/ Language: Русский / Genre:sf,

Дети Дюны

Фрэнк Херберт


Херберт Фрэнк

Дети Дюны

Фрэнк ХЕРБЕРТ

ДЕТИ ДЮНЫ

1

"Учение Муад Диба стало площадкой для появления

схоластических измышлений, предрассудков и извращений. Он

же учил умеренному образу жизни, философии, которая могла

бы помочь человечеству решить многие проблемы, возникающие

в результате постоянных изменений во Вселенной. Он

говорил, что человечество все еще развивается, оно все

время пребывает в этом процессе развития, который никогда

не кончится. Он говорил, что это развитие влияет на

изменение принципов, которые известны только вечности. Как

может извращенное толкование его учения развиваться рядом

с истинной сущностью?"

Слова Данкана Айдахо, ментата.

На красном ковре с длинным ворсом, покрывающем пол сырой пещеры, появилось пятно света. Самого источника света не было видно, только это единственное пятно на красной ворсистой поверхности. Кружок диаметром два сантиметра как будто искал что-то: он хаотично двигался, то вытягиваясь, то приобретая овальную форму. Достигнув темно-зеленого покрывала, спадающего с кровати, он подскочил вверх, скользя по складкам.

Под зеленым покрывалом лежал ребенок с рыжеватыми волосами. Лицо его было все еще по-детски округлым, пухленьким и полногубым. Он не был худым - характерная черта Свободных, - но и не был рыхлым, как представители Внешнего мира. Когда свет коснулся закрытых век, маленькая фигурка под одеялом зашевелилась.

Теперь слышно было только ритмичное дыхание и едва уловимое "кап-кап-кап" воды, которая капала в тазик из огромного ветряного мешка, расположенного высоко над пещерой.

Снова в помещении возник свет. Его было немного больше, и он был ярче. На этот раз можно было определить его источник: фигура в капюшоне заполнила собой весь дверной проем в конце комнаты, сделанный в виде арки, и свет шел именно оттуда. Пятно света еще раз проследовало по всему помещению, как будто проверяя и выискивая что-то. Это вызывало ощущение угрозы, растущего недовольства. Оно миновало спящего ребенка, задержалось на закрытом решеткой отверстии для воздуха в верхнем углу, тщательно обследовало выпуклость на зеленовато-золотистых занавесях, развешанных по стенам, чтобы скрыть скалы и придать уют помещению.

Вскоре свет померк. Фигура в капюшоне сделала шаг вперед, выдавая свое присутствие шуршанием одежды, и заняла место на одной из сторон арки, которая служила дверным проемом. Тот, кто был знаком с заведенным здесь порядком, в съетче Табр, сразу бы догадался, что это был Стилгар, наиб съетча, хранитель осиротевших близнецов, которые однажды облачатся в мантию своего отца, Пола Муад Диба. Стилгар часто совершал ночной осмотр помещения, где почивали близнецы, и, как проявило, сначала он заходил в спальню Ганимы, а затем в примыкающую комнату, где он мог бы убедиться, что Лито ничего не угрожает.

"Я - старый дурак", - думал Стилгар.

Он дотронулся до холодной поверхности фонаря и затем повесил его на крючок, прикрепленный к его поясу. Фонарь раздражал его, несмотря на то, что он был полностью зависим от него. Эта вещь представляла собой хитроумный инструмент, изобретенный в Империи, - приспособление, способное обнаружить присутствие больших живых тел. С его помощью он увидел лишь спящих детей в королевской спальне.

Стилгар знал, что его мысли и чувства были подобны свету. Он не в состоянии был погасить всегда светящий внутренний прожектор. Какая-то более великая сила контролировала это движение. В данный момент он направлял этот свет туда, где ощущал реально опасность. Здесь находился магнит для мечтаний всего великолепия всей известной Вселенной. Здесь лежали богатства во времени - вечная власть и самый могущественный из всех мистических талисманов: божественная подлинность религиозного наследия Муад Диба. В этих близнецах - Лито и его сестре Ганиме - была сосредоточена власть - сила, внушающая страх и благоговение.

И пока они живут, в них будет жить Муад Диб: несмотря на то, что он умер.

Это были не просто девятилетние дети, они были силой самой природы, предметом почитания и старого страха. Они были детьми Пола Атридеса, Махди всех Свободных-фрименов. Он вызвал взрыв гуманности. Свободные с этой планеты распространили джихад, неся свою страсть через всю человеческую Вселенную от лица религиозного правительства, чей размах и вездесущая власть оставили свой след на каждой планете.

"Однако, эти дети - кровь и плоть Муад Диба, - думал Стилгар. - Два пустяковых удара моего ножа остановили бы навсегда их сердца. Их род прекратил бы существование."

Его разум пришел в смятение от такой мысли.

"Убить детей Муад Диба!"

Но годы сделали его мудрым в отношении самоанализа. Стилгар знал о происхождении этой жуткой мысли. Она шла от левой руки проклятого, а не от правой руки благословенного. Айат и Бурхан Жизни были загадками для него. Когда-то он гордился, что осознавал себя Свободным, что думал о пустыне, как о друге; что в мыслях назвал свою планету Дюной, а не Арракисом, как это значилось на всех картах Империи.

"Насколько просто все было, когда наш Мессия просто мечтал, - думал он. - Но найдя своего Махди, мы освободились от вселенских бесконечных мессианских грез. Каждый народ, порабощенный джихадом, теперь мечтает о том, чтобы пришел вождь".

Стилгар посмотрел в спальню, окутанную мраком.

"Если бы мой нож освободил всех этих людей, интересно, сделали бы меня мессией?"

Можно было услышать, как в своей кровати ворочается Лито.

Стилгар вздохнул. Он никогда не знал деда Атридесов, имя которого дали ребенку. Но многие говорили, что моральная сила Муад Диба исходила именно из этого источника. Перейдет ли это жуткое качество "правильности" через поколение? Стилгар не нашел ответа на свой вопрос.

Он подумал: "Съетч Табр - мой. Я правлю здесь. Я - наиб Свободных. Если бы не я, не было бы Муад Диба. Эти близнецы теперь здесь благодаря Чани, их матери и моей родственницы, моя кровь течет в их жилах. Я там, с Муад Дибом, Чани и со всеми остальными. Что мы сделали для нашей Вселенной?"

Стилгар не смог бы объяснить, почему такие мысли пришли ему в голову той ночью и почему из-за них он чувствовал себя виноватым. Он притих, укутанный в свою робу с капюшоном. Реальность и мечта были совершенно различными вещами. Пустыня - друг, которая когда-то простиралась от полюса до полюса, - была уменьшена вполовину своего прежнего размера. Мифический рай насаженной повсюду зелени привел его в уныние. Это было совсем не похоже на мечту. И когда его планета изменилась, он понял, что тоже изменился. Он стал гораздо более хитрым человеком по сравнению с тем, некогда бывшим вождем съетча. Теперь он знал о многом - об искусстве управлять государством и мудром подходе к решению самых незначительных вопросов. Однако, он чувствовал, что эти знания и хитрости как тонкая фанера, покрывающая железное ядро более простого, более твердого знания. И это более старое ядро взывало к нему, умоляло вернуться его к истинным ценностям.

Утренние звуки съетча начали вторгаться в его мысли. Люди в пещере начинали пробуждаться. Он почувствовал, как летний ветерок коснулся его щек: люди выходили через дверные отверстия наружу в предрассветную тьму. Ветерок говорил о беспечности точно так же, как он говорил и о времени. Жители пустыни больше не сохраняли режима экономии воды прежних дней. Зачем они должны были это делать, если дождь был увековечен? Если на этой планете были видны облака, если восемь Свободных были затоплены и убиты стремительным потоком воды в вади? До этого происшествия слово "утонул" не существовало в языке Дюны. Но это больше не было Дюной, это был Арракис... и это было утро памятного дня.

Джессика, мать Муад Диба и бабушка этих королевских близнецов, возвращается на нашу планету сегодня. Почему она прекращает навязанную самой себе ссылку именно теперь? Почему она оставляет безмятежность и безопасность Келадана ради опасностей Арракиса?

Были и другие тревожные мысли: догадается ли она о сомнениях Стилгара? Она была колдуньей - Бене Джессерит, прошедшей полный курс обучения Сестер, а теперь еще и Преподобной Матерью. Такие женщины были очень проницательными и в то же время очень опасными. Прикажет ли она ему упасть на свой собственный нож, как это сделали со старым Ульетом, несостоявшимся убийцей Пардота Кайнза?

"Должен ли я ей подчиняться?" - недоумевал он.

И не мог ответить на этот вопрос, хотя теперь он думал о Льете Кайнзе, планетологе, которому первому после отца, Пардота, пришла идея превратить дикую пустыню Дюны в зеленый оазис, каким она и стала. Льет Кайнз был отцом Чани. Если бы не он, не было бы ни идеи, ни Чани, ни королевских близнецов. Звенья этой цепи очень беспокоили Стилгара.

"Как получилось, что мы встретились в этом месте? - спрашивал он самого себя. - Как мы соединились? Зачем? Обязан ли я покончить со всем этим, чтобы поколебать это огромное соединение?"

Стилгар все-таки допустил этот ужасный довод внутрь себя. Он мог бы сделать такой выбор, отрицая любовь и семью, чтобы сделать так, как должен сделать наиб в случае, когда принимают беспощадное решение ради благополучия своего племени. Но, с другой стороны, такое убийство представляло собой предательство и жестокость. Убить детей! Однако, они были не просто дети. Они ели меланж, принимали участие в оргиях съетча, исследовали пустыню в поисках песчаного червя и играли в другие игры, в которые играют дети Свободных. И они заседали в Королевском Совете. Дети в таком юном возрасте, однако, были довольно мудры, чтобы заседать в Совете. Возможно, по своей плоти они дети, но у них был богатейший жизненный опыт: они полностью унаследовали генетическую память всех предков. Это было жуткое признание, которое противопоставляло их тетю Алию и их самих всем остальным живым существам.

Много раз по ночам Стилгар ловил себя на том, что в голове у него вертится это отличие. Много раз он пробуждался от кошмаров из-за этих дум, и сюда, в спальню, его привели эти же бесконечные думы. Теперь он всецело сосредоточился на своих сомнениях. Неспособность принять решение была уже сама по себе решением - он это знал. Эти близнецы и их тела пробудились в утробе, зная все воспоминания, которые перешли к ним от их прародителей. Склонность к употреблению меланжа сделала это. Матери - Джессика и Чани тоже употребляли меланж. Леди Джессика родила сына - Муад Диба - до того, как у нее появилась эта привычка. Алия же родилась уже после. В прошлом все было ясно. Бесчисленные поколения лучших селекций генофонда под надзором Бене Джессерит, наконец, воплотилась в Муад Дибе, но это было вне плана. Сестрам ордена не разрешалось употреблять меланж. О, они знали о такой возможности, но боялись этого и называли это Мерзостью. Этот факт вызывал наибольший страх. Мерзость... Должно быть, для такого суждения у них были свои причины. И если они говорили, что Алия была мерзостью - это в равной степени относилось и к близнецам, потому что Чани тоже приобщилась к меланжу: ее тело было пропитано меланжем, и ее гены так или иначе дополняли гены Муад Диба.

Мысли Стилгара находились в беспорядочном движении. Не могло быть сомнений в том, что эти близнецы превзойдут своего отца. Но в чем? Мальчик говорил о способности "быть" его отцом - и доказал это. Даже будучи младенцем, Лито обнаружил воспоминания, о которых должен был знать только Муад Диб. Были ли другие предки, ожидающие своей очереди в широком спектре воспоминаний, предки, чьи цели и привычки создали бессловесную опасность для живых существ?

Мерзость, говорили священные ведьмы Бене Джессерит. Однако, Сестры домогались генофазы этих детей. Ведьмам нужна была сперма и яйцо, но так, чтобы не повредить плоти, которая носила их. Неужели только из-за этого именно сейчас вернулась леди Джессика? Она порвала с Сестрами, чтобы поддерживать своего супруга Герцога, но согласно слухам, она вернулась на путь Бене Джессерит.

"Я мог бы покончить со всеми этими мыслями, - подумал Стилгар. - Как бы все просто тогда было."

И, однако, он снова поймал себя на мысли, что мог бы совершить свой выбор. Были ли близнецы Муад Диба ответственны за действительность, которая уничтожала мечты других? Нет. Они были лишь как оптические линзы, сквозь которые проходил свет, чтобы открыть новые формы во Вселенной.

Его измученный разум вернулся к изначальной вере Свободных, и он подумал:

"Приходит власть Бога: поэтому старайся не торопить это. Бог должен указать путь, и некоторые свернут с него."

Это была религия Муад Диба, которая больше всего выводила Стилгара из душевного равновесия. Почему из Муад Диба сделали Бога? Зачем обожествлять человека, который имеет плоть? "Золотой эликсир Жизни" Муад Диба создал бюрократического монстра, который сидел верхом на человеческих деяниях. Правительство и религия объединились, и нарушение закона стало грехом. Запах богохульства распространялся, как дым, если подвергались сомнению какие-либо правительственные указы. Виновные в бунте вызывали адский огонь и фарисейство суда.

Однако, это были люди, создающие эти правительственные указы.

Стилгар угрюмо покачал головой, не обращая внимания на прислугу, прошедшую в Королевскую приемную, чтобы выполнить утренние обязанности.

Он пальцами нащупал нож, висевший у него на поясе, думая о прошлом, которое этот нож символизировал; думая о нем больше, чем тогда, когда он симпатизировал бунтовщикам, чьи неудавшиеся восстания были сокрушены его собственными приказами. В голове у него была полная неразбериха, и он хотел бы знать, как все это вычеркнуть из памяти. Но Вселенную нельзя повернуть назад. Это был огромный инструмент, направленный на серую безжизненную пустоту. Его нож, если бы он принес смерть близнецам, только отразился бы от этой пустоты, сплетая новые сложности, чтобы повториться в человеческой истории, поднимая новые волны хаоса, приглашая человечество испытать новые формы порядка и беспорядка.

Стилгар вздохнул, все больше осознавая, что рядом кто-то есть. Да, эти слуги выполняли какой-то приказ, который был связан с близнецами Муад Диба. Они ходили взад и вперед. "Лучше превзойти их, - сказал самому себе Стилгар. - Лучше встретить то, что придет".

"Я все-таки слуга, - сказал он себе. - И Бог Милосердный, Сострадательный - мой господин".

И он процитировал: - "Конечно, мы надели на их шеи оковы до самого подбородка, потому их головы всегда подняты; и мы поставили перед ними преграду, а потом еще одну преграду; и мы покрыли их покрывалом, поэтому они не видят".

Так было написано в старой священной книге Свободных.

Стилгар кивнул головой самому себе.

Видеть, чтобы предчувствовать следующий момент, как это делал Муад Диб со своими внушающими страх видениями будущего. Создавать новые места для решений. Чтоб не быть закованными в кандалы, что могло указать на прихоть Бога. Иная сложность за обычным пределом досягаемости человечества.

Стилгар убрал руку с ножа. Его пальцы еще сохраняли память о нем. Но лезвие, которое однажды сверкнуло в раскрытой пасти песчаного червя, оставалось в ножнах. Стилгар знал, что не убьет этим лезвием близнецов. Он пришел к решению. Лучше сохранить старую добродетель, лелеемую в его душе верность. Лучше принять действительность такой, как она есть, чем мечтать о несуществующем пока будущем. Горьковатый привкус во рту, подсказал Стилгару, насколько пустыми и отвратительными могут быть некоторые мечты.

Нет! Больше никаких мечтаний!

2

Вопрос: "Ты видел Проповедника?"

Ответ: "Я видел песчаного червя".

Вопрос: "Что это за песчаный червь?"

Ответ: "Ой дает нам воздух, которым мы дышим".

Вопрос: "Тогда почему мы разрушаем его землю?"

Ответ: "Потому что Шаи-Хулуд так велит".

Харк ал-Ада. Экраны (щиты) Арракис.

Как было заведено у Свободных, близнецы Атридесов вставали за час до рассвета. Они в упоении зевали и потягивались, каждый в своей спальне, чувствуя по шуму вокруг, что день в пещере уже начался. Они слышали, как в передней прислуга готовит завтрак, обыкновенную жидкую овсяную кашу с финиками и орехами, смешанного с жидкостью, снятой с чуть забродившего спайса.

В передней висели ярко светящиеся шары, глоуглобы, и мягкий желтый свет через открытый дверной проем проникал в спальные помещения. Близнецы, освещаемые мягким светом, быстро оделись, при этом каждый очень хорошо слышал другого. Они, будто договорившись, надели стилсьюты, чтобы уберечься от горячих ветров пустыни.

Вскоре королевская пара близнецов встретилась в передней, заметив необычное спокойствие прислуги. На Лито поверх блестящего серого стилсьюта был надет рыжевато-коричневый капюшон, отороченный по краям черной материей. На его сестре - зеленый капюшон. У обоих капюшон крепился к стилсьюту специальной застежкой в виде ястреба - герба Атридесов золотого с красными драгоценными камнями вместо глаз.

Видя этот раскрашенный наряд, Хара, одна из жен Стилгара, сказала:

- Я вижу, вы оделись, чтобы поторжественнее встретить бабушку.

Лито сначала принял у Читы завтрак, а потом посмотрел на темное обветренное лицо Хары. Он покачал головой. Потом промолвил:

- Откуда ты знаешь, может, мы себя приветствуем?

Хара встретила его насмешливый взгляд, который он даже и не подумал отвести, и сказала:

- У меня такие же голубые глаза, как у тебя!

Ганима громко рассмеялась.

Хара всегда была большим знатоком шутливо-вызывающей манеры разговора Свободных, и она немедленно оборвала его:

- Не насмехайся надо мной, мальчик. Возможно, ты и королевской крови, но оба мы несем клеймо, которое оставило на нас употребление меланжа. Глаза без белков. Что еще нужно Свободным более роскошного и более почетного, чем это?

Лито улыбнулся, уныло покачал головой.

- Хара, любовь моя, если бы ты была помоложе и еще не была женой Стилгара, я бы сделал тебя своей.

Хара без малейшей обиды приняла эту маленькую победу, давая знать прислуге, чтобы они готовили помещение в честь этого знаменательного события, которого все ждали в тот день.

- Завтракайте, - сказала она. - Вам сегодня потребуется много сил.

- Значит, ты считаешь, что мы недостаточно хорошо выглядим, чтобы предстать перед своей бабушкой? - спросила Ганима, с трудом произнося слова из-за битком набитого рта.

- Не бойся ее, Гани, - сказала Хара.

Лито проглотил овсяную кашу, проницательно поглядывая на Хару. Женщина от природы была дьявольски мудра, очень быстро улавливая смысл в этой игре слов.

- Неужели она действительно поверит, что мы боимся ее? - спросил Лито.

- Она была нашей Преподобной Матерью, ты это знаешь. А я знаю ее методы.

- Как оделась Алия? - спросила Ганима.

- Я не видела ее, - коротко ответила Хара, отворачиваясь.

Лито и Ганима быстро переглянулись, зная о каком-то секрете, и быстро склонились к своим чашкам с завтраком. Вскоре они вышли в большой центральный зал.

Ганима заговорила на одном из древних языков, который сохранила их генетическая память:

- Итак, сегодня мы увидим нашу бабушку.

- Алию это очень беспокоит, - сказал Лито.

- Кто же захочет отказываться от такой власти? - спросила Ганима.

Лито тихо засмеялся, необычно взрослым смехом.

- Более того, глаза ее матери видят также, как и наши?

- Почему бы и нет? - спросил Лито.

- Да... Возможно, этого и боится Алия.

- Кто знает Мерзость лучше, чем сама Мерзость, - спросил Лито.

- Может быть, мы не правы, ты же понимаешь, - сказала Ганима.

- Но это не так. - И он процитировал из Книги Азхар Бене Джессерит: Исходя из причины и жуткого опыта мы называем наперед рождение Мерзости. Потому что тот, кто знает о том, что утрачено и проклято, тот может воплотить в жизнь все самое ужасное из прошлого.

- Я знаю, как это было, - сказала Ганима. - Но если это правда, почему мы не страдаем от такого же внутреннего приступа.

- Наверно, наши родители охраняют нас от этого, - сказал Лито.

- Тогда почему никто не охраняет Алию?

- Я не знаю. Это, возможно, потому, что один из ее родителей остался среди смертных. Может быть, это все просто, потому что мы молодые и смелые. Возможно, когда мы станем старше и более циничными...

- Мы должны быть очень осторожны с нашей бабушкой, - сказала Ганима.

- И не обсуждать этого Проповедника, который бродит на вашей планете и говорит ересь?

- Ты не думаешь, что он на самом деле наш отец?

- Я не делаю по этому поводу никаких заключений, но Алия боится его.

Ганима покачала головой.

- Я не верю в то, что называют Мерзостью. Это - чушь!

- Ты хранишь в себе такое же огромное количество воспоминаний, как и я, - сказал Лито.

- Ты можешь верить во что тебе хочется.

- Ты думаешь, это из-за того, что мы не осмелились впасть в состояние экстаза от этого меланжа, а Алия это сделала? - спросила Ганима.

- Я думаю точно так же, как и ты.

Они замолчали, вливаясь в толпу людей в центральном зале.

В Съетче Табр было прохладно, но стилсьюты были теплыми, и близнецы скинули со своих рыжих волос капюшоны. Их лица выдавали породу: большой рот, широко посаженные глаза, от меланжа они были синими-в-синем.

Лито первым заметил приближение их тети Алии.

- Вот, она идет, - сказал он, переходя на военный язык Атридесов, как бы предупреждая. Ганима кивнула своей тете, когда Алия остановилась перед ними, и сказала:

- Военный трофей приветствует свою знаменитую родственницу. Используя тот же самый язык Чакобса, Ганима подчеркнула значение ее собственного имени - "Военный трофей".

- Видишь ли, любимая тетя, - сказал Лито, - мы приготовились к сегодняшней встрече с твоей матерью.

Алия, единственный человек из всей королевской свиты, которую совершенно не удивляло взрослое поведение этих детей, перевела взгляд с одного на другого. Потом сказала:

- Попридержите ваши языки, оба!

Бронзовые волосы Алии были зачесаны назад и образовали два золотистых кольца. Ее овальное лицо было угрюмым, губы плотно сжаты. В уголках синих глаз появились морщинки.

- Я предупреждала вас обоих, как надо вести себя сегодня, - сказала тетя Алия. - И вы, также как и я, все знаете, но какие-то соображения...

- Мы-то знаем, а вот ты, возможно, не знаешь о наших соображениях, перебила ее Ганима.

- Гани! - сердито произнесла тетя Алия.

Лито посмотрел на тетю и сказал:

- Сегодня - тот день, когда мы не будем притворяться глупыми младенцами!

- Никто не хочет, чтобы вы притворялись, - сказала Алия. - Но мы думаем, что неразумно с вашей стороны вызывать у моей матери опасные мысли. Ирулэн согласна со мной. Кто знает, какую роль должна сыграть леди Джессика.

Лито встряхнул головой и удивился. "Почему Алия не видит, что уже обо всем догадались? Или она слишком далеко зашла?" И он обратил внимание на особые родовые приметы на лице Алии, которые выдавали присутствие в ней генов деда по материнской линии. Изучая ее лицо, он почувствовал в себе смутное волнение и подумал: "Он и мой предок тоже".

Потом Лито сказал:

- Леди Джессика была обучена управлять.

Ганима кивнула головой:

- Почему она выбирает именно это время, чтобы вернуться?

Алия сердито взглянула на нее. Потом сказала:

- Возможно, она просто хочет увидеть своих внуков.

Ганима подумала: "Вот на что ты надеешься, моя дорогая тетя. Но это далеко не так".

- Она не может править здесь, - сказала Алия, - у нее есть Келадан. Этого должно быть вполне достаточно.

И Ганима умиротворенно заговорила:

- Когда наш отец ушел в пустыню, чтобы умереть, он оставил тебя в качестве Регента. От...

- У тебя есть какие-нибудь жалобы? - спросила Алия.

- Это был мудрый выбор, - сказал Лито, стараясь быть единодушным с сестрой.

- Ты была единственным человеком, который знал, что такое родиться так, как мы.

- Ходят слухи, что моя мать вернулась к Сестрам, - сказала Алия, - и вы оба знаете, что думает Бене Джессерит о...

- Мерзости, - сказал Лито..

- Да! - Алия не произнесла этого слова.

- Ведьма - она всегда ведьма, так ведь говорят? - сказала Ганима.

- "Сестра, ты играешь в опасную игру", - подумал Лито, но он поддержал ее и добавил:

- Наша бабушка была женщиной очень простодушной, в отличие от других ее типа. Ты разделяешь ее память, Алия; несомненно, ты должна знать, чего ожидать.

- Простодушие! - сказала Алия, покачав головой. Она оглядела весь зал, потом снова обратилась к близнецам: - Если бы моя мать была менее доступной, ни одного из вас здесь бы сейчас не было, и меня тоже. Я должна была родиться у нее первой, и никто из этих... - Плечи ее слегка вздрогнули. - Я предупреждаю вас обоих, будьте очень осторожны во всем, что бы вы ни делали сегодня. - Алия посмотрела вперед: - Идет моя охрана.

- И ты все еще думаешь, что нам небезопасно сопровождать тебя в звездный космопорт? - спросил Лито.

- Ждите здесь, - сказала Алия, - я доставлю ее.

Лито и его сестра обменялись взглядами, и он сказал:

- Ты говорила нам много раз, что память, которой мы обладаем, унаследована от того, кто испытал до нас некую бесполезность, пока мы нашей собственной плотью не воплотили эту память в жизнь. Моя сестра и я верим в это. Мы не хотим огромных перемен, которые несет с собой приезд нашей бабушки.

- И продолжайте верить в это, - сказала Алия. Она повернулась, окруженная со всех сторон охраной, и вся свита быстро двинулась через весь зал к Правительственному Входу, где их ждали орнитоптеры.

Ганима смахнула слезу с правого глаза.

- Даешь воду мертвым? - прошептал Лито, взяв сестру за руку.

Ганима глубоко, тяжело вздохнула и задумалась над тем, как она изучала свою тетю.

- Экстаз от спайса это сделал? - спросила она, зная что на это ответит Лито.

- У тебя есть другое предположение?

- Ради аргумента, почему наш отец... и даже наша бабушка не выдержали?

Минуту он изучал ее. Потом сказал:

- Ты знаешь ответ так же, как и я. У них были надежные люди к тому времени, когда они пришли на Арракис. Экстаз от спайса - ну... не знаю...

- К моменту своего рождения они уже обладали памятью своих предков. Алия, хотя...

- Почему она не верит предупреждениям Бене Джессерит?

Ганима покусала нижнюю губу.

- Алия имела ту же информацию, что и мы.

- Они уже взывают к ее Мерзости, - сказал Лито. - Не находишь ли ты это попыткой выявить то, что ты сильнее, чем все эти...

- Нет, нет! - Ганима отвернулась от испытывающего взгляда брата, вздрогнула. Она должна была только консультироваться со своей генетической памятью, и предупреждения Сестер приобрели сейчас ясную форму. Тот, кому предстояло родиться, должен был стать взрослым с мерзкими привычками. И подобная причина... Она снова вздрогнула.

- Жаль, что у нас нет кого-нибудь предрожденных среди наших предков, - сказал Лито.

- Может и есть.

- Но мы... Ах, да, старый безответный вопрос. На самом ли деле у нас есть доступ к каждой крупице жизненного опыта наших предков?

Судя по своим внутренним ощущениям, Лито знал, как эта беседа должна была разволновать сестру. Они много раз ломали головы над этим вопросом, и всегда он оставался без ответа. Он сказал:

- Мы должны препятствовать ей каждый раз, когда она хочет ввести нас в транс. Надо быть абсолютно осторожными с чрезмерной дозой спайса, это лучший выход для нас.

- Сверхдоза должна быть довольно большой, - сказала Ганима.

- Наше терпение, вероятно, достаточно сильное, - согласился он. Посмотри, как всегда настаивает Алия.

- Мне жаль ее, - сказала Ганима. - Соблазн этого должен быть неуловимым и незамеченным, медленно овладевающим ею, пока...

- Она - жертва, точно, - сказал Лито. - Мерзость.

- Возможно, мы не правы.

- Правы.

- Мне всегда было интересно, - размышляла Ганима вслух, - если следящая, унаследованная от прародителей память будет той, которая...

- Прошлое, как и твоя подушка, близко от тебя, - сказал Лито.

- Мы должны воспользоваться возможностью, чтобы обсудить это с нашей бабенкой.

- Хотя ее память внутри меня подгоняет меня, - сказал Лито.

Ганима встретила его взгляд. Потом добавила:

- Когда обладаешь огромными знаниями, трудно прийти к простому решению.

3

Съетч на краю пустыни принадлежал Ласту, принадлежал

Кайнзу, принадлежал Стилгару, принадлежал Муад Дибу. И

снова принадлежит Стилгару. Чтобы один за другим Свободные

засыпали в песке. Но съетч продолжает существовать.

Из песни Свободных.

Алия чувствовала, как сильно билось ее сердце, когда она уходила от близнецов. В течение нескольких мгновений она чувствовала, что была на грани того, чтобы остаться с близнецами и просить их о помощи. Что за дурацкая слабость! Пасть об этом посылало через Алию предупреждающее спокойствие. Вдруг эти близнецы осмелятся применить предвидение? Путь, который увлек их отца, соблазнит и их, - транс от спайса с его видениями будущего, будто бы раздуваемыми ветром. "Почему я не могу видеть будущее? - спрашивала себя Алия. - Почему, как бы я ни старалась, у меня ничего не получается?"

Надо заставить близнецов сделать это, сказала она самой себе. Они могли бы втянуться в это. Они обладают детским любопытством, и это было связано с памятью, которая включала в себя тысячелетие.

"Так же, как и я", - подумала Алия.

Ее охрана открыла отсыревшие затворы у Правительственного Входа в съетч, посторонилась, когда она вышла на посадочную площадку, где ее поджидали орнитоптеры. Со стороны пустыни дул ветер, поднимал к небу клубы пылки, но день был ясным. Когда она вышла на свет из пещеры со светящимися нарами, ее мысли приняли другое направление.

Почему леди Джессика возвращалась именно в этот момент? Неужели до Келадана доползли слухи, слухи о том, как Регентство...

- Нам надо торопиться, моя леди, - сказал один из охранников, повышая голос, чтобы перекричать ветер.

Алия позволила помочь ей забраться в орнитоптер и пристегнула ремни безопасности, хотя ее мысли продолжали нестись вперед.

- Почему сейчас?

Когда орнитоптер опустил крылья и воздушное судно начало снижать скорость, она почувствовала все великолепие и силу своего положения, как массу существующих вещей, но они были призрачными и мимолетными!

Почему именно теперь, когда ее планы еще не завершены?

Пыль уносило ветром, и она могла видеть яркий солнечный свет на меняющемся ландшафте планеты: широкие полосы зеленой растительности, где когда-то была выжженная солнцем земля.

Без видений будущего я могу потерпеть неудачу. О, какое волшебство я могла бы представить всем, если могла бы видеть, как Пол! Не для меня горечь, которая приносит видения.

Она содрогнулась от мучительного голода и пожалела, что не может снять с себя власть. О, быть такой, как все - слепой в этой самой безопасной из всех слепоте, живя только этой гипотетической полужизнью, в которую рождение низвергает большую часть человечества. Но нет! Она была рождена Атридесами, стала жертвой этого глубокого вселенского знания, навязанного ей ее матерью, которая употребляла спайс.

"Почему моя мать возвращается сегодня?"

Гурни Хэллек скорее всего будет с ней, преданный навсегда слуга, наемный убийца всяческих мерзавцев, никогда не устающий и упрямый, музыкант, который мог сыграть любое убийство с помощью удавки или упражнялся с той же легкостью на своем девятиструнном бализете. Поговаривали, что он стал любовником ее матери. Об этом надо было бы разузнать получше; возможно, это способствует ее матери в достижении цели.

Желание быть такой, как все, покинуло ее.

"Лито нужно бы ввести в транс, вызываемый большой дозой спайса".

Она вспомнила, что однажды спросила мальчика, как он относится к Гурни Хэллеку. И Лито, чувствуя, что в ее вопросе присутствует скрытый смысл, сказал, что Хэллек прощал мелкие проступки Пола, добавив: "Он обожал... моего отца".

Она заметила некоторое замешательство. Лито чуть было не сказал "меня" вместо "моего отца". Да, иногда трудно было отличить генетическую память от той, которая принадлежала живому человеку. Гурни Хэллеку, как и Лито, тоже сложно было бы сделать такое различие.

Алия холодно улыбнулась.

После смерти Пола Гурни предпочел вернуться с леди Джессикой на Келадан. Его возвращение многое усложнит. Если он вернется на Арракис, он прибавит свои собственные трудности к уже существующим. Он служил отцу Пола. И, таким образом, наблюдалась четкая последовательность: Лито_I Пол - Лито_II. А исходя из условий Бене Джессерит - селекционная программа: Джессика - Алия - Ганима - побочная ветвь. Гурни, присоединяясь к неразберихе идентичностей, мог бы оказаться очень ценным.

"Что он сделает, если узнает, что в нас течет кровь Харконненов, тех самых Харконненов, которых он так ненавидит?"

Улыбка на губах Алии стала загадочной; она шла из каких-то невероятных глубин ее психики.

В конце концов, близнецы были просто детьми. Они были дети, но с бесконечным числом родителей, чьи памяти принадлежали одновременно всем их предкам и им самим. Они будут стоять на посадочной площадке у входа в съетч Табр и наблюдать прилет воздушного корабля бабушки, совершающего посадку в Имперскую впадину, близ Арракина.

Это ярко-светящееся пятно на небе, которое было кораблем, сделает ли оно прибытие Джессики более реальной помощью для ее внуков?

"Моя мать спросит меня об их обучении, - думала Алия. - Смешиваю ли я прана-бинду и рассудительность в обучении? И я скажу ей, что они занимаются самообучением, как и я сама. Я процитирую ей слова ее внука: "Среди обязательного выполнения команд есть необходимость наказывать... но только если жертва заслуживает наказания".

Алию осенило потом, что она могла бы обратить все внимание леди Джессики только на близнецов, тогда все остальное могло бы исчезнуть из ее поля зрения. Это вполне могло бы быть осуществимо. Лито был очень сильно похож на Пола. А почему и нет? Он вполне мог бы быть Полом, если бы сделал выбор. Даже Ганима обладала этой способностью.

"Точно так же, как и я могу быть моей матерью или кем либо другой, от которой в нас сохранилась частичка жизни".

Она отвлеклась от этой мысли и посмотрела на ландшафты Защитной стены, которую они пролетали. Затем подумала "Как можно было покинуть теплый, безопасный, богатый водой Келадан и вернуться на Арракис, на эту пустынную планету, где ее великий Герцог был убит, а ее сын умер мучительной смертью?"

- Почему леди Джессика вернулась именно в это время?

Алия не нашла ответа - ничего определенного. Она могла бы разделить чье-нибудь еще, свойственное только ему, знание, но когда жизненный опыт каждого взял свое направление, тогда и мотивы тоже разошлись. Источник решений лежал в действиях каждого, кто их совершал. Для предрожденных (рожденных до их физического рождения) множество поколений Атридесов оставили свою единственную реальность, то, чем они были, и это оказался другой вид рождения - абсолютное разделение живой, дышащей плоти: когда эта плоть покидала чрево матери, та наделяла ее многочисленными знаниями всех предков. Алия не видела ничего странного в том, что она одновременно любила и ненавидела свою мать. Это была необходимость, необходимое равновесие, где нет места упрекам и обвинениям, но тогда где может граница любви и ненависти? Винил ли кто Бене Джессерит в том, что они направили леди Джессику по этому пути? Вина и упрек постоянно рассеивались, когда память преодолевала очередное тысячелетие. Сестры только искали методы, чтобы породить Квизац Хадераха: мужчину-двойника - он и мужчина, и в то же время полностью повторяет вполне совершенную во всех отношениях Преподобную Мать... И более того - человеческое существо наивысшей чувствительности, обладающее знаниями высших порядков, Квизац Хадераха, "присутствующего одновременно во многих местах". А леди Джессика, которая была просто одним из звеньев этой селекционной программы, имела неосторожность влюбиться в селекционного партнера, которому она была назначена. Потакая желаниям своего возлюбленного Герцога, она произвела на свет сына вместо дочери, которая, как объявили Сестры ордена Бене Джессерит, должна была появиться первой.

"Родила меня, когда уже сама попробовала спайс. А теперь они не хотят меня. Теперь они боятся меня! С веской причиной..."

Они успешно довели до конца задуманное с Полом, их Квизац Хадерахом. Теперь перед ними стояла другая проблема: Мерзость, которая заключала в себе лучшие ценные гены, отбираемые ими в течение многих поколений.

Алия почувствовала, как какая-то тень пронеслась над ней, и посмотрела вверх. Ее эскорт осуществляет подготовку к посадке. Она встряхнула головой, чтобы отключиться от мучивших ее мыслей. Какой смысл был в том, чтобы вызывать в памяти чужие жизни и стирать из них ошибки? Это была уже новая жизнь.

Данкан Айдахо приложил свои умственные способности к вопросу о том, почему Джессика возвращается в это время, оценивая эту проблему по принципу человека-компьютера, ментата, что было его природным даром. Она возвращается, сказал он, чтобы отвезти близнецов к Сестрам. Близнецы тоже имели эти бесценные гены. Данкан, скорее всего, вполне прав. Этого могло бы быть достаточно для того, чтобы вытянуть Джессику из ее уединенного гнездышка на Келадане. Если Сестры велели... А что еще могло бы вернуть ее в эти места, которые вызывали в ней болезненные воспоминания?

- Посмотрим, - проворчала Алия.

Она почувствовала, как орнитоптер коснулся крыши Крепости, издавая неприятный звук, который наполнил ее зловещими предчувствиями.

4

Melange (меланж) - происхождение слова неизвестно

(возможно, произошло от древнего Теруан Франж:

концентрированная смесь спайса, снадобье Арракиса; впервые

упоминается Яншуфом Ашкоко, бывшем Королевским химиком в

период правления Шаккада Мудрого. Арракисский меланж,

найденный только в самом сердце пустыни Арракиса, был

связан с пророческими видениями Пола Муад Диба, первого

Свободного Махди; также применяется Космическим Союзом

Навигаторов и орденом Сестер Бене Джессерит.

"Королевский словарь", издание пятое.

Две большие кошки вышли на рассвете из-за скал, легко перепрыгивая валуны. Они не собирались охотиться, просто осматривали территорию. Их называли Лазанскими тиграми, выведенными специально, и привезенными сюда, на планету Салуза Вторая, почти восемь тысяч лет назад. Генетические манипуляции, произведенные с древней Терранской породой, стерли некоторые природные черты, характерные для тигров и усовершенствовали другие. Клыки остались длинными. Морды их были широкие, глаза настороженные и умные. Лапы были увеличены, чтобы они твердо стояли на неровной почве, и их спрятанные когти могли бы выпускаться не менее чем на 10 см, причем заостренные на концах не хуже стальных лезвий. Их шкура была рыжевато-коричневого цвета, по делало их почти невидимыми на фоне песка.

Они отличались от своих предков еще по одному признаку: в их мозг был имплантирован вспомогательный стимулятор, причем тогда, когда они были детенышами. Стимуляторы делали их зависимыми от того, кто владел передатчиком.

Было холодно, и пока кошки изучали территорию, из ноздрей их шел пар. Перед ними расстилалась земля Салузы Второй, которую оставили нетронутой, в первозданном виде - сухой и голой, ведь здесь жило несколько песчаных червей, завезенных с Арракиса и бережно сохраняемых живыми, потому что монополия по производству меланжа могла в любой момент рухнуть. Там, где стояли кошки, ландшафт представлял достаточно скучно зрелище: кругом одни рыжевато-коричневые скалы и разбросанные тут и там тощие кусты серебристо-зеленого цвета, которые отбрасывали длинные тени в лучах утреннего солнца.

Неожиданно кошек насторожило какое-то движение. Сначала, медленно, они скосили глаза влево, потом, не торопясь, повернули головы в том же направлении. Далеко внизу, на потрескавшейся земле, шли двое детей, держась за руки и с трудом передвигаясь по сухому песку. Дети, по всей видимости, не достигли еще девяти-десятилетнего возраста. Они были рыжеватые и одеты в стилсьюты, частично отороченные богатыми белыми буквами, которые прикреплялись по краям, а на лбу сиял ястребиный герб Дома Атридесов, выполненный из плиток, украшенных яркими, светящимися драгоценными камнями. Они шли и весело болтали, и их голоса очень ясно доносились до охотничьих кошек. Тигры Лазана очень хорошо знали эту игру; они и раньше в нее играли, но сейчас продолжали стоять неподвижно, ожидая щелчка, который включит охотничий сигнал в их вспомогательных стимуляторах.

Теперь вслед за кошками появился человек. Его взору предстала сцена: кошки, дети. Человек был одет в рабочий мундир сардукара, выполненный в сером и черном цветах, со знаками отличия Левенбрега, помощника Башара. Под его рукой, огибая шею, проходил ремешок, который поддерживал на груди вспомогательный передатчик, упакованный в тонкий чехол. До кнопки управления он мог легко дотянуться любой рукой.

Кошки не обратили ни малейшего внимания на его приближение. Они узнали этого человека по звуку и запаху. Он остановился в двух шагах от кошек, вытирая лоб. Воздух был холодный, но от этой работы было жарко. Перед его блеклыми глазами предстало следующее зрелище: кошки и дети. Он убрал под свой рабочий шлем влажную прядь светлых волос, дотронулся до микрофона, имплантированного в горло.

- Кошки держат их в поле зрения.

Ответный голос послышался из приемников, помещенных за ушами.

- Мы видим их.

- Пора? - спросил Левенбрег.

Голос, который отвечал, снова донесся до него через приемники, расположенные за ушами.

- Они смогли бы сделать это без команды? - продолжал голос.

- Они готовы, - сказал Левенбрег.

- Очень хорошо. Давай посмотрим, может быть, достаточно четырех условных этапов?

- Передайте, когда вы будете готовы.

- В любое время.

- Ну, тогда сейчас, - сказал Левенбрег.

Он дотронулся до пульта, находящегося с правой стороны вспомогательного передатчика, причем сначала он отодвинул крышку, которая закрывала пульт. Теперь кошки были свободны от его управления, их ничто больше не удерживало. Он держал руку над черным переключателем, расположенным под красным, готовый остановить животных, если они вдруг повернут в его сторону. Но они не обращали на него внимания, они припали к земле и начали спускаться по сопкам вниз, к детям. Их огромные лапы скользили мягко и плавно.

Левенбрег присел на корточки, чтобы понаблюдать за ними, зная, что где-то поблизости спрятана камера, которая передавала всю эту сцену на секретный монитор, внутрь крепости, где жил Принц.

Вскоре кошки начали делать скачки, а потом побежали.

Дети, которые продолжали пробираться по скалистой местности, все еще не замечали опасности. Один из них смеялся, его высокий и чистый голос буквально рассыпался в чистом воздухе. Другой ребенок споткнулся, и найдя равновесие, обернулся и увидел кошек. Ребенок указал на них: "Смотри!"

Оба ребенка остановились и с любопытством стали смотреть на удивительное вторжение в их жизни. Они все еще продолжали стоять, когда Лазанские тигры набросились на них - одна кошка на каждого ребенка - и сбили с ног. Дети умерли с привычной для тигров внезапностью, им быстро сломали шеи. Кошки начали есть.

- Мне отозвать их? - спросил Левенбрег.

- Пусть закончат. Они хорошо с этим справились. Я знал, что они справятся, эта пара просто великолепна.

- Лучшая, которую я когда-либо видел, - согласился Левенбрег.

- Ладно, хорошо. Транспорт за тобой отправили. Теперь мы заканчиваем связь.

Левенбрег стоял, вытянувшись. Он старался не смотреть на выступ в скале слева от него, где был скрыт яркий блеск оптики передающей секретной камеры, которая передавала его прекрасную работу Башару, находившемуся далеко в зеленых землях столицы. Левенбрег улыбался. За эту работу его ожидало повышение. Он уже чувствовал знак Батора на своей шее - а когда-нибудь, и Бурсега... И даже, однажды, Башара. Люди, которые хорошо служили в войсках Фарадина, внука последнего Императора Шаддама IV, получали приличное повышение по службе. Однажды, когда Принца усадят на законный трон, тогда будут одаривать еще большими поощрениями. Знак Башара, возможно, не завершает цепь этих званий. Во многих мирах этой Империи были еще Бароны и Графы... Но это возможно лишь тогда, когда, наконец, уберут близнецов Атридесов.

5

Свободный должен вернуться к своей изначальной вере и

к своему гениальному предназначению по формированию

человеческих общностей; он должен вернуться к прошлому,

где этот урок на выживание был получен в борьбе с

Арракисом. Единственным делом Свободного должно стать

открытие его души внутренним древним учениям. Миры

Империи, Ландсраада и КХОАМ не имеют ничего существенного,

чтобы передать им. Они будут лишь отнимать у свободных их

души.

Проповедник из Арракина.

Леди Джессика оказалась окруженной со всех сторон океаном людской массы, которая простиралась вглубь серо-коричневой плоскости посадочного поля, где совершил посадку ее корабль, который потрескивал и шипел после резкого перехода из одного пространства в другое. Она приблизительно прикинула, что там было полмиллиона людей, и примерно треть из них являлись паломниками. Они стояли в жутком молчании, их внимание было приковано к платформе выходного шлюза из транспортного корабля, где затемненный люк скрывал ее и ее свиту.

До полудня оставалось два часа, но воздух над толпой уже отражал едва заметное марево, обещающее очень жаркий день.

Джессика дотронулась до посеребренных сединой волос цвета меди, которые обрамляли ее овальное лицо под капюшоном из козьей шерсти, потому что она была Преподобной Матерью. Она знала, что после такого длительного путешествия выглядит не лучшим образом, а черный цвет ее капюшона из козьей шерсти был не ее цветом. Но она облекалась здесь в это одеяние и раньше. Значимость этот грубой одежды еще не была утрачена Свободными. Она вздохнула. Путешествие через пространство не прошло незаметно для нее, и было еще кое-что, отягощающее ее воспоминания, - еще одна поездка с Келадана на Арракис, когда ее Герцог был принужден жить в этом поместье несмотря на его собственное мнение.

Медленно исследуя обстановку, используя способности, которые дало ей учение Бене Джессерит, чтобы не упустить важные детали, она внимательно смотрела на море людей. Всюду были видны колпаки стилсьютов скучно-серого цвета, исконная одежда Свободных из далекой пустыни; были паломники в белой одежде со знаками раскаяния на плечах, тут и там были видны толпы богатых купцов, облаченных в легкую одежду без капюшонов, демонстрирующих свое презрение к знойному, иссушающему воздуху Аппаксены... а также в стороне стояла отдельной группой делегация из Общества Верующих (Квизарата) в зеленых робах и просторных глубоких капюшонах.

Только когда она оторвала взгляд от толпы, она поняла, что вся эта сцена напоминает чем-то то время, когда ее точно так же встречали, но с ней тогда был ее возлюбленный Герцог. Как давно это было? Более двадцати лет тому назад. Ей не нравилось думать о тех сердечных переживаниях. Время своим тяжелым бременем давило на нее изнутри, и, казалось, что она никогда не покидала эту планету.

"Еще раз в пасть дракона", - подумала она.

Здесь, на этой равнине, ее сын отвоевал Империю у последнего Императора Шаддама IV. Историческое потрясение оставило след в умах и верованиях людей.

Она слышала сзади себя постоянную возню своей свиты, не удержалась и снова вздохнула. Они должны ждать Алию, которая запаздывала. Группа во главе с Алией появилась, наконец, у дальнего края толпы, вызвав бурю рукоплесканий, когда Королевская охрана влилась в толпу, чтобы расчистить путь.

