/ Language: Русский / Genre:sf / Series: Золотая библиотека фантастики

Улей Хельстрома

Фрэнк Герберт

Рядом с провинциальным американским городком выстроен огромный подземный город, настоящий муравейник, где живут странные люди. Несколько сотен лет назад они взяли за образец общества колонии насекомых. Обитатели улья разделены на бесполых и безмозглых рабочих, самок-производительниц и «службистов», которые прикрывают Улей в «диком» внешнем мире.

Фрэнк Герберт

«Улей Хельстрома»

Из дневника Праматери Тровы Хельстром:

«Я приветствую день, когда сама войду в чан и присоединюсь к своему народу».

(26 октября 1896 г.)

Человек с биноклем полз на животе, медленно продвигаясь по высохшей, нагретой солнцем траве. Он старался не обращать внимания на копошащихся вокруг ненавистных насекомых и полностью сосредоточиться на том, чтобы поскорее достичь тени дуба на гребне холма. При этом требовалось как можно меньше потревожить колючую растительность и ползающих по его незащищенной коже букашек.

Его возраст — пятьдесят один год — выдавало узкое, загорелое лицо в глубоких морщинах. Но блестящие черные волосы, торчащие из-под солнцезащитной шляпы цвета хаки, заставляли усомниться в этой цифре, как и его движения, быстрые и уверенные.

Достигнув гребня холма, он глубоко вздохнул и льняным носовым платком протер линзы бинокля. Раздвинув сухую траву и подкрутив окуляры бинокля, человек стал внимательно разглядывать ферму, лежащую в долине у подножия холма. Наступил самый пик жаркого осеннего полудня, и туманная дымка затрудняла наблюдение. Не помогало даже то, что бинокль имел специальные линзы. Он попробовал применить тот же метод, как при стрельбе из ружья: затаил дыхание и сконцентрировался, чтобы бросать быстрые взгляды одним глазом. При этом дорогостоящий прибор из стекла и металла, способный различать самые крошечные детали удаленного объекта, оставался неподвижным.

Напряженный взгляд человека внимательно изучал эту странно отдаленную от других мест ферму. Долина достигала в длину почти полмили, а шириной была в среднем около пятисот ярдов. Она сужалась к горловине, где тонкий ручеек пробивал себе путь, стекая с черного скалистого уступа. Строения фермы на дальнем берегу узкого ручья, чье извивающееся заросшее ивами русло смутно напоминало о весеннем разливе, занимали все свободное от растительности пространство. Открытая вода ручья заросла зеленью и в мелких заводях казалась стоячей.

Строения за ручьем представляли собой потемневшие от непогоды сараи со слепыми пятнами стекол. Своей грубой отделкой они резко отличались от аккуратно убранных грядок, которые параллельными рядами тянулись внутри ограды, образуя четкий прямоугольник на фоне всей остальной части долины. Выделялся дом старой постройки с двумя флигелями, стена одного из них выходила к ручью. Справа от дома находился огромный сарай с большими дверями на втором этаже. Над коньком крыши выступала куполообразная пристройка. Никаких окон там не было, но по всей длине виднелись вентиляционные жалюзи. За сараем вверх по склону холма находился обветшавший навес, а рядом с ним виднелось еще одно деревянное строение поменьше — вероятно, насосная станция. В северной части рядом с высокой оградой стоял приземистый бетонный блок — квадратный, шириной футов двадцать, с плоской крышей. Вероятно, это была новая насосная станция, но внешне она походила скорее на защитный блокгауз.

Карлос Депо, так звали наблюдателя, мысленно отметил, что долина соответствует описаниям, хотя в рапортах было мною недочетов. Несмотря на довольно отчетливое гудение машин, доносившееся из сарая, людей никто не видел. Не имелось и дороги, которая должна была бы протянуться от северных ворот к строениям фермы, лишь узкая тропа подходила к долине с севера, но обрывалась у ворот за блокгаузом. От ворот к ферме и сараю тянулась тропинка со следами колес.

Дальше склоны долины становились круче, а там, где проступали коричневые скалы, делались почти отвесными. Один такой скалистый выступ вознесся в сотне футов справа от Депо. Среди дубов и мадроний — земляничных деревьев, растущих на склонах долины, — были заметны следы животных. Черная скала с небольшим водопадом скрывала южный край долины, где тонкие светло-коричневые струйки превращались в сплошной поток. На севере за долиной находились обширные пастбищные луга, по которым тут и там были разбросаны купы деревьев — сосен или дубов. А еще дальше паслись коровы, и хотя за границами фермы ограды не имелось, но по высокой траве можно было безошибочно сказать, что пасущиеся животные не решались слишком близко подходить к этой долине. И это тоже соответствовало рапортам.

Удовлетворенный тем, что долина соответствует описаниям, Депо отполз назад за гребень и залег в тени дуба. Перевернувшись на спину, он положил рядом небольшой рюкзачок, чтобы удобно было в нем копаться. Он знал, что благодаря цвету его одежда сливается с травой, но никак не решался приподняться и сесть, предпочитая прислушиваться и ждать. В рюкзачке находились футляр для бинокля, два сандвича с тонкими кусками мяса, завернутые в пластиковую обертку, измусоленный журнал «Узнай птицу с первого взгляда», тридцатипятимиллиметровая камера с длиннофокусными линзами, апельсин и пластиковая бутылка с теплой водой.

Депо достал сандвич, некоторое время полежал, глядя вверх сквозь ветви дуба, ни на чем конкретно не задерживая взора серых глаз; выдернул черную волосинку, вылезшую из ноздри. Все вокруг выглядело странно. Была уже середина октября, а Агентство за время сбора урожая не смогло заметить в этой долине ни одного фермера. Однако сам урожай оказался собран — это было ясно с первого взгляда. Депо не был фермером, но он узнал кукурузные охвостья, хотя сами стебли были убраны.

Он спросил себя, зачем их понадобилось убирать. На других фермах, которые он видел по пути сюда, по полям все еще беспорядочно валялись остатки урожая. Ему показалось, что он обнаружил еще одну загадку — среди прочих загадочных сообщений об этой долине, которые так сильно заинтересовали Агентство. Неясность, прореха в знаниях тревожили его, и он решил уточнить все. Они что, сожгли стебли?

Убедившись, что за ним никто не наблюдает, Депо сел, прислонившись спиной к стволу дуба, съел сандвич и запил его теплой водой. Это была первая трапеза, которую он позволил себе с утра. Апельсин и второй сандвич он решил оставить на потом: ему еще предстоял долгий медленный спуск среди сосен, туда, где был спрятан его велосипед. И еще полчаса езды на велосипеде до Тимьены, которую он оставил у автофургона.

Депо решил не рисковать и не возвращаться до наступления темноты. Он понимал, что пока доберется до автофургона, успеет проголодаться. Но ему это не впервой. Необычный характер дел на ферме становился все более отчетливым. Что ж… его предупреждали. С упрямой настойчивостью он продолжал придерживаться выбранной тактики действий. В отношении питания, как он понимал, ему ничего не изменить до самого возвращения. Местность оказалась лишенной растительности, в которой можно было бы спрятаться. Гораздо более открытой, чем он ожидал, изучая аэрофотоснимки, — хотя в докладах Портера это особенно подчеркивалось. Только высокая, бурая трава скрывала его продвижение через широкое пастбище и подъем на холм. Поэтому Депо решил приблизиться к долине с другой стороны и поискать укрытие там.

Он покончил с сандвичем и утолил жажду половиной имевшейся У него воды, затем закрыл бутылку и отправил ее вместе с остатками еды в рюкзачок. Несколько секунд он всматривался в тропу позади себя — не крадется ли кто-нибудь сзади. Никаких признаков слежки Депо не заметил, хотя ощущение, что за ним наблюдают, не покидало его. Длинная тень от заходящего солнца скрадывала движения. Смятая трава указывала след, и по нему Карлоса можно было без труда обнаружить, — но тут уж ничего не поделаешь.

В три часа ночи он проехал через городок Фостервилль, думая о спящих жителях. Ему говорили, что обычно они не отвечают на вопросы о ферме. На окраине имелся мотель. Тимьена предложила, чтобы перед тем, как отправиться на разведку, они провели в нем ночь, но Депо не согласился. Что, если из городка сообщат на Ферму о чужаках?

Да, Ферма.

Уже некоторое время во всех отчетах Агентства ее писали с большой буквы. Началось это незадолго до исчезновения Портера. Перед самим рассветом, за несколько миль до долины, Депо оставил Тимьену. Сейчас он изображал орнитолога, хотя птиц в долине не было видно.

Депо еще раз бросил короткий взгляд в долину. Она прославилась тем, что в конце 60-х годов XIX века здесь произошла массовая резня индейцев: фермеры убили последних представителей дикого племени, чтобы отвести угрозу нападений на стада. Единственным свидетельством о тех забытых днях осталось название долины — Неприступная. Как выяснил Карлос, первоначальное название, которое ей дали индейцы, — Бегущая вода. Но поколения белых фермеров истощили запасы воды, и теперь ничего тут уже не бежало.

Разглядывая долину, Депо подумал, как человеческая натура отражается в подобных названиях. Пересекая долину, случайный путник, не знавший этой истории, мог бы решить, что она получила свое название из-за своего расположения и окружающего рельефа. Неприступная долина была довольно закрытым местом, к которому шла лишь одна дорога. Крутые склоны холмов, нависающие скалы и только один выход — с севера. Однако внешность может быть обманчивой, — напомнил себе Карлос. Он достиг намеченной точки наблюдения и подумал, что его бинокль может оказаться сильным оружием. В некотором смысле так оно и было: его крохотное оружие нацелено на разрушение Неприступной долины.

Для самого Депо процесс разрушения начался в тот момент, когда Джозеф Мерривейл, отвечающий в Агентстве за планирование операций, вызвал его к себе и дал новое задание. Мерривейл, уроженец Чикаго, ухмыльнувшись, произнес с сильным английским акцентом:

— Возможно, в этом деле тебе придется потерять кого-нибудь из своих людей.

Все в Агентстве знали, как сильно Депо ненавидел насилие.

Из «Руководства по Улью»:

«Более ста миллионов лет назад появились бесполые, но способные к размножению насекомые — это важное эволюционное достижение насекомых. В результате колония стала элементом естественного отбора, свободным ото всех предыдущих ограничений на допустимое число специализаций (выражаемых в кастовых отличиях). Ясно, что если мы, позвоночные, сможем встать на этот путь, то отдельные члены нашего общества станут несравнимо лучшими специалистами, имея куда более развитый мозг. Никакой другой вид не сможет устоять перед нами — даже вид старых людей, из которых мы создадим наше новое человечество».

Коротышка с обманчиво юным лицом внимательно слушал краткие инструкции, которые Мерривейл давал Карлосу Депо. Коротышку звали Эдвард Джанверт, и его удивило, что связанная с новым назначением встреча, созванная так рано — около девяти часов утра, — сопровождалась лишь кратким инструктажем. Он подозревал — что-то не ладилось в самом Агентстве.

Джанверта так и прозвали — Коротышкой — за его рост, который составлял всего четыре фута и девять дюймов, и ему приходилось скрывать свою ненависть к этому прозвищу. Во многих делах Агентства он участвовал, выдавая себя за юношу-подростка. Мебель в офисе Мерривейла была ему не по росту, и он вот уже больше получаса сидел, скорчившись в огромном кожаном кресле.

Дело деликатное, вскоре понял Джанверт, а такие дела он не любил. Речь шла о докторе Нильсе Хельстроме, и по тому, как тщательно Мерривейл подбирал слова, было ясно, что у Хельстрома имеются влиятельные друзья. Выпирало слишком много углов, которые нельзя обойти. Невозможно было отделить политику от концепции Агентства, даже когда проводились традиционные расследования, затрагивавшие интересы госбезопасности. Такие расследования неизбежно приобретали экономическое звучание.

Вызывая Джанверта, Мерривейл сообщил лишь, что в таком деле необходимо держать наготове вторую, резервную команду. Кто-то должен быть готов вступить в игру по первому сигналу.

«Значит, ожидаются потери», — заметил про себя Джанверт.

Он украдкой взглянул на Кловис Карр, ее почти мальчишечья фигура утопала в огромном крутящемся кресле. Джанверт подозревал, что Мерривейл специально обставил свой кабинет так, чтобы придать ему вид респектабельного английского клуба, под стать его поддельному английскому акценту.

«Известно ли начальству обо мне и Кловис?» — подумал Джанверт, вполуха слушая громкий голос Мерривейла. Любовь для Агентства была оружием, которое при необходимости использовали, не стесняясь. Джанверт старался не смотреть на Кловис, но его взгляд все равно постоянно возвращался к ней. Гибкая брюнетка, тоже невысокая, лишь на полдюйма выше его, с совершенным овальным лицом и северной бледной кожей, слегка загоревшей под лучами солнца. Джанверт порою ощущал свою любовь к ней как физическую боль.

Мерривейл описывал то, что он называл «Прикрытием Хельстрома», — съемки документальных фильмов о насекомых.

— Чертовски любопытно, правда? — произнес он.

Уже не в первый раз за те четыре года, что он провел в Агентстве, Джанверту хотелось бы не иметь с ним ничего общего. Сам он попал сюда студентом третьего курса юридического факультета, когда летом работал клерком в департаменте юстиции. Джанверт тогда обнаружил папку, случайно оставленную на столе в библиотеке отдела права. Охваченный любопытством, он заглянул в нее и обнаружил весьма деликатный рапорт о переводчике, работавшем в иностранном посольстве.

Его первой реакцией на содержимое документа был смешанный с печалью гнев на правительство, которое до сих пор еще прибегает к такого рода шпионажу. Что-то в документе подсказывало, что речь идет о какой-то сложной правительственной операции.

Джанверт прошел период студенческих волнений, когда считал закон способом решения многих мировых проблем, но все оказалось обманом. Закон лишь привел его в эту библиотеку к забытому кем-то проклятому досье. Одна вещь неизбежно цеплялась за другую, но четко определенной причинно-следственной связи не имелось. А непосредственный результат состоял в том, что владелец папки застиг Джанверта за ее чтением.

Дальше все оказалось банальным и безвкусным. На него начали давить — то мягко, то жестко, — принуждая его работать на Агентство, которое составило это досье. Они использовали то, что Джанверт происходил из хорошей семьи: его отец был видным бизнесменом, владельцем оружейного магазина в маленьком городке.

Поначалу все это казалось немного забавным, однако затем предлагаемая оплата (включая расходы) подскочила настолько высоко, что у него невольно возникли вопросы. Неожиданно щедрая похвала его отношению к делу и способностям создали у Джанверта подозрение, что Агентство действует наобум, поскольку он просто не поверил таким лестным отзывам.

Наконец маски были сброшены. Ему прямо сказали, что в случае отказа у него могут возникнуть проблемы с поступлением на государственную службу. Это подкосило Джанверта, потому что он связывал свои дальнейшие планы с департаментом юстиции. Вынужденный согласиться, он сказал, что попробует, если сможет, продолжить юридическое образование. К тому времени он уже работал с правой рукой шефа, Дзулой Перуджи, и тот остался доволен.

— Агентству нужны профессионально подготовленные юристы, — сказал он. — Порою они нужны нам как воздух.

А следующая фраза Перуджи заставила Джанверта вздрогнуть.

— Кто-нибудь тебе говорил, что ты сумеешь сойти за подростка? Это может оказаться крайне полезным, особенно тому, кто имеет юридическое образование. — Эти слова позднее снова и снова крутились у него в голове.

Но в том-то и дело, что Джанверт оказался слишком занят, чтобы получить это столь нужное юридическое образование.

— Возможно, в следующем году, Коротышка, — говорил Перуджи. — Ты ведь и сам понимаешь, какой это серьезный случай. А теперь я хочу, чтобы ты и Кловис…

Вот так он впервые и встретился с Кловис, которая тоже имела столь «полезный» юный внешний вид. Иногда в операциях она становилась его сестрой, в других случаях они выдавали себя за сбежавших любовников, которых не понимали родители.

До Джанверта дошло, хотя и не сразу, что досье, которое он нашел и прочитал, изменило его жизнь куда сильнее, чем он представлял. Вероятно, вместо вступления в Агентство он мог бы оказаться в безымянной могиле в каком-нибудь болоте на юге. Сам он никогда не участвовал в таких акциях «поселения на болоте», как ее называли ветераны Агентства, но слышал о них.

Так делались дела в Агентстве.

Агентство.

Никто не называл его по-другому. Экономические операции Агентства, слежка и другие формы шпионажа только укрепили цинизм Джанверта. Теперь он видел мир без прикрас. Он понимал, что подавляющее большинство его знакомых не понимает, что живут, по сути, в полицейском государстве. Единственной альтернативой этому было создание другого полицейского государства. Такую ситуацию обусловило социальное устройство современного мира, это признавали и Кловис Карр, и Эдвард Джанверт. Джанверт заметил по этому поводу:

— Время полицейских государств.

Они с Кловис решили вместе покинуть Агентство при малейшей возможности. Они нисколько не сомневались, что их любовь и это соглашение опасны. Покинуть Агентство можно было, лишь изменив свою внешность, чтобы продолжительное время вести незаметную жизнь, характер которой они слишком хорошо понимали. Агенты покидали Агентство только после смерти во время операций либо после тщательно подготовленной отставки. Иногда они просто исчезали, а их знакомых просили не задавать вопросов. Чаще всего в смутных слухах об отставке упоминалась некая ферма. Конечно же, не ферма Хельстрома — где-то имелся тщательно охраняемый дом отдыха, не помеченный ни на одной географической карте. Правда, кое-кто болтал насчет северной Миннесоты. Говорилось об огромной ограде, охранниках, собаках, гольфе, теннисе, плавательных бассейнах, прекрасной рыбной ловле на закрытом озере, шикарных коттеджах для гостей, даже квартирах для семейных пар — но без детей. Иметь детей в их деле означало смертный приговор.

Карр и Джанверт признались друг другу, что хотели бы иметь детей. Они убегут, когда их вместе отправят за океан, решили они. Подделать документы, изменить внешность, выучить новый язык — все это зависит от них, за исключением одного — удобного случая. До сих пор такой случай ни разу не представился. Когда-нибудь они сбегут… когда-нибудь.

Депо что-то возражал Мерривейлу. Джанверт попытался понять, в чем суть: спорили они о попытке какой-то молодой девушки сбежать с фермы Хельстрома.

— Портер уверен, что они ее не убили, — сказал Мерривейл. — Они просто вернули ее назад, в тот сарай, который называют главной студией Хельстрома.

Из доклада Агентства о «Проекте 40»:

«Бумаги выпали из папки человека, называвшего себя помощником Хельстрома. Это произошло в главной библиотеке Массачусетского технологического института в начале марта текущего года. Пометка „Проект 40“ поставлена сверху на каждой странице. Изучив пояснительные записи и диаграммы (см. Приложение А), наши эксперты пришли к выводу, что документ касается планов развития „тороидального полевого дезинтегратора“ (ТПД), как они назвали устройство, под которым понимают электронный насос направленного действия, способный влиять на материю на расстоянии. Однако, к несчастью, бумаги оказались неполными. Никакой целостной картины дальнейших разработок из них вывести не удалось, хотя в наших лабораториях прорабатываются кое-какие самые дерзкие рабочие гипотезы. Однако очевидно, что кто-то в организации Хельстрома работает с действующим прототипом этого устройства. Мы не можем быть уверены: 1) работает ли он; 2) если работает, то какая практическая польза может быть из этого извлечена. Тем не менее, согласно мнению доктора Зинстрома (см. Приложение С), мы должны предполагать худшее. Зинстром частным образам уверяет нас, что теория этого открытия вполне здравая, и ТПД, достаточно большой, достаточно мощный и корректно настроенный на резонансную частоту, способен вызвать колебания земной коры с гибельными последствиями для всей жизни на нашей планете».

— Карлосу мы отдали лакомый кусок, а не дело, — сказал Мерривейл. Он коснулся верхней губы, ущипнув воображаемые усы.

Карр, сидевшая немного позади Депо лицом к Мерривейлу, заметила, как внезапно покраснела шея Депо. Он не любил таких броских фраз. Утреннее солнце сияло в окне слева от Мерривейла, отражаясь от поверхности стола желто-коричневым бликом и придавая грустное выражение лицу директора.

— Похоже, фасад этой кинокомпании так напугал Перуджи, что он струсил и дал деру, — заметил Мерривейл.

Карлоса по-настоящему передернуло. Кловис прокашлялась, чтобы скрыть внезапное желание истерически рассмеяться.

— При данных обстоятельствах мы не можем прийти и вытащить их за ушко. Несомненно, вы все это понимаете, — продолжил Мерривейл. — Нет достаточных оснований. Дело за вами. Киноширма — лучший повод проникнуть к ним.

— А о чем они снимают фильмы? — спросил Джанверт.

Все повернулись и посмотрели на него, и Карр спросила себя, с чего бы это Эдди вздумалось встревать. Он редко так поступал. Может, он выуживает информацию, которая скрывается за разъяснениями Мерривейла?

— А я думал, что уже говорил об этом, — заметил Мерривейл. — О насекомых! Они снимают фильмы об этих чертовых насекомых. Признаюсь, я был удивлен, услышав это в первом докладе Перуджи. Сам я поначалу думал, что они снимают порнуху… э-э… чтобы шантажировать кого-то.

Депо, вспотевший от глубокого отвращения к его поддельному акценту и манерам, заерзал в своем кресле, недовольный вмешательством Джанверта. «Скорей бы покончить со всем этим», — подумал он.

— Я не уверен, что понимаю деликатную ситуацию, сложившуюся в деле Хельстрома, — сказал Джанверт. — Но мне кажется, что фильм может оказаться ключом к ней.

Мерривейл вздохнул. «Чертов блохолов!» — подумал он, а вслух произнес:

— Хельстром помешан на проблемах экологии. Я не сомневаюсь, вы понимаете то, насколько политически весомы эти проблемы. И, кроме того, он нанял в качестве консультантов несколько, повторяю — несколько — весьма важных персон. Я мог бы назвать фамилию одного сенатора и по меньшей мере трех конгрессменов. Если мы просто набросимся на Хельстрома, убежден, что последствия окажутся плачевными.

— Значит, экология, — повторил Депо, пытаясь вернуть Мерривейла к основной теме.

— Да, экология! — Мерривейл сделал такое ударение в этом слове, будто хотел срифмовать его с содомией. — Этот человек имеет доступ к значительным суммам денег, и нам не следует забывать об этом.

Депо кивнул и заметил:

— Давайте вернемся к той долине.

— Да-да, в самом деле, — согласился Мерривейл. — Вы все уже видели карту. Эта маленькая долина досталась Хельстрому от его бабки, Тровы Хельстром, — пионера диких прерий, вдовы и тому подобное.

Джанверт потер рукой глаза. Из этого описания Трова Хельстром представилась маленькой вдовушкой, отбивающей атаки краснокожих на свой пылающий дом, пока отпрыски за ее спиной пытаются потушить пожар водой из ведер.

— Вот карта, — произнес Мерривейл, доставая ее из бумаг на столе. — Это находится в юго-восточной части Орегона, вот здесь. — Он коснулся карты пальцем. — Неприступная долина. Ближайшее поселение — вот этот городок с глупым названием Фостервилль.

«Почему глупым?» — подумала Карр и украдкой посмотрела на Джанверта, но тот внимательно разглядывал ладонь правой руки, словно только что обнаружил в ней нечто восхитительное.

— И все свои фильмы они снимают в этой долине? — спросил Депо.

— О нет! — ответил Мерривейл. — Бог мой, Карлос! Ты что, не просматривал Приложения, от К и до XV?

— В моей папке этих приложений не было, — произнес Депо.

— Тысяча чертей! — воскликнул Мерривейл. — Иногда я спрашиваю себя: как это нам еще удается хоть что-то делать? Ладно, я дам тебе свои. Короче говоря, Хельстром со своими съемочными группами побывал везде: в Кении, Бразилии, Юго-Восточной Азии, Индии. — Он постучал по бумагам на столе. — Позже вы сможете сами все изучить.

— А этот «Проект 40»? — спросил Депо.

— Вот он-то и привлек наше внимание, — пояснил Мерривейл.

Эти бумаги были скопированы, а оригиналы возвращены туда, откуда их взяли. Помощник Хельстрома вернулся, обнаружил их там, где оставил, взял и ушел. Значения бумаг в то время еще не осознали. Рутинная операция. Наш человек из персонала библиотеки всего лишь полюбопытствовал, не более, но это любопытство сильно возросло, когда бумаги переслали выше по инстанции. К несчастью, после этого помощник Хельстрома выпал из нашего поля зрения. Он, по всей видимости, на ферме. Однако мы считаем, что Хельстром не знает, что документы были скопированы.

— Эти предположения о цели проекта больше напоминают научную фантастику, слишком уж они экзотичны, — заметил Депо.

Джанверт кивнул, соглашаясь. Были ли эти подозрения настоящей причиной любопытства Агентства к делам Хельстрома? Или, возможно, Хельстром просто разрабатывал нечто, представляющее опасность для тех, кто на самом деле оплачивал большую часть расходов Агентства? Никогда ничего нельзя знать наверняка в такого рода делах.

— Кажется, я раньше слышала что-то об этом Хельстроме, — заметила Карр. — Не тот ли это энтомолог, который выступил против применения ДДТ, когда…

— Тот самый! — подтвердил Мерривейл. — Просто фанатик. Да, Карлос, вот план Фермы.

«Вот и все с моим вопросом», — подумала Карр. Сидя на крутящемся кресле, она забросила одну ногу на другую и, не таясь, бросила взгляд на Джанверта, который ответил ей ухмылкой. Он просто играет с Мерривейлом, поняла она, и рад тому, что я тоже участвую в этой игре.

Мерривейл развернул план Фермы, показывая детали длинными, чувствительными пальцами.

— Вот сарай… это пристройки… главный корпус. У нас имеются веские основания полагать, что этот сарай и есть студия Хельстрома. Это подтверждается наблюдениями. А вот это — весьма любопытное сооружение возле входных ворот. Непонятно, для каких целей оно служит. Ваша задача — разузнать.

— Но вам же не нужно, чтобы мы действовали напролом, — сказал Депо. Он хмуро смотрел на карту. Такой подход вызвал у него замешательство. — Та молодая девушка, которая пыталась сбежать…

— Да, двадцатого марта, — произнес Мерривейл. — Портер видел, как она выбежала из сарая. Она добежала до северных ворот, когда ее бегство заметили двое мужчин. Они догнали ее уже за оградой. Кто они такие, выяснить не удалось, ясно только, что девушку насильно вернули в сарай-студию.

— В отчете Портера говорится, что на этих людях не было никакой одежды, — заметил Депо. — Мне кажется, что отчет официальным лицам, в котором описываются…

— И надо будет объяснять, почему мы там оказались и почему послали лишь одного человека против многочисленной Хельстромовской братии. И все это сейчас, когда в нашем обществе началась болтовня о новой морали!

«Ты, чертов лицемер! — подумала Карр. — Ты прекрасно знаешь, как использует Агентство секс для достижения своих целей!»

Джанверт, наклонившись вперед в своем неудобном кресле, сказал:

— Мерривейл, у тебя ведь имеется в загашнике что-то еще, чего ты не договариваешь. Мне необходимо знать это. У нас есть отчет Портера, но самого-то его тут нет, чтобы дать разъяснения. Можно ли встретиться с Портером? — Он откинулся на спинку кресла. — Просто ответь: «да» или «нет».

«Опасный ход, Эдди», — подумала Кловис. Она внимательно следила за Мерривейлом, пытаясь оценить его реакцию.

— Не могу сказать, чтобы мне понравился твой тон, Коротышка, — сказал Мерривейл.

Депо наклонил голову и провел рукой по бровям.

— А я не могу сказать, что мне по душе эта ваша секретность, — ответил Джанверт. — Мне бы хотелось знать то, чего нет в наших отчетах.

Депо опустил руку, кивая.

— Да, в этом деле не все чисто…

— Нетерпение отнюдь не красит хороших агентов, — заметил Мерривейл. — Впрочем, я понимаю ваше любопытство, хотя правило «знать все» в данном случае неприменимо. Перуджи особенно подчеркивал это. Нам нужно не просто разузнать, что это за «Проект 40», но и собрать доказательства и улики, которые подтверждали бы, что деятельность кинокомпании Хельстрома на самом деле (здесь он сделал ударение, скорее, для усиления эффекта)… на самом деле — лишь прикрытие для более серьезной политической деятельности, представляющей реальную опасность для общества.

«О, черт!» — подумал Джанверт.

— Насколько серьезной? — поинтересовалась Карр.

— Ну, Хельстром сует свой нос в дела атомного полигона в штате Невада. И вы знаете, он проводит энтомологические исследования. Свои фильмы он называет документальными. У него есть радиоактивные материалы для так называемых научных исследований и…

— Почему «так называемых»? — спросил Джанверт. — Разве не может быть так, что он просто тот, кто…

— Это невозможно! — фыркнул Мерривейл. — Послушайте, все это действительно содержится в отчетах. Обратите особое внимание на то место, где говорится, что Хельстром и его люди явно заинтересованы в создании общинного социума нового типа. Это весьма любопытно. Он и его команда живут так же, как народы в тех местах, куда они ездят для своих съемок, — отдельной общиной. Отсюда и весь их нездоровый интерес к вопросу происхождения африканской нации, многочисленные визиты в район Невады, экология, которая так легко возбуждает людей…

— Коммунист? — прервала его Карр.

— Это… э-э… не исключено.

— Так и где же Портер? — спросил Джанверт.

— На это… э-э… — Мерривейл дотронулся до подбородка, — трудно ответить. Я уверен, вы понимаете всю деликатность нашего положения…

— Нет, я не понимаю, — ответил Джанверт. — Что случилось с Портером?

— Именно это, как мы надеемся, Карлос и сможет установить, — сказал Мерривейл.

Депо обменялся с Джанвертом выразительным взглядом и снова посмотрел на Мерривейла, который, откинувшись на спинку кресла, намеренно уткнулся в карту.

— Портер исчез? — спросил Депо.

— Да, где-то в районе Фермы, — ответил Мерривейл. Он посмотрел вверх так, будто только сейчас заметил Депо. — Предположительно.

Из комментариев, записанных Праматерью Тровой Хельстром:

«Небольшая угроза необходима для разумных видов. Она стимулирует развитие, поднимает уровень сознания. Однако слишком сильная угроза может иметь парализующий эффект. Одной из задач руководства Улья является поддержание оптимального уровня стимулирующей угрозы».

По мере того, как солнце позади Депо опускалось ниже, Карлос внимательно следил, чтобы свет не выдавал его. Такое освещение имело одновременно как преимущества, так и недостатки. Благодаря свету более рельефно вырисовывались детали Фермы — ограды, тропинки на склоне противоположного холма, старые доски на западном фасаде сарая.

Но по-прежнему не было заметно никаких признаков жизни вне зданий и деятельности людей внутри. Из сарая исходило раздражающее гудение, и Депо уже исчерпал возможности своего воображения в многочисленных попытках представить его источник. Может, это воздушный кондиционер? Представив его, он тут же пожалел, что не может оказаться в прохладе, спасаясь от жары полуденного солнца. «Хороший глоток холодной воды — вот что тебе нужно», — сказал он себе, лежа в пыльной траве.

То, что Ферма соответствовала описаниям, содержащимся в отчетах (включая и отчет Портера), на самом деле ни о чем не говорило.

Депо еще раз тщательно осмотрел долину с помощью бинокля. В ее пустынности ощущалось какое-то ожидание, словно тут собираются силы, которые вот-вот наполнят ферму жизнью.

Депо спросил себя, что же делает Хельстром с готовой продукцией своей фермы. Почему на этой огромной площади не заметно никакой человеческой активности? По этой пыльной дороге не ходят туристы, никто не устраивает пикников, хотя район выглядит вполне привлекательным. Почему жители Фостервилля словно воды в рот набирают при упоминании фермы Хельстрома? Ведь и Портера это заинтриговало. В этом районе разрешена охота, но Депо не видел дорожных знаков с нарисованными оленями, как впрочем, и самих охотников. Ясно, что этот ручей не представляет интереса для рыболовов, но все же…

Сойка села на дерево, за которым прятался Депо, что-то пропищала хрипловатым голоском, а затем полетела над деревьями через долину к противоположному склону.

Депо с особым интересом наблюдал за полетом птицы, сообразив, что видит первого представителя высшей формы жизни в Хельстромовской долине. Одна, черт побери, сойка! Хоть какая-то запись в отчете за целый день наблюдений. Но ведь считается, что он любитель птиц, не так ли? Обычный старый человек, торговец из корпорации «Все для фейерверков», Балтимор, штат Мэриленд, проводящий свой отпуск, путешествуя и наблюдая за птицами. Он вздохнул и снова пополз в тень дуба. Он изучил карты, фотографии, отчеты Портера, все рапорты. Запомнил каждую деталь. С помощью бинокля он осмотрел след, который оставил. Ничто не двигалось ни в высокой траве, ни на открытом пространстве, ни дальше под деревьями. Ничего. Эта странность беспокоила его.

«Одна лишь сойка за полдня!»

Эта мысль медленно проникала в его сознание, и теперь он сосредоточился на том, что же из этого следовало. Одна лишь птица. Будто всю живность напрочь вымело из Неприступной долины. Почему Портер не упомянул об этой особенности? И еще эти коровы, спокойно пощипывающие траву там, внизу, к северу от фермы, в направлении Фостервилля… Ограды нет, и ничто не мешает коровам приблизиться к ферме, однако они держатся вдалеке.

Почему?

В это мгновение Депо понял, отчего эти поля казались ему такими странными.

Они были чистыми.

На этих полях не убирали урожай. Их очистили от каждого пня, каждого стебля и листочка. Верхнюю часть долины занимал сад из орхидей, и Депо пополз обратно, чтобы с помощью бинокля рассмотреть его. Не заметил ни одного гнилого фрукта на земле, ни мусора, никаких листьев или сучьев — ничего.

Чисто.

И лишь высокая трава покрывала холмы по всему периметру долины.

Собственное дополнение Хельстрома

к заметкам о диете:

«Ключевые работники должны, конечно, получать дополнительное питание по норме руководителей, но так же важно, чтобы они продолжали получать питание и из чанов. Именно здесь мы получаем метки, которые позволяют нам узнавать друг друга. Без химического тождества, которое обеспечивается благодаря чанам, мы стали бы похожими на чужаков из Внешнего мира: изолированными, одинокими, плывущими по течению безо всякой цели».

Солнце клонилось к закату, когда Депо охватила навязчивая идея увидеть хотя бы какое-нибудь животное, которое двигалось бы по этой долине. Но ничто не шевелилось, а солнце уже коснулось края горизонта.

«Может быть, — подумал он, — отправиться понаблюдать в другое место?»

Чем дольше он оставался на холме, глядя сверху на ферму, тем меньше ему нравилась собственная легенда. «Надо же, любитель птиц! Почему Портер не сообщил об отсутствии здесь всякой живности? Насекомые, конечно, имеются; трава так и кишит ими — ползающими, гудящими, перелетающими с места на место».

Депо пополз прочь от гребня холма, затем встал на колени. От неестественных движений у него ныла спина, сухие травинки забились за воротник, под ремень, в носки и за рукава. Ему удалось ухмыльнуться, думая о собственном положении, он почти слышал комментарий Мерривейла: «Вот за такую работу вам и платят деньги, старина».

Сукин сын!

Как следовало из подробных отчетов Портера, за периметром фермы не было ни сторожевых постов, ни охраны, но так могло лишь казаться. Депо спросил себя, нравится ли ему находиться под дубом на открытой местности. На этой работе в живых можно остаться, доверяя только своим чувствам… а Портер исчез. И это было самым важным. Можно оставаться храбрым либо трепетать от страха, но лучше всего предполагать самое худшее. То есть, что Портер мертв, и за это ответственны люди с фермы Хельстрома. Так считал Мерривейл. По крайней мере, дал понять. Хотя у этой скрытной свиньи, наверное, есть информация, которой он мог бы поделиться, а не заставлять своих агентов строить догадки.

— Действуйте с предельной осторожностью, ни на секунду не забывая, что нам необходимо точно узнать, что же случилось с Портером.

«Сукин сын, — сказал себе Депо, — наверное, и так уже знает».

Пустынность этого района говорила о таящихся опасностях. Депо напомнил себе, что нельзя слишком полагаться на отчеты других — часто это приводит к гибели, иногда мучительной и ужасной. Что же таится в этой долине?

Он вновь осмотрел оставленный в траве след, но ничего не колыхалось, никто не следил за ним. Бросив взгляд на часы, он понял, что до захода солнца остается еще чуть больше двух часов. Пора снова взбираться на гребень холма и осматривать долину.

Депо поднялся и, наклонившись пониже, побежал на юг к скрытой снизу горной гряде. Дышал он глубоко и спокойно. «А я не в такой уж плохой форме для пятидесятилетнего человека, — подумал он. — Плавание и долгие прогулки пешком — не самый худший рецепт в мире. Эх, искупаться бы сейчас!»

На гребне горы было сухо и жарко, а в траве полно щекочущей нос пыли. Но желание искупаться не так уж и мешало ему. Он часто испытывал нечто подобное за те шестнадцать лет, что работал в Агентстве. Обычно он понимал быстро проходящее желание оказаться где-нибудь в другом месте как подсознательное признание опасности, но иногда за этим не скрывалось ничего, кроме чувства физического дискомфорта.

Когда Депо работал простым клерком в балтиморской конторе, то часто представлял себя агентом. Он подшивал к делу последние отчеты об агентах, «погибших при исполнении», и говорил себе, что если и станет когда-нибудь в их ряды, то будет чрезвычайно осторожен. Придерживаться этого правила было не так уж сложно. По характеру он был осторожным и усердным человеком. «Совершенный клерк», — так называли его друзья. Но именно благодаря присущей ему тщательности он запомнил план Фермы и ее окрестностей, отметил возможные прикрытия (слишком уж маленькие для этой цели!) и звериные тропы в высокой траве, которые были видны на фотографиях.

«Имеются звериные тропы, но где же сама живность? — спросил он себя. — Кто же тогда протоптал эти тропинки?» — Еще одна загадка, обострявшая его чувство осторожности.

Однажды Депо расслышал, как Мерривейл заявил другому агенту:

— Все беды у Карлоса из-за того, что он играет в выживание.

«Будто он сам, старый прохвост, не занят тем же! — заметил про себя Депо. — Достиг бы он своего нынешнего поста директора, если бы вел себя по-другому?»

Он услышал слабое журчание водопада. На карте в памяти Депо деревья вытянулись в линию, отмечая северную оконечность Хельстромовской долины. На несколько секунд Карлос остановился в тени мадроний и еще раз огляделся, обращая особое внимание на оставленный след. Вокруг — никого, ничто не двигается по открытому пространству. «Возвращаться буду, когда стемнеет, — принял решение Депо, — чтобы темнота скрыла мои передвижения по местности».

До сих пор все шло не так уж и плохо. Только не оставляло тревожное чувство неизвестной опасности. Повторный осмотр долины с другой точки не займет слишком много времени. Возможно, он передумает и отправится обратно еще при свете дня — к своему велосипеду и месту парковки автофургона. Может быть. Однако в нем крепла решимость дождаться наступления темноты.

«Будь настороже, — напомнил он себе. — Играй в выживание».

Он повернул налево, достал бинокль и скользнул взглядом вверх, через стволы дубов и мадроний и заросли маслянисто-зеленых кустов к скалистому выступу, за которым открывался вид на долину сверху. В тишине отчетливо слышался шум водопада. Перед кустами Депо опустился на четвереньки, засунув бинокль под рубашку и крепко прижав футляр к правому боку. Затем с уже наработанным навыком пополз, немного повернувшись на левый бок, чтобы не раздавить бинокль в футляре. Наконец кусты расступились у скалистого уступа с которого открывался вид на всю Неприступную долину.

Взяв бинокль, Депо нехотя спросил себя, где тут резали «диких» индейцев. Шум водопада явственно слышался футах в пятидесяти. Он оперся на локти и посмотрел в бинокль.

Теперь строения Фермы оказались дальше от него, чем в прошлый раз, и огромный сарай-студия скрывал все, кроме западного крыла дома. С новой точки была отчетливо видна изогнутая подкова ручья: его зеркальная поверхность оставалась гладкой, словно течение остановилось, и в воде отражались деревья и кусты. Открылся вид и на противоположный конец долины, поросший травой, со стоящими разрозненно деревьями, между которыми бродили коровы.

Почему эти коровы не решаются приблизиться к более пышной траве в конце долины? Не было видно ничего, что могло бы удержать их от этого: ни ограды, ни рва — ничего.

Вдруг Депо заметил машину, поднявшую облако пыли за пасущимся скотом. Вот по этой узкой дороге они с Тимьеной и приехали сюда. Кто бы это мог быть? И заметили ли они их автофургон? Тим, конечно, должна находиться где-то в стороне и рисовать здешний глупый пейзаж, но все-таки… Депо сфокусировал бинокль на облаке пыли и различил огромный крытый грузовик, быстро двигавшийся по извилистой дороге. Карлос попытался разглядеть Тимьену, но холм слева от него закрывал обзор, а автофургон они оставили под сенью деревьев, стоявших вдоль какой-то боковой дороги. Приближающийся грузовик не должен был проезжать поблизости от машины. «Впрочем, какая разница», — сказал он себе. Странное возбуждение охватило его.

Он снова сосредоточился, разглядывая Ферму и ее строения. Конечно, кто-то выйдет навстречу грузовику. Наконец-то он впервые увидит тех, кто живет в этой странной долине. Депо внимательно всматривался в открывающийся перед ним вид.

В долине ничего не происходило.

«Они же должны слышать приближение грузовика!» — даже с большого расстояния он слышал звук мотора, перекрывавший шум водопада.

Где же люди с Фермы?

Стекла бинокля опять покрылись пылью. Депо на несколько секунд отвлекся от наблюдения, и пока протирал линзы льняным платком, обдумывал происходящие события. Да, со стороны это кажется нелепым, но его тревожило отсутствие зримой активности при столь многих доказательствах того, что люди ведут здесь весьма деятельную жизнь. «Это же неестественно! Все в этой проклятой долине неподвижно!» — Карлосу казалось, что за ним следит множество глаз, и от этого по спине пробегали мурашки. Перевернувшись и внимательно осмотрев кусты сзади, он не увидел никакого движения. Так откуда же взялось это предчувствие беды? Неспособность объяснить причину собственного страха вызывала раздражение. Что они тут скрывают?

Несмотря на попытки Мерривейла представить дело подарком судьбы для избранного агента, Депо с самого начала ощущал неприятный кислый привкус. Коротышка Джанверт, вероятно, разделял его чувства. Вся здешняя атмосфера пропахла кислятиной! Но не кислотой недозревших зеленых фруктов, нет, это было смутное ощущение чего-то переспевшего и сгнившего, слишком долго варившегося в собственном прокисшем соку.

Грузовик как раз подъехал к Ферме, преодолевая последний подъем у северной ограды. Депо снова поднес бинокль к глазам и увидел две фигуры в белой одежде, сидящие в кабине. Их было трудно различить сквозь отражавшее солнце ветровое стекло.

Но никто так и не вышел их встретить.

Грузовик повернул и подъехал к северной ограде, стали видны большие буквы на белом плоском боку: «Н. Хельстром, Инк.». Машина, сделав широкий разворот, остановилась и подала назад к воротам. Из кабины выскочили два молодых светловолосых парня. Они быстро обежали машину и опустили задний борт, образовавший скат. Забравшись внутрь, они вытолкнули желто-серый ящик. Судя по усилиям, которые они прилагали, груз оказался тяжелым. Парни опрокинули ящик на наклоненную поверхность борта и отпустили, после чего тот заскользил вниз и остановился на пыльной земле.

«Что, черт побери, может находиться в этом ящике? Он достаточно велик, чтобы оказаться даже гробом».

Парни спрыгнули вниз, затем с трудом поставили ящик вертикально. Немного отодвинув его, они закрыли задний борт, вскочили в кабину и уехали.

А ящик остался стоять в десяти футах от северных ворот.

С помощью бинокля Депо внимательно осмотрел груз. Высота его превышала рост людей из грузовика. Похоже, он был деревянным, его стягивали металлические полосы.

«Посылка, — подумал Депо. — Что, черт побери, можно прислать на ферму в ящике такой формы?»

Значит, у Хельстрома имелся свой грузовик, на котором привозили вещи на Ферму, но при этом ему было наплевать, что груз дожидается под лучами солнца за воротами, когда его заберут. На первый взгляд, в этом нет ничего необычного. В досье Агентства собрано много информации о кинокомпании Хельстрома, который был одновременно ее владельцем и менеджером. Он создавал документальные фильмы о насекомых. Иногда компания Хельстрома участвовала в совместных проектах с другими кинокомпаниями из Голливуда и Нью-Йорка. Все это кажется вполне понятным до тех пор, пока не ладишь Ферму своими глазами, как сейчас Депо и до него Портер. «Так что же случилось с Портером? И почему Мерривейл не решается начать открытые поиски исчезнувшего агента?»

В действиях Хельстрома была еще одна загадка.

Его бездействие.

Из «Руководства по Улью»:

«Связь между экологией и эволюцией чрезвычайно тесная; она обусловлена органическими изменениями в данной популяции животных и крайне чувствительна к плотности заселения региона особями этой популяции. Наша цель состоит в повышении порога приспособляемости для увеличения плотности населения в десять-двенадцать раз по сравнению с тем уровнем, который в настоящее время считается предельным. Исходя из этих задач, мы получаем новые типы людей, адаптированных к различного рода условиям».

