/ / Language: Русский / Genre:prose_history / Series: Романовы. Династия в романах

Анна Леопольдовна

Фаина Гримберг

Исторический роман известной писательницы Фаины Гримберг посвящен трагической судьбе внучки Ивана Алексеевича, старшего брата Петра I. Жизнь Анны Леопольдовны и ее семейства прошла в мрачном заточении в стороне от магистральных путей истории, но горькая участь несчастных узников отразила, словно в капле воды, многие особенности русской жизни XVIII века.

Литагент «Аудиокнига»0dc9cb1e-1e51-102b-9d2a-1f07c3bd69d8 ФаинаГримберг. Анна Леопольдовна АСТ, Астрель, Харвест Москва 2011 978-5-17-012769-6, 978-5-271-03949-2, 978-985-16-5671-0

Фаина Гримберг

Анна Леопольдовна

Анна Леопольдовна. Биографическая статья

Из энциклопедического словаря. Изд. Брокгауза и Ефрона. т. II. СПб., 1890

Анна Леопольдовна, правительница Российской империи, родилась в Ростоке 7 декабря 1718 г. от герцога мекленбур-шверинского Карла-Леопольда и супруги его Екатерины Иоанновны (внучки царя Алексея Михайловича), была крещена по обряду протестантской церкви и названа Елизаветой-Екатериной-Христиной. Молодая Елизавета недолго оставалась при отце. Грубый, деспотичный нрав герцога принудил Екатерину Иоанновну покинуть мужа и вместе с дочерью возвратиться в Россию в 1722 году. Родители Елисаветы едва ли особенно заботились о ее воспитании. На это воспитание, по-видимому, обращено было некоторое внимание лишь по воцарении младшей сестры герцогини Екатерины – Анны Иоанновны, когда снова возник вопрос о престолонаследии. Анна Иоанновна, как известно, не имела прямых наследников; для того чтобы оставить после себя законных преемников, императрица по совету гр. Остермана, гр. Левенфольда и Феофана Прокоповича выразила намерение назначить наследником престола кого-либо из будущих детей молодой племянницы своей Елисаветы. Это намерение сразу придало Елисавете особенное значение при дворе. Феофану Прокоповичу поручено было наставлять ее в православной вере, а 12 мая 1738 г. Елисавета приняла православие и названа Анной в честь императрицы. Анна Иоанновна заботилась не только о духовном, но и светском воспитании племянницы. Для этих целей она избрала ей в наставницы г-жу Адеркас – женщину умную и опытную, не оказавшую, однако, благотворного влияния на духовное развитие своей воспитанницы; есть также упоминания об учителе принцессы, Геннингере. Но плохое воспитание, данное принцессе А., не мешало императрице думать о выдаче ее замуж. Выбор первоначально пал на маркграфа бранденбургского Карла, родственника короля прусского. Уже начались переговоры по этому делу; но встревоженный венский двор поручил фельдмаршалу Секендорфу, находившемуся тогда в Берлине, всеми мерами воспрепятствовать успешному исходу таких переговоров. Секендорф действовал настолько удачно, что дело расстроилось, и из Вены последовало предложение выбрать в женихи принцессе А. принца Антона-Ульриха Брауншвейг-Люнебургского, племянника императрицы Римской. Предложение не было отвергнуто, и молодой принц приехал в Петербург в феврале 1733 года. Хотя принц и не понравился А. Л., тем не менее ей пришлось считать его своим женихом. А между тем естественное чувство влекло ее в другую сторону. Ей особенно нравился молодой, красивый граф Карл-Мориц Линар, посланник саксонский. Г-жа Адеркас не только не препятствовала, но прямо благоприятствовала сношениям своей воспитанницы с ловким графом. Интрига обнаружилась летом 1735 года, и г-жа Адеркас потеряла место а граф Линар был отослан под благовидным предлогом обратно к саксонскому двору. Принцессу тем не менее через четыре года выдали замуж за принца Антона; 3 июля 1739 года пышно отпразднована была эта свадьба, а через 13 месяцев (12 августа 1740 г.) у молодых супругов родился сын Иоанн.

В это время здоровье императрицы уже стало внушать серьезные опасения. Возникал вопрос о том, кому поручить управление государством. Манифестом 5 октября 1740 г. государыня «определила в законные после себя наследники внука своего принца Иоанна». Но до совершеннолетия принца необходимо было назначить регента. Вопрос официально оставался нерешенным почти до самого дня кончины императрицы. Лишь 16 октября, за день до смерти, Анна Иоанновна регентом назначила Бирона. Манифест 17 октября 1740 года, извещавший о кончине императрицы Анны Иоанновны, давал знать, что согласно воле покойной, утвержденной ее собственноручной подписью, Империя должна быть управляема по особом у уставу и определению, которые изложены будут в указе Правительствующего Сената. Действительно 18 октября обнародован был указ, которым герцог Бирон, согласно воле императрицы, назначался регентом до совершеннолетия принца Иоанна и таким образом получал «мочь и власть управлять всеми государственными делами как внутренними, так и иностранными».

Хотя назначению Бирона в регенты способствовали важнейшие придворные чины и сановники государства (А. П. Бестужев-Рюмин, фельдмаршал Миних, канцлер кн. Черкасский, адм. гр. Головкин, д. т. сов. кн. Трубецкой, оберштальмейстер кн. Куракин, ген. пор. Салтыков, гофмар. Шепелев и ген. Ушаков), тем не менее сам Бирон сознавал всю шаткость своего положения. Регент поэтому начал свое управление рядом милостей: издан был манифест о строгом соблюдении законов и суде правом, сбавлен подушный оклад 1740 г. на 17 копеек, освобождены от наказания преступники, кроме виновных по двум первым пунктам: воров, разбойников, смертных убийц и похитителей многой казны государевой. В то же время сделано было распоряжение для ограничения роскоши в придворном быту: запрещено носить платья дороже 4-х рублей аршин. Наконец, дарованы милости отдельным лицам: кн. А. Черкасскому возвращен камергерский чин и дозволено жить где захочет. В. Тредиаковскому выдано 360 руб. из конфискованного имения А. Волынского. Все эти милости показывали, что и сам Бирон далеко не был уверен в прочности своего положения, а эта неуверенность, разумеется, еще более возбуждала против него общественное мнение. В гвардии послышались недовольные голоса П. Ханыкова, М. Аргамакова, кн. И. Путятина, Алфимова и др. Явились доносы на секретаря конторы принцессы Анны, М. Семенова, и на адъютанта принца Антона-Ульриха, П. Граматина. Движение это было тем опаснее для Бирона, что недовольные не только отрицали права герцога на регентство, но прямо задавали вопросы, почему же регентами не назначены были родители молодого принца? Естественно поэтому, что центрами этого движения против регента были принц Антон, а затем и сама А. Л. Еще за 11 дней до смерти императрицы подполковник Пустошкин, узнав о назначении принца Иоанна наследником, проводил мысль, что от российского шляхетства надо подать государыне челобитную о том, чтобы принцу Антону быть регентом. Хотя попытка Пустошкина не удалась, принц Антон тем не менее стремился переменить постановление о регентстве и по этому поводу обращался за советом к Остерману и Кейзерлингу, а также находил поддержку и сочувствие в вышеназванных представителях гвардии. Испуганный Бирон велел арестовать главных его приверженцев, а в торжественном собрании Кабинета министров, сенаторов и генералитета 23 окт. заставил Антона-Ульриха наравне с другими подписать распоряжение покойной императрицы о регентстве, а через несколько дней принудил принца отказаться от военных чинов. Самой гвардии грозил также разгром: Бирон поговаривал о том, что рядовых солдат дворянского происхождения можно определить офицерами в армейские полки, а места их занять людьми простого происхождения. Таким образом и эта попытка сделать принца Брауншвейгского регентом окончилась неудачей. Но кроме принца Антона, во всяком случае, не менее законные притязания на регентство могла иметь А. Л. Слишком слабая и нерешительная для того, чтобы самой осуществить эти притязания, принцесса нашла себе защитника в лице графа Миниха. Честолюбивый и решительный фельдмаршал рассчитывал, что в случае удачи он займет первенствующее положение в государстве и поэтому немедленно взялся за дело. Седьмого ноября А. Л. жаловалась фельдмаршалу на свое безвыходное положение, а в ночь с 8 на 9-е, с согласия принцессы, он вместе с Манштейном и 80 солдатами полка арестовал регента, ближайших его родственников и приверженцев. Самого герцога особая комиссия приговорила даже к смертной казни 7 апреля 1740 г., а Бестужева – к четвертованию 27 января 1741 г. Наказания эти, однако, смягчены: Бирон был сослан в Пелым, Бестужев – в отцовскую пошехонскую деревню на житье без выезда.

Таким образом 9-го ноября, по низвержении Бирона, А. Л. провозгласила себя правительницей. Странно было видеть бразды правления в руках доброй, но ленивой и беспечной внучки царя Иоанна Алексеевича. Плохое воспитание, какое она получила в детстве, не вселило в нее потребность к духовной деятельности, а при полном отсутствии энергии жизнь принцессы превращалась в мирное прозябание. Время она проводила большей частью лежа на софе или в карточной игре. Одетая в простое спальное платье и повязав непричесанную голову белым платком, А. Л. нередко «по несколько дней сряду сидела во внутренних покоях, часто надолго оставляя без всякого решения важнейшие дела, и допускала к себе лишь немногих друзей и родственников любимицы своей фрейлины Менгден или некоторых иностранных министров, которых она приглашала к себе для карточной игры». Единственной живой струей в этой затхлой атмосфере была прежняя привязанность правительницы к графу Линару. Он снова послан был в Петербург в 1841 г. королем польским и курфюрстом саксонским для того, чтобы вместе с австрийским послом Боттой склонить правительницу к союзу с Австрией. Для того чтобы удержать Линара при дворе, А. Л. дала ему оберкамергерский чин и задумала женить его на своей любимице – Менгден. Ввиду этой женитьбы Линар поехал в Дрезден просить об отставке, получил ее и уже возвращался в Петербург, когда в Кенигсберге узнал о низвержении правительницы.

А. Л., как видно, неспособна была к управлению. Расчеты Миниха, казалось, оправдались. 11 ноября вышел указ, по которому генералиссимусом назначался принц Антон, но «по нем первым в империи велено быть» графу Миниху; в то же время графу Остерману пожалован был чин генерал-адмирала, кн. Черкасскому – чин великого канцлера, гр. Головкину – чин вице-канцлера и кабинет-министра. Таким образом Миних стал заведовать почти всеми делами внутреннего управления и внешней политики. Но это продолжалось недолго. Указом 11 ноября многие остались недовольны. Недоволен был принц А., которому чин генералиссимуса, по словам самого указа, будто бы уступил Миних, хотя и имел на него право; недоволен был Остерман, ибо приходилось подчиняться сопернику, мало знакомому с тонкостями дипломатии; недоволен был, наконец, и гр. Головкин тем, что ему нельзя было самостоятельно управлять внутренними делами. Враги воспользовались болезнью фельдмаршала для того, чтобы склонить правительницу к ограничению власти Миниха. В январе 1741 г. Миниху велено было сноситься с генералиссимусом обо всех делах, а 28 числа того же месяца поручено заведовать сухопутной армией, артиллерией, фортификацией, кадетским корпусом и Ладожским каналом. Управление внешней политикой снова передано Остерману, внутренними делами – кн. Черкасскому и гр. Головкину. Раздосадованный Миних подал прошение об отставке: к великому его горю это прошение было принято. Старый фельдмаршал уволен был «от военных и статских дел» указом 3 марта 1741 г. Немало способствовал такому исходу дела хитрый Остерман, который на время и получил первенствующее значение. Но и ловкому дипломату, благополучно пережившему столько дворцовых переворотов, трудно было лавировать среди враждовавших придворных партий. Семейная жизнь принца и принцессы не отличалась особенным миролюбием. Быть может, отношения А. Л. к графу Линару – с одной стороны, а с другой – та досада, с какой принц Антон смотрел на неотразимое влияние, оказываемое фрейлиной Ю. Менгден на правительницу, служили причинам разногласия между супругами. Разногласие это длилось иногда по целой неделе. Им злоупотребляли министры для собственных целей. Гр. Остерман пользовался доверием принца. Этого было достаточно для того, чтобы гр. Головкин, враг Остермана, оказался на стороне правительницы, которая иногда поручала ему весьма важные дела без ведома супруга и графа Остермана.

При малоспособности лиц, стоявших во главе управления, и борьбе министров нечего было ожидать особенно богатой результатами внешней и внутренней политики. Из внутренних распоряжений в правление А. Л. в сущности замечателен один «регламент или работные регулы на суконные и каразейные фабрики, состоявшийся по докладу учрежденной для рассмотрения о суконных фабриках комиссии». Вопрос этот возбужден был по ходатайству Миниха в 1740 г.; 27 января того же года для ознакомления с фабричным бытом и составления проекта нового законодательства по фабричной части назначена была особая комиссия. Выработанный ею проект законодательного акта касательно суконных и каразейных фабрик принят правительством почти без всяких изменений и издан в виде указа 2 сент. 1741 г. Регламент содержал постановления относительно фабричного производства; так, напр., фабричные машины и все приспособления должны были находиться в порядке, материал, потребный для производства, надо было заготовлять за благовременно, сукна следовало выделывать определенных размеров и качества. Фабриканты не имели права рабочих заставлять работать свыше указанной регламентом нормы (15-ти часов) и должны были выдавать рабочим известное жалованье (напр., от 18 до 50 руб. в год), могли наказывать провинившихся даже телесными наказаниями, за исключением разве слишком тяжелых, как кнута и ссылки на каторжные работы. Фабриканты должны были держать госпитали при фабриках, а в случае успешного производства наравне с мастерами получали поощрительные премии. Кроме этого указа никаких важных внутренних распоряжений при А. Л., по-видимому, не было сделано.

Это отчасти разъясняется тем, что внимание правительства обращено было главным образом на внешнюю политику. 20 октября 1740 года умер император Карл VI без прямых наследников. Фридрих II, получивший от отца богатую казну и хорошее войско, воспользовался затруднительным положением Австрии для того, чтобы захватить большую часть Силезии. Мария Терезия обратилась поэтому к державам, гарантировавшим Прагматическую санкцию, но немедленной помощи ниоткуда не последовало. Решение этого вопроса зависело главным образом от той политики, какой будут держаться Франция и Россия. Задача французской политики ясно была поставлена еще в XVII веке. Эта политика направлена была к раздроблению Германии, что обусловлено было, главным образом, ослаблением Габсбургского дома. Для этих целей и в данном случае Франция поддерживала дружеские сношения с Пруссией и интриговала в Порте и Швеции против России для того, чтобы помешать ее вмешательству во враждебные отношения Фридриха II с Марией Терезией, вмешательству, которое, как предполагали французские дипломаты, должно было, конечно, иметь в виду выгоды Австрии. Но предположения французских дипломатов оказались не совсем верными. Сильным приверженцем союза с королем прусским был Миних. Он помнил те неприятности, какие ему лично, да и самой России оказывала австрийская политика во время турецких войн прошлого царствования, и поэтому настаивал на союзе с Пруссией. Несмотря на то что сама правительница и принц Антон предпочитали союз с Австрией, фельдмаршалу удалось настоять на своем. Уже 20 января король проявлял свое удовольствие о заключении договора между Россией и Пруссией. Но при заключении такого договора русское правительство не прекратило дружеских сношений с австрийским двором и оказалось, таким образом, в союзе с двумя враждовавшими соседями. Положение это осложнилось еще враждебными отношениями к Швеции. Благодаря французскому золоту Швеция получила возможность улучшить вооружение армии; в то же время шведская молодежь, рассчитывая на слабость правительства А. Л., надеялась отнять Выборг. 28 июля шведский надворный канцлер выразил М. П. Бестужеву в Стокгольме решимость короля объявить войну, а 18 августа 1741 г. по этому же поводу издан был манифест от имени императора Иоанна. Главным начальником шведского войска в Финляндии назначен был гр. Левенгаупт, главнокомандующим русских войск – Ласси. Единственно важным делом этой войны было взятие Вильманстранда русскими войсками (23 августа), причем шведский генерал Врангель со многими офицерами и солдатами попался в плен. Война эта закончилась в пользу России уже при императрице Елисавете Абосским миром.

Итак, о мире после шведской войны заботилось уже новое правительство – правительство императрицы Елизаветы Петровны. Переворота можно было ожидать давно. Уже при избрании Анны Иоанновны слышались глухие намеки о правах Елизаветы Петровны на престол всероссийский. При императрице Анне дочь Петра находилась под своего рода полицейским надзором, должна была жить тихо и скромно. После смерти Анны Иоанновны недовольные регентством Бирона высказывались не только в пользу Брауншвейгской фамилии, но и в пользу Елисаветы (капрал Хлопов, матрос Толстой), причем эти лица ближе стояли к народу, чем придворные, защищавшие права принца Антона и его супруги. Дочь Петра, конечно, пользовалась большей народной любовью, чем А. Л., отличалась ласковым обращением и щедростью, которые привлекали многих, недовольных слабым правлением принцессы. К действию внутренних причин примешались и интересы иностранной дипломатии. Франция надеялась на помощь будущей императрицы против Габсбургского дома, Швеция рассчитывала на уступку с ее стороны некоторых из захваченных Петром Великим владений и даже объявила войну правительнице в расчете на ближайший переворот. Елизавета Петровна воспользовалась всеми этими благоприятными условиями. Она успела составить себе партию (маркиз де-ла-Шетарди, хирург Лесток, камер-юнкер Воронцов, бывший музыкант Шварц и др.) и поспешила осуществить свое предприятие под влиянием тех подозрений, какие возымел двор. Правительница даже получила из Бреславля письмо, в котором прямо намекали на предприятия Елизаветы и советовали арестовать Лестока; поэтому 24 ноября издан был указ о том, что гвардия, преданная Елизавете, должна выступить в Финляндию против шведов. Узнав об этом, Елизавета Петровна решилась действовать. В ночь с 24 на 25 ноября 1741 года она вместе с не сколькими преображенцами явилась во дворец и захватила правительницу с семейством. Вслед за тем арестованы были Миних, Остерман, вице-канцлер граф Головкин. Утром 25 ноября все было кончено и издан манифест о восшествии на престол императрицы Елизаветы.

Таким образом намерение А. Л. провозгласить себя императрицей осталось неосуществленным. После переворота 25 ноября императрица Елизавета первоначально думала отправить ее вместе с семейством за границу; намерение это выражено в манифесте 28 нояб. 1841 г. Брауншвейгская фамилия действительно отправлена была 12 декабря по пути в Ригу и прибыла сюда 9 января 1742 г. Но попытка камер-лакея А. Турчанинова убить императрицу и герцога Гольштинского, предпринятая в пользу Иоанна Антоновича, а также интриги маркиза Ботты, подполковника Лопухина и других, интриги, имевшие в виду ту же цель, наконец, советы Лестока и Шетарди арестовать Брауншвейгскую фамилию заставили Елизавету Петровну изменить свое решение. Уже по прибытии в Ригу принц Антон с женой и детьми (Иоанном и Екатериной) содержались под арестом. 13 декабря 1742 г. Брауншвейгская фамилия переведена была из Риги в Дюнамюнде, где у А. Л. родилась дочь Елизавета, а из Дюнамюнде в январе 1744 года препровождена была в Раненбург (Рязанск. губ.); вскоре затем, 27 июля того же года, вышел указ о перемещении принца Антона с семейством в Архангельск, а оттуда в Соловецкий монастырь. Дело это поручено было барону Н. А. Корфу. Несмотря на беременность А. Л., осенью 1744 г. Брауншвейгская семья должна была отправиться в далекий и тяжелый путь. Путь этот особенно тяжел был для А. Л., так как она кроме болезни испытала большое горе: ей пришлось расстаться с фрейлиной Менгден, которая до Раненбурга сопровождала ее всюду. Но путешествие не было окончено. Барон Корф остановился в Шенкурске за невозможностью в это время года продолжать путь и поместил Брауншвейгскую фамилию в Холмогорском архиерейском доме. Барон настаивал на том, чтобы здесь и оставить заключенных, не перевозить их далее в Соловки. Его предложение было принято. Указом 29 мар. 1745 г. Корфу разрешено возвратиться ко двору и сдать арестантов капитану Измайловского полка Гурьеву.

Сохранился рисунок места заключения Брауншвейгской семьи. На пространстве шагов в 400 длиной, шириной столько же стоят три дома и церковь с башней; тут же находятся пруд и что-то похожее на сад. От невзрачного жилья, запущенного двора и сада, которые сдавила высокая деревянная ограда с воротами, вечно запертыми тяжелыми железами, веет уединением, скукой, унынием… Здесь в тесном заключении жили принц Антон и принцесса Анна с детьми, без всяких сношений с остальным живым миром. Пища была нередко плохая, солдаты обращались грубо. Несколько месяцев после приезда состав семьи увеличился. У А. Л. 19 марта 1745 г. родился сын Петр, а 27 февраля 1746 г. сын Алексей. Но вскоре после родов, 7 марта, А. Л. умерла от родильной горячки, хотя в объявлении о ее кончине для того, чтобы скрыть рождение принцев Петра и Алексея, и сказано было, что она «скончалась огневицей». Погребение А. Л. происходило публично и довольно торжественно. Всякому дозволено было приходить прощаться с бывшей правительницей. Самое погребение совершено было в Александро-Невской лавре, где погребена была и Екатерина Иоанновна. Сама императрица распоряжалась похоронами.

«Своеручные записки»… Элены фон Мюнхгаузен

А.Г. – с любовью

Антонов есть огонь, но нет того закону,
Чтобы огонь всегда принадлежал Антону.

К.П.

Предуведомление

«Своеручные записки» Анны Катарины Элены фон Мюнхгаузен – один из наиболее известных и примечательных первоисточников по истории России XVIII столетия, неоднократно и широко использованный и цитированный западноевропейскими учеными-специалистами и гуманитариями-интеллектуалами. Впервые «Записки» сделались доступны широкой публике в издании знаменитого Брокгауза в 1821 году. Владелицей рукописи являлась графиня Марианна фон Дукс Вальдштайн-Вартенберг, проживавшая в Дрездене, единственная внучка прекрасной четы: Карла Фридриха Иеронима фон Мюнхгаузена и Якобины фон Дунтен[1]. Судьба рукописи «Записок» в некотором смысле не менее интересна, нежели фантастическая участь мемуаров Казановы. Графиня Марианна умерла, не оставив потомства; незадолго до своей последней, смертельной, болезни она принуждена была вследствие чрезвычайно дурных денежных обстоятельств продать рукопись известному в Дрездене семейству антикваров Рейнфельдтов. Сохранились материалы судебного дела: Марианна фон Вальдштайн-Вартенберг – против издательского дома «Брокгауз»[2]. Графиня пыталась оспорить и увеличить предусмотренную договором денежную сумму, выплаченную ей за предоставление рукописи для издания; однако проиграла процесс. «Своеручные записки» выдержали несколько изданий. Последнее издание, вышедшее с предисловием Стефана Цвейга[3], было включено в печально знаменитый нацистский «индекс» запрещенных книг. Берта Рейнфельдт эмигрировала из Германии в Латинскую Америку в начале тридцатых годов (ХХ века), оставив большую часть уникального «собрания Рейнфельдтов» на попечение своего секретаря Андреаса Шпильсдорфа. К сожалению, коллекция Рейнфельдтов, включавшая и рукопись «Своеручных записок», погибла во время трагической бомбардировки Дрездена, превратившей город в руины. После окончания войны Берта Рейнфельдт, обосновавшаяся в Бразилии, обвинила Андреаса Шпильсдорфа в незаконном присвоении уцелевших экспонатов коллекции, в том числе и рукописи «Своеручных записок». Однако дело не получило хода за отсутствием доказательств. С тех пор периодически появляются сообщения в печати о якобы существовании различных экспонатов коллекции Рейнфельдтов в частных собраниях США. По непроверенным данным, рукопись «Своеручных записок» находится в собрании редких книг и рукописей Ультора де Лейси, американского миллиардера. Сведения эти неоднократно опровергались самим де Лейси. Вероятнее всего, рукопись все же погибла во время бомбардировки.

В 1951 году появилось первое после войны переиздание «Записок». С тех пор они переиздавались еще семь раз. Для настоящего издания (первого на русском языке) перевод выполнен мною, Фаиной Гримберг, с лейпцигского издания 1991 года.

«Своеручные записки» интересны также и тем, что представляют собой дневниковые записи, не подвергавшиеся переработке, то есть фиксирующие события в последовательности их наступления, непосредственно, а не спустя много времени, как это свойственно обычно мемуарам. В этом смысле «Записки» Анны Катарины Элены фон Мюнхгаузен напоминают известные дневниковые записи Петра Андреевича Порошина[4] о детстве будущего императора Павла I. Любопытно, что ведение дневника девицей фон Мюнхгаузен не являлось тайной. О ее дневнике упоминают ее современники: отец и сын Минихи, Христофор Герман фон Манштейн, Фрэнсис Дэшвуд, леди Рондо, Элизабет Джастис, Карл Рейнхольд Берк, Педер фон Хавен, Джон Кук, А. Д. Кантемир[5] и другие. В 1992 году в Берлине переиздана подробная биография Анны Катарины Элены фон Мюнхгаузен, написанная Хорстом Рюдигером Ярком. Скрупулезное исследование «Записок» принадлежит доктору Манфреду фон Беттихеру. Интересны также и посвященные «Запискам» исследования Христиана Фюрхтеготта Геллерта, Анны Кунц, Ульрики фон Фалькенберг, Джозефа Шеридана ле Фаню, Якоба Ланга, Клари Ботонд, Анны Нин. Из русских авторов, так или иначе упоминавших «Записки», следует отметить Леонида Левина, В. В. Стасова, А. В. Шаврова, Ю. Н. Беспятых, М. И. Семевского, М. Корфа, С. Н. Шубинского, И. Б. Пономареву[6].

Засим предлагаем наконец-то вниманию благосклонных читателей переведенный на русский язык текст «Своеручных записок» Анны Катарины Элены фон Мюнхгаузен.

* * *

Ныне мне минуло пятнадцать лет. 11 мая 1730 года. Великолепный солнечный день. Ночью, перед самым рассветом, снится мне с необыкновенной яркостью стремительный полет. Я лечу, не чувствуя своего тела: вверх, вверх, вверх. И вдруг – падение вниз, головокружительное, страшное. Я падаю в ужасе на самое дно обрыва. Мне больно, больно. Я с трудом поднимаюсь на ноги. Увязаю в холодной глинистой почве. Надо мной – небо, далеко-далеко, очень высоко. Я – в пропасти. Выбраться, спастись – нет ни сил, ни возможностей. Но я не умру. Отчего-то я знаю, мне предстоит жить в этой пропасти; жить, упав с обрыва. Странный и страшный сон.

Однако я пробуждаюсь в своей комнате, которую мой братец, насмешник Карлхен окрестил в шутку «орлиным гнездом», потому что моя светелка и вправду едва ли не под самой кровлей и подниматься туда приходится по винтовой лестничке. Веселое солнце прогоняет мое смятение и страх. Я оглядываюсь и ахаю от изумления и внезапной радости. Стены увешаны гирляндами из цветов и зелени. Конечно, это проворные руки Марты, моей служанки и первой няни. На кресле подле постели – утреннее неглиже из кисеи и кружев, с розовыми лентами. На двух других креслах – два прелестных новых платья – розовое и голубое, на выбор. Ах, которое надеть? В кисее, в кружевах и лентах кидаюсь к зеркалу. Весь туалет уставлен подарками. Великолепный ящик розового дерева тотчас бросился в глаза. О, полный дамский несессер – хрустальные, оправленные в серебро флаконы, гребенки, щетки в серебряной оправе. Рядом – несколько футляров и футлярчиков. Спешу открыть – и смеюсь своему восторгу. Ах, и снова «ах» – перстень с изумрудом, серьги, браслет – змея с глазами-рубинами свернулась кольцом, усыпанная сверкающими мелко алмазами. Чуть не плачу от счастья. Сверкаю драгоценностями, не могу наглядеться на себя в зеркало. Легкий стук в дверь. Поспешно отпрянув от милого правдивого стекла, прошу стучащего войти. Предвкушаю новые подарки, сюрпризы. Кто это? Карлхен? Или госпожа Адеркас[7], моя дорогая скучная тетушка и воспитательница? Да, это она. В глазах ее слезы. В руках – небольшая книга в темном кожаном переплете. От полноты чувств бросаюсь ей на шею, целую увядшую длинную щеку, благодарю за все прекрасные подарки; выспрашиваю: что мне дарит она, а что – Карл.