Джессика еще раз окинула взглядом весь ландшафт. Много отличий представилось ее испытывающему взгляду. На контрольной башне посадочного поля был сооружен балкон для молящихся. А далеко с левой стороны равнины стояло огромное внушающее страх сооружение из пластали, которое Пол воздвиг в качестве своей крепости - личного "съетча, возвышающегося над песками". Это было самое большое сооружение, которое когда-либо возводил человек. Целые города могли бы поместиться внутри его стен, и еще осталось бы свободное место. Теперь в ней размещалась самая могущественная правящая сила в империи, Квизарат Алии, который она создала над телом своего брата. "Это место должно рухнуть", - подумала Джессика.

Делегация во главе с Алией подошла к подножию трапа и остановилась там в ожидании. Джессика узнала грубые черты Стилгара. И, о Господи! Там стояла принцесса Ирулэн, пряча свою жестокость в прелестном теле с шапкой золотых волос, убранных лентами.

Казалось, что годы Ирулэн не наложили отпечаток на ее внешность. Это был вызов. И там, впереди клина, была Алия, черты ее лица были вызывающе юными, ее глаза были обращены вверх на отверстие люка. Губы Джессики вытянулись в тонкую линию, глаза внимательно рассматривали лицо дочери. Гнетущее чувство переполняло Джессику, она слышала, как гулким прибоем отзывалась в ушах ее собственная жизнь! Слухи оправдались! Ужасно! Ужасно! Алия ступила на запретный путь. Доказательства этого посвященному было легко прочитать. Мерзость! Джессике понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в себя, она поняла, как ей хотелось, чтобы эти слухи были фальшивыми.

"А близнецы? - спросила она себя. - Они тоже потеряны?"

Медленно, как подобает Преподобной Матери, Джессика через люк вышла на трап. Ее свита осталась в салоне согласно инструкции. Следующие несколько мгновений были решающими. Джессика стояла одна, обозреваемая всей толпой. Позади она слышала нервное покашливание Гурни Хэллека. Гурни возражал.

"Даже без защитного экрана! Боги внизу, женщина! Ты сумасшедшая!"

Но среди наиболее замечательных особенностей Гурни было повиновение. Он высказывается напрямик, а потом повинуется. Сейчас он повиновался.

Людское море производило шум, похожий на шипение песчаного червя, когда появилась Джессика. Она вознесла руки в благословении, к которому духовенство приучило Империю. С некоторым запозданием, но как один гигантский организм, люди упали на колени. Даже официальная часть подчинилась общему настроению.

Джессика отметила место, где это было сделано с опозданием, и она знала, что другие глаза позади нее и среди ее агентов в толпе заполнили временную карту, с помощью которой она могла бы найти опоздавших.

Пока Джессика стояла с вознесенными кверху руками, появились Гурни и его люди. Они быстро прошли мимо нее, спустились по трапу, не обращая внимание на встревоженные взгляды официальной группы, присоединились к агентам, которых можно было опознать по знаку на руке. Они быстро растворились в море людей, с трудом прокладывая путь сквозь группы стоящих на коленях фигур. Некоторые из их жертв почувствовали опасность и попытались скрыться. Но они оказались проворнее: брошенный им вслед нож, петля, и беглецы падали. Других выхватывали из толпы, связывали руки и ноги.

Несмотря ни на что, Джессика стояла с поднятыми кверху руками, благословляя своим присутствием, держа толпу в повиновении. Она читала знаки распространяющихся слухов, и знала доминирующий среди них, потому что он просто укоренился: "Преподобная Мать возвращается, чтобы убрать неверующих. Сохрани Мать нашего Господа!"

Когда все было закончено, на песке осталось лежать несколько распростертых тел, а пленных повели в помещение для арестованных, Джессика впустила руки. Возможно, прошло минуты три. Она знала, как мала вероятность того, что Гурни и его люди взяли хоть кого-нибудь из главарей, из тех, кто представлял реальную опасность. Они наверняка более бдительны и чутки. Но пленные могли представлять собой некоторый интерес, хотя бы как отбракованный скот и обычные тупицы.

Джессика впустила руки, и издавая одобрительные возгласы, люди поднялись на ноги.

Как ни в чем не бывало, Джессика спустилась вниз, минуя дочь и внимательно вглядываясь в Стилгара. Черная борода с проседью веером ложилась на шею поверх его комбинезона, но его глаза оставались все такими же, как и в первую их встречу в пустыне. Стилгар знал, что только что произошло, и одобрял это. Рядом с ней стоял истинный Свободный наиб, вождь людей, способный принимать кровавые решения. Его первые слова полностью соответствовали ситуации.

- Добро пожаловать домой, моя госпожа. Всегда истинное наслаждение видеть решительные и эффективные действия.

Краешком рта Джессика позволила себе улыбнуться.

- Закрой порт, Стил. Никто не уйдет, пока мы не допросим тех, кого взяли.

- Все уже сделано, моя госпожа, - сказал Стилгар. - Мы придумали это вдвоем - я и человек Гурни.

- Значит, это были ваши люди, те, которые помогали?

- Некоторые - да, моя госпожа.

Она прочла его потаенные мысли, кивнула.

- В те далекие дни вы хорошо меня изучили, Стил.

- Когда-то однажды вы постарались сказать мне, моя госпожа, что оставшихся в живых находят и узнают от них многое.

Алия выступила вперед, а Стилгар отошел в сторону, пока Джессика встречалась с дочерью. Зная, что спрятаться не было возможности, Джессика и не пыталась это сделать. Алия могла прочитать все подробности, которые ей понадобятся, могла прочитать также и любые сведения, поступившие из ордена Сестер. Она уже должна была понять по поведению Джессики, что та увидела и интерпретировала. Они были врагами, для которых слово "смертный" имело какое-то поверхностное значение.

Алия избрала гнев, как самую доступную и верную реакцию.

- Как ты осмелилась предпринять такую акцию, не посоветовавшись со мной? - вопросила она, приблизив свое лицо к лицу Джессики.

Джессика тихо ответила:

- Как ты только что слышала, Гурни даже не посвятил меня в свой план. Было задумано так...

- А ты, Стилгар! - сказала Алия, поворачиваясь к нему. - Кому ты служишь?

- Я дал клятву детям Муад Диба, - сказал Стилгар холодно. - Мы устранили угрозу, нависшую над ними.

- А почему это не в радость тебе, дочь? - спросила Джессика.

Алия вспыхнула, посмотрела на мать, подавила в себе гнев, и даже ухитрилась слегка улыбнуться.

- Я переполнена радостью... мама, - сказала она. И к своему собственному удивлению, Алия обнаружила, что она была счастлива, испытывая жуткий восторг, что все это происходило на открытом воздухе между ней и матерью. Момент, которого она до смерти боялась, прошел и равновесие сил на самом деле не изменилось. - Мы поговорим об этом более подробно в более удобное время, - сказала Алия, обращаясь одновременно к к матери и Стилгару.

- Ну конечно, - сказала Джессика, поворачиваясь лицом к принцессе Ирулэн, давая этим движением понять другим, что они могут быть свободны.

Несколько мгновений Джессика и принцесса молча стояли, рассматривая друг друга - две женщины Бене Джессерит, которые порвали с орденом по одной и той же причине: любовь... они обе были влюблены в мужчин, которых уже не было в живых. Эта принцесса отчаянно любила Пола, став его женой, но не супругой. А теперь она жила только ради детей, подаренных Полу наложницей Чани.

Джессика заговорила первой:

- Где мои внуки?

- В съетче Табр.

- Для них там очень опасно; я так понимаю.

Ирулэн слегка кивнула. Она заметила взаимопонимание между Джессикой и Алией, но объяснила это таким образом, как ее подготовила к этому Алия. "Джессика вернулась к Бене Джессерит, а мы обе знаем, что у них есть планы насчет детей Пола". Ирулэн никогда не отличалась особым совершенством в знаниях Бене Джессерит - главное было то, что она являлась дочерью Шаддама IV; часто она была слишком горда, чтобы демонстрировать свои способности. Теперь она выбрала позицию, которая не имела никакого отношения к ее обучению.

- Действительно, Джессика, - сказала Ирулэн, - надо было проконсультироваться с Королевским Советом. Ты неправильно поступила, действуя таким образом.

- Надо ли мне верить, что из вас никто не доверяет Стилгару? спросила Джессика.

Ирулэн была достаточно смекалиста, чтобы догадаться, что на этот вопрос отвечать не нужно. Она была рада, что представители Квизарата не в состоянии были больше ждать и подались вперед... Она обменялась взглядами с Алией, думая: "Джессика, как всегда, слишком высокомерна и уверена в себе!"

Бене Джессеритская аксиома непременно отложилась в ее мозгу: "Надменность возводит непреодолимые стены, за которыми стараются спрятать свои собственные сомнения и опасения".

Неужели такое могло быть и с Джессикой? Наверняка, нет. Тогда, должно быть, это просто поза. Но с какой целью? Этот вопрос беспокоил Ирулэн.

Священносители шумной толпой окружили Джессику. Некоторые из них осмеливались дотрагиваться до ее рук, но большинство отвешивало низкие поклоны и произносило приветствия. Наконец, главы делегаций обратились к Преподобной Матери, подчеркивая свой духовный сан:

- Первый должен быть последним, - с дежурными улыбками говоря ей, что официальная Церемония Очищения ждет ее в старой крепости Пола.

Джессика внимательно изучила эту пару, найдя ее вызывающей. Одного звали Джавид, молодой человек с угрюмым лицом и круглыми щеками, затененные глаза, которые не могли скрыть подозрения. Другой был Зебаталеф, второй сын Наиба, которого она знала еще в прежние годы, о чем он поспешил напомнить ей. Его легко можно было классифицировать: веселость в сочетании с жестокостью, худое лицо со светлой бородой, овеянное ореолом затаенного возбуждения и могущественного знания. Джавид, как ей показалось, представлял меньше опасности из них двоих, человек, который мог хранить тайну, одновременно притягательный и - она не могла найти другого слова - отталкивающий. Она нашла странным акцент, он был похож на древний фрименский, как будто он происходит родом из какой-то изолированной ветви людей.

- Скажи мне, Джавид, - спросила она, - откуда ты родом?

- Я из простых Свободных пустыни, - сказал он, каждым слогом подчеркивая, что это ложное утверждение.

Тут бесцеремонно вмешался Зебаталеф, и почти с насмешкой сказал:

- У нас есть многое, что мы должны обсудить о прежних временах, моя госпожа. Я был одним из первых, ты это знаешь, кто признал миссию твоего сына.

- Но ты не был одним из его федайкинов, - сказала она.

- Нет, моя госпожа. Я занимал более философского позицию: я учился у священника.

- И сохранил свою шкуру, - подшутила она.

Давид сказал:

- Они ждут нас в Крепости, моя госпожа.

И снова она нашла его акцент очень странным, этот вопрос, волновавший ее, оставался без ответа.

- Кто нас ждет? - спросила она.

- Совет Веры, все те, кто свято хранит в душе имя и дела твоего святого сына, - сказал Джавид.

Джессика посмотрела вокруг себя, увидела, что Алия улыбалась Джавиду, и спросила:

- Этот человек один из твоих наместников, дочка?

Алия кивнула.

- Человек характера - гордится своими поступками.

Но Джессика увидела, что Джавид не имел ни малейшего удовольствия слышать замечания, это он прошел потом специальную школу Гурни. А тут подошел Гурни с пятью преданными ему людьми, давая знак, что они допрашивают подозрительных бездельников. Он шел походкой властного человека, глядя то налево, то направо, то вокруг, каждый мускул был в напряжении под кажущейся расслабленностью бдительности, которой она обучала всех, руководствуясь прана-бинду Бене Джессерит. Он был неуклюжим человеком, у которого были развиты определенные рефлексы, он был убийцей и наводил на всех ужас, но Джессика любила его и хвалила его больше всех остальных. Шрам от бича пересекал его челюсть, придавая его лицу зловещее выражение. Он улыбнулся, когда увидел Стилгара.

- Все сделано, Стил, - сказал Гурни.

И они пожали друг другу руки, как это делалось у свободных.

- Очищение, - сказал Джавид, дотрагиваясь до руки Джессики.

Джессика отшатнулась, осторожно подобрала слова и старалась говорить властным тоном, это произвело эмоциональный эффект на Джавида и Зебаталефа:

- Я вернулась на Дюну, чтобы увидеть моих внуков. Стоит ли тратить время на эту ерунду?

Зебаталеф был в шоке, его тяжелая челюсть отвисла, глаза округлились от испуга. Он смотрел на тех, кто услышал это. По глазам можно было узнать каждого, кто услышал эти слова.

- Святое обозвать чушью! Какой эффект могли возыметь такие слова, произнесенные матерью самого мессии?

Джавид, как ни странно, согласился с Джессикой. Уголки его рта сначала опустились, потом он улыбнулся. Но глаза его не улыбались, хотя и не пытались отыскать слышавших эти слова. Джавид уже знал каждого члена группы. Он и без этого знал, за кем нужна специальная слежка. Только через несколько секунд Джавид резко перестал улыбаться, что говорило о том, что он знал, как он себя выдал. Джавиду всегда удавалось хорошо выполнять свою работу: он знал о наблюдательных возможностях Джессики. Краткий, резкий кивок головы признал эту возможность.

В яркой вспышке ментации Джессика взвесила все "за" и "против", едва заметным движением руки она могла бы подать сигнал Гурни и обречь этим Джавида на смерть. Это могло бы быть совершено прямо сейчас, для большего эффекта, или немного позже, или произойти как случайность.

Она подумала: "Когда мы пытаемся скрыть наши внутренние побуждения, все наше существо выдает себя".

Учение Бене Джессерит склонялось к этому откровению - возвышая над этим сведущих и обучая их читать живую память других. Она заметила, что Джавид очень умный, он мог быть связующим звеном с духовенством Арракиса. И он был человеком Алии.

Джессика сказала:

- Моя официальная сопровождающая группа должна уменьшиться. У нас есть место только для одного. Джавид, ты пойдешь с нами. Зебаталеф, мне очень жаль. И, Джавид... я посещу это - эту церемонию, если ты настаиваешь...

Джавид глубоко вздохнул и понизил голос:

- Как прикажет Мать Муад Диба.

Он посмотрел на Алию, на Зебаталефа, потом повернулся к Джессике.

- Мне жаль, что вам придется отложить встречу с вашими внуками, но для этого есть государственные причины...

Джессика подумала: "Хорошо. Прежде всего, он деловой человек. Когда мы определим новую систему ценностей, мы купим его". И она вдруг нашла, что радуется тому, что он настаивал на этой церемонии. Эта маленькая победа дала бы ему превосходство над его товарищами, и они бы знали об этом. Принятие Очищения могло бы стать платой за дальнейшие услуги.

- Я полагаю, с транспортом все в порядке, - сказала она.

6

Я даю тебе пустынного хамелеона, способность которого

принимать окраску окружающей местности расскажет тебе все,

что необходимо знать о корнях экологии и основах личной

подлинности.

Книга Диатрибов. Из Хроники Хайт.

Лито сидел и играл на маленьком бализете, подаренным ему в день его пятилетия самим изготовителем этого инструмента, Гурни Хэллеком. За прошедшие четыре года Лито достиг определенной плавности игры, хотя две толстые струны доставляли ему беспокойство. Он находил бализет успокаивающим, несмотря ни на что, особенно когда он был чем-то расстроен - это не ускользнуло от Ганимы. Теперь в сумрачном свете он сидел на выступе у стены пещеры на самом южном конце скалистого отрога, который прикрывал съетч Табр. Он тихо бренчал на бализете.

Ганима стояла позади него, вся ее мятежная фигурка излучала протест. Она не хотела выходить сюда, на открытый воздух, после того как узнала от Стилгара, что ее бабушка задержалась в Арракине. Она особенно возражала приходить сюда с наступлением ночи. Пытаясь растормошить своего брата, она спросила:

- Ну, что это?

Вместо ответа он заиграл другую мелодию.

Впервые с тех пор, как он получил подарок, Лито почувствовал очень ясно, что этот бализет был создан искусным мастером на Келадане. Он обладал унаследованной памятью, которая могла вызывать в нем глубокого ностальгию по красивой планете, где правил Дом Атридесов. Лито слегка расслабил внутренние барьеры, слушая эту музыку, и он мог слышать голоса памяти из тех времен, когда Гурни приметил бализет, чтобы развлекать своего друга Пола Атридеса. С помощью бализета, звучащего в его руках, Лито все сильнее чувствовал физическое присутствие своего отца. Он еще играл, все больше поддаваясь воздействию инструмента. Он ощущал абсолютно идеализированную совокупность внутри себя, которая знала, как играть на этом бализете, хотя мускулы девятилетнего мальчика еще не привыкли к этому внутреннему сознанию.

Ганима нетерпеливо топала ногой, не осознавая того, что делает это в такт игры брата. Скривив рот оттого, что лицо его было сосредоточено, Лито прервал знакомую мелодию и попытался исполнить песню более древнюю, чем любую из тех, которые когда-то играл Гурни. Она относилась к тому времени, когда Свободные Дзэнсунни переселились на пятую по счету планету. Слова отражали тему, и он слышал их в своей памяти, в то время как его пальцы извлекали робкую мелодию.

Прекрасная форма природы содержит в себе удивительную особенность. Некоторые называют ее - разрушение. Благодаря ее существованию новая жизнь пробивает себе дорогу. Тихо проливаются слезы, но это вода души: они несут новую жизнь к неудовольствию существующей, а смерть соединяет то и другое в одно целое.

Ганима заговорила позади него, когда он выводил последнюю ноту.

- Это мерзкая старая песня. Почему именно ее ты играл?

- Потому что она совпадает с данной ситуацией.

- Ты сыграешь ее для Гурни?

- Может быть.

- Он назовет ее скучной ерундой.

- Я знаю.

Лито посмотрел через плечо на Ганиму. Он не выразил удивления по поводу того, что она знала песню и мелодию, но он почувствовал внезапный трепет, потому что они, близнецы, были очень одиноки и одинаковы, как одно целое. Если бы один из них умер, то остался бы жить в сознании другого, каждый сохранял полностью память другого, это их сближало. Он вдруг почувствовал, что боится этого бесконечного смятения их близости, и отвел взгляд от нее. Но он знал, что в этом переплетении есть пробелы. Его страх усиливался от все новых пробелов. Он чувствовал, что их жизни начинали разделяться, и задумался. "Как я скажу ей о том, что произошло только со мной?"

Он посмотрел через пустыню на длинные тени от барханов за этими возвышенностями, все время растущими, кочующими дюнами, которые движутся, как волны, вокруг Арракиса. Это был Нодем, внутренняя пустыня, и ее дюны в последнее время редко тревожили гигантские черви. Предзакатное солнце отбрасывало через всю пустыню кровавые лучи, придавая огненный оттенок зеленеющим краям. Ястреб, падающий с малинового неба, уловил, что за ним наблюдают с такой же магической скоростью, с какой он ловил скальную куропатку в полете. Сразу внизу, у подножия скалы, находился участок, где были посажены отличавшиеся яркой зеленью растения, которые поливали водой из канала, местами тянущемуся по открытому пространству, местами - по закрытым туннелям. Вода подавалась из огромных коллекторов ветровых ловушек, которые находились в самом начале канала на самой высокой точке скалы. Там развевался зеленый флаг Атридесов.

Вода и зелень.

Новые символы Арракиса: вода и зелень.

Оазис засаженных дюн в форме ромба расстилался под высоким выступом скалы, притягивая внимание Лито, который смотрел на него с чисто фрименской проницательностью. Из за утеса, расположенного ниже выступа, раздался громкий шум ночной птицы, и это еще больше усилило ощущение того, что в этот момент он жил в далеком диком прошлом.

"Nous avons change tout cela", - подумал он, с легкостью переходя на один из древних языков, который они изучали с Ганимой наедине. "Мы почти все изменили". Он вздохнул. "Oublier je ne puis". "Я не могу забыть".

За оазисом он мог видеть в сгущающихся сумерках землю, которую Свободные называли "Пустота" землю, где ничего не растет, землю, которая никогда ничего не рождает. Вода и грандиозные планы по экологии постоянно меняли все это. Теперь на Арракисе появились места, где можно было увидеть бархатистые зеленые холмы, засаженные лесом. Леса на Арракисе! Некоторые из нового поколения не могут себе представить дюны без этих нежно-зеленых холмов. Роскошь влажной от дождя листвы деревьев не была шокирующей для взора этих юных глаз. Но Лито обнаружил, что сейчас он думал как старый Свободный, с недоверием относившийся к переменам, боящийся всего нового.

Он сказал:

- Дети говорят мне, это теперь у поверхности они стали редко видеть песчаного червя.

- А что, на это указывали? - спросила Ганима. В ее тоне была раздражительность.

- Вещи начинают меняться очень быстро, - сказал он.

Сперва на утесе прокричала птица, и на пустыню опустилась ночь так же стремительно, как ястреб падает на куропатку. Ночь часто подвергала его натискам памяти - все эти жизни и полоса были внутри него, начинали громко о себе заявлять.

Ганима ничуть не возражала против этих явлений точно также, как и он. Она знала о его переживаниях, и он чувствовал, как ее руки коснулись его плеча в знак солидарности.

Он извлек грозный аккорд из бализета.

Как бы ему рассказать ей все, что происходит с ним?

У него в голове шли непрерывные войны; бесчисленное множество дробило на части их древнюю память: несчастные случаи с неестественной смертью, любовное томление, краски и цвета многих мест и многих лиц... захороненные страдания и радости, бьющиеся через край многих народов.

На открытом воздухе почти невозможно было выдержать этот натиск.

- Может, нам лучше зайти внутрь? - спросила она.

Он отрицательно покачал головой, и она почувствовала движение, понимая, наконец, что его тревоги были намного глубже, совсем не такие, как она думала.

"Почему я так часто встречаю ночь здесь, на этом месте?" - спрашивал он себя. Он не заметил, как Ганима убрала руку.

- Ты знаешь, почему ты так мучаешься? - спросила она.

Он услышал едва уловимый упрек в ее голосе. Да, он знал. Ответ лежал в его осведомленности, очевидно: "Потому что нечто великое известно неизвестное внутри меня накатывается на меня, как волна". Он чувствовал, как его прошлое вздымалось, как будущее его несло будто на волнах в час прибоя. Он обладал воспоминаниями отца, рассеянными во времени, воспоминаниями предвидения, которые распространялись почти на все, однако, его тянуло ко всему этому прошлому. Он хотел его. А оно было так опасно. Он знал теперь абсолютно все благодаря этому новому ощущению, о котором он должен был рассказать Ганиме.

Пустыня постепенно начинала приобретать красноватый отблеск от света восходящей Первой луны. Он пристально смотрел на обманчивую неподвижность песчаных барашков, переходящих в бесконечность. Слева от него, очень близко, был расположен Аттендант, так называлась выступающая из песка скала, которую песчаные ветры сократили настолько, что ее синусоидная форма стала похожа на темного червя, пробивающегося сквозь дюны. Когда-нибудь скала под ним до конца примет подобную форму из-за разрушающего ветра, и съетч Табр больше не будет существовать, кроме как в чьих-нибудь воспоминаниях, таких, как его. Он не сомневался, что где-то должен был быть человек, похожий на него.

- Почему ты уставился на Аттендант? - спросила Ганима.

Он пожал плечами. Вопреки запретам их охранников, они с Ганимой часто ходили к Аттенданту. Там они нашли укромное местечко, о котором, кроме них, никто не знал, и теперь Лито понял, почему это место так притягивало их.

Внизу, теперь в темноте это казалось ближе, в лунном свете сверкал канал, который в этом месте был открыт, его поверхность покрылась рябью из-за того, что в нем плавала хищная рыба, которую Свободные всегда разводили в собранной воде, чтобы не впускать песчаного червя!

- Я стою между рыбой и червем, - пробормотал он.

- Что?

Он повторил громче.

Она прижала руку ко рту, начиная понимать, в чем тут дело. Таким образом действовал ее отец; ей стоило лишь заглянуть внутрь и сравнить.

Лито содрогнулся. Воспоминания, которые возвращали его к местам, где он физически никогда не был, давали ему ответы на вопросы, которых он не задавал. Он видел взаимоотношения и развертывающиеся события на гигантском внутреннем экране. Песчаный червь Дюны не мог пересечь воду: вода отравит его. Однако вода здесь была известна еще в доисторические времена. Белые от гипса котловины свидетельствовали, что в прошлом здесь были озера и моря. В глубоких колодцах находили воду, от которой скрывались песчаные черви. Он увидел все так ясно, как будто сам был очевидцем этих событий, что произошло на этой планете.

И это наполнило его предчувствием катастрофических перемен, которые несло вмешательство человека.

Его голос снизился почти до шепота, он сказал:

- Я знаю, что произошло, Ганима.

Она наклонилась ближе к нему.

- Где?

- Песчаная форель...

Он умолк, и она удивилась, почему его продолжала интересовать гаплоидная фаза гигантского песчаного червя с этой планеты, но не осмелилась уколоть его.

- Песчаная форель, - повторил он, - была доставлена сюда из какого-то другого места. На этой планете тогда было сыро и влажно. Она размножалась независимо от состояния экосистемы, чтобы бороться с ней. Песчаная форель забирала в пузырь всю имевшуюся в наличии воду, превратила эту планету в пустыню... и она делала это, чтобы выжить. На этой довольно обезвоженной планете она могла перейти в фазу песчаного червя.

- Песчаная форель? - она встряхнула головой, нисколько не сомневаясь в его словах, но у нее не было желания так углубляться в себя, чтобы узнать, где он получил эту информацию. И она подумала: "Песчаная форель?" Много раз, будучи и в этом теле, и в другом, она играла в детскую игру, ловила песчаную форель, стараясь проткнуть ее водяной пузырь, и они умирали от недостатка воды. Трудно было подумать, что это безмозглое маленькое существо стало причиной ужасных событий.

Лито кивнул головой самому себе. Свободные всегда знали, что надо выращивать хищную рыбу в цистернах с водой. Гаплоидная песчаная форель интенсивно потребляла огромное количество воды с поверхности планеты; а хищные рыбы плавали по дну каналов под форелью. Песчаный червь, вид, развившийся от форели, обходился малым количеством воды - количеством, которое содержалось, например в клетках человеческого тела. Но столкнувшись с телами, содержащими большее количество воды, их химические реакции в организме замирают, вызывая разрушительное действие, в процессе которого производится опасный концентрат, конечный продукт, который употребляли в разжиженном виде после химической обработки во время оргий в съетче.

Этот чистый концентрат Пол Муад Диб пронес сквозь стены времени, достигнутые глубины разрушения, на что не осмелился больше ни один представитель мужского пола.

Ганима почувствовала, что ее брат, который сидел перед ней, дрожит.

- Что же ты сделал? - спросила она требовательным тоном.

Но ему не хотелось терять цепь своих откровений.

- Несколько песчаных форелей - экологическая трансформация планеты... Они, конечно, противостоят этому, - сказала она, теперь начиная понимать, что в его голосе слышится страх, который против ее воли стал передаваться ей.

- Когда песчаная форель погибает, то же самое происходит с планетой, - сказал он. - В этом случае надо предупреждать.

- Это значит, что спайса больше нет, - сказала она.

Слова всего лишь касались верхних точек системы опасности, которую они оба видели: она нависла над вторжениями людей в древние взаимоотношения Дюны.

- Это то, о чем знает Алия, - сказал он. - Вот почему она злорадствует.

- Как ты можешь быть в этом уверен?

- Я уверен.

Теперь Ганима точно знала, что тревожило его, и она чувствовала, что это знание приводит ее в уныние.

- Племя не поверит нам, если она будет это отрицать, - сказал он.

Его утверждение затрагивало основную проблему их существования: неужели Свободные ждали какой-то мудрости от девятилетних детей? Алия играла на этом.

- Мы должны убедить Стилгара, - сказала Ганима.

Как по команде, они одновременно повернули головы и уставились на залитую лунным светом пустыню. Теперь это место было совершенно другим, оно изменилось, за каких-то несколько мгновений их осведомленности. Взаимодействие людей с окружающей средой никогда не представлялось им таким ясным. Они чувствовали себя неотъемлемой частью динамической системы, существующей в строго сбалансированном порядке. Новый взгляд на эти вещи постепенно менял их сознание, которое формировалось у них в результате наблюдений. Как говорил Льет-Кайнз, Вселенная была местом постоянной беседы между живыми существами, населяющими ее. Гаплоидная песчаная форель говорила с ними, как с человеческими существами.

- Племя должно понять, какая угроза нависла над водой, - сказал Лито.

- Но эта угроза нависла не только над водой. Это... - она замолчала, понимая глубину смысла его слов. Вода была символом основной силы на Арракисе.

По своей сути Свободные оставались специально приспособленными животными, оставшимися в живых обитателями пустыни, главными исследователями в условиях стресса.

И когда воды стало в изобилии, в них произошли странные преобразования, хотя они понимали то, что необходимо в первую очередь.

- Ты имеешь в виду угрозу мощи, - поправила она его.

- Конечно.

- Но неужели они поверят нам?

- Когда они увидят, что происходит, когда они увидят, что нарушен баланс.

- Баланс, - сказала она, и повторила слова отца, которые он произнес очень давно: - Вот это отличает людей от толпы.

Ее слова пробудили в нем отца, и он сказал:

- Экономика против красоты - история, которая более древняя, чем Шеба. - Он вздохнул и через плечо посмотрел на нее.

- Я чувствую, что у меня появляется дар предвидения, Гани.

Краткий стон вырвался из ее уст.

Он сказал:

- Когда Стилгар сказал нам, что наша бабушка прибудет позже, я уже знал об этом. Теперь другие видения вызывают подозрение.

- Лито... - она покачала головой, ее глаза увлажнились. - Это когда-то случилось и с нашим отцом. Не думаешь ли ты, что это может быть...

- Я видел себя облаченным в броню, пересекающим дюны, - сказал он. Я был у Джакуруту.

- Джаку... - она прокашлялась. - Это допотопная легенда!

- Это реальное место, Гани! Я должен найти человека, которого называют Проповедником. Я должен найти и расспросить его.

- Ты думаешь, он... наш отец?

- Спроси об этом себя.

- Похоже, что это в самом деле он, - согласилась она, - но...

- Мне совсем не по душе то, что я знаю, что я сделаю, - сказал он. Первый раз в жизни я понимаю своего отца.

Она почувствовала, что совершенно не занимает его мысли, и сказала:

- Проповедник, скорее всего, все-таки старый миф, мистика.

- Я молю, чтобы это так и было, - прошептал он. - О, как я хочу, чтобы это было так!

Он рванулся вперед, вскочил на ноги. Бализет загудел в его руке, когда он дернулся. "Было бы там, чтобы он был Габриэлем без рога!" Он молча уставился на залитую лунным светом пустыню.

Она повернулась, чтобы посмотреть в ту сторону, куда смотрел он, и увидела сначала фосфоресцирующий свет гниющих растений на краю насаждений съетча, затем незаметный переход этих красок в линии дюн. Там было оживленное место. Даже когда пустыня спала, что-то в ней оставалось бодрствующим. Она чувствовала это бодрствование, она слышала, как внизу животные пили воду из канала. Откровения, которые ступили на Лито, преобразовали ночь: это был момент жизни, время, когда раскрывается порядок внутри непрекращающегося изменения мгновений, когда ощущается это долгое движение из их земного прошлого, все это собралось в ее воспоминаниях.

- Почему Джакуруту? - спросила она, и спокойствие ее тона нарушило его задумчивость.

- Почему... Я не знаю. Когда Стилгар в первый раз рассказал нам, как они там убивали людей и ставили табу на это место, я подумал... о том, о чем ты подумала. Но опасность исходит теперь оттуда... Проповедник.

Она ничего не отвечала, ни требовала от него, чтобы он поделился с ней своими мыслями, и она знала, как много это говорило ему о ее страхе. Этот путь вел к Мерзости и они оба это знали. Невысказанные слова повисли в воздухе между ними, когда он повернулся и пошел через скалы ко входу в съетч.

Мерзость.

7

Вселенная принадлежит Богу. Это одна вещь, т.е.

целостность, на фоне которой можно распознать все

отдельные вещи. Скоротечная жизнь, даже та сознательная и

рассудительная жизнь, которую мы называем чувствующей,

содержит только приходящее попечительство на какую-либо

часть этой целостности.

Комментарии из К.В.П (Комиссия Вселенских Переводчиков).

Хэллек пользовался сигналами рукой, чтобы передать актуальное послание в то время, когда он вслух говорил о других вещах. Ему не нравилась маленькая приемная, которую священники выбрали для этого доклада, зная, что она могла быть напичкана шпионскими устройствами. Пусть бы даже они потребовали прервать самый едва заметный сигнал, сделанный рукой. Атридесы пользовались этими способами на протяжении столетий, если поблизости не было более мудрых.

Снаружи наступила ночь, но в комнате не было окон, освещение ее зависело от светящихся шаров, развешанных вверху по углам.

- Многие из тех, кого мы взяли, были людьми Алии, - подал сигнал Хэллек, наблюдая за лицом Джессики, когда говорил вслух, - сообщи ей, что допрос все еще продолжается.

- Все было так, как вы этого хотели, - ответила Джессика, сигнализируя пальцами. Она кивнула головой и дала открытый ответ:

- Я жду полного доклада, когда вы насладитесь, Гурни.

- Конечно, Моя Госпожа, - сказал он, и его пальцы продолжали:

"Есть еще и другое, что очень тревожит. После большой дозы наркотика, некоторые из наших пленных говорили о Джакуруту, и, когда они назвали это имя, они сразу умерли".

"Вынужденная остановка сердца?" - спрашивали пальцы Джессики. - "Ты освободил кого-нибудь из пленных?"

"Нескольких, моя госпожа, тех, которые как отбракованный скот". Его пальцы быстро задвигались: "Мы подозревали, что это вынужденная остановка сердца, но сейчас в этом уверены. Вскрытие трупов еще не завершено. Я думаю, что ты знаешь об этом предмете под названием Джакуруту, и поэтому немедленно пришел".

"Мой Герцог и я всегда думали, что Джакуруту - это интересная легенда, основанная, возможно, на факте", - говорили пальцы Джессики, и она нисколько не выразила страдания, когда говорила о давно умершем возлюбленном.

- Будут ли какие-нибудь указания? - спросил Хэллек, говоря вслух.

Джессика точно так же ответила, сказав ему вернуться на посадочное поле и доложить, когда у него будет точная информация, но ее пальцы говорили совершенно о другом: "Возобнови контакты со своими друзьями среди контрабандистов. Если существует Джакуруту, они проявят себя продажей спайса. Кроме как у контрабандистов они не могут достать его".

Хэллек слегка наклонил голову, в то время как его пальцы говорили: "По ходу дела я все это уже решил, моя госпожа". И исходя из своего жизненного опыта, он добавил: "Будь внимательна и осторожна здесь. Алия твой враг, и большинство из духовенства на ее стороне".

"Но не Джавид", - ответили пальцы Джессики. "Он ненавидит Атридесов. Не каждый это распознает, но знаток сразу мог бы это раскрыть, я довольна им. Он замышляет заговор, а Алия не знает об этом".

- Я назначил дополнительную охрану к вашей персоне, - сказал Хэллек, говоря вслух, не обращая внимания на недовольство, которое выражали глаза Джессики. "Есть опасность, я уверен. Ты здесь проведешь ночь?"

"Мы позже отправимся с съетч Табр", - сказала она и подумала, стоило ли ему говорить, чтобы он не присылал дополнительной охраны, но она промолчала. Предчувствиям Гурни стоило доверять. Большинство Атридесов знало об этом, одинаково к его удовольствию и горечи. "У меня еще одна встреча - с Магистром Послушничества, на данный момент, - сказала она. Это последнее, и я с удовольствием покидаю это место".

8

Я созерцал другого зверя, выходящего из песка; и у

него было два рога, как у барана, но из его клыкастой

пасти вырывалось пламя, как у дракона, и его тело

содрогалось и было огненным от великой жары, и он шипел

как змея.

Исправленная Оранжевая Католическая Библия.

Он называл себя Проповедником, и многих на Арракисе охватывал жуткий страх, что он, может быть, и есть Муад Диб, вернувшийся из пустыни, и что он вовсе не умирал. Муад Диб, возможно, жив; разве кто-нибудь видел его тело? Во всяком случае, вообще кто-нибудь видел, что пустыня поглотила какое-либо тело? Но все же - Муад Диб? Даже могло быть какое-то сходство, но никто, кто жил в то время, не пришел и не сказал: "Да, я видел, это был Муад Диб. Я знаю его".

Однако... Как и Муад Диб, Проповедник был слепой, его глазные впадины были черными, и по шрамам можно было определить, что он когда-то получил сильный ожог. Его голос был настолько сильным, что, казалось, проходил внутрь и требовал ответа из глубины души. Многие замечали это. Он был худой, этот Проповедник, его обтянутое кожей лицо было покрыто шрамами, волосы были седыми. Но пустыня делала такое со многими людьми. Вам стоит только посмотреть вокруг и увидеть доказательства этому. Был еще другой факт для споров: Проповедника всегда водил молодой Свободный, который, когда его спрашивали, отвечал, что он работает по найму. Спорным был вопрос, что Муад Диб, зная будущее, не нуждался до конца своих дней в сопровождающих, когда горе полностью овладело им. А потом ему понадобился поводырь, все это знали.

Проповедник появился на улицах Арракиса однажды зимним утром, держа смуглую, в набухших венах, руку на плече молодого поводыря. Парень, который представился как Ассан Тарик, двигался сквозь пахнущую камнем пыль утренней толчеи, ведя своего подопечного с отработанной ловкостью рожденного кроликом, ни на миг не теряя контакта с ним.

Все обратили внимание, что слепой носил традиционную бурку, надетую поверх стилсьюта, на котором была метка, означающая, что этот костюм был сделан в пещерах съетча в самой глуши пустыни. Его одежда вовсе не имела неопрятный вид. Трубка для носа, которая собирала влагу во время выдоха, чтобы потом переправить ее под нижние слои бурки, была замотала шнуром, и это был совершенно черный шнурок, который редко встречался. Защитная маска стилсьюта, закрывавшая нижнюю половину лица, имела зеленые пятна, вытравленные песчаным ветром. Одним словом, этот Проповедник был фигурой из прошлого Дюны.

Многие люди, толпившиеся тем зимним утром на улицах, видели, как он шел. В конце концов, этот слепой Свободный оставался просто реликвией. По Закону Свободных слепого отправляли к Шаи-Хулуду. Слово Закона, хотя оно в это современное, смягченное водой время мало почиталось, оставалось неизменным с первых дней его существования. Слепые были подарком Шаи-Хулуду.

Их оставляли в открытой пустыне для того, чтобы их сожрали огромные черви. Когда все было закончено, появлялись рассказы, которые распространялись по городам, - это всегда делали в тех местах, где все еще правили самые большие черви, их называли Стариками Пустыни. Вот почему слепой Свободный вызывал любопытство, и люди останавливались, чтобы поглазеть на эту страшную пару.

Мальчик выглядел лет на 14, один из новеньких, который носил современный костюм; его лицо было открыто иссушающему воздуху. У него были утонченные черты лица, голубые, включая белки, от спайса глаза, небольшой нос, и тот безобидный взгляд невинности, который так часто скрывает циничные знания в молодости. Как противоположность, слепой был напоминанием времен, почти позабытых, - он делал большие шаги, и его выносливость говорила о том, что многие годы он провел в песках, сквозь которые шел на своих ногах или верхом на плененном черве. Он гордо и неподвижно держал голову, что было характерно для многих слепых. Он слегка поворачивал голову только в тех случаях, когда настораживал ухо, услышав какой-нибудь необычный звук.

Эта страшная пара шла целый день, минуя толпы любопытных, и, наконец, добралась до ступеней, которые вели к эскарпу, где находился Дворец Алии, что-то типа пристройки к Крепости Пола.

Проповедник и его юный проводник поднялись по ступеням до третьей террасы, где пилигримы Хаджжа ждали, когда утро откроет над ними гигантские двери. Это были двери довольно большие, в них спокойно мог поместиться целый собор, принадлежащий какой-либо древней религии. Надо сказать, что когда пилигримы проходили через них, их душа значительно уменьшалась - до такой степени, что свободно могла бы пройти сквозь игольное ушко и взойти на небеса.

На краю пятой террасы Проповедник повернулся, и, казалось, что он огляделся вокруг, видя своими пустыми глазами щегольских жителей города, некоторые из них были крестьянами, одетыми в нечто, напоминающее стилсьюты, но это было только декоративной бутафорией; видя жаждущих пилигримов, которые только что покинули воздушный транспорт и ждали этого первого шага к посвящению, что будто бы гарантировало им место в раю.

Терраса была шумным местом: там были вероисповедующие Духа Махди в зеленых одеяниях, они носили живых ястребов, которых научили выкрикивать "взывание к небесам". Пищу продавали горластые продавцы. Для продажи предлагали много всяких вещей; голоса как будто хотели перекричать друг друга: там был Тарот Дюны со своими буклетами комментариев, отпечатанных на шигавире. У одного продавца были экзотические кусочки одежды "с гарантией того, что до них дотрагивался сам Муад Диб!" У другого были бутылочки с водой, "заверенные, что они из съетча Табр, где жил Муад Диб". Отовсюду слышались разговоры более чем на ста диалектах Галаха, чередующиеся родные гортанные звуки и писклявые звуки языков с дальних планет, которые были собраны под крышей священной Империи. Шуты и карлики в ярких одеждах с ремесленных планет Тлейлаксу сновали туда-сюда в толпе. Можно было увидеть худые и толстые лица; лица, одутловатые от воды. Неровный шум шагов исходил от покрытия из пластали, которым были накрыты широкие ступеньки. И время от времени из этой какофонии звуков слышался причитающий голос, произносивший молитву:

- Муа-а-а-ад Диб! Муа-а-а-ад Диб! Прими мольбу моей души! Ты, помазанник Божий, прими мою душу! Муа-а-а-ад Диб!

Неподалеку от паломников два шута играли несколькими монетами, цитируя строки известных "Дебатов Армистида и Линдраха".

Проповедник насторожился, пыталась расслышать.

Игроки были среднего возраста, горожане, со скучными голосами. Молодой провожатый немедленно описал их Проповеднику. Они были одеты в просторную одежду, нисколько не напоминающую стилсьюты. Ассану Тарику показалось это смешным, но Проповедник сделал ему замечание.

"Актер", который играл роль Линдраха, уже заканчивал свою речь.

- Да! Вселенную можно охватить только чувствующей рукой. Рука - это то, что приводит в движение твои бесценные мозги, а они, в свою очередь, приводят в движение все, что зависит от мозгов. Вот видишь, что ты создал, ты стал чувствующим, итак, рука сделала свое дело!

Разрозненные аплодисменты приветствовали его выступление.

Проповедник вдохнул воздух, и его ноздри почуяли богатые запахи этого места: эфирные запахи, которые исходили от стилсьютов; разнообразные мускусные запахи; обычная каменная пыль; запахи экзотической пищи и ароматы редкого фимиама, который уже был зажжен в Храме Алии и теперь стелился вниз по ступенькам какими-то сознательно направленными потоками. Мысли Проповедника можно было прочитать на его лице, когда он поглощал все, что происходило вокруг.

Вдруг внизу через толпу прошло волнение. Танцоры на песке появились у основания лестницы, примерно полсотни из них были привязаны друг к другу веревками из лиан элаккового дерева. Таким образом, они, видимо, танцевали целыми днями, пытаясь найти состояние экстаза. Когда они дергались и топали ногами под свою музыку, у них на губах появлялась пена. Треть из них бессознательно повисла на веревках, другие то тянули их назад, то толкали вперед, как марионеток на проволоке. Одна из таких кукол пришла в себя, и толпа уже знала, чего ожидать.

- Я ви-и-и-дел! - завизжал только что пришедший в себя. - Я ви-и-дел! - Он сопротивлялся толчкам других танцующих, направляя свой взгляд то вправо, то влево. - Здесь, где находится этот город, будет только песок! Я ви-и-дел!

Раскатистый смех поднимался со стороны зрителей. Даже новые паломники присоединились к ним.

Этого уже было слишком много для Проповедника. Он поднял вверх обе руки и взревел таким голосом, каким, несомненно, давал команды червям при верховой езде:

- Тишина!

Вся толпа, которая была здесь, на этом месте, мгновенно замерла, заслышав его воинственный крик.

Проповедник тощей рукой указал на танцоров, и иллюзия того, что он в самом деле видел их, была просто жуткой.

- Вы разве не слышали этого человека? Богохульники и идолопоклонники! Все, вы! Религия Муад Диба - это не Муад Диб. Он отвергает это, отвергает так же, как и вас! Песок покроет это место! Песок покроет вас.

Говоря это, он уронил руки, положил одну из них на плечо молодого провожатого и скомандовал:

- Уведи меня из этого места.

Возможно, эти слова были выбраны Проповедником не случайно: "Он отвергает это, отвергает так же, как и вас!"

Возможно, это был голос Муад Диба, ведь в нем было нечто большее, чем просто человеческое, его голос был натренировал, вероятно, Бене Джессерит, когда малейшие нюансы интонации уже могли означать команду.

Возможно, сказался мистицизм самой местности, где Муад Диб жил, ходил и правил. Кто-то с террасы закричал вслед уходящему Проповеднику голосом, который дрожал от рефлекторного страха:

- Неужели сам Муад Диб вернулся к нам?

Проповедник остановился, запустил руку в мешок, который висел у него под плащом и достал оттуда предмет, который узнали те, кто стоял поближе. Это была засушенная мумифицированная рука, одна из общепринятых шуток над смертным человечеством, эти руки иногда торчали из песка и считались знаками, которые подавал Шаи-Хулуд. Рука так иссохла, что теперь представляла собой крепко сжатый кулак с белыми костяшками, которые хорошо отшлифовал пустынный ветер.

- Я принес руку Бога, и это все, что я принес! - крикнул Проповедник. - Я говорю от руки Бога. Я - Проповедник

Некоторые подумали, будто он имеет в виду, что это рука Муад Диба, но другие остолбенели от его внушительного вида и ужасного голоса - вот таким образом Арракис узнал его имя. Но они не в последний раз слышали его голос.

9

Обычно говорят, дорогой Георад, что в меланже

присутствует великая природная сила. Возможно, это правда.

Хотя у меня, в глубине души, имеются сомнения, что каждый

раз употребление меланжа имеет воздействие. Мне кажется,

что некоторые люди неправильно используют меланж, вопреки

наставлениям Бога. Говоря словами экуменистов, они

испортили свою душу. Они снимают сливки с поверхности

меланжа и верят, что таким образом добиваются божьей

милости. Они осмеивают своих товарищей, наносят великий

вред благочестию, и они умышленно искажают значение этого

богатого дара. Несомненно это искажение выше их сил, они

не могут себя реабилитировать. Чтобы искренне быть в

согласии с силой спайса, неподкупный во всех отношениях,

честный и благородный человек должен позволить согласиться

с его делами и словами. Если твои действия выявляют

систему ужасных результатов, то о тебе будут судить по

этим результатам, а не по твоим объяснениям. Вот таким

образом мы и должны судить о Муад Дибе.

Ересь Гоеданта.

Это была маленькая комната, наполненная запахом озона и погруженная в полумрак от тускло светящих шаров и металлически-голубого света, исходящего от единственного экрана монитора. Экран был примерно метр в ширину и где-то 2/3 метра в высоту. На нем просматривалась голая, покрытая скалами долина с двумя Лазанскими тиграми, которые доедали окровавленные останки только что убитых. На склоне холма над тиграми можно было увидеть худого мужчину в Сардукарской рабочей форме со знаком Левенбрега на вороте. На груди у него висела контрольная клавиатура управления.

Один стул был повернут к экрану, на нем сидела белокурая женщина неопределенного возраста. Лицо ее имело форму сердца, а тонкие руки крепко обхватили подлокотники, пока она смотрела на экран. Просторная белая одежда, отделанная золотом, скрывала ее фигуру. На расстоянии примерно одного шага справа от нее сидел крупный мужчина, одетый в бронзово-золотую форму старого Имперского сардукара Башара Аиде. Его седеющие волосы, аккуратно подстриженные и причесанные, еще больше подчеркивали его грубые, неподвижные черты лица.

Женщина кашлянула и сказала:

- Все прошло, как ты предсказывал, Тайканик?