Когда Дзула Перуджи вошел в конференц-зал и занял место председателя во главе длинного стола, аудитория застыла в напряженном ожидании. Положив дипломат на стол, он посмотрел на наручные часы — 5:14 вечера. Несмотря на то, что было воскресенье, присутствовали все ответственные лица Агентства, в том числе одна женщина.

Перуджи сел и без обычных предваряющих слов приступил к делу:

— У меня был крайне напряженный день. Для начала сообщу, что всего два часа назад шеф вызвал меня к себе и просил передать вам его сообщение. Ему пришлось согласовать кое-какие вопросы в высших кругах. Что, конечно, вызвано срочностью дела.

Он окинул взглядом зал — спокойное и удобное место, располагавшееся под самой крышей небоскреба. Серые портьеры закрывали двойные окна с северной стороны, отчего в комнате создавался холодный, точно под водой, полумрак.

В зале раздалось несколько нетерпеливых покашливаний, но все сидели на своих местах без возражений.

Перуджи раскрыл дипломат и извлек его содержимое: три тонких папки. Потом сказал:

— Все вы видели документы, касающиеся Хельстрома. Шеф сказал мне, что отдал их на прочтение три недели назад. Вам будет приятно узнать, что наконец-то нам удалось расшифровать семнадцатую страницу. Использовался довольно интересный код, основывающийся на четырехмерной конфигурации. Весьма изобретательный.

Он прокашлялся, вытащил тонкий лист бумаги из верхней папки и пробежал по нему глазами.

— Опять же, эта запись относится к «Проекту 40», но на сей раз использована военная терминология. Я зачитаю: «…жало, с помощью которого наши работники будут поставлены надо всем миром». Наводит на размышления, а?

Мужчина, сидевший слева от Перуджи, заметил:

— Чепуха! Этот Хельстром делает фильмы, так что это заявление может оказаться всего лишь фразой сюжета для триллера.

— Здесь есть еще кое-что, — возразил Перуджи. — Имеются отрывочные куски инструкций, касающихся схемы обмена информацией, которая, как уверяет наш человек из Уэстингхауза, весьма близка к жизни. Он пришел в крайнее возбуждение от возможностей ее применения. «Это еще один ключ к загадке», — сказал он, но признался, что ключ этот — неполный: место, где эта схема должна подсоединяться к главной схеме, не обозначено. Тем не менее, в расшифрованном документе есть еще одно интересное место.

Для большего эффекта Перуджи сделал паузу, еще раз оглядев собравшихся людей.

— Сообщение не допускает двойного толкования. В нем предлагается владельцу этих документов в дальнейшем передавать информацию через человека в Вашингтоне. Нам известно его имя. Это сенатор, чью деятельность мы еще должны проверить.

Перуджи захотелось рассмеяться. Реакция аудитории оказалась точно такой, какую предсказывал шеф. Все смотрели только на докладчика, что редко случалось в этом зале.

Мужчина слева от него спросил:

— В этом нет никаких сомнений?

— Абсолютно никаких.

Из докладной записки Дзулы Перуджи,

характеризующей Джозефа Мерривейла:

«У субъекта полностью отсутствуют эмоции и чувства в отношении к своим товарищам, но он умеет достаточно умело их симулировать. Его административные способности адекватны решаемым задачам, однако ему не хватает инициативы и решительности. Он делает именно то, что думает, и способен поддерживать работу своего подразделения на должном уровне, а в случае приказа сверху пошлет, не задумываясь, своих людей на смерть. Повышение по службе может быть рекомендовано».

Покидая конференцию, Перуджи испытывал чувство триумфа. Было несколько острых моментов из-за этой стервы, но ему все же удалось решить все намеченные вопросы. Он до сих пор не мог понять, почему в руководство ввели женщину.

Когда он вышел на улицу, накрапывало, но даже свежий вечерний воздух нес с собой запах пыли, чего Перуджи особенно не любил. Он остановил такси. И, как нарочно, водителем оказалась женщина. Со вздохом покорности судьбе Перуджи устроился на сиденье и сказал:

— Статлер.

«Невозможно предвидеть, где в следующий раз столкнешься с женщиной, — подумал он. — Они слишком хрупкие существа, и им нельзя позволять заниматься такими делами».

К такому выводу он пришел, наблюдая за своей матерью, всю жизнь разрываемую противоречиями между своим происхождением и требованиями пола. Она знала, что у нее в жилах текла негритянская, ирокезская и португальская кровь. Иногда она гордилась своими предками.

— Никогда не забывай, мой мальчик, что твои предки жили тут еще до того, как нога первого белого вора ступила на эту землю.

В другой раз она заявила ему:

— Мы были моряками Генри Навигатора, и большинство моряков не возвращалось из долгого плавания.

Но она могла смягчить эти вспышки горькой гордости осторожными предупреждениями:

— Дзула, ты достаточно похож на белого, чтобы никто не догадался, что у тебя в крови намешаны цветные предки. Играй в игры белых, мой мальчик, — это единственный способ выиграть в этом мире.

И сегодня он выиграл, Перуджи не сомневался в этом. Эта стерва в конференц-зале пыталась устроить ему перекрестный допрос по поводу деятельности корпорации Хельстрома, поймать его на противоречиях. О чем шеф и предупреждал его.

— Они попытаются перехватить инициативу и нападут на Агентство. Я доверяю вам, так что отвечайте ударом на удар.

И в этом весь шеф: он был отцом для тех, кому доверял.

Перуджи не знал своего отца, который был первым в длинной череде мужчин, заслуживших благосклонность Хуаниты Перуджи. Ее фамилия до замужества была Браун, без проблем измененная на более загадочную — Перуджи. Отец пробыл с ней достаточно долго, чтобы дать малышу имя Дзула в память о полузабытом дядюшке, а затем отправился на рыбную ловлю, которая могла оправдать худшие страхи Навигатора. Его судно сгинуло во время шторма в заливе Кампече.

Трагедия только закалила характер Хуаниты. И началось замечательное время поисков новой любви, романтических, хотя и бесплодных, растянувшихся на всю жизнь. Для Дзулы же она сочинила миф о могучем Джоне (первоначально Хуане) Перуджи: высоком, бронзовокожем, способном выполнить любое задуманное дело. Ревнивый Бог забрал его к себе, и это не слишком хорошо его характеризовало.

Именно из-за этой трагедии, увиденной сквозь призму фантазий матери, Дзула прощал ей любые нападки на мораль. Еще с детства у него сложилось впечатление о женщинах, как о существах, неспособных противостоять жестоким жизненным коллизиям иначе, как через постельные утехи. Такими уж они созданы, и их надо лишь такими и принимать. С этим можно было и не соглашаться, но несогласные, очевидно, просто не хотели замечать такого в собственных женах.

Естественный ход вещей привел Дзулу в Агентство. Здесь находили свое место только сильные. Сюда приходили те, кто сбрасывал шоры со своих глаз. И, что более важно, это было последнее прибежище для любителей острых ощущений. В Агентстве могла исполниться любая ваша мечта, если только вы признавали хрупкость большинства людей… особенно женщин.

И эта стерва в руководстве не являлась исключением. Слабость в ней была, должна была быть. Она, несомненно, умна и по-своему жестока.

Перуджи смотрел на мелькавшие за окном такси омываемые дождем улицы и вспоминал стычку в конференц-зале. Она первой начала атаку, имея на руках собственную копию досье на Хельстрома. Найдя нужные места, она цитировала их, бросаясь в атаку:

— Вы сказали, что компания Хельстрома частная, зарегистрированная в 1958 году; одним из главных держателей акций был он сам и два других члена правления — Фэнси Калотерми и мисс Мимека Тиченам, — она захлопнула папку и пристально через длинный стол посмотрела на него. — Многим из нас показалось странным, что хотя обе эти женщины и поставили свои нотариально заверенные подписи под документами о регистрации в присутствии свидетелей, но вы не предоставили нам никаких других данных об этих людях.

«Мой ответ, — думал, сидя в такси, Перуджи, — отразил атаку».

Он лишь пожал плечами и ответил:

— Все верно. Мы не знаем, откуда они, где учились, — ничего конкретного. Судя по всему, они иностранки. Однако нотариус в Фостервилле был удовлетворен их документами, а стряпчий не возражал против того, чтобы обе дамы вошли в правление корпорации, делающей бизнес в этой области. Мимека — имя восточное, а фамилия другой женщины явно имеет греческое происхождение. Больше мы ничего не знаем, но намерены восполнить этот пробел. Мы работаем в этом направлении.

— Они живут на ферме Хельстрома? — спросила она.

— Вероятно.

— Есть ли их описания?

— Нечеткие: темные волосы и общие черты, характерные для большинства женщин.

— Общие, — задумчиво повторила она. — А интересно, как бы вы описали меня? Хотя, ладно, это неважно. И как они связаны с Хельстромом?

Перуджи чуть помедлил с ответом. Он знал, какое впечатление производит на женщин. Высокий — шесть футов и четыре дюйма — рост, внушительный вес в 220 фунтов. У песочного цвета волос рыжеватый оттенок, более темный на бровях. Глаза темно-карие, часто по ошибке их принимают за черные, глубоко посаженные над несколько коротковатым носом, широкий рот и квадратный подбородок. Общее впечатление — доминирующее мужское начало. Неожиданно послав ей через весь стол ослепительную улыбку, он сказал:

— Мадам, я не буду описывать вас ни для кого, даже для себя. Таковы мои обязательства перед Агентством: вы все остаетесь безымянными и безликими. А что же касается тех женщин, то, очевидно, Хельстром им достаточно доверял, раз уж назначил в правление своей корпорации. Это нас крайне интригует. И мы намерены удовлетворить свое любопытство. Обратите внимание, что по документам Калотерми является вице-президентом, а другая женщина — секретарем-казначеем, и в то же время каждая из них владеет лишь одним процентом акций.

— Сколько им лет? — спросила она.

— Совершеннолетние.

— Они путешествуют вместе с Хельстромом?

— У нас нет об этом никаких сведений.

— И вы даже не знаете, есть ли у этих женщин мужья или привязанности? — продолжила расспросы она.

Густые брови Перуджи начали в гневе опускаться, но он удержал их, заставив голос звучать ровно, чтобы не выдать своего огорчения этим пробелом:

— Да, мы не знаем этого.

Однако она догадалась о его состоянии, потому что задала следующий вопрос:

— А Хельстром женат?

— Мы и этого не знаем. В этих папках находится все, что известно к настоящему времени.

— Все? — фыркнула она. — Сколько лет Хельстрому?

— Предположительно тридцать четыре. Он жил на ферме и первые семь лет получал образование дома. Его бабка Трова Хельстром была дипломированной учительницей.

— Я закончила с подготовленной заранее обязательной программой, — сказала она, постучав по папке. — Значит, ему только тридцать четыре. Я задала этот вопрос просто для того, чтобы подчеркнуть, что он еще довольно молод, хотя и поднял такую бучу.

— Не так уж и молод.

— Вы сказали, что он читает лекции, время от времени проводит семинары и коллоквиумы, и что учился на нескольких факультетах разных университетов. Как сумел он получить столь ответственные назначения?

— О, благодаря своей репутации.

— Гм-м!.. Что нам известно о его помощниках?

— Его технический персонал, деловые связи… вы все это прочитали в папках.

— И его банк в Швейцарии. Интересно, какие имеются данные о его состоянии?

— Только те, что в досье.

— Вы рассматривали такой вариант: нельзя ли осторожно навести справки через его адвокатов?

— Вы что, принимаете нас за кретинов? — спросил Перуджи.

Она посмотрела на него, а потом тихо произнесла:

— Я же сказала «осторожно».

— Его законный адвокат, как вы могли заметить, уроженец Фостервилля — совсем маленького городка, — терпеливо объяснил Перуджи. — Связь между двумя собаками не может быть осторожной, как вы изволили выразиться здесь.

— Гм-м!

Перуджи посмотрел на лежащие перед ним папки. Она, конечно, полагала, как и все остальные, что он не сообщил им всего. Это естественно, но у нее не было возможности проверить, что же он утаил. Не имелось ничего, кроме подозрений.

— Встречался ли кто-нибудь из наших людей с этим Хельстромом? — спросила она.

Перуджи посмотрел на нее, удивляясь: «Почему остальные позволяют ей быть лидером? Более чем удивительно!»

— Возможно, вам известно, что у шефа есть связи с вице-президентом банка, ведущим финансовые дела кинокомпаний, обычно занимающихся продажей фильмов Хельстрома. Этот вице-президент встречался с Хельстромом, и у нас есть его отчет, который вскоре будет вам вручен.

— Этот банк не связан с компанией Хельстрома?

— Нет.

— Вы уже прощупали наши связи в Швейцарии?

— Здесь нет мошенничества, и поэтому нельзя получить открытый доступ к банковским счетам в Швейцарии. Но мы все-таки попытаемся использовать и этот путь.

— А какое впечатление произвел Хельстром на этого вице-президента?

— Способный человек, довольно спокойный, хотя иногда взрывается, когда затронуты его собственные интересы… особенно в вопросах экологии.

— Сколько он платит своим сотрудникам?

— По шкале профсоюза гильдии. Но данные о налогах мы имеем не на всех людей.

— А эти две женщины?

— Вероятно, их держит нечто иное, нежели деньги. Мы полагаем, что они живут на Ферме, а декларацию о доходах не посылают.

Предполагается, что Хельстром не так уж щедр, хотя возможно, тут какое-то мошенничество. Пока что мы не можем сказать точно. Из скопированных нами записей следует, что кинокомпания не приносит дохода. Весь доход, похоже, уходит на законную деятельность, носящую образовательный характер.

— Может, эта Ферма — подпольная школа?

— Некоторая часть молодых людей остается там для обучения производству фильмов и для изучения экологических проблем. Подробнее об этом в отчетах.

— Подробнее, — повторила она ровным голосом. — Можем ли мы предполагать, что на его ферме проходила инспекция, ну, скажем, строительная или какая-нибудь в этом роде? Ведь в Орегоне должны быть приняты соответствующие законы.

— Инспекцию проводят местные власти, и точность информации, полученной инспекторами, вызывает большие сомнения. При первой же возможности мы обновим наши данные.

— А технический персонал Хельстрома, его операторы и так далее — они профессионалы в своем деле?

— Они делают работу, заслуживающую высокой оценки.

— Но сами люди, их ценят в кинобизнесе?

— Можно сказать и так.

— А что скажете вы?

— Мой ответ не даст ничего, разве что укажет направление дальнейших вопросов. По нашему мнению, преуспевающие в кинобизнесе люди стремятся добиться внешнего признания от своих коллег, но часто за восхищением скрывается глубокая ненависть. Так что восхищение в обычном смысле этого слова мало подходит к ситуации, ну, может, только свидетельствует о компетенции и доходе.

— Сколько раз Хельстром путешествовал с того времени, как этот отчет попал в наши руки?

— Однажды в Кению и два дня пробыл в Стэнфорде.

— Он сейчас находится на Ферме?

— Для полной уверенности мне нужно просмотреть последние отчеты. Как вы знаете, мы только что ввели в дело новую команду. Разумеется, вас будут держать в курсе.

— Из ваших предыдущих отчетов следует, что Хельстром проводит вне Фермы по две недели в месяц, а то и больше. А кто его замещает, когда он в отъезде?

— Пока что нам это не известно.

— А как тщательно за ним наблюдали во время поездок?

— Мы проверяли его багаж, но обнаружили лишь кинокамеры, фильмы, технические бумаги и тому подобное. В основном, записи его касались насекомых. Он, похоже, очень педантичен во всем, что касается его специальности. Мы не обнаружили ничего подозрительного.

— А если устроить провокацию?

— Это исключено из-за его авторитета в научных кругах. Слишком многие поверят его протестам.

Она откинулась на спинку кресла и несколько секунд молчала. После чего эта стерва бросила:

— Сообщите шефу, что из этого можно извлечь пользу. Мы не удовлетворены.

«Не удовлетворены! — подумал Перуджи, нетерпеливо барабаня пальцами по черному жесткому сиденью такси. — Но они испугались, и этого на первый раз было достаточно. Если дело, связанное с „Проектом 40“, выгорит, и все пойдет в том направлении, о котором они с шефом намеренно не сообщили, то можно будет извлечь колоссальную выгоду. Хватит веем, включая и Дзулу Перуджи. Конечно, речь идет вовсе не об оружии. Штука, которую описывал отчет, оставленный без присмотра в библиотеке, выделяла слишком много тепла. Но при низких температурах это тепло можно использовать в производстве металлов и пластмасс. По самой скромной оценке это вызовет коренную модернизацию металлургии, ведущую к просто головокружительному падению стоимости производства стали. Выгода здесь — не то слово!»

Из инструкции для воспитания избранных работников:

«Мы используем язык чужаков из Внешнего мира, но для собственных целей, с иными значениями слов. Этого требует необходимость маскировки. Поскольку мы практически беззащитны против лучших сил Внешнего мира, нашей основной зашитой остается их неведение о том, что мы живем среди них, а они для нас — лишь первоначальный образец при создании Улья».

День уходил, и Депо начал обдумывать краткие инструкции Мерривейла. Может быть, виной тому были возбужденные нервы, но он подумал: «А сколько же агентов погибло, занимаясь этим делом?» Мерривейл был тот еще тип — чертов акцент и все такое. Иногда Депо ловил себя на мысли, что Мерривейл восхищается Хельстромом. Людей, подобных ему, приводит в восхищение лишь успех, но у Мерривейла всегда чувствовался еще и привкус страха. И чем ближе успех подступал к Мерривейлу, тем сильнее становился его страх.

В закрытой долине жара не спадала — все так же пекло горячее осеннее солнце. Депо чувствовал сонливость, и временами его веки смыкались.

Он постарался сосредоточить внимание на строениях фермы. Если верить последним донесениям, то Хельстром должен быть где-то там, за стенами этих зданий. Однако ничто не подтверждало его присутствия.

Так почему же Мерривейл восхищается Хельстромом?

Резкий хлопок сбил сонливость с Депо. Он заметил движение у дальнего левого угла сарая-студии. Это была тележка на колесах.

Довольно странное средство передвижения — ему вспомнились стародавние вокзальные тележки для перевозки багажа — на больших колесах со спицами и с высокими бортами. Откуда-то изнутри здания пронзительный голос выкрикнул команду, но Депо не смог разобрать слов. Что-то вроде «погрузить». Смысл приказа оставался неясным.

Из сарая вышла молодая женщина и встала перед тележкой; Депо показалось, что она была обнаженной, но в бинокль он увидел шорты телесного цвета. Однако на ней не было ни лифчика, ни блузки, ноги были обуты в сандалии.

Сильное увеличение позволило Депо разглядеть подробности, когда девушка опускала рулевую перекладину, поднятую вертикально впереди тележки. У нее были упругие груди с темными сосками. Он так увлекся, что едва не пропустил приближение еще одной молодой женщины, одетой так же, а заметил лишь тогда, когда в поле его зрения появилась третья рука. Эти женщины могли сойти за сестер, но не подходили под описания женщин-акционеров из корпорации Хельстрома: волосы у них были светло-желтые.

Молодые женщины взялись за перекладину и потащили тележку к северным воротам. Они двигались быстро и нетерпеливо, что удивило Депо, ведь ящик так долго валялся за воротами. Иной причины появления тележки он не видел: ясно было, что они собирались забрать ящик. Так что же внутри этой проклятой штуковины? И почему девушки почти голые? Он вспомнил, как напрягались посыльные, двигая ящик, и подумал, а как же эти молодки поставят такую тяжесть на тележку? Конечно, к ним на помощь должны прийти другие, решил он.

С возрастающим удивлением он наблюдал, как женщины открывают ворота и разворачивают тележку, чтобы опустить борт и поставить ящик на дно. Ящик они подняли с удивительной легкостью, затратив намного меньше времени, чем понадобилось мужчинам, которые привезли его сюда. Потом закрыли борт и вернулись к сараю с той же быстротой и решительностью, как и по пути к воротам. Гораздо быстрее, чем он ожидал, они добежали до сарая и скрылись из виду. И снова раздался хлопок. Закрылась дверь?

Депо прикинул, что вся операция заняла не более пяти минут.

Поразительно! Настоящие амазонки! Хотя на первый взгляд они казались всего лишь хорошо развитыми, пышущими здоровьем молодыми женщинами. Не является ли Хельстромовская ферма убежищем для помешанных на здоровье? На подобную мысль наводил их цветущий вид. Депо отбросил такое предположение. Слишком уж по-деловому они забрали и увезли ящик. Эти женщины не были фанатками-культуристками. Скорее уж, они походили на рабочих, которые знали свое дело настолько хорошо, что обходились без слов и лишних движений. Но почему такую работу выполняют женщины?

Еще одно упущение в отчете, и нет ответа на вопрос!

Депо бросил взгляд на часы: до захода солнца осталось меньше получаса. Долина и Ферма снова погрузились в ничем не нарушаемую тишину. После всплеска энергии двух женщин местность казалась еще более пустынной.

— Так что же, черт возьми, в этом ящике?

Лучи низкого солнца заливали верхушку гребня холма слева от него, погружая долину в тень, но от золотистой травы и листьев на противоположном склоне холма отражался свет. Депо знал, что хорошо замаскировался под темными кустами, но долина и вся местность обрели оттенок зловещего спокойствия. Глубоко вздохнув, он решил не менять своего решения дождаться темноты, прежде чем уходить отсюда. Долина и все вокруг него было пропитано атмосферой западни. Он пополз обратно, дальше в тень, и осмотрел открытое пространство, которое ему предстоит пересечь. Низкие лучи окрасили поле в золотисто-рыжий цвет. И этот же свет четкой тенью выделял след в помятой им траве.

«Какой же я дурак, что выбрал этот путь! — подумал он мрачно. — А в чем же состояла ошибка Портера?»

Его охватило чувство изнеможения. Неожиданная сила этих полуголых молодых женщин, непрерывное раздражающее гудение из сарая-студии, невысказанные вслух предупреждения на инструктаже Мерривейла, пустынная долина на фоне движения коров в отдалении (почему они находятся так далеко?) — все твердило ему: нужно дождаться наступления темноты. Он лежал почти час, наблюдая и борясь с предчувствиями.

День угасал. У края горизонта, на западе, пурпурный закат казался еще ярче на фоне оранжевого неба. Склоны долины погружались в сумерки, и трудно было понять, на самом ли деле он различал детали или же просто воскрешал их по памяти. Ни на Ферме, ни в сарае света не зажигали. Видимость упала почти до нуля, но когда Депо выполз из кустов, то на севере различил звезды и слабый свет. «Там Фостервилль, — понял он. — А на Ферме до сих пор ни единого пятна света».

Депо провел руками вокруг себя, убедился, что выбрался из кустов, и лишь тогда встал на ноги. Спина заныла от боли. Депо полез в рюкзак, достал сандвич, завернутый в бумагу, развернул и впился зубами, глядя по сторонам, чтобы восстановить ориентировку. Ему помогло сияние Фостервилля. Сандвич подкрепил его. Сделав долгий глоток воды, он собрался двинуться в обратный путь.

Однако чувство опасности не проходило.

Умом он понимал нелогичность страха, но Депо привык доверять своим чувствам. Опасностью пропахло все, что он узнал, увидел, услышал, точнее — не узнал, не увидел и не услышал. Все внутри него кричало: опасность!

«Убирайся, черт возьми, отсюда!» — сказал он самому себе.

Депо повернул браслет часов и посмотрел на светящийся циферблат с компасом, установил нужное направление и двинулся через поле. Когда он вышел из-под деревьев, видимость немного улучшилась. Он двигался по длинному склону, поросшему сухой травой.

Земля под травой была неровной. Он часто спотыкался, взбивая пыль, и несколько раз даже останавливался, чтобы не чихнуть. Собственное движение по траве в этой ночной тишине казалось ему неестественно громким, но появился слабый ветерок, вздохи которого среди деревьев впереди Карлос слышал, когда останавливался. Замедлив шаг, он попытался использовать сходство между этими звуками. Сухие травинки, попавшие за ворот, царапали кожу, вдобавок его раздражало медленное движение. Депо обнаружил, что неосознанно ускоряет шаг. Что-то внутри него кричало: «торопись!».

Ориентироваться ему помогали светящийся циферблат компаса и сияющий небосвод. Он различал стволы встречающихся на пути деревьев и легко обходил их. Впереди вырисовывалась темная линия крупных дубов, тут он однажды уже прошел. Там должна проходить тропа животных. Он рассчитывал выйти на нее до того, как двинуться по твердой поверхности, на которой не росла трава. Нагнувшись, Депо ощупал почву, и пальцы наткнулись на почти стертые следы копыт в засохшей грязи. Давно уже ни один олень не проходил тут. Это были старые следы, он их заметил еще утром, и сейчас они лишь дополнили картину общего впечатления от долины: все живое словно старалось держаться подальше от нее.

Депо выпрямился и пошел по тропе, когда расслышал слабый шелест в поле позади себя. Этот звук не походил на шуршание травы, которое производят ветер или идущий по ней человек. И источник шума невозможно было определить — просто где-то сзади. Свет звезд не позволял рассмотреть ничего, кроме далеких теней, которые могли быть деревьями или неровностями ландшафта. Звук становился громче, и Депо чувствовал, что угроза нарастает. Звук уже напоминал скорее шепот, нежели шелест. Карлос выпрямился, повернул прочь от этого звука и почти побежал по тропе. Он заметил, что видит тропу, если смотреть вниз под острым углом.

Вскоре он достиг линии деревьев, где мадронии росли вперемежку с соснами. Деревья закрыли слабый свет звезд, и Депо невольно перешел на шаг. Несколько раз он терял тропу, а потом находил ее ногами на ощупь. Ему очень хотелось вынуть фонарик из рюкзака, но странный звук за его спиной все усиливался. Теперь он напоминал свист. Шум множества нижних юбок с фижмами, если бы их тащили по траве, не был бы столь металлическим. Видение этих юбок на мгновение позабавило его, однако лишь до тех пор, пока он не вспомнил о полуобнаженных молодых амазонках на Ферме. И почему-то эта воображаемая картина отнюдь не показалась ему забавной.

Депо спрятал свой велосипед в кустах, где тропа пересекала узкую грязную дорогу. Эта дорога огибала невысокий холм и тянулась вниз по длинному склону к проселочной дороге, где Депо оставил автофургон. На руле велосипеда имелся фонарик, и он пообещал себе включить свет и гнать, словно за ним гонятся черти.

Не стал ли звук за его спиной громче? Что же, черт возьми, служит его источником? Что-то искусственное? Может, это птицы? Шелест раздавался уже по обе стороны, словно его обходили фаланги наступающей армии. Депо казалось, что множество существ веером окружают его. Он попытался увеличить скорость, но мешала темнота, и он натыкался на деревья.

Так что же это за звук?

Тело Карлоса заливал пот, а грудь сдавил страх.

Он снова попытался ускорить шаг, споткнулся и растянулся во весь рост. Шелест погони смолк. Несколько секунд Депо лежал неподвижно, вслушиваясь. Ничего. Какого черта! Тишина так же пугала его, как и странный звук. Он медленно встал и тут же снова услышал его с обеих сторон и сзади. Наполненный ужасом, агент кинулся вперед, спотыкаясь, проламываясь сквозь заросли, падая, иногда теряя тропу.

Где же эта проклятая дорога, на которой он спрятал велосипед?

Оглушительный шум раздавался уже отовсюду: и по бокам, и сзади, и даже спереди. Депо, тяжело дыша и спотыкаясь, пытался на ходу нащупать фонарик в рюкзаке. Почему он не взял с собой оружие? Хотя бы автоматический пистолет? Что-нибудь небольшое, вроде того, что у Тимьены. Проклятье! Что же это за шум? Хватит ли у него смелости включить фонарик и описать лучом круг? Нет, он не мог взять с собой даже маленький пистолет! Этого не позволяла легенда любителя птиц! И вот теперь он задыхается и тяжело дышит. И болят ноги.

Дорога была уже у него под ногами, но он не сразу понял это. Депо резко остановился и попытался сориентироваться в темноте. Сошел ли он с тропы на дорогу только что или идет по ней уже несколько минут? Депо считал, что находится недалеко от кустов, где спрятал этот чертов велосипед. Он где-то тут, поблизости. Может, все-таки включить фонарик? Шелест доносился со всех сторон. Велосипед должен быть где-то рядом, справа от него. Депо протянул руку к темным теням, споткнулся о куст и упал на раму велосипеда.

Тихо бормоча проклятия, он встал на ноги, поднял свой механизм и оперся на руль. Теперь он лучше различал дорогу: отдельные светлые участки в темноте. Депо вдруг подумал, как приятно будет оседлать велосипед и помчаться назад, к автофургону и Тимьене. Но этот шелест-свист становился все громче, окружая его! Да пошло оно к черту! Схватив фонарик, Депо нажал на кнопку. Луч света скользнул по деревьям. И он увидел трех молодых женщин, одетых так же, как амазонки на Ферме, в плотно облегающие шорты и сандалии. Лица их скрывали темные блестящие маски, как у аквалангистов. И у каждой в руках продолговатый предмет с раздвоенным, как у бича, концом. Сначала он подумал об антеннах какой-то странной системы связи, но раздвоенные концы были угрожающе направлены на него.

Из дневника Нильса Хельстрома:

«Иногда я осознаю, что имя мое не так уж важно. Оно могло быть любым иным сочетанием звуков, а я все равно оставался бы самим собою. Имена неважны! Хорошая мысль. Именно это говорили Праматерь и мой первый учитель. Имя, которое я использую, — случайное. Я мог бы получить и совсем другое, если бы родился в семье чужаков из Внешнего мира со всем их индивидуализмом. Их сознание — не мое; их временная линия — не моя. Мы, дети Улья, когда-нибудь расстаемся с именами. В словах Праматери заключен глубокий смысл: наше совершенное общество не может позволить себе индивидуальные имена. Только метки, в лучшем случае, — но не имена. Они полезны только в преходящем смысле. Возможно, в иные времена у нас будут другие метки. Или номера. Почему-то номера кажутся более близкими по смыслу тому намерению, которое столь удачно выразила Праматерь».

Было 2:40 ночи, и вот уже почти десять минут Кловис наблюдала, как Эдди ходит взад-вперед по крохотной гостиной ее квартиры. Телефон разбудил их, и Эдди поднял трубку. Он открыто пришел к ней. Агентство смотрело на это сквозь пальцы. Определенные сексуальные шалости от своих людей ожидались и даже ценились, лишь бы не заходили слишком далеко. Ничего серьезного — просто здоровые, энергичные телесные наслаждения.

Повесив трубку, Эдди только и сказал:

— Это ДТ. Позвонить его просил Мерривейл. Они потеряли контакт с Карлосом и Тимьеной.

— О, Господи!

Она вскочила с постели и набросила халат на обнаженное тело. Эдди вышел в гостиную.

— Мне следовало ответить по телефону, — бросила она, надеясь вывести его из задумчивости.

— Почему? ДТ искал меня.

— Здесь?

— Да.

— А как он узнал, что ты тут?

— Он позвонил мне, но там никто не ответил.

— Эдди, мне это не нравится.

— Чепуха!

— Эдди, а что еще сказал ДТ?

Он остановился перед ней и посмотрел на ее ноги, которые она поджала, плюхнувшись в кресло.

— Он сказал, что нам придется в очередной раз сыграть брата и сестру. Ник Майерли станет нашим папочкой, и нам предстоит прекрасный отпуск в Орегоне!

Из дневника Нильса Хельстрома:

«Фэнси недовольна своей жизнью в Улье. Может быть, она привыкла к жизни снаружи. Такие вещи иногда случаются. Боюсь, как бы она не попыталась сбежать. В этом случае, как мне кажется, лучше просто уничтожить ее, чем отправлять в чан. Ее первенец, Салдо, оправдал все наши ожидания. Мне бы не хотелось, чтобы Улей потерял такой прекрасный воспроизводящий материал. Плохо, что у нее так ладно получается с насекомыми. Придется следить за ней повнимательнее до завершения нашего нового фильма. Что бы ни случилось, мы не можем посылать Фэнси во Внешний мир, пока не убедимся в ее абсолютной надежности. Возможно, следует возлагать на нее большую ответственность во внутренних делах при съемках фильма. Может быть, она разделит мое видение фильма, и это излечит ее от неуравновешенности. Фильм так нужен нам. Начало нового этапа! С ним и последующими фильмами мы подготовим мир к нашему ответу на проблему выживания человека. Я знаю, что Фэнси разделяет эту еретическую веру. Она верит, что насекомые переживут нас. Даже Праматерь этого боялась, но ее ответ в моей обработке следует развивать. Мы должны как можно больше походить на тех, кому собираемся подражать».

— Это вас шокирует? — спросил Хельстром.

У него были светлые волосы, среднее телосложение, на вид ему нельзя было дать более тридцати лет. Таким и было его описание, имеющееся в Агентстве. Чувство внутреннего достоинства, целеустремленность, лучащаяся из его голубых глаз, когда он цепко рассматривал то, что его заинтересовало. В нем ощущался заряд внутренней энергии.

Хельстром стоял в лаборатории напротив пленника, привязанного к пластиковому стулу. Эта лаборатория представляла собой смесь полированного металла, блестящих стен, стекла и инструментов, освещенных молочным светом, который исходил от плоскости потолка.

Депо уже пришел в сознание. Он не знал, сколько прошло времени, но голова до сих пор плыла в тумане. Хельстром стоял перед ним с двумя обнаженными женщинами по бокам, видимо, охранниками. Депо понимал, что слишком много внимания обращает на женщин-амазонок, но ничего не мог с собой поделать.

— Вижу, что шокирует, — заметил Хельстром.

— Ну, допустим, — признался Депо. — Я не привык видеть вокруг себя так много обнаженной женской плоти.

— Женской плоти, — повторил Хельстром и щелкнул языком.

— Их что, совершенно не трогает, как мы о них говорим? — поинтересовался Депо.

— Они не понимают нас, — ответил Хельстром. — А если бы даже и понимали, то не поняли бы это ваше отношение. Типичное для чужака, но мне оно всегда казалось странным.

Депо осторожно попытался проверить крепость веревок, которыми был привязан к стулу. Он очнулся с головной болью, и она не проходила. Над глазами пульсировала боль, и он не имел ни малейшего понятия, сколько прошло времени с тех нор, как его захватили. Депо вспомнил, как начал говорить с тремя молодыми женщинами, которых освещал его фонарик, затем умолк, когда осознал, что его окружило множество таких же фигур. Сумбурные мысли и неразборчивые воспоминания проносились в его сознании. Господи, как же трещит голова! Он вспомнил свои глупые и жалкие слова, вызванные страхом и потрясением:

— Я оставил здесь свой велосипед.

Боже праведный! Он стоял, придерживая велосипед, а эти непроницаемые маски для ныряния окружали его. Они покачивали раздвоенными палочками, нацеленными на него, что могло означать только угрозу. Депо не имел ни малейшего представления, что это за рогульки, но оружие — всегда оружие. Усики исходили из коротких рукояток, которые уверенно сжимали молодые женщины. Концы этих рогулек издавали низкое гудение, которое Депо мог слышать, когда задерживал дыхание, пытаясь оценить шансы прорваться сквозь круг. Пока он раздумывал, ночная птица устремилась к насекомым, привлеченным светом фонарика. И тут же фигура, смутно вырисовывавшаяся в темноте, подняла раздвоенную палочку. Раздалось тихое гудение, которое он слышал, когда пересекал поле. Птица сложила крылья в воздухе и рухнула на землю. Женщина наклонилась и небрежно запихнула птицу в наплечную сумку. И тут он заметил, что у многих женщин имеются такие сумки, и все они чем-то наполнены.

— Я… я надеюсь, что не нарушаю частных владений, — пробормотал Депо. — Мне сообщили, что это подходящее местечко для моего хобби. Мне нравится… наблюдать за птицами.

Сказав это, Депо сам понял, насколько глупо прозвучали его слова.

«Что это за чертовы приборы? Птица даже не трепыхнулась. Тс-с-бац! Мерривейл не упоминал ни о чем подобном. А может, это и есть „Проект 40“? О, Господи! Почему эти безумные девки ничего не говорят? Словно не слышали его или не понимали. Говорят ли они вообще на каком-либо языке?»

— Послушайте, — начал он, — меня зовут…

И это все, что он помнил, не считая еще одного резкого щелчка слева и болезненного ощущения расколотой головы. Депо вспомнил: под черепом взорвалась боль. Голова все еще болела, когда он снизу вверх смотрел на Хельстрома. Без сомнения, виноваты эти чертовы усики. Две женщины, стоявшие за Хельстромом, имели точно такое же оружие, хотя они и не носили масок, как амазонки из группы, окружившей его ночью.

«Я точно влип, — подумал он. — Мне ничего не остается, как нагло все отрицать».

— Почему вы связали меня? — спросил Депо.

— Не тратьте даром времени, — произнес Хельстром. — Мы вынуждены, пока не решим, каким образом избавиться от вас.

С внезапно пересохшей глоткой и ухнувшим куда-то сердцем Депо выдавил из себя:

— Это плохое слово — избавиться. Мне оно не нравится.

Хельстром вздохнул. Да, выбор слов в данной ситуации не богат.

Он устал, уже глубокая ночь, и она все не кончается. Черт бы побрал этих навязчивых соглядатаев! Что им всем нужно?

— Примите мои извинения! — произнес он вслух. — Я не хотел причинять вам ненужного беспокойства или неудобств. Но вы не первый, кого мы поймали при похожих обстоятельствах.

Депо вдруг показалось, что все это однажды с ним уже происходило. Словно в его памяти ожило нечто полузабытое, опыт кого-то близкого ему. Портера? Он не был настолько уж близок к Портеру, хотя…

— И вы избавились от них тоже? — спросил Депо.

Хельстром проигнорировал вопрос. Такая безвкусица… Он произнес:

— Согласно вашим документам, вы являетесь торговым агентом компании по фейерверкам. Один из тех, кто незваным-непрошеным вторгался сюда, тоже работал на эту компанию. Вам это не кажется странным?

Депо с трудом выдавливал слова из пересохшего горла:

— Если его звали Портер, то в этом ничего странного нет. Он мне рассказал об этом месте.

— Тоже, наверное, любитель птиц, — заметил Хельстром и повернулся спиной к Депо.

«Неужели нет никакого способа справиться с этой угрозой?»

Депо вспомнил птицу, сбитую женщиной в ночном небе. Что же это за оружие? Может ли оно быть ответом на тайну «Проекта 40»? Он решил подойти с другой стороны:

— Я видел, как одна из ваших женщин убила птицу прошлой ночью. Им не следует этого делать. Птицы являются важной частью…

— О, помолчите! — выдохнул Хельстром, не оборачиваясь. — Конечно, они убили птицу… и насекомых, и кроликов, и мышей, и других животных. Они не могли всю ночь тратить просто на ваши поиски, а занимались также ночным прочесыванием.

Депо покачал головой. Ночное прочесывание?

— Зачем они это делают? — поинтересовался он.

— Чтобы есть, разумеется.

Хельстром посмотрел на пленника.

— Мне необходимо время, чтобы обдумать проблему, возникшую в результате вашего появления. Я не рассчитываю, что вы бросите свои увертки и разоткровенничаетесь.

— Я не представляю, о чем вы говорите, — запротестовал Депо, но обильный пот, Карлос это понимал, выдавал его с головой.

— Мне все ясно, — в голосе Хельстрома прозвучала печаль. — Не пытайтесь убежать. Два работника получили приказ в случае чего убить вас. И говорить с ними не имеет смысла. Они не разговаривают. Кроме того, они легко выходят из себя и могут почуять ваше отличие. Вы для нас чужак из Внешнего мира, а их учат избавляться от таких незваных гостей. Ну а теперь прошу меня извинить.

Хельстром вышел из комнаты, оттолкнув в сторону скользящую дверь. Депо успел увидеть широкий коридор, залитый молочным светом и полный людей — мужчин и женщин, абсолютно обнаженных. Двое как раз проходили мимо двери, заставив Хельстрома задержаться на секунду. Эти двое, обе женщины, несли обнаженное тело мужчины с обвисшими головой и руками.

Из дневника Нильса Хельстрома:

«Тщеславие побуждает меня писать эти строчки в надежде, что их прочитают специалисты. Действительно ли вы есть в будущем мире или же это лишь только плод моего воображения? Я знаю, что Улью еще долгое время будут необходимы способности к чтению, может быть, всегда. Но все равно в конце концов мои мысли потеряют значение. Если вы, читающие эти строки, понимаете мои сомнения, то должны осознать, что способность к чтению может быть отброшена и забыта. Да, это актуальный вопрос: помогает ли специализация отдаленной цели? Настанет время, когда эти строки останутся, но некому будет их прочитать. Хотя практически это маловероятно, потому что материал, на котором записаны мои слова, будет признан полезным для использования в других целях. К будущим читателям я обращаюсь, наверное, просто из-за тщеславия. Скорее всего, причина объясняется инстинктом близкой цели. Я поддерживаю подход Праматери к решению проблемы чужаков. Мы не должны противостоять, нужно искать компромиссы и вводить их в наше сообщество. Этим мы сейчас и занимаемся под моим Руководством, и, если вы перемените точку зрения, полагаю, что моя помощь окажется полезной в планировании вашего будущего».

Хельстрома разбудила от дневного сна молодая девушка-наблюдатель. На ее мониторе появился чужак, вторгшийся на территорию Улья. Ячейка Хельстрома была закрыта, обеспечивая ему уединение, на которое мог рассчитывать главный работник. Девушка вошла к нему и мягко потрясла за плечи, чтобы разбудить. Быстрым и безмолвным языком жестов, принятым в Улье, она сообщила ему о чужаке.

Незнакомец находился на холме над основными строениями Улья и осматривал местность в бинокль. Сенсоры, расположенные вдоль окружного туннеля, давно зафиксировали его приближение. Чужак оставил свою спутницу возле машины у дороги на Фостервилль.

Передача сообщения заняла три секунды.

Тяжело вздохнув, Хельстром выскользнул из тепла постели и жестом показал, что сообщение принято. Девушка вышла из ячейки. Хельстром пересек ровный кафельный пол, прохлада которого помогла окончательно проснуться. Он связался с датчиками системы безопасности Улья и навел их на квадрат, который указала девушка-наблюдатель.

Поначалу Хельстром никак не мог обнаружить чужака в высокой траве. В этот час обзору мешали солнечные лучи. Он подумал, а не ошиблась ли девушка, указывая квадрат. Наблюдатели временами нервничали, становились слишком чувствительными, но пока еще никто не объявлял ложную тревогу и не допускал серьезных ошибок.

Хельстром изучил траву более внимательно. Панорама ее в жарком полуденном свете казалась ненарушенной. Внезапно он уловил какое-то движение на гребне холма. И, словно движение это проявило картинку, он увидел чужака: мужчину в одежде под цвет травы, что явно не было случайным.

Более семидесяти лет жизни в Улье развили у Хельстрома маскировочный рефлекс. Чувство осторожности появилось у него задолго до того, как он, подделав возраст, вышел из Улья под личиной чужака. И теперь, глядя на прячущегося нарушителя, Хельстром двигался быстро. Надел сандалии и накинул на тело белый лабораторный халат, взглянул на ходу на часы, висящие на стене: 2 часа 59 минут пополудни. Эти часы с точностью хода четыре секунды в год сконструировала команда, чье воспитание и предназначение обрекли ее всю жизнь провести в лабораториях.

Хельстром подумал о нарушителе. Если он станет ждать, как и другие, то его лучше взять в темноте. Учитывая сложившиеся обстоятельства, Хельстром решил начать ночное прочесывание пораньше. Улей должен узнать, почему чужаки стали совать нос не в свои дела.

Прежде чем выйти из своей ячейки, Хельстром изучил внешний периметр Улья и увидел далеко в долине приткнувшийся на стоянке автофургон. Рядом сидела женщина и что-то рисовала в лежащем на коленях альбоме. При большом увеличении он разглядел нервное напряжение в плечах женщины, непроизвольное движение головы и взгляд вверх на склон, ведущий к Улью. Ее тоже следует захватить. В их появлении чувствовалась чья-то профессиональная рука, и от этого пульс Хельстрома участился.

Он задумчиво покусывал нижнюю губу, прислушиваясь к своим инстинктам, реагирующим на эту угрозу. Улей надежно спрятан, чтобы не привлекать к себе внимания, но Хельстром понимал всю его уязвимость, знал, как мало сил у него, чтобы противостоять пробудившейся подозрительности чужаков.

Он обвел ячейку отсутствующим взглядом. Это была одна из самых больших клетушек в их сложно устроенном «муравейнике», расположенном под фермой и окружающими холмами. Колонисты, завершившие свою многовековую миграцию под руководством Праматери, с нее и начали строительство.

Слова Праматери:

«Время остановить бегство, мои возлюбленные работники. Мы, свыше трехсот лет жившие скрытной жизнью среди чужаков, всегда готовые бежать при малейшем подозрении, наконец нашли место, которое станет нашим прибежищем и даст нам силу».

Она утверждала, что во сне ей явился образ благословенного Менделя, «чьи слова указывают, что путь, выбранный нами, — правильный путь».

Базовое образование Хельстром получил еще до того, как вышел во Внешний мир, чтобы «обучаться по книгам». А еще раньше его образование, главным образом, состояло из мыслей Праматери.

Мысли Праматери:

«Лучшие должны спариваться с лучшими. Так мы производим лучших работников для решения тех задач, с которыми может столкнуться Улей».

В тот холодный апрельский день 1876 года, когда приступили к строительству первого Улья и начали копать туннели, продолжая естественные каверны под фермой, Праматерь сказала:

— Мы устремимся к совершенству, и поэтому станем «кроткими», коих земля примет однажды в свое лоно.

