/ / Language: Русский / Genre:sf / Series: Золотая библиотека фантастики (Изд. АСТ)

Досадийский эксперимент

Фрэнк Герберт

«Как начать войну? Потакайте своей скрытой жажде власти. Забудьте, что только сумасшедшие стремятся к власти ради нее самой. Пусть такой сумасшедший – вы сами. И пусть он действует, прикрывшись своей обычной маской нормальности. И вот, несмотря на то, будет ли эта маска соткана из заблуждений о защите или прикрыта теологической аурой закона, война придет.» (Говачинский афоризм). Философский фантастический роман заставляет задуматься о сущности человеческого бытия, безграничности и убийственной силе власти, проникнуть в глубину человеческих отношений.

Досадийский эксперимент Сигма-пресс Москва 1996 5-85949-063-1 Frank Patrick Herbert The Dosadi Experiment

Фрэнк Херберт

Досадийский эксперимент

Памяти Малышки посвящается, потому что она знала, как радоваться жизни.

1

Когда Калебанцы впервые прислали нам один из своих гигантских металлических «пляжных шаров» – бичболов – и передали через это устройство свое предложение воспользоваться прыжковыми дверьми для межзвездных путешествий, многие в конфедерации Консент начали тайно использовать этот дар звезд в своих собственных сомнительных целях. И «теневое правительство», и некоторые лица среди Говачинов заметили то, что сегодня является очевидным: мгновенное перемещение сквозь неограниченное пространство связано с властью, которая может изолировать подчиненные ей группы населения в огромных количествах.

Это наблюдение, положенное в основу досадийского эксперимента, появилось задолго до того, как чрезвычайный агент Джордж Х.Маккай обнаружил, что видимые звезды нашей вселенной являются либо Калебанами, либо их проекциями в пространство конфедерации Консент. (См. «Звезда под бичом», отчет об открытии Маккая, неубедительно замаскированный под художественное произведение.) Существенным, однако, остается для нас то, что Маккай, действуя в интересах Бюро Саботажа, идентифицировал Калебанца, называемого Фанни Мэ, как видимую звезду Фиону.

Это опознание Фионы – Фанни Мэ вызвало новую вспышку интереса к вопросу о Калебанцах и помогло, в свою очередь, вскрыть досадийский эксперимент, который многие до сих пор считают наиболее отвратительным случаем использования Чувствующих Существ (Сенсов) другими Сенсами в истории Консент. Конечно, этот эксперимент остается массовым психологическим экспериментом, когда-либо проведенным на Чувствующих Существах, и разногласия по его поводу никогда не были улажены приемлемым для всех сторон образом.

Из первого публичного отчета «Процесс Процессов»

Справедливость принадлежит тем, кто предъявляет на нее права, но будь осторожен, претендент, чтобы не создать своей заявкой новую несправедливость и не привести кровавый маятник мести в его неумолимое движение.

Говачинский афоризм

«Почему ты ведешь себя так холодно и механически в своих отношениях с людьми?»

Джордж Х.Маккай еще вспомнит этот вопрос Калебанки позже. Не пыталась ли она привлечь его внимание к досадийскому эксперименту? И к тому, что расследование этого эксперимента может сделать с ним самим? В то время он даже не слышал о планете Досади, а неприятные ощущения, сопровождающие сниггер-транс во время сеанса связи с Калебанкой, и обвинительный тон, выбранный ею, помешали ему увидеть другие смысловые оттенки в этом вопросе.

Кроме того, этот вопрос был для него неприятен. Маккаю не нравилось ощущение, что он служит подопытным объектом для ее исследования человеческой расы. Он всегда считал именно этого Калебанца своим другом – если, конечно, можно поддерживать дружеские отношения с существом, проявлением которого в этой вселенной является желтая звезда четвертой величины. Именно так она выглядела с планеты Централь Централей, где находилась штаб-квартира Бюро Саботажа. И еще этот неизбежный дискомфорт, сопровождающий сеанс связи с Калебанцами! Вы впадаете в дрожащее, дерганое состояние транса, а они заставляют свои слова появляться в вашем сознании.

Но все равно его продолжали терзать сомнения: пыталась ли она передать ему что-то еще, скрыв это за простым содержанием своих слов?

Когда планировщики погоды делали вечерний период дождя коротким, Маккай любил выходить сразу же после дождя наружу и гулять в огороженном парке, созданном Бюсабом для своих служащих на Централи Централей. Маккай как чрезвычайный агент, обладал свободным доступом в парк и с удовольствием вдыхал свежие запахи этого места после дождя.

Парк занимал около тридцати гектаров, образуя глубокий колодец среди зданий Бюро. Он представлял собой смесь образцов растительного мира со всех обитаемых планет известной вселенной, и среди этого многообразия были проложены широкие извилистые дорожки. В парке не было предусмотрено какого-нибудь особого места для чувствующих видов. И если здесь и прослеживался какой-либо план, то этот план был сугубо практическим: растения, требующие сходных условий и ухода содержались в своих собственных секторах. Гигантские стреловидные сосны с Сасака занимали небольшое возвышение вблизи угла парка, окруженное насыпями огнистого шиповника с Рудерии. Здесь были открытые лужайки, и скрытые травянистые поляны, и полосы зелени, которые вообще были не лужайками, а подвижными плоскими листьями хищного растения, обнесенного рвами с каустической водой.

Случалось, что украшенные дождевыми каплями цветы надолго притягивали внимание Маккая. Единственный представитель Лилии Гросса с цветами, вдвое превышающими человеческий рост, отбрасывал длинные тени на извивающийся ковер голубого чубушника, каждый миниатюрный цветок которого непрерывно открывался и закрывался, создавая впечатление маленького рта, жадно глотающего воздух.

Иногда цветочные ароматы властно останавливали Маккая и захватывали в некое обонятельное рабство, заставляя искать глазами источник запаха. Зачастую растение оказывалось опасным – оно принадлежало к разновидности поедающих плоть или выделяющих яд. Такие растения сопровождались предостерегающими табличками на стандартном галактическом языке «галач». Многие участки вьющейся через парк тропинки были защищены сонарными барьерами, рвами и силовыми полями.

У Маккая было в парке любимое место, скамья у фонтана, где он мог сидеть и наблюдать, как сгущаются тени над жирными желтыми кустами с плавучих островов Тандалура.

Желтые кусты пышно разрослись, так как корни их омывал скрытый под слоем почвы поток воды, пополняемый из фонтана. Под желтыми кустами виднелись слабые блестки фосфоресцирующего серебра, окруженные силовым полем и охарактеризованные расположенной ниже надписью: «Сангит Мобилус, кровососущее многолетнее растение с планеты Бисай. Крайне опасно для всех чувствующих видов. Не выставляйте никакой участок своего тела за силовое поле».

Сидя на скамье, Маккай думал об этой надписи. Красота и опасность часто находились во вселенной рядом друг с другом, но в парке это соседство был намеренным. Эти желтые кусты, благоухающие и милые золотые ириденсы, были перемешаны с сангитом мобилиусом. Два вида поддерживали друг друга и оба процветали. Правительство Консента, которому служил Маккай, часто делало такие смеси… иногда они получались случайно.

Но иногда это делалось и намеренно.

Он прислушивался к плеску фонтана, а тени все густели, и по краям тропинки зажглись маленькие ограничительные огоньки. Верхушки зданий за парком превратились в палитру, на которой закат положил свои последние краски дня.

В этот момент Маккая захватил контакт с Калебанкой, и он почувствовал, как его тело соскользнуло в беспомощное состояние коммуникативного транса. Протянувшиеся к нему ментальные усики он немедленно опознал – Фанни Мэ. И ему снова, как случалось уже не раз, пришла в голову мысль, какое это невероятное имя для звездного существа. Маккай не слышал звуков, но его слуховые центры реагировали как бы на произносящиеся слова, кроме того, внутреннее свечение нельзя было ни с чем перепутать. Это была Фанни Мэ, и синтаксис ее значительно усложнился по сравнению с их предыдущими встречами.

– Ты любуешься одним из нас, – сказала она, отмечая его внимание к солнцу, которое только что скрылось за зданиями.

– Я стараюсь не думать ни о какой звезде, как о Калебанце, – ответил он. – Это мешает моему восприятию естественной красоты.

– Естественной? Маккай, ты не понимаешь ни своего собственного восприятия, ни того, как ты им пользуешься!

Это было ее начало беседы, – обвиняющее, атакующее, не похожее ни на один предыдущий контакт с этой Калебанкой, которую он считал другом. И еще: она пользовалась глагольными формами с незнакомой гибкостью, как бы делая это напоказ, рисуясь, хвалясь своим пониманием его языка.

– Что же ты хочешь, Фанни Мэ?

– Я рассматриваю твои отношения с женскими особями твоего вида. Ты вступал в брачные отношения более пятидесяти раз. Разве это не так?

– Это правильно. Да. Почему же ты…

– Я твой друг, Маккай. Что ты чувствуешь по отношению ко мне?

Он подумал об этом. В ее вопросе проскальзывала требовательная настойчивость. Он был обязан жизнью этой Калебанке с невозможным именем. Кстати, она тоже была обязана ему жизнью. Действуя вместе, они сняли угрозу бичевания звезд. Теперь уже многие Калебанцы обеспечивали прыжковые двери, через которые другие существа мгновенно перемещались с планеты на планету, а когда-то Фанни Мэ держала сама все нити прыжковых дверей, и жизнь ее подвергалась опасности из-за странного кодекса чести, по которому Калебанцы выполняли свои контрактные обязательства. И Маккай спас ее жизнь. Ему достаточно было только подумать о том, как они полагались друг на друга в прошлом, и его охватило теплое дружеское чувство.

Фанни Мэ почувствовала это.

– Да, Маккай, это и есть дружба, это любовь. У тебя возникало подобное чувство по отношению к своим человеческим компаньонам женского пола?

Этот вопрос рассердил его. Почему она лезет не в свое дело? Ею личные сексуальные отношения не должны ее заботить!

– Твоя любовь легко переходит в злость, – упрекнула его Фанни Мэ.

– Специальный агент может проявлять свои чувства к другим только до некоторых пределов.

– И что же стоит у тебя на первом месте, Маккай – специальный агент или эти пределы?

В ее реплике слышалась очевидная насмешка. Неужели он выбрал работу в Бюро, потому что неспособен к теплым человеческим отношениям? Но ведь ему действительно небезразлична Фанни Мэ! Он восхищается ею и… и она может причинить ему боль, потому что он восхищается ею и чувствует по отношению к ней… чувствует то, что чувствует.

В словах Маккая прозвучали злость и боль.

– Без Бюро не было бы конфедерации Консент и не было бы необходимости в Калебанцах.

– Да, это так. Людям достаточно лишь одного взгляда на ужасного агента Бюсаба, и они узнают, что такое страх.

Это было невыносимо, но в то же время он не мог избавиться от подспудного теплого чувства к этому калебанскому существу, которое могло беспрепятственно проникать в его сознание и разговаривать с ним так, как не смел никто. Если бы он смог найти женщину, к которой ощущал подобную близость…

Воспоминание об этой части их разговора постоянно преследовало его впоследствии. Почему после стольких месяцев молчания Фанни Мэ выбрала для контакта именно этот момент – за три дня до того, как в Бюро разразился досадийский кризис? Она извлекла на свет его «я», самое глубокое ощущение самосознания. Она встряхнула это «я», а потом пронзила своим колючим вопросом: «Почему ты ведешь себя так холодно и механически в своих отношениях с людьми?»

От ее иронии было никуда не скрыться. Она заставила его выглядеть нелепо в его же собственных глазах. У него были теплые чувства, да… даже любовь, но к калебанскому существу, а не к человеческой женщине. Это неосторожное чувство, которое у него было к Фанни Мэ, никогда не было направлено ни на одного из его брачных партнеров. Фанни Мэ вызвала его гнев, потом смягчила это чувство до словесной перепалки и, наконец, до молчаливой обиды. Но любовь осталась.

Почему?

Женщины были для него всего лишь партнерами в постели. Они были просто телами, которые он использовал и которые использовали его. С Калебанкой об этом не могло быть и речи. Она была звездой, пылающей атомным пламенем, а местонахождение ее сознания было непредставимо для других сенсов. Да, она вызывала в нем чувство любви. Он отдавал любовь свободно, и Фанни Мэ это знала. Нельзя спрятать чувство от Калебанки, которая запускает свои ментальные усики в твое сознание.

Она, конечно, знала, что он заметит ее иронию. Это тоже было частью мотива ее словесной атаки на него. Но Калебанцы редко действовали под влиянием лишь одного мотива – и это создавало дополнительный шарм и лежало в основе наиболее раздражающих обменов репликами с другими чувствующими существами.

– Маккай? – прозвучал мягкий голос в его мозгу.

– Да, – ответ был раздраженным.

– Я покажу тебе сейчас мельчайшую часть моего чувства, направленного на твой узел.

Как воздушный шарик, взорвавшийся от резкого притока газа, он ощутил, что залит направленной на него заботой и любовью. Он тонул в них… и хотел утонуть. Все тело его излучало это добела раскаленное чувство защищенности и внимания. Еще целую минуту после того, как оно ушло, Маккай все еще светился этим чувством.

«И это мельчайшая частица?»

– Маккай? – голос звучал озабоченно.

– Да, – ответил он с благоговейным трепетом.

– Я причинила тебе боль?

Он чувствовал себя одиноким, опустошенным.

– Нет.

– Полная сила моей узловой направленности уничтожила бы тебя. Некоторые человеческие существа подозревали, что любовь способна на это.

«Узловая направленность?»

Она ввела его в замешательство, как и делала это при их первых встречах. Как могут Калебанцы говорить, что любовь это… узловая направленность?

– Названия зависят от точки зрения, – сказала она. – Ты смотришь на вселенную через слишком узкое окно. Иногда эта человеческая ограниченность доводит нас до отчаяния.

И вот снова она перешла в атаку.

Он возразил ей по-детски банально:

– Я то, что есть, и не более.

– Ты скоро узнаешь, друг Маккай, что в тебе есть больше, чем ты сам об этом подозреваешь.

В этом месте она прервала контакт. Он очнулся во влажной, холодной тьме, и звук фонтана громко отдавался в его ушах. Что бы Маккай ни делал, он больше не смог установить с ней связь. Он даже потратил часть своих кредитов на Тапризиота, безуспешно пытаясь вызвать ее.

Его калебанский друг полностью отключился от него.

2

Мы создали монстра – чрезвычайно ценного и даже полезного, но очень опасного. Наш монстр прекрасен и одновременно вызывает ужас. Мы не смеем использовать этого монстра в его полную силу, но не можем и ослабить нашу хватку.

Говачинская характеристика досадийского эксперимента

Пуля с громким щелчком ударилась в окно за столом Кейлы Джедрик и с визгом отскочила далеко вниз, на улицу-каньон под ее кабинетом. Джедрик с гордостью отметила про себя, что она даже не вздрогнула. Патрули Электора позаботятся о снайпере. Эти патрули, прочесывающие улицы города Чу каждое утро, доберутся до источника по звуку выстрела. У Кейлы возникла непроизвольная надежда, что снайпер сможет вернуться назад к Ободному Сброду, но она посчитала эту надежду проявлением слабости со своей стороны и подавила ее. Этим утром у нее были заботы намного важнее, чем лазутчик с Обода.

Джедрик протянула руку в луч раннего солнечного света, падающего углом на контактные пластины ее терминала Главного Учетного компьютера. Эти быстрые пальцы – она смотрела на них почти как на чужие. Они рвались к ожидающим клавишам подобно насекомым. Терминал был функциональным инструментом Кейлы, символом ее должности Старшего Лиэйтора. Он одиноко стоял в углублении стола – серый, зеленый, золотой, черный, белый и смертоносный. Его серый экран почти точно совпадал цветом с крышкой ее стола.

С осторожной точностью пальцы Джедрик ритмично пробежались по клавишам. На экране появились желтые числа, взвешенные и усредненные по ее команде – тонкая полоска судьбы, и в золотистых значках этой полоски таилось насилие.

«Каждый ангел несет меч», – подумала Кейла.

Но в сущности она не считала себя ангелом, а свое оружие – мечом. Настоящим ее оружием был интеллект, закаленный и отточенный жестокими решениями, которые требовала ее планета. Эмоции же были силой, которая должна быть подавлена внутри себя или направлена на тех, кто не смог усвоить досадийских уроков. Кейла знала свою слабость и тщательно прятала ее: любящие родители, скрывавшие свою любовь под маской изысканной жестокости, научили ее тому, что решения, принимаемые на Досади, в самом деле ужасны.

Джедрик изучила числа на дисплее своего компьютера, очистила экран и ввела новые данные. Делая это, она знала, что отнимает средства к существованию у пятидесяти обитателей планеты. Многие из этих пятидесяти человек недолго проживут после этой грубой шутки. В сущности, ее пальцы были оружием, несущим смерть тем, кто не сможет пройти это испытание. Кейла не чувствовала вины перед теми, кого убивала. Близость появления некоего Джорджа Х.Маккая предопределяла ее действия, требовала стремительного принятия решений.

Основным чувством, возникающим у Джедрик, когда она думала о Маккае, было удовлетворение. Она ожидала Маккая, как хищник ждет свою жертву у норы. Имя Маккая и его опознавательный код были даны Кейле ее шофером, Хевви, который хотел таким образом набить себе цену в ее глазах. Она приняла эту информацию к сведению и провела свое обычное расследование. Джедрик сомневалась, что сведения, полученные из ее источников, годились бы к какому-нибудь другому жителю Досади: Джордж Х.Маккай оказался взрослым человеком, который, по-видимому, не мог существовать. На всей планете о нем невозможно было найти ни одной записи – ни на ядовитом Ободе, ни в Кроличьих Клетках города Чу, ни в одной из ниш существующих силовых структур. Маккай не существовал, но он вот-вот должен был появиться в Чу, и провести его в город должен был некий Говачин, которого Кейла временно держала под контролем.

Маккай был точным орудием, которое она так долго ждала. Он был не просто возможным ключом к Стене Бога (и не таким гнутым и поломанным ключом, как Хевви), а ключом верным и точным. Джедрик никогда бы не пришло в голову атаковать такой замок с плохими инструментами. Шанс будет только один; он требовал самых лучших инструментов.

Поэтому пятьдесят досадийских людей и заняли свои безликие места за числами ее компьютера. Это была приманка, заранее списанная на потери. Те, кто обречен умереть в результате поступка Джедрик, не умрут немедленно. Сорок девять из них могут никогда так и не узнать, что были намеренно отброшены к ранней смерти по ее целенаправленному выбору. Некоторые из них будут оттеснены назад к отчаянному и короткому существованию на Ободе. Некоторые умрут в жестоких схватках, которые Кейла уже предопределила. Другие бесполезно растратят себя в Уоррене. Для большинства из этих людей процесс умирания растянется на такое продолжительное время, что рука Кейлы в нем уже не будет видна. Но все равно они были уже убиты в ее компьютере, и Кейла знала это. Она ругнула своих родителей (и тех, кто был перед ними) за эту нежелательную в себе чувствительность к крови и смерти, которые стояли за компьютерными цифрами. Любящие родители хорошо воспитали ее. Она может никогда и не увидеть тела убитых людей, она может никогда и не вспомнить ни о ком из этих пятидесяти, кроме одного человека, и все равно она ощущала их присутствие за компьютерным дисплеем… теплое и пульсирующее.

Джедрик вздохнула. Эти пятьдесят человек были блеющими овцами, выставленными приманкой, чтобы заманить на отравленную почву Досади одного особенного зверя. Пятьдесят человек создадут всего лишь маленький излишек, который растворится, поглощенный еще до того, как кто-нибудь поймет их цель.

«Досади больна, – думала Кейла. И уже не в первый раз она задала себе вопрос: – Неужели это действительно ад?»

Многие верили в это.

«Мы наказаны».

Но никто не знал, что же они сделали, чтобы заслужить такую кару.

Джедрик откинулась на спинку кресла и посмотрела через свой не имеющий дверей кабинет на звуковой барьер и молочный свет коридора. Какой-то странный Говачин неуклюже проковылял мимо ее кабинета. У него была фигура лягушки, направляющейся по какому-то официальному поручению, в узловатых руках его был зажат пакет, завернутый в коричневую бумагу. Его зеленая кожа блестела, как будто он только что вышел из воды.

Этот Говачин напомнил Кейле о Бахранке, который должен привести Маккая в ее сети, Бахранке, который предложил ей свои услуги, потому что Кейла держала в своих руках вещество, без которого тот уже не мог обходиться. Глупо позволять себе привыкнуть к чему-то, даже к жизни. Когда-нибудь, очень скоро, Бахранк продаст то, что он знает о Кейле шпионам Электора; правда, тогда уже будет слишком поздно, и Электор узнает только то, что она позволит ему узнать, и тогда, когда она это пожелает. Она выбрала Бахранка с той же осторожностью, с какой она пользовалась своим компьютерным терминалом. Эта же осторожность заставила ее подождать появления кого-нибудь такого, как Маккай. Кроме того, Бахранк был Говачином. Известно было, что, взявшись за какое-либо дело, люди-лягушки выполняли данные им приказы исключительно точно. Они обладали врожденной тягой к порядку, но понимали при этом и рамки закона.

Кейла окинула взглядом свой кабинет, и скромная функциональная эффективность этого помещения показалась ей забавной. Кабинет был выражением ее показного образа, который она сконструировала с дотошной тщательностью. Ей было приятно осознавать, что скоро она покинет это место и никогда больше не вернется к нему, как насекомое, сбросившее старую оболочку. Кабинет был четыре шага в ширину и восемь шагов в длину. Двенадцать черных металлических картотечных шкафов стояли, выстроившись в линию у стены слева от Кейлы, как темные часовые, стерегущие ее методичные привычки. Она поменяла коды замков у шкафов и включила устройства, которые уничтожат их содержимое, когда жабы Электора захотят сунуть в них нос. Люди Электора припишут это ее ярости, последнему акту саботажа, совершенному ею из мести. Пройдет еще некоторое время, пока накопившиеся сомнения не заставят их увидеть ситуацию в ином свете и не создадут массу раздражающих вопросов. Даже тогда они могут еще не заподозрить ее участие в исключении пятидесяти человек. В конце концов, сама она тоже была одним из этих пятидесяти.

Эта мысль вызвала в ней на какое-то мгновение расплывчатое чувство потери. Какими всепроникающими были соблазны структур власти на Досади! Какими утонченными! То, что она только что сделала, создало ошибку в компьютерной системе, которая управляла распределением неотравленной пищи в единственном городе планеты Досади. Пища – вот где была настоящая база социальной пирамиды Досади, база твердая и безобразная. Ошибка выкинула ее саму за пределы могущественной ниши этой пирамиды. Она носила личину Кейлы Джедрик-Лиэйтора много лет, достаточно долго, чтобы научиться получать удовольствие от пользования механизмом власти. Потеряв одну ценную фишку в бесконечной игре выживания на Досади, она должна теперь жить и действовать только как Кейла Джедрик-Диктатор. Это был ход «все-или-ничего», решительный шаг игрока, и она чувствовала всю обнаженность такого шага. Но эта игра началась очень давно, в глубине выдуманной истории Досади, когда предки Кейлы распознали сущность этой планеты и начали выведение и тренировку личности, которая совершит такой шаг.

«И я – эта личность, – сказала себе Кейла. – Наш час настал».

Но правильно ли они оценили проблему?

Взгляд Джедрик упал на единственное окно, выходящее на узкую, похожую на каньон, улицу. На нее смотрело ее собственное отражение: слишком узкое лицо, тонкий нос, слишком большие глаза и рот. Ее волосы могли бы выглядеть интересным черным бархатным шлемом, если бы она позволила им отрасти. Но она стригла их коротко, как напоминание о том, что она – это не привлекательный сексуальный партнер, что она должна полагаться на свой ум. Именно так она была выращена и обучена. Планета Досади рано преподала ей свои самые жестокие уроки. Кейла была высокой еще подростком, и в теле ее было больше веса, чем в ногах, поэтому она выглядела еще выше, когда сидела. Она смотрела на большинство мужчин – Говачинов и людей – сверху вниз, и не только в прямом смысле этого слова. В этом заключался еще один дар (и урок) ее «любящих» родителей и их предков. Этот досадийский урок избежать было нельзя.

«То, что ты любишь или ценишь, будет использовано против тебя».

Кейла наклонилась вперед, чтобы не видеть беспокоящее ее собственное отражение, и посмотрела далеко вниз, на улицу. Так она чувствовала себя лучше. Ее досадийские соотечественники больше не были для нее теплыми и пульсирующими людьми. Они превратились в какие-то отдаленные движущиеся пятна, безликие, как танцующие фигурки на экране ее компьютера.

Уличное движение было небольшим, отметила Кейла. Очень мало бронированных машин, пешеходов совсем нет. В ее окно был только один тот выстрел. В ней все еще таилась слабая надежда, что снайперу удалось скрыться. Более вероятно, что патруль все-таки задержал этого идиота. Ободный Сброд настойчиво продолжал проверять защиту Чу, несмотря на повторяющиеся с утомительным постоянством плачевные результаты. Это было просто отчаяние. Снайперы редко ждали наступления разгара дня, часов, когда патрули становятся реже и на улице появляются даже некоторые из самых сильных мира сего.

«Это симптомы, все это симптомы».

Вылазки Обода представляли собой только один из многих досадийских симптомов, которые она научилась распознавать во время своего опасного восхождения к вершине, от самых ранних стадий подъема и до кульминационного пункта в этой комнате. Мысль о симптомах была не просто случайной, скорее это было чувство чего-то знакомого, осознанного, чего-то возвращающегося к ней в странные и непроизвольные моменты ее жизни.

«У нас запутанные отношения с нашим прошлым, которые религия не может объяснить. Непонятным образом мы примитивны, наши жизни сотканы из знакомого и чужеродного, разумного и безумного».

Это обстоятельство делало некоторые сумасшедшие варианты изумительно привлекательными.

«Неужели я выбрала безумный вариант?»

«Нет!»

Данные в ее мозгу говорили сами за себя, это были факты, которые она не могла изменить, сделав вид, что их не существует. Планета Досади была искусственно спроектирована кем-то как собрание космических случайных элементов: «Дадим им немного того и еще того и потом вот то…»

Она создана из несовместимых сочетаний.

Полиция – Демопол – при помощи которой Досади жонглировала своим контролируемым компьютерами обществом, не вписывалась в мир, использующий энергию, передаваемую со спутника на геостационарной орбите. Демопол отдавал примитивным невежеством, обществом, которое слишком далеко зашло по пути законности – закон для всего, и все управляется законом. Догматическое утверждение, что несколько особей, получивших божеское откровение, избрали каньон реки Чу и построили в нем город, изолированный от этой отравленной планеты, и что это произошло двадцать или что-то около этого поколений назад было неудобоваримым. А этот энергетический спутник, висящий под барьером Стены Бога – он вообще говорил о долгой и сложной эволюции, во время которой нечто настолько ошибочное как Демопол было бы давно изжито.

Это было космической свалкой, созданной для специальной цели, и этот факт распознали предки Кейлы.

«Мы не эволюционировали на этой планете».

Это место не подходит ни для Говачинов, ни для людей. На Досади использовали как компьютерную память, так и папки с бумагами для одних и тех же целей. А еще число наркотических веществ, которые можно было найти на Досади, было возмутительно огромным. Тем не менее, эта карта разыгрывалась вопреки официальной религии с такой изобретательностью, с таким вульгарным стремлением к «простой вере», что оба эти условия, религия и «простая вера», находились в непрекращающемся состоянии войны. Мистики умирали за свои «новые озарения», в то время как приверженцы «простой веры» использовали контроль за наркотиками, чтобы захватить все больше и больше власти. Единственная настоящая досадийская вера заключалась в том, что выживают имеющие власть, а власть можно получить, контролируя то, что необходимо другим для выживания. Их общество отлично разбиралось в медицинских тонкостях бактериального, вирусного и мозгового контроля, но не могло уничтожить Обод и подполье Уоррена, где религиозные целители-«джабуа» излечивали своих пациентов дымом трав.

И еще они не могли уничтожить (пока еще) Кейлу Джедрик, потому что она видела то, что она видела. Одна за другой пары несовместимых друг с другом вещей проплывали вокруг нее в городе Чу и в окружающем Ободе. Во всех случаях было одно и то же: общество, которое использовало одну из этих вещей, не могло естественным образом использовать другую.

«Не могло ЕСТЕСТВЕННЫМ образом».

Все вокруг в городе Чу, и Джедрик ощущала это, было наполнено полярно несовместимыми случаями. У них было два вида разумных существ: люди и Говачины. Почему только два? Разве во вселенной нет других видов? Некоторые данные, полученные на основе археологических находок на Досади, указывали на эволюцию конечностей, отличающихся от гибких пальцев Говачинов и людей.

Почему на всей Досади только один город?

Догма не могла ответить на это.

Орды с Обода держались вблизи от города, все время пытаясь найти лазейку в изолированную чистоту Чу. Но ведь сзади за ними была целая планета. Пусть она отравлена, но на ней есть и другие реки, другие потенциально подходящие для поселения места. Выживание обоих видов требовало постройки большего числа безопасных для проживания мест, намного больше, чем эта жалкая дыра, которую по преданию придумали Гар и Трайя. Но… город Чу оставался единственным – почти двадцать километров в ширину и сорок в длину, построенный на холмах и наносных речных островах, там где река замедляла свое течение в каньоне. По последнему учету здесь проживало восемьдесят миллионов человек, а втрое больше перебивалось на Ободе – настойчиво стараясь прорваться и захватить место в очищенном от ядов городе.

«Отдайте нам свои драгоценные тела, глупый Ободный Сброд!»

А они слышали этот приказ, знали его скрытый смысл и всеми силами сопротивлялись ему. Что же такое сделали досадийские люди, что их заточили на этой планете? Что сделали их предки? На ненависти к таким предкам с полным правом можно было выстроить целую религию… если, конечно, эти предки действительно в чем-то провинились.

Джедрик наклонилась к окну и посмотрела на Стену Бога, эту полупрозрачную молочно-белую завесу, которая держала в заточении планету. Но через эту стену такие, как этот самый Джордж Х.Маккай, могли проходить беспрепятственно, когда только пожелают. У Кейлы прямо чесались руки встретиться с Маккаем лично, убедиться в том, что он не заражен, как заражен этой планетой Хевви.

Именно Маккай ей был сейчас необходим. Прозрачно задуманная сущность Досади говорила ей, что здесь должен – быть какой-нибудь Маккай. Джедрик чувствовала себя охотником, и естественной добычей ее должен быть Маккай. Фиктивная личность, которую она построила себе в этой комнате, тоже была частью ее приманки. И теперь, когда наступил сезон охоты на Маккаев, все это подспудное религиозное ханжество, на котором власть имущие строили свои иллюзии, рассыплется в прах. Кейла уже видела начало этого краха, очень скоро это увидят все.

Она сделала глубокий вдох. В том, что должно случиться, было какое-то очищение, упрощение. Она сама собиралась вот-вот сбросить с себя одну из жизней и все сознание направить на личность другой Кейлы Джедрик, которую планета Досади вскоре еще узнает. Ее люди хорошо хранили ее секрет, скрывая толстую и белокурую персону от своих досадийских соотечественников, показывая ровно столько, сколько необходимо, чтобы при соответствующих обстоятельствах власти за Стеной Бога могли на это среагировать. Кейла почувствовала какое-то облегчение при мысли о том, что ее вторая, скрытая жизнь, начала терять свою важность. Теперь она целиком выплывет в другом месте. И эта метаморфоза предопределена скорым появлением Маккая. Мысли Джедрик были теперь прямыми и отчетливыми: «Приди в мою ловушку, Маккай. С твоей помощью я проникну еще выше, чем дворцовые апартаменты Консульского Холма.

Или в самый глубокий ад, глубже, чем может присниться в самом страшном кошмаре».

3

Как начать войну? Потакайте своей скрытой жажде власти.

Забудьте, что только сумасшедшие стремятся к власти ради нее самой. Пусть такой сумасшедший получит власть, даже если этот сумасшедший – вы сами. И пусть он действует, прикрывшись своей обычной маской нормальности. И вот, несмотря на то, будет ли эта маска соткана из заблуждений о защите или прикрыта теологической аурой закона, война придет.

Говачинский афоризм

Будильник разбудил Джорджа Х.Маккая струей лимонного запаха. На какое-то мгновение пробуждающееся сознание обмануло его.

Маккаю показалось, что он все еще на Туталси, мягко покачивается на волнах планетарного океана на своем украшенном гирляндами острове. На его плавучем острове росли лимоны, здесь были берега, покрытые гибискусом и пушистые ковры пряного алиссума. Его тенистый коттедж лежал на пути пахучих морских ветров, и запах лимона…

Сознание Маккая пробудилось. Он был вовсе не Туталси со своей возлюбленной подругой, он лежал на тренированной собакопостели среди бронированных своих апартаментов на планете Централь Централей, он снова был в самом сердце Бюро Саботажа, он снова был на работе.

Маккай содрогнулся.

Сегодня погибнет планета, полная людей… сегодня или завтра.

Это случится, если кто-нибудь не распутает эту досадийскую тайну. Зная Говачинов настолько хорошо, как знал Маккай, можно было в этом не сомневаться. Говачины способны на самые жестокие решения, особенно если на карту поставлена честь их вида или по каким-нибудь другим причинам, которые другим разумным видам могут быть и не понятны. Билдун, его начальник Бюро, оценивал этот кризис точно так же. Со времени Калебанской проблемы такое чудовищное преступление еще не появлялось на горизонте Консента.

Кроме того, где же находится подвергающаяся опасности планета, эта Досади?

После ночи, когда сознание Маккая было подавлено сном, инструктаж о Досади снова со всей яркостью всплыл в его мозгу, как будто часть его продолжала работать и во сне, заостряя детали. Рапорт был составлен двумя оперативными работниками, один из которых был Врев, а другой – Лаклак. Эта пара была надежной и изобретательной. Их источники были отличными, хотя информация и считалась скудной. Кроме того, эта пара проявляла рвение в погоне за повышением, в то время как Вревы и Лаклаки намекали на дискриминацию своих видов. Рапорт требовал специальной проверки. Ни один агент Бюсаба, независимо от того, к какому разумному виду он принадлежит, не освобождался от некоторого внутреннего тестирования. Эта уловка была введена для того, чтобы ослабить Бюро и облегчить условия, позволяющие занять директорский пост.

Тем не менее, директором Бюсаба все еще был Билдун, представитель вида Пан Спечи в облике человека, четвертый с этим именем среди членов своей креш-ячейки. С первых слов Билдуна было ясно, что он верит полученному рапорту.

– Маккай, эта вещь может заставить людей и Говачинов вцепиться друг другу в горло.

Идиоматическое выражение было понятным, хотя фактически, чтобы привести такую угрозу в исполнение по отношению к Говачину, необходимо скорее нацелиться не на его горло, а на паховую область. Маккай уже познакомился с рапортом и не по некоторым подспудным чертам, к которым он стал чувствительным после длительного общения с Говачинами, разделял точку зрения Билдуна. Усевшись в серое собакокресло перед столом директора в маленьком кабинете без окон, который последнее время предпочитал Билдун, Маккай рассеянно перекладывал рапорт из одной руки в другую. Некоторое время спустя, осознав свою нервную привычку, он положил рапорт на стол. Рапорт был записан на мнемопроволоке, и специально тренированный сене мог воспроизвести его, пропуская проволоку сквозь пальцы или какие-нибудь другие чувствительные придатки.