- Конечно, принцесса, - сказал Башар Аиде грубым голосом.

Она улыбнулась, потому что в его голосе было напряжение, и спросила:

- Скажи мне, Тайканик, как мой сын отнесется к созвучию Император Фарад'н I?

- Титул подходит ему, принцесса.

- Я совсем не об этом хотела спросить.

- Он может не одобрить некоторые вещи, которые делаются для того, чтобы он завоевал этот, как его, титул.

- Тогда снова... - Она повернулась и сквозь мрак всмотрелась в него. - Ты хорошо служил моему отцу. Ты не виноват в том, что Атридесы отобрали у него трон. Но наверняка ты должен остро чувствовать боль этой потери, как и любой сардукар.

- У принцессы Вэнсики есть для меня какое-то специальное задание? спросил Тайканик. Голос его оставался грубый, но теперь в нем еще появилась резкость.

- У тебя плохая привычка перебивать меня, - сказала она.

Теперь он улыбнулся, обнажая крепкие зубы, которые сверкали от света, падающего с экрана.

- Временами вы напоминаете мне вашего отца, - сказал он. - Всегда эти иносказания перед тем, как дать какое-нибудь деликатное задание.

Она отвела от него взгляд, чтобы скрыть свой гнев, и спросила:

- Ты действительно думаешь, что Лазанские тигры помогут моему сыну взойти на трон?

- Это вполне возможно, принцесса. Вы должны допустить, что незаконнорожденные от Пола Атридеса не более чем лакомые кусочки для тех двоих. А эти близнецы... - Он пожал плечами.

- Внук Шаддама IV становится логически законным наследником, сказала она. - Это так, если мы сможем устранить возражения Свободных, Ландсраада и КХОАМ, а не указания некоторых Атридесов, которые могли...

- Джавид уверяет меня, что его люди очень легко смогут наблюдать за Алией. Я считаю леди Джессику представительницей Атридесов. Кто еще остается?

- Ландсраад и КХОАМ последуют туда, где их ждет выгода, - сказала она. - А как быть со Свободными?

- Мы погрузим их в религию их же Муад Диба!

- Легче сказать, чем сделать, мой дорогой Тайканик.

- Да, - сказал он. - Мы снова возвращаемся к этому старому аргументу.

- Дом Коррино делал более худшие вещи, чтобы захватить власть, произнесла она.

- Но чтобы объять эту... эту религию Муад Диба!

- Мой сын уважает тебя, - сказала она.

- Принцесса, я с нетерпением жду, когда Дом Коррино вернется на свое законное место власти. Этого хочет каждый оставшийся сардукар. Но если вы...

- Тайканик! Эта планета называется Салуза вторая. Не надо идти по пути ленивых, что очень распространено в Империи. Полное имя, полный титул - внимание к каждой детали. Эти атрибуты пошлют кровь Атридесов в пески Арракиса. Любая мелочь, Тайканик!

Он знал, что она делала с помощью этого нападения. Это было частью хитрого обмана, которому она научилась у своей сестры, Ирулэн. Но он почувствовал, как постепенно теряет свои позиции.

- Ты слышишь меня, Тайканик?

- Я слышу, принцесса.

- Я хочу, чтобы ты постиг эту религию Муад Диба, - сказала она.

- Принцесса, ради вас я бы пошел в огонь, но это...

- Это приказ, Тайканик!

Он принял это и уставился на экран. Лазанские тигры закончили есть и теперь лежали на песке, завершая свой туалет, их длинные языки двигались вдоль их передних лап.

- Приказ, Тайканик - ты понимаешь меня?

- Слушаю и повинуюсь, принцесса.

Тон его голоса нисколько не изменился.

Она вздохнула. "О-ох, если бы только был жив мой отец..."

- Да, принцесса.

- Не смейся надо мной, Тайканик. Я знаю, как это недостойно тебя. Но если ты подашь пример...

- Он не сможет последовать ему, принцесса.

- Он последует. - Она указала на экран. - Сдается мне, что Левенбрег там может представить собой проблему.

- Проблему? Как это?

- Сколько людей знает об этих тиграх?

- Левенбрег, он дрессирует их, один транспортный пилот, вы, и, конечно... - Он стукнул себя в грудь.

- А что покупатели?

- Они ничего не знают. Чего вы боитесь, принцесса?

- Мой сын, ну, он очень чувствительный!

- Сардукары не раскрывают своих секретов, - сказал он.

- А также и мертвые, - Она полилась вперед и нажала на красную кнопку под освещенным экраном.

В тот же миг Лазанские тигры подняли головы. Они вскочили на ноги и посмотрели на вершину холма, на Левенбрега. Одновременно они повернулись и начали быстро карабкаться вверх по склону холма.

Поначалу выглядя совершенно спокойно, Левенбрег нажал кнопку на своем пульте управления. Его движения были уверенны, но по мере того, как кошки продолжали подбираться к нему, он все сильнее и яростнее нажимал на кнопку. И вдруг осознание происходящего сковало черты его лица, и он рукой потянулся к ножу, который висел у него на поясе. Но он спохватился слишком поздно. Сильная лапа с растопыренными когтями ударила его в грудь и сбила с ног. Когда он упал, другой тигр зубами схватил его за шею и встряхнул. Его позвонки хрустели.

- Не упускай малейших деталей, - сказала принцесса. Она повернулась, резко выпрямилась, когда Тайканик достал свой нож. Но он показал ей лезвие ножа, держа его в руке перед собой.

- Наверное, ты предпочла бы воспользоваться моим ножом, чтобы обратить внимание на другую деталь, - сказал он.

- Верни его назад, в ножны, и хватит дурачиться! - воскликнула она в гневе. - Когда-нибудь ты, Тайканик, ухитришься меня...

- Это был хороший человек, принцесса. Один из моих лучших людей.

- Один из _м_о_и_х_ лучших людей, - поправила она его.

Он глубоко, взволнованно вздохнул и убрал в ножны нож.

- А как быть с транспортным пилотом?

- Это можно представить как несчастный случай, - сказала она. - Ты предупредишь его, чтобы он был очень осторожен, когда этих тигров повезет к ним. И конечно, когда он доставит на транспорте наших любимцев людям Джавида... - Она взглянула на нож.

- Это приказ, принцесса?

- Да.

- Тогда, может быть, мне упасть на мой нож, или ты позаботишься об этой... э-э-э, подробности?

Она заговорила притворно спокойным, твердым голосом:

- Тайканик, если бы я не была абсолютно уверена, что ты не упадешь на свой нож по моей команде, ты не стоял бы сейчас здесь, рядом со мной, вооруженный.

Он молча выслушал ее и уставился на экран. Тигры все еще ели.

Она отказалась смотреть на экран, она не отвела глаз от Тайканика и сказала:

- Ты также скажешь нашим покупателям, чтобы они больше не привозили нам подобранные пары детей, такие, которые подходят необходимым требованиям.

- Как прикажешь, принцесса.

- Не говори со мной таким тоном, Тайканик.

- Да, принцесса.

Ее губы вытянулись в тонкую линию. Потом она добавила:

- Сколько пар костюмов у нас еще осталось?

- Шесть пар, а также стилсьюты и обувь для песка, все это помечено знаками Атридесов, которые вытканы на ткани.

- Ткань такая же богатая, как и на той паре? - она кивнула в сторону экрана.

- Вполне соответствующая королевской, принцесса.

- Внимание к детям, - сказала она. - Одежду следует отправить на Арракис в качестве подарков для королевских близнецов. Это будет подарком от моего сына, ты понимаешь меня, Тайканик?

- Вполне, принцесса.

- Пусть напишет что-то вроде сопроводительного письма. В нем должно говориться, что он посылает эту пустяковую одежду в знак своей преданности Дому Атридесов. Что-то в этом духе.

- А по какому случаю?

- Ну, хотя бы по поводу дня рождения, праздника или еще чего-нибудь, Тайканик. Это я предоставляю тебе. Я доверяю тебе, мой друг.

Он молча посмотрел на нее.

Ее лицо ожесточилось.

- Ты наверняка должен знать это? Кому еще я могу довериться с тех пор, как умер мой муж?

Он пожал плечами и подумал, что с ней очень опасно быть в тесных отношениях, особенно после того, как он только что убедился на примере Левенбрега, что может произойти.

- И еще, Тайканик, - сказала она, - еще одна деталь.

- Да, принцесса.

- Моего сына учат управлять. Наступит время, когда он будет готов взять власть в свои руки. Ты узнаешь, когда наступит этот момент. Я хочу, чтобы меня немедленно об этом поставили в известность.

- Как прикажешь, принцесса.

Она откинулась назад и понимающе посмотрела на Тайканика.

- Ты не одобряешь меня, я знаю это. Но для меня не имеет значения, сколько времени ты будешь помнить этот урок с Левенбрегом.

- Он хорошо обращался с животными, но вполне заменимый слуга, да, принцесса.

- Я совсем не это имела в виду!

- Разве? Тогда... я не понимаю.

- Армия, - сказала она, - формируется, по возможности, из полностью заменимых частей. Вот это и есть урок Левенбрега.

- Заменимые части, - сказал он. - Включая высшее командование?

- Без высшего командования. В армии для этого редко возникает причина, Тайканик. Вот почему ты немедленно овладеешь религией Махди, и в то же время начнешь обращать в нее моего сына.

- Я готов, принцесса. Я полагаю вы не хотите, чтобы я ограничил его образование по другим военным искусствам ради этой, э-э-э... религии?

Она вскочила со стула, обошла его кругом, остановилась у двери сказала, не оборачиваясь:

- Когда-нибудь, Тайканик, ты выведешь меня из терпения. - С этими словами она вышла.

10

Или мы отказываемся от почитаемой долгое время теории

относительности, или мы перестаем верить, что можем

вовлечь себя в непрерывное точное предсказание будущего. В

самом деле, зная, что будущее поднимает множество

вопросов, на которые невозможно ответить, придерживаясь

традиционного подхода, если, во-первых, не отделять

Наблюдателя от Времени и, во-вторых, не сводить к нулю

развитие. Если вы принимаете теорию относительности, то

может быть видно, что Время и Наблюдатель должны

находиться в тесной связи, иначе вкрадутся ошибки.

Казалось бы, можно сказать, что невозможно вовлечься в

точное предсказание будущего. Тогда как мы объясним

продолжающиеся поиски этой призрачной цели уважаемыми

учеными? Тогда как объясним Муад Диба?

Харк ал-Ада. Лекция по Предвидению.

- Я должна тебе кое-что рассказать, - сказала Джессика, - хотя даже я знаю, что этот мой рассказ напомнит тебе о многих случаях из нашего общего прошлого и что это подвергнет тебя опасности.

Она замолчала, чтобы посмотреть, как Ганима воспринимает это.

Они сидели одни, вдвоем, расположившись на низких диванных подушках в палате съетча Табр. Понадобилось значительное умение для проведения этой встречи, и Джессика была совсем не уверена, что не она одна прикладывала усилия для подобной встречи. Казалось, Ганима предвидела и продумывала каждый шаг.

Было почти два часа пополудни, и волнения, связанные с узнаваниями, были уже позади. Джессика заставила себя сконцентрировать внимание на этой комнате со стенами из скал, с ее темными занавесями и желтыми подушками. Чтобы преодолеть накопившееся напряжение, она мысленно перенеслась, в первый раз за многие годы, во времена, напоминавшие ей о Литании. Против Страха из ритуала Бене Джессерит.

"Я должна бояться. Страх убивает разум. Страх - это маленькая смерть, которая несет полное забвение. Я буду смотреть в лицо моему страху. Я позволю ему овладеть мною и пронзить меня насквозь. И когда он уйдет, я внутренним зрением прослежу его путь. Там, куда уйдет страх, не будет ничего. Только я останусь".

Она проделала это молча и глубоко, спокойно вздохнула.

- Иногда это помогает, - сказала Ганима. - Я имею в виду Литанию.

Джессика закрыла глаза, чтобы скрыть потрясение от этой способности проникновения в чужие мысли. Прошло много времени с тех пор, как кто-нибудь был способен прочитать ее сокровенные мысли. Осознание этого всегда приводило в замешательство, особенно, когда эта способность подкреплялась интеллектом, который скрывался под маской детства.

Посмотрев в лицо своему страху, Джессика открыла глаза и уже знала источник беспорядка: "Я боюсь моих внуков". Ни один из этих детей не показал позор Мерзости, который Алия выставляла напоказ, хотя Лито выдавал каждый признак какого-то ужасающего уживания. Вот по какой причине он очень искусно отстранен от этой встречи.

В порыве гнева Джессика отбросила в сторону свои привычные застарелые эмоциональные маски, зная, что здесь от них не будет никакой пользы, они всего лишь препятствие в общении. С тех пор, когда у нее была любовь с Герцогом, она не убирала препятствия, и она обнаружила, что это ей принесло одновременно облегчение и боль. Остались факты, которые ни проклятья, ни молитвы, ни Литания не могли бы убрать из этой жизни. От этих фактов нельзя было убежать. Их нельзя было проигнорировать. Элементы видений Пола были восстановлены и были подхвачены его детьми. Они были магнитом в пустоте: жестокость и все самые серьезные злоупотребления властью притягивались к ним.

Ганима, наблюдавшая за сменой эмоций на лице своей бабушки, была очень удивлена, что Джессика потеряла над собой контроль.

Абсолютно синхронно, как бы улавливая движения друг друга, обе повернулись, глаза их встретились, и они уставились друг на друга, проникая глубоко друг в друга. Они обменялись между собой мыслями, не произнося слов.

Джессика: "Я хочу, чтобы ты видела мой страх".

Ганима: "Теперь я знаю, что ты любишь меня".

Это был быстро проходящий момент их внутреннего доверия.

Джессика сказала:

- Когда твой отец был еще мальчиком, я доставила на Келадан Преподобную Мать, чтобы протестировать его.

Ганима кивнула. Память об этом была слишком яркой: "Мы, последователи Бене Джессерит, были очень осторожны, чтобы увериться в том, что дети, которых мы воспитывали, были людьми, а не животными. Никто никогда не мог определить это по внешнему виду".

- Это тот метод, с помощью которого вас обучали, - сказала Ганима, и память устремилась в ее разум: это старая Бене Джессерит, Ганус Хэлен Моахим. Она прибыла в замок Келадана со своим ядовитым Гом Джаббаром. И ящичком жгучей боли. Рука Пола (собственная рука Ганимы в разделенной памяти) была в агонии от этого ящичка, в то время как старуха спокойно говорила о мгновенной смерти, если он вытащит руку из ящика с болью. И не было сомнений в том, что смерть подкрадывалась к горлу ребенка, а старческий голос монотонно бубнил свое разумное объяснение:

- Ты слышал о животных, которые перегрызают себе ногу, чтобы выбраться из капкана. Это свойственно животным. Человек же останется в капкане, будет терпеть боль, ощущая смерть, потому что он может убить того, кто ставил капкан, и подвергнуть его наказанию.

Ганима затрясла головой при воспоминании о боли. Жжение! Жжение! Полу казалось, что от его кожи, из подверженной боли руки идет черный дым внутри ящика, мясо скручивается и отваливается, и остаются только одни обгоревшие кости. Но это был обман - рука была невредима. Хотя на лбу Ганимы выступил пот при этом воспоминании.

- Разумеется, ты помнишь это так, как я не могу, - сказала Джессика.

На мгновение воспоминания отступили, и Ганима увидела свою бабушку в другом свете: что могла бы сделать эта женщина при выполнении всех необходимых условностей, навязанных орденом Бене Джессерит. От этого у нее возникали новые вопросы относительно возвращения Джессики на Арракис.

- Было бы глупо проводить этот тест с тобой или с твоим братом, сказала Джессика. - Ты уже знаешь, как все это происходило. Я должна признать, что вы люди, что вы не будете злоупотреблять наследованной вами властью.

- Но ты не делай такого заключения, - сказала Ганима.

Джессика закрыла глаза, осознав, что препятствия снова возвращаются на свои места. Она еще раз решила их убрать, спросив:

- Ты веришь, что я люблю тебя?

- Да! - Ганима подняла руку, когда Джессика пыталась договорить. - Но эта любовь не остановит тебя от уничтожения нас. О, я знаю причину. Лучше пусть полуживотное-получеловек умрет, чем переделает себя.

И это правда, когда это полуживотное носит имя Атридесов.

- Но вы - люди! - выпалила Джессика. - Я доверяю моей интуиции.

Ганима поняла, что это правда, она сказала:

- Но ты не уверена в Лито!

- Нет.

- Мерзость?

Джессика могла только кивнуть. Ганима сказала:

- Нет, пока. Мы оба знаем, какую опасность это представляет. Мы можем видеть, что произошло с Алией от этого.

Джессика прикрыла глаза руками, подумала: "Даже любовь не может защитить нас от нежелаемых фактов". И она знала, что еще любит свою дочь, молча крича от безвыходности: "Алия! О, Алия. Я виновата со своей стороны в твоей гибели".

Ганима молча проглотила горе.

Джессика впустила руки, подумала: "Я не могу бесконечно оплакивать свою бедную дочь, но есть сейчас и другие вещи, с которыми необходимо разобраться в первую очередь". Она сказала:

- Итак, вы поняли, что случилось с Алией.

- Лито и я наблюдали, как все происходило. Но мы были не в состоянии предотвратить это, хотя мы обсуждали много возможных способов.

- Ты уверена, что твой брат свободен от этого проклятия?

- Да, уверена.

Спокойную самоуверенность этого утверждения нельзя было отрицать. Джессика поверила этому. Затем:

- Как вам этого удалось избежать?

Ганима объяснила ей теорию, с помощью которой они с Лито определили, как можно избежать транса от употребления спайса, в то время как Алия всегда входила в транс. Она продолжала угадывать его видения и планы, которые они обсуждали - и даже Джакуруту.

Джессика кивнула. Алия - из рода Атридесов, однако и это создает большие проблемы.

Ганима умолкла, так как вдруг поняла, что Джессика все еще горюет по своему Герцогу, как будто он умер только вчера, и память хранит в душе его имя и память о нем вопреки всем угрозам. Воспоминания о жизни Герцога пронеслись в сознании Ганимы, чтобы дать этому свою оценку, чтобы понять это.

- А теперь, - сказала Джессика, ее голос оживился, - что ты скажешь об этом Проповеднике? Я выслушала несколько тревожных сообщений вчера после этого ужасного Очищения.

Ганима пожала плечами:

- Может быть, он...

- Пол?

- Да но мы еще не видели его, чтобы хорошенько изучить.

- Джавид смеется над этими слухами, - сказала Джессика.

Ганима задумалась. Потом спросила:

- Ты доверяешь этому Джавиду?

Угрюмая улыбка коснулась губ Джессики.

- Не больше, чем ты.

- Лито говорит, что Джавид смеется над дурными вещами, - сказала Ганима.

- Так много всего для смеха Джавида, - сказала Джессика. - Но ты на самом деле допускаешь возможность, что мой сын все еще жив, что он вернулся в этом обличье?

- Мы думаем, что это возможно. И Лито... - Ганима вдруг почувствовала сухость во рту, вспомнила, как страх сковал ее грудь. Она заставила себя преодолеть его, пересчитав другие открытия Лито в его пророческих видениях.

Джессика поворачивала голову из стороны в сторону, как будто она болела.

Ганима сказала:

- Лито говорит, что он должен найти этого Проповедника, чтобы убедиться.

- Да... Конечно. Я никогда не должна была покидать это место. Я поступила ужасно.

- Почему ты обвиняешь себя? Ты достигла предела. Я знаю это. Лито знает это. Даже Алия может это знать.

Джессика прижала руку к горлу, слегка потерла его. Затем произнесла:

- Да, проблема Алии.

- Она имеет на Лито какое-то странное воздействие, - сказала Ганима. - Вот почему я сделала все, чтобы ты встретилась только со мной. Он согласен, что она совершенно безнадежна, но однако он находит способы, чтобы быть с ней и изучает ее. И... это очень меня тревожит. Когда я пытаюсь говорить что-то против этого, он засыпает. Он...

- Она дает ему наркотики?

- Не-е-ет. - Ганима отрицательно покачала головой. - Но у него есть какое-то странное проникновение к ней. И... во сне он часто произносит: "Джакуруту".

- Опять это! - И Джессика воспроизвела в памяти сообщения Гурни о заговорщиках, обнаруженных на посадочном поле.

- Иногда я боюсь, что Алия хочет, чтобы Лито нашел Джакуруту, сказала Ганима. - И я всегда думала, это это лишь легенда. Ты, конечно, знаешь ее.

Джессика вздрогнула. "Жуткая история. Жуткая".

- Что нам надо делать? - спросила Ганима. - Я боюсь искать это в моих воспоминаниях, во всех моих жизнях...

- Гани! Я не позволяю тебе этого делать. Ты не должна рисковать...

- Это может случиться когда угодно, даже если я не буду рисковать. Как мы узнаем, что на самом деле случилось с Алией?

- Нет! - выкрикнула она. - Итак... Джакуруту, не так ли? Я послала Гурни найти это место, если оно существуют.

- Но как он сможет... О! Конечно, контрабандисты.

Исходя из этого разговора, Джессика поняла, что мозг Ганимы работал в соответствии с тем, что творилось в сознании других. "В моем! Как все это было действительно странно", - думала Джессика, что эта юная плоть могла содержать в себе воспоминания Пола, по крайней мере до момента спермального отделения Пола от его собственного прошлого. Это было проникновение в глубину души, в самые сокровенные уголки сознания, против чего в Джессике протестовали какие то первобытные инстинкты.

Мгновенно они начали погружаться в абсолютное и безоговорочное суждение Бене Джессерит: "Мерзость!" Но в этом ребенке было что-то милое, желание жертвовать ради своего брата, что нельзя отрицать.

"Мы - это одна жизнь, стремящаяся в неизведанное будущее, - подумала Джессика. - Мы - одной крови". И приготовилась принять события, которые она и Гурни Хэллек оценили на ходу. Лито надо было отделить от сестры, надо было обучить, как того требовал орден Сестер.

11

Я слышу, как в пустыне воет ветер, и я вижу, что

зимняя луна поднимается, как большие корабли в пустоте. Им

я даю свою клятву: "Я буду решительна и форму правления

сделаю искусством; я приведу в равновесие мое

унаследованное прошлое и стану современным сокровищницей

своих воспоминаний, представляющих реликвию. И я буду

известен своей добротой более, чем знанием. Мое лицо будет

излучать свет, который заполнит лабиринт времени, пока

будет существовать человечество".

Харк ал-Ада. Клятва Лито.

Будучи совсем юной, Алия-Атридес часами занималась прана-бинду, пытаясь защитить свою собственную личность от внезапных попаданий других. Она знала, в чем суть: меланж не мог затеряться где-то на пустыре съетча. Он проник во все: в пищу, в воду, в воздух, даже строения, и из-за этого она иногда кричала по ночам. Очень рано она поняла смысл оргий, устраиваемых в съетче, когда племя выливало омерзительную воду червям. Во время оргии свободные высвобождали из-под накопившегося гнета свою генетическую память и избавлялись от нее. Она часто видела, как ее друзья становились временно одержимыми на оргии.

Что касается ее, не было ни такого высвобождения, ни избавления. Она владела полностью своим сознанием еще задолго до ее появления на свет. С этим сознанием пришло роковое видение событий: желая того или нет она вступала в неизбежный контакт с думами ее предков и тех личностей, которые благодаря спайсу жили в Леди Джессике. До рождения Алия уже содержала в себе знания, которыми необходимо было обладать Преподобной Матери из Бене Джессерит - плюс еще больше знаний от других.

Это знание таило в себе признание жуткой действительности - это была Мерзость. Все эти знания лишали ее сил. То, что она была рождена до своего рождения, постоянно напоминало ей об этом. До сих пор она боролась против самых ужасающих ее предков, на время одерживая пиррову победу, которая продолжалась все ее детство. Она знала, кому принадлежит какое "я", но невозможно было избавиться от того, чтобы чья-нибудь жизнь не вторгалась в нее. "Когда-нибудь я тоже буду внедряться в чью-нибудь жизнь", - говорила она. Эта мысль приводила ее в уныние. Идти и вторгаться в жизнь ребенка, порожденного ею самой, воздействуя на сознание, чтобы добавить какую-то часть жизненного опыта.

Страх крался за ней по пятам, преследовал все ее детство. Он перешел вместе с ней в отрочество. Она боролась с ним, никогда не прося о помощи. Кто бы смог оказать ей помощь, в которой она нуждалась? Ни ее мать, которая никогда не могла избавиться от этого призрака суда Бене Джессерит: рожденные до рождения были Мерзостью.

И вот наступила та ночь, когда ее брат ушел один в пустыню, чтобы найти смерть, отдав самого себя Шаи-Хулуду, как думали Свободные. Через месяц Алия вышла замуж за мастера фехтования Пола Данкана Айдахо, ментата, возвращенного к жизни из мертвых с помощью искусства планеты Тлейлакс. Ее мать сбежала на Келадан. Близнецы Пола были по закону отданы Алии на попечение.

Также она управляла Регентством.

Ответственность за возложенные на нее обязанности отгоняла прочь прежний страх, и она настежь раскрывала душу всем внутренним жизням, требуя их совета, погружаясь в транс от спайса в поисках нужных решений.

Кризис наступил в самый обычный, как и многие думают, день весенним месяцем Лааб, ясным утром в Крепости Муад Диба, где из отверстия сверху проникал холодный ветер. Алия все еще носила траур желтого цвета, цвета стерильного солнца. Все больше и больше в последние несколько недель она отрицала внутренний голос своей матери, который насмехался над приготовление к предстоящему празднику Святых Дней, который должен был состояться в Храме.

Голос Джессики становился все тише, и под конец прозвучало какое-то безликое требование о том, что Алия лучше бы занялась работой над усовершенствование Закона Атридесов. Вместо этого новые голоса начали громко заявлять о себе, о том, что наступила их очередь. Алии казалось, что в ней открылся бездонный колодец, из глубин которого поднимались все новые лица, как нашествие саранчи, пока наконец она не сосредоточила внимание на одной из них, которая походила на зверя: это был старый Барон Харконнен. В охватившем ее ужасе она пронзительно закричала, чтобы как-то противостоять всему этому внутреннему настойчивому многоголосию, одерживая временную победу над ними.

В это утро Алия совершала свою обычную прогулку перед завтраком по саду, расположенному на крыше Крепости. В новой попытке одержать победу в борьбе с внутренними голосами, она все свое сознание направила на предостережение Чода Дзэнсунни: "Спускаясь с лестницы, можно упасть вверх!" Но утренний свет, отражавшийся на вершинах утесов Защитной стены отвлекал ее. Все дорожки сюда заросли мягкой густой травой. Когда она перевела взгляд на траву, то увидела капли росы, трава за ночь собирала всю влагу. Она видела множество своих отражений в этих бесчисленных капельках воды. Это множество отражений вызывало у нее головокружение. Каждое отражение имело отпечаток лица, принадлежавшего одному из многочисленных голосов внутри нее. Она пыталась сосредоточить все свое внимание на том, что заключала в себе трава. Выпавшие капли росы говорили ей, как далеко продвинулись вперед экологические преобразования на Арракисе. Именно в этих северных широтах становится теплее; содержание двуокиси углерода в атмосфере возрастало. Она вспомнила, что в текущем году удалось озеленить многие гектары пустыни, а чтобы полить один гектар, необходимо 37.000 кубических футов воды. Несмотря на мирские мысли, она не могла подавить в себе постоянные голоса.

Она прижала ладони ко лбу. Ее охранники из Храма на закате прошедшего дня привели к ней на суд заключенного: Эссас Пэймон, маленький, смуглый человек, который занимался художественным ремеслом и делал предметы украшения. В действительности же Пэймон был известен как шпион КХОАМ, задачей которого было облагать налогом ежегодный сбор спайса. Алия готова была уже отправить его в подземную темницу, как вдруг он изо всех сил запротестовал: "несправедливость Атридесов". За это его можно было приговорить к немедленной смерти через повешение, но Алию задели его дерзость и самоуверенность. Она сурово заговорила со своего трона Справедливости, стараясь сильнее запугать его, надеясь на то, что он раскроет им еще больше, чем то, о чем он уже сказал ее следователям.

- Почему наши сборы спайса представляют такой интерес для Комбайн Хоннет? - требовала она. - Скажи нам, и мы освободим тебя.

- Я только собираю столько, сколько требует рынок, - сказал Пэймон. Я ничего не знаю, что потом делается с моим урожаем.

- Из-за этой незначительной прибыли ты вмешиваешься в наши королевские планы? - настаивала Алия.

- Королевство почему-то всегда считает, что у нас не может быть таких же планов, - возразил он.

Алия, покоренная его отчаянной смелостью, сказала:

- Эссас Пэймон, будешь работать на меня?

При этом его смуглое лицо побледнело, и он сказал:

- Вы почти парализовали меня, даже не затянув на шее петли. Неужели во мне появилось нечто ценное, из-за чего вдруг начали торг?

- У тебя есть обыкновенная и практическая ценная вещь, - сказала она. - Ты смелый, и ты сдаешься внаем лицу, предложившему наивысшую цену. Я могу заплатить больше, чем кто-либо другой в Империи.

На что он назвал приличную сумму за свои услуги, но Алия засмеялась и назвала цифру, которую она считала более разумной и несомненно более высокой, чем он получал до этого. Она добавила:

- И конечно, я бросаю в подарок твою жизнь, которую, как я полагаю, ты ценишь гораздо выше.

- Выгодная сделка! - закричал Пэймон, и, по сигналу Алии, его увел ее Святейший Мастер, Джавид. Меньше, чем через час, когда Алия приготовилась покинуть Зал Суда, вошел Джавид, спеша доложить ей, что слышали, как Пэймон бормотал роковые строки из Оранжевой Католической Библии: "Maleficos non patieris vivre".

"Ты не должен позволить жить ведьме", - перевела Алия. Вот какой была его благодарность! Он был одним из тех, кто составлял заговор против ее собственной жизни! В приступе гнева, которого до сих пор никогда не испытывала, она приказала немедленно казнить Пэймона и отправить его тело в Храм, в помещение для умерших, где вода из его тела, по крайней мере, будет применена с пользой для дела.

И всю ночь напролет ее преследовало смуглое лицо Пэймона.

Она испробовала все свои уловки и хитрости, чтобы избавиться от этого настойчивого, оскорбляющегося образа, цитируя Бу Джи из Книги Креоса Свободных "Ничего не происходит! Ничего не происходит!" Но наступил новый день, а образ Пэймона все преследовал ее, и его лицо присоединилось к тем лицам, которые отражались в капельках росы.

Женщина из охраны позвала ее к завтраку. Алия вздохнула. Ей предстоял выбор меньшего из двух зол: громкий крик внутри ее сознания или громкий крик ее помощников - все это были бессмысленные крики, но настойчивые в своих требованиях, шум, который она предпочла бы прекратить с помощью лезвия ножа.

Не обращая внимания на стражу, Алия взглянула через сад на крыше в сторону Защитной стены. Дельта песка открылась ее взору, резко очерченная лучами утреннего солнца. Ей вдруг пришло на ум, что с непривычки глаз мог бы увидеть, что этот широкий веер пополняет течение реки, но это было не более чем место, где ее брат разрушил Защитную стену, открыв дорогу песчаным червям из пустыни, которые привели его Свободных-воинов к потрясающей победе над Императором-предшественником, Шаддамом IV. Теперь широкий канал был заполнен водами на дальней стороне Защитной стены, чтобы блокировать вход песчаному червю. Песчаные черви не решаются бросаться в открытую воду, это убьет их. "А если бы такой барьер был в моем сознании!" - подумала она. Эти мысли заставили ее ощущение головокружения еще дальше уйти от действительности.

Песчаные черви! Песчаные черви!

В ее памяти возникла целая цепь образов песчаного червя: могущественный Шаи-Хулуд, Создатель Свободных, страшный зверь пустынь, чьи излияния включали бесценный спайс. Как все странно - песчаный червь, выросший из той плоской, как подошва, песчаной форели, подумала она. Они казались ей многочисленной толпой в ее сознании. Песчаная форель, распластавшаяся на каменистой почве памяти, создавала жизненные резервуары; они удерживали воду, чтобы могли жить их песчаные черви. Алия почувствовала аналогию: некоторые из "тех" в ее сознании накопили опасную силу, которая могла уничтожить ее.

Снова охрана позвала ее к завтраку, голос уже звучал с нетерпением.

Алия сердито повернулась, делая им знак рукой.

Охрана повиновалась, и дверь в крыше хлопнула.

От звука захлопнувшейся двери, Алия почувствовала, что поймана всем тем, от чего она пыталась избавиться. Другие жизни поднимались ней, как сильный прилив. Каждая претендующая жизнь прижимала свое лицо к центрам ее сознания, управляющим внутренним зрением, - облако лиц. Некоторые представлялись покрытыми пятнами от чесотки, другие были огрубелыми И закопченными, появлялись рты, похожие на мокрые лепешки. Толпа обрушилась на нее потоком, который стремился подхватить ее и закружить.

"Нет, - произнесла она. - Нет... нет... нет..."

Она бы упала прямо на тропу, если бы не скамья, стоявшая рядом, на которую опустилось ее ослабевшее тело. Она попыталась сесть, но из этого ничего не получилось, она распростерлась на холодной пластали, продолжая шептать "нет".

Волна продолжала подниматься в ней.

Она чувствовала, как настроилась, чтобы выказать едва заметное внимание; сознавая весь риск, она была готова к каждому восклицанию, исходящему из этих назойливых ртов, которые кричали внутри ее. Они представляли собой сущую какофонию, требующую ее внимания: "Меня! Меня! Нет, меня!" И она знала, что если хоть раз она обратит внимание, полностью отдастся во власть какого-либо голоса, то потеряется как личность.

Чтобы заметить хоть одно из множества лиц и внять голосу этого лица, ей пришлось бы подчиниться его эгоцентризму, который полностью разделил бы ее существование.

"Предвидение сделает это тебе", - прошептал голос.

Она руками закрыла уши, думая: "Я не предвидящая! Транс не действует на меня!"

Но голос настаивал: "Он мог бы оказывать действие, если бы ты помогла".

"Нет... нет", - шептала она.

Другие голоса тут же вмешались в ее сознание: "Я, Агамемнон, твой предок, требую аудиенции!"

"Нет... нет". Она прижимала руки к ушам, пока не почувствовала боль.

Безумная говорильня внутри ее головы вопрошала: "Что стало с Овидом. Просто это ибад Джона Бартлетта!"

Имена в этом критическом состоянии не имели для нее смысла. Ей хотелось перекричать их, перекричать сразу все голоса, но она не могла найти своего голоса.

Ее охранник, отосланный назад на крышу старшими слугами, еще раз выглянул из дверного проема, находившегося за мимозами, увидел Алию на скамейке и сказал своему напарнику: "А-аа, она отдыхает. Ты заметил, что прошлой ночью она плохо спала! Для нее было бы хорошо принять заху, утреннюю сиесту".

Алия не слышала своего охранника. Ее сознание было захвачено визгливым пением: "Мы - веселые старые птички, ура!". Голоса отдавались при этом внутри ее черепа, и она подумала: "Я схожу с ума. Я теряю рассудок".

Она пошевелила ногой, как будто хотела оттолкнуться от скамейки и побежать. Она почувствовала, что если сможет дать команду своему голосу бежать, то вырвется и освободиться. Она должна убежать, иначе волна внутри ее погрузит ее в молчание, навсегда осквернив ее душу. Но ее тело не подчинится. Самые могущественные силы в Имперской вселенной подчинились бы ее малейшему капризу, но только не ее тело.

Внутренний голос посмеивался: "С одной точки зрения, дитя, каждый случай созидания представляет катастрофу". Это было сказано басом, который своим грохотом отдавал ей в глаза, и снова это хихиканье, как будто говорящий высмеивал свою собственного профанацию. "Мое милое дитя, я помогу тебе, но взамен ты должна помочь мне".

На фоне этого жужжащего шума, который слышался в виде бала, Алия заговорила, стуча зубами: "Кто... кто..."

В сознании она увидела сформировавшееся лицо. Это было улыбающееся лицо, но такое пухлое, что его можно было бы сравнить с лицом ребенка, если бы не этот страстный блеск глаз. Она попыталась стереть его из сознания, но вместо этого ее воображению предстало тело, которое принадлежало этому лицу. Тело было ужасно жирным, оно было укутано в одежду, которая внизу имела выпуклости, потому что это жирное тело требовало дополнительных суспензоров, скрытых под одеждой.

"Видишь ли, - прогремел бас, - это всего-навсего твой дедушка по матери. Ты знаешь меня. Я Барон Владимир Харконнен".

"Ты... ты умер!" - выдавила она.

"Ну, конечно, моя милая. Многие из нас, что внутри тебя, мертвы. Но никто из них в действительности не хочет помочь тебе. Они не понимают тебя".

"Уходи прочь, - умоляла она. - Пожалуйста, уходи".

"Но тебе нужна помощь, внучка", - настаивал голос Барона.

"Как чудесно он выглядит", - подумала она, разглядывая, закрыв глаза, воспроизведенного в ее сознании Барона.

"Я хочу помочь тебе", - подлизывался Барон. - "Все остальные здесь только хотят полностью овладеть твоим сознанием. Любой из них хочет вытеснить тебя. А я хочу только иметь свой маленький укромный уголочек".

И снова другие жуткие образы всколыхнулись в ней, подняли крик. Волна снова стала угрожать, что вот-вот поглотит ее, и она услышала пронзительно кричащий голос своей матери. И Алия подумала: "Она ведь не умерла".

"Замолчи", - скомандовал Барон.

Алия почувствовала, что ее собственные желания тоже поддерживают эту команду, это чувство проходило через ее сознание.

Мгновенно наступило внутреннее молчание, как будто ее окунули в ванну с холодной водой, и она почувствовала, что ее сердце, которое стучало как молоток, начало восстанавливать свой прежний нормальный ритм.

Тихо вмешался голос Барона: "Вот видишь? Вместе, мы непобедимы. Ты поможешь мне, а я - тебе".

"Чего... чего ты хочешь?" - прошептала она.

Его лицо, которое она видела сквозь плотно закрытые веки, приняло задумчивое выражение. "Алия, моя любимая внучка, - сказал он. - Я только хочу совсем немного самых простых удовольствий. Предоставляй мне иногда мгновения контакта с твоими чувствами. Дай мне почувствовать хотя бы маленькую часть твоей жизни, ту, например, когда ты будешь заключена в объятия своего возлюбленного. Разве это не маленькая просьба, за которую тебе придется заплатить совсем немного?"

"Д-да".

"Хорошо, хорошо", - ликовал Барон. "Взамен, моя милая внучка, я могу служить тебе во многом. Я могу давать тебе советы, помогать тебе. Ты будешь непобедима во всех отношениях: внутри и вне. Ты будешь уничтожать любую оппозицию. История забудет твоего брата и вознесет тебя. Будущее будет принадлежать тебе".

"Ты... не позволишь... кому-то другому превзойти меня?"

"Они не смогут противостоять тебе! Поодиночке нас могут победить, но если мы будем вместе, то будем господствовать. Я продемонстрирую. Слушай".

И Барон замолчал, унося свой образ, свое внутреннее присутствие. Больше не вторгалось ни одной памяти, ни одного лица или голоса других жизней.

Алия позволила себе сделать слабый вздох.

Одновременно со вздохом пришла мысль. Она внедрилась в ее сознание, как будто она была ее собственной, но она ощущала присутствие таких голосов, которые стояли за ней.

"Старый Барон был дьяволом. Он убил твоего отца. Он убил бы и тебя с Полом. Он пытался это сделать, но безуспешно".

Она услышала голос Барона, но лицо на этот раз не предстало в ее сознании: "Конечно, я убил бы тебя. Ты разве не стояла на моем пути? Но теперь этот аргумент потерял силу. Ты побелила, дитя! Ты - это новая правда".

Она почувствовала, что кивает ему, и ее щека скользнула по жесткой, шершавой поверхности скамейки.

Его слова были разумны, подумала она. Наставление Бене Джессерит подкрепляло разумный характер этих слов: "Цель аргумента - изменить природу правды".

Да... вот так бы это было представлено Бене Джессерит.

"Точно! - произнес Барон. И продолжил: - И я мертв, в то время, как ты жива. Я не имею бренного существования. Я - просто сама память внутри тебя. И я в твоем распоряжении, ты можешь мной командовать. И как мало я прошу взамен за мудрый совет, который могу дать".

"Что ты советуешь делать мне сейчас?" - спросила она, решив проверить его.

"Тебя беспокоит судебное разбирательство, которым ты занималась прошлой ночью, - сказал ой. - Ты сейчас думаешь, были ли слова Пэймона искренни. Может быть, Джавид увидел в этом Пэймоне угрозу его привилегированному положению. Не эти ли сомнения появились у тебя?"

"Д-да".

"И твое сомнение основано на проницательном наблюдение, не так ли? Джавид ведет себя с возрастающим любовным интересом по отношению к твоей персоне. Даже Данкан это заметил, не так ли?"

"Да, это так".

"Тогда, очень хорошо. Возьми Джавида к себе в любовники и..."

"Нет!"

"Ты беспокоишься за Данкана? Но твой муж - ментат-мистик. Его не могут затронуть или причинить вред ощущения тела. Неужели ты никогда не чувствовала, как далек он от тебя?"

"Н-но он..."

"Данкан, как ментат, должен бы понимать, что ему следует знать прием, который ты применяла для подчинения Джавида".

"Подчинения?.."

"Конечно! Можно было бы использовать опасные инструменты, но их нужно отбросить, если они становятся слишком опасными".

"Тогда... почему нужно... Я имею в виду..."

"А-а-ах, ты маленькая тупица! Не понимаешь ценности, содержащейся в уроке".

"Я не понимаю".

"Ценности, моя дорогая внучка, зависят от их успеха, которая они приносят. Покорность Джавида должна быть безусловной, его принятие твоей власти - абсолютно, и его..."

"Мораль этого урока ускользает..."

"Не будь глупой, внучка! Мораль всегда должна быть основана практически. Возьми, например, Цезаря и всю эту чушь. Победа - бесполезна, если она не отражает твоих глубочайших желаний. Разве это неправда, что ты восхищалась мужественностью Джавида?"

Алия стерпела это, не желая признаваться, но ее незащищенность перед этим внутренним наблюдателем вынуждала ее сделать это. "Да-а".

"Хорошо!" Как звонко отдалось это слово в ее голове.

"Теперь мы начинаем понимать друг друга. Когда он будет в твоих руках совершенно беспомощным - в твоей постели, убежденный, что ты ЕГО раба, ты спроси его о Пэймоне. Сделай это шутя, при этом смейся от души. А когда он раскроет обман, воткни ему между ребер криснож.

А-ах, кровь может добавить так много к твоему удов..."

"Нет", - прошептала она, во рту у нее было сухо от ужаса. "Нет... нет... нет!".

"Тогда я это сделаю для тебя, - настаивал Барон. - Это должно быть сделано; ты допустишь это. Если ты только создашь условия, я возьму временно все на себя".

"Нет!"

"Твой страх слишком откровенен, внучка. Моя власть над твоим рассудком может быть только временной. Есть и другие, которые могли бы подражать тебе в совершенстве, что... Но это ты знаешь. Со мной, так, люди сразу же обнаружили бы мое присутствие. Ты же знаешь Закон Свободных об этих одержимых. Тебя сразу бы убили без суда и следствия. Да - даже тебя. А ты знаешь, я не хочу, чтобы это случилось. Ради тебя я буду наблюдать за Джавидом, и как только все будет сделано, я тут же уйду. Тебе надо только..."

"Насколько этот совет хорош?"

"Это избавляет тебя от опасного инструмента. И, дитя это устанавливает между нами рабочий контакт, который может только научить тебя правильно судить о будущем, которое..."

"Научить меня?"

"Естественно!"

Алия прикрыла глаза ладонями, пытаясь думать, хотя знала, что любая мысль могла быть известна тому, кто присутствовал в ней в данный момент, и что эта мысль могла исходить от этого присутствующего лица и быть воспринята ею как ее собственная.

"Напрасно беспокоишься", - льстиво говорил Барон. "Это Пэймон, он был..."

"Все, что я сделала, было неправильно! Я тогда устала и действовала поспешно. Мне бы следовало поискать подтверждение того, - что..."

"Ты все сделала правильно! Твои решения не могут быть основаны на любом глупом резюме точно также, как это понятие равенства у Атридесов. Вот что не давало тебе покоя, а вовсе не смерть Пэймона. Ты нашла правильное решение! Он представлял собой еще один опасный инструмент. Ты действовала так, чтобы поддержать порядок в своем обществе. Теперь есть повод для принятия решений, не то, что вся эта чушь о справедливости! Не существует такого понятия в мире, как справедливость, одинаковая для всех. Это вносит дисгармонию в общество, когда ты пытаешься достичь этого фальшивого равновесия".

Алия почувствовала удовольствие, потому что поддержали ее решение в отношении Пэймона, но она была шокирована аморальной идеей, которая скрывалась за этим аргументом.

"Справедливость, равная для всех, была создана Атридесами... была..." Она убрала руки от глаз, но ее глаза были все еще закрыты.

"Все твои духовные судьи должны быть убеждены в этой ошибке, убеждал Барон. - Решения должны быть взвешены только в соответствии с укреплением упорядоченного общества. Прошлые цивилизации, которым нет числа, были основаны на вершинах справедливости, равной для всех. Эта глупость разрушает естественные иерархии, которые намного важнее. Любой индивидуум оценивается лишь по его отношению к вашему обществу в целом. Хотя это общество должно быть приведено в порядок с первых логических шагов, ни один не сможет найти в нем места - ни самый низший, ни самый высший. Да, да внучка! Ты должна быть строгой матерью твоего народа. Поддерживать порядок - это твоя обязанность".

"Все, что делал Пол, было..."

"Твой брат-неудачник умер!"

"Так же, как и ты!"

"Да... но со мной это была просто случайность, которая не входила в мои планы. Ладно, давай займемся этим Джавидом, как я тебе все это обрисовал".

При этой мысли тепло разлилось по ее телу, она быстро сказала: "Я должна подумать". И тут же подумала: "Если это будет сделано, то это только поставит Джавида на свое место. Нет необходимости убивать его за это. И только глупец может расправиться с ним... в моей постели".

"Ты с кем говоришь, моя Госпожа?" - спросил голос.

Какое-то мгновение Алия думала, что вторгся другой голос из того множества голосов, что внутри нее, но узнав голос, она открыла глаза. Зиареник Валефор, глава амазонок из охраны Алии, стояла рядом со скамейкой, ее обветренное лицо Свободной было хмурым.

- Я разговаривала с моими внутренними голосами, - сказала Алия, садясь на скамейку. Она чувствовала себя бодрой, затишье этого сумасшедшего внутреннего многоголосья подбадривало ее.

- С вашими внутренними голосами, моя госпожа. Да, - Глаза Зиареник заблестели при этой информации. Все знали, что Святая Алия черпала сведения из внутренних источников, доступных не каждому.

- Приведи Джавида в мое помещение, - сказала Алия. - Мне надо обсудить с ним один серьезный вопрос.

- В ваше помещение, моя госпожа?

- Да! В мои собственные покои.

- Как прикажет моя госпожа.

Охранница повернулась, чтобы исполнить приказание.

- Один момент, - сказана Алия. - Мастер Айдахо уже вернулся из съетча Табр?

- Да, моя госпожа. Он вернулся еще до рассвета, как вы приказывали. Вы хотите, чтобы я послала за ним...

- Нет. Я сама это сделаю. И никто не должен знать, что Джавид доставлен ко мне. Сделай это сама. Это очень серьезное дело.

Охранница дотронулась до крисножа, который был прикреплен к поясу.

- Моя госпожа, разве существует угроза...

- Да, угроза, и Джавид, может быть, находится в самом ее центре.

- Ох, моя госпожа, может быть я не должна приводить...

- Зря! Неужели ты думаешь, что я не умею обращаться с такими?

Хищная улыбка коснулась губ охранницы.

- Простите меня, моя госпожа. Я немедленно приведу его в ваши покои, но... с разрешения моей госпожи, я перед вашей дверью выставлю стражу.

- Только ты, - сказала Алия.