Комната, которую он сейчас занимал, была выкопана именно тогда, хотя и копателей, и Праматерь давным-давно отправили в чаны. Комнатушка имела шестнадцать футов ширины, двадцать два Длины и восемь футов от пола до потолка. Она не была квадратной, потому что в дальнем конце повторяла контуры природной каверны. Сначала думали устроить там дверь, но потом решили смонтировать канализацию, электропроводку и другие служебные коммуникации. По естественному известняковому лабиринту Улей спускался вниз на глубину более мили, а в диаметре имел почти две мили. Улей представлял собой кишмя кишащий муравейник. Число работников, проживавших в нем, равнялось приблизительно пятидесяти тысячам (что было куда больше, чем смела надеяться Праматерь). Улей — это густая сеть фабрик, гидропонных садов, лабораторий, воспитательных центров и даже подземная река. Она помогала вырабатывать энергию. Теперь уже не разглядеть исходной стены каверны — лишь ровная гладь серого, предварительно напряженного бетона.

Грубые серые стены в комнате Хельстрома за многие годы покрылись различными планами и набросками. Он никогда не стирал их — расточительная особенность характера, которую Улей прощал лишь избранным работникам. Стены покрывал толстый слой штукатурки, исчерканной записями, но которым можно было изучить историю Улья.

Несмотря на то, что комната была попросторнее, чем у других, обстановка ее соответствовала стандартам Улья. Кровать из бетонных плит, накрытых необработанной кожей с пенистой подкладкой, стулья той же конструкции, стол с керамической зеленовато-прозрачной столешницей, поддерживаемой опорами из твердой пластмассы, консоль с экранами и линией прямой связи с центральным компьютером, двенадцать металлических шкафчиков, изготовленных во Внешнем мире. Шкафчики Улья прочней, но он любил эти из-за дорогих воспоминаний. Платяной шкаф с одеждой чужаков говорил, что он один из ключевых работников, которые представляли Улей в том опасном мире, который находился за периметром. Кроме двух переносных ламп, одна из которых висела над столом, а другая — над консолью, комната освещалась трубчатыми лампами, располагавшимися на стыке потолка и стен, — это стандартная практика для всех галерей, туннелей и комнат Улья.

Он мог занять одну из новых усовершенствованных комнат на нижних уровнях, но Хельстром предпочитал эту, которую занял с того дня, как Праматерь отправилась в чан… «став одной из нас».

Хельстром шагал взад-вперед по кафелю, с беспокойством думая о чужаке. Кого этот человек представляет? Конечно, он оказался здесь не из праздного любопытства. Хельстром нутром чувствовал, что мощные силы Внешнего мира обратили свое смертоносное внимание на Улей.

Он понимал, что пора действовать. Иначе наблюдатели потеряют покой, станут раздраженными. Им необходима твердая рука и чувство, что предпринимаются конкретные действия. Хельстром наклонился над консолью, закодировал инструкции и послал их в систему. Они пересекут Улей, и ключевые работники выполнят все, что предписано. Каждый из них через центральный компьютер Улья увидит жесты-команды на экране. Сработает общая система защиты.

Как и многие ключевые работники, Хельстром знал, сколь тонка на самом деле эта система защиты. И понимание вызывало страх. Нильс хотел бы знать не больше, чем обыкновенный работник, которого заботит лишь то, что не выходит за рамки его прямых обязанностей.

Преследуемый этим страхом, Хельстром открыл ящик стола и извлек папку с пометкой «Джулиус Портер». Обычная метка, проставленная на папке, рассказывала, что случилось с плотью Портера, словно он являлся отобранным для генофонда материалом, а записи сохранялись лишь для оценки потомства. Но у Портера не было никакого потомства в Улье. Он принес с собой лишь ощущение таинственной угрозы, которая так и осталась неразгаданной. Что-то в облике нового чужака заставило Хельстрома вспомнить о Портере. Нильс доверял своим инстинктам. Он просмотрел набегавшие друг на друга строчки зашифрованной кодом Улья информации. По документам, которые у него обнаружили, Портер являлся работником балтиморской корпорации «Все для фейерверков». В конце он что-то пробубнил насчет «агентства». Это агентство представляло в пораженном ужасом мозгу чужака нечто, что способно жестоко отомстить за него.

Агентство.

Теперь Хельстром сожалел, что поторопился отправить Портера в чан. Да, с его стороны это было просто неосмотрительно и беспечно.

Идея причинять боль живым людям шла вразрез с идеологией Улья. Боль — это нечто знакомое. Когда болезнь поражала работника, и его нельзя было вылечить, он отправлялся в чан. Чужаки так не поступали, это было характерной особенностью Улья. Убивали — чтобы есть, чтобы выжить. Убийство может причинить боль, но она быстро проходит. Агонию не продлевали. Да, для выживания можно действовать и по-другому, но Улей избегал жестокости.

Вскоре Хельстром отложил папку в сторону и нажал кнопку на дисплее. Он связался с одним из наблюдателей, находившихся в караульной комнате сарая-студии. Устройство передачи голоса было изобретено в Улье, и, дожидаясь ответа, Хельстром восхитился его функциональной лаконичностью. Скоро на экране над устройством появилось изображение Старого Харви. Голос его слегка дрожал. «Старому Харви давно пора отправляться в чан, — подумал Хельстром, — но с этим можно и подождать. Его таланты нужны Улью, особенно сейчас». Старый Харви был одним из первых, кого вырастили уже здесь. И его потомки разбросаны по всему Улью. Харви хорошо знал обычаи чужаков, и его помощь в защите Улья трудно было переоценить.

Они открыто говорили по внутренней сети. У чужаков не было ни малейшего шанса вскрыть электронную защиту Улья. В этой области специалисты Улья намного опередили чужаков.

— Разумеется, ты уже знаешь о нарушителе? — спросил Хельстром.

— Да.

— Ты лично наблюдал за ним?

— Да. Это я послал женщину предупредить тебя.

— Что он делает?

— Просто наблюдает. В основном, в бинокль.

— Есть ли кто-нибудь из наших снаружи?

— Нет.

— Запланированы ли какие-либо работы снаружи?

— Только посылка — алмазы для буров пятьдесят первого уровня.

— Не принимайте без меня.

— Хорошо.

— Возможно ли, что он имеет передающие устройства, с помощью которых можно следить за его деятельностью?

— У Портера не было таких приборов.

Хельстром подавил раздражение, но отметил, что Старый Харви тоже подумал о связи чужаков.

— А вы проверили?

— Пока нет, но скоро выясним.

— Ладно, будьте внимательны, — сказал Хельстром.

— Конечно.

— Скажешь мне, когда закончите.

— Да.

— Как насчет воздушных средств? — поинтересовался Хельстром. — Было что-нибудь?

— Два реактивных самолета прошли на большой высоте больше часа назад.

— Были замечены признаки зондирования?

— Никаких. Обычные коммерческие рейсы. Вне всякого сомнения.

— Похоже, чужак намерен расположиться там надолго?

— У него в рюкзаке завтрак. Мы полагаем, он решил уйти, когда настанет ночь. Мы регулярно облучаем его низкими частотами, пусть понервничает.

— Превосходно, — Хельстром кивнул. — Продолжайте воздействовать на него этими частотами. Когда люди раздражены, они совершают ошибки. Но не переусердствуйте, иначе он просто запаникует и снимется с места до наступления темноты.

— Понимаю, — ответил Старый Харви.

— А теперь, что касается той женщины, которая дожидается возле фургона на внешнем периметре. Как с ней?

— Мы с нее глаз не спускаем. Чужак пришел оттуда. Мы полагаем, они связаны, — Старый Харви прокашлялся с громким хрипом, выдававшим его возраст. Хельстром тут же осознал, что Харви, пожалуй, уже более двухсот лет, и это очень солидный возраст для одного из первых колонистов, так и не воспользовавшегося преимуществами жизни, которые предоставляет Улей.

— Несомненно, они связаны, — подтвердил Хельстром.

— А может, они просто случайно забрели сюда? — спросил Старый Харви.

— Ты что, и в самом деле допускаешь такое? — спросил в свою очередь Хельстром.

Старый колонист ответил после долгой паузы:

— Вряд ли, но все возможно.

— Я думаю, они оттуда же, откуда и Портер, — заметил Хельстром.

— Следует ли нашим людям на Востоке прощупать, что представляет собой корпорация «Все для фейерверков?» — спросил Старый Харви.

— Нет. Это может выдать сферу нашего влияния. Я думаю, нужно проявлять предельную осторожность — особенно, если эти двое появились здесь, чтобы узнать, что же случилось с Портером.

— Наверное, с ним мы поторопились.

— У меня тоже возникли дурные предчувствия на этот счет, — признался Хельстром.

— Что же за агентство представлял Портер?

Хельстром задумался над вопросом. Старик выразил и его беспокойство. Портер под конец разговорился. Это было так омерзительно, что Хельстром поспешил избавиться от чужака и отправил Портера в чан. Ни один член Улья никогда бы не стал вести себя так, даже обыкновенный рабочий, который умеет говорить на языке, понятном чужакам Внешнего мира. Портер пообещал, что агентство доберется до них, мол, агентство всесильно: «Мы теперь знаем о вас все! И доберемся до вас!» Портер стал первым взрослым чужаком, который увидел Улей изнутри, и его истерическое отвращение при виде вещей, обычных и даже обязательных для поддержания жизни в Улье, шокировало Хельстрома. Но необходимость убийства могла затуманить суть.

«Я ответил на его истерику своей, — подумал Хельстром. — Впредь я должен никогда не допускать ее повторения!»

— Мы допросим этих двоих более тщательно, — решил Хельстром. — Возможно, они расскажут нам об агентстве.

— Ты полагаешь, есть смысл захватить их? — спросил Старый Харви.

— Думаю, это необходимо.

— Возможно, сначала следует рассмотреть и другие варианты.

— Что ты предлагаешь? — спросил Хельстром.

— Наши люди на Востоке могут осторожно навести справки, пока мы будем водить этих чужаков за нос. Почему бы не пригласить их сюда и не позволить понаблюдать за внешней стороной нашей деятельности? Они, конечно, не смогут доказать, что мы виновны в исчезновении их людей.

— Мы не можем знать этого наверняка, — возразил Хельстром.

— Но ведь тогда их реакция была бы иной.

— Они знают, где исчез Портер, — заметил Хельстром. — Не знают лишь — как и почему. И теперь, сколько бы мы ни хватали и ни прятали их людей, это их не удержит. Они будут наседать на нас, тревожить, как муравьи, копошащиеся в трупе. Да, мы должны водить их за нос, но в то же время пора вывести их из равновесия. Я проинформирую наших людей во Внешнем мире, но пока инструкции прежние — крайняя сдержанность и осторожность. Лучше пожертвовать Ульем, чем потерять все.

— Принимая решение, пожалуйста, помни о моих возражениях, — сказал Старый Харви.

— Я запомнил и буду их учитывать.

— Они, конечно, пришлют других, — заметил Старый Харви.

— Не спорю.

— И каждая новая группа, вероятно, будет более опытной, Нильс.

— В этом нет никаких сомнений. Но больший профессионализм, как мы знаем на примере наших специалистов, сужает обзор. Сомневаюсь, что в первых попытках участвовали представители ядра этого агентства, желающие знать о нас. Однако скоро они пошлют кого-то более компетентного, который знает, кто и почему рыщет в окрестностях и сует нос в наши дела.

Колебания Харви показали, что он еще не рассматривал такой возможности.

— Ты собираешься захватить одного из них и заставить работать на нас? — спросил он.

— Мы должны попытаться.

— Это опасная игра, Нильс.

— Обстоятельства диктуют правила игры.

— Категорически не согласен, — заметил Старый Харви. — Я жил во Внешнем мире, Нильс, и знаю чужаков. Твой путь чрезвычайно опасен.

— А ты можешь предложить альтернативу? — поинтересовался Хельстром. — Прежде чем отвечать, хорошенько обдумай последствия. По всей цепочке событий, которые вызовут наши сегодняшние действия. С Портером мы ошиблись. Мы полагали, что это один из тех чужаков, которых мы захватывали раньше и отправляли в чаны. Но мудрость руководителя группы прочесывания заставила меня обратить на этого пленника более пристальное внимание. Ошибка — моя, но последствия касаются всех нас. И мои собственные сожаления ни на йоту не изменят ситуацию. Проблема усложняется еще и тем, что мы не можем стереть все следы, оставленные Портером по пути к нам. Раньше-то мы могли действовать безо всяких исключений. И наши предыдущие успехи притупили мою бдительность. Долгая череда успехов не служит гарантией, что и дальше будут приниматься правильные решения. Я знал об этом, но все равно ошибся. Я не стану возражать против моего смешения, но не изменю прежнего решения относительно дальнейших действий, которое основано и на признании прошлой ошибки.

— Нильс, я не говорил о смещении…

— Тогда подчиняйся моим приказаниям, — произнес Хельстром. — Хотя я мужского пола, но руковожу Ульем по желанию Праматери. Она признала важность своего выбора, и более того, до сих пор реальные события почти не расходятся с ее предсказаниями. При радарном обследовании машины и этой женщины проверьте, не беременна ли она.

Старый Харви понимающе кивнул.

— Я помню о необходимости притока новой крови. Твое замечание будет учтено.

Хельстром отключил связь, и лицо Старого Харви исчезло с экрана. Он мог быть очень старым, и сознание Улья у него несколько притуплено жизнью во Внешнем мире, но он умел справляться со своими внутренними страхами. Поэтому он заслуживал полного доверия, гораздо большего, чем большинство людей Внешнего мира, воспитанных в условиях жестких ограничений, свойственных «диким обществам», как их называли в Улье. Старый Харви был хорошим работником.

Хельстром вздохнул, сознавая тяжесть ноши, которую взвалил на плечи: он руководил почти пятьюдесятью тысячами работников Улья. Некоторое время он вслушивался в себя, пытаясь настроиться на волну Улья, чтобы убедиться — в Улье все в порядке. Он ощущал его, как ровное гудение пчел, собирающих нектар в жаркий полдень, этот покой иногда был необходим ему для восстановления сил. Но на сей раз покоя не ощущалось. Хельстром чувствовал, как тревога передается по Улью вместе с его командами и возвращается к нему, как бумеранг. Нет, далеко не все в порядке.

Улей, как и каждый его обитатель, имел свою врожденную осторожность, заботливо отрегулированную Праматерью и теми, кого она выбрала в воспитатели. Сперва Хельстром возражал против производства документальных фильмов. Слишком близко к дому. Но афоризм: «Кто может знать о насекомых больше, чем рожденные в Улье?» — оказался сильнее его возражений, в конце концов, он и сам проникся духом кинобизнеса. Улью всегда требовался этот символ силы — деньги. Фильмы изрядно пополняли их счета в швейцарских банках, а эти деньги тратились на ресурсы Внешнего мира, в которых нуждался Улей — алмазы для буров, например. Непохожий на дикие общества, Улей, тем не менее, искал гармонии с окружающей средой, действуя таким образом, чтобы иметь возможность покупать необходимые услуги. Конечно, глубокая внутренняя связь, которая всегда поддерживала Улей в прошлом, поможет им и сейчас. «Фильмы — не ошибка!» — говорил он себе. В них было даже что-то поэтически забавное: напугать чужаков, показывая им реальность через фильмы о различных популяциях насекомых, в то время как иная, более глубокая реальность всходит на дрожжах страха, который она же и взрастила.

Хельстром напомнил себе строки, на которых настоял, внося их в сценарий последнего фильма: «В совершенном обществе нет места ни эмоциям, ни жалости — жизненное пространство не может быть истрачено на потерявших свою полезность».

После нового вторжения чужаков Хельстром вспомнил о пчелином волке, чьи хищнические набеги на улей нужно отражать всеми силами. В кооперативном обществе судьба каждого может оказаться судьбой всех.

«Нужно немедленно подняться наверх, — сказал он сам себе. — Я должен быть в центре всех событий и лично принимать решения по защите Улья».

Быстрым шагом Хельстром прошел к ближайшей общей ванной комнате, принял душ вместе с несколькими химически нейтральными женщинами-работницами, убрал щетину изготовленным в Улье средством для удаления волос и вернулся в ячейку. Там он переоделся в тяжелую одежду чужаков: коричневые брюки, белая хлопковая рубашка, темно-серый свитер и светло-коричневый пиджак. Носки и пара кожаных ботинок местного производства дополняли его костюм. После некоторого колебания он вытащил из ящика стола маленький пистолет и засунул его в карман. Оружие чужаков имело больший радиус поражения, чем парализаторы, и оно знакомо незваным гостям. Его можно использовать в качестве угрозы.

Хельстром вышел и двинулся знакомыми галереями и коридорами, наполненными гулом привычной активности. На его пути располагались комнаты с гидропоникой, их двери были открыты для свободного доступа собирателей урожая. Проходя мимо, он бросал короткие взгляды внутрь, отмечая, как быстро выполнялись операции. Корзины наполнялись соевыми бобами, по два работника на корзину. Чужаку могло бы показаться, что здесь царит полная анархия, но не было ни пустячных перебранок, ни разговоров, ни опрокинутых корзин, никто не сталкивался. Наполненные корзины исчезали в лифтовых проемах для подачи наверх. Все необходимые сигналы подавались молча, при помощи жестов. Огромные комнаты садов — свидетельство чрезвычайной эффективности организации Улья: химически активные работники, специально нейтрализованные (никто из них не голоден — пищевые конвейеры находились всего в нескольких шагах в плавной галерее), работали, понимая жизненную необходимость того, чем они занимались, для всего Улья.

Движения Хельстрома напоминали элегантный танец, когда он огибал входящих и выходящих работников. Одни работники уходили, проголодавшись или почувствовав усталость. Другие заступали на их место. И все знали, что от них требуется, чтобы не выбиваться из графика.

У лифта старой модели, с кабиной, дергающейся при прохождении открытых проемов, он остановился, чтобы пропустить группу работников, направлявшихся в комнаты с гидропоникой для замены старых посадок новыми. В производственном цикле не должно быть никаких задержек, в этом основа их выживания.

Хельстром вошел в открытый проем идущей вверх кабины. Тяжелый животный запах Улья, который очистные системы должны удалять из воздуха, еще сильнее ощущался в лифте. Значит, где-то далеко внизу, в шахте, существует утечка, и это следовало устранить. Текущий ремонт нельзя игнорировать. Хельстром сделал пометку в своей памяти: необходимо заняться проверкой работы шахты. Через две минуты он оказался в подвале сарая-студии, вновь сосредоточившись на непосредственной опасности.

«Мы не должны слишком быстро отправлять в чаны этих новых чужаков», — напомнил себе Хельстром.

Из дневника Нильса Хельстрома:

«В устных преданиях, на сто лет более древних, чем первые записи наших предков, говорится, что отказ от любой потери протеина, вырабатываемого колонией, восходит к моменту ее зарождения. Но я сомневаюсь в этом. Реакция чужаков показывает, что это не более чем красивый миф. Праматерь сравнивала его с открытостью, существующей между нами, живущими в Улье. Чаны служили для нее красивой метафорой свободного внутреннего единения, она часто повторяла: „Таким образом, когда кто-то умирает, его секреты не исчезают вместе с ним: все его знания будут вложены в успех общего дела“. За более чем двухсотлетний период ведения записей этот исходный миф ни разу не подвергался сомнению, и я этого не делаю на открытых совещаниях. Итак, я скрываю нечто во имя укрепляющего нас мифа. Может быть, так и начинаются религии».

В плавном подвальном помещении Улья осторожность становилась почти осязаемой. В углу открытой площадки под поглощающими звуки перегородками и амортизаторами опорных стоек была вмонтирована стальная лестница. Она вела в комнату общественного туалета, находившегося в подвале амбара. Спрятанный экран на верхней площадке лестницы выходил из стены, когда работник поднимался до этой ступеньки. Экран показывал — занято помещение или нет. Система блокировки запирала дверь комнаты, когда появлялся работник снизу.

У основания лестницы располагались и другие вспомогательные экраны, за которыми следил дежурный. Работник махнул Хельстрому рукой, показывая, что в студии нет ни одного чужака. Лестница крепилась к стенке одной из гигантских вентиляционных труб, выходящих на крышу сарая. Поднимаясь, он ощущал едва уловимую вибрацию. Через пустую комнату для умывания он прошел в настоящий подвал студии, где располагались склады с одеждой, фильмами, оборудование для редактирования фильмов, костюмерные и гримерные, различного рода реквизит. Все по стандартам Внешнего мира. Работники занимались своим делом и не обращали на него внимания. В конце длинного зала располагалась обычная лестница, по которой можно было подняться через коридор с двойными дверями в главную студию, занимавшую большую часть сарая.

С постоянного заседания Совета Улья:

«Последние расчеты показывают, что Улей станет испытывать давление от перенаселения, когда его численность перейдет рубеж шестидесяти тысяч. Без защиты, которую даст „Проект“ мы не можем этого допустить. Несмотря на все изобретения наших специалистов, мы беспомощны перед объединенной мощью Внешнего мира, чьи смертоносные машины уничтожат нас. Патриотизм наших работников приведет их к самоубийственным попыткам противостояния во имя обеспечения будущего своего вида. Но нас мало, а чужаков — много. На нынешнем этапе подготовки следует отложить реализацию плана, цель которого — преодоление неразумной жестокости природы. Когда-нибудь в будущем, когда у нас появится мощное оружие, такое как „Проект 40“, мы выйдем наружу, и если наши работники в этот день погибнут, то погибнут от своей самоотверженности, а не из-за алчности».

— Они, как всегда, тверды и вежливы, но уклончивы, — сказал Джанверт, отворачиваясь от телефона.

За окнами квартиры Кловис сияло солнце, и она одевалась, ожидая особого приглашения, которое, как они оба знали, скоро последует.

— Они велели тебе проявлять терпение, — произнесла Кловис. Она снова приняла свою излюбленную позу на длинной кушетке, поджав под себя ноги.

— И вот еще что, — заметил Джанверт. — Перуджи собирается лично возглавить команду. Старому Джолливейлу это не нравится.

— Ты считаешь, что он сам хочет поехать?

— О нет, конечно! Но он исполнительный директор. А когда Перуджи в деле, Джолливейл не может отдавать приказы. Он фактически не участвует в планировании операций. А это ему не нравится.

— Это точно, относительно Перуджи?

— Можешь не сомневаться.

— Это объясняет, почему они так мало сообщают.

— Согласен, — Джанверт подошел к кушетке и сел рядом с Кловис, взял ее за руку и принялся поглаживать мягкую кожу.

— Мне страшно, — добавил он. — Мне впервые за все время работы в этом грязном бизнесе по-настоящему страшно. Я всегда знал, что им совершенно на нас наплевать, но Перуджи… — Джанверт конвульсивно проглотил комок в горле. — Я думаю, он гордится тем, сколько людей может пустить в расход, и его абсолютно не заботит, чьи это люди — наши или чужие.

— Ради Бога, не дай ему догадаться о своих чувствах, — произнесла Кловис.

— О, разумеется. Я буду счастливым Коротышкой, всегда готовым плюнуть на все и расплыться в улыбке.

— Ты думаешь, мы отправимся сегодня?

— Самое позднее — ночью.

— Я часто думала о Перуджи, — сказала Кловис. — Спрашивала себя, кто он в действительности. Это странное имя и все такое.

— По крайней мере, у него есть имя, — заметил Джанверт. — Шеф…

— Даже не думай об этом, — предупредила она.

— А спрашивала ли ты когда-нибудь себя — мы и в самом деле работаем на правительство? Или… Не являются ли наши шефы невидимым правительством?

— Если уж ты хочешь узнать мое мнение, то я вообще не желаю ничего об этом слышать, — отрезала она.

— Хорошо то, что безопасно, — прокомментировал Джанверт. Он отпустил ее руку, встал и вновь беспокойно зашагал по комнате. Кловис, конечно, права. Это место прослушивается. Они точно знали, куда ему позвонить. Тут ничего не поделаешь: если твоя работа заключается в том, чтобы сделать мир прозрачным, как аквариум, то ты и сам оказываешься в этом аквариуме. Вся хитрость в том, как стать рыбаком.

Из «Руководства по Улью»:

«План построения нашего кооперативного общества вырисовывается через отбор работников, производителей и других специалистов, а также через развитие общего сознания Улья с помощью имеющихся у нас химических и механических средств. План следует внедрять с неуклонностью, которую необходимо соблюдать с величайшей тщательностью. Ибо каждое новое поколение является продолжением предыдущего, а каждый индивидуум — дополнением других. Учитывая эти обстоятельства, мы и должны строить наше место во Вселенной».

Когда Хельстром появился в студии, занимавшей большую часть северной половины сарая, молодая женщина, ассистент продюсера, работавшая неподалеку с застекленным ульем, махнула рукой, чтобы привлечь его внимание. Хельстром несколько секунд колебался, разрываясь между желанием немедленно подняться наверх на командный пост и пониманием, что необходимо поддерживать вид ничем не нарушаемого рабочего ритма. Он, конечно, узнал женщину — одну из немногочисленной группы, имеющей право на ограниченный контакт с чужаками. Она пришла посмотреть на работу над фильмом на законных основаниях. Девушка принадлежала к генетической ветви Нильс-8, не вполне удачной и требующей доработки в бридинг-процессе. Они проявляли вкусы чужаков, как и ФЭНСИ-линия.

Он заметил, что члены второй съемочной группы столпились вокруг улья в стеклянном ящике, сложив руки. Сцена говорила, что работа застопорилась. Это может дорого стоить. Хельстром взвесил важность проблем. На Старого Харви, несомненно, можно положиться — он выполнит все приказания. А прокат фильма принесет довольно внушительную сумму денег. Хельстром изменил направление движения и зашагал в сторону скучающей съемочной группы и ассистентки. У нее было некрасивое лицо, которое явно не украшали огромные очки, светлые волосы были стянуты на затылке в пучок. Она имела полное и, очевидно, плодовитое тело. Хельстром лениво спросил себя, проверяли ли ее на способность к деторождению.

Подойдя, он обратился к ней, назвав по Внешнему имени:

— В чем дело, Стелла?

— У нас возникли неожиданные трудности с этим ульем, и я хотела позвать Фэнси на помощь, но мне ответили, что вы дали ей другое задание, и ее нельзя отрывать.

— Да, все правильно, — сказал Хельстром, отмстив, что кто-то слишком буквально понял его инструкции о наблюдении за Фэнси. — Так что же случилось с вашими пчелками?

— Они набрасываются на королеву каждый раз, когда мы пытаемся вытащить ее, чтобы сфотографировать. В последний раз, когда это случилось, Фэнси велела позвать ее, мол, тогда она поможет.

— А что делать, если не удастся ее позвать, она не сказала?

— Она предложила добавить транквилизатор в питатель и воздух.

— Вы уже пробовали?

— Нам бы хотелось, чтобы пчелы были более активными.

— Понятно. А Фэнси не говорила о возможной причине?

— Она считает, что все дело в воздухе — возможно, в атмосферном электричестве или в химических веществах, испускаемых нашими телами.

— А можем ли мы сейчас снять этих пчел?

— Эд думает, что да. Он хотел еще раньше обратиться к вам, чтобы узнать, сможете ли вы поучаствовать в одной из съемок в лаборатории.

— Когда он хотел начать съемки?

— Сегодня вечером, вероятно, часов в восемь.

Хельстром помолчал, задумавшись о проблемах, требующих немедленного разрешения.

— Думаю, что смогу освободиться к восьми часам. Скажи Эду, пусть приготовится. Днем я посплю и, если что, смогу работать всю ночь, — он повернулся и пошел прочь, успокоившись: теперь все должно пойти, как по маслу. В этих пчелах он увидел метафору собственного Улья. Если Улей взбудоражится, то все пойдет наперекосяк. Работники станут действовать по своему усмотрению. Он просигналил оператору крана в центре студии, показал на себя и вверх, на вход в командный пост.

Клеть, подвешенная на длинной стреле крана, опустилась на пол студии с молчаливым изяществом богомола, настигающего свою добычу. Хельстром шагнул в клеть, и она подняла его вверх по широкой дуге, переместив на выступающую площадку верхнего этажа. Выходя из клети, Хельстром подумал, что это устройство обеспечивает меры безопасности и при этом служит в качестве ширмы. Никто не может забраться сюда без помощи оператора крана, и в то же время кран совершенно естественно воспринимается как лифт, создавая впечатление отсутствия иного пути для доступа в секцию Службы Безопасности.

Верхний этаж охватывал центральный колодец в половину протяженности сарая по периметру. Другая половина скрывала отдушины вентиляторов с проходами для визуального наблюдения за верхними подступами к долине. Канаты были аккуратно сложены витками и лежали на полу через равные промежутки, причем каждый канат прикреплялся к одной из перекладин перил. Эти канаты предназначались для аварийного спуска на нижний этаж студии, и работники Улья регулярно тренировались, хотя еще ни разу необходимости не возникло. Ни канаты, ни внутренняя стена за проходом, ни двери, ведущие в различные помещения Службы Безопасности, не были видны с нижнего этажа студии.

Хельстром пошел вдоль перил и почувствовал слабый запах пыли, что обеспокоило его — нужно напомнить бригаде уборщиков о недопустимости пыли в студии. Идя по рабочему помосту вдоль звуконепроницаемой стены и глядя вниз на организованно, без суеты, работающих людей, он дошел до последней двери в звуко- и светонепроницаемой перегородке.

Через темный проем в перегородке он прошел в комнату Старого Харви. Внутри было сумрачно, ощущались запахи Внешнего мира, проникающие через открытые вентиляционные башенки в дальнем конце. Вдоль внутренней стены напротив системы теплового уничтожения, способной выжечь весь сарай до несгораемых бетонных пробок, которыми можно быстро запечатать вход в Улей, располагалась консоль со светящимися зеленоватыми экранами. Теперешняя угроза заставила Хельстрома остро осознать необходимость всех этих защитных мер, которые уже столько лет являлись неотъемлемой частью общего сознания популяции Улья.

Заслышав шаги Хельстрома, Старый Харви оторвал взгляд от консоли. У старика были седые волосы и словно выдвинутое вперед лицо, как у святого Бернарда. Выпирающий подбородок усиливал это сходство. Карие, обманчиво приветливые глаза были широко расставлены. Как-то Хельстром видел, как Старый Харви обезглавил впавшего в истерику работника одним ударом тесака. Это случилось много лет назад, еще в его детстве, и та истерическая линия давно уже удалена из бридинг-процесса.

— Где наш чужак? — спросил Хельстром.

— Он немного поел, затем сполз вниз с гребня, — ответил Старый Харви. — Сейчас он направляется в верхнюю часть долины. Если он там остановится, то мы сможем наблюдать его через башенки с другого края и рассмотреть в бинокли. Разумеется, все внутреннее освещение выключено — чтобы уменьшить вероятность, что он заметит тут какую-то деятельность.

Правильная, осторожная мысль.

— Ты посмотрел материал по Портеру? Я заметил раньше, что ты…

— Я просмотрел его.

— И каково твое мнение? — поинтересовался Хельстром.

— Тот же подход, покрой и цвет одежды, маскирующий его в траве. Могу поспорить, он тоже станет выдавать себя за любителя птиц.

— Уверен, что ты бы выиграл это пари.

— Слишком уж много в нем профессионализма, — Старый Харви внимательно посмотрел на один из экранов и добавил: — А вот и он, там, где я и ожидал.

Экран показывал чужака, ползущего под прикрытием кустарника, чтобы сверху бросить взгляд на долину.

— Он вооружен? — спросил Хельстром.

— Судя по показаниям наших датчиков, нет. Думаю, у него есть фонарик и карманный ножик в дополнение к биноклю. Взгляни-ка: на гребне есть муравьи, и они ему досаждают. Видишь, он стряхивает их с руки.

— Муравьи? Когда в последний раз мы чистили этот район?

— Да уж месяц прошел, наверное. Уточнить?

— Не стоит. Просто отметь, что туда можно отправить на прочесывание небольшую бригаду. Нам нужно несколько роев для только что созданных секций гидропоники.

— Правильно, — Старый Харви кивнул и развернулся, чтобы жестами передать инструкции одному из своих помощников. Потом он вновь повернулся к Хельстрому и задумчиво произнес: — Этот Портер вел себя довольно странно. Я просмотрел всё, что он сообщил нам. По правде, сказал он совсем немного.

— Он совал нос не в свое дело, — сухо согласился Хельстром.

— Как ты думаешь, что они ищут?

— Мы чем-то привлекли внимание официального агентства, — ответил Хельстром. — Они не ищут ничего, кроме удовлетворения своей паранойи.

— Нильс, мне это не нравится, — Старый Харви пожал плечами и скривился.

— Мне тоже.

— Ты уверен, что принял правильное решение?

— Лучшего я не вижу. И первым нашим действием явится захват этой парочки. Кто-то из них должен знать больше, чем покойный мистер Портер.

— Надеюсь, что ты прав, Нильс.

Из дневника Нильса Хельстрома:

«Сегодня трое наших молодых генетиков снова побывали среди маток, что вызвало нарекания старых генетиков. Мне пришлось им еще раз объяснить, что это не важно. Нельзя подавлять сексуальный импульс ключевых работников, которым необходимо включать все умственные способности. Время от времени я сам испытываю такую потребность, и старые генетики отлично это понимают. Конечно же, они жаловались и на меня. Когда же они, наконец, поймут, что генетика ограничена жесткими рамками, обусловленными уровнем ее развития. К счастью, старые умирают. Здесь применим наш трюизм: „Старое в чаны, из чанов — новое“. За развитием каждого плода, зачатого после нынешней вылазки, будет вестись тщательное наблюдение. Рождение таланта непредсказуемо. Все мы знаем, как отчаянно нуждается Улей в новых талантах».

Мерривейлу не понравился тон Перуджи, но по телефону он мог не показывать вида и давал аргументированные ответы ровным голосом. Дзула же злился и не пытался этого скрыть. Для Мерривейла Перуджи представлял главное препятствие, мешающее повышению. Мерривейлу казалось, что он хорошо понимает своего начальника, но его задевала начальственная манера этого человека, постоянно напоминавшая о более высоком положении того в Агентстве.

Мерривейла отозвали с утреннего инструктажа, на котором определялись новые группы для отправки в Орегон. Он покинул совещание неохотно, но без промедления. Нельзя заставлять ждать Перуджи. Тот был одним из немногих, кто мог ежедневно встречаться лицом к лицу с шефом. Он, возможно, даже знает настоящее имя шефа.

На серой промокательной бумаге на столе Мерривейла лежал старинный нож в форме кавалерийской сабли. Он взял его и стал протыкать стопку промокашек острым концом; когда разговор приобретал более резкие тона, он надавливал посильней.

— Это было в начале месяца, Дзула, — произнес Мерривейл, зная, что его объяснение — пустая отговорка, — и мы не узнали с того времени ничего нового.

— Что мы знаем сейчас? — Вопрос прозвучал резко и осуждающе.

— Мы знаем, что там есть кто-то, кто не колеблясь заставляет наших людей просто исчезнуть.

— Мы и раньше знали об этом!

— Но мы недооценили степень решимости наших противников.

— Разве у нас так много людей, что мы можем просто пожертвовать ими, чтобы выяснить такие важные факты?

«Лицемер! — мысленно возмутился Мерривейл. — Никто не терял больше агентов, чем Перуджи. Именно он отдавал мне тс недвусмысленные приказы, которые стоили нам нескольких команд».

Мерривейл воткнул ножик еще глубже и поморщился, когда заметил, что на поверхности стола появилась щербинка. «Не забыть бы заменить промокашку сразу после звонка», — подумал он.

— Дзула, ни один из наших агентов не считает, что дело безопасное. Они знают, на что идут.

— Но знают ли они, кто в этот раз отправляется вместе с ними?

— Это несправедливо, — вырвалось у Мерривейла, и он подумал о скрытом смысле действий Перуджи. Чем вызвана такая резкая атака? Что происходит в верхах?

— Вы дурак, Мерривейл, — сказал Перуджи. — Вы потеряли трех опытных агентов.

— Инструкции для меня были точными, вы знаете это, — ответил Мерривейл.

— И получая их, вы делали то, что считали правильным?

— Естественно, — Мерривейл ощутил пот под воротничком и потер пальцем шею. — Мы не знали наверняка, что произошло с Портером. Вы велели мне послать его одного. Это ваши же слова.

— А когда Портер… просто исчез?

— Вы сами говорили, что у него были личные причины, чтобы исчезнуть!

— Какие еще личные причины? Послужной список Портера — один из лучших.

— Но вы же сказали, что он поссорился с женой.

— Разве? Я этого не помню.

«Итак, вот в чем дело», — подумал Мерривейл. Живот его стянулся в тугой узел боли.

— Вы же знаете, что это было ваше предложение: в качестве возможного прикрытия послать команду из двух человек, но с теми же инструкциями.

— Я ничего такого не помню, Мерривейл. Вы послали Депо и Гринелли в эту орегонскую крысиную дыру, а теперь сидите здесь со своими извинениями. Когда пропал Портер, вам следовало бы отправить официальный запрос об отпускнике, пропавшем предположительно в этом районе.

«Ага, вот как ты собираешься выкручиваться! — подумал Мерривейл. — Если дело пройдет удачно, Перуджи получит все лавры, а если нет, вина падет на меня. Ловко придумано!»

А вслух сказал:

— Думаю, именно с этого вы и начнете, когда прибудете в Орегон.

— Вы чертовски догадливы!

«Вероятно, шеф слушает нас, — подумал Мерривейл. — О Боже! Надо же было мне так влипнуть!»

— Вы уже сообщили новым командам, что я лично стану руководить операцией? — спросил Перуджи.

— Я сказал им это на совещании, с которого вы меня вызвали.

— Прекрасно. Я вылетаю самое позднее через час и встречу новые команды в Портленде.

— Я сообщу, — сказал Мерривейл с покорностью судьбе.

— И скажите им следующее: мне нужно, и это особо подчеркните, чтобы операция проводилась с предельной осторожностью. Никакой показухи, ясно? У Хельстрома влиятельные друзья, и не стоит напоминать, какая взрывоопасная штука эта экология. Хельстром сказал нужные слова нужным людям, и теперь его считают экологическим мессией. К счастью, есть и другие, те, кто понимает, что это — сумасшедший фанатик, и я не сомневаюсь в успехе. Вам все ясно?

— Да, — Мерривейл не пытался скрыть горечи. Шеф, безусловно, прислушивался к словам Перуджи. Это какое-то театрализованное представление, подготовка козла отпущения. И этот козел отпущения, естественно, он, Мерривейл.

— Сомневаюсь, и сильно, что вы меня правильно поняли, — заметил Перуджи, — но, вероятно, все же уразумели достаточно, чтобы следовать моим инструкциям, не допуская постыдных ошибок. Незамедлительно примите это к сведению.

На линии раздался резкий щелчок.

Мерривейл вздохнул и положил трубку на место. Все ясно и так. Должен жонглировать тем, что есть. А если он что-то упустит, пальцы будут показывать только в одном направлении. Ладно, он и прежде попадал в подобные переделки; впрочем, и сам не раз подставлял других. Имеется только один выход. Необходимо переложить ответственность, но сделать это незаметно, так, чтобы казалось, будто руководство по-прежнему находится в его руках. Естественным кандидатом казался Коротышка Джанверт. Для начала следует назвать Коротышку вторым номером в проекте, сразу после Перуджи. Тот не указал, кого хотел бы видеть своим заместителем, и тем самым допустил ошибку. Если он изменит назначение, что вполне вероятно, тогда станет ответственным за действия нового помощника. Коротышка представлялся удобным выбором. Перуджи несколько раз давал понять, что не до конца доверяет Джанверту. Но этот невысокий человек отличался изобретательностью и находчивостью. Этот выбор следовало отстоять.

Из «Руководства по Улью»:

«Стерилизованный работник — вот источник свободы в любом обществе. Даже дикое общество имеет стерилизованных работников, причем стерильность одних особей обусловлена повышенной плодовитостью других. Стерильные особи не играют никакой роли в свободной творческой жизни дикого общества, а значит, стерилизация эффективна. Таких работников легко распознать. Они не обременены ни интеллектом, ни эмоциями или индивидуальностью. И в этом ни наш Улей, ни насекомые не привносят во Вселенную ничего нового. Что есть у насекомых и что мы у них копируем, так это общество, где работники упорно трудятся над созданием Утопии — совершенного общества».

Второй съемочной группе Хельстрома понадобилось почти шесть часов, чтобы снять в лаборатории эпизод с мышами и осами. И даже тогда Хельстром не был удовлетворен. Он стал весьма чувствительным к художественным достоинствам своих работ и надеялся, что торопливость не слишком скажется на фильме. Требования к качеству, которые он предъявлял, обусловливались не только мыслями о прибыли, которую приносит хорошо отснятый фильм. Ему хотелось качества ради качества, так же, как он желал видеть его в любом элементе Улья.

Качество специалистов, качество жизни, качество творений — все это взаимосвязано.

После съемок Хельстром поднялся в клети наверх, стараясь на время скрыть свое беспокойство. Он не слышал последних сообщений о ночном прочесывании. Поскольку он был занят в эпизоде, то не мог уйти со съемочной площадки даже в самые важные моменты зачистки. До рассвета оставалось еще несколько часов, и проблема пока не решена: женщина, сопровождавшая чужака, до сих пор на свободе.

Одна из главных и постоянных забот Улья — производство работников, способных представлять его во Внешнем мире, которых нельзя подкупить и которые никогда, даже случайно, не выдадут, что находится под Неприступной долиной и окружающими холмами. Хельстром подумал, а не могли ли они пропустить скрытый дефект в бридинге, который и проявился во время поисков. Мужчину быстро захватили на западном лугу за деревьями. Почти сразу же после этого окружили стоянку с фургоном, но женщине каким-то образом удалось уйти. Это казалось невозможным, но никто из поисковой группы не напал на ее след.

В помещении командного поста находилось много работников Службы Безопасности, когда туда вошел Хельстром. Они заметили его появление, но продолжали делать свое дело. Хельстром осмотрел тускло освещенную комнату с чередой экранов, небольшую группу работников, обсуждавших возникшую проблему. Здесь же находился и Салдо — бледнокожий, как и его родительница Фэнси, но с резкими ястребиными чертами лица, унаследованными от отца-чужака. «Это Фэнси умеет», — напомнил себе Хельстром. Она спаривалась во Внешнем мире при первой же возможности, одаривая Улей новыми генами. Место Старого Харви за консолью занял молодой парень из линии Фэнси. Во Внешнем мире он имел имя Тимоти Хансен. Его выбрали из-за притягательной внешности, неотразимо действовавшей на девушек во Внешнем мире. У него был острый проницательный ум, что делало его особенно ценным в кризисных ситуациях. То же относилось ко многим из линии Фэнси, но ярче всего проявилось у Салдо. Хельстром связывал с ним большие надежды еще и потому, что того взял под свою опеку Старый Харви.

Хельстром подождал в дверях, пытаясь ощутить царящую здесь атмосферу. Следует ли ему сейчас взять руководство на себя? Они охотно подчинились бы ему, вырази он такое желание. Решение Праматери Тровы никогда не оспаривалось. Они всегда чувствовали, насколько сильна его ответственность, как эффективны его решения. Иногда они могли не соглашаться, иногда даже оказывались правыми, но и голосуя против него на Совете, относились с большим уважением. И когда, как это часто случалось, его точка зрения оказывалась верной, влияние Нильса усиливалось. Но самому Хельстрому это не очень нравилось.

«Ни один работник не совершенен, — напоминал он себе. — Улей сам должен стать совершенством».

Старый Харви стоял, согнув руки, слева от Хельстрома, освещенный исходящим от экрана мерцанием. Отсвет делал его похожим на изваяние из зеленого камня. Однако глаза его двигались. Старый Харви критически наблюдал за работой тех, кто находился в комнате. Хельстром направился в его сторону, бросив короткий взгляд на старика, а потом на консоль.

— Обнаружены ли какие-нибудь следы женщины?

— Нет.

— Разве мы не держали ее под постоянным инфранаблюдением?

— Как и под радарным.

— Были ли у нее инструменты для обнаружения нас?

— Она пыталась воспользоваться радио, но мы его заглушали.

— Это встревожило ее?

— Наверное, — Харви выглядел уставшим и недовольным.

— А другие приборы?

— В машине имелось небольшое устройство обнаружения радарной слежки. Думаю, оно сработало, когда мы включили радар.

— Но как ей удалось ускользнуть от группы прочесывания?

— Сейчас мы просматриваем пленки. Есть мнение, что она отправилась искать своего напарника и затерялась в результате обычного смешения сигналов наших приборов.

— Ее все равно должны были схватить.

Харви развернулся и посмотрел ему в лицо.

— Именно так я и сказал им.

— Но они не согласились с тобой?

Старый Харви кивнул.

— Что, по их мнению, произошло?

— Она пошла на осознанный риск и отправилась прямо в гущу наших искателей.

— Но ее бы сразу же выдал запах!

— Я им и это сказал, и они согласились. После чего предположили, что она ушла от машины на север, используя ее как экран. Они считают, что она действовала тихо, чтобы скрыть свои движения в радарной тени. Была временная брешь между наступлением темноты и моментом, когда группа прочесывания достигла места, где она находилась. Женщина могла ею воспользоваться. У нее была альтернатива: уйти назад или же тихо проскользнуть мимо нас, то есть двигаться в противоположном направлении. Они думают, что она скрывается где-то поблизости.

— А ты не согласен с этим? — спросил Хельстром.

— Да.

— Почему?

— Она не могла пробраться незаметно.

— Но почему?

— Мы воздействовали на нее низкими частотами. Она дергалась и нервничала весь день, слишком нервничала, чтобы идти сюда.