– Почему они не могут точно установить положение Досади? – спросил Маккай.

– Оно известно только Калебанцам.

– Ну что ж, они…

– Калебанцы отказываются предоставить эти данные.

Маккай пристально посмотрел через стол на Билдуна. На полированной поверхности стола виднелся второй, отраженный образ директора Бюсаба, перевернутое изображение, в точности повторяющее прямое. Маккай посмотрел на отражение. Если не концентрировать внимание на фасетчатых глазах Билдуна (как же они похожи на глаза насекомого!), этот Пан Спечи ничем не отличался от мужского представителя человеческого рода с темными волосами и приятным круглым лицом. Может быть, он имел в себе даже что-то большее от человека, чем просто плоть, которой придали человеческую форму. На лице Билдуна отражались эмоции, которые Маккай читал в человеческих терминах. Директор выглядел раздраженным.

Маккай был озабочен.

– Отказываются?

– Калебанцы не отрицают, что Досади существует и что эта планета подвергается опасности. Они только отказываются обсуждать эту проблему.

– Значит, мы имеем дело с калебанским контрактом, и они подчиняются условиям этого контракта.

Вспоминая как раз этот разговор с Билдуном, Маккай проснулся в своих апартаментах и, лежа, тихо размышлял. Является ли Досади каким-то новым продолжением калебанского вопроса?

МЫ ВПРАВЕ БОЯТЬСЯ ТОГО, ЧЕГО НЕ ПОНИМАЕМ.

Тайна Калебанцев ускользала от исследователей конфедерации Консент слишком долго. Маккай подумал о своем недавнем разговоре с Фанни Мэ. В тот момент, когда думаешь, что тебе удалось ухватить нечто конкретное, оно проскальзывает между пальцами. До того как Калебаны подарили миру прыжковые двери, Консент был небольшой федерацией известных чувствующих видов существ. Вселенная была замкнута в поделенном на участки пространстве с известными размерами. В те дни Консент рос подобно растущим пузырям, он был линейным.

Калебанские прыжковые двери придали всем аспектам жизни взрывное ускорение, они стали немедленным разрушительным орудием власти. Они добавили бесконечное число полезных измерений, они подразумевали многое другое, едва-едва понятное. Пройдя через прыжковую дверь, вы могли попасть из комнаты на Туталси в коридор здесь, на Централи Централей. Вы входили в прыжковую дверь здесь и оказывались в саду на Пагинуи. Соответствующее этому «нормальное пространство» может измеряться в световых годах или парсеках, но переход из одного места в другое игнорировал эти старые концепции. До сего дня исследователи Консента не понимали, как работают прыжковые двери. Такие понятия, как «релятивистское пространство», не объясняли этого феномена; они только добавляли таинственности.

Маккай раздраженно заскрипел зубами. Попытки понять Калебанцев неизбежно вызывали у него раздражение. Какой смысл думать о Калебанцах как о видимых звездах в том пространстве, в котором находится и его тело? Он мог взглянуть вверх с любой планеты, куда перенесет его прыжковая дверь, и осмотреть ночное небо. Видимые звезды, увы, да. Это Калебанцы. И что же из этого следует?

Существовала имеющая многих сторонников теория, что Калебанцы являются всего лишь более сложным аспектом таких же загадочных Тапризиотов. Федерация приняла и нанимала Тапризиотов уже тысячи стандартных лет. Тапризиоты имели размеры и форму чувствующих существ. Они были похожи, ровно срезанные сверху и снизу, на обрубки стволов деревьев со странно торчащими короткими конечностями. На ощупь Тапризиоты были теплыми и эластичными. Ну и конечно, они были дружественными партнерами по Консенту. Как Калебанцы переносили ваше тело через парсеки расстояния, Тапризиоты переносили через те же парсеки ваше сознание, чтобы слить с другим сознанием.

Тапризиоты представляли собой устройства связи.

Однако общепринятая теория гласила, что Тапризиоты появились, чтобы подготовить федерацию Консент к Калебанцам.

Опасно было считать Тапризиотов всего лишь удобным средством связи. Точно так же опасно думать о Калебанцах, как о «транспортных средствах». Взгляните только на социально-разрушительный эффект прыжковых дверей! А когда вы нанимали Тапризиота, у вас тоже постоянно было перед глазами напоминание об опасности: коммуникационный транс, который превращал вас в дергающегося зомби на время сеанса. Но… ни Калебанцы, ни Тапризиоты не должны приниматься безоговорочно.

За исключением, может быть, Пан Спечи, ни один из разумных видов не знал о феномене Калебанцев и Тапризиотов ничего, кроме их экономического значения и личного использования. Значение их, действительно, было велико, и этот факт отражался на ценах за прыжковые двери и сеансы дальней связи. Пан Спечи отрицали, что они могут объяснить эти вещи, однако Пан Спечи были известны своей скрытностью. Они представляли собой вид, у которого каждая личность имела пять тел и только одно доминирующее «эго». Четыре запасных тела лежали где-то в скрытом месте, называемом «крешем». Билдун тоже вышел из такого «креша», восприняв общее «эго» от своего креш-партнера, о дальнейшей судьбе которого можно только предполагать. Пан Спечи отказывались обсуждать внутренние дела креша и подтверждали лишь то, что и так было очевидно: что они могут произвольно выращивать тело, симулирующее любой из большинства известных видов разумных существ в Консенте.

Маккай почувствовал, что его охватывает мгновенный приступ ксенофобии.

«Мы верим слишком многому в объяснениях людей, у которых есть достаточные поводы лгать».

Маккай уселся не открывая глаз. Собакопостель мягко пульсировала под его ягодицами.

«Черт подери этих Калебанцев! Черт подери Фанни Мэ!»

Он уже связывался с Фанни Мэ, спрашивая о планете Досади. Результат этого сеанса заставил его усомниться, действительно ли он понимает, что имеют в виду Калебанцы под дружбой.

«Предоставление информации не допускается».

И что же это за ответ? Особенно если учесть, что это единственное, чего он смог добиться.

«Не допускается?»

Главное раздражение вызывал все тот же старый вопрос: у Бюсаба не было никаких способов оказать «мягкое давление» на Калебанцев.

Известно было, что Калебанцы никогда не лгут. Они были болезненно и исключительно честны… настолько, насколько их вообще можно было понять. Но в данном случае они, очевидно, скрывали информацию. Не допускается! Возможно ли, чтобы они стали сообщниками в уничтожении планеты и всего ее населения?

Маккаю пришлось согласиться в мыслях, что это возможно.

Калебанцы могут сделать это по неведению или руководствуясь каким-либо аспектом своей морали, который остальная часть федерации не разделяет или не понимает. Они говорили, что смотрят на все живое, как на «драгоценные узлы существования», но все равно оставались какие-то смутные намеки на исключения. Что это сказала однажды Фанни Мэ?

«Этот узел растворился хорошо».

Как можно смотреть на жизнь личности, как на «узел»?

Если знакомство с Калебанцами и научило Маккая чему-либо, то только тому, что понимание между разумными видами является в лучшем случае весьма скудным, а попытки понять Калебанцев могут свести человека с ума. И в какой среде растворяется узел?

Маккай вздохнул.

Что ж, на данной стадии досадийский рапорт агентов Врева и Лаклака должен быть принят на его собственных ограниченных условиях. Некая обладающая властью группа в Говачинской Федерации изолировала на незарегистрированной планете людей и Говачинов. Планета Досади – местонахождение неизвестно, но она служит полигоном для неких экспериментов и тестов над заключенным на ней населением. Агенты настаивали, что эти данные правдивы. Если это подтвердится, то такое действие вызовет скандал. Люди-лягушки это наверняка осознают. И чтобы не позволить вытащить на свет этот позорный факт, они могут привести в исполнение угрозу, о которой докладывали два агента: взорвать захваченную планету, а вместе с ней население и все улики.

Маккай содрогнулся.

Досади, планета с разумными существами – сенсами. Если Говачины выполнят свою ужасную угрозу, то целый живой мир превратится в облако раскаленных газов и плазмы из атомных частиц. Где-то, может быть, за пределами видимого что-то низвергнет из пустоты огонь. Вся трагедия продлится менее стандартной секунды. Самая мимолетная мысль о такой катастрофе потребовала бы больше времени, чем сама эта катастрофа.

Но если это произойдет и остальные члены Консента получат стопроцентные доказательства случившегося… да, тогда Консент может развалиться. Кто станет пользоваться прыжковыми дверями, если будет подозревать, что его забросят в какой-нибудь отвратительный эксперимент? Кто станет доверять соседу, если привычки, язык и тело соседа отличаются от его собственных? Да… произойдет нечто более худшее, чем то, что люди и Говачины «вцепятся друг другу в горло». Это то, чего боялись все разумные виды. Билдун это понимает. Угроза таинственной планете Досади – угроза всему.

Маккай не мог избавиться от ужасной картины взрыва, яркой вспышки, за которой последует тьма. И если Консент узнает об этом… в тот момент, перед тем как их вселенная расколется подобно скале под ударом молнии, какие извинения можно будет привести в оправдание отсутствия здравого смысла и неспособности предотвратить такую угрозу?

«Здравый смысл?»

Маккай встряхнул головой и открыл глаза. Бесполезно размышлять о самых худших перспективах. Он позволил сонному мраку апартаментов проникнуть в сознание и сосредоточился на знакомой обстановке.

«Я – специальный агент, и у меня есть работа, которую необходимо сделать».

Ему проще было думать о Досади, как об очередной работе. Решение проблемы часто зависело от стремления к успеху, от отточенных способностей и средств. Бюсаб обладал такими средствами и такими способностями.

Маккай поднял руки над головой и потянулся, напружинив мускулистый торс. Собакопостель заколыхалась от удовольствия при его движениях. Он тихонько свистнул и зажмурился от ворвавшегося в комнату утреннего света, когда сработала система контроля окон. Его рот растянулся в зевке. Маккай соскользнул с собакопостели и прошлепал через комнату к окну. Под небом, похожим на испещренную пятнами голубую бумагу, открылся вид на город. Маккай посмотрел на шпили и крыши Централи Централей. Здесь располагалось сердце главной планеты, откуда Бюро Саботажа раскинуло свои разнообразные щупальца.

Он прищурился от яркого света и глубоко вздохнул.

Бюро. Вездесущее, всеведущее, всепоглощающее Бюро. Единственный источник неконтролируемого правительством насилия, оставшийся в Консенте. Здесь находится норма, по которой здравомыслие проверяет само себя. Каждое принимаемое здесь решение требовало максимальной осторожности. Их общим врагом была никогда не затухающая тяга сенсов к абсолютным решениям. И каждый час каждого нового рабочего дня Бюсаб во всех своих частях спрашивал себя: «Что случится, если мы отступим перед распоясавшимся насилием?»

Ответ на это был глубоко осознанным: «Тогда мы бесполезны».

Правительство Консента работало, потому что, несмотря ни на что, члены его верили, что общая справедливость для личности достижима.

Правительство работало, потому что в его ядре сидел Бюсаб, подобно ужасному сторожевому псу способный атаковать себя самого или любой другой появившийся сгусток власти с тонко сбалансированной неуязвимостью. Правительство работало, потому что были места, где оно не могло действовать без сопротивления. Возможность обратиться в Бюсаб делала отдельную личность такой же сильной, как и весь Консент. Все сводилось к циничному, стремящемуся остаться в тени поведению тщательно отобранных щупалец Бюсаба.

«Я не чувствую себя щупальцем Бюсаба сегодня утром», – подумал Маккай.

С возрастом к нему все чаще приходили по утрам подобные мысли. У него был свой собственный метод борьбы с такими настроениями: он с головой погружался в работу.

Маккай отвернулся от окна и подошел к излучателю в ванной комнате, где подверг свое тело запрограммированным процедурам утреннего туалета. Психозеркало на дальней стене ванной комнаты отражало его тело, обследуя и подстраиваясь к его внутреннему состоянию. Глаза Маккая сообщили ему, что он все еще выглядит крепким, смуглым и низкорослым представителем человеческого рода с рыжими волосами. Черты лица его были настолько крупными, что напрашивалось даже невозможное родство с людьми-лягушками Говачина. Зеркало не отражало ум Маккая, считавшийся многими самым острым разрешенным орудием в федерации Консент.

Когда Маккай вынырнул из ванной, Планировщик Дня встретил его музыкой. ПД подстроил мелодию под его движения в соответствии с комбинированным анализом его психофизического состояния.

– Доброе утро, сэр, – флейтой прожурчал ПД.

Маккай, который мог интерпретировать анализ своего настроения по тону ПД, подавил в себе импульс разочарования. Конечно, он опять чувствует себя раздраженным и озабоченным. Кто бы чувствовал себя иначе при таких обстоятельствах?

– Доброе утро, тупой неодушевленный предмет, – проворчал Маккай. Он натянул через голову гибкий бронированный пуловер тускло-зеленого цвета, материал которого имел вид обычной ткани.

– Вы хотели, чтобы я напомнил вам, сэр, что сегодня в девять по местному времени состоится конференция Дирекции Бюро, однако…

– Каждая глупая… – реплика Маккая остановила ПД. Маккай уже давно хотел перепрограммировать эту проклятую штуку. Как бы тщательно вы их ни настраивали, они всегда ляпнут что-нибудь не к месту. Он даже не постарался скрыть раздражения, ключевые слова вырвались у него непрерывным эмоциональным потоком: – А теперь послушай меня, машина: никогда не смей выбирать этот приятельский тон, когда я в таком настроении! Меньше всего я хочу, чтобы мне напоминали об этой конференции. И на будущее, когда ты внесешь в расписание подобное напоминание, то даже отдаленно не намекай, что это было моим пожеланием. Понятно?

– Ваше указание записано, и поправка в программу внесена, сэр, – продолжая, ПД перешел на краткий деловой тон: – Возникло новое обстоятельство, связанное с этой конференцией.

– Так выкладывай.

Маккай натянул зеленые шорты и подходящий по цвету кильт из такого же бронированного материала, что и пуловер.

ПД продолжал:

– Упоминание о конференции, сэр, было сделано как вступление к новым данным: вас просят не присутствовать.

Маккай, который как раз нагнулся, чтобы вставить ноги в спортивные ботинки с автономным приводом, замер и спросил:

– Но они все равно собираются устроить открытый обмен мнениями со всеми Говачинами в Бюро?

– Упоминаний об этом не имеется, сэр. В сообщении только указано, что вам необходимо этим утром немедленно отбыть на полевое задание, которое с вами обсуждалось. Включена поддержка по коду «джи-ви». Неуказанный говачинский Филум попросил, чтобы вы сразу прибыли на их планету. Эта планета названа – Тандалур. Вы должны провести там консультацию юридического характера.

Код «джи-ви» означал, что впереди его ждет миллиард разновидностей ада. Ему придется работать, полагаясь только на себя, за исключением одной услуги от Бюсаба: Тапризиота-монитора. У него будет связь со своим собственным Тапризиотом, который останется в безопасности здесь, на ЦЦ, пока он сам будет выполнять задание и рисковать своей шкурой. У этого Тапризиота будет только одна функция: зарегистрировать смерть Маккая и записать каждый нюанс его последних моментов при жизни – каждую мысль, каждое воспоминание.

Эта запись станет частью инструктажа следующего агента. И следующий агент тоже получит своего собственного Тапризиота-монитора и так далее, и так далее… Бюсаб славился въедливостью при решении своих проблем. Бюро никогда не сдастся. Однако астрономическая стоимость Тапризиота-монитора позволяла получившему такой подарок агенту сделать только один вывод: шансы не в его пользу. И не будет торжественного прощания и погребальных ритуалов для погибшего героя… вероятно, даже не останется физической субстанции героя для выражений личного горя.

С каждой минутой Маккай ощущал в себе все меньше и меньше героизма.

Героизм существовал для глупцов, а агентов Бюсаба нанимали не за их глупость. Тем не менее, во всем этом замечался определенный смысл. Маккай был лучшим квалифицированным не-Говачином, способным вести дела с Говачинами. Он взглянул на ближайшее сенсорное устройство ПД.

– Было ли упомянуто, что некто не желает моего присутствия на конференции?

– Такое предположение отсутствует.

– Кто передал тебе сообщение?

– Билдун. Голосовой отпечаток подтвержден. Он попросил не прерывать ваш сон и передать сообщение после вашего пробуждения.

– Он сказал, что позвонит снова или что я должен позвонить ему?

– Нет.

– Упомянул ли Билдун планету Досади?

– Он сказал, что досадийская проблема остается неизменной. Досади отсутствует в моем банке данных, сэр. Вы желаете, чтобы я произвел более подробный поиск информации…

– Нет! Должен ли я отбыть немедленно?

– Билдун сказал, что ваше задание уточнили. Вот его слова: «Возможно самое худшее. У них есть все необходимые мотивы».

Маккай начал размышлять вслух:

– Все мотивы… эгоистические интересы или страх…

– Сэр, вы спрашиваете о…

– Нет, глупая машина! Я просто думаю вслух. Люди иногда так делают. Нам необходимо упорядочить мысли в голове, дать оценку полученным данным.

– Вы делаете это крайне неэффективно.

Это замечание вызвало у Маккая вспышку ярости.

– Тем не менее, для этой работы нужен сене, живое существо, а не машина! Только живое существо может принять ответственное решение. И я – единственный агент, который понимает их в достаточной степени.

– Почему же тогда не дать задание агенту-Говачину, чтобы он разведал их собственные…

– Ага, значит, ты до этого додумался?

– Это нетрудно, даже для машины. Ключевые данные для этого имеются. Так как вам дали Тапризиота-монитор, то задание сопряжено с опасностью для вашей жизни. И хотя я не знаю подробностей о Досади, из всего этого явно следует, что в сомнительных действиях замешаны Говачины. Позвольте мне напомнить вам, Маккай, что Говачины не могут признать свою вину. Очень немногие не-Говачины считаются у них достойными их компании и доверия. Они не любят чувствовать себя зависимыми от не-Говачинов. Собственно говоря, они не любят зависимости и от других Говачинов. Это лежит в основе их закона.

Это была самая эмоциональная реплика из всех, которые Маккай слышал от своего ПД. Может быть, постоянный отказ Маккая воспринимать его на личностной антропоморфной основе заставил ПД адаптироваться таким вот образом. Маккай неожиданно почувствовал себя почти неловко. То, что сказал ПД, было уместно, и даже более того – на свой лад жизненно важно: оно должно было помочь ему в тех пределах, на которые был способен Планировщик. В мыслях Маккая ПД неожиданно трансформировался в ценное доверенное лицо.

Как бы прочитав его мысли, ПД сказал:

– Я всего лишь машина. Вы неэффективны, но, как вы правильно заметили, имеете свои собственные методы получения точных решений, которые машины не понимают. Мы можем только… предполагать, и наши программы не рассчитаны на высказывание предположений, если нет особого указания делать это в определенных случаях. Доверяйте себе.

– Но ты предпочитаешь, чтобы меня не убили?

– Такова моя программа.

– У тебя есть еще какие-нибудь полезные предложения?

– Вам было бы желательно задерживаться здесь как можно меньше. В голосе Билдуна слышались нотки настойчивости.

Маккай пристально посмотрел на ближайшее сенсорное устройство. Настойчивость в голосе Билдуна? Даже в случаях крайней необходимости голос Билдуна никогда не казался Маккаю настойчивым. Конечно, Досади может быть срочным делом, однако… Почему это должно вызывать сердитый тон?

– Ты уверен, что в его голосе звучала настойчивость?

– Он говорил быстро и с явным напряжением.

– Это действительно так?

– Конфигурация пиков его голосовой характеристики позволяет сделать такое заключение.

Маккай покачал головой. В поведении Билдуна в этом деле была какая-то фальшь, но что бы это ни было, оно ускользнуло от сложных считывающих устройств ПД.

«И моих считывающих устройств тоже».

Все еще обеспокоенный Маккай приказал ПД собрать полный полевой комплект и зачитать остальную часть дневного распорядка. Пока ПД перечисляло пункты распорядка дня, он приблизился к шкафу с полевым комплектом рядом с ванной комнатой.

Его день должен был начаться встречей с Тапризиотом. Маккай слушал только частью сознания, проверяя комплект по мере того, как ПД собирал его. Здесь были пластиглы. Он обращался с ними осторожно, как они того и заслуживали. Потом следовал набор стимов. Он отказался от них, рассчитывая на вживленные в него мускульно-чувственные усилители, которые увеличивали способности старших агентов Бюсаба. Также в комплект вошли взрывчатые вещества в разных видах – лучегены, пентраты. Внимательнее с этими опасными предметами! Он одобрил мультилинзы, пакет униплоти с подобранной медикожей, сольвос, минипьютер. ПД извлек бусину монитора жизни для связи с Тапризиотом. Маккай проглотил ее, чтобы дать ей время зацепиться в желудке до его встречи с Тапризиотом. Голосканер и чистые кассеты к нему, так же как и рапторы и компараторы. От отказался от адаптера для симуляции личности мишени. Сомнительно, что у него будет время или оборудование для таких тонких уловок. Лучше довериться собственным инстинктам.

Наконец Маккай запечатал полевой комплект в своем бумажнике и спрятал бумажник в карман. ПД продолжал ровным голосом:

– …вы появитесь на Тандалуре в месте, которое называется Святая Дорожка. Местное время будет соответствовать раннему пополудни.

«Святая Дорожка!»

Внимание Маккая приковала эта запланированная встреча. В его мозгу промелькнула говачинская поговорка «Закон – это слепой проводник, подобный горшку с горькой водой. Закон – это смертельная схватка, которая может меняться, как меняются волны».

Не может быть никаких сомнений в том, что натолкнуло его мысли на этот путь. Святая Дорожка была местом говачинских мифов. Здесь, как говорили их предания, жил Мррег, монстр, который установил неизменяемый образец говачинского характера.

Теперь Маккаю показалось, что он догадывается, который говачинский Филум вызвал его. Это мог быть один из пяти Филумов, находящихся в Святой Дорожке, но Маккай был уверен, что это будет самый непредсказуемый, самый сильный и вызывающий наибольший страх. Где же еще может зародиться такая вещь, как Досади?

Маккай обратился к Планировщику:

– Пришлите мне завтрак. Запишите, что приговоренный к смерти съел обильный завтрак.

И ПД, программы которого умели распознавать риторические реплики, на которые не требовалось компетентного ответа, молча подчинился.

4

Все чувствующие существа создаются неравными. Самое лучшее общество дает каждому равную возможность плавать на своей собственной глубине.

Говачинская аксиома

В середине дня Джедрик увидела, что ее гамбит принят. Избыток в пятьдесят человек имел как раз тот размер, за который жадно ухватились мелкие чиновники. Кто бы это ни был, он увидел возможность продолжить этот процесс – десять там, тридцать тут, – а Джедрик так запрограммировала ошибку, что следующими устраненными жителями наверняка будут главным образом люди, и ровно столько Говачинов, чтобы все дело пахло местью.

Ей трудно было как ни в чем не бывало выполнять рутинные обязанности, зная, какие силы она привела в движение. Пока ты просто сознаешь, что тебе придется подвергнуться опасности, все идет как надо. Но когда этот момент наступает, все выглядит совсем в другом свете. По мере того, как косвенные и более явные признаки успеха накапливались, Джедрик почувствовала, что сумасшедшее напряжение ситуации все более и более действует на нее. Теперь наступало время подумать о ее настоящей силе, войсках, которые повинуются ее мельчайшему приказу, о связи с Ободом, о тщательно отобранных и обученных заместителях. Теперь наступало время подумать о том, как Маккай легко скользнет в расставленную ею ловушку. Джедрик скрыла свое приподнятое настроение под маской гнева. Они ожидают, что она будет разгневана.

Одним из доказательств было замедление работы ее компьютерного терминала. Кто-то включился в ее линию, и отслеживал ее работу. Тот, кто это сделал, тот, кто схватил приманку, хотел убедиться, что от нее можно избавиться, и боялся удалить кого-то существенного для структуры власти. Но Джедрик намеренно ввела в свой круг широкое поле обязанностей, которые можно посчитать несущественными.

Микросекундная задержка от подключения к ее монитору включила специальное разъединяющее устройство, которое удалило доказательства ее причастности еще до того, как кто-нибудь мог обнаружить их. Джедрик не думала, что тот, кто принял этот гамбит, будет настолько осторожным, но ее план не предусматривал никакого лишнего риска. Джедрик извлекла разъединяющее устройство и вложила его в один из картотечных шкафов, чтобы он был уничтожен вместе с остальными уликами, когда жабы Электора придут с обыском. Тогда среди металлических стенок появится одинокая голубая вспышка, которая разогреется до чудесного кроваво-красного цвета, и все содержимое превратится в шлак и пепел.

На следующей стадии люди начали отворачиваться, проходя мимо дверей ее кабинета.

«Ага, слухи распространяются аккуратно».

Они начали избегать ее с непринужденной естественностью: переводя взгляд на партнера, идущего с противоположной стороны, сосредоточивая внимание на документах в руках, идя быстрым шагом и сфокусировав взгляд на конце коридора, как будто там какое-то важное дело. Сегодня нет времени остановиться и поболтать с Кейлой Джедрик.

«Клянусь Вуалью Неба! Я вижу их насквозь!»

Мимо прошел Говачин, сосредоточенно исследуя противоположную пустую стену коридора. Джедрик знала этого Говачина. Это был один из шпионов Электора. Сообщит ли он сегодня Электору Брою? Она взглянула на Говачина с тайным ликованием. К ночи Брой будет знать, кто принял ее гамбит, но эта жертва была слишком маленькой, чтобы обратить его внимание. Он просто зарегистрирует информацию для возможного последующего использования. Слишком рано, чтобы возбудить у него подозрение.

За Говачином следовал человек. Он был сосредоточен на своем воротнике и это, конечно, помешало ему бросить взгляд на главного Лиэйтора, сидящего в своем кабинете. Этого человека звали Дрейджо. Только вчера Дрейджо пытался ухаживать за ней, наклоняясь к самому ее столу, чтобы под легким серым комбинезоном были видны его мускулы. Какое значение имело то, что Дрейджо больше не видит в ней полезного партнера. Его лицо было похоже на деревянную дверь, оно было закрыто и скрывало за собой пустоту.

«Поверни свое лицо, чурбан!»

Когда на экране ее терминала загорелся красный огонек, ее напряжение спало. Это было подтверждение того, что ее гамбит принят кем-то, кто вскоре пожалеет об этом. На экране проплыло сообщение:

«ОПЕР СД22240268523СХ».

«Старый добрый СХ!»

Плохие новости всегда обладали своей собственной закодированной формулировкой. Джедрик читала следующие дальше строки, предугадывая каждый нюанс: «В соответствии с Наказом Господа, перечисленные ниже должности настоящим упраздняются. Если на вашем экране имеется подчеркнутое название вашей должности, вы включены в сокращаемую квоту».

«Главный Лиэйтор».

Глядя на подчеркнутые слова, Джедрик сжала кулаки, делая вид, что рассержена. Дело сделано. Сообщение об увольнении «ОПЕРАТОР ОТВЕРГНУТ», старое доброе двойное «О». Своей вездесущей рукой Демопол, Священная Конгрегация Небесной Вуали, снова нанесла удар.

Приподнятое настроение Кейлы никак не проявлялось для внешнего наблюдателя. Кто-нибудь, достаточно внимательный и способный оценить ситуацию глубже, кроме непосредственной выгоды, вскоре заметит, что на этот раз старое доброе двойное «О» получили только люди, и в перечне нет ни одного Говачина. Тот, кто это заметит, пойдет, принюхиваясь, по следу, намеренно оставленному Кейлой. Улики будут накапливаться. Джедрик подумала, что догадывается, кто соберет эти улики для Броя. Это должна быть Трайа. Но время для того, чтобы у Трайи возникли подозрения, еще не наступило. Брой услышит то, что Джедрик позволит ему услышать. И тогда досадийская игра за власть будет разыграна по правилам Джедрик, а когда остальные участники игры узнают эти правила, будет уже слишком поздно.

Она рассчитывала на фактор, который Брой обозначил термином «нестабильность масс». Религиозная чушь! Досадийские массы нестабильны только в определенном смысле. Подбери разумное оправдание для их внутренних неосознанных потребностей, и они станут предсказуемой системой, которая будет совершать предсказуемые действия – особенно если это психически неуравновешенная популяция, отдельные личности которой вообще не способны осознать свои скрытые желания. Такая популяция таит в себе огромные возможности для посвященных. Именно поэтому они и продолжали сохранять Демопол, действующий по принципу «Божьего указания». Орудия правительства понять несложно. Для этого надо всего лишь проникнуть в систему, в то место, где твои действия будут касаться новой реальности.

Брой решит, что действия Джедрик направлены против него. Это будет еще одна глупость с его стороны.

Джедрик отодвинула кресло, встала и подошла к окну, стараясь не думать о том, какие в самом деле последствия будут иметь ее действия. Она заметила, что пуля снайпера не оставила на стекле никакого следа. Эти новые окна намного лучше старых, которые всего за несколько лет покрывались тусклыми потеками и царапинами.

Она взглянула вниз на светлую ленту реки, тщательно выдерживая этот момент, намеренно затягивая его.

«Я не посмотрю вверх, пока еще нет».

Тот, кто принял ее гамбит, наверняка сейчас наблюдает за ней. Слишком поздно! Слишком поздно!

В течении реки извивалась желто-оранжевая лента: выбросы фабрик… яды. Наконец, стараясь не смотреть на самый верх, Джедрик подняла взгляд к серебрившимся террасам Консульских холмов, к рифленым перевернутым сталагмитам высотных апартаментов, к которым в своих бесплодных мечтаниях устремлялись обитатели Чу. Солнечные лучи отражались от мощных ламп, украшавших здания на холмах. На этих холмах находилась ось огромного, подминающего все под себя колеса власти, но сила, приводящая это колесо в движение, исходила совсем из другого места.

И вот теперь, выждав, когда ее нетерпение придаст этому моменту особую прелесть, Джедрик подняла взгляд к пространству над Консульскими холмами, к искрящемуся сероватому свечению барьерной завесы – Стены Бога, охватывающей всю планету непроницаемой оболочкой. Вуаль Неба выглядела точно так же, как она выглядит всегда в это время суток. Никаких видимых изменений в ней заметно не было. Но Джедрик знала, что ей удалось сделать.

Она слышала о точных приборах, с помощью которых обнаружили другие солнца и галактики за Стеной Бога, о местах, где должны существовать другие планеты, но у ее людей была только она эта планета. Этот барьер наверху, и те, кто его создал, обеспечили полную изоляцию. Глаза Джедрик затуманились от набежавших слез, которые она смахнула, рассердившись на себя за эту слабость. Пусть Брой и его жабы считают себя объектом ее злости. За их спиной она пробьет себе путь сквозь эту мертвую завесу. Никто на Досади никогда не сможет прикрыться авторитетом невидимой власти, которая обитает в небесах!

Она опустила взгляд на раскинувшийся перед ней ковер заводов и кварталов Уоррена. Некоторые из защитных стен слабо виднелись под слоем смога, прикрывшего, подобно одеялу, кишащую и борющуюся жизнь, которая служила пищей городу. Смог размывал подробности, отделявшие жилые холмы от почвы, и ажурные здания над его слоем казались скорее частью неба, чем земли. Даже покрытые террасами ячеистые стены каньона, в котором город Чу свил свое убежище, казались не стоящими на земле, а плывущими отдельно от этого единственного на Досади места, где люди могли дожить до полной зрелости. Смог приглушал зелень террас и Обода, обитатели которого вели обреченную на поражение битву за выживание. Возраст в двадцать лет считался там старостью. Под давлением такой среды они боролись за всякий шанс попасть в защищенные пределы Чу любыми доступными средствами, радуясь даже возможности питаться мусором, из которого были удалены яды этой планеты. Самое худшее из того, что было в городе, было лучше их самого лучшего – это только доказывало, что условия жизни в аду относительны.

«Я стараюсь бежать за Стену Бога по тем же причинам, по которым обитатели Обода стремятся проникнуть в Чу».

В памяти Джедрик хранился график с волнистой линией. В нем учитывались многие факторы: бесценный пищевой цикл города и его экономика, вторжения Обода, пятна, плывущие по их прикрытому завесой солнцу, слабые планетные толчки, атмосферное электричество, гравитационные потоки, магнитные флуктуации, танец чисел в лиэйторских банках, кажущаяся случайной игра космических лучей, колебания цветов Стены Бога… и таинственные скачки всей системы, которые привлекли самое пристальное внимание Джедрик. Мог существовать только один источник таких скачков: манипулирующий разум, находящийся вне планетарного воздействия Досади. Она назвала его фактором «X» и разбила этот «X» на составляющие. Одной из составляющих была симуляционная модель Электора Броя, и Джедрик твердо запомнила эту модель, не нуждаясь для ее понимания ни в каких механических устройствах. Фактор «X» и все его компоненты были так же реальны, как и все остальное на графике, который она хранила в своем мозгу. Она ясно видела их по воздействию друг на друга.

«Я узнаю тебя по твоим действиям, и вижу, что ты уязвим».

Вопреки всей болтовне Священной Конгрегации, Джедрик и ее люди знали, что Стена Бога была создана со специальной целью. Это была цель, которая поместила слишком много людей в слишком маленькое пространство, мешая в то же время всем попыткам расшириться и создать другие потенциально защищенные поселения. Это была цель, создавшая людей с таким ментальным шаблоном, что они способны были отдать плоть за плоть… говачинскую или человеческую. Джедрик уже открыла вокруг себя множество указывающих на эту цель признаков, но пока не хотела составлять из них целостную картину. Пока еще не время.

«Мне нужен этот Маккай!»

Люди Джедрик, обладая цепкостью ума, которую она в них воспитала, знали, что за барьерной стеной находится вовсе не рай или ад. Досади сама была адом, но это был ад, созданный искусственно. «Скоро мы будем знать… уже скоро».

Этот момент готовился почти девятью досадийскими поколениями: тщательное взращивание особой личности, которая сочетала бы в одном теле все качества, необходимые для атаки на фактор «X», потом искусно разработанное воспитание этого «оружия, облеченного в плоть»… и все остальное – слухи, незаметные наблюдения, изложенные в подпольных листовках, помощь людям, работающим над определенными идеями и устранение других, концепции которых являлись помехой, налаживание сети связи между Ободом и Кроличьими Клетками, медленное и тайное формирование военной силы, способной противостоять тем силам, которые балансировали на острие досадийской власти… Все это, и еще многое другое, подготовило путь для их цифр, которые Джедрик сегодня ввела в свой компьютерный терминал. Эти числа, казалось, управляли всей планетой, как марионеткой. Их можно было понять по-разному, и на этот раз правители, как видимые, так и невидимые, сделали один расчет, а Джедрик сделала другой расчет.

Она снова взглянула на Стену Бога.

«Эй, вы! Кейла Джедрик знает, что вы там! Вас можно заманить в ловушку. Вы медлительны и глупы. И вы думаете, что я не знаю, как использовать вашего Маккая. Ну что ж, небесные демоны, Маккай откроет для меня вашу завесу. Жизнь моя – это гнев, а вы – объекты моего гнева. Я посмею сделать то, на что вы никогда не решитесь».

Ни одна из этих мыслей не отразилась ни на ее лице, ни в движениях ее тела.

5

Вооружись, когда улыбается Бог-Лягушка.

Говачинское предостережение

Войдя в святилище Филума, Маккай сразу начал говорить.