- Да, моя госпожа. Я сейчас же уйду.

Алия кивнула самой себе, глядя вслед удаляющейся амазонке.

Джавид не пользовался любовью среди ее охраны. Еще один признак против него. Но он представлял ценность - очень большую ценность. Он был ключом к Джакуруту, а с этим местом связано...

- Может быть, ты прав, Барон, - прошептала она.

"Вот видишь! - раздался у нее внутри голос. - Ах, что будет приятная служба, которую я сослужу тебе, и это только начало..."

12

Это иллюзии популярной истории, которая должна

способствовать успешной религии. Злые люди никогда не

преуспевают, только храбрые и мужественные заслуживают

благотворительности; честность - лучший вид политики;

действия говорят о человеке лучше, чем слова; добродетель

всегда торжествует; хороший поступок является одновременно

вознаграждением; любой плохой человек может быть

переделан; религиозные талисманы защищают от власти

дьявола; только женщины понимают древние таинства; богатые

обречены на несчастье...

Из "Руководства для начинающих". Защитная Миссионария.

- Меня зовут Муриз, - сказал Свободный с необветренным лицом.

Он сидел на краю скалистого обрыва в тусклом свечении лампы, чей мерцающий свет открывал взору сырые стены и темные дыры, которые являлись коридорами, выходящими из этого места. В одном из коридоров можно было услышать звуки капающей воды, и несмотря на то, что звуки воды символизировали Рай Свободных, шесть собравшихся мужчин, которые смотрели на Муриза, не высказывали особого удовольствия от этого ритмичного капанья.

В помещении висел затхлый запах смерти. Из одного коридора вышел молодой человек лет, может быть, четырнадцати и встал по левую руку Муриза. От гладкой поверхности обнаженного крисножа отражался бледно-желтый свет лампы, когда он взял этот нож и указал им в сторону молодого человека, Муриз сказал:

- Это мой сын, Ассан Тарик, который готов пройти испытание на мужественность.

Муриз прочистил горло, посмотрел на каждого из шести пленников. Они сидели полукругом напротив него, крепко связанные веревками, их ноги тоже были связаны, а руки они держали связанными за спиной. Веревки заканчивались туго затянутой петлей на шее каждого мужчины. Их стилсьюты на шее были разрезаны.

Связанные мужчины снова в упор посмотрели на Муриза. На двух из них была надета свободная одежда, которая указывала, что они были богатыми жителями города Арракина. У этих двоих кожа была более гладкая и светлая, чем у их компаньонов, чьи увядшие и костлявые лица говорили о том, что они родились в пустыне.

Муриз напоминал пустынных жителей, но его глаза были посажены еще глубже, так что в эти глазные впадины, в которых не было видно белков, не проникал даже свет лампы. Его сын представлял собой несформировавшуюся личность мужчины с решительным лицом, которое совсем не скрывало, что внутри него кипели страсти.

- Среди Отверженных у нас есть специальный тест на мужественность, сказал Муриз. - Однажды мой сын станет судьей в Шулохе. Мы должны знать, что он может действовать так, как он должен действовать. Наши судьи не могут забыть Джакуруту и наш день отчаяния. Кразилек, Борьба с Тайфуном, живет в наших сердцах. - Все это было сказано ровным тоном, характерным для ритуальных обрядов.

Один из жителей города, с мягкими чертами лица, сидевший напротив Муриза, зашевелился и сказал:

- Ты поступаешь неправильно, угрожая нам и держа нас в качестве пленников. Мы пришли к тебе с миром от уммы.

Муриз кивнул.

- Вы пришли в поисках личного религиозного пробуждения? Хорошо. Вы будете иметь это пробуждение.

Человек с мягкими чертами лица сказал:

- Если мы...

Рядом с ним смуглый Свободный из пустыни огрызнулся:

- Замолчи, глупец! Это похитители воды. Это те, которых, как мы думали, уничтожили.

- Это старая история, - сказал пленник с мягкими чертами лица.

- Джакуруту - это больше, чем история, - сказал Муриз. Он еще раз жестом подал знак своему сыну.

- Я представил Ассана Тарика. Я - арифа в этом месте, твой единственный судья. Моего сына тоже научат обнаруживать демонов. Старые пути - самые лучшие.

- Вот почему нас привели в самую глубь пустыни, - запротестовал человек с мягкими чертами. - Мы выбрали старый путь, блуждая в...

- С оплаченным руководством по выживанию, - сказал Муриз, указывая в строну более смуглых пленников. - Вы бы купили себе путь на небеса? Муриз взглянул снизу вверх на своего сына.

- Ассан, ты готов?

- Я очень долго думал в ту ночь, когда пришли враги и убили наших людей, - сказал Ассан. Голос выдавал его внутреннее напряжение. - Они должны нам воду.

- Твой отец дает тебе шестерых из них, - сказал Муриз. - Их вода наша. Их тени - наши, твои телохранители навечно. Их тени будут предупреждать тебя о демонах. Они будут твоими рабами, когда ты перейдешь в мир алам ал-митал. Что ты на это скажешь, мой сын?

- Я благодарю своего отца, - сказал Ассан. Он шагнул к нему. - Я принимаю мужественность испытания среди Отверженных. Эта вода - наша вода.

Когда он закончил речь, то направился к пленникам. Начав слева, он схватил мужчину за волосы и вонзил криснож под подбородок прямо в мозги. Это было так искусно проделано, что пролилось минимум крови. Только человек из города Свободных с мягкими чертами лица отчаянно запротестовал, пронзительно крича, когда молодой человек схватил его за волосы. Остальные плюнули на Ассана Тарика, придерживаясь старых традиций, говоря при этом: "Видишь, как мало я ценю свою воду, когда ее отнимают звери!"

Когда с этим было покончено, Муриз тут же хлопнул в ладоши. Пришли помощники и начали убирать тела, вытаскивая в помещение для умерших, где из них должны были взять воду.

Муриз поднялся, посмотрел на сына, который стоял, тяжело дыша, наблюдая, как помощники вытаскивают тела.

- Теперь ты - мужчина, - сказал Муриз. - Вода наших врагов накормит рабов. И, мой сын...

Ассан Тарик быстро повернулся и взглянул на отца. Губы молодого человека были плотно сжаты, уголки рта оттянуты назад, потому что он пытался улыбнуться.

- Проповедник об этом ничего не должен знать, - сказал Муриз.

- Я понял, отец.

- Ты все хорошо сделал, - сказал Муриз. - Те, кто натыкается на Шулох, не должны жить.

- Как скажешь, отец.

- Теперь тебе можно доверять важные дела, - сказал Муриз. - Я горжусь тобой.

13

Искушенное в жизни человечество может стать

примитивным. Что это обозначает на самом деле - то, что

образ жизни человечества меняется. Меняются старые

ценности, они все больше связываются с новыми,

заслоненными растительностью и животными. Это новое

существование требует знаний, которые постоянно

совершенствуются, тех словесных и взаимосвязанных между

собой событий, которые, как правило, имеют отношение к

природе. Это требует меры по отношению к силе инерции

внутри таких природных систем. Когда человечество добьется

таких знаний и такого отношения, это будет называться

"примитивным". Обратное положение, разумеется, равноценно:

примитивные могут стать искушенными, но при этом не

причиняя странного психологического вреда.

Харк ал-Ада. Комментарий Лито.

- Но как мы можем быть уверены? - спросила Ганима. - Это очень опасно.

- Мы это раньше проверяли, - сказал Лито.

- Это не может быть тем же самым теперь. Что если...

- Это единственный путь, открытый нам, - сказал Лито. - Ты согласна со мной в том, что мы не можем воспользоваться спайсом?

Ганима вздохнула. Ей не нравилась резкость и настойчивость этих слов, но она знала о необходимости, которая давила на ее брата. Она также знала об опасной причине своего нежелания. Они вынуждены были обратиться к Алии, чтобы узнать опасность того внутреннего мира.

- Ну? - спросил Лито.

Она снова вздохнула.

Они сидели, скрестив ноги, в одном из уединенных мест, в пещере, где часто их отец и мать наблюдали, как солнце садилось в пустыню. Это было спустя два часа после вечерней трапезы, время, когда близнецы должны были упражнять свое тело и ум.

- Я попробую один, если ты отказываешься мне помочь, - сказал Лито. Ганима отвернулась и посмотрела на мокрые стены пещеры. Лито продолжал обозревать пустыню.

Они некоторое время говорили на языке таком древнем, что даже его название было неизвестно. Это язык дал их мыслям уединение, в связи с чем никто из разумных существ не мог проникнуть в них. Даже Алия, которая избегала сложностей своего внутреннего мира, испытывала недостаток умственных связующих звеньев, которые позволили бы ей извлечь больший смысл из обычного слова.

Лито глубоко вздохнул, вбирая в себя специфический запах съетчей Свободных, который накопился в этой нише, куда не доходил ветер. Шелестящий шум съетча и его влажный жаркий воздух не попадал сюда, и они оба от этого ощущали облечение.

- Я согласна, что мы нуждаемся в руководстве, - сказала Ганима. - Но если мы...

- Гани! Нам нужно нечто большее, чем руководство. Нам нужна защита.

- Возможно, защиты никакой нет. - Она посмотрела брату прямо в глаза, и сама же увидела в его глазах свой собственный взгляд, похожий на настороженную бдительность хищника. Его глаза противоречили безмятежности его лица.

- Мы должны избежать одержимости, - сказал Лито. Он использовал специальный речевой оборот из древнего языка.

Ганима более подробно пояснила его утверждение.

- Мохв'овиум д'ми хиш паш мох'м ка, - проинтонировала она. - Захват моей души - это захват тысячи душ.

- Даже гораздо больше, - добавил он.

- Зная угрозы, как ты настаиваешь. - Она произнесла это как подтверждение, а не как вопрос.

- Вабум'к вабунат! - сказал он. - Поднимаясь, ты поднимаешься!

Ом почувствовал, что его выбор - очевидная необходимость. Это должно быть сделано лучшим образом. Они должны ввергнуть прошлое в настоящее и способствовать его раскручиванию в их будущем.

- Мурият, - продолжала она, ее голос был глухим. - Это должно быть сделано с душой.

- Конечно. - Он взмахнул рукой, показывая этим жестом, что он полностью согласен. - Тогда мы посоветуемся, как это делали наши родители.

Ганима промолчала. Инстинктивно она посмотрела на юг, на огромный открытый эрг, в котором показался грязно-зеленый островок дюн в последних лучах уходящего солнца. В этом направлении ушел ее отец в пустыню, когда последний раз его видели.

Лито посмотрел вниз со скалы на зеленый оазис съетча. Все погрузилось в сумерки, но он знал все эти формы и краски: цветы медного, золотистого, красного, желто-рыжего и красно-коричневого оттенков были распространены до самых скал. За скалами тянулись мерзкая полоса умершей арракисской жизни, убитой чужими растениями и огромным количеством воды, теперь служащей препятствием для пустыни.

Немного времени спустя Ганима сказала:

- Я - готова. Давай начнем.

- Да, будь все проклято! - Он протянул руку и дотронулся до ее руки, чтобы смягчить свое восклицание, сказав: - Пожалуйста, Гани... Спой ту песню. Она помогает мне более легко достигнуть этого.

Ганима приблизилась к нему, левой рукой обвила его вокруг талии. Два раза глубоко вздохнула, прокашлялась и начала петь песню, которую ее мать так часто пела их отцу:

Вот я возвращаю дары, которые ты даешь,

Я лью сладкую воду на тебя.

В этом безветренном месте должна преобладать жизнь.

Моя любовь, ты должен жить во дворце,

Твои враги проваляться в пустоту.

Мы идем вместе по дороге,

Которую моя любовь проложила для тебя.

Я укажу дорогу,

Потому что моя любовь - это твой дворец...

Ее голос растворился в молчании пустыни, и Лито чувствовал, как он постепенно погружается, куда-то падает, становясь отцом, чьи воспоминания распространились, как покров в генах его немедленного прошлого.

- На это короткое время я должен стать Полом, - сказал он сам себе. Рядом со мной не Гани, а моя возлюбленная Чани, чей мудрый совет спасал нас обоих много раз.

В свою очередь, Ганима на некоторое время поддалась воспоминаниям своей матери. Как совершенно легко это можно было сделать женщине, и в тоже время для нее это представляло большую опасность. Голосом, который сразу стал сильным, Ганима сказала:

- Посмотри туда, милый!

Поднялась Первая Луна, и на фоне ее холодного света они увидели дугу оранжевого огня, поднимающуюся в пространство. Транспорт, который доставил леди Джессику, возвращался к основному кораблю на орбите.

Воспоминания нахлынули на Лито, внутри него как будто ударили в колокола. Теперь он был другим Лито - Герцогом Джессики. Необходимость подвинула эти воспоминания в строну, но перед этим он почувствовал пронизывающую любовь и боль.

- Я должен быть Полом, - напомнил он себе.

Трансформация в нем произошла мгновенно, как будто Лито был экраном, на котором отражался его отец. Он чувствовал одновременно свою собственную плоть и плоть своего отца, и эти различия угрожали истощить его силы.

- Помоги мне, отец, - прошептал он. Короткое волнение прошло, и теперь в его сознании появился другой отпечаток, заставивший его собственное "я" стать посторонним наблюдателем.

- Мое последнее видение еще не пришло, чтобы уйти, - сказал он, и это был голос Пола. Он повернулся к Ганиме. - Ты знаешь, что я видел.

Она дотронулась до его щеки правой рукой.

- Ты шел в пустыню, чтобы умереть, любимый? Это то, что ты сделал?

- Так могло бы быть, но это видение... Неужели оно не может стать весомой причиной, чтобы остаться в живых?

- Но слепым? - спросила она.

- Даже так.

- Куда же ты мог пойти?

Он тяжело, нервозно вздохнул.

- Джакуруту.

- Любимый! - Слезы хлынули из ее глаз.

- Муад Диб, герой, должен быть полностью уничтожен, - сказал он. Иначе этот ребенок не сможет вытащить нас из этого хаоса.

- Золотая Тропа, - сказала она. - Это дурное видение.

- Это единственное возможное видение.

- Алия потерпела провал, тогда...

- Совершенно верно. Ты видишь повторение этого.

- Хвоя мать вернулась слишком поздно. - Она кивнула, и на детском лице Ганимы появилось мудрое выражение Чани. - Может ли быть, что другого видения не будет? Возможно, если...

- Нет, любимая. Нет. Все-таки этот ребенок не может смотреть в будущее и возвращаться невредимым.

Снова его тело вздрогнуло от прерывистого дыхания, и Лито наблюдатель почувствовал глубокое желание своего отца прожить еще раз во плоти, принимать жизненные решения, и какой отчаянной была необходимость исправить ошибки прошлого!

- Отец! - крикнул Лито, и это было так, как будто эхо отдалось в его собственном черепе.

Это было глубочайшее желание, которое Лито потом почувствовал: медленное удаление внутреннего присутствия его отца, высвобождение его собственного сознания и разума.

- Любимый, - шептал рядом с ним голос Чани, и удаление было замедлено. - Что случилось?

- Не уходи, пока, - сказал Лито, и это был его собственный голос, неуверенный, но все-таки его. Затем: - Чани, ты должна сказать нам, как мы избежим... что случилось с Алией?

Это был Пол внутри, который отвечал ему, хотя слова его он слышал внутренним слухом. Голос говорил медленно, с длинными паузами:

- Нет никакой уверенности. Ты... видела. Что почти всегда... случалось... со мной.

- Но Алия...

- Проклятый Барон владеет ею! - Лито почувствовал жгучую сухость в горле. Есть ли он... имею ли я...

- Он - в тебе... но... я... мы не можем... иногда мы чувствуем... друг друга, но ты...

- Ты не можешь читать мои мысли? - спросил Лито. - Знала бы ты, если бы... он...

- Иногда я могу чувствовать твои мысли... но я... мы... живем только через... через... отражение... в... в твоем сознании. Твоя память создает нас. Опасность... это определенная память. И... те из нас... те из нас, которые любят власть... и собираются ее... любой ценой... те могут быть более точными.

- Более сильными? - прошептал Лито.

- Более сильными.

- Я знаю твое видение, - сказал Лито.

- Прежде чем позволить ему овладеть мной, я стану тобой.

- Только не это!

Лито кивнул, чувствуя огромное желания своего отца уйти, признавая последовательность неудач. Одержимость в любой степени сводила одержимого к Мерзости. Признание же давало ему обновленное чувство силы и наполняла его собственное тело огромным, острым и глубоким осознанием прошлых ошибок, как собственных, так и своих предшественников. И только лишь неуверенность ослабляла - это он сейчас чувствовал. Например, искушение бороться со страхом внутри него. Плоть обладала способностью трансформировать меланж в видение будущего. С помощью спайса он мог вдыхать будущее, разрушать завесы времени. Он чувствовал, что перед соблазном трудно устоять, он в отчаянии сжимал руки и погружался в знание прана-бинду. Его плоть отрицала соблазн. Его плоть впитала в себя глубокие знания, приобретенные кровью Пола. Те, кто искал будущее, надеялись получить крупный выигрыш в завтрашних состязаниях. Вместо этого они попадали в ловушку отведенного для жизни времени, где был известен каждый стук сердца и каждый вопль физической и душевной боли. Последнее время Пола показало опасный выход из ловушки, и Лито знал теперь, что у него не было другого выбора, как последовать этим путем.

- Радость жизни, ее красота - все тесно связано фактически с тем, что жизнь может удивить тебя, - сказал он.

Нежный голос прошептал ему на ухо: "Я всегда знала эту красоту". Лито повернул голову, посмотрел в глаза Ганимы, которые сияли в ярком лунном свете. Он увидел, что Чани смотрит на него.

- Мама, - сказал он, - ты должна уйти.

- Ах, искушение! - сказала она и поцеловала его.

Лито оттолкнул ее.

- Ты бы взяла жизнь своей дочери? - вопрошающе потребовал он.

- Это так легко... так до глупости легко, - сказала она.

Лито, чувствуя, что паника начинает охватывать его, вспомнил, какие усилия воли потребовались духу его отца, чтобы победить его плоть. Неужели Ганима потерялась в этом мире наблюдателя, где он наблюдал и слушал, изучая то, что требовалось знать от его отца?

- Я буду презирать тебя, мать, - сказал он.

- Другие не будут презирать меня, - сказала она. - Будь моим возлюбленным.

- Если я это сделаю... ты знаешь, чем вы оба станете, - сказал он. Мой отец будет презирать тебя.

- Никогда!

- Я буду!

Звук вырвался из его горла против его желания, и он содержал все прежние повышенные тона Голоса, которым Пол научился у своей матери-колдуньи.

- Не говори так, - простонала она.

- Я буду презирать тебя!

- Пожалуйста... пожалуйста, не говори этого.

Лито потер горло, чувствуя, что мышцы стали снова его собственными.

- Он будет презирать тебя. Он отвернется от тебя. Он снова уйдет в пустыню.

- Нет... нет...

Она покачала головой из стороны в сторону.

- Ты должна уйти, мама, - сказал он.

- Нет... нет... - Но голос утратил свою первоначальную силу.

Лито наблюдал за лицом сестры. Дергались ее мышцы! Ее лицо менялось от эмоций, которые отражали беспорядок и суету внутри ее самой.

- Уйди, - прошептал он. - Уйди.

- Не-е-е-ет...

Он схватил ее за руку, ощутил дрожь, которая пульсировала сквозь ее мышцы. Она извивалась, старалась высвободится, но он крепко держал ее руку и шептал:

- Уходи... уходи...

И все это время Лито ругал себя за то, что втянул Гани в эту игру в родителей, в которой когда-то они очень часто играли, но раньше она успешнее сопротивлялась вселяющимся. Это правда, что женщина была намного слабее, чтобы противостоять этому внутреннему натиску, осознал он. В основе этого лежал страх Бене Джессерит. Шли часы, а тело Ганимы все еще дрожало и извивалось от внутренней борьбы, но теперь голос его сестры присоединился к его убеждениям. Он слышал, как она разговаривала с этим образом внутри ее, дополняла его.

- Мама... пожалуйста. А вдруг...

- Ты видела Алию! Ты хочешь стать такой же Алией?

Наконец Ганима вытянулась, прижавшись к нему, и прошептала:

- Она повиновалась. Она ушла.

Он погладил ее по голосе:

- Гани, я виноват. Я виноват. Я никогда больше не попрошу тебя об этом. Я был эгоистом. Прости меня.

- Нечего прощать, - сказала она, и ее голос был трепетным, она говорила с трудом, как после огромной физической нагрузки. - Мы узнали очень много о том, что нам нужно было знать.

- Она говорила тебе о многом, - сказал он. - Мы позже с этим разберемся, когда...

- Нет! Мы сделаем это сейчас же. Ты был прав.

- Моя Золотая Тропа?

- Твоя проклятая Золотая Тропа!

- Логика бессмысленна, если она не сопровождается существенными данными, - сказал он.

- Но Я...

- Бабушка прибыла сюда, чтобы контролировать наше обучение и увидеть, не попали ли мы под влияние...

- Это то, что говорил Данкан. В этом нет ничего нового... Главный расчет, - согласилась она, ее голос становился увереннее. Она отодвинулась от него, посмотрела в сторону пустыни, которая лежала в предрассветной тишине. Эта борьба... эти знания, стоили им целой ночи. Королевский Суд должен был много объяснить. Лито убедил, что ничего не потревожит их.

- Люди часто постигают тонкости мира по мере взросления, - сказал Лито. - Что если с нами тоже это происходит?

- Вселенная, как мы ее видим, никогда не бывает такой же физической величиной, - сказала она. - Мы не можем воспринимать эту бабушку как бабушку.

- Это было бы опасно, - согласился он. - Но я хочу задать вопрос.

- Это нечто сверх точного мира, - сказала она. - Мы должны иметь место в нашем сознании, чтобы воспринимать то, что мы не можем представить себе. Вот почему... моя мать часто говорила мне о Джессике. Наконец, когда мы оба намучились с внутренним изменением, она рассказала очень много. Ганима вздохнула.

- Мы знали, что она наша бабушка, - сказал он. - Вчера ты провела с ней несколько часов. Так почему же...

- Если мы позволили себе это, наше "знание" будет определять, как мы реагируем на нее, - сказала Ганима. - Вот о чем все время предупреждала меня моя мама. Один раз она процитировала нашу бабушку; - Ганима дотронулась до его руки. - Я слышала эхо этого внутри себя, произнесенное голосом бабушки.

- Постоянно предупреждала тебя, - сказал Лито. Он нашел эту мысль причиняющей беспокойство. Было ли что нибудь в этому мире надежным?

- Много ужасных ошибок происходит от устарелых предположений, сказала Ганима. - Вот то, что моя мать процитировала.

- Это чистейший вывод Бене Джессерит.

- Если... если Джессика вернулась полностью к Сестрам

- Это было бы очень опасно для нас, - сказал он, завершая мысль.

- Мы несем кровь из Квизац Хадераха - их мужчины из Бене Джессерит.

- Они не откажутся от поисков, - сказала она. - Но они могут отказаться от нас. Наша бабушка могла бы быть инструментом для этого.

- Есть другой способ, - сказал он.

- Да - двое из нас... связаны. Но они знают, что постороннее может усложнить это спаривание.

- Это рискованное дело они должны были бы обсудить.

- И с нашей бабушкой в придачу.

- Мне не нравится этот способ.

- Мне тоже.

- Все-таки, не впервые королевская линия пыталась...

- Это вызывает у меня отвращение, - сказал он, передергиваясь.

Она услышала шорох, замолчала.

- Сила, - сказал он.

И в этой странной алхимии их совпадений она знала, где были его мысли.

- Сила Квизац Хадераха должна ослабнуть, - согласилась она.

- Использоваться по их усмотрению, - сказал он.

В это время на пустыню опустился день. Они почувствовали, что начинается жара. Тотчас растения, начиная от утеса, обрели окраску. Мягкий, утонченный свет серебряного солнца Дюны разлился по девственному оазису планеты, наполненному золотыми и пурпурными оттенками в колодце из возвышающихся кругом скал.

Лито стоял, вытянувшись во весь рост.

- Итак, Золотая Тропа, - сказал Ганима, и она заговорила больше сама с собой, нежели с ними, зная, как последнее видение их отца объявилось и растворилось в снах Лито.

Сзади них послышались голоса.

Лито перешел на древний язык, который они использовали между собой, чтобы все держать в тайне:

- Л им ани хоур самис см иви оур самит сут.

Это было то, где находилось решение в их сознании.

Дословно: Мы будем сопровождать друг друга вплоть до смерти, хотя только один из нас может вернуться, чтобы доложить обо всем. Ганима затем встала, и они вместе вернулись в съетч, где тотчас же поднялась охрана и отступила назад, когда близнецы направились в свои покои. Толпа людей расступилась перед ними как-то особенно в то утро, обмениваясь взглядами с охранниками. Провести в одиночестве ночь над пустыней было старой традицией Свободных для святых Мудрецов. Все Уммы практиковали эту форму бодрствования. Пол Муад Диб делал это... и Алия. Теперь продолжили королевские близнецы.

Лито заметив ту особенность, сказал об этом Ганиме.

- Они не знают, что мы решили для них, - ответила она.

- Они действительно не знают.

Все еще объясняясь на своем языке, он сказал:

- Это требует самого сильного начала.

Ганима некоторое время размышляла, чтобы оформить свои мысли. Потом произнесла:

- Сейчас это должно быть абсолютно реально - даже если копать могилу. Сердце должно следовать сну, иначе не будет пробуждения.

Она имела в виду, что они, согласно плану Лито, рисковали жизнью. Окончательный результат изменения был бы похож на смерть, буквально: "похоронное убийство". И это было дополнительное значение к тому, что указывало на того, кто выживет, чтобы обо всем рассказать, то есть "действуя как тот, кто останется в живых". Любой неправильный шаг полностью отрицал этот план, и тогда Золотая Тропа Лито приведет к смерти.

- Чересчур утонченно, - согласился Лито. Он раздвинул занавеси, когда они входили в свое помещение.

Оживленность среди прислуги исчезла только на миг, когда близнецы вошли в сводчатый коридор, ведущий в покои Леди Джессики.

- Ты - Острие, - напомнила ему Ганима.

- Я и не пытаюсь им быть.

Ганима взяла его за руку, чтобы он остановился.

- Алия, дарсатай хаунус м'смоу, - предупредила она.

Лито посмотрел ей в глаза. Действительно, действия Алии подтверждали то, что должна была заметить их бабушка. Он улыбнулся Ганиме, оценивая ее проницательность. Она смешала древний язык с суевериями Свободных, чтобы назвать наиболее сильную примету племени М'Смоу, хакон летних ночей, был предвестником смерти в руках демонов. Исис была богиней демонов, смерти для людей, на чьем языке они сейчас говорили.

- Мы, Атридесы, имеем репутацию смелых, - сказал он.

- Поэтому мы получили то, что хотели, - ответила она.

- Так мы станем истцами Регентства, - сказал он. - Алия не завершила фразу.

"Наш план, - думал он. - Она полностью теперь разделила его со мной". Потом сказал:

- Я думаю о нашем плане, это тяжелый труд шадуфа.

Ганима оглянулась, чувствуя теплый запах этого утра, осознавая вечное начало, тяжелый труд шадуфа. Это был зарок.

Она назвал их план сельскохозяйственной работой: удобрение, ирригация, прополка, пересаживание, подрезание - при этом вкладывая смысл Свободных в то, что этот труд одновременно происходил в Другом Мире, где он символизировал культивацию богатства души.

Ганима изучала своего брата, пока они размышляли в этом скалистом коридоре. Здесь она увидела намного очевиднее, что он оставил два уровня: во-первых, Золотая Тропа и их обет, и, во-вторых, это то, что она сама разрешила ему свободную власть, чтобы воплотить в жизнь чрезвычайно опасный миф, который порождал план. Это пугало ее. Неужели в своем видении он увидел что-то еще, чем он не поделился с ней? Мог ли он видеть себя, как потенциально обожествленную фигуру, способную вести человечество к возрождению - как отец, как сын? Культ Муад Диба изменил неумелое управление Алии и лишил прав на власть воинствующее духовенство, которое правило Свободными.

Лито хотел духовного возрождения. "Он что-то скрывает от меня," сказала она.

Она снова воспроизвела в памяти то, что она рассказывал ей о своем видении. Оно было настолько радужным и реалистическим, что он мог после этого в задумчивости бродить часами. Это видение, по его словам, оставалось неизменным.

- Я вижу себя на песке в ярко-желтом свете дня, хотя солнца нет, затем я осознаю, что солнце - это я. От меня исходит свет, как от Золотой Тропы. Когда я начинаю понимать это, я выхожу из своего тела. Я поворачиваюсь, ожидая увидеть себя в качестве солнца. Но я - не солнце, я - неподвижная фигура, напоминающая рисунок ребенка, выполненный зигзагами, неподвижные ноги, и руки, как палки. В моей левой руке - скипетр, и это настоящий скипетр - более близкий к реальности, чем застывшая фигура, которая держит его. Скипетр увеличивается, и это ужасает меня. По мере того, как он увеличивается, я постепенно пробуждаюсь, хотя я знаю, что я еще сплю. Я понимаю, что мое тело во что-то облачено, кожа закована в латы, которые тоже увеличиваются в размерах по мере того, как растет мое тело. Я не могу видеть латы, но я чувствую их. Тогда ужас покидает меня, потому что эти латы дают мне силу десяти тысяч мужчин.

Так как Ганима пристально смотрела на него, Лито старался отойти подальше, чтобы продолжить свой путь по направлению к покоям Джессики. Ганима стояла на своем.

- Эта Золотая Тропа может быть любой другой тропой, - сказала Ганима.

Лито посмотрел на скальный пол, чувствуя, что Ганиму снова одолевают сомнения. "Я должен это сделать", - сказал он себе.

- Алия - одержима, - сказала она. - Это могло бы и с нами случиться. Может быть, это уже случилось, а мы, возможно, этого не знаем.

- Нет. - Он покачал головой, встретил ее взгляд. - Алия сопротивлялась. Это придало ей силу. Поэтому благодаря своим собственным силам она победила. Мы осмелились копаться в тайниках своей памяти, найти древние языки и древние знания. Мы - это смесь нас самих и тех жизней, которые внутри нас. Мы не сопротивляемся, мы безрассудно идем у них на поводу. Вот что я узнал от своего отца прошлой ночью. Это то, что я должен знать.

- Но он ничего не сказал о том же, что во мне.

- Ты слушала нашу мать. Вот что мы...

- Но я почти запуталась.

- Она все еще сильно проявляется в тебе?

Страх сковал лицо. - Да... но теперь я чувствую, что она оберегает меня своей любовью. Ты правильно поступил, когда убеждал ее. - И Ганима подумала об отраженном в ней образе матери и сказала: - Наша мать существует теперь для меня, не проявляя себя в алам ал-матил больше других, но она испробовала вкус ада. Теперь я могу слушать ее без страха. Что касается других...

- Да, - сказал он. - И я слушал моего отца, но я думаю, что последую совету моего дедушки, в честь которого меня назвали. Возможно с этим именем будет значительно проще.

- Ты советовался о том, чтобы поговорить с нашей бабушкой о Золотой Тропе?

Лито подождал, пока мимо них не прошел слуга с подносом, на котором был завтрак для Леди Джессики. Резкий запах приправы остался в воздухе, когда он ушел.

- Она живет в нас и в своей собственной плоти, - сказал Лито. - Ее совет может быть обсужден вторично.

- Не мной, - протестовала Ганима. - Больше я не рискну.

- Тогда мной.

- Я думала мы согласились, чтобы она вернулась к Сестрам.

- Действительно, Бене Джессерит в ее начале, ее собственное создание в середине, и Бене Джессерит в конечном итоге. Но помни, что она тоже несет в себе кровь Харконнена и находится гораздо ближе к ней, чем мы, что она испытала форму этого внутреннего разделения, которое имели мы.

- Очень поверхностная форма, - сказала Ганима. - Но ты не ответил на вопрос.

- Мне кажется, я ничего не упоминал о Золотой Тропе.

- Но мне кажется...

- Гани!

- Нам не нужны больше Атридесские боги! Нам нужно пространство для небольшой части человечества!

- Разве я отрицал это?

- Нет. - Она глубоко вздохнула и посмотрела в сторону. Прислуга глядела на них из передней, слыша их речь, но не понимая древних слов.

- Мы должны сделать это, - сказал он. - Если бы мы действовали достаточно, то могли бы сами упасть на свои же ножи. - Он использовал идиому Свободных, которая несла смысл наподобие "сливая нашу воду в цистерну племени".

Ганима еще раз посмотрела на него. Она вынуждена была согласиться. Но она чувствовала, что попала в ловушку, в конструкцию, состоящую из множества стен. Они оба знали день расплаты, которая лежала тенью поперек их пути, независимо от того, что они делали. Ганима знала это с уверенностью, которую ей придавали знания, полученные от других жизней, существующих в памяти, но теперь она опасалась силы, которую дала тем другим психическим образам, используя данные их опыта. Они прятались внутри ее как хищники, демон-тени, поджидающие в засаде.

За исключением ее матери, которая имела власть над плотью и отреклась от нее, Ганима все еще чувствовала потрясение от внутренней борьбы, она знала, что обязательно потеряла бы свое собственное "я", если бы не настойчивость Лито.

Лито сказал, что его Золотая Тропа уводила с этого пути. Кроме изводящего сознания того, что он скрывал что-то из своего видения, она могла лишь принимать его искренность.

Ему нужна была ее изобилующая созидательность, чтобы обогатить его план.

- Нам необходимо пройти Испытание, - сказал он, зная в чем она сомневается.

- Не со спайсом.

- Возможно, даже так. Наверняка, в пустыне и в Испытании Одержимостью.

- Ты никогда не упоминал Испытания Одержимостью! - обвинила она. Это часть твоего видения?

Он пытался проглотить слюну, чтобы смочить пересохшее горло.

- Да.

- Значит, мы будем... одержимы?

- Нет.

Она подумала об Испытании - этом древнем экзамене Свободных, который в конечном итоге мог привести к ужасной смерти. Кроме того, этот план имел другие сложности. Он привел бы их на острие лезвия, падение с которого на одну из сторон могло бы быть не поддержанным морально человеческим разумом и этот разум мог бы остаться здравым.

Зная, где блуждали его мысли, Лито сказал:

- Власть привлекает медиумов. Всегда. Вот чего нам надо избежать внутри себя.

- Ты уверен, что мы не поддадимся одержимости?

- Нет, если мы создали Золотую Тропу.

Все еще сомневаясь, она сказала:

- Я не буду носить твоих детей, Лито.

Он покачал головой, подавляя в себе внутреннюю измену, и перешел снова на древний язык, известный только им: - Сестра моя, я люблю тебя больше, чем себя, но это вовсе не проявление нежности моих желаний.

- Очень хорошо, тогда давай вернемся к другому аргументу до того, как встретимся с нашей бабушкой. Нож, вонзенный в Алию, мог бы решить большинство наших проблем.

- Если ты веришь этому, то поверишь, что мы сможем идти по грязи, не оставляя после себя никаких следов, - сказал он. - Кроме того, когда было такое, чтобы Алия давала кому-нибудь возможность?

- Речь идет о Джавиде.

- Неужели у Джавида пробиваются рога?

Ганима пожала плечами.

- Один яд, два яда.

Это был общий язык, относящийся к королевской привычке каталогизировать компаньонов по их угрозе вашей персоне; знак правителей повсюду.

- Мы должны делать все по-моему, - сказал он.

- Если бы мы поступили иначе, было бы чище.

По ее ответу он знал, что она подавила в себе свои сомнения и, наконец, согласилась с его планом. Достигнув этого, он не почувствовал себя счастливым. Он вдруг обнаружил, что смотрит на свои собственные руки, размышляя, прилипнет ли к ним грязь.

14

То было достижение Муад Диба. Он видел

подсознательный резервуар каждого индивидуума как

неосознанный банк памятей, ведущих к начальной клетке

нашего общего генезиса. Каждый из нас, говорил он, может

отмерять свой путь от этого общего происхождения. Видя это

и говоря об этом, он совершил дерзкий прыжок в сторону

принятия решения. Муад Диб поставил себе задачу об

интегрировании генетической памяти в оценке поведения.

Таким образом, он прорвался сквозь завесы Времени, сделав

будущее Муад Диба, воплощенное в его сыне и его дочери.

Харк ал-Ада. Завет Арракиса.

Фарадин шел большими шагами через сад, который являлся частью королевского дворца его деда, наблюдая, как его тень становится все короче по мере того, как Солнце Салузы Второй катилось к полудню. Он должен был увеличить шаг, чтобы не отставать от высокого Башара, который сопровождал его.

- У меня есть сомнения, Тайканик, - сказал он. - О, я вовсе не отказываюсь от трона, но... - Он глубоко вздохнул. - У меня есть много других интересов.

Тайканик, после ожесточенной дискуссии с матерью Фарадина, посмотрел косо на Принца, отметив, как окрепла его плоть, когда он достиг своего восемнадцатилетия. В нем все меньше и меньше с каждым прошедшим днем оставалось от Вэнсики, и проявлялось все больше и больше от Шаддама, который предпочел свои личные занятия королевским обязанностям. В конце концов, разумеется, это стоило ему трона. Он не был жесток.

- Ты должен сделать выбор, - сказал Тайканик. - О, несомненно, будет время для удовлетворения каких-то твоих интересов, но...

Фарадин покусывал нижнюю губу. Обязанность удерживала его здесь, но он чувствовал себя разбитым. Лучше бы он отправился на площадку среди скал, где уже проходили испытания с песчаной форелью. Теперь имелся проект с огромным потенциалом: отвоевать у Атридесов монополию по производству спайса и что-то должно было произойти.

- Ты уверен, что эти близнецы будут... устранены?

- Нет ничего абсолютно точного, Мой Принц, но шансы хорошие.

Фарадин пожал плечами. Убийство оставалось фактом королевской жизни. Язык был полон едва заметных перестановок в способах, чтобы устранить важные персоны. С помощью одного слова можно было отличить отравленное питье от отравленной пищи. Он полагал, что Атридесские близнецы будут ликвидированы с помощью яда. Это была не совсем приятная мысль. По общим отзывам близнецы были довольно интересной парой.

- Нам обязательно надо отправиться на Арракис? - спросил Фарадин.

- Это лучший выбор, это значительно ускорит осуществление наших планов.

У Фарадина оставался еще один вопрос, и Тайканик поинтересовался, для чего эти расспросы.

- Я встревожен, Тайканик, - сказал Фарадин, когда они поворачивали за угол ограды и направлялись к фонтану, окруженному огромными черными розами. Из-за ограды было слышно, как садовники щелкали ножницами.

- Да? - подгонял его Тайканик.

- Ну, это, религия, которую мы изучаем...

- В этом нет ничего страшного, Мой Принц, - сказал Тайканик; он надеялся, что его голос был твердым и уверенным. - Эта религия обращается к воину, который предстает в моем лице. Это очень подходящая религия для Сардукара. - По крайней мере, это была правда.

- Да-а-а... Но моей маме, видимо, это очень нравится. "Пропади она пропадом, эта Вэнсика! - подумал Башар. - Она вызывает у своего сына подозрения".

- Меня не волнует, о чем думает твоя мама, - сказал Тайканик. Религия - это личное дело каждого человека. Возможно, она видит в этом нечто, что, может быть, поможет возвести тебя на трон.

- Именно об этом я и думал, - сказал Фарадин.

"Какой наблюдательный парень!" - подумал Тайканик. Потом сказал:

- Присмотрись к этой религии сам: ты сразу же поймешь, почему я выбрал ее.

- И, тем не менее... проповеди Муад Диба? В конце концов, он был Атридесом.

- Я могу лишь сказать, что пути Господни неисповедимы, - сказал Тайканик.

- Да. Скажи мне, Тайк, почему ты именно теперь попросил меня прогуляться с тобой? Сейчас почти полдень, и обычно в это время моя мать отправляет тебя куда-нибудь с разными поручениями.

Тайканик остановился у каменной скамьи, которая стояла напротив фонтана; позади нее росли гигантские розы. Плещущая вода действовала на него успокаивающе, и, не отрывая от нее глаз, он заговорил:

- Мой Принц, я делал кое-что, что не понравилось твоей маме. - И подумал: "Если он поверит этому, то ее дьявольская схема заработает". Тайканик почти наделятся, что схема Вэнсики потерпит крах. "Привезти сюда этого проклятого Проповедника. Она была ненормальной. И какой ценой!"

Когда Тайканик в ожидании замолчал, Фарадин спросил:

- Ладно, Тайк, что же ты натворил?

- Я доставил сюда практикующего толкователя снов, - сказал Тайканик.

Фарадин метнул проницательный взгляд в сторону своего компаньона. Некоторые из более старших сардукаров играли в игру с толкованием снов, они так в этом преуспели после их поражения в "игре" с "главным толкователем снов" Муад Дибом. Где-то в их снах, как они полагали, может быть указано, как достичь власти и славы. Но Тайканик всегда воздерживался от этой игры.

- Это не похоже на тебя, Тайк, - сказал Фарадин.

- Тогда я могу только говорить о том, что подразумевает эта новая религия, - сказал он, обращаясь к фонтану. Упоминать о религии, подразумевалось, конечно, говорить о том, зачем они рискнули доставить сюда Проповедника.

- Тогда говори то, что подразумевает эта религия, - сказал Фарадин.

- Как велит Мой Принц, - Он повернулся, посмотрел на этого юного обладателя всех снов, которые теперь извлекались для того, чтобы направить Дом Коррино по правильному пути. - Церковь и Государство, Мой Принц, даже научное обоснование и вера; и даже больше: прогресс и традиция - все это согласовано в учении Муад Диба. Он учил, что не существует непримиримых противоположностей, за исключением вероисповеданий и снов. Будущее открывают в прошлом, и оба эти понятия являются частью одного целого.

Несмотря на сомнения, которые он не мог рассеять, Фарадин был потрясен этими словами. Он услышал ноту вынужденной откровенности в голосе Тайканика, как будто человек говорил против своей воли. - И поэтому ты приведешь ко мне этого... этого толкователя снов?

- Да, Мой Принц. Потому что твой сон пронизывает Время. Ты сможешь понять свою внутреннюю сущность, когда осознаешь, что вселенная - это единое целое. Твои сны... ну как это сказать...

- Но я не придавал значения своим снам, - запротестовал Фарадин. Они как диковинка, не больше. Я никогда не подозревал, что ты.

- Мой принц, имеет значение все, что бы ты ни сделал.

- Ты сильно преувеличиваешь, Тайк. Ты в самом деле веришь, что этот Проповедник может разгадывать самые великие тайны?

- Да, Мой Принц.

- Тогда придется огорчить мою мать.

- Ты хочешь увидеть его?

- Конечно, если ты доставил его сюда, чтобы вызвать неудовольствие у моей матери.

"Он насмехается надо мной?" - подумал Тайканик. И сказал: - Я должен предупредить вас, что старик носит маску. Это изобретение с планеты Икс, которое позволяет слепому видеть своей собственной кожей.

- Он слепой?

- Да, Мой Принц.

- Он знает, кто я?

- Я сказал ему, Мой Принц.

- Очень хорошо. Пойдем к нему.

- Если Мой Принц соизволит подождать один момент здесь, я приведу старика к нему.

Фарадин оглядел окружавший фонтан, улыбнулся. Это место, как и любое другое, как нельзя лучше подходит для этой глупой затеи.

- Ты говорил ему, что мне снилось?

- Только в общих чертах, Мой Принц. Он спросит вас о ваших личных суждениях по этому поводу.

- Очень хорошо. Я буду ждать здесь. Веди его.

Фарадин повернулся к нему спиной, он слышал, как Тайканик поспешно ушел. Можно было видеть, как садовник работал за оградой, была видна макушка его головы в коричневой кепке, сверкающие ножницы, которыми он срезал зеленые верхушки кустов. Зрелище было завораживающим.

"Толкование снов - это чушь - думал Фарадин. - Со стороны Тайка было неправильно делать это, не посоветовавшись со мной. Странно, что Тайк в его возрасте ударился в религию. А теперь еще эти сны".

Немного погодя он услышал позади себя шаги. Хорошо знакомые шаги Тайканика и более медленная походка. Фарадин повернулся, он посмотрел на приближающуюся фигуру толкователя снов. Иксианская маска была черного цвета, просвечивающая, тонкая, закрывающая лицо ото лба до подбородка. Разрезов для глаз на маске не было. Если верить иксианским россказням, то вся маска, целиком, представляла собой глаз.

Тайканик остановился в двух шагах от Фарадина, но человек в маске приблизился к нему на расстояние меньше одного шага.

- Толкователь снов, - сказал Тайканик. Фарадин кивнул.

Старик в маске кашлянул так, как будто хотел вытолкнуть что-то наверх из своего желудка.

Фарадин почувствовал резкий запах спайса, исходивший от старика. Он исходил от длинной серой одежды, которая закрывала его тело.

- Эта маска действительно часть вашей плоти? - спросил Фарадин, желая оттянуть разговор о сне.

- Пока я ношу, - произнес старик, и его голос имел гнусавый оттенок и характерный акцент Свободных. - Твой сон, - сказал он. - Расскажи мне его.

Фарадин пожал плечами.

- Почему бы и нет?

"Вот зачем Тайк привел сюда старика. А так ли это?"

Сомнения охватили Фарадина и он спросил:

- Вы действительно толкователь снов?

- Я пришел, чтобы истолковать твой сон, Могущественный Господин.

Снова Фарадин пожал плечами. Эта фигура в маске заставляла его нервничать, и он посмотрел на Тайканика, который оставался на том месте, где и остановился, сложив руки на груди и ставившись на фонтан.

- Итак, ваш сон, - настаивал старик.

Фарадин глубоко вздохнул и начал излагать свой сон. Когда он совершенно увлекся рассказом, стало легче. Он рассказал про воду, которая текла вверх по стенам колодца, о мирах, которые в виде атомов кружились в его голове, о змее, которая превращалась в песчаного червя и взрывалась облаком пыли. Рассказывая о змее, он очень удивился, что здесь потребовалось приложить больше усилий. Ужасное нежелание, сидевшее в нем, мешало ему, и это сердило его, когда он рассказывал.

Старик оставался безучастным, когда Фарадин, наконец, умолк Черная тонкая маска едва заметно двигалась в такт дыханию. Фарадин ждал. Молчание продолжалось.

Вскоре Фарадин спросил:

- Вы не собираетесь истолковать мой сон?

- Я уже истолковал его. - Казалось, что его голос слышался издалека.

- Ну и? - Свой собственный голос Фарадину показался каким-то писклявым, это говорило о том, какое напряжение возымел на него рассказ про сон.

Но старик по-прежнему оставался безразлично молчаливым.

- Скажите мне, наконец! - В его голосе очень ясно слышалось раздражение.

- Я сказал, что уже истолковал, - повторил старик. - У меня нет желания рассказывать о моем истолковании тебе.

Даже Тайканика это задело, и он сжал руки в кулаки.

- Я сказал, что представил свое истолкование, - сказал старик.

- Ты хочешь, чтобы тебе больше заплатили? - спросил Фарадин.

- Я вообще не просил никакой платы, когда меня сюда привели.

Что-то наподобие холодной гордости в этом ответе смягчило гнев Фарадина. Это был очень храбрый старик. Он должен был знать, что непослушание каралось смертью.

- Позвольте мне, Мой Принц, - сказал Тайканик, когда Фарадин начал говорить.

Тогда он спросил:

- Почему ты не хочешь раскрыть твое истолкование?

- Ладно, мой господин. Сон говорит мне о том, что нет смысла объяснять эти вещи.

Фарадин не мог сдержать себя.

- Ты хочешь сказать, что я уже знаю смысл своего сна?

- Может быть, да, Мой Господин, но это не главное. Тайканик придвинулся ближе к Фарадину. Оба пристально смотрели на старика.

- Объясни, что ты хочешь сказать! - сказал Тайканик.

- В самом деле, - сказал Фарадин.

- Если бы мне пришлось говорить про этот сон, чтобы исследовать вопросы воды и пыли, змей и червей, чтобы проанализировать атомы, которые роятся в твоей голове, также как и в моей, - ах, Могущественный Господин, - то мои слова озадачили бы тебя и ты бы ничего не понял.