— Откуда тебе известны резервы ее смелости?

— Я их не знаю. Я лишь наблюдал за ней.

— Она вроде не в твоем вкусе, Харви.

— Можешь шутить, Нильс. Я наблюдал за ней почти весь день.

— То есть это твоя собственная точка зрения, основанная на личном наблюдении?

— Да, это так.

— Почему же ты не настаивал на ней?

— Я настаивал.

— Если бы решения принимал ты, что бы ты предпринял?

— Ты действительно хочешь это знать?

— Да, иначе бы не спрашивал.

— Во-первых, я думаю, она проскользнула вниз на северо-восток, к пасущимся там коровам. Выскажу предположение, что она их не боится. Есть в ней что-то такое… — Старый Харви облизнул губы языком. — А в таком случае у нее не должно возникнуть проблем при передвижении. Коровы скрывают ее запах, они дают прикрытие, в котором она нуждается.

— И с тобой никто не согласился?

— Они сказали, что ее запах испугал бы коров. А мы бы это заметили.

— И что ты ответил?

— Испугаются коровы или нет, зависит от того, почувствуют ли животные ее страх. Мы знаем это. Если она не боится их и движется тихо… Что ж, нельзя закрывать глаза на эту возможность.

— Однако они не желают искать ее среди коров.

— Они обеспокоены возможными осложнениями. Если мы пошлем туда работников, они могут потерять над собой контроль и убить нескольких коров. И тогда у нас возникнут проблемы с местными властями, как это происходит каждый раз в таких случаях.

— Ты мне так и не сказал, что бы ты предпринял.

— Я бы послал кого-нибудь из нас — тех, кто бывал во Внешнем мире. Некоторые из нас жили там. Мы лучше справимся с ситуацией, чем работники из группы прочесывания.

Хельстром кивнул и высказал то, что думал:

— Если она здесь, наверху, так близко от нас, то у нее нет ни малейшего шанса выбраться. Но если она спустилась вниз и прячется среди коров…

— Ты понял, что я имею в виду, — сказал Старый Харви.

— Меня удивляет, почему другие этого не понимают, — ответил Хельстром. — Ты возглавишь группу поиска?

— Естественно. Вижу, ты не использовал слово «прочесывание».

— Мне нужно, чтобы вы отправились туда и вернулись с ней.

— Живой?

— Если возможно. Мы мало что узнали от первого чужака.

— Я знаю. Я присутствовал внизу, когда они начали его допрашивать… Но такие вещи на меня плохо действуют. Видимо, я слишком долго жил во Внешнем мире.

— У меня та же реакция, — заметил Хельстром. — Лучше оставить это молодым работникам, не знакомым с таким понятием, как жалость.

— Конечно, хотелось бы добиваться нужных результатов другими методами, — произнес Старый Харви, глубоко вздохнув. — Я же лучше займусь… поиском.

— Подбери людей и отправляйся.

Хельстром смотрел, как старик направляется к выходу, и подумал об упрямстве молодых. Старик имел для Улья особую ценность, которую нельзя отрицать. И этот эпизод ярко демонстрировал его незаменимость. Молодые работники сами не захотели отправляться ночью на поиски и потому решили, что в этом нет необходимости.

Несколько молодых учеников и работников Службы Безопасности обоего пола слышали беседу Хельстрома и Старого Харви. Устыдившись, они вызвались добровольцами.

Старый Харви отобрал нескольких и кратко проинструктировал, особо выделив, что помощником назначает Салдо. Это было хорошее решение. Салдо выказывал к Старому Харви подчеркнутое уважение, и Хельстрома удивило, почему он сразу не принял сторону учителя. Причина стала ясна во время инструктажа, когда Салдо сказал:

— Я знал, что он прав, но вы бы все равно мне не поверили.

Очевидно, Салдо был готов поддержать своего учителя, но другие отвернулись от них обоих. Старый Харви, не забывая о своей роли наставника, упрекнул Салдо:

— Если ты так думал, то следовало бы привести собственные аргументы, а не мои.

Отряд собранно и бесшумно вышел из комнаты.

Хельстром улыбнулся. Хорошая порода, они быстро усваивают преподанные им уроки. Нужно только показать пример. «С возрастом приходит уравновешенность», — любила повторять Праматерь. Молодость для нее служила смягчающим обстоятельством, которое следовало принимать во внимание.

Из записей Нильса Хельстрома:

«Из миллиардов живых существ на Земле только человек ищет ответ на вопрос о смысле жизни. Но его поиски ведут к мучениям, он не способен, как насекомые, принять тот факт, что смысл жизни состоит в самой жизни».

Тимьене Гринелли это задание не понравилось с самого начала. Но она не возражала работать вместе с Карлосом (им и раньше уже доводилось выступать в паре) вместо того, чтобы проводить с ним часы досуга. Карлос обладал в молодости яркой внешностью и никак не мог смириться, что с возрастом уже не столь неотразимо воздействовал на женщин.

Она понимала, что их связь в свободное от работы время превратилась бы в бесконечную череду ссор и примирений. Гринелли не считала себя роковой женщиной, но из жизненного опыта знала о собственной притягательности. У нее было продолговатое лицо, которое вряд ли можно было бы назвать красивым, если бы не ее яркая индивидуальность, сверкавшая в огромных и пугающе зеленых глазах. Она имела изящную фигуру, белую кожу и излучала глубокую чувственность, восхищавшую многих мужчин и Карлоса в том числе. У нее были ярко-рыжие волосы, которые она предпочитала не прятать под полями шляпы или под беретом.

Тимьена — это ее семейное имя, и у древних славян оно означало «секрет». Имя ей точно соответствовало. В поведении она проявляла скрытность.

Мерривейл растревожил ее чувство опасности уже тем, что назначил на это задание лишь их двоих. Ей не понравилось содержание отчетов Портера и сообщений, собранных в папке с надписью «Хельстром». Слишком многие из этих сообщений исходили из вторых или третьих рук. Слишком многие из них были полуофициальными. От них так и разило любительством. А любительство — непозволительная роскошь в таких делах.

— Только мы вдвоем? — спросила она. — А как насчет местной полиции? Мы могли бы сообщить о том, что пропал человек, и…

— Шеф этого не хочет, — ответил Мерривейл.

— Он что, особо это подчеркивал?

Лицо Мерривейла слегка темнело при любом намеке на его хорошо известное пристрастие к личной интерпретации приказов.

— Он выразился совершенно ясно! Необходимо проявлять крайнюю осторожность.

— А осторожный местный расспрос вполне удовлетворяет этому требованию. Портер находился в этом районе. И он пропал. Сообщения в папке говорят и о других исчезновениях. Та семья с детьми-близняшками, отправившаяся на пикник, они…

— Тимьена, — прервал ее Мерривейл, — в каждом случае находилось вполне логичное объяснение. К несчастью, логика и действительность не всегда совпадают. Нас заботит действительность, и в погоне за ней мы должны использовать наши проверенные ресурсы.

— Мне не понравились логические объяснения, — заметила Тимьена. — Те объяснения, которые приняли местные тупицы, и цента не стоят.

— Используйте только наши ресурсы, — повторил Мерривейл.

— Что означает, что мы снова будем неоправданно рисковать, — сказала Тимьена. — Что говорит Карлос?

— Почему бы тебе самой не спросить у него? Я назначил инструкторское совещание на 11:00. На нем будут также Джанверт и Карр.

— И они тоже в деле?

— Они в резерве.

— Это мне тоже не нравится. Где Карлос?

— Думаю, что в архиве. У тебя есть почти час, чтобы ознакомиться с этим делом вместе с ним.

— Дерьмо! — с этим восклицанием Тимьена выскочила из комнаты.

От Карлоса было не больше помощи, чем от Мерривейла.

Задание казалось ему «рутиной». Ко всем заданиям он приступал по определенному шаблону, тщательно и досконально прочитывая все материалы и изучая планы. Тимьену не удивило, что Карлос отправился в архив. У него архивное сознание.

Полет в Орегон и уютное путешествие в фургоне оправдали ее ожидания. Липкие руки и липкие мысли. Наконец она сказала Карлосу, что подхватила серьезную венерическую болезнь во время предыдущего задания. Он и не подумал ей поверить. Тогда совершенно спокойно Тимьена предупредила его, что если он будет продолжать, то она всадит в него пулю. И показала маленький бельгийский автоматический пистолет, который всегда носила с собой в кобуре на запястье. Что-то в ее спокойном голосе подсказало Карлосу, что она не шутит. Он отступился, слабо выругавшись.

Работа — другое дело, и Тимьена пожелала Карлосу удачи, когда он уходил в своей нелепой одежде любителя птиц. В течение всего бесконечного дня Тимьена играла роль художницы, испытывая постоянно усиливавшуюся нервозность. Не было ничего конкретного, что могло бы объяснить это нарастающее беспокойство. Само место беспокоило ее. От него веяло опасностью. Карлос не мог точно сообщить о времени своего возвращения. Все зависело от того, что он увидит во время ознакомительного осмотра Фермы.

— Самое позднее, после наступления темноты, — сказал Карлос. — Будь умницей и рисуй свои картины, а я пойду наблюдать за птицами. Когда я вернусь, расскажу тебе все о птицах и пчелах.

— Карлос!

— Ах, моя любовь, когда-нибудь я научу тебя произносить это чудесное имя с настоящей страстностью, — и этот ублюдок потрепал Тимьену по подбородку, покидая ее.

Она наблюдала, как он зигзагами пробирался в направлении деревьев вверх по склону, заросшему пожелтевшей травой. Уже потеплело, и что-то в тишине, не нарушаемой звуками насекомых, предвещало наступление еще большей жары. Вздохнув, Тимьена извлекла акварельные краски. Она на самом деле неплохо рисовала и иногда в течение долгого дня действительно увлекалась, когда удавалось схватить колорит золотисто-коричневых осенних полей, от которых веяло приветливым теплом.

Вскоре после полудня Тимьена на время отложила рисунки и принялась за легкий ленч, состоявший из нарезанных ломтиками сваренных вкрутую яиц и холодного йогурта из ящика с льдом.

Перерыв она провела внутри фургона, проверяя показания приборов, хотя там и было жарко, как в печке. К ее удивлению, стрелка пеленгатора не стояла на нуле, а показывала радарный сигнал со стороны Фермы. Четкий сигнал, нацеленный на фургон.

«Радарное слежение за мной с Фермы?»

Тимьена восприняла это как сигнал опасности и подумала, а не отправиться ли ей за Карлосом, чтобы вернуть его назад. Правда, можно было включить радио и сообщить о радаре в центр. Она не сомневалась, что центр обязательно выяснит, в чем дело. Да и Карлос приказал ей не покидать место стоянки фургона. В конце концов Тимьена не сделала ни того, ни другого. Ее собственную нерешительность усилила нервозность, появившаяся с самого утра. Ощущение опасности усиливалось. Что-то убеждало ее уходить отсюда подальше. «Оставь место стоянки и уходи!» Фургон — большая, крупная мишень.

Когда стало темнеть, Тимьена сложила мольберт, бросила его и краски на сиденье в кабине и сама залезла в машину. Включив радио, она проверила монитор и обнаружила поисковый резонирующий сигнал на собственной частоте. Когда Тимьена включила передатчик, этот сигнал заглушил ее частоту. Она ударила по кнопке выключения и посмотрела на темнеющий склон холма, на другой стороне которого располагалась Ферма. Ее нельзя было разглядеть от места стоянки фургона, но Тимьена ощущала чье-то недоброжелательное присутствие.

И по-прежнему Карлос не подавал никаких признаков жизни.

Через несколько минут наступит полная темнота. Тимьена нервно ощупала небольшой автоматический пистолет в кобуре на запястье.

«Почему, черт возьми, Карлос задерживается?!»

Она выключила огни и сидела в сгущающейся темноте. Радар со стороны Фермы продолжал работать. Ее радио глушили — им не воспользуешься. Дело принимало скверный оборот. Тимьена встала, тихо продвинулась к задней двери и вышла на сторону, противоположную Ферме. Сам фургон послужит ей щитом от этого поискового луча. Она опустилась на четвереньки и быстро поползла в сторону высокой травы. Тимьена видела коров ниже на пастбище и, подчиняясь инстинкту, направилась к ним. Она выросла на ранчо в Вайоминге, и хотя предпочла бы приблизиться к стаду верхом на лошади, не ощущала угрозы от животных. Опасность была позади, где-то там, наверху, и исходила от фермы Хельстрома. Коровы помогут ей спрятаться, скроют от радара. Если Карлос вернется, он включит свет на стоянке. Она заметит его, будучи здесь, на пастбище, в безопасности. Но почему-то Тимьене не верилось, что Карлос вернется. Вся ситуация казалась абсурдной с самого начала, и она Доверяла своей интуиции.

Из записей Нильса Хельстрома:

«Первобытная планета Земля является ареной постоянной конкуренции, где выживают только самые гибкие и находчивые. На этом испытательном полигоне, где погибли даже могущественные динозавры, есть один постоянный свидетель, и он — наш проводник к выживанию нового человечества. Это насекомые, которые появились за триста миллионов лет до возникновения сообщества людей, но мы сумеем наверстать упущенное. Сейчас они доминируют на Земле и хорошо этим пользуются. В каждом новом поколении испытываются новые формы и функции, преобразуясь в спектр столь безграничный, как безгранично воображение сумасшедшего. А то, что могут насекомые, мы, рожденные в Улье, тоже сумеем, потому что мы — свидетели их деятельности».

Старый Харви вывел группу через замаскированный выход в северной части Улья. Убрали дерн, пень с бетонной пробкой отъехал в сторону на бесшумных шарнирах, и группа вышла в темноту ночи. Они были довольно легко одеты для этой холодной и темной ночи, но никто не обращал внимания на озноб. У каждого имелся парализатор, а на лице — маска ночного видения с мощным инфракрасным излучателем (производства Улья). Они походили на группу ныряльщиков, а их парализаторы напоминали странные раздвоенные копья. Перед тем как уйти, они установили маскирующий пень на место и уничтожили любые следы того, что здесь существует проход.

Веером растянувшись по полю, работники двинулись на север.

Старый Харви выбрал двадцать три ключевых работника, главным образом — агрессивных мужчин, и проследил за тем, чтобы женщины приняли гормональные препараты, прежде чем дал им точные инструкции.

Эта чужачка нужна им живой. Нильсу нужна информация, которой она обладала. Женщина, вероятно, спустилась вниз к коровам. Коров можно спугнуть ультразвуком, но ни одна из них не должна быть убита. Это не прочесывание — просто поиск. Только чужачка в конце концов отправится в чан, но это случится лишь после того, как она выдаст необходимую информацию.

Давно уже Харви не принимал участия в охоте, и сейчас чувствовал, как возбуждение охватывает его все сильней и сильней, и сердце гулко бьется в груди, и кровь играет в жилах старого работника.

Харви дал знак Салдо перейти на левый фланг, а сам сместился направо. Ночной воздух говорил ему о многом. Здесь присутствовал запах скота, пыли в высокой траве, сырой земли и едва заметные флюиды насекомых и земляничного дерева. Все это ощущали его чувствительные ноздри. Но Старый Харви не мог определить запах, который указывал бы, что чужачка находится впереди. Что ж, если она и спряталась там, с масками ночного видения они отыщут ее.

Салдо занял указанную позицию, и Старый Харви успокоился. Этот молодой человек хотя еще и совсем зеленый юнец, но потенциал его огромен. Регулярные доклады, которые он представлял Хельстрому, радовали. Салдо входил в двадцатку кандидатов, способных когда-нибудь в будущем занять место Хельстрома. Он происходил из недавно выведенной породы. Темноволосый и гибкий, полный энергии и желания отличиться, но обладающий умом, с каждым днем все более уверенно заявляющем о себе. Когда-нибудь Салдо возглавит Улей, или, может быть, решит создать собственный рой в новом Улье.

Поисковая группа растянулась широким веером, открыто спускаясь к пастбищу. Старый Харви заметил, что ночь благоприятствует поискам. Тучи закрывали небо, затемняя запоздало появившуюся убывающую луну. Стадо можно было отчетливо разглядеть с помощью масок ночного видения. Но он не сводил глаз с разбросанных группок деревьев, не обращая внимания на коров. Они прошли мимо животных, почти не потревожив их, хотя теплый запах коров разбудил охотничий инстинкт группы. Салдо с двумя помощниками осмотрел стадо, чтобы удостовериться, что среди животных не скрывается чужачка.

В работниках просыпался охотничий азарт, и его нельзя было сбрасывать со счетов. Это было заметно по повышенной нервозности группы и избытку выделяемых гормонов, которые начали пугать животных. Сначала отдельные коровы, а затем и группы фыркали и отбегали в панике, стуча копытами. Старый Харви пожалел, что не включил при подготовке специальные гормоны для подавления агрессивности. Слабые химические сигналы, которые посылали животные, были полезны, но сейчас они создавали сложности, возбуждая работников. Он переключил свое внимание на деревья, оставив коров Салдо и остальным. Маска придавала окружающему слабое серебристое свечение, словно внутри каждого предмета горела лампочка.

«Она услышит наше приближение и попытается спрятаться на дереве, — подумал он. — Это в ее стиле».

Старый Харви не мог сказать, почему и каким образом у него появилась такая уверенность. «Она прячется на дереве!»

Харви услышал крик ночной птицы где-то далеко справа и почувствовал, как забилось его сердце. Он не слишком стар для прочесывания. Возможно, было бы неплохо почаще выходить вот так вместе с работниками.

Из записей Нильса Хельстрома:

«В отличие от других живых существ, боровшихся против окружающей среды, насекомые рано научились использовать ее как защиту. Их искусство камуфляжа не имеет границ. Они стали единым целым со своей средой. Когда появились хищники, насекомых они не находили. Способы маскировки стали настолько искусными, что хищники в поисках добычи могли ползти по их телам — и не обнаружить их. У насекомых было не одно-единственное средство для спасения, а великое множество. Они не выбирали для этого просто скорость или убежище на верхушках деревьев; помимо них они применяли и многие другие».

Тимьена увидела один из флангов поисковой группы одновременно с тем, как ее заметили и первые из преследователей. В начале своего побега она угодила ногой в кроличью нору и растянула левую лодыжку. Боль заставила Тимьену вскарабкаться на невысокий дуб, где она устроилась на суку как можно удобнее, сняв туфлю с болевшей ноги. Она сидела на суку в двадцати футах от земли, крепко сжимая пистолет в правой руке. А в левой зажала мощный фонарик размером с карандаш, и большой палец лежал на его кнопке.

Дикая боль пульсировала в лодыжке, что мешало ей думать. Тимьена спросила себя, не сломана ли кость.

Бегство коров послужило первым признаком надвигающейся опасности. Тимьена услышала их фырканье, перекрывавшее стук копыт, когда животные пробегали мимо. Затем послышался таинственный свист. Этот звук становился все громче, пока не прекратился прямо под ее деревом. Она различала лишь темные силуэты охотников, одетых в черное, которые образовали круг под дубом.

В панике Тимьена надавила большим пальцем на кнопку фонарика, провела лучом по короткой дуге вокруг части круга, который встал под ней. При виде масок ночного видения и парализаторов у нее перехватило дыхание от осознания смертельной угрозы. Без раздумий Тимьена начала стрелять.

Из записей Нильса Хельстрома:

«Возможно, со временем мы достигнем функционального уровня тех, кого копируем. У нас будут лица-маски, одни только глаза и рот — и ничего более для поддержания тела в рабочем состоянии. Не станет мускулов, чтобы улыбаться, хмуриться или иным каким-нибудь способом выдавать скрытые внутри чувства».

Маленький пистолет явился убийственным сюрпризом для охотников Улья. Пятеро из них были убиты прежде, чем Тимьена свалилась с дерева, оглушенная лучами парализаторов. Среди убитых оказался и Старый Харви. Салдо пострадал от пули, которая задела его челюсть, но все же выкрикнул команду и навел порядок среди испуганных работников. Их всех переполнял «охотничий азарт», как говорили старики, а нападение чужачки привело их в исступление.

Они бросились к женщине, чтобы прикончить ее, но крик Салдо остановил бегущих. Именно дисциплина Улья удержала их.

Салдо направился к лежащей без сознания женщине, быстро отдавая приказы. Кому-то нужно проинформировать Нильса. Мертвых необходимо отправить в чаны. Хорошие работники, они заслужили это. Так они обретут единство со всеми.

«Старое в чаны, из чанов — новое».

Когда работники принялись исполнять его приказы, он встал на колени, чтобы осмотреть лежавшую без сознания женщину. Ее фонарик все еще горел в траве. Он поднял маску на лоб и продолжил осмотр уже с помощью фонарика. Да, она была еще жива. Он с трудом сохранял спокойствие, ненависть переполняла его. Она причинила вред Улью. Но Нильсу она нужна живой. Она нужна Улью. Продолжая обследование, он сумел немного успокоиться. Похоже, перелома у нее не было. Очевидно, повреждена лодыжка, распухшая и посиневшая. Салдо отдал приказ найти ее оружие и доставить в Улей.

Смерть Старого Харви не опечалила и не обрадовала его. Такие вещи случаются. Лучше было бы, чтобы этого не произошло, но того, что случилось, изменить нельзя. Теперь он возглавлял поисковую группу, и именно он должен отдавать правильные приказы. Этому-то и учил его Старый Харви.

Прежде всего, нужно побеспокоиться о чужачке. Салдо считал, что ее нужно привести в чувство и допросить. Это порадует Нильса. И сейчас это радовало Салдо. Он ощутил интерес к женщине. От нее приятно пахло. Поверх слабого, но знакомого запаха мускуса чувствовались и другие запахи. Духи и шампунь Внешнего мира. Наклонившись поближе, он понюхал ее, первую чужачку, с которой встретился на воле. Под доминантой страха угадывались возбуждающие его запахи. Он скользнул рукой под блузку, пощупал грудь и нашел ее полной и твердой под туго охватывающей одеждой. Он слышал о подобных одеждах во время своего обучения. Это называлось бюстгальтером и скреплялось металлическими крючками на спине. Она была настоящей женщиной, вероятно, ничем не отличающейся от женщин Улья, а значит — была готова к оплодотворению. Как странны эти дикие люди!

Он засунул руку под пояс, исследовал лобок и гениталии, вытащил руку и понюхал ее. Да, она готова. Итак, это правда, что женщины из Внешнего мира, готовые к оплодотворению, разгуливают по миру. Может, у них начинается что-то вроде брачной охоты, что, как считалось, делала Праматерь? Книги, фильмы и лекции не подготовили его к действительности, хотя он знал про эти факты назубок. Она возбуждала его, и Салдо подумал, как отнесется Нильс к предложению оставить женщину для размножения. Спариться с ней было бы интересно.

Но тут женщина из его группы сердито заворчала — не облекая угрозу в словесную форму. Другая сказала:

— Эта чужачка не для воспроизводства! Что это ты с ней делаешь?

— Исследую ее, — ответил Салдо. — Она готова к оплодотворению.

Ворчащая женщина обрела, наконец, голос:

— Многие из этих дикарок готовы к оплодотворению.

Другая заметила:

— Она убила пятерых наших. Ей дорога только в чан.

— Куда она, вероятно, и попадет после того, как мы закончим допрашивать ее, — согласился Салдо. Он говорил, не пытаясь спрятать внезапно появившееся чувство печали. Чужачка не переживет допрос, нет сомнений. Это уже случалось с пленными мужчинами, то же самое произойдет и с ней. Такая растрата! Ее плоти не найдется лучшего применения, кроме как попасть в чан.

Он встал, вернул маску на прежнее место и сказал:

— Свяжите ее и отнесите в Улей. Смотрите, чтобы не сбежала. Двое отправляйтесь к фургону. Привезете его в качестве трофея. Уничтожьте все следы. Не должно остаться даже намека, что эта женщина и ее напарник побывали в нашем районе. Я прослежу за этим.

Приказы слетали с его губ уверенно и четко, как учил его Харви, но ему не хотелось, отчаянно не хотелось отдавать такие приказы. Ответственность слишком уж неожиданно свалилась на него. Частью своего сознания он понимал, что Харви назначил такого молодого работника своим помощником главным образом в учебных целях. Многообещающему молодому работнику необходим поисковый опыт. Но другая часть сознания была уверена в собственной компетентности. Салдо — специалист по обеспечению безопасности Улья. Он верил в правильность выбираемых действий. Несмотря на молодость, он ощущал себя готовым самостоятельно решить стоящую перед ним задачу, словно весь Улей воплотился в нем, его личности. Харви и так уже пережил свой век и заплатил жизнью за сегодняшнюю ошибку. Это была серьезная потеря для Улья. Скоро Нильс узнает о гибели, и это известие огорчит его, а пока Салдо должен действовать самостоятельно. Сейчас он руководит операцией.

— Те, кто свободен, — начал он, — должны проследить, чтобы уничтожить все следы нашего пребывания. Я не знаю, в отличие от Старого Харви, кто из вас на что способен, но вы сами это знаете. Разделитесь в соответствии со своими способностями. Никто из вас не должен возвратиться в Улей, пока не будут уничтожены все следы. Я останусь здесь до самого конца и проверю, все ли сделано.

Он нагнулся, вспомнив о фонарике, который бросил рядом с чужачкой, выключил его и положил в карман. Работники уже связали женщину и готовы были отправляться в Улей. Салдо печалило, что он никогда больше не увидит ее. Ему не хотелось присутствовать на ее допросе.

Внезапно его хватила ярость, вызванная глупостью чужаков. «Какие же они глупцы! Но что бы ни случилось с ней, она это заслужила».

Салдо посмотрел на свою группу. Они деловито исполняли его распоряжения, казалось, были даже довольны, но он ощущал чувство скрытой неуверенности. Работники знали, как он молод и неопытен. И подчинялись скорее по привычке. На самом-то деле они все еще подчинялись Харви. Но Харви допустил фатальную ошибку. Салдо пообещал себе, что он-то никогда такой ошибки не допустит.

— Встаньте на корточки и все вокруг тщательно прочешите, — приказал он. — Две маски разбились. Значит, остались осколки. Соберите их. Все.

Салдо неспешно направился вверх сквозь высокую траву к тому месту, где, как он знал, двое из его группы готовили машину для транспортировки в Улей. Чужачка приехала по этой дороге. Как странно, что они, готовые к оплодотворению, свободно разгуливают вместо того, чтобы искать наилучшего партнера для спаривания. По правде говоря, они совсем не похожи на способных к оплодотворению женщин. Они просто дикие. Возможно, когда-нибудь, когда появится множество ульев, таких диких животных будут захватывать и специально спаривать, или же их стерилизуют и отправят на полезную для Улья работу.

Несколько из убежавших коров вернулись, вероятно, привлеченные любопытством. Они сбились в кучу на поляне ниже того места, где работала его группа. Запах крови и шум заставляли их нервничать, но угрозы они не представляли. Коровы, возможно, и не видели работников, но те уж точно видели животных. Салдо держал парализатор наготове, заняв позицию между стадом и группой. При верной оценке ситуации нечего бояться неожиданностей. Если коровы нападут, достаточно одного залпа парализатора, чтобы остановить их.

Передвигаясь, Салдо посмотрел мимо пастбища в сторону города, отбрасывавшего вдали слабые отблески на низкие облака. Вряд ли кто-нибудь на таком расстоянии мог услышать выстрелы, но даже если такие люди и найдутся, они останутся благоразумными. Горожане научились сдержанности и осторожности, когда дело касалось Неприступной долины. Кроме того, Улей имел буфер в лице окружного шерифа Линкольна Крафта. Рожденный в Улье, он был одним из лучших работников Улья во Внешнем мире. Были в городе и Другие наблюдатели, выдававшие себя за чужаков. Но еще более важные посты занимали избранные представители Улья во Внешнем мире. Салдо видел двух из них, сенатора и судью, когда те побывали 13 Улье. Они занимали высокое положение, но настанет день, и в этом не будет надобности.

Звуки деловитого исполнения его приказов доставляли Салдо Удовольствие. Он втянул носом ночной воздух и определил запах пороха. Только прошедший подготовку в Улье смог бы наверняка выделить его здесь — слабый след среди множества других запахов.

Животные начали успокаиваться, и несколько коров покинули стадо, чтобы пощипать травку. Это не нравилось Салдо. Сбитые в кучу коровы не вызывали искушения, но он знал, какими взбешенными были его работники. Кто-нибудь из них по собственному почину мог убить и прихватить с собой отбившуюся корову. Этого нельзя допустить. Когда-нибудь эта земля станет собственностью Улья, и возможно, у них будет собственный скот. Но в настоящий момент протеин обходится куда дороже растительной пищи. Пусть этим занимаются расточительные чужаки, а их животных нужно оставить в покое. Нельзя допускать действий, которые могут привлечь излишнее внимание.

Салдо вернулся к своим работникам и расхаживал между ними, отдавая приказания тихим голосом. Им нельзя похищать ни одной коровы. На земле не должно остаться следов, а если какие-то и останутся, то время уничтожит их. И как можно дольше здесь не должны появляться любопытствующие чужаки.

«Когда-нибудь, — думал Салдо, — появятся и другие Ульи, многие из них отпочкуются от прародителя, которому я сейчас служу и ради которого обязан скрыть от чужаков все следы своего пребывания здесь. Теперь нам нужно быть осторожными, чтобы защитить наше будущее. Перед лицом еще не родившихся поколений работников».

Из записей Нильса Хельстрома:

«Основные бридинг-линии нашего потомства должны быть спроектированы с учетом нужд Улья. При этом мы ходим по более тонкому льду, чем насекомые, научившие нас этой модели выживания. Их жизнь начинается, как и наша, с оплодотворения одной яйцеклетки, но за время, пока развивается человеческий эмбрион, насекомое может произвести более четырех миллиардов себе подобных. Мы можем увеличить рождаемость в Улье во много раз, но никогда не сможем достигнуть такой плодовитости».

Со стороны Улья по тропинке, протоптанной в траве, спускался работник, пытаясь знаками привлечь внимание Салдо. Признаков рассвета пока не наблюдалось, но становилось холоднее, как обычно здесь в такое время суток. Работник остановился перед Салдо и тихо сказал:

— Кто-то идет из Улья.

— Кто?

— Я думаю, сам Нильс.

Салдо посмотрел в направлении, указанном работником, и по походке узнал приближающуюся фигуру. Да, это был Нильс. На нем была маска, но парализатора он не взял с собой. Салдо испытывал облегчение смешанное с неудовольствием. Его решения правильные, но Хельстром решил прийти сам. Салдо почти услышал упрек в старческом голосе Харви: «Разве не так следовало поступать?» Руководитель Улья не мог совершать бессмысленные поступки. Эта мысль вернула Салдо уверенность в себе, и он спокойно приветствовал Хельстрома.

Тот остановился в нескольких шагах и осмотрелся прежде, чем что-либо сказать. Хельстром заметил Салдо, когда тот выдал себя движениями. Смерть Старого Харви глубоко огорчила Нильса, но он с одобрением отметил, что Салдо проделал все необходимое. У него хорошие защитные инстинкты.

— Расскажи мне, что произошло, и какие действия ты предпринял, — произнес Хельстром.

— Разве в Улье не получили отчет от посланных мною работников?

— Да, но мне бы хотелось получить оценку от главы группы захвата. Иногда работники упускают важные детали.

Салдо кивнул. Да, такое случается. Он рассказал Хельстрому, как обнаружили чужачку, и о стрельбе, не упустив ни одной детали, даже о своей раненой челюсти.

— Твоя рана серьезна? — поинтересовался Хельстром, размышляя: «Было бы невезением потерять еще и Салдо!»

— Пустяковое ранение, — ответил Салдо. — Только жжет немного.

— Позаботься о ней, когда вернемся.

Салдо ощутил участие в голосе Хельстрома, и это его тронуло.

— Я слышал, что Старый Харви выбрал тебя своим заместителем, — заметил Хельстром.

— Да, он выбрал меня, — подтвердил Салдо со спокойным достоинством.

— Кто-нибудь выразил недовольство по этому поводу?

— Ничего серьезного.

Хельстрому понравился ответ. Он означал, что Салдо ощущал скрытое противодействие, но чувствовал, что способен справиться. Вне всяких сомнений, у него для этого достаточно сил. Салдо держался молодцом. Он обладал сознанием правоты. В нем ощущалось внутреннее превосходство, хотя его и необходимо направлять.

— Тебе польстило, что именно тебя выбрал Старый Харви? — спросил Хельстром, не меняя голоса.

Салдо нервно сглотнул. Разве он сделал что-нибудь неправильно? В вопросе сквозил холод. Не подверг ли он Улей опасности? Но Хельстром слегка улыбался под стеклами маски.

— Да, — признался Салдо, но его голос звучал как-то неуверенно.

Хельстром заметил полувопросительную интонацию в голосе молодого человека и кивнул. Неуверенность ведет к осторожности. А Упоение властью может привести к состоянию, которое испытывает азартный игрок — чрезмерной самоуверенности. И Хельстром объяснил это тихим голосом, слышным только им двоим. Закончив, он сказал:

— Перечисли мне все свои инструкции.

Секунду Салдо раздумывал, затем продолжил с того момента, где остановился. Он говорил с заметным колебанием, пытаясь на ходу отыскать возможные ошибки, которые следовало бы исправить.

Хельстром оборвал его, спросив:

— Кто первый увидел чужачку?

— Харви, — ответил Салдо, припоминая взмах руки старика, вскинутой в направлении обнаруженной женщины. Струйка пота побежала по щеке Салдо. Он раздраженно вытер ее, и рана его отозвалась болью.

— Какие он отдал приказания? — спросил Хельстром.

— Он еще раньше говорил, что когда мы обнаружим чужачку, то должны просто окружить ее. И мы выполнили указание, не дожидаясь нового приказа.

— И что сделал Харви?

— Ему не хватило времени сделать хоть что-нибудь. Женщина включила фонарик и тут же начала стрелять, как сумасшедшая.

Хельстром посмотрел вниз, на землю между ними, затем вокруг себя. Несколько работников, находившихся поблизости, бросили свои дела и из любопытства подошли еще ближе, чтобы послушать разговор.

— Почему вы перестали делать то, что приказал вам руководитель? — требовательно спросил Хельстром. — Он дал вам четкие инструкции. Выполняйте же их.

Он вновь повернулся к Салдо.

— Они устали, — заметил Салдо, защищая своих работников. — Я лично проверю качество их работы перед уходом.

«Да ему цены нет, — подумал Хельстром. — Он защищает своих людей, но не чрезмерно. И без колебаний берет на себя персональную ответственность».

— Где ты находился, когда она начала стрелять? — спросил Хельстром.

— Я был на противоположной от Харви стороне группы захвата. Но когда мы замкнули кольцо, я оказался рядом с ним.

— Кто сбил ее с дерева?

— Работники, которые находились с другой стороны дерева; по ним она не стреляла. Остальные старались укрыться от ее выстрелов.

— От Харви не поступило больше никаких команд?

— Мне думается, первая же пуля попала в него. Я слышал первый выстрел, и… — он замер на несколько секунд, колеблясь, затем махнул рукой, — на какое-то мгновение я оцепенел. Потом меня задело, и мы бросились кто куда. Я увидел, как падает Харви, и кинулся к нему. Раздались новые выстрелы, и на этом все кончилось. Она упала с дерева.

— Твоя нерешительность простительна — ты был ранен, — сказал Хельстром. — Однако отмечу, что ты сохранил достаточно самообладания, чтобы предотвратить убийство пленницы. Ты оправдал мои ожидания. Но никогда не забывай того, что здесь случилось. Ты получил наглядный урок. Охота на чужаков из Внешнего мира — совсем не то, что охота на любого другого зверя. Теперь ты понимаешь это?

Салдо разобрался, что его и хвалили, и порицали. Внимание его переключилось на дерево, на котором пряталась женщина, затем взгляд Салдо неохотно вернулся к Хельстрому. Он увидел, что рот Хельстрома слегка искривился. Это означало, что руководитель доволен. Нильс уверенно произнес:

— Ты захватил женщину живьем. И это самое главное, — он облизал губы. — У нее имелось оружие, и Харви должен был это предвидеть. Ему следовало сбить ее с дерева сразу, как только он заметил, где она прячется. Она находилась на дистанции поражения парализатора. Салдо, ты ведь знаешь, как обращаться с оружием чужаков?

— Да, я умею им пользоваться. Харви сам обучал меня.

— Научись делать это как можно лучше. Улью это может понадобиться. Насколько я помню, тебе ведь тридцать два года, верно?

— Да.

— Но ты еще можешь сойти за юношу среди чужаков. Возможно, мы пошлем тебя на длительную учебу в одну из их школ. Мы можем это сделать. Ты знаешь о такой возможности?

— Я не слишком много времени провел во Внешнем мире, — заметил Салдо.

— Я знаю. Чем ты там занимался?

— Я всегда находился рядом с остальными, мне не приходилось действовать самостоятельно. В сумме набралось около месяца. Один раз я пробыл в городе неделю.

— Занимался работой или приобретением навыков?

— Я и остальные приобретали навыки.

— Тебе бы хотелось одному отправиться во Внешний мир?

— Не знаю, готов ли я к этому.

Хельстром кивнул, удовлетворенный искренностью его ответа. Салдо может стать превосходным специалистом Службы Безопасности. Среди нового поколения он заметно выделяется интуицией и тщательностью. Приобретет немного опыта, и ему не будет равных. Он обладает искренностью, свойственной Улью. Он не лжет даже самому себе. Он прирожденный лидер, которого нужно охранять и бережно воспитывать. Традиции Улья требовали выделять таких работников, и Хельстром решил заняться его воспитанием.

— Ты делаешь все очень хорошо, — сказал он так громко, чтобы и остальные это слышали. — Когда мы разрешим этот кризис, пошлем тебя во Внешний мир, и там ты продолжишь обучение. Когда закончишь работу здесь, доложи мне лично.

Он медленно повернулся и направился в сторону Улья, временами останавливаясь, чтобы осмотреться. И каждое движение говорило, что он доволен действиями Салдо.

Некоторое время Салдо смотрел ему вслед. Первый советник Улья, лидер во время кризисов, мужчина в полном расцвете сил, тот, к кому обращаются в трудных ситуациях даже те, кто руководит бридингом, производством пищи и изготовлением средств производства. Хельстром совершил вылазку, чтобы ознакомиться с ситуацией на месте, и одобрил увиденное. Салдо вернулся к надзору за работой с чувством подъема, уравновешенным пониманием небезграничности своих возможностей. В этом, как он понял, и состояла главная цель визита Хельстрома.

Протокол Совета Улья.

Интервью специалиста-философа

(перевод с языка жестов Улья):

«И снова, философ Харл, мы должны разочаровать вас, сказав, что пришли не затем, чтобы отправить вас в благословенный чан. Ваш почтенный возраст, более древний, чем возраст любого работника Улья, искусственные средства, с помощью которых мы поддерживаем в вас горение жизни, и те аргументы, которые использует ваша мудрость, чтобы доказать целесообразность своей отправки в чан, — все это трудно отрицать. Мы с уважением просим вас прекратить спор и вспомнить о великой потребности Улья в вашей мудрости. Мы снова пришли просить вашего совета, как следует Улью использовать результаты, полученные по „Проекту 40“. Мы предвидим ваш первый вопрос и отвечаем, что „Проект 40“ все еще не завершен. Однако специалисты убеждены, что в конце концов нас ждет успех. Они уверяют, что его завершение — только вопрос времени».

Слова специалиста-философа Харла:

«Обладание абсолютным оружием, абсолютной угрозой уничтожения всему живому, населяющему эту планету, отнюдь не гарантирует абсолютной власти. Сам акт угрозы использовать такое оружие при определенных условиях передает контроль над этим оружием в руки тех, кто ставит условия. Вы сталкиваетесь с проблемой, что делать, когда вам говорят: „Ну так используйте свое оружие!“ В этом смысле оружием владеют многие. Более того, каждый, способный угрожать обладателю такого оружия, сам обладает им. Таким образом, абсолютное оружие бесполезно, пока те, кто контролирует его, не могут дозировать силу оружия. Оно должно иметь степени применения меньше абсолютного уровня. Возьмите пример с защитных механизмов насекомых, это прекрасные модели выживания. Шипы и иглы, жала и колючки, обжигающие химические вещества и ядовитые усики, угрожающе выставленные в воздух — все они, прежде всего, предназначены для защиты. Они предупреждают: „Не угрожай мне“».

Тимьена осознала, что руки ее связаны за спиной, а сама она надежно привязана к чему-то, похожему на стул. Сиденье было жестким, и руками она могла чувствовать холод гладкой поверхности спинки. Часть ее сознания сфокусировалась на лодыжке, где в поврежденном месте пульсировала боль. После некоторого колебания она открыла глаза, но не увидела ничего, кроме непроницаемой темноты, густой и зловещей. На секунду она испугалась, что ослепла, но тут ее глаза различили слабый свет где-то впереди. И он двигался.

— А-а, я вижу, вы уже проснулись.

Глубокий мужской голос произнес эти слова откуда-то поверх перемещающегося света. Слабое эхо от голоса подсказало ей, что она находится в комнате, и довольно большой.

Тимьене с трудом удалось подавить ужас и спросить с показной беззаботностью в голосе:

— А как вы смогли увидеть? Здесь же так темно!

Хельстром сидел в углу лаборатории, откуда следил за светящимися приборами, сообщающими о состоянии женщины. Он восхитился ее мужеством. Они часто были очень смелыми, эти дикие люди.

— Я могу видеть, — сказал он.

— Моя лодыжка ужасно болит, — пожаловалась она.

— Я вам сочувствую. Пока потерпите, мы скоро дадим обезболивающее лекарство.

— Надеюсь, что скоро.

Хельстрома раздражала ночная маска. Ему не нравилось серебряное свечение, в котором он видел женщину. Он устал. Иногда Улей требовал от него слишком многого. Но эту женщину необходимо допросить. Хельстром убеждал себя, что мешкает оттого, что не доверяет информации, вырванной из Депо.

— Я должен задать несколько вопросов, — сказал он.

— Почему вы не включите свет?

— Так вы не сможете меня разглядеть.

Тимьяна обрадовалась. Раз они не хотят, чтобы она их видела, значит, ее освободят!

Хельстром прочитал ее реакцию по показаниям приборов.

— Почему вы вели себя в лесу так истерично?

— Я была напугана. Я в кого-нибудь попала?

— Вы убили пятерых и двоих ранили.

Такой искренний ответ потряс ее. Неужели ее после этого освободят?

— Мне показалось, что я попала в западню. Мой муж не вернулся, и я осталась одна… Что вы сделали с Карлосом?

— Мы не причинили ему боли, — сказал Хельстром.

Он не соврал. Депо был без сознания, когда тело его упало под ножи, а затем скользнуло в чан.

— Почему вы меня связали?

— Чтобы вы оставались на месте, пока я задаю вопросы. Ваше имя?

— Меня зовут Тимьена, Тимьена Депо, — сообщила она. Ее фальшивые документы наверняка попали к ним в руки.

— Расскажите мне о правительственном агентстве, на которое работаете.

— Прав… — Ее сердце дрогнуло, но она сумела сохранить видимость самообладания. — Ни на какое правительство я не работаю. Мы были в отпуске. Мой муж продает фейерверки.

Хельстром улыбнулся, глядя на приборы. Значит, оба работают на агентство.

— Ваше агентство — ЦРУ? — спросил он.

— Я простая домохозяйка. Что вы сделали с моим мужем?

Хельстром вздохнул. Значит, не ЦРУ, если верить показаниям приборов.

— Не беспокойтесь о своем муже. Вы скоро с ним соединитесь. Но домашние хозяйки не носят оружия. А вы продемонстрировали профессиональную подготовку.

— Я не верю, что кого-то убила.

— Но это так.

— Карлос настоял, чтобы я носила оружие.

И снова ложь, заметил Хельстром. Почему она продолжает увертываться? Он решил продолжить допрос, пока она не догадалась, что ее эмоции регистрируются приборами. Магнитные ленты крутились и записывали их разговор.

— Почему вы лжете? — спросил он.

— Я говорю правду.

— Является ли агентство, на которое вы работаете, отделением Госдепартамента США?

— Если вы мне не верите, то отвечать бессмысленно. Я просто не понимаю, что происходит.

— Но вы убили пятерых моих друзей, — напомнил он. — Почему?

— Я вам не верю. Лучше отпустите меня. Карлос — очень важный человек в компании. Нас будут искать, если я не позвоню.

Хельстром посмотрел на приборы. Она впервые сказала правду. Значит, она должна регулярно давать отчет. Молодые не извлекли этой информации из Депо.

— С какой целью вас послали сюда?

— Меня никто не посылал!

Она стала пересказывать легенду: как много работал Карлос, о его редких отпусках и об интересе к птицам… Тимьена прервала рассказ, когда ее смутила внезапно пришедшая в голову мысль. Карлос мертв, она чувствовала, что уверена в этом. Что же сообщил этот тип из темноты, что у нее возникла такая уверенность?

Хельстром по приборам заметил ее состояние и попытался отвлечь.

— Вы голодны?

— Нет, у меня ужасно болит лодыжка.

— Мы скоро позаботимся о ней, — заверил Хельстром. — Миссис Депо, а почему вы не вернулись на машине в Фостервилль?

«Именно это и нужно было сделать», — сказала она себе. Но тут же поняла, что обитатели Фермы не позволили бы ей добраться до юрода.

— Наверное, я что-то напутала. Она не заводилась.

— Странно. А у нас она моментально завелась.

Значит, они спрятали и домик на колесах. Замели следы. Тимьена Гринелли и Карлос Депо исчезли вместе с фургоном, будто их здесь и не бывало.

— Вы — коммунистический агент? — спросила она.

От неожиданности Хельстром рассмеялся.