Ах, надобно отдать должное моей тетушке: она умеет отравить удовольствие, испортить радостное настроение, нарушить веселье. Присев на кресло, будто на одно-два мгновения, она более получаса, многословно и печально, объясняет мне, что я не должна забывать: мы бедны, мы давно разорены, у нас ничего нет. А эти прекрасные подарки – все, что осталось от многочисленных в свое время драгоценностей моей покойной матушки. Я уже взрослая девица и получаю полное право распоряжаться ими. Но… госпожа Адеркас посоветовала бы мне оставаться бережливой, скромной, предусмотрительной, и проч. и проч. Спрашиваю, могу ли я сегодня обновить брас лет, перстень и серьги. Да, да, разумеется. Ведь будут гости – фон Карнштайны, доктор Гесселиус, молодой Гоккель… Об этом последнем госпожа Адеркас говорит особенным голосом, преисполненным важности. А вот и ее подарок. Неужели молитвенник? Сколько молитвенников надобно иметь молодой особе благородного происхождения? Нет, оказывается, это тетрадь, тетрадь с прекрасными белыми страницами.

– Ленхен, милое дитя! Надеюсь, тебе предстоит в ближайшем будущем сделаться добродетельной супругой и хозяйкой прекрасного дома. Я не сомневаюсь в достоинствах воспитания, данного тебе мною. Мое сердце согревает надежда на то, что совсем скоро эта тетрадь будет заполнена хозяйственны ми соответственными записями, сделанными весьма и весьма разборчивым почерком.

Она смотрит на меня прочувствованно и целует в лоб, как мертвую! Благодарю, тетушка, я сейчас буду готова. И, снова оставшись в одиночестве, я любуюсь белыми листами. Что же мне делать? Неужели записывать число предметов из фамильных серебряных сервизов фон Гоккелей? Разумеется, нет; я буду писать о себе, о своей жизни, о своих мыслях и чувствах. Прекрасно! Прекрасный подарок. Разумеется, молодой Гоккель попросит моей руки. Я не могу сказать, что я не люблю его. Или нет, я не могу сказать, что я его люблю. Он мил, но если я соглашусь… Я – законная супруга человека не бедного, но и не богатого. Я замужем, и в моей жизни более не будет сюрпризов, странностей, дивных поворотов судьбы. Я так молода! Я красива. Я не могу сказать, что я очень красива, но я очень недурна! И неужели молодой Гоккель – единственный подарок судьбы мне? И ничего и никого больше для меня не будет? Марта стучится в дверь, окликает меня. Пора одеваться, сейчас она причешет мои каштановые волосы новой серебряной щеткой, то есть не новой, а матушкиной…

* * *

Не знала, что описать. Всего так много! Обед, гости, танцы. Ах, танцы, танцы, танцы!.. Только что ушел от меня Карлхен. Он – мой единственный друг. Он прочел написанное мной и осудил меня сурово и даже издевательски. Назвал меня «кокеткой», «ветреницей», «пустой» и «вздорной». Впрочем, я никогда не сержусь на Карла. Мы – близнецы. Кто мне ближе Карлхена? Конечно, он был слишком суров. Но все же я решила не описывать танцы, обед и приятные взгляды, которые на меня бросал молодой Гоккель. Нет, я напишу о другом. Представлю себе, что мои записки читают совершенно незнакомые мне люди. Поэтому расскажу о себе. Послушайте же меня.

Карлхен и я, мы родились в городке Боденверден[8], на севере. Фамильный особняк – место нашего появления на свет. Наша матушка Сибилла скончалась через три дня после нашего рождения. Отца, барона Георга Отто фон Мюнхгаузена, потеряли мы в четырехлетнем возрасте. Тотчас после нашего рождения он поручил нас тетушке Адеркас, вдовевшей с юности сестрице нашей дорогой матушки. После ранней смерти нашего отца от грудной болезни тетушка Адеркас увезла нас, Карлхена и меня, в имение своего покойного супруга в Штирии. С тех пор мы так и жили в небольшом замке; подобные строения здесь именуются «шлоссами». Мы пользовались весьма скромными доходами, но в живописной этой местности почитались даже и состоятельными людьми. Замок расположен на холме, и, выглянув из окошка своей светелки, я всегда могу видеть густой прекрасный лес, подвесной старый мост, уютную поляну перед воротами. А прогуливаясь верхом по окрестностям, мы с Карлом любуемся замковым фасадом, усеянным множеством окон, причудливыми башенками и готической часовней.

Я прожила пятнадцать лет, но я чувствую, что жизнь моя – еще в самом начале.

* * *

Карлхен, как и положено благородному юноше, мечтает о военной службе, о битвах, чинах и наградах. Но он мастер сочинять веселые, а порою и ядовитые стихи, мне весело с ним.

Появилось у моего братца новое занятие – он поддразнивает и даже изводит меня, то и дело заговаривая об этой, уже пресловутой, любви молодого Гоккеля. Что же будет?

* * *

Месяц пролетел как один день. Молодой Гоккель приезжает почти ежедневно (благо, шлосс фон Гоккелей расположен не так далеко от нашего обиталища). Я охотно уделяю внимание его милой каурой лошадке, угощаю ее сахаром с ладони. Зачем скрывать, я кокетничаю, я просто-напросто предаюсь кокетству, нарочно треплю гривку милой лошадки и делаю вид, будто не замечаю молодого Гоккеля. Забавное времяпрепровождение.

И наконец – свершилось! – молодой Гоккель попросил моей руки. Я кротко ответила, что поступлю, как решит дорогая тетушка. Он явно обрадовался. Он не наблюдателен. Он не сомневается в согласии тетушки. Зато я сомневаюсь. Потому что вот уже недели две, как тетушка Адеркас напускает на себя немыслимую таинственность. Мне это необыкновенно нравится! Кажется, в нашу жизнь пришла, ступая по-коша чьи бесшумно, некая тайна. И дело молодого Гоккеля начинает становиться весьма сомнительным. Почему-то я не верю в согласие тетушки.

Карл сделался серьезен и перестал подшучивать надо мной.

Тетушка кисло-сладко отказала молодому Гоккелю. Я и не предполагала, что меня этот отказ, ожидаемый мною, все же огорчит настолько. Чувствую, что пренебрегла возможностью жизнеустройства. А ведь это был в своем роде подарок судьбы. Не рассердится ли она, не оскорбила ли я ее, прихотливую Фортуну? Грущу, но бодрюсь.

К счастью, печаль моя не продлилась долго. Прошло пять дней, молодой Гоккель не кажет глаз. Я сегодня пошла на поварню, по поручению тетушки, разумеется. Утром она заказала яблочный пирог, а днем передумала. Служанки судачили о молодом Гоккеле; оказывается, он на днях побывал в замке Ламсдорфов. Быстро же он утешился! Я рада за Анну, внучку старого Ламсдорфа.

Только попыталась привести в относительный порядок свои взъерошенные мысли, задуматься о своей дальнейшей жизни, как прибежала Марта – звать меня к тетушке.

* * *

Радость, радость, радость! Мы уезжаем. Уезжаем далеко-далеко. Но я должна рассказывать последовательно. В малой гостиной тетушки я застала нашего дальнего родственника, господина фон Витте. Он приехал на самом рассвете, когда я еще спала. Он привез тетушке долгожданное письмо. И теперь мы собираемся в далекий путь. Оказалось, вот уже месяц или чуть больше, как фон Витте соблазнил тетушку неким выгодным предложением. Нет, нет, не из области нежных страстей. Это не похоже на пошлую сплетню, это похоже на сказку. На прекрасную сказку о волшебном путешествии в неведомую страну.

Дело вот в чем. В далекой северной Русландии, то есть в государстве, называемом Московия, обитает юная принцесса, которую требуется образовать, обучить всему, что потребно знать благородным девицам. И моя любезная тетушка Адеркас получила соблазнительную должность гувернантки и компаньонки принцессы, московитской принцессы, наследницы московитского престола.

Мы собираемся в дальнюю дорогу, запасаемся меховой одеждой. Говорят, в Московии необычайно холодно, и зимой и летом повсюду лежит снег. Дома по самые крыши занесены сугробами. По заснеженным улицам бродят удивительные белые медведи. Крестьяне очень послушны своим господам. Все жители, и мужчины, и женщины, и даже маленькие дети, без конца пьют крепкую водку; и даже младенцам наливают в рожки водку вместо молока. Знатные господа, бароны и графы, ездят в санях, запряженных едва прирученными волками. И еще тысячи и сотни и десятки всевозможных немыслимых чудес. Но мне жаль Карла. Бедный Карлхен! Он в полнейшем унынии. Я, девица, отправляюсь навстречу приключениям, в далекую варварскую страну, а он, юноша, принужден киснуть в замке среди живописных, но таких скучных окрестностей. Впрочем, господин фон Витте обещает замолвить словечко и за нашего Карла. Благородный человек господин фон Витте! Как приятно, что он до сих пор не позабыл многих одолжений и благодеяний, оказанных ему нашим покойным отцом. Но сколько еще придется прождать Карлу, прежде чем начнется для него истинная, подлинная жизнь!

* * *

Я прощалась с братом, проливая горькие слезы. Ведь прежде мы никогда не разлучались надолго.

Зимняя дорога легка, лошади бегут быстро, резво. Я гляжу в окошко дорожной кареты и думаю, что мое лицо в обрамлении отороченного мехом капюшона, должно быть, выглядит свежим и миловидным. У меня густые каштановые волосы и красивые голубые глаза. Кажется, я начинаю изменять свое отношение к тетушке. С тех пор, как она обретается в явной ажитации, я, кажется, почти люблю ее. То есть я люблю ее уже… да, дней десять! Она взволнованно и, пожалуй, сумбурно толкует о возможных переменах в моей судьбе. Московия – страна чудес. Там участь юной, красивой и порядочно образованной немецкой девушки может сделаться блистательной. От Лейпцига нас сопровождает подполковник российской армии, господин фон К. От него мы узнали много чудесного о московитской жизни.

Правит Московией императрица Анна[9], племянница первого московитского императора, которого звали Великим Петром. До него Московией управляли совершенно дикие князья и, как их именуют московиты: «цари». Великий Петр постоянно вел войны. И во время одной из удачных кампаний были доставлены ему в числе других пленных семейство просвещенного пастора Глюка, сам пастор и юная воспитанница семейства, добродетельная девица, эстляндка, воспитанная на немецкий лад[10]. Император безумно влюбился в нее и сделал своей супругой. После его смерти она правила. Дочь ее и императора Великого Петра и поныне живет в Московии. Однако престол по праву занимает племянница Великого Петра, Анна, поскольку она – дочь старшего брата Петра, Иоганна[11]. Госпожа Адеркас должна быть приставлена к юной племяннице императрицы Анны, единственной внучке Иоганна, имя ее также Анна.

Впрочем, я утомилась блуждать в путанице московитских правителей с их однообразными именами. Господин фон К., заранее извещенный о нашем приезде, встречал нас под Лейпцигом, на постоялом дворе. Как приятно путешествовать, ни в чем не испытывая недостатка! Вечером в зале на постоялом дворе тетушка и господин фон К. играли в трик-трак; я притворялась очень успешно, будто дремлю у камина в уютном штофном кресле. Между прочим, услышала кое-что любопытное. О пристрастности Великого Петра к немецким девицам. При мне господин фон К. ни за что не рассказал бы ничего подобного. Но на мою удачу он вообразил, будто я и вправду задремала. Камин был расположен далеко от играющих; господин фон К. говорил, не понижая голоса, не опасаясь разбудить меня. Как оказалось, Великий Петр, еще до своего знакомства с прекрасной пленницей, находился в тесных любовных отношениях с красавицей Анной Монс[12] (Анна! Роковое имя в Московии), дочерью простого трактирщика или ремесленника, проживавшего в особенном квартале, нарочно отведенном в столице московитов для проживания иноземцев. Разумеется, я не настолько глупа, что бы предаваться безумному прожектерству. Тем более, что в Московии сейчас нет ни императора, охочего до немецких девиц, ни холостых принцев. Но невольно, конечно, воображаю что-то смутное, какого-то дивного красавца, нежного, доброго. Он необыкновенно богат. Рядом с ним я оказываюсь в мире дивных наслаждений, я могу позволить себе все, что захочу… Но довольно, довольно. Успокойся, Ленхен. Смотри в окошко дорожной кареты…

* * *

В два часа пополудни мы приехали в Мейсен, где останавливались и обедали в хорошем трактире. Затем сменили лошадей и отправились в Дрезден. Здесь мы поместились в доме, который еще недавно занимали московитский посол и его семейство. Однако, как известил нас господин фон К., ныне посол отозван императрицей назад в Московию и обвинен в казнокрадстве. Новый посол еще не назначен. В доме нам было весьма удобно. Слуги немы как рыбы; впрочем, все они – местные жители. Очень хочется увидеть наконец-то истинного, природного московита.

Тетушка Адеркас знает о существовании в Дрездене примечательного Японского дворца и стала упрашивать подполковника фон К. устроить для нас посещение этой достопримечательности. Господин фон К. был настолько любезен, что исполнил ее просьбу. Мы осмотрели обширную коллекцию прекрасного фарфора. Как прекрасно путешествовать!

Здесь же, в Дрездене, мы имели честь наблюдать парадный выезд их величеств короля польского и его августейшей супруги-королевы, а также курпринца.

Мы выехали из Дрездена в три часа пополудни. До следующей станции добрались довольно быстро. Господин фон К. получил курьерское предписание убыстрить нашу поездку. Мы едем теперь и ночами, что очень утомляет. Спустя шесть дней мы – в Данциге. Однако город осмотреть не успеваем и тотчас после трапезы выезжаем в Пилау. Море неспокойно, перевезти карету через залив невозможно. В боте мы отплыли за город, где вынуждены были провести два дня у перевозчика. Разразился шторм. Зрелище штормового моря показалось мне пугающим и прекрасным. После того как море успокоилось, карету нашу переправили и мы продолжили свой путь по суше.

Мы в Кенигсберге. Мне жалко смотреть на тетушку. Она выглядит такой усталой, изнуренной. В Кенигсберге наш багаж досматривали. Неприятная процедура! Как будто тебя, словно платье, выворачивают наизнанку.

Дорога от Кенигсберга до Мемеля идет берегом моря. Почтовые кареты нерегулярны. Господин фон К. нанял извозчика, и мы отправились из Кенигсберга в два часа после обеда. На этой дороге постоянно приходится быть под открытым небом, возчики распрягают лошадей своих на берегу и уводят их ку да-то далеко, ибо постоялые дворы, где лошади должны кормиться, находятся на другом берегу. Жители питаются рыбой и говорят на литовском языке; из провизии ничего у них не достанешь, кроме хлеба и угрей, которых они имеют в избытке.

В Мемеле пришлось вновь переправляться через залив и останавливаться у перевозчика. Мы обедали с несколькими курляндскими дворянами, которых нам любезно представил господин фон К. Пообедав и отдохнув, мы и наши новые спутники воспользовались услугами наемных возчиков и выехали в Митаву. От курляндцев услышали мы кое-что любопытное. Оказывается, нынешняя императрица московитов Анна была в свое время супругой герцога Курляндии, очень скоро после заключения брака умершего. Вдовствующая герцогиня, будущая императрица, более обреталась в Московии, при дворе своей матери, нежели в своем новом отечестве. В Московии даже получались письма от курляндской знати о том, что подданные почти не видят свою правительницу и не получают от нее распоряжений. Герцогиня изволила на свой лад исправить это досадное затруднение. Заниматься делами правления в ее отсутствие она поручила молодому дворянину Эрнсту Бирону[13], до того прилежно учившемуся в Кенигсбергском университете. Однако вскоре после того как он предался всем сердцем делам многочисленным правления, герцогиня Анна стала реже навещать свою матушку и сестер. Ныне Бирон – граф, и все уверены, что он сделается герцогом курляндским; императрица осыпает его своими милостями.

И мне придется говорить с принцессой-наследницей, а быть может, и с самой императрицей. Ленхен, Ленхен, что ждет тебя?!

Ночуем в деревне Рутцан, в харчевне, это уже курляндская деревня. Утром выезжаем и через день, в полночь, прибываем в Митаву. На этот раз нас поместили на квартире у русского камергера фон Бутлара. Кстати, именно так и следует говорить: «русский», а не «московитский». Ну да, Русландия.

От Мемеля до Митавы дорога была скверная, зато мы имели возможность любоваться сосновым лесом.

Далее нас будет сопровождать бригадир Швар. Мы дружески простились с господином фон К. Он заботился о нас как о близких родных. Из Митавы наш путь лежит в Ригу. На Энгельгардтовской заставе снова хотели досмотреть наш багаж, но был получен приказ не делать этого. Между Лифляндией и Ингерманландией проследовали через провинцию Эстляндию. Говорят, что жители этого края весьма отличаются от русских и лифляндцев по их языку и религии. Эстляндцев легко можно распознать по красноватым лицам и желтым волосам. От Риги до Санкт-Петербурга дорога идет лесами. Величественное зрелище, но множество завалов де лает путь крайне неудобным. До Нарвы почтовые станции содержатся в порядке и управляются немецкими почтмейстерами, но за Нарвой все это кончается. Бригадир Швар указал нам на жалкие деревянные постройки, в которых влачат жалкое существование русские почтмейстеры. Прочие русские также влачат жалкое существование. Женщины и мужчины укутаны в темную одежду, я не могла рассмотреть их лица. Едем день и ночь. Обедаем в Красном Селе. Наконец мы в двух милях перед Петербургом. Это главный город, столица русских, основанная Великим Петром и названная им по его святому покровителю. Полное наименование города – Санкт-Петербург.

* * *

Не знаю, с чего начать! Я видела в эти дни столько удивительного, странного, нового.

Мы с тетушкой – в Санкт-Петербурге. Однако не видели еще ни императрицы, ни принцессы. Бригадир Швар доставил нас в пристойную гостиницу, где мы провели несколько дней. Затем нам предоставили хорошую квартиру на Аптекарском острове, в доме доктора медицины N. Брат господина Швара обучался в свое время вместе с N. в университете в Гельмштедте… Супруга господина N. пригласила нас с тетушкой на обед. Госпожа Адеркас рассказала госпоже N. о моих записях. В пути мне было трудно утаить от любезной тетушки мое писание. Удивительно то, что, несколько поворчав, она принялась даже поощрять меня. И теперь с гордостью рассказала госпоже N. о моем уме. На что я не преминула заметить, обратившись к тетушке:

– Своими познаниями я обязана вам! – и тотчас я скромно опустила глаза. Впрочем, я ведь сказала правду. Именно госпожа Адеркас, не щадя сил, обучила меня грамоте и приохотила к чтению книг. Будем надеяться, что императрица окажется довольна образованием, которое госпожа Адеркас сумеет дать принцессе.

В ответ на мою фразу обе пожилые дамы значительно переглянулись. Несомненно, они считают меня достойной луч шей участи, нежели та, что я имею. Не так трудно догадаться: тетушка пленилась этим смутным и, в сущности, нелепым желанием выдать меня замуж за какого-нибудь знатно го русского. Вот уж не знаю, хочется ли мне этого. Здесь, конечно, есть очень богатые люди, но судьба их – целиком во власти императрицы. Мы с тетушкой уже успели наслушаться историй о величии и падении местных министров и придворных. Я уже успела разглядеть русских, преимущественно военных. Они одеты по прусской моде, часто высоки ростом и хорошо сложены. Офицеры весьма импозантны в своих париках с буклями и длинными косами. Кафтаны и камзолы с отрезными лифами обтягивают статные их фигуры. Белые банты, прикрепленные к черным треуголкам, и белые штибельманжеты, положенные к сапогам, придают русским офицерам праздничный вид. Я заметила много круглых лиц с красиво очерченными губами, черноусых, с большими карими глазами…

По просьбе госпожи N. я прочитала самое начало этой моей записи, то есть со слов: «Не знаю, с чего начать!». Расположившаяся ко мне добрая хозяйка предложила назвать ее супруга полным его именем, но при этом похвалила меня за деликатность и осмотрительность. Госпожа Сигезбек (теперь я с полным правом называю ее) любит своего супруга и рассказала о нем много хорошего. Доктор Иоганн Георг[14] состоит в Санкт-Петербурге в должности директора Аптекарского ого рода; в сущности, это ботанический сад. Господин Сигезбек прибыл в Санкт-Петербург полтора года тому назад по приглашению правительства императрицы, чтобы занять место профессора ботаники.

Покамест за нами не присылали от ее величества. Мы пребываем в ожидании и наблюдаем. Первой нашей обязанностью по прибытии в столицу явилась наша регистрация в полицейской конторе, ибо не так давно опубликовано предписание о том, что всякий, без единого исключения, не имеет права прожить трех дней на одном месте без регистрации. Наверное, это мера предосторожности против шпионов. Я не думаю, чтобы таким образом возможно было бы прижать бродяг, поскольку такие люди обычно проводят на одном месте лишь ночь или две.

Раз уж я начала говорить о полицейских предписаниях, скажу о русской полиции, введенной Великим Петром. Бригадир Швар уверяет, что она во всем так строга, как вряд ли где-либо еще. Он сказал, что ночные караулы устроены целиком по гамбургскому образцу. Службу свою эти караулы исполняют, по мнению господина Швара, во всяком случае, усерднее, чем это необходимо. Господин Швар по сему поводу рассказал нам следующий занятный случай. Однажды было опубликовано полицейское распоряжение о том, что никому не дозволяется после десяти часов вечера ходить по улицам без фонаря. Некий генерал шел как-то поздно по улице со своим слугой, несшим впереди фонарь. Караульные тотчас приметили их. Немедленно сбились в стаю, окружили генерала и после короткого спора отпустили слугу, бывшего с фонарем, а генерала, не принимая никаких объяснений, отвели в караульное помещение, где ему пришлось сидеть до тех пор, покамест слуга его не доложил о досадном приключении полицеймейстеру, и генерала отпустили.

Власть полицеймейстера здесь простирается гораздо шире, чем в немецких городах. Зачастую он после краткого суда приказывает приводить в исполнение самые строгие и неожиданные приговоры. Однако… Попытайтесь-ка утаить в путешествии или в чужом городе некоторые неотъемлемые свойства обыденной жизни, утаить от любопытствующей и неглупой, как мне кажется, во всяком случае, да, от любопытствующей и неглупой девушки. Попытайтесь-ка! В карете или на улице тетушка не может закрыть рукой мои широко раскрытые глаза. А если меня отсылают прочь от беседующих, я тотчас понимаю, что разговор зайдет на некие рискованные и запретные для девичьих ушей темы. Кстати, подслушивать здесь вовсе не трудно, стены не толсты, и в большом ходу шелковые ширмы. Итак, я слышу басовитый хохот бригадира Швара, смешливое повизгивание дам и угадываю в молчании доктора Сигезбека насмешливую улыбку. Дело, видите ли, в том, что, несмотря на строгости петербургской полицейской службы, здесь привыкли смотреть сквозь пальцы на пьянство и на… Да, да, да, вы угадали все так же, как и я угадала – они смотрят сквозь пальцы на распутство! И вот вам пикантная история по этому поводу. Некая распутная женщина (скажу проще: «потаскушка», чтобы вы, будущие читатели, не принимали меня за ханжу!); итак, некая потаскушка средь бела дня и посреди улицы предавалась как ни в чем не бывало распутству с неким слугой из персидского посольства, ныне прибывшего в Санкт-Петербург. Полицейские служители углядели парочку и препроводили потаскушку в полицию, а перса, естественно, отпустили. Суд был скорый и, возможно, не вполне правый. Спустя полчаса потаскушка была присуждена к наказанию батогами. Тотчас солдаты привели приговор в исполнение. Она вытерпела наказание героически. После чего солдаты отпустили ее восвояси, толкая ее в шею и спину и пеняя ей на то, что она распутничала с персом, а надобно бы с русскими природными…

Вот такими анекдотами потешается местное общество. Добавлю к тому, что госпожа Сигезбек угостила нас отличным обедом. Особенно вкусны телятина и баранина (бараны здесь ценятся очень дорого и жирны, как нигде на свете). А копченую лососину я пробовала впервые и нахожу чрезвычайно аппетитной.

* * *

Я сама себе дивлюсь. Еще совсем недавно мои познания об окружающем мире ограничивались окрестностями шлосса и сведениями, почерпнутыми из книг. Но путешествие изменило все, теперь я кажусь себе опытной и многознающей. Аптекарский остров расположен довольно-таки далеко от резиденции императрицы. Оттуда за нами не присылали покамест. Госпожа Сигезбек сказала, что Ее величество и наследная принцесса Анна отправились в паломничество в один из отдаленных монастырей, как это в обычае у русской знати. На Аптекарском острове не так много домов, но растет густой и красивый сосновый лес. Епископ Новгородский приказал прорубить через лес аллеи-перспективы, и это очень красиво.

Сегодня мы, руководимые госпожой Сигезбек, побывали в саду, называемом Аптекарским. От сада остров и получил свое название. Сад – прелесть, и само его существование доказывает убедительно плодородие петербургского края. Сад огромный и, как объяснила госпожа Сигезбек, разбит в новейшей манере. Здесь собраны растения и деревья со всей Европы, а также и с азиатского континента. Оранжерея благо ухает ароматами лимонов, апельсинов и садовой клубники. Доктор Сигезбек полагает, что это лучший из всех известных ему ботанических садов, а уж он-то повидал мир, не говоря об изученных им каталогах.

* * *

Снова побывала в саду. Наблюдала за трудами доктора. Прибыли несколько сотен совершенно прежде неизвестных науке растений из Китая и Великой Татарии. Доктор присваивает им латинские названия.

Сад именуется Аптекарским, потому что все аптеки города получают растения из этого сада. Аптекарь, нарочно для того выписанный из Гейдельберга, собирает и обрабатывает лекарственные растения.

Весна. Деревья расцвели. По словам господина Сигезбека, здесь вызревают и фрукты, хотя и не такие большие и хорошие, как у нас и в других краях, более теплых, нежели окрестности Петербурга. Некоторые горожане арендуют садовые деревья и, выплатив определенную сумму, снимают урожай. Кроме того, в Петербург ежегодно привозят невероятное количество свежих и сушеных садовых фруктов – по суше через Москву, старую столицу государства, и водным путем – через Любек.

* * *

Наступает лето. Право, не понимаю, отчего нас так торопили ехать! Но время мы проводим здесь недурно. Тетушка, однако, тревожится; ей не терпится вступить в должность воспитательницы принцессы. Госпожа Адеркас непрестанно повторяет, что неопределенность тягостна. Возможно, она права. Но все же неопределенное положение, в котором мы с ней очутились, достаточно приятно. Особенность Аптекарского острова и сада, равно как его местоположение, таковы, что на протяжении всего лета здесь бывает избранное общество. Это самое веселое и приятное место во всем Петербурге. Ежедневно сюда начали приплывать на судах и развлекаться прогулками многие из знати. Нам посчастливилось, благодаря посредничеству четы Сигезбек, познакомиться с бароном фон Гюйссеном. Прежде он был военным советником на русской службе. Затем наиболее приближенный к Великому Петру князь Меншиков[15], впоследствии попавший в ужасную опалу, рекомендовал барона для занятия должности гофмейстера при злосчастном принце Алексее[16], являвшемся старшим сыном Великого Петра от первой супруги, природной русской дворянки. Он был отдан отцом-императором под суд за какую-то серьезную вину, едва ли не за попытку государственного переворота. Вскоре после этого барон, не имевший никакого отношения к планам принца, впал в немилость. Ныне барон живет в Петербурге на покое, императрица Анна милостива к нему. Этот человек знает историю России, а также все особенности и свойства русских, как мог бы знать весьма усердный министр. Однако он научился и помалкивать, ибо молчаливость в подобных делах – качество главнейшее для того, кто хочет в этом государстве жить спокойно. Но все же барон позволяет себе порою достаточно откровенные беседы. Но я думаю, что рассказанное бароном фон Гюйссеном нам вовсе не является в Петербурге таким уж секретом. Так, он много говорил с нами, обращаясь, впрочем, кажется, более к бригадиру Швару и доктору Сигезбеку как к слушателям более достойным его откровенности, нежели две пожилые дамы и юная девица. Постоянной темой, в частности, служили возвышение и опала князя Меншикова, его патрона. Этот последний, будучи по происхождению сыном дворцового конюха, возвысился небывало благодаря своей, завязавшейся еще в детстве, дружбе с Великим Петром, бывавшим в обращении весьма простым. После смерти императора князь, желавший выдать замуж старшую дочь за сына осужденного принца Алексея, был сам осужден и выслан из столицы далеко на север. Барон утверждает, что в России существуют особые и чрезвычайно холодные местности, предназначенные нарочно для ссылки неугодных лиц.

– Нет, вы не знаете России! – Барон усмехался в седые усы и попыхивал старомодной голландской трубочкой. – О, здесь возможно ехать и ехать – бескрайне, бескрайне! Избави вас Господь судить о России и русских по Москве и Петербургу. Подлинная Россия начинается за пределами городов, обустроенных поверхностно на европейский лад. И я никому – о! – никому не пожелаю узнать подлинную Россию!..

– Отчего же? – решилась спросить я.

– Оттого что подлинная Россия раскрывается вам, когда вы, моя прелестная девица, следуете в далекую ссылку в открытых всем русским ветрам и метелям санях, под конвоем солдат, направляемых противоречивыми, но строжайшими предписаниями; следуете в растерянности и ужасе вперед и вперед через бесконечные пустынные равнины и леса…

Мне сделалось не по себе от его густого голоса, почти заворожившего меня.