- Ты боишься, что твои слова могли бы разгневать меня, - требовал Фарадин.

- Мой Господин! Ты уже разгневан.

- Это потому, что ты не доверяешь нам? - спросил Тайканик.

- Очень близко к цели, мой Господин. Я также не доверяю тебе, и по простой причине - потому что ты сам себе не доверяешь.

- Ты очень рискуешь, - сказал Тайканик. - Здесь людей казнят за менее безобидное и оскорбительное поведение, чем твое.

Фарадин кивал в знак согласия и сказал:

- Не испытывай наше терпение.

- Фатальные последствия гнева Коррино хорошо известны, Мой Господин Салузы Второй, - сказал старик.

Тайканик положил свою руку на руку Фарадина, чтобы сдержать его гнев, и спросил:

- Ты пытаешься довести нас до того, чтобы мы убили тебя?

Фарадин не думал об этом, он чувствовал теперь холод внутри себя, как только представил, что могло означать такое поведение. Представлял ли этот старик, которого называли Проповедником... представлял ли он нечто большее, чем казался? Что могло бы повлечь за собой его смерть? Мученики могли бы оказаться очень опасными существами.

- Я сомневаюсь, что ты убил бы меня, независимо от того, что бы я сказал, - проговорил Проповедник. - Я думаю, ты знаешь мне цену, Башар, и твой Принц об этом догадывается.

- Ты совсем отказываешься объяснять его сон? - спросил Тайканик.

- Я уже объяснил его.

- Но ты не сказал, что нашел в нем?

- Ты порицаешь меня, Мой Господин?

- Какую ценность ты можешь представлять для меня? - спросил Фарадин.

Проповедник протянул вперед правую руку.

- Если я поманю этой рукой, то придет Данкан Айдахо и будет исполнять мои приказания.

- Что это за пустое хвастовство? - спросил Фарадин.

Но Тайканик покачал головой, припоминая свой спор с Вэнсикой. Он сказал:

- Мой Принц, это может быть правдой. У этого проповедника много последователей на Дюне.

- Почему ты не сказал мне, что он оттуда? - спросил Фарадин.

До того, как Тайканик смог ответить, Проповедник обратился к Фарадину:

- Мой Господин, ты не должен чувствовать своей вины за Арракис. Ты всего лишь продукт своего времени. Это особого рода мольба любого человека, который погряз в своей виновности.

- Виновности! - гневно выпалил Фарадин.

Проповедник только пожал плечами.

Странно, но неистовство Фарадина сменилось изумлением. Он засмеялся, откидывая назад голову, отводя от Тайканика настороженный взгляд. Потом сказал:

- Ты нравишься мне, Проповедник.

- Это как вознаграждение для меня, Принц, - ответил старик.

Подавляя смех, Фарадин сказал:

- Мы найдем для тебя апартаменты здесь, при дворе. Ты будешь моим официальным толкователем снов - даже если ты никогда не скажешь мне и слова о своем толковании. И ты можешь рассказывать мне о Дюне. Я испытываю огромное любопытство к этому месту.

- Этого я не могу сделать, Принц.

Гнев, достигший критической точки, снова вернулся к нему. Фарадин бросил молниеносный взгляд на черную маску.

- А почему бы и нет, умоляю, скажи?

- Мой принц, - прервал Тайканик, снова дотрагиваясь до руки Фарадина.

- В чем дело, Тайк?

- Мы доставили его сюда, заключив соглашение с Космическим Союзом. Он должен быть возвращен на Дюну.

- Мне велели вернуться на Арракис, - сказал Проповедник.

- Кто велит тебе? - требовательно спросил Фарадин.

- Власть более великая, чем твоя, Принц.

Фарадин вопросительно посмотрел на Тайканика.

- Он шпион Атридесов?

- Не совсем так, мой Принц. Алия установила цену за его голову.

- Если это не Атридесы, тогда кто приказывает тебе? - спросил Фарадин, переключая свое внимание на Проповедника.

- Возможность более великая, чем Атридесы.

У Фарадина вырвался смешок. Это была какая-то мистическая чепуха. Как могли одурачить Проповедника? Проповеднику приказывали, и скорей всего это были сны. Какое важное значение имели эти сны?

- Это пустая трата времени, Тайк, - сказал Фарадин. - Почему ты подверг меня этой... этой Шутке?

- Это имеет двойную ценность, Мой Принц, - ответил Тайканик.

- Этот толкователь снов обещал мне доставить Данкана Айдахо как агента Дома Коррино. Все, о чем он просил, это встретиться с тобой и истолковать твой сон. - Про себя Тайканик добавил: "И так он сказал Вэнсике". Новые сомнения напали на Башара.

- Почему мой сон так важен для тебя, старик? - спросил Фарадин.

- Твой сон говорит мне, что великие события идут к логическому заключению, - сказал Проповедник. - Я должен поспешить с возвращением.

Усмехаясь, Фарадин сказал:

- Ты хочешь остаться загадочным, так и не дав мне совета.

- Совет, Принц, очень опасное дело. Но я рискну сказать несколько слов, которые ты можешь воспринимать как совет или как-то иначе, вообще как ты этого захочешь.

- Конечно, - сказал Фарадин.

Закрытое маской лицо Проповедника было прямо против лица Фарадина.

- Правительства могут приходить к власти или распадаться по причинам абсолютно незначительным, Принц. Какие пустяковые события! Спор между двумя женщинами... куда дует ветер в какой-то определенный день... насморк, кашель, длина одежды или как соринка попала в глаз придворного. Это не всегда важные интересы министров Империи, которые диктуют ход истории, а также вовсе необязательные понтификации священников, которые движут руками Господа!

Эти слова глубоко взволновали Фарадина, и он не мог найти объяснения этим чувствам.

Тайканика, однако, заинтересовала одна фраза. Почему Проповедник говорил про одежду? Мысли Тайканика сосредоточились на Имперских костюмах, которые отправили Атридесам-близнецам, на тиграх, которых выдрессировали нападать. Неужели этот старик делал неуловимое предупреждение? Много ли он знал?

- Как можно воспользоваться этими словами, в качестве совета? спросил Фарадин.

- Если у тебя это получится, - сказал Проповедник. - Ты должен свести свою стратегию к точке ее применения. Где применяют стратегию? В особом месте и с особыми людьми. Но даже если учесть все мельчайшие детали, все равно одна ничего не значащая деталь останется не замеченной тобой. Может быть, Принц, твоя стратегия доведена до амбиций жен местного правителя?

Холодным голосом Тайканик прервал его:

- Почему ты заладил про эту стратегию, Проповедник? Как ты думаешь, что ожидает Принца?

- Все идет к тому, что он пожелает занять трон, - сказал Проповедник. - Я желаю удачи, но ему, возможно, понадобится нечто гораздо большее, чем удача.

- Это опасные слова, - сказал Фарадин. - Как ты осмеливаешься произносить такие слова?

- Амбиции ведут к тому, что действительность перестает тебя волновать, - сказал Проповедник. - Я осмеливаюсь произносить такие слова, потому что ты стоишь на распутье. Ты мог бы стать замечательным. Но сейчас ты окружен теми, кто не ищет моральных оправданий, советниками, которые стратегически ориентированы. Ты молод, силен и вынослив, но тебе не достает определенного, хорошо продуманного обучения, с помощью которого мог бы формироваться твой характер. Это грустно, потому что у тебя есть слабости, о которых я уже рассказывал.

- Что ты имеешь в виду? - потребовал Тайканик.

- Будь осторожен, когда говоришь, - сказал Фарадин. - Про какую слабость ты говоришь?

- Ты не дал ни малейшего намека на то, каким может быть общество, которое ты мог бы предпочесть, - сказал Проповедник. - Ты не принимаешь во внимание надежды своих подданных. Ты не имеешь даже малого представления о форме Империи, которой ты добиваешься. - Он повернул лицо, закрытое маской, к Тайканику.

- Тебя больше притягивает власть, а не то, как ею пользоваться и как избежать опасности, которые она уготовила. Таким образом, твое будущее заполнено явными таинствами: спорящими женщинами, кашлем и ветреными днями. Как ты можешь создать эпоху, если не можешь видеть каждой мелочи? Твой здравый ум не будет служить тебе. Вот в этом-то и есть твои слабости.

Фарадин долго изучал старика, удивляясь глубоким выводам, которые были результатом его мысленной деятельности, постоянству таких подвергнутых сомнения понятий. Мораль! Цели общества! Это были мифы, которые должны были существовать параллельно с верой в восходящее движение эволюции.

Тайканик сказал:

- Достаточно произнесено слов. На какой цене вы остановились, Проповедник?

- Данкан Айдахо - вал, - сказал Проповедник. - Подумайте, как лучше использовать его. Ему цены нет.

- О, у нас для него есть подходящая миссия, - ответил Тайканик. Он взглянул на Фарадина. - С вашего разрешения, Мой Принц?

- Отошлите его до того, как я изменю свое решение, - сказал Фарадин. Потом, глядя на Тайканика: - Мне не нравится, как ты обошелся со мной, Тайк!

- Прости меня, Принц, - сказал Проповедник. - Твой верный Башар выполняет волю Бога, даже не подозревая об этом. Откланявшись, Проповедник удалился, и Тайканик поспешил проводить его. Фарадин смотрел им вслед и думал: "Я должен узнать, что это за религия, которой отдается Тайк". И он грустно улыбнулся.

15

"И он в своем видении увидел доспехи. Доспехи не были

его собственной кожей: они были сильнее, чем пласталь.

Ничто не могло проникнуть сквозь его доспехи: ни нож, ни

яд, ни песок, ни пыль пустыни или ее изнуряющая жара. В

своей правой руке он содержал силу, чтобы вызвать

кориолисову бурю, чтобы вызвать землетрясение и превратить

все в ничто. Его глаза были прикованы к Золотой Тропе, а в

левой руке он держал скипетр абсолютной власти. А там, где

обрывалась Золотая Тропа, его глаза устремлялись в

вечность, которая, как он знал, должна быть пищей для его

души и вечно существующей плоти."

"Хейхия: Сон моего брата" из "Книги Ганимы".

- Лучше будет, если я никогда не стану Императором, - сказал Лито. Я не намекаю на то, что совершил ошибку своего отца и заглянул в будущее, приняв стакан спайса. Я говорю, что это все из-за эгоизма. Моя сестра и я отчаянно нуждаемся в том времени, когда мы сможем узнать, как жить таким, как мы?

Он умолк, вопросительно посмотрев на Леди Джессику. Интересно, каков будет ответ их бабушки?

Джессика изучала своего внука в тусклом свете светильников, которые освещали ее апартаменты в съетче Табр. Все еще было раннее утро, это был ее второй день пребывания здесь, и ей уже успели доложить, что близнецы провели целую ночь вне съетча. Что они там делали? Она плохо спала в эту ночь. Это был съетч ее ночных кошмаров - но за его стенами, не было пустыни, насколько она помнила. Откуда взялись все эти цветы?. И воздух, окружавший ее, казался слишком сырым.

- Объясни, дитя, что это значит: вам нужно время, чтобы познать себя? - спросила она.

Он слегка покачал головой, зная, что это был жест взрослого человека в детском теле, напоминая себе, что он должен вывести эту женщину из равновесия.

- Во-первых, я не ребенок. О... - Он дотронулся до груди. - Это тело ребенка, и это не подлежит сомнению. Но я не ребенок.

Джессика покусывала верхнюю губу. Ее Герцог, который так давно умер на этой проклятой планете, смеялся над этой ее привычкой. "Это твой необузданный ответ". Так он называл это покусывание губы. "Это говорит мне о том, что ты встревожена, и я должен поцеловать эти губы, чтобы снять с них это волнение".

Теперь ее внук, который носил имя ее герцога, успокоил ее лишь одной улыбкой и фразой:

- Ты встревожена: я вижу это по твоим дрожащим губам.

Необходимо было глубокое знание одной из дисциплин Бене Джессерит, чтобы создать хотя бы видимость душевного равновесия. Она овладела собой и спросила:

- Ты насмехаешься надо мной?

- Насмехаться над тобой? Никогда. Но я должен объяснить тебе, что мы очень сильно отличаемся друг от друга. Позволь напомнить тебе о тех оргиях, происходивших много лет тому назад, когда старая Преподобная Мать передала тебе ее собственные жизни и воспоминания. Она передала тебе длинную цепь, каждое звено которой подразумевает отдельную личность. Ты до сих пор имеешь всех в своем распоряжении. Поэтому ты знаешь кое-что из того, что мы с Ганимой испытываем.

- А Алия? - спросила Джессика, дразня его.

- А разве ты не говорила об этом с Гани?

- Я хочу обсудить это с тобой.

- Очень хорошо. Алия отрицала то, что было с ней, и, наконец, стала тем, чего они больше всего боялись. Это опасно для любого человека, но для нас, предрожденных, это хуже, чем смерть. И это все, что я хочу сказать про Алию.

- Итак, ты не ребенок, - сказала Джессика.

- Мне миллионы лет.

Джессика кивнула, на этот раз спокойнее, но с ним она была более осторожной, чем с Ганимой. А где была Ганима? Почему Лито пришел один?

- Послушай, бабушка, - сказал он. - Мы - это последствие! Мерзость и мы - разве это надежда Атридесов?

Джессика не обратила внимания на вопрос.

- Где твоя сестра?

- Она отвлекают Алию, чтобы оградить нас от беспокойства. Это необходимо. Но Ганима рассказала бы тебе больше, чем я. Разве ты не заметила этого вчера?

- То, что я заметила, это мое дело. Почему ты лепечешь про Мерзость?

- Лепечу? Не обращайся ко мне на своем Бене Джессеритском жаргоне, бабушка. Тем же самым я тебе отвечу, слово за слово. Я хочу большего, чем дрожание твоих губ...

Джессика встряхнула головой, чувствуя холодность этого... лица, в жилах которого текла ее кровь. Она пыталась противостоять его тону и спросила:

- Что ты знаешь о моих намерениях?

Он усмехнулся.

- Ты не должна спрашивать, совершил ли я ошибку, как мой отец. Я не выглядывал за пределы нашего сада времени, по крайней мере, не пытался. Оставь абсолютные знания будущего для моментов deja vu, которые может испытать любой человек.

Я знаю, какую западню готовит предвидение. Жизнь моего отца говорит мне, что я должен знать об этом. Навсегда пойманным, как в ловушку, этим будущим. Это разрушает время. Настоящее становится будущим мне нужно гораздо больше свободы, чем эта.

Джессика не знала, что ответить. Это чудовищно! "Мой любимый Лито!" Эта мысль потрясла ее. На мгновение ей показалось, что детская маска сейчас упадет и обнаружатся те дорогие черты... Нет!

Лито опустил голову и смотрел исподлобья, изучая ее. Да, ею можно управлять. Он сказал:

- Когда ты думаешь о предвидении, ты ничем не отличаешься от других. Большинство людей представляет, как было бы хорошо, если бы можно было знать завтрашний курс цен на китовый мех. Или будет ли Харконнен когда-нибудь еще управлять своим Домом Гайди Прайм. Но, конечно, мы знаем о Харконненах без предвидения, не так ли, бабушка?

Она не захотела снизойти до его насмешек над кровью Харконненов, которая передалась ему от его далеких предков.

- Кто такой Харконнен? - спросил он. - Кто такой Зверь Раббан? Это один из нас, а? Но я отклоняюсь от темы. Я говорю об общепринятом мифе предвидения: знать будущее абсолютно! Полностью! Какие судьбы могли бы быть созданы, а какие потеряны благодаря таким абсолютным знаниям, а? Толни верит в это. Они верят, что если откусить маленький кусочек, то будет хорошо, а если большой, то будет намного лучше. Как замечательно! И если ты дашь любому из них полный сценарий его жизни, то какой это будет жуткий подарок. Что за скука! Он будет иметь абсолютное знание о любом моменте его жизни, который он проживает. Никакого отклонения! Он мог бы предвосхищать каждый ответ, каждое высказывание - еще и еще, и еще, и еще, и еще и...

Лито покачал головой.

- Незнание имеют свои преимущества. Вселенная, которая таит в себе неожиданности, вот чего я хочу!

Это была длинная речь и, когда она слушала его, то была очень удивлена, что его манера говорить, его интонации напомнили ей его отца ее потерянного сына, даже сами Идеи: это были вещи, о которых мог бы говорить Пол.

- Ты напоминаешь мне своего отца, - сказала она.

- Тебе это причиняет боль?

- Некоторым образом, но и в то же время убеждает, что он продолжает жить в тебе.

- Как мало ты помнишь из того, как он продолжает жить во мне.

Джессика заметила, что он говорил ровным голосом, но в голосе этом слышалась горечь. Она приподняла подбородок чтобы смотреть ему прямо в лицо.

- Или как твой Герцог живет во мне, - это ты! Алия настолько повторяет тебя, что твоя жизнь не может утаить никаких секретов от нее. И я! Я - как Каталог записей памяти. Бывают моменты, когда становится просто невыносимо. Ты пришла сюда, чтобы судить нас. Ты пришла сюда, чтобы судить Алию? Это лучше, чем если бы мы судили тебя!

Джессика не знала, что на это ответить. Что он делает? Неужели он достиг состояния Алии - Мерзости?

- Это беспокоит тебя, - сказал он.

- Это беспокоит меня. - Она пожала плечами. - "Да, это беспокоит меня, - и причины ты прекрасно знаешь. Я уверена, что ты пересмотрел мое обучение в Бене Джессерит. Ганима делает это. Я знаю, что Алия... делала. Ты знаешь, откуда вытекает твое отличие".

Он напряженно смотрел на нее.

- Мы знаем дрожание твоих губ, как это знал твой возлюбленный. В каждой спальне, если мы захотим, мы можем услышать шепот Герцога. Ты восприняла это интеллектуально, я в этом не сомневаюсь. Но я предупреждаю тебя, что интеллектуального восприятия недостаточно. Если кто-то из нас станет Мерзостью... возможно ей окажешься ты, создающая это. Или мой отец... или мать! Твой Герцог. Любой из вас мог овладеть нами - и условие будет тем же.

Джессика почувствовала жжение в груди, в глазах потемнело.

- Лито... - едва выговорила она, позволив себе, наконец, произнести его имя. Оказалось, это причиняло меньше боли, чем она думала. Собрав силы, она продолжала. - Чего ты хочешь от меня?

- Я хотел бы поучить свою бабушку.

- Учить меня? Чему?

- Прошлой ночью мы с Ганимой играли роли наших родителей, это почти довело нас до самоуничтожения, но зато мы многое узнали. Есть вещи, которые надо знать. Благодаря им можно предупредить любые действия. Теперь Алия это совершенно верно, замышляет похитить тебя.

Джессика метнула взгляд в его сторону, она была потрясена услышанным. Она знала хорошо этот прием, и сама несколько раз пользовалась им, когда человека убеждают, и затем шокируют; Она пришла в себя, сделав резкий вдох.

- Я знаю, что Алия делала... что она, но...

- Бабушка, пожалей ее. Положись на свое сердце, а равно и на свой интеллект. Раньше ты это делала. Ты несешь угрозу, и Алия хочет прибрать к рукам всю Империю, по крайней мере, это единственное, чего она хочет.

- Как мне распознать, кто это говорил: она сама, или это результат проявления Мерзости?

Он пожал плечами.

- Вот где тебе должно помочь сердце. Гани и я знаем, как она чувствует. Не очень-то легко противостоять требованиям этого великого множества лиц, которые внутри, подавить их собственное "я", а потом они снова будут атаковать всей толпой - каждый раз, когда вызываешь чью-нибудь память. Однажды... - он сглотнул слюну, чтобы смочить пересохшее горло, ...один из этих решит, что пора делить плоть.

- И ты ничего не можешь сделать? - Она задала этот вопрос, хотя боялась ответа.

- Мы верим, что есть что-то... да. Мы не можем быть подвержены спайсу. И мы не должны полностью подавлять прошлое. Мы должны воспользоваться им. В конечном итоге мы смешаемся с ними в нас самих. Мы перестанем быть самими собой - но также мы не будем одержимы.

- Ты говоришь о плане похищения меня.

- Это очевидно, Вэнсика очень честолюбива по отношению к сыну. Алия тоже честолюбива по отношению к себе...

- Алия и Фарадин?

- Это не точно, - сказал он. - Но Алия и Вэнсика идут параллельными курсами сейчас. Сестра Вэнсики находится в доме Алии. Что может быть проще послания к..

- Ты знаешь об этом послании?

- Я будто бы видел его и читал каждое слово.

- Но ведь ты не видел этого послания?

- В этом нет необходимости. Мне достаточно знать, что все Атридесы здесь, на Арракисе. Вся вода в одной цистерне. - Он жестом охватил всю планету.

- Дом Коррино не осмелился бы напасть на нас здесь!

- Алия немедленно воспользуется этим, если только попытаются... Усмешка в его голосе рассердила ее.

- Я не хочу, чтобы мне покровительствовал мой внук, - сказала она.

- Тогда, женщина, перестань думать обо мне, как о своем внуке! Думай обо мне, как о герцоге Лито! - Тон его голоса и выражение лица, даже жест руки, были настолько точны, что она в смущении замолчала. - Лито сухо добавил: - Я пытался подготовить тебя. Предоставь мне хотя бы эту возможность.

- Почему Алия хочет похитить меня?

- Для того, чтобы взвалить вину на Дом Коррино.

- Я не верю этому. Даже для нее это было бы чудовищно. Слишком опасно! Как она могла бы сделать это без... Я не могу поверить этому!

- Когда это случится, ты поверишь. Бабушка, ведь Гани и я погружались в самих себя, и мы знаем. Это своего рода самозащита. Как же еще мы можем реагировать на ошибки, которые совершаются вокруг нас?

- Я ни на минуту не приму это похищение как часть плана Алии...

- Всю Империю мучают сомнения, зачем ты здесь. Люди Вэнсики готовы дискредитировать тебя. Алия не может ждать, когда это случится. Если бы мы опустились, Дом Атридесов мог бы пострадать от смертельного удара.

- Какие же сомнения мучают Империю?

Она холодно, насколько это было возможно, отчеканила каждое слово, зная, что на этого не-ребенка не сможет воздействовать никакая интонация.

- "Леди Джессика планирует сочетать браком этих близнецов", - сказал он. - Вот чего хотят Сестры ордена Бене Джессерит. Кровосмешения!

Она сверкнула глазами.

- Глупые слухи. - Она сделал паузу. - Бене Джессерит не допустит, чтобы такие слухи распространялись по всей Империи. Мы еще имеем некоторое влияние. Помни это.

- Слухи. Что за слухи? У тебя же были планы относительно того, чтобы скрестить нас? - Не отрицай этого. Позволь нам провести годы нашей половой зрелости в том же доме, в котором и ты живешь, и твое влияние будет не более чем размахивание тряпкой перед мордой песчаного червя.

- Ты думаешь, что мы так глупы? - спросила Джессика.

- Да. Твой Орден Сестер - это всего лишь букет проклятых глупых старых женщин, которые ни в коем случае не перешагнут рамки их бесценной своднической программы! Гани и я знаем их способы. Ты думаешь, мы дураки?

- Способы?

- Они знают, что ты из Харконненов. У них есть запись: Джессика дочь Танидии Нерус, наследница Барона Владимира Харконнена. Случайно эта запись может быть обнародована...

- Ты думаешь, Сестры способны на шантаж?

- Да, я знаю, они могут. Они делают это очень тонко. Они приказали тебе разобраться со слухами, которые ходят о твоей дочери. Они дали пишу твоему любопытству и твоим страхам. Они пробудили твое чувство ответственности, заставили тебя почувствовать себя виновной, потому что ты вернулась на Келадан. И они предложили тубе план спасения твоих внуков.

Джессика могла лишь молча смотреть на него. Было такое ощущение, будто он говорил правду о том, что Алия планирует похищение. Она была полностью подавлена его словами, и теперь допустила возможность, что он говорил правду, когда сказал, что Алия планировала.

- Вот видишь, бабушка, я должен решить очень трудный вопрос, - сказал он. - Следую ли я мистике Атридесов? Живу ли я ради моих идеалов и... умру ли за них? Или я выбираю другой путь - тот, который позволил бы мне прожить тысячи лет?

Джессика невольно отшатнулась.

Эти слова, сказанные так легко, затронули один из предметов, который в Бене Джессерит преподносят как аксиому. Много Преподобных Матерей могли бы выбрать этот путь или попытаться это сделать. Но если бы одна из них сделала это, то потом попытались бы сделать это все остальные. Они знали наверняка, что этот путь приведет их к самоуничтожению. Тогда все смертное человечество отвернулось бы от них Нет - этого нельзя было допускать.

- Мне не нравится ход твоих мыслей, - сказала она.

- Ты не понимаешь моих мыслей, - сказал он. - Гани и я... - Он покачал головой. - Алия завладела всем - и отбросила это прочь.

- Ты уверен в этом? Я уже отправила весточку в орден о том, что Алия практикует не подлежащий обдумыванию второй путь. Посмотри на нее! Она нисколько не постарела с тех пор, как я в последний раз...

- О! Я говорю несколько о другом - "совершенство существования никогда не было достигнуто человечеством".

Джессика молчала, ошеломленная тем, как легко он сбросил с нее пелену таинственности. Он должен был знать, наверняка, что это послание было смертным приговором Алие. Разве он не знал опасности, которую представляли эти слова?

- Ты должен объяснить, - наконец сказал она.

- Как? - спросил он. - Если ты понимаешь, что Время совсем не то, как оно встает перед нами; то я не могу объяснить. Мой отец догадывался об этом. Он стоял на пороге реализации, но отступил. Теперь на очереди мы с Гани.

- Я настаиваю, чтобы ты объяснил, - сказала Джессика и потрогала отравленную иголку, запрятанную в складках ее платья. Это был Гом Джаббар, игла с настолько быстродействующим ядом, что малейшее прикосновение ее убивало свою жертву в течение нескольких мгновений. Она подумала: "Они предупреждали меня, что, возможно, мне придется воспользоваться ею". От этой мысли рука ее задрожала, и она была благодарна за то, что могла спрятать руки под складками одежды.

- Очень хорошо, - вздохнул он. - Во-первых, что касается Времени: нет различия между десятью тысячами лет и одним годом; нет разницы между сотней тысяч лет и ударом сердца. Никакой разницы. Это первое, что касается Времени. И второе: "вся Вселенная со всем его Временем находится внутри меня".

- Что за чепуха! - сказала она.

- Ты так думаешь? Ты не понимаешь. Я попытаюсь объяснить иначе. - Мы идем вперед, мы возвращаемся назад.

- Эти слова ничего не объясняют.

- Это верно, - сказал он. - Есть вещи, которые невозможно объяснить словами. Ты должна почувствовать их без слов. Но ты для этого не готова, это все равно, что ты смотришь на меня и не видишь меня.

- Но... я смотрю на тебя в упор. Разумеется, я вижу тебя! - Она посмотрела на него. Его слова отражали знание Кодекса Дзэнсунни, как ее учили в школе Бене Джессерит: играй словами, чтобы ввести в заблуждение собеседника.

- Некоторые вещи происходят вне твоего контроля, - сказал он.

- Так это объясняет, что... что совершенство недосягаемо для других людей?

Он кивнул.

- Если отложить срок старости или смерти с помощью применения меланжа и изучения регулирования баланса организма, чего так боится Бене Джессерит, то эта отсрочка только вызывает иллюзию контроля. Идешь ты через съетч быстро или медленно, все равно ты пересекаешь его. И это прохождение времени ощущается внутренне.

- Почему ты так играешь словами? От этой чепухи я отказалась задолго до рождения твоего отца.

- Слова! Слова!

- Ах, ты очень близка!

- Ха!

- Бабушка!

- Да!

Он долго молчал. Потом сказал:

- Ты понимаешь? Ты можешь ответить как самой себе. - Он улыбнулся ей. - Но ты не можешь видеть за тенями. Я здесь. - Он снова улыбнулся. - Мой отец подошел к этому очень близко. Когда он жил, то жил, но когда он умер, то имел неосторожность умереть.

- Что ты говоришь?

- Покажи мне его тело!

- Ты думаешь, этот Проповедник..

- Может быть, но даже если это так, то это не его тело.

- Ты ничего не объяснил, - обвинила она.

- Как я и предупреждал тебя.

- Тогда почему...

- Ты спрашивала. Тебе надо было показать. Теперь давай вернемся к Алии и ее планам похищения...

- Ты планируешь что-то невообразимое? - требовательно спросила она, держа наготове отравленную иглу под одеждой.

- Ты хочешь быть исполнителем ее приговора? - В ответ спросил он, и на этот раз его голос был необычно мягок. Он указал на руку, спрятанного под одеждой; - Ты думаешь, она допустит это? Или ты думаешь, я это допущу?

У Джессики перехватило горло от волнения.

- Отвечаю на твой вопрос, - сказал он. - Я не насколько глуп. Но я потрясен тобой. Ты осмелилась осуждать Алию. Конечно, она нарушила запреты Бене Джессерит! А чего ты ожидала? Ты бросила ее здесь, в качестве королевы! Все, что ей досталось от этой власти! Поэтому ты вернулась на Келадан, чтобы залечить свои раны в руках Гурни. Достаточно хорошо. Но кто ты есть, чтобы судить Алию?

- Я говорю тебе, я не хочу...

- Ах, замолчи! - Он отвернулся от нее в негодовании. Но его слова были восприняты так, как это делалось Бене Джессерит, - контролирующей Голос.

Она молчала, как-будто чья-то рука сжала ей горло. Потому подумала: "Кто бы знал, что меня можно сразить Голосом лучшим, чем этот?" Это было смягчающим аргументом, который облегчил ее раненые чувства. В то время, как она много раз использовала Голос против других, она никогда не думала, даже в школьные дни, что сама поддастся ему...

Он повернулся к ней.

- Я сожалею. Я лишь узнал, как слепо ты можешь реагировать, когда...

- Слепо?! Я?! - Это вывело ее больше из себя, чем Голос, который он использовал против нее.

- Ты, - сказал он. - Слепо. Если в тебе осталась хоть капля честности, ты признаешь свои собственные реакции. Я называю твое имя, и ты говоришь: "Да". Я заставляю тебя молчать. Я пробуждаю в тебе мифы Бене Джессерит. Посмотри, каким образом тебя учили. Это, по крайней мере, что-то, что ты можешь сделать для своей...

- Как ты осмеливаешься? Что ты знаешь о... - Ее голос сорвался. Конечно, он знал.

- Посмотри внутрь, я говорю! - Его Голос повелевал.

И снова этот Голос подчинил ее. Она почувствовала учащенное дыхание, страсти ее улеглись. Широко раскрыв глаза, в каком-то шокирующем состоянии она поняла, что ее тело подчиняется командам. Медленно она восстановила в себе равновесие. Этот не-ребенок играл ею, как будто в его руках был прекрасный инструмент.

- Теперь ты знаешь, как глубоко - погрязла во всех условностях Бене Джессерит, - сказал он.

Она смогла только кивнуть. Лито вынудил ощутить ее физическую вселенную прямо на ее лице. "Покажи мне - тело!" Он показал ей ее собственное тело, как будто оно было новорожденным. Никогда в жизни она не ощущала такой неуверенности в себе.

- Ты позволишь себя похитить, - сказал Лито.

- Но...

- Я не собираюсь спорить по этому поводу, - сказал он. - Ты позволишь это. Думай, что эта команда идет от твоего Герцога. Ты увидишь цель тогда, когда все будет сделано. Ты встретишься с очень интересным учеником.

Лито стоял, покачивая головой. Потом сказал:

- Некоторые действия имеют конец, но не имеют начала; некоторые начинаются, но не кончаются. Все зависит от того, где стоит наблюдатель. Он повернулся и вышел из ее апартаментов.

Во второй комнате, Лито встретил Ганиму, спешащую в их собственные комнаты. Она остановилась, когда увидела его, и сказала:

- Алия занята Собранием Верующих. - Она вопросительно посмотрела в коридор, который вел в покои Джессики.

- Сработало, - ответил Лито на ее немой вопрос.

16

Злодейство равно распознается как пиковое, и жертвой,

и преступником, всеми, кто его познает, неважно, с какой

стороны. Злодейство не имеет ни извинений, ни смягчающих

доводов. Злодейство никогда не уравновешивает и не

выправляет прошлое. Злодейство лишь вооружает будущее на

еще большее злодейство. Оно навечно замыкается на самое

себя - чудовищная форма кровосмешения. Кто ни содеет

злодейство - тот также вскармливает и злодейство будущего.

Апокрифы Муад Диба.

Вскоре после полудня, когда большинство пилигримов разбрелось освежиться в елико доступной прохладной тени и еликодоступными источниками утоления жажды, Проповедник вошел на огромную площадь под храмом Алии. Ведом он был заменителем его глаз, юным Ассаном Тариком. В кармане под развевающейся плащаницей Проповедника была маска из черного газа, которую он надевал на Салузе Второй. Его забавляла мысль, что и маска, и мальчик служили одной и той же цели - маскировке. Пока он нуждался в замещении собственного зрения, сомнения продолжали жить.

"Пусть миф растет, но вживе поддерживает сомнения", - думал он.

Никто не должен обнаружить, что маска - простая тряпка, вовсе не изделие Иксиана. Рука его не должна соскальзывать с костлявого плеча Ассан Тарика. Хоть раз пройдись Проповедник как зрячий, невзирая на безглазые впадины своих глазниц - и все сомнения развеются. Малая надежда, пестуемая им, умрет. Каждый день он молился о перемене, о чем нибудь непохожем, где он мог бы споткнуться, но даже на Салузе Второй все обернулось простым и гладким, от и до известным. Ничто не меняется, ничто не может измениться... пока еще.

Многие обратили внимание на его проход мимо лавок и аркады, особенно отметив, как он из стороны в сторону поворачивал голову, устремляя невидящий взгляд точно на человека или на дверной проем. Движения его головы всегда были естественными для слепца, и это способствовало разрастанию мифа.

Алия наблюдала за ним из потайного смотрового отверстия в возвышающихся зубчатых стенах своего храма. Она тщательно присматривалась к изрубцованному шрамами Лицу далеко внизу в поисках какой-нибудь приметы - верной опознавательной приметы. Каждый слух для нее доходил. И в каждый новый - вкладывалась своя доля трепетного страха.

Алия полагала, что ее приказ схватить Проповедника оставался в тайне - но приказ вернулся к ней в виде слуха. Даже среди ее стражей некоторые не умели хранить молчание. Теперь она надеялась, что стражи не последуют ее новым приказам и не вздумают схватить эту ходячую загадку в плащанице на людном месте, у всех на виду это разнеслось бы по белу свету.

На площади стояла пыльная жара. Юный проводник Проповедника обмотал покрывало своего балахона вокруг носа, оставив обнаженными лишь темные глаза и тонкое пятнышко лба Под покрывалом выпячивалась фильтротрубка стилсьюта. Отсюда Алия поняла, что они пришли из пустыни. Зачем они там прячутся?

Проповедник не защищался покрывалом от иссушающего воздуха. Он даже откинул клапан фильтра на своем стилсьюте. Его лицо распахнуто было солнечному свету и горячей дрожи, видимыми волнами поднимавшейся от плит, которыми была вымощена площадь.

Там, на ступенях храма, группка из девяти пилигримов творила прощальный намаз. На укрытом тенью краю площади находились еще человек пятьдесят, в основном - пилигримы, выполнявшие наложенные из них жрецами епитимьи. Среди глазевших на них можно было различить нескольких рассыльных и немногих купцов, еще недостаточно наторговавших, чтобы закрыть свои лавки на самый пик дневной жары.

Алия, наблюдавшая из отверстия бойницы, ощутила иссушающую жару. Тело и мысль тащили ее в разные стороны, она попала в такую же западню раздвоенности, в которой частенько видела прежде всего брата. Соблазн посоветоваться с самой собой зловещим гудением зазвенел у нее в голове. Барон был здесь: как должно покорный, но всегда готовый поиграть на ее ужасе, когда суждения рассудка переставали иметь силу, а в происходящем вокруг нее терялось ощущение прошлого, настоящего и будущего.

"Что, если это Пол там внизу? - спросила она себя. - Чушь!" проговорил голос внутри нее.

Но в донесениях о том, что говорит Проповедник, сомневаться не приходилось. ЕРЕСЬ! Ее ужасала мысль, что сам Пол может разрушать построение, возведенное на его имени.

А ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ?

Она подумала о том, что сказала сегодня утром на Совете, желчно выступив против Ирулэн, настаивающей на том, чтобы принять дары одежд от Дома Коррино.

- Все дары для близнецов будут тщательно обследованы, как и всегда, доказывала Ирулэн.

- А если мы обнаружим, что дары безвредны? - вскричала Алия.

Каким-то образом, для всех эта мысль оказалась самой пугающей, какую можно вообразить - обнаружить, что дары не таят никакой угрозы.

Под конец, они приняли чудесные одежды и перешли к другому вопросу: следует ли предоставить леди Джессике место в Совете? Алии удалось добиться отсрочки голосования.

Она думала об этом, неотрывно вглядываясь в Проповедника.

То, что происходило сейчас с ее Регентством, являлось изнанкой трансформации, которой они подвергали планету. Дюна некогда символизировала власть окончательной и бесповоротной пустыни. Сама эта власть уменьшилась материально, но миф о ее могуществе рос не по дням, а по часам. Только пустыня-океан остается, великая Мать Пустыня внутренней планеты, окаймленная колючим кустарником, до сих пор называемая Свободными Царицей Ночи. После колючек - плавные очертания зеленых холмов, пологими склонами ниспадающих к песку. Все холмы рукотворны. Все они созданы людьми, трудившимися наподобие ползучих насекомых. Зелень этих холмов представляется наделенной почти всесокрушающей мощью тех, кто, подобно Алии, развился и вырос на прежних устоях, среди подернутого серыми тенями песка. Ей мнилось, как и всем Свободным, что пустыня-океан держит Дюну мертвой хваткой, которая никогда не ослабнет. Стоит ей только закрыть глаза - и она видела пустыню.

Открытые глаза видели теперь зеленеющие холмы на краю пустыни, болотистую жижу, устремляющую к песку зеленые псевдоподы - но во всем остальном пустыня оставалась такой же могучей, как всегда.

Алия тряхнула головой и пристально посмотрела на Проповедника.

Тот одолел первый пролет идущих террасами лестниц под храмом и повернулся лицом к почти пустой площади. Алия коснулась кнопки возле своего окошка - кнопки усилителя голосов внизу. В ней поднялась волна жалости к самой себе, такой одинокой предстала она в собственных глазах. Кому она могла доверять? Она-то считала, что до сих пор может положиться на Стилгара, но и Стилгар подпал под влияние слепца.

- Знаешь, как он считает? - спросил ее Стилгар. - Я слышал, как он отсчитывает монеты в уплату своему проводнику. Странным это было для моих ушей Свободного, и жутким. Он считает: "шак, ишкай, кимса, чаксу, пича, сукта" и так далее. Я не слышал подобного счета с давних дней в пустыне.

Отсюда Алия поняла, что Стилгара нельзя посылать с поручением, которому следует быть исполненным. И ей следует быть поосмотрительней со своими стражами, склонными любое чуть подчеркнутое словцо от Регентства воспринимать как беспрекословный приказ.

Что он там делает внизу, этот Проповедник?

Окружающая рыночная площадь под защитными балконами и изгибами аркад и так представляла яркое и пестрое зрелище: торговцы не убрали разложенные образцы товаров, оставив их под присмотром нескольких мальчиков. Кое-кто из торговцев остался - зарясь на пропахшие спайсовыми хлебцами монеты из глубинки и на то, что позвякивало в кошельках паломников.

Алия разглядывала спину Проповедника. Поза у него была такая, словно он собирался заговорить, но что-то сковывало его речь.

"Почему я стою здесь, наблюдая за этой развалиной, за этой обветшалой плотью? - спросила она себя. - Не могут эти смертные обломки быть "сосудом великолепия", как некогда называли моего брата".

Ее наполнило разочарование, граничащее с гневом. Как может она выяснить что-либо о Проповеднике, вызнать наверняка, НЕ ЗАНИМАЯСЬ ВЫЯСНЕНИЕМ? Она в ловушке. Она не осмеливалась показывать, что проявляет к этому еретику хоть нечто большее преходящего любопытства.

Ирулэн это чувствовала. Лишась своей знаменитой выдержки Бене Джессерит, она истошно вскрикнула в Совете:

- Мы не в силах больше хорошо относиться к самим себе!

Даже Стилгар был шокирован.

В чувство их привел Джавид:

- У нас нет времени на такую чепуху!

Джавид прав. Что за дело, как они относятся к самим себе? Все, что их касается, зиждется на имперской власти.

Но Ирулэн, обретя самообладание, заговорила еще более уничтожающе:

- Говорю вам, мы утратили что-то жизненно важное. А утратив это, утратили с тех пор и способность принимать правильные решения. Сегодня мы их принимаем с налету, словно кидаемся на врага, - или ждем-пождем, а это форма капитуляции; и позволяем, чтобы нами двигали решения других. Разве забыли мы, что мы - те самые, кто сотворил истоки нынешних течений?

И - надо всем - вопрос о том, принимать ли дар от Дома Коррино.

От Ирулэн надо будет избавиться, решила Алия.

Чего ждет этот старик там, внизу? Он называет себя проповедником. Почему он не проповедует?

Ирулэн не права насчет того, что мы разучились принимать решения, сказала себе Алия. Я ДО СИХ ПОР СПОСОБНА ПРИНИМАТЬ НАДЛЕЖАЩИЕ РЕШЕНИЯ! Тот, кто обязан принимать решения о жизни и смерти, должен или воистину их принимать или вечно попадать под маятник Пол всегда говорил, что застой наиопаснейшее среди всего неестественного. Единственно, что постоянно изменчивость. Значима только перемена.

"Будет им от меня перемена!" - подумала Алия.

Проповедник благословляюще воздел руки.

Немногие остававшиеся на площади потянулись поближе к нему, и Алия отметила медлительность этого движения. Да, разошедшиеся слухи, что Проповедник вызывает неприязнь Алии. Алия наклонилась поближе, к иксианскому громкоговорителю возле своего шпионского отверстия. Громкоговоритель донес до нее бормотание голосов на площади, шум ветра, шарканье ног по песку.

- Четыре послания я вам несу! - проговорил Проповедник.

Его Голос чуть не оглушил Алию, и она убавила мощность звука.

- Каждое послание - определенному человеку, - сказал Проповедник. Первое послание - Алии, владычице этого места, - он указал себе за спину, точно в направлении отверстия, за которым она находилась. - Я принес ей предостережение. Ты, хранящая в своем лоне секрет долголетия, обменяла свое будущее на пустой кошелек!

"Как он смеет?" - подумала Алия. Холод пробежал по коже от этих слов.

- Второе послание, - произнес Проповедник, - Стилгару, наибу Свободных, верящему, будто он сможет преобразовать власть племен во власть Империи. Мое предостережение тебе, Стилгар: самое опасное из всего сотворенного - это жесткий этический кодекс. Он обратится против тебя и отправит тебя в изгнание!

"Он заходит слишком далеко! - подумала Алия. - Я должна послать за ним стражу, невзирая на последствия!" - но руки ее остались неподвижны.

Проповедник обратился лицом к храму, поднялся на вторую ступень и опять повернулся к площади, все это время он не отрывал левой руки от плеча проводника. Затем он провозгласил:

- Третье мое послание - принцессе Ирулэн. Принцесса! Унижение - это то, чего ни один человек не может забыть. Я предостерегаю тебя - беги!

"Что он говорит? - вопросила Алия саму себя. - Мы унизили Ирулэн, но... Почему он подталкивает ее к бегству? Ведь мое решение только что принято!"

Трепет испуга пробежал по Алии. Откуда Проповедник знает?

- Четвертое мое послание - Данкану Айдахо! - вскричал тот. - Данкан! Ты приучен верить, что за верность платят верностью. Данкан, не верь в историю, потому что историю движет лишь уступаемое за деньги, Данкан! Прими свои рога и делай то, что ты лучше всего знаешь, как делать!

Алия закусила тыльную сторону правой руки. РОГА! Она хотела протянуть руку к кнопке и послать стражу, но рука отказалась ей повиноваться.

- Теперь я буду проповедовать дня вас, - сказал Проповедник. - Это проповедь пустыни. Обращаю ее к жрецам Муад Диба, исповедующим экуменизм меча. О, вы, верующие в очевидность предначертанного! Разве не знаете вы, что очевидность предначертанного имеет демоническую сторону? Вы провозглашаете себя благородными просто потому, что обитаете в благословенных поколениях Муад Диба. Я говорю вам, что отвергли вы Муад Диба. Святость подменила в вашей религии любовь! Вы сами накликиваете на себя месть пустыни!

Проповедник опустил голову, словно молясь.

Алия узнала - и ее пробрало дрожью. Великие боги! Этот голос! Он подсел за годы, проведенные в жгучих песках, но он вполне мог быть голосом Пола.

Опять Проповедник поднял голову. Голос его громоподобно прокатился по площади, где собиралось все больше людей, привлеченных этой диковинкой из прошлого.

- Истинно говорю вам! - вскричал Проповедник. - Молящиеся о росе на краю пустыни призовут потоп! Не избегнут они своей судьбы через силу разума! Разум - дитя гордости, которую может и не постичь в себе сотворивший зло! - Он понизил голос. - Говорили, будто Муад Диб умер от предвидения, что знание будущего убило его, и он ушел из мироздания реальности в алам ал-митал. Говорю вам - это заблуждение Майи. Такие мысли независимой реальности не имеют. Они не могут изойти из вас и сделать что-нибудь реальное. Говорил о себе Муад Диб, что не обладает он никакой магией Рихани для расшифровки мироздания: Не сомневайтесь в нем.

Проповедник опять воздел руки, а голос вновь возвысил до громоподобного рева:

- Я предостерегаю жречество Муад Диба! Огонь над пропастью вас спалит! Слишком хорошо усвоившие урок самообмана от этого обмана и погибнут. Кровь брата счистить нельзя!

Он опустил руки, нашел своего юного проводника и покинул площадь прежде, чем Алия сумела справиться с одолевшей ее трепещущей неподвижностью. Какая бесстрашная ересь! Это наверняка Пол. Она должна была предостеречь стражей. Они не осмеливаются открыто схватить Проповедника. Происходившее на площади внизу служило этому лишним подтверждением.

Ведь, несмотря на ересь, никто не шевельнулся, чтобы остановиться уходившего Проповедника Ни один храмовый страж не кинулся его преследовать. Ни один пилигрим не попытался его задержать. Завораживающий слепец! Всякий, слышавший или видевший его, чувствовал его силу, отражение божественного дарования.

Несмотря на дневную жару, Алии внезапно стало холодно. Она физически ощутила, как тонка та кромка, за которую она держит Империю в своей хватке. Она вцепилась в край своего смотрового окошка, словно пытаясь удержать свою власть, думая о ее хрупкости. Сила власти была заключена в Ландсрааде, КХОАМ и вооруженных формированиях Свободных, в то время как Космический Союз и Бене Джессерит вершили свои дела втихую, оставаясь в тени. Запрещенное просачивание развитых технологий, проистекавшее от самых дальних рубежей расселения человечества, подтачивало центральную власть. Разрешенное к производству на фабриках Иксиана и Тлейлакса отнюдь не снижало давления. И вечно на кулисами - стоял Фарадин из Дома Коррино, наследник титулов и притязаний Шаддама IV.

Без Свободных, без монополии Дома Атридесов на гериатрический спайс, Алии власти не удержать. Вся власть развеется. Она ощущала, как власть выскальзывает у нее прямо сейчас. Народ проявлял внимание к Проповеднику. Опасным будет заставить его замолчать - не менее опасным, чем позволить ему и дальше произносить такие же проповеди, как сегодня на площади. Ей были видны первые знамения ее поражения, и ум ее со всей определенностью различил очертания стоящей перед ней проблемы. Проблема эта была систематизирована Бене Джессерит:

"Большое население, сдерживаемое небольшой, но могущественной силой самое заурядное явление в нашем мире. И мы знаем главные условия, при которых это большое население может обратиться против своих сдерживателей:

Первое - когда они находят вождя. Это самая неуловимая угроза дня властвующих; и они должны не ослаблять контроля над вождями.