— Странный вопрос из уст простой домашней хозяйки.

— Вы тот, кто болтает об агентах и Госдепартаменте! — выкрикнула она. — Что здесь происходит?

— Вы не та, за кого себя выдаете, миссис Депо, — сказал Хельстром. — Я даже сомневаюсь, что вы миссис Депо.

«Угадал! — понял он. — Выходит, они просто работают вместе и не женаты!»

— Подозреваю, что вам не было… нет никакого дела до Карлоса.

«Не было, — подумала она. — Вот он и произнес эти слова! Он проговорился. Ложь выплыла наружу».

Она попыталась вспомнить все замечания о Карлосе, сделанные этим невидимкой. Она заново оценила ситуацию. Может, темнота — это особая уловка, чтобы уменьшить ее сопротивление? Она проверила, насколько крепко ее привязали. Дьявольски крепко.

— Вы не ответили, — заметил Хельстром.

— Не чувствую себя обязанной!

— Ваше агентство является ответвлением исполнительной власти правительства?

— Нет!

Хельстром прочитал показания приборов. Вероятно, Тимьена сама в это верит, но в глубине души сомневается. Он заметил, что женщина отчаянно извивается, пытаясь освободиться. Неужели она полагает, что он ее не видит?

— Почему правительство интересуется нами? — спросил Хельстром.

Женщина отказалась отвечать. Ремни, которые ее стягивали, создавали ложное впечатление. На ощупь они казались кожаными, поддавались ее усилиям, но стоило лишь на мгновение ослабить борьбу, как вновь плотно стягивали ее.

— Вы работаете на агентство, связанное с исполнительной властью правительства, — сказал Хельстром. — Просто так, из праздного любопытства такого рода агентство не станет совать нос в наши дела. Какой интерес мы можем представлять для правительства?

— Вы собираетесь убить меня, разве не так? — спросила Тимьена.

Она отказалась от борьбы, выбившись из сил. Разум ее балансировал на грани истерики. Они решили ее убить. Они убили Карлоса, а теперь наступила ее очередь. Все шло не так, как задумывалось. Предчувствие не обмануло ее. «Этот проклятый дурак Мерривейл! Все у него идет не так, как надо! А Карлос — идиот, каких свет не видывал! Вероятно, он угодил в ловушку. Его схватили, и со страху он раскололся. Это очевидно. Этот, в темноте, знает слишком уж много. Карлос все им выболтал, и они убили его».

Приборы Хельстрома показали, что женщина близка к истерике. Он испугался, хотя знал, что причиной этого страха частично является его чувствительность к тонким выделениям ее тела. Женщина излучала ужас, который мог воспринять любой житель Улья. Ему не нужно было даже смотреть на приборы. Позже эту комнату нужно будет промыть, как пришлось после допроса Депо. Иначе любой работник под действием таких эманаций может выйти из равновесия. Но он-то должен исполнять свой долг. Возможно, охваченная страхом женщина выдаст то, что он больше всего хотел бы узнать.

— Вы работаете на правительство, — сказал Хельстром. — Мы знаем это. Вас послали сюда узнать, чем мы тут занимаемся. Что вы предполагали здесь обнаружить?

— Меня не посылали! — пронзительно закричала Тимьена. — Не посылали! Не посылали! Не посылали! Карлос просто сказал, что мы отправляемся отдыхать. Что вы сделали с Карлосом?

— Вы лжете, — сказал Хельстром. — Я знаю, что вы лжете, и вы, разумеется, должны понимать сейчас, что ложь бессмысленна. Будет лучше, если вы расскажете мне правду.

— Вы меня убьете в любом случае, — прошептала Тимьена.

«Дьявольщина!»— подумал Хельстром.

Праматерь предупреждала его, что в жизни один кризис может накладываться на другой. Его работники пытали чужака. Это далеко выходило за рамки концепции милосердия. Такая мысль даже на мгновение не приходила в голову работникам, когда они извлекали информацию, необходимую для выживания Улья. Но такие действия оставляли отметины на теле Улья. В Улье не осталось невинных. «Мы сделали еще один шаг в сторону насекомых, которым подражаем», — подумал Хельстром. И спросил себя, почему эта мысль опечалила его. Он подозревал, что любая форма жизни, вызывающая излишнюю боль, постепенно разрушает свое же сознание. А без сознания, которое объективно отражает жизнь, смысл может потерять и сама цель.

С внезапным раздражением Хельстром рявкнул:

— Расскажите мне о «Проекте 40».

У Тимьены перехватило дыхание. «Они знали все! Что они сделали с Карлосом, чтобы заставить его выложить даже это?» Она почувствовала, что леденеет от ужаса.

— Рассказывайте! — рявкнул Хельстром.

— Я… я не знаю, о чем вы говорите.

Приборы сказали ему все, что он хотел знать.

— Вам будет очень плохо, если вы станете упорствовать, — пояснил Хельстром. — Мне бы не хотелось, чтобы дело дошло до крайних мер. Расскажите мне о «Проекте 40».

— Но я не знаю ничего о нем, — простонала Тимьена.

Приборы показывали, что слова ее близки к правде.

— Но кое-что вам все же известно, — произнес Хельстром. — Расскажите мне.

— Почему бы вам просто не убить меня? — спросила она.

Хельстром вдруг понял, что действует в тумане глубокой печали, почти отчаяния. «Могущественные дикие люди Внешнего мира знают о „Проекте 40“! Как это могло случиться? Что им известно? Эта женщина всего лишь пешка в большой игре, но все-таки она может дать ценный ключ».

— Вы должны рассказать мне, что вам известно, — сказал Хельстром. — Если вы послушаетесь, обещаю не прибегать к крайним мерам.

— Я не верю вам, — ответила она.

— Вам больше некому верить.

— Меня будут искать!

— Но не найдут. А теперь расскажите мне, что вам известно о «Проекте 40».

— Только название, — ответила Тимьена, сникая. «Какой смысл? Им же все известно!»

— Где вы впервые повстречали это название?

— В документах. Их забыли на столе в МТИ, и один из наших людей снял с них копию.

Пораженный, Хельстром закрыл глаза.

— Что было в этих документах? — спросил он.

— Несколько цифр и формул. И еще что-то, не имеющее, правда, большого смысла. Но один из наших людей предположил, что они могут являться частью проектной документации какого-то нового оружия.

— Он не сказал, какого именно?

— Кажется, речь шла о каком-то насосе с частицами. В них говорилось, что оружие способно входить в резонанс с материей на расстоянии, разрушать стекло и тому подобное, — она глубоко вздохнула, подумав, зачем говорит это. В любом случае ее убьют.

— Э-э… ваши люди пытаются построить такое оружие, на основе этих документов?

— Пытаются, но я слышала, что найденные бумаги не полны. Ученые во многих деталях не уверены, и кто-то даже сомневается, что речь вообще идет об оружии.

— Они не согласны, что это оружие?

— Думаю, да, — ответила снова она со вздохом. — Это оружие?

— Да, — так же ответил Хельстром.

— Теперь вы меня точно убьете? — спросила Тимьена.

От жалостного, умоляющего тона ее голоса он в ярости взорвался.

«Идиоты! Полные идиоты! — Хельстром потянулся за парализатором, который бросил на пол рядом с приборами, нащупал его и поднял вверх, устанавливая на полную мощность. — Этих глупых чужаков нужно остановить!» Он направил парализатор в ее сторону, словно желая пронзить ее тело, и надавил на спуск. Энергия, резонирующая в замкнутом пространстве лаборатории, на секунду оглушила самого Хельстрома. Придя в себя, он увидел, что все стрелки на его приборах остановились на нуле. Он включил освещение, медленно встал и направился к женщине, осевшей на стуле. Ее тело склонилось на правый бок, удерживаемое ремнями. Тимьена была абсолютно неподвижной. Хельстром знал, что она мертва, еще до того, как наклонился над ней. Она получила заряд, достаточный, чтобы убить быка. Допрос Тимьены закончился, как бы ее ни звали на самом деле.

«Зачем я это сделал? — спросил он себя. — Не от того ли, что вспомнил о растерзанном Депо, которого отправил в чаны? Или же это позыв более высокого порядка, связанный с пониманием Улья? А может, произошел психический срыв? Но дело сделано, и возврата нет». Однако собственное поведение его обеспокоило.

Все еще охваченный гневом, он вышел из лаборатории. Увидев столпившихся в соседней комнате молодых работников, Хельстром помахал им рукой и сказал, что пленница мертва. На их протесты он резко ответил, что узнал все, что нужно. Когда один из молодых спросил, отправить тело в чан или взять сексуальный штамм для Улья, Хельстром колебался лишь одно мгновение, прежде чем согласился на штамм. Возможно, часть женской плоти можно будет возродить и использовать в дальнейшем. Если удастся оживить матку, она еще послужит Улью. Было бы любопытно посмотреть на ребенка, выращенного из ее плоти.

Мысли Хельстрома занимали и другие проблемы. Он уходил из лабораторного комплекса, все еще сердясь на себя. Чужаки знают о «Проекте 40»! Работник Улья проявил преступную халатность! Как случилось, что такие документы выносили из Улья? Кто сделал это? И как? Документы в МТИ? Кто проводил там исследования? Нужно выяснить масштабы этой катастрофы и предпринять решительные меры, чтобы подобное не повторилось.

Хельстром надеялся, что работники бридинг-лаборатории сумеют заполучить сексуальный штамм Тимьены. Она уже помогла Улью и заслужила, чтобы ее гены сохранили.

Меморандум, подготовленный Джозефом Мерривейлом:

«Для последующих рассуждений неважно, мертвы ли Портер, Депо и Гринелли или живы. То, что мы считаем их мертвыми, ничего не меняет, как если бы они просто пропали без вести. Мы узнали, что Хельстром не станет колебаться в выборе средств противодействия. Поскольку под предлогом работы над своими фильмами он часто путешествует за океан, следует повторить проверку его зарубежных контактов. Но на родине проблема проверки усложняется. Если мы не можем раскрыть цели нашего расследования, то не можем действовать по обычным каналам. Любые предложения о новых путях следует приветствовать. Это послание должно быть уничтожено по прочтении. Это приказ. А теперь выполните его».

Комментарий Дзулы Перуджи с припиской: «Только для шефа!»:

«Чушь! Я начинаю несколько прямых расследований. Я хочу, чтобы каждую ниточку, ведущую к кинокомпании, мы исследовали любыми доступными способами. В Орегоне я начну поиск пропавших людей с помощью любого агентства, с которым удастся добиться сотрудничества. Понадобится помощь со стороны ФБР. Ваша помощь будет воспринята с благодарностью. Дзула».

Джанверт не касался роли компаньонов в этом проекте, пока они не сели в самолет, взявший курс на запад. Он выбрал места для себя и Кловис впереди по левому борту. Из иллюминатора открывался прекрасный вид заходящего над левым крылом солнца, но Джанверт не обращал на него никакого внимания.

Как он и ожидал, ему с Кловис поручили играть роль подростков, а Ника Майерли, которого они оба считали тупой задницей, назначили их отцом. Но никто из них не ожидал, что Джанверта выберут вторым номером.

Он и Кловис прижались головами, разговаривая едва слышным шепотом:

— Мне это не нравится, — сказал Джанверт. — Перуджи прошибет головой потолок, но на месте назначит кого-то другого.

— А какой ему от этого прок?

— Не знаю, но поживем — увидим. Самое позднее — завтра.

— Может, это признание твоих достоинств?

— Ерунда!

— Ты не хочешь быть вторым?

— Только не в этой увеселительной прогулке, — его губы сложились в упрямую линию. — Это паршивое дело.

— Ты думаешь, ищут козла отпущения?

— А ты?

— Возможно, что и так. Какие у тебя отношения с Перуджи?

— Неплохие, если не считать…

— Не считать чего?

— Что он мне не доверяет.

— Эдди!

Один из парней в их группе как раз проходил мимо, направляясь в туалет. Это был ветеран Вьетнама (он называл его «Нам») по имени Даниэль Томас Элден, но все звали его ДТ. Джанверт замолчал, ожидая пока ДТ пройдет, отметив его жесткое молодое лицо, квадратную загорелую челюсть. На переносице он имел шрам в форме перевернутой буквы «V» и носил легкую кепку с прозрачным козырьком, отбрасывавшим на его лицо зеленый отсвет. Джанверт подозревал, что ДТ шпионит для начальства. Ходили слухи, что он сожительствовал с Тимьеной, и Джанверт вдруг подумал, о чем этот молодой человек сейчас может размышлять. Проходя мимо, ДТ бросил на них взгляд, но не подал вида, что узнал. Или хотя бы заметил.

Когда он прошел, Джанверт прошептал:

— Как ты думаешь, ДТ нравится его работа?

— Почему же нет?

— Может, он думает, что здесь чуть меньше свободы, чем на настоящей войне — не так уж много шансов убивать людей.

— Иногда ты слишком жесток.

— А тебе вообще не следует заниматься этим делом, милая, — заметил Джанверт. — Почему ты не попросила дать отбой, сославшись на усталость или что-нибудь еще?

— Я подумала, тебе может понадобиться кто-нибудь, кто станет защищать тебя.

— Так же, как ты это делала прошлой ночью?

Кловис пропустила это замечание мимо ушей и сказала:

— Ты слышал разговоры насчет ДТ и Тимьены?

— Да. Я почти сочувствую ему.

— Ты думаешь, она…

— Не хочется верить, но думаю, да.

— Но почему? Не могут же они просто…

— У тебя же есть нюх на такого рода дела. Они входили в ударную группу. Сама понимаешь, там возможны потери.

— А кто же тогда мы?

— С Перуджи — не знаю. Скажу, когда выясню, как он нас расставит.

— На переднем крае или в тылу?

— Умница.

— Собираются нам в этом самолете подавать ужин или нет? — спросила Кловис.

— Стюардессы заняты спаиванием наших взрослых.

— Это одна из причин, почему я ненавижу играть подростка, — прошептала она, — я не могу заказать выпивку.

— А я ненавижу гримироваться, — заметил Джанверт. — Держу пари, нас не накормят до Небраски.

— Это специальный фасолево-тресковый рейс, — произнесла Кловис. — Нам на обед дадут фасоль и икру из трески. У тебя все еще плохое настроение?

— Милая, забудь то, что я говорил тебе прошлой ночью. Я тогда чувствовал себя хуже некуда.

— Сказать по правде, у меня настроение было не лучше. Вероятно, из-за фазы луны.

— Я все еще не могу понять, почему меня назначили вторым номером, а ты?

— Я тоже, — и почти сразу же добавила: — Остальные уже в возрасте.

— Это все отговорки… Я имею в виду, почему молодого агента выдвинули в руководители?

— Должна ведь когда-нибудь молодость проявить себя, — прошептала Кловис, наклонившись к нему. — Не думай об этом, дорогой. Старый козел позади меня пытается нас подслушать.

Джанверт понимал, что не стоит сразу же оглядываться назад, но вскоре выпрямился и осмотрел салон самолета. Уже зажгли свет — снаружи стало темно, и пятна черноты с редкими звездами зияли из каждого иллюминатора. Седой старик позади Кловис включил лампочку над собой и читал «Тайме», потягивая виски со льдом. Он взглянул на Джанверта, но тут же вернулся к своему журналу и напитку. Джанверт не мог припомнить, чтобы ему приходилось раньше видеть этого старика, но кто знает. Его могли послать в качестве наблюдателя.

Раздраженный Джанверт тяжело опустился в кресло и нагнулся к Кловис:

— Милая, нам нужно завязывать с этой работой. Дальше тянуть нельзя. Должна же быть какая-нибудь безопасная страна? Место, где Агентство до нас не доберется.

— За океаном?

— Ты же знаешь, что это ничего не изменит. Просто там говорят на другом языке. Нет, нам нужна небольшая аккуратная страна, где мы могли бы раз и навсегда смешаться с населением. Должна же она существовать где-то на этой вонючей планете.

— Ты думаешь о ДТ и Тимьене?

— Я думаю о тебе и себе.

— Он снова подслушивает, — прошептала Кловис.

Джанверт сложил руки и вновь погрузился в угрюмое молчание.

Похоже, полет останется паршивым до самого Портленда. Джанверт смирился.

Позже Ник Майерли, проходя мимо, склонился над ними и поинтересовался:

— Ну, ребятки, все о'кей?

Джанверт только что-то пробурчал в ответ.

Улей.

Внутренний меморандум по «Проекту 40»:

«Тепловая проблема остается критической. Наша последняя модель расплавилась, прежде чем вышла на расчетный режим. Однако вторичный резонанс удалось измерить, и он оказался близок к ожидаемым величинам. Если предлагаемая новая система охлаждения окажется жизнеспособной, в течение месяца мы сможем провести первое испытание в полном объеме. Испытания, безусловно, дадут результаты, которые нельзя будет не заметить во Внешнем мире. Следует ожидать появления нового острова в Тихом океане где-то в районе Японских островов, и это как минимум».

Перуджи едва успел на последний самолет из Далласа и, крайне раздраженный, вошел в салон лайнера, подумав о предстоящем совещании с участием Мерривейла. Шеф настаивал на этой встрече, и Перуджи не видел способа от нее увильнуть. С Мерривейлом он встретился в его офисе. Маски были сброшены с самого начала.

Когда Перуджи вошел в офис, Мерривейл посмотрел на него, стараясь не менять выражения лица. В его глазах застыл испуг, и Перуджи подумал: «Он знает, что его выбрали мальчиком для битья».

Дзула уселся напротив Мерривейла в одно из кожаных кресел и указал на папку, лежащую на столе.

— Я вижу, вы просматриваете отчеты. Какие-нибудь упущения заметили?

Очевидно, Мерривейл посчитал, что такое начало ставит его в невыгодное положение, потому что сразу же попытался взять инициативу в свои руки:

— Мои отчеты точно соответствуют обстоятельствам, которым посвящены.

«Напыщенный осел!»

Перуджи отчетливо понимал, что его присутствие раздражает Мерривейла. Так было всегда. Перуджи был крупным мужчиной. Его можно было бы назвать толстяком, если бы он позволил себе набрать вес. Но он обладал мягкой зловещей грацией, всегда раздражавшей Мерривейла.

— Шеф хотел, чтобы я поинтересовался, почему вы вторым номером назначили эту козявку Джанверта, — сказал Перуджи.

— Потому что он давно уже готов к ответственности такого уровня.

— Ему нельзя доверять.

— Чепуха!

— Почему вы не могли подождать, пока я сам назначу собственного заместителя?

— Не видел смысла. Нужно было дать инструкции.

— Итак, вы совершили еще одну ошибку, — заметил Перуджи.

Его голос выражал некое высшее знание, об этом говорило упоминание шефа.

Мерривейл чувствовал, что его шансы занять более высокое положение в Агентстве уменьшились до нуля. Лицо его помрачнело.

— Почему вы лично отправляетесь в Орегон?

— Вынуждают обстоятельства, — ответил Перуджи.

— Какие обстоятельства?

— Исчезновение наших лучших людей.

Мерривейл кивнул.

— Вы хотели обсудить со мной что-то важное. Что конкретно?

— Несколько вопросов. Прежде всего, ваш меморандум говорит о неуверенности в следующем шаге. Шефу это весьма не понравилось.

Мерривейл побледнел.

— Мы… обстоятельства…

Перуджи прервал его, как будто даже не слышал слов.

— Во-вторых, нас озадачили инструкции, которые вы дали этим трем агентам. Нам кажется странным, что…

— Я следовал приказам до последней буквы! — Мерривейл ударил рукой по папке.

«История его жизни», — подумал Перуджи. Вслух же произнес:

— Ходят слухи, что Тимьене не нравилось это задание.

Мерривейл втянул носом воздух, стараясь выглядеть уверенным.

— Они всегда возражают, а затем говорят об этом за моей спиной. Слухи — это несерьезно.

— Я получил информацию, что у нее имелись существенные возражения против проведения операции. Она высказывала эти возражения?

— Да, мы разговаривали. Тимьена думала, что нам следует действовать открыто после случая с Портером. Более официально.

— Почему?

— «Просто чувство» — это ее слова. А больше ничего, — Мерривейл произнес слово «чувство» так, словно считал ее возражения простой женской слабостью.

— Значит, просто чувство, ничего существенного?

— Вот именно.

— Похоже, это чувство ее не обмануло. Вам следовало прислушаться к ней.

— У нее всегда были эти сумасшедшие чувства, — возразил Мерривейл. — Ей не нравилось работать с Карлосом, например.

— Итак, у нее были конкретные возражения. Почему она возражала против Карлоса?

— Это только предположение, но мне кажется, что когда-то он грубо домогался ее благосклонности. В любом случае, это не было пустяком, из тех, на которые в Агентстве закрывают глаза. Но мои люди знают, какую работу им поручают, и догадываются о последствиях, отсюда вытекающих.

Перуджи смотрел на него, не отрываясь.

Лицо Мерривейла напоминало открытую страницу, на которой можно прочитать его мысли: «Меня обвиняют в этих потерях. Почему меня? Я только выполнял приказы».

Прежде чем Мерривейл высказал эти мысли вслух, Перуджи сказал:

— Давление исходит сверху, и мы должны получить какие-то объяснения. Ваша роль в этом деле — особая, и спрос с вас будет особый.

Мерривейл смог представить всю картину: давление сверху, и кому-то придется стать козлом отпущения. И этого козла зовут Джозеф Мерривейл. Тот факт, что он сам многократно защищался таким же способом, не смягчал его отчаяния, когда он сам оказался в похожем положении.

— Это несправедливо, — выдохнул Мерривейл. — Это просто несправедливо.

— Мне бы хотелось, чтобы вы припомнили как можно больше подробностей из вашего последнего разговора с Тимьеной, — произнес Перуджи. — Все!

Мерривейл воспользовался моментом, чтобы взять себя в руки.

— Все?

— Все!

— Очень хорошо, — мозг Мерривейла был неплохо тренирован, и он мог по памяти воспроизвести большую часть беседы. Однако на этот раз пришлось анализировать каждое слово, чтобы ненароком не навредить себе. Бессознательно во время пересказа он забыл о своем ложном английском акценте. Перуджи это позабавило.

— Итак, она отправилась искать Карлоса, — прервал его в конце концов Перуджи.

— Да, Карлос был в архиве, я полагаю, — Мерривейл вытер пот, выступивший на лбу.

— Какая жалость, что мы не можем спросить ее об этом, — заметил Перуджи.

— Я рассказал вам все! — запротестовал Мерривейл.

— О, я верю вам, — сказал Перуджи. Потом покачал головой. — Но… кое-что еще осталось. Она прочитала отчеты и…

Он пожал плечами.

— Агенты, случается, погибают при исполнении, — продолжал Мерривейл.

— Конечно, конечно, — согласился Перуджи. — Обычная вещь.

Мерривейл нахмурился, по-видимому, полагая, что все факты подгонялись так, чтобы потопить его.

— У Карлоса имелись похожие возражения? — спросил Перуджи.

— Ни единого.

Перуджи задумчиво сложил губы. «Проклятое дело! Итак, маленький клерк, наконец, попался. В конце концов, даже его легендарная осторожность не спасла его, хотя до сих пор каким-то образом помогала ему выкручиваться. И, возможно, Карлос еще жив». Но почему-то Перуджи не слишком верил в это. Первую пешку сняли с доски, затем вторую и третью. А теперь пришла очередь более сильной фигуры. Он спросил:

— А случалось, что Карлос с Тимьеной цапались во время работы?

— Возможно.

— Что это значит?

— Они постоянно грызлись между собой.

— И мы не можем спросить их, — глухо сказал Перуджи.

— Мне не надо напоминать.

— Можете ли вы припомнить, что сказал Карлос, когда вы в последний раз говорили с ним?

— Конечно. Он сказал, что сделает сообщение в течение первых сорока восьми часов по прибытии на место.

— Так долго? У них было радио?

— Да, в фургоне, который они взяли в Портленде.

— И ни одного сообщения от них так и не поступило?

— Только один раз. Из Кламат Фоллса. Они проверяли оборудование. Через Портленд.

— Сорок восемь часов, — пробормотал Перуджи. — Почему?

— Ему требовалось время, чтобы освоиться, провести разведку и выбрать место, откуда он станет вести наблюдение.

— Да, но…

— Это была разумная задержка.

— Карлос всегда отличался осторожностью…

— Это и говорит об осторожности, — возразил Мерривейл.

— Почему вы не приказали, чтобы он почаще выходил на связь?

— Это не казалось необходимым.

Перуджи покачал головой. Наваждение какое-то. Даже пара любителей не могла оставить за собой столь много обрубленных концов и наделать столько ошибок. Однако Мерривейл не признается ни в одной. И он действительно получал эти приказы, на которые ссылается. Ситуация деликатная. Однако от дела его все равно придется отстранить. Отправить в какую-нибудь дыру и держать под рукой, готового пойти под топор. Мерривейл показал свою полную некомпетентность. Ему нет оправданий. Он как раз тот человек, который требовался сейчас. На кого можно будет указать пальцем, когда начнут задавать неприятные вопросы.

С внезапным раздражением Перуджи вскочил со стула и посмотрел вниз на Мерривейла.

— Вы дурак, Мерривейл! — воскликнул Перуджи холодным, жестким голосом. — Вы всегда были дураком, и таким и останетесь. У нас есть полный отчет от ДТ с возражениями Тимьены. Ей нужна была команда поддержки. Она хотела частый радиоконтакт. Вы специально сказали ей не беспокоить передающую станцию в Портленде без веских на то оснований. Вы сказали ей, чтобы она беспрекословно выполняла распоряжения Карлоса. Вы приказали ей не делать никаких официальных запросов по поводу исчезнувшего Портера. Ни при каких обстоятельствах она не должна была отходить от своей легенды. Таковы были ваши инструкции!.. — Перуджи указал на папку на столе Мерривейла: — И вы читали это!

Потрясенный, Мерривейл застыл во время этой вспышки. В один ужасный момент показалось, что он вот-вот заплачет. Его глаза блестели от невыплаканных слез. Однако сознание, что слезами горю не поможешь, охладило его, и он сумел выдавить из себя ответ с каким-то подобием прежнего акцента.

— Клянусь, вы никогда не признаетесь, что можете ошибаться.

Позднее, звоня по телефону из аэропорта, Перуджи сказал:

— Я считаю, мы должны быть ему благодарны. Теперь хоть прояснилась ситуация, в которой мы оказались.

— Что вы имеете в виду? — спросил шеф хриплым голосом, не скрывая своего недовольства.

— Я имею в виду, что мы начинали, не зная ситуации в деле Хельстрома. А теперь знаем. Он готов играть по самым высоким ставкам.

— Как будто мы не готовы.

— Ну, во всяком случае, я определился с Мерривейлом. Я отстранил его до нового назначения.

— Он не совершит никаких глупостей?

— Разве он наделал их недостаточно?

— Вы знаете, что я хотел сказать, черт возьми!

— Я думаю, он будет беспрекословно повиноваться моим приказам, — заметил Перуджи.

— Но вы очень круто повели себя с ним.

Это было утверждение, не вопрос.

— Несомненно, — смена темы разговора была непонятна, и Перуджи запнулся, задумчиво уставившись на свою потертую кепку в руке.

— Он звонил мне, — сказал шеф. — И с раздражением жаловался на вас. Затем сказал, что спрятал написанные для него инструкции в надежном месте. И в разговоре со мной особо подчеркнул, что передал Джанверту специальный номер и код для связи с президентом и шифрованные письма, касающиеся наших инструкций для агентов. Он даже процитировал мне несколько выдержек из приказов, отданных ему много лет назад.

После долгой паузы Перуджи сказал:

— Возможно, нам придется применить к нему более жесткие меры.

— Да, это никогда не помешает, — согласился шеф.

Из записей Нильса Хельстрома:

«В отличие от людей, чьи физические ограничения закладываются с момента рождения, насекомые появляются на свет со способностями действительно усовершенствовать свое тело. Когда насекомые достигают предела своих возможностей, они чудесным образом трансформируются в совершенно новые существа. В этой метаморфозе я вижу фундамент моего понимания концепции Улья. Для меня Улей — это кокон, из которого появится новый человек».

Хельстром сидел в своей комнате, погрузившись в раздумья. Его рассеянный взор скользил по картам и диаграммам, развешанным на стенах и мерцающей коммуникационной консоли. Но в действительности он их не видел. «Теперь они точно пошлют первую настоящую команду, — думал он. — До этого они просто делали осторожные вылазки. Сейчас они выставят настоящих специалистов, и от них мы сможем узнать информацию, которая необходима для нашего спасения».

Минула длинная ночь, и предстоял еще более долгий день. Ему удалось подремать пару часов, но Улей был пронизан напряжением, осознанием надвигающегося кризиса. Химические реакции организма работников поведали, что происходит нечто опасное.

Возвратившись в свою комнату немногим более двух часов назад, Хельстром был так измотан, что сбросив пиджак чужаков на стул, плюхнулся в оставшейся одежде на кровать. Что-то тяжелое в кармане пиджака стащило его вниз, на пол рядом со стулом. Хельстром увидел выпирающий из кармана предмет и лениво подумал: что же это может быть? Внезапно он вспомнил о пистолете чужаков, который взял перед выходом из комнаты. Как же давно это было! Казалось, целую жизнь назад и даже в другом мире. С тех пор все изменилось. Мощные силы Внешнего мира учуяли то, что наверняка приведет их к Улью.

«Проект 40».

Источник утечки информации оказался столь банальным, что Хельстром вздрагивал при одной мысли об этом. Джерри, одного из операторов, направили в МТИ сделать несколько кадров. Параллельно он должен был изучить в библиотеке несколько исследовательских статей. Джерри вспомнил, что оставил бумаги на столе «не более чем на полчаса». Когда он возвратился, бумаги лежали на том же месте, и он взял их, ни о чем не тревожась. Как просто! Но чужакам хватило и этого получаса. Словно у них существует злой гений, который только и ждет случая, чтобы воспользоваться вашими промахами.

Джерри чувствовал себя удрученным. Словно он предал любимый Улей. Да так оно, собственно, и было. Но это все равно бы случилось — рано или поздно. Просто чудо, что случилось так поздно. Разве можно было надеяться, что их никто и никогда так и не обнаружит? По-видимому, анонимность имеет свой жизненный цикл. Мир любой ценой никогда не достигается так, как ожидаешь. Всегда приходится платить большую цену.

Хельстром ощущал нервозность и раздражение. Эмоции его организма, как он знал, словно невидимые лучи расходятся от него во все стороны, но почему-то об этом он не беспокоился. Хельстром неожиданно встал и отправился вниз, чтобы проверить, как идет работа над «Проектом 40». Необходимо ее ускорить. Жизненно необходимо!

Из зашифрованного сообщения,

полученного от Перуджи:

«Я не отменяю назначения Джанверта. Мы должны разрешить деликатную проблему, связанную с замещением Мерривейла. Мое внимание привлекли определенные аспекты, связанные с появлением Джозефа в Агентстве. Мы можем взять его под более надежный контроль. Нет сомнений в сильной привязанности Джанверта и Кловис Карр. Это можно с выгодой использовать. Для больших гарантий безопасности я отправил Д. Т. Элдена приглядывать за ними. Копия его отчета будет вам представлена».

Перуджи бросил саквояж на кровать в комнате мотеля, расположенного в пригороде Фостервилля. Он взял с собой только небольшой портфель и сумку от кинокамеры, где находилось его устройство для связи. Сумку он повесил на ручку стула. Так он любил путешествовать: сумки под сиденьем в самолете, никакой суеты в аэропорту, минимум внимания к себе. Несмотря на свои шесть футов и четыре дюйма, Перуджи знал, что не слишком бросается в глаза. Он давно уже научился растворяться в толпе, чем и пользовался в случае необходимости. Путешествуя, он стремился вести себя достаточно скромно.

Все утро ушло на то, чтобы расположить резервные команды в горах к северу от города, откуда можно было организовать скрытую линию связи от Фермы до его комнаты в мотеле. Перуджи сильно проголодался, но дела — прежде всего. Он оглядел комнату. Она была меблирована, как в плохом вестерне, — темное дерево с имитацией обожженности, изношенная драпировка. Все указывало на минимум расходов. Перуджи вздохнул и опустился в кресло, которое застонало под тяжестью его 220 фунтов. Огромной лапищей он нашел телефон на столике с лампой и набрал номер дежурного.

Да, он знает номер офиса местного шерифа. Какие-нибудь проблемы?

Перуджи объяснил, что его компания попросила расследовать исчезновение нескольких людей. Обычная процедура. Потом ему пришлось выслушать неизбежное пояснение, что у них только один шериф, да-да, местный уроженец, но поверьте, парень он неплохой. Сам же офис шерифа находился в совете округа. Затем, ответив односложным бурчанием на все пытливые вопросы, Перуджи получил нужный номер, и дежурный через две минуты соединил его с шерифом Линкольном Крафтом, мужчиной с невыразительным, каким-то бесцветным голосом.

— Мы уверены, что они исчезли, — настаивал Перуджи. — Карлос должен был вернуться на работу в понедельник, а сегодня уже пятница. Это на него не похоже. Он очень пунктуален, наш Карлос.

— Его жена тоже? — обвиняюще спросил Крафт.

— Мужчины часто берут с собой в отпуск жен, — заметил Перуджи. И тут же спросил себя, не слишком ли оскорбительно это прозвучало для слуха местного представителя закона.

Крафт, очевидно, не заметил сарказма. Он сказал:

— Да, возможно. Но несколько странно, что компания послала именно вас на розыск этих людей.

— Карлос — один из лучших наших людей, — пояснил Перуджи. — Мы не можем пустить подобное дело на самотек. Конкуренция и все такое, понимаете ли.

— Да-да. Так кем, говорите, вы являетесь?

— Я вице-президент компании «Блу Девил Файерворкс Корпорейшн», расположенной в Балтиморе. Одна из крупнейших в стране. Карлос был одним из лучших коммивояжеров компании.

— Был? — спросил Крафт. — У вас есть причины, о которых вы умолчали, из-за чего вы считаете, что он действительно попал в серьезные неприятности?

— Ничего конкретного, — солгал Перуджи. — Просто на него непохоже — пропадать, когда он нужен на работе.

— Понятно. Вероятно, причина окажется банальной, но я посмотрю, что можно сделать. Почему вы считаете, что он пропал в этом районе?

— Я получил от него письмо. В нем упоминалась долина неподалеку от Фостервилля, куда он собирался отправиться, чтобы понаблюдать за куропатками.

— Чего?

— Куропатками. Птицами, которые живут в засушливых местах.

— Он что, охотник? Несчастный случай на охоте, и он…

— Он не охотится на птиц. Ему нравится наблюдать и изучать их, он вроде любителя-орнитолога.

— А, один из этих, — произнес Крафт чуть пренебрежительно, как о чем-то вроде сексуальных наклонностей людей. — Как называется эта долина?

— Неприступная долина. Вы знаете, где это?

Последовала такая долгая пауза, что Перуджи первым прервал ее:

— Вы слушаете, мистер Крафт? — поинтересовался он.

— Да.

— Вы знаете эту долину?

— Да. Это земля Хельстрома.

— Чья земля? — Перуджи понравилось то честное выражение непонимания, которое ему удалось вложить в этот вопрос.

— Это земля доктора Хельстрома. Он владеет этой долиной. Она принадлежит его семье уже много лет.

— Понятно. Ну что ж, возможно, этот джентльмен-врач не будет возражать против наших розысков на его территории.

— Он не врач, — заметил Крафт. — Он спец по насекомым. Он изучает их. Снимает о них фильмы.

— Не все ли равно, — произнес Перуджи. — Вы будете помогать при розысках, мистер Крафт?

— Вам нужно бы появиться у меня и сделать официальное заявление, — сказал Крафт. — Заявление об исчезновении людей. У меня где-то тут имеются бланки. У нас никто не исчезал после того, как на горе Стинс затерялся парнишка Энгелусов. Хотя, конечно, это совсем не тот случай. И тогда не нужно было делать заявлений об исчезновении.

Перуджи слушал шерифа и удивлялся. В архиве Агентства хранились данные о довольно большом числе исчезнувших в этом районе людей за последние пятьдесят лет. Все эти случаи имели, на первый взгляд, разумные объяснения, но все-таки… Он решил, что голос Крафта под своей бесцветностью скрывает нервозность. Это настораживало, и Дзула подумал, что стоит его еще немного поспрашивать.

— Надеюсь, это местечко доктора не таит в себе опасностей. Там ведь нет ядовитых насекомых, а?

— Ну, может, один-два скорпиона, — ответил Крафт, оживившись. — Иногда от них бывают хлопоты. У вас есть фотографии исчезнувших людей?

— Да, фотография Карлоса с женой, которую он хранил на своем столе, — ответил Перуджи.

— Отлично. Захватите ее с собой. Так вы говорите, они отправились в фургоне?

— У них был «додж», знаете, большие такие машины. Карлос очень гордился им.

— Похоже, такая штука не может бесследно исчезнуть, — заметил Крафт.

Перуджи согласился и спросил, как найти его офис.

— У вас есть машина? — спросил Крафт.

— Да, взял напрокат в Кламат Фоллсе.

— Должно быть, этот парень, Карлос, очень нужен вашей компании.

— Я уже говорил вам об этом, — ответил Перуджи, позволив, чтобы в голосе проявилось раздражение.

— Итак, вас отправили сюда из Балтимора только для того, чтобы разыскать этого человека?

Перуджи отвел трубку телефона в сторону и ненадолго задумался. Какую игру затеял этот деревенский полицейский? Он вновь поднес трубку к уху и сказал:

— Карлос был связан со всем Западным побережьем. Поэтому нам так важно найти его как можно скорее. Если с ним что-то случилось, нам придется срочно искать ему замену. Сейчас как раз начинается сезон. Я уже разговаривал с Государственным патрулем в Салеме. Они посоветовали мне связаться с местными властями.

— Кажется, вы упоминали, что взяли автомобиль в Кламат Фоллсе, — заметил Крафт.

— Я отправился чартерным рейсом, — ответил Перуджи и с нарастающим интересом стал ждать реакции Крафта.

— Чартерным рейсом? Ну и ну! Вы же могли лететь прямо сюда и садиться на нашей небольшой посадочной полосе, если бы хотели. Почему вы не сделали этого?

«Итак, мы оба пытаемся выудить друг у друга информацию, — подумал Перуджи. — Отлично. Интересно было бы посмотреть на твою реакцию, если бы я добавил в объяснении, что пропустил совещание в Портленде и был вынужден встречаться со своими людьми в Кламат Фоллсе».

— Мне не нравятся небольшие деревенские посадочные полосы, — ответил Перуджи.

— Не скажу, что осуждаю вас за это, но у нас она неплохая. Вы сделали запрос в полиции Салема? — Голос Крафта звучал настороженно.

«Неплохая техника ведения допроса, — подумал Перуджи. — Этот деревенский полицейский не так уж прост».

— Да, сделал. Фургон Карлоса был приписан к Портленду, его на время отпуска взяли оттуда. Государственная полиция уже начала расследование по пути их движения. У них есть копии моей фотографии.

— Понимаю. Пиротехника, должно быть, большой бизнес, — заметил Крафт. — Ваши люди тратят много денег — чартерный самолет и все такое.

Перуджи поразмыслил над его словами и решил, что на эту колкость следует ответить:

— Мы не бросаем своих людей, мистер Крафт, и готовы тратить на это деньги. Я надеюсь, вы начнете розыски как можно скорее. Ну, а теперь расскажите, как мне добраться до вашего офиса?

— Вы в мотеле, верно?

— Да.

Крафт объяснил, что ему надо отъехать от стоянки мотеля, свернуть направо и выбраться на Окружную дорогу номер 14.

— Держитесь левой стороны, пока не доберетесь до нового торгового центра. Вы увидите его с шоссе. У меня небольшой офис на третьем этаже. Вам его покажет любой.

— Отправляюсь немедленно, — сказал Перуджи.

— Одну минутку, мистер Перуджи, — произнес Крафт. — У вас есть что-нибудь вроде сигнальных ракет или фейерверков?

— Разумеется, нет! — В ответе Перуджи прозвучало фальшивое возмущение, в то же время он отметил, что Крафт правильно произнес его имя и действовал вполне официально. «Может, он рассчитывал, что я не знаю местного федерального закона о фейерверках?» Дзула продолжил разговор: — Мы действуем только по официальным каналам, шериф Крафт. У наших людей есть только фотографии и каталоги. Если бы мы не соблюдали законы, то недолго бы продержались в своем бизнесе. Однако я нахожу ваш вопрос довольно интересным.

— Просто хотелось удостовериться, что вы знаете наши законы, — пояснил Крафт. — Нам бы не хотелось, чтобы поползли слухи, будто кто-то из нас причинил вред гостю. Вам нужно…

— Я не имел в виду ничего подобного, — оборвал его Перуджи. — Мне показалось, однако, весьма интересным, что вы упомянули об этом, шериф Крафт. Через несколько минут ожидайте меня в своем офисе.

Крафт несколько секунд молчал, а затем сказал:

— Хорошо. Не забудьте фотографию.

— Я помню о ней.

Повесив трубку, Перуджи некоторое время, не мигая, смотрел на телефон. Потом он позвонил в Салем и сообщил в Государственный патруль, что разговаривал по телефону с шерифом Линкольном Крафтом, и спросил, нет ли для него какой-нибудь информации. Ничего нового не поступало. Затем он позвонил по коммутатору в Балтимор и попросил соединить его с ФБР. Это служило кодовым сигналом, что он не доверяет местным властям, и его офис должен подтвердить помощь со стороны ФБР.

После этого Перуджи нажал на головку своих наручных часов и почувствовал слабое покалывание кожи, означавшее, что группы в горах приступили к работе и принимают его сигналы. Все шло, как запланировано. Пора потревожить Хельстрома в его берлоге.

Из записей Нильса Хельстрома:

«Живой прототип компьютера был сконструирован природой задолго до появления первого человека на Земле. Это не что иное, как термитник, один из первых экспериментов социальной организации. Это живое напоминание о том, что среди жизненных форм, разделяющих планету с человеком, все может быть не так, как он того желает. Разумеется, всем нам известно, что в сравнении с человеком насекомые вовсе не демонстрируют того, что мы называем интеллектом. Но почему мы должны этим гордиться? Отсутствие интеллекта не обязательно означает, что процветает глупость. И термиты — это живое обвинение, указующее пальцем на нашу гордость. Компьютер — это механизм, который запрограммирован тысячами крошечных бит информации. Он обрабатывает ее, преобразуя в логическую форму. Только вдумайтесь в это! Не является ли прекрасно функционирующее общество логической формой? Я имею в виду, что обитатели термитника двигаются по своим никому не ведомым дорожкам, как тысячи крошечных частиц информации, самоорганизующихся в бесспорную логическую форму. Источник их силы — Праматерь-королева. Это пульсирующая энергетическая масса, наполняющая все вокруг себя ненасытным желанием. В пульсации тела королевы — будущее всего термитника. Внутри наших камер — наше будущее и, без сомнения, будущее всего человеческого рода».

Крафт позвонил на Ферму сразу, как только Перуджи повесил трубку. Через минуту Хельстром вышел на связь.

— Нильс, тут в мотеле объявился парень по имени Перуджи. Говорит, что он из компании «Все для фейерверков», он ищет пропавшего коммивояжера и его жену. Они пропали в твоем районе. Утверждает, что у него есть письмо от этого коммивояжера, где упоминается Неприступная долина. Как нам следует себя вести?

— Я же предупреждал, что этого надо ожидать, — сказал Хельстром.

— Я помню, но этот парень очень даже не прост. Он уже говорил с Государственным патрулем, и меня совсем не удивит, если он свяжется и с ФБР.

— Уж не думаешь ли ты, что не сумеешь с ним справиться?

— Возможно, я вызвал у него подозрения.

— Каким образом?

— Я попытался добиться от него признания, что это не просто случай исчезновения. Его приезд сюда, фотография исчезнувшей пары. По его словам, копия имеется и у патруля. Уверен, еще одну получит ФБР Кто-то наверняка видел эту пару, так что, похоже, в ближайшее время жди гостей на Ферме.

— Здесь они ничего не найдут, — сказал Хельстром. В его голосе ощущались печаль и усталость, и, на взгляд Крафта, первые признаки серьезного беспокойства.

— Хотелось бы верить, что ты прав. Что мне делать?

— Делать? Помогать ему во всем. Возьми фотографию. Приезжай сюда с запросом.

— Нильс, мне это не нравится. Я надеюсь, ты…

— Я попытаюсь по возможности уменьшить конфликт, Линк. Это моя самая главная забота.

— Да, но что, если он пожелает поехать со мной на Ферму?

— Я надеюсь на это.

— Но…

— Приезжай вместе с ним.

— Нильс… если я возьму его с собой, надеюсь, он и вернется обратно вместе со мной.

— Это уж наша забота, Линк.

— Нильс… Я в самом деле сильно беспокоюсь. Если он…

— Я сам займусь этим, Линк. Все пройдет без сучка и задоринки, как всегда было.

— Надеюсь на это.

— Как он добирался до Фостервилля, Линк?

— На взятой напрокат машине.

— Он один?

— Не думаю. В горах появилось несколько новых туристов.

— Мы заметили эту деятельность. Взятая напрокат машина, гм-м!

— Послушай, Нильс, лучше, чтобы этот парень не попал ни в какую аварию по дороге: У меня странное предчувствие. Он еще доставит нам крупные неприятности.

— Уж не сомневайся в этом, — согласился Хельстром. — Это первая их команда.