– Я Джордж Х.Маккай из Бюро Саботажа.

Имя и принадлежность, как того требовал ритуал. Если бы он был Говачином, он назвал бы свой Филум или прикрыл на некоторое время глаза, чтобы почтить всех присутствующих видом идентифицирующей Филум татуировки на своих веках. Но так как он Говачином не был, то и татуировка ему была не нужна.

Маккай вытянул вперед правую руку, сделав говачинский знак мирных намерений: ладонь повернута вниз, пальцы широко расставлены, чтобы показать, что в руке нет оружия и когти спрятаны. Входя в помещение, он уже улыбался, зная, какой эффект произведет его улыбка на любого находящегося здесь Говачина.

Когда-то в редком приступе откровенности один из его старых говачинских наставников объяснил Маккаю воздействие его улыбки.

Маккай понимал причину этого. Он обладал плотным мускулистым телом – телом пловца с кожей цвета красного дерева. Он ходил пружинистой походкой пловца. Среди его предков на Старой Терре были полинезийцы, насколько было ему известно из семейных анналов. Широкие губы и плоский нос выделялись на его лице; глаза его были крупными и безмятежно-карими. И наконец, у него было еще одно генетическое украшение, смущавшее Говачинов: рыжие волосы. Он был человеческим эквивалентом скульптуры из зеленого камня, которую можно было найти здесь, на Тандалуре, в доме каждого Филума. Маккай обладал лицом и телом Бога-Лягушки, Дарителя Закона.

Как объяснил ему старый наставник, в присутствии Маккая ни один Говачин не может избавиться от чувства благоговейного трепета, особенно когда Маккай улыбается. Им приходится скрывать свою невольную реакцию, коренящуюся в тех предостережениях, которые каждый Говачин выучил еще в том возрасте, когда цеплялся за спину матери.

«Вооружись!» – подумал Маккай.

Продолжая улыбаться, он остановился, сделав предписанные ритуалом восемь шагов, обвел взглядом комнату, а затем сконцентрировал внимание. Святилище было ограничено зелеными кристаллическими стенами. Занимаемое им пространство было невелико, это был слегка приплюснутый овал, составляющий около двадцати метров в самом длинном месте. Сквозь единственное окно проникал мягкий послеполуденный свет золотистого солнца Тандалура. Сияющие желтые лучи создавали прямо перед Маккаем специально задуманный «духовный круг». Свет был сфокусирован на старом Говачине, сидевшем, широко раскинувшись, в коричневом собакокресле, которое поддерживало его локти и перепончатые пальцы. Справа от Говачина стоял искусно сработанный деревянный вращающийся столик на витой ножке. На столике находился только один предмет: металлический ящичек матово-голубого цвета, около пятнадцати сантиметров длиной, десять сантиметров шириной и шесть высотой. Сзади за голубым ящичком в ритуальной позе слуги-охранника стоял одетый в красную рясу Врев, боевые жвалы которого были аккуратно спрятаны в нижних складках лицевой щели.

Этот Филум проводит посвящение Врева!

Эта мысль наполнила Маккая беспокойством. Билдун не предупредил его о Вревах на Тандалуре. Этот Врев указывал на возникшую среди Говачинов и достойную сожаления склонность к особого рода насилию. Вревы никогда не исполняют танцев веселья, а только танцы смерти. А здесь был наиболее опасный Врев, Врев женского пола, на что указывали челюстные мешки, находящиеся за жвалами. Где-то поблизости должны находиться два Врева мужского пола, дополняющих плодную триаду. Вревы никогда не решались покидать свой дом без своей триады.

Маккай осознал, что он больше не улыбается. Эти проклятые Говачины! Они знали, какой эффект окажет на него присутствие женщины-Врева. За исключением Бюро, где действовало специальное освобождение от обета, общение с Вревами требовало наибольшей осторожности, чтобы избежать нанесения обиды. А так как они постоянно обменивались членами триад, у Вревов образовывались расширенные семейства гигантских размеров, в которых нанесение обиды одному члену семьи означало нанесение обиды всем.

Эти размышления совсем не были связаны с холодком в спине, который Маккай испытал при виде голубого ящика на вращающемся столике. Он все еще не знал названия Филума, но зато знал, что это за ящик. Он чувствовал исходящий от него особый запах древности. Число доступных ему вариантов выбора сократилось.

– Я знаю тебя, Маккай, – сказал старый Говачин.

Он произнес ритуальную фразу на стандартном языке галач, слегка картавя, и этот факт указывал на то, что он редко покидал эту планету. Его левая рука шевельнулась, указывая на белое собакокресло, установленное под углом справа от него за столиком, но все равно в пределах атакующей дистанции молчащего Врева.

– Пожалуйста садись, Маккай.

Говачин взглянул на Врева, потом на голубой ящик, и снова обратил взгляд к Маккаю. Это было расчетливое движение бледно-голубых глаз, которые под выцветшими зелеными бровями выглядели увлажненными от возраста. На нем был только зеленый фартук с белыми лямками, под которыми вырисовывались покрытые коркой белые грудные желудочки. Лицо Говачина было плоским и покатым, с бледными морщинистыми ноздрями под едва обозначенным носовым гребнем. Он мигнул и обнажил татуировки на своих веках. Маккай увидел темный, плывущий круг Бегущего Филума, который, согласно легенде, первым воспринял Говачинский Закон от Бога-Лягушки.

Подтвердив свои худшие подозрения, Маккай уселся и почувствовал, как собакокресло подстраивает форму к его телу. Он бросил осторожный взгляд на Врева, возвышавшегося за вращающимся столиком подобно одетому в красную рясу палачу. Гибкое раздвоение тела, служившее Вревам в качестве ног, пошевелилось под рясой, но в этом движении не было напряженности. Этот Врев еще не был готов к танцу. Маккай напомнил себе, что во всех делах Вревы соблюдают осторожность. Из-за этой их черты в Консенте даже появилось выражение «Вревское пари». Было замечено, что Вревы всегда ждут момента, когда могут добиться своего наверняка.

– Ты видишь голубой ящик, – сказал старый Говачин.

Эта фраза подтверждала взаимопонимание, и ответа на нее не требовалось, но Маккай воспользовался этим вступлением.

– Но я не знаю твоего компаньона.

– Это Сейланг, Слуга Ящика.

Сейланг согласно кивнула.

Знакомый агент Бюсаба однажды объяснил Маккаю, как посчитать число обменов триад, в которых участвовала женщина-Врев.

«Расстающийся партнер отщипывает от одного из ее челюстных мешков маленький кусочек кожи. Это выглядит, как маленькая оспина».

Оба мешка Сейланг были испещрены прощальными знаками. Маккай кивнул ей формально и вежливо, обида не подразумевается – обида не наносится. Потом он посмотрел на ящик, которому она служила.

Маккай тоже когда-то был Слугой Ящика. С этого начиналось изучение границ юридического ритуала. Говачинское выражение, означающее такое послушничество, переводились как «Сердце Неуважения». Оно было первой ступенью на пути к тому, чтобы стать Легумом. Старый Говачин не ошибся: Маккай, как один из немногих не-Говачинов, допущенных к статусу Легума и к юридической практике в этой планетной федерации, увидит этот голубой ящичек и будет знать, что в нем содержится. В нем должна находиться небольшая коричневая книга, отпечатанная на листах из нестареющего металла, нож с засохшей кровью многих сенсов на его черной поверхности и, наконец, серый камень, побитый и исцарапанный за века использования его для стука по дереву при начале говачинских судебных сессий. Ящичек и его содержимое символизировали все, что было таинственного и в то же время практичного в говачинском законодательстве. Книга была вечной, но она не предназначалась для чтения; она хранилась в ящике, и ее можно было просто рассматривать как точку отсчета. Нож нес на себе кровавый итог многих концов. И камень – он произошел от естественной земли, где все только изменялось, не имея начала и конца. Все вместе, ящик и содержимое, представляли собой окно в душу любимцев Бога-Лягушки. А теперь они обучают Врева в качестве Слуги Ящика.

Маккай задал себе вопрос, почему Говачин выбрал смертоносного Врева, но спросить вслух не посмел. Голубой ящик, однако, был совсем другим делом. Он означал, что планета по имени Досади будет наверняка здесь названа. Открытие Бюсаба вот-вот должно было стать объектом говачинского Закона. То, что Говачины предугадали операцию Бюро, делало честь их источникам информации. Во всем в этой комнате чувствовался тщательный подбор. Маккай придал лицу маску расслабленности и оставался безмолвным.

Казалось, что старый Говачин не был этим доволен. Он сказал:

– Когда-то ты очень позабавил меня, Маккай.

Это могло быть комплиментом, а могло и не быть им. Трудно сказать. Даже если это комплимент, то, исходя от Говачина, он должен содержать в себе некоторые оговорки, особенно в юридических вопросах. Маккай сохранял молчание. Этот Говачин обладал большой властью, в этом сомнений быть не могло. Тот, кто оценит его неправильно, услышит финальную трубу Судебного Зала.

– Я наблюдал, как ты обсуждал в наших судах свое первое дело, – сказал Говачин. – Ставки тогда были девять и три десятых против трех и восьми десятых, что мы увидим твою кровь. Но ты закончил свою речь, показав, что ценой свободы является вечная небрежность. Это наполнило завистью многих Легумов. Твои слова пронзили кожу говачинского Закона и добрались до его плоти. И в то же время ты развеселил нас. Это был мастерский ход.

До этого момента Маккай даже не подозревал, что кто-то может найти что-нибудь забавное в его первом деле, однако обстоятельства указывали на искренность слов старого Говачина. Вспоминая это первое дело, Маккай попытался заново оценить его в свете такого нового подхода. Он помнил то дело хорошо. Говачины обвинили Младшего Магистра по имени Клодик в нарушении им самых священных обетов в результате выполнения им юридических обязанностей. Преступление Клодика заключалось в том, что он освободил тридцать одного Говачина из-под юрисдикции говачинского Закона с той целью, чтобы они могли перейти на службу в Бюсаб. Злополучный обвинитель, всеми любимый Легум по имени Пиргатуд, стремился занять место Клодика и сделал ошибку, пытаясь добиться прямого обвинения. Маккай в то время думал, что мудрее было бы попытаться дискредитировать правовую структуру, привлекшую Клодика к суду. Это перенесло бы судебное решение в компетенцию общественного голосования, и досрочное смещение Клодика с должности, несомненно, было бы выбрано большинством. Видя подобное представление дела, Маккай атаковал обвинителя, представив его узколобым законником и ярым сторонником Старого Закона. Победа была достигнута относительно легко.

Однако когда процедура дошла до ножа, Маккай почувствовал глубокое отвращение. О том, чтобы продать Пиргатуда назад, в его собственный Филум, не было и речи. Бюсабу был необходим Легум не-Говачин… он был необходим всей остальной не-Говачинской вселенной. Немногие другие не-Говачины, добившиеся статуса Легума, все были мертвы, и все они до одного погибли в Судебном Зале. Враждебность по отношению к говачинским мирам росла. Подозрения наслаивались на подозрения.

Пиргатуд должен был умереть традиционным, формальным способом и сам сознавал это, наверное, даже лучше, чем Маккай. Пиргатуд обнажил свою область сердца рядом с желудком и сложил руки за головой, как требовалось ритуалом. При этом приступал желудочный круг, давая точку отсчета для удара.

Чисто академические уроки анатомии и практические занятия на манекенах дошли до своего смертельного средоточия.

«Чуть левее желудочного круга вообрази себе небольшой треугольник с вершиной в центре желудочного круга, расположенный горизонтально, так что его основание касается нижнего края круга. Наноси удар в нижнюю внешнюю вершину этого треугольника, слегка вверх в направлении средней линии».

Единственным удовлетворением, которое Маккай получил от всей этой процедуры, было то, что Пиргатуд умер чисто и быстро, от одного удара. Маккай не вошел в говачинский Закон как «мясник».

Что же в этом деле и его кровавом окончании было для Говачинов забавного? Ответ на этот вопрос наполнил Маккая глубоким ощущением опасности.

«Говачины посмеялись над самими собой, потому что они недооценили меня! А я так и планировал, что они меня недооценят. Именно это их и позабавило!»

Вежливо выдержав некоторое время, необходимое Маккаю для воспоминаний, старый Говачин продолжал:

– Я ставил против тебя, Маккай. Заключил пари, ты понимаешь? И все равно ты привел меня в восторг. Ты проучил нас, выиграв свое дело в классической манере, которая сделала бы честь лучшим из нас. Конечно, в этом и есть одна из целей Закона: проверять качества тех, кто выбирает себе это занятие. Что же ты рассчитывал обнаружить, когда откликнулся на наш последний вызов на Тандалур?

Резкая смена темы разговора этим вопросом застала Маккая врасплох.

«Я слишком долго не общался с Говачинами, – подумал он. – Я не могу расслабиться даже на мгновение».

Это ощущалось почти физически: если он пропустит хоть один такт ритма в этой комнате, то и сам он, и целая планета падут перед говачинским правосудием. Для цивилизации, законы которой базировались на Судебной Арене, где любой из участников может быть принесен в жертву, возможно было все. Маккай подобрал свои слова со смертельной тщательностью.

– Ты вызвал меня, это правда, но я прибыл по официальному поручению моего Бюро. То, что меня заботит – это дела Бюро.

– Значит, ты находишься в трудном положении, потому что, как Легум Говачинской Адвокатуры, ты являешься объектом нашего подчинения. Ты знаешь меня?

Он был Магистром, Самым Главным Спикером «Филума Филумов», в этом не было сомнений. Он уцелел в одной из самых жестоких традиций, известных во вселенной сенсов. Его способности и возможности были значительными, и он находился на своей родной почве. Маккай выбрал осторожный вариант ответа.

– При моем появлении мне велели прибыть в это место и в это время. Это все, что я знаю.

«Малейшая известная вещь будет управлять твоими действиями». Это был порядок предоставления доказательств у Говачинов. Ответ Маккая возлагал тяжесть юридической ответственности на спрашивающего.

Руки старого Говачина сжались от удовольствия при виде уровня артистизма, до которого поднялось их состязание. Возник момент тишины, во время которого Сейланг плотнее запахнула рясу и придвинулась еще ближе к вращающемуся столику. Теперь в ее движениях чувствовалось напряжение. Магистр пошевелился и сказал:

– Я имею отвратительную честь быть Высшим Магистром Бегущего Филума, по имени Аритч.

Пока он произносил это, его правая рука вытянулась, взяла голубой ящичек и бросила его на колени Маккаю.

– Я налагаю на тебя связующую клятву во имя этой книги!

Как и ожидал Маккай, это было сделано молниеносно. У него в руках был ящичек, тогда как заключительные слова древнего судебного вызова еще звучали в его ушах. Независимо от того, какие консентовские изменения говачинского Закона могут быть применены в этой ситуации, он уже втянут в хитросплетения юридических маневров. Металл ящичка холодил его пальцы. Они столкнули его в противоборстве с Высшим Магистром. Говачины отбросили лишние вступления. Это говорило о том, что время поджимает, и сами они тоже считают свое положение затруднительным. Маккай напомнил себе, что имеет дело с людьми, получающими удовольствие от своих собственных промахов, людьми, которых может позабавить смерть на Судебной Арене, и получающими высшее наслаждение при артистичном изменении своего собственного Закона.

Маккай начал говорить осторожным формальным тоном, который требовался по ритуалу, если он хотел выйти из этой комнаты живым.

– Две ошибки могут отменить друг друга. Следовательно, пусть тот, кто делает ошибки, совершает их вместе. В этом подлинная цель Закона.

Плавным движением Маккай открыл простую защелку на ящичке и поднял крышку, чтобы проверить содержимое. Это должно быть сделано с особым вниманием к формальным деталям. Когда крышка поднялась, до его ноздрей донесся горьковатый, затхлый запах. В ящичке было то, что он и ожидал: книга, нож, камень. Маккаю пришло в голову, что он держит в руках оригинал всех таких ящичков. Это была вещь чрезвычайной древности – тысячи и тысячи стандартных лет. Говачины верили, что Бог-Лягушка создал этот ящичек, этот самый ящичек, и его содержимое как эталон, символ «единственного действенного Закона».

Точно помня, что это надо делать правой рукой, Маккай по очереди прикоснулся к каждому предмету в ящичке, опустил крышку и закрыл защелку. Делая это, он почувствовал, что присоединяется к призрачному шествию Легумов, имена которых навсегда вошли в исполняемую в виде баллады хронологию говачинской истории.

Бишкар, которая скрыла свои яйца…

Кондаш Ныряльщик…

Дритайк, который выпрыгнул из болота и смеялся над Мррегом…

Тонкил со спрятанным ножом…

Маккай спросил себя, как они будут петь о нем самом. Назовут ли они его «Маккай Растяпа?» Его мысли понеслись вперед, стремясь охватить всю необходимую информацию. Главным пунктом был Аритч. За пределами Говачинской Федерации об этом Верховном Магистре было известно мало, но говорили, что однажды он выиграл дело, сыграв на популярном предубеждении, которое позволило ему убить судью. В комментарии к этой победе говорилось, что Аритч «объял Закон так же, как соль растворяется в воде». Для посвященных это означало, что Аритч воплотил в жизнь основное отношение Говачинов к их Закону: «уважительное неуважение». Это была особая форма святости. Каждое движение вашего тела было так же важно, как и ваши слова. Говачины сделали это афоризмом.

«Ты держишь свою жизнь у себя во рту, когда выходишь в Судебный Зал».

Они давали юридическое право убить любого участника – судей, Легумов, клиентов… Но это должно было быть сделано с утонченной юридической ловкостью, чтобы повод был очевиден всем наблюдателям, и сделано с самым тонким чувством ритма. Самое главное, можно убить на Арене только тогда, когда это же самое исполненное почитания неуважение к говачинскому Закону не оставляло иного выбора. Даже изменяя Закон, вам необходимо было уважать его святость.

Когда вы выходили в Судебный Зал, вы должны были чувствовать эту особую святость всеми фибрами души. Формы… формы… формы… Когда у вас в руках находится этот голубой ящичек, смертельные формы говачинского Закона накладывают отпечаток на каждое движение, каждое слово. Зная, что Маккай не рожден Говачином, Аритч создал дефицит времени, рассчитывая на немедленную ошибку. Они не хотели, чтобы это досадийское дело попало на Арену. Это было прямое состязание. А если это дело попадет на Арену… что же, решающим вопросом будет выбор судей. Судьи выбирались с огромной тщательностью. Обе стороны при этом маневрировали, стараясь не ввести профессионального юриста в состав судей. Вместе с тем, судьи могли представлять одну из сторон, нарушившую закон. Судьи могли избираться (а зачастую так и было) из-за их специального знакомства с делом. Но при этом необходимо было взвесить все тонкости Предубеждения. Говачинский Закон специально различал предубеждение и пристрастие.

Маккай обдумал это.

Определение предубеждения было следующим: «Если я могу выступить на определенной стороне, я сделаю это».

А пристрастие: «Что бы ни случилось на Арене, я всегда буду выступать за определенную сторону».

Предубеждение допускалось, а пристрастие нет.

Аритч представлял собой первостепенную проблему, со своими возможными предубеждениями, пристрастиями, своими врожденными и наиболее укоренившимися взглядами. В своих глубочайших убеждениях он смотрел на всю не-Говачинскую юридическую систему как на «орудие, служащее для ослабления личностного характера путем нелогичности, иррациональности и эгоцентричного эгоизма во имя высокой цели».

Если в Зал попадет досадийское дело, то оно будет рассматриваться в соответствии с измененным говачинским Законом. Эти изменения были для Говачинов колючкой в коже. Они представляли собой уступки, сделанные для вступления в Консент. Периодически Говачины пытались сделать свой Закон основой законодательства Консента.

Маккай вспомнил, что Говачины однажды выразились о законодательстве Консента так: «Он поощряет жадность, недовольство и соперничество, основанное не на превосходстве, а на обращении к предрассудкам и материализму».

Маккаю вдруг пришло в голову, что эта цитата приписывалась Аритчу, Верховному Магистру Филума Бегущих. Неужели за тем, что делал здесь этот Говачин, стоят еще более глубокие скрытые мотивы?

Аритч сделал глубокий вдох через жаберные щели, показывая тем самым свое нетерпение, и сказал:

– Теперь ты мой Легум. Чтобы быть обвиненным, тебе достаточно просто уйти, потому что это будет знаком твоей враждебности всем правительству. Я знаю, что ты именно этим врагом и являешься, Маккай.

– Ты знаешь меня, – согласился Маккай.

Эти слова были чем-то большим, чем ритуальный ответ в соответствии с формами, они были правдой. Но Маккаю пришлось сделать большое усилие над собой, чтобы произнести их невозмутимо. За пятьдесят лет, прошедших с тех пор, как он был принят в Говачинскую Адвокатуру, Маккай участвовал в работе этой древней юридической структуры в Судебном Зале четыре раза, скромный результат для обычного Легума. Каждый раз на карте стояло его личное выживание. Во всех своих стадиях, судебное состязание было смертельной битвой. Жизнь проигравшего принадлежала победителю и могла быть взята по его усмотрению. В редких случаях проигравший мог быть продан слугой в свой собственный Филум. Этот вариант не нравился даже проигравшим.

«Лучше чистая смерть, чем грязная жизнь».

Покрытый засохшей кровью нож указывал на другое, более популярное решение. Этот обычай привел к тому, что судебные тяжбы были редкими и запоминающимися судебными представлениями.

Аритч, закрыв глаза и формально обнажив татуировки Филума Бегущих, наконец подошел к главному пункту их встречи.

– А теперь, Маккай, ты расскажешь мне, какие официальные дела Бюро Саботажа привели тебя в Говачинскую Федерацию.

6

Закон должен поддерживать способы порвать с традиционными формами, потому что нет истины вернее, чем та, что формы Закона остаются, когда всякое правосудие исчезло.

Говачинский афоризм

Для досадийского Говачина он был высоким, но вместе с тем толстым и неухоженным. Его ноги шаркали при ходьбе, а плечи были постоянно согнуты сутулостью. Когда он приходил в волнение, его жаберные щели охватывал астматический хрип. Он знал это и понимал, что другие тоже это знают. Он часто пользовался этой своей особенностью, как предупреждением, напоминая людям, что ни один досадиец не обладает большей властью, чем он, и что власть эта несет в себе смерть. Его имя знали все досадийцы: Брой. И только очень немногие не могли оценить тот факт, что через Священную Конгрегацию Небесной Вуали он поднялся до своего поста главного председателя Управления – Электора. Его частная армия была на Досади самой большой, самой эффективной и лучше всех вооруженной. Служба разведки Броя вызывала страх и восхищение. Он занимал укрепленные апартаменты на верхнем этаже своего штабного здания, конструкции из камня и пластали, выходящей фронтоном на главное русло реки, протекающей через центр города Чу. Вокруг этого здания, как вокруг ядра, концентрическими кругами расходились стены укреплений города. Единственный вход в цитадель Броя проходил сквозь охраняемые. Трубные Ворота на подземном уровне, которые сокращенно обозначались ТВ-один. Сквозь ТВ-один могли пройти только избранные из избранных, и никто другой.

До полудня козырьки за окнами Броя служили насестами стервятникам, занимавшим на Досади особую экологическую нишу. Так как Лорд Вуали запретил сенсам есть мясо сенсов, эта задача перешла на птиц. Плоть людей города Чу, и даже плоть обитателей Обода содержала меньшее количество тяжелых металлов планеты, поэтому стервятники процветали. Стая этих птиц важно разгуливала вдоль оконных козырьков Броя, издавая кашляющие и попискивающие звуки, испражняясь, сталкиваясь друг с другом с присущей пернатым наглостью, и постоянно высматривая на окружающих улицах следы крови. Птицы наблюдали и за Ободом, но оно было временно отрезано от них сонарным барьером. Птичьи звуки раздавались из коммуникатора, установленного в одной из восьми комнат апартаментов. Это было желто-зеленое помещение, длиной около десяти и шириной шести метров, в котором находился Брой и двое людей.

Брой отпустил легкое бранное выражение по поводу птичьего шума. Проклятые создания мешали ему ясно мыслить. Он прошаркал к окну и отключил коммуникатор. В наступившей резкой тишине Брой обвел взглядом периметр города и нижние террасы окружающих скал. Ночью там была отражена еще одна атака Ободного Сброда. Недавно он провел персональную инспекторскую проверку, появившись в сопровождении конвоя бронированных машин. Солдатам нравилось, что он иногда разделяет с ними опасность. К тому моменту, когда через этот участок прошла бронированная колонна, стервятники уже вычистили большую часть беспорядка. Плоскую спинную структуру Говачинов, у которых не было передней грудной клетки, легко было отличить от белеющих каркасов, когда-то заключавших в себе человеческие органы, и только редкие отметки красной и зеленой плоти отмечали места, где птицы покинули свое пиршество, спугнутые сонарными барьерами.

Обдумывая сонарные барьеры, мысль Броя заработала твердо и ясно. Эти барьеры были одним из проклятых пристрастий Гара! «Пусть бы уж птицы закончили свое дело».

Но Гар настаивал на том, чтобы оставить несколько трупов валяться, как знак для обитателей Обода безнадежности их атак.

«Такой же эффект имели бы и одни кости».

Гар был кровожаден.

Брой отвернулся и бросил взгляд через комнату за спиной своих собеседников. Две стены были заняты графиками, наполненными многоцветной хаотической пляской цветов. На столе в центре комнаты лежал еще один график с единственной красной линией. Эта линия изгибалась дугой вниз и оканчивалась почти в центре графика. У конца ее лежала белая карточка, рядом с которой стояла статуэтка, изображавшая человеческую особь мужского пола с огромной эрекцией. На статуэтке был наклеен ярлык с надписью «Сброд». Это был запрещенный, подрывной предмет, изготовленный в Ободе. Люди Обода знали, в чем заключается их главная сила: размножение, размножение и размножение…

Люди сидели над графиком напротив друг друга. Они выглядели вросшими в окружающую их обстановку и как бы сливались с ней. Казалось, что они были посвящены в тайны цитадели Броя через некий эзотерический ритуал, запрещенный и вместе с тем опасный.

Брой вернулся к своему креслу во главе стола, сел и молча продолжил разглядывать своих компаньонов. При взгляде на этих двоих он почувствовал, как его боевые когти дернулись под пальцевыми пластинами, и это ощущение развеселило его. Да, доверяй им ровно настолько, насколько они доверяют тебе. У них есть их собственные войска, собственные шпионы – они представляли для Броя реальную угрозу, но часто их помощь была полезна. Так же часто они доставляли и беспокойство.

Куиллам Гар, человек мужского пола, сидевший спиной к окнам, поднял глаза, когда Брой вернулся в кресло. Гар фыркнул, давая таким образом понять, что он и сам уже собирался отключить коммуникатор.

«Проклятые стервятники! Но они полезны… полезны».

Рожденные на Ободе всегда испытывали к птицам противоречивые чувства.

Гар сидел на стуле верхом с таким видом, будто он обращается к толпе несведущих. Перед тем, как присоединиться к Брою, он прошел через образовательную службу в Религиозном Совете. Гар был худощав каким-то внутренним истощением, настолько распространенным, что мало кто на Досади обращал на это специальное внимание. У него было лицо и глаза охотника, и в свои восемьдесят восемь лет он держался так, как будто ему вдвое больше. От линии волос на лбу по его щекам спускались глубокие морщины. Барельеф вен на тыльных сторонах его ладоней и седые волосы, а также вспыльчивый характер, выдавали ободное происхождение Гара. Его зеленая форма Трудового Резерва немногих могла ввести в заблуждение, лицо его было хорошо известно.

Напротив Гара сидела его старшая дочь и одновременно главный заместитель, Трайа. Она выбрала место так, чтобы видеть окна и скалы. Трайа наблюдала также и за стервятниками, получая скорее удовольствие от их звуков. Приятно, когда что-нибудь напоминает о том, что находится за внешними воротами города.

В лице Трайи было слишком много хрупкой проницательности, чтобы оно считалось красивым кем-нибудь, за исключением разве что случайно подвернувшегося Говачина, ищущего экзотических ощущений или рабочего Кроличьих Клеток, надеющегося использовать ее в качестве ступени для избавления от крепостного труда. Она часто приводила своих компаньонов в замешательство циничным взглядом широко раскрытых глаз, делая это с аристократической уверенностью, требующей внимания. Трайа отработала этот взгляд как раз для такой цели. Сегодня на ней была форма разведки, оранжевая с черной отделкой, но без нарукавной повязки, указывающей отдел. Она знала, что из-за этого многие считали ее личной игрушкой Броя, что в свою очередь было правдой, но не в том смысле, который имели в виду циники. Трайа хорошо понимала свою личную ценность: она обладала примечательной способностью истолковывать капризы Демопола.

Указывая на красную линию лежавшего перед ней графика, Трайа сказала:

– Это наверняка должна быть она. Какие могут быть в этом сомнения? – И она задала себе в мыслях вопрос, почему Брой продолжает беспокоиться в очевидной ситуации.

– Кейла Джедрик, – сказал Брой. И повторил эти слова снова: – Кейла Джедрик.

Гар скосил глаза на свою дочь.

– Зачем ей надо было включить себя в число тех пятидесяти, которые…

– Она подает нам знак, – сказал Брой. – Теперь я ясно его слышу. – Он выглядел польщенным своей проницательностью.

Гар прочитал в поведении Говачина кое-что еще.

– Надеюсь, ты не велел убить ее.

– Я не так быстро впадаю в ярость, как вы, люди, – сказал Брой.

– Обычная слежка? – спросил Гар.

– Я еще не решил. Ты знаешь, кстати, что она ведет почти монашескую жизнь? Может быть, ей просто не нравятся мужские особи вашего рода?

– Скорее она не нравится им, – сказала Трайа.

– Интересно. Ваши брачные обычаи так своеобразны.

Трайа бросила на Броя оценивающий взгляд и задала себе вопрос, почему Говачин выбрал сегодня черную одежду. Это было похожее на мантию одеяние с острым вырезом от плеч до пояса, обнажающим дыхательные желудочки. Эти желудочки вызывали у нее отвращение, и Брой это знал. Сама мысль о том, как они прижимаются к ней… Она прокашлялась. Брой редко носил черное; это был радостный цвет священников во время празднеств. Тем не менее, он выбрал этот цвет из каких-то смутных соображений, показывая, что в его мозгу мелькнули мысли, которые не могут возникнуть ни у кого другого.

Обмен репликами между Броем и Трайа обеспокоил Гара. Он не мог отделаться от странного чувства, что каждый из этих двоих старается представить ситуацию в угрожающем свете, скрывая одни данные и приукрашивая другие.

– Что если она сбежит на Обод? – спросил Гар.

Брой покачал головой.

– Пусть уходит. Она не из тех, кто может жить на Ободе.

– Может быть, нам все-таки лучше задержать ее, – сказал Гар.

Брой пристально посмотрел на него, потом ответил:

– У меня образовалось отчетливое впечатление, что ты имеешь какой-то собственный план. Ты готов поделиться им?

– Не имею представления, что ты…

– Хватит! – рявкнул Брой. Его жаберные щели захрипели при выходе.

Гар замолчал и притих.

Брой наклонился к нему, заметив попутно, что этот разговор позабавил Трайу.

– Еще слишком рано принимать решения, которые мы потом не сможем изменить! Сейчас время неопределенности.

Раздраженный собственной вспышкой злости Брой встал и торопливо вышел в соседний кабинет, закрыв за собой дверь. Очевидно было, что эти двое имеют представление о том, куда делась Джедрик, не больше него самого. Тем не менее, это все еще была его игра. Она не сможет прятаться вечно. Снова усевшись в своем кабинете, он позвонил в Службу Безопасности.

– Вернулся ли Бахранк?

Старший Говачинский офицер торопливо появился на экране и поднял взгляд.

– Еще нет.

– Какие меры приняты, чтобы узнать, куда он доставит свой груз?

– Мы знаем ворота, через которые он войдет. Проследить за ним будет несложно.

– Понятно.

– А то, другое поручение?

– Пхарки мог быть последним. Он может оказаться тоже мертвым. Убийцы действовали тщательно.

– Продолжайте искать.

Брой заглушил в себе легкое ощущение беспокойства. Какие-то очень непохожие на Досади вещи происходят в Чу… и на Ободе. Он чувствовал, что произошло нечто такое, что не обнаружили его шпионы. Наконец, он вернулся к более насущному вопросу.

– Бахранку не следует мешать до поры до времени.

– Понятно.

– Подберите его достаточно далеко от точки доставки и пришлите в свой отдел. Я допрошу его лично.

– Сэр, его наркотическая зависимость от…

– Я знаю, на каком он у нее крючке. Я на это рассчитываю.

– Мы все еще не достали этого вещества, сэр, хотя постоянно стараемся.

– Мне нужен успех, а не оправдания. Кто за это отвечает?

– Кидж, сэр. Он весьма успешно справляется с такого рода…

– С Киджем можно связаться?

– Один момент, сэр. Я включу его на линию.

У Киджа была флегматичное говачинское лицо и громыхающий голос.

– Вы хотите рапорт о состоянии дела, сэр?

– Да.

– Мои контакты на Ободе доказывают, что наркотическое вещество получено из растения, называемого «тайбек». Ранее нами такое растение не было зарегистрировано, но внешний Сброд последнее время его культивирует. Согласно данным моих агентов, оно вызывает исключительно сильное привыкание у людей, и еще большее у нас.

– Не регистрировалось? А его происхождение? Они сообщили?

– Я лично разговаривал с человеком, который недавно вернулся с верховьев реки, где по нашим данным внешний Сброд имеет обширные плантации этого «тайбека». Я обещал своему информатору место в Уоррене, если он доставит мне полный доклад об этом растении и килограммовый его пакет. По словам информатора, земледельцы считают, что тайбек имеет религиозное значение. Я не вижу смысла расследовать эту сторону дальше.

– Когда он по вашему доставит тайбек?

– Самое позднее, к ночи.

Брой помолчал. «Религиозное значение». Тогда более чем вероятно, что растение появилось из-за Стены Бога, как намекнул Кидж. Но почему? Что они замышляли?

– У вас есть новые указания? – спросил Кидж.

– Доставьте вещество мне так скоро, как только сможете.

Кидж беспокойно пошевелился. У него явно был еще какой-то вопрос, но он не хотел задавать его. Брой пристально смотрел на него.

– Да? В чем дело?

– Вы не хотите, чтобы вещество было сначала испытано?

Это был странный вопрос. Может быть, Кидж утаил какую-нибудь жизненно важную информацию об опасности этого тайбека? Никогда не известно, откуда ждать опасность. Но Кидж был связан своими собственными узами. Он знал, что случится с ним, если он изменит Брою. А Джедрик имела дело с этой дрянью. Но почему же Кидж задал такой вопрос? Сталкиваясь с такими неизвестными факторами, Брой, как правило, уходил в себя, и пока он взвешивал возможные варианты, глаза его затягивались мигательной перепонкой. Наконец, он пробудился и посмотрел на экран, на Киджа.

– Если вещества будет достаточно, скорми его каким-нибудь добровольцам – как людям, так и Говачинам. Остаток пришли ко мне наверх немедленно, даже до окончания теста, но в запечатанной упаковке.

– Сэр, об этом веществе ходят разные слухи. Будет трудно найти настоящих добровольцев.

– Тогда придумай что-нибудь сам.

Брой прервал связь и вернулся в соседнюю комнату, чтобы заключить политический мир с Гаром и Трайа. Он не был еще готов к тому, чтобы избавиться от этой парочки… пока еще не готов.