Второе - когда население осознает свои цели. Держите население в слепоте и в незнании сомнений.

Третье - когда население обретает надежду избавиться от уз. Оно никогда даже и поверить не должно, будто избавление возможно!"

Алия тряхнула головой, почувствовав, как от этого движения дрогнули ее щеки. В ее населении все признаки были налицо. Каждый доклад, получаемый ей от шпионов со всей Империи, укреплял ее и без того достоверное знание. Непрекращающиеся боевые действия джихада Свободных повсюду оставляли свои отметины. Куда ни дотронься "экуменизмом меча", народ не преминет занять позу покоренного населения: оборонительную, скрытную, уклончивую. Всякая демонстрация авторитета - что означало прежде всего и по сути РЕЛИГИОЗНЫЙ авторитет - стала провоцировать негодование. О да, пилигримы до сих пор стекались миллионными толпами, и были среди них, вероятно, истинно набожные. Но, по большей части, ими руководила не набожность, а другие мотивы. Чаще всем, это была хитренькая забота об обеспечении будущего. И покорность подчеркивалась, и приобреталась та форма власти, которая легко обращалась в богатство. По возвращении из Арракиса, хаджжи обретали дома новый авторитет, новый социальный статус. Они могли выносить выгодные им экономические приговоры, которым их родной мир, привязанный к своей планете, не осмеливался перечить.

Алия знала народную загадку "Что ты видишь внутри пустого кошелька, принесенного домой из Дюны?" И ответ: "Глаза Муад Диба (огненные алмазы)".

В сознании Алии прошествовали традиционные пути подавления возрастающего брожения: народ должен усвоить, что оппозиция всегда карается, а помощь правителю - награждается. Силы Империи должны быть перетасованы наугад. Главные придатки имперской власти должны быть скрыты. Всякое движение, при помощи которого Регентство нанесет встречный удар на возможное нападение, должно быть тщательно выверено во времени, чтобы выбить противостоящих из равновесия.

"Не потеряла ли я свое хронометрическое чутье?" - задалась она вопросом.

"Что это за бесцельные размышления?" - осведомился голос внутри нее. Она почувствовала себя поспокойней. Да, план Барона был хорош. Мы уничтожим угрозу со стороны леди Джессики, и заодно опозорим Дом Коррино. Да.

С Проповедником можно будет разобраться попозже. Она понимала, что он из себя строит. Символика была ясной. Он был древним духом неутаиваемых мыслей, живым и действующим духом ереси в ее пустыне ортодоксии. В этом была его сила. И неважно, Пол ли это... до тех пор, пока в ней есть место сомнениям. Но знание Бене Джессерит говорило, что в его силе содержится и его слабость.

"У Проповедника есть изъян, который мы найдем. За ним будут следить по моему приказу, каждый миг он будет под наблюдением. И, если предоставится возможность, он будет дискредитирован".

17

Я не буду оспаривать утверждений Свободных, что они,

по божественному вдохновлению, передают религиозное

откровение. Нет, это их сопутствующая претензия на

идеологическое откровение побуждает меня облить их

презрением. Конечно, они предъявляют эту двойную претензию

в надежде, что она укрепит их владычество и поможет их

долгосрочному утверждению в мире, находящим их гнет все

возрастающим. И предостерегаю я фрименов от имени всех

этих притесняемых народов: краткосрочная выгода всегда

оборачивается убытком по прошествии времени.

Проповедник в Арракине.

Ночью Лито взошел вместе со Стилгаром на узкий уступ гребня низкой скалы в съетче Табр, называвшейся Спутником. В ущербном свете Второй луны со скалы им открывалась вся панорама - к северу защитная Стена и Гора Айдахо, Великая Равнина к югу и - к востоку, по направлению к скалам Хаббания - перекатывавшиеся дюны. С юга горизонт прятался в клубящейся пыли, отголосках шторма. Абрис Защитной стены морозно серебрился в лунном свете.

Стилгар пошел против своей воли, присоединясь к секретной вылазке лишь потому, что Лито растревожил в конце концов его любопытство. Что за нужда пересекать пески посреди ночи? Парнишка грозился ускользнуть и отправиться в этот поход в одиночку, если Стилгар откажется. И Стилгара безмерно беспокоило проделанное ими. Две такие важные мишени - одни, в ночи!

Лито присел на корточки на уступе, лицом к югу, к равнине. Время от времени он, словно бы разочарованно, хлопал себя по колену.

Стилгар ждал. Искушенный в умении молчаливо ждать, он стоял в двух шагах от своего подопечного, скрестив руки на груди, его роба мягко колыхалась под ночным ветерком.

Для Лито переход через пески представлялся откликом на его внутреннее смятение, необходимостью отыскать новую направляющую поддержку в жизни, объятой тем внутренним противоборством, на которое Ганима уже несмела отваживаться. Он выманил Стилгара в эту совместную вылазку, потому что есть вещи, которые Стилгару должно знать, ради того, чтобы быть готовому к дням грядущим.

Лито опять стукнул себя по колену. Как же обременительно знать начало! Он порой ощупал себя продолжением бессчетных других жизней, таких же непосредственно реальных, как и его собственная. В потоке этих жизней не было конца, не было завершенности - только вечное начало. Представали они и шумно осаждающей его толпой, словно он был единственным окошком, в которое каждый жаждал заглянуть. И здесь таилась опасность, погубившая Алию.

Лито поглядел вперед, на лунный свет, серебривший перенесшие бурю равнины. По равнинам растекались набегавшие друг на друга складки дюн; волнистыми насыпями громоздилась кварцевая крупка, словно по мерке рассыпанная ветрами - тускло-желтый песок, кварцевый песок, гравий. Он почувствовал, что обрел один из приходящих перед самой зарей моментов уравновешенности. Время поджимало. Уже стоял месяц аккад, и позади - все, что оставалось от этого бесконечного времени ожидания: длинные горячие дни и горячие суховеи, ночи, подобно этой терзаемые шквалами ветра, нескончаемые порывы от раскаленных, как топки, стран Хаукбледа. Он глянул через плечо на Защитную стену, изломанную линию в свете звезд. Там, за стеной, в Северной впадине, и обитала его главная проблема.

Опять он посмотрел на пустыню. Пока он вглядывался в горячую тьму, забрезжил день, из-за пыльных склонов всходило солнце, лимонными оттенками трогая красные столпы бури. Он закрыл глаза, желая представить, как день взойдет над Арракином, увидеть в своем сознании город, разбросанными коробочками лежащий между светом и новыми тенями. Пустыня... коробочки.... пустыня... коробочки.

Когда он открыл глаза, пустыня оставалась - разлегшееся шафранно-коричневое пространство взбитого ветром песка. Маслянистые тени вдоль основания каждой дюны вытягивались словно лучи только что минувшей ночи. Они связывали одно время с Другим. Лито подумал о ночи, сидя на корточках, недремлющий Стилгар рядом с ним, старший по возрасту, тревожимый молчанием и необъясненными причинами их приходов в это место. Наверняка у Стилгара много воспоминаний о том, как он проходил этой дорогой со своим обожаемым Муад Дибом. Даже сейчас Стилгар двигался, обшаривал взглядом все вокруг, будучи начеку против любой опасности. Стилгар не любил оказываться на открытом месте при дневном свете. В этом он был чистой воды Свободным прежних времен.

Ум Лито неохотно расставался с ночью и с ясностью всего том, чем была она напряжена и чревата на песчаном распутье. Здесь, в скалах, ночь сразу обретала черную неподвижность. Лито сочувствовал страхам Стилгара, связанным с дневным светом. Тьма, даже переполненная ужасами, была бесхитростна. Свет мог быть очень даже всяким. Ночные страхи имели запах, то, что приходило из ночи - приходило с катящимся звуком. В ночи измерения оказывались разделенными, все усугублялось - шипы острее, лезвия более режущи. Но ужасы дня могли быть намного хуке.

Стилгар кашлянул. Лито заговорил, не оборачиваясь:

- У меня очень серьезная проблема, Стил.

- Так я и предполагал, - голос сбоку от Лито прозвучал тихо и настороженно. Сын говорил очень уж похоже на отца Было в этом запретное колдовство, задевшее в Стилгаре струну неприязни. Свободные знали ужасы одержимости. Тот, в ком ее обнаруживали - убивался законным порядком, и воду его выплескивали в песок, чтобы она не осквернила водохранилище племени. Мертвым следует оставаться мертвыми. Нет ничего предосудительного в том, чтобы чье-то бессмертие обнаруживалось в его детях, но дети не имеют права слишком точно воспроизводить один из обликов своего прошлого.

- Моя проблема в том, что мой отец слишком многое оставил несделанным, - сказал Лито. - Особенно, куда устремлены наши жизни. Империя не может и дальше следовать тем же путем, Стил, не предлагая надлежащей цели для человеческой жизни. Я говорю о жизни, понимаешь? О жизни, а не о смерти.

- Однажды, растревоженный видением,твой отец говорил со мной в том же духе, - сказал Стилгар.

Лито захотелось легкомысленной репликой разделаться с вопрошающим страхом Стилгара - может быть, предложением пойти позавтракать и покончить с постом. Он вдруг ощутил сильный голод. Последний раз они ели вчера в полдень, и Лито настоял на том, чтобы поститься целую ночь. Но иной голод влек его сейчас.

"Беда моей жизни - это беда данного места, - думал Лито. - Нет изначального сотворения. Я просто иду назад и назад, пока не начинают исчезать расстояния. Мне не виден горизонт - мне не видны скалы Хаббания. Я не могу найти исходного места для проверки".

- Предвидению нет никакой замены, - сказал Лито. - Может, мне стоило бы попробовать спайс.

- И загубить себя, как твой отец?

- Дилемма, - сказал Лито.

- Однажды твой отец признался мне, что слишком хорошо знать будущее это быть так запертым в этом будущем, что исключаются всякая возможность из него сбежать.

- Парадокс, который и есть наша проблема, - сказал Лито. - Такая это тонкая и могущественная штука, предвидение. Будущее наступает сейчас. Возможность быть зрячим в стране слепых приносит свои собственные опасности. Стараясь растолковать слепому, что видишь, ты склонен забывать, что слепцы движутся по накатанным путям, обусловленным их слепотой. Они как чудовищная машина, следующая собственной дорогой. У них собственная инерция движения, собственное тяготение. Я боюсь слепцов, Стил, я боюсь их. Они так легко могут сокрушить все на своем пути.

Стилгар воззрился на пустыню. Лимонная заря превратилась в стальной день.

- Почему мы сюда пришли? - спросил он.

- Потому что я хотел, чтобы ты увидел место, где я могу умереть.

Стилгар напрягся. Затем:

- Так у тебя БЫЛО видение!

- Возможно, это был только сон.

- Зачем мы пришли в такое опасное место? - Стилгар сверкнул глазами на своего подопечного. - Мы немедля вернемся.

- Я умру не сегодня, Стил.

- Нет? Что у тебя было за видение?

- Я видел три тропы, - голос Лито зазвучал в грезящей интонации вспоминающего. - Одно из будущих требовало от меня убийства нашей бабушки.

Стилгар метнул короткий взгляд на съетч Табр, словно боясь, что леди Джессика может их услышать через пространство песка.

- Зачем?

- Чтобы не утратить монополию на спайс.

- Не понимаю.

- И я тоже. Но именно об этом я и думал в том сне, где воспользовался ножом.

- Ага, - Стилгар понял об использовании ножа. - Каков второй путь?

- Гани и я поженимся, чтобы закрыть род Атридесов для посторонних.

- Фу-у! - Стилгар резко выдохнул, яростно выражая свое отвращение.

- В древние времена такое было обычным для царственных особ, - сказал Лито. - Гани и я решили, что брачной близости между нами не будет.

- Предупреждаю вас - будьте тверды в этом решении! - в голосе Стилгара прозвучала смертельная опасность. По закону Свободных, кровосмешение каралось смертью на висельной треноге. Откашлявшись, Стилгар спросил: - А третья тропа?

- Я призван низвести моего отца до человеческого уровня.

- Он был моим другом, Муад Диб, - пробормотал Стилгар.

- Он был твоим богом! Я должен разбожествить его.

Стилгар повернулся спиной к пустыне и посмотрел на оазис своего возлюбленного съетча Табр. Такие разговоры всегда его коробили.

Лито уловил потный запах при движении Стилгара. Какое искушение уклониться от разговора о всех тех наполненных важностью и значением вещах, которые должны быть здесь сказаны. Они могут проговорить полдня, переходя от частного к общему, как бы уводя себя от тех настоящих решений, от тех непосредственных нужд, которые им предстоят. И нет сомнения, что Дом Коррино представляет реальную угрозу для реальных жизней - его и Гани. Но все, что он делает теперь, должно быть взвешено и проверено на оселке тайных необходимостей. Стилгар проголосовал однажды за убийство Фарадина, предложив изощренное применение чаумурки - яда в питье. Фарадин был известен своим пристрастием к некоторым сладким ликерам. Такое нельзя дозволить.

- Если я умру здесь, Стил, - сказал Лито, - ты должен остерегаться Алии. Она больше не твой друг.

- К чему этот разговор о смерти и о твоей тете? - Стилгар неподдельно разъярился. УБИТЬ ЛЕДИ ДЖЕССИКУ! ОСТЕРЕГАТЬСЯ АЛИИ! УМЕРЕТЬ В ЭТОМ МЕСТЕ!

- Маленькие люди изменяют свои лица по ее велению, - сказал Лито. Правителю нет нужды быть пророком. И даже богоподобным. Я привел тебя сюда, чтобы ясно определить, чего требует наша Империя. Она требует хорошего управления. И зависит это не от законов и прецедентов, а отличных качеств правящего, кто бы он ни был.

- Регентство очень хорошо справляется с обязанностями по управлению Империей, - сказал Стилгар. - Когда ты достигнешь нужного возраста..

- Я уже в возрасте! Я здесь самый старый из всех! Рядом со мной ты хнычущий младенец. Я могу припоминать времена более чем пятидесятивековой давности. Ха! Я даже помню то время, когда Свободные были на Тергроде.

- Зачем ты играешь с такими фантазиями? - властно вопросил Стилгар.

Лито кивнул. И в самом деле, зачем? Зачем повествовать о воспоминаниях иных столетий? Сегодня его непосредственная проблема - это Свободные, большинство из них - до сих пор полуприрученные дикари, склонные потешаться над несчастливой невинностью.

- Криснож испаряется со смертью его владельца, - сказал Лито. - Муад Диб испарился. Почему Свободные живы?

Это была одна из тех резких перемен мысли, что так ошарашивали Стилгара. На время он лишился дара речи. Такие слова полны смысла, но смысл их ускользал от него.

- Ожидается, что я стану Императором, но я должен быть слугой, - Лито оглянулся на Стилгара через плечо. - Мой дед, в честь которого я назван, добавил новые слова к девизу семейного герба, придя сюда, на Дюну: "Я здесь, и здесь я буду пребывать".

- У него не было выбора, - сказал Стилгар.

- Очень хорошо, Стил. Выбора нет и у меня. Мне следует стать Императором по рождению, по складу моего сознания, по всему, что в меня вложено. Я даже знаю, чего требует Империя: хорошего управления.

- Наиб имеет древнее значение - слуга съетча, - сказал Стилгар.

- Я помню твои уроки, Стил, - сказал Лито. - Для того, чтобы иметь надлежащее управление, племя должно иметь способ выбирать таких людей, сами жизни которых отражают то, как следует вести себя правительству.

От всей души Свободного, Стилгар ответил:

- Ты облачишься в императорскую мантию, если она тебе подойдет. Сперва ты должен доказать, что сможешь вести себя как правитель!

Лито неожиданно рассмеялся. Затем:

- Ты сомневаешься в моей искренности, Стил?

- Конечно, нет.

- В моем праве рождения?

- Ты тот, кто ты есть.

- И если я сделаю то, что от меня ожидается, то это станет меркой моей искренности, верно?

- Таков обычай Свободных.

- Значит, у меня не может быть внутренних чувств, определяющих мое поведение?

- Не понимаю, что...

- Если я буду все время вести себя как должно, неважно, сколько мне будет стоить подавление моих страстей, то это и будет моей меркой.

- Такова сущность самоконтроля, юноша.

- Юноша! - Лито покачал головой. - Ах, Стил, ты даешь мне ключ к рациональной этике управления. Я должен быть постоянен, каждое действие должно основываться на традициях прошлого.

- Так полагается.

- Но мое прошлое уходит глубже твоего!

- Какая разница...

- У меня нет особой и первозначащей личности, Стил. Я - составная личность, с памятью о традициях, более древней, чем ты можешь вообразить. Таково мое бремя, Стил. Я устремлен в прошлое. Я переполнен врожденным знанием, сопротивляющимся новизне и переменам. Хотя Муад Диб изменил все это, - он указал на пустыню и широко повел рукой, в направлении Защитной стены позади него.

Стилгар оглянулся на Защитную стену. Со времени Муад Диба под стеной возникло поселение, дома, дававшие приют экологическому отряду, помогавшему распространять по пустыне растительную жизнь. Перемена? Да. Поселение было выстроено как по линейке, эта правильность его коробила. Он стоял неподвижно, не обращая внимание на зуд от кварцевой хрупки под своим стилсьютом. Это поселение являлось оскорблением тому, чем прежде была эта планета. Внезапно Стилгару захотелось услышать завывание вихря, который накинулся бы из-за дюн и стер это место с лица земли. От этого чувства он затрепетал.

Лито заговорил:

- Ты обратил внимание, Стил, что наши новые стилсьюты делаются не из гигроскопичной материи? Наши потери воды слишком высоки.

Стилгар осекся; едва уже не спросив вслух: "Разве я об этом не говорил?". Вместо этого он сказал:

- Наш народ становится все больше зависим от таблеток.

Лито кивнул. Таблетки регулировали температуру тела, сокращали потери воды. Они были дешевле и удобнее стилсьютов. Но они навлекали на пользователей новые тяготы, среди них замедленность реакций и, временами, затуманенность зрения.

- Для этого мы сюда и пришли? - спросил Стилгар. - Обсуждать материалы для стилсьютов?

- Почему бы и нет? - вопросил Лито. - До тех пор, пока ты не повернешься лицом к тому, о чем я должен поговорить.

- Почему я должен остерегаться твоей тети? - в голосе Стилгара прорезался гнев.

- Потому что она играет на старом желании Свободных сопротивляться переменам, и при всем том ведет к более жестокой перемене, чем ты можешь представить.

- Ты раздуваешь малое до великого! Она настоящая дочь Свободных.

- А, тогда настоящий Свободный придерживается обычаев прошлого, а у меня древнее простое. Стил, доведись мне отпустить поводья у собственных склонностей - и я потребую закрытого общества, полностью подвластного священным обычаям прошлого. Я буду контролировать миграцию, объясняя, что она пестует новые идеи, а новые идеи - угроза всей структуре жизни. Каждый маленький планетополис пойдет своим путем, видоизменяясь в ту сторону, куда его тянет естественным образом. В итоге, Империя расколется на кусочки под натиском возникших различий.

Стилгар сглотнул - сухим горлом. Это были слова, которые мог бы произнести Муад Диб. Они были ему вполне созвучны. Они были парадоксальны и пугающи. Но если дозволить перемены... Стилгар покачал головой.

- Прошлое может подсказать, как правильно вести себя, если ты живешь в прошлом, Стил, но обстоятельства меняются.

Стилгар мог только согласиться, что обстоятельства действительно меняются. Но как же тогда нужно себя вести? Он взглянул поверх Лито посмотрев на пустыню и не видя ее. Здесь проходил Муад Диб. По мере того, как солнце поднималось, равнина представала полнящейся золотыми тенями, лиловыми тенями, в пыльном мареве бежали гребешки песчаных ручейков. Пыльный туман, висевший обычно над скалами Хаббания, виднелся теперь совсем вдалеке, и вплоть до самых скал представали перед глазами Стилгара уменьшающиеся дюны пустыни, один изгиб перетекает в другой. Сквозь дымное трепетание жары он видел растения, стелившиеся по краю пустыни. Муад Диб заставил жизнь дать свои всходы в этом необитаемом месте. Медь, золото, красные цветы, желтые цветы, ржавчина и желтовато-коричневые тона, серо-зеленые листья, колючки и резкие тени под кустами. Движение дневной жары заставляло тени трепетать, вибрировать в воздухе.

Вскоре Стилгар заговорил:

- Я только вождь Свободных, а ты - сын Герцога.

- Ты сказал это - не зная, что сказал, - ответил Лито.

Стилгар нахмурился. Когда-то, давным-давно. Муад Диб упрекнул его точно такими же словами.

- Ты помнишь это, верно, Стил? - спросил Лито. - Мы были у скал Хаббания, и этот сардукарский капитан, помнишь его - Арамшам? Он убил своего друга, чтобы спасти себя. Ты в тот день несколько раз предупреждал, что не стоит оставлять в живых сардукаров, видевших наши тайные пути. Наконец, ты заявил, что они наверняка выдадут то, что видели - они должны быть убиты. И мой отец сказал: "Ты сказал это - не зная, что сказал". И ты был уязвлен. Ты возразил ему, что ты только ПРОСТОЙ вождь Свободных. Герцоги должны ведать более важными вещами.

Стилгар уставился на Лито. "Мы были у скал Хаббания!" "МЫ"! Это... это дитя, еще и не зачатое в тот день, знает в точных подробностях все, что произошло, в таких подробностях, которые могут быть известны лишь тому, кто сам там был. Что ж, это было всего лишь еще одно доказательство, что этих отпрысков Атридесов нельзя судить по обычным меркам.

- Теперь послушай меня, - сказал Лито. - Если я умру или исчезну в пустыне, ты обязан будешь бежать из съетча Табр. Это мой приказ. Ты обязан будешь взять Гани и...

- Ты еще не мой Герцог! Ты... Ты ребенок!

- Я взрослый в обличьи ребенка, - ответил Лито. - Он указал на узкую расселину в скалах под ними. - Если я умру здесь, это произойдет вон в том месте. Ты увидишь кровь. И поймешь тогда. Возьми мою сестру и...

- Я удвою твою охрану, - сказал Стилгар. - Ты не пройдешь сюда еще раз. Сейчас мы уйдем отсюда, и ты...

- Стил! Ты не сможешь меня удержать. Обратись мысленно еще раз к тому времени у скал Хаббания. Помнишь? Заводской краулер был во внешних песках, при приближении большого Создателя. Не было способа спасти и краулер, и людей от червя. И отец мой приказал взять на борт сколько можно людей, пожертвовав добытым спайсом и оборудованием корабля. Стил, я возлагаю на тебя обязанность спасти людей. Люди важнее вещей. А Гани - самая драгоценная из всех, потому что без меня она - единственная надежда Атридесов.

- Не желаю больше слушать, - сказал Стилгар. Он повернулся и двинулся вниз по скалам, через песок, к оазису. Он услышал, как Лито последовал за ним. Вскоре Лито обогнал его и, оглянувшись, спросил:

- Ты заметил, Стил, как красивы молодые женщины в этом году?

18

Жизнь единичного человека, как и жизнь семьи и целого

народа, зиждется на памяти. Мой народ должен прийти к

пониманию этого, что станет частью их процесса созревания.

Как народ, они являются ОРГАНИЗМОМ и через сохраняемую

память они откладывают все больший и больший опыт в

подсознательное хранилище. Человечество надеется

обратиться к этому материалу, если он потребуется для

изменения мироздания. Но большинство отложенного может

затеряться в шальной игре случайного, которую мы называем

"судьбой". Многое может быть интегрировано в эволюционные

взаимосвязи и, таким образом, не стать оцененным и

задействованным в те безостановочные изменения окружающей

среды, которые воздействуют на плоть. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ РОД

может забывать. В этом особая ценность Квизац Хадераха, о

которой никогда не подозревали Бене Джессерит: Квизац

Хадерах не может забывать.

Харк ал-Ада. Книга Лито.

Стилгар сам не мог объяснить почему, но небрежное замечание Лито до глубины разбередило его душу. Оно больше всего занимало его мысли на обратном пути через пески, оттеснив все остальное, сказанное Лито на Спутнике, на второй план.

Да, разумеются, молодые женщины Арракиса были очень красивы в этом году. И молодые люди тоже. Их глаза были устремлены вперед, вдаль: Их лица безмятежно светились от избытка воды. Они часто красовались безо всякого намека на маски и фильтротрубки стилсьютов. Зачастую они вообще не носили стилсьютов в обществе, предпочитая им новые одеяния, под которыми при каждом движении быстрым промельком угадывались их гибкие молодые тела.

Эта человеческая красота выгодно оттенялась на фоне новой красоты ландшафта. Сочетание этой красоты с крохотным пучком зеленых веточек среди красно-коричневых скал завораживало взгляд - полная противоположность прежнему Арракису. Прежняя культура пещеро-города, лабиринтов съетча, дополнявшихся хитроумными перемычками и влагоуловителями на каждом входе, уступала дорогу поселениям под открытым небом, часто построенным из глинобитных кирпичей. Глинобитных кирпичей!

"Почему мне захотелось, чтобы поселение погибло?" - подивился Стилгар, споткнувшись на ходу.

Стилгар знал, что он - из отмирающей породы. Старые Свободные с разинутыми от изумления ртами смотрели на расточительство планеты - вода разбазаривалась только ради того, что на ней можно было замесить глинобитные кирпичи. Вода, изводимая на сооружение жилья для одной семьи, могла бы год поддерживать жизнь целого съетча.

В таких домах даже делались прозрачные окна, чтобы пропускать внутрь солнечный жар и иссушать тела. Подобные окна открывались наружу.

Новые Свободные могли смотреть на пейзаж из своих глинобитных домов. Они не теснились больше в закрытом со всех сторон съетче. А где приходит новое видение мира, там и воображение меняется. Для Стилгара это было ощутимо. Новое видение объединило Свободных с остальным миром Империи, вывело их в неограниченное пространство. Некогда они были привязаны к бедному водой Арракису, рабы суровых необходимостей. Не для них был тот распахнутый кругозор, который являлся условием жизни для обитателей большинства планет Империи.

Перемены виделись Стилгару на фоне его собственных сомнений и страхов. В прежние дни редкий Свободный задумывался над возможностью покинуть Арракис и начать новую жизнь в одном из богатых водой миров. Даже МЕЧТА о бегстве им не дозволялась.

Лито шел впереди, и Стилгар смотрел в движущуюся спину юноши. Лито говорил о запретах на внепланетные перемещения. Что ж, такое во время оно постоянно оказывалось реальностью для большинства обитателей других миров, даже там, где мечта дозволялась - в качестве предохранительного клапана. Но вершины своей планетарное рабство достигло здесь, на Арракисе. Свободные обратились вовнутрь, забаррикадировав свои умы точно так же, как забаррикадировались они в своих пещерных лабиринтах.

Самый смысл съетча - места священного убежища от времени и от тревог - был здесь искажен, став значить место чудовищного заключения для всего населения.

Лито говорит правду: Муад Диб все это изменил.

Стилгар чувствовал себя потерянным. Он ощущал, как рассыпаются его прежние верования. Новое видение мира - направленное вовне - произвело жизнь, которая жаждала выйти из заключения.

"Как красивы молодые женщины в этом году".

Прежний уклад жизни ("Мой уклад!" - признался он себе) заставлял его народ игнорировать всю историю, кроме той, что была обращена вовнутрь, на их собственный тяжкий труд. Прежние Свободные учили историю по урокам ужасов своих собственных миграций, по бегствам от кары в кару. Прежнее планетарное правительство следовало установившейся политике прежней Империи. Оно подавляло творческую активность и всякие помыслы о прогрессе, об эволюции. Для прежней Империи и устоев ее власти процветание являлось опасностью.

Стилгар вдруг потрясенно осознал, что все это являлось опасным и для того курса, который прокладывала Алия.

Стилгар опять споткнулся - и упал, еще больше отстав от Лито.

В прежнем укладе и в прежних религиях не было будущего - было только бесконечное СЕЙЧАС. До Муад Диба - и Стилгар видел это - вера Свободных была ограничена верой в то, что ничего нельзя окончательно достичь, возможно лишь потерпеть крах... Да, они верили в Льета-Кайнза, но тот заложил отсчет времени по сорока поколениям. Завершения не было - была мечта, которая, как Стилгар видел теперь, тоже оказалась обращенной вовнутрь.

МУАД ДИБ ЭТО ИЗМЕНИЛ!

За время джихада Свободные многое уяснили о прежнем Императоре-Падишахе, Шаддаме IV. Восемьдесят первый падишах Дома Коррино, занявший Трон Золотых Львов и правивший Империей из бессчетных миров, использовал Арракис как испытательный полигон для той политики, которую он надеялся провести и в остальных частях империи. Его наместники на планете Арракис неуклонно холили и лелеяли пессимизм, чтобы упрочить основу своей власти. Они неустанно пеклись, чтобы всем на Арракисе, даже вольным скитальцам Свободным, сделались наверняка хорошо известны многочисленные случаи несправедливости и неразрешимых проблем; они приучали население воспринимать себя беспомощным, не имеющим поддержки и опоры.

"Как красивы молодые женщины в этом году!"

Разглядывая возвращающегося в съетч Лито, Стилгар подивился, как же этот юноша сумел отворить в нем поток подобных мыслей - всего лишь простеньким на вид замечаньицем. Благодаря этой оброненной фразе, Стилгар совершенно по-другому увидел Алию и свою собственную роль в Совете.

Алия обожала повторять, что старый уклад медленно уступает новому, и Стилгар признался себе, что всегда находил это заявление смутно успокаивающим. Перемены опасны. Изобретательность должна пресекаться. Личная сила воли должна быть отрицаема. Чему еще служит жречество, как не отрицанию личной воли?

Алия частенько повторяла, что возможности для открытого соревнования должны быть ограничены до управляемых пределов. Но это означало, что нынешнее пугало технологии могло использоваться лишь для того, чтобы держать в узде население. Всякая разрешенная технология должна корнями быть привязана к ритуалу. Иначе... Иначе...

Стилгар опять споткнулся. Теперь он был у канала, а Лито поджидал его у абрикосового сада, росшего вдоль проточной воды. Стилгар услышал, как его ноги зашелестели по нескошенной траве.

НЕСКОШЕННАЯ ТРАВА!

"Во что я могу верить?" - спросил себя Стилгар.

Для Свободного его поколения надлежащей была вера в то, что личности нужно полностью осознавать свои пределы. Традиции являлись, несомненно, элементом наибольшего контроля в незыблемом обществе. Люди должны знать границы своего времени, своего общества, своей территории. Что плохого в съетче как в модели мышления? Всякому личному выбору следует быть замешанным на чувстве отгороженности - именно это чувство должно ограждать семью, сообщество, всякий предпринимаемый должным правительством шаг.

Стилгар остановился и пристально посмотрел через сад на Лито. Юноша с улыбкой глядел на Стилгара.

"Знает ли он о сумятице в моей голове?" - подумал Стилгар.

И старый наиб попробовал обратиться к традиционному катехизису своего народа. Всякий аспект жизни требует циничности формы, присущая ей закругленность основывается на тайном внутреннем знании, что будет действовать и что действовать не будет. Моделью жизни, сообщества, всякой составляющей более крупного социального объединения, должен быть съетч и его двойник песков, Шаи-Хулуд. Гигантский червь был, несомненно, самым внушительным творением, но, когда возникала угроза, уходил на недосягаемую глубину.

"Перемены опасны!" - повторил себе Стилгар. Однообразие и стабильность - вот надлежащие цели правительства.

Но молодые люди и женщины красивы.

И они помнят слова Муад Диба, произнесенные при низвержении Шаддама IV: "Не долгой жизни для Императора я ищу, но долгой жизни для Империи".

"Разве не то же самое я все время твержу себе?" - недоуменно вопросил себя Стилгар.

И он опять пошел - ко входу в съетч, находившийся чуть правее от Лито. Юноша двинулся ему наперерез.

Муад Диб сказал и другое, напомнил себе Стилгар: "Цивилизация и правительства рождаются, зреют, размножаются и умирают точно так же, как отдельные люди".

Опасная или нет, но перемена будет. Красивые молодые Свободные это знают. Им дано смотреть вперед и видеть ее, готовясь и будучи готовыми к ней.

Стилгар вынужден был остановиться, чтобы не наткнуться на Лито.

Юноша взглянул на него совиным взглядом и сказал:

- Вот видишь, Стил? Традиция - совсем не такой абсолютный проводник, как ты думал.

19

Свободный умирает, когда он слишком долго отлучен

от пустыни; мы называем это "водяной тоской".

Стилгар. Комментарии.

- Да, мне трудно просить тебя сделать это, - сказала Алия. - Но... Я должна быть уверена в том, что есть Империя в наследство детям Пола. В этом ведь - единственная причина Регентства.

Алия повернулась от зеркала, сидя перед которым она завершала свой утренний туалет. Поглядев на мужа, она прикинула, насколько он проникся ее словами. В такие моменты Данкан Айдахо заслуживал тщательного изучения он, несомненно, был сейчас намного хитрее и опаснее того мечевластителя Дома Атридесов, которым некогда являлся. Внешне, он оставался тем же козлиные черные волосы над смуглым лицом - но за долгие годы после своего пробуждения из состояния гхолы он пережил внутреннюю метаморфозу.

И теперь она гадала, как гадала уже много раз: что возродившийся после смерти гхола может скрывать в потайных глубинах своего одиночества. До того, как Тлейлакс обработал его по своей хитроумной науке, Данкан был для Атридесов весь как на ладони - верность, фанатичная приверженность моральному кодексу своих предков-наемников, мгновенные вспыльчивость и отходчивость. Он был непримирим в своей решимости отомстить Дому Харконненов. И умер, спасая Пола. Но Тлейлакс забрал его тело у сардукаров и, в своих регенераторных чанах, вырастил зомби-катрундо: плоть Данкана Айдахо, но ничего от его сознания и памяти. Из него сделали выученного ментата и - живой компьютер послали в дар Полу. Тонкий инструмент, под гипнотическим внушением он должен будет зарезать своего владельца. Плоть Данкана Айдахо воспротивилась этому внушению и, через невыносимое потрясение, его клеточное прошлое ожило в нем.

Алия давно уже решила, что даже в сокровенных мыслях опасно называть его человеческим именем Данкан, думая о нем. Лучше называть его тем именем, которое он получил как гхола - Хейт. Намного лучше. И было жизненно важно, чтобы он не уловил ни малейшего проблеска старого Барона Харконнена, живущего в ее мозгу.

Данкан, увидев, что Алия изучающе на него смотрит, отвернулся. Любовь не могла скрыть от него перемен в ней, не скрывала она и прозрачности ее мотивов. Сложносоставные металлические глаза, которые он получил на Тлейлаксе, были беспощадны в своей способности распознавать обман. В них она представилась теперь злорадно торжествующей, почти мужской, фигурой, и он не мог видеть ее такой.

- Почему ты отворачиваешься? - спросила Алия.

- Я должен подумать об этом, - ответил он. - Леди Джессика... она из Атридесов.

- И верность твоя Дому Атридесов, а не мне, - Алия недовольно надула губы.

- Не надо приписывать мне такие ненадежные толкования, - ответил он.

Алия поджала губы. Не действовала ли она слишком стремительно?

Данкан подошел к вырубленному в стене окну, смотревшему на Храмовую площадь. Там, внизу, видны были начинавшие собираться пилигримы, устраивались по ее краям арракинские торговцы, готовясь поживиться за счет пилигримов - как стая хищников за счет травоядного стада. Они уверенно и властно двигались сквозь собирающуюся толпу.

- Они торгуют точеным мрамором, - указал Данкан. - Раскладывают кусочки мрамора в пустыне, чтобы песчаные штормы их источили. Порой выходят очень интересные узоры. Они называют это видом искусства. Пользуется он большим спросом - подлинный мрамор с Дюны, обточенный штормами. Я купил камешек на прошлой неделе. Золотое дерево с пятью колосками. Очаровательно, но очень хрупко.

- Не уходи от темы, - сказала Алия.

- Я не ухожу от темы, - ответил он. - Это прекрасно, но это не искусство. Люди творят искусство через собственные волеизъявления и насилие над материалом, - он положил руку на подоконник. - Близнецам отвратителен город - и, боюсь, я их понимаю.

- Не улавливаю связи, - сказала Алия. - Похищение моей матери - не настоящее похищение. Она будет в полной безопасности, будучи твоей пленницей.

- Этот город построен слепыми, - проговорил он. - Ты знаешь, что на прошлой неделе Лито и Стилгар одни уходили в пустыню? Они провели там всю ночь.

- Мне об этом докладывали, - сказала она. - Насчет этих выточенных песком безделушек - ты хочешь, чтобы я запретила их продажу?

- Это пойдет во вред торговле, - он обернулся. - Знаешь, что ответил мне Стилгар, когда я спросил его, зачем им понадобилось уходить в пески? Он ответил, что Лито хотел связаться с духом Муад Диба.

Алию внезапно пронизал холод паники, и она мгновение смотрела в зеркало, приходя в себя. Лито не осмелился бы покинуть ночью съетч ради такой чепухи. Не заговор ли это?

Айдахо поднес руку к глазам, чтобы не видеть Алию, и сказал:

- Стилгар сказал мне, что пошел вместе с Лито, потому что до сих пор верит в Муад Диба.

- Разумеется, верит!

Айдахо глухо хмыкнул.

- Он говорит, что до сих пор верит в Муад Диба, потому что тот был за маленьких людей.

- Что ты на это ответил? - голос Алии выдал ее страх.

Айдахо опустил руку с глаз.

- Я сказал: "Тогда и ты, выходит, маленький человек"?

- Данкан! Это опасная игра! Дразня ТАКОГО наиба Свободных, вполне можно разбудить зверя, который погубит нас всех.

- Он до сих пор верит в Муад Диба, - сказал Айдахо. - В этом наша защита.

- И что он тебе ответил?

- Сказал, что это его личное дело.

- Понимаю.

- Нет... По-моему, ты не понимаешь. У тех, кто кусается, зубы подлиннее, чем у Стилгара.

- Я не понимаю тебя сегодня, Данкан. Я прошу тебя выполнить очень важную вещь, вещь жизненно важно для... К чему все эти бессвязные отвлечения?

Какая же раздраженность прозвучала в ее голосе. Данкан отвернулся к окну.

- Когда я проходил свою ментатскую выучку... Алия, было очень трудно вникнуть в работу своего собственного мозга. Сперва усваиваешь, что мозгу должно быть дозволено работать самому по себе. Это очень странно. Можешь работать своими мускулами, упражнять их, укреплять их, но мозг действует сам по себе. Порой, когда ты уже научился этому, мозг показывает тебе такое, чего ты не желаешь видеть.

- Потому ты и пытался оскорбить Стилгара?

- Стилгар не знает своего собственного мозга - он не предоставляет ему свободы действий.

- Кроме как на оргиях спайса.

- И даже там. Благодаря этому он и стал наибом. Чтобы быть вождем, он контролирует и ограничивает свои реакции. Делает то, что от него ожидают. Как только понимаешь это - постигаешь Стилгара и можешь измерить длину его зубов.

- Таковы вообще Свободные, - сказала она. - Ну, Данкан, ты сделаешь то, о чем я прошу, или нет? Надо ее похитить, а выглядеть это должно делом рук Дома Коррино.

Он промолчал, пропуская ее тон и доводы через свой ум ментата. План похищения показал такую степень черствости и жестокости, что это до глубины души потрясло Данкана. Рисковать жизнью собственной матери ради приведенных ему причин? Алия лжет. Может быть, перешептывания об Алии и Джавиде - правдивы. При этой мысли у него свело от ледяного холода живот.

- Ты единственный, кому могу я в этом довериться, - сказала Алия.

- Знаю, - ответил он.

Восприняв это как согласие, она улыбнулась в зеркало самой себе.

- Видишь ли, - проговорил Айдахо, - ментат выучен рассматривать каждого человека как последовательность взаимосвязей.

Алия не ответила. Она сидела, погрузившись в личные воспоминания, лицо ее стало при этом пустым и отрешенным. Айдахо поглядел на нее через плечо и содрогнулся. Вид у нее был такой, словно она общалась с голосами, слышными только ей.

- Взаимосвязи, - прошептал он.

И подумал: "Нужно отбросить прежние страдания, как змея отбрасывает прежнюю кожу - только для того, чтобы обрасти новыми и принять все их ограничения. То же самое с правительствами - даже с Регентством. К сошедшим правительствам вполне можно относиться как к выкинутой при линьке ненужной коже. Я должен осуществить этот план, но иначе, чем требует Алия".

Вскоре Алия, пожав плечами, сказала:

- Лито не следует подобным образом выходить наружу в нынешние времена. Я сделаю ему выговор.

- Даже со Стилгаром?

- Даже с ним.

Встав от зеркала, она подошла к стоявшему возле окна Айдахо и положила руку ему на руку.

Он подавил дрожь, заставив себя заниматься лишь вычислениями в своем мозге-компьютере. Что-то в ней вызывало в нем бурное отвращение.

Что-то в ней.

Он не мог заставить себя посмотреть на нее. Он чувствовал запах меланжа от ее косметики. Он откашлялся.

- Сегодня вечером я займусь изучением даров Фарадина, - сказала она.

- Одежд?

- Да. Ничто делаемое им не является тем, чем кажется. И мы должны помнить, что его башар, Тайканик, сторонник чаумурки, чаумас и всех других тонких способов убийства царственных лиц.

- Цена власти, - сказал он, отстраняясь от нее. - Но мы до сих пор мобильны, а Фарадин нет.

Она изучающе посмотрела на его точеный профиль. Порой трудно постичь ход его мыслей. Имел ли он в виду лишь то, что свобода действий развязывает руки для создания воинской мощи? Да, жизнь на Арракисе слишком долго была слишком безопасной. Чувства, некогда заостренные вездесущими опасностями, вырождаются, оказавшись вне употребления.

- Да, - сказала она. - У нас до сих пор есть Свободные.

- Мобильность, - повторил он. - Нам нельзя низводить себя до пехоты. Такое было бы глупо.

Тон Данкана вызвал раздражение Алии, и она сказала:

- Фарадин применит любые средства, чтобы нас уничтожить.

- В том-то и дело, - ответил он. - Вот и форма инициативы, мобильности, которую мы не имели в прежние дни. У нас был кодекс, кодекс Дома Атридесов. Мы всегда жили по средствам, а мародерствовать предоставляли нашим врагам. Это ограничение теперь, конечно, больше не соблюдается. Мы равно мобильны, Дом Атридесов и Дом Коррино.

- Мы похитим мою мать, чтобы уберечь ее от зла, точно так же, как и по другим причинам, - сказала Алия. - Мы так и живем по кодексу!

Он поглядел на нее. Ей известно, как опасно провоцировать ментата на уход в его выкладки. Разве она не понимает, что он вычислил? И все же... он до сих пор ее любит. Он провел рукой по глазам. Как же молодо она выглядит. Леди Джессика права: Алия как будто ни на один день не состарилась за годы их совместной жизни. У нее так и сохранились мягкие черты ее матери - Бене Джессерит, но глаза ее были глазами Атридесов: примеряющими, требовательными, ястребиными. А сейчас некая одержимость и жестокий расчет таились в этих глазах.

Айдахо слишком долго прослужил Дому Атридесов, чтобы не знать все сильные и слабые стороны этой семьи. Но то, с чем он столкнулся сейчас в Алии, было для него внове. Атридесы могли затевать коварные игры против врагов, но никогда против друзей и союзников, а тем более против члена семьи. Такова была твердая основа позиции Атридесов: поддерживай свое собственное население как только способен, показывай ему, насколько лучше ему живется под властью Атридесов; демонстрируй любовь к друзьям через свою искренность с ним. Хотя, не от Атридесов это исходит, то, о чем просит сейчас Алия. Он ощущал это всем своим телом и всеми своими нервами. Все его чувства и восприятия сливались в неразделимое ощущение присутствия чужеродного в занятой Алией позиции.

И - словно с резким щелчком включились датчики его ментатского сознания - ум его погрузился в тот оцепенелый транс, в котором не существуют Времени, а существуют лишь вычисления. Алия догадается, что с ним произошло, но ничего не поделаешь. Он отдался своим выкладкам.

Расклад: ОТРАЖАЯСЬ, леди Джессика живет псевдожизнью в сознании Алии. Он видит это также, как видит отражение того Данкана Айдахо, который еще не был гхолой, постоянно пребывающее в его собственном сознании. Алия обладает этим видением, будучи одной из предрожденных. Он обрел подобный дар в регенерационных чанах Тлейлакса. При том, Алия, ставя под угрозу жизнь матери, отказывается от ее отражения в своем сознании. Следовательно, у Алии отсутствует контакт с псевдо-Джессикой внутри нее. Следовательно, Алия НАСТОЛЬКО ПОЛНО во владении некоей другой псевдожизни, что всем остальным в ее сознании места нет.

ОДЕРЖИМОСТЬ!

ЧУЖДОСТЬ!

БОГОМЕРЗОСТЬ!

Сделав некий вывод, ментат принимает его и обращаются к другим граням проблемы. Так поступил и Данкан. Все Атридесы здесь, на этой одной планете. Рискнет ли Дом Коррино напасть из космоса? Его ум быстрее молнии пробежался по тем изобретениям, что покончили с примитивными формами войн:

Первое - все планеты уязвимы для нападения из космоса; отсюда, всеми Великими Домами средства возмездия вынесены во внепланетное пространство. Как Фарадину не знать, что Атридесы не пренебрегли этой элементарной предосторожностью.

Второе - силовые щиты являются полнейшей защитой от неядерных снарядов и взрывных устройств, основная причина почему в военных схватках вновь вышла на первое место живая сила. Но пехота ограничена в своих возможностях. Дом Коррино может вернуть своих сардукаров хоть на прежние позиции у самых арракинских пределов, но те неровня свободным с их отчаянной свирепостью.

Третье - сохраняется постоянная опасность планетарному феодализму со стороны большого технократического класса, но воздействие Бутлерианского Джихада продолжает предотвращать перегибы технологизма. Только Иксиан, Тлейлакс и несколько разрозненных внешних планет способны угрожать в этом отношении, но все они не устоят перед совместной яростью остальных частей Империи. С Бутлерианским Джихадом покончено не будет. Механизированная война требует большого технократического класса. Империя Атридесов направила эту силу по другому руслу. Ни один большой технический класс не выходит из-под надзора. И Империя благополучно остается феодальной естественно, ведь это лучший общественный строй для того, чтобы расширяться за широко разбросанные дикие рубежи - на новые планеты.

Данкан ощутил, как озарилось его сознание ментата, на огромной скорости промчавшись по заложенным в память данным, САМИМ ПО СЕБЕ, полностью непроницаемое для течения времени. С быстротой молнии его вычисления проделали главный и решающий путь, приведя его к убеждению, что Дом Коррино не осмелится на НЕЗАКОННОЕ ядерное нападение - но он отдавал себе полный отче, из каких составляющих сложилось это убеждение: у Империи столько же ядерных и союзных сил, сколько у всех других Домов вместе взятых; по меньшей мере половина Великих Домов отреагирует без раздумий, если Дом Коррино нарушит Конвенцию - к внепланетной системе возмездия самих Атридесов присоединится всесокрушающая мощь, и не будет даже надобности к предварительному призыву. Этим призывом станет страх. Салуза Вторая и ее союзники исчезнут горячими облаками. Дом Коррино не рискнет на такую катастрофу. Он несомненно был искренен, письменно присоединившись к мнению, что ядерное оружие - это резерв, существующий для одной единственной цели: защиты человечества в том случае, если оно когда-либо столкнется с враждебным "другим разумом".

У компьютерных мыслей ясные грани и четкие очертания. Они - не затуманенные межеумки. Алия выбрала похищение и ужас, потому что стала чуждой, не Атридесом. Дом Коррино представлял угрозу, но отнюдь не с тех направлений, наличие которых Алия отстаивала на Совете. Алия хотела удалить леди Джессику, потому что Бене Джессерит своим старческим разумом разглядела то, что лишь теперь стало ясно Данкану.