Из бридинг-записей Улья:

«За этой новой группой нужно следить особо тщательно. Она включает весь бридинг-пакет, обозначенный как Фракционный Актиномициновый Нуклеотидный Состав Y-хромосом (ФЭНСИ-линия). Хотя в этой линии заложен огромный потенциал по нескольким специализациям, которые жизненно необходимы Улью, в ней имеется элемент нестабильности. Эта нестабильность может проявиться в возросших сексуальных наклонностях, что в данном случае пойдет на благо Улью. Однако могут обнаружиться и другие симптомы, о которых следует сообщать бридинг-центру».

Хельстром сидел в задумчивости после чрезвычайного совещания Совета. Он чувствовал, что Улей становится похожим на атакуемую подводную лодку, когда все подчинено одному — бесшумному ходу.

Все силовые системы, в том числе и вентиляционная, работали в минимальном режиме. Система водоснабжения, включающая в себя часть подземной реки, которая вращала турбины и являлась основным источником воды, переводилась в специальный режим работы. У чужаков не должно возникнуть подозрений, когда отработанная вода попадет в систему Змеиной реки.

Хельстрома интересовало, как много Перуджи и его команде известно о «Проекте 40». Этот вопрос так и остался без ответа. Чужаки не могли знать всего о проекте, да и вообще что-либо об Улье. Хельстром был уверен в этом. При малейшем подозрении, что существует что-то подобное, здесь бы появилась целая армия. Нужно было пойти на компромисс с чужаками, прежде чем они узнают слишком много. О смертях можно было сожалеть, но они явились неизбежным следствием убийства Портера. Это убийство было ошибкой.

«Мы слишком долго прожили в безопасном укрытии, — подумал Хельстром. — Мы стали слишком беспечными. Такими нас сделал кинобизнес, мы тесно сотрудничали с чужаками и расслабились. Недооценили чужаков».

Хельстром подавил усталый вздох.

«Как жаль, что нет Старого Харви. Нынешняя группа по обеспечению безопасности вообще-то неплохая, но у Старого Харви была особая, уравновешенная мудрость. Улей нуждается в нем сейчас еще больше, чем когда-либо, но все, что осталось от него в наследство, это его любимый протеже Салдо. Является ли он тем новым, что вышло из чанов? Салдо заметно повзрослел после той ночной охоты. И эта трансформация в некотором отношении — самая настоящая метаморфоза. Словно в ту роковую ночь Салдо унаследовал весь опыт и мудрость Старого Харви…»

Хельстром знал, что в Салдо он ищет ту же опору, которую находил в Старом Харви. Оправдает ли Салдо его ожидания? Кто знает? Да, пока он блестяще проявлял свое умение и воображение, но все же… Хельстром покачал головой. Трудно полагаться на молодого и неопытного члена новой линии во время кризиса, подобного этому. Но на кого еще полагаться?

Совет собрался в полдень в экранированной комнате, занимавшей один угол сарая-студии. С обычной для чужаков обстановкой: массивные кресла за овальным столом, отделанные пластиком, имитирующим тис. Экран во всю стену с громкоговорителями у потолка с каждого края, маленькое двойное стеклянное окно, ведущее в проекционную комнату. Остальные стены были задрапированы толстой и тяжелой тканью, заглушающей посторонние звуки.

Салдо остался по просьбе Хельстрома, когда другие ушли. След пули на его челюсти еще не совсем затянулся, белым пятном красуясь на темной коже. Ястребиные черты юноши расслабились, но в глазах горела решимость. И в этот миг Хельстром вспомнил, что Салдо из той же серии S2a-1 по женской линии, что и он. Так что приходился ему кузеном. Молодой человек был выбран из основной линии и подвергся соответствующей химической обработке. И сейчас Салдо представлял собой превосходное сочетание функциональных характеристик, на которые Улей возлагал огромные надежды.

— Мы должны реагировать быстро и решительно, если что-то пойдет не так, — без всякого вступления начал Хельстром, словно Салдо разделял с ним его предыдущие раздумья. — Я известил всех наших агентов во Внешнем мире, чтобы они были готовы действовать самостоятельно, если мы погибнем. Все записи, где упоминаются эти агенты, уже подготовлены к уничтожению.

— Но все ли случайности мы предусмотрели? — спросил Салдо.

— Этот же вопрос я задаю самому себе.

— Понятно.

«Наш руководитель устал, — подумал Салдо. — Ему необходимо отдохнуть, а мы не можем ему этого позволить».

На мгновение он почувствовал желание защитить Хельстрома.

— Возможно, ты прав, что Перуджи имеет с собой специальное электронное оборудование, — произнес Хельстром. — Наверняка он передаст данные о своем местонахождении и том, что видит, наблюдателям-чужакам. Не сомневаюсь в этом.

— Тем людям, которые устроились на горе?

— Да. Мы должны узнать характер этого оборудования как можно быстрее.

— Я сделал соответствующие приготовления, — сказал Салдо. — Нильс, а не следует ли тебе немного отдохнуть?

— Нет времени. Перуджи уже в пути, а он — только верхушка айсберга.

— Чего?

Хельстром пояснил, что такое айсберг, а потом спросил:

— Сколько его людей, по твоему мнению, находится на горе?

— По меньшей мере, десять человек разбили там лагерь. Возможно, это все его люди.

— Так много? — Хельстром покачал головой.

Салдо кивнул, разделяя беспокойство Хельстрома. Мысль о том, что не меньше десяти человек шныряли вокруг Улья, шпионя за ним, вызывала сильное беспокойство, тревожа врожденную осторожность и выработанные воспитанием инстинкты.

— У Линка есть хоть кто-нибудь, кого он мог бы послать в горы сыграть туриста? — спросил Салдо.

— Он думает сейчас об этом.

— Линк лично доставит сюда этого Перуджи, не так ли?

— Да. Но мы вовсе не должны считать, что Перуджи доверяет Линку.

— Линк — не пара Перуджи, это ясно, — заметил Хельстром. — Хорошо, что у нас есть во Внешнем мире замаскированные агенты, включая шерифа, но каждый из них создает свои проблемы. По мере того, как мы заявляем о себе, даже соблюдая полнейшую секретность, мы навлекаем на себя все большую опасность.

Салдо отложил в памяти этот урок. За внедрение агентов приходится неизбежно платить. Само существование агента говорило о многом в случае его разоблачения. Если Перуджи подозревает Линкольна Крафта, то какая-то информация об Улье неизбежно просочится. Салдо дал себе зарок не забывать об этом выводе, когда минует нынешний кризис. А в том, что они преодолеют нынешние трудности, он не сомневался. Его вера в их лидера Хельстрома была непоколебима.

— У Перуджи, возможно, имеется устройство, способное обнаружить, что мы зондируем его, — заметил Хельстром.

— Я дал указания проследить, — сказал Салдо.

Хельстром кивнул, довольный. Салдо сумел предусмотреть все, чего опасался он сам, и даже кое-что сверх того. Элитная бридинг-линия всегда демонстрировала, чего стоит в сложных обстоятельствах. У Салдо проницательный ум. Этот молодой человек станет весьма ценным для Улья, когда уравновесит свой характер и наберется побольше опыта.

— Какое объяснение ты приготовил на случай, если он обнаружит зондаж? — спросил Хельстром.

— Вот это мне и хотелось бы обсудить с вами. Скажем, в процессе съемок фильма мы делаем звуковую дорожку со сложным микшированием. Это будет прекрасным объяснением электронной активности. Из-за визита этого Перуджи мы, конечно, не можем прерывать съемок.

Хельстром задумчиво кивнул.

— Превосходно. И я спрошу, когда он прибудет, есть ли у него радио, потому что…

— …радио может помешать работе нашего оборудования, — закончил за него Салдо.

— Посмотрим, хороша ли наша маскировка, — произнес Хельстром.

Салдо встал и, касаясь пальцами поверхности стола, застыл в нерешительности.

— Да? — спросил Хельстром.

— Нильс, ты точно уверен, что у чужаков не было такого оборудования? Я пересмотрел ленты, записи и… — Салдо пожал плечами, вне всякого сомнения, ненавидя себя за эти критические слова.

— Мы искали их. И ничего.

— Это кажется странным — то, что у них нет такого оборудования.

— Этих агентов они не считали важными фигурами, — заметил Хельстром. — Вот и послали, чтобы проверить, не убьют ли и их.

— А-ах! — лицо Салдо выражало как понимание, так и шок от этих слов.

— Нам следует получше узнать чужаков, — сказал Хельстром. — Не очень-то они человечны, эти дикари. Слишком легко расходуют своих работников. Те, кто вторгался сюда, считался расходуемым материалом. Теперь я понимаю, что мы ошиблись. Нам бы лучше было запутать их и отослать прочь с правдоподобной историей.

— Не стоило убивать их?

— Ошибка заключалась в том, что мы довели дело до необходимости убийства.

Салдо кивнул, отлично понимая разницу.

— Мы совершили ошибку, — произнес он.

— Это я сделал ее, — поправил его Хельстром. — Продолжительные успехи сделали меня беспечным. Мы никогда не должны были забывать, что любой из нас может ошибаться.

Из слов Праматери Тровы Хельстром:

«Позвольте мне сказать несколько слов о качестве, которое мы называем „осторожность“. Там, где мы находимся, и там, куда устремлен Улей — где-то в таинственном будущем, — существует нечто, непохожее на то, что мы считаем фактами. И тому виной наша собственная интерпретация. То, что мы, по нашему мнению, делаем, неизбежно видоизменяется нашим пониманием и его границами. Во-первых, мы фанатики. Мы видим мир в свете выживания Улья. Во-вторых, Вселенная имеет тенденцию представляться не тем, чем на самом деле является. А значит, осторожность — опора нашей коллективной силы. Мы должны верить, что сам Улей обладает мудростью и проявляет ее через нас, свои клетки».

Когда они достигли той точки на нижней дороге, откуда Перуджи впервые смог увидеть ферму Хельстрома, он попросил Крафта остановиться. Шериф остановил свой зелено-белый пикап, подняв столб пыли, и вопросительно посмотрел на пассажира.

— Что-нибудь не так, мистер Перуджи?

Тот только сжал губы. Крафт интересовал его. Шериф был похож на актера, которого назначили играть эту роль. Как будто кто-то увидел его и решил: «А теперь из этого парня мы сделаем шерифа». Крафт был загорелым, с толстым носом и нависающими бровями, бледно-желтыми волосами, скрывающимися под ковбойской широкополой шляпой. Тупорылая внешность и грубо сколоченное тело, перемешавшееся дерганой лошадиной походкой. На главной улице Фостервилля Перуджи заметил несколько прохожих, чем-то напоминавших Линкольна Крафта.

Крафт воспринял молчаливую оценку Дзулы спокойно. Он знал, что хотя и является гибридом, выведенном в Улье, внешность его вряд ли может вызывать подозрения у чужаков. Отцом Крафта был местный хозяин ранчо, соблазненный женщиной Улья в генном рейде. Многие жители городка отмечали его сходство с отцом.

Крафт прочистил горло:

— Мистер Перуджи, я говорил…

— Я помню ваши слова.

Перуджи посмотрел на наручные часы: без четверти три. Шериф использовал любой предлог, чтобы задержать отъезд: телефонные звонки, внимательное изучение отчета о пропавших людях, долгое рассматривание фотографии, вопрос за вопросом и тщательная запись ответов на бумагу, — и все это делалось медленно и педантично. Но вот наконец они добрались и могут обозревать ферму Хельстрома. Перуджи почувствовал, как ускоряется его пульс. Воздух был сух и наполнен какой-то умиротворенной тишиной. Даже насекомых не слышно. И в этой тишине Перуджи ощутил что-то необычное. Постепенно до его сознания дошло, что все дело в отсутствии насекомых, и он поинтересовался у Крафта, почему их нет.

Тот сдвинул шляпу на затылок и вытер рукавом лоб:

— Думаю, здесь распылили какую-то дрянь.

— Неужели? Разве Хельстром пользуется такими вещами? Я полагал, что все защитники окружающей среды выступают против ядохимикатов.

— Откуда вы взяли, что дока занимают экологические проблемы?

«Внимательнее! Внимательнее!» — напомнил себе Перуджи. Вслух же сказал:

— Я не знал этого. Просто предположил, что все энтомологи интересуются экологией.

— Да? Ну, может, это не вина дока. Его ранчо и пастбище дальше.

— А кто-то другой мог это сделать?

— Все может быть. Вовсе не обязательно, что док тут как-то постарался. Вы остановились просто для того, чтобы прислушаться?

— Нет. Я хочу выйти и побродить, вдруг удастся найти следы машины Карлоса.

— Не вижу в этом смысла, — быстро проговорил Крафт, в голосе его ощущалась резкость.

— Да? Почему же?

— Если мы поймем, что он и в самом деле тут был, то прочешем весь район.

— Мне казалось, я говорил вам, — заметил Перуджи, — что уверен — они были здесь. Мне бы хотелось выйти и немного осмотреть окрестности.

— Док не любит, когда по его владениям разгуливают посторонние.

— Но вы же сказали сами, что это не его земля. Он что, контролирует и эту местность?

— Не совсем чтобы так…

— Тогда выйдем, — Перуджи взялся за ручку двери.

— Одну минуту, — нахмурился Крафт.

Перуджи молча кивнул. Он выяснил то, что хотел: Крафту дали задание не помогать, а чинить препятствия расследованию.

— Ну ладно, — сказал Перуджи. — Хельстром знает о нашем приезде?

Крафт включил зажигание, собираясь продолжить путь к Ферме, но сейчас почему-то медлил. Требование Перуджи смутило его. Сперва он даже подумал, что чужак увидел что-то подозрительное, пропущенное командой прочесывания. Попытки Перуджи осмотреть этот район усилили его беспокойство. И теперь Крафту пришло в голову, что люди Перуджи могут прослушивать телефонную линию, идущую к Ферме. Хотя работники Службы Безопасности Улья всегда начеку, и, конечно, заметили бы подобное вмешательство.

— Если это имеет значение, то он действительно знает, — ответил Крафт. — Я позвонил и попросил его никуда не отлучаться. Иногда он отправляется бродить по довольно странным местам. И я хотел, чтобы он знал о нашем приезде. Сами знаете, каковы эти ученые.

— Нет. Ну и какие же они?

— Иногда, когда они заняты своими экспериментами, появляются посторонние, и вся работа идет насмарку.

— Поэтому вы и не хотите, чтобы я выходил из машины?

— Конечно, — в голосе Крафта явно слышалось облегчение. — Кроме того, тут не прекращаются съемки фильмов. Док сильно раздражается, когда кто-то вмешивается в работу. Мы стараемся держаться подальше от этого места.

— И как же он проявляет свое раздражение? — спросил Перуджи. — Начинает… э-э… стрелять?

— Ничего подобного! Док членовредительством не занимается. Но может быть довольно грубым. У него имеются могущественные друзья. И поэтому лучше поддерживать с ним хорошие отношения.

«Вот оно что, — подумал Перуджи. — Этим можно объяснить странное поведение представителя местной власти. Работа Крафта, должно быть, чистая синекура. И он вовсе не горит желанием ее потерять».

— Хорошо, — произнес вслух Перуджи. — Езжайте и посмотрим, сумеем ли мы завязать с ним хорошие отношения.

— Да, сэр!

Машина тронулась с места, и Крафт всем своим видом показывал, что ничего не случилось, и каких-нибудь сложностей не предвидится. Инструкции Хельстрома были четкими: это рутинное расследование исчезнувших людей. Ему необходимо оказывать всемерную помощь.

Когда они приблизились к северным воротам, Перуджи восхитился строениями Фермы, построенной в те времена, когда материалы тратили, совершенно не беспокоясь о снабжении. В наружной части жилого дома и сарая не было заметно ни одного сучка или нароста, хотя деревянные постройки потемнели от времени, так что их не мешало бы покрасить. Перуджи тщетно задавал себе вопрос, почему этого не сделали.

Крафт остановился прямо у ограды перед воротами.

— Дальше отправимся пешком. Док не любит, когда подъезжают к постройкам.

— Почему?

— Думаю, что-то связанное с его работой.

— Все же им следовало бы покрасить внешние стены, — заметил Перуджи, выходя из машины.

Следом вылез и Крафт, закрыл дверцу и произнес, задрав подбородок поверх машины:

— Я слышал, док пропитал все бревна особым составом. Дерево только выглядит старым.

— Да? — Перуджи прошел к воротам и стал ждать Крафта. — Что это за бетонное строение вон там? — Он указал на приземистую конструкцию по левую сторону ограды.

— Наверное, водокачка. Судя по размерам. А может, что-то, связанное с работой дока. Никогда не спрашивал, — Крафт внимательно поглядел на Перуджи. Бетонное строение вмещало аварийную вентиляционную систему, открыть которую можно было, только взорвав ее, и которая была связана с находившейся рядом водокачкой. В той же зоне было расположено еще несколько подобных конструкций, но они были замаскированы.

— Хельстром женат? — поинтересовался Перуджи.

Крафт открыл ворота и лишь затем ответил:

— Точно не знаю.

Потом он отошел в сторону, пропуская Перуджи, после чего закрыл ворота.

— Здесь иногда бывают хорошенькие девочки. Для фильмов, надо полагать. Наверное, он считает, что нет смысла покупать корову, если молока хоть залейся, — сказал Крафт и ухмыльнулся своей бородатой шутке, потом добавил:

— Пойдемте к Ферме.

Перуджи передернуло. Шутка показалась ему несколько грубоватой. Этот шериф не был ни чистым ковбоем, ни просто деревенщиной, и никем в частности. Крафт переигрывал, стараясь казаться деревенским парнем. И временами так ясно, что остальное отходило на второй план. Перуджи и раньше решил внимательно наблюдать за шерифом, но сейчас понял, что следует удвоить осторожность.

— Место выглядит слегка запущенным, — заметил Перуджи, торопливо пытаясь подстроиться под широкий шаг Крафта. Несмотря на свою неуклюжую походку, шериф двигался с решимостью, за которой скрывалось его желание не позволить Перуджи осмотреться по сторонам.

— А мне оно кажется довольно опрятным, — возразил Крафт. — Они держат Ферму в чистоте.

— Они много занимаются хозяйством?

— Нет, не очень. Когда-то они снимали урожай побогаче. Кое-кто из тех, кто живет здесь, сеет кукурузу и что-то сажает по весне, но, как мне кажется, это просто игра в фермерство. В основном они — городские жители. Приезжают сюда из Голливуда или Нью-Йорка, таращат на нас глаза и играют в фермеров.

— У Хельстрома бывает много посетителей? — Перуджи поддел ногой пучок травы. Сухой горячий воздух беспокоил его. Издалека доносилось раздражающее гудение, чувствовался слабый животный запах, который наводил на мысль о зоопарке. За оградой запах с каждым шагом в глубь маленькой долины становился все сильнее. От ручья справа остался только слабый след — лужи и лужицы, связанные узкими протоками. Тихое течение едва колебало зеленые водоросли. Где-то выше в долине, похоже, находился водопад.

— Посетители? — переспросил Крафт после долгой паузы. — Иногда Ферма прямо-таки кишит ими. Нельзя и шагу ступить, чтобы не наткнуться на кого-нибудь. А в другой раз не более десяти-двенадцати.

— Что это за запах? — решительно поинтересовался Перуджи.

— Какой запах? — спросил Крафт, а потом понял, что имел в виду Перуджи: запах Улья, несмотря на вентиляцию, все же всегда чувствовался в долине. Крафту этот запах скорее нравился — он напоминал ему о детстве.

— Это запах животных! — сказал Перуджи.

— А, этот. Наверное, он связан с занятиями дока. Он держит в клетках мышей и других животных. Я однажды видел их. Настоящий зверинец.

— Ага. А этот водопад — круглогодичный?

— Да. Довольно мило, а?

— Если вам нравятся такие вещи. Куда же девается вся вода? Кажется, ручей здесь довольно слабый.

Крафт прямо посмотрел на него, и Перуджи остановился, вынуждая остановиться и самого Крафта.

— Полагаю, земля впитывает всю воду, — ответил Крафт. Ему не терпелось двигаться дальше, но не находилось убедительного аргумента. — Возможно, док использует часть ее для орошения, охлаждения или еще чего-нибудь. Я не знаю. Так мы идем, а?

— Одну минуту, — сказал Перуджи. — Помнится, вы сказали, что Хельстром не очень увлечен сельским хозяйством.

— Да! Но ему и не требуется очень много воды. Почему вас так заинтересовал этот ручей?

— Мне интересно здесь все, — ответил Перуджи. — Что-то здесь не так. Нет насекомых. Я не заметил ни одной птицы.

Крафт нервно сглотнул. Наверное, недавно проходило ночное прочесывание. И Перуджи заметил отсутствие местной фауны.

— Птицы часто прячутся в прохладных местах во время жары, — рискнул предположить Крафт.

— Неужели это так?

— Разве ваш друг-орнитолог не говорил вам об этом?

— Нет, — Перуджи огляделся, стараясь не упустить ни единой детали. Быстрые и резкие движения его головы и глаз встревожили Крафта.

— Он лишь однажды сказал, — продолжил Дзула, — что в любое время дня или ночи есть животные или птицы. Я не верю, что птицы прячутся — их не слышно. Здесь нет ни птиц, ни насекомых.

— Тогда что этот ваш друг делал здесь? — спросил Крафт. — Если здесь нет птиц, то за кем же он наблюдал?

«Хм, приятель, не так быстро, — подумал Перуджи. — Мы еще не готовы снимать перчатки». Теперь он не сомневался, что Крафт в сговоре с Хельстромом. Карлос, вероятно, заметил отсутствие птиц и решил выяснить причину. И если он узнал причину, то кому-то это могло не понравиться. Вот и объяснение, почему он исчез.

— А вы подозрительны, — заметил Крафт.

— А вы разве нет? — в свою очередь спросил Перуджи. Потом двинулся в сторону ив у излучины ручья, вынуждая Крафта последовать за ним. — Кто он такой, этот Хельстром, шериф?

Крафту не понравилось, как Перуджи произнес слово «шериф», но он ответил с той же небрежностью:

— А, просто обычный, ничем не примечательный тип ученого.

Перуджи отметил, что голос Крафта теперь звучал спокойно и рассудительно, но что-то в его фигуре, особенно в настороженном повороте головы, глазах, говорило о лживости этой маски. Перуджи кивнул, словно обдумывая его слова, молчанием призывая Крафта продолжать.

— Конечно, все они немного сумасшедшие, — сказал Крафт, — но не опасные.

— Я никогда по-настоящему не верил в портрет этакого безобидного спятившего ученого, — заметил Перуджи. — Не думаю, что все они наивны и безвредны. По мне, так ни одному физику-ядерщику нельзя доверять.

— О, здесь не тот случай, мистер Перуджи, — Крафт пытался выглядеть веселым и сердечным. — Док делает фильмы о насекомых. Образовательные. Полагаю, худшее, что он может сделать, — привезти сюда хорошеньких девочек в лунные ночи.

— Он даже не балуется наркотиками? — продолжал давить Перуджи.

— Вы верите этой чепухе о Голливуде? — в ответ спросил Крафт.

— Не всему, но…

— Готов поставить последний доллар, что док чист! — сказал Крафт.

— Вот как? — заметил Перуджи. — А сколько случаев исчезновения людей в этом районе зарегистрировано за последние двадцать лет?

С упавшим сердцем Крафт подумал: «Он видел старые записи! Нильс был прав насчет него, даже ни разу не увидевшись. На этот раз чужаки прислали умного и проницательного человека. Перуджи знает все просчеты, допущенные Ульем. Плохо, плохо, плохо…» — Крафт повернулся, чтобы спрятать свое беспокойство и вновь зашагал в сторону построек, теперь находившихся ярдах в пятидесяти.

— Все зависит от того, кого вы называете исчезнувшим человеком, — заметил он. И добавил, увидев, что Перуджи все еще стоит в тени, отбрасываемой ивами:

— Идемте же! Мы не можем заставлять дока ждать.

Перуджи последовал за ним, с трудом скрывая улыбку. Шериф виден насквозь. Крафта потрясло упоминание об исчезнувших людях. Да, он не был простым, ничем не примечательным шерифом. В голове Перуджи элементы мозаики стали занимать свои места. Тут исчезли три агента, пытавшихся проверить появившееся подозрение. Он выявил шерифа, который не был шерифом, и это придало подозрению новое направление. Перуджи подумал: «Хельстром понял, что мы готовы уплатить за „Проект 40“ любую цену. А теперь пришло время узнать, сколько он готов заплатить».

— Мне всегда казалось, что исчезнувший человек — это исчезнувший человек, — заметил он в квадратную спину Крафта.

Тот ответил, не оборачиваясь:

— Это все относительно. Некоторые хотят исчезнуть. Сбежать от жены, от работы… То есть они сознательно пропадают. Я не имею в виду вашего приятеля. Когда я говорю «исчезнувший человек», то подразумеваю того, кто попал в опасное положение.

— А вы не думаете, что и здесь можно попасть в такое положение?

— Мы же не на Диком Западе, — отрезал Крафт. — Это местечко куда спокойнее многих ваших городов. Тут мало кто запирает двери. Слишком много возни с поисками ключей.

Он ухмыльнулся через плечо.

— Кроме того, здесь любят носить обтягивающую одежду, и для карманов нет места.

Они проходили мимо дома. Впереди за голым пустырем, покрытым грязью, нависала громада сарая. Старая ограда, от которой остались одни столбы, без проволоки, разделяла этот пустырь. Желтели занавески в серых окнах выдававшегося в сторону ручья крыла дома, но сам он казался давно заброшенным. Здание заинтересовало Перуджи. «Пустое ли оно? Почему? Дома принято использовать. Живет ли здесь Хельстром со своей съемочной группой? Или они тут едят? Почему же не слышен звон посуды, кастрюль и прочего?» — Он вспомнил замечание Портера о странностях. Очень тонкое замечание. Бросается в глаза не наличие чего-то, а скорее, его отсутствие.

Хотя сейчас появился один определенный сигнал — кислый запах. Сперва он подумал о фотохимикатах, но тут же отбросил это предположение. Слишком уж резким и прилипчивым был запах. Возможно, это как-то связано с насекомыми Хельстрома.

Дверь на шарнирах была врезана в старую задвижную дверь сарая. Когда Перуджи и Крафт приблизились, меньшая дверь открылась, и им навстречу вышел сам Хельстром. Перуджи узнал его по фотографиям из архива Агентства. Хельстром носил рубашку с высоким воротом и серые брюки. На ногах сандалии. Светлые и не слишком густые волосы казались взъерошенными, а затем второпях приглаженными руками.

— Привет, Линк, — сказал Хельстром.

— Привет, док.

Крафт подошел к Хельстрому и пожал руку. У Перуджи, державшегося позади, возникло впечатление отрепетированного действа. Словно руки пожимали абсолютно незнакомые люди.

Перуджи отошел в сторону, заняв место, откуда мог видеть дверь сарая, оставленную Хельстромом слегка приоткрытой. Сквозь щель ничего нельзя было разглядеть, кроме черноты.

Хельстрома это, казалось, позабавило. Он усмехнулся, когда Крафт представлял его Перуджи. Рука Хельстрома оказалась холодной и несколько суховатой. В этом человеке чувствовалась искусственная расслабленность, но ладони не были потными. «Он хорошо себя контролирует», — решил Дзула.

— Вас заинтересовала наша студия? — спросил Хельстром и кивнул в сторону двери, перехватив направление взгляда Перуджи.

Тот подумал: «А теперь хладнокровие начинает изменять тебе». Вслух же он произнес:

— Я никогда не видел киностудий.

— Линк передал мне по телефону, что вы ищете одного из своих служащих, который мог потеряться в этом районе, — сказал Хельстром.

— Э-э… Да, — Перуджи интересовало, почему он ничего не видит за этой приоткрытой дверью. Когда-то он бывал в Голливуде и помнил впечатление организованного беспорядка: яркие огни, девушки, камеры, суетящиеся люди, затем моменты неподвижности и тишины, когда шли съемки.

— Вы встречали в окрестностях кого-нибудь? — спросил Крафт.

— Никого, кроме моих людей, — сказал Хельстром. — Никого постороннего, во всяком случае, в последнее время. Когда эти люди предположительно пропали?

— Около недели назад, — ответил Дзула, оборачиваясь к Хельстрому.

— Совсем недавно! — воскликнул Хельстром. — Хм! А вы уверены, что они не решили продолжить отпуск где-нибудь в другом месте?

— На все сто процентов, — непоколебимо ответил Перуджи.

— Ну что ж, можете походить по окрестностям, вдруг что-нибудь обнаружите, — с иронией произнес Хельстром. — В последнее время мы были заняты съемками, но посторонних, думаю, мы бы заметили. Мы следим, чтобы никто не мог случайно помешать нашей работе. Я не думаю, что вам удастся найти какие-нибудь следы пребывания ваших людей в этом районе.

Крафт невольно расслабился. Раз, по мнению Нильса, прочесывание было проделано качественно, значит, так оно и есть.

— Да? — Перуджи сжал губы. Ему вдруг пришло в голову, что их разговор имеет много уровней. И он, и Хельстром знают об этом. Скорее всего, шериф тоже. Между фразами, которыми они обменивались, скрывалось много двусмысленностей.

Перуджи дозволялось бродить по окрестностям, но найти какую-нибудь улику ему не удастся. Посторонний не сможет незаметно попасть на ферму Хельстрома. А тот уверен, что его могущественные связи не дадут конфликту выйти на поверхность. Перуджи, со своей стороны, дал понять, что ему известны случаи исчезновения людей в непосредственной близости от Фермы. Впрочем, Хельстром и не отрицал этого, он просто указал на бессмысленность поисков. Какие же ставки пойдут в ход в этой игре?

— Шериф Крафт сказал, что вы работаете в компании, занятой изготовлением всякой пиротехники.

«Ага!» — подумал Перуджи, торжествуя.

— У нашей компании очень разнообразные интересы, мистер Хельстром. Мы также заинтересованы в металлургии, особенно в новых производственных процессах. Мы стараемся никогда не упускать новых изобретений, представляющих потенциальную ценность.

Хельстром пристально посмотрел на него.

— А вы бы не хотели осмотреть студию? Мы сейчас очень заняты, выбились из графика. — Он стал поворачиваться, но с какой-то запинкой, словно некая мысль только что осенила его:

— Да, я надеюсь, у вас нет с собой ни радио, ни чего-нибудь в этом роде. Мы используем лишь коротковолновые радиопередатчики. Другие устройства могут помешать нашей работе.

«Ах ты, сукин сын! — выругался про себя Перуджи. Он небрежно сложил руки перед собой и выключил миниатюрный наручный передатчик, мысленно добавив: — Если ты думаешь, что сможешь играть со мной в детские игры, то ошибаешься. Я отправлюсь туда и увижу больше, чем ты предполагаешь».

Хельстром заметил движение рук Перуджи и, догадываясь о причине, пытался понять значение странных слов чужака о разнообразных интересах, металлургии и новых изобретениях. Что общего это может иметь с «Проектом 40»?

Слова Тровы Хельстром:

«Что бы мы ни делали, выращивая необходимых нам специалистов, мы всегда должны включать в этот процесс людей, предпочитая их хирургическому вмешательству. Сексуальный штамм допускается только потому, что мы на практике используем природный генетический материал. Ко всему, связанному с генной хирургией и инженерией, следует подходить с удвоенной осторожностью. Во-первых, прежде всего мы — люди, и никогда не должны забывать своего животного происхождения. Кем бы мы ни были, мы не боги. И что бы ни представляла собой Вселенная, очевидно, что она основана на случайности».

— Он прекратил передачу, — сказал Джанверт, манипулируя контрольным диском своих приборов. Он сидел за занавесками внутри фургона перед приемником, стоящим на полке бывшей кухни. Потное тело Ника Майерли склонилось над ним. И на грубые черты здоровяка легла глубокая морщина озабоченности.

— Что, по вашему мнению, случилось? — спросил Майерли.

— Я думаю, он специально выключил свой передатчик.

— О, Господи! Почему?

— В последнем сообщении, — Джанверт постучал по магнитофону, подключенному к радиоприемнику, — Хельстром говорил что-то насчет того, что нежелательно приносить в студию радиооборудование.

— Рискованно отключать передатчик, — сказал Майерли.

— Я бы сделал то же самое, — возразил Джанверт. — Ему надо попасть в студию.

— Но все же…

— Да заткнись же! Кловис все еще снаружи со своим перископом?

— Да, — похоже, Майерли обиделся. Он знал, что Джанверт — заместитель Перуджи в этом деле, но его раздражало такое обращение со стороны этого недомерка.

— Узнай, что она там видит.

— У этой штуковины всего лишь двадцатикратное увеличение, к тому же дымка еще до конца не рассеялась.

— В любом случае разузнай. Скажи ей, что случилось.

— Ладно.

Домик заскрипел и сдвинулся с места, когда грузное тело Майерли исчезло за дверью.

Джанверт, приподнявший наушник с правого уха, чтобы слышать Майерли, теперь опустил его на место и, не мигая, уставился на приемник. Что хотел сказать Перуджи своей последней фразой? Металлургия? Новые изобретения?

Из записей Тровы Хельстром:

«Наше будущее состоит в полном приручении людей. Следовательно, все человеческие формы Внешнего мира должны рассматриваться как дикие. В процессе приручения нам неизбежно придется ввести разнообразные человеческие формы в нашу социальную структуру. Неважно, насколько различны и разнообразны окажутся эти формы, лишь взаимная независимость и постоянное чувство нашего единства не должны быть утеряны. Праматерь и лидеры Улья отличаются от работников самого низшего уровня только внешне. Если наиболее высокопоставленные среди нас захотят вознести молитву, то в ней они должны произнести благодарность за то, что есть работники. Похвально, увидев обычного работника, подумать, что он такой же, как и я, если не считать еду и квалификацию».

Войдя в студию через двойные двери, что объясняло, почему он не смог ничего разглядеть со двора, Перуджи почувствовал что-то странное в звуках и движениях. Зловонный животный запах ощущался здесь еще сильнее. Он приписал это странному сооружению слева за стеклом, в котором находились животные в клетках. Он увидел мышей, гвинейских свиней и обезьян.

Во всех кинокомпаниях, в которых прежде доводилось бывать Перуджи, он отмечал особенную тишину, наступавшую, когда энергия группы таинственным каналом направлялась в объективы кинокамер. Здесь, однако, все происходило по-иному. Никто не ходил на цыпочках, наоборот — с небрежным молчанием, которое показывало, что все происходившие для них — обычная вещь. Обитая дверь заглушала постоянное гудение, которое так раздражало его снаружи, здесь оно ощущалось лишь как слабый шорох.

Похоже, работала только одна съемочная бригада. Она располагалась справа от него и снимала какой-то стеклянный контейнер, имевший три фута в ширину. Стекло отражало резкие снопы света.

Хельстром предупредил, чтобы Перуджи не разговаривал, пока ему не дадут знак, однако Дзула указал рукой на группу в углу и в немом вопросе поднял брови.

Нагнувшись к нему, Хельстром прошептал:

— Мы пытаемся заснять движения частей тела насекомых в новом ракурсе. Увеличенное изображение. Объективы внутри этого стеклянного ящика, необходимого для поддержания нужного для насекомых климата.

Перуджи кивнул, задумавшись, зачем им нужна тишина. Будут ли они озвучивать фильм сразу после съемок этого эпизода? Это казалось сомнительным, но его знания о производстве фильмов были дилетантскими, он наспех их нахватался при подготовке к заданию и понимал, что не стоит задавать этот вопрос. Хельстром только обрадуется предлогу удалить его из студии. Нервозность его стала заметной, когда они вошли внутрь студии.

Хельстром шел впереди, а Крафт позади, они по диагонали пересекли центр студии. Как всегда, когда чужак оказывался так близко к сердцу Улья, Хельстром не мог избавиться от чувства тревоги. Слишком уж глубоко въелось в него территориальное сознание. Перуджи распространял вокруг себя запахи Внешнего мира. Он не принадлежал этому месту. Крафту, идущему сзади, вероятно, было еще хуже. Никогда раньше он не сопровождал чужака внутрь Улья. Однако работники киногруппы вели себя на первый взгляд вполне нормально. Они ощущали присутствие чужака как постоянный раздражающий фактор, но предварительные тренировки позволяли им скрывать свою реакцию. Все шло в ровном темпе.

Перуджи заметил движение людей вокруг: вдоль их пути, рядом и в углах студии. Каждый как будто занимался своим делом, и никто не бросал более одного быстрого взгляда на их трио, пересекающее пустое пространство. Но Перуджи не мог избавиться от чувства, что его пристально рассматривают. Он посмотрел вверх. Яркие лампы, расположенные внизу, погружали верхнюю часть студии в глубокую тень, где ничего невозможно было разглядеть. «Умышленно ли это сделано? Что они могут там скрывать?»

И тут внимание Перуджи привлекла опускающаяся по крутой спирали клеть, и он споткнулся о сложенный витками кабель. Он, наверное, упал бы, если бы Крафт не прыгнул к нему и не схватил за руку. Шериф помог Перуджи обрести равновесие и приложил палец к губам, призывая к тишине. Потом он неохотно отпустил руку Дзулы. Было бы надежней контролировать этого незваного гостя, держа его за руку. Крафта терзали мучительные сомнения. Нильс играет с огнем! Там, на нижнем этаже студии, — безголосые работники. Разумеется, они настроены лишь на черновую работу, но их присутствие могло кончиться взрывом. Что, если один из них отреагирует на химизм чужака? Запах этого человека был просто невыносимым!

Перуджи увидел, что впереди нет препятствий, и вновь посмотрел на опускающуюся клеть. Она вынырнула из таинственного мрака верхних ярусов и в наступившей тишине двинулась к камере, установленной в углу. В клети находилась женщина в белом халате. У нее была поразительно бледная кожа, подчеркнутая ее черными, как смоль, волосами, собранными у шеи в простой пучок. И колышущиеся от быстрого движения складки халата заставляли думать, что под ним ничего не было.

Крафт потянул Перуджи за руку, призывая идти быстрее. Перуджи прибавил шаг. В этой бледнокожей женщине было что-то магнетически привлекательное, и он не мог выбросить из головы ее образ. Овальное лицо мадонны под копной черных волос. Руки были чуть полноваты, но говорили скорее о чувственной мягкости, чем о тучности.

Хельстром стоял перед дверью конструкции с плоской крышей, воздвигнутой отдельным блоком внутри студии. За плоской крышей к верхним ярусам тянулась стена. Перуджи решил, что эта стена разделяет сарай пополам, и его очень заинтересовало, что может находиться за ней. Он проследовал за Хельстромом в тускло освещенную комнату, где толстое стекло уходило вверх под потолок вдоль двух внутренних стенок. За одной стеклянной перегородкой открывался вид на небольшую студию, в которой свободно летали и прыгали в голубоватом свете насекомые — бледные, с большими крылышками мотыльки. А за вторым окном в полутемной комнате за длинным изогнутым столом, напичканным электроникой, работали мужчины и женщины, и перед каждым располагался небольшой экран, демонстрируя мельчайшие движения мотыльков. Это напомнило Перуджи телевизионную студию.

Крафт закрыл дверь и сделал три шага вперед. Затем застыл, согнув руки у груди, словно стражник на входе. В противоположном углу еще одна дверь, отметил Перуджи. Она, похоже, вела в полутемную комнату с экранами. И вновь Перуджи почувствовал, что обстановка чем-то не соответствует его представлению о том, какой должна быть киностудия.

В этой комнате находился небольшой продолговатый стол с четырьмя стульями, и Хельстром выдвинул один, потом сказал спокойным голосом:

— Люди, которых вы там видите, мистер Перуджи, накладывают несколько источников звука для комбинированной фонограммы. Довольно-таки сложная работа.

Перуджи разглядывал людей в темной комнате, силясь определить, почему они кажутся странными. И внезапно понял, что шестеро мужчин, сидящие за дугой экранов, и три женщины, стоящие в противоположном конце, настолько похожи друг на друга, что кажутся близкими родственниками. Он снова пробежался взглядом по этим лицам, освещенным слабым мерцающим светом. Пятеро мужчин и три женщины были похожи не одинаковыми белыми халатами, а коротко остриженными светлыми волосами и узкими лицами, на которых выделялись огромные глаза. Женщины отличались лишь хорошо заметным бюстом и мягкими чертами лица. Единственный мужчина, не похожий на остальных, также кого-то напоминал Перуджи. Хельстрома, понял он чуть погодя.

И пока все это проносилось в голове Дзулы, открылась дверь позади Крафта, и внутрь вошла молодая женщина, которую Перуджи видел в клети. «Во всяком случае, — осторожно поправил он себя, — она кажется той самой женщиной». Эти люди в соседней комнате несколько поколебали его уверенность.

— Фэнси, — поспешно обратился к ней Хельстром с тревогой в голосе. «Почему она здесь?» — спросил он себя. Он не посылал за ней, и ему не нравилось вкрадчивое выражение, появившееся на ее лице.

Крафт отступил в сторону, пропуская женщину.

Перуджи смотрел на нее, отмечая овал лица, почти как у куклы, под тонкой тканью халата довольно сексуальное тело, которым она управляла с полным осознанием его красоты. Когда она заговорила, то все внимание направила на Хельстрома, хотя, несомненно, и пыталась произвести впечатление на Перуджи.

— Меня послал Эд, — начала она. — Ему нужно, чтобы вы знали, что придется переснять эпизод с москитами. Вы знаете, какой именно. Я же предупреждала, что нам лучше сразу сделать дубль. Москиты были возбуждены, но вы же меня не послушали.

Тут она, казалось, впервые заметила Дзулу и, остановившись всего в шаге от него, спросила:

— Кто это?

— Это мистер Перуджи, — ответил Хельстром с хорошо заметной ноткой предостережения. «Что это задумала Фэнси?»

— Привет, мистер Перуджи, — весело сказала она. Потом придвинулась к нему. — Меня зовут Фэнси.

Хельстром внимательно следил за ней. «Что она вытворяет? — Он втянул носом воздух, показывая, что недоволен, и ощутил запах снадобий, которыми напичкала себя Фэнси. — Да она же пытается возбудить Перуджи! Но зачем? И при этом еще и завела себя!»

Перуджи почувствовал неодолимое влечение к Фэнси, но не в силах был объяснить этот странный магнетизм. Никто из чужаков не понимал простой химизм, который вызывал это неодолимое влечение к женщинам Улья. Даже Крафт не мог освободиться от мощного воздействия сексуальности Фэнси, пока Хельстром языком жестов не объяснил ему ситуацию. Крафту потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Он так редко в последнее время бывал в Улье. А Перуджи этого предупреждения не заметил или не понял. И освободиться было не в его силах.

Хельстром прикинул, можно ли позволить, чтобы воздействие продолжалось. Фэнси затеяла опасную игру, действуя не по инструкции. Вообще было бы неплохо, если бы Улей заимел гены Перуджи, хотя…

Дзула пребывал в полушоковом состоянии. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо сексуальное возбуждение охватывало его столь быстро и так ошеломительно. И женщина почувствовала его влечение. Она тоже страстно желала его. Перуджи анализировал свои чувства словно со стороны и задумался, может эти люди что-нибудь с ним сделали, но тут же отбросил эту мысль. Решил, что это странная, случайно возникающая химическая связь, о которой мог слышать любой. Погруженный в себя, Перуджи едва понял смысл слов Фэнси, которая поинтересовалась, а не собирается ли он остаться здесь на ночь.

С трудом Перуджи выдавил из себя:

— Я ночую в городе.

Фэнси взглянула на Хельстрома.

— Нильс, почему бы не пригласить мистера Перуджи заночевать у нас?

— Мистер Перуджи прибыл сюда по делу, — ответил Хельстром. — Я думаю, он предпочтет провести ночь в своем номере.

Дзула ничего не хотел так страстно, как провести ночь с этой соблазнительной женщиной, но почувствовал внутреннюю тревогу.

— Вы просто старомодны, — сказала Фэнси Хельстрому. И снова посмотрела в глаза Перуджи. — Вы интересуетесь нашими фильмами, мистер Перуджи?

Он попробовал освободиться от этой захватывающей в плен ауры сексуальности, пытаясь мыслить трезво.

— Нет. Я… я… э-э… ищу нескольких друзей, своего служащего и его жену, которые, наверное, исчезли где-то в этом районе.

— О, я надеюсь, с ними ничего не случилось, — сказала Фэнси.

Хельстром встал из-за стола и направился в сторону Перуджи.

— Фэнси, мы и в самом деле можем выбиться из графика.

Перуджи попытался облизать пересохшие губы; внутри у него все дрожало. «Прелестная маленькая ведьма! Уж не приказали ли ей сыграть эту роль для меня?»

Хельстром посмотрел на Крафта, как бы спрашивая, каким образом выдворить Фэнси из комнаты. «Она действительно слишком уж накачалась, идиотка! Что она вытворяет!» — подумал Хельстром, а вслух сказал ровным голосом, но требовательно:

— Фэнси, тебе лучше вернуться к киногруппе. Скажи Салдо, что я хочу, чтобы особое внимание он уделил первоочередным задачам. А Эду передай, что я буду готов к повторной съемке эпизода с москитами ближе к ночи.

Фэнси отступила, расслабившись. Она возбуждала Перуджи и понимала это. Он чуть было не шагнул вслед за ней, когда она отодвинулась. И уже не сорвется с ее крючка!

— Ты думаешь только о своей работе! — заметила Фэнси. — Со стороны может показаться, что ты просто старый и скучный рабочий.

Хельстром понял, что она насмехается над ним.

И все же Фэнси подчинилась приказу Хельстрома — возобладали инстинкты, привитые Ульем. Она медленно повернулась и направилась к двери, бросила быстрый взгляд на Крафта, открыла ее и задержалась, чтобы пронзительно посмотреть на Перуджи. Потом улыбнулась ему, робко и зазывно, приподняла брови в еще одной безмолвной, адресованной Хельстрому усмешке, и вышла, мягко прикрыв за собой дверь.