Они сидели в той же позе, как он их оставил. Трайа говорила:

– …самая большая вероятность, и я должна из этого исходить.

Гар просто кивнул.

Брой уселся и кивнул Трайа, которая продолжала, как будто не было никакого перерыва.

– Совершенно ясно, что Джедрик – это гений. А ее Индекс Лояльности! Он должен быть фальшивым, подстроенным умышленно. И посмотрите на ее решения: одно сомнительное решение за четыре года. Только одно!

Гар провел пальцем по красной линии на графике. Это был на удивление чувственный жест, как будто он поглаживал какую-то плоть.

Брой подтолкнул его словами.

– Да, Гар, в чем дело?

– Я просто думал, не может ли Джедрик оказаться еще одной…

Его взгляд молниеносно скакнул к потолку и вернулся на график. Все они поняли, что он подразумевает пришельцев из-за Стены Бога.

Брой взглянул на Гара, как будто пробудившись после прерванной мысли. Что этот дурак Гар имеет в виду, подымая такой вопрос при данном стечении обстоятельств? Необходимые ответы были очевидны.

– Я согласен с анализом ситуации, который сделала Трайа, – сказал Брой.

– А что касается твоего вопроса… – Он пожал плечами, сделав чисто человеческий жест. – У Джедрик есть некоторые классические признаки, однако… – Снова пожатие плеч. – Это все еще мир, данный нам Богом.

В словах Броя, окрашенных годами, которые он провел в Священной Конгрегации, прозвучал некоторый елейный обертон, но в данной комнате эта фраза имела строго мирской характер.

– Остальные доставили нам только разочарование, – сказал Гар. – Особенно Хевви. – Он передвинул статуэтку, поместив ее ближе к центру графика.

– Мы потерпели неудачу, потому что слишком спешили, – сказала Трайа раздраженным голосом. – Плохо выбрали время.

Гар почесал подбородок большим пальцем. Его иногда беспокоил обвиняющий тон Трайа, когда она говорила об их ошибках. Он сказал:

– Но… если окажется, что она – одна из ТЕХ, а мы не позволили…

– Мы посмотрим за те ворота, когда до них дойдет дело, – сказал Брой. – Если до них дойдет дело. Даже еще одна неудача может быть полезной. Продуктовые фабрики дадут нам к следующему урожаю значительный прирост продукции. Это значит, что мы можем отложить более неприятные политические меры, которые давно нас беспокоят.

Брой сделал паузу, чтобы эта мысль немного отложилась у собеседников, а сам тем временем обдумал направления действий, которые открылись перед ним после того, что произошло в этой комнате. Да, по всем признакам эти люди действуют по тайному плану. Значит, все идет хорошо: скоро они попытаются сместить его… и потерпят неудачу.

Сзади, за Трайей открылась дверь, и вошла толстая женщина. Ее телом распирался зеленый халат, а круглое лицо, казалось, плыло в ореоле желтых волос. Ее синевато-багровые щеки предательски выдавали привязанность к «дакону». Женщина… обратилась к Гару.

– Вы велели немедленно сообщить, если…

– Да-да.

Гар махнул рукой, давая ей знак, что она может говорить свободно. Значение этого жеста не ускользнуло от внимания Броя. Еще один камешек, хорошо укладывающийся в общую картину.

– Мы обнаружили Хевви, но Джедрик с ним нет.

Гар кивнул и обратился к Брою:

– Агент ли Джедрик или еще одна марионетка, чувствуется, что они начали действовать.

Его взгляд снова поднялся к потолку.

– Я буду работать исходя из этого, – сказала Трайа. Она отодвинула стул и встала. – Я отправляюсь в Уоррен.

Брой поднял на нее глаза и снова почувствовал, как под его пластинами дернулись когти. Он сказал:

– Не связывайся с ними.

Гар с трудом отвел глаза от Говачина, лихорадочно размышляя. Говачинов часто трудно понять, но именно сейчас Брой был виден насквозь: он уверен, что может найти Джедрик, и ему безразлично, знает это кто-нибудь или нет. Это может быть очень опасно.

Трайа, конечно, тоже видела это, но ничего не сказала, а просто развернулась и вышла из комнаты следом за толстой женщиной.

Гар поднялся на ноги, выпрямившись, как складной метр. – Я лучше пойду. Есть много дел, требующих моего личного присутствия.

– Мы очень рассчитываем на тебя, – сказал Брой.

Но он не был еще готов отпустить Гара. Пусть Трайа отъедет подальше. Лучше подержать этих двоих некоторое время на расстоянии друг от друга. Брой продолжил:

– Да, пока ты не ушел, Гар. Меня все еще беспокоят несколько моментов. Почему Джедрик была так неосмотрительна? Почему она уничтожила все записи? Что там такое было, чего нам нельзя видеть?

– Может быть, это была попытка сбить нас с толку, – ответил Гар, цитируя Трайу. – Одно можно сказать наверняка: это не был просто рассерженный жест.

– Где-то должно быть объяснение, – сказал Брой.

– Ты позволишь нам рискнуть и допросить Хевви?

– Конечно, нет!

Гар не подал виду, что распознал гнев Броя. Он продолжил:

– Несмотря на то, что утверждаете вы с Трайа, я думаю, что на этот раз мы не можем позволить себе ошибиться. Хевви был… ну…

– Если ты помнишь, – сказал Брой, – Хевви не был ошибкой Трайи. Она пошла за нами против своего желания. Как бы я хотел, чтобы мы тогда послушались ее. – Он лениво махнул рукой, отпуская Гара. – Иди, занимайся своими важными делами. – И Брой проводил Гара взглядом.

Да, на основании человеческого поведения резонно было допустить, что он еще ничего не знает о том, что «контрабандист» Бахранк пронесет через ворота. Иначе Гар скрыл бы такую ценную информацию и не посмел поднять вопрос о проникновении сквозь Стену Бога… Или посмел бы? Брой кивнул своим мыслям. В этом деле необходима огромная осторожность.

7

Теперь мы рассмотрим тот особый отпечаток, который различные виды правления налагают на личность. Во-первых, убедитесь, что вы правильно распознали основную правящую силу. Например, взглянем подробнее на человеческую историю. Известно, что люди покорялись многим видам притеснений: правления автархов, плутархов, искателей власти различных республик, олигархов, тирании большинства и меньшинства, скрытое увещевание избирательных групп, глубоко скрытые инстинкты и поверхностные влечения юности.

И во всех случаях, постарайтесь понять эту концепцию правильно, правящей силой было то, что по убеждению отдельных личностей обладало контролем над их непосредственным выживанием. Выживание определяет вид отпечатка. Во многих случаях человеческой истории (а эта ситуация сходна у большинства чувствующих существ) президенты Корпораций своими небрежными замечаниями больше влияли на выживание, чем стоящие во главе официальные лица. Наблюдая за мультипланетными корпорациями, мы, граждане Консента, не можем забывать об этом. Мы не смеем забыть это даже о нас самих. Когда вы работаете для собственного выживания, это накладывает на вас доминирующий отпечаток, определяет то, во что вы верите.

Инструкция Бюро Саботажа

«Никогда не делай то, что хочет от тебя твой противник», – напомнил себе Маккай.

В этот момент противником был Аритч, наложивший связующую клятву Легума на агента Бюсаба и потребовавший информацию, на которую он не имел права. Поведение старого Говачина соответствовало требованиям его собственной юридической системы, тем не менее оно немедленно увеличило область конфликта в огромное число раз. Маккай избрал минимальный ответ.

– Я нахожусь здесь, потому что Тандалур является сердцем Говачинской федерации.

Аритч, сидевший с закрытыми глазами, чтобы подчеркнуть формальность отношений клиент – Легум, открыл глаза и пристально посмотрел на Маккая.

– Напоминаю тебе в последний раз, что я – твой клиент.

Знаки нового опасного напряжения в поведении слуги Врева увеличивались, но Маккай заставил себя сконцентрировать внимание на Аритче.

– Ты сам называешь себя клиентом. Очень хорошо. Клиент должен правдиво отвечать на вопросы, которые задает Легум, если этого требует предмет юридического спора.

Аритч продолжал пристально смотреть на Маккая, и в глазах его пылал скрытый желтый огонек. Вот теперь битра разгорелась в самом деле.

Маккай чувствовал, как хрупка связь, от которой зависело его существование. Говачины, подписавшие Большой Пакт Консента, обязательный для всех видов чувствующих существ известной вселенной, юридически могли быть объектом некоторого вмешательства Бюсаба. Однако Аритч поставил их встречу совсем на другую платформу. Если Говачинская федерация не согласна с Маккаем-агентом, то они могли вызвать его в Судебный Зал, как Легума, причинившего вред клиенту. И так как вся Говачинская коллегия адвокатов будет против Маккая, у него не было никаких сомнений в том, который из Легумов «попробует ножа». Его единственная надежда заключалась в том, чтобы избежать немедленного рассмотрения тяжбы. В этом, собственно говоря, и заключался настоящий базис Говачинского Закона.

Маккай сказал, приближаясь еще на один шаг к конкретному вопросу:

– Мое Бюро обнаружило обстоятельства, которые могут вызвать замешательство в Говачинской федерации.

Аритч дважды мигнул.

– Как мы и подозревали.

Маккай покачал головой. Они не подозревали, они знали точно. Маккай рассчитывал на это: Говачины понимают, почему он откликнулся на их вызов. Если какие-нибудь из сенсов, подписавших Соглашение, и смогут понять его положение, то это будут Говачины. Бюсаб отражал философию Говачинов. Прошли уже столетия с момента того большого потрясения, из которого собственно и возник Бюсаб, но Консент никогда не позволял себе забыть этот случай. На нем обучали молодежь у всех чувствующих существ.

«Когда-то давным-давно, деспотичное большинство захватило правительство. Они говорили, что сделают всех равными. При этом они имели в виду, что не позволят никому быть лучше другого ни в каком деле. Превосходство должно было быть подавлено или скрыто. Тираны заставили свое правительство действовать в большой спешке „во имя людей“. Как только они видели препоны и задержки, то уничтожали их. Времени на размышления оставалось очень мало. Сами не осознавая того, что действуют под влиянием неосознанного стремления предотвратить любые изменения, тираны пытались свести все население к серому однообразию».

«И вот мощная правительственная машина понеслась с растущей скоростью от одной ошибки к другой. Она захватила коммерцию и все важнейшие элементы общества. Законы выдумывались и принимались в течение часа. Каждое общество исказилось до самоубийственного вида. Люди оказались не готовы к изменениям, которых требовала вселенная. Они сами были неспособны измениться».

«Как вы узнали раньше, это было время „быстрых денег“, полученных утром и пропадающих с наступлением ночи. В своем пристрастии к однообразию, тираны захватывали все большую и большую власть. Все остальные при этом становились все слабее и слабее. Новые бюро и директораты, странные министерства возникали из пустоты для самых невероятных целей. Они стали цитаделью новой аристократии, правителей, которые продолжали раскручивать гигантское колесо правительства, распространяя разрушения, насилие и хаос во всем, к чему они прикасались».

«В эти отчаянные времена горстка людей (Пятерка Ушей, их состав и происхождение никогда не сообщались) создали Корпус Саботажа, чтобы затормозить колесо правительства. Первоначально корпус был кровавым, неистовым и жестоким, но со временем эти методы были заменены более тонкими. Правительственное колесо замедлилось и стало более управляемым. Снова появилось время для обдумывания решений».

«По прошествии нескольких поколений, первоначальный Корпус преобразовался в Бюро, Бюро Саботажа с его теперешней служебной функцией. Теперь вместо насилия предпочитается диверсия, но в случае необходимости Бюро готово и к применению насилия».

Эти слова Маккай слышал еще будучи подростком, они сформировали у него концепцию, которая изменилась по мере приобретения опыта работы в Бюро. Теперь, как он знал, директорат, состоящий из представителей всех чувствующих существ, следовал своими собственными энтропийными коридорами. Когда-нибудь Бюро растворится или его заставят это сделать, но пока они еще были нужны вселенной. Старые тенденции не исчезли, прежний тщетный поиск абсолютного воплощения однообразия. Это был древний конфликт между тем, что отдельный член общества считал необходимым для своего сиюминутного выживания и тем, что требовало общество, чтобы в перспективе выжил любой из его членов. И теперь это был конфликт между Говачинами и Консентом, а Аритч был чемпионом своего народа.

Маккай внимательно изучил Высшего Магистра, одновременно ощущая неослабленную напряженность в ассистенте-Вреве. Будет ли в этой комнате насилие? Пока Маккай говорил, этот вопрос оставался нерешенным.

– Ты заметил, что я нахожусь в трудном положении. У меня не вызывает радости замешательство ни уважаемых наставников и друзей, ни их соотечественников. Тем не менее, существуют доказательства…

Он позволил своему голосу медленно затихнуть. Говачины не любили оставленных недосказанными намеков.

Когти Аритча выскользнули из мешочков на его перепончатых пальцах.

– Твой клиент желает слышать об этих доказательствах.

Прежде чем начать говорить, Маккай положил руку на защелку ящичка, стоящего у него на коленях.

– Исчезли многие представители двух видов сенсов. Эти два вида: Говачины и люди. Само по себе, это ничего бы не означало, но такие исчезновения происходили длительный период времени – в течение, может быть, двенадцати или пятнадцати поколений по старому человеческому исчислению. Сложенные вместе, эти исчезновения имеют массовый характер. Нам удалось выяснить, что существует планета, называемая Досади, куда были переправлены эти люди. Улики, имеющиеся у нас, были рассмотрены чрезвычайно тщательно. Все они ведут к Говачинской федерации.

Аритч раздвинул пальцы – этот жест был знаком крайнего замешательства. Маккай не мог сказать точно, было ли это замешательство деланным или действительным.

– Твое Бюро обвиняет в этом Говачинов?

– Ты знаешь функции моего Бюро. Пока мы не знаем местоположение Досади, но мы узнаем его.

Аритч молчал. Он знал, что Бюсаб никогда не сдается перед лицом какой-либо проблемы.

Маккай поднял голубой ящичек.

– Бросив мне это, ты сделал меня стражем своей судьбы, клиент. У тебя нет права знать мои методы. Я не следую старым законам.

Аритч кивнул.

– Я предполагал, что ты так и поступишь.

Он поднял правую руку.

По телу Врева прокатилась ритмическая «волна смерти», а боевые жвалы высунулись из лицевых щелей.

При первом же движении Врева Маккай открыл голубой ящичек и выхватил из него книгу и нож. В словах его прозвучала твердость, которой он не чувствовал в своем теле:

– Если она сделает в моем направлении малейшее движение, то моя кровь осквернит эту книгу. – Он приложил нож к своему запястью. – Знает ли твой Слуга Ящичка последствия этого? История Филума Бегущих на этом закончится. Будут считать, что другой Филум воспринял Закон от его Дарителя. Имя последнего Верховного Магистра этого Филума будет стерто из памяти живущих. Говачины станут поедать свои яйца при малейшем намеке, что в их венах течет кровь Филума Бегущих.

Аритч замер с поднятой правой рукой, затем сказал:

– Маккай, ты выдал свою воровскую суть. Ты можешь знать это только в том случае, если ты шпионил за нашими самыми священными ритуалами.

– Ты считаешь меня трусливым двуличным олухом, клиент? Я – настоящий Легум. Легуму не надо шпионить, чтобы узнать Закон. Допустив меня в Коллегию Легумов, вы открыли передо мной все двери.

Аритч медленно, вздрагивая всем телом, повернулся и обратился к Вреву.

– Сейланг?

Ей трудно было отвечать, пока оставались обнаженными боевые жвалы с отравленными концами.

– Слушаю вас.

– Хорошо наблюдай за этим человеком. Изучи его. Вы еще встретитесь.

– Повинуюсь.

– Можешь идти, но помни мои слова.

– Я буду их помнить.

Маккай, зная, что танец смерти не может остаться незавершенным, остановил ее.

– Сейланг!

Медленно и неохотно она взглянула на него.

– Наблюдай за мной хорошо, Сейланг. Я то, чем ты надеешься стать. И предупреждаю тебя: если ты не сбросишь свою вревскую кожу, ты никогда не станешь Легумом. – И Маккай жестом отпустил ее. – Теперь можешь идти.

Она повиновалась, повернувшись плавным движением, шелестя халатом, но ее боевые жвалы оставались обнаженными, а отравленные острия поблескивали. Маккай знал, что где-то в помещениях ее триады обычно есть маленький пернатый зверек, который скоро умрет от яда своей хозяйки, пылающего в его венах. Тогда танец смерти будет завершен и она сможет убрать жвалы. Но ненависть останется.

Когда за красным халатом закрылась дверь, Маккай вернул на место, в ящичек, книгу и нож и снова обратил свое внимание к Аритчу. Теперь в его словах слышался тон настоящего Легума, обращающегося к своему клиенту, без всякой софистики, и оба они понимали это.

– Что же склонило Верховного Магистра, прославленного Филума Бегущих разрушить Свод Цивилизации?

Маккай обращался тоном собеседника, ведущего беседу между равными.

Аритчу трудно было приспособиться к новому статусу. Его ход мыслей был понятен. Если Маккай был свидетелем Ритуала Очищения, то его надо воспринимать как Говачина. Но Маккай не Говачин. Тем не менее, он был принят говачинской коллегией Легумов… и если он видел этот самый священный ритуал…

Наконец Аритч начал говорить.

– Где ты видел ритуал?

– Он исполнялся в Филуме, предоставившем мне кров на Тандалуре.

– Сухие Головы?

– Да.

– Они знали, что ты наблюдаешь за ритуалом?

– Они пригласили меня.

– Каким образом ты сбросил свою кожу?

– Они выскоблили меня до крови и сохранили соскоб.

Аритчу потребовалось некоторое время, чтобы переварить эти сведения. Сухие Головы сыграли свою собственную секретную игру в говачинской политике, и теперь их секрет вышел наружу. Аритч должен был обдумать последствия. Чего они хотели этим добиться? Он сказал:

– У тебя нет татуировки.

– Я никогда не подавал формальной просьбы о приеме в Филум Сухих Голов.

– Почему?

– Моя главная принадлежность – Бюсаб.

– Знают ли об этом Сухие Головы?

– Они одобряют это.

– Но что же их заставило…

Маккай улыбнулся.

Аритч бросил взгляд на задернутую полупрозрачной занавеской нишу в дальнем конце святилища, за спиной у Маккая. Внешнее сходство с Богом-Лягушкой?

– Нужно что-то большее, чем просто это.

Маккай пожал плечами.

Аритч начал размышлять вслух:

– Сухие Головы поддерживали Клодика в его преступлении, когда ты…

– Это не было преступлением.

– Пусть так. Ты выиграл свободу Клодику. И после твоей победы Сухие Головы пригласили тебя на Ритуал Очищения.

– Говачин, сотрудник Бюсаба не может служить нескольким сторонам.

– Но Легум служит только Закону!

– Бюсаб и говачинский Закон не конфликтуют друг с другом.

– Сухие Головы хотят, чтобы мы в это верили.

– Многие Говачины верят этому.

– Однако дело Клодика не было настоящим испытанием.

В сознании Маккая вспыхнуло понимание: Аритч сожалел не просто о потерянной ставке. Он вложил в то пари вместе с деньгами и свои надежды. Наступило время направить разговор в другое русло.

– Я – твой Легум.

– Да, ты – мой Легум.

– Твой Легум желает слышать о досадийской проблеме.

– Ничто не является проблемой, пока не вызывает достаточную озабоченность. – Аритч взглянул на ящичек, лежащий на коленях у Маккая. – Мы имеем дело с разной оценкой величин, с переоценкой этих величин.

Маккай на мгновение не поверил, что слышит в его голосе тенор, означающий у Говачинов оправдывающийся тон, но слова Аритча позволили ему перевести дыхание. Говачины обладали какой-то странной смесью уважения и неуважения к своему Закону и ко всякому правительству. В основе такого отношения лежали их неизменяющиеся ритуалы, но над ними все было текучим, как море, из которого возникли сами Говачины. Постоянная текучесть была целью, стоящей за их ритуалами. Никогда нельзя было вести разговор с Говачином на твердой основе. Каждый раз они делали нечто другое… и эта изменчивость имела религиозный характер. Это было их натурой. «Все твердое временно. Закон создан изменяемым». Это было катехизисом Говачинов. «Быть Легумом – это значит научиться выбирать место, на которое можно опереться».

– Сухие Головы сделали нечто другое, – сказал Маккай.

Эти слова заставили Аритча помрачнеть. Его грудные дыхательные отверстия захрипели, указывая, что он говорит «от чистого желудка».

– Люди Консента имеют столько разных форм: Вревы (быстрый взгляд в сторону двери), Собарипы, Лаклаки, Калебанцы, Пан Спечи, Паленки, Хитеры, Тапризиоты, Люди и мы, Говачины… так много разных форм. Неизвестное среди нас невозможно перечислить.

– Как и пересчитать капли в море.

Аритч утвердительно хмыкнул и продолжал:

– Некоторые болезни пересекают барьеры между формами сенсов.

Маккай пристально посмотрел на него. Неужели Досади – это станция для медицинских экспериментов? Это невозможно! Тогда ни к чему была бы вся эта секретность. Секретность сводила на нет попытки изучать общие проблемы, и Говачины знали это.

– Вы изучаете не болезни, поражающие Говачинов и людей.

– Некоторые болезни поражают душу, и их нельзя связать ни с какими физическими носителями.

Маккай обдумал эту мысль. Хотя определения Говачинов были часто трудны для понимания, они не позволяли отклонений в поведении. Иное поведение – да; отклонения в поведении – нет. Можно действовать против закона, но не против ритуала. В этом плане Говачины очень обязательны. Они убивают нарушителей ритуала на месте. Поэтому при общении с другими видами чувствующих существ от Говачинов требовалась большая сдержанность.

Аритч продолжал:

– Ужасающие психологические трения возникают, когда дивергентные виды сталкиваются друг с другом и вынуждены адаптироваться к новым обстоятельствам. Мы ищем новое знание в этой области поведения.

Маккай кивнул.

Один из наставников Филума Сухих Голов выразился так: «Как бы это ни было болезненно, все живое должно адаптироваться или умереть».

Трудно было усвоить, каким образом Говачины применяли свои взгляды к себе самим. Закон изменялся, но он модифицировался на основе, которой не было позволено ни малейшей перемены. «Иначе, как бы мы знали, где мы находимся и где мы были?» Однако столкновения с другими видами изменили основу. Жизнь адаптировалась… по своей воле или под нажимом обстоятельств.

Маккай осторожно заговорил.

– Психологические эксперименты с людьми, которые не дали своего осведомленного согласия, являются незаконными… даже среди Говачинов.

Аритч не принял этого аргумента.

– Консент, во всех своих частях, сохранил долгую историю научных исследований бихевиоральных и медицинских вопросов, в которых люди являлись заключительной опытной средой.

Маккай дополнил:

– И первый вопрос, возникающий, когда вы предлагаете такой эксперимент, звучит: «Насколько велик риск для его участников?».

– Но, дорогой мой Легум, осведомленное согласие подразумевает, что экспериментатор знает возможные последствия и может описать их тестируемым субъектам. Я спрашиваю тебя: как это может быть, если эксперимент заходит за границы уже известного? Как можно описать последствия, которые нельзя предвидеть?

– Вы предоставляете на рассмотрение ваше предложение нескольким экспертам в данной области, – сказал Маккай. – Они взвешивают предлагаемый эксперимент относительно ценности, которую будет иметь новое знание.

– Да. Мы отдаем наше предложение в руки коллег – исследователей, в руки людей, у которых смысл жизни, сама личность пронизана верой, что они могут улучшить большинство чувствующих существ. Скажи мне, Легум: много ли предложений об экспериментах отвергли комиссии, составленные из таких людей?

Маккай заметил, к чему склоняется их спор. Он ответил, тщательно взвесив свои слова.

– Они отклоняют очень немногие предложения, это правда. Тем не менее, вы не представили свой досадийский протокол для внешнего рассмотрения. Что же заставило вас сохранять его в секрете от своих собственных людей и от чужаков?

– Мы боялись за судьбу нашего предложения, если оно подвергнется резкой критике других сенсов.

– А говачинская общественность одобрила ваш проект?

– Нет. Но мы знали, что одобрение общественности не дает гарантии против опасности эксперимента.

– Оказался ли досадийский эксперимент опасным?

Аритч молчал, и, наконец, сделав несколько глубоких вдохов, ответил:

– Он оказался опасным.

– Для кого?

– Для всех.

Это был неожиданный ответ, и он добавлял новое измерение к поведению Аритча. Маккай решил удостовериться в этом и проверить это открытие.

– Значит, досадийский проект был одобрен меньшинством Говачинов, меньшинством, которое согласно было с опасным соотношением риска и полезности.

– Маккай, ты обладаешь манерой излагать факты, предполагающей определенную степень вины.

– Однако большинство Консента может согласиться с моим изложением фактов?

– Если они узнают об этом.

– Я понимаю. Допустим пойдя на определенный риск, какую же будущую пользу вы надеялись получить?

Аритч издал грудной звук.

– Легум, уверяю тебя, что мы работали только с добровольцами, и набирали их только среди людей и Говачинов.

– Ты уклоняешься от ответа на мой вопрос.

– Я просто откладываю ответ на него.

– Тогда скажи мне, объяснили ли вы своим добровольцам, что у них есть выбор, что они могут сказать «нет»? Объяснили ли вы им, что они могут подвергнуться опасности?

– Мы старались не отпугнуть их… нет.

– Кто-нибудь из вас позаботился о свободе воли ваших «добровольцев»?

– Суди нас с осторожностью, Маккай. Между наукой и свободой существует базовое несогласие – независимо от того, как наука выглядит в глазах практиков и как свобода ощущается теми, кто в нее верит.

Маккаю вспомнился циничный говачинский афоризм «Верить в то, что ты свободен, важнее, чем быть свободным». Он сказал:

– Вы заманили добровольцев в свой проект.

– Некоторые могут рассматривать ситуацию с этой точки зрения.

Маккай обдумал эту мысль. Он все еще не знал точно, что Говачины сделали на Досади, но у него возникли подозрения, что это было нечто отвратительное. И он не смог скрыть этого в своем голосе.

– Мы возвращаемся к вопросу о выгоде эксперимента.

– Легум, мы давно восхищаемся твоим биологическим видом. Вы дали нам одну из самых верных истин: «Ни одному из видов живых существ нельзя доверять далее границ его собственных интересов».

– Это теперь недостаточное оправдание для…

– Мы вывели из вашей истины другое правило: «Разумно строить свои действия таким образом, чтобы интересы других видов совпадали с интересами твоего вида».

Маккай пристально посмотрел на Высшего Магистра. Может быть, старый искушенный Говачин хочет заключить сговор между людьми и Говачинами, чтобы замять то, что было сделано на Досади? Посмеет ли он разыграть такой гамбит? Насколько плохо обстоят дела на Досади?

Чтобы проверить свою мысль, Маккай задал вопрос:

– Какие выгоды от этого вы надеялись получить? Я настаиваю на своем вопросе.

Аритч тяжело осел. Его собакокресло приспособилось к его новому положению.

Высший Магистр долго смотрел на Маккая взглядом из-под тяжелых век, затем сказал:

– Ты играешь эту игру лучше, чем мы ожидали.

– С тобой, представителем Закона и Правительства, все является игрой. Я действую на другой арене.

– Твое Бюро.

– И меня обучили быть Легумом.

– Являешься ли ты моим Легумом?

– Клятва связывает меня. Или ты не доверяешь…

Маккай прервал свои слова, охваченный неожиданной мыслью. Конечно! Говачины давно знали, что досадийская проблема будет рассматриваться в суде.

– Доверяю чему? – спросил Аритч.

– Хватит этих уверток! – крикнул Маккай. – Когда вы обучали меня, вы уже тогда имели в виду свою досадийскую проблему. А теперь ты ведешь себя так, как будто не веришь своему собственному плану.

Губы Аритча шевельнулись.

– Как странно. Ты выглядишь бОльшим Говачином, чем настоящий Говачин.

– Какую выгоду вы рассчитывали получить, когда шли на риск?

Пальцы Аритча раздвинулись веером, расправив перепонки.

– Мы надеялись получить быстрые решения и выгоды, если сможем притушить естественную враждебность, которая наверняка должна была возникнуть. Но теперь прошло более двадцати наших поколений, а не двенадцать или пятнадцать, с тех пор как мы заложили семя. Выгоды? Да, некоторые выгоды есть, но мы не смеем использовать их, и мы не смеем освободить Досади из заключения, если мы не сможем ответить на вопросы, на которые ответить невозможно без обнаружения нашего… источника.

– Выгоды! – сказал Маккай. – Твой Легум настаивает.

Аритч сделал глубокий вдох сквозь дыхательные отверстия.

– Только Калебанец, который охраняет Досади, знает местоположение, а она должна обеспечивать доступ к планете, не выдавая ее месторасположение. Досади населена Людьми и Говачинами. Они живут в единственном городе, который называется Чу. Там проживают около девяноста миллионов людей, примерно поровну обоих видов. Может быть, втрое больше живет вне Чу, на Ободе, но они находятся вне эксперимента. Чу занимает около восьмисот квадратных километров.

Плотность населения шокировала Маккая. Миллион на квадратный километр. Ему было трудно представить это. Даже если допустить, что город развит по вертикали… и если использовать… Конечно, будут некоторые, своей властью занявшие пространство, но остальные… Боже! Такой город должен кишеть людьми, и этого давления нельзя избежать нигде, за исключением как на этом непонятном Ободе. Маккай объяснил это Аритчу.

Верховный Магистр подтвердил это.

– В некоторых районах плотность населения очень высока. Люди на Досади называют эти области «Кроличьими Клетками», и вполне справедливо.

– Но почему? Если свободна целая планета…

– Досади ядовита для наших форм жизни. Все продукты питания выпускаются на тщательно управляемых гидропонных фабриках, размещенных в сердце города Чу. Пищевые фабрики и распределение продуктов управляется диктаторами. Все находится под квазивоенной формой правления. Однако, средняя продолжительность жизни в городе в четыре раза превышает продолжительность жизни вне города.

– Ты сказал, что население вне пределов города намного больше, чем…

– Они размножаются, как дикие животные.

– И какие же возможные выгоды вы ожидали от…

– В трудных ситуациях жизнь обнажает свои базовые элементы.

Маккай обдумал то, что сообщил Верховный Магистр. Он представлял себе Досади копошащимся клубком тел… Он видел стены, и некоторые люди жили и работали в относительно щедром пространстве, в то время как другие… Боже! Во вселенной, где некоторые обитаемые планеты имели не более чем несколько тысяч человек населения, это было безумием. Маккай обратился к Высшему Магистру резким тоном.

– Эти базовые элементы, эти выгоды, которых вы ожидали… Я желаю слышать об этом.

Аритч склонился вперед.

– Мы обнаружили новый вид связи между существами, новые побудительные мотивы, неожиданные течения, которые могут накладываться на все население.

– Я требую подробностей и полного изложения этих открытий.

– Сейчас, Легум… один момент.

Почему Аритч откладывает? Может быть, так называемые выгоды незначительны рядом с отвратительным ужасом этого эксперимента? Маккай сделал еще один заход.

– Ты сказал, что планета отравлена. Почему не перенести обитателей постепенно, подвергнуть их стиранию памяти, если необходимо, и ввести их в Консент, как новых…

– Мы не смеем! Во-первых, обитатели планеты выработали иммунитет к стиранию памяти, это было побочным продуктом ядов, которые попали в их питание. Во-вторых, глядя на то, чем они стали на Досади… Как я могу это объяснить тебе?

– Почему люди не могут просто покинуть Досади? Полагаю, что вы перекрыли им доступ к прыжковым дверям, но ракеты и другие механические устройства…

– Мы не позволяем им покинуть планету. Наш Калебанец заключил планету в «темпокинетический барьер», который объекты нашего эксперимента не могут преодолеть.

– Почему?

– Мы скорее уничтожим всю планету со всем живым на ней, чем выпустим ее население в Консент.

Чем же таким являются досадийские люди, что вам пришла в голову такая возможность?

Аритч содрогнулся.

– Мы создали чудовище.

8

Каждое правительство состоит из лжецов, и ничему из того, что они говорят, нельзя верить.

Приписывается древнему журналисту – человеку

Торопливо шагая через крышу прилегающего к зданию высотного паркинга в разгаре последнего дня, который Джедрик провела Лиэйтором, она не могла выбросить из головы сознание того, что подобно старой коже вот-вот скинет с себя еще одну должность. В здании под ней теснились один на другом автомобили торговцев властью и их любимцев, каждая из машин была подвешена к конвейерной дорожке верхними захватами. Машины были самые разные – от гигантских «джайгеров», отягощенных броней и оружием, с усиленными двигательными системами – эти принадлежали правящему меньшинству – и до миниатюрных черных скиттеров, предназначенных для таких, как она сама. Бывший любимец Джедрик знала, что сейчас она в последний раз воспользуется машиной, которая до сих пор избавляла ее от утренней и вечерней толкучки подземных пешеходных дорожек.

Она тщательно выбрала момент ухода с работы. Те, кто ездят «джайгерами», еще не успели отобрать у нее ее скиттер и водителя. Этот водитель, Хевви, требовал ее особого внимания в этой последней поездке, в том небольшом промежутке времени, который она выделила специально для улаживания с ним дел.

Джедрик ощущала, что теперь события понеслись со своей собственной ужасающей скоростью. Только что, утром, она обрекла на смерть пятьдесят человек, и вот теперь эта лавина набрала силу.

Поверхность тротуара на крыше высотного паркинга была кое-как залатана после недавнего взрыва трех боевиков с Обода. Спеша через открытое пространство грубо заделанной площадки к выходному лифту, Кейла старалась внимательно ставить ноги. Добравшись до шахты лифта, она остановилась и взглянула на запад, за скалистые склоны города. Солнце уже почти дошло до послеполуденной линии скал и казалось просто золотистым сиянием за молочно-белесым барьером Стены Бога. В ощущаемых ею по-новому страхах это было не солнце, а злобный глаз, смотрящий на нее сверху вниз.

К этому моменту картотечные шкафы уже должны загореться от неуклюжей попытки полицейских жаб влезть в них. Пока они доложат об этом, пока их рапорт пробьется через иерархические препоны наверх, туда, где кто-нибудь осмелится принять решение, будет некоторая задержка.

Джедрик усилием воли сдерживала свои мысли, стараясь, чтобы они не сорвались в дрожащую тень. После картотечных шкафов, станут накапливаться и другие данные. Люди Электора все более наберутся подозрений. Но это тоже было частью ее плана, одним из многих его плоскостей.

Она стремительно шагнула в лифт, опустилась на свой уровень паркинга и взглянула через узкие дорожки с перилами на свой скиттер, висящий среди остальных машин. Хевви сидел на покатом капоте, характерно ссутулив плечи. Хорошо. Он ведет себя так, как она и ожидала. Теперь необходима была некоторая хитрость, но Джедрик не ожидала никаких настоящих неприятностей от такого мелкого и прозрачного существа, как Хевви. Тем не менее, она держала руку в кармане, где у нее скрывалось небольшое, но эффективное оружие. Теперь ее ничто не должно остановить. Джедрик отбирала и тренировала своих заместителей, но ни один из них не мог сравниться способностями с ней самой. Военной силе, подготовленной к этому моменту, все равно нужна была Джедрик, как еще одно преимущество, которое может решить победный спор в один из лежащих перед ними дней.