Айдахо стряхнул с себя транс ментата и увидел холодное оценивающее выражение на лице стоящей перед ним Алии.

- Не предпочла бы ты, чтоб леди Джессика была убита? - спросил он.

Вспышка чужеродной радости не прикрыто полыхнула на краткий миг перед его взором, прежде чем скрыться под притворным негодованием:

- Данкан!

Да, эта отчужденная Алия предпочитает матереубийство.

- Ты боишься своей матери, а не за нее, - сказал он.

Ее оценивающий взгляд не изменился, когда она ответила:

- Конечно, боюсь. Она докладывает обо мне Сестрам.

- Что ты имеешь в виду?

- Разве ты не знаешь величайшего искушения для Бене Джессерит? - она пододвинулась к нему поближе, соблазнительная, глядя на него из-под ресниц. - Лишь ради близнецов я заботилась о том, чтобы поддерживать в себе силу и бодрость.

- Ты говоришь об искушении, - бесстрастным голосом ментата сказал он.

- Это то, что Сестры прячут глубже всего, то, чего они больше всего боятся. Вот почему они называют меня БОГОМЕРЗОСТЬЮ. Они знают, что их запреты меня не вернут. Искушение... они всегда говорят о нем с сильным ударением: ВЕЛИКОЕ ИСКУШЕНИЕ. Видишь ли, мы, опирающиеся на учение Бене Джессерит, способны воздействовать на такие вещи, как регулирование внутреннего баланса энзимы в наших телах. Это продлевает молодость - и намного дольше, чем меланж. Понимаешь, к каким приведет последствиям, начни этим пользоваться многие посвященные? Это будет замечено. Уверена, ты просчитываешь истинность того, о чем я говорю. Меланж - вот что делает нас мишенью столь многих заговоров. Мы владеем веществом, продлевающим жизнь. А если станет известно, что Бене Джессерит владеет даже еще более могущественным секретом? Понимаешь! Ни одна Преподобная Мать не будет в безопасности. Похищения и пытки Бене Джессерит станут самым обычным делом.

- Ты достигла совершенства в отладке баланса энзимы, - это было утверждение, а не вопрос.

- Я бросила открытый вызов Сестрам! Доклады моей матери сделают Бене Джессерит неколебимым союзником Дома Коррино.

Насколько правдоподобно, подумал он.

И пустил пробный камешек:

- Но ведь наверняка твоя мать не пойдет против тебя!

- Она была Бене Джессерит задолго до того, как стала моей матерью. Данкан, она позволила, чтобы ее собственный сын, мой брат, подвергся испытанию Гом Джаббаром! Она это устроила! Зная, что он может и не выжить! У Бене Джессерит прагматизма всегда было намного больше, чем веры. Она выступит против меня, если решит, что это в лучших интересах Сестер.

Он кивнул. До чего же она убедительна. Печально об этом думать.

- Мы должны владеть инициативой, - сказала она. - В этом - наше острейшее оружие.

- Остается проблема Гурни Хэллека, - заметил он. - Должен ли я убить своего старого друга?

- Гурни в пустыне, с каким-то шпионским поручением, - ответила она, зная, что Айдахо уже об этом осведомлен. - Он благополучно устранен с дороги.

- Очень странно, - сказал Данкан. - Губернатор-Регент Келадана работает на побегушках здесь, на Арракисе.

- Почему бы и нет? - вопросила Алия. - Он ее любовник - в своих мечтах, если не на самом деле.

- Да, конечно, - и он засомневался, расслышала ли она неискренность в его голосе.

- Когда ты ее похитишь? - спросила Алия.

- Лучше, чтоб ты об этом не знала.

- Да... Да, понимаю. Куда ты ее увезешь?

- Туда, где ее не смогут найти. Там посмотрим. Она не останется здесь угрозой тебе.

Нельзя было не разглядеть ликования в глазах Алии.

- Но когда...

- Если ты не будешь знать, то сможешь при необходимости держать ответ перед Узнавателем Лжи, что ты не знаешь, где она.

- Да, умно, Данкан.

"Теперь она верит, что я убью леди Джессику", - подумал он. А вслух сказал:

- Спокойной ночи, любимая.

Она не расслышала бесповоротности в его голосе, и даже беспечно поцеловала его, когда он уходил.

И на всем своем пути через съетчеобразный лабиринт коридоров храма Айдахо обмахивал глаза. Глаза производства Тлейлакса тоже подвержены слезам.

20

Ты любил Келадан

Плачь по сгинувшей рати его,

Даже снова любя,

Не забудешь, скорбя,

Невозвратные тени его.

Рефрен из Хаббаньянского Плача.

Стилгар учетверил охрану в съетче вокруг близнецов, но понимал, что это бесполезно. Мальчуган был совсем как свой тезка, дедушка Лито. Все, знавшие прежнего Герцога, это подмечали. Вид у Лито был расчетливый, и осторожность при нем была, но все это следовало брать с поправкой на скрытую неистовость, на падкость к опасным решениям.

Ганима больше похожа на мать. У нее рыжие волосы Чани, материнский разрез глаз, и взвешенность при разрешении трудностей. Она часто повторяла, что делает лишь то, что должна делать, но, куда ни поведет Лито, она последует за ним.

А Лито собирался повести их к опасности.

Ни разу Стилгару не пришло на ум поверить свою проблему Алии. А значит, исключалась и Ирулэн, бежавшая к Алии со всем и вся. Придя к такому решению, Стилгар осознал, что признает вероятность того факта, что Лито судит об Алии верно.

"Она использует людей походя и черство, - думал он. - Даже Данкана она так использует. Дело даже не в том, что она изменит ко мне свое отношение и убьет меня. Главное - что она меня УВОЛИТ".

Тем временем охрана была усилена, и Стилгар блуждал по съетчу как призрак в просторных одеяниях, ничего не оставляя без пригляда. И все это время его обуревали сомнения, посеянные в нем Лито. Если нельзя положиться на традицию, то где же та скала, за которую можно заякорить свою жизнь?

В день Приветственного Собрания в честь прибытия леди Джессики Стилгар следил за Ганимой, стоявшей вместе с бабушкой на пороге у входа в главную палату собраний съетча. Было рано, и Алия еще не прибыла, но люди уже густой толпой скапливались в палату, исподтишка бросая взгляды на ребенка и взрослую, когда проходили мимо них.

Стилгар остановился в затененной нише, вне людского потока, и наблюдал за этой парой, не в состоянии расслышать их слов сквозь пульсирующий ропот скапливающихся толп. Люди многих племен были здесь сегодня, чтобы приветствовать возвращение своей старой Преподобной Матери. Но Стилгар глядел на Ганиму. Ее глаза, и как она пританцовывает, когда говорит! Ее движения его восхищали. А эти синие-в-синем, твердые, пытливые, оценивающие глаза. А как она, мотнув головой, отбрасывает с плеча золотисто-рыжие волосы. Все это - Чани. Воскресший призрак, сверхъестественное сходство.

Стилгар медленно переместился поближе и занял пост в другой нише.

Он не мог припомнить на своем веку ни одного другого ребенка, взиравшего бы так же, как Ганима - кроме ее брата. Где же Лито? Стилгар оглянулся в переполненный проход. Его стража подняла бы тревогу, будь что-то не так Стилгар покачал головой. Эти близнецы с ума его сведут. Постоянно они испытывали на износ его душевное спокойствие. Он мог бы почти возненавидеть их. Царственные особы не защищены от ненависти, но кровь (и ее драгоценная вода) предъявляют такие требования к самообладанию, перед которыми меркнут все прочие заботы. Эти близнецы существовали, как его величайшая ответственность.

Пронизанный пылью коричневый свет возник в пещерообразной палате собраний за Ганимой и Джессикой, коснулся плеч девочки и ее нового белого одеяния, озарив сзади ее волосы, когда она обернулась и поглядела в проход, на густо идущих людей.

"Почему Лито заразил меня этими сомнениями? - задумался Стилгар. Без сомнения, он сделал эго умышленно. - Может быть, Лито хотел, чтобы я хоть в малой степени разделил опыт его сознания". Стилгар ЗНАЛ, что близнецы отличаются от других, но его рассудок никогда не был в состоянии вместить это знание. Он никогда не ощущал чрево матери как темницу пробуждающегося сознания... сознания, живого со второго месяца беременности, как утверждалось.

Лито сказал однажды, что его память подобна "внутренней голографии, расширяющейся в размерах и подробностях с первоначального шока пробуждения, но никогда не меняющаяся ни в форме, ни в очертаниях".

Впервые, наблюдая за Ганимой и леди Джессикой, Стилгар начал понимать, что это, должно быть, такое - жить в цепляющейся паутине воспоминаний, не в силах ни покинуть се, ни найти изолированное прибежище для собственного ума. Столкнувшись с такой обусловленностью, человек должен интегрировать сумасшествие, отбирать и отвергать среди множества предложений, по системе, где ответы меняются так же быстро, как и вопросы.

Не могло быть закрепленной традиции. Не могло быть абсолютных ответов на вопросы о двух сторонах. Что подходит? То, что не подходит. Что не подходит? То, что подходит. Ему пришел на ум образец этому, старая игра Свободных в загадки. Вопрос: "Что несет смерть и жизнь?" Ответ: "Ветер Кориолиса".

"Почему Лито хочет, чтобы я это понял?" - спросил себя Стилгар. Осторожно зондируя, Стилгар понял, что близнецы разделяют общий взгляд на свою несхожесть с другими: думают об этом как о несчастье. "Для таких проход по каналу рождения должен быть изматывающим", - подумал он. Неведение ослабляет потрясение от некоторых переживаний, но они-то ведь не будут пребывать в неведении насчет момента рождения. Столкнешься с непрестанной войной с сомнениями. Будешь обижаться на свое несходство с остальными. Приятно дать почувствовать другим хотя бы вкус этого отличия. "Почему я?" - вот что будет твоим первым вопросом без ответа.

"А я о чем себя спрашиваю? - подумал Стилгар. Кислая улыбка тронула его губы. - Почему я?"

По-новому видя теперь близнецов, он уяснил себе, почему они так бесшабашно рискуют своими незрелыми телами. Ганима однажды сказала ему как отрезала - когда он бранил ее за то, что она полезла по западной круче к вершине над съетчем Табр: "Почему я должна бояться смерти? Я уже побывала в ней - много раз".

"Да как я осмеливаюсь учить таких детей? - подивился Стилгар. - Как кто-либо посмеет?"

Как ни странно, мысли Джессики развивались в схожем русле, когда она беседовала со своей внучкой. Она думала о том, как должно быть трудно жить со зрелым умом в незрелом теле. Тело должно еще только научиться тому, что ум уже познал и умеет - идет подгонка реакций и рефлексов. Пусть доступен им древний комплекс Бене Джессерит прана-бинду, но даже и тут их ум обгонит тело. Гурни будет чрезвычайно трудно выполнить ее распоряжения.

- Вон Стилгар - наблюдает за нами из той ниши, - сказала Ганима.

Джессика не обернулась. Но ее поразило то, что расслышала она в голосе Ганимы. Ганима любит старого Свободного любовью детей к родителям. Даже когда она говорит о нем небрежно или поддразнивает его, она его любит. Осознание этого заставило Джессику увидеть старого наиба в новом свете - внезапно оформившееся в ясную форму понимание открыло ей, что общего у Стилгара и близнецов. Новый Арракис не очень-то устраивает Стилгара, поняла Джессика. И не больше этот новый мир устраивает ее внуков.

Незваная и непрошеная, всплыла в мозгу Джессики старая присказка Бене Джессерит: "Заподозрить, что ты смертен, есть начало ужаса; неопровержимо уяснить, что ты смертен - познать окончание ужаса".

Да, смерть не станет тяжелым ярмом для Стилгара и близнецов, но жизнь их - это медленное пламя. Все они находят свой мир плохо подходящим и жаждут иных путей, где познание изменений не сулит угрозы. Они - дети Абрахама, большему научившиеся от парящего над пустыней ястреба, чем из любой писаной книги.

Лито поразил Джессику не далее, как сегодня утром, когда они стояли у струящегося над съетчем канала.

- Вода - как капкан для нас, бабушка, - сказал он. - Лучше бы нам жить далекой отсюда пылью, потому что тогда ветер мог бы вознести нас выше высочайших круч Защитной стены.

Хоть Джессике и не впервой было встречаться со зрелостью, находившей себе окольный путь через уста этих детей, при этом замечании она смешалась, хоть и сумела проговорить:

- Такое мог бы сказать твой отец.

А Лито, подбросив в воздух горсть песка и, наблюдая за падением песчинок, ответил:

- Да, мог бы. Но мой отец не учитывал в то время, как быстро вода заставляет все возвращаться в ту землю, из которой она выходит.

И сейчас, стоя в съетче рядом с Ганимой, Джессика заново пережила шок, испытанный ею при этих словах. Она обернулась, взглянула на плавно текущую толпу, скользнула острым взглядом по затененным очертаниям Стилгара в нише. Стилгар - не из ручных Свободных, обученных лишь таскать веточки для гнезда. Он до сих пор ястреб. Думая о красном цвете, он думает не о цветах, а о крови.

- Ты внезапно так притихла, - сказала Ганима. - Что-нибудь не так?

Джессика покачала головой.

- Всего лишь то, что Лито сказал мне нынче утром.

- Когда вы ходили на посадки? Что он сказал?

Джессика подумала о занятном выражении взрослой мудрости, появившейся утром на лице Лито. Точно такое же выражение приобрело сейчас лицо Ганимы.

- Он припоминал то время, когда Гурни от контрабандистов вернулся под знамена Арракиса, - ответила Джессика.

- Значит, вы говорили о Стилгаре, - сказала Ганима.

Джессика не спросила, откуда такое прозрение. Близнецы, казалось, способны были по собственному желанию воспроизводить ход мыслей друг друга.

- Да, говорили, - ответила Джессика. - Стилгару не нравится, как Гурни величает Лито, но присутствие Гурни принуждает и всех Свободных к уважению Гурни постоянно говорит: "Мой Герцог..."

- Понимаю, - заметила Ганима. - И, конечно, Лито указал, что ОН еще не Герцог Стилгара.

- Верно.

- Ты, конечно, знаешь, что Лито с тобой делал, - сказала Ганима.

- Не уверена, что знаю, - призналась Джессика, и это признание показалось ей особенно неловким, потому что ей и в голову не приходило, будто в поведении Лито с ней было что то умышленное.

- Он старался вызвать тебя на воспоминания о нашем отце, - сказала Ганима. - Лито всегда жаждет узнать нашего отца с точек зрения других людей, его знавших.

- Но... Разве у Лито нет...

- О да, он может вслушиваться во ВНУТРЕННЮЮ ЖИЗНЬ. Разумеются. Но это не то же самое. Вы, конечно, говорили о нем. О нашем отце, я имею в виду. Вы говорили о нем как о своем сыне.

- Да, - Джессика как обрубила. Ей не нравилось ощущение, что эти близнецы вертят ею, как хотят, открывают ее память для наблюдения, дотрагиваются до любого переживания, вызывающего их интерес. Может, Ганима занимается этим прямо сейчас!

- Лито сказал что-то, задевшее тебя, - сказала Ганима.

Необходимость подавить гнев словно сокрушила Джессику:

- Да... Сказал.

- Тебе не нравится то, что он знает нашего отца так, как знала его наша мать, а нашу мать - так, как знал ее наш отец, - сказала Ганима. Тебе не нравится, что это означает то, что мы можем знать о тебе.

- Я прежде никогда на деле не задумывалась над этим с такой стороны, - натянутым голосом ответила Джессика.

- Да, обычно знание чувственных вещей как раз и смущает, - сказала Ганима. - Тебе трудно думать о нас иначе, как о детях. Но нет ничего, чем бы занимались вместе наши родители, на людях или в уединении, что не было бы нам ведомо.

На краткий миг Джессика пережила то же чувство, что и утром у канала, но теперь это чувство относилось к Ганиме.

- Он, вероятно, говорил о "мужской чувственности" твоего Герцога, сказала Ганима. - Порой не мешало бы надевать узду на язык Лито!

"Разве нет ничего святого для этих близнецов?" Джессика испытала сначала потрясение, затем ярость, затем отвращение. Как они осмеливаются говорить о чувственности ЕЕ Лито? Разумеется, любящие друг друга мужчина и женщина разделяют и свои телесные наслаждения! Это прекрасно и интимно, и не для того, чтобы выставлять напоказ в нечаянном разговоре между взрослым и ребенком.

ВЗРОСЛЫЙ РЕБЕНОК!

Джессика вдруг осознала, что ни у Лито, ни у Ганимы это не было нечаянным.

Поскольку Джессика сохраняла молчание, Ганима сказал:

- Мы оскорбили тебя. Извиняюсь за нас обоих. Зная Лито, я знаю, что он не подумает об извинениях. Порой, следуя по следу особенного запаха, он забывает, как мы отличаемся... От тебя например.

Джессика подумала: "И вот почему, конечно, вы оба это проделываете. Вы учите МЕНЯ!" А затем подивилась: "Кого еще они учат? Стилгара? Данкана?"

- Лито старается увидеть вещи такими, как видишь их ты, - сказала Ганима. - Воспоминаний недостаточно. Именно тогда чаще всего и терпишь неудачу, когда пытаешь самое неподатливое.

Джессика вздохнула.

Ганима коснулась руки своей бабушки:

- Твой сын оставил несказанным многое, что все же должно быть сказанным, даже для тебя. Прости нас, но он любил тебя. Разве ты этого не знаешь?

Джессика отвернулась, чтобы скрыть блеснувшие на глазах слезы.

- Он знал о твоих слезах, - сказала Ганима. - Точно так же, как знал о страхах Стилгара. Дорогой Стил. Наш отец был его "Звериным Врачом", а сам Стил - не более, чем зеленой улиткой, прячущейся в своей скорлупе - и стала стала напевать песенку, из которой взяла эти слова. Напевная речь бескомпромиссно вонзалась в сознание Джессики.

"О, Врач наш Звериный,

К зеленой улитке,

К ее робкому чуду,

Втайне ждущему смерти,

Божеством ты подходишь!

И улиткам известно,

Что им смерть Бог приносит,

Что есть боль в исцеленьи,

Что из пламени двери

У высокого рая.

О, Врач наш звериный,

Человеку-улитке

Виден глаз твой, смотрящий

Внутрь моей скорлупы!

Почему, Муад Диб? Почему?

- К несчастью, отец оставил многих людей - улиток в нашем мироздании, - сказала Ганима.

21

Предположение, что люди существуют внутри по сути

своей непостоянного мироздания, принимаемое как

операционное исходное, требует от разума стать полностью

осознающим себя инструментом равновесия. Но разум не может

влиять подобным образом без задействования всего

организма. Такой организм может быть распознан по его

жгучему, направляющему поведению. Так и с обществом,

рассматриваемым как организм. Но здесь мы сталкиваемся с

инерцией прежнего. Общества склонны быть подстрекаемы

древними, непроизвольными импульсами. Они требуют

постоянства. Всякая попытка воочию показать им

непостоянство мироздания пробуждает структуры отрицания,

страха, гнева и отчаяния. Тогда как же мы объясним

приемлемость предвидения? Очень просто: обнародующий свои

пророческие видения будет радостно приветствоваться

человечеством, даже предсказывая кошмарнейшие события,

постольку, поскольку он говорит об их абсолютном

(постоянном) осуществлении.

Харк ал-Ада. Книга Лито.

- Это как схватка в темноте, - сказала Алия.

Она широкими сердитыми шагами мерила Палату Собраний, переходя от высоких серебряных занавесей, смягчавших свет утреннего солнца в восточных окнах, к диванам, расставленным под изукрашенными стенными панелями в другом конце помещения. Ее сандалии пересекали циновки из волокон спайса, паркетные полы, плитки из гигантских кусков граната - и опять по циновкам. Наконец, она остановилась перед Ирулэн и Айдахо, сидевшими напротив друг друга на диванах, обитых серым китовым мехом.

Айдахо сопротивлялся возвращению из Табра, но приказания Алии были вне прекословия. Похищение Джессики было сейчас даже еще важнее, чем когда-либо, но оно должно подождать. Требуется ментатское восприятие Айдахо.

- Эти вещи скроены по тому же образцу, - сказала Алия. - Попахивает далеко идущим заговором.

- Может и нет, - рискнула заметить Ирулэн, но вопросительно посмотрела на Айдахо.

На лице Алии проступила неприкрытая язвительная насмешка. Как может Ирулэн быть такой наивной? Если только не... Алия устремила на принцессу острый и вопрошающий взор. На Ирулэн была простая черная мантия из абы, хорошо подчеркивающая тени в ее глазах пряного и густого голубого цвета. Ее светлые волосы были заплетены в спадавшую по шее тугую косу, осеняя обретенные за годы в Арракисе худобу и жесткость черт лица. До сих пор в ней сохранялось высокомерие, усвоенное ею при дворе ее отца, Шаддама IV, и Алии часто чудилось, что эта горделивость вполне может быть маской для заговорщицких мыслей.

Айдахо, в зелено-серой форме стража Дома Атридесов без знаков отличия, сидел развалясь. Многими настоящими стражами Алии его неношение знаков отличия воспринималось как выкрутасы, и втайне презиралось, особенно амазонками, которые прямо упивались служебными знаками отличия. Они не любили непритязательного присутствия гхолы-мечевластителя-ментата еще и потому и тем более, что он был мужем их госпожи.

- Итак, племена хотят, чтобы леди Джессика была восстановлена в Совете Регентства, - сказал Айдахо. - Как мы можем...

- Они предъявили единодушное требование, - Алия указала на тисненый листок спайсовой бумаги на диване рядом с Ирулэн. - Фарадин - это одно, но это... Здесь уже другой расклад сил!

- Что думает Стилгар? - спросила Ирулэн.

- Его подпись на этой бумаге! - ответила Алия.

- Но если он...

- Как может он отказаться от матери своего бога? - презрительно хмыкнула Алия.

Айдахо поглядел на нее, подумав: "Прямо на грани ссоры с Ирулэн!" Опять он подивился, зачем Алия вытащила его сюда, зная, что он нужен в съетче Табр, если уж действительно осуществлять план похищения. Возможно ли, чтобы она прослышала о послании, переданном ему Проповедником? При мысли о послании грудь его наполнилась смятением. Откуда этому нищенствующему мистику знать тот тайный сигнал, которым Пол Атридес всегда призывал своего мечевластителя? Айдахо жаждал покинуть их бесцельное собрание и вернуться к поискам ответа на этот вопрос.

- Нет сомнений, что Проповедник - из внепланетных, - сказала Алия. Насчет этого, Союз не решился бы нас обманывать. Мы схватим его...

- Осторожно! - сказала Ирулэн.

- Разумеется, проявим осторожность, - сказал Айдахо. - Половина планеты верит, что он... - и Айдахо пожал плечами, - твой брат, - Айдахо понадеялся, что его слова прозвучали с должной небрежностью. - Откуда этому человеку известен тайный сигнал?

- Но если он посыльный или шпион...

- Он не входит в контакт ни с кем из КХОАМ или Дома Коррино, сказала Ирулэн. - Мы можем быть уверены в...

- Мы ни в чем не можем быть уверены! - Алия и не старалась скрывать язвительность. Она повернулась спиной к Ирулэн, лицом к Айдахо. Он знает, зачем он здесь! Почему он не выполняет того, что от него ожидается? Он в Совете, потому что Ирулэн здесь. Историю, приведшую принцессу Дома Коррино в лоно Атридесов, никогда нельзя будет забыть. Раз изменив, можно изменить вновь. Ментатские способности Данкана следует использовать для выслеживания изъянов, слабых отклонений в поведении Ирулэн.

Айдахо пошевельнулся и поглядел на Ирулэн. Бывали случаи, когда он чурался прямолинейной необходимости, возлагаемой на ментата. Он знал, о чем думает Алия. Ирулэн поймет не хуже. Но эта принцесса - жена Пола Муад Диба - превозмогла душой решения, поставившие ее ниже королевской наложницы, Чани. Не могло быть сомнений в преданности Ирулэн близнецам. Ради Атридесов она отвергла семью и Бене Джессерит.

- Моя мать - часть этого заговора! - настаивала Алия. - По какой бы другой причине Сестрам присылать ее сюда как раз в такое время?

- Истерика нам не поможет, - сказал Айдахо.

Алия резко отвернулась от него - как он и предполагал. Ему помогало, что он не должен глядеть на некогда любимое лицо, искаженное теперь чужеродной одержимостью.

- Что ж, - сказала Ирулэн, - Союзу нельзя полностью доверять в...

- Союзу! - усмехнулась Алия.

- Мы не можем исключать враждебности Союза или Бене Джессерит, сказал Айдахо. - Но мы должны отнести их к категории пассивных, по существу, противоборцев. Союз не изменит своему основному правилу: "Никогда не правь." Они - паразитический нарост, и они это знают. Они не сделают ничего, чтобы убить организм, за счет которого живут.

- Их понятие о том, за счет какого организма они живут, может отличаться от нашего, - протяжно проговорила Ирулэн. Такая ленца в голосе всегда была ее наибольшим приближением к насмешке. - Тут у тебя промашка, ментат.

Алия, похоже, была озадачена. Она не ожидала, что Ирулэн изберет такой курс. Заговорщик бы не захотел выставлять на обсуждение подобную точку зрения.

- Несомненно, - сказал Айдахо. - Но Союз не пойдет в открытую против Дома Атридесов. Сестры, с другой стороны, могли бы отважиться на тот или иной политический прорыв, который...

- Если и отважатся, то через подставную силу - через группировку, от которой они смогут отмежеваться, - сказала Ирулэн. - Бене Джессерит не просуществовала бы все эти века, не усвоив ценности самоустранения в тень. Они предпочитают быть за троном, а не на нем.

"Самоустранение в тень!" Не это ли выбор Ирулэн, подумалось Алии?

- Именно то, что я вывожу по отношению к Союзу, - сказал Айдахо. До чего ж полезна необходимость спорить и объяснять! Она удерживает его ум от других мыслей.

Алия опять отошла к залитым солнцем окнам. Она знала слепое пятно Айдахо - у каждого ментата оно было. Они должны были выносить четкие суждения. Отсюда они становились зависимы от абсолютов, от конечных пределов. Они знали это о себе. Это было частью их обучения. И все же, они продолжали действовать вне самоограничительных параметров.

"Мне следовало оставить его в съетче Табр, - подумала Алия. - Лучше было бы просто передать Ирулэн на допрос Джавиду".

И Алия услышала громкий голос внутри своего черепа: "Именно!.."

"Заткнись! Заткнись! Заткнись!" - подумала она. В такие моменты появлялась приманка совершить нечто, являющееся опасной ошибкой - и она не могла распознать, в чем же эта ошибка будет заложена и как проявится. Она лишь чувствовала опасность. Айдахо должен помочь ей выбраться из этого затруднения. Он ментат. Ментаты необходимы. Люди-компьютеры заместили механические устройства, уничтоженные во время Бутлерианского Джихада. "Да не сотворишь ты машину с подобием человеческого ума!" Но Алия томилась по сподручной машине. Они бы тогда не страдали от ограниченности Айдахо. Машине всегда можно доверять.

Алия услышала, как Ирулэн говорит с растяжечкой:

- Планы внутри планов внутри планов внутри планов. Мы все знаем сложившиеся трафареты нападения на власть. Я не осуждаю Алию за ее подозрения. Конечно, она подозревает всех - даже нас. Хотя, откинем это на момент. Что остается как место всей подоплеки, как наиболее плодовитый источник опасности Регентству?

- КХОАМ, - бесстрастным голосом ментата ответил Данкан.

Алия позволила себе мрачную улыбку. Комбайн Хоннет Обер Адвансер Меркантилес! Но Дом Атридесов доминирует в КХОАМЕ, владея пятьюдесятью одним процентом акций. Жречеству Муад Диба, так называемому Квизарату принадлежит еще пять процентов, прагматическая уступка Великих Домов, благодаря тому, что Дюна владеет бесценным меланжем. Не без причины спайс часто называют "тайной монетной системой". Без меланжа не взлетят корабли Космического Союза. Меланж повергает в "навигационный транс", благодаря которому еще до старта можно "разглядеть" траекторию полета. Без усиливающего воздействия меланжа на иммунную систему человека продолжительность жизни очень богатых сократится по меньшей мере вчетверо. Даже огромный средний класс Империи ест разбавленный меланж, добавляемый понемножку в пищу по крайней мере один раз в день.

Но Алия услышала искренность ментата в тональности Айдахо - он, наконец, заговорил в той тональности, которую она так отчаянно хотела услышать.

КХОАМ. Комбайн Хоннет - это намного больше, чем Дом Атридесов, чем Дюна, чем жречество или меланж. Это инквайны, китовый мех, иксианские поделки и забавники, перевозки с места на место, хаджж, продукты производства стоящей на грани закона тлейлакской технологии, наркотики, медикаменты, медицинское оборудование, транспортировки (Космический Союз) - словом, весь суперкомплекс коммерции Империи, охватывающий тысячи известных планет плюс некоторые втайне холимые за рамками известного, эксплуатация которых дозволена благодаря производимым там услугам. Говоря о КХОАМ, Айдахо говорил о неизбывном брожении, об интриге внутри интриги, об игре сил, при которой изменение процентных ставок на одну двенадцатую пункта могло передать новым владельцам целую планету.

Алия вернулась к сидящим на диванах и встала над ними.

- Тебя занозит что-нибудь определенное, связанное с КХОАМ? - спросила она.

- Определенные Дома постоянно занимаются накоплением спайса в крупных размерах - в спекулятивных целях, - сказала Ирулэн.

Алия хлопнула руками по бедрам, затем указала на листок тисненой бумаги рядом с Ирулэн.

- А это ТРЕБОВАНИЕ тебя не занимает, предъявляемое этаким...

- Ладно, ладно! - пробурчал Айдахо. - Оставим это. Что там у тебя за пазухой? Если ты придерживаешь информацию и все же рассчитываешь на мою нормальную работу...

- Недавно произошло значительное увеличение спроса на людей четырех определенных специальностей. - Интересно, а вправду ли эта информация нова для этих двоих, подумала Алия, произнося это.

- Каких специальностей? - спросила Ирулэн.

- Мечевластителей, ментатов-извращенцев с Тлейлакса, полных медиков Школы Сак и бухгалтеров-утайщиков, особенно последних. С чего бы этим сомнительным счетоводам именно сейчас быть в спросе? - этот вопрос адресовался Айдахо.

"Функционируй, как ментат", - подумал он. Что ж, это лучше, чем лицезреть ту Алию, которой она стала. Он сосредоточился на ее словах, уже ментатом снова и снова пропуская их через мозг. МЕЧЕВЛАСТИТЕЛИ? Некогда это было его собственным призванием. Мечевластители, конечно, это больше, чем просто опытные бойцы. Они могут приводить в порядок защитные поля, планировать военные кампании, создавать средства военного обеспечения, на скорую руку мастерить оружие. МЕНТАТЫ-ИЗВРАЩЕНЦЫ? Тлейлакс явно упорствует в своем самообмане. Сам будучи ментатом, Айдахо знал, до чего хрупко и ненадежно то, что тлейлаксу вкладывают в ментатов, когда стараются произвести наемных убийц. Великие Дома, приобретающие таких ментатов, надеются, что те будут под абсолютным их контролем. Невозможно! Даже Питер де Вриэ, слуга Харконненов при их покушении на Дом Атридесов, сохранил свое глубинное достоинство, предпочтя в итоге смерть тому внутреннему рабству, которое было в него заложено. ВРАЧИ ШКОЛЫ САК? Сама их подготовка, якобы, предотвращает их неверность своим владельцам-пациентам. И врачи Школы Сак очень дороги. Увеличение спроса на них вызывает существенное перемещение денежных сумм.

Айдахо взвесил эти факты на одной чаше весов против возрастания бухгалтеров-утайщиков на другой.

- Исходное вычисление, - в голосе его были взвешенность и глубокая уверенность, что его умозаключение твердо основывается на фактах. Недавно начался рост благосостояния среди Малых Домов. Некоторые из них наверняка движутся втихую к статусу Великих Домов. Такое благосостояние может проистекать только из некоторых особых перемещений в политическом обустройстве.

- Мы подходим наконец к Ландсрааду, - Алия высказала свое собственное убеждение.

- Следующая сессия Ландсраада состоится почти через два стандартных года, - напомнила ей Ирулэн.

- Но политический торг никогда не прерывается. И, берусь поручиться, некоторые из этих подписантов от племен, - она указала на бумагу рядом с Ирулэн, - из тех Малых Домов, что перешли на иной уровень.

- Может быть, - сказала Ирулэн.

- Ландсраад, - проговорила Алия. - Что лучше для Бене Джессерит? И кто будет лучшим агентом Сестер, чем моя собственная мать? - Алия остановилась прямо напротив Айдахо. - Ну, Данкан?

"Почему я не функционирую как ментат?" - спросил себя Айдахо. Он видел теперь, куда направлены подозрения Алии. В конце концов, Данкан Айдахо много лет был личным домашним охранником леди Джессики.

- Данкан? - с нажимом повторила Алия.

- Тебе следует досконально разузнать о всех законопроектах, которые могут готовиться к вынесению на следующую сессию Ландсраада, - сказал Айдахо. - Они могут попробовать лишить Регентство права вето на определенные виды постановлений - особенно, не связанные с политикой сбора налогов и регулирования картелей. Есть и другие, но...

- Не очень-то прагматично будет с их стороны делать ставку на такую позицию, - сказала Ирулэн.

- Согласна, - сказала Алия. - Сардукары беззубы, а у нас до сих пор наши легионы Свободных.

- Осторожней, Алия, - сказал Данкан. - Наши враги ничего так не хотят, как чтобы мы предстали чудовищами. Неважно, сколькими легионами ты владеешь - в такой разбросанной Империи, как наша, власть неизбежно держится в седле прежде всего на народном мнении.

- Народное мнение? - переспросила Ирулэн.

- Ты имеешь в виду поддержку Великих Домов, - сказала Алия.

- И со сколькими Великими Домами, объединенными в этот новый союз, мы столкнемся? - вопросил Айдахо. - Деньги накапливаются в странных местах.

- Запредельные планеты? - спросила Ирулэн.

Айдахо пожал плечами. Вопрос этот не имел ответа. Все они боялись, что однажды Тлейлакс или технологические кустари на окраинах Империи найдут способ свести на нет эффект Холцмана. В тот день защитные поля станут бесполезны. Все выверенное равновесие, поддерживающее вассальную систему планет, рухнет.

Алия отказалась рассматривать эту вероятность.

- Мы держимся в седле благодаря тому, что имеем, - сказала она. - А имеем мы осознание всем директоратом КХОАМ, что МЫ способны уничтожить весь спайс, если они нас к этому принудят. Они не пойдут на такой риск.

- Опять вернулись к КХОАМ, - заметила Ирулэн.

- Если только кто-нибудь-не умудрится воспроизвести цикл песчаный червь - песчаная форель на другой планете, - и Айдахо, возбужденный этим предположением, кинул на Ирулэн вопрошающий взгляд. - Салуза Вторая?

- Мои тамошние связи остаются надежными, - сказала Ирулэн. - Не Салуза.

- Тогда мой ответ остался в силе, - Алия пристально поглядела на Айдахо. - Мы держимся в седле благодаря тому, что имеем:

"Мой ход", - подумал Айдахо. И спросил:

- Почему ты оторвала меня от ВАЖНОЙ РАБОТЫ? Ты вполне могла бы разобраться со всем этим сама.

- Не говорим со мной таким тоном! - огрызнулась Алия.

Глаза Айдахо расширились. На секунду, он увидел чужака за чертами лица Алии, и ему стало не по себе. Он перевел внимательный взгляд на Ирулэн; нет, Ирулэн этого чужака не увидела - или сделала вид, что не видит.

Айдахо горестно улыбнулся, но в груди у него ныло.

- Имея дело с властью, мы неизбежно имеем дело и с богатством и всеми его личинами, - протянула Ирулэн. - Пол произвел социальную мутацию и, в итоге таковой, сместил старый баланс богатства - о чем мы должны помнить.

- Такие мутации не необратимы, - произнося это, Алия отвернулась от них, словно желая скрыть жуткого чужака, изменившего ее лицо. - Все держатели богатств в Империи знают это.

- А еще они знают, что есть трое людей, способных увековечить эту мутацию - близнецы и... - и Ирулэн указала на Алию.

"Они что, ненормальны, эта парочка?" - подивился Данкан.

- Они постараются убить меня! - проскрежетала Алия.

И потрясенный Айдахо погрузился в молчание, его ментатный разум заработал вовсю. Убить Алию? Зачем? Ее так легко дискредитировать. Но близнецы, вот... Да, он недостаточно спокоен, чтобы быть сейчас истинным ментатом, и вывести надлежащую оценку, но он постарается. Он должен быть сколь возможно точен. В то же время, он знает, что точность мышления неотделима от плохо согласующихся абсолютов. Природа не точна. Мироздание, укладываемое на шкалу Данкана, лишено точности: оно расплывчато и неопределенно, полно неожиданных движений и случайностей. Человечество в целом должно быть введено в его вычисления как природный феномен. И весь процесс точного анализа представляет иссечение кусочка за кусочком, отстранение от сиюминутной текучести мироздания. Он должен вобрать эту текучесть, увидеть мир в движении.

- Мы были правы, сосредоточившись на КХОАМ и Ландсрааде, - протянула Ирулэн. - И предположение Данкана дает первый пункт расследования, для...

- Деньги, как носители энергии, неотделимы от той энергии, выражением которой они являются, - сказала Алия. - Мы все это знаем. Но мы должны ответить на три особенных вопроса: Когда? С использованием какого оружия? Где?

"Близнецы... Близнецы", - думал Айдахо. - "Близнецы, вот кто в опасности, а не Алия".

- Тебя не интересует, кто и как? - спросила Ирулэн.

- Если Дом Коррино, КХОАМ или любая другая группировка опираются на нашей планете на людской фактор своих агентств, - сказала Алия, - то более шестидесяти процентов за то, что мы выявим их прежде, чем они начнут действовать. Знание, когда они придут в действие и где, снабдит нас еще большим преимуществом. Как? То есть, попросту, КАКИМ ОРУЖИЕМ?

"Почему они не могут увидеть это так, как вижу я?" - удивился Айдахо.

- Ладно, - сказала Ирулэн. - Когда?

- Когда внимание сосредоточено на ком-то еще, - сказала Алия.

- Во время Собрания внимание было сосредоточено на твоей матери, проговорила Ирулэн. - И никто не попытался...

- Неподходящее место, - сказала Алия.

"Куда она клонит?" - подивился Айдахо.

- Где же тогда? - спросила Ирулэн.

- Прямо здесь, в Башне, - ответила Алия. - Это место, где я явствую себя в наибольшей безопасности и меньше всего настороже.

- Каким оружием? - спросила Ирулэн.

- Общепринятым - тем, которое Свободный может всегда иметь при себе: криснож, пистолет маула или...

- Самонаводящимся снарядом давно уже не пользовались, - сказала Ирулэн.

- В толпе не сработает, - ответила Алия. - А им придется действовать в толпе.

- Биологическое оружие? - спросила Ирулэн.

- Носитель заразы? - не скрывая недоверия, вопросила Алия. Как только Ирулэн может думать, что носитель заразы совладает с охраняющими Атридесов иммуннологическими барьерами?

- Я больше имела в виду какое-нибудь животное, - сказала Ирулэн. Небольшое домашнее животное, выдрессированное на укус определенной жертвы, вносящее яд со своим укусом.

- Хорьки Дома этого не допустят, - сказала Алия.

- А если один из них самих?

- Неосуществимо. Хорьки Дома не признают посторонних, убивают их. Ты это знаешь.

- Я просто перебираю все возможности, в надежде, что...

- Я велю моей охране быть начеку, - сказала Алия.

Как только Алия произнесла "охрана", Айдахо поднес руку к своим тлейлакским глазам, в попытке воспротивиться тому, что властно на него нахлынуло - Ра-дух, движение Бесконечности, выражаемое Жизнью, тот удел полного погружения в ментатность, что всегда дремал в каждом ментате наготове и выжидая свой час. Сознание его сетью накрыло все мироздание, сделало ясно различимыми формы внутри него. Он увидел близнецов крадущимися сквозь тьму, в то время как гигантские когти загребают воздух возле них.

- Нет, - прошептал он.

- Что? - Алия взглянула на него словно в удивлении, что он все еще здесь.

Он убрал руку от глаз.

- Одежды, присланные Домом Коррино? - вопросил он. - Они присланы для близнецов?

- Конечно, - ответила Ирулэн. - Они совершенно безопасны.

- Никто не покусится на близнецов в съетче Табр, - сказала Алия. - Он полон вымуштрованных Стилгаром стражей.

Айдахо воззрился на нее. У него не было конкретных данных, чтобы подтвердить свой вывод, но он знал. ОН ЗНАЛ. То, что он пережил в своем воображении, было очень сходно с провидческими видениями, переживавшимися Полом. Но ни Ирулэн, ни Алия не поверят в такое предвидение, исходящее от него.

- Я бы основательно предостерег портовые власти против разрешения ввоза любых посторонних животных, - сказал он.

- Ты же не принимаешь предположение Ирулэн всерьез, - запротестовала Алия.

- Зачем давать шанс? - осведомился он.

- Расскажи это контрабандистам, - ответила Алия. - Нет, я буду полагаться на хорьков Дома.

Айдахо покачал головой. Что смогут хорьки против привидевшихся ему гигантских когтей? Но Алия права. Взятки там, где надо, один знакомый навигатор Космического Союза - и любое место Пустой Четверти становится посадочной площадкой. Союз не пожелает занять передовые позиции в любом нападении на Дом Атридесов... Что ж, Союз может быть рассматриваем лишь как геологический барьер, делающий нападение труднодоступным, но не невозможным. И потом, они всегда могут возразить, что они всего лишь "транспортное агентство". Откуда им, мол, знать, для чего предназначался тот или иной перевезенный ими конкретный груз?

Алия нарушила молчание, сделав жест Свободных, подняв руку и горизонтально изогнув кулак. Жест она сопроводила традиционным бранным выражением, означавшим "Иди ты в тайфун". Она явно рассматривала себя как единственно логичную цель для убийц, и этим жестом высказывала возмущение полному хаотичных угроз миру. Она давала понять, что сметет ветром смерти любого, кто нападет на нее.

Айдахо почувствовал, что любые протесты беспомощны. Он видел, что она его больше не подозревает. Он должен вернуться в Табр - и она рассчитывает, что похищение леди Джессики будет осуществлено идеально. Он поднялся с дивана, обуянный адреналиновым приливом гнева. "Если б только целью и вправду была Алия! Если б убийцы могли добраться до нее!" На мгновение он положил руку на собственный нож, но не по нему было совершить такое. Намного ей лучше, думал он, умереть мученицей, чем жить опозоренной и затравленной в песчаную могилу.

- Да, - Алия неправильно истолковала проявление его чувств как беспокойство за нее. - Лучше тебе поспешить в Табр, - и подумала: "Как глупо с моей стороны подозревать Данкана! Он принадлежит мне, а не Джессике". Это - требование племен - выбило ее из колеи, подумалось Алии. Она беспечно помахала на прощание уходящему Данкану.

С чувством безнадежности Данкан вышел из Палаты Собраний. Алия не только ослеплена чужеродной одержимостью, но при каждом кризисе становится все более невменяемой. Она уже пересекла опасную точку - и обречена. Но что он может сделать для близнецов? Кому он может довериться? Стилгару? Но что Стилгар сумеет сделать кроме того, что и так им делается?

НЕ ЛЕДИ ЛИ ДЖЕССИКЕ?

Да, он рассмотрит такую возможность - но Джессика может быть слишком глубоко вовлечена в заговор Бене Джессерит. Он не питал особых иллюзий насчет этой жены из рода Атридесов. По велению Бене Джессерит она может оказаться способной на что угодно - даже на то, чтобы обратиться против собственных внуков.

22

Хорошее управление никогда не зависит от законов, но

от личных качеств правящих. Механизм управления всегда в

подчинении воли тех, кто управляет этим механизмом.

Следовательно, самый важный элемент управления - это метод

отбора лидеров.

Закон и Управление. Руководство Космического Союза.

"Почему Алия хочет, чтобы я провела вместе с ней утреннюю аудиенцию? - гадала Джессика. - Они не проголосовали за мое возвращение в Совет".

Джессика стояла в приемной перед Большой Башенной Залой. Где-нибудь не на Арракисе сама огромная приемная уже считалась бы быть достойной. Под руководством Атридесов, здания Арракина стали еще даже более гигантскими после концентрации богатства и власти, и это помещение казалось сгущенным воплощением дурных предчувствий Джессики. Не любила она эту комнату, с ее изразцовым полом, изображавшим победу ее сына над Шаддамом IV.

Она поймала отражение своего лица в отполированной пластальной двери, ведшей в Большую Залу. Возвращение на Дюну заставило ее проводить сравнения - и в своем лице Джессика видела лишь признаки старения: появились крохотные морщинки на овальном лице, взор густо-голубых глаз сделался слабее. Она еще помнила, как у ее синих глаз были белки. Только благодаря осторожным манипуляциям специалистов ее волосы продолжали оставаться блестяще бронзовыми. Нос ее оставался маленьким, губы цветущими, а тело стройным, но даже тренированные Бене Джессерит мускулы не могли не уступать потихоньку течению времени. Кто-то мог не заметить этого и сказать: "Ты нисколько не изменилась!" Но закалка Вене Джессерит была обоюдоострым мечом - маленькие изменения редко ускользали от тех, кто ее прошел.

И отсутствие маленьких изменений в Алии не осталось незамеченным Джессикой.

Джавид, распорядитель Алии, стоял в огромной двери, выглядя нынче утром очень официально. Джинн в широких одеждах, циничная улыбка на круглом лице. Джавид был для Джессики парадоксом: хорошо откормленный Свободный. Заметив, что ее внимание обращено на него, Джавид понимающе улыбнулся и пожал плечами. Не сказать, что с подобающим почтением к Джессике - и намеренно непочтительно. Он ненавидел Атридесов, но, если верить слухам, Алии он служил не одним единственным образом.

"Вот поколение пожимающих плечами", - подумала Джессика, увидев его жест. - "Он знает, что я слышала рассказы о нем, и показывает, что ему на это наплевать. Наша цивилизация вполне может умереть от безразличия, прежде чем падет жертвой внешнего нападения".

Стражам, которых Гурни приставил к ней перед отправкой к контрабандистам в пустыню, не по душе было, что она отправляется сюда без их сопровождения. Но, как ни странно, Джессика чувствовала себя в безопасности. Пусть кто-нибудь превратит ее здесь в мученицу - Алии после этого тоже не выжить. И Алия не может не понимать этого.

Когда Джессика не откликнулась на его ухмылку и пожатие плеч, Джавид кашлянул - только практикой достигаемая гортанная отрыжка. Это прозвучало как тайный язык. Он говорил: "Мы-то понимаем чушь всей этой помпы, миледи. Разве не удивительно, во что можно заставить верить людей?"

"Удивительно!" - согласилась Джессика, но на лице ее никак не отразилась эта мысль.

Приемная была уже полным полна, люди Джавида впустили всех, кому дозволено было обратиться со своим ходатайством на аудиенции сегодняшнего утра. Внешние двери уже закрылись. Просители и служители держались на вежливом расстоянии от Джессики, но отметили, что она в простой черной абе Преподобной Матери Свободных. Много это возбудит вопросов. Ни одного знака отличия жречества Муад Диба на ней нет. Слышались приглушенные разговоры. Народ делил свое внимание между Джессикой и небольшой боковой дверцей, из которой должна появиться Алия, чтобы провести всех в Большую Залу. Джессике было очевидно, что старые предписания, точно определявшие этикет Регентства, заколебались.

"Мое прибытие сюда само по себе способствовало этому", - подумала Джессика. - "Но я прибыла, потому что Алия меня пригласила".

Подмечая признаки беспокойства, она поняла, что Алия умышленно тянет время, чтобы определилось направление всех неуловимых течений среди собравшихся здесь. Алия, конечно, смотрит в потайной глазок. Немногие тонкости поведения Алии ускользали от Джессики, и с каждой минутой она все больше убеждалась, как же была права, приняв на себя миссию, которую навязывал ей Бене Джессерит.