Перуджи прокашлялся.

Хельстром смотрел на Перуджи, изучая его реакцию. Этот человек все еще не мог прийти в себя. Что, впрочем, и не удивительно, если учесть, чем вооружилась Фэнси для своей атаки. А это была атака, осознал Хельстром. Самая настоящая атака. Фэнси неосознанно достала Перуджи.

— Она… очень привлекательная женщина, — хрипло заметил Перуджи.

— А не зайти ли нам в дом и не выпить ли чашечку кофе? — Хельстром внезапно почувствовал сочувствие к бедняге Перуджи. Этот дикий человек и ведать не ведает, что произошло с ним.

— Это мило с вашей стороны, — ответил Перуджи. — Но я думал, что мы собирались осмотреть студию.

— Разве вы ее еще не видели?

— А что, это вся студия?

— Да, у нас, правда, есть еще и дополнительное кинооборудование, — ответил Хельстром. — Кое-что в техническом плане носит слишком специфический характер, чтобы показывать обычным посетителям. Зато у нас имеется костюмерная и одна из лучших в нашем бизнесе монтажных лабораторий. Наша коллекция редких насекомых не имеет себе равных в мире. Если хотите, мы можем также показать вам несколько наших фильмов, просто чтобы вы знали, чем мы тут занимаемся, но только не сегодня. График съемок очень плотный. Надеюсь, вы понимаете?

Крафт понял этот намек.

— Мы задерживаем вас, док, так? Я знаю, насколько важна ваша работа. Мы приехали просто узнать, не видел ли кто-нибудь из ваших людей друзей мистера Перуджи.

— Я, безусловно, расспрошу их, — сказал Хельстром. — Почему бы вам не заглянуть к нам завтра на ленч, мистер Перуджи? Возможно, к тому времени у меня будут для вас новости.

— Буду только рад этому, — ответил Перуджи. — Когда?

— Ну, одиннадцать часов вас устроит?

— Прекрасно. Возможно, кому-нибудь из ваших людей также захочется узнать что-нибудь о моей компании. У нас исключительный интерес к металлургии и новым изобретениям.

«Опять туда же!» — подумал Хельстром, а вслух произнес:

— Если приедете к одиннадцати, то у вас останется в запасе целый час до ленча. Я вам кое-что покажу: костюмерную, гардероб, насекомых. — Он любезно улыбнулся.

«А кто будет моим гидом? Может быть, Фэнси?» — спросил себя Перуджи, чувствуя, как забилось его сердце.

— С нетерпением буду ждать новой встречи. А тем временем, надеюсь, вы не станете возражать, если я позову кого-нибудь на помощь и сам осмотрю этот район?

Хельстром заметил, как напрягся Крафт, и быстро сказал:

— Но все-таки не здесь на Ферме, мистер Перуджи. У нас уже все готово к началу съемок на открытом воздухе, пока позволяет погода. Не очень-то приятно, когда кто-нибудь путается под ногами и задерживает работу. Надеюсь, вы понимаете, насколько дорогостоящи подобные задержки?

— О да, разумеется, — ответил Перуджи. — Я хочу лишь осмотреть ближайшие окрестности вашей Фермы. В письме Карлоса был ясно указан именно этот район. И почему бы не осмотреть его, вдруг удастся что-нибудь обнаружить?

Ощущая нарастающую у Хельстрома тревогу, Крафт произнес начальственным тоном:

— Мы бы не хотели, чтобы вы мешали официальному расследованию, мистер Перуджи. Любители могут уничтожить все следы, и…

— О, у меня будут лучшие профессионалы, — ответил Перуджи. — Можете положиться на меня. Они никак не помешают официальному расследованию. И уверяю вас, они не побеспокоят мистера Хельстрома и не помешают съемкам. Вам останется лишь восхищаться их профессионализмом, мистер Крафт.

— Похоже, вас совершенно не волнуют расходы, — пробормотал Крафт.

— Расходы — не самое важное, — заметил Перуджи. Ему неожиданно стало весело. Эта парочка попалась на крючок. И они тоже понимали это. — Мы собираемся выяснить, что же все-таки случилось с нашими людьми.

«Довольно откровенный вызов», — подумал Хельстром.

— Конечно, мы понимаем ваши проблемы. Но вообще-то нас больше заботят собственные. Мы забываем обо всем, когда план съемок находится под угрозой.

Перуджи почувствовал, как его покидает подъем, охвативший при появлении Фэнси, уступая место тревоге и гневу. «Они пытались купить меня этой маленькой шлюхой!» — вслух же он произнес:

— Я все понимаю, Хельстром. Я собираюсь попросить руководство задействовать все наличные людские ресурсы, чтобы отыскать наших людей.

Крафт посмотрел на Хельстрома, ища поддержки.

Тот произнес ровным голосом:

— Мы, как мне кажется, понимаем друг друга, мистер Перуджи, — он бросил взгляд на Крафта. — Ты лишь присматривай за тем, чтобы нарушители границ частных владений не попали к нам. Хорошо, Линк?

Крафт кивнул. «Что Нильс имел в виду? Как он собирается остановить армию ищеек? Перуджи решил вызвать сюда ФБР. Этот недоносок ясно дал понять, что поступит именно так, разве что не сказал вслух!»

— Тогда до завтра, — сказал Перуджи.

— Линк знает дорогу, — заметил Хельстром. — Я надеюсь, вы простите меня, если я не стану провожать вас. Но мне действительно нужно продолжать свою работу.

— Конечно, — согласился Перуджи. — Я уже заметил, как хорошо ориентируется на вашей Ферме шериф Крафт.

Глаза Хельстрома сверкнули, когда он послал предупреждающий сигнал Крафту.

— Представителям властей мы не препятствуем, если они желают посетить Ферму, — сказал Хельстром. — Увидимся завтра, мистер Перуджи.

— Несомненно.

Перуджи в сопровождении Крафта прошел к двери, открыл ее и, шагнув за порог, натолкнулся на Фэнси, которая, видимо, возвращалась назад. Он схватил ее за руку, чтобы она не упала. Точно — под халатом ничего нет! Фэнси прижалась к нему, когда он от неожиданности отбросил руку.

Крафт оттащил ее в сторону.

— С тобой все в порядке, Фэнси?

— Все замечательно, — ответила она, улыбаясь Перуджи.

— Я был так неловок, — сказал Перуджи. — Прошу прощения.

— Вам не за что извиняться, — ответила она.

— Хватит суетиться, — заметил Хельстром им в затылки. — Может, Линк, ты все-таки проводишь мистера Перуджи?

Они поспешно вышли, Перуджи — в явном замешательстве. У него сложилось впечатление, что Фэнси готова была опрокинуть его на спину и оседлать прямо на месте!

Хельстром подождал, пока за Крафтом и Перуджи закроется дверь, потом повернулся и вопросительно посмотрел на Фэнси.

— Он готов, — произнесла молодая женщина.

— Фэнси, что ты вытворяешь?

— Я выполняю свое домашнее задание.

Хельстром вдруг заметил, как пополнели ее щеки, как плечи растянули ткань халата.

— Фэнси, — сказал он, — ты собралась стать Праматерью?

— После Тровы у нас их не было, — ответила она.

— И знаешь, почему?

— Из-за всей этой чепухи насчет того, что Праматерь возбуждает весь Улей.

— Это не чепуха, и тебе это известно!

— Некоторые из нас считают иначе. Мы полагаем, что Улей способен роиться без Праматери, но это может привести к катастрофе.

— Фэнси, ты считаешь, что мы плохо знаем свое дело? Улей должен произвести, по меньшей мере, еще десять тысяч работников, прежде чем результаты станут заметными.

— Они заметны уже сейчас, — возразила Фэнси. И потерла руку об руку. — Некоторые из нас уже чувствуют их.

Комментарий к фильму:

«В фильме показана клетка насекомого, потом развитие яйца и, наконец, появление гусеницы. Какая поразительная метафора. Мы появляемся из тела родителя, от тех диких созданий, которые называют себя людьми. Смысл метафоры, однако, куда глубже. Она говорит, что мы должны готовиться к своему появлению. На этой стадии мы еще незрелы, и наши нужды подавляются подготовкой к зрелости. Мы появляемся, чтобы занять свое место на поверхности Земли. Когда же мы достигаем зрелого возраста, то едим, чтобы жить, а не для того, чтобы расти».

Шеф долго не брал трубку.

Перуджи сидел на краю постели после возвращения в мотель. Ленч они провели вместе с Хельстромом. Встреча совершенно разочаровала Дзулу: никаких признаков Фэнси, сплошные формализм и скукотища в гостиной старого здания Фермы, и никто не проявил интереса к его наживке, касающейся изобретений. Шефу вряд ли понравится такой отчет.

Голос шефа раздался в трубке внезапно, учитывая долгую задержку. Он звучал тревожно и деловито. Значит, старик не спал, а был так занят, что не хотел прерывать свою работу даже для того, чтобы добраться до аппарата, который он часто называл «адским инструментом».

— Я говорил, что позвоню сразу же, как вернусь, — сказал Перуджи.

— Откуда ты звонишь? — спросил Шеф.

— Из мотеля, а что?

— Ты уверен, что телефон не прослушивается?

— Да, я проверял.

— В любом случае поставь шифровальное устройство.

Перуджи вздохнул и включил установку. Чуть погодя он услышал голос шефа, измененный шифровальным устройством.

— А теперь давай выкладывай, что тебе удалось выяснить, — приказал шеф.

— Они не прореагировали на мои намеки о металлургии и новых изобретениях.

— А ты ясно выразил свое предложение?

— Я сказал, что знаю кое-кого, кто готов заплатить миллион за новое изобретение в этой области.

— Они не клюнули?

— Нет.

— Совет начинает давить на меня, — произнес шеф. — Так или иначе, скоро мы должны приступить к действиям.

— У Хельстрома должна быть цена! — сказал Перуджи.

— Ты считаешь, что если поднять ставку, то он купится?

— Нет, я не уверен. Но мне бы хотелось послать Джанверта и, может быть, Майерли в южную часть долины Хельстрома, чтобы они поискали там следы Карлоса и Тимьены. У меня предчувствие, Что они могли заходить с юга. Там много деревьев, а вы знаете, каким осторожным был Карлос.

— Ты никого туда не будешь посылать.

— Шеф, если мы…

— Нет.

— Но если мы надавим на Хельстрома, это намного облегчит нашу задачу. Мы можем все это проделать быстро и приготовимся к действиям до того, как соберется правление… Вы же знаете, какими они бывают, когда что-либо кажется им подозрительным.

— Яйца курицу не учат. Я же сказал: нет!

Перуджи понял, что окончательно запутался.

— Тогда что же вы хотите от меня?

— Расскажи мне, что ты видел на ферме Хельстрома.

— Почти столько же, сколько и вчера.

— А если точнее?

— В некотором смысле, там все обычно… даже слишком обычно. Ни смеха, ни улыбок, ни передышек; все очень серьезные и, как бы сказать, преданные. Да, это слово более всего подходит — преданные. А это уже необычно. И напомнило мне сельскохозяйственных работников коммуны в Чикоме, терпеливо ожидающих, когда наступит пора собирать хороший урожай.

— Не думаю, что мы обнаружим коммунистов на этом дровяном складе, — заметил шеф. — Но об этом не следует забывать, если вдруг нам понадобится покрыть себя славой. И все же это дело куда более серьезно, чем ты можешь себе представить.

— Да? — Перуджи вдруг ощутил неясную тревогу и сосредоточился на голосе, доносящемся из трубки.

— Мне сегодня звонили из самых верхов, — начал шеф. — Специальный помощник Самого. Им захотелось узнать, не мы ли это суем свой нос в дела Хельстрома.

— О-о! — Перуджи кивнул. Это объясняло, почему Хельстром чувствовал себя хозяином ситуации. Каким образом этот доктор по жучкам сумел пробраться так высоко?

— И что вы ответили? — поинтересовался Перуджи.

— Я солгал, — ответил шеф спокойным голосом. — Я сказал, что это, наверное, кто-то другой, поскольку мне об этом ничего не известно. Однако пообещал проверить, ибо бывает, что мои люди проявляют чрезмерное усердие.

Перуджи несколько секунд молчал, уставившись в стену. «Кто за всем этим стоит?» Этот вопрос мучил его. Вслух же произнес:

— Мы можем пожертвовать Мерривейлом, если это потребуется.

— Это один из вопросов, над которыми я раздумываю.

«Один из вопросов!» — мысленно повторил Перуджи.

Шеф не дал его беспокойству усилиться, спросив:

— Теперь расскажи, чем они занимаются на своей Ферме?

— Снимают фильмы о насекомых.

— Ты уже говорил мне это вчера. И это все?

— Я не уверен, что они еще чем-то там занимаются, но у меня есть некоторые соображения насчет того, где они могут этим заниматься. В этом сарае-студии есть подвал: гардероб и прочая ерунда, все вполне достоверное на первый взгляд. Но между студией и домом проложен туннель. Меня провели по нему, и мы вместе пообедали. Обслуживали нас, скажу прямо, довольно странные женщины. Красивые куколки, все четыре, но они ни разу и рта не раскрыли, когда я обращался к ним.

— Что?

— Они не говорят. Просто накрыли на стол и ушли. Хельстром сказал, что они совершенствуют свое произношение, и учитель приказал им ничего не говорить, когда он не может их слышать и корректировать произношение.

— Достаточно разумное объяснение.

— Вы думаете? А мне оно показалось натянутым.

— Ты держал связь с Джанвертом и остальными?

— Нет. И все по той же причине, что и вчера. Они были довольно настойчивы в этом вопросе и так убедительны. Радио, мол, создает помехи их записывающей аппаратуре и все такое.

— И все-таки мне не нравится, что ты суешься туда без радио. Если случится что-нибудь… Может, лучше назначить твоим помощником Майерли или ДТ вместо Джанверта?

— Не беспокойтесь. Они просто дали понять, что со мной ничего не случится, если я буду придерживаться их правил.

— И как они сделали это?

— Хельстром детально объяснил, что его просто выводит из себя, когда кто-нибудь мешает съемкам. Я должен был следовать за своим проводником и не отклоняться в сторону.

— Кто был твоим проводником?

— Один невысокий парнишка по имени Салдо, ростом не выше Коротышки Джанверта. Рот он все время держал на замке. Женщина, которую они насылали на меня накануне, вообще не появлялась.

— Дзула, ты уверен, что не вообразил себе…

— Да, уверен. Шеф, нас загнали в угол. Мне нужна помощь. Мне нужен дорожный патруль, ФБР и вообще любой, кто может спрятаться в холмах вокруг фермы Хельстрома.

— Дзула! Ты уже позабыл о моих словах насчет предупреждающего звонка сверху?

У Перуджи застрял комок в горле. Шеф умел быть решительным и беспрекословным, и тогда голос его становился спокойным. Значит, было еще что-то, помимо звонка. Они разворошили осиное гнездо. Против них выступили могущественные силы.

— Нельзя просить помощи в проекте, который не существует, — сказал шеф.

— Вы знали, что я передал запрос с просьбой о помощи по каналам ФБР?

— Я перехватил и аннулировал его. Этого запроса больше нет.

— А можем ли мы добиться инспекционного полета над Фермой?

— Зачем?

— Именно это я и собирался объяснить. От сарая к дому тянется туннель. Мне хотелось бы узнать, нет ли других туннелей в этом районе. У Геологической инспекции есть способы, которые позволяют обнаруживать такие вещи.

— Не думаю, что смогу попросить об этом, мы связаны по рукам и ногам. Хотя я посмотрю, что можно сделать. Должны же быть другие варианты. Ты предполагаешь, что у них под сараем могут располагаться лаборатории или что-то в этом роде?

— Да.

— Это идея. У меня есть парочка друзей в нефтяной компании, которые могут оказать нам такую услугу.

— Совет…

— Дзула! — в голосе шефа появилась предупреждающая нота. — Тебе же было сказано: не задавай вопросов на эту тему!

— Прошу прощения, шеф, — извинился Перуджи. — Просто я… просто я сильно беспокоюсь. Весь день мне хотелось убраться из этого проклятого места. Там был этот зловонный животный запах и… Это весьма отвратительное место. Хотя и кажется, что нет ни одной видимой причины для беспокойства, если не считать очевидного факта исчезновения Портера и компании.

Голос шефа прозвучал покровительственно и по-отечески:

— Дзула, мой мальчик, не нужно выдумывать трудности. Если мы не сможем заполучить в свои руки изобретение Хельстрома, касающееся управления металлургическим процессом, то дело приобретет совсем иной оборот. Тогда я вдруг узнаю, что некоторые из моих излишне усердных людей, действуя самостоятельно, обнаружили осиное гнездо подрывной деятельности. Но чтобы поступить так, того, что у нас уже есть, маловато.

— Портер и…

— Они не существуют. Забудь, что на приказах стоит моя подпись.

— Э-э… да, разумеется.

— Я могу заявить начальству, что мы имеем документ чуть поподробнее меморандума, который один из наших людей нашел в библиотеке МТИ. Я смогу поступить так, но только если буду иметь в руках убедительные доказательства, что дело касается частной разработки мощного оружия нового типа.

— Даже если мы не добудем побольше информации, они и сами придут к точно таким же выводам, что и мы.

— Вот именно! — воскликнул шеф.

Понятно. Значит, вы хотите, чтобы я объяснил это Хельстрому на открытых переговорах?

— Да. Есть ли какая-нибудь причина сомневаться, что ты не справишься?

— Я попытаюсь. Меня пригласили на завтрашний ленч. Я заставлю их поверить, что у меня за спиной мощная поддержка профессионалов, готовых не сегодня-завтра прочесать этот район, и они…

— Что ты приготовил?

— Джанверт со своей командой станут визуально наблюдать за моими передвижениями, когда я буду находиться снаружи. Внутри же у меня, скорее всего, связи не будет. Конечно, мы попытаемся применить и обходные пути — окно или что-нибудь, что могло бы послужить микрофоном для нашего лазерного устройства.

— С чего ты предлагаешь начать переговоры?

— Прежде всего, стану упирать на силы, которые могу призвать на помощь. Я признаюсь, что представляю могущественное правительственное Агентство, разумеется, не уточняя, какое именно. После этого…

— Нет.

— Но…

— Три наших агента наверняка уже мертвы, и они…

— Они не существуют — это ваши собственные слова.

— Только для нас, Дзула. Нет, ты просто скажешь им, что представляешь людей, заинтересованных в «Проекте 40». Пусть они поломают себе голову, пытаясь понять, какие силы могут стоять за тобой. Они, вероятно, убили трех наших людей… Или держат их пленниками и…

— Следует ли мне проверить эту возможность?

— Упаси Господи! Конечно же, нет! Но шансы велики, что они больше будут бояться своих подозрений о том, что нам известно. Насколько они могут судить, за тобой вполне может стоять и армия, и флот, и корпус морской пехоты при поддержке ФБР. При необходимости упомяни о наших исчезнувших друзьях, но не проявляй особой заинтересованности их вернуть. Отказывайся вести переговоры на этой основе. Нам нужен «Проект 40» — и ничего больше! Нам не нужны ни убийцы, ни похитители, ни исчезнувшие люди. Это ясно?

— Куда яснее.

И с ощущением растущей внутри пустоты, Перуджи подумал: «Что, если и я исчезну?» Ему показалось, что он знает ответ на этот вопрос, и он ему не нравился.

— Я свяжусь с нефтяниками и узнаю, что они могут сделать, — сказал шеф, — но только при условии, что это не бросит подозрения на нас. Вопрос, где именно работают люди Хельстрома, не кажется мне слишком важным.

— Что, если он откажется вести переговоры? — поинтересовался Перуджи.

— Выкладывай все карты на стол. За нами будет Совет и его силы.

— Но они же…

— Да, они могут загрести все, а нам бросят кость. Но уж лучше кость, чем ничего.

— «Проект 40» вообще может оказаться пустышкой.

— Ты сам этому не веришь, — сказал шеф. — И твоя работа — доказать то, что мы оба знаем. Пока у нас нет доказательств, у нас нет ничего. Даже если они обладают секретом, который может стать концом мира, в чем мы уверили Совет, то мы не можем ничего предпринимать, пока не имеем доказательств. Сколько раз я должен повторять это?

Перуджи потер левое колено, которое ушиб об осветительный прибор в студии Хельстрома. «Не похоже на шефа — повторять что-либо по нескольку раз. Что же происходит там, в офисе? Уж не пытается ли шеф намекнуть, что не может говорить открыто?»

— Вы хотите, чтобы я нашел удобный предлог, чтобы нам выйти из этой игры? — спросил Перуджи.

В голосе шефа прозвучало облегчение:

— Только если тебе, мой мальчик, это покажется правильным шагом.

«Кто-то находится рядом с ним, — понял Перуджи. — И этот кто-то — важная шишка. Он пользуется определенным доверием, но ему нельзя рассказывать всего. — Как Дзула ни старался, он не смог припомнить никого, кто бы подходил под эти условия. — Шеф, должно быть, прекрасно понимает, что его агент не собирается выходить из игры. Но он хотел услышать от меня это предложение. Это означает, что тот, кто сейчас находится в офисе шефа, слышал весь разговор. Скрытый смысл этого послания: Центр требует предельной степени осторожности. Звонок из верхов? Насколько же влиятелен этот Хельстром?»

— Можете ли вы сказать что-нибудь о тех мозолях, на которые мы, возможно, наступаем? — спросил Перуджи.

— Нет.

— Разве нельзя знать, не имеет ли Хельстром чисто политических мотивов? Крупные взносы в партийную кассу или что-нибудь в этом роде. А может, например, мы суем нос в дела другого агентства?

— Ты начинаешь вникать в суть проблемы. Как она видится мне, — заметил шеф.

«Значит, рядом с ним сейчас кто-то из другого агентства, — подумал Перуджи. — Это означает только одно: кто-то из окружения шефа, но работающий и на другое агентство. И, следовательно, либо Хельстромом заинтересовались два агентства, либо „Проект 40“ — продукт этого другого агентства. Заинтересованные стороны, возможно, станут мешать друг другу, если сильно растревожат это осиное гнездо».

— Я вас понял, — сказал Перуджи.

— При встрече с Хельстромом, — начал шеф, — не упоминай другой возможности. Пускай выводы делает сам.

— Понятно.

— Я надеюсь на тебя — это и в твоих, и в моих интересах.

— Могу я позвонить сегодня вечером?

— Нет. Разве что у тебя появится что-нибудь новенькое. Однако свяжись со мной сразу же после встречи с Хельстромом. Я буду ждать.

Перуджи услышал, как связь на том конце отключилась. Он отсоединил шифровальное устройство и положил телефонную трубку на место. Впервые в своей жизни Перуджи ощутил то, что чувствуют старые агенты. «Очень хорошо сидеть дома, в безопасности, а я должен рисковать своей головой, зная, что никто и пальцем не пошевелит, если меня схватят!»

Из записей Тровы Хельстром:

«Во что бы то ни стало нужно избегать того, что мы называем „термитной ловушкой“. Мы не должны слишком походить на термитов. Эти насекомые служат нам образцом выживания, но они идут своим путем, а мы — своим. Мы учимся у них, но не должны рабски копировать. Термиты, не способные покинуть защитные стены своего жилища, создают самодостаточный мир. Того же добиваемся и мы. Общество термитов охраняется воинами. И в этом тоже мы должны им следовать. Когда термитник подвергается атаке, солдаты знают, что их могут бросить за стенами, чтобы ценой их жизни выиграть время для создания непреодолимой обороны. Так должны поступать и мы. Но термитник погибает, если умирает королева (матка). Мы не должны быть настолько уязвимыми. Семена нашего продолжения посажены во Внешнем мире. Наши работники должны уметь выживать, если Улей погибнет».

Возвращаясь по длинной, идущей под уклон галерее в Улей, Хельстром пытался уловить знакомые звуки, которые успокоили бы его: в Улье все в порядке. И не мог. Улей оставался единым организмом — он функционировал, но чувство тревоги насквозь пропитало его. Это в природе Улья: коснись одной его части, и отреагируют все клетки. Нельзя отбросить химический характер его внутренних коммуникаций. Обычные работники в случае серьезной опасности выделяли феромоны, которые разносились по всему Улью. Фильтры Улья работали в минимальном режиме для экономии энергии. И потому все работники вдыхали эти феромоны, разделяя общее беспокойство. Уже появились признаки того, что если предоставить процесс самому себе, то он может оставить глубокие или даже нестираемые следы на сознании всей общности.

Праматерь однажды предупреждала его:

— Нильс, Улей может учиться так же, как и ты сам. Общность может учиться. Если ты не сможешь понять, чему Улей учится, это может всех нас привести к гибели.

«Чему же Улей учится сейчас?» — спросил себя Хельстром.

Поведение Фэнси выдавало что-то, исходящее из самых глубин Улья. Она говорила о роении. Но они же потратили более сорока лет, чтобы задержать роение. Не было ли это ошибкой? Фэнси его напугала, и теперь он безуспешно пытался найти ее. Ей полагалось участвовать в съемках, но там ее не оказалось, а Эд понятия не имел, где искать Фэнси. Салдо уверял, что она находится под постоянным наблюдением, но не заглушил тревоги Хельстрома. Может ли Улей произвести естественную Праматерь? Фэнси вполне годилась на эту роль. Что может сделать Совет, если это случится? Следует ли отправить Фэнси в чан, чтобы избежать преждевременного роения? Ему была ненавистна сама мысль потерять Фэнси — эту превосходную линию, которая уже произвела на свет столько полезных для Улья специалистов. Если бы удалось подавить при воспитании эту ее неуравновешенность!

При условии, что это неуравновешенность.

Хельстром подошел к бетонной арке, ведущей на двухуровневый пункт питания, и увидел, что Салдо, как и было приказано, ждет его. На Салдо можно положиться. Это обрадовало Хельстрома. Он понял, как сильно стал зависеть от этого молодого человека. Ни слова не говоря, Хельстром приблизился. Они вошли в пункт питания, взяли еду с конвейера, налили бульон из общего для всех чана. Хельстром всегда с удовольствием ел пищу обычных работников. Специальная пища для лидеров Улья была способна в два раза увеличить продолжительность жизни, но в ней отсутствовал один ингредиент, который Хельстром называл «объединяющая сила».

«Иногда мы нуждаемся даже в самом незначительном общем знаменателе», — подумал он. Никогда эта мысль не казалась настолько очевидной, как во времена кризиса.

Салдо просигналил, что ему не терпится перейти к изложению дела, но Хельстром жестом велел подождать, понимая, что ему просто хочется оттянуть миг, когда придется услышать плохие вести. Хельстром неожиданно ощутил хрупкость Улья. Одомашненный мир, который они искали для человечества, показался ему всего лишь готовой расколоться хрупкой яичной скорлупой. Все выглядело таким ясным в «Руководстве по Улью», но на практике оказалось неустойчивым. Как он ни пытался, отыскать подсказку в «Руководстве» ему не удалось…

Из «Руководства по Улью»:

«Улей развивается, отыскивая невербальную базу существования человечества. Главная цель Улья — найти эту базу, потом создать новый язык, соответствующий нашим нуждам. Руководствуясь подсказкой из мира насекомых, мы сможем избавиться от ошибок прошлого».

Они не избавились от ошибок прошлого. Они, возможно, никогда от них не избавятся. Дорога впереди вырисовывалась длинная и трудная. Никто не может знать, сколько времени понадобится, чтобы ее пройти, и сколько заблуждений придется преодолеть. В самом начале, приблизительно лет триста назад, во времена устных преданий, они считали, что «не более ста лет». И как же быстро была обнаружена эта ошибка прошлого! Тогда появилась новая истина: Улью, возможно, придется терпеть тысячи лет до окончательной гибели цивилизации чужаков. Тысячи лет, пока одомашненная планета станет их владением.

Хельстром вспомнил о мысли, однажды уже мелькнувшей у него в голове: знакомые стены Улья могут сотни раз искрошиться и быть восстановленными, прежде чем Улей исполнит свое предназначение, а его работники станут контролировать поверхность планеты.

Что за фантазия! Эти стены, возможно, простоят лишь несколько часов и никогда уже не будут восстановлены.

Задача успокоить работников Улья, придать им уверенность, никогда не казалась ему такой трудной, как сейчас. Неохотно Хельстром показал Салдо, что тот может начинать, с отвращением отмечая уверенность молодого человека, что несколько слов лидера Улья разрешат все проблемы.

— Фэнси выкрала из запасника Улья бридинг-ампулы, — сказал Салдо. — Хотя нет официальной записи…

— Но почему она их взяла? — перебил его Хельстром.

— Чтобы бросить вызов тебе, Совету, Улью, — ответил Салдо. — Он, очевидно, полагал, что это глупый вопрос.

— Мы не должны торопиться с выводами, — заметил Хельстром.

— Но она опасна! Она может…

— Пусть продолжает, не вмешивайтесь в ее действия, — сказал Хельстром. — Возможно, на самом деле она выражает волю Улья.

— Пытаясь спариться с этим Перуджи?

— Почему нет? Мы много раз пользовались этим способом, чтобы получить свежую кровь из Внешнего мира. Перуджи выбран для нас диким миром. Он — живое доказательство успеха.

— Успеха какой ценой?

— Нам нужны сильные люди, мы нуждаемся в притоке новой крови, иначе начнется вырождение. Возможно, Фэнси лучше любого из нас знает, как бороться с этой угрозой.

— Я в это не верю! Я думаю, она использует болтовню о рое как предлог, чтобы выйти из Улья. Вы ведь знаете, как она любит пищу чужаков и их удобства.

— Это возможно, — согласился Хельстром. — Но с чего бы ей желать покинуть Улей? Я думаю, твое объяснение поверхностно.

Салдо, казалось, смутился, выслушав этот упрек. На секунду он замолчал.

— Нильс, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Я и сам до конца не понимаю, но поведение Фэнси не так просто, как тебе кажется.

Салдо вопросительно смотрел на Хельстрома, словно искал на его лице ключ к пониманию. Что может быть известно лидеру, чего не знали остальные? Хельстром — потомок колонистов самого первого, настоящего Улья. Может, он получил особые наставления из таинственного источника мудрости — о том, что делать в кризисных ситуациях?

Салдо отвлекся, взглянув влево: чашки с бульоном двигались по конвейеру, когда кто-нибудь брал самую крайнюю в ряду. Работники вокруг них питались, не обращая внимания на двух руководителей. Это было так естественно — не обращать особого внимания. Химические выделения указывали им, принадлежат ли новые посетители Улью. Попади сюда чужак без сопровождения, незваный посетитель, не сумевший надежно скрыть свои непривычные химические выделения, он тут же будет отправлен в чан безголосыми работниками, которые инстинктивно удалят опасную массу протеина. Сейчас поведение работников казалось совершенно нормальным, но Салдо в этот момент впервые ощутил то же чувство, что и Хельстром раньше: Улей ранен, и рана глубокая. В движениях можно было заметить скованность, в походке стала заметна воинственность.

— Какие-то неприятности? — с заинтересованностью спросил Салдо.

«Как же сообразителен этот молодой человек!» — с гордостью подумал Хельстром.

— Возможно, — ответил он. Хельстром повернулся и сделал знак Салдо следовать за собой. Они направились в коридор, свернули в ближайший боковой проход и пошли прямо. Быстро добрались до комнаты Хельстрома. Войдя в нее, Нильс указал Салдо на стул, сам же устроился на кровати. «Ах, как же я устал!» — подумал он.

Салдо послушно присел и осмотрелся вокруг. Он и раньше бывал в этой комнате, но при нынешних обстоятельствах жилье выглядело несколько необычным. Странность эта беспокоила Салдо, но он никак не мог определить, в чем именно она состоит. Наконец он осознал, что особенность заключается в приглушенном шуме, доносившемся из технического туннеля за задней стеной комнаты. И еще в воздухе ощущались слабые запахи тревоги. Возможно, именно поэтому Хельстром и отказался переехать в лучшую комнату. Здесь фокусировались все кризисные потоки.

— Да, возникли кое-какие осложнения, о которых никто пока ничего не знает, — сказал Хельстром, начав с ответа на вопрос, который задал ему Салдо на пункте питания. — Это наша проблема, Салдо. Вызывающие тревогу события непременно случатся, и мы должны быть готовы вовремя с ними справиться. Как говорят чужаки, мы должны готовить сани летом. Ты понимаешь?

— Нет, — покачал головой Салдо. — К чему мы должны готовиться?

— Если бы я мог предвидеть, то к грядущим опасностям не подошло бы определение «неизвестные», — ответил Хельстром печальным голосом. Скосив глаза, он сложил руки в замок и помассировал затылок, затем бросил быстрый взгляд в сторону Салдо. Этот молодой человек вдруг показался таким же хрупким, как и Улей. Разве может изобретательность Салдо предотвратить надвигающуюся катастрофу? Салдо всего тридцать четыре года. Образование, полученное в Улье, дало ему показную искушенность в житейских делах, ложную опытность, не имеющую ценности во Внешнем мире. Наивность Салдо была наивностью Улья. Он не знал, что такое подлинная свобода, которую можно ощутить лишь во Внешнем мире. Он не знал, каково это — быть по-настоящему диким. Только через книги и другие атрибуты системы образования Улья Салдо узнавал о безудержном, беспорядочном характере жизни дикого общества за стенами Улья. Имея больше времени, Салдо мог бы получить такой же жизненный опыт, что и Хельстром. Именно таких людей Улей и должен посылать в кипящий котел дикого человечества. Но многое из того, что он узнает во Внешнем мире, будет кошмарами возвращаться к нему по ночам. Как и любой специалист, отправляющийся во Внешний мир, он станет прятать эти кошмары в непроницаемой оболочке в глубинах своего подсознания.

«Точно так же и я сам окружил стенами самые худшие из своих воспоминаний, — подумал Хельстром. — Хотя какой смысл отрицать существование таких воспоминаний, стоя перед чаном? Они украдкой вылезают из неожиданных прорех в созданной защите».

Считая продолжительное молчание Хельстрома упреком, Салдо потупил взор.

— Мы не можем знать обо всем, что случиться с нами, но Должны быть готовы к любым неожиданностям. Теперь я это понял.

Хельстрому хотелось выкрикнуть: «Я несовершенен! Я не безошибочен!»

Но он лишь спросил:

— Как продвигается «Проект 40»?

— Откуда ты узнал, что я как раз им заинтересовался? — Голос Салдо был наполнен благоговейным ужасом. — Я ведь не упоминал об этом.

— Все мы — те, кто несет дополнительное бремя ответственности, — время от времени интересуемся «Проектом 40», — проворчал Хельстром. — Ну, и каковы там дела?

— Ничего нового… Хотя они быстрыми темпами строят новую модель для испытаний, и она…

— Они изменили свое мнение о перспективах?

— У них появились новые идеи по поводу генерации сверхвысокой температуры.

— И это все?

Салдо изучающе посмотрел на Хельстрома. Несмотря на очевидную усталость лидера, оставался еще один вопрос, который необходимо обсудить.

— Группу гидропоников около часа назад заметили на верхних уровнях, — ответил Салдо. — Насколько мы смогли понять, они собрались выйти на поверхность.

Хельстром в шоке вскочил с кровати, забыв про усталость.

— Почему сразу же мне не доложили?

— Мы сами справились с ситуацией, — ответил Салдо. — Всему виной общее беспокойство. С помощью химических веществ их привели в порядок, и они снова приступили к работе. Я организовал патрулирование во всех галереях, чтобы не допустить повторения волнений. Я поступил неправильно?

— Нет, все верно! — Хельстром вновь улегся на кровати.

Патрулирование! Конечно, только такие меры они и могли сейчас предпринять. Но все это говорило о том, как глубоко потревожен Улей. Фэнси была права: никто не принял во внимание предсказания, что во время кризиса, подобного этому, Улей может начать роение.

— Были ли среди них те, кто способен спариваться? — спросил Хельстром.

— Несколько потенциальных — да, но они…

— Они роились, — перебил Хельстром.

— Нильс! Это же просто несколько работников из…

— Тем не менее, они роились. Это предсказывалось в самых первых наших записях. И ты знаешь об этом. Мы этого ожидали и пытались предотвратить начало. Но руководство Улья упустило нужный момент, и мы достигли критического состояния.

— Нильс, но ведь их было всего-то…

— Ты собираешься привести цифры. Но дело не только в цифрах. Мы провели расчеты, учитывая нынешнюю общую численность населения, но тут что-то другое. Молодые работники и потенциальные матки инстинктивно стремятся покинуть Улей. На свой страх и риск. Это и есть роение.

— Как мы можем предотвратить…

— Возможно, это не в наших силах.

— Но сейчас нельзя этого допускать!

— Да, нельзя. Мы должны сделать все, чтобы отсрочить роение. Иначе конец Улья неизбежен. Нужно на несколько часов увеличить очистную способность фильтров до максимума, а затем перевести в оптимальный режим.

— Нильс, подозрительный чужак среди нас может…

— У нас нет иного выхода. Необходимы чрезвычайные меры. Возможна небольшая прополка населения, если…

— В чан?

— Да, если давление станет слишком большим.

— А эти работники из группы гидропоники…

— Внимательно следите за ними, — произнес Хельстром. — И за производителями… даже за Фэнси и ее сестрами. Для роения нужны матки.

Частные инструкции Дэниэлю Томасу (ДТ) Элдену:

«Джанверт получил в свое распоряжение специальный номер и код, которые необходимы, чтобы связаться с президентом. При любой попытке Джанверта тайно позвонить президенту, вы должны остановить его, применяя любые средства».

Перуджи настроил приемник в мотеле на симфоническую музыку, полагая, что это его отвлечет. Снова и снова он мысленно возвращался к той молодой женщине на ферме Хельстрома.

«Фэнси».

Какое странное имя. Этот мотель выбрали потому, что задние окна комнаты, которую занимал Перуджи, давали прямой обзор и связь с резервными командами, расположенными на горе Стинс. Прикрытием служила легенда, что они там проводят отпуск. Перуджи знал, что ему достаточно махнуть рукой в окно, чтобы тут же связаться с одной из трех групп. С помощью приемопередатчика они могли общаться между собой ничуть не хуже, как если бы находились в одной комнате.

Но Перуджи беспокоило то, что он оставил Коротышку Джанверта руководителем этих групп на горе. «Проклятый Мерривейл!»

Все это ему не нравилось, и пока за окнами его комнаты сгущались сумерки, Дзула еще раз обдумал полученные инструкции и оценил, насколько готов к неожиданностям. Стоило ли ограничивать Джанверта прямым приказом?

«Вы должны предупреждать Центр о намерении предпринять не оговоренные заранее шаги в те периоды, когда я нахожусь на Ферме и не могу связаться с вами».

Оговоренные шаги! Их раз-два и обчелся: поездки в Фостервилль за продуктами питания и визуальные наблюдения за Линкольном Крафтом; смена расположения лагеря при необходимости; сообщение между самими лагерями для передачи объектов наблюдения и обеспечения его непрерывности…

До сих пор Джанверт не давал поводов для недоверия. Его контакты удовлетворяли всем требованиям надежности.

— Шеф знает, что вы отправляетесь туда без связи?

— Да.

— Мне это не нравится.

— Это уж моя забота, а не твоя, — подчеркнул Перуджи. «Кем этот Джанверт себя вообразил?»

— Мне бы хотелось самому побывать на Ферме, — заметил Джанверт.

— Ты не должен пытаться туда проникнуть без одобрения Центра. И лишь в том случае, если я не выйду на связь в установленное время.

— Я не сомневаюсь в ваших способностях, — участливо сказал Джанверт. — Меня просто беспокоят темные пятна в этом деле. Хельстром так и пыжится, открыто демонстрируя неуважение к нашим персонам.

Перуджи подозревал, что Джанверт лишь имитирует сочувствие, хотя его нет и в помине. Это казалось излишним.

— Ферма — моя проблема, — произнес Перуджи. — Твоя же — наблюдать и докладывать.

— Плохо, что на Ферме нельзя пользоваться передатчиком.

— А ты по-прежнему не можешь нащупать слабые места в их защите?

— Если бы мне это удалось, я сразу бы сообщил вам.

— Не волнуйся насчет этого. Я знаю, что ты стараешься.

— Из строений Фермы не доносится ни звука. У них за стенами, должно быть, имеется какая-то хитрая система глушения. В этой долине множество странных звуков, но ни один из них мы так и не смогли идентифицировать. В основном, шумят какие-то механизмы, судя по всему, громоздкие. Подозреваю, у них есть оборудование, способное обнаружить наш зондаж. Сэмпсон и Рио этой ночью перебазируются со своим оборудованием в квадрат Г-6. Они и занимаются зондированием.

Приходилось признать: Джанверт принял необходимые меры предосторожности, он действовал правильно. Перуджи подумал: «Почему я не доверяю ему? А вдруг Коротышка захочет избавиться от меня, чтобы отомстить за насильственную вербовку?» Перуджи рассердился на себя. Было нелояльно думать так о коллеге. Эта магнетическая женщина на ферме Хельстрома… Может, она просто дразнила его? Некоторые женщины находили его красивым, а от его тела исходили потоки животной силы. Возможно, это и объясняло то, что случилось.

Глупости! Ее просто подослал Хельстром!

Что же в действительности задумал шеф? Уж не считает ли он Дзулу Перуджи обычным расходным материалом?

— Вы все еще на связи? — спросил Джанверт.

— Да! — ответил Перуджи резко и сердито.

— Почему вы решили, что людей на этой Ферме может быть намного больше, чем нам показывают? Туннель?

— В общем-то, да, но в большей степени — это интуитивные ощущения. Отметь это в передаче, Коротышка. Я хочу, чтобы тщательно проверили снабжение Фермы. Количество продуктов и тому подобное. Осторожно, но досконально.

— Я займусь этим. Вы предпочитаете, чтобы я поручил это дело ДТ?

— Нет. Пошли Ника. Я хочу оценить, на сколько людей рассчитаны их пищевые запасы.

— Хорошо. Шеф сказал вам насчет алмазов для бурения?

— Да. Их привезли сюда приблизительно в то же время, когда Карлос и Тимьена следили за Фермой.

— Странно, не так ли?

— Получается какая-то причудливая картина, — заметил Перуджи. — Но ее природу нам еще нужно разгадать.

Он попытался понять, зачем кинокомпании могли понадобиться алмазы для бурения. Подходящего объяснения он так и не сумел найти и решил, что не стоит вообще ломать голову над подобными вопросами. Сколько ни гадай, не имея информации, неправильный ответ получишь куда скорей, чем правильный, и в любом случае не будешь ни в чем твердо уверен.

— Я согласен, что совпадение настораживает, — сказал Джанверт. — Что-нибудь еще передать?

— Нет, — Перуджи выключил связь, уложил прибор в пакет и спрятал в футляр электробритвы.

Джанверт был сегодня разговорчивее, чем обычно, но любезность этого маленького ублюдка не могла быть ничем иным, кроме притворства.

Перуджи думал над этим, лежа на постели в темной комнате мотеля. Он знал, что отрезан от всех. Совсем один, лишенный даже защиты со стороны шефа. Он сам себе удивлялся: почему до сих пор продолжает работать на Агентство?

«Потому что хочу разбогатеть, — сказал он себе. — Стать богаче, чем эта скотина в Совете. И стану, если смогу наложить руки на этот чертов „Проект 40“».

Из пояснений Нильса Хельстрома к фильму:

«На экране аудитория увидит бабочку, вылупляющуюся из кокона. Мы увидим много больше, и — в более глубоком смысле — хотим, чтобы и аудитория подсознательно увидела это. Бабочка символизирует нашу собственную длительную борьбу. Это долгая темнота человечества, когда дикие воображали, что они разговаривают друг с другом. Это метаморфоза, трансформация нашего Улья для спасения человечества. Это предзнаменование дня, когда появимся мы и покажем красоту общности Улья восхищенной Вселенной».

— Передатчик у него в наручных часах, — сообщил Салдо. — Мы успели засечь, прежде чем он его выключил.

— Прекрасно, — сказал Хельстром.

Они стояли перед экранами на командном посту Службы Безопасности, и окружавшие их люди бесшумно выполняли свою работу с чувством решимости в каждом движении. Никто не должен пройти через их защиту.

— Зондаж, который мы засекли, идет со стороны Стинса, — сказал Салдо. — Мы определили по карте, где они находятся.

— Превосходно. После неудачи они предприняли новую попытку или же решили успокоиться?

— Они успокаиваются. Я распорядился завтра же послать туда опытную группу. Они станут развлекаться, как на пикнике, а к ночи подготовят сообщение. Группа будет сформирована только из тех, кто имеет богатый опыт жизни среди чужаков.

— Не рассчитывай на то, что они много узнают.

Салдо согласно кивнул.

Хельстром прикрыл глаза от усталости. Видимо, ему так и не удастся хорошо отдохнуть, чтобы как следует прийти в себя. Как бы отправить Перуджи паковать чемоданы, ответив на все его вопросы, но так, чтобы не ответить ни на один из них, — вот в чем они нуждались, и чего им никогда не достичь. Его настойчивые расспросы о металлургии и новых изобретениях раздражали Хельстрома. Что общего между ними и «Проектом 40»? Новые изобретения? Да, возможно. Но вот металлургия? Хельстром решил спросить, что думают об этом в лаборатории.

Говорят специалисты Улья:

«Как же примитивны и как далеко отстали от нас психологи из дикого Внешнего мира».

Перуджи воспринял царапанье в дверь как часть сна. Это был пес из его детства, зовущий его вставать и идти завтракать. Добрый старый Дэнни. Перуджи видел во сне его широкую уродливую морду, челюсти с капающей слюной. И в то же время он понимал, что находится в постели, одетый, как обычно, в пижаму. Внезапно что-то щелкнуло в его памяти. Пес давным-давно умер! Он тут же проснулся, пытаясь понять, откуда исходит опасность.