«Теперь я должна плыть, как сорванный лист в урагане».

Хевви читал книгу, одну из тех псевдоглубоких вещей, которыми он регулярно наслаждался, книгу, которую, как знала Джедрик, он все равно не поймет. Зачитавшись, он дергал себя за нижнюю губу большим и указательным пальцем – картина абсолютной интеллектуальной углубленности в важные мысли. Но это была только видимость. Он не подал и виду, что слышит, как Джедрик спешит к нему. Легкий ветерок заворачивал ему страницы, и он придерживал их одним пальцем. Кейла еще не видела названия книги, но догадалась, что она из контрабандного списка, как и большая часть его чтива. Это был максимум риска, на который мог пойти Хевви, риск небольшой, но насыщенный определенным фальшивым блеском. Еще одна видимость.

Теперь Джедрик видела его во всех отчетливых деталях. Он должен бы был уже поднять глаза, но сидел, погрузившись в свою книгу. У Хевви были большие карие глаза, которые, как он явно считал, имеют невинный вид. Но действительная его невинность простиралась значительно дальше, чем его слабые попытки эту невинность изобразить. Джедрик легко могла представить себе сцену, которая произойдет, если один из людей Броя обнаружит Хевви в этой позе.

«Контрабандная книга? – спросит Хевви, придавая выражению своих глаз всю их бесценную невинность. – Я думал, что они больше не встречаются. Я думал, что вы сожгли их все. Приятель дал ее мне на улице, когда я спросил, что он читает».

А шпион Электора, скрывая усмешку, спросит: «И тебе не показался странным такой подарок?»

Если дойдет до этого, события для Хевви станут все более и более неприятными и примут оборот, о котором он и не подозревает. Его «невинные» карие глаза обманут людей Электора не больше, чем они обманули ее. Ввиду этого, Джедрик заметила и другие аспекты того факта, что Хевви дал ей ключ к Стене Бога – этого Джорджа Х.Маккая. Хевви пришел к ней и сообщил театральным конспиративным шепотом: «Обод хочет переправить в город нового агента. Мы подумали, что вы можете…»

И каждая подробность, которую он выдал, этого странного происшествия, каждый вопрос, на который он ответил со своей прозрачно-деланной искренностью, усиливали ее напряжение, удивление и приподнятое настроение.

Джедрик вспомнила все это, приближаясь к Хевви.

Он почувствовал ее присутствие и поднял глаза. В них мелькнуло узнавание и что-то еще, неожиданное – наполовину скрытая настороженность. Он закрыл книгу.

– Вы сегодня рано.

– Я предупреждала, что так и будет.

Новый оттенок в поведении Хевви вызвал в ней всплеск нервного напряжения, пробудил прежние опасения. Кроме атаки, у нее не оставалось никаких вариантов поведения.

– Только жабы не могут прервать рутинную работу, – сказала она.

Взгляд Хевви быстро скользнул вправо и влево, потом вернулся к ее лицу. Он не ожидал этого. В этом был несколько больший риск, чем допускал себе Хевви. Повсюду стоят электронные подслушивающие устройства Электора. Тем не менее, реакция Хевви сказала ей все, что она хотела знать. Джедрик указала на скиттер.

– Поехали.

Он вложил книгу в карман, соскользнул с капота и открыл для нее дверь. Его движения были слишком резкими. Петелька от пуговицы на одном из рукавов его рубашки в зеленую полоску зацепилась за ручку двери. Со смущенной торопливостью он отцепил ее.

Джедрик скользнула в пассажирские ремни безопасности. Хевви захлопнул дверь, тоже слишком громко. Он нервничает. Хорошо. Он уселся слева от нее за панель управления и обратился к ней с вопросом.

– Куда?

– Двигайся в направлении квартиры.

Легкое колебание, потом он включил привод подвески. Скиттер пришел в движение, его бросило в сторону, и он плавно заскользил вниз по спуску на улицу.

Когда они вынырнули из тени высотного паркинга еще до того, как отцепились захваты на крыше и Хевви включил собственный привод скиттера, Джедрик утвердилась в своем решении не оглядываться назад. Здание Лиэйтора стало частью ее прошлого, просто горой серо-зеленого кирпича, окаймленной здесь и там другими высотными постройками, среди просветов между которыми проглядывали скалы и притоки реки. Теперь эта часть ее жизни исчерпана. Лучше всего расстаться с ней просто, без сожалений. Ее мозг должен быть свободен для того, что наступит дальше. А дальше должна была наступить война.

Нечасто случалось так, чтобы вооруженная сила поднималась из досадийских масс, чтобы найти свое место в структуре власти. И сила, которую Джедрик выпестовала, вселит страх в миллионы людей. Но сейчас ее заботил только страх в нескольких людях, и первым из этих людей был Хевви. Он вел машину с обычной уверенностью, не слишком умело, но достаточно компетентно. Однако, руки его сжимали рукояти управления так, что побелели костяшки пальцев. Этими мышцами двигал все еще тот самый Хевви, которого она знала, а не одно из тех мерзких существ, которые могут сыграть свою шутку, нацепив себе досадийскую плоть. В этом заключалась для нее польза от Хевви и от его ошибок. Он обладал всеми досадийскими недостатками, был испорчен ими. С Маккаем такое нельзя себе позволить.

У Хевви было, по-видимому, достаточно здравого смысла, чтобы в данный момент ее бояться. Джедрик позволила этому чувству дозреть в нем, наблюдая за проплывающей мимо обстановкой. Движение было слабым, все встречающиеся машины были бронированными. Редкие туннели, в полумраке которых чувствовалось наведенное оружие и глаза, нацеленные в смотровые щели, – все казалось нормальным. Еще слишком рано для того, чтобы начались крики и суматоха из-за одного заблудшего Старшего Лиэйтора.

Они проехали через первый контрольно-пропускной пункт без всякой задержки. Охранники действовали эффективно и небрежно, бросив на скиттер и идентифицирующие нарукавные повязки пассажиров только один взгляд. Все это было косностью.

Рутинные обязанности, отметила про себя Джедрик, опасны тем, что они слишком быстро становятся скучными. Скука притупляет органы чувств. Именно против скуки она и ее инструкторы постоянно боролись среди своих бойцов. Эти новые вооруженные силы еще вызовут шок у многих.

Когда Хевви перестроился на обычную кольцевую дорогу между стенами, улицы стали широкими и более открытыми. На больших пространствах виднелись парковые насаждения, ядовитые, но красивые. Листья в тени имели пурпурный цвет. Голая глинистая почва под кустами блестела от капель едкой влаги, это был на Досади один из мелких способов защиты своей территории. Тех, кто хотел учиться, Досади могла научить многому.

Джедрик повернула голову и внимательно посмотрела на Хевви, оценив его манеру концентрироваться на ведении машины, манеру, за которой чувствовался скрытый запас неизрасходованной энергии. Дальше этого обучение Хевви не пошло. По-видимому, он знал о некоторых своих недостатках, осознавал, что многие удивляются, каким образом удается ему сохранять свою работу, даже такую – работу в среднем эшелоне, когда Уоррен кишат людьми, страстно желающими подняться хоть на одну ступеньку вверх. Ясно, что у Хевви были свои секреты, которые он продавал на тайном рынке. Действия Джедрик должны теперь выглядеть слегка неловкими, как будто события дня смутили ее.

– Нас могут подслушать? – спросила она.

Для ее планов это не составляло никакой разницы, но этот вопрос был как раз такой неловкостью, которую Хевви истолкует именно так, как ей сейчас было необходимо.

– Я отключил трансивер, так же как и раньше, – ответил он. – Если кто-нибудь захочет проверить, это будет выглядеть, как простая поломка.

«Это не обманет никого, кроме тебя», – подумала Джедрик.

Однако это был ответ на том самом инфантильном уровне, который она и ожидала от Хевви. Она приняла его гамбит, с любопытством допытываясь подробностей.

– Ты ожидал, что тебе сегодня потребуется секретность?

Он быстро бросил на нее испуганный взгляд, потом спохватился и ответил:

– О-о, нет! Это была просто предосторожность. У меня есть для вас еще кое-какая информация, которую я хочу продать.

– Но ты уже дал мне информацию о Маккае.

– Это было просто для того, чтобы показать мою ценность.

«Ну, Хевви! Почему тебе не сидится спокойно?»

– У тебя есть неожиданные качества, – сказала она и отметила про себя, что он не чувствует даже самый низший уровень ее иронии. – Какую же информацию ты хочешь продать?

– Она касается того самого Маккая.

– В самом деле?

– Насколько она ценна для вас?

– Что же, я твой единственный покупатель, Хевви?

Его плечевые мышцы сжались, а хватка на рычагах управления стала еще крепче. В его голосе заметно читалось напряжение.

– Если мою информацию продать в нужном месте, она гарантирует мне пять лет легкой жизни – без заботы о еде или хорошем жилье и всем остальном.

– Почему же ты не продашь ее в этом месте?

– Я не сказал, что смогу продать ее. Бывают покупатели и непокупатели.

– Значит, есть и такие, которые просто берут даром?

Ответа на этот вопрос не требовалось, и это было хорошо. Перед скиттером опустился шлагбаум, заставив Хевви резко затормозить. На какое-то мгновение Джедрик охватил страх, и она почувствовала, как срабатывают ее рефлексы, мешающие телу выдать эмоции. Потом она заметила, что это всего лишь рутинная остановка движения, пока впереди через улицу перевозят материалы для ремонта.

Джедрик выглянула в окно справа от нее. На следующем уровне шел бесконечный ремонт и усиление городских укреплений. Память подсказала ей, что это восьмой слой городской защиты на юго-западе. Улицу заполнял шум отбойных молотков. Повсюду лежал слой серой пыли, облака той же пыли плавали в воздухе. Джедрик почувствовала запах раскаленного кремния и тот горьковатый металлический привкус, от которого в Чу нигде нельзя было полностью скрыться, запах ядовитой смерти, которую Досади щедрой рукой раздавала своим обитателям. Она закрыла рот и сделала несколько неглубоких вдохов, рассеянно заметив, что все рабочие были из Кроличьих Клеток, все люди, и около трети их – женщины. Ни одна из женщин не выглядела старше пятнадцати лет. В их глазах уже виднелась жесткая настороженность, которую никогда не теряют те, кто родился в Кроличьих Клетках.

Мимо прошел молодой бригадир, следом за которым тащился заместитель, сутулый пожилой человек со взъерошенными седыми волосами. Пожилой мужчина шел намеренно медленно, и молодой начальник нетерпеливо торопил его, махая рукой, чтобы он поспешил. Джедрик заметила, что видимые в этой сцене тонкости человеческих отношений совершенно миновали Хевви. Бригадир, проходя мимо одной из работниц, осмотрел ее с интересом с ног до головы. Работница заметила его внимание к ней, и усиленно налегла на отбойный молоток. Бригадир сказал что-то заместителю, который приблизился к женщине и стал с ней разговаривать. Она улыбалась и, посмотрев на бригадира, утвердительно кивнула. Бригадир с заместителем пошли дальше не оглядываясь. Очевидная договоренность о любовном свидании прошла бы для Джедрик незамеченной, если бы молодая женщина не была очень похожа на женщину, которую она когда-то знала… теперь уже умершую, как многие из ее старых знакомых.

Прозвонил звонок, и шлагбаум поднялся.

Хевви поехал дальше и, проезжая мимо бригадира, бросил на него мимолетный взгляд. Бригадир не взглянул в ответ, и это сказало Джедрик, что он уже осмотрел пассажиров скиттера раньше.

Она возобновила разговор с того же места, на котором они остановились.

– Что заставляет тебя думать, что ты сможешь получить от меня больше, чем от кого-либо другого?

– Не больше… Просто с вами меньше риска.

В его голосе звучала искренность, это был его невинный трюк, который так много говорил о самом Хевви. Она покачала головой.

– Ты хочешь, чтобы я рискнула и продала информацию дальше наверх?

После длинной паузы Хевви сказал:

– Вы можете предложить мне более безопасный способ действий?

– Мне придется использовать тебя где-то на этой линии для проверки сведений.

– Но тогда я буду под твоей защитой.

– Зачем мне защищать тебя, если ты не будешь больше представлять никакой ценности?

– Что заставляет вас думать, что это единственная информация, которую я могу получить?

Джедрик позволила вздохнуть и задала себе вопрос, почему она продолжает эту пустую игру.

– Мы оба можем наткнуться на человека, который возьмет сведения даром.

Хевви не ответил. Конечно, он уже обдумал этот вариант в своем дурацком плане.

Они проехали мимо приземистого коричневого здания по левую сторону дороги. Улица шла на подъем и поворачивала вокруг здания, переходя сквозь наполненную людьми площадь на следующий, более высокий уровень. Между двумя высокими зданиями справа Джедрик заметила мелькнувшее русло реки, затем их снова окружили дома, которые нависли над ними подобно скалам Чу, становясь все выше и выше по мере того, как поднимался скиттер.

Как она и предполагала, Хевви не мог долго вынести ее молчания.

– Что вы собираетесь делать? – спросил он.

– Я заплачу одним годом такой защиты, какую могу обеспечить.

– Но это…

– Хочешь – соглашайся, хочешь – нет.

Он слышал в ее голосе бесповоротность решения, но, будучи Хевви, не мог так просто сдаться. Это было одной из его спасительных черт характера.

– Неужели мы не можем хотя бы обсудить…

– Мы ничего не будем обсуждать! Если ты не хочешь продавать по моей цене, то я могу стать и тем, кто берет даром.

– Это на вас непохоже!

– Ты слишком мало знаешь меня. Я покупаю таких информаторов, как ты, намного дешевле.

– Вы жестокий человек.

Из сочувствия она преподала Хевви небольшой урок.

– Только так и можно выжить. Но я думаю, что теперь мы лучше забудем все это. Твоя информация – это, по-видимому, что-то, что я уже знаю, или что-то бесполезное.

– Она стоит значительно больше, чем вы предложили мне.

– Это ты говоришь так, Хевви. Ты не из тех, кто идет на большой риск. Небольшой риск – иногда, большой риск – никогда. Твоя информация не может иметь для меня большую ценность.

– Если бы вы только знали.

– Меня это больше не интересует.

– Ну вот, как же так? Вы договариваетесь со мной, а потом уходите в сторону, после того, что я…

– Я не договаривалась с тобой! – Неужели до этого идиота ничего не доходит?

– Но вы…

– Хевви! Слушай меня внимательно. Ты просто маленький ребенок, который случайно споткнулся обо что-то, что ты считаешь важным. В самом деле это вовсе никакая не особенно важная вещь, но она достаточно велика, чтобы напугать тебя. Ты не можешь придумать способ продать свою информацию без того, чтобы подставить свою шею. Поэтому ты и пришел ко мне. Ты предполагаешь, что я стану твоим агентом. Ты предполагаешь слишком много.

Злость заслонила от него всякую ценность ее слов.

– Я иду на риск!

Она даже не постаралась скрыть насмешку в своем голосе.

– Да, Хевви, но вовсе не в том месте, где ты думаешь. Твой риск находится прямо перед тобой. Сообщи мне свою ценную информацию. Без всяких обязательств. Позволь мне судить самой. Если мне покажется, что твои сведения стоят больше, чем я уже предложила тебе, я заплачу больше. Если у меня уже есть эта информация или она будет для меня бесполезной, ты не получишь ничего.

– Но тогда все преимущество будет на вашей стороне!

– Там, где оно и должно быть.

Джедрик осмотрела плечи Хевви, наклон его головы, перекатывание мышц под натянутой тканью одежды. Предполагалось, что он из Трудового Резерва, а он даже не знал, что молчание считается среди ТР лучшей защитой: «Научившись молчанию, вы обучаетесь тому, что слушать». Выходцы из ТР редко проявляли инициативу. И вот для сравнения Хевви – настолько далек от этой и других традиций ТР, что он, наверное, никогда и не знал, что такое Уоррен. Он никогда не испытал их, пока не стало слишком поздно для того, чтобы этому научиться. Тем не менее, он рассказывал о друзьях на Ободе, действовал так, как будто у него есть своя собственная конспиративная ячейка. Он сохранял работу, для которой едва-едва годился. И все его поведение показывало непонимание того, что все это выдаст любому человеку масштаба Джедрик все существенные факты о нем самом.

Если, конечно, это не было искусно разыгранным притворством.

Джедрик не верила в такие чудеса, но в признании этой возможности был некий элемент осторожности. Это и остальные, явные недостатки в Хевви удерживали ее от использования его в качестве ключа к Стене Бога.

Они как раз проезжали штаб-квартиру Электора. Джедрик повернулась и посмотрела на каменный эскарп. Мысли ее переплетались, как колючие заросли кустарника. Каждое предположение, которое она составила о Хевви, требовало с его стороны особого защитного рефлекса. Недосадийского рефлекса. Она отметила, как работники толпой спускаются в подземный проход здания Электора. Ее проблема с Хевви была странно похожа на ту проблему, с которой, как она знала, столкнется Брой, когда ему придется принять решение о бывшем Лиэйторе Кейле Джедрик. Она изучила решения Броя со вниманием и тщательностью, которые доходили до границ ее возможностей. При этом изменилось и что-то существенное в ней самой, она странным образом приобрела не-досадийские черты. Они не найдут больше Кейлу Джедрик в Демополе. Так же, как они не найдут Хевви или этого самого Маккая. Но если она сможет сделать это…

Пешеходное движение в этом районе, районе максимальной защищенности, заставило Хевви снизить скорость до черепашьего шага. Еще группы работников Электора выходили наверх через выход Трубных Ворот-Один, как будто их толпами отправляли по каким-то важным делам. Джедрик задала себе вопрос, нет ли в этой толпе кого-нибудь из ее пятидесяти человек.

«Я не должна позволять своим мыслям отклоняться в сторону».

Плыть, подобно мыслящему листку дерева – это одно, но она пока не смела войти в ураган… пока еще нет. Она снова обратила внимание на молчащего, злого Хевви.

– Скажи мне Хевви, ты когда-нибудь убил человека?

Его плечи замерли.

– Почему вы задаете такой вопрос?

Она смотрела на его профиль, выдерживая соответствующую паузу и задумавшись над тем же самым вопросом.

– Я полагала, что ты ответишь. Теперь я понимаю, что ты не ответишь. Это не первый раз, когда я совершаю ошибку.

И снова, скрытый подтекст этих слов ускользнул от понимания Хевви.

– Вы многим задавали этот вопрос?

– Это не должно тебя волновать.

Она скрыла свою глубокую горечь.

У Хевви не хватало догадливости даже для того, чтобы прочитать самые вопиющие знаки, лежащие на поверхности. Он соединял в себе одни бесполезные качества.

– Вы не можете оправдать такое вмешательство в мою…

– Замолчи! Неужели ты ничему не научился? Смерть часто – единственное средство дать подходящий ответ на вопрос.

Хевви, как она и предполагала, увидел в этих словах лишь грубый отклик. Когда он украдкой бросил на нее взгляд, она приподняла бровь и цинично пожала плечами. Хевви продолжал посматривать на нее оценивающе и испуганно, переводя внимание попеременно то на ее лицо, то на дорогу. Его вождение ухудшилось и стало опасным.

– Смотри за тем, что делаешь, идиот!

Он снова сосредоточился на дороге, посчитав эту опасность большей.

В следующий раз, когда он посмотрел на Джедрик, она улыбнулась, зная, что Хевви не сможет уловить в этом жесте никакого смертельного изменения. Он уже задумывался, нападет ли она на него, но решил, что она не будет этого делать, пока он управляет машиной. Тем не менее, Хевви сомневался, и эти сомнения делали его еще более прозрачным. Хевви не был совершенством. О нем можно было сказать только одну вещь наверняка: он прибыл из-за Стены Бога, из территорий фактора «X», оттуда же, откуда прибудет и Маккай. Работает ли он на Электора или нет – было несущественно. Конечно, она все больше сомневалась в том, что Брой может воспользоваться таким опасным, несовершенным орудием. Никакое незнание основных уроков досадийского выживания не может быть таким совершенным. Тот, кто попытается так сыграть, не выживет. Только полный невежа мог бы дожить до возраста Хевви, ему позволили бы жить, как ходячему чуду, возможному источнику интересных данных… только интересных, вовсе не обязательно полезных.

Оставив решение проблемы с Хевви до последнего момента и стараясь извлечь из него всю полезную информацию до последнего бита, Джедрик ясно представляла себе свое дальнейшее поведение. Кто бы ни прикрывал Хевви, ее вопросы оказали на них точно отмеренное давление и оставили ей возможность выбирать.

– Что же за ценная информация у тебя есть? – спросила она.

Чувствуя, что любым ответом он уже купил себе жизнь, Хевви подогнал скиттер к тротуару рядом со зданием без окон, остановился и посмотрел на нее.

Она ждала.

– Маккай… – Он сглотнул слюну. – Маккай прибыл из-за Стены Бога.

Джедрик позволила своему телу затрястись от смеха, и смех ее продлился дольше, чем она ожидала. Какое-то мгновение она даже не могла с ним справиться, и это отрезвило ее. Даже при Хевви она не могла давать такое преимущество.

Хевви разозлился.

– Что в этом смешного?

– Ты смешон. Неужели ты хоть на секунду мог допустить мысль, что я не распознаю на Досади чужака? Малыш, как ты сам-то выжил?

На этот раз он понял ее правильно. Это отбросило его назад к единственной остающейся защите, и даже это ответило на ее вопрос.

Да, конечно: неизвестная величина «X». Кроме того, в его тоне был тон скрытой угрозы, которого она никогда до этого у него не слышала. Неужели Хевви позовет защитников из-за Стены Бога? Это казалось невозможным, учитывая его обстоятельства, но этот вариант надо тоже не сбрасывать со счетов. Нельзя смотреть на ее крупную проблему с узкой точки зрения. Люди, которые могут окружить всю планету непроницаемым барьером, наверняка имеют и другие возможности, которых она даже не может себе представить. Некоторые из этих существ свободно приходили и уходили, как будто Досади была для них лишь случайной остановкой. Кроме того, путешественники из области «X» могли менять тела; один только этот факт нельзя забывать никогда; именно это и заставило ее предков взяться за выведение Кейлы Джедрик.

Такие мысли всегда оставляли у нее чувство беспомощности, она ощущала себя подавленной базовыми неизвестными величинами, лежащими у нее на пути. Остается ли Хевви все еще тем же самым Хевви? Ее безошибочные органы чувств говорили ей: да. Хевви был шпионом, развлечением и забавой. И еще он был чем-то, что она никак не могла ухватить. Это было безумие. Джедрик могла прочитать каждый нюанс его реакций, но вопросы все равно оставались. Как можно понять эти создания из-за Небесной Вуали? Они были прозрачны для досадийских глаз, но эта прозрачность сама вызывала смущение.

С другой стороны, как могут люди «X» понять (а значит – предугадать) какую-нибудь Кейлу Джедрик? Все признаки, получаемые ее органами чувств, говорили, что Хевви видит только самую верхнюю оболочку Джедрик, которую она и хотела, чтобы он видел. Его подсматривающие глаза докладывают ему то, что она дает им увидеть. Однако огромные интересы, поставленные на карту, заставляли ее действовать с повышенной осторожностью, с такой осторожностью, какой она до сих пор не применяла. И то, что она представляла себе всю взрывную цепь причин и следствий, вооружало ее мрачной уверенностью. Идея о том, что досадийская «марионетка» может восстать против фактора «X», и полное понимание причин такого восстания… наверняка, эта идея лежала за пределами их способностей. Они слишком уверены в себе, тогда как Джедрик всегда настороже. Она не видела способа скрыть свои ходы от людей из-за Стены Бога, как она скрывала их от досадийцев. У «X» были способы наблюдения, от которых не мог скрыться никто. Они должны знать о двух Кейлах Джедрик. Она рассчитывала только на одно: на то, что они не могут видеть ее самых глубоких мыслей, что они могут читать только то, что она сама оставила для них на поверхности.

Джедрик продолжала пристально смотреть на Хевви, пока эти мысли проплывали в ее мозгу. Ни малейшим движением она не выдала того, что происходило в ее сознании. В конце концов, это качество было самым большим даром для выживших на Досади.

– Твоя информация не имеет никакой ценности, – сказала она.

Он принял обвиняющий тон.

– Вы уже знали!

Чего надеялся он достигнуть этим гамбитом? И уже не в первый раз, она спросила себя, неужели Хевви представляет собой лучшее из того, что может выдать «X»? Неужели они целенаправленно посылают сюда своих дураков? Сомнительно, чтобы это было так. Как же тогда детская некомпетентность Хевви может управлять такими орудиями власти, как Стена Бога? Может быть, люди «X» – это выродившиеся потомки более великих существ?

Хевви не мог молчать, даже если этого требовало его собственное выживание.

– Если вы уже не знали о Маккае… тогда вы… тогда вы не верите мне!

Это уже было чересчур. Это уже было чересчур даже для Хевви, и Джедрик сказала себе: «Как бы не велики были силы „X“, он должен умереть. Он мутит воду. Такой некомпетентности нельзя позволять размножаться».

Это должно быть сделано бесстрастно, не так как Говачинский самец пожирает своих головастиков, а с той клинической решимостью, которую «X» не сможет истолковать неправильно.

До сих пор она рассчитывала, что Хевви отвезет ее в определенное место. У него до сих пор была заданная роль, которую он должен сыграть. Позднее, уделив некоторое внимание ложным следам, она сделает то, что должно быть сделано. После этого можно будет перейти к следующей части ее плана.

«СОМНЕНИЕ».

– Кто-нибудь мог бы заподозрить тебя в попытке говорить под водой, – обвинил Маккай.

Он все еще сидел напротив Аритча в святилище Верховных Магистров, и это почти оскорбление было единственным свидетельством изменившейся атмосферы между ними. Солнце опустилось ближе к горизонту, и его ДУХОВНОЕ КОЛЬЦО больше не очерчивало голову Аритча. Эти двое были более непосредственны сейчас, если не более искренни. Они изучали индивидуальные способности и выясняли, куда мог быть направлен выгодный разговор.

Верховный Магистр сгибал бедренные сухожилия.

Зная этих людей по длительным и тщательным наблюдениям, Маккай осознавал, что старый Говачин страдал из-за длящейся бездеятельности. Это было преимуществом, которое можно использовать. Маккай поднял левую руку, перечисляя на своих пальцах:

– Ты говоришь, первоначальные добровольцы на Досади подвергались стиранию памяти, но многие их потомки невосприимчивы к такому стиранию. Нынешнее поколение не знает о нашей Согласованной Вселенной.

– Насколько нынешнее поколение Досади понимает, они единственные люди на единственной обитаемой планете в существовании.

Маккаю было трудно в это поверить. Он поднял третий палец.

Аритч смотрел с изумлением и отвращением на выставленную руку. МЕЖДУ ОТДЕЛЬНЫМИ ПАЛЬЦАМИ НЕ БЫЛО ПЕРЕПОНОК!

Маккай продолжал:

– И ты говоришь мне, что Демопол, поддержанный определенными религиозными предписаниями, является основным инструментом тамошнего правительства?

– Изначальное условие нашего эксперимента, – ответил Аритч.

Маккай заметил, что это не было исчерпывающим ответом. Первоначальные условия постоянно менялись. Маккай решил вернуться к этому после того, как Верховный Магистр большей частью отойдет от мышечной боли.

– Досади знают природу калебанского барьера, который их окружает?

– Они пытались запускать зонды, примитивные электромагнитные проекты. Они понимают, что те энергии, которые они в состоянии выработать, не проникнут через их «Стену Бога».

– Это то, как они называют барьер?

– Так или «Небесная Завеса». До некоторой степени, это отмечает меру их отношения к барьеру.

– Демопол может служить многим правительственным формам, – сказал Маккай. – Какова основная форма их правительства?

Обдумав это, Аритч ответил:

– Форма меняется. Они использовали около восьмидесяти различных правительственных форм.

Другой ничего не значащий ответ. Аритчу не нравилось стоять перед лицом того факта, что их эксперимент надел на себя военный мундир.

Маккай думал о Демополе. В руках знатоков и с населением, чувствительным к программируемым зондам, которыми были собраны компьютерные данные, Демопол представлял основной инструмент для манипулирования простым народом. Согласование объявило незаконным его использование, как угрожающее индивидуальным правам и свободам. Говачин нарушил этот запрет, да, но на поверхность всплывали более интересные данные: Досади применили около восьмидесяти правительственных форм, не отвергая Демопол. Это подразумевало частые изменения.

– Как часто они меняли форму правления?

– Ты умеешь делить числа так же легко, как и я, – ответил Аритч. Тон у него был раздраженный.

Маккай кивнул.

– Досадийские народные массы знают о Демополе, но ты не позволяешь им убрать его!

Аритч не ожидал такой проницательности. Он отвечал с разоблачающей точностью, усиленной его мышечными болями.

– Как ты узнал это?

– Ты сказал мне.

– Я?

– Совершенно ясно. Такое частое изменение чувствительно к раздражителю – Демополу. Они изменяют правительственные формы, но оставляют раздражитель. Очевидно, они не могут удалить раздражитель. Это было совершенно ясной частью твоего эксперимента – повысить сопротивление населения Демополу.

– Сопротивляющееся население, да, – сказал Аритч. Он содрогнулся.

– Ты преступил Закон Согласования во многих местах, – сказал Маккай.

– Мой Легум осмеливается меня судить?

– Нет. Но если я говорю с некоторой резкостью, вспомни, пожалуйста, что я Человек. Я проникнут глубокой симпатией к Говачину, но я остаюсь Человеком.

– Ахх-ах, да. Мы не должны забывать длительного Человеческого общения с Демополом.

– Мы выживаем благодаря отбору лучших решительных создателей, – сказал Маккай.

– А Демопол возвышает посредственность.

– Произошло ли это на Досади?

– Нет.

– Но ты хотел, чтобы они испытали много различных правительственных форм?

Верховный Магистр пожал плечами, оставшись безмолвным.

– Мы, Люди, находим, что Демопол наносит сильный ущерб общественным взаимоотношениям. Он разрушает предопределенный удел общества.

– И что мы могли надеяться узнать, вредя нашему досадийскому обществу?

– Вернулись ли мы к вопросу предполагаемых прибылей?

Аритч напряг ноющие мускулы:

– Ты упрямый, Маккай.

Маккай печально покачал головой:

– Демопол всегда поддерживался нами как основной балансир, источник чудес решительности-созидания. Предполагалось производить растущее тело знания о том, в чем общество действительно нуждалось. Мыслилось производить справедливость во всех случаях, невзирая ни на какие неравенства.

Аритч был раздражен. Он знал наперед, морщась от боли в своих старых мускулах.

– Кто угодно мог предъявить такие же обвинения относительно ЗАКОНА, как практиковавшегося везде, исключая миры Говачина!

Маккай удержался от грубого ответа. Говачинская тренировка заставляла его сомневаться в полезности закона в Консенте, наследуемых прав любой аристократии, любого блока власти либо большинства, либо меньшинства. Это была аксиома Бюсаба, что все блоки власти стремились к аристократическим формам, что потомки решительных создателей доминировали в нишах власти. Бюсаб никогда не использовал потомков своих агентов.

Аритч повторял про себя; вещь, которую Говачин редко делал.

– Закон – это иллюзия и обман, Маккай, везде, исключая миры Говачина! Ты даруешь своему закону теологическую ауру. Ты игнорируешь те пути, которые вредят твоему обществу. Как раз как с Демополом ты поддерживаешь твой закон как неизменный источник справедливости. Когда ты…

– Бюсаб…

– Нет! Если что-то не так в твоем обществе, что ты делаешь? Ты создаешь новый закон. Ты никогда не думаешь удалить или разрушить закон. Ты опять создаешь закон! Мы всегда стараемся уменьшить количество законов, количество Легумов. Первейший долг Легума…

– …избегать споров. Когда мы создаем новых Легумов, мы всегда помним о специфических проблемах. Мы предупреждаем пути, которыми законы вредят нашему обществу.

Это была удачная возможность, которой хотел Маккай.

– Почему ты тренируешь Врева?

С запозданием Аритч осознал, что показал свое раздражение больше, чем того хотел.

– Ты умелый, Маккай. Очень умелый.

– Почему? – упорствовал Маккай. – Почему Врев?

– Ты узнаешь это со временем.

Маккай видел, что Аритч не будет развивать свой ответ, но сейчас были и другие темы для обсуждения. Было ясно, что Говачин тренировал его для определенной задачи: Досади. Чтобы тренировать Врева как Легума, у них должно быть настолько же важная проблема в душе… возможно такая же проблема. Основное отличие в подходах к закону, отдельный вид, всплыло на поверхность, тем не менее, и это нельзя было проигнорировать. Маккай хорошо понимал презрение Говачинов ко всем легальным системам, включая и их собственную. Они с младенчества были обучены не доверять любым обществам профессионалов, особенно легальных. Легум мог только тогда идти их религиозным путем, когда он окончательно разделял это недоверие.

«Разделяю ли я это недоверие?»

Он думал, что да. Это было естественно для агента Бюсаба. Но большинство сенсов все еще сохраняли высокое уважение к их профессиональным обществам, игнорируя сущность напряженной конкуренции за новые достижения, которые неизменно превосходили такие общества: НОВЫЕ достижения, НОВОЕ признание.

Но НОВОЕ могло быть иллюзией в таких обществах, потому что они всегда поддерживали систему сохранения равенства, прекрасно сбалансированную, с равным нажимом на стремления эго.

«Профессионал всегда означает власть», – говорил Говачин.

Говачины никогда не доверяли власти во всех ее проявлениях. Она давала одной рукой и забирала другой. Легумы смотрели в лицо смерти, когда бы они ни использовали Закон. Чтобы создать НОВЫЙ закон в Судебном Зале Говачина, нужно было бы вызвать изящный распад старого закона с сопутствующим применением справедливости.

Не в первый раз Маккай задумался о неизвестных проблемах, с которыми сталкивался Верховный Магистр. Воистину, это должно быть жизнью на лезвии ножа. Почти сформулировав вопрос об этом, Маккай передумал. Вместо этого он переключился на неясности по Досади: СТЕНА БОГА? НЕБЕСНАЯ ЗАВЕСА?

– Часто ли Досади принимают религиозную олигархию?

– Как внешнюю форму – да. В настоящий момент они находятся под управлением Электора Говачина по имени Брой.

– Была ли когда-нибудь у Людей власть, равная власти Броя?

– Часто.

Это было наиболее значительное изменение, достигнутое Маккаем с Аритчем. Хотя он знал, что следует цели Верховного Магистра. Маккай решил исследовать это.

– Расскажи мне о досадийских ОБЩЕСТВЕННЫХ ФОРМАХ.

– Это формы военной организации под постоянной угрозой нападения. Они формируют определенные клики, определенные территории власти, окруженные чужими территориями, чьи влияния они отражают.

– Много ли там насилия?

– Это мир постоянного насилия.

Маккай переваривал эту информацию. Военачальники. Военное общество. Он знал, что сейчас зацепил край настоящего разногласия, которое привело Говачина к точке уничтожения Досади. К этой области нужно было подходить чрезвычайно осторожно. Маккай выбрал окольный путь.

– Кроме военных формирований, что является преобладающим занятием? Как они понимают вину и невиновность? Каковы их формы наказания, прощения? Как они…

– Ты не запутаешь меня, Маккай. Поразмысли, Легум: есть лучшие пути для ответа на такие вопросы.