- Нельзя позволить, чтобы дела и дальше шли по такому пути, доказывала ей глава делегации Бене Джессерит. - Наверняка признаки порчи от тебя не ускользнут - от тебя прежде всего! Мы знаем, почему ты нас покинула, но знаем также твою выучку. Тебе ни в чем не отказывали, давая тебе образование. Ты исповедуешь Паноплиа Профетикус, и ты обязана знать, когда озлобленность могучей религии угрожает нам всем.

Джессика, смотревшая в окно замка Келадан на нежное начало весны, задумчиво поджала губы. Ей не хотелось пускать свои мысли по подобному логическому пути. Один из первых уроков Бене Джессерит - соблюдать вопрошающее недоверие ко всему, что является под личиной логики. Но ведь и члены делегации это знали.

Как же влажен был воздух тем утром, подумала Джессика, оглядывая приемную Алии. Как свеж и влажен. А здесь влага в воздухе была потной, пробуждающей в Джессике неуютное чувство, и она подумала: "Я вернулась на пути Свободных". Воздух был слишком влажен в этом надземном съетче. Что стряслось со Смотрителем Влаги? Пол никогда бы не допустил подобной расхлябанности.

Она заметила, что Джавид, с его бодрым и спокойным лоснящимся лицом, как будто и не замечает неполадки с влажностью в воздухе приемной. Плохая выучка для рожденного на Арракисе.

Члены делегации Бене Джессерит пожелали знать, требует ли она доказательств их обвинений. Она сердито процитировала им в ответ одно из их собственных руководств: "Все доказательства неизбежно приводят к теоремам, у которых нет доказательств. Все, что мы знаем, известно нам потому, что мы хотим в это верить".

- Но мы препоручили эти вопросы ментатам, - возразила глава делегации.

Джессика изумленно на нее уставилась.

- Просто восхитительно, как это вы достигли своего нынешнего положения, так и не уяснив ограниченность ментатов, - вот что ответила Джессика.

И тут делегация расслабилась. Все это явно было лишь проверкой, и Джессика ее выдержала. Они боялись, конечно, что Джессика полностью утратила контакт с теми сбалансированными способностями, которые составляли суть выучки Бене Джессерит.

И тут Джессика слегка насторожилась, поскольку Джавид покинул свой пост у двери и направился к ней.

Он поклонился:

- Миледи. Мне пришло в голову, что вы, может быть, не слышали о последнем подвиге Проповедника.

- Я получаю ежедневные отчеты обо всем, что здесь происходит, ответила Джессика. "Вот тебе, передай это Алии!"

Джавид улыбнулся.

- Тогда вы знаете, что он поносит вашу семью. Не далее как вчера вечером он проповедовал в южном пригороде, и никто не осмелился его пальцем тронуть. Вы, конечно, знаете, почему.

- Потому что они считают, что это мой вернувшийся сын, - с оскоминой в голосе ответила Джессика.

- Этот вопрос еще не ставился перед ментатом Айдахо, - сказал Джавид. - Может быть, он сумеет с ним справиться и утрясти все сомнения.

Вот еще один, воистину не знающий ограниченности ментатов, подумала Джессика, хотя и отваживается наставлять рога одному из них - в мечтах, если не наяву.

- Ментаты разделяют приверженность своих использователей к ошибкам, сказала она. - Человеческий мозг, как и мозг любого животного, это резонатор. Он резонирует на окружающую среду. Ментат выучен распространять свое сознание сразу на многие петляющие параллели казуальности и проходить по этим петлям, выявляя длинные цепочки последствий. "Пусть попробует это переварить!"

- Значит, этот Проповедник не вызывает ваших опасений? - голос Джавида внезапно стал казенным и напыщенным.

- Я считаю его здоровым симптомом, - ответила Джессика, - и не хочу, чтоб ему докучали.

Давид явно не ожидал столь резкого ответа. Он попробовал улыбнуться не получилось. Затем:

- Правящий Церковный Совет, боготворящий волю вашего сына, преклонится, конечно, перед вашими желаниями, если вы будете настаивать. Но, разумеется, какое-то объяснение...

- Может, это вам лучше объяснить, как Я вписываюсь в ваши планы, сказала Джессика.

Джавид с прищуром на нее поглядел.

- Мадам, я не вижу логических причин вашему отказу осудить этого Проповедника. Он не может быть вашим сыном. Я обращаюсь к вам с разумной просьбой: осудите его.

"Все это подстроено, - подумала Джессика. - Он действует по поручению Алии".

- Нет, - ответила она.

- Но он оскверняет имя вашего сына! Он проповедует отвратительные вещи, во весь голос выступает против вашей божественной дочери. Он подстрекает против нас население. Когда его спросили, он ответил, что даже вы по природе порочны, и вот почему...

- Хватит этой чепухи! - сказала Джессика. - Сообщи Алии, что я отказываюсь. Со времени прибытия я не слышу ничего, кроме разговоров о Проповеднике. Мне это наскучило.

- Скучно ли вам будет узнать, мадам, что в своем последнем злословии он заявил, что вы не выступите против него? И вот теперь вы здесь, ясно...

- Как я ни порочна, а все равно его не осужу, - прервала она.

- Это непрочное дело, мадам!

Джессика сердито и отстраняюще взмахнула рукой.

- Убирайся! - это было сказано с такой повелительной властностью, что услышали остальные, и он вынужден был подчиниться.

Глаза его полыхнули яростью, но он заставил себя сухо поклониться - и вернулся к своему посту у двери.

Этот спор аккуратненько лег на уже сделанные Джессикой наблюдения. В голосе Джавида, когда он говорил об Алии, звучали сиплые интонации любовника - не ошибешься. Слухи, несомненно, были правдивы. Алия позволила своей жизни покатиться по унизительной и жуткой дорожке. Наблюдая это, Джессика начала питать подозрения, что Алия по собственной охоте впала в Богомерзость. Не было ли это извращенной волей к самоуничтожению? Потому что деятельность Алии была безусловно направлена на то, чтобы уничтожить и ее, и основу власти, питавшейся от учения ее брата.

Слабая беспокойная суета в приемной усилилась, сделавшись вполне явной. Афисионадос этого места не могли не видеть, что Алия чересчур задерживается, и все они уже слышали, как Джессика властно отогнала фаворита Алии.

Джессика вздохнула. У нее было ощущение, что душа ее вся сжалась и отстала от тела, когда она вступала в это место. Передвижения среди челяди и челобитчиков были так прозрачны! Заискивание перед важными персонами как танец ветра по полю зерновых всходов. Искушенные обитатели замка хмурили лбы, и с каждым из своих сослуживцев вели себя соответственно их шкале оценок придворного веса. Джавиду явно повредила полученная от нее выволочка - немногие с ним теперь заговаривали. Но другие! Ее наметанный глаз живо определял, какую оценку значимости имеет каждый из сателлитов власти.

"Они не обращаются ко мне, потому что я опасна, - подумала Джессика. - Они чуют, что я вызываю страх Алии".

Джессика оглядела помещение - и увидела, как отведены от нее взгляды. До чего же всерьез принимают они собственную суету! Ее вдруг охватило желание во всеуслышание провозгласить, до чего беспочвенны все избитые оправдания бесцельности их жизней.

Слух ее привлек отрывок ведущегося рядом разговора. Высокий и стройный жрец обращался к своей котерии, явно к покровительствуемым им просителям:

- Я часто должен говорить иначе, чем думаю. Это называется дипломатией.

Напряженный смех прозвучал слишком громко - и затих слишком быстро. Группка заметила, что Джессика их слушает.

"Мой Герцог услал бы такого в самую отдаленную адскую дыру!" подумала Джессика. "Нет, я не слишком скоро вернулась!" Она поняла теперь, что жила на Келадане как в изолированной капсуле, куда способны были просачиваться только вести о самых вопиющих крайностях Алии. "Я поддалась собственному дремотному существованию", - подумала она. Келадан был не меньше изолирован, чем первоклассный фрегат, благополучно ведомый надежным рулевым Космического Союза. Только самые резкие маневры ощутимы - да и те до нельзя смягчены.

"До чего же соблазнительно жить в мире!" - подумала она.

Чем дальше наблюдала Джессика двор Алии, тем больше испытывала симпатий к тому, что, по донесениям, говорил слепой Проповедник. Да, Пол мог бы произнести такое, видя, что творится в его царстве. Интересно, подумала Джессика, что выяснил Гурни среди контрабандистов.

Да, поняла Джессика, ее первое чувство по отношению к Арракину было верным. Когда она впервые ехала в город в сопровождении Джавида, ее внимание было привлечено бронированными экранами перед домами, тщательно охраняемыми дорожками и аллеями, терпеливыми наблюдателями на каждом углу, высокими стенами и толстыми фундаментами, говорившими о глубоких подземных помещениях Арракин стал невеликодушным местом, ограниченным местом с безрассудно, самодовольно жесткими очертаниями.

Вдруг открылась маленькая боковая дверца приемной, изрыгнув в помещение авангард из жриц-амазонок, под заслоном которых вышла Алия, высокомерно двигаясь со сдержанным осознанием подлинной и ужасной силы. Лицо Алии было спокойно - ни одна эмоция не проступила на нем, когда ее взгляд встретился со взглядом матери и выдержал его. Но обе знали, что битва началась.

По приказу Джавида распахнулись гигантские двери Большой Залы, подчиняясь бесшумной неизбежности скрытой энергии.

Алия подошла к матери, и стража прикрыла их со всех сторон.

- Не пора ли нам пройти в Залу? - спросила Алия.

- Самое время, - ответила Джессика. И подумала, увидев злорадство в глазах Алии: "Она полагает, будто сможет уничтожить меня и остаться невредимой! Она сумасшедшая!"

И Джессика задумалась, не может ли это быть связано с тем, что хотел Айдахо. Он передал ей послание, но она не сумела ответить. Такое загадочное послание: "Опасность. Должен вас увидеть". Написано оно было на одной из старых разновидностей Чакобсы, где особое слово, напрямую означавшее "опасность", подразумевало "заговор".

"Я повидаюсь с ним сразу же по возвращении в Табр", - подумала она.

23

Таков изъян власти: в конечном счете, она действенна

лишь в абсолютном, ограниченном мироздании. Но основной

урок нашего относительного мироздания в том, что все

меняется. Пол Муад Диб преподал этот урок сардукарам на

равнинах Арракина. Его потомкам еще предстоит заучить этот

урок для самих себя.

Проповедник в Арракине.

Первым ходатаем на утренней аудиенции был кадешанский трубадур, пилигрим хаджжа, кошелек которого опустошили арракинские наемники. Он стоял на зеленых, как вода плитах палаты, всем своим видом показывая, что может просить, но не попрошайничать.

Джессика, сидевшая рядом с Алией на семиступенчатой платформе, восхитилась его дерзким видом. Для матери и дочери были поставлены рядом два одинаковых трона, и Джессика особенно отметила, что Али села справа, на МУЖСКОЕ место.

Что до кадешанского трубадура, то было ясно, что люди Джавида пропустили его как раз за демонстрируемую им сейчас черту характера - за удаль. Ожидалось, что трубадур развлечет придворных в Зале - этим и расплатится, взамен денег, которых у него больше не было.

По докладу Жреца-Ходатая, излагавшего сейчас дело трубадура, у кадешанца осталась только та одежда, что была на нем, да бализет на кожаном шнуре, закинутый за плечо.

- Он говорит, его попотчевали темным напитком, - губы Ходатая дрогнули в плохо сдерживаемой улыбке. - Если будет угодно вашему Святейшеству, питье погрузило его в беспомощное состояние, а когда он очнулся, его кошелек был срезан.

Джессика разглядывала трубадура, пока Ходатай нудил и нудил лживо лебезящим голосом, выдавая одну затхлую мораль за другой. Кадешанец высок, с лихвой за два метра. Его блуждающий взгляд говорит о бодром и остром уме. Его золотые волосы ниспадают до плеч, по моде его планеты, и серый балахон хаджжа не в состоянии скрыть ощущения зрелой силы, которым веет от его тела, аккуратно сужающегося к талии от широкой грудной клетки. Он сообщил, что зовут его Тагир Мохандис, что происходит он от владевших собственным делом механиков, гордится своей родословной и самим собой.

Алия, наконец резким взмахом руки прервала изложение ходатайства и заговорила, не поворачиваясь:

- Пусть первое суждение вынесет леди Джессика, в честь ее возвращения к нам.

- Спасибо тебе, дочь, - отозвалась Джессика, подчеркивая для всех, кто слышит, семейное старшинство. "Дочь!" Значит, этот Тагир Мохандис часть ее плана. Или он просто невинный простак? Вынести сужение - открыть путь к нападению на себя, поняла Джессика. Вполне в духе Алии.

- Ты хорошо играешь на своем инструменте? - спросила Джессика, указывая на девятиструнный бализет на плече трубадура.

- Не хуже самого великого Гурни Хэллека! - Тагир Мохандис заговорил так громко, чтобы его услышали все в Зале, и его слова вызвали заинтересованное шевеление среди присутствующих.

- Ты ходатайствуешь о деньгах на проезд, - сказала Джессика. - Куда ты отправишься на эти деньги?

- На Салузу Вторую, ко двору Фарадина, - ответил Мохандис. - Я слышал, он выискивает трубадуров и менестрелей, поддерживает искусства, и вокруг него идет великое возрождение культурной жизни.

Джессика удержалась от взгляда на Алию. Здесь, конечно, было известно, о чем будет просить Мохандис. Она обнаружила, что этот эпизод спектакля ее развлекает. Они что, думают, она не в состоянии выдержать подобный укол?

- Не сыграешь ли ты, за свой проезд? - спросила Джессика. - Мои условия - условия Свободных. Если мне понравится твоя музыка, я могу оставить тебя у себя, развевать мои заботы - если твоя музыка оскорбит мой слух, я могу послать тебя на работы в пустыню, чтобы ты там отработал деньги на свой проезд. Если я сочту, что ты играешь как раз подходяще для Фарадина, о котором говорят, что он враг Атридесов, я тебя пошлю к нему, с моим благословением. Будешь ты играть на этих условиях, Тагир Мохандис?

Запрокинув голову, тот громово расхохотался. Его светлые волосы взметнулись, когда он сорвал бализет с плеча и проворно его настроил - в знак того, что принимает вызов.

Толпа в Зале надавила, пытаясь подойти поближе, но была оттеснена придворными и стражей.

Вскоре Мохандис тронул струны, с тщательным вниманием прислушиваясь к привораживающей вибрации крайних, басовых струн, к их длящемуся бдению. Затем, возвысив голос до сочного тенора, он запел, явно импровизируя, но с такой ловкостью, что Джессика была околдована еще до того, как сосредоточилась на словах.

Неизбывной тоской по морям Келадана

Вы томитесь, Атридесы,

В оно время его властелины,

Но на долю изгнанников - чуждые страны!

Вы твердите, что горький вам выдался жребий,

Грезы по Шаи-Хулуду растаяли в небе,

И что горечь есть в вашем сегодняшнем хлебе

Но на долю изгнанников - чуждые страны.

Вы взнуздали Арракис рукою железной,

Червь смирился пред вами, уйдя в свои бездны,

Вы приняли судьбу без борьбы бесполезной

Ведь на долю изгнанников - чуждые страны.

Коан-Тином зовут тебя, Алия, всюду,

Духом, скрытым от явного взора, покуда...

- ДОВОЛЬНО! - взвизгнула Алия. Она резко привстала на троне. - Я тебя...

- Алия! - Джессика воззвала достаточно громко, голосом, повышенным ровно настолько, чтобы привлекая полное внимание, одновременно избежать конфронтации. Она мастерски воспользовалась Голосом, и все, ее слышавшие, ясно ощутили, какая развитая упражнениями мощь стоит за этим возгласом. Алия опустилась на трон, и Джессика заметила, что дочь ее нисколько не расстроена.

"И это тоже было предусмотрено заранее, - подумала Джессика. - До чего же интересно!"

- Этот первый проситель подлежит моему суду, - напомнила она дочери.

- Очень хорошо, - едва слышно ответила Алия.

- Я нахожу его подходящим даром Фарадину, - сказала Джессика. - Его язык острее крисножа. Кровопускание, на которое способен этот язык, было бы весьма оздоровительным и для нашего двора, но пусть лучше оно предназначается для Дома Коррино.

Легкая рябь смешков разбежалась по зале.

Алия фыркающе выдохнула воздух.

- Ты слыхала, как он менял назвал?

- Он тебя никак не назвал, дочка. Он просто повторил то, что и он, и кто угодно может услышать на улице. Они называют тебя Коан-Тин.

- Дух смерти женского рода, расхаживающий без ног, - проворчала Алия.

- И ты будешь отбрасывать тех, кто докладывает правду, то с тобой останутся лишь знающие, что ты желаешь услышать, - сладким голосом сказала Джессика. - Нет ничего более ядовитого, чем киснуть в собственном соку.

Все, стоявшие в непосредственной близости к трону, так и поперхнулись.

Джессика перевела взгляд на Мохандиса, хранившего молчание, и нисколько не запуганного. Он ожидал любого решения, которое может быть о нем вынесено, с таким видом, словно это его вовсе не касалось. Мохандис был как раз из породы тех, кого ее Герцог привлек бы на свою сторону в беспокойные времена: одним из действующих с уверенностью в своей правоте, но принижающим все, что выпадет на долю, даже смерть, не кляня судьбу. Зачем же он тогда выбрал такую линию?

- Почему ты пел именно такие слова? - спросила его Джессика.

Он поднял голову и четко проговорил:

- Я слышал, что Атридесы благородны и свободомыслящи. Мне вздумалось проверить это и, может быть, остаться у вас на службе, получив время найти тех, кто меня ограбил, и расквитаться с ними по-своему.

- Он осмелился проверять НАС! - пробормотала Алия.

- Почему бы и нет? - осведомилась Джессика.

И улыбнулась трубадуру в знак благорасположения. Он пришел в этот зал только потому, что это сулило ему еще одно приключение, еще одно новое переживание. У Джессики появилось искушение забрать его в свою свиту, но реакция Алии грозила бедами смелому Мохандису. Были и другие приметы, свидетельствовавшие, что как раз этого и ждут от леди Джессики - что она возьмет смелого и красивого трубадура себе на службу, как взяла храбреца Гурни Хэллека. Лучше всего отослать Мохандиса туда, куда ведет его путь, хотя и мучительно обидно отдавать Фарадину такой чудесный экземпляр.

- Он отправится к Фарадину, - сказала Джессика. - Проследите, чтобы он получил свои деньги на проезд. Пусть его язык пустит кровь Дому Коррино - посмотрим, выживет ли он после этого.

Алия устремила в пол вспыхнувший взгляд, затем выдавила запоздалую улыбку.

- Мудрость леди Джессики превыше всего, - сказала она, взмахом руки отсылая Мохандиса.

"Совсем не так пошло, как она хотела", - подумала Джессика, но по поведению Али было красноречиво видно, что матери уготовано и более зловещее испытание.

Следующего просителя препроводили вперед.

Джессику, видевшую реакцию дочери, начали грызть сомнения. Здесь пригодится урок, преподанный близнецами. Пусть Алия и БОГОМЕРЗОСТЬ, но она - одна из предрожденных. Она может знать свою мать так же, как знает саму себя. Не укладывается, что Алия могла неправильно предположить реакции матери в случае с трубадуром. "Зачем Алия разыграла это противостояние? Чтобы меня отвлечь?"

Времени на размышления больше не было. Второй проситель занял место перед двойным троном, его Ходатай - сбоку.

На этот раз просителем был Свободный, старик с песчаными отметинами на лице, рожденного в пустыне. Он не был высок, но тело имел жилистое, а длинная одежда, носимая обычно поверх стилсьюта, придавала ему величественный вид. Широкая одежда сочеталась с его узким лицом, крючковатым носом и сплошной полыхающей синевой его глаз. Стилсьюта на нем не было - и без него старик чувствовал себя неуютно. Огромное пространство Приемной Залы наверняка казалось ему опасной открытой местностью, которая похитит из его тела драгоценную влагу. Под капюшоном, частично откинутым назад, видны были узлы нефайи - головного убора наиба.

- Я - Гадхеан ал-Фали, - сказал он, ставя ногу на ступени под тронами, чтобы показать, насколько он выше по статусу всех остальных в толпе. - Я был одним из федайкинов Муад Диба, и я здесь по делу, касающемуся пустыни.

Алия чуть заерзала - совсем чуточку выдала себя. Под требованием ввести Джессику в Совет стояла и подпись ал-Фали.

"Касающееся пустыни", - подумала Джессика.

Гадхеан ал-Фали произнес эти слова прежде, чем Ходатай успел начать изложение его дела. Этой формальной фразой Свободных он приковывал их внимание к тому, что его дело настоятельно касается всей Дюны - и что он будет говорит данной ему властью федайкина, жертвовавшего своей жизнью рядом с Муад Дибом. Джессика засомневалась, об этой ли цели Гадхеан ал-Фали сообщил Джавиду или Главному Ходатаю, добиваясь приема. Догадка ее подтвердилась, когда от дальней стены палаты рванулся вперед один из священнослужителей, размахивая черной повязкой Ходатая.

- Миледи! - взывал священнослужитель. - Не слушайте этого человека! Он пришел под лживым...

Джессика, наблюдавшая за бегущим к ним жрецом, боковым зрением уловила какое-то движение - и увидела, что рука Алии подала сигнал на старом боевом языке Атридесов: "Сейчас!" Джессика не могла определить, куда адресован этот сигнал, но инстинктивно наклонилась влево, опрокидывая за собой трон. Она выкатилась кувырком из рухнувшего трона, вскочила на ноги и услышала резкое ХЛОП! пистолета маула... и еще одно. Но уже после первого выстрела она была в движении, почувствовав, как что-то дернуло ее правый рукав. Она нырнула в толпу просителей и придворных возле помоста. Алия, как она заметила, не шевелилась.

Окруженная людьми, Джессика остановилась.

Она увидела, что Гадхеан ал-Фали шмыгнул к другой стороне помоста, но Ходатай оставался стоять, как стоял.

Все это произошло со стремительностью засады, но всякий в зале знал, как именно должен реагировать тренированный человек, которого застали врасплох. То, что Алия и Ходатай остались стоять как вкопанные, весьма изобличало их.

Смятение, покатившееся к середине Залы, привлекло внимание Джессики, она пробилась сквозь толпу и увидела четырех челобитчиков, державших жреца-служителя. Его черная повязка Ходатая валялась у его ног, из складок ее выглядывал пистолет маула.

Ал-Фали протолкался вслед за Джессикой, поглядел на пистолет, затем на жреца, испустил крик ярости и, движением снизу вверх, жестко напряженными пальцами правой руки, нанес тому удар "ачаг". Удар пришелся в горло жреца и тот рухнул, задыхаясь. Не удостоив и взглядом сраженного им человека, старый наиб обратил гневное лицо к помосту.

- Делал-ил ан-наббава! - вскричал ал-Фали, поднося ладони ко лбу, а затем опустив их. - Квадис ас-Салаф не позволит заткнуть мне рот! Если мне не убить покушавшихся, то от других они не уйдут!

Он думает, что целью был он, сообразила Джессика. Посмотрев на свой рукав, она вдела палец в аккуратную дырочку, оставленную дробинкой маулы. Несомненно, отравленная.

Челобитчики бросили священнослужителя. Тот лежал на полу, с перебитой глоткой, умирая в корчах. Джессика знаком подозвала пару потрясенных придворных слева от себя.

- Я хочу, чтобы этого человека спасли, для допроса. - И, увидев их нерешительность, использовала Голос: - Живо!

Они шагнули к жрецу.

Джессика продралась к ал-Фали, ткнула его в бок:

- Ты дурак, наиб! Они охотились на меня, а не на тебя!

Несколько людей вокруг нее услышали. В следующий миг, в наступившей тишине, ал-Фали поглядел на помост, где один трон был опрокинут, а на другом продолжала сидеть Алия. То понимающее выражение, которое промелькнуло на его лице, неопытному человеку ни за что было бы не разглядеть.

- Федайкин, - сказала Джессика, напоминая Свободному о его прежней службе ее семье, - мы, опаленные, знаем, как стоять спиной к спине.

- Доверяйте мне, миледи, - сказал он, сразу же ухватив значение ее слов.

Джессика обернулась на задыхающийся звук позади нее, и почувствовала, как ал-Фали сразу же сдвинулся, чтобы прикрыть ее спину. Женщина в цветастом наряде городской Свободной наклонялась над лежавшим на полу жрецом. Двух придворных нигде не было видно. Женщина даже не взглянула на Джессику, а издала древнее похоронное причитание своего народа - призывая их прийти и собрать воду тела в бассейн племени. Занятным было несоответствие между этим причитанием и одеянием этой женщины. Джессика ощутила, как цепки старые обычаи, хоть и видела лживость этой горожанки. Это создание в цветастых одеждах явно убило жреца, чтобы он уж точно не проговорился.

"И зачем лишние хлопоты? - удивилась Джессика. - Надо было лишь подождать, пока этот человек умрет от удушья". Этот поступок был актом отчаяния, приметой глубокого страха.

Алия пододвинулась к краю трона, в глазах ее блеснула настороженность. Стройная женщина, в косу которой были вплетены банты людной охранницы Алии, широкими шагами прошла мимо Джессики, наклонилась над жрецом, выпрямилась и оглянулась в сторону помоста:

- Он мертв.

- Уберите его, - приказала Алия и сделал знак охране возле помоста. Поставьте на место трон леди Джессики.

"Так ты бесстыдством будешь брать!" - подумала леди Джессика. Неужели Алия думает, будто хоть кого-то одурачила! Ал-Фали говорил о Квадис ас-Салафе, взывая к святым отцам мифологии Свободных и к их покровительству. Но не сверхъестественные силы пронесли пистолет маула в помещение, где не дозволялось никакое оружие. Заговор, в который впутаны и люди Джавида, - вот единственный ответ, а беззаботность Алии по отношению к своей собственной персоне всем и каждому дает понять, что она участница этого заговора.

Старый наиб, оборотясь через плечо, заговорил с Джессикой:

- Примите мои извинения, миледи. Мы, люди пустыни, пришли к вам как к нашей последней отчаянной надежде, а теперь видим, что вы все так же нуждаетесь в нас.

- Матереубийство не очень-то идет моей дочери, - сказала Джессика.

- Племена услышат об этом, - пообещал ал-Фали.

- Если вы так отчаянно во мне нуждаетесь, то почему не подошли ко мне на Приветственном Собрании в съетче Табр? - спросила Джессика.

- Стилгар бы этого не позволил.

"А-а-а, эти правила наибов! - подумала Джессика. - В Табре слово Стилгара - закон".

Опрокинутый трон поставили на место. Алия знаком пригласила мать вернуться, сказав:

- Вы все, будьте добры как следует запомнить смерть этого предателя-жреца. Угрожающие мне умирают, - и она взглянула на ал-Фали. Большое спасибо тебе, наиб.

- Спасибо за ошибку, - пробормотал ал-Фали, взглянув на Джессику. Ты права. Моя ярость устранила того, кого следовало допросить.

- Возьми на заметку тех двух придворных и женщину в цветастом платье, федайкин, - прошептала Джессика. - Я хочу, чтобы их схватили и допросили.

- Будет сделано, - ответил он.

- Если мы выберемся отсюда живыми, - добавила Джессика. - Ну, давай займем наши места и доиграем наши роли.

- Как скажете, миледи.

Они вместе вернулись к помосту, Джессика взошла по ступеням и уселась на свое место рядом с Алией, ал-Фали остался на месте для просителей внизу.

- Ну? - сказала Алия.

- Одну секунду, дочка, - проговорила Джессика. Она подняла свой рукав и, показав дырочку, продела в нее палец. - Нападающие целились в меня. Пуля чуть меня не задела, хоть я и увернулась. Вы все можете видеть, что пистолет маула теперь не лежит на прежнем месте. - Она спросила. - У кого он?

Ответа не последовало.

- Его, наверное, можно найти, - сказала Джессика.

- Что за чушь! - заявила Алия. - Это на МЕНЯ...

Джессика полуобернулась к дочери, сделав жест левой рукой:

- Пистолет у кого-то в зале. Разве ты не боишься...

- Он у одной из моих стражниц! - сказала Алия.

- Тогда пусть эта стражница принесет его мне, - ответила Джессика.

- Она его уже унесла.

- Как удобно, - заметила Джессика.

- О чем ты говоришь? - вопросила Алия.

Джессика позволила себе мрачную улыбку.

- Я говорю, что двум твоим людям было поручено спасти жизнь ЖРЕЦА-ПРЕДАТЕЛЯ. Я предупредила их, что они умрут, если он умрет. И они умрут.

- Я это запрещаю.

Джессика только плечами пожала.

- Наш доблестный федайкин все ждет со своим делом, - Алия указала на ал-Фали. - Отложим наш спор.

- Он может быть отложен навсегда, - на Чакобса ответила Джессика, вдвойне усилив колкость своих слов, чтобы показать Алии, что никакой спор не отменит ее смертного приговора.

- Посмотрим! - и Алия повернулась к ал-Фали. - Зачем ты здесь, Гадхеан ал-Фали?

- Чтобы увидеть мать Муад Диба, - ответил наиб. - Те, кто остались от федайкинов, братства, служившего ее сыну, наскребли в складчину свои скромные средства, чтобы я мог добраться и проникнуть сюда, мимо алчных стражей, отгораживающих Атридесов от реальностей Арракиса.

- Все, что требуется федайкинам, они должны только... - начала Алия.

- Он пришел ко мне, - перебила Джессика. - В чем твоя отчаянная нужда, федайкин?

- Здесь я представляю Атридесов! - сказала Алия. - В чем...

- Замолчи, смертоносная Богомерзость! - огрызнулась Джессика. - Ты пыталась убить меня, ДОЧКА! Я говорю это для всех здесь - чтобы знали. Ты не сможешь перебить всех находящихся, чтобы вынудить их к молчанию - как этого жреца вынудили умолкнуть. Да, удар наиба был почти смертельным, но он еще мог быть спасен. Его можно было бы даже допросить! Тебя не заботит, что он умолк навсегда. Протестуй перед всеми, сколько хочешь - твоя вина ясно читается по твоим поступкам.

Алия сидела в окаменелом молчании, с бледным лицом. И Джессика, следившая за игрой чувств на лице своей дочери, подметила и до ужаса знакомое движение рук Алии, бессознательный жест, некогда присущий злейшему врагу Атридесов. Пальцы Алии отстукивали ритм - один раз мизинец, трижды указательный палец, дважды безымянный, один раз мизинец, дважды безымянный... - и опять снова в том же порядке.

Старый Барон!

Алия перехватила взгляд Джессики, посмотрела на свою руку, пальцы ее замерли, она опять взглянула на мать - и увидела, что ту осенила ужасная догадка. Злорадная загадка свела губы Алии.

- Так вот твоя месть нам, - прошептала Джессика.

- Ты сошла с ума, мама? - осведомилась Алия.

- Хотелось бы мне, чтобы было так, - ответила Джессика. И подумала: "Она понимает, что я засвидетельствую это в Бене Джессерит. Понимает. Может, она даже заподозрит, что я расскажу об этом Свободным и она вынуждена будет подвергнуться Испытанию на Одержимость. Ей нельзя позволить мне уйти отсюда живой".

- Наш доблестный федайкин ждет, пока мы спорим, - проговорила Алия.

Джессика заставила себя опять сосредоточить внимание на наибе. Взяв свои чувства под контроль, она сказала:

- Ты прибыл увидеть меня, Гадхеан.

- Да, миледи. Мы, люди пустыни, видим, что происходят ужасные вещи. Малые Создатели выходят из песка, как было предсказано в древних пророчествах. Шаи-Хулуда нельзя найти нигде, кроме глубокой пустыни. Мы покинули нашего друга, пустыню!

Джессика взглянула на Алию. Та просто сделала ей знак продолжать. Джессика обвела взглядом толпу в зале, увидела потрясенную настороженность на каждом лице. Значительность схватки между матерью и дочерью не осталась непонятой аудиторией, и они наверняка удивлены, почему продолжается аудиенция. Джессика опять обратилась к ал-Фали.

- Гадхеан, что это за разговоры о Малых Создателях и скудости песчаных червей?

- Мать Влаги, - он употребил ее старый титул среди Свободных. - Нас предостерегал об этом Китаб ал-Ибар. Мы взываем к тебе. Да не будет забыто, что в тот день, когда умер Муад Диб, Арракис вернулся к самому себе. Мы не можем бросить пустыню.

- Ха! - презрительно хмыкнула Алия. - Суеверное отребье Внутренней Пустыни страшится экологического преображения. Они...

- Я понимаю тебя, Гадхеан, - сказала Джессика. - Если не будет червей, не будет спайса. Если не будет спайса, то откуда мы возьмем деньги на жизнь?

Ропот удивления: шумные вдохи и потрясенные шепотки разбежались по Палате, отдаваясь в ней эхом.

- Суеверная чушь! - пожала плечами Алия.

Ал-Фали, воздев правую руку, направил ее в сторону Алии:

- Я говорю с Матерью Влаги, а не с Коан-Тин!

Руки Али вцепились в подлокотники трона, но она осталась сидеть.

Ал-Фали поглядел на Джессику.

- Некогда это была страна, где ничего не росло. Теперь появились растения. Они расползаются, как вши по ране. Уже были облака и дожди вдоль пояса пустыни. Дожди, миледи! О, драгоценная мать Муад Диба, как сон брат смерти, так дождь для Пояса Дюны. Это смерть для нас всех.

- Мы делаем только то, что предначертано самими Льет-Кайнзом и Муад Дибом, - возразила Алия. - К чему весь этот лепет суеверий? Мы почитаем слова Льет-Кайнза, говорившего нам: "Я хочу увидеть всю планету окутанной сетью зеленых растений". Так и будет.

- А как насчет червей и спайса? - спросила Джессика.

- Сколько-то пустыни всегда останется, - ответила Алия. - Черви выживут.

"Она лжет, - подумала Джессика. - Почему?"

- Помоги нам, Мать Влаги, - взмолился ал-Фали.

Словно двойное зрение вдруг открылось у Джессики, сознание ее покачнулось, задетое словами старого наиба. Нет ошибки - это АДАБ, вопрошающая память, приходящая сама по себе. Она безоговорочно овладела Джессикой, остановив все ее ощущения, глубоко укореняя в ее разуме урок прошлого. Она вся оказалась в плену адаба - рыба, попавшая в сеть. И при всем том, его взыскательность Джессика ощущала как момент наивысшей человечности, любая частичка - напоминание о творении. Каждый элемент этой памяти-урока был подлинным, но иллюзорным в своей постоянной изменчивости, и она поняла, что приблизилась, как только вообще могла, к тем предвидениям, что однажды и навсегда закогтили ее вкусившего спайс сына.

"Алия лжет, потому что она одержима одним из тех, кто несет гибель Атридесам. Она сама - первый источник гибели. Значит, ал-Фали говорит правду: черви обречены, если только курс экологического преображения не будет видоизменен".

Подневольная откровению, Джессика увидела людей в зале словно в замедленной киносъемке, постигая роль каждого из присутствующих. Она отчетливо определила всех, кому поручено не допустить, чтобы она вышла отсюда живой. И ее путь сквозь них начертался в ее сознании словарю обрисованный ярким светом - смятение среди них, один при своем выпаде натыкается на другого, все группки людей перешиваются. А еще она видела, что может покинуть Великую Залу только для того, чтобы вверить свою жизнь кому-то другому. Алию не заботит, сотворит ли она мученицу. Нет - ТОМУ, КЕМ ОНА ОДЕРЖИМА, на это наплевать.

В своем застывшем времени Джессика выбрала способ спасти старого наиба и отправить его посланцем. Путь из Залы виделся с неизгладимой четкостью. До чего же все просто! Фигляры с забаррикадированными глазами, чьи плечи сохраняют положение неподвижной обороны, и каждый из них в огромной Зале виделся ей в столь необратимом разладе, что мертвая плоть могла бы соскользнуть с них, обнажая скелеты. Их тела, их одежды, их лица говорили о личном аде каждого: грудь, напоенная скрытыми кошмарами, блестящий серп драгоценного украшения, ставший заменой оружию; рты, безусловность приговоров которых - от испуга; кафедральные призмы бровей демонстрируют высокомерие и религиозность, отрицаемые чреслами.

Несомую гибель ощутила Джессика в той складывающейся силе, что выпущена была на волю на Арракисе. Голос ал-Фали дистрансом прозвучал в ее душе, пробуждая зверя в самых ее глубинах.

В мгновение ока Джессика вернулась из адаба в мир движения, но мир этот был уже другим по сравнению с тем, какой властвовал над ней лишь секунду назад.

Алия собирались заговорить, но Джессика сказала:

- Тихо! - И затем: - Есть страшащиеся, будто я безоговорочно обратилась к Бене Джессерит. Но с того дня, когда Свободные в пустыне подарили жизнь мне и моему сыну, я - Свободная! - И она перешла на древний язык, который в этой Зале мог понять только тот, для кого он был предназначен! - Он сар акхака зеливан ау маслумен!

"Поддержи своего брата во время его нужды, прав он или не прав!"

Слова ее произвели желаемый эффект: легкое перемещение внутри Палаты.

Но Джессика разбушевалась:

- Вот Гадхеан ал-Фали, честный Свободный, приходит сюда сказать мне то, о чем мне должны бы были поведать уже другие. Пусть никто этого не отрицает! Экологическое преображение стало вырвавшейся из-под контроля бурей!

Бессловесная волна согласия пробежала по зале.

- И моя дочь восторгается этим! - продолжала Джессика. - Мектуб ал-меллах! Ты режешь мою плоть и солью пишешь по моим ранам! Почему Атридесы обрели здесь родной дом? Потому что Мохалата была естественной для нас. Для Атридесов править всегда означало защищать, сотрудничая: Мохалата, как всегда это знали Свободные. Поглядите теперь на нее! - и она указала на Алию. - Она хохочет по ночам в одиночестве, созерцая свое собственное зло! Производство спайса совсем иссякнет, или, в лучшем случае, будет ничтожной долей от прежнего уровни! И когда весть об ЭТОМ разойдется...

- Мы сохраним угол для самого ценного продукта во Вселенной! вскричала Алии.

- Углом ада мы станем! - рассвирепела Джессика.

И Алия заговорила на самом древнем Чакобсе, личном языке Атридесов, с его трудными гортанными остановками и прищелкиваниями:

- Теперь ты знаешь, МАТЬ! Ты думала, внучка Барона Харконнена не усвоит всех тех жизней, что ты впихала в мое сознание еще до моего рождения? Когда я разозлилась на то, что ты со мной сделала, мне понадобилось только спросить саму себя, как бы поступил на моем месте Барон Харконнен. И он мне ответил! Понимаешь меня, Атридесова сука? Он ответил МНЕ!

Ядовитую злобу услышала Джессика и подтверждение своей догадки. БОГОМЕРЗОСТЬ! Алия побеждена изнутри, одержима КАХУЭТом зла, Бароном Владимиром Харконненом. Сам Барон говорит сейчас ее устами, не заботясь о том, что выходит наружу. Он хочет, чтобы она увидела его месть, хочет, чтобы она поняла - его не удастся сбросить со счета.

Предполагается, что я с моим знанием останусь здесь, беспомощной, подумала Джессика. И с этой мыслью она кинулась по пути, показанному ей в адабе, восклицая:

- Федайкины, следуйте за мной!

Как выяснилось, в зале было шесть федайкинов, и пять из них пробились вслед за ней.

24

Когда я слабее тебя, я прошу тебя дать мне свободу,

поскольку это в согласии с твоими принципами, когда я

сильнее тебя, я отбираю у тебя свободу, поскольку это в

согласии с моими принципами.

Слова древнего Философа.

(Харк ал-Ада приписывает их Луису Вьело).

Лито высунулся из тайного выхода из съетча, увидел дно кручи, уходившей вверх за пределы его ограниченной видимости. Шедшее к закату солнце отбрасывало по вертикальным полосам обрыва длинные тени. Бабочка-скелетик порхала, залетая то в свет, то в тень, ее паутинные крылышки казались против света прозрачным кружевом. До чего же нежна эта бабочка, чтобы здесь существовать, подумал Лито.

Прямо впереди простирался абрикосовый сад, где работали дети, собирая упавшие плоды. За садом был канал. Он и Ганима ускользнули от своей охраны, затерявшись во внезапном встречном потоке рабочих. Для них оказалось сравнительно простым проползти вниз по вентиляционным шахтам туда, где они соединялись с лестницей, к потайному выходу. Теперь им оставалось только смешаться с детьми, пробраться к каналу и шмыгнуть в туннель. Там они смогут держаться рядом с хищной рыбой, не дозволявшей песчаной форели втянуть в своей пузырь оросительную воду племени. Ни один Свободный никогда и не вообразит, что человек способен рискнуть погрузиться в воду.

Он вышел из защитных проходов. Круча простиралась вдаль по обе стороны от него, став горизонтальной просто благодаря его собственному движению.

Ганима двигалась вплотную за ним. У обоих были небольшие корзинки для сбора фруктов, сплетенные из волокон спайса, но в каждой корзинке находился запакованный сверток: фремкит, пистолет маула, криснож... и новые одежды, присланные Фарадином.

Ганима проследовала в сад за своим братом, смешалась с работающими детьми. Маски стилсьютов скрывали все лица. Они стали всего лишь еще двумя работниками, но Ганима чувствовала, что их поступок уводит ее жизнь за защищающие рубежи и с известных путей. До чего же прост этот шаг, шаг из одной опасности в другую! Новые одеяния, присланные Фарадином и находившиеся теперь в их корзинках, преследовали цель, хорошо понятного им обоим. Ганима подчеркнула это понимание, вышив свой личный девиз: "Мы Соучаствуем", на Чакобса, над двумя нагрудными ястребиными профилями.

Скоро наступят сумерки, и за каналом, проводившем границу между пустыней и возделанными землями съетча, воцарится такой особенный вечер, с которым немногие места во Вселенной могут потягаться. Будет мягко освещенная пустыня, мир настойчивого одиночества, пропитанный ощущением, будто каждое создание одиноко в этом новом мире.

- Нас видели, - прошептала Ганима, наклоняясь рядом со своим братом и приступая к работе.

- Охрана?

- Нет.

- Хорошо.

- Нам надо побыстрее уходить, - сказала она.

Лито, согласясь с этим, двинулся через сад прочь от кручи. Он подумал мыслью своего отца: "Все в пустыне или пребывает подвижным, или исчезает". Вдали, в песках, он видел возвышающийся Спутник, напоминание о необходимости подвижности. Скалы, в своем загадочном бдении, оставались неподвижными и жесткими, год за годом истаивая под атаками несомого ветром песка. Однажды Спутник станет песком.

Приблизясь к каналу, они услышали музыку из высокого входа в съетч. Старомодный набор инструментов Свободных - двудырчатая флейта, тимпаны, тамбурины, сделанные из спайсового цилиндра и кожи, туго натянутой на него с одной стороны. Никто не спрашивал, у какого животного планеты берут такую кожу.

"Стилгар припомнит, что я говорил ему о той расщелине Спутника, подумал Лито. - Он придет в темноте, когда будет слишком поздно - и тогда узнает".

Вскоре они были у канала. Они скользнули в открытую трубу, взобрались по инспекционной лестнице на выступ для обслуживания. В канале было сумрачно, сыро и холодно, слышался плеск хищной рыбы. Любой несчастной форели, которая попробует украсть воду, рыба прокусит размягчившуюся от воды внутреннюю поверхность. Людям их тоже следует остерегаться.

- Осторожно, - сказал Лито, спускаясь со скользкого выступа. Он крепко пристегнулся памятью к местностям и временам, которых его тело никогда не знало. Ганима последовала за ним.

Преодолев канал, они разделись до стилсьютов и надели новые одежды. Оставив прежнее одеяние Свободных позади, они взобрались по другой инспекционной трубе, переползли через дюну на ее другую сторону. Там они присели, заслоненные от съетча, извлекли свои маулы и крисножи, надели упакованные фремкиты на плечи. Музыки им больше слышно не было.

Лито встал и направился по ложбинке между дюнами.

Ганима шаг в шаг пошла за ним, тренированно, аритмично и тихо перемещаясь по открытому песку.

Под гребнем каждой дюны они пригибались и прокрадывались к укромному местечку, где делали паузу и оглядывались назад - нет ли погони. Никаких преследователей не возникло в пустыне к тому времени, когда они достигли первых скал.

В тенях скал они пробрались вокруг Спутника к выступу, смотревшему на пустыню. Далеко-далеко, где был БЛЕД, мерцали цвета. Темнеющий воздух казался хрупким, как тонкий хрусталь. Пейзаж, открывавшийся их взору, был превыше жалости, и растекался он беспрепятственно - ровная уверенность в себе. Шаря по безбрежным пространствам, взгляд не находил ни одной для себя зацепки.

Это горизонт вечности, подумал Лито.

Ганима присела на корточки рядом со своим братом, думая: "Скоро состоится нападение". Она прислушивалась к малейшему звуку, все ее тело превратилось в сгусток напряженно-пытливого ожидания.

Лито был не менее насторожен. Он владеет теперь в высшей степени тренированностью всех тех, чьи жизни живут внутри него. В пустыне приучаешься твердо полагаться на свои чувства, на ВСЕ чувства. Жизнь становится запасом накопленных восприятий, каждое из которых нацелено лишь на мгновенное спасение жизни.

Вскоре Ганима вскарабкалась наверх и поглядела через выемку в скале на путь, по которому они пришли. Казалось, целая жизнь отделяет их от безопасности съетча, грудой немых круч высившегося за коричнево-пурпурным пространством, с подернутыми пылью краями очертаний, где серебряными стрелками посверкивали остатки солнечного света. Погони так и не было видно на отделявшем их от съетча пространстве. Она вернулась и присела рядом с Лито.

- Это будет хищник, - сказал Лито. - Таково мое теоретичное вычисление.

- По-моему, ты слишком быстро остановился в своих вычислениях, сказала Ганима. - Это будет не один хищник. Дом Коррино знает, что не надо складывать свои надежды в один мешок.

Лито кивнул в знак согласия.

Его ум внезапно ощутил тяжесть всего того множества жизней, которые влила в него его НЕПОХОЖЕСТЬ - всех жизней, ставших его собственными еще до его рождения. Он был перенасыщен живыми и хотел сбежать от своего сознания. Внутренний мир был тяжким зверем, способным его сожрать.

Он обеспокоенно поднялся, вскарабкался к той выемке, через которую смотрела Ганима, поглядел на кручи съетча. Там, под кручами, ему был виден канал, проводивший линию между жизнью и смертью. Виднелись на краю оазиса верблюжий шалфей, луковая трава, трава "перья гоби", дикая алфалфа. В остатках света ему видны были черные движущиеся пятнышки - птицы, с полу лета клевавшие алфалфу. Далекие колосья зерновых были взъерошены ветром, гнавшим двигавшиеся прямо на сад тени. Движение теней вывело Лито из забытья - он увидел, что тени скрывают внутри своей текучей формы больно перемену, и эта большая перемена высвободит изгибы радуг по подернутому серебряной пылью небу.

"Что здесь произойдет?" - спросил он самого себя.

Он знает, что это будет либо смерть, либо игра со смертью, целью которой станет он сам. Ганима - вот кому суждено вернуться, веря в реальность его смерти, увиденной ею. И под допросом в глубоком гипнозе она со всей искренностью покажет, что брат ее, разумеется, задран зверем.

Неизвестности этого места бередили его воображение. Он подумал, как легко поддаться призыву погрузиться в предвидение, рискнуть послать свое сознание в неизменяемое, абсолютное будущее. Хотя и малое видение его сна было достаточно дурным. Он знал, что не отважится увидеть больше.

Вскоре он спустился и присел рядом с Ганимой.

- Погони все еще нет, - сказал он.

- Звери, которых они на нас нашлют, будут большими, - проговорила Ганима. - Может, у нас будет время разглядеть их приближение.

- Нет, если они появятся ночью.

- Стемнеет очень скоро, - заметила она.

- Да. К этому времени нам надо буд