– Перестаньте, барон! Вы напугали Элену, а ведь она сов сем еще дитя! – вмешалась госпожа Сигезбек, заметив мой испуг, и пригрозила барону закрытым веером.

Барон покивал мне пудреной головой, свежесделанные букли оттеняли морщинистую смуглость его лица.

Мы сидели в беседке, когда вдруг поблизости раздалась громкая песня на тогда еще непонятном мне русском языке, в громком нестройном мужском пении слышались угроза неведомо кому и странная, беспредельная распущенность. Я снова испугалась. Но барон широко улыбнулся. Усилием воли я за ставила, принудила себя обернуться и увидела молодого человека в офицерском гвардейском мундире, весьма запачканном, и с непокрытой головой. Казалось, его парик вот-вот свалится наземь. Лицо молодого человека, необычайно красное, багровое, в сущности, имело выражение дикой злобы; глаза его, сильно прищуренные, налиты были кровью. Он двигался, пошатываясь, и неровными шагами, и пел, срывая голос.

– Молодец, – произнес барон, усмехаясь. И повторил непонятное мне тогда русское слово: – Молодец![17]

Офицер нелепо взмахнул обеими руками и рухнул бы на землю, если бы не подбежавшие простолюдины, его слуги, вероятно. Они подхватили пьяницу под руки и увлекли с собой. Я решилась вновь задать вопрос, отчасти для того, чтобы одолеть страх, охвативший меня с новой силой:

– О чем говорится в этой песне?

– О! Не для девичьего ушка, – захохотал барон. А госпожа Сигезбек наклонилась к тетушке Адеркас и прошептала нечто, вызвавшее краску на впалых щеках тетушки и характерную многозначительную улыбку дамы, услышавшей некую непристойность.

Барон объяснил, что страшный офицер – единственный сын князя Меншикова и является лейтенантом гвардии.

– Я бы не стал чрезмерно осуждать этого молодого человека за его буйство. Ведь он находился в ссылке вместе с отцом и всем семейством. Его мать и одна из сестер, та самая, которую желали сделать супругой внука Великого Петра, умерли в ссылке.

Госпожа Адеркас спросила, что сталось с внуком великого государя. Барон ответил, что юноша, почти мальчик, скончался от оспы.

– …Тогда дворянство решило передать престол нынешней императрице Анне Иоанновне.

– А дочь Великого Петра? – продолжала любопытствовать тетушка.

– Принцесса Елизавета жива. Жив и другой внук великого государя, от старшей дочери, Анны, и герцога Голштинии[18], – отвечал барон.

– Но ведь нынешняя императрица – дочь старшего брата Великого Петра, не так ли? – осторожно заметила тетушка.

Похоже, господин барон разошелся:

– В России не существует раз и навсегда установленного порядка престолонаследия! Нет здесь и майоратного права, имущество отца не переходит к старшему сыну. В сущности, все наследуется произвольно. Россия – страна, где господствует единственное право – право сильнейшего. И я бы не сказал, что это так уж несправедливо…

Далее барон фон Гюйссен[19] рассказал нам, кстати, что все печатные известия о смерти кронпринца Алексея, женатого на принцессе Брауншвейг-Вольфенбюттельской[20], недостоверны. Обыкновенно пишут, будто он умер в заключении, то есть в тюрьме, от переживаний. Но несомненно, что утром того дня принц был здоров, а вечером его нашли уже на роскошном парадном ложе с повязанным вокруг шеи большим платком… Барон хотел сказать нам, что принца задушили? По приказу его отца, императора?.. Госпожа Сигезбек поспешила заговорить о дождях, то и дело могущих испортить прекрасную летнюю погоду…

* * *

Становится все теплее и теплее. Тетушка Адеркас начала подумывать об отъезде. Говорят, императрица уже прибыла, но за нами не посылают. Уехать из России вовсе не так просто. Следует предпринять особенные усилия для получения путевого паспорта, свести знакомства с нужными для того людьми. Госпожа Сигезбек отговаривает тетушку; ведь подобными действиями возможно рассердить императрицу, которая не давала приказа отпустить нас в наше отечество. Для получения паспорта следует, кроме прочего, заручиться поручительством в том, что желающий покинуть Россию никому не задолжал. Если такого поручительства нет, приходится с барабанным боем объявлять по городу о предстоящем отъезде. Племянник аптекаря, намеревающийся вскоре по кинуть российскую столицу и отправиться на родину, потратил много времени, денег и усилий, прежде чем получил надлежащий путевой паспорт. Паспорт подписан в пяти разных канцеляриях и украшен имперской печатью. После того как мы увидели этот паспорт и узнали его содержание, тетушке расхотелось предпринимать что бы то ни было для осуществления отъезда… Вот что написано в паспорте, перевожу:

«По повелению Ее величества российской императрицы, самодержицы всей России и проч., и проч. Сим объявляется всякому, кто должен это знать, что предъявитель сего отпущен из России. Он должен в течение недели, начиная от указанной ниже даты, выехать из Санкт-Петербурга и в течение месяца пересечь границу. Перед отъездом он должен явиться с этим паспортом в Адмиралтейств-коллегию и в Полицеймейстерскую канцелярию. В удостоверение этого и для беспрепятственного продолжения его пути ему выдан настоящий паспорт, скрепленный печатью Ее императорского величества и подписями сенаторов».

Можете легко догадаться, что после прочтения подобного документа нам вовсе не хочется пытаться уехать из России без дозволения Ее величества. Госпожа Сигезбек, обучающая меня русскому языку, которым она уже хорошо владеет, осталась довольна выполненным мною переводом.

* * *

Признаюсь откровенно, отхожие места здесь крайне неудобны. Но моются здесь дважды в неделю, дабы содержать тело чистым и здоровым. Зимой многие выходят из бани нагими на холод; это, однако, не столь опасно, как кажется; многие иностранцы, не обладающие крепким телосложением, испробовали это; в их числе и господин Сигезбек. Так моются и русские женщины. Но я предпочитаю омовение в большой кадке; тетушка и госпожа Сигезбек поступают таким же образом. Мыло дамы здесь употребляют греческое, мягкое и душистое.

В Санкт-Петербурге мы решились попробовать своеобразный напиток, именуемый «квас», а также черное пиво, приготовляемое из ржаной муки. Мед здесь скверный. Во все блюда принято добавлять постное масло. Еще один анекдот: русский, француз и немец пьют в одной компании и в их стаканы попадает по мухе. Француз отливает вино с мухой, немец вынимает муху из стакана пальцами, русский же выпивает вино вместе с мухой, поскольку полагает, что вино уже попало в нее.

* * *

Чета Сигезбек продолжает любезно развлекать нас. Вчера мы ездили в монастырь Святого Александра Невского. Это новая обитель на реке Неве в пяти верстах от Петербурга. В монастыре полсотни монахов, во главе которых находится аббат, называемый архимандритом. Доктор Сигезбек напрасно спрашивал монахов, что за человек был их святой патрон и когда он жил. Мне было приятно понимать очень многое из того, о чем доктор говорил на русском языке с монахами. Что касается Александра Невского, то о нем я прочитала в «Samlung Russischer Geschichte»[21]; там говорится, что он был в Новгороде Великом наместником своего отца, великого князя Ярослава, и в 1241 году одержал блестящую победу над шведским королем и лифляндским рыцарством на том самом месте, где теперь стоит монастырь.

Доктор спросил одного монаха, какими качествами и достоинствами должен обладать святой отец, чтобы быть принятым в столь важный монастырь. Монах ответил весьма искренне, что ищут преимущественно таких, кто имеет хороший голос для литургии.

Монастырь задуман обширным, но покамест не достроен. Многие помещения пустуют и не использовались с той самой поры, когда Великий Петр молился у гробницы святого и затем обедал в монастыре.

Маленькая часовня в нижнем этаже и другая, побольше – в верхнем – очень хорошо украшены. В большой часовне поставлен гроб святого, сделанный из позолоченного серебра с надписью, выгравированной славянскими письменами; вероятно, это его житие. На крышке сделано изображение святого. Гроб привезен Великим Петром, основавшим этот монастырь, из своего первоначального места – церкви Богородицы в городе Владимире. Теперь гроб опломбирован, запечатан, и никому, даже самому императору ни разу не было позволено открыть его. Богомольцы приближаются и целуют крышку гроба. Ниша, в которой стоит гроб, покрыта живописными изображениями чудес, совершенных Александром; на одном из этих изображений он наносит удар по голове шведскому королю.

В монастыре имеется маленькая библиотека, содержащая жизнеописания русских святых и несколько старых богослужебных книг. Главным украшением библиотечного помещения является небесный глобус из латуни, изготовленный в Голландии.

Нас угостили соленой редькой и черным хлебом.

* * *

Великий Петр желал придать своей столице облик Венеции. Но о Петербурге известно, что весьма немногие русские поселились в нем по своей доброй воле. Строительство города ведется несколько странно. Многое из хорошо построенного снесено, а взамен построено другое, или же построенное разрушилось до основания и возведено заново. Порой признается подлежащей сносу целая улица хороших деревянных строений, а их владельцы получают приказ за год-два возвести каменные дома определенной высоты. Они должны немедля ломать свои дома, переносить их во двор или на другое место, где разрешается стоять деревянным строениям, или по дешевке продавать свои постройки, уступая дворовое место тому, кто захочет построиться в камне.

Великий Петр приказал многим знатным людям выстроить каменные дома на Васильевском острове, отведенном им под житье. Все они получили соответственные чертежи и принуждены были повиноваться, но без малейшей к тому охоты. Именно поэтому они всячески старались уклоняться от завершения строительства или тянуть время до тех пор, покамест у государя не пройдет первый пыл, тогда они радостно бросали недостроенные здания.

На этом острове много дворцов, заложенных с размахом, но без окон, дверей и полов. С каждым днем они все больше разрушаются. Не похоже, чтобы их когда-нибудь достроили, поскольку вся знать желает быть близ императорского двора или по крайней мере на том же берегу реки.

Госпожа Сигезбек повезла нас в гости к одной даме, которая не очень знатна, но ныне пользуется милостями императрицы. Тетушка поведала мне под большим секретом, что причина фавора этой дамы заключается в ее чрезвычайном умении рассказывать императрице на ночь, перед сном, длинные сказки и при этом почесывать августейшие пятки. Имя дамы – Авдотья Воронихина. Впрочем, мы отправляемся к ней вовсе не для развлечения. Госпожа Сигезбек устроила этот визит с намерением разузнать о намерениях императрицы относительно тетушки Адеркас. Наконец-то я побываю в настоящем русском доме!

* * *

Желание сбылось. Итак, вот вам русский дом. Стены толстые, каменные, крыша деревянная, окна английские. Вокруг окон и над воротами – деревянные украшения из крашеного дерева. Наружные сени и лестница построены со стороны двора, они тоже деревянные; все славно и вполне при годно для поспешного сгорания во время пожара. Дом трехэтажный, но стена второго этажа проломлена, чтобы могла въехать карета.

В комнатах нет обоев, несколько зеркал, столы и стулья. Кафельные печи велики и топятся из сеней. После пяти часов вечера горожанам запрещено отапливать комнаты, чтобы в случае пожара огонь не застал людей спящими. Этот дом, оказывается, не принадлежит госпоже Воронихиной. Корона предоставляет ей даровую квартиру, как всем, кто принадлежит к придворному штату. Госпожа Воронихина занимает в доме, где она определена на жительство, лучшие комнаты, пятую часть дома, в сущности. Все придворные служащие – и старшие, и младшие – пользуются бесплатными квартира ми, если не имеют собственных домов. Получив полицейское предписание, хозяева обязаны уступить лучшие помещения квартирантам. Квартирный постой на самом деле является для домохозяев Петербурга истинным мучением. Обычно на постой ставят солдат – по двое на каждую печь в доме, но всех их возможно уложить в одной комнате. Иногда строят во дворе для такого рода постояльцев так называемую черную избу, которая именуется «черной», потому что указанные молодцы разводят чрезвычайно сильный огонь в печи, и потолки и стены соответственно чернеют. Жилье для постояльцев отапливается и освещается за хозяйский счет. Госпожа Воронихина прежде всего распространилась об этом и весьма гордилась своею принадлежностью к придворному штату и особенно – привилегиями, предоставляемыми данной принадлежностью. Она сказала, что в Москве солдаты не стоят на квартирах, поскольку там достаточно казарм, но все же горожане несут иные соответствующие этому повинности. К примеру, содержатели постоялых дворов для извозчиков должны платить короне четвертую деньгу от получаемой за предоставление жилья платы. Петербург и Немецкая слобода в Москве освобождены от городского поземельного налога, взимаемого в других русских городах.

Госпожа Воронихина вышла к нам в атласной, но засаленной робе. Парик сей дамы белокур и необычайно дурно вычесан. Служанка-рабыня подала нам сваренный дурно кофе с прекрасными сливками. Финны, издавна заселяющие эти места и составляющие все население петербургских окрестностей, приготовляют и продают в городе молоко, сметану, сливки и сыр очень хорошего качества. Госпожа Воронихина – вдова; она имеет единственную, обожаемую ею дочь, девушку моего возраста, явившуюся вскоре после нашего приезда в этот дом. Ее зовут Арина (настоящее русское имя!). Отец ее, покойный супруг госпожи Воронихиной, служил кузнечным мастером Адмиралтейства. Как я уже упомянула, они люди невысокого происхождения. Госпожа Воронихина сказала нам, что выдает Арину замуж за молодого человека, посланного Великим Петром в Голландию для обучения искусству живописи[22]. Это произошло в конце жизни императора. Теперь этот молодой человек, которого, вероятно, следует считать первым природным русским живописцем, возвратился на родину. Я поняла из слов его будущей тещи, что он в милости у императрицы, хотя употребляют его не столько для писания портретов, сколько для малярных работ. Впрочем, госпожа Воронихина полагает это вполне естественным. Она начала было говорить, что не понимает, как это можно снимать портреты с живых людей, изображать их, как будто они святые! Тут вдруг она осеклась и ненадолго смолкла. Вероятно, предположила, что мы ее не поймем и осудим за подобное ее мнение о живописи. Тотчас она завела речь о другом и похвалилась новым хорошим домом, построенным в ее родном городе, который называется Нижний Новгород. Покамест Авдотья Воронихина находится на государственной службе, в этом доме живет ее сестра, старая девица, крайне, по словам госпожи Воронихиной, благочестивая. Воображаю, как может выглядеть русский дом в провинции, построенный на средства, полученные за чесание пяток… августейших пяток!.. Благословляя императрицу всеми возможными благословениями, эта придворная служительница объявила, что по милости правительницы будет сделана дворянкой и получит значительный надел земли и рабов для обработки земли. Госпожа Воронихина посетовала на свое мягкосердечие и непомерную любовь к дочери. Дочь ее могла бы (опять же – по словам матери!) сделать хорошую партию, если бы не злосчастная влюбленность молодой девицы в упомянутого выше живописца. Мать с жаром уверяла, что уступает просьбам дочери и молодого человека, поскольку счастье единственной дочери дороже всего для заботливой матери. И все же тотчас повторяла, что девушка могла бы иметь гораздо лучшего жениха.

Я украдкой взглянула на молчавшую как рыба девушку. Сначала мне показалось, что она покраснела от смущения, но когда я позволила себе приглядеться, то поняла, что она чрезмерно нарумянена. Впрочем, здесь это общее для женщин и девиц всех сословий правило. Надобно знать, что русский народ всю красоту относит к красной краске. Красивую девушку называют не иначе как «красная девица» (Krasna Deviza). Женские лица почти что изуродованы чрезмерным наложением румян и множеством мушек, налепленных на висках и щеках. Румяна изготовляют здесь из какой-то красной древесины, настаивая на ней водку, стоят они дешево. По обычаю следует умываться подобным настоем раз в неделю. Женщины из простонародья так же любят румяниться, как наши служанки наряжаться, пудриться и помадить губы. Госпожа Сигезбек говорила тетушке, что бедные крестьянские девушки, насельницы русских деревень, нарочно выходят на дорогу, чтобы выпросить у проезжающих пару копеек на румяна. Для того чтобы в итоге нарумянить лицо, они готовы на многое…

Между тем госпожа Воронихина продолжала говорить, что желала бы оставаться при Ее величестве до скончания своей жизни. Но если паче чаяния императрица соскучится ее услугами, то житье в родном городе (в этом самом Нижнем Новгороде) явилось бы пределом мечтаний как для самой Авдотьи Воронихиной, так и для ее домочадцев. Между прочим, она обмолвилась о засилье немцев при дворе и в столице, то есть в Петербурге; обмолвилась поспешно и – вот что мне любопытно – вольно или невольно? И если невольно, то с какой целью? Показать нам, что мы отчасти зависим сейчас от ее воли и власти? Мелкая душонка!.. Кстати, скажу: «немцами» здесь именуют всех иноземцев: и французов, и шведов, и голландцев… Считается, что человек, чьим природным языком не является русский язык, – это немой человек – «немец». Народ также ненавидит католическую и протестантскую церковь, однако при дворе множество католиков и протестантов. До нововведений Великого Петра русские не знали, что такое государственные учреждения, не имели понятия о строительстве кораблей и положенном устройстве армии; убирали свои дома и одевались скорее на персидский лад, подобно азиатам; женщины закрывали лица и не смели находиться в собраниях рядом с мужчинами. И вот, едва соприкоснувшись с просвещением, нахлобучив вычесанные дурно парики, напялив кое-как роброны и камзолы, едва залепетав по-немецки и по-французски, они уже твердят о пресловутом «засилье» иноземцев. Для них издавна государственная служба – лишь способ обокрасть государство. Зная о том, что немцы и французы получают за свою службу русскому государству деньги и чины, природные русские приходят в бешенство. Хотя никто из них не в состоянии содержать в должном порядке ботанический сад или аптеку, лечить больных, быть командиром в армии или капитаном на корабле; и люди состоятельные стремятся, естественно, нанимать к своим детям учителей-иностранцев, тех же немцев и французов. Я думаю, что если рассматривать понятие «учитель» в более широком смысле, то судьба учителей всегда должна быть плачевна. Ведь учитель – живое напоминание о твоем недавнем неумении, невежестве. Хороший учитель, то есть завершивший курс обучения, – это, конечно же, мертвый учитель, опозоренный учитель, учитель, которого бывшие ученики предали и обесчестили. Благодарности ждать нечего. Во всяком случае, в России. Я не сомневаюсь, что в дальнейшем, в некоем далеком будущем, русские станут утверждать, будто прекрасно умели сами строить корабли, писать масляными красками картины и танцевать менуэт, а иноземцы лишь мешали им все это исполнять!..

И будто в подтверждение моих мыслей я, случайно опустив голову, заметила, что молчаливая Арина, превосходнейше разодетая в бархат с галуном, босая. Впрочем, ничего в этом нет удивительного. Летним днем не редкость встретить на улице нарядную босую женщину с туфлями в руке, явно не принадлежащую к одному из низших сословий. Я также не думаю, чтобы Арина молчала из скромности; вернее всего, она не получила никакого образования; возможно, даже не научена грамоте; что, впрочем, не мешает подобным девицам превесело болтать друг с дружкой, пересказывая всевозможные непристойности, – совсем как у нас служанки… Но не понимаю, отчего я рассердилась на эту девушку. Да, она не образованна, но она не сделала мне ничего дурного, у нее густые, довольно красивые светло-каштановые волосы, убранные в прическу даже с некоторым изяществом…

В комнату вошла, прервав нашу беседу, пожилая дама и, широко перекрестившись, очень тихо и медленно поклонилась госпоже Воронихиной. Та в свою очередь сделала явственное движение глазами. Вошедшая поклонилась тогда и каждой из нас. Это дальняя родственница Воронихиной, бедная, живет из милости у придворной служительницы, надзирая за ее сто лом и платьем. Вошедшая доложила своей благодетельнице, что кушанье готово и поставлено. Мы были приглашены в соседнюю комнату, исполнявшую должность столовой. Госпожа Воронихина и ее дочь носили французское платье, но вошедшая родственница одета была по-русски. И, пожалуй, впервые я видела русский костюм на таком близком расстоянии. Голову этой пожилой женщины украшала шапочка с верхом из сукна (впрочем, я видала подобные с верхом из бархата или дорогого шелка), отороченная мехом. Шапочка эта совершенно скрывала волосы, хотя волосы у русских женщин обычно длинные. Считается неприличным для замужней женщины или вдовы показывать волосы. Девушки стягивают волосы лентой на затылке. Юбка дальней родственницы госпожи Воронихиной, широкая и короткая настолько, что виднелись простые башмаки, сшита была из очень яркой ткани. Голова под шапочкой закутана в шелковый, расшитый бисером платок. Дама одета была также в подбитый дорогим мехом жакет, достигавший до бедер. Девицы, носящие простонародное платье, надевают жакеты без рукавов.

Обед был даже хорош. Подали чрезвычайно вкусную рыбу – стерлядь, отваренную с уксусом, перцем и солью. Рыбный суп золотился, как золото. Осетровую икру по обычаю намазывали на хлеб и присыпали также солью и перцем. Госпожа Сигезбек заметила тетушке Адеркас, что по вкусу осетровая икра напоминает превосходных устриц. С сырой спинки лосося снимают кожу, режут спинку на большие куски, затем намешивают в тарелке масло, уксус, соль, перец и поливают этим соусом подготовленную рыбу. Хороши были и жаренные в масле снетки, горячие и хрустящие. Печеная баранина вкусна и жирна. Приготовленный из постного мяса бульон заправлен крупой, луком и большим количеством трав. Из вин подавали крепкое бургундское и токай. В Петербурге нет недостатка в превосходных напитках; хорошие ликеры, кларет, арак, бренди ввозятся постоянно…

Я была помещена за столом на таком месте, что при желании могла видеть небольшую проходную комнату, через которую прислуживавшие рабыни пробегали, принося кушанья в столовую. В этой комнатке происходило настоящее столпотворение. Трех или четырех прислуживавших девушек осаждали мужчины и мальчики-подростки в простонародном платье, также служители-рабы. Осаждающие прислужниц хватали нагло с тарелок и блюд куски, хлопали девушек по их объемистым спинам и задам, бесстыдно клали ладони на груди, непрерывно улыбались, посмеивались и что-то говорили, едва ли пристойное… Подданные императрицы имеют право приобретать рабов, то есть попросту покупать за деньги. Приезжие нанимают слуг из числа свободных и принадлежащих к низшим сословиям подданных империи. Жадность рабов к господскому кушанью не должна удивлять, их кормят и содержат очень плохо. В целый день им предлагается насытиться куском кислого черного хлеба с солью, луком или чесноком. Запивается подобное блюдо квасом, приготовляемым из воды, залитой в солод и настоянной на различных травах – тимьяне, мяте, сладкой душице и бальзамнике, а затем отцеженной. Десертом почитается крепчайшая водка, ради получения которой простолюдины готовы на все!

Труд здесь чрезвычайно дешев. Возможно нанять сотню человек на деньги меньшие, чем у нас для пятерых. Это восхищает мою недалекую тетушку Адеркас, которая не видит в этом унижения человеческого достоинства, но относит к превосходным сторонам русской жизни. Вы можете купить русского мужчину или женщину за двенадцать или пятнадцать рублей. Впрочем, я все еще не совсем поняла, возможна ли подобная покупка для иностранцев. В любом случае, вывозить русских рабов за пределы империи запрещено.

Госпожа Сигезбек утверждает, будто в домашнем обиходе русская прислуга ужасна. Однажды господину Сигезбеку случилось нанять русского слугу по имени Тимофей. Доктору нужно было по какому-то делу выехать со двора, Тимофей должен был сопровождать его. Однако в назначенное время выяснилось, что слуга пьян и не в состоянии встать с постели. Костюм Иоганна, слуги-немца, находился у портного, поэтому Иоганну пришлось спешно нарядиться в платье Тимофея и сопроводить доктора Сигезбека. Далее произошло следующее. Несколько оправившись и придя в себя, Тимофей отправился в город в халате, полотняном исподнем платье и нитяных чулках. Дойдя до маленького канала, идущего позади императорского летнего дворца, Тимофей, не спрашивая дозволения, уселся в крохотный ботик, распустил небольшие паруса и подплыл к перевозчицкой лодке, в которую как раз намеревалась сесть вдова какого-то гобоиста. Немедленно Тимофей принялся упрашивать ее переправиться вместе с ним. Соблазненная даровой переправой или уж не знаю чем, она дает уговорить себя. Но вместо того чтобы прямо причалить к противоположному берегу, он направляет путь к реке. Женщина, не бывшая пьяной, тотчас увидела, какая опасность грозит ботику от сильного ветра. Она всячески старается отклонить Тимофея от безумного его намерения. В ответ на ее просьбы он схватил багор, пригрозил ей и продолжал свой путь. Но не успел ботик выйти из канала, как Тимофей не мог уже при сильном ветре управлять парусами. Ботик опрокинулся, исчез в волнах и не показывался более на поверхности воды, равно как и оба утонувших. Думают, что они так запутались в снастях, что прицепились ими ко дну вместе с ботиком. На следующий день они были вытащены из воды якорями. Их нашли обнявшимися. Женщина еще не очень изменилась. Но призванный для опознания Тимофея господин Сигезбек узнал злосчастного слугу своего с большим трудом.

Некоторые богатые люди владеют большим числом рабов, до восьмисот и более. Дворяне являются господами своих крестьян и по своему усмотрению могут наказывать последних плетьми и отнимать у них нехитрое их имущество, никому ничего не объясняя. Но над жизнью своих рабов хозяева не властны. Если от чрезмерно жестокого наказания раб умрет, господину придется держать ответ перед правосудием и даже пойти на виселицу. Но господин Сигезбек говорил, что эти полные рабы своих господ довольны своим рабством, сколь бы удивительным это ни казалось. Они живут в теплых домах, обрабатывая землю и выпасая скот. Четыре дня из шести они обязаны работать на своего хозяина и два дня в неделю работают на себя. Но часто господа пожинают плоды чужого труда: заметив, что кто-то из его крестьян преуспевает, процветает и богатеет, хозяин вправе отнять у него нажитое. Господа также могут переселять крестьян когда и куда пожелают, равно как и продавать с землей или без земли. Доктор Сигезбек знает несколько случаев, когда крестьяне покупали сами себя, то есть мужик просил какого-нибудь купца выкупить его у хозяина за определенную цену, а потом возмещал расходы и вступал в купеческое общество.

Хозяева поощряют ранние браки рабов. Человека, отказавшегося от приказанного хозяином брака, ждет весьма нелегкая жизнь. Двадцатилетних женщин выдают за мальчиков девяти-десяти лет. На появление ребенка до совершеннолетия мужа никто не обращает внимания, лишь изредка священник приказывает жене покаяться. Прежде при церемонии бракосочетания жена вручала мужу плетку. Говорят, теперь этого нет.

Во время обеда сидела с нами и родственница госпожи Воронихиной. Она с некоторым недовольством поглядывала на продолжавшую молчать Арину и наконец, обратившись к те тушке Адеркас, самой старшей из гостий, спросила ее, отличаются ли у нас на родине молодые девицы таким же непокорством, как ныне на Руси. Мы едва понимали старинный русский язык этой женщины. Тетушка Адеркас отвечала дипломатично, что наши девушки на выданье послушны своим родителям и опекунам, но те не склонны принуждать молодых питомиц к насильным бракам. Мне показалось, что наша собеседница мало что разобрала из тетушкиного ответа. Госпожа Воронихина вмешалась решительно и рассказала нам занятную историю, любопытно трактующую вопросы справедливости и послушания родителям.

Когда будущая императрица Анна Иоанновна прибыла из Курляндии, в числе солдат гвардии, охранявших ее, отличился один, сын свободного крестьянина. И невзирая на его низкое происхождение, императрица приказала произвести его в капитаны гвардии. Его отец, живший на границе с Сибирью в большой нужде, с великим трудом добился паспорта для проезда в Санкт-Петербург. Надеясь, что сын будет со держать его в достатке, он продал свое скудное имущество и после утомительного путешествия приехал наконец в столицу империи. Он скоро узнал, где живет его сын, и попросил караульного у ворот послать кого-нибудь, дабы известить сына (а тот находился дома с компанией гостей) о приезде отца.

Собравшиеся солдаты подняли бедного старика на смех и принялись над ним потешаться, ведь капитан рассказывал о себе, что он по рождению дворянин. На дворе сделался шум, вскоре привлекший внимание слуг, а затем и капитана с его компанией, пожелавших поглядеть, в чем дело.

Капитан узнал, конечно, своего старого отца, однако при казал высечь его и прогнать. Побитый старик причитал и жаловался на улице. Сбежался народ и в том числе некий писец; он пожалел старика, приютил в своем доме и, немного поразмыслив, сочинил прошение на высочайшее имя с почтительным изложением происшедшего и сути дела. Писец посоветовал старику ждать на другой день у дворца на определенном месте, где имела обыкновение проезжать императрица, и вручить прошение Ее величеству.