Внезапно остановленный оскорбительным тоном Магистра Маккай замолчал. Он выглянул в овальное окно, понимая, что отброшен к обороне с исключительной легкостью. Маккай почувствовал нервное покалывание вдоль спины. Опасность!.. Золотое солнце Тандалура передвинулось гораздо ближе к горизонту. Горизонт – сине-зеленая линия, затуманенная километр за километром волосяными деревьями, чьи тонкие женские ветви качались и охотились в воздухе.

Немного погодя, Маккай повернулся к Аритчу. «Лучшие пути для ответа на такие вопросы!»

Было очевидным, куда направлены мысли Верховного Магистра. Экспериментаторы хотели, конечно, иметь возможность наблюдать за своим экспериментом. Они могли также влиять на эксперимент, но было очевидно, что существовали пределы этому влиянию. Население устойчиво к внешним влияниям. Предполагаемые осложнения этой досадийской проблемы обескураживали Маккая. О, Говачин всегда умел выкрутиться! «Лучшие пути!»

Аритч прочистил свои жаберные щели резким выдохом:

– Предвидя возможность, что другие осудят нас, мы дали право проверять нас Планете.

«Воплощенные дьяволы! Говачин подготовил такой резерв на их проклятой Планете! Конечно, все люди были созданы неравными и должны были учитывать свой собственный уровень!»

Маккай знал, что у него не было другого выбора, кроме как броситься в водоворот:

– Предвидел ли ты также, что будешь обвинен в серьезном нарушении прав разумных?

Аритч шокировал его кратким раздуванием челюстей, эквивалентом человеческого пожимания плечами.

Маккай позволил себе предупредительную улыбку:

– Я напомню Верховному Магистру, что ОН поднял спорный вопрос Планеты.

– Правда есть правда.

Маккай резко тряхнул головой, не заботясь о том, что это обнаруживало. Верховный Магистр, вероятно, не мог иметь такую низкую оценку его легумских умственных способностей. «В самом деле правда!»

– Я дам тебе правду: Согласование принимало закон, имеющий к этому прямое отношение, и Говачины подписывались под ним!

Даже произнося это, Маккай чувствовал, он делает именно то, что хотел от него Аритч. ОНИ УЗНАЛИ ЧТО-ТО С ДОСАДИ! ЧТО-ТО РЕШАЮЩЕЕ!

Аритч массажировал ноющие мышцы бедер, когда сказал:

– Я напомню ТЕБЕ, Легум, что мы заселяли Досади добровольцами.

– Их потомки никуда не вызывались добровольцами!

– Предки всегда предлагают своих потомков – для лучшего или для худшего. Права сенсоров? Осведомленное согласие? Согласование было так занято, строя закон на законе, создавая свою великую иллюзию прав, что ты почти упустил из поля зрения принцип управления Планетой: развивать наши способности. Люди, которые ни разу не бросали вызов, НИКОГДА НЕ РАЗОВЬЮТ СИЛ ДЛЯ ВЫЖИВАНИЯ!

Несмотря на опасность, Маккай знал, что должен настоять на ответе на свой первоначальный вопрос:

– Что ты узнал от твоего чудовища?

– Скоро у тебя будет окончательный ответ на этот вопрос.

Опять же получается, что он действительно мог следить за Досади. Но прежде всего следовало показать Аритчу ошибочность его подозрений в том, что Маккай ничего не знает о корне предположений. Спорный вопрос надо было задать в лоб:

– Ты не собираешься вовлекать меня?

– Вовлекать тебя?! – определенно, в голосе Аритча звучало удивление.

– Независимо от того, как ты используешь то, что узнал на Досади, ты будешь заподозрен в злых намерениях. Все, что станет известно кому-нибудь на…

– О, вот оно что. Новые данные дают новую власть.

– А ТЫ не запутаешь МЕНЯ, Аритч. В истории каждого вида есть много примеров, когда новые данные применялись катастрофически неправильно.

Аритч принял это без вопросов. Они оба знали подоплеку! Говачин не доверял власти во всех ее формах, тем не менее использовали власть весьма искусно. Мысли Маккая с трудом меняли направление. Чтобы разрушить Досади, Говачину придется утаить все, что он узнал, что бы это ни было. Маккай – не-Говачин, следовательно, ему нужно узнать все эти сведения, расставить сеть подозрений, которая должна быть наброшена. Исторически неправильное использование данных случалось между моментом, когда несколько людей узнавали важный факт, и моментом, когда этот важный факт становился общим знанием. Применительно к Говачину и Бюсабу это был «Пробел в Данных», источник постоянной опасности.

– Мы не хотим пытаться утаить, ЧТО мы узнали, – сказал Аритч, – только КАК мы это узнали.

– А это как раз чисто теоретический вопрос, либо вы разрушаете целую планету, либо каждую личность на ней!

– Ах да, чисто теоретический. Чего ты не знаешь, Маккай, так это того, что один из наших субъектов проверки на Досади уже начал (все самостоятельно!) курс событий, который разрушит Досади очень быстро, независимо от нашего участия в этом. Ты узнаешь все это, когда, как хороший Легум (которым ты, мы знаем, являешься), ты поедешь туда, чтобы испытать этого монстра.

9

От имени всего нашего святого собрания я обещаю три вещи святой конгрегации людей, находящихся под моим правлением. Во-первых, что святая религия, которую мы взаимно поддерживаем, будет всегда сохранять их свободу под моим покровительством; во-вторых, что я смягчу все формы жадности и несправедливости, которые могут проявиться во всех нас; и в-третьих, что я распоряжусь немедленно миловать во всех приговорах, так что мне и вам милостивый Господь сможет явить Свое признание.

Присяга Власти, досадийские документы Святой Конгрегации

Закончив молиться, Брой поднялся, нащупал позади себя стул и погрузился в него. Со всех сторон его окружала темнота. Комната защищалась пузырем, прикрепленным ко дну его Градуса. Толстые стены комнаты окружала вода, защищая его самок и их яйца. Доступ к пузырю был через люк в полу и витой затопленный проход из Градуса. Давление в пузыре не пропускало воду, но пространство вокруг Броя успокаивающе пахло Градусом. Это помогало усилить настроение, в котором он сейчас нуждался.

Только что Бог разговаривал с ним. Приподнятое настроение наполняло Броя. Бог говорил с ним, только с ним. Слова свистели внутри его головы. Сцены сменяли друг друга в его зрительных центрах.

«Да! Да! Демопол у меня в руках!!!» Бог был убежден и не скрывал этого.

Сегодня Бог показал ему ритуал, который Брой до этого никогда не видел. Ритуал был только для Говачина. Он назывался Лаупак. Брой увидел ритуал во всех его кровавых подробностях, чувствовал его ИСТИННОСТЬ, словно каждая клеточка принимала его.

Ответственность, искупление – это было уроками Лаупака. Бог одобрил выраженное Броем понимание.

Они общались посредством слов, которые Брой выражал молча в своих мыслях, но были и другие мысли, которые Бог не мог ощущать. Точно так же, как у Бога, несомненно, были мысли, которые не сообщались Брою. Бог использовал людей, люди использовали Бога. Божественное вмешательство с циничными обертонами. Брой выучил роль Электора во время долгого и мучительного ученичества.

Я ТВОЙ СЛУГА, БОГ.

По совету Бога Брой хранил в секрете его личное общение. Это соответствовало его цели подчинения, в то же время это, очевидно, соответствовало цели Бога. Хотя были моменты, когда Брою хотелось кричать: «Вы глупцы! Я разговариваю с голосом Бога!»

Другие Электоры сделали такую ошибку. Вскоре они потеряли свою власть. Брой, рассматривая собранный опыт нескольких жизней, знал, что он должен сохранить эту власть, если намерен был когда-либо бежать с Досади.

Как бы то ни было, глупцы выполняли его приказания (и, следовательно, Бога) без божественного выговора. Все было прекрасно. Он представлял подбор мыслей Богу… будучи очень осторожным всегда, где и когда бы он ни рассматривал собственные мысли. Случалось, Брой чувствовал Бога внутри себя, даже когда не молился, не готовился здесь, в темноте комнаты пузыря. Бог мог выглянуть из глаз Броя в любое время – мягко, тихо – исследуя Его мир и крепость этого мира через ощущения смертного.

«Я хорошо оберегаю Моего слугу».

Теплота этого заверения, которая тогда протекала через Броя, была похожа на тепло Градуса, когда он был все еще головастиком, цеплявшимся за спину матери. Это было тепло и чувство безопасности, которое Брой усилил с глубоким сознанием того, что пришло время другого Градуса; гигантский серо-зеленый взрослый самец Говачин, ищущий добычу в воде, жадно пожирающий тех головастиков, которые были недостаточно быстры, был вполне проворен для побега.

«Я был одним из быстрых».

Память того броска вперед, неистового полета в Градусе научила Броя, как вести себя с Богом.

В темноте своей комнаты-пузыря Брой содрогнулся. Да, пути Бога были жестокими. Вооружившись таким образом, слуга Бога мог быть так же жесток, мог преодолеть известный ему факт, что должен быть как Человеком, так и Говачином. Ему нужно быть единственным настоящим слугой Бога. Эту мысль он разделял.

«Берегись, Маккай. Бог сказал мне, откуда ты придешь. Я знаю твои намерения. Держись крепко на своем трудном пути. Ты рискуешь рассердить меня».

10

Инженерия поведения во всех ее проявлениях всегда вырождается в безжалостное манипулирование. Она доводит всех (тех, кто манипулирует и кем манипулируют) до смертельного «массового эффекта». Основное предположение, что манипулированием отдельными личностями можно достичь единообразного поведения, было разоблачено как ложное многими способами, но ничто так не свидетельствовало об этом, как Говачины на Досади. Так, они показали нам «Заблуждение Волдена» в предельной форме, объясняющее:

«Взяв любой вид, который воспроизводится смешением генов, так что каждая особь является уникальным экземпляром, все попытки наложить матрицу решений, основанную на предполагаемом единообразии поведения, окажутся смертельными».

Досадийские документы, справка Бюсаба

Маккай прошел через дверь для прыжка и, как помощники Аритча и сказали, пришел в себя на песке вскоре после досадийской середины утра. Он взглянул вверх, намереваясь составить свое первое мнение о Стене Бога и желая ощутить досадийское чувство огражденности. Все, что он увидел – тонкий серебристый туман – было неутешительно. Солнечный цикл был более определенным, чем он ожидал, и несколько звезд третьей величины должны будут появиться ночью, как он знал из виденных им голографических репродукций. Маккай не мог бы сказать, что он предполагал увидеть, но только не эту молочную завесу. Она казалась иллюзорной, слишком слабой для той силы, которую представляла.

Видимый солнечный диск напомнил ему о другом безотлагательном деле, но он отложил это дело до исследования окрестностей.

Высокая белая скала? Да, здесь она была слева от него.

Они предупредили его, чтобы он подождал возле этой скалы, где он будет в относительной безопасности. Ни при каких обстоятельствах он не должен был отклоняться от этой точки контакта.

«Мы можем рассказать тебе об опасностях на Досади, но слов недостаточно. Кроме того, на месте всегда обнаруживаются новые грозы».

Сведения, которые он узнал на заседаниях краткого инструктажа в последние недели, подкрепили это предупреждение. Скала высотой в два человеческих роста стояла всего в нескольких шагах отсюда, массивная и отталкивающая. Он передвинулся и прислонился к ней. Ноги постепенно увязали в песке. Он ощутил незнакомые едкие запахи. Нагретая солнцем поверхность скалы отдавала свое тепло телу через тонкий зеленый комбинезон, который его заставили надеть.

Маккай тосковал по своей бронированной одежде с устройствами для усиления мышц, но такие вещи не разрешались. В качестве компромисса была разрешена только уменьшенная версии его инструментального набора, и то с неохотой. Маккай объяснил, что содержимое должно разрушиться, если кто-либо другой попытается докопаться до секретов набора. Все же они предупредили, чтобы он никогда не открывал набор в присутствии местного населения Досади.

«Самая опасная вещь, которую ты можешь сделать, – это недооценить кого-либо из досадийцев».

Маккай, оглядываясь вокруг, видел не Досади. Далеко по ту сторону пыльного ландшафта, усеянного желтыми кустами и коричневыми скалами, он различал туманные пики Чу, поднимающиеся из своего речного каньона. Волны нагретого воздуха колебались над низким кустарником, придавая городу магический вид.

Маккай счел затруднительным думать о Чу в контексте того, что он узнал в течение курса инструктажа, который Говачин преподал ему. Те волшебные чистые пики простирались до небес из грязи, где «ты можешь купить все!.. все без исключения».

Помощники Аритча зашили крупную сумму досадийской валюты в складки его одежды, но в то же время заставили его вынести предостережения о «любой открытой демонстрации богатства», от которых волосы вставали дыбом.

Персонал дверей для прыжка дал большинство наиболее настоятельных предупреждений, добавив:

«Возможно, вам придется подождать несколько часов. Мы не уверены. Только оставайтесь недалеко от той скалы, где вы будете в относительной безопасности. Мы сделали защитные приспособления, которые должны работать. Не ешьте и не пейте ничего, пока не доберетесь до города. Вы будете немного больны от перемены питания некоторое время, но ваше тело должно приспособиться».

«ДОЛЖНО приспособиться?»

«Дайте ему время».

Маккай спросил об особых опасностях, к которым он должен быть наиболее бдительным.

«Держитесь подальше от любых местных досадийцев, исключая ваши контакты. Более того, даже не проявляйте угрозу к кому бы то ни было».

«Что, если я приму снотворное и вздремну?»

Посовещавшись, они ответили:

«Вы знаете, это могло бы быть самым безопасным поступком. Кто бы ни осмелился там задремать снаружи, скорее всего обречен, если только не находится под хорошей защитой. Конечно, будет определенный риск, но он всегда присутствует на Досади. Но любому из них, небрежному настолько, чтобы дремать там снаружи, нужно быть чрезвычайно хитрым».

Маккай опять огляделся вокруг. Пронзительный свист и низкий скребущий звук, как от песка по дереву, донесся с той стороны высокой скалы. Маккай тихо проложил себе кружной путь туда, где он мог увидеть источник этих звуков. Свистела желтая ящерица, почти сливающаяся с кустами, под которыми она притаилась. Скребущий звук исходил с той стороны, которая привлекала внимание ящерицы. Его источником, вероятно, была небольшая дыра под другим кустом. Маккай подумал, что он вызвал в ящерице только слабое любопытство к себе. Что-то возле дыры и исходящий из нее звук требовали много сосредоточенного внимания.

Что-то шевелилось в темноте дыры.

Ящерица притаилась, продолжая свистеть.

Черное создание размером с кулак Маккая появилось из дыры, метнувшись вперед, увидело ящерицу. Крылья взметнулись с боков незнакомца, и он прыгнул вверх, но было слишком поздно. С быстротой, изумившей Маккая, ящерица бросилась вперед, свившись клубком вокруг своей жертвы. В животе ящерицы открылась щель, скрыв черное создание. Издав последний скребущий звук, черное существо исчезло в ящерице.

Все это время ящерица продолжала свистеть. Все еще свистя, она вползла в дыру, из которой появилась добыча.

«Животные на Досади более редки, чем может показаться», – говорил учитель Маккая.

Ему захотелось сейчас же узнать, что он только что видел.

Свист прекратился.

Ящерица и ее добыча напомнили Маккаю, что, как он и был предупрежден, не было времени, чтобы подготовить его к каждой новой детали на Досади. Теперь он притаился и еще раз осмотрел ближайшие окрестности.

Крохотные прыгающие существа, похожие на насекомых, населяли узкую полоску тени у подножия белой скалы. Зеленые цветы открывались и закрывались на стеблях желтых кустов. Вся почва вокруг, казалось, состоит из песка и глины, но когда он пригляделся, то увидел прожилки голубых и красных оттенков. Повернувшись спиной к городу, Маккай увидел вдалеке горы: багряная ломаная линия на фоне серебряного неба. Дождь сокращал область видимости в том направлении. Он видел штрихи более темной зелени, простирающейся из глубин. Воздух имел горький привкус.

Маккай еще раз окинул широким взором окрестности, разыскивая какие-нибудь признаки угрозы. Он ничего не смог обнаружить! Он зажал в ладони инструмент из своего набора, небрежно прислоненного, и потянулся, поворачиваясь к Чу. Когда Маккай мельком взглянул на инструмент, тот показал ему сонарный барьер – заграждение из помех, мешающее звуковой локации – над городом. Рассеянно почесавшись, чтобы скрыть свое движение, он вернул инструмент в набор. Птицы летели в серебряном небе над сонарным барьером.

Маккай удивился: «Почему сонарный барьер?!»

Барьер мог остановить диких животных, но не людей. Учителя Маккая говорили, что сонарный барьер не пропускал вредителей-паразитов. Это объяснение не удовлетворяло Маккая.

«Животные более редки, чем кажется».

Несмотря на Стену Бога, солнце было горячим. Маккай поискал затененную сторону скалы. Расположившись там, он взглянул на маленький белый диск, прикрепленный к зеленому отвороту на левой стороне груди: ОР40331-D404. Это была стандартная надпись на Галаче, смеси языков Согласования.

– На Досади они разговаривают только на Галаче. Они могут выявить акцент в твоей речи, но не будут это исследовать, – так утверждали люди Аритча. Они объясняли, что этот значок определял Маккая как вольнонаемного рабочего, имеющего квалификацию в области чуть выше средней, но все еще участника Объединения Труда и подчиненного распределению вне своей квалификации. – Это ставит тебя на три иерархические ступени от края, – сказали они.

Это был его личный выбор. Дно социальной системы всегда располагало своими собственными каналами связи, изобилующими информацией, основанной на точных данных, инстинкте, материи снов и на том, что умышленно исходило из вершины. Что бы ни случилось на Досади, природа этого проявится в бессознательных процессах Объединения Труда. Находясь в Объединении Труда, Маккай мог перехватить этот поток проявлений.

«Я буду ткачом», – говорил он, объясняя, что это было хобби, которым он увлекался много лет.

Выбор позабавил его учителей. Маккай не мог понять причины их веселья.

«Это не имеет сейчас никакого значения. Любой выбор так же хорош, как и другой».

Они настояли, чтобы он сконцентрировался на том, что он делал в то время, изучая жестикуляцию на Досади. Действительно, это был лихорадочный период на Тандалуре после того, как Аритч настоял (с наиболее разумными аргументами), что наилучшим поступком для его Легума было лично отправиться на Досади. В ретроспективе аргументы оставались убедительными, но Маккай был удивлен. По некоторой причине, которую ему не удалось установить, предполагалось, что он будет привлекать меньше СВЕРХЗРЕНИЯ к эксперименту, наблюдая через инструменты и шпионские возможности Калебанца, который охранял место.

Маккаю все еще было непонятно, как они хотели заставить его таскать каштаны из огня, но было ясно, что они нашли способ.

Аритч таинственно пояснил:

«Ты являешься лучшим шансом Досади выжить и нашим собственным лучшим шансом… понять».

Они предполагали, что их Легум спасет Досади, одновременно реабилитируя Говачинов. Задачей Легума было победить ради своего клиента, но это должно было иметь очень странные подробности, с сохранением клиентом абсолютной власти разрушения над находящейся под угрозой планетой.

На Тандалуре Маккаю было разрешено время от времени немного вздремнуть. И даже потом его сон был беспокойным, часть его сознания с адской отчетливостью представляла, где он находился: преследующие и совершенно расстраивающие его непонятные шумы из-за стен – где-то булькала вода, всегда вода.

Когда он тренировался в качестве Легума, ЭТО БЫЛО ОДНИМ ИЗ ПЕРВЫХ его приспособлений: неопределенные ритмы беспокойной воды. Градус – главный бассейн и убежище для самок, место, где Говачин выращивал тех головастиков, которые выживали после хищного отбора самцом-родителем – Градус всегда оставался основным укреплением для Говачина. Существовала поговорка «Если вы не понимаете Градус, то вы не понимаете Говачина».

Как говорится, прямо в точку.

Но там всегда была вода, стоячая вода, нервирующе шлепающая о стены. Доносившийся звук был неритмичным, но это было абсолютным ключом к Говачину, спокойному, но в то же время всегда разному.

Для коротких дистанций плавающие трубки обеспечивали Говачину легкость. Длинные дистанции они преодолевали с помощью двери для прыжка или в свистящих реактивных автомобилях, которые передвигались на магнитных подушках. Прибытие и отбытие таких автомобилей беспокоило сон Маккая в течение всего периода аварийного курса на Досади. Иногда, отчаянно устав, его тело требовало отдыха, и он просыпался от голосов. А тонкая примесь других звуков – автомобилей, волн – делала подслушивание затруднительным. Проснувшись ночью, Маккай должен был напрягаться, чтобы уловить смысл. Он чувствовал себя шпионом, вслушивающимся в важные «нити, ищущим каждый нюанс в небрежных беседах людей за стенами.

Расстроенный, всегда расстроенный, он уходил в сон. И когда, как случалось изредка, все звуки прекращались, это приводило его в полную настороженность, когда сердце колотилось, удивляя тем, что не разрывалось.

А запахи! Какие воспоминания они пробуждали в нем. Мускусный запах Градуса, горькая настойка из экзотических семян, пронизывающая каждый вздох. Пыльца папоротникового дерева вторгалась со своими оттенками цитруса. А караели – крохотные лягушкоподобные животные-любимцы врывались в его сон при каждом восходе солнца со своими острыми ревущими ариями.

В течение тех ранних дней тренировки на Тандалуре Маккай чувствовал себя больше чем немного потерянным, окруженным угрожающими незнакомцами, постоянно сознавал важность дел, которые руководили его успехом. Но положение изменилось после беседы с Аритчем. Теперь Маккай был проверенным, испытанным Легумом, не говоря уже о прославленном агенте Бюсаба. Все же бывали случаи, когда настроение тех ранних дней возвращалось. Эти вторжения раздражали его, поскольку подразумевали, что он был вовлечен в опасное дело против своей воли, что Говачины тайно посмеивались над тем, как они подготовили ему несколько крайних оскорблений. Они не были выше таких шуток. Общая оценка Говачинов не-Говачинами гласила, что народ лягушачьего Бога был настолько окончательно цивилизован, что прошел полный круг к форме примитивной дикости. Взгляните хотя бы на образ жизни самцов Говачинов, убивающих их собственных новорожденных головастиков!

Однажды, во время одного из тех редких случаев, когда люди Аритча позволяли ему спать, Маккай проснулся, сел и попытался стряхнуть это давящее настроение рока. Он сказал себе правду: что Говачины льстили ему, относясь с уважением к его мнению, обходясь с ним с тем якобы религиозным почтением, которым они платили всем Легумам. Но не ускользнула и другая правда: Говачины холили его для своих Досадийских проблем в течение длительного периода времени, и они были менее, чем искренни с ним относительно этого длительного процесса и их намерений.

Были всегда непостижимые тайны в общении с Говачинами.

Когда Маккай попытался тогда опять заснуть, то в беспокойных снах ему виделась сосредоточенная чувствительная плоть (как розовая, так и зеленая), абсолютно обнаженная и совершенно беззащитная перед нападением гигантских самцов Говачинов.

Послание сна было понятным. Говачины, возможно, могли разрушить Досади тем же путем (и по подобным причинам), каким они отсеивали своих собственных головастиков – отыскивая, бесконечно отыскивая самых сильных и гибких из уцелевших.

Проблема, которую они взвалили на плечи Маккая, связывала его. Если слабое подозрение о Досади просочилось в Консент без сопутствующего оправдания, то Федерация Говачинов будет безжалостно затравлена. У Говачинов была ясная и достаточная причина, чтобы уничтожить улики – или позволить им уничтожить себя.

ОПРАВДАНИЕ.

Где его найти? В неуловимых выгодах, заставивших Говачинов поставить этот эксперимент?

Даже если он нашел это оправдание. Досади все равно вызовет шумиху в Консенте. Он станет предметом большой драмы. Более двадцати поколений Людей и Говачинов изолировались без предупреждения. Их единственная история взволнует бесчисленных существ. Пределы языка будут исследованы, чтобы выдавить последнюю каплю эмоциональной сущности из этого открытия.

Не надо было объяснять, что мотивации Говачинов пройдут через бесчисленные изучения и подозрения. Почему они действительно делают это? Что случилось с их первоначальными добровольцами?

Люди оглянутся назад на своих предков – как Людей, так и Говачинов. «Это то, что случилось с дядей Элфредом?» Будут исследованы видовые записи Говачинов. «Да! Тут есть двое – прошедшие без записи!»

Люди Аритча допускали, что «очень небольшое меньшинство» оформило этот проект и хранило его в тайне. Были ли они достаточно здравомыслящими, эта клика Говачинов?

Короткие промежутки сна Маккая всегда прерывались заискивающим Говачином, низко кланявшимся ему и умолявшим его вернуться сразу же к чрезвычайным заседаниям, которые готовили его к выживанию на Досади.

Эти чрезвычайные заседания! Спрятанные в каждом из них предубеждения поднимали больше вопросов, чем отвечали. Маккай пытался сохранить осмысленное отношение, но раздражение постоянно овладевало им.

Почему Говачины на Досади приняли на себя Человеческие эмоциональные характеристики? Почему Досадийские Люди принимали общественные формы? Действительно ли на Досади сознавали, почему они меняли правительственные формы?

Иронические ответы на эти частые вопросы бесили Маккая.

«Все станет ясным, когда вы узнаете Досади по собственному опыту».

Под конец он раздраженно затараторил:

«Вы действительно не знаете ответ, не правда ли? Вы надеетесь, что я найду его для вас!»

Некоторые подробные описания надоедали Маккаю. Слушая объяснения Говачина о том, что было известно о взаимоотношениях Броя, он обнаруживал себя отвлеченным людьми, проходящими в многочувствительный путь доступа снаружи области заседания.

Однажды Сейланг вышла в комнату и села в сторонке, наблюдая за ним с молчаливой жадностью, которая доводила эмоции Маккая до злости. Он страстно желал тогда голубую металлокаленую коробочку, но однажды торжественное посвящение накинуло мантию Легума защиты на него, и коробочка удалилась в священную нишу. Он не увидит ее больше, если только не вмешательство Кортарены. Сейланг оставила один из многих вопросов без ответа. Почему эта опасная самка Врева часто посещала его комнату без всяких приспособлений? Он подозревал, что они позволяли Сейланг наблюдать за ним посредством удаленных шпионских устройств. Почему она однажды решила войти лично? Чтобы дать ему понять, что за ним наблюдают?

Было что-то, что заставляло Говачин тренировать Вревов. У них были в будущем какие-то проблемы, которые мог решить только Врев. Они холили этих Вревов, как они холили его. Почему? Какие способности Вревов могли привлечь Говачинов? Чем эта самка Врева отличалась от других Вревов? Почему она была так предана? Что такое «Пари Врева»?

Это привело Маккая к другому пути, никогда достаточно не исследованному: какие человеческие способности привели Говачинов к нему? Упрямая настойчивость? Подоплека человеческого закона? Существенный индивидуализм Человека?

Не было удовлетворительных ответов на эти вопросы, не более чем на вопросы о Вреве. Тем не менее, ее присутствие продолжало занимать его. Маккай многое знал об обществе Вревов, не только общие сведения об их мирах. Кроме всего прочего, они были полноправными и значительными партнерами в Бюсабе. При выполнении заданий развивалось товарищество, которое часто подталкивало к доверительному обмену информацией. Кроме того факта, что Вревам требовалась триада для воспроизведения, он знал, что Вревы никогда не определяли заранее, кто из Триады будет кормить потомство.

Это составляло краеугольный камень Вревского общества. Периодически этот член триады обменивался на подобного из другой триады. Это обеспечивало их виду генетическое смешение и, что также важно, строило бесчисленные связи во всей их цивилизации. Каждая такая связь приносила необходимую поддержку в трудные времена.

Вревы на Вуро пытались объяснить это: «Возьмите, например, ситуацию, когда Врев убит, или, что еще хуже, лишен неотъемлемой сущности. Виновная сторона будет отвечать ЛИЧНО миллионам миллионов из нас. Где бы триадный обмен ни связал нас, нам необходимо ответить соответствующим образом на оскорбление. Ближайшей вещью, которая у тебя должна быть, как я понимаю, это – семейная ответственность. У нас есть повод для вендетты, когда такие оскорбления случаются. Вы не знаете, как тяжело было освободить тех из нас в Бюсабе от этого… ярма, этой сети ответственности».

Маккай был уверен, что Говачины знают это о Вревах. Эти ли характеристики привлекли Говачинов, или они выбрали невзирая на это, принимая решение из-за каких-то других качеств Вревов? Будет ли Врев-Легум продолжать разделять эту сеть семейной ответственности? Как это могло быть? Общество Вревов могло только оскорбить Говачина в лучших чувствах. Народ Лягушачьего Бога был даже более… эгоистичным и индивидуалистичным, чем люди. Для Говачина семья оставалась частной вещью, огражденной от незнакомца глухой стеной, которая исчезала, только когда вы входили в число избранных друзей.

Ожидая возле белой скалы на Досади, Маккай раздумывал над всем этим, дожидаясь своего часа, прислушиваясь. Чуждая жара, запахи и незнакомые шумы беспокоили его. Ему велели ждать звуков двигателя внутреннего сгорания. Внутреннего сгорания! Но на Досади такие устройства использовали вне города, потому что они были более мощными (хотя и более крупными), чем импульсно-лучевые двигатели, которые использовали внутри Чу.

«Топливом является алкоголь. Большинство сырья приходит с Границы. Не важно, как много яда находится в таком топливе. Они гонят спирт из кустов, деревьев, папоротников… всего, что поставляет Граница».

Сонная тишина сейчас окружала Маккая. Долгое время он насмехался над собой, чтобы отважиться на дело, которое, как он знал, ему придется сделать однажды, когда он будет один на Досади. Маккай мог никогда больше не оказаться здесь один, вероятно, если только не очутится в Загонах Чу. Он знал тщетность попытки установить контакт с Тапризиотом, наблюдавшим за ним. Аритч, говоря ему, что Говачины знали, что Бюсаб давало «Тапризиотскую страховку», сказал: «Даже вызов Тапризиота не может проникнуть через Стену Бога».

В случае разрушения Досади, контракт Калебанца завершался. Тапризиот Маккая мог даже получить время, чтобы окончить запись предсмертных воспоминаний Маккая. Мог. Это был чисто теоретический вопрос для Маккая в теперешних обстоятельствах. Калебанец был в долгу перед ним. «Звезда под Бичом» угрожала оказаться смертельной как для Калебанца, так и для всех, кто когда-либо использовал дверь для прыжка. Угроза была реальной и специфичной. Пользователи дверей для прыжка и Калебанец, который контролировал эти двери, были обречены. Фанни Мэ выразила свою благодарность Маккаю в своей собственной своеобразной манере:

«Благодаря мне твои связи не оканчиваются». Вероятно, Аритч насторожил своих досадийских хранителей относительно любых попыток Маккая связаться с другим Калебанцем. Маккай сомневался в этом. Аритч установил запрет на вызовы Тапризиотов. Но все Калебанцы совместно участвовали в этом деле на некотором уровне. Если Аритч и К o были успокоены ошибочным предположением о надежности их барьера вокруг Досади…

Осторожно Маккай очистил свой мозг от любых мыслей о Тапризиотах. Это было легко. Это требовало концентрирования мыслей на особой ПУСТОТЕ. Не должно быть случайного толчка его разума у Тапризиота, ожидающего с бесконечным терпением в безопасности Централи Централей. Все должно быть пустым в его разуме, исключая чистую проекцию к Фанни Мэ.

Маккай представил ее зрительно: звезда Тайоун. Он вспоминал долгие часы их ментального общения. Он проецировал теплоту эмоциональной привязанности, вспоминая ее недавнюю демонстрацию «углового включения».

Вскоре Маккай закрыл глаза, усиливая тот внутренний образ, который сейчас заполнял его разум. Он почувствовал расслабление мышц. Теплая скала за его спиной, песок под ним постепенно изглаживались из сознания. В нем осталось только яркое присутствие Калебанца.

– Кто вызывает?

Слова касались его слуховых центров, но не ушей.

– Это Маккай, друг Фанни Мэ. Ты Калебанец Стены Бога?

– Я есть Стена Бога. Ты пришел поклониться?

Маккай почувствовал, что ничего не может сообразить. Поклониться?

Проекция этого Калебанца была отражающей и необыкновенной, совсем не похожей на зондирующее любопытство, которое он всегда чувствовал в Фанни Мэ. Маккай постарался вернуть этот первый яркий образ. Внутренняя яркость Калебанского контакта возвратилась. Он предположил, что Калебанец был чем-то почитаемым в этом эксперименте. Никогда нельзя было быть абсолютно уверенным в значении Калебанца.

– Это Маккай, друг Фанни Мэ, – повторил он.

Яркость внутри Маккая потускнела, затем:

– Но ты занимаешь точку на Досадийской волне.

Это был хорошо знакомый вид сообщения, к которому Маккай мог приложить предыдущий опыт с надеждой на взаимопонимание.

– Позволяет мне Стена Бога говорить с Фанни Мэ?

Слова отразились в его голове:

– Один Калебанец, все Калебанцы.

– Я хочу побеседовать с Фанни Мэ.

– Ты не удовлетворен своим настоящим телом?

Маккай почувствовал свое тело, дрожащую плоть, в состоянии, подобном трансу зомби, которое наступало от контакта с Калебанцем или Тапризиотом. Вопрос не имел значения для него, но соприкосновение тел было реальным, и это угрожало прервать связь. Медленно Маккай пробивался назад к тому тонкому присутствию разума.

– Я Джордж Маккай. Калебанцы в долгу у меня.

– Все Калебанцы знают этот долг.

– Тогда выполни его с честью.

Он ждал, пытаясь не увеличивать напряжения. Яркость в его голове сменилась новым присутствием.

Оно воскрешало в сознании Маккая нечто пронзительно знакомое – не полный ментальный контакт, но, возможно, оперирующий с теми участками мозга, где интерпретировались зрительные образы и звуки. Маккай узнал это присутствие.

– Фанни Мэ!

– Что нужно Маккаю?

Для Калебанца это было совершенно правдивым сообщением. Маккай, отметив это, сказал более прямо:

– Мне нужна твоя помощь.

– Объясни.

– Я могу быть убитым здесь… ах, встретить конец моего узла здесь, на Досади.

– На Досадийской волне, – поправила она его.

– Да. И если это случится, я умру здесь. У меня есть в Централи Централей… на волне Централи Централей… друзья, которые должны знать все, что есть в моем разуме, когда я умру.

– Только Тапризиот может сделать это. Досадийский контракт запрещает Тапризиотов.

– Но если Досади будет разрушен…

– Контракт обещает, что проходы не заканчиваются, Маккай.

– Ты не можешь помочь мне?

– Ты хочешь совет от Фанни Мэ?

– Да.

– Фанни Мэ способна поддерживать контакт с Маккаем, пока он занимает Досадийскую волну.

ПОСТОЯННЫЙ ТРАНС? Маккай был шокирован. Она заметила это.

– Без транса. Связи Маккая известны Фанни Мэ.

– Я думаю, нет. Я не могу здесь отвлекаться.

– Плохой выбор.

Она была обижена.

– Можешь ли ты обеспечить меня персональной дверью для прыжка в…

– Не с окончанием узла, близким для Досадийской волны.

– Фанни Мэ, ты знаешь, что Говачины делают здесь, на Досади? Это…

– Калебанский контракт, Маккай.

Ее неудовольствие было явным. Нельзя было сомневаться в честности Калебанского обещания. Досадийский контракт, несомненно, содержал специальные запреты против любых показаний и всего, что приближалось к этому. Маккай был напуган. Он испытал желание покинуть Досади немедленно.

Фанни Мэ так же восприняла это сообщение.

– Маккай может уйти сейчас. Вскоре Маккай не сможет уйти в его собственном теле-узле.

– Теле-узле?

– Ответ запрещен.

ЗАПРЕЩЕН!

– Я думал, ты была моим другом, Фанни Мэ!

Тепло залило его.

– Фанни Мэ обладает дружбой к Маккаю.

– Тогда почему ты не хочешь помочь мне?

– Ты желаешь покинуть Досади в этот момент?

– Нет.

– Тогда Фанни Мэ не может помочь.

Рассердившись, Маккай начал прерывать контакт.

Фанни Мэ уловила чувства расстройства и обиды.

– Почему Маккай отвергает совет? Фанни Мэ желает…

– Я должен идти. Ты знаешь, я нахожусь в трансе, пока мы в контакте. Это опасно здесь. Поговорим в другой раз. Я ценю твое желание помочь и твою новую ясность, но…

– Никакой ясности. Очень маленькая дыра в понимании, но человек не сохраняет больше измерения!

Очевидная расстроенность сопровождала этот ответ, но она прерывала контакт. Маккай чувствовал себя пробуждающимся, его пальцы на руках и ногах дрожали от холода. Калебанский контакт замедлил его метаболизм до опасно низкого уровня. Он открыл глаза.

Странно одетый Говачин в желтом, вышедший из бронированного экипажа, стоял над ним.

Большая грязная машина громыхала и пыхтела рядом. Голубой дым окутывал ее. Маккай начал оправляться от шока.

Говачин товарищески кивнул.

– Ты болен?

Как только полуденные тени покрыли мраком глубины города, они двинулись наружу, на улицы. Трайя и шестеро тщательно отобранных компаньонов, все молодые человеческие самцы. Она надушилась мускусом, чтобы возбудить их, и вела из центра в тусклые малоизученные районы, где шпионы Броя были устранены. Все в ее отряде были в броне и вооружены на манер обычной команды для вылазки.

Часом раньше поблизости были беспорядки, не особенно разрушительные, чтобы привлечь основательное внимание военных, но из человеческого анклава было удалено вклинивание Говачина. Вылазка командой была чем-то таким, чего этот Уоррен мог ожидать в результате столь специфического видового приспособления. Трайа и ее шестеро компаньонов вряд ли позволят себе атаковать. Никто из бунтовщиков не хотел крупномасштабной чистки в этой зоне.

Что-то вроде притихшего, подозрительного ожидания наполняло улицы.

Они пересекли мокрый перекресток, где в водосточных желобах была зеленая и красная сукровица. Запах сырости подсказал ей, что открывали Градус, чтобы его освобожденные воды промыли улицы.

Это навлечет возмездие. Некоторое количество человеческих детей определенно будет убито в последующие дни. Старая схема.

Вскоре отряд пересек зону беспорядков, отметив места, где упали тела, оценивая потери. Все тела были убраны. Для птиц не осталось ни клочка.

Вскоре после этого они появились из Уорренов, прошли сквозь ворота, охраняемые Говачином, людьми Броя. Пройдя несколько кварталов, они вышли еще через одни ворота, с человеческой охраной, все на жалованье Гара. Трайа понимала, что Брой скоро узнает о ее присутствии здесь, но она скажет, что направлялась в Уоррены. Вскоре она пришла к переулку напротив здания Второго Класса. Лишенная окон серость нижних этажей здания походила на слепое лицо, нарушенное лишь решетчатой броней входных ворот. Позади ворот лежал тускло освещенный проход. Его обманчиво гладкие стены скрывали в себе следящие устройства и автоматическое оружие.

Удерживая своих компаньонов движением руки, Трайа ожидала в темноте, пока не изучила вход в здание напротив себя. Ворота были на простой задвижке. В алькове слева возле двери был один охранник, едва видимый позади брони ворот. Силы обороны здания стояли, готовые прийти по вызову охранника у дверей или по вызову того, кто наблюдал через следящие устройства.

Информаторы Трайи сказали, что это убежище Джедрик. Вовсе не в глубоких Уорренах. Умно, ничего не скажешь. Но Трайа годами сохраняла агента в этом здании, как она держала агентов во многих зданиях. Обычная предосторожность. Теперь все зависит от согласованности. Предполагалось, что ее агент в здании уберет внутреннего охранника на станции наблюдения за следящими устройствами. Оставался только охранник у дверей. Трайа дожидалась условленного момента.

Улица вокруг нее благоухала нечистотами: открытая утилизационная линия. Авария? Повреждение во время беспорядков? Трайе никогда не нравилось ощущение этого места. В какую игру играет Джедрик? Не встроены ли в это охраняемое здание неизвестные сюрпризы? Джедрик должна знать к этому времени, что она подозревается в подстрекательстве к беспорядкам – и в прочих делах. Но чувствует ли она себя в безопасности там, на своей собственной территории? Люди склонны чувствовать себя в безопасности среди своего собственного народа. Впрочем, вокруг нее не может быть очень уж больших сил. Тем не менее, на извилистых путях ума Джедрик выработался какой-то частный заговор, а Трайа пока еще не вникла в него. Было достаточно поверхностных указаний, чтобы рискнуть на очную ставку, на переговоры. Вполне возможно, что Джедрик подставилась здесь, чтобы завлечь Трайу. Скрытый в этой возможности потенциал наполнял Трайу возбуждением.

ВМЕСТЕ МЫ БЫЛИ БЫ НЕПОБЕДИМЫ!

Да, Джедрик соответствует образу великолепного агента. При соответствующей организации вокруг нее…

Трайа еще раз взглянула налево и направо. Улицы были подходяще пусты. Она сверила время. Наступил ее момент. Движением руки Трайа послала фланговых направо и налево, а еще одного молодого самца – прямо через улицу к воротам. Когда они были на месте, она скользнула через улицу с тремя оставшимися компаньонами, выстроившимися впереди треугольным щитом.

Охранник у дверей был человеком с седыми волосами и бледным лицом, отблескивающим желтым в тусклом освещении прохода. Веки его отяжелели от недавней дозы его личного наркотика, поставляемого агентом Трайи.

Трайа открыла ворота и увидела, что охранник, как и ожидалось, держит «кнопку мертвеца» в правой руке. Он направил переключатель на нее, обнажив в ухмылке щербатые зубы. Она поняла, что тот узнал ее. Теперь многое зависело от точности ее агента.

– Ты хочешь умереть ради лягушек? – спросила Трайа.

Он знал про бунт и беспорядки на улицах. И он был человеком, с человеческой лояльностью, но знал, что работает на Броя, Говачина. Вопрос был точно рассчитан на то, чтобы наполнить его нерешительностью. Не перебежчик ли она? У него была человеческая лояльность и зависимость фанатика от этой должности охранника, не дававшей ему скатиться вниз. И была его личная пагубная привычка. Все дверные охранники имели привычку к чему-нибудь, но этот пристрастился к наркотику, притуплявшему его чувства и затруднявшему процесс связывания нескольких линий мышления. Не предполагалось, что он будет пользоваться наркотиком на дежурстве, и это его теперь беспокоило. Следовало дать оценку столь многим вещам, и Трайа задала правильный вопрос. Он не хотел умирать за лягушек.

Она вопросительно указала на «кнопку мертвеца».

– Это всего лишь сигнальное реле, – сказал он. – В нем нет никаких бомб.

Трайа по-прежнему молчала, вынуждая его сосредоточиться на своих сомнениях.

Охранник сглотнул.

– Что ты…

– Присоединяйся к нам, иначе умрешь.

Он всмотрелся мимо нее в остальных. Подобные вещи частенько случались в Уорренах, но не очень часто здесь, на склонах, ведущих к высотам. Охранник не относился к тем, кому охраняемые доверяют с полным пониманием. У него были соответствующие инструкции и реле мертвеца, чтобы предупреждать вторжения. Выполнение более точных распознаваний и принятие реальных решений были поручены другим. Это было слабое место здания.

– Присоединиться к кому? – спросил он.

В его голосе была фальшивая воинственность, и она поняла, что тот готов.

– К твоему собственному виду.

Это замкнуло его затуманенный наркотиком ум на его примитивные страхи. Охранник знал, что ему полагается сделать: открыть руку. Это приведет в действие устройство тревоги в кнопке мертвеца. Он мог бы сделать это по собственной воле, и это должно было удержать нападающих от убийства его. Рука мертвеца так или иначе открылась бы. Но в нем подогрели подозрения, чтобы усилить его сомнения. Устройство в руке могло быть не просто передатчиком сигнала. Что, если это и в самом деле бомба? Охранник размышлял над этим много долгих часов.

– Мы будем хорошо с тобой обращаться, – сказала Трайа.

Она по-приятельски положила руку ему на плечо, позволяя ему насладиться полным эффектом ее мускуса, пока вытягивала другую руку, чтобы продемонстрировать, что в ней нет оружия.

– Покажи моему приятелю, как ты поступаешь с этим при смене с дежурства.

Один из молодых самцов ступил вперед.

Охранник показал, как это делается, медленно объясняя с устройством.

– Это просто, стоит только усвоить, в чем тут хитрость.

Когда ее приятель все понял и крепко обхватил эту штуку, Трайа подняла свою руку с плеча охранника и коснулась его сонной артерии отравленной иглой, спрятанной в ее ногте. Охранник успел только сделать задыхающийся вдох, распахнув глаза, прежде чем скользнул вниз из ее объятий.

– Я ведь хорошо с ним обращалась, – сказала она.

Ее компаньоны ухмыльнулись. Они усвоили, что чего-то такого и надо ожидать от Трайи. Они оттащили тело из виду в альков охраны, а молодой самец с сигнальным устройством занял его место у двери. Остальные защищали своими телами Трайу, когда они ворвались в здание. Вся операция заняла меньше двух минут. Все было проделано гладко, как и ожидалось от операций Трайи.

Вестибюль и радиальные коридоры были пусты.

Хорошо.

Ее агент в этом здании заслужил поощрение.

Они пошли по лестнице, вместо того, чтобы довериться лифту. Там было только три коротких пролета. Верхний коридор также был пуст. Трайа направилась к необозначенной двери, воспользовавшись ключом, которым снабдил ее агент. Дверь беззвучно открылась, и они ринулись в комнату.

Внутри были опущены шторы, и не было искусственного освещения. Ее компаньоны заняли позиции у закрытой двери и вдоль обеих стен по бокам. Это был самый опасный момент, тут могла управиться только Трайа.

Через щели, там, где ставни неплотно закрывали южное окно, пробивался свет. Трайа различала неясные очертания мебели и кровать с неопределенным темным пятном на ней.

– Джедрик?

Ноги Трайи касались мягкой ткани, очевидно, сандалии.

– Джедрик?

Ее голень коснулась кровати. Ощупывая темное пятно, она держала оружие наготове. Это был всего лишь ворох постельного белья. Трайа обернулась.

Дверь ванной комнаты была закрыта, но она различала тонкую полоску света под дверью. Трайа обогнула валявшиеся на полу одежду и сандалии, встала с одной стороны и жестом послала своих компаньонов на другую сторону. До сих пор они действовали с минимумом шума.

Она мягко повернула дверную ручку и толчком открыла дверь. В ванне была вода и тело лицом вниз, одна рука вяло свисала через край ванны. Сзади и пониже левого уха виднелся темно-багровый рубец. Трайа за волосы подняла голову, пристально посмотрела в лицо и аккуратно, избегая всплесков, опустила ее. Это была ее агент, та, которой была доверена разведка для организации этой операции. И смерть имела характерные признаки Говачинского ритуального убийства: тот самый рубец под ухом. Говачинский коготь, введенный туда, чтобы заставить жертву замолчать перед утоплением? Или все это просто устроено так, чтобы выглядеть похожим на Говачинское убийство?

Трайа почувствовала, как вся операция разваливается на части вокруг нее, ощутила беспокойство своих компаньонов. Она подумала было позвонить Гару прямо оттуда, где стояла, но ее одолели страх и отвращение. Прежде чем открыть свой коммуникатор и нажать на сигнал опасности, Трайа вышла из ванной комнаты.

– Центральная, – раздался в ее ушах возбужденный голос.

Ее голос был по-прежнему ровным.

– Наш агент мертв.

Молчание. Она могла представить себе, как они нацеливают локатор на ее передатчик, потом:

– Там?

– Да. Она убита.

Послышался голос Гара:

– Этого не может быть. Я разговаривал с ней меньше часа назад. Она…

– Утоплена в ванне с водой, – сказала Трайа. – Сначала ее ударили – вогнали что-то острое под ухо.

Снова последовало молчание, пока Гар переваривал эти известия. У него появятся те же сомнения, что и у Трайи.

Она взглянула на своих компаньонов. Они заняли сторожевые позиции лицом к проходу в холл. Да, если произойдет нападение, оно будет именно оттуда.

Канал связи с Гаром оставался открытым, и теперь Трайа слышала неясное бормотание отдаваемых кратких приказов, разобрать можно было лишь немногие слова:

– Команда… не позволять… время… – Потом совершенно отчетливо: – Они за это заплатят!

«КТО ЗАПЛАТИТ?» – недоумевала Трайа.

Она начала по-новому оценивать Джедрик.

Гар снова вышел на связь:

– Есть ли непосредственная опасность для тебя?

– Я не знаю. – Это было неохотное признание.

– Оставайся там, где ты есть. Мы вышлем помощь. Я известил Броя.

Так вот каким образом Гар это видит! Да. Это было, вероятнее всего, подходящим способом справиться с новым развитием событий. Джедрик от них ускользнула. Не было никакого смысла продолжать. Это теперь должно быть сделано методами Броя.

Трайа содрогалась, раздавая необходимые приказы своим компаньонам. Они приготовились дорого продать свою жизнь в случае нападения, но Трайа начала сомневаться, что немедленное нападение произойдет. Это было еще одним посланием от Джедрик. Трудности начинались при попытке истолковать послание.

11

Менталитет военного – это менталитет бандита и налетчика. Таким образом, вся военщина представляет собой форму организованного бандитизма, где не имеют силы общепринятые нормы. Военщина – это способ рационализированного убийства, изнасилования, грабежа и прочих форм кражи, всегда воспринимаемых как часть войны.

Когда недостает внешних целей, военное мышление всегда обращается против своего собственного гражданского населения, используя идентичные рациональные объяснения для бандитского поведения.

Руководство для Бюсаба, глава пять: «Синдром военного вождя»

Очнувшись от коммуникативного транса, Маккай сообразил, каким он должен был показаться этому странному Говачину, возвышавшемуся над ним. Разумеется, Досадийский Говачин должен был счесть его больным. В трансе он бормотал, его бил озноб, с него катился пот. Маккай сделал глубокий вздох.

– Нет, я не болен.

– Значит, это пристрастие к наркотикам?

Припомнив множество веществ, способных вызывать пристрастие у досадийцев, Маккай чуть не воспользовался этим извинением, но передумал. Этот Говачин может потребовать какое-нибудь вызывающее пристрастие вещество.

– Не пристрастие, – сказал Маккай. Он поднялся на ноги и осмотрелся. Солнце явственно продвинулось к горизонту за своей струящейся вуалью.

А к пейзажу добавилось кое-что новое – то гигантское транспортное средство на гусеницах, стоявшее, мерно рокоча и пыхая дымом из вертикальной трубы, позади вторгшегося Говачина. Тот по-прежнему был упорно и усиленно сосредоточен на Маккае, приводя его в смущение своей неуклонной прямотой. Маккай был вынужден спросить себя: была ли это некая угроза или его Досадийский контакт? Люди Аритча говорили, что в точку контакта будет послано средство передвижения, но…

– Не болезнь, не наркомания, – сказал Говачин. – Это какое-то странное состояние, присущее только Человеку?

– Я БЫЛ болен, – произнес Маккай. – Но я выздоровел. Это состояние прошло.

– И часто это с тобой случается?

– Я годами могу жить без рецидивов.

– Годами? Чем вызывается это… состояние?

– Я не знаю.

– Я… э-э-э… – Говачин кивнул и вздернул подбородок. – Божье несчастье, наверное.

– Наверно.

– Ты был полностью уязвим.

Маккай пожал плечами. Пусть Говачин понимает это, как сумеет.

– Ты не был уязвим? – Это почему-то позабавило Говачина, добавившего: – Я Бахранк. Возможно, это самое удачное, что с тобой вообще случалось.

Бахранк было тем именем, которое помощники Аритча дали Маккаю для первого контакта.

– Я Маккай.

– Ты соответствуешь описанию, Маккай, за исключением твоего, э-э-э, состояния. Не хочешь ли ты сказать больше?

Маккай задумался, чего же ожидает Бахранк. Предполагалось, что это будет простой контакт, выводящий его на более влиятельных людей. Аритч, определенно, имел на Досади хорошо информированных наблюдателей, но не предполагалось, что Бахранк является одним из них. Предостережение насчет этого Говачина было особенным.

– Бахранк не знает о нас. Будь чрезвычайно осторожен с тем, что открываешь ему. Для тебя будет очень опасно, если он прознает, что ты прибыл из-за Вуали Бога.

Служащие двери для прыжка подтвердили предостережение.

– Если Досадиец проникнет под твое прикрытие, тебе придется собственными силами возвращаться на твою точку подбора. Мы весьма сомневаемся, что ты сможешь это сделать. Пойми, что мы не много помощи сможем оказать тебе, как только переправим тебя на Досади.

Бахранк явно пришел к какому-то решению, кивнув сам себе.

– Джедрик ожидает тебя.

Это было еще одно имя, которым его снабдили люди Аритча.

– Твой лидер ячейки. Ей сказали, что ты новый. Проникший из Обода. Джедрик неизвестно твое истинное происхождение.

– А кому известно?

– Мы не можем тебе сказать. Если ты не знаешь, эту информацию нельзя вырвать у тебя. Впрочем, уверяем тебя, что Джедрик не является одним из наших людей.

Маккаю не понравилось звучание этого предупреждения: «…вырвать у тебя». Бюсаб, как обычно, посылает вас в пасть тигра, не давая полных указаний по длине тигриных клыков.

Бахранк указал жестом на свою гусеничную машину.

– Пойдем?

Маккай взглянул на машину. Это явно было военное устройство, в тяжелой броне, со щелями в металлической кабине и огнестрельным оружием, торчащим под нелепыми углами. Она выглядела приземистой и смертоносной. Люди Аритча упоминали о подобных штуках.

– Мы присматривали за тем, чтобы они получали только примитивные бронированные средства передвижения, огнестрельное оружие и залежалую взрывчатку, таким вот образом. Впрочем, они были весьма изобретательны в своих переделках подобного вооружения.

Бахранк еще раз указал на свою машину, явно стремясь поскорее удалиться.

Маккай вынужден был подавить внезапное чувство глубокой тревоги. Во что он ввязался? Он чувствовал, что, очнувшись, обнаружил, что ужасающим образом соскальзывает в опасность, не будучи в состоянии контролировать и малейшей угрозы. Ощущение прошло, но оставило его потрясенным. Маккай мешкал, продолжая разглядывать машину. Она была около шести метров в длину, с тяжелыми гусеницами, плюс другие колеса, едва видимые в тени позади гусениц. Она щеголяла обычной антенной на заду для того, чтобы ловить сигнал мощного передатчика на орбите под ограждающей вуалью, но была еще вторичная система, сжигавшая вонючее топливо. Дым от этого горючего наполнял атмосферу вокруг них резким запахом.

– Чего мы ждем? – требовательно спросил Бахранк. Он сверкнул глазами на Маккая с явным страхом и подозрением.

– Теперь можем ехать, – сказал Маккай.

Бахранк повернулся и шустро забрался вверх по гусеницам в затененную кабину. Маккай последовал за ним, обнаружив, что внутренность представляет собой плотно загроможденное помещение, наполненное горьким маслянистым запахом. Там были два крепких металлических сиденья с изогнутыми спинками, выше головы сидящего человека или Говачина. Бахранк уже занял левое, орудуя переключателями и наборными дисками. Маккай рухнул в правое. Поперек его груди и талии сомкнулись откидные подлокотники, чтобы удержать его на месте; к затылку приладилась подставка. Бахранк щелкнул переключателем. Дверь, через которую они вошли, закрылась под скрип серводвигателей и твердое клацание запоров.

Маккая захлестнуло двойственное состояние духа. Он всегда ощущал легкую агорафобию на открытых местах вроде района вокруг скалы. Но тусклая внутренность этой военной машины, с ее жестокими напоминаниями о примитивных временах, задела какую-то атавистическую струнку в его психике, и он боролся с настоятельной потребностью продраться наружу. Это была ловушка!

Странное наблюдение помогло ему преодолеть это ощущение. Щели, дающие им обзор окружающего, были покрыты стеклом. Стекло. Он пощупал его. Да, стекло. Это было заурядным материалом в Консенте – прочное, но тем не менее хрупкое. Он видел, что это стекло не очень толстое. Значит, внешность этой машины была больше видимостью, чем действительностью.

Бахранк бросил быстрый взгляд на их окружение и двинул рычаги, приведя машину в шаткое движение. Она издала скрежещущий грохот, перекрытый завыванием.

От белой скалы к дальнему городу вели разнообразные следы. Это показывало, где недавно прошла эта машина, путь, чтобы следовать ему. Ярко освещенные скалы вдоль следа отбрасывали сверкающие блики. Бахранк выглядел очень занятым тем, что он делал, что бы это ни было, чтобы вывести их к Чу.

Маккай обнаружил, что его собственные мысли вернулись к полученным им на Тандалуре инструкциям.

«КАК ТОЛЬКО ТЫ ВОЙДЕШЬ В ЯЧЕЙКУ ДЖЕДРИК, ТЕБЕ ПРИДЕТСЯ ПОЛАГАТЬСЯ ТОЛЬКО НА САМОГО СЕБЯ…»

Да… он чувствовал себя весьма одиноко, в голове у него была сумятица данных, не имевших ни малейшей связи с его предыдущим опытом. А эта планета погибнет, если Маккай не найдет смысла в этих данных плюс все, что он сумеет узнать здесь.

Один, один… Если Досади умирает, там должны быть несколько разумных наблюдателей. Большая часть той финальной разрушительной вспышки будет удержана в темпокинетическом барьере Калебанцев. Фактически, Калебанец съест высвобожденную энергию. Это было одно из того, что он узнал от Фанни Мэ. Один истребительный взрыв, ПИЩА для Калебанца, и Бюсаб будет вынужден начинать все заново и без наиболее важной части физического свидетельства – Досади.

Машина под Маккаем грохотала, ее качало и заносило, но она всегда возвращалась на след, ведущий к далеким шпилям Чу.

Маккай тайком изучал водителя. Бахранк демонстрировал нехарактерное для Говачина поведение: более прямое, более человеческое. Вот в чем дело! Его Говачинские инстинкты были искажены контактами с Человеком. Безусловно, Аритч презирал это, боялся его. Бахранк вел с небрежной опытностью, пользуясь комплексной системой управления. Маккай насчитал восемь различных рычагов и ручек, задействованных Говачином. Некоторые активизировались коленями, другие головой. Он протягивал руки, а его локоть в это время отклонял рычаг. Военная машина реагировала.

Немного погодя Бахранк проговорил, не отрывая внимания от вождения.

– На втором уступе мы можем попасть под огонь. Там немного раньше была настоящая полицейская акция.

Маккай пристально посмотрел на него.

– Я думал, у нас безопасный проход.

– Вы, Ободники, вечно торопите события.

Маккай выглянул в щель: кусты, бесплодная земля, тот одинокий след, по которому они шли.

Бахранк проговорил:

– Ты старше любого Ободника, которого я до этого видел.

Люди Аритча предупредили Маккая, что необходимость маскировать тонкие признаки возраста – это основной изъян его прикрытия.

Его обеспечили кое-какой гериатрической помощью и ответом, чтобы давать его на случай вызова. Этим ответом он теперь и воспользовался.

– Пребывание вне планеты легко старит.

– Должно быть.

Маккай почувствовал, что что-то в ответе Бахранка ускользнуло от него, но он не рискнул преследовать это. Это был непродуктивный обмен. И была та ссылка на «полицейскую акцию». Маккай знал, что чернь Обода, не допускаемая в Чу, устраивает периодические налеты, по большей части бесплодные. Варварство!

– Каким предлогом ты воспользовался, чтобы выйти отсюда? – спросил Маккай.

Бахранк стрельнул в него испытующим взглядом, поднял одну перепончатую руку от управления, чтобы указать на ручку в потолке над головой. Назначение ручки было Маккаю неведомо, и он опасался, что уже выдал слишком большое невежество. Но Бахранк начал говорить.

– Официально я разведываю эту зону в поисках спрятанных сюрпризов, которые Ободники могли припасти тут снаружи. Я часто это делаю. Неофициально все считают, что у меня снаружи секретный пруд, полный плодовитых самок.

Пруд… не Градус. Это снова был относительно бесплодный обмен фразами со скрытым подтекстом.

Маккай молча всматривался вперед сквозь щель. Их пыльный след описывал широкий и плавный поворот налево, внезапно резко спускаясь на узкий выступ красной скальной стены. Бахранк выполнил серию быстрых смен скорости: медленно, быстро, медленно, быстро. Красная скальная стена осталась позади. Маккай всмотрелся наружу и вниз со своего бока. Далеко внизу лежала зелень джунглей, а вдалеке виднелись дым и шпили Чу – рифленые здания высоко вздымались над неясными утесами на заднем плане.

Смены скорости показались Маккаю бесцельными. А головокружительный склон утеса с его стороны наполнил его благоговейным ужасом. Их узкий уступ обнимал утес, следуя всем его изгибам – то в тень, то на свет. Вокруг него ревела и стонала машина. Запах масла заставлял содрогаться его желудок. А далекий город казался немногим ближе, чем с вершины утеса, разве что стал выше и более загадочным в своей дымной мгле.

– Пока не доберемся до первой террасы, реальных неприятностей не ожидается, – сказал Бахранк.

Маккай взглянул на него. Первая терраса? Да, должно быть, это первая возвышенность снаружи городских стен. Ущелье, где поднялся Чу, спускалось на уровень реки широкими ступенями, каждая была пронумерована. Чу был привязан к изолированным холмам и равнинам в том месте, где река замедляла ход и распадалась на множество рукавов. А холмы, сопротивлявшиеся реке, состояли почти из сплошной железной руды так же, как и многие боковые террасы.

– Рад оттуда выбраться, – сказал Бахранк.

Их узкий уступ повернул направо, уходя от утеса на широкий склон, спускавшийся в серо-зеленые джунгли. Растительность сомкнулась вокруг них внезапными зелеными тенями. Маккай, смотревший в сторону, узнал волосатые вайи и широкие листья фикуса, гигантские шипы колючего красного цвета, никогда не виденные им раньше. Их след, как и почва в джунглях, являл собой серую грязь. Маккай глазел по сторонам; растительность на вид была почти равной смесью земной и тандалурской, ее разнообразило множество странных растений.

Он замигал от солнечного света, когда они выехали из-под нависающих сверху растений на заросшую высокой травой равнину, вытоптанную, взорванную и сожженную недавними жестокими событиями. Маккай увидел груду разбитых машин неподалеку слева, покореженные осколки металла и там и сям, секции гусениц и колес, нацеленные в небо. Некоторые из обломков выглядели похожими на машину, в которой он сейчас ехал.

Бахранк обогнул взрывную воронку под углом, давшим Маккаю возможность заглянуть в ее глубину. Там лежали разорванные тела. Бахранк никак не прокомментировал это, казалось, он едва ли заметил.

Внезапно Маккай увидел признаки движения в джунглях, бесшумное присутствие и людей, и Говачинов. Некоторые несли нечто, что выглядело как небольшое оружие – поблескивающая металлическая труба, патронташи выпуклых белых предметов вокруг их шей. Маккай не пытался запомнить все Досадийское вооружение; оно, в конце концов, было примитивным, но теперь он напомнил себе, что именно то примитивное оружие сотворило эти сцены разрушения.

Их след снова погрузился в нависшую сверху растительность, оставив позади поле битвы. Вокруг грохочущей, раскачивающейся машины сомкнулись глубокие зеленые тени. В памяти Маккая, бросаемого из стороны в сторону в его ограничителях, остался запах: глубокий мускусный запах крови и начинающегося гниения. Их тенистая авеню делала резкий поворот вправо, вырываясь на еще одну террасу, прорезанную рубящим ударом, куда Бахранк вывел их, повернув на еще один уступ, обнимающий утес.

Маккай всматривался в щели через Бахранка. Город теперь был ближе. Взгляд его метался во время их спуска враскачку вверх и вниз по башням Чу, вздымавшимся, словно серебряные органные трубы из холмов Совета. Дальний утес представлял собой серию затуманенных ступеней, тающих в серо-лиловом. Вокруг рифленых башен лежали в дыму и копоти Уоррены Чу. И он мог бы различить часть окружающей город внешней стены. Верх стены усеивали приземистые форты, предназначенные для продольного огня. Город внутри стены казался таким высоким. Маккай не ожидал, что он будет выглядеть таким, но это говорило о перенаселении так, что нельзя было понять неправильно. Их уступ привел их на еще одно поле битвы, усыпанное кусками металла и плоти, в страшной вони неизбежных испарений. Бахранк вертел свою машину налево, направо, увертываясь от груд рваного снаряжения, сторонясь воронок, где холмы плоти лежали под покрывалом насекомых. Папоротники и прочая невысокая поросль начинала пробиваться после чудовищного вытаптывания. Серые и желтые летающие создания резвились в верхушках папоротника, не обращая внимания на всю эту смерть. Помощники Аритча предупредили Маккая, что жизнь Досади существует среди избытка жестокости, но действительность вызвала у него тошноту. Среди распростертых тел он узнал и человеческие, и Говачинские формы. Особенное неприятие у него вызвала гладкая зеленая кожа молодой самки Говачина, с проступающими вдоль ее рук оранжевыми отметинами способности к деторождению. Маккай резко отвернулся, обнаружив, что Бахранк изучает его с темно-желтой насмешкой в сияющих Говачинских глазах. Он проговорил, ведя машину:

– Разумеется, осведомители есть везде, и после этого… – Его голова кивнула налево и направо, – …тебе придется двигаться с большей осторожностью, чем ты мог предполагать.

Ломкий звук взрыва подчеркнул его слова. Что-то ударило в броню машины со стороны Маккая. Они снова были мишенью. И снова. Звякание металла о металл становилось обильным, ударяя повсюду вокруг них, даже по стеклу на смотровой щели.

Маккай подавил свое потрясение. То тонкое стекло не разбилось. Он знал про существование толстых щитов из закаленного стекла, но это добавило новое измерение к тому, что ему говорили про Досади. Несомненно, весьма изобретательно!

Бахранк вел машину с видимым безразличием.

Откуда-то прямо перед ними последовала более энергичная атака, в джунглях за равниной мелькали оранжевые вспышки.

– Они испытывают, – сказал Бахранк. Он указал на одну из щелей. – Видишь? Они даже не оставили метки на этом новом стекле.

Маккай ответил из глубин своей горечи.

– Временами недоумеваешь, что же все это доказывает, если не считать того, что наш мир держится на недоверии.

– А кто доверяет?

Слова Бахранка звучали, как допрос.

Маккай сказал:

– Надеюсь, наши друзья знают, когда прекратить испытания.

– Им сказали, что мы не могли бы взять больше восьмидесяти миллиметров.

– Разве они не согласились пропустить нас?

– Даже если и так, предполагается, что они попытаются сделать несколько выстрелов, хотя бы просто для того, чтобы сохранить благосклонность ко мне моих начальников.

Бахранк еще раз провел их через серию виртуозных смен скорости и поворотов без видимых причин. Маккай навалился на свои ограничители, почувствовав боль от ушиба, когда его локоть врезался в стенку кабины. Взрыв прямо позади подкинул их вверх на левой гусенице. Когда они подпрыгнули, Бахранк крутанул их влево, избежав еще одного разрыва, попавшего бы прямехонько в них, останься они на прежнем месте. От взрывов у Маккая звенело в ушах; он почувствовал, как машина рывком остановилась и дала обратный ход, когда новые взрывы раздались впереди. Бахранк крутанул машину вправо, потом влево и снова на полной скорости понесся прямо в нетронутую стену джунглей. Окруженные разрывами, они проломились сквозь зелень и повернули направо вдоль еще одного затененного следа в грязи. Маккай утратил всякое чувство направления, но нападение прекратилось.

Бахранк сбавил скорость и глубоко, от всего сердца, вздохнул.

– Я знал, что они попытаются это сделать.

В голосе его прозвучали одновременно и облегчение, и веселье.

Маккай, потрясенный прикосновением смерти, не смог издать ни звука. Их тенистый путь змеился через джунгли, выводя на открытое пространство, и это дало возможность Маккаю прийти в себя. К этому времени он не знал, что и сказать. Он не мог понять веселости Бахранка, отсутствия продолжительного интереса к столь жестокой угрозе.

Немного погодя они выбрались на нетронутую наклонную равнину, ровную и зеленую, словно лужайка в парке. Она полого сбегала вниз к тонкой завесе растительности, через которую Маккаю был виден серебристо-зеленый узор реки. Однако, что привлекло и задержало внимание Маккая, так это выщербленные, без окон, стены крепости, вздымавшейся над равниной на середине расстояния. Она возвышалась над скрывающей реку растительностью. К ним протянулись снабженные подпорками вышки, замыкая черный металлический барьер.

– Это наши ворота, – сказал Бахранк.

Он повернул машину налево, став по центру между вышками.

– Девятые ворота, теперь через трубу, и мы дома, – сказал Бахранк.

Маккай кивнул. Стены, трубы и ворота: это были ключи к обороне Чу. У них на Досади были «барьерные и крепостные взгляды». Эта труба, видать, проходит под рекой. Он попытался определить ее положение на карте, которую люди Аритча внедрили в его мозг. Ему полагалось знать географию этого места, его геологию, религии, социальные структуры, сокровенное расположение систем защиты стран каждого острова, но он обнаружил, что ему трудно определить свое местоположение на этой мысленной карте. Он наклонился вперед у щели, всматриваясь вверх, когда машина начала набирать скорость, и увидел огромный центральный шпиль с горизонтальными часами. Все часы инструктажа по карте встали на место.

– Да, девятые ворота.

Бахранк был слишком занят управлением, чтобы ответить.

Маккай бросил взгляд на крепость и едва не задохнулся.

Грохочущая машина неслась вниз по склону в пугающем темпе, нацелившись прямиком в черный металлический барьер. В последнее мгновение, когда они, казалось, должны были врезаться в него, барьер подскочил вверх. Они влетели в тускло освещенную трубу. Ворота с грохотом закрылись за ними. Под гусеницами машины громко скрежетал металл.

Бахранк сбавил скорость и передвинул рычаг рядом с собой. Машина поднялась на колеса, и шум резко уменьшился, отчего Маккаю показалось, что он оглох. Ощущение это усилилось, когда он сообразил, что Бахранк уже несколько раз ему что-то сказал:

– Джедрик говорит, ты прибыл из-за дальних гор. Это правда?

– Джедрик это говорит. – Он постарался, чтобы это прозвучало неправильно, но получилось почти вопросительно.

Впрочем, Бахранк сосредоточился на своих мыслях, ведя машину по прямой по скрежещущему полу тусклой трубы.