Тихое царапанье возобновилось.

Он вытащил из-под подушки тяжелый автоматический пистолет, встал и направился к двери, ступая босыми ногами по холодному полу. Стоя с оружием наизготовку, он толкнул дверь, не снимая цепочки.

Свет фонарей отбрасывал желтый отблеск на Фэнси, которая стояла перед ним, укутавшись во что-то пушистое, темное и объемное. Левой рукой она придерживала велосипед.

Перуджи прикрыл дверь, чтобы снять цепочку, и сразу же широко распахнул ее. Он понимал, что выглядит странным, стоя в пижаме и с большим пистолетом в руке, но очень хотел, чтобы она вошла в комнату.

Его охватила радостное возбуждение. Они прислали эту кошечку, чтобы скомпрометировать его, да? Главное же, что он сумел вытащить одну из них наружу с этой проклятой Фермы!

Фэнси молча вошла, ведя за руль велосипед. Она прислонила его к стене, пока Перуджи закрывал дверь. Повернувшись к ней лицом, он увидел, что она снимает верхнюю одежду, длинную меховую накидку. Фэнси отбросила ее на руль велосипеда, оставшись в тонком белом халате, который был на ней, когда он видел ее в последний раз. Она пристально и даже чуть насмешливо смотрела на него.

«Сперва поразвлечься что ли? — задал себе вопрос Перуджи. — Или прежде всего дело? — Его рука, держащая рукоять пистолета, стала липкой от пота. — Сексуальная сучка!»

Он подошел к окну рядом с дверью, отодвинул занавеску и посмотрел наружу. Подозрительных личностей поблизости не наблюдалось. Перуджи подошел к заднему окну, выходящему на площадку для парковки машин, и посмотрел в направлении горы. Тоже ни одного постороннего. Никого. «Сколько, Бога ради, сейчас времени? И почему она молчит?» Он подошел к ночному столику и поднял часы: 1:28.

Фэнси с легкой улыбкой следила за его действиями. Чужаки вообще такие странные создания. А этот казался еще более странным, чем другие. Их тела говорили, что надо делать, а они не слушались. Ну ладно, она-то пришла сюда подготовленной.

Перуджи взглянул на нее со своего места у стола. Руки ее были сжаты в кулаки, но, по-видимому, она пришла безоружной. Он засунул пистолет в ящик стола. «Может, она молчит из-за того, что комната прослушивается? Нет, это исключено! — Перуджи тщательно проверил комнату и был уверен, что комната чиста. Он передвигался осторожно, стараясь не поворачиваться к ней спиной. — Почему она приехала на велосипеде? И в меховой накидке?» — Перуджи подумал, а не мог ли он встревожить ночных наблюдателей на горе?

Решил, что нет. Ему хотелось сказать девушке: «Сперва — развлечемся».

Фэнси подняла левую руку, словно прочитав его мысли, расстегнула пуговицы и сбросила халат с плеч. Она стояла обнаженная, ее чувственное тело заставляло сердце Перуджи бешено биться. На ногах ее были сандалии, и она сбросила их, взметнув вверх облачко пыли, собравшейся на ремешках по дороге в город.

У Перуджи загорелись глаза. Он облизнул губы и произнес:

— А ты ничего!

Так же молча Фэнси приблизилась к нему и схватила его за руки. Его левую руку что-то укололо, и он внезапно почувствовал резкий и тяжелый запах мускуса. Он в испуге отпрянул и взглянул на место укола. Увидел крошечную, телесного цвета ампулу под ее указательным пальцем, острие которой упиралось в его кожу. Охваченный паникой, он понимал, что должен оттолкнуть ее от себя и звать на помощь, но мышцы отказывались повиноваться приказам мозга, и оцепенение распространилось по телу. Взгляд его оторвался от ампулы и переместился на твердые груди Фэнси, темные соски, напрягшиеся от возбуждения.

Будто туман поднимался вверх от его чресел, растворяя волю, пока он не забыл обо всем, кроме женщины, прижавшейся к нему, надавившей с неожиданной силой, заставившей его упасть спиной на постель.

И только теперь Фэнси заговорила:

— Ты хочешь размножаться со мной? Это хорошо.

Из Руководства по Улью:

«Главной целью процесса социализации должно быть создание широчайшей терпимости к разнообразию общественных компонентов».

— Фэнси исчезла! — воскликнул Салдо.

Он примчался в комнату Хельстрома, быстро пролетев по коридорам и галереям, в которых ни на секунду не затихала деятельность, не обращая внимания на переполох, который вызывал среди работников Улья его бег.

Хельстром выпрямился на постели, потом потер заспанные глаза и тряхнул головой, окончательно просыпаясь. Впервые за последние дни он крепко заснул и мог хорошенько отдохнуть перед завтрашним противостоянием с Перуджи и теми, кого он представлял. Всеми, кто оказывал на Улей давление.

«Фэнси исчезла!»

Хельстром бросил испытующий взгляд на испуганное лицо Салдо.

— Одна?

— Да.

Хельстром облегченно вздохнул.

— Каким образом она выбралась из Улья? И где она?

— Она воспользовалась ложным аварийным вентилятором, который находится в скале в северной части периметра. Она уехала на велосипеде.

— А где была охрана?

— Она вырубила их, вколов снотворное.

— Но посты Службы Безопасности?

— Она обошла их, — признался Салдо. — Очевидно, она впервые воспользовалась этим путем. Она вошла под деревья, обходя все наши детекторы.

«Разумеется, — подумал Хельстром. — Велосипед. Почему велосипед? И куда она поехала на нем?»

— Где она взяла велосипед? — спросил он.

— Это тот самый, который мы отобрали у чужака, Депо.

— Как так? Почему его еще не разобрали на части для нужд Улья?

— Несколько инженеров исследовали его — подумывали создать собственную модель, чтобы ускорить доставку материалов на нижних уровнях.

— В каком направлении она поехала? — Хельстром встал с постели. «Сколько сейчас времени?» — подумал он и бросил взгляд на хрустальные настенные часы: было 3:51 ночи.

— По-видимому, она направилась к Палмерскому мосту. Следы ведут туда.

«Значит, в город. Почему?»

— Охранники, которых она вырубила, сказали, что она была в одежде чужаков, — сказал Салдо. — Из костюмерной сообщили, что пропало меховое пальто. Она опять побывала на складах Улья. Мы пока не знаем точно, что еще она взяла.

— Сколько времени прошло с момента, когда она уехала? — спросил Хельстром. Он сунул ноги в сандалии производства Улья и потянулся за халатом. Было прохладно, но он знал, что это ощущение вызвано его собственным пониженным метаболизмом.

— Почти четыре часа, — ответил Салдо. — Охранники находились без сознания длительное время.

Он потер заживающую рану на челюсти.

— Я уверен, что она направилась в город. Два химика-следопыта шли по ее следам так долго, сколько им позволяла осторожность. Следы ее вели к городу, и они не посмели идти дальше.

— Перуджи, — сказал Хельстром.

— Она отправилась спариваться с Перуджи.

— Ну да, конечно же! Связаться с Линком, чтобы она…

— Нет! — Хельстром покачал головой.

Салдо дрожал от нетерпения.

— Но ведь этот велосипед принадлежал одному из агентов Перуджи!

— Кто может узнать велосипед? Вряд ли они свяжут его с Депо, а Фэнси не скажет Перуджи, откуда велосипед взялся у нее.

— Ты уверен?

— Да. У Фэнси голова работает только в одном направлении — спаривания. Мне следовало предположить это, когда я увидел, как она начала атаку, выбрав целью Перуджи.

— Но этот человек умен! Она может сообщить ему что-нибудь, даже не подозревая об этом.

— Конечно, о такой возможности мы не должны забывать. Да, сейчас надо связаться с Линком. Скажи ему, где она, и пусть он убедится, что ее не успели допросить. Перуджи, несомненно, находится под постоянным наблюдением. Нужно соблюдать абсолютную осторожность и не привлекать к себе внимания больше, чем это необходимо.

Пораженный Салдо не сводил глаз с Хельстрома, не в силах вымолвить ни слова. Он ожидал, что тот поднимет по тревоге все наличные силы. Но Хельстром отреагировал совсем не так!

— Были еще проявления возмущений? — спросил Хельстром.

— Нет. Кажется… вентиляция… помогла.

— Фэнси готова к оплодотворению. И если она забеременеет от чужака, это сослужит пользу Улью. Пока она вынашивает ребенка, следить за ней будет несложно.

— Да! — воскликнул Салдо, восхищаясь мудростью Хельстрома.

— Я знаю, что она взяла со складов, — продолжил Хельстром. — Мужскую сексуальную фракцию в ампуле, чтобы возбудить Перуджи. Она хочет спариться с ним, вот и все. Пусть. Эти чужаки чрезвычайно странно реагируют на естественную форму человеческого поведения.

— Да, так говорят, — пробормотал Салдо. — Я изучал инструкции о том, как вести себя, когда ты выходишь во Внешний мир.

— Придерживайся их, — с улыбкой сказал Хельстром. — Я видел это уже много раз. Завтра Перуджи появится здесь с чувством искреннего раскаяния. Он прибудет с Фэнси и займет круговую оборону. Он будет ощущать вину, что сделает его более уязвимым. Да… Полагаю, я знаю теперь, как справиться с этой ситуацией — благодаря Фэнси. Спасибо ей!

— О чем вы говорите?

— Химически чужаки не так уж сильно отличаются от нас. И Фэнси напомнила мне об этом. Та же техника, какую мы используем, чтобы сделать наших работников предсказуемыми, ручными и податливыми для нужд Улья, сработает и на чужаках.

— Еда?

— Или их питьевая вода, или даже воздух.

— Ты уверен, что Фэнси вернется? — Салдо не мог избавиться от тревожных сомнений.

— Да, я не сомневаюсь.

— Но этот велосипед…

— Ты что, и в самом деле думаешь, что они опознают его?

— Мы не можем рисковать, надеясь на это!

— Ну, если это тебя успокоит, предупреди Линка. Думаю, что чувства Перуджи после сегодняшней ночи будут настолько притуплены, что утром он вряд ли опознает велосипед.

Салдо нахмурился. В жестах Хельстрома была какая-то маниакальность, а в голосе сквозили нотки глубокой обеспокоенности.

— Мне это не нравится, Нильс.

— Понравится, — уверил его Хельстром. — Поверь мне. Скажи Линку, что ты направлен в специальную группу Службы Безопасности. Я хочу, чтобы твои инструкции были точными, исключающими неверное толкование. Отправляйся вместе с ними, соблюдая максимальную осторожность. Они не должны этой ночью ни во что вмешиваться. Главная задача — обеспечить прикрытие Фэнси, чтобы ее не увели из этого мотеля. Никто не должен помешать ей провести эту ночь с Перуджи. А утром ее нужно при первой же возможности забрать и доставить ко мне. Я хочу поблагодарить ее лично. Улей учится — и он реагирует на опасность, как единый организм. Именно так, как я всегда и предполагал.

— Я согласен, что мы должны обеспечить ее возвращение в Улей, — сказал Салдо, — но вот благодарить ее…

— Естественно.

— За что?

— За то, что она напомнила нам, что у чужаков такая же, как и у нас, химическая природа.

Из «Мудрости Улья»:

«Специалисты высшего уровня, выращенные с учетом наших самых основных нужд, в конце концов принесут нам победу».

Перуджи проснулся в серой рассветной мгле, вплыв в сознание из какого-то далекого, лишенного энергии места. Он повернул голову и увидел смятую в беспорядке постель, медленно осознавая, что он один, и что это очень важная информация. Велосипед с пальто, наброшенным поверх руля, стоял, прислоненный к стене рядом с дверью. На полу валялся белый халат. Он внимательно посмотрел на велосипед, удивляясь, почему этот велосипед кажется ему таким важным.

«Велосипед?»

В ванной плескалась вода. Кто-то напевал.

«Фэнси!»

Он сел в кровати, и мысли его были такими же спутанными, как и постель. «Фэнси! О, Господи! Что же она мне вколола?» Смутно припоминалось, что он, кажется, испытал оргазм восемнадцать раз.

Возбуждающее средство? Если так, то это самое сильное возбуждающее, какое можно представить только в самых безумных фантазиях.

Плеск в ванной не прекращался. Она принимала душ. «Боже! Как она еще может двигаться?»

Он попытался вызвать в памяти события минувшей ночи, но появлялись только смутные картины извивающегося тела. «Это же был я! — ошеломленно подумал Перуджи. — О, Господи! Это же был я! Что же Фэнси вколола мне? Может, это и есть „Проект 40“, проект божественной любви?» Ему хотелось истерически рассмеяться, но уже просто не оставалось сил. Внезапно плеск воды оборвался. Его взгляд остановился на двери ванной комнаты. Женщина мылась и что-то напевала. Откуда она берет силы?

Дверь открылась, и появилась Фэнси с одним полотенцем на бедрах, другим в руках. Им она вытирала волосы.

— Доброе утро, любимый, — сказала она. И подумала: «Выглядит, как выжатый лимон».

Он внимательно посмотрел на нее, ничего не говоря, порылся в памяти.

— Разве тебе не понравилось размножаться со мной? — спросила она.

Вот оно! Вот название слова, которое он пытался вспомнить, но так и не смог, пока она его не произнесла. Размножение? Может, она из той чокнутой части нового поколения: секс для продолжения рода?

— Что ты сделала со мной? — спросил он. Голос его прозвучал так хрипло, что он сам поразился.

— Сделала? Я просто…

Он поднял руку, показывая место, куда она вколола ему таинственное мускусное вещество. Слабая бледность прикрывала подкожный синяк.

— А, это, — сказала она. — А тебе разве не понравилось, что я сделала укол?

Он опустился на спину, подложив подушку. Господи, как он устал.

— Значит, укол, — повторил он. — Итак, ты вколола мне какой-то наркотик.

— Я только добавила то, что есть в крови у каждого мужчины, когда он готов размножаться, — заметила она, понимая, что голос выдает ее смущение. Чужаки такие странные, когда дело касается совокупления.

Голова Перуджи раскалывалась от боли, и ее слова лишь увеличивали боль. Он медленно повернулся и пристально посмотрел на нее. Господи! Какое чувственное тело!

— Ты все время повторяешь это слово, «размножение», — с трудом, но четко произнес он.

— Понимаю, у тебя другие слова для того, чем мы занимались, — сказала она, стараясь объяснять так, чтобы выглядеть здравомыслящей, — но мы называем это так — размножение.

— Мы?

— Мои… мои друзья и я.

— Ты размножалась с ними?

— Иногда.

Сумасшедшие групповые наркоши! Может, именно это и скрывает Хельстром: секс-оргии и возбуждающие наркотики? Перуджи внезапно ощутил глубокую и похотливую зависть. Предположим, они регулярно устраивают вечеринки вроде той, что он провел с Фэнси. Конечно, такого не может быть. Но какой бы это был опыт для мужчины! И для женщины, несомненно, тоже.

Заниматься подобным — вне рамок закона, но…

Фэнси отбросила полотенца и стала надевать халат, похоже, совсем не смущаясь своей наготы.

Несмотря на головную боль и полную апатию, Перуджи не мог не восхищаться ее чувственной грацией. Что это за женщина!

Одевшись, Фэнси призналась самой себе, что проголодалась, и подумала, хватит ли у Перуджи денег, чтобы купить завтрак. Ей нравилась мысль об экзотической пище чужаков, но она не захватила с собой денег, когда покидала Улей. Теплое пальто, ампула, велосипед — это она взяла со складов, но про деньги забыла.

«Я торопилась», — подумала она и не сдержала веселого хихиканья. Дикие чужаки такие забавные, если их возбудить, словно подавляемая сексуальная энергия припасается специально для таких случаев.

Наблюдая за тем, как Фэнси одевается, Перуджи вдруг поймал себя на мысли, что первоначальное беспокойство вернулось к нему. Что привело ее к нему в постель? Размножение? Какая чепуха! Впрочем, где-то она все-таки достала это возбуждающее средство. А эффективность его нельзя отрицать. И его поведение ночью служило дополнительным подтверждением.

«Восемнадцать раз!»

Что-то глубоко порочное связано с этой Фермой.

«Размножение!»

— У тебя есть дети? — спросил он.

— О, несколько, — ответила она и сразу осознала, что не стоило признаваться в этом. Инструкции насчет сексуальных запретов чужаков были четкими. И собственный опыт подтверждал их. Ее признание потенциально опасно. Хорошо, что Перуджи не догадывается, сколько ей лет. Достаточно, чтобы быть его матерью. Различие между внешним видом и возрастом, свойственное Улью, — одно из тех, что необходимо скрывать от чужаков. Она ощутила приступ осторожности, к которой призывал Улей.

Ее ответ удивил Перуджи.

— Несколько? Где же они?

— О, с друзьями, — она пыталась казаться беззаботной, но теперь держалась настороже. Нужно изменить тему.

— Хочешь еще размножаться? — спросила она.

Однако Перуджи был слишком потрясен ее откровением, чтобы поддаться на уловку.

— Разве у тебя нет мужа?

— О да, нет.

— Кто же тогда отец нескольких твоих детей? — спросил он, но потом осознал, что, наверное, следовало говорить об отцах во множественном числе.

Его вопросы увеличили ее нервозность.

— Я не хочу говорить об этом.

Ошибкой было признаваться, что у нее есть дети. Воспитанное Ульем сознание не забыло деталей проведенной с Перуджи ночи. Этот чужак сделал несколько любопытных признаний во время экстазов. На некоторое время ей приоткрылись самые глубины его сознания. С показной беззаботностью она подошла к велосипеду и сняла длинное меховое пальто, набросив на руку.

— Куда ты собралась? — требовательно спросил Перуджи. С трудом подвинув ноги к краю постели, он позволил им упасть на холодный пол. Прохлада придала ему немного сил. Голова кружилась, от слабости ныло в груди. Что, черт возьми, она ему вколола? Она просто попользовалась им.

— Я проголодалась, — объяснила она. — Могу я оставить велосипед, пока схожу на улицу чего-нибудь поесть? Может, мы поразмножаемся чуть попозже.

— Поесть? — повторил он, и его желудок скрутило от этой мысли.

— Здесь кафе неподалеку, — сказала она. — А я очень проголодалась… — захихикала она, — после этой ночи.

«Ей, по крайней мере, придется вернуться за своим чертовым велосипедом», — подумал он. И понял, что в нынешнем состоянии он ей совсем не пара. Но ничего, он подготовит к ее возвращению комитет по торжественной встрече. Они должны распутать тайну Нильса Хельстрома, и ниточку, за которую они потянут, зовут Фэнси.

— Только до кафе, — сказал он, словно объясняя это самому себе. Он вспомнил виденную им неоновую вывеску.

— Я хочу… позавтракать, — сказала она и нервно сглотнула. Из-за этой нервозности она чуть не сказала: «Завтрак чужаков». Слово «чужак» было одним из тех, что нельзя упоминать в разговорах с ними. Она скрыла свое смущение, спросив: — У тебя есть деньги? Я так торопилась тайком выбраться прошлой ночью, что не взяла ничего.

Перуджи почти не расслышал ее неуклюжую фразу, но махнул рукой в сторону брюк, лежавших на стуле.

— В заднем кармане. В бумажнике.

Он подложил руки под голову. Даже для того, чтобы просто сидеть, требовалось пугающе много усилий, а тут еще голова трещит и боль в груди. Перуджи понял: чтобы подняться на ноги, понадобится вся его сила воли. Разве что холодный душ поможет. Он слышал, как Фэнси роется в его бумажнике, но не было сил заставить себя повернуть голову в ее сторону. Да пусть все катится к черту! Проклятая сучка!

— Я взяла пять долларов, — сказала она. — Ничего?

«Мне часто приходится платить куда больше», — подумал он. Но проституция, очевидно, не была ее профессией, иначе она бы взяла больше.

— Конечно, бери столько, сколько нужно.

— Тебе принести кофе или еще что-нибудь? — спросила Фэнси. Он действительно выглядел уставшим. Она внезапно поймала себя на мысли, что беспокоится о нем.

Перуджи подавил комок в горле от подкатившего чувства тошноты и сделал слабый жест рукой.

— Нет… я… э-э… поем что-нибудь позже…

— Точно?

— Конечно.

— Ну, тогда хорошо.

Его внешний вид беспокоил Фэнси, но она все же ухватилась за дверную ручку, чтобы выйти на улицу. Возможно, ему нужно просто немного отдохнуть. Открывая дверь, она весело произнесла:

— Я скоро вернусь.

— Погоди! — сказал он, убирая руки с лица и поднимая голову с явным усилием.

— Ты что, передумал, и тебе нужно что-то принести? — поинтересовалась девушка.

— Нет. Мне… просто… интересно. Итак, мы размножались. Как ты думаешь, у тебя будет ребенок от меня?

— Я, разумеется, надеюсь на это. Сейчас я в верхней точке Цикла. — Она одарила его обезоруживающей улыбкой и добавила:

— А теперь я отправляюсь позавтракать. Я мигом вернусь, ты Даже не заметишь моего отсутствия. Всем известно, что я быстро ем.

Она вышла, закрыв дверь за собой.

«И быстро совокупляешься!»— мысленно добавил он. Ее ответ еще больше усилил его замешательство. Во что это, черт побери, он влип? Ребенок? Может, именно это обнаружил Карлос? Ему внезапно представился Карлос Депо, которого Фэнси и ее дружки держат где-то под землей, и нескончаемые оргии с применением таинственного возбуждающего средства, пока хватает сил Карлоса. Бесконечная оргия совокуплений с конвейерным потоком детей. Но почему-то он не мог вообразить себе Карлоса в этой роли. Как, конечно же, и Тимьену или Портера. Тимьена никогда не казалась ему прирожденной матерью. А бесчувственный, как камень, Портер бежал от женщин, как от огня.

Хельстром как-то вовлечен в эти дела, связанные с сексом, и от них дурно попахивает.

Перуджи провел ладонью по лбу. В номере мотеля находился кофейный автомат с бумажными пакетами растворимого кофе. Перуджи с трудом встал на ноги, подошел к нише рядом с дверью ванной, вскипятил воду и налил две чашки. Кофе оказался слишком горячим, ему обожгло рот, но самочувствие заметно улучшилось, и голова поменьше трещала. Стало легче думать. Перуджи закрыл дверь на защелку и достал передатчик.

После второго сигнала отозвался Джанверт, находившийся в горах. Руки Перуджи дрожали, однако ему удалось подвинуть стул к окну, установить прибор на подоконник и с хмурым выражением на лице настроиться на передачу. Они обменялись кодовыми сигналами, и Перуджи, ничего не упуская, пересказал все события минувшей ночи, проведенной с Фэнси.

— Восемнадцать раз? — с недоверием спросил Джанверт.

— Ну, насколько я могу припомнить.

— Вы, наверное, славно провели время, — передатчик не мог скрыть нотки циничного удивления в голосе Эдди.

— Избавь меня от своих инсинуаций! — пробурчал Перуджи. — Она накачала меня всего каким-то возбуждающим средством, и я превратился просто в большой страстный кусок плоти. Прошу тебя, смотри на это с профессиональной точки зрения. Нам нужно узнать, что же это такое она вколола.

Перуджи посмотрел на синяк на руке.

— И как ты предлагаешь это сделать?

— Я собираюсь сегодня в гости. И надавлю на Хельстрома!

— Возможно, это не самый лучший способ. Ты уже связывался с Центром?

— Шеф хочет… я связывался! — Господи, как же трудно объяснить, что шеф приказал вести прямые переговоры. И то, что он узнал этой ночью и утром, ничего не меняло, а только добавляло новый пункт в повестку переговоров.

— Будь осторожен, — сказал Джанверт. — Не забывай, у нас и так уже пропало три человека.

«О, Господи, Джанверт что, считает меня за идиота?»

Перуджи помассировал правый висок. «Боже, голова пуста, пуста так же, как и тело. Она и вправду вытянула из меня все соки».

— Каким образом этой даме удалось ускользнуть с Фермы? — спросил Джанверт. — Ночной дозор не сообщал ни об одном автомобиле, проезжавшем по дороге.

— Она приехала на велосипеде! Разве я не говорил об этом?

— Нет, не говорил. А ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Да я просто слегка устал.

— Это я могу понять. — Снова эта его чертова ирония! — Итак, она приехала на велосипеде. А знаешь, это любопытно.

— Что в этом любопытного?

— Карлос был помешан на велосипедах. В портлендском офисе нам сказали, что он взял с собой велосипед. Помнишь?

Перуджи бросил взгляд на велосипед, прислоненный к стене. Ну да, он действительно только что вспомнил, как Коротышка говорил о нем. Велосипед. Возможно ли это? О, подарок счастливой судьбы, неужели эта хрупкая рама с колесами как-то связана с Депо?

— У вас есть серийный номер или еще что-нибудь, благодаря чему можно идентифицировать велосипед Карлоса? — спросил он.

— Номер несложно выяснить. А на раме или руле могут даже сохраниться отпечатки пальцев. Где сейчас этот велосипед?

— Прямо здесь, в моей комнате. Я тут один, а она пошла позавтракать.

И в этот момент он вспомнил о своем первоначальном решении. Боже Всемогущий! Он совсем потерял голову!

— Коротышка! — рявкнул он, и на несколько секунд былая сила возвратилась к нему. — Бери команду и дуй сюда как можно быстрее. Нам нужно взять Фэнси — для допроса с пристрастием.

— Это мне уже больше нравится, — заметил Джанверт. — Тут со мной рядом ДТ, он слушает нас и так и рвется в бой.

— Нет! — Перуджи помнил четкие указания шефа: «ДТ должен оставаться там и присматривать за Джанвертом». — Отправь группу Сэмпсона.

— ДТ проследит. Они отправятся через минуту.

— Скажи им, чтобы поторопились. Я знаю только один способ задержать эту даму, но после прошедшей ночи я уже не в состоянии им воспользоваться.

Из записей Нильса Хельстрома:

«Я помню свое детство в Улье как самый счастливый период жизни, когда человек наслаждается счастливейшим опытом. Мне не было отказа ни в чем. Я знал, что окружавшие меня люди готовы отдать за меня свои жизни. И только со временем до меня дошло, что я должен отплатить этим людям тем же, если потребуется. Каким глубоким вещам научили нас насекомые! Как же отличается наш взгляд на них от восприятия чужаков! Например, Голливуд долго считал, будто простой угрозы, что насекомое попадет на лицо, достаточно, чтобы взрослый человек запросил пощады и рассказал все известные ему секреты. Философ Харл, мудрейший из нас в своей области, говорил мне, что обычно в сознании чужаков насекомое выступает как возбудитель ужаса, начиная с детских ночных кошмаров и кончая психозами взрослых. Как странно, что чужаки за силой и рациональностью насекомых не видят уроков, воплощаемых ими. Урок первый состоит в том, что насекомые никогда не боятся умереть за свое потомство».

— Как могли они позволить этим… этим чужакам забрать велосипед? — бушевал Хельстром.

Он стоял посередине комнаты, упрятанной глубоко в недрах Улья, где располагался центральный пост Службы Безопасности. Отсюда можно было подключиться к любому как внутреннему, так и внешнему сенсорному датчику и получить данные. Здесь не хватало только визуального наблюдения, которое велось постом, расположенным внутри сарая-студии. Иначе бы этот пост считался самым важным в Улье. Хельстром часто предпочитал бывать здесь, а не торчать с биноклем в студии. Вид спешащих по своим делам рабочих, чья деятельность кипела вокруг, помогала, по его мнению, мыслительным процессам.

Салдо доложил о результатах экспедиции, и ему стало не по себе. Его не столько напугали гневные слова Хельстрома в сочетании с собственным пониманием угрожающей Улью опасности, сколько то, что ошибку совершил сам Хельстром. Салдо был поражен до глубины души. Если бы Хельстром повнимательнее отнесся к предупреждению… Если бы… Но сейчас просто глупо напоминать лидеру об этом.

— Наши дозорные работники не понимали происходящего, пока не стало слишком поздно, — объяснил Салдо. — Фэнси вышла раньше, и они успокоились. Потом подъехал крытый грузовик. В комнату Перуджи вошли четыре человека, и двое из них вышли с велосипедом. Они уехали прежде, чем наши люди смогли даже пересечь улицу и попытаться остановить их. Мы их преследовали, но они оказались к этому готовы, а мы нет. Еще один грузовик заблокировал дорогу, отрезая нас от преследуемого фургона. Они направились прямиком в аэропорт и улетели прежде, чем мы успели догнать их.

Хельстром зажмурился. Его переполняли дурные предчувствия. Потом он открыл глаза и сказал:

— И все это время Фэнси провела в ресторане неподалеку, принимая пищу чужаков.

— Мы всегда знали эту ее слабость, — заметил Салдо и жестом показал символ чана, вопросительно подняв брови.

— Нет, — покачал головой Хельстром. — Не торопись списывать ее. Еще не пришло время отправить Фэнси в чан. Где она находится в данный момент?

— Все еще в ресторане.

— А мне казалось, я приказал доставить ее сюда.

Салдо пожал плечами.

«Конечно, — подумал Хельстром. — Работники любят Фэнси, и многие из них знают об этом ее пристрастии. Почему нельзя полакомиться? Можно позволить, чтобы она доела эту экзотическую пищу чужаков. Даже любовь может быть недостатком».

— Немедленно хватайте ее и доставьте сюда! — приказал он.

— Мне следовало бы и самому отдать этот приказ, — признался Салдо. — Нет мне извинений. Я находился у себя и сам держал связь с городом, когда… Нет мне извинений! У меня в голове была одна лишь мысль — побыстрее увидеть тебя.

— Ты правильно поступил, — Хельстром показал рукой на консоль связи, расположенную перед ними.

Салдо быстро прошел к ней и передал приказ Хельстрома. Выполняя привычные действия, он успокоился, но внутри него беспокойство так и не улеглось. Что имел в виду Хельстром своим загадочным замечанием об относительной ценности Фэнси? Как она может помочь спасти Улей, если так себя ведет? Но старшим часто известны вещи, которые недоступны пониманию молодых. Большая часть работников Улья знала это. Наверное, Фэнси не сможет оказать никакой помощи, но все же такую вероятность не стоит сбрасывать со счетов, учитывая уверенность Хельстрома.

Из записей Нильса Хельстрома:

«Существует еще одна причина, по которой не следует слепо копировать методы выживания насекомых. Их прозвали передвижным кишечным трактом. И не без оснований. Для поддержания жизни насекомые должны ежедневно переваривать пищу, вес которой в сотни раз превышает их собственный. Это все равно, как если бы мы съедали целую корову ежедневно или же стадо из тридцати голов каждый месяц. Для тех, кто видел ненасытный аппетит насекомых, вывод ясен. Если позволить им беспрепятственно размножаться, то насекомые уничтожат растительность на всей Земле. Таким образом, урок, который нам преподали насекомые, ясно говорит: если продовольственная проблема становится решающим факторам, то пусть никто не жалуется, что их не предупреждали. С начала времен дикое человечество беспомощно наблюдает, как сама обрабатываемая им почва порождает соперника, который может объесть его. Мы не только не должны позволять нашим учителям-насекомым потребить то, что необходимо нам для выживания, но и сами не имеем права впасть в ту же ошибку. Нельзя игнорировать темпы воспроизводства нашей планеты. И насекомым, и человечеству по силам за одну неделю уничтожить то, что могло бы кормить миллионы в течение целого года».

— Мы сняли с велосипеда все отпечатки пальцев, какие смогли, и отправили его чартерным рейсом в Портленд, — сказал Джанверт в лазерный передатчик. — По предварительным заключениям несколько отпечатков совпадают с отпечатками пальцев той дамы, которые мы сняли у тебя в комнате. Наши парни уже взяли ее?

— Она исчезла, — пробурчал Перуджи.

Одетый лишь в легкий халат, он сидел у окна, глядя на освещенную утренним светом гору, и пытался заставить себя сосредоточиться на отчете. Это становилось все труднее. Сердце в груди болезненно стучало, и на каждое движение требовалось столько энергии, что он всякий раз удивлялся, откуда у него берутся новые силы.

— Что случилось? — спросил Джанверт. — Это что, ошибка нашей команды?

— Нет. Мне следовало направить их в кафе. Мы увидели из окна, как она выходит, но тут к ней подскочили трое мужчин и перехватили женщину.

— Они схватили ее?

— Борьбы не было. Фэнси просто запрыгнула в машину, и они уехали. Наших людей поблизости просто не было. Автофургон, который доставлял велосипед в аэропорт, еще не вернулся. Сэмпсон выбежал, когда мы поняли, что произошло, но все это случилось слишком быстро.

— Ее вернули обратно на Ферму, да?

— Не сомневайся в этом, — ответил Перуджи.

— Вы заметили номер?

— Было слишком далеко, но это и не имеет особого значения.

— Итак, она просто отправилась вместе с ними?

— Отсюда казалось именно так. Сэмпсон считает, что ей этого не хотелось, но она не сопротивлялась.

— Вероятно, потому не хотелось, что она же могла вернуться и снова позабавиться с тобой, — заметил Джанверт.

— Заткнись! — огрызнулся Перуджи, потом поднес руку к голове.

Казалось, в мозгу возникли какие-то барьеры, он не работал так, как положено. Имелось столько деталей, которые следовало обдумать, но они ускользали от него. Дзуле нужно было принять холодный душ, чтобы разогнать туман и приготовиться к визиту на Ферму.

— Я навел справки, — сказал Джанверт. — Эта Фэнси соответствует описаниям Фэнси Калотерми, которая входит в правление Хельстромовской корпорации.

— Знаю-знаю, — со вздохом сказал Перуджи.

— С тобой все в порядке? — поинтересовался Джанверт. — Тебе бы не мешало немного подкрепиться. Возможно, тот укол, который она вколола тебе…

— Со мной все в порядке!

— По твоему голосу этого не скажешь. Мы не знаем, что за субстанцию впрыснула она тебе прошлой ночью. Может, тебе лучше пройти обследование, а мы пришлем запасную команду?

— Да пошел ты!.. — пробурчал Перуджи.

— Почему же ты не отказался от предложенного удовольствия? — спросил Джанверт.

— Я же сказал тебе: заткнись! Со мной все в порядке. Я приму душ и буду готов. Нам надо многое выяснить.

— С нетерпением жду новостей, — язвительно заметил Джанверт.

«Идиот! — мелькнула гневная мысль. Перуджи потер голову. — Боже, как же трещит голова и ноет в груди! И вот в таком состоянии придется выполнять работу, и только этот идиот за спиной! Но слишком поздно что-либо менять». Перуджи почувствовал, как дрожат его руки.

— Ты все еще там? — спросил Джанверт.

Перуджи вздрогнул от громкого голоса.

— Да.

— Вот будет весело, если окажется, что этот «Проект 40» состоит всего лишь в том, чтобы потреблять это возбуждающее средство!

Коротышка просто невыносим! Он делал прямо противоположное тому, в чем Перуджи сейчас нуждался. В голосе Джанверта, вне всякого сомнения, звучало злорадство, как не было и сомнений в ненадежности этого человека. Впрочем, разве можно что-то изменить? Команды разбросаны по всему району. А он должен быть на этой проклятой Ферме уже через два часа. Он не представлял, как это сделать, но не пойти было просто невозможно! На секунду он попытался представить, а не скрывается ли в циничной болтовне Джанверта пусть даже крохотная доля истины. Что это может быть за препарат? Господи! Пели бы ему удалось выяснить состав, то это принесло бы ему денег больше, чем тайны десяти новых металлургических процессов!

— Ты чертовски долго думаешь над вопросами, — заметил Джанверт. — Я пришлю Кловис, чтобы она приглядела за тобой. Она когда-то была медсестрой и…

— Она останется вместе с тобой! Это приказ!

— Эта дамочка, наверное, не просто зарядила тебя сексуальной энергией, но и сделала это чертовски сильно… — никак не успокаивался Джанверт, но Перуджи перебил его, причем в его голосе чувствовалось нечто похожее на панику:

— Не было никаких «и», черт побери!

Ночь, проведенная с Фэнси, изменила многие представления Перуджи, в том числе и о женщинах.

— Мне совсем не нравится твой голос, — сказал Джанверт. — Сэмпсон все еще поблизости?

— Я отослал его обратно.

— Фургон еще не прибыл. Что, если мы…

— Ты свяжешься с ними так, как я тебе велю, и где мне это нужно! Ты слышишь меня, Коротышка?

— Но тогда ты останешься один в городе. У них там своя команда, а у тебя нет.

— Они не посмеют напасть на меня!

— Мне кажется, ты ошибаешься. Может быть, они уже напали. Весь этот город, возможно, уже в их руках. Шериф уж точно, черт побери!

— Я приказываю тебе оставаться там вместе со всей своей командой, — сказал Перуджи.

— Мы могли бы за два часа доставить тебя в клинику в Портленде на обследование, — предложил Джанверт. — Я собираюсь позвонить…

— Я приказываю тебе не связываться с Центром, — сказал Перуджи.

— Мне кажется, у тебя повредился рассудок. В клинике тебя обследуют и узнают, что же именно в тебя впрыснули.

— Вряд ли. О, Господи! Она сказала, что это были… гормоны или что-то вроде того.

— Ты веришь в это?

— Похоже, она говорила правду. На этом все. Выполняй мои указания, — Перуджи уронил руку на кнопку отключения связи и услышал щелчок.

Проклятие! Каждое движение требовало столько чертовой энергии!

Он отодвинул в сторону передатчик, с усилием встал и прошел в ванную комнату. Холодный душ. Вот что ему необходимо! Только бы прийти в себя. В ванной все ещё поблескивали капельки, оставшиеся после купания Фэнси. Он шагнул под душ, держась одной рукой за трубу, а другой нащупывая кран. Холодная вода! Он включил ее на полную мощность. При первых же капельках обжигающе холодной воды он почувствовал резкую боль в голове и груди. Шатаясь, он вышел из-под душа, хватая ртом воздух и не закрыв воду. Он вывалился из ванной, оставляя мокрые следы на полу, нечаянно опрокинул остатки кофе со столика, но даже не заметил этого. Постель! Быстрее в постель! Он бросил свое мокрое тело на простыню, перевернулся на спину. В груди полыхал огонь, кожа покрылась мурашками от озноба. Было так холодно! Он выгнул сипну, пытаясь завернуться в одеяло, однако пальцы его вдруг разжались, и рука упала на край постели. Он умер еще до того, как его обмякшие пальцы коснулись пола.

Из записей Нильса Хельстрома:

«По широко распространенному во Внешнем мире мнению, невозможно сопротивляться проявлениям природы. Необходимо понять, что мы осваиваем уже существующие формы, приспосабливаясь к неизбежным изменениям, которые вызваны нашим влиянием на природные процессы. Способ борьбы диких людей из Внешнего мира проливает свет на многое. Противопоставляя себя мощному проявлению жизни, дикие невольно заставляют свою: противников усиливать защиту. Яды чужаков вызывают мгновенную смерть большинства насекомых. Но у тех, кто выжил, вырабатывается иммунитет — способность потреблять яды, не принося вреда организму. Возвращаясь во чрево земли, выжившие передают иммунитет новым поколениям».

«Спокойная и деловая атмосфера Улья всегда так успокаивает, когда возвращаешься из Внешнего мира», — подумала Фэнси. Она восхищалась той ловкостью, с которой ее друзья-работники занимались каждый своим делом, без суеты, со спокойствием людей, знающих, чем они занимаются. Даже эскорт, сопровождающий ее по знакомым галереям и подъемникам, проникнут этим духом. Эти люди вовсе не казались ей захватчиками. Это были ее хорошие знакомые. Конечно, приятно время от времени выбираться из Улья, но куда лучше возвращаться обратно. Особенно сознавая, что ее ночная вылазка позволит пополнить генные запасы Улья. Улей успокаивал душу и тело хотя бы лишь тем, что окружал ее со всех сторон.

Чужаки тоже могут быть славными парнями; особенно дикие мужчины. В свои пятьдесят восемь лет Фэнси принесла Улью уже девять детей, рожденных от отцов-чужаков, и в этом была заслуга необычайной плодовитости ее тела. Это ее весомый вклад в генный пул. Она понимала генные пулы точно так же, как понимала насекомых. Фэнси была специалисткой. Мужчин-чужаков и муравьев она любила больше любых других существ.

Иногда, наблюдая в лаборатории за муравьиной колонией, Фэнси чувствовала, что, наверное, и ей когда-нибудь представится возможность основать свою собственную колонию, где она станет самой главной, может, даже Праматерью. Дай только время на химическую акклиматизацию. В своем воображении она представила эскорт, сопровождающий ее сейчас в глубь Улья, как свою королевскую страну. Она станет муравьиной королевой. И что самое главное, муравьи, похоже, действительно принимали ее. Муравьи, москиты, другие самые разнообразные виды насекомых не выказывали никакого недовольства, когда Фэнси вмешивалась в их занятия. Когда она поняла это, вот тогда и развиралось воображение, и уж совсем легко было представить Улей своей собственной колонией.

Она так сильно погрузилась в свои фантазии, что когда эскорт доставил ее к Хельстрому, Фэнси сперва одарила его по-королевски снисходительным взглядом, не обратив никакого внимания на состояние, в котором он находился.

Хельстром отметил, что она все еще была одета в меховое пальто, которое взяла со склада, и, похоже, чертовски гордилась собой. Кивком он отпустил стражников. Они отошли в глубину комнаты, но оставались настороже, внимательно наблюдая за ними. Приказания Салдо на этот счет были точными. Многие работники Службы Безопасности признали тот факт, что Салдо обладает качествами, которым надо повиноваться. В этой комнате, в святая святых Службы Безопасности, но крайней мере половина работников чувствовала необходимость точного и беспрекословного подчинения.

— Ну, Фэнси, — сказал Хельстром. Он намеренно придал своему голосу нейтральные нотки.

Рядом с лидером стоял стол, и Фэнси, опершись на него, улыбнулась.

Хельстром отодвинул стул и тяжело опустился с выражением признательности на лице. Он посмотрел на молодую женщину.

— Фэнси, постарайся объяснить мне — чем, по-твоему, ты занималась прошлой ночью.

— Я просто провела ночь, совокупляясь с этим вашим опасным мистером Перуджи, — ответила она. — Он почти такой же опасный, как и любой другой чужак-мужчина, с которыми я встречалась раньше.

— Ты взяла кое-что со складов Улья, — сказал Хельстром. — Расскажи мне об этом.

— Только это пальто и шприц, чтобы ввести ему гормоны наших мужчин, — произнесла Фэнси. — Я вколола их ему.

— И как он отреагировал?

— Как обычно.

— Ты и раньше так делала?

— Много раз, — ответила молодая женщина.

Хельстром задумчиво кивнул, пытаясь понять, не скрывается ли за ответами Фэнси подтверждение его подозрениям, что ее действия неосознанно выражают самые насущные нужды Улья. Да, пополнение генофонда идет на пользу Улью; и поступление генов Перуджи можно только приветствовать. Но она выдала один из самых ценнейших секретов Улья чужакам из Внешнего мира, рисковала открыть чужаку, что Улей владеет глубокими познаниями в механизме действия человеческих гормонов. По ее нынешнему признанию, она сама делает это уже не в первый раз. Если чужакам станет известно хотя бы кое-что из того, что способен проделать Улей с химией человеческого организма…

— Ты когда-либо это с кем-нибудь обсуждала? — спросил Хельстром. Конечно, должны же обнаружиться какие-то обстоятельства, объясняющие ее поведение.

— Я беседовала об этом со многими женщинами-матками, — ответила Фэнси, недоумевая про себя: «Что могло так встревожить старину Нильса?» Она лишь теперь заметила его напряженное состояние.

— С женщинами-матками, — повторил он.

— Конечно. Многие из нас используют гормоны, когда мы выходим во Внешний мир.

Потрясенный Хельстром только и смог, что молча покачать головой. «Благословенная Праматерь! И никто из ведущих специалистов даже не подозревал об этом! И что еще, столь же неожиданное, может твориться здесь, в Улье?»

— Друзья Перуджи захватили велосипед, — сказал Хельстром.

Молодая женщина посмотрела на него, не понимая.

— Велосипед, который ты взяла, когда тайком выбралась в город, — объяснил Хельстром.

— О-о! Работники, взявшие меня, были так настойчивы, что я забыла обо всем.

— Взяв этот велосипед, ты вызвала кризис, — продолжил Хельстром.

— При чем тут велосипед?

— Ты не помнишь, откуда этот велосипед у нас взялся?

Она приставила руку к губам, внезапно испугавшись. Когда она брала велосипед, то думала только о том, как бы побыстрее добраться до города. Она даже немного гордилась своим поступком. Фэнси — одна из немногих, кто знал, как на нем ездить. Неделю назад она демонстрировала эту способность перед инженерами и даже научила одного из них, как с ним управляться. Но сейчас в ней сработал воспитанный Ульем защитный инстинкт. Если этот велосипед свяжут с парой, отправленной в чан…

— Что я могу сделать, чтобы его вернуть? — спросила Фэнси.

«Такова она, Фэнси, — подумал Хельстром, увидев ее реакцию.

Она испугалась, когда осознала, что натворила. — Я могу лишь восхищаться ею!»

— Пока что я не знаю, — ответил он.

— Перуджи должен сегодня приехать сюда, — сказала она. — Могу ли я потребовать, чтобы он вернул мне велосипед?

— Уже слишком поздно. Его увезли на самолете. А это означает, что у них возникли подозрения.

Она кивнула. Отпечатки пальцев… Серийный номер. Она читала об этом.

«Тогда в нашем положении лучше отрицать, что этот велосипед вообще у нас когда-либо был», — реши