Наутро императрица и вправду проезжала в указанном месте в простой карете. Старик отдал ей прошение. Вскоре его вызвали во дворец. Во дворе собрали гвардейцев и приказали капитану выступить вперед. Сама императрица изволила спросить, не родился ли он в таком-то селении и от таких-то родителей. И приказала под страхом смерти не лгать. Капитан, рассудив, что истина наверняка уже известна Ее величеству и что последствия притворства и доставления императрице столь многих хлопот могут оказаться не только пагубными, но и, возможно, будут стоить ему, капитану, жизни, повалился к стопам Ее величества и повинился и сознался во всем.

Тут привели старика, и государыня потребовала, чтобы он собственноручно отхлестал сына кнутом. Старик, помедлив, заявил, что не может бить сына, покамест на нем гвардейский мундир. Императрица улыбнулась и повелела виновному снять мундир.

Тогда отец основательно вздул бессердечного сына, а императрица приказала половину капитанова жалованья отделять на содержание его родителя. После чего Ее величество сказала, что происшедшее наказание и дальнейшее восстановление справедливости угодно законам Божиим и законам империи и что сии законы она намерена применять против всякого, кто посмеет преступить их, и при том ни чины, ни мера знатности разбираться не будут. Одновременно императрица признала храбрость капитана и пообещала, если капитан в дальнейшем будет заботиться о старике-отце, продвигать указанного капитана по службе соответственно уставу и заслугам.

Этот восторженно изложенный анекдот показался мне в определенном смысле странным и даже и двусмысленным. Я спросила господина Сигезбека, что он думает о таком случае. Последний, захохотав, отвечал мне, что уже слыхал эту курьезную историю, но вместо нынешней императрицы Анны Иоанновны главным действующим лицом выступал Великий Петр, что, конечно же, более естественно. Так, в частности, говорилось, что солдат отличался во многих сражениях и даже на глазах самого императора. Наказание также изображалось более красочно. Великий Петр якобы потребовал свою дубину (dubina), дубовую палку, толстую, завернутую в алую ткань и обычно носимую за великим императором его ближним слугой. Император собственноручно дал эту дубину в руки старику и приказал хорошенько отходить бессердечного сына.

Я, впрочем, все же не могла понять, отчего эта история не рассказывается по-прежнему применительно к Великому Петру. Доктор нахмурился и посмотрел на меня испытующе. Затем он сказал, что я умна не по летам и должна быть осторожна, потому что чрезмерный ум никого еще не доводил до добра.

– Я умею хранить тайны, – тихо сказала я.

– И много ли тайн доверено маленькой Ленхен? – спросил с улыбкой доктор.

Я смутилась, но ответила прямо:

– Нет, не много, то есть фактически ни одной. Но я умею их хранить. Пусть мне только доверят их.

– Ленхен, Ленхен, – заговорил доктор грустным голосом, – когда у тебя появятся собственные тайны или тебе действительно будут доверены чужие тайны, тогда, поверь мне, это вовсе не будет занятно…

И он рассказал мне, что нынешняя императрица – дочь старшего брата Великого Петра, Ивана…

– Но я знаю…

– Это не тайна, – заметил господин Сигезбек, – однако живы прямые потомки Великого Петра, его младшая дочь Елизавета и сын его старшей дочери Анны и герцога Голштинского, юный Петр…

– Да, – сказала я, – это вопрос. Кто должен занимать престол: прямые потомки императора или же потомки его старшего брата, который, насколько мне известно, никогда не был императором. Это вопрос. Я все поняла. Нынешняя императрица не может запретить совершенно упоминания о Великом Петре, основателе империи, но она желала бы явного побледнения памяти о нем. Конечно, во всем этом не заключается ничего таинственного.

– Только говорить об этом не следует!

– А мне и не с кем говорить.

– И тем более не следует писать об этом в письмах…

– Я не стану…

– …равно как и о многом другом, – закончил доктор.

Я растерялась. Я не верила, чтобы он вскрывал мои письма к брату Карлу.

– В особой канцелярии прочитываются все письма, отправляемые из России, – уведомил меня господин Сигезбек. И он, немного поколебавшись, все же признался, что его уже уведомляли, в свою очередь, о моих письмах; я, мол, слишком подробно описываю Петербург.

– Что же делать? – Мне стало даже страшно.

– Нет, нет, успокойся. – Он взял меня за руку. – Последние два твоих письма действительно не были отправлены по адресу. Но их вскрыли не в указанной канцелярии, а мы, твоя тетушка и я…

– И вы что же, намеревались и далее вскрывать и не отправлять мои письма? – возмущенно догадалась я.

– О нет, голубка! – Он отпустил мою руку. – Мы намеревались только предупредить тебя, чтобы ты писала покороче, не так подробно. Судьба определила нам жить в этой стране…

– Я буду показывать письма, которые я пишу брату; буду показывать тетушке, госпоже Сигезбек и вам. – Я опустила голову.

Доктор сказал, что я умница. Надо получше прятать мою заветную тетрадь с этими записками…

Однако вся эта история с дубиной (dubina) понуждает меня рассказать кое-что о наказаниях в империи. К примеру, вора позволяется толкнуть в огонь, если таковой разведен вблизи от места воровства. А если кто-то наймет слугу и держит в доме дольше двух дней, не зарегистрировав в полиции, то обязан заплатить такой штраф, какой сочтет уместным начальник полиции. Если же слуги виновны в каких-либо проступках, вы можете послать в ту же полицию, оттуда явятся и накажут их – высекут плеткой-девятихвосткой по спине до крови. Но такое наказание считается у русских пустячным, и ему не придают никакого значения. Тотчас по совершении наказания побитому натирают спину водкой, и если это делать часто, спина приобретает такую твердость, что во время наказания остается лишь смеяться. Но существуют наказания и более серьезные. Иных живыми закапывают в землю по шею, а на некотором расстоянии ставят еду. Но также ставят караул, чтобы никто не дал наказанному излишней еды или питья. Другое наказание состоит в растягивании конечностей, которые сначала вывихивают, а затем человека подвешивают на крюке на несколько минут. И если он трижды проходит через эти муки, не сознавшись в преступлении, предъявленном ему истцом, подобному же наказанию подвергается истец. Бывали примеры, когда наказывали невиновных, потому что преступник выдерживал упомянутое число раз. А если кто-либо из дворян Ее величества или из других лиц, занимающих какую-либо должность на ее службе, совершает нечто такое, что не может быть одобрено императрицей, то не назначается никакого разбирательства; просто она посылает служителя сообщить провинившемуся, что он отставлен. И даже если он не знает, почему, он все равно не имеет права ослушаться. Но это еще очень мягкий приговор. Иногда человеку дают два дня на сборы для отъезда из столицы, а иногда – лишь считанные часы. А того, кто возьмет на себя смелость подать в подобном случае прошение Ее величеству или рассуждать о своей отставке, наказывают смертью.

Безусловному наказанию подлежат без различия возраста, пола и сословия все, осмелившиеся так или иначе воспрепятствовать государственному курьеру. Один сержант был отправлен в столицу и ехал день и ночь, чтобы поспеть вовремя. Императрица призвала его к себе, чтобы подробно расспросить о положении в армии, но, заметив на его лице большой синяк, изволила осведомиться, откуда это. Сержант объяснил, что парень при почте, то есть ямщик, ехал недостаточно быстро; тогда сержант вырвал из его руки кнут и сам стегнул лошадь что есть силы, а парень в ответ ударил его по лицу.

За это парень был взят под арест, и некоторому числу ямщиков, то есть этого почтового люда со всех почтовых станций между Москвой и Санкт-Петербургом, было велено в установленный день явиться в столицу.

В назначенный день упомянутый почтовый парень был повешен, и по всей России разослали императорский указ, отныне определяющий обширные права курьеров всех мастей и кроме того объявлявший, что никто, какую бы должность он ни занимал, как бы он ни был знатен, не должен ни под каким предлогом останавливать или задерживать любого курьера, отправленного из армии в столицу, или же из Верховного Кабинета в любую провинцию или город империи. Отныне ямщики, каким-либо образом задержавшие или остановившие нарочного, едущего по делам империи, караются смертью.

Здесь приходят в голову два соображения. Первое: абсолютный характер русской власти; и второе: быстрое обслуживание, предоставляемое курьерам и гонцам из конца в конец этой огромной империи, более всего прочего способно принести пользу государственным делам, особенно в военное время и при иных важных обстоятельствах… Ха-ха!..

После сытного обеда, данного нам госпожой Воронихи ной, последняя пригласила нас в небольшую комнату, увешанную иконами. В этом помещении она молится. Некоторое время она стояла, крестясь на развешенные иконы. Она крестилась и низко кланялась, остановившись задом к нам. Наконец она закончила и указала нам на деревянные скамьи – лавки, покрытые коврами. Мы сели. Госпожа Воронихина заговорила путано и обиняками, что Ее величество еще не изволит знать о нашем приезде. Новость! Но императрица непременно узнает о нас, как только ей кто-нибудь доложит. Из слов Авдотьи Воронихиной мы поняли, что природное любопытство и склонность императрицы к сплетням предоставляют ей сведения обо всех пустяковых делах и мелких случаях, происходящих в городе. Что же до важных дел и предметов значительных, то благородный граф Бирон, осуществляющий, в сущности, управление государством, заботится, чтобы она ничего о них не ведала. У графа множество недругов, но какой выдающийся человек не имеет их? Граф старается знать до мелочей слова и действия окружающих его людей. В столице все очень осмотрительны и умеют держать язык за зубами, поскольку на основании одних лишь подозрений возможно подвергнуться незамедлительному суровому наказанию. Короче, мы поняли, что госпожа Воронихина желала бы получить некую денежную сумму или дорогой подарок за то, что скажет о нас Ее величеству. Содержательная беседа завершилась приглашением, госпожа Сигезбек и тетушка Адеркас пригласили в гости госпожу Воронихину. Для получения взятки.

* * *

Мы возвращались усталые и задумчивые. Я полагала, что императрица знает о нас, но нас не спешат вызвать во дворец именно вследствие моих писем, вызывающих у местных властей некие подозрения. Тетушка вслух, обращаясь к госпоже Сигезбек, усомнилась в необходимости нашего дальнейшего пребывания в этой стране. Я представила себе обратный путь. Зимой, к примеру, в дорожной кибитке. Мимо русских, финских, эстляндских деревень… Простой русский человек может выдержать большие лишения и жить в таких местах и на такой пище, какая убила бы любого немца или француза. Русские простолюдины не знают кроватей, они лежат вместе по шестнадцать и двадцать человек на скамьях или на полу, подстелив рогожи… Придется запастись пищей… Говорят, что финские и шведские крестьяне из местностей, захваченных в свое время Россией, неплохо себя чувствуют под русским правлением. Разумеется, они жалуются на свою бедность, но признают, что повинности несут не большие, чем в шведское время, а, пожалуй, меньшие; и власти обращаются с ними довольно мягко. Суровость шведских коронных чиновников, проявляемая при взимании податей, часто является причиной ухода шведских крестьян на земли, подвластные русским. Но причина того, что столь многие девушки, выправив себе паспорта, приезжают в Санкт-Петербург, – кроме высокого тамошнего жалованья, еще и в удовольствии прогуливаться в парчовых шапочках и в свободе вести распутную жизнь без риска навлечь на себя хулу; для многих это кончается обращением в греческую веру ради какого-нибудь возлюбленного солдата или работника… Нашей карете пришлось остановиться. Дорогу переходили пехотинцы в зеленых мундирах с красными отворотами. Шляпы их украшены белыми кокардами. Оружие при них короткое и неказистое. Конные гвардейцы проехали следом на очень низкорослых лошадях, очень выносливых и неприхотливых; именно такие необходимы в столь обширной стране, как эта, для перевозки войск на дальние расстояния… Наконец мы поехали дальше. Сторож с длинной палкой стоит у ворот… Госпожа Сигезбек напомнила нам о невозможности выезда из России без паспортов соответственных. Здесь даже из одного города в другой нельзя проехать без паспорта. Я была в дурном расположении духа и сказала, что подобные паспорта – явственный пережиток всеобщего рабства, ныне сохраненного лишь для крестьян.

– Это так, – согласилась госпожа Сигезбек, – однако в такой обширной стране, как Россия, это, думаю, весьма необходимо и на пользу народу…

Мы беседовали тихо и на немецком языке. Госпожа Сигезбек сказала, что необходимость непременно выправлять паспорта рассчитана, вероятно, не только на то, чтобы держать народ в сильной зависимости, но имеет целью предотвратить бродяжничество праздных людей с грабежом, воровством и мошенничеством по отношению к соседям и защитить добропорядочных, трудолюбивых и полезных подданных, а кроме того, получить в казну небольшой доход.

– Предположим, – продолжала она, – что некто, едущий с правильным паспортом из Петербурга в Москву, на дороге ограблен и убит. Вскоре его родственники заподозрили подобный оборот событий. Они обращаются в полицию, та дает заметку в газеты…

– В России читают газеты? – желчно перебила тетушка Адеркас. – Кто же их читает? Много ли здесь людей, учившихся грамоте?

– Допустим, – кротко согласилась госпожа Сигезбек, – но все же полиция рассылает курьеров во все города, через которые путешественник предполагал ехать. Полиция приказывает нижестоящим полицейским службам сообщить, когда этот человек проехал через их дистрикты. Наконец определяют, скажем, что он проехал Нижний Новгород, но по том на всем пути до Москвы его уже никто не видел. Нижегородский губернатор отдает своим драгунам приказ о поисках, велит поднять на ноги весь край, прочесать пустынные области и леса. В таких случаях жители края не преминут схватить всякую подозрительную личность и не посмеют предоставить кров человеку без паспорта, если им дорога жизнь. Отправляют также посыльных во все соседние провинции. Каждого человека строго проверяют. Таким образом, мошеннику и грабителю почти невозможно ускользнуть, разве только за границу. И хотя грабителей вскоре ловят и карают пыткой и мучительной смертью, губернатору едва ли удастся избежать разжалования. И даже обладай он очень большим влиянием, все же он будет уверен, что получит весьма строгое взыскание с предостережением, что впредь ему следует лучше обеспечивать порядок и строгое наблюдение. Кроме того, его штрафуют; он обязан возместить родственникам убитого и ограбленного путешественника стоимость похищенного имущества. Губернатор должен снести все это, но он и взыскивает со своих подчиненных…

– Благостная картина! – саркастически определила тетушка Адеркас.

– Но нельзя отрицать, – продолжала госпожа докторша, – нельзя отрицать, что каждому приходится проявлять большую заботу о путешественнике, ведь если он, заболев какой-нибудь естественной болезнью, умер, то проводится строгое расследование всех обстоятельств его болезни – что за люд сопровождал его и что было предпринято для его лечения с тем, чтобы дать удовлетворение его родственникам и чтобы они могли получить стоимость имевшегося у него имущества, о котором должны поведать его записи или сопровождавшие его лица. И для того чтобы вы поверили все же в полезность полиции, я расскажу вам две интересные истории…

Но тут мы наконец-то добрались домой. Ха-ха! Сколько ни рассуждай, а нам, то есть тетушке и мне, отсюда не выбраться. Я пишу об этом спокойно. Я не боюсь. То есть я все еще не боюсь. За ужином госпожа Сигезбек все же рассказала нам свои интересные истории о русской полиции. Мне бы очень хотелось описать эти истории милому насмешнику Карлхену, я о нем так скучаю! Но предупрежденная доктором, я уже не пишу подробных писем. Что ж, поведаю эти истории своим запискам…

Когда покойный фельдмаршал князь Михаил Голицын[23] был ребенком, его мать после смерти его отца поехала со своим многочисленным семейством в сельскую местность, дабы провести летом жаркий месяц на полезном деревенском воздухе. Она отправилась из Москвы под вечер с многочисленной свитой, хорошо вооруженной, соответственно положению княжеского семейства. Но не проехав и пятнадцати верст, они подверглись нападению очень большой шайки грабителей. С княгиней было несколько дворян и офицеров, ободривших слуг и поведших себя столь храбро, что они убили и ранили немало разбойников, не без потерь и со своей стороны. Они, однако, не смогли взять пленных и даже были рады, что не вышло хуже.

В самом начале стычки экипаж, в котором находились юный князь и его братья и сестры, ехал сзади. Кучер повернул лошадей и погнал их к Москве. Добравшись в город, он без промедления известил о случившемся полицию. Со всей возможной поспешностью был отправлен значительный отряд для преследования и поимки грабителей, стоявших лагерем в лесной землянке, в самой середине густых колючих зарослей, и тщательно скрывавших свои следы. Отряд быстро отыскал разбойничьих лошадей, но пришлось потратить некоторое время на поиск самих разбойников. Так или иначе, грабители в конце концов были обнаружены, пойманы и отвезены в Москву, где предстали перед судом, были признаны виновными и приговорены к самой жестокой и позорной смертной казни, которой по заслугам и подверглись. Браво! Я с удовольствием предаюсь иронии. Кстати, вторая история, поведанная госпожой докторшей, более курьезна и занимательна.

Это также произошло в Москве. Некая старая и незамужняя, но очень богатая дама держала в услужении девушку, к которой была весьма расположена. К дому начал приходить молодой человек, продававший ленты, бусы и прочие безделушки. За два или три месяца он отлично познакомился со всеми слугами и многое узнал о доме и домочадцах. Вскоре он принялся ухаживать за той служанкой, сделал ей много приятных подарков; уверял, что он сын богатого сибирского купца, но после своего приезда в Москву растратил деньги. При этом он умолял девушку никому в доме не говорить ни о его делах, ни об отце.

Наконец она настолько подпала под его неблагодетельное влияние, что согласилась сделаться его женой. Он уговорил ее сбежать от доброй хозяйки и прихватить с собой шкатулку с семейными драгоценностями, полученными дамой в наследство от матери. Дело происходило зимой, у парня наготове имелись сани и пара резвых лошадей. Разумеется, ночью молодая пара мчалась в неизвестном направлении. Постепенно беглянку охватила тревога. Жених привез ее за город к огромной яме, куда сбрасывают тела преступников, самоубийц и тех, кто не имеет родственников, могущих похоронить его. Там они лежат, и епископ раз в год совершает над ними погребальную службу. Злодей остановил лошадей и велел девушке приготовиться к немедленной смерти. Он намеревался умертвить ее и спихнуть в яму.

Незадолго перед этим некий крестьянин возвращался навеселе из Москвы в свою деревню и, не будучи в состоянии выдержать холод и сильный ветер, укрылся в яме и заснул. Но угрозами негодяя и мольбами несчастной девушки он не только был разбужен, но и подслушал их разговор. Храбро и решительно представ перед ними, он испустил ужасающий вопль и страшно напугал негодника. Тот, потеряв со страху голову, вскочил в сани и тут же уехал, оставив девушку наедине с ее несколько все еще пьяным, но благородным избавителем.

Сей случай оказался очень счастливым для них обоих – ведь не произойди он, девушка наверняка была бы убита, а бедный мужик, весьма вероятно, замерз бы насмерть. Девушка оправилась от своего испуга и рассказала крестьянину обо всем происшедшем. Крестьянин окончательно протрезвел и отвел ее прямиком в полицию, где оба они под присягой поведали все, что знали. Их продержали в заключении до утра. Утром даме, хозяйке девушки, было послано соответственное извещение. Добрая старушка употребила все свое влияние, дабы избавить служанку от положенного наказания, выхлопотала ей прощение от императрицы, взяла домой и выдала замуж за хорошего человека.

Полиция же, взявшись за розыск негодяя, поймала его в считанные дни. Будучи осужден за свое преступление, он был переломан на колесе, а даме было возвращено почти все, что находилось в заветной шкатулке.

Итак, из этих двух случаев с очевидностью для всякого явствует большая польза от полиции в деспотическом государстве.

* * *

Госпожа Воронихина побывала у нас в гостях. Разговор шел без меня в комнатах докторши Сигезбек. Надо думать, придворная служительница получила некий подарок. Тетушка и докторша не пожелали моего присутствия при исполнении столь деликатного дела. Будем надеяться, что результаты последуют в самом скором времени.

Странное состояние души и нервов. Порою мне чудится, будто я никогда не рождалась на свет, не имела ни детства, ни всей прошлой своей жизни, а явилась вдруг, чудесным образом, как Афина из головы Зевса, и явилась почему-то именно здесь, в России; и теперь вот наблюдаю и сужу…

* * *

Новые странности! Госпожа Воронихина известила нас о благоприятном для нас исходе своей миссии. То есть она доложила о нас Ее величеству. Воображаю, как это осуществилось в промежутке между одним и другим эпизодом какой-нибудь протяженной русской сказки, когда верная служительница почесывала августейшие пятки… Однако мы снова понапрасну прождали приглашения во дворец. Императрица покинула Петербург. Теперь остается лишь дожидаться ее возвращения.

Между тем госпожа Сигезбек познакомилась с госпожой D., почтенной особой, гувернанткой малолетних детей леди Рондо, супруги английского резидента[24]. Проникшись к нам участием, госпожа D. хлопотала о том, чтобы леди Рондо приняла нас. Та охотно согласилась. Благородный господин Рондо уважаем всеми, кто имеет честь знать его; он человек честнейший по отношению ко всем. Его супруга украшена всеми совершенствами, какие только может иметь благородная дама. Она настолько разумна, что в этом с нею можно разве сравняться, но не превзойти, и это известно тем, кто имел удовольствие беседовать с нею, но, кажется, не известно ей самой. Благовоспитанность, любезность, добродушие – вот ее проявляющиеся постоянно качества, и во всем обхождении, даже и с низшими по положению она выказывает величайшую снисходительность и доброжелательность. Она прекрасна внешне, высокого роста и с превосходными манерами. Она была так любезна, что приняла нас и долго беседовала о самых различных предметах, об императрице, об известных русских морозах и жарком лете. Я молчала, не смея говорить при столь важной даме, ведь я все же еще слишком молода. Но как прекрасно она вела беседу, успев сказать многое и не сказав ничего дурного ни о ком и ни о чем. Она очень обнадежила нас и ободрила.

Русское лето продолжается четыре месяца – май, июнь, июль и август. В июне и в июле – жестокая жара. В эти два месяца особенно донимают комары. От укусов петербургских комаров кожа покрывается волдырями, которые воспаляются и жутко зудят. Право, наши комары куда менее жестоки и кусают не столь болезненно. Здесь лечатся от комариных укусов, натирая укушенные места водкой. У меня от этого средства усилилось воспаление. Доктор Сигезбек посоветовал применить кислое молоко, и оно оказалось лучшим средством.

Часто случаются грозы с громом и молнией. Раскаты грома очень и очень слышны. Невыносимая жара вызывает гибель лесов на протяжении многих верст. Рассказывают, что Ее величество иногда чрезвычайно пугается особенно сильных молний.

То и дело налетают дожди, но фруктов мало. Впрочем, очень хороши земляника, крыжовник и смородина. Груши весьма посредственные. Из овощей в России в избытке лишь репа и морковь. Превосходна также кочанная капуста, ее семена привозят из Архангельска. Спаржа, фасоль, шпинат и салат выращиваются в ботаническом саду, то есть в том самом Аптекарском саду…

Леди Рондо пригласила нас на прогулку по русскому обычаю, то есть в барке, с музыкой на борту. Предполагалось отплыть на четыре-пять верст от города и ловить рыбу. Затем в лесу развели костер, и пойманная рыба была изжарена. Нам предстояло и еще одно развлечение: спуск корабля на воду. Впрочем, говорят, что любимое детище Великого Петра – российский флот – ныне в плачевном состоянии, лишь немногие корабли могут выйти в море, такелаж сгнил, корпуса судов давно требуют ремонта, экипажи не укомплектованы. И тем не менее на содержание армии и флота уходит почти половина годовых доходов ежегодно. Бремя налогов совершенно непосильно для крестьян, собрать подушную подать никогда не удается. Многие земледельцы бросают свои дома и бегут. Одни – на север к Беломорью, другие – на восток в Сибирь, третьи – на юг, где раскинулись поселения казаков, четвертые – на запад, за польскую границу… Впрочем, население России будет пополняться за счет перешедших из Швеции крестьян и шведских девиц – любительниц щеголять в парчовых шапочках…

Итак, несмотря на толки о гибели флота, мы видели спуск на воду прекрасного, более нежели стопушечного, линейного корабля «Императрица Анна». Этот корабль построен, естественно, иноземцем, англичанином, господином Ричардом Брауном[25], поступившим на русскую службу при Великом Петре.

Господин Браун имеет звание корабельного мастера. Он построил Азовский флот и затем трудился на Приладожских верфях. Постоянное место его благородного труда – Адмиралтейская верфь. Великий государь сделал господина Брауна капитан-командором, но Браун предпочитает называться по-прежнему корабельным мастером. Доктор Сигезбек сказал, что вскоре господин Браун получит должность обер-интенданта и будет ведать постройкой Балтийского флота.

Я видела господина Брауна. Он статен и опирается на трость, которая должна напоминать известную дубину Великого Петра, его патрона в России. Господин Браун не страдает хромотой или иной болезнью ног, но ходит с тростью для того, чтобы выглядеть импозантно и, как я уже сказала, в память о Великом Петре. Нынешняя же императрица, хотя ей не очень по душе чрезмерное, по ее мнению, почитание памяти ее дяди, охотно мирится с подобным поведением господина Брауна, поскольку понимает полезность сего последнего государству. Стало быть, императрица умна.

Капитан-командор Браун – мужчина лет сорока пяти, лицо его обветрилось и потемнело от постоянного пребывания под открытым небом; взгляд скорее суровый, нежели ясный; в честь церемонии спуска корабля капитан-командор – в нарядном камзоле с галуном, его алонжевый парик несколько старомоден. Я смотрела на него и думала, что ведь это счастье – быть супругой такого человека, чьи таланты признаны всеми. Сама не знаю, отчего, но мне трудно вообразить моего будущего мужа. Тщетно я заставляю себя, но решительно ничего; то есть никого не могу представить себе. Это даже странно!.. Госпожа Сигезбек указывает тетушке на представительную даму в белом атласном платье. Вот это и есть супруга капитан-командора Брауна. Она тоже англичанка, выражение ее лица показывает здравый практический ум. Мне показалось, она одного возраста со своим мужем. Быть может, они познакомились в ранней юности или даже знакомы с детства. Мое воображение, получив пищу, хотя и достаточно легкую, тотчас принялось трудиться… Где они познакомились? В порту, к примеру, куда прибыл отец буду щей госпожи Браун, негоциант… Или… Тут я заметила, что за капитан-командором следует по пятам молодой человек, внешности отчасти необычной. Он был очень высок и худощав; ветерок трепал его длинные темно-каштановые волосы, потертая треуголка придавала этому юноше вид старинного благородства. Крупный торчащий нос, бледное длинное лицо, небольшой мягкий рот, маленький колючий подбородок… Все вместе похоже на берлинского студента, я их видала, они показались мне интересными… У этого красивые глаза – серые, такого ровного цвета, и будто фаянсовые… В руках у него большая тетрадь, он что-то записывает, нет, зарисовывает карандашом; это видно по движению его руки, держащей карандаш, и он то и дело взглядывает пристально и зорко, то на корабль бросит взгляд, то на особое место, покрытое красной тканью, приготовленное для самых знатных дам и самой императрицы… Молодой человек мне кажется очень приметным, но когда я спросила госпожу докторшу, кто это следует за господином Брауном, она даже не сразу поняла, кого я имею в виду. Я указала рукой. Она равнодушно ответила, что не знает, кто это… Этот человек занимает меня. В первый раз я вижу здесь человека столь высокого роста и с такими размашистыми движениями и жестами. Впрочем, ничего удивительного нет в том, чтобы увидеть здесь немецкого студента. Сам великий Остерман, дипломат, добывший России Балтику, приехал искать счастья в далекую Московию, будучи всего лишь немецким студиозусом-недоучкой[26]

Появились священники и много важных придворных. Музыканты заняли положенные им места. Наконец-то я вижу Ее величество. Это большая, высокая и плотная дама. Синий шелковый плащ скрывает ее платье. Голова непокрыта, но с маленьким золотым венцом. Волосы черного парика перевиты жемчугом. У нее огромные черные и чуть навыкате глаза, лицо смуглое, выражение лица кажется простодушным на первый взгляд, как у многих русских женщин, каких мне случалось видеть.

Началось молебствие. Государыня крестилась. Когда корабль оказался в воде, музыканты заиграли.

* * *

Леди Рондо снова обнадежила нас. Вскоре Ее величество должна официально прибыть в свою главную городскую резиденцию. Тогда она непременно примет нас.

* * *

Исход сентября. До недавнего времени императрица отдыхала в своей летней резиденции, именуемой Петергоф. Ныне Ее величество прибыла в Петербург. Ранним утром мы проснулись от громовой пальбы из нескольких сот пушек – с крепости и стоявших на реке Неве придворных увеселительных судов. Императрица сначала вступила в Летний дворец, а через несколько дней с большой пышностью перешла в Зимний дворец, где ей предстоит пробыть всю зиму. Принцесса Анна, ее племянница, находится вместе с августейшей теткой. Принцесса Елизавета, ныне единственное дитя Великого Петра, оставшееся в живых, остальные уже умерли, причем большая часть – в самом первом младенчестве. Говорят, основатель империи имел всего одиннадцать детей от двух жен. До совершенных лет дожили лишь трое – принц Алексей и принцессы Анна и Елизавета. Принцесса Елизавета имеет свой штат и собственный дворец.