– Ходят слухи, что вы, ободники, заложили там тайное поселение, что вы пытаетесь построить свой собственный город.

– Интересные слухи.

– Думаешь, не так?

Единственная линия светильников над головой в трубе оставляла внутренность кабины более темной, чем снаружи, освещенной лишь слабыми отражениями от инструментов и циферблатов. Но у Маккая было странное ощущение, что Бахранк отчетливо его видит и изучает каждое выражение его лица. Несмотря на невозможность этого, мысль эта не исчезала. Что стоит за испытующими вопросами Бахранка?

ПОЧЕМУ У МЕНЯ ОЩУЩЕНИЕ, ЧТО ОН ВИДИТ МЕНЯ НАСКВОЗЬ?

Эти тревожные догадки закончились, когда они вырвались из трубы на улицы Уоррена. Бахранк развернул машину направо вдоль узкого проезда в глубокой серой тени.

Хотя Маккай видел много изображений этих улиц, действительность усугубила его дурные предчувствия. Такие грязные… угнетающие… так много людей. Они были повсюду!

Бахранк теперь медленно вел машину на бесшумных колесах, подняв гусеницы над мостовой. Большая машина осторожно прокладывала себе путь по узким улочкам, мощенным некоторые камнем, а некоторые – блестящими черными плитами. Все улицы были затенены нависающими верхними ярусами, чью высоту Маккай не мог оценить через щели. Он видел запертые и охраняемые магазины. Случайные лестницы, тоже охраняемые, вели вверх или вниз в отталкивающую темноту. Эти улицы заполняли только люди, и ни у одного из них не было на лице выражения случайного прохожего. Сжатые челюсти непреклонных ртов. Глаза тяжелым, вопрошающим взглядом всматриваются в проезжающую мимо машину. И женщины, и мужчины были одеты в универсальную, темную, цельную одежду из Трудового Резерва.

Заметив интерес Маккая, Бахранк заговорил:

– Это Человеческий анклав, а у тебя водитель – Говачин.

– Они могут видеть нас внутри?

– Они знают. И грядут неприятности.

– Неприятности?

– Говачины против Человека.

Это ужаснуло Маккая, и он задумался, что если это источник тех предвестников беды, которые не объяснят Аритч и его помощники: разрушение Досади изнутри. Но Бахранк продолжал:

– Существует все растущее разделение между Людьми и Говачином, хуже чем когда-либо. Может быть, ты последний Человек, едущий со мной.

Аритч и компания подготовили Маккая к жестокости, голоду и недоверию на Досади, но они ничего не сказали о противостоянии видов друг другу… лишь то, что некто, чье имя они отказались назвать, может разрушить это место изнутри. Что пытался сказать ему Бахранк? Маккай не осмелился подвергать испытанию свое невежество, и эта несостоятельность пугала его.

Бахранк тем временем осторожно вывел машину из узкого проезда на улицу пошире, заполоненную тележками с грудой зелени на каждой. При приближении бронированной машины тележки медленно сдвигались в сторону, и в глазах людей, отодвигавшихся вместе с тележками, была откровенная ненависть. Обилие людей изумило Маккая: на каждую тележку (а он сбился со счета, не проехав и квартала) приходилось по меньшей мере сотня людей, толпящихся вокруг, вздымающих ввысь руки, кричащих на людей, стоявших кольцом, плечо к плечу, вокруг каждой тележки, прижавшись спинами к груде содержимого и, очевидно, охраняющих это содержимое.

Маккай, уставившись на тележки, сообразил, потрясенный узнаванием, что смотрит на тележки, заваленные отбросами. Толпы людей покупали отбросы.

Бахранк снова сыграл роль туристического гида.

– Это так называемая Улица Голода. Это самые отборные отбросы, лучшие.

Маккай припомнил, как один из помощников Аритча говорил, что здесь есть рестораны, специализирующиеся на отбросах из отдельных зон города, что никакая пища, не содержащая яда, не пропадает.

Проплывающая мимо сцена приковала внимание Маккая: суровые лица, крадущиеся движения, ненависть и едва сдерживаемая жестокость, все это вовлекалось в нормальной коммерческой операции на основе отбросов. А количество этих людей! Они были повсюду вокруг: в дверных проемах, охраняющие и толкающие тележки, отпрыгивающие с дороги Бахранка. Нос Маккая атаковали новые запахи, острое зловоние, вонь, подобной которой он до сих пор не испытывал. Еще одно удивило его: внешнее впечатление старины в этом Уоррене. Маккай задумался, воспринимает ли эту древность все население города, согнанное снаружи угрозами. По стандартам Консента, население Чу живет здесь лишь в течение немногих поколений, но город выглядит старше, чем любой, виденный им прежде.

Машина внезапно покачнулась, когда Бахранк повернул на узкую улицу и остановил ее. Маккай, выглянув в щель справа от себя, увидел арочный вход в запачканное сажей здание и лестницу, ведущую вниз во мрак.

– Там, внизу, ты встретишься с Джедрик, – сказал Бахранк. – Вниз по этой лестнице, вторая дверь налево. Это ресторан.

– Как я ее узнаю?

– Разве тебе не рассказали?

– Я… – Маккай оборвал себя. Он видел изображения Джедрик во время инструктажа на Тандалуре и теперь сообразил, что пытается оттянуть момент расставания с бронированным коконом Бахранка.

Казалось, Бахранк это почувствовал.

– Не бойся, Маккай. Джедрик тебя узнает. И, Маккай…

Маккай повернулся и взглянул в лицо Говачина.

– Иди прямо в ресторан, займи место и жди Джедрик. Без ее покровительства ты здесь долго не выживешь. У тебя темная кожа, а некоторые люди скорее предпочтут в этом районе зеленую, чем темную. Здесь помнят Ворота Пэйлаша. Пятнадцати лет недостаточно, чтобы изгладить это из их памяти.

В инструктаж Маккая не было включено ничего насчет Ворот Пэйлаша, и теперь он не осмелился спросить.

Бахранк сдвинул переключатель, открывший Маккаю дверь. Уличная вонь немедленно усилилась до почти невыносимой степени. Бахранк, видя, что он колеблется, резко сказал:

– Быстро выходи!

В состоянии какого-то обонятельного изумления Маккай спустился и обнаружил, что стоит на одной из сторон улицы, являя собой объект повсеместных подозрительных взглядов. Зрелище Бахранка, ведущего машину прочь, обрезало последнюю связь с Консентом и всеми хорошо знакомыми вещами, что могли бы защитить его. Никогда за свою долгую жизнь Маккай не чувствовал себя так одиноко.

12

Никакая правовая система не может поддерживать справедливость, если каждый участник – судьи, обвинители, Легумы, защитники, свидетели, – все они не рискуют жизнью сами в каком бы то ни было обсуждении, происходящем перед судебным барьером. В Судебном Зале нужно рисковать всем.

Если какой-то элемент остается вне спора и без личного риска, правосудие неизбежно проигрывает.

Закон Говачина

Незадолго до заката пошел мелкий дождь, продолжавшийся и в темноте, а потом унесенный жадным ветром, очистившим небеса Досади. Он оставил после себя хрустальный воздух; на улицах капало в лужи с карнизов. Даже вездесущая вонь Уоррена ослабела и обитатели Чу, двигаясь вдоль улиц, демонстрировали хищную легкость.

Возвращаясь в штаб на бронетранспортере, где ехали лишь его наиболее доверенные Говачины, Брой отметил чистый воздух, даже несмотря на то, что он размышлял над сообщением, заставившим его сорваться с Холмов Совета. Войдя в комнату совещаний, Брой увидел, что там уже был Гар. Тот стоял спиной к темному окну, выходившему на восточные утесы. Брой задумался, давно ли Гар там находился. Ни человек, ни Говачин не проявили никаких признаков узнавания, но это только подчеркнуло растущее разделение видов. Оба они видели сообщения, содержащие ту наиболее тревожную информацию: убийство двойного агента-человека при обстоятельствах, указывающих на самого Броя.

Брой прошел во главу стола для совещаний и щелкнул переключателем, активирующим его коммуникатор, обратившись к видимому лишь ему экрану.

– Созовите Совет на совещание.

Ответом было искаженное жужжание, профильтрованное через скремблеры и приглушенное конусом уединения. Гар, стоя на другом конце комнаты, не смог бы выделить смысла из доносящегося по коммуникатору шума.

Ожидая, пока члены Совета выйдут на связь для совещания, Брой уселся к коммуникатору, вызвал на экран помощника-Говачина и говорил с ним приглушенным голосом, замаскированным конусом уединения.

– Начните проверку службой безопасности всех людей, чье положение может позволить им угрожать нам. Используйте план Д.

Брой взглянул на Гара. Рот человека молча шевелился. Он был раздражен конусом уединения и своей неспособностью точно сказать, что делает Брой. Брой продолжал разговаривать со своим помощником.

– Я хочу, чтобы специальные силы развернулись, как я вам ранее рассказывал… Да…

Гар демонстративно повернулся спиной к этой беседе и уставился в ночь.

Брой продолжал обращаться к помощнику на экране.

– Нет! Мы должны включить даже людей, участвующих в этом совещании. Да, это то сообщение, что сделал мне Гар. Да, я тоже получил эту информацию. Ожидается, что остальные люди взбунтуются и выгонят своих соседей-Говачинов, и последуют репрессии. Да, так я и подумал, когда увидел это сообщение.

Брой отключил конус уединения и скремблер. На его экране как раз появилась с оверрайдом Трайа, прервав его беседу с помощником по безопасности. Она говорила приглушенно, с поспешностью в голосе, так что стоящий в другом конце комнаты Гар мог разобрать лишь немногие слова. Но подозрения Броя становились очевидными. Он выслушал Трайу, потом произнес:

– Да… было бы логично предположить, что подобное убийство совершено так, чтобы походить на работу Говачина для… Понимаю. Но разбросанные случайности, которые… В самом деле? Что ж, при таких обстоятельствах…

Он оставил мысль незавершенной, но его слова провели черту между людьми и Говачинами, даже на высших уровнях его Консультативного Совета.

– Трайа, я должен принять собственное решение по этому вопросу.

Пока Брой говорил, Гар поднял кресло и поставил его возле коммуникатора, и потом сел. Однако Брой закончил свой разговор с Трайей и восстановил контур уединения, и даже сидя поблизости, Гар не мог проникнуть сквозь их защитный экран. Хотя теперь он было достаточно близко, чтобы слышать гудение системы уединения, и этот звук раздражал Гара. Он и не пытался скрыть свое раздражение.

Брой видел Гара, но не подавал виду, что одобряет или не одобряет его близость.

– Так, я понял, – сказал Брой. – Да… издам эти приказы, как только закончу здесь. Нет… Согласен. Это будет лучше всего. – Он выключил контур. Раздражающее гудение прекратилось.

– Джедрик намеревается натравить Говачина против людей, людей против Говачина, – сказал Гар.

– Если это так, то этому предшествовали долгие тайные приготовления, – сказал Брой.

Его слова подразумевали многое: что в высших кругах был заговор, что ситуация подошла к опасному моменту, не будучи замеченной, что теперь нельзя предвидеть все инерциальные силы.

– Ты полагаешь, что будет еще хуже, – сказал Гар.

– Многообещающе.

Гар долго, пристально смотрел на него, потом:

– Да.

Было ясно, что Брою нужно было, чтобы сложились вполне определенные условия, обеспечивающие четкое предвидение главных последствий. Он был к этому готов. Когда Брой понял, что ситуация его удовлетворяет, он воспользовался своей неоспоримой властью, чтобы приобрести как можно больше за время неразберихи.

Гар нарушил молчание.

– Но что, если мы неправильно поняли намерения Джедрик?

– Это помогает нам, когда страдает невиновный, – сказал Брой, перефразировав часть старой аксиомы, известной каждому досадийцу.

Гар закончил за него мысль.

– Но кто же невиновен?

Прежде, чем Брой смог ответить, на его экране засветились лица его Совета, каждое лицо в своем квадратике. Брой быстро провел совещание, позволяя лишь немногие помехи. Не было никаких домашних арестов, никаких обвинений, но его слова и поведение разделили их по видам. Когда он закончил, Гар представил себе свалку, которая должна была завариться сразу после в Чу, пока власть имущие соберут свои силы защиты.

Не зная, как он это ощутил, Гар почувствовал, что это было именно то, что нужно было Джедрик, и что со стороны Броя было ошибкой усиливать напряжение.

Выключив коммуникатор, Брой сел обратно и с большой осторожностью обратился к Гару:

– Трайа говорит, что Джедрик не могут найти.

– Разве мы этого не ожидали?

– Возможно, – Брой надул щеки. – Чего я не понимаю, так это того, как простой Лиаитор смог ускользнуть от моих людей и Трайи.

– Думаю, мы недооценили эту Джедрик. Что, если она происходит из… – Его подбородок дернулся к потолку.

Брой это допускал. Он наблюдал за допросом Бахранка на защищенном посту глубоко в Холмах Совета, когда его прервал вызов в штаб. Накопившиеся сообщения указывали на какие-то неприятности, знакомые Чу в различные времена, но никогда не достигавшие такой мощи. А информация Бахранка была неутешительной. Он доставил этого внедренца с Обода по имени Маккай по такому-то и такому-то адресу. Безопасность не смогла проверить это вовремя из-за бунта. Убеждения Бахранка были очевидными. И возможно, Ободники ПЫТАЛИСЬ построить свой собственный город за горами. Брой считал это невероятным. Его источники в Ободе оказались, в общем, заслуживающими доверия, а его особый источник был надежен всегда. Кроме того, подобная авантюра потребовала бы гигантских запасов пищи, все это при условии подверженности регулярному учету. Это, в конце концов, было функцией Лиаитора, почему он должен… Нет, это невозможно. Обод существовал на худших отбросах Чу и на том, что смог вырвать у ядовитой почвы Досади. Нет… Бахранк был не прав. Этот Маккай странный, но в совершенно ином отношении. И Джедрик это должно было быть известно прежде кого бы то ни было, – за исключением его самого. Первостепенным вопросом оставалось: кто ей помог?

Брой вздохнул.

– Мы давно знаем друг друга, Гар. Личность твоей силы, пробившая себе путь из Обода через Уоррены…

Гар понял. Ему говорили, что Брой взирает на него с активным подозрением. Между ними никогда не было настоящего доверия, но зато было кое-что еще: ничего открыто не сказано, ничего прямого или особенного, но смысл ясен. Это даже не было коварство, это просто была Досади.

Какое-то мгновение Гар не знал, куда повернуть. В его взаимоотношениях с Броем эта возможность всегда присутствовала, но долгое общение убаюкало Гара до опасной зависимости. Трайа была его самой ценной фишкой. Он нуждался в ней сейчас, но у нее были другие, гораздо более настоятельные, обязанности в данный момент.

Гар сообразил, что ему придется ускорить свои собственные планы, взыскать все долги и обязательства, что ему причитались. Его отвлек шум множества людей, спешащих мимо во внешнем холле. По-видимому, вещи приходили в голову быстрее, чем ожидалось.

Гар встал и рассеянно уставился в окна на те темные тени в ночи, что были утесами Обода. Дожидаясь Броя, Гар наблюдал, как там опускается темнота, наблюдал за появлением оранжевых пятен там, где были очаги Обода. Гар знал эти очаги, знал вкус пищи, приготовленной на них, знал изматывающее уныние, царящее над существованием там, снаружи. Неужели Брой ожидает, что он вернется туда? Брой был бы изумлен альтернативами, открытыми для Гара.

– Теперь я тебя покину, – сказал Брой. Он поднялся и вперевалочку вышел из комнаты. Он хотел сказать вот что: «Чтоб тебя здесь не было, когда я вернусь».

Гар продолжал смотреть в окно. Казалось, он погрузился в раздраженную мечтательность. Почему Трайа до сих пор не докладывает? Вошел один из Говачинов, помощников Броя, и засуетился над бумагами на столе в углу.

На самом деле Гар оставался стоять таким образом не более пяти минут. Немного погодя он встряхнулся, повернулся и удалился из комнаты.

Едва только он шагнул во внешний проход, как мимо него в комнату совещаний ворвался отряд Говачинов Броя. Они дожидались, пока Гар уйдет.

Злясь на себя за то, что он знал, ему надлежит сделать, Гар повернул налево и зашагал по холлу к комнате, где, как ему было известно, он найдет Броя. Трое Говачинов с нарукавными повязками Безопасности следовали за ним, но не вмешивались. Еще двое Говачинов охраняли дверь Броя, но они не решились остановить его. Власть Гара чувствовали здесь слишком долгое время. А Брой, не ожидая, что Гар последует за ним, не отдал особых распоряжений. Гар на это и рассчитывал.

Брой, инструктирующий группу помощников-Говачинов, стоял над заваленным картами столом. Желтый свет от светильников над головой играл переменчивыми тенями на картах, когда помощники склонялись над столом и делали пометки. Брой прервал инструктаж, явно удивленный.

Гар заговорил, прежде чем Брой смог распорядиться, чтобы его вывели.

– Я все еще нужен тебе, чтобы удержать тебя от совершения величайшей ошибки в твоей жизни.

Брой выпрямился, ничего не говоря, но в молчании его было приглашение Гару продолжать.

– Джедрик играет тобой, как на отличном инструменте. Ты делаешь в точности то, чего она от тебя хочет.

Брой надул щеки. Пожимание плечами разозлило Гара.

– Когда я впервые пришел сюда, Брой, то принял определенные меры предосторожности. Это страховка моего здоровья, на случай если ты попытаешься применить насилие.

Брой снова изобразил это доводящее до безумия Говачинское пожимание плечами. Все такое приземленное. Почему этот глупый человек до сих пор жив и на свободе?

– Ты никогда не был в состоянии выяснить, что же я сделал, чтобы обезопасить себя от тебя, – сказал Гар. – У меня нет пагубных пристрастий. Я человек гордый и, естественно, у меня есть средства умереть прежде, чем твои специалисты по боли смогут одолеть мой разум. Я сделал все, чего ты мог ожидать от меня… и кое-что еще, что тебе отчаянно нужно узнать.

– Я предпринял свои собственные предосторожности, Гар.

– Разумеется, и я допускаю, что не знаю, что они из себя представляют.

– Так что ты предлагаешь?

Гар издал короткий смешок, вовсе не злорадный.

– Ты знаешь мои условия.

Брой покачал головой из стороны в сторону в совершенно человеческом жесте.

– Разделить с тобой руководство? Ты меня изумляешь, Гар.

– Твое изумление еще не достигло своих пределов. Ты не знаешь, что я на самом деле сделал.

– И что же?

– Не удалиться ли нам в более уединенное место, чтобы спокойно все обсудить?

Брой посмотрел на своих помощников и взмахом руки приказал им удалиться.

– Будем говорить здесь.

Гар подождал, пока не услышал, что за последним уходящим помощником захлопнулась дверь.

– Ты, наверное, знаешь о фанатиках смерти, которых мы подготовили в человеческом анклаве.

– Мы знаем, что с ними делать.

– При соответствующей мотивации фанатик может хранить большой секрет, Брой.

– Не сомневаюсь. Ты собираешься теперь открыть подобный секрет?

– Годами мои фанатики жили на урезанном рационе, сохраняя и экспортируя излишки в Обод. У нас там, снаружи, достаточно пищи, мегатонны. Имея целую планету, для того чтобы это спрятать, тебе понадобится много времени, чтобы все отыскать. Городская пища, и мы будем…

– Еще один город!

– Больше того. У нас есть оружие, какое только мы смогли собрать в Чу.

Жаберные щели Броя позеленели от злости.

– Так ты никогда не оставлял Обод?

– Рожденный в Ободе не может об этом забыть.

– После всего, что сделал для тебя Чу…

– Я рад, что ты не сослался на богохульство.

– Но ведь с нами говорил Бог Стены!

– Разделяй и властвуй, подразделяй и властвуй более властно, раздроби и властвуй абсолютно.

– Это не то, что я имел в виду. – Брой несколько раз глубоко вздохнул, чтобы восстановить душевное равновесие. – Один и только один город. Вот данный нам наказ.

– Но другой город будет построен!

– Будет ли?

– Мы покопались на заводах, чтобы обеспечить себя собственным оружием и пищей. Если ты атакуешь наших людей в Чу, мы атакуем тебя снаружи, разнесем ваши стены и…

– Что ты предлагаешь?

– Открытое сотрудничество по разделению видов. Один город для Говачинов, один для людей. Тогда то, что вы творите в Чу, станет вашим собственным делом. Но скажу тебе, в новом городе мы избавим себя от Демопола и его аристократии.

– Создадите новую аристократию?

– Возможно. Но мои люди будут умирать, видя свободу, которую мы разделяем. Мы больше не будем предоставлять Чу свои тела!

– Так вот почему все ваши фанатики уроженцы Обода.

– Вижу, что ты еще не понимаешь, Брой. Мои люди не просто уроженцы Обода. Они желают, даже ЖАЖДУТ умереть за свое видение.

Брой обдумал это. Трудная концепция для Говачина, чей грех Градуса всегда трансформировался в основательное уважение к стремлению выжить. Но Брой видел, к чему ведут слова Гара, и вызвал в уме образ волн человеческой плоти, бросающихся на все противостоящее, не сдерживаемые ни болью, ни смертью, ни выживанием в любом отношении. Они вполне могут захватить Чу. Мысль о бесчисленных иммигрантах из Обода, живущих внутри стен Чу в готовности к подобной жертве, наполнила Броя глубоким беспокойством. Потребовался усиленный самоконтроль, чтобы скрыть эту реакцию. Он ни на мгновение не усомнился в рассказе Гара. Это было нечто как раз в духе сухопарых Ободников. Но зачем Гар сейчас все это рассказывает?

– Что, Джедрик распорядилась подготовить меня к…

– Джедрик не является частью нашего плана. Она усложняет нам задачу. Но та разновидность неразберихи, которую она спровоцировала, есть как раз то, чем мы можем воспользоваться лучше вас.

Брой соотнес это с тем, что знал о Гаре. Он решил, что это обоснованно, но не дает ответа на основной вопрос.

– Почему?

– Я не готов жертвовать своими людьми, – сказал Гар.

Это отдавало полуправдой. Гар не раз демонстрировал, что может принимать нелегкие решения. Но несомненно, там, среди его орд фанатиков, были многие, обладающие определенными умениями, которые он предпочел бы не терять – пока. Да, Гар мыслил именно таким образом. И Гару следовало бы знать глубокое уважение к жизни, созревающее в груди Говачина после очищающего безумия. Говачин тоже мог бы принимать кровавые решения, но вина… о, чувство вины… Гар рассчитывает на чувство вины. Наверное, он слишком на многое рассчитывает.

– Ты, конечно, не ждешь, что я приму открытое и активное участие в вашем проекте города для Обода.

– Если и не открытое, тогда пассивное.

– И ты настаиваешь на разделении руководства Чу?

– На время.

– Невозможно!

– По существу, если не по названию.

– Ты был моим советником.

– Ты начнешь распри между нами с помощью Джедрик, выжидающей, чтобы подобрать все, что она сможет заполучить от нас?

– Эээ… – Брой кивнул.

Так вот в чем дело! Гар не является частью этой затеи Джедрик. Он боится Джедрик, даже больше чем Броя. Это дало Брою повод для осторожности. Гара не легко испугать. Что он знает о Джедрик такого, чего неизвестно Брою? Но теперь есть весомая причина для компромисса. Ответ на вопрос можно получить и позднее.

– Ты останешься моим главным советником, – сказал Брой.

Это было приемлемо. Гар подтвердил свое согласие отрывистым кивком.

Однако компромисс оставил ощущение пустоты в пищеварительных узлах Броя. Гар знал, что им манипулировали, чтобы он выдал свой страх перед Джедрик. Он мог быть уверен, что Брой попытается нейтрализовать проект города для Обода. Но размах заговора Гара превзошел все ожидания, оставив слишком много неясностей. Нельзя было принять правильное решение на основании недостаточных данных. Гар отдал информацию, не получив ничего ценного взамен. Это было на него не похоже. И правильно ли было все произошедшее здесь истолковано? Брой знал, что ему следует разобраться с этим, рискнув одним куском информации в качестве приманки.

– В Уоррене недавно было нарастание мистических впечатлений у Говачинов.

– Мог бы придумать что-нибудь и получше, чем пробовать на мне эту религиозную чепуху!

Гар действительно злился.

Брой не стал показывать, что это его позабавило. Значит, Гар не знает (или не приемлет), что Бог Стены иногда сотворяет иллюзии среди своей паствы. Что Бог правдиво говорит со своим помазанником и даже отвечает на некоторые вопросы.

Многое было здесь открыто. Больше, чем подозревал Гар. Бахранк прав. И Джедрик тоже наверняка известно о проекте города Гара. Возможно, что Джедрик сама спровоцировала Гара на то, чтобы он раскрыл свой заговор Брою. Но этого явно было недостаточно, чтобы так его испугать.

«Для чего Бог открыл это мне? – подумал Брой. – Меня испытывают?»

Да, это должно было быть ответом. Теперь все определено.

«Я буду делать то, что советует Бог».

13

Люди всегда придумывают свои собственные оправдания.

Фиксированный и неподвижный Закон просто обеспечивает удобную структуру, чтобы вешать внутри ее ваши оправдания, а за ними – предрассудки. Единственным универсально приемлемым Законом для смертных был бы тот, который соответствовал бы каждому оправданию. Что есть явная чепуха. Закон должен выявлять предрассудки и спорные оправдания. Таким образом, Закон должен быть гибким, должен изменяться, чтобы приспосабливаться к новым требованиям. В противном случае он становится просто оправданием сильного.

Закон Говачина (перевод Бюсаба)

После отъезда Бахранка Маккаю потребовалось несколько секунд, чтобы восстановить ощущение целеустремленности. Над ним поднимались высокие и массивные здания, но расщелина, идущая на запад, позволяла клину солнечного света проникнуть на узкую улицу через завитки растительности этого Уоррена. Свет отбрасывал густые тени от каждого предмета, подчеркивая давление людского движения. Маккаю не нравилось, как на него смотрят люди. Словно каждый оценивал его с точки зрения какой-то личной выгоды.

Маккай медленно проталкивался через текущую мимо толпу к арочному входу. Он старался наблюдать за окружающими так, чтобы не привлекать внимания. После всех тех лет в Бюсабе, после всех тренировок и опытов, подготовивших его для столь утонченно влиятельного агентства, Маккай приобрел великолепное знание видов, которые входили в Консент. Он извлекал теперь это знание, ощущая мощную секретность, которая руководила этими людьми. К сожалению, его опыт был насыщен знаниями о том, как вид может обращаться с другим видом, не говоря уже о том, что вид может сотворить сам с собой. Люди вокруг него, согласно его впечатлению, находились на грани взрыва.

Двигаясь в постоянной готовности защищать себя, Маккай спустился на короткий лестничный пролет в прохладные тени. Здесь легче было двигаться, но запахи гнили и плесени усилились.

«Вторая дверь налево».

Маккай пошел к дверному проему, куда направил его Бахранк. Он увидел там еще одну лестницу вниз. Почему-то это испугало Маккая. Чу вовсе не напоминал тот город, что нарисовали ему люди Аритча. Неужели они попытались его обмануть? А если так, то почему? Возможно ли, что они сами не знали этого города? Количество ответов на этот вопрос заставило Маккая содрогнуться. А если наблюдатели, засланные на Досади, предпочли извлечь личную выгоду из местного обучения?

За всю свою карьеру Маккай никогда прежде не пересекал мир, настолько полно отрезанный от остальной вселенной. Эта планета ОДИНОКА, лишена многих приятностей, украшающих прочие миры Консента. Здесь нет прыжковых дверей. Никакого скопления известных видов, никаких утонченных удовольствий или изощренных ловушек, которые захватывали бы обитателей других миров. Досади развивалась своим собственным путем. Инструкторы на Тандалуре слишком часто предупреждали, что это одинокие ПРИМИТИВЫ, вырвавшись во вселенную, одержали бы верх над Консентом.

«Их ничто не сдерживает. Ничто».

Наверное, это было преувеличением. Кое-что ограничивало досадийцев физически. Но их не сдерживали обычаи или нравы Консента. Здесь можно было приобрести все: любой запретный порок, какой только можно придумать. Эта мысль преследовала Маккая. Он думал об этом и о бесчисленных зельях, к которым имели пристрастия многие досадийцы. Мощный рычаг воздействия, который находился в руках беспринципных, ужасал.

Однако он не рискнул остановиться здесь, сражаясь со своей нерешительностью. Маккай шагнул в лестничную клетку с самоуверенностью, которой он не чувствовал, когда следовал указаниям Бахранка. У него не было другого выхода. Нижняя площадка была более широкой, в глубоких тенях, с единственным источником света на черной двери. В креслах рядом с дверью дремали двое людей. Третий сидел на корточках рядом с ними, держа в руках то, что выглядело как огнестрельное оружие.

– Меня вызывала Джедрик, – сказал Маккай.

Охранник кивнул, позволяя пройти.

Проходя мимо, Маккай посмотрел на оружие. Длинная трубка с металлической коробкой на тыльной стороне и плоским курком, который удерживал большой палец охранника. Маккай чуть было не споткнулся. Это бомба мертвеца! Несомненно. Если палец охранника ослабнет, то взрыв убьет всякого на лестничной площадке. Маккай посмотрел на двоих спящих. Как они могут спать при подобных обстоятельствах?

Вниманием его теперь завладела черная дверь со своей единственной тусклой лампочкой. Все виды вони здесь перебивал сильный запах крепко приправленной стряпни. Маккай видел, что это была тяжелая дверь с поблескивающим глазком на уровне лица. При его приближении она распахнулась. Маккай шагнул в огромную комнату с низком потолком, заполненную – НАБИТУЮ БИТКОМ! – людьми. Они сидели за поставленными на козлы столами. Места было только-только пройти между скамьями. И везде, куда только ни смотрел Маккай, он видел людей, переправляющих ложками в свои рты содержимое небольших чашек. Официанты и официантки спешили по узким проходам, хлопая полными чашками о столы и убирая пустые.

Всей этой сценой руководила толстая женщина, сидевшая за небольшим столом на платформе слева от него. Она устроилась таким образом, чтобы держать под наблюдением входную дверь, всю комнату и вращающуюся дверь в боковой стене, через которую носился взад и вперед обслуживающий персонал. Она была чудовищная женщина и занимала свое положение так, словно никогда и не была нигде больше. Действительно, Маккаю легко было себе представить, что женщина и не может сдвинуться со своего места. Руки ее распухли в тех местах, где они выдавливались из коротких рукавов рабочего комбинезона. Щиколотки ее нависали складками на верх ее туфель.

ЗАЙМИ МЕСТО И ЖДИ.

Бахранк предупредил четко и ясно.

Маккай поискал просвет на скамьях. Прежде, чем он смог шевельнуться, толстая женщина заговорила писклявым голосом.

– Твое имя?

Маккай посмотрел в прямо в глазки-бусинки, обрамленные толстыми складками жира.

– Маккай.

– Так и думала.

Она подняла палец. Откуда-то появился юный мальчик. Ему было не больше девяти лет, но в его глазах отражалась мудрость старика. Мальчик стоял, ожидая инструкций.

– Это он. Проводи его.

Мальчик повернулся. Он даже не посмотрел, следует ли за ним Маккай, и поспешил по узкому проходу туда, где двери качались взад-вперед, чтобы дать проход служащим. Маккай чуть не столкнулся с официантами. Его провожатый рефлекторно отскакивал в сторону всякий раз, когда дверь открывалась.

Еще одна черная дверь с глазком располагалась в конце этого прохода. За ней был небольшой коридор, с запертыми боковыми дверями. Коридор упирался в стену. Глухая стена скользнула перед ними в сторону, и они спустились на узкую, облицованную булыжником дорогу. Путь освещали большие лампы, расположенные вверху. От стен несло сыростью и вонью. Изредка попадались широкие помещения с охраной. Спустя некоторое время они выбрались в еще один небольшой коридор с боковыми дверьми. Мальчик открыл вторую дверь справа, подождал, пока Маккай войдет, к закрыл ее за собой. Все это было проделано молча. Маккай услышал, как вдали стихли шаги мальчика.

Комната была маленькой и тускло освещенной светом из окошка, расположенного высоко в стене напротив двери. Почти все пространство занимал стол на козлах около двух метров длиной. По обе его стороны располагались скамьи и кресла. Стены из серого камня не были украшены. Маккай прошел к креслу и сел. Несколько минут он продолжал молча сидеть, изучая это место. В комнате было холодно: Говачинская температура. Одно из высоких окон позади него треснуло, и сквозь него доносился уличный шум: проезжающий тяжелый транспорт, спорящие голоса, шарканье множества ног. Ощущение Уоррена, который словно втиснулся в эту комнату, усилилось. Из-за единственной двери Маккай слышал звяканье посуды и звуки, напоминавшие шипение пара.

Немного погодя дверь открылась и в комнату проскользнула высокая стройная женщина. На мгновение, когда она повернулась, свет из окон осветил ее лицо. Потом женщина села на правую скамью, спрятавшись в тени.

Маккай никогда прежде не видел у женщин столь твердых черт лица. Она была хрупкой скалой с хрустальными глазами бледнейшего голубого цвета. Ее черные волосы были коротко острижены. Маккай содрогнулся. Твердость ее тела усиливалась суровым выражением лица. Это не была суровость страдания, не одно это, но что-то, коренящееся в какой-то агонии, которая может взорваться от легчайшего прикосновения. На мирах Консента, где гериатрия была хорошо развита, ей можно было дать от тридцати пяти до ста тридцати пяти. Тусклый свет затруднял осмотр, но Маккай заподозрил, что ей меньше тридцати пяти.

– Так ТЫ и есть Маккай.

Он кивнул.

– Твое счастье, что люди Адрила получили мое сообщение. Брой уже разыскивает тебя. Меня не предупредили, что ты такой темный.

Маккай пожал плечами.

– Бахранк предупредил, что ты можешь всех нас убить, если мы не проявим осторожности. Он говорил, что у тебя нет даже начальной тренировки по выживанию.

Это удивило Маккая, но он промолчал.

– По крайней мере, у тебя есть здравый смысл, чтобы не протестовать. Что ж… – Женщина вздохнула. – Добро пожаловать на Досади, Маккай. Возможно, мне удастся сохранить тебя в живых достаточно долго, чтобы ты мог принести какую-то пользу.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ДОСАДИ!

– Я Джедрик, как ты уже, без сомнения, знаешь.

– Я тебя знал.

Это было правдой лишь отчасти. Ни одно из виденных им изображений не передавало излучаемую ею безжалостную жестокость.

На губах Джедрик промелькнула легкая усмешка.

– Ты не реагируешь, когда я приветствую тебя на этой планете.

Маккай покачал головой. Люди Аритча особо напирали на свое предписание: «Она не знает твоего происхождения. Ни при каких обстоятельствах нельзя рассказывать, что ты прибыл из-за Стены Бога. Результат немедленно станет фатальным».

Маккай продолжал молча смотреть на нее.

По лицу Джедрик промелькнуло более холодное выражение.

– Посмотрим. Теперь: Бахранк сказал, что у тебя с собой что-то вроде бумажника. У тебя есть валюта, спрятанная в одежде. Во-первых, отдай мне бумажник.

«Мой набор инструментов?»

Джедрик протянула к нему раскрытую ладонь.

– Предупреждаю, Маккай. Если я сейчас отсюда уйду, то ты проживешь не больше двух минут.