учтивостью, присущей настоящим кабальеро; хотя его родовое имя и не украшали аристократические титулы, он тем не менее был человеком состоятельным и пользовался покровительством многих знатных особ, в том числе и самого короля Франсиска.

Я узнал, что дон Луис — француз, хотя отец его родился в Швеции, королевстве, расположенном на севере Европы, где, как он рассказал мне, часто случаются сильные морозы и большую часть года все покрыто льдом и снегом. Отец дона Луиса был богатым торговцем и вел обширную торговлю с различными королевствами, расположенными к югу от Швеции. В конце концов, став владельцем большой торговой флотилии, он переехал в Париж, где заключил брак с француженкой. От этого брака и родился его единственный сын дон Луис. Отец его умер три года назад, дон Луис получил по наследству отцовское состояние и продолжил его дело.

В ответ я рассказал ему о себе, повторив легенду, сочиненную для нас Кортесом. Он с интересом выслушал мою историю, тем более что до этого целых двадцать дней не мог добиться ни слова от Сикотепека. Мы разговаривали по-португальски и по-испански; кроме этих языков он знал еще три, не считая двух родных — шведского и французского.

— Как же вы объясняетесь со своим слугой? — как-то раз спросил он меня во время одной из наших бесед.

— Сикотепек немного говорит по-испански, — солгал я, — он кое-чему научился у братьев-доминиканцев с острова Эспаньола. Я пока решил не обучать его португальскому, чтоб окончательно не сбить его с толку: он еще не освоил как следует даже один язык, не говоря уж о том, чтобы приниматься за второй.

Дон Луис похвалил меня за столь здравое рассуждение, и я, вдохновленный своей удачной ложью, поспешил сообщить ему, что знаю несколько слов на родном языке индейца. Это была чистая правда, но я, однако, во избежание подозрений, не сказал, что это был язык нагуа, на котором говорят туземцы Новой Испании, а не карибское наречие, распространенное на островах.

Так, после всех этих милых и приятных бесед, мы подружились, и в конце концов он пригласил меня в свой дом в Париже. Поскольку я уверил его, что прибыл во Францию, чтобы открыть здесь торговлю, он предложил мне стать компаньонами и совместно вести дела как в Париже, так и во всей Франции.

— Благодарю вас за ваше любезное предложение, дон Луис, — отвечал я ему, — но не стану злоупотреблять вашим гостеприимством, лучше я постараюсь поскорее найти себе жилье в Париже. Я предполагаю пробыть здесь довольно долгое время, чтобы как следует устроить все свои дела, так что хотел бы снять дом с прислугой.

Дон Луис остался доволен моим ответом и предложил свою помощь в поисках подходящего дома.

— Что же касается нашего сотрудничества, — продолжал я, — то, поверьте, это великая честь и радость для меня. Но признаюсь, я прибыл во Францию в надежде отыскать здесь Феликса де Оржеле, которого мне отрекомендовали в Лиссабоне как человека, который может стать надежным компаньоном.

Я упомянул имя де Оржеле, чтобы проверить, знает ли его дон Луис. Безусловно, он знал его и они даже приятельствовали; при всем том, однако, дон Луис не смог скрыть своего разочарования: дружба дружбой, но ему было обидно терять хорошего компаньона. Я тут же пожалел о сказанном, так как вовсе не хотел потерять расположение дона Луиса, и не только потому, что он мог мне помочь добраться до Три