* * *

Мы уже готовились к визиту во дворец. Однако напрасно. В середине октября всю местность Петербурга затопило. Впрочем, это для нас не новость, потому что подобное наводнение случается ежегодно. В десять часов утра Нева начала подниматься, и по истечении часа вся суша уже находилась под водой. Однако значительного вреда подъем воды не причиняет. Во всех должных местах грунт подсыпан землей и снабжен такими прочными больверками, что вода не может размыть их. Это, конечно, обходится недешево. Более всего кажутся подверженными опасности сады и склады купцов в подвалах. Но садов в Петербурге совсем мало. В Аптекарском саду все то, что могло быть испорчено водою, было заранее перенесено в его высокую оранжерею, где и находилось в совершенной безопасности. Подвальные склады повсюду охраняются таким образом, чтобы, едва заметят подъем воды, их легко было запереть и сохранить в порядке. Так что купцы, потерпевшие ущерб, сами виноваты в нем, поскольку не приняли возможных мер предосторожности.

После некоторых гримас и отказов тетушка отпустила меня с доктором. Мы плавали в лодке по всему саду. Иоганн, слуга господина Сигезбека, греб. Мне было весело. В два часа дня вода начала спадать. К четырем часам вода уже ушла с суши и с большой силой и шумом снова потекла своим обычным руслом, хотя и была порядочно высока и опасна. В продолжение наводнения вода поднималась совершенно тихо и почти незаметно, без малейшей тревоги, бури или непогоды. Погода испортилась лишь через несколько дней. Однако перед наводнением опять же несколько дней дул сильный и устойчивый юго-западный ветер. И после того как вода спала, ее быстрое движение производило не меньший шум, чем шумная и бурная непогода.

Вскоре после наводнения мы получили приглашение… нет, не во дворец, но от госпожи Воронихиной, на свадьбу ее дочери… Странно, но я не помню, за кого же выходит замуж ее дочь, которую зовут Ариной. Никогда я не жаловалась на слабость памяти. Я хорошо запомнила эту девицу в щегольском платье, причесанную на французский манер и босую. Но никак не могу вспомнить ни имени, ни звания ее жениха. Неужели госпожа Воронихина ничего не говорила о нем?

Тетушка Адеркас и госпожа Сигезбек решили посетить эту русскую свадьбу, хотя не испытывают симпатии к придворной служительнице. Но и пренебрегать ею нет смысла, ведь эта искусная чесальщица пяток – в милости у Ее величества. Разумеется, я должна была ехать на свадьбу вместе с ними. Я и намеревалась ехать. Еще с вечера, во время ужина, доктор поддразнивал меня, говоря, что русская свадьба явится весьма интересным для меня зрелищем…

– Полюбуйся московитской свадьбой, Ленхен! Тебе это еще пригодится. Кто знает, не сделаешься ли ты женой какого-нибудь петербургского графа, природного русского!..

Господин Сигезбек не впервые подшучивает надо мной и строит самые курьезные прожекты относительно моего брачного будущего. Но отчего-то именно сегодня меня раздражило его шутовство.

– Оставьте меня! – крикнула я. – Я никогда не выйду замуж. – И с этими словами я убежала из столовой. Впрочем, я еще успела расслышать непритворный страх в голосе тетушки Адеркас, повторявшей:

– Что она говорит! Что за речи! Боже мой! – Бедная тетушка явно боялась, что я и вправду останусь без мужа.

Госпожа докторша воркующе корила мужа за его глупые, по ее мнению, шутки.

Мне совершенно расхотелось ехать на свадьбу. Я сидела у себя в комнате, сердце больно билось… Для чего мне быть на этой свадьбе? Наверняка это всего лишь отвратительная пирушка, обставленная всеми возможными непристойностями. Не поеду. Не хочу. Но отчего же я, такая всегда любопытствующая, не хочу видеть русской свадьбы? Разве зрелище непристойностей пугает меня? Нет, дело в другом. В чем же? Право, не знаю и даже почему-то не желаю задумываться…

* * *

На свадьбу я не поехала. Тетушка и госпожа докторша от правились еще до полудня, чтобы присутствовать при исполнении всех свадебных обычаев. Я сидела в своей комнате, вспоминала Карлхена и Марту. Господин Сигезбек постучал в дверь и крикнул, что в городе пожар. Мне захотелось видеть этот пожар, но почему-то я решила поступить наперекор собственному желанию. Доктор поехал в город, опасаясь, как бы его дражайшая супруга и тетушка Адеркас не очутились в огне. Я не попросилась ехать с ним.

Поздно вечером, опять же за ужином делились впечатлениями дня. Первым выступил господин доктор и рассказал, что пожар сжег несколько сот домов, в большинстве своем деревянных, в той части города, которая называется Малой Морской.

Господин Сигезбек тогда остановился близ большого кирпичного дома, принадлежавшего одному князю и целиком охваченного пламенем. Крыша провалилась, она вдруг рухнула и так ударилась о землю, что земля, казалось, задрожала.

День был ясный, со слабым ветром, но очень жаркий, что необычно для петербургской осени. В одно мгновение всех окутал столь густой дым, что некоторое время не было видно солнца. Но через минуту или меньше после падения крыши много стульев, столов и прочих предметов мебели, некоторые полусгоревшие, упало сверху в находившийся рядом канал, никому не причинив вреда. Истинное счастье, что ни один из предметов не упал на другой берег канала, где расположились очень большие и ценные склады пеньки, канатов, тросов, дегтя, смолы, принадлежавшие императрице, ибо достигни огонь этого склада, были бы уничтожены все дома английских купцов и Адмиралтейство.

Выяснили, что были одновременно подожжены дома на разных улицах, так что несчастные жители едва ли смогли что-нибудь спасти, и прежде чем подоспела какая-то помощь, вся Морская была в огне.

Были схвачены трое поджигателей – двое мужчин и одна женщина. Через несколько дней должна состояться казнь…

Наши дамы ахали беспрерывно, слушая занимательный рассказ господина Сигезбека. Я сидела как на иголках. Можете угадать, почему? Я знала, что как только господин Сигезбек закончит рассказывать, дамы, поахав порядочно, примутся наперебой говорить о свадьбе. Потому что они проводили время на свадьбе, в довольном отдалении от пожара.

Доктор замолчал. Госпожа Сигезбек сделала движение рукой… Но прежде чем она раскрыла рот, я, как вчера, выскочила из-за стола и умчалась к себе.

* * *

Сегодня поджигателей будут казнить на руинах Морской. Господин Сигезбек едет смотреть казнь. На этот раз я упрямо просилась с ним. Не понимаю, зачем, из какого чувства противоречия, но мне отчаянно хотелось видеть это жестокое, несомненно чрезвычайно жестокое зрелище. Стоит ли упоминать о докторше и тетушке Адеркас, о том, как они наперебой отговаривали меня и требовали от доктора, чтобы он ни в коем случае не брал меня с собой. Тетушка аффектированно утверждала, что меня, мои желания невозможно понять; когда все пристойно отправляются на свадьбу, я отказываюсь; когда господин Сигезбек едет смотреть казнь, чего бы ему вовсе не следовало делать, я прошусь с ним… Услышав это слово – «свадьба», я разозлилась, сама не зная, почему. Топнула ногой, закричала бессмысленно, что мои желания – это мои желания, и в конце концов – кажется, вопреки всякой нормальной логике – настояла на своем, напугала своими нахмуренными бровями и мрачным взглядом бедных дам, и господин доктор взял меня с собой.

Поджигателей казнили на руинах Морской. Каждый из мужчин был прикован цепью к верхушке большой вкопан ной в землю мачты; они стояли на маленьких эшафотах, а на земле вокруг каждой мачты было сложено в форме пирамиды много тысяч маленьких поленьев. Эти пирамиды были столь высоки, что не достигали лишь двух-трех саженей до маленьких помостов, на которых стояли мужчины в нижних рубашках и подштанниках. Они были осуждены на сожжение.

Но прежде чем поджечь пирамиды, привели и поставили между этими мачтами женщину в грязном сарафане и зачитали объявление об их злодействе и приказ о каре. Мужчины громко кричали, что хотя они и виноваты, женщина ни в чем не повинна. Тем не менее ей была отрублена голова. Я видела такое впервые и сама удивилась, с какой жадностью я смотрела на это убийство… Ведь убийство?.. Русские никогда не казнят женщин через повешение или сожжение, каким бы ни было преступление. В толпе говорили, что императрицу не уведомили о поджигательнице, иначе женщина получила бы помилование. Однако говорили также, что ее вина была совершенно доказана; и о том, что злоумышленники были исполнены решимости совершить это преступление, женщина знала еще за несколько дней до того. Но кажется, никто не задается вопросом, зачем все же поджигатели это преступление совершили.

Как только скатилась голова женщины, к пирамидам дров был поднесен факел, и поскольку древесина была очень сухой, пирамиды мгновенно обратились в ужасный костер. Мужчины-преступники умерли бы быстро, если бы ветер часто не отдувал от них пламя; так или иначе, оба они в жестоких муках испустили дух меньше чем через три четверти часа.

Во время этой казни случилось одно странное происшествие. Когда несчастные начали громко кричать в огне, некий человек, одетый опрятно, кинулся бежать прочь от места казни. Очень высокий и худой, он придерживал руками шляпу, чтобы ее не снесло ветром. Приглядевшись, я узнала рисовальщика, следовавшего за корабельным мастером Брауном при церемонии спуска корабля. Вся земля вокруг была покрыта головешками от последнего пожара, так что никто не мог безопасно ходить где-либо, кроме замощенных улиц, по скольку горожане обязаны содержать улицы и дома в чисто те, хотя бы относительной. При домах имеются выгребные ямы. И вот бегущий без оглядки человек бултыхнулся в одну из этих ям, погрузившись выше чем по пояс.

Многие гвардейцы и прочие зеваки, которым мало показа лось посмеяться и поиздеваться над бедолагой, бросали в нечистоты дрова, кирпичи и камни, стараясь всего его забрызгать. Раздосадованный, он сам набрал зловонных нечистот и бросал в обидчиков, запачкав многих и заставив их ретироваться по дальше. Наконец он выбрался из отвратительного, дурно пахнущего капкана и, весь перепачканный, кинулся бежать, высоко вскидывая длинные ноги. Я была раздражена и раздосадована до крайности. Я возвратилась в гостеприимный дом Сигезбеков, раздраженная и отчего-то пристыженная. Ночью я вспомнила ярко страшную казнь несчастной женщины, у меня сделалось сердцебиение, и я проплакала всю ночь напролет.

* * *

В воскресенье мы, как обычно, отправились в церковь. Лютеранская община – самая многочисленная в России из иноверных общин. В Петербурге три немецких и одна шведская церковь, где проповеди произносятся поочередно на шведском и финском языках. Мы бываем в церкви Святого Петра, она – самая значительная, там два пастора.

Русские постятся длительное время четыре раза в году. Это доставляет большие неудобства и многих убивает. Можно подумать, что дьявол щадит сию выдумку в этой стране, где несчастные люди настолько бедны и в лучшие свои дни, и, возможно, ни в одной другой стране, даже в Англии, священники не напиваются так часто, как в этой, причем пьют главным образом водку из солода. Впрочем, пьянство творится и при дворе. По полковым праздникам (а у каждого лейб-гвардейского полка есть свой праздник) Ее величество как полковник принимает поздравления от полковых офицеров и собственноручно подает им по маленькой чарке водки или – не любящим крепких напитков – стакан меда, а затем подается и угощение, в частности, рыба.

Господин Сигезбек подробно распространялся обо всем этом, а я не преминула записать. Итак! Теперь помимо 19 января – дня прихода императрицы к власти – при дворе больше уже сильно не пьют, а в правление императрицы Екатерины, вдовы Великого Петра, невозможно было встретить при дворе трезвого господина. Однако и теперь существует обычай, согласно которому знатные персоны, уже мастерски выпившие за придворным обедом, призываются к Ее величеству, где на коленях выпивают по бокалу венгерского вина, или же, если кому-то уже не под силу, рейнского или бургундского. Никого не принуждают пить больше одного бокала, но и всякий волен выпить их несколько. Тех, кто мгновенно делается совсем пьян, любящая скромность императрица не особенно жалует и потому приказывает нескольким гренадерам присутствовать там, чтобы отводить свалившихся с ног вниз к их слугам и помогать добраться до дома, так как чужим лакеям не дозволено находиться в залах государыни.

К сожалению, разного рода унижение здесь в большом ходу и в придворной жизни. Очень режет глаз восточный обычай падать наземь и биться лбом об пол у ног государыни, прося ее о чем-либо или благодаря за какую-то высокую милость. Говорят, что у русских в провинции подобное делается и по гораздо менее значительным поводам. Хозяин дома велит своим дочерям и жене падать ниц перед гостем и таким образом принуждать его выпить водки. Заслужившие наказание работники также весьма проворно бросаются наземь, целуя ноги разгневанного господина. Здесь очень принято целование руки, и если собрание не слишком большое, все прибывающие ко двору подходят к руке императрицы и принцесс; в других случаях сей милости удостаиваются только ближайшие. Знатные дамы получают ответный поцелуй в щеку. Принцессы сами приветствуют друг друга поцелуем в руку и в щеку. Никто при этом не имеет причин тешить свое тщеславие более, чем священники – они, повстречав кого-либо, благословляют крестным знамением и протягивают руку для поцелуя. Этому обычаю подчиняется сама императрица.

Когда мы выходили из церкви, подошла к нам посланница леди Рондо и передала на словах по-немецки, чтобы мы готовились к приему у императрицы. Мы просили передать госпоже Рондо нашу благодарность. А дома нас ожидала посланница искусной чесальщицы августейших пяток, наряженная в русский костюм. Она сказала нам по-русски, что ее хозяйка изволила исполнить нашу просьбу. Мы поблагодарили и дали ей несколько мелких монет. И наконец посланец, слуга Ее величества, привез нам в императорском экипаже официальное приглашение. Завтра наша судьба должна решиться. То есть что, собственно, может произойти? Если императрица передумала относительно услуг тетушки Адеркас, мы возвратимся домой. Но среди книг доктора я отыскала одну, в которой излагается история России. Лет двести тому назад русский князь Иван призвал из Италии мастера-строителя по фамилии Фиораванти[27] для построения каменной резиденции. Когда дворец, называемый Кремль, был возведен, архитектор пожелал вернуться домой. Однако вместо этого был посажен в подземную тюрьму, поскольку князь Иван решил, что после построения Кремля Фиораванти не имеет права строить иные здания в своем отечестве или в других странах. При архитекторе находился его молодой сын Андреа. Юноша сумел бежать из Московии, прихватив с собой ловчих птиц, прекрасных княжеских соколов. От него в Италии узнали о расправе русского князя с несчастным архитектором. Меня взволновала эта история. А как иначе? Вдруг и нас не отпустят, посадят в тюрьму или казнят? Возможно, я рассуждаю неразумно. Ведь господин Сигезбек и прочие не боятся…

В этой книге я рассмотрела прекрасную французскую гравюру с изображением отца и дяди нынешней императрицы. Они изображены совсем юными, совсем подростками. Оба в одинаковых длинных платьях, перетянутых красивыми поясами; меховые плащи застегнуты на шее застежками наподобие цветка; шапки украшены перьями. Принцы держатся за руки. Принц Иван поднял обнаженную саблю, принц Петр опирается на топорик; видно, что Петр красивее старшего брата. Я долго вглядывалась в их лица.

После скоропостижной смерти от оспы внука Великого Петра, мальчика Петра II, сына принцессы Шарлотты и несчастного принца Алексея, престол империи сделался вакантен. Собрание знати пригласило из Курляндии вдову курляндского герцога, дочь старшего брата Великого Петра, Анну Ивановну. Знать надеялась получить при этой немолодой уже – тридцати семи лет – даме волю во всем. В столице Курляндского герцогства, Митаве, Анна приняла посланных из Санкт-Петербурга и подписала все их условия, на званные ими «кондициями». Но из Митавы она прибыла в Москву, где ее ожидала сестра, мать нынешней принцессы-наследницы, Екатерина. Вдвоем они заманили сочинителей пресловутых «кондиций» как бы в некий капкан, собрали перед дворцом толпу дворянства и Анна разорвала кондиции и объявила себя самодержавною монархиней. Впрочем, она разумно следует советам первых умов государства: вице-канцлера Остермана, фельдмаршала Бурхардта Миниха, а также графа Бирона, который непременно будет пожалован в герцоги. Доктор сказал мне, что императрица стреляет без промаха и в каждой комнате своих покоев держит заряженное ружье. Особенно любит она стрелять по воронам, вблизи дворца уже не чувствующим себя в безопасности.

– А еще по ком Ее величество изволит метко стрелять? – спросила я.

– Не знаю, – откровенно отвечал доктор.

Я засмеялась.

Впрочем, императрица совершила один крайне решительный шаг. Теперь дозволено записывать дворян в военную службу уже в самом нежном возрасте. Считается, что мальчик отбывает службу, он получает новые звания; но на самом деле он свободен и может учиться дома. А когда он наконец-то приступает к службе, оказывается, большая часть срока ее уже миновала, и потому он вскоре может возвратиться домой и заняться хозяйством. Прежде дворянские имения находились в запустении, но теперь положение несколько улучшилось вследствие данного указа императрицы, представляющего благодеяние для дворянства.

* * *

Наутро мы собирались во дворец. Бог мой, сколько волнений! Шеи и уши были вымыты с необыкновенной тщательностью и припудрены. Я скептически предположила про себя, что едва ли русские придворные дамы привыкли мыться с подобным тщанием. Мы разрядились в контуши и напудрили также и волосы. Кринолины здесь приняты достаточно широкие.

Я решила не описывать состояние моих нервов по пути во дворец, в карете. Бедная тетушка молчала; она была не то чтобы погружена в размышления, но, казалось, замкнулась в некоем даже и мучительном для нее напряжении чувств. То есть она словно бы не чувствовала себя; мне знакомо подобное напряжение, когда все видишь, все слышишь, и в то же время не чувствуешь своего тела и не мыслишь. Однако довольно; о моих нервах я ничего не стану писать, как обещала. Напротив, попытаюсь излагать, приближаясь, насколько возможно, к стилю беспристрастности.

Дворец великолепен; здесь Ее величество дает аудиенции всем должностным лицам и по определенным дням обедает. Таким образом, мы можем гордиться приглашением сюда, в это обширное и величественное здание. Потолки превосходно расписаны. Трон очень просторен; балдахин богато расшит золотом и имеет длинную бахрому. Стены комнат, через которые нам пришлось идти вслед за придворным скороходом в красивой шапочке, обиты бархатом, а также прекрасными тканями, расшитыми золотыми и серебряными нитями. Я успела заметить три ложа: одно бархатное, два других – дамастные. Бархатное – голубого цвета, дамастные – желтого. Мы волновались еще и потому, что юбки наши промокли понизу. Пройти во дворец возможно лишь через сад. Карета остановилась у ворот. Иоганну, слуге, не позволили сопровождать нас. Мокрые плащи принял от нас дворцовый служитель. Императрица приняла нас в комнате, где одна стена обита красивой позолоченной кожей, а другая – зеркальная – расписана изображениями всевозможных пестрых птиц. Окно широко и открывает перспективу на реку и плывущие корабли. Императрица приняла нас, сидя на кресле, показавшемся мне золотым; спинка и сиденье обиты бархатом. Рядом – два кресла для принцесс, Анны и Елизаветы. Но кресла эти были пусты.

Императрица в белом атласном платье – тисненый атлас – выглядела очень импозантно. Рукава отделаны широким кружевом, прекрасные полные руки обнажены до локтей и довольно красивы и на вид мягки. От плечей ниспадала шелковая розовая мантия, подбитая горностаевым мехом. Свиту императрицы составляли мужчины в богатейших одеждах и дамы, многие из которых показались мне изысканными красавицами. Я подняла глаза. Ее величество не выглядела красавицей, но обладала каким-то столь явным изяществом и была столь исполнена величия, что это оказало на меня странное воздействие: я восхищалась и боялась одновременно.

Мы – тетушка и я – поочередно поцеловали руку Ее величества. Императрица милостиво объявила, что со следующей недели госпожа Адеркас должна приступить к своим обязанностям воспитательницы принцессы-наследницы. Со следующей же недели нам надлежало перебраться из гостеприимного жилища на Аптекарском острове в особые отведенные нам покои во дворце. Мы почтительно выслушали краткую речь Ее величества; притворяться нам не пришлось, внешность и звучный голос императрицы внушили нам самое искреннее чувство почтения. Ее величество милостиво снизошла даже до свое го рода объяснения нам отсутствия принцессы Анны, сказав, что та еще не оправилась от горячечного состояния, вызванного простудой. Мы искренне и почтительно высказали пожелания скорейшего и полного выздоровления Ее высочеству.

* * *

Мы готовимся к переезду, хотя еще не знаем, в каких помещениях будем жить. Были с визитом у леди Рондо, она обращается с нами совершенно как с равными, это не может не льстить, мне, во всяком случае. Подали чай, кофе, оранжад, мед и сласти. Госпожа резидентша села играть в шахматы с тетушкой Адеркас. Я скромно попросила дозволения следить за партией, гадая, отошлют ли меня все же, и ежели отошлют, то под каким предлогом. Впрочем, я не верила, что леди Рондо намеревается открыть тетушке некие натуральные тайны. Но если госпожа англичанка притворится откровенной, то зачем? Я думаю, здесь возможна лишь одна причина: ей понадобилось нечто внушить нам, чтобы мы… разнесли некую сплетню? То есть предполагается, что мы заговорим, будто леди Рондо высказала нам то-то и то-то; и таким образом выйдет, будто мы желаем компрометировать леди Рондо и… кого? Не думаю, чтобы императрицу, это было бы слишком!.. И… нет, я подозрительна, я цинически подозрительна. До сих пор леди Рондо проявляла о нас одну лишь самую милую заботливость. Она не может не видеть разумность моей тетушки, да и мне не с кем беседовать по душам; у меня здесь нет подруг; впрочем, у меня их никогда и не было…

Разумеется, тетушка уже поделилась с госпожой Рондо приятной новостью и, естественно, полюбопытствовала о принцессе-наследнице: какова она по внешности и нраву. Леди Рондо сделала ход и начала рассказывать. Эта партия в шахматы протекала весьма медленно; я бы даже сказала, что вяло. В сущности, это была совершенно символическая шахматная партия, как бы долженствующая символизировать мир придворных интриг, в который тетушке и мне предстояло погрузиться. В этом смысле нельзя сказать, чтобы символика шахмат представляла собой нечто оригинальное. На против, это, на мой взгляд, достаточно избитые символы: шахматы, шахматная партия…

Леди Рондо рассказала, что принцессу-наследницу принято звать по отчеству, то есть по имени отца – манера почти тельного именования у русских – Леопольдовной, но точно так же возможно было бы называть ее Карловной, поскольку ее отец – герцог Мекленбург-Шверинский, Карл Леопольд, супруг Екатерины Ивановны, старшей (годом старее) сестры императрицы[28]. Сделавшись по воле венценосной тетки наследницей всероссийского императорского престола, юная принцесса получила и новое имя – Анна. Она лишь недавно перекрещена по греко-восточному обряду. Первое же ее крещение (после рождения) было лютеранское, при этом она была наречена Екатериной Елизаветой Христиной. Мать ее воротилась с ней, четырехлетней, в Россию и более уже не видала своего супруга. Он жив, но никогда не пользовался хорошей репутацией. Это человек крайне взбалмошный, грубый, сварливый и беспокойный; его подданные немало от него терпят. Мать Анны Леопольдовны серьезно больна; едва ли герцогиня протянет долго. А несколько более десяти лет тому назад, при жизни своего венценосного дяди, Великого Петра, герцогиня Екатерина Ивановна, всегда веселая и жадная до всевозможных удовольствий, являлась непременной участницей его известных ассамблей, пирушек и танцевальных вечеров, маскарадов и празднеств по поводу спуска на воду новых кораблей молодого флота… И тут же леди Рондо заметила о герцогине:

– В ней всегда было очень мало скромности; она ничем не затруднялась и болтала все, что ей приходило в голову… – Леди Рондо изящно покосилась в мою сторону, головы обеих дам – леди Рондо и тетушки Адеркас – сблизились над шахматной доской, и леди Рондо завершила изложение своего мнения о герцогине следующим пассажем: – Она отличалась чрезвычайной толщиной и любила мужчин до безумия!..

Мне стало жаль эту незнакомую девушку, которая за свою короткую покамест жизнь уже принуждена была сменить отечество и имя, а также и веру. Она сирота при живом отце и скоро лишится матери. Разумеется, перед ней раскрывает ся блистательная перспектива сделаться правительницей огромного государства… Но отчего-то мне почудилось, что эта перспектива не может радовать августейшую незнакомку…

– …девушка посредственной наружности, – продолжала леди Рондо, – принцесса Анна очень робка от природы, и нельзя еще сказать, что из нее будет. На нее смотрят как на наследную принцессу, она могла бы уже заявить себя чем-ни будь, но в ней нет ни красоты, ни грации, и ум ее не выказал еще ни одного блестящего качества. Она держит себя очень степенно, говорит мало и никогда не смеется. Это мне кажется неестественным в такой молодой особе и… – новое сближение голов над шахматной доской – по моему мнению, это скорее следствие тупости, нежели рассудительности. – Леди Рондо красиво распрямилась и завершила свой очерк принцессы: – Все сказанное мною должно остаться между нами; вы, конечно, не знаете, что за готовность мою удовлетворить вашему любопытству меня могут повесить!..

Что ж, если вам не известна история брадобрея греческого царя Мидаса[29], поспешу познакомить вас с этой историей. У царя Мидаса, видите ли, были ослиные уши, которые он, разумеется, прятал тщательно под особым головным убором. Видел эти уши лишь его цирюльник, время от времени бривший его голову и подстригавший бороду. С этого цирюльника взята была клятва о молчании, и в случае нарушения клятвы ему грозила смертная казнь. Однако же, как всякий знающий тайну, он страстно желал поделиться хоть с кем-то своим роковым знанием. И вот он забрел далеко в чащу леса, отыскал дупло и, сунув голову в отверстие, громко прошептал: «У царя Мидаса ослиные уши!». Кажется, это все кончилось худо. И для царя, и для цирюльника, и для дерева, которое срубили. В нашем случае роль цирюльника исполнила тетушка Адеркас. Не так трудно догадаться, что она поделилась услышанным от леди Рондо со своей закадычной уже приятельницей госпожой Сигезбек. Эта последняя, в свою очередь, посвятила нас в некоторую суть придворной интриги вокруг принцессы-наследницы. По словам докторши, леди Рондо несомненно симпатизирует партии Бирона; вероятно, супруг госпожи Рондо полагает, что это сулит определенные выгоды английской политике. Всем известно, что Бирон нарочно распускает о принцессе-наследнице самые нелестные слухи, вернее сплетни, изображая бедную девушку уродливой и едва ли не тупоумной.

– Зачем? – спросила я прямо. – Какая ему, едва ли не первому в государстве лицу, польза от этого? Допустим, принцесса Анна ему не по нраву, но кто кроме нее может унаследовать престол?

– Малышка зрит в корень! – одобрительно заметил гос подин Сигезбек, принимавший, как обычно, живое участие в нашей вечерней беседе. – Никто, кроме Анны Леопольдовны, наследником быть не может, хотя имеются претенденты, и нельзя сказать, чтобы такие уж беззаконные…

– Принцесса Елизавета[30]! – Госпожа Сигезбек решилась перейти на полушепот.

– И принц Петр, племянник Елизаветы, единственный внук Великого Петра, – докончил доктор.

– Но он, вероятно, унаследует шведскую или датскую корону, – проявила вдруг завидную осведомленность тетушка Адеркас.

– Не это имеет значение! – Доктор широко повел рукой. – И юный Петр, живущий в Голштинии, и Елизавета составляют потомство Великого Петра. Но не стоит забывать о том, что нынешняя императрица – дочь Ивана, старшего брата великого основателя империи. И разумеется, Ее величество желает горячо, чтобы после нее трон продолжили бы занимать потомки именно ее отца, а отнюдь не ее дяди! Принцесса же Анна Леопольдовна – единственная отрасль Ивана Алексеевича. Кроме нее некому наследовать. Если только…

– Если только не случится государственный переворот и власть не захватят принцесса Елизавета или принц Петр Голштинский! – выпалила я.

– Этой девчонке не сносить головы! – проговорил доктор с насмешкой. Видно было, однако, что ему по душе мой характер. И мне нравилось, что он явно полагает меня умной…

– Георг, это вовсе не смешно, – тихо сказала госпожа Сигезбек. – Ты дурно влияешь на эту девочку, поощряя в ней тщеславие и гордыню. Она воображает себя умной, а сама – всего лишь глупое дитя!

Меня смутил серьезный тон, взятый внезапно докторшей; но все же я не придала значения ее словам обо мне. Возможно, она, равно как и тетушка Адеркас, просто-напросто завидует моему молодому острому уму. Сами-то они вряд ли были способны в моем возрасте мыслить независимо и своеобразно, да и теперь не способны. То есть теперь еще в большей степени не способны!..

Тетушка все же не понимала, какой смысл Бирону распускать сплетни о принцессе-наследнице.

– Зачем ему желать зла принцессе? – удивлялась тетушка.

– Напротив, он желает ей, в сущности, добра, – терпеливо пояснял господин Сигезбек. – Он желал бы сделать ее супругой своего старшего сына Петра!

– Но тогда зачем говорить о ней дурное? – спросила я.

– Элена! – усмехнулся он. – Наконец-то ты проявила то самое детское неразумие, которое тебе приписала моя супруга. Однако же утешься! Тут не всякий догадается, даже искушенный в придворных интригах!.. Если Бирон-сын[31] в конце концов сделается супругом молодой императрицы, это вовсе не сделает его императором. Но почему бы в таком счастливом случае ему и его родственникам не попытаться править обширной империей, тем более, что о тупоумии Анны Леопольдовны уже широко известно… Однако прожекты господина Бирона отнюдь не непременно воплотятся в жизнь. Поскольку при дворе сформирована уже давно другая партия, препятствующая замыслам Бирона. Главные лица в этой партии – отец и сын Минихи и Андрей Иванович (так он зовется на русский лад) Остерман, входящий в Верховный тайный совет – весьма важный орган правления государством. Минихи и Остерман уже озаботились поисками достойного жениха для принцессы-наследницы. Сама императрица согласна с тем, что это непременно должен быть все же иностранный принц, представитель старинного княжеского дома. Несмотря на все свое благоволение к Бирону, императрица едва ли может способствовать исполнению его замыслов…

* * *

Тетушка Адеркас перебралась во дворец. Но увы! Я должна оставаться в доме Сигезбеков. Императрица милостива к тетушке; памятуя о знатном происхождении последней, она поселила госпожу Адеркас в дворцовом крыле, отведенном для фрейлин. Тетушка уже познакомилась с m-lle В., пожилой m-lle Анной Т. и совсем юной m-lle Долгоруковой, которая принадлежит к весьма знатному и старому русскому роду[32]. Тетушку здесь встретили приветливо. Пожилая дама Анна Т. пригласила ее в свои комнаты, где угостила очень крепким чаем с очень густыми сливками и необычайно тонкими тартинками, сделанными любезной хозяйкой для гостьи собственноручно из черного хлеба, намазанного очень свежим финским маслом. Анна Т. воспитана в Германии, где отец ее исполнял должность резидента. Учтивая и вместе с тем непринужденная беседа с этой дамой доставила тетушке истинное удовольствие.

К сожалению, фрейлинские помещения находятся чрезвычайно высоко; чтобы добраться в комнаты, приходится преодолевать лестницу в восемь десятков ступеней. Помещение, отведенное тетушке, обширно и разгорожено деревянными перегородками. Помимо спальни и гостиной предусмотрены также маленькая комната для горничной и комната для слуги, в обязанности которого входит топка печей, в частности. Этот же слуга исполняет должность водоноса и приносит обед. Он же помногу раз в день заказывает карету; тетушке в качестве воспитательницы приходится сопровождать принцессу в ее поездках по указанию императрицы. Если Ее величество изволит куда-либо выезжать, то чаще всего велит племяннице также ехать…

Тетушка сказала, что в личных покоях императрицы действительно висят на стенах ружья…

Тетушкины комнаты меблированы диваном, покрытым старым желтым штофом, и несколькими мягкими креслами, обитыми ярко-зеленым ситцем. Сочетание отнюдь не гармоничное. Занавесей на окнах нет. На следующий день госпожа Адеркас была представлена своей воспитаннице. Затем императрица милостиво отпустила новую воспитательницу в дом Сигезбеков, для отдыха по случаю новоселья. При этом с тетушкой было отпущено из дворцовых припасов: несколько рыб-стерлядей, весьма крупных, пироги, хлеб, куры, сахар, вино, мед, пиво… Короче, едва приступив к своим обязанностям во дворце, тетушка уже имела возможность отдохнуть в доме своих друзей за прекрасно приготовленным обедом. Она также привезла для меня новость, не менее прекрасную, нежели дворцовая провизия: императрица приказала ежедневно привозить меня во дворец для совместного обучения с принцессой-наследницей. Я рада. И не одному лишь утешению своего тщеславия. Я и не предполагала, что так привязана к милой тетушке. В несколько дней, проведенных без нее, мне все чего-то недоставало. Я скучала, слонялась по комнатам, как сонная муха по потолку. Ласковость госпожи Сигезбек и книги из библиотеки доктора не развлекали меня. Чувство странного беспокойства не давало мне спокойно предаться моему излюбленному занятию – чтению. Господин и госпожа Сигезбек не имеют детей и относятся ко мне, как к родной дочери; однако одно лишь осознание отсутствия тетушки повергло меня в состояние тоскливого беспокойства. Потому я выбежала к прибывшей дворцовой карете и в самом искреннем радостном порыве кинулась на шею тетушке и расцеловала ее в обе щеки. Она была тронута и несколько растерянна. Мне сделалось понятно, что она не полагала меня любящей племянницей…

За обедом тетушка не очень распространялась о принцессе, но сказала, что та готова прилежно учиться и вполне сознает свою будущую миссию правительницы великого государства и вероятной супруги некоего выдающегося принца, который будет избран ей в мужья. После обеда тетушка и госпожа Сигезбек удалились в комнаты этой последней, где предались, конечно же, откровенной беседе. Мое общество показалось им излишним. Тотчас я рассердилась на тетушку, а также и на себя; мне стало досадно: зачем я о ней скучала… Я сжимала губы и чуть не плакала. Доктор, заметивший, естественно, мою досаду, предложил мне отправиться вместе с ним в оранжерею. Там он предложил мне сесть за маленький стол и записывать с его голоса необходимые ему для одного из его ученых трудов названия растений по-латыни. Это занятие успокоило меня. Я старательно и разборчивым почерком писала, когда он приблизился и, посмотрев на раскрытую тетрадь, сказал мне тепло и дружески, что не стоит дуться; ведь скоро я сама увижу принцессу и многое о ней узнаю…

– Многое знание, как известно, умножает скорбь. Но не в твоем возрасте, милая Ленхен, возможно в это поверить!..

Тем не менее я совсем успокоилась и, словно бы в награду за это, была снова порадована. Тетушка объявила мне, что нынешним вечером мы приглашены милостиво Ее величеством в театр. Надо сказать, что в России театр вовсе не является публичным развлечением. В сущности, туда допускаются лишь особы, приближенные ко двору. Поэтому приглашение в театр почитается за честь и знак принадлежности к определенному кругу.

* * *

Театр представляет собой весьма большое здание. При нем состоят две труппы актеров – немецкая и французская, а также труппа итальянских певцов. Русских актеров, равно как и русских пьес, не существует; но это отнюдь не вследствие пресловутого «засилья иноземцев», а просто потому что в Московии никогда не бывало театра и, соответственно, никто не умел и не умеет сочинять пьес. Духовенство всегда относи лось дурно к танцам и пению. И вследствие подобного дурного отношения пение и танцы почитаются в народе занятиями непристойными, недостойными истинных христиан. Казалось бы, при таком отношении должны процветать всевозможные добродетели. Отнюдь нет. Непристойность и всяческая грубость, напротив, получают большое распространение; песни и танцы в народе грубы и непристойны. Такому положению немало способствует и принятое отделение женщин от мужчин; и те и другие привыкли развлекаться отдельными сообществами и даже говорят на особом, мужском или женском, языке. В народе не могут себе представить, чтобы мужчина и женщина могли встретиться для беседы, а не для не пристойности какой-либо. Великий Петр попытался изменить положение и в определенном смысле преуспел. Однако даже он, осведомленный о жизни европейских дворов, не представлял себе совместного времяпрепровождения муж чин и женщин иначе как в виде попойки и танцев до упаду. Говорят, что на мужских пирах при дворе его отца[33] непременно пили вплоть до полной потери памяти и сознания. Впрочем, и нынешний двор, по словам бригадира Швара и доктора Сигезбека, представляет собой причудливую смесь европейских обычаев, усвоенных достаточно поверхностно, и старинной азиатской дикости…

В театре никто не платит за посещение спектакля или концерта, но и вход дозволен только тем, кто имеет билеты от властей. У дверей стоит караул, и если кто-то вознамерится туда попасть, не имея на то права, такого сурово накажут. Здесь не может произойти никакого непорядка, поскольку в театре часто присутствует императорская фамилия. И любое глупое нарушение установленного порядка, совершенное в присутствии российской государыни, расценивалось бы как в высшей степени преступное и непростительное.

Сегодня вечером представляли оперу композитора-итальянца Франческо Арайя[34] «Сила любви и ненависти». Декорации и пение весьма хороши. Но особенно привлекательны танцы, поставленные балетмейстером Фоссано. Эти два итальянца возглавляют труппу. Актеров, певцов и танцоров содержит лично Ее величество. Прекрасный театральный зал устроен по проекту и при личном участии опять же итальянца Растрелли. Театр хорошо отапливается восемью печами. Одежды актеров богаты. Помимо оперных спектаклей дают немецкие и голландские пьесы, а также французские трагедии и комедии.

Одеяния знати – как мужчин, так и дам – очень богаты. Некоторые дамы были в бархате, и большая часть дам имели на отделке платьев крупные жемчужины. На других были гладкие силезские шелка, отделанные испанскими кружевами. Мужчины в бархатных одеждах, расшитых золотом и серебром. Русские мастерицы прекрасно расшивают ткани золотыми и серебряными нитями, а также драгоценными камнями и жемчугом. Этим умением Россия знаменита так же, как знаменита показной пышностью и парадностью. Что касается пышности и парадности, то говорят, что в этом нынешний русский двор невозможно превзойти. В монастырских кладовых и в сундуках русских знатных красавиц хранятся великолепные образцы старинных русских вышивок, роскошных одежд, тканей светских и предназначенных для украшения церквей. При отце и деде Великого Петра подобным вышиванием занимались даже царицы и царевны.

Императрица прошла в центр партера, где стояли три кресла. Среднее предназначалось для Ее величества, два других – по обеим сторонам – для принцесс, Анны и Елизаветы. Ее величество опиралась на руку графа Бирона. Императрица была одета во французское платье из гладкого силезского шелка, на голове – батистовый платок, а поверх – шапочка аспадилли из тонких кружев с вышивкой тамбуром и с бриллиантами на одной стороне. Одежды принцессы Елизаветы расшиты золотом и серебром.

Принцессу Анну я тотчас узнала, хотя никогда прежде не видала ее. Она была в малиновом бархате, богато расшитом золотом; платье было сшито, как и подобает одеянию наследной принцессы, – с длинным шлейфом и широким кринолином. Головку Анны красиво покрывали кружева, а ленты были приколоты так, что изящно свисали, довольно длинные. Шемизетка была собрана в складки и плотно прилегала к шее. Четыре ряда гофрированного широкого воротника смотрелись величественно. В прическе из своих волос – бриллианты и жемчуг, на руках – браслеты с бриллиантами.

От императрицы подошел к нам нарядный дворянин и передал повеление приблизиться. Мы с тетушкой исполнили повеление. Я сделала реверанс, присела в поклоне. Принцесса Анна смотрела на меня с выражением детского любопытства и наивности. У нее тонкие черты, но лицо несколько полноватое и бледное. Тонкие темные брови, темные глаза. Она брюнетка. Государи Романовы, история которых начинается с отца и деда Великого Петра, все имеют характерную яркую внешность – высокий рост, смугловатый тон кожи, большие черные глаза, черные кудрявые волосы…[35]

* * *

Я снова в разлуке с тетушкой. Вчера меня доставили во дворец на занятие принцессы. Тетушка толковала последнюю проповедь пастора Бюшинга. Принцесса внимательно слушала, широко раскрывая наивные темные глаза. Она смотрела на меня прямым наивным взглядом. Наконец госпожа Адеркас умолкла. Я заметила, что взгляд темных глаз принцессы сделался растерянным и даже испуганным. Тетушка попросила меня продолжить толкование. Не знаю, как это произошло, но я вдруг догадалась, что не нужно ничего говорить. Это я-то, любительница показать себя, пощеголять своими познаниями и острым умом! Право, я не знаю, как это мне пришло в голову. Но я сказала:

– Простите, госпожа Адеркас, я не могу вот так сразу. Я должна подумать…

И, проговорив эти слова, я почувствовала, что сидящая вблизи от меня принцесса успокоилась несколько. Тетушка устремила на нее твердый взгляд. Принцесса потупилась. Она была в скромном синем платьице и принялась теребить тонкими пальчиками концы косынки, связанные на груди. Тетушка нахмурилась и сказала, что недовольна нами. Затем приказала вытвердить урок из географии. Улучив минуту, когда она отвернулась, принцесса быстрым жестом вытянула худощавую нежную руку и слегка сжала пальцы моей левой руки, которая была ближе к ней.

– Стыдно отвечать… – прошептала она, однако не успела договорить и развить свою мысль, потому что госпожа Адеркас снова повернулась к нам своим строгим лицом. После трапезы принцесса должна была учиться у архиепископа Прокоповича[36], наставлявшего ее в основах православия. Встав из-за стола, принцесса взглянула на меня с признательностью и, покраснев, предложила мне отобедать вместе с ней. Я тотчас поблагодарила, спеша согласиться. Яркая краска сошла с бледных щек, принцесса слабо улыбнулась. Я поняла, что она действительно робка, и для нее мучение – приказывать, и она – это было даже лестно мне – побаивалась меня, я представлялась ей девицей ученой и самоуверенной. И пожалуй, она недалека от истины! Нам подали блюдо с холодным паштетом, пирожные и вино. Принцесса принялась за пирожные в ожидании горячих кушаний. Госпожа Адеркас храбро предложила своей воспитаннице оставить сладкое и отведать паштета. Принцесса тотчас опустила руки на колени. Я же, напротив, решительно взяла кусочек пирожного. Тетушка глянула на меня удивленно и недовольно. Поверьте, что сейчас, когда я об этом пишу, я все еще не могу понять, зачем я вела себя именно так. Во всяком случае, совсем не для того, чтобы подольститься к принцессе. Скорее, она вызвала у меня чувство симпатии своей трогательной робостью и непритворной наивностью. Мне захотелось поддержать ее, чтобы она сделалась более непринужденной. Принесли маленькие черные хлебы, затем поставили горячее. Жареная говядина с солеными огурцами была приготовлена очень вкусно. Но более всего нас обрадовали две корзинки – одна с конфетами, другая – с орехами и финиками. Принцесса обратилась ко мне и спросила, могу ли я присутствовать на ее занятии с архиепископом. Госпожа Адеркас взволнованно возразила, что я не склонна к перемене вероисповедания. Но принцесса очень мило и кротко просила ее позволить мне присутствовать… Я, в свою очередь, подтвердила, что не намереваюсь переменять веру, но в то же время счастлива была бы исполнить повеление принцессы. Я чувствовала явный интерес принцессы к моей особе, и мне был, разумеется, приятен этот интерес. Госпожа Адеркас смилостивилась и позволила мне присутствовать на занятии принцессы с архиепископом. Это весьма значительное лицо в облачении православного иерарха. Высокий цилиндрический головной убор и борода придают архиепископу вид чрезвычайно важный. Тем не менее августейшая ученица явно боялась его куда менее, нежели мою тетушку. Я была удивлена, когда оказалось, что занятие посвящено изучению латинского языка. Архиепископ задал принцессе несколько вопросов, на которые она ответила медленно, но не чинясь. Вопросы эти показывали, что архиепископ не пренебрегает в своих занятиях с наследницей престола первыми основаниями философии. Госпожа Адеркас не присутствовала. Позднее я узнала, что архиепископ обучался в молодости у польских иезуитов, затем провел несколько лет в Риме, где бывал в различных академиях.

* * *

Совсем забыла записать, что принцесса простилась со мною очень ласково. И покамест дворцовая карета везла меня в дом Сигезбеков, я предавалась неопределенным мечтам и чувствовала себя важной персоной. У господина доктора я застала значительных гостей, это молодая супружеская пара, весьма щегольски одетая. Иоганн Эрнст Миних, сын фельдмаршала, с юной супругой Доротеей, урожденной Менгден, лифляндкой по происхождению[37]. Доктор явно был в ударе и рассказывал о том, как побывал недавно на приеме во дворце. Я знала, что он уже об этом примечательном событии рассказывал, но я не была при этом рассказе и знаю о нем со слов госпожи докторши. Но сейчас я все опишу в подробностях, в том числе и собственное поведение. Итак, рассказ гос подина Сигезбека, привожу для верности от его лица:

– … Я пришел поздно и имел удовольствие видеть, что уже не было никакой разницы между cordons-bleux[38] и камер-юнкерами. Одни прыгали, другие распевали, третьи болтали вздор. Правда, сказано, что никто не должен пострадать за то, что говорит вино, но хитрые шпионы помнят произнесенные слова и имеют возможность выведать кое-какие другие дела. Некий господин объявил во всеуслышание, что война с Польшей не является необходимой. Рядом обсуждали указы императрицы; в частности, – известный – об уравнении поместья с вотчиной и об уравнении прав балтийского дворянства с русским. Сам я выпил большой стакан бургундского, но мне казалось, что многие здесь хотели бы сойти за более умных, чем были на самом деле, в противоположность некоему кабинет-министру, который не был ни так пьян, ни так рассеян, как притворялся. Ко мне привязался какой-то верзила с разговором о том, как здорово он напился. С трудом удалось мне отделаться от этого досадника. Как мне после рассказали, это некий мастер живописного дела по имени Андрей Меркурьев, посланный еще Великим Петром в Голландию – учиться живописи. Стало быть, возможно сказать, что мне оказал честь, обратившись ко мне с разговором, первый природный русский живописец. При этом он употреблял неприличные слова, но я понял, что тем самым он просто-напросто выражал мне свое дружеское отношение, хотя, вероятнее всего, видел меня впервые. Поэтому я сделал bonne mine a mauvais jeu…[39]

Я слушала замерев. Более всего я боялась сделать неосмотрительный жест изумления или покраснеть… Если это влюбленность, отчего же она сопровождается таким раздражением, такой досадой? И возможна ли такая влюбленность – в человека, совершенно чуждого, не имеющего со мною ничего общего ни в происхождении, ни в образовании?.. Может ли возникнуть влюбленность в человека, о котором мне, в сущности, известно одно лишь грубое и комическое?..

– …Ты, Магда, знаешь этого человека, – обратился док тор к жене. – Он доводится зятем твоей любезной приятельнице, госпоже Воронихиной, знаменитой чесальщице августейших пяток…

Господин Сигезбек иронизировал и пребывал в добром расположении духа. Я поняла, что значит это определение: «окаменеть». Это я окаменела. Очень странно, но все вокруг словно бы, оставаясь по внешнему облику много– и разно цветным, окрасилось в черный глубокий колер. Душу мою охватило, будто когтями, беспогрешное ощущение гибели. Вы скажете, это нелепо: полагать свою жизнь безвозвратно погибшей в годы столь юные. Но я не полагала, не думала; я беспогрешно чувствовала! Я знала, и теперь знаю: моя жизнь погибла, погибла, что бы ни случилось в дальнейшем… Но почему? Потому что этот незнакомый мне человек женат? Женат на босой нарумяненной девке, которая наверняка во всем ему под стать… Да нет, разве в этом суть? Только не считайте меня более глупой, нежели я есть на самом деле. Поймите! Женат он или холост, пьян или трезв, хорош как живописец или дурен… Господи! Все это ровным счетом ничего не значит. Важно лишь то, что моя жизнь погибла и я знаю, знаю, что моя жизнь погибла… Поэтому я сижу рядом с гостями, такая спокойная, будто камень, отпавший от горящего дома. О чем тревожиться мне? Я мертва. Моя жизнь кончена.

* * *

Вы думаете, я в печали, в отчаянии, рыдаю, не нахожу себе места от тоски? Ничего подобного нет. Повторяю: если кончена жизнь, стоит ли метаться? Занятия принцессы продолжаются. Молодая Доротея Миних пересказала госпоже Сигезбек слова леди Рондо о тетушке. Леди Рондо говорила, что госпожа Адеркас во всех отношениях такая замечательная женщина, какую только можно сыскать. Вместе с принцессой я посещаю уроки господина Генингера, он преподает нам геометрию, право и английский язык. Принцесса свобод но читает на трех языках; ее личная библиотека насчитывает несколько сотен книг, в числе которых французские и немецкие описания путешествий, новейшие мемуары и исторические сочинения. Впрочем, она предпочитает занимательные романы. Недавно она горячо рекомендовала мне прочесть огромный том, содержащий увлекательное, хотя и несколько путаное повествование. Автором этого романа приключений и исключительных положений является покойный герцог Антон Ульрих Брауншвейг-Люнебург-Вольфенбюттельский, личность во многом замечательная[40], покровитель искусств и наук, собиратель картин и всевозможных редкостей, при нем появилась опера в Брауншвейге и Рыцарская Академия в Вольфенбюттеле. Жизнь в его владениях била ключом – маскарады, концерты, фейерверки, военные парады… Я не думала, что мне понравится произведение герцога, однако вышло иначе. Я с любопытством вникала в перипетии сложного сюжета. Это настоящее барокко, в самом непосредственном итальянском смысле, то есть «barocco» – «странный, причудливый»…

Теперь мы часто беседуем с Ее высочеством. Принцесса доверяет мне, ее обращение со мной сделалось непринужденно, но она действительно от природы очень застенчива.

Пышно отпразднованы именины императрицы. Утром, крайне рано, Ее величество, принцесса, придворные побывали в церкви. Принцесса несколько раз заводила со мной разговор о русском богослужении, о его пышности, о том, как действует на нее пение монахов. Но увлекшись было, Ее высочество тотчас краснела и обрывала свой восторженный рассказ. Она чувствительна и предположила, что я могу принять ее похвалы русскому богослужению за ее желание моего перехода в греческую веру, потому что так называемая русская вера – она и есть греческая, воспринятая в далекие уже времена от греков.

Утром после богослужения в день именин императрицы палили пушки. Гвардейские полки выстроились в каре и салютовали беглым огнем. Императрица принимала поздравления. В полдень был многолюдный и торжественный обед. Тетушке и мне отведены были места за одним из столов. Принцесса несколько раз посмотрела на меня и улыбнулась. Я ответила Ее высочеству улыбкой и почтительным наклоном головы. В театре была представлена великолепная опера уже упомянутого мной Арайя. Присутствовал весь двор. Говорили, что костюмы певцов и декорации обошлись в десять тысяч рублей. В опере повествовалось об охотнике Кефале и его возлюбленной Про крисе. Прекрасный античный сюжет, замечательно пригодный для переложения на музыку. Вскоре после свадьбы с Прокрисой богиня зари Эос похитила охотника Кефала[41]. Видя, как он тоскует по молодой супруге, Эос отпустила его, изменив его внешний облик. Явившись к своей Прокрисе, Кефал ухитрился поколебать ее верность, сделав ей богатые подарки и клянясь в страстной любви. Прокриса бежала к богине охоты Артемиде и сделалась одной из ее спутниц. Кефал, в свою очередь, покинул Эос и помирился с женой. Теперь они охотились вдвоем, а обе богини оказались покинутыми. И разумеется, не обошлось без наказания. На охоте Кефал нечаянно убил жену стрелой из лука. Совет афинских граждан присудил его к изгнанию, и он покинул Афины…

Декорации француза Каравака[42] также великолепны. Он прибыл в Россию еще при Великом Петре. Я слышала, как принцесса Елизавета восхитилась декорациями. Она обычно говорит громко и громко же смеется. Кто-то из придворных отвечал ей, что Караваку помогал русский живописец. Принцесса приказала призвать его после окончания спектакля и хотела собственноручно пожаловать его деньгами в качестве награды. Я догадалась, разумеется, о ком идет речь. Тотчас, не дождавшись окончания оперы, вышла я из зала и остановилась у дверей. Музыка и пение доносились очень отчетливо. Я подумала, что смогу уйти тотчас после окончания спектакля и не увижу, как приведут живописца. Вернувшись в зал, я встретила озабоченный и наивный взгляд принцессы-наследницы. Я посмотрела на нее и улыбнулась, чтобы рассеять ее тревогу о моей особе. Она также улыбнулась и милостиво кивнула. Это не осталось незамеченным. Я также заметила, что на меня с известным любопытством поглядывают сестры Менгден, дочери лифляндского барона. Их четверо, все вместе они составляют очаровательную группу. Доротея, о которой я уже писала, супруга господина Миниха-младшего; Аурора замужем за бароном Лестоком[43]; Юлия и красавица Якобина еще не замужем… Я подумала, что мне возможно даже позавидовать вследствие явного благоволения ко мне принцессы-наследницы. Но вдруг мне сделалось так грустно! Ведь жизнь моя кончена и я это знаю.

Мне удалось покинуть зал, прежде чем послали за живописцем. В дворцовой карете я отправилась домой, то есть к Сигезбекам. Во дворце я стараюсь держаться подальше от покоев государыни. Почему? Легко догадаться! Я не хочу столкнуться случайно с известной рассказчицей сказок и чесальщицей пяток. Было бы неприятно видеть ее…

Вечером я была приглашена к моей августейшей соученице – любоваться иллюминацией и фейерверком. Дома городской знати были красиво иллюминованы, на всех улицах зажжены огни в окнах. Превосходно и чрезвычайно дорого иллюминованы крепостные верки и валы Адмиралтейства. Они были уставлены многими тысячами ламп и фонарей различных цветов – таким образом, что представляли различные имена и символы. На крепостных верках из желтых, красных, зеленых и синих светильников было составлено полными большими буквами: «Анна Ивановна императрикс», и также все вокруг было украшено художественной иллюминацией, изображавшей лиственный орнамент и эмблемы.

В ночное небо взвивались огненные рассыпные снопы. Возникали символические картины-композиции. Расцветали огненные цветы и деревья. Подобие Аполлона летело на колеснице, запряженной, однако, не четверкой, но тройкой резвых коней, над земным шаром, на большей части которого отчетливо вспыхивало слово «Russia».

Не менее великолепно были украшены валы Адмиралтейства. Поскольку же и крепость и Адмиралтейство расположены на берегу Невы, а иллюминация продолжалась всю ночь напролет, то описать невозможно, как празднично она выглядела.

Поздно ночью, часов в одиннадцать, на Неве был зажжен фейерверк, продолжавшийся около часа. Но сколь он был краток, столь же и великолепен. Не могу дать более подробного общего изображения всего этого. Говорили, что все, по сию пору изобретенное в пиротехнике, – все здесь было явлено на деле несравненнейшим и самым дорогим образом. Императрица обожает фейерверки и иллюминацию. Занимается этим ученый мастер Якоб Штелин.[44]

Ее высочество принцесса-наследница оказала мне честь, пригласив меня встать рядом с ней у окна для того, чтобы любоваться фейерверком. К нам подошла и принцесса Елизавета, которой принцесса Анна несомненно побаивается. Принцесса Елизавета старше Анны девятью годами. Производит впечатление пышной и привлекательной дамы. Выглядит веселой и уверенной в себе. В сущности, она приходится принцессе Анне двоюродной теткой. Родство скорее номинальное, нежели действительное. Говорят, что Елизавета и ее сестра, умершая в Голштинском герцогстве, рождены до вступления их матери, эстляндской девицы, в законный брак с государем Петром Великим. Принцесса Анна Петровна была супругой герцога Голштинского, она – мать единственного внука Великого Петра; мальчик живет в Голштинии и уже лишился не только матери, но и отца. Императрица никогда не видела его, но упоминает о нем с неприязнью. После вступления государя Петра в законный брак с эстляндской девицей, получившей имя Екатерины Алексеевны, принцессы Елизавета и Анна были объявлены законными его дочерьми и возможными наследницами. Впрочем, престолонаследие в России не имеет строго определенных правил… То, что мать принцесс была в свое время всего лишь простолюдинкой и любовницей государя, также никого не смущает. Здесь подобное сожительство не считается таким смертным грехом, как в других странах, если только люди заботятся о своем потомстве. Супружеская из мена считается очень тяжким преступлением, но если об этом знает только поп (священник), наказанием является обязанность ежедневно и на протяжении долгого времени помногу раз падать ниц перед каким-нибудь святым. Но если муж может доказать, что его жена согрешила с другим мужчиной, брак расторгается и изменницу наказывают.

За блуд наказывают не строго. Священник велит много раз в день молить Господа о прощении и при этом стоять на коленях и кланяться. Закон также повелевает, только если предстоит родиться ребенку, что мужчина должен купить своей любовнице молочную корову… Все это я узнала из разговора тетушки с госпожой Сигезбек, когда они говорили о принцессе Елизавете. За все время пребывания госпожи Сигезбек в России она лишь один раз слышала об убийстве ребенка… Младший Миних называет Елизавету в своем роде «покладистой притворщицей», то есть «сИ881пш1е e mais faci1e». Она со всеми, как говорят, хитрит, юлит, легко поддается различным влияниям и в то же время чрезвычайно недоверчива…

Итак, мы стоим у окна. Внезапно принцесса Елизавета с громким визгливым криком отскакивает в сторону. Окно озаряется необычайно яркой вспышкой. Слышится звон разбитого стекла. Я кидаюсь в сторону. Принцесса-наследница уже успела отскочить. Она замирает в испуге. Я бросаюсь к ней. Елизавета громко зовет на помощь. Сбегается едва ли не толпа. Оказывается, стекло разбито ракетой. Это удивительно, непостижимо и противоречит всему устройству фейерверка, да и погода совершенно тихая… К счастью, Ее высочество нимало не пострадала. Осколки попали в ее высокую прическу и застряли там. Мы – принцесса, тетушка и я – поспешно удаляемся в гардеробную, где тетушка собственноручно распускает прическу своей воспитанницы, я помогаю. В два гребня мы тщательнейшим образом вычесываем и выбираем пальцами осколки.

После фейерверка при дворе начались бал и маскарад, продолжавшиеся до раннего утра. Ночь напролет сияла иллюминация. Улицы были заполнены экипажами и гуляющими. Но мы уже ничего этого не видели. Утомленная принцесса уснула. Я оставалась при ней долго. И, устроившись за туалетным столиком, неподалеку от постели Ее высочества, читала при одной лишь свече занимательный роман герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского. Принцесса спокойно спала. Я затем перешла к тетушке и ночевала у нее.

* * *

По случаю счастливого неранения принцессы-наследницы осколками разбитого оконного стекла Ее величество приказала на следующий день отслужить торжественное молебствие в придворной церкви. Госпоже Адеркас и мне невозможно было не присутствовать. Придворная церковь невелика, но хорошо украшена живописью и лепниной. Плафон представляет крещение Христа, а по обеим сторонам от него – библейские сюжеты и четыре портрета отцов греческой церкви. Над средней дверью к хорам изображена Тайная вечеря, а по сторонам опять же – вознесение Христа и Благовещение. На четырех маленьких картинах изображены апостолы, объединенные по трое, с их мученическими символами. Кафедра соответствует размерам церкви и хорошо сделана. Она расположена напротив трона Ее величества, представляющего собой помещение, построенное рядом с церковью; в нем большие окна и застекленные двери, благодаря чему оттуда хорошо видно и слышно богослужение. Певчие – взрослые и мальчики – все обладают красивыми голосами, одеты не в монашеское облачение, но в красивые польские одежды.

* * *

После занятия с господином Генингером принцесса изволила беседовать со мной. Она была в хорошем расположении духа и смеялась искренне над недавним происшествием с разбитым окном. Смеясь, она приблизилась к окну в комнате, где мы находились, и принялась водить пальчиком по стеклу. Затем, вдруг обернувшись ко мне, посмотрела на меня пристально и склонив голову чуть набок; затем потупилась и тихо спросила, была ли я когда-нибудь влюблена, как в романе или же в опере. Я с полным самообладанием отвечала отрицательно, чем, кажется, разочаровала Ее высочество. Но я не намеревалась никому открывать тайну погубленной своей жизни. Я твердо знала, что – никому, никогда!.. Принцесса, поколебавшись, робко сказала, что в одиннадцать лет у нее уже был жених. Она за молчала, и я, понимая, что ей хочется говорить, поощрила ее, попросила рассказать эту историю в подробностях. Принцесса, однако, рассказала все же кратко и по-прежнему робко.

Женихом ее явился в ее отрочестве принц Мануэль, брат португальского короля[45]. Он фактически сватался одновременно и за одиннадцатилетнюю Анну, и за двадцатилетнюю красавицу Елизавету, и наконец – не прочь был от брака с самой императрицей, которой было около тридцати девяти лет. Анна боялась его, горько плакала и с детской решительностью объявила тетке, то есть Ее величеству, что никогда не выйдет замуж, а уйдет в монастырь. Вскоре после этого ее заявления принц покинул Россию… Я уже знала, что сейчас поисками достойного жениха для принцессы заняты вице-канцлер Остерман и обер-шталмейстер Левенвольде. Этот последний ныне находится в Германии, присматриваясь к властительным семействам.

Мне кажется, что хотя принцессу Анну все полагают законной наследницей, императрица еще не объявила об этом открыто. Бригадир Швар в разговоре с доктором Сигезбеком предположил, что, возможно, императрица объявит наследником кого-либо из детей племянницы, по своему выбору, не руководствуясь правом первородства, каковое в России никогда не имело особенного значения. Ведь и сам Великий Петр являлся самым младшим из сыновей своего венценосного отца. Ему пришлось бороться за престол и власть не со своим старшим братом Иваном, кротко уклонившимся от подобной борьбы, но со своей старшей сестрой Софией. Трудность положения усугублялась и тем, что София, равно как и Иван, родились от первой супруги государя, а Петр и его младшая сестра Наталия – от второй…[46]

Рассказав мне кратко о своем незадачливом женихе, принцесса вздохнула и затихла. Мне кажется, что при всей своей наивности она склонна к некоторой скрытности. Она также стыдлива, что странно, если вспомнить сплетни о ее матери. О матери Ее высочество говорит не часто и очень печально. Герцогиня Мекленбургская тяжело больна, ожидают ее смерти. Анна навещает больную мать почти ежедневно и всегда после этого печальна, едва сдерживает слезы. Герцогиня больна уже достаточно давно. Анну сопровождает к матери гофмейстерина Ее величества, вдова фельдмаршала Голицына. Ни госпожа Адеркас, ни другие дамы из штата Анны не присутствуют при этих свиданиях, возвратясь после которых Анна делается молчалива и испуганна. Тетушка объяснила мне причину возможную подобного душевного состояния принцессы: ходят слухи, будто герцогиня, жившая около десяти лет в разлуке с мужем, имела столько любовников, что захворала дурной болезнью и теперь впала в тяжелое слабоумие. Императрица настоятельно повелевает племяннице ни с кем не говорить о болезни матери, вид больной удручает единственную дочь. Всем этим возможно объяснить молчаливость, явный испуг и печаль Анны после визитов в покои герцогини.

* * *

Большой зал во дворце расписывает Каравак. Я думаю, и помощник его – при нем. Я предложила Ее высочеству пойти взглянуть. Она охотно согласилась. Я надеюсь, рядом с ней буду чувствовать себя словно бы защищенной от своего рода огромности этого человека (смешно! ведь он и вправду высок) в моей жизни, в моей душе. Как мучительно это чувство влюбленности в человека чужого и чуждого… Влюбленности? Пустое, жеманное слово! Какая же это влюбленность, как я могу называть это влюбленностью, когда я знаю, что жизнь моя погублена, что этот человек явится и уже является единственной радостью жизни моей… Радостью? То есть печалью, безысходным отчаянием, тоской… То есть… радостью!..

На мне шелковое платье кремового цвета, каштановые волосы распущены по плечам и перевиты золоченым шнуром.

Зал необыкновенно просторный, уже украшен мраморированным гипсом, несколькими зеркалами (их будет больше) и многочисленными позолоченными барельефами. Уже готово место для императорского престола. Над ним лепное изображение государственного герба, а также Марса и Паллады. Пол в зале выложен дубовым паркетом. Украшающие зал скульптуры сделаны неким шведом и не являют собой ничего особенного. Разумеется, они лучше, нежели изображения на корабельных носах. Особую прелесть и своеобразное очарование скульптурным изображениям, украшающим зал, придает обильная богатая позолота.

Я сразу же увидела господина Каравака в одежде, запачкан ной пятнами красок, рукава кафтана были засучены до локтей, кафтан был расстегнут, и видный ясно шелковый коричневый камзол также запачкан. Живописец был без парика, и мы могли любоваться его лысой головой. Нас сопровождала одна из фрейлин принцессы. В зале поставлены леса по стенам. Высоко и с кистью в длинной руке стоял на лесах русский помощник Каравака. Он стоял спиной к нам и, разумеется, не мог поклониться. Однако он услышал наш приход, разговор с Караваком и повернул голову. Впервые он посмотрел на меня. Могу сказать, что его красивые серые глаза выражают ум. Каравак повел нас по залу, показывая скульптуры. Его помощник снова повернулся к нам спиной и продолжал работать; его длинная рука в темном рукаве, также обнаженная до локтя, двигалась достаточно споро, водя большой кистью по стене.

Каравак очень самолюбив, он сердито критиковал скульптора-шведа. Напротив тронного места, в аванзале, примыкающем к большому залу, устроен буфет. Каравак объяснил нам, что здесь поставят вазы из японского, китайского и саксонского фарфора, а также много замечательной серебряной посуды. В зале покамест прохладно. Каравак сказал, что зал будет обогреваться четырьмя большими печами, они будут устроены в нижнем этаже, наверх будет подниматься лишь чистое тепло, оно будет исходить из раскрытых ртов нескольких лепных гротескных масок, укрепленных на стенах.

Затем господин художник разбранил по-французски свое го помощника, высоко задирая лысую голову и громко крича. Но, конечно, непристойные слова не были употреблены. Русский живописец повернулся на лесах и принялся задом спускаться вниз. Мне было приятно узнать, что он понимает французский язык. Но разве могло быть иначе?! Я почти повеселела, но тотчас вспомнила, что он женат на босой дочери чесальщицы пяток, и почувствовала, как накатывает новый приступ тоски.

Когда живописец очутился внизу, гнев Каравака уже совершенно прошел. Он сказал нам, что его помощник прекрасно может рассказать нам содержание незавершенных росписей. Теперь я видела этого человека, причинного моим мучениям, совсем близко от себя. Он отдал нам два поклона, причем первый, особенно почтительный, предназначался принцессе. У него длинные красивые ноги, несколько, пожалуй, худые. Выражение удлиненного лица, довольно бледного, учтивое и кроткое. Он спросил по-немецки, какой язык предпочитает Ее высочество слышать в его рассказе о росписях… Я подумала, что все же вряд ли он имел в виду желание принцессы. Разве не естественно говорить с русской принцессой на русском языке? Скорее он мог иметь в виду меня, потому и заговорил по-немецки… Или я выдумываю то, чего нет и не может быть?.. Принцесса повелела ему говорить на французском языке. Она справедливо и разумно предположила, что рассказывать о росписях, которые делает художник-француз, лучше всего по-французски… Живописец поклонился и начал говорить на хорошем французском языке, то и дело поднимая руку, показывая нам фигуры и композиции. Мне было приятно слушать его интересный рассказ. Он говорил так связно, так точно и с такою тонкостью наблюдения подмечал детали… Мне уже казалось, он говорит для меня… Из чужого и чуждого для меня существа он преображался в человека милого, понятного, близкого… Я почти забыла о чувстве погубленной моей жизни… Я ожила; в душе явились надежды, смутные и простые, тривиальные надежды влюбленной девушки на встречи с любимым… Разумеется, не могло быть и речи о свиданиях наедине! Но отчего же я не могу иногда видеть его? Я знаю, что никогда не разлюблю его и потому жизнь моя погублена безвозвратно… Вот потому-то я и могу быть спокойна…

Плафон покрыт живописью по холсту – без сомнения, чтобы ускорить его создание; однако неизвестно, сколько он продержится. Разумеется, Андрей (буду звать его по имени) не сказал ничего об этом, но мне было не так трудно догадаться.

Сюжет на середине потолка – вступление Ее величества, нынешней императрицы, на престол. Фигуры, олицетворяющие Религию и Добродетель, представляют новую правительницу России, которая на коленях приветствует ее и вручает ей корону. Духовное сословие и царства Казанское, Астраханское, Сибирское, а также многие татарские и калмыцкие народы, признающие власть Русской короны, стоят рядом, выражая жестами и выражением лиц свою радость. Изображения почти завершены, это работа Андрея. Он рассказал, что было не так просто вызнать, как одеваются все эти люди. Я впервые видела эти своеобразные костюмы разнообразных подданных империи Всероссийской.

На четырех больших живописных изображениях, расположенных вокруг этого среднего и спускающихся к карнизу, представлено много деяний, способных особенно прославить правление Анны Иоанновны. Перед нами: могущество империи, милосердие к преступникам, щедрость и победа над врагами. Изображения объяснены надписями по-латыни и по-русски…

Я решилась спросить Андрея, отчего Ее величество зовется то Анной Ивановной, то Анной Иоанновной. Я сама удивилась, как легко, приятно и тепло было мне спрашивать. Он учтиво и с теплотою отвечал, что «Иоанн» и «Иван» – одно и то же имя, но «Иоанн» – более по-гречески, а «Иван» – более по-русски… Я подумала, что изначально это, конечно же, греческое имя; а от греческого оригинала пошли различные формы: «Иван», «Иоганн», «Жан»... Я хотела было высказать свои мысли вслух, чтобы показать Андрею свой ум; но вдруг я уловила взгляд его серых глаз и поняла, что ему нравится мое лицо и то, как я одета и причесана, как я двигаюсь, хожу, делаю жесты руками. Его внимание было ненавязчиво, трогательно и опять же приятно.

На стенах изображены сцены из мифологии, но изображения еще требуют значительной работы. Марс – бог войны – простер вперед руку и окружен всевозможным оружием. Меркурий – бог торговли – держит в руках весы. Одна муза играет на арфе, другая – на флейте. Муза Урания опирается на огромный глобус. Фетида воздвиглась на корме плывущего корабля как покровительница навигации. Вокруг Аполлона разбросаны в живописном беспорядке кисти. Минерва – в шлеме и прекрасной тунике – смотрит задумчиво, как и полагается богине мудрых размышлений…

Андрей учтиво проводил нас до огромной высокой двери, обе створки ее были распахнуты. Он поклонился принцессе, затем – общим поклоном – фрейлине и мне. Я присела в реверансе и глянула на него. Мне почудилось, будто в выражении его глаз я увидела отражение моего взгляда. Я поняла, что посмотрела на него ясно и серьезно. И у меня ведь голубые глаза.

* * *

Думаю, следует сказать о придворном штате. Я уже писала о гофмейстерине императрицы. Кроме того, при Ее величестве состоят шесть статс-дам; каждая получает, как я слышала, по тысяче пятьсот рублей в год. Они ничего не делают, только бывают при дворе чаще, нежели другие знатные да мы. В числе этих статс-дам выделяются своим влиянием супруга канцлера Остермана, супруга сенатора графа Головкина, супруга генерал-полицеймейстера графа Салтыкова и супруга камергера графа Лопухина.

При особе Ее величества также служат шесть фрейлин, получающих по шестьсот рублей годовых. Они живут во дворце, но не служат императрице при одевании. Одевают императрицу две камер-фрау, а при раздевании находится одна майорша. Ни эти дамы, ни камер-юнгферы, убирающие покои, ни кастелянши, хранительницы белья, не имеют права входить в комнаты императрицы без особого вызова. В спальне государыня любит проводить время со своими служительницами, подобными уже известной Воронихиной. Они раболепно ползают у ее ног, всячески заискивают и льстят и ведут себя так, как вели себя служительницы и даже знатные дамы при дворах отца, деда и прочих предшественников Великого Петра. Нынешние служительницы императрицы полагают себя высокими особами и обходятся с низшими дурно и высокомерно.

Никто не видел, чтобы Ее высочество принцессу Елизавету сопровождала ко двору гофмейстерина. При Елизавете находится лишь одна фрейлина, девица Мавра Шепелева[47], некогда сопровождавшая герцогиню Анну Петровну в Голштинию и очень любимая Елизаветой. Ходят слухи, будто гофмейстерина принцессы была уволена или получила позволение уехать в свое сельское имение, поскольку принцесса не получает денег, достаточных для оплаты придворных. Трудно сказать, насколько верны подобные слухи. Возможно, они ложны и распускает их сама принцесса, а также и ее фрейлина с целью показать, как притесняет Елизавету ее августейшая двоюродная сестра.

Принцесса Анна Леопольдовна имеет гофмейстерину, почтенную генеральшу из Курляндии. При Анне Леопольдовне также состоят две статс-дамы и три фрейлины.

При императрице также состоят и мужские персоны. Главная из них – обер-камергер, весьма влиятельная должность, ныне занятая графом Бироном. Помимо обер-камергера имеются: обер-гофмаршал, в ведении которого находятся все столовые имения императрицы; обер-шталмейстер, обер-егермейстер; гофмаршал; камергеры, носящие на немецкий манер ключ справа. При дворе государыни также со стоят: шталмейстеры, камер-юнкеры; но нет церемониймейстеров, их обязанности исполняет гофмаршал или кто-то из персон в генеральском ранге. Нет в придворном штате и гоф-юнкеров; когда Ее величество кушает публично, ей прислуживают камергеры; но когда она ест в своих покоях с семьей обер-камергера, прислуживает графиня Бирон. Кроме этих персон при дворе могут находиться: министры, генерал-адъютанты Ее величества и другие высокопоставленные военные и гражданские персоны, пребывающие в Санкт-Петербурге.

Я все еще в приятном обаянии. Отчего? От посещения большого зала, конечно же! Мне даже весело; так живо являются передо мной серые глаза Андрея, звучит в моей памяти его мягкий голос, я вижу, как широко и изящно поднимается его рука… Он видел меня вблизи и наверняка думает обо мне. А я стараюсь не думать о его босой и нарумяненной супруге, достойной дочери чесальщицы пяток… Ах, не все ли равно, что сделается далее… Сейчас мне весело, мне радостно, и более ни о чем я не желаю думать!..

Однако я должна описать жизнь при дворе. Мои записи – это мой труд, это достойный труд моего ума. Едва ли на такое способна дочь знаменитой чесальщицы! Быть может, когда-нибудь Андрей прочитает то, что я пишу. Как бы мне хотелось, чтобы он оценил меня… А теперь – в сторону сладкие мечты и пора за дело…

О роскоши при дворе я уже писала. Государыня привержена всяческой пышности. Придворные также соревнуются между собой в роскоши. Галуны на одежде являются чем-то обычным, их накладывают на травчатый бархат, платья сплошь расшиты золотыми и серебряными нитями, иногда с вытканными цветами. Придворные украшают свои орденские знаки алмазами и носят на груди вышивки жемчугом. Обер-камергер имеет самые отборные драгоценные камни в своем распоряжении; по торжественным дням его орденский знак, звезда на груди, застежки на шляпе и на плече, ключ, шпага, пуговицы на сорочке и пряжки на обуви сплошь усыпаны бриллиантами. Что уж говорить о дамах в придворных робах! Очень красивы бывают Ее величество, принцессы и фрейлины без кружевных головных уборов, в прическах с висящими локонами. Принцесса Елизавета одета великолепно и роскошно; и это может в определенной степени опровергнуть слухи о ее унижении при дворе.

В обыденные дни пажи, лакеи, скороходы и гайдуки оде ты хуже, нежели в Германии. Но парадные костюмы дворцовой прислуги, наоборот, слишком красивы и стоят слишком дорого. Пажи – в зеленом бархате и в жилетах из золотой парчи; лакеи – в зеленом и красном сукне, причем и те и другие одежды столь обильно выложены золотыми галунами, что едва удается разглядеть ткань.

Парадная одежда гвардейцев, особенно гренадеров, включает красивые шлемы с большими плюмажами.

Придворные ведут себя по-разному. Одни весьма и весьма цивилизованны, другие же, напротив, – порядочные болваны, жутко самодовольные. Можно принять за общее правило, что покуда русскому сопутствует удача, он чванлив и высокомерен по отношению ко всем, кто ему не ровня (однажды мы с тетушкой видели, как мушкетер избил возчика). Но при каких-либо затруднениях русские пресмыкаются подобно червям. Уважают не за ум, но лишь за близость к власти или же за княжеское происхождение. Впрочем, теперь, когда я пишу: «русские», это некое множество, это Голицына, Головкина и прочие; и, разумеется, знаменитая чесальщица пяток со своей босой дочерью. Но Андрей – это совсем иное…

Дважды в неделю – в четверг и в воскресенье – при дворе приемные дни. Можно видеть министров, персон в генеральском ранге и собственно придворных, предающихся азартным играм – jeux de commerce; ставки обычно велики. Сама императрица играет в пикет или на бильярде или просто расхаживает вокруг играющих, милостиво шутит или развлекается с придворными шутами.

О шутах следует сказать особо. Знатные особы искони держат в своих домах шутов, калек и дураков, развлекаясь их видом. Чтобы потешить гостей, хозяин призывает бандуриста, который под звуки своего инструмента поет непотребные песни, корча разные гримасы. Знатные дамы держат в услужении рабов-калмыков, чьи плоские лица кажутся им уродливыми и потому потешными. Настоящая охота ведется на карлиц и карликов, иметь их в штате прислуги почитается большим достоинством. Но говорят, что опять же при отце и деде Великого Петра в женских покоях, называвшихся теремами, набиралось вдвое, втрое более карликов, шутов и калек противу нынешнего. Сейчас в милости у императрицы шестеро шутов. Один из них – Лакоста[48] – человек умный; он бывал с Великим Петром за границей, развлекал государя остроумными выходками. Прочие же шуты – либо глупые жулики, служба которых состоит в том, чтобы получать оплеухи, ставить подножки и громко хохотать; либо же такие, для которых шутовская участь – наказание. Так наказан был придворною службой шута несчастный князь Голицын, представитель многочисленного семейства Голицыных, осмелившийся в бытность свою в Риме перейти в католическую веру. При дворе он подвергается сейчас всяческим издевательствам. В правление недолгое внука Великого Петра, сына несчастного принца Алексея, сделались особенно сильны князья Долгоруковы, пытавшиеся навязать одну из княжен в супруги императору-подростку. Естественно, после смерти юного императора, скоропостижно скончавшегося от оспы, Долгоруковы очутились в большой немилости и всем семейством были высланы чрезвычайно далеко от Петербурга. Богатый гардероб княжеского опального семейства был предоставлен шутам императрицы, так что ныне они разряжены не хуже знатных придворных кавалеров.

* * *

Я должна приезжать во дворец приблизительно к половине двенадцатого. За мной присылают карету. Ее величество встает очень рано, между семью и восемью часами утра, но летом она встает еще раньше. О том, что императрица встала, тотчас же уведомляют супругу обер-камергера, графиню Бирон[49], весьма посредственной наружности даму. Она тотчас, в дезабилье, приносит Ее величеству кофе или горячий шоколад. Спальня мадам Бирон расположена неподалеку от спальни императрицы. Часто случается так, что государыня сама идет к супруге обер-камергера и пьет кофе или шоколад в ее спальне. Государыня весьма расположена к этой даме, равно как и ко всему семейству обер-камергера.

Принцесса Анна также выпивает свой утренний кофе в постели. Но к половине десятого она должна быть одета для того, чтобы присутствовать в придворной церкви на богослужении. По воскресеньям священник является после обеда в приемный зал, и богослужение отправляется там.

С половины двенадцатого до двенадцати принцесса изволит беседовать со мной в своих покоях. Тетушка не всегда присутствует при этих разговорах. Мы говорим о книгах, танцах, платьях… Затем начинаются занятия. Императрица в это время занимается государственными делами, советуясь с графом Бироном, приносящим ей для подписи важные бумаги.

В перерывах между занятиями мы, то есть Ее высочество, тетушка и ваша покорная служанка, отправляемся на прогулку по городу, в санях зимой и в карете в хорошую погоду. Редко императрица призывает племянницу отобедать вместе с ней. Но все же ежедневно Ее величество призывает к себе принцессу. Как правило, в это время государыня играет на бильярде. Тетушка сопровождает принцессу. Императрица осведомляется о здоровье племянницы, о ее успехах в занятиях науками. Эти свидания длятся не так долго. Принцесса побаивается августейшей тетки и отвечает на обращенные к ней вопросы односложно. Госпожа Адеркас, естественно, более разговорчива и распространяется об успехах своей воспитанницы. Меня, конечно же, не приглашают к Ее величеству.

* * *

Однажды Ее величество призвала принцессу и тетушку во внутренний двор. Тетушка заметила, что ее воспитанница бледна и нервна. Однако напрасно госпожа Адеркас спрашивала, что с ней.

– Что с вами, Ваше высочество? Подумайте, что может случиться, если Ее величество увидит вас в таком состоянии!

– Нет, нет! – невпопад отвечала принцесса. – Я не больна… Императрица знает… Ее величество знает…

И лишь вступив во внутренний двор, тетушка поняла, что же именно пугает наследницу императорского престола. Императрица развлекалась травлей волков. Охотничьи собаки отчаянно лаяли, волки визжали и подвывали. Казалось, все они вот-вот вырвутся за ограду, весьма хрупкую. Ее величество видела страх племянницы и добродушно посмеивалась. Рядом с императрицей, как всегда, находился граф Бирон. В коротком полушубке, в охотничьей меховой шапке, он высился молчаливо и гордо, нисколько не пугаясь и не тревожась. Надо сказать, что тетушка решилась отважно просить Ее величество не призывать принцессу во внутренний двор. Императрица возразила, что желала бы воспитать в племяннице бесстрашие, столь необходимое правительнице великой империи; однако в конце концов государыня согласилась с госпожой Адеркас и перестала призывать принцессу во внутренний двор.

Частенько, возвращаясь с прогулки, мы слышали уже издали выстрелы. Затем видели упавших мертвых галок и ворон. Выстрелы гремели. Это Ее величество стреляла по птицам из окон покоев обер-камергера. Она действительно умела стрелять, и метко. Недавно римский император прислал Ее величеству два штуцера и пистоли; говорят, чрезвычайно хорошего качества и дорогие.

* * *

Попытаюсь написать и о политике. Жаль, что нельзя мне писать к милому брату, насмешнику Карлу; то есть писать-то можно, но совсем не так, как я хочу! Однако же вот вам политика! Персидский шах одерживает победы над турками, что радует петербургский двор. Французский посол при Порте стремился склонить последнюю к полному разрыву с Россией, но все же не имел успеха. Это я узнала от Миниха-младшего, сына фельдмаршала. Молодой человек женат на одной из сестер Менгден, но я уже об этом писала. Петербургский двор желает заключить союз с Персией, посольство шаха уже давно находится в Петербурге и на улицах попадаются смуглые лица, черноглазые и черноусые. Были блестящие приемы при дворе и шествия, довольно красивые. Возможно, все это возобновится. Молодой Миних теперь часто бывает в доме доктора. Его супруга Доротея не кажется мне интересной, она наделена от природы приятной внешностью, но разговор ее зауряден – туалеты, драгоценности, карточная игра, сплетни, и сплетни мелкие… Но и я хорошо рассуждаю о политике! Но все же вот вам! Младший Миних говорит о своем отце, фельдмаршале, с восхищением, и это даже трогательно, подобное отношение сына к отцу… Сын полагает отца первейшим государственным умом России. Молодой человек, конечно, пристрастен. Но из его слов я уяснила себе соперничество фельдмаршала с другим выдающимся державным умом, графом Остерманом. Своеобразным арбитром их спора выступает обер-камергер. Граф Левенвольде[50], любимец обер-камергера, держит сторону Остермана. Этот последний – великий дипломат, сподвижник Великого Петра; в его лице иностранные государства впервые увидели представителя русской короны не увальнем, облаченным в азиатские одежды, но умным европейцем. Если бы не усилия Остермана, Россия никогда не получила бы выход к морю – Балтику. Военные действия не приводили к победе. И тогда Великий Петр доверил Остерману огромную сумму золотом из государственной казны для того, чтобы Остерман… да, в сущности, купил бы России море! Ему действительно удалось подкупить во время переговоров именно тех людей, которых и следовало склонить к определенным решениям. Таким образом был заключен известный Ништадский мир со Швецией, а благодарный Петр сделал Остермана графом. Кстати, ведь именно Левенвольде сейчас в Германии, где ищет жениха принцессе. Но если действительно Левенвольде является любимцем обер-камергера и в то же время по приказанию (чьему? Остермана? Миниха? самого обер-камергера?) занят поисками жениха для принцессы, не означает ли это… Официально приказание должно ведь непременно исходить от Ее величества… И если Остерман и обер-камергер заинтересованы в том, чтобы найти принцессе достойного жениха из немецкого княжеского дома, тогда не следует ли воспринимать как пустые сплетни все толки о намерении обер-камергера сделать своего старшего сына Петра супругом принцессы? Миних-младший утверждает, что Бирона страшит ум фельдмаршала, равно как и то, что фельдмаршал может сделаться лицом, чрезвычайно близким Ее величеству. Вот в это я не верю! То есть я не верю, чтобы такое мог предположить Бирон. Нет сомнений, его и императрицу связывают очень тесные узы; я решилась бы назвать эти узы неразрывными… Вот вам еще историйка из области придворных интриг. Принцессе принадлежит хороший дом в соседстве с домом Бирона. Прежде этот дом занимал Миних-отец со своим семейством. Однако Бирон добился того, чтобы Миниху назначили квартиру в части города, отдаленной от двора. Предлогом этого перемещения Бирон представил императрице необходимость передать дом принцессе. Миниху внезапно дано было приказание выехать и поселиться по ту сторону Невы. Тщетно просил он Бирона дать ему срок для удобного вывоза мебели; нет, он должен был выехать не мешкая. Из этой перемены Миних заключил, что ему придется испытать еще худшую беду, если ему не удастся в скором времени смягчить графа Бирона. Он употребил всевозможные старания, чтобы сызнова войти в милость Бирона, и приятели, как того, так и другого, немало старались помирить их, но успели только на половину. Бирон и Остерман остерегаются Миниха, который со своей стороны остерегается их. В России возможно, как по мановению волшебной палочки в сказке, лишиться всего: жилища, имущества и самой жизни!

Теперь попытаюсь рассказать мои собственные впечатления от собственных моих наблюдений за Остерманом и отцом и сыном Минихами. Также я опишу то, что мне о них известно. Итак, начну с фельдмаршала. Говорить с ним мне не доводилось, но я видела, как он разговаривал с другими людьми, и постоянно слышу разговоры о нем самом. Он представляет собою совершенную противоположность хороших и дурных качеств: то он вежлив и человеколюбив, то груб и жесток; ни чего нет ему легче, как завладевать сердцами людей, которые имеют с ним дело, но минуту спустя он уже оскорбляет их до такой степени, что они вынуждены ненавидеть его. В иных случаях он щедр, в других скуп до невероятия. Он страшный гордец. Его обвиняют в том, что он делает иногда низости. Вероятно, гордость – главный его порок. Его обвиняют также и в непомерном честолюбии. Левенвольде многократно утверждал, будто собственная выгода для Миниха превыше всего и что более всего привлекают фельдмаршала те, кто умеют ловко льстить ему. Не думаю, чтобы это было вполне правдой. Будь он столь корыстным человеком, зачем бы он осел в России, где живешь словно бы на острие ножа, где в любую минуту возможно утратить все? Допускаю, что я наивна, но мне кажется, всех их, и Миниха, и Остермана, и Бирона, в равной степени захватывает эта удивительная возможность творить буквально из ничего огромную и великую державу. Оценит ли эта держава в будущем их заслуги, вспомнит ли о своих творцах, сотворивших из монгольской, азиатской России европейское государство?

Миних-отец – несомненно, человек с великим гением; один из лучших инженеров своего века, отличный полководец, но нередко слишком отважный в своих предприятиях. Он не знает, что такое невозможность; так как все, что он ни предпримет самого трудного и невероятного в военных действиях, удается ему, то никакое препятствие не может устрашить его.

Говорят, что он не имеет способностей для того, чтобы быть министром, но, возможно, это всего лишь сплетни недругов. Чтобы выведать у него самые важные его тайны, стоит только рассердить его каким-либо противоречием.

Он родом из Ольденбурга, происходит из хорошей дворянской фамилии; отец его дал ему хорошее образование и определил капитаном пехоты в гессенскую службу. Он совершил с гессенскими войсками все походы во Фландрию и Италию и был взят в плен в сражении при Денене. Король шведский, Фридрих I, у которого он был несколько лет адъютантом, всегда дорожил им.

По заключению мира с Францией в 1713 году он поступил на службу к польскому королю Августу II в чине полковника, получил несколько времени спустя чин генерал-майора и начальствовал над польской гвардией. Король, ценя его достоинства, очень любил его, но граф Флемминг, не желавший делить расположение своего государя с кем бы то ни было, стал ревновать и до того преследовал Миниха, что он был вынужден уйти в отставку в 1718 году. Он намеревался поступить в шведскую службу, но так как Карл XII был убит, то Миних вступил на службу России. Он заслужил вскоре расположение Петра Великого, каковое и сохранил до кончины этого государя.

В царствование вдовы великого государя, Екатерины, а затем его внука, юного и рано умершего Петра II, Миних перенес много огорчений от князя Меншикова, взявшего большую силу и не любившего его; но падение этого человека, отчаянного храбреца, льстеца Великого Петра и непритворного его друга, вора, обкрадывавшего государство бессовестнейшим образом, – это головокружительное падение поправило дела Миниха. Впрочем, кого в России удивишь головокружительными падениями?

Фельдмаршал привык постоянно трудиться, он не способен оставаться праздным. Он написал и представил сенату несколько проектов касательно улучшения провинций России. Он находил время для того, чтобы обучать своего сына геометрии и инженерной науке. Из Петербурга он умудряется следить за действиями губернаторов городов. Узнав о каком-нибудь злоупотреблении, он тотчас же пишет им, грозя донести двору, если злоупотребление не будет исправлено. Говоря по правде, в характере фельдмаршала нет ничего мелочного: хорошие и дурные его качества одинаково велики.

Единственный его сын не имеет блистательных качеств своего отца, но воспринял многие его хорошие свойства, не получив ни одного из дурных. Он имеет ровный и основательный ум, чрезвычайно честен и обладает всеми способностями, необходимыми для того, чтобы блистать в министерстве. Он начал службу в качестве секретаря и кавалера посольства при конгрессе в Суассоне; возвратившись в Петербург, он получил при дворе место камер-юнкера императрицы, а недавно был пожалован в камергеры.

Теперь – об Остермане. Повторяю, что это один из великих умов, один из величайших министров своего времени. Крайняя несправедливость – приуменьшать или замалчивать его заслуги! Он знает основательно интересы всех европейских дворов, он чрезвычайно трудолюбив, ловок и неподкупно честен: он не принял никогда ни малейшего подарка от иностранных дворов иначе, как по приказанию русского правительства. Но он очень недоверчив и часто заходит в своих подозрениях слишком далеко. Он терпеть не может равных по одаренности. Сотоварищи его по кабинету министров никогда не были довольны им, потому что он хочет руководить всеми делами, а прочие, по его представлению, должны лишь разделять его мнение и подписывать покорно составленные им бумаги.

Притчей во языцех сделалось умение графа Остермана заболевать в нужные моменты и таким образом избегать явления при дворе. Однажды я слышала, как он говорил. Его речь показалась мне очень путаной и даже странной. Когда я рассказала о своем впечатлении доктору Сигезбеку, сей последний утешил меня, сказав, что немногие могли бы похвастать, будто хорошо понимают Остермана; часто после двухчасовых бесед, которые он имеет с иностранными министрами, они, выходя из кабинета указанного лица, так же мало знали, на что он решился, как в ту минуту, когда они туда входили. Все, что он говорит и пишет, возможно понимать двояким образом. Он скрытен до крайности и никогда никому не смотрит в лицо. Когда он считает это необходимым, он показывает, будто тронут до слез. Тетушка Адеркас осведомлена из придворных сплетен о его домашней жизни и весьма сожалеет его супругу. Толкуют, будто граф Остерман еще неопрятнее русских и поляков; комнаты его очень плохо меблированы, а слуги одеты обыкновенно, как нищие. Серебряная посуда, употребляемая им ежедневно, до того грязна, что похожа на свинцовую, а хорошие кушанья подаются только в дни торжественных обедов. Одежда его бывает до того грязна, что может возбудить отвращение.

Он родом из Вестфалии, сын пастора, прибыл в Россию около 1704 года и начал службу на галерах в чине мичмана; несколько времени спустя он был произведен в лейтенанты, и адмирал Крюйс взял его к себе в качестве секретаря.

Великий Петр, находясь однажды на адмиральском корабле, хотел отправить несколько депеш и спросил Крюйса, нет ли у него какого-нибудь надежного человека, который мог бы написать эти депеши. Адмирал представил ему Остермана, к тому времени выучившего русский язык настолько хорошо, что он говорил на русском языке, как на своем природном. Государь, заметив его ум, взял Остермана, в свою очередь, к себе, сделав его своим частным секретарем и доверенным лицом. Он употреблял Остермана в самых важных делах и возвысил его в несколько лет до первых должностей государства. В 1723 году, после падения барона Шафирова, Остерман был назначен вице-канцлером и сохраняет это звание.

Свое природное имя – Хайнрих-Иоганн – он давно изменил на русское – Андрей Иванович. Государь Петр женил его на природной русской из семейства Стрешневых, одной из первых фамилий в государстве; молодая жена принесла богатое приданое; но о ней толкуют разное; одни называют ее ангелом-хранителем мужа, другие – одним из самых злых созданий, существовавших на земле. Он имеет от нее трех сыновей и дочь. Госпожа Остерман показалась мне спесивой. Сыновья Остермана – уже капитаны гвардии, что дает им чин подполковников армии; в скором будущем они будут повышены в чинах.

Скажу и о графе Левенвольде, который меня интересует, поскольку от его действий зависит судьба принцессы, а я незаметно привязалась к ней. Граф Левенвольде лифляндец, происходит от одной из первых фамилий этого края. Он поступил камер-юнкером на службу к императрице Екатерине, известной супруге Великого Петра, еще при его жизни. После смерти великого государя он был пожалован в камергеры; толковали, будто причиною подобного фавора явилось то, что он был молод, хорош собою и статен; якобы именно поэтому императрица оказывала ему свое благоволение. Императрица Анна назначила его обер-гофмаршалом двора и инспектором доходов по соляной части. За ним не знают никаких качеств, кроме хороших. Он создан для занимаемого им места, имеет кроткий нрав, чрезвычайно вежлив и располагает к себе всех своим приветливым обращением. Он старается не вмешиваться ни в какие дела без должного приказания Ее величества или графа Бирона; так о нем говорят.

* * *

Сегодня принцесса посещает свою больную мать, герцогиню Мекленбургскую. Тетушка, как обычно, сопровождает свою воспитанницу. Обычно в дни этих посещений принцесса расстроена, печальна; я, впрочем, уже писала об этом. Утром тетушка прислала слугу с запиской; она просит меня не при езжать во дворец; герцогине хуже. Это встревожило меня; я с горечью думаю о моей августейшей приятельнице (кажется, я имею право так называть принцессу). Сегодня она грустна и одинока, но мы не можем поступать наперекор придворному этикету. Поэтому я не имею возможности поддержать Ее высочество в ее печали.

Я сидела у себя и читала Шекспира, переведенного на немецкий язык. Кто-то приехал, но я решила не выходить к гостям. Однако вышло совершенно не так, как я предполагала. Госпожа Сигезбек вошла ко мне и принялась уговаривать именно выйти к гостям. Приехали младший Миних и его жена Доротея. Я подумала, что эта последняя станет звать меня за глаза букой и чудачкой. Я обнадежила докторшу и попросила ее прислать горничную. Вскоре я уже была одета и причесана. Менее всего мне хотелось выглядеть нарядной. Когда я вышла в гостиную, младший Миних и Доротея приветствовали меня дружески. Мне показалось, что без меня молодые Минихи вели с господином и госпожой Сигезбек разговор легкий и непринужденный. Доротея улыбнулась мне и протянула руку мне навстречу. Граф Эрнст тотчас после того, как я села на кресло у стола с кофием, обернулся к доктору и завел серьезный разговор. Доктор попытался отшутиться, заметив, что при дамах лучше вести легкую беседу. На что младший Миних возразил даже с некоторым жаром, что отнюдь не все дамы таковы. Доротея рассмеялась. Я молила Бога о том, чтобы не покраснеть! Естественно, он имел в виду меня, кого же еще! Но мне всегда приятно, когда меня считают достойной серьезных мужских бесед. Граф Эрнст спросил, знаю ли я о кондициях, то есть об условиях, на которых нынешнюю императрицу пригласили из Курляндии править Россией. Я отвечала сдержанно, что кое-что мне известно, но послушаю с интересом новые, то есть не известные мне подробности. Доктор, держась по-прежнему шутливого тона, хотел говорить о другом и не нашел ничего лучшего, как завести речь о теплой погоде. Но граф Эрнст, поощренный мной, решительно овладел разговором и рассказал следующее.

Решено было, что власть должна будет принадлежать Верховному Совету, состоявшему из семи лиц; это были преимущественно князья Долгоруковы, еще недавно мечтавшие породниться с императорской фамилией посредством брака юного Петра II с одной из княжон. Ныне Долгоруковы в дав ней уже опале, но тогда они еще оставались в силе и своей волей постановили следующие условия:

1) Императрица Анна будет управлять не иначе как согласно с заключениями Верховного Совета.

2) Она не будет ни объявлять войны, ни заключать мира.

3) Она не будет ни налагать новых податей, ни раздавать важных должностей.

4) Не будет казнить смертью дворянина без явной улики в преступлении.

5) Не будет конфисковать ничьего имущества.

6) Не будет располагать казенными землями, ни отчуждать их.

7) Не вступит в брак и не изберет себе преемника без соглашения по этим предметам Верховного Совета.

В Митаве будущая императрица согласилась со всеми требованиями. Она вскоре прибыла в Москву, и многие члены Совета и сената полагали, что императрица вполне удовлетворена ограничениями, положенными самодержавному правлению. Она безропотно подписывала все бумаги, представляемые Советом, и показывала, будто охотно покоряется всем условиям, поставленным ей. Также ей повелели не брать в Москву ее любимца Бирона, тогда камер-юнкера. Первое, что она сделала по прибытии в Москву, было утверждение дозволения ей пригласить Бирона в Москву. Он не за медлил приехать. Началась интрига. Сторонникам кондиций всячески давали понять, что подобное ограничение власти императрицы выгодно лишь клану князей Долгоруковых, желающих утвердиться во власти, захваченной ими при Петре II. Вместе с тем исподволь старались возбудить недоверие в низшем дворянстве (которого численность в России велика), уверяя их, что покамест власть будет находиться в руках Верховного Совета, никто из среды этого дворянства не удостоится мало-мальски значительной должности, потому что каждый член Совета норовит раздать лучшие места и должности своим родственникам и прихвостням; так что, собственно говоря, дворянство будет в рабстве у Верховного Совета, тогда как, если императрица будет провозглашена самодержавною правительницей, то даже самому малознатному дворянину будут открыты пути к первым государственным должностям, совершенно наравне с первыми князьями, как это происходило в царствование Великого Петра, когда уважались только истинные заслуги, и что если этот государь и бывал строг, то его к этому принуждали; низшее же дворянство никогда не страдало при нем; напротив, в его царствование оно снова поднялось. Подобные соображения, выраженные кстати, производили, конечно, желаемое действие.

Начались сборища гвардейцев, которые, начиная с офицеров до последних рядовых, принадлежат здесь почти все к дворянству; сотни мелких дворян собирались в домах князей: Трубецкого, Барятинского и Черкасского как лиц, которым они более всего доверяли, и как сторонников императрицы. Наконец восьмого марта указанные князья во главе шестисот дворян отправились во дворец и, получив аудиенцию, стали просить Ее величество о пересмотре некоторых пунктов относительно управления страной. Императрица тотчас приказала созвать Верховный Совет и сенат, причем дворец, когда все съехались, был окружен караулом. Граф Матвеев перед членами сената и Верховного Совета подошел к Ее величеству и сказал, что имеет поручение от всего дворянства империи представить ей, что депутаты Верховного Совета ввели ее в заблуждение, и так как Россия прежде была управляема царями, а не каким-либо Советом, то все дворянство умоляет ее взять в руки бразды правления; таково желание и всего народа, пусть дом Ее величества царствует над ним до скончания веков. Императрица весьма успешно притворилась удивленной и спросила князя Василия Долгорукова, не по желанию ли всего народа подписаны были ею известные кондиции. Депутация дворян тотчас же, упредив ответ сенаторов и верховников, отвечала единодушно: «Нет!». Императрица публично обвинила князя в обмане и приказала ему зачитать вслух все пункты. Дворянские депутаты объявили почти что хором, что ни с одним из пунктов, представленных верховниками, не согласны.

– Тогда эти бумаги лишние, – спокойно объявила императрица. И тотчас добавила, что вступает на престол отнюдь не по выбору Верховного Совета, но по праву рождения, как внучка и дочь царя (ее отец Иван являлся соправителем своего брата Петра; то есть даже наоборот, первоначально именно Петр, как младший брат, являлся соправителем Ивана и лишь затем совершенно затенил его). Далее, как известно, императрица пожелала уничтожить неугодные ей бумаги и в этом была поддержана своей сестрой, герцогиней Мекленбургской… Участь княжеского семейства Долгоруковых была решена…

– Дурно кончилось дело русских республиканцев, – заметила я, полагая, что непринужденно высказываю умную мысль.

Доктор Сигезбек посмотрел на меня с досадой. Это было неприятно мне; ведь обычно он обращается со мною, как с дочерью, и дочерью любимой. Я тотчас поняла, что стоило бы промолчать. Особенно при легкомысленной Доротее. Кто знает, как она перетолкует мои необдуманные слова и кому в случайной беседе о них расскажет! И что может подумать далее Бирон, если до его ушей дойдет какая-нибудь сплетня, а последнее вполне вероятно. Тем более, что мною уже интересовались в связи с моей перепиской…

– Я не думаю, – с некоторым раздражением начал доктор, – что долгоруковскую клику возможно назвать республиканцами.

– Легко представить себе, что могло бы произойти, не справься императрица с этими бунтовщиками! – поддержала мужа госпожа докторша. – Они свергли бы императрицу, захватили бы власть в стране и немедленно ввергли бы несчастную страну в пучину беззакония! Разумеется, они и понятия не имели о высоких идеалах и гражданских доблестях и добродетелях. Совершенно ясно, что единственной их целью являлась неограниченная власть. Началась бы резня. Сторонники Долгоруковых вступили бы в настоящую войну с людьми, верными императрице…

Я решила, что она права, и что в подобной войне приняли бы несомненно участие и приверженцы принцессы Елизаветы, и сторонники возведения на российский престол юного принца Петра, другого внука великого государя, единственного сына его дочери Анны Петровны. Но в этот раз я положила себе остаться благоразумной и не высказалась вслух.

– И все же это была попытка ограничить самодержавную власть, – заупрямился граф Эрнст.

– Но кто, кто хотел ограничений для императорской власти?! – горячо возражал доктор. – Княжеская клика, единственной целью которой было самовластие, и самовластие беззаконное и ничем и никем не ограничиваемое…

Я подумала, что граф Эрнст упрямится нарочно, чтобы поддержать мнение, высказанное мною… Кажется, я начинаю страдать манией величия; мне чудится, будто в меня влюблены молодые люди, которые вовсе не влюблены в меня. Это касается и Андрея… Тотчас, едва подумала о нем, грудь стеснило болезненно. И чтобы отвлечься от этой боли, тоскливой и пугающей, я задала вопрос:

– А сохранились ли эти самые кондиции, то есть условия, предложенные Ее величеству Верховным Советом?

– Разумно! – одобрил доктор. Я подумала, что он уже простил мне мою необдуманную фразу о «русских республиканцах»; пройдет ведь не так мало лет, прежде чем в России поймут республиканские идеалы. А может быть, и не так много; здесь быстро схватывают и усваивают новое. Но все равно, покамест возможно употреблять выражение «русские республиканцы», лишь иронизируя…

Доктор знал ответ на мой вопрос, но предоставил графу Эрнсту возможность отвечать; наверное, хотел услышать, что же граф ответит…

– Бумаги не сохранились, – отвечал кратко граф, – не сохранились, поскольку были уничтожены Ее величеством.

– Странно, что нет ни вариантов, ни черновиков, – я снова вступила в разговор. – Последующим поколениям придется поверить всему тому, что напишут об этих кондициях мемуаристы…

– …иные из которых будут утверждать, будто видели эти бумаги своими глазами и будто написанное в этих бумагах представляло собой именно самые что ни на есть республиканские требования! – подыграл мне молодой граф…

Не знаю, как другие, но я-то напишу в своих записках именно ту правду, которая мне известна. Правда эта выглядит вот как: все утверждают, что кондиции существовали и были уничтожены императрицей…

Задумавшись, я пропустила новый оборот разговора. Теперь господин доктор говорил об одном из указов Ее величества, касавшихся армии. Впрочем, я уже об этом указе слышала и даже, кажется, писала. Поскольку дело касалось непосредственно его отца, граф Эрнст увлеченно дополнял речь своего собеседника. Вот что следовало из их рассказа. У меня, видите ли, нет ни малейшего желания расписывать в подробностях, как они говорили, какими в точности словами; как жестикулировали, что выражали черты их лиц, и проч. и проч. Кого интересуют подобные писания, тот пусть погружается в чтение занимательных романов, подобных написанному герцогом Брауншвейг-Вольфенбюттельским. А я предпочитаю писать правду – ту небольшую правду, которая мне известна.

Итак. Императрица повелела издать указ, согласно которому каждому дворянину, прослужившему двадцать лет и бывшему в военных походах, дозволялось просить увольнения. Едва успели указ этот опубликовать, как поступило множество прошений об отставке. Подобные прошения подало половинное число офицеров, и все они уверяли, будто успели прослужить двадцать и более лет и побывать на театрах военных действий. Встречались молодые люди, едва перешедшие за тридцатилетний возраст, однако и они требовали увольнения их из армии. Будучи записаны в какой-нибудь полк на десятом или двенадцатом году от рождения, они полагали себя уже довольно послужившими отечеству. На этом месте речи господина доктора граф перебил его, вспомнив одного русского мальчика, служившего под началом своего отца. Ребенку поначалу все было приятно в военной службе: ежедневное биение зори в множество барабанов и всякий день двукратное играние под окном полковой музыки, и множество офицеров, бывавших у его отца, и честь, его отцу воздаваемая… Мальчик был как раз по десятому году, отец поместил его в свой полк в число солдат, а через месяц произвел в капралы. Ребенок был в необычайной радости, когда сделали ему мундир и нашили капральский позумент. Сам он выучился бить в барабан и метать ружьем артикул; ружье, впрочем, имел он деревянное. Офицеры полюбили маленького капрала и по их неотступным просьбам отец его, хотя и был скуп на раздачу чинов, однако же про извел одиннадцатилетнего сына в подпрапорщики, а затем в каптенармусы, и соответственно на мундир был нашит другой позумент. В то же время заботливый отец нанял мальчику учителя-немца, который преизрядно поколачивал ученика. А надо заметить обычай русских дворян: оставлять сыновей полуобученными и пускать в настоящую военную службу совсем малыми ребятами. Ребенок сопровождал отца в походах. Однажды прибыл генерал для смотрения полку, и отец малолетнего каптенармуса хорошенько угостил своего начальника. При сем случае мальчик был пожалован в сержанты. Отец его не хотел никак сам произвесть сына в сей чин, совестясь, чтобы его тем не упрекали. Но мальчик, умевший порядочно бить в два барабана вместо литавр при игрании на трубах, полюбился генералу, и тот, произведя его в следующий чин, поблагодарил таким образом отца. Вместе с отцовским полком мальчик проделал путь в Курляндию через Ригу, Дерпт, Нарву и побывав в Петербурге. В Риге полку было приказано пройти через город церемониальным маршем, и мальчик в первый раз от роду был в строю и в сержантском мундире и с маленьким ружьишком. Он вел свой взвод, и на лице его было написано явственное удовольствие. Многие горожане, вышедшие поглядеть на проход войск, указывали на ребенка, восклицая соответственно по-немецки:

– Ах! Какой маленький сержант!

Здесь уже я перебила живое воспоминание молодого графа, спросив, что же случилось далее с этим ребенком.

Младший Миних отвечал, что он одним из первых подал прошение об увольнении из службы и это прошение было удовлетворено. У него, как и у многих других офицеров, подавших прошения, не было ни гроша за душой, и все-таки они предпочитали военной службе жизнь в деревне и обработку полей едва ли не собственными руками. Выйдя в отставку, молодой человек женился на дочери бедного дворянина и уехал в свое поместье, доставшееся ему в наследство от отца. Граф был на его свадьбе и сделал новобрачным подарки. Фамилия этого офицера – Б-ов. Я не напишу ее полностью, потому что не знаю ведь, что станется со мною, в чьи руки попадут мои записки и не потянут ли к ответу тех, о ком я упоминаю, толь ко за то, что я о них упомянула… Странно, что я так спокойно о таком весьма возможном обороте дел думаю. Это с тех пор, как явился Андрей и я поняла, что жизнь моя погублена безвозвратно… Как больно сердцу! Нет, об Андрее не буду… Все знают мое короткое знакомство дружественное с четой Сигезбек, но для чего я буду подводить под возможный нечаянный удар судьбы незнакомого мне Б-ва… Я бы и о супругах Сигезбек не стала писать, называя их фамилию, но госпожа докторша мне позволила это делать. И все равно ведь всем известны мои отношения к этой милой чете…

Доктор меж тем продолжал свой рассказ о том, какие опустошения в армии сделало дозволение выходить в отставку после двадцатилетнего срока службы. Однако в его рассказ снова вмешался граф с апологией пылкой своего отца. Дело в том, что мысль об этом указе была подана императрице графом Минихом-старшим. И действительно, как можно держать в армии офицера более двадцати лет и насилу! Однако все же указ отменили, полагая, что он повредит армии. Таким образом, поля в поместьях отсутствовавших хозяев, находившихся на военной службе, продолжали обрабатываться кое-как. Рабы месяцами и даже годами не видывали своих хозяев, потому что в походе за офицером зачастую следовали в обозе его жена и дети, хотя многие просто-напросто не мог ли позволить себе жениться… При отмене указа особенно свирепствовал князь Трубецкой (в то время уже бывший генерал-прокурором в сенате). Совсем недавно фельдмаршал вывел его из ничтожества и поддерживал вопреки всем, не смотря на дурное исполнение им приказаний фельдмаршала во время двух походов. И вот в благодарность за все благодеяния Трубецкой навлек на своего покровителя большие неприятности, подвергнув его чувствительным выговорам со стороны Кабинета за предложение указа, который, в сущности, клонился только к пользе государства…

Мужчины еще некоторое время разбирали перипетии при дворных интриг. Я обменялась несколькими фразами с Доротеей. Госпожа Сигезбек подошла к окну и распахнула его. Тотчас прелестно запахло зеленью. Вдруг мимо раскрытого окна пронеслась с громким жужжанием пчела. Госпожа Сигезбек посмотрела на нас заговорщицки и сказала вполголоса, ни к кому в отдельности не обращаясь, что хотела бы отправиться в Петергоф. Доротея тотчас поддержала ее и, повысив голос, окликнула графа Эрнста. Спустя несколько минут мужчины присоединились к нам и все мы принялись говорить о поездке. Госпожа Сигезбек приказала слугам готовить провизию в корзинках.

Мы скоро отправились, находясь в превосходном расположении духа. И всю дорогу смеялись, шутили и взахлеб рассказывали друг другу забавные истории. Младший Миних рассказал, как Ее Величество изволила обмануть его 1 апреля, в день всеобщих обманов. Императрица, открыв крышку, попотчевала молодого графа из своей табакерки, но когда он уже хотел взять щепотку табака, то наткнулся пальцами на вторую крышку и ничего не мог достать. Ее величество от души расхохоталась. Впрочем, подобные изящные шутки – ничто в сравнении с тем, что творил Великий Петр. Однажды позади императорского сада было по его приказанию разведено большое пламя. В то же самое время горожане услышали колокольный звон, бой барабанов и усердную трескотню, производимую на улицах трещотками ночных сторожей. Когда весь город сбежался на мнимый пожар, было объявлено, что это всего лишь веселый обман, шутка, придуманная государем для 1 апреля. Вокруг огня были расставлены часовые, чтобы не давать ему распространиться, иначе шутовской пожар мог бы превратиться в истинный. Великий государь немало потешался…

Говорят, что Петергоф превосходит по красоте своих фонтанов даже Версаль. В такой погожий день, конечно же, в саду будет множество гуляющих придворных. Разумеется, принцессе не преминут донести, что в печальный для нее день я как ни в чем не бывало прогуливалась в Петергофе, веселясь со своими спутниками. Но теперь уже поздно думать об этом. Завтра буду искренне оправдываться.

Петергоф расположен западнее Санкт-Петербурга. Мы приехали в двух каретах. В сущности, Петергоф – обширное имение императрицы, свое имя оно получило по великому Петру, который и создал его. На возвышенности расположился дворец и много необходимых домов для свиты. Дворец раскинулся с востока на запад. Фасад его выходит на юг. Со всех сторон дворец окружен прекрасным садом, и представьте себе, как здесь красиво, когда все в цвету. К югу от дворца также раскинулся большой пруд, наполненный кристально чистой водой. В саду не видно было палаток гвардии. Значит, сегодня Ее величество находится в Петербурге. Когда она в Петергофе, гвардия располагается в южной стороне сада, палатки обычно выглядят очень красиво. Но сегодня Ее величество осталась в городе. Неужели герцогиня Мекленбургская так плоха? Я начинаю тревожиться. А здесь хорошо прогуливаться, будучи в хорошем настроении, конечно же.

Самое прелестное в Петергофе – всевозможные каскады, фонтаны и прочие водяные затеи. Сад напоминает настоящий лиственный лес.

Под каждым окном дворца – маленькие гипсовые барельефы. Над воротами – балкон, проход в воротах выложен мрамором. Со стороны сада построен крытый переход между апартаментами императрицы и обер-камергера. Поэтому лестница очень темная, хотя это парадная лестница. Знать прогуливается в саду, и видишь все то же, что и всегда: кафтан богатейший, а парик прегадко вычесан; прекрасная штофная материя совершенно испорчена дурным покроем – работа неискусного портного… Впрочем, придворные получили приказ носить во время пребывания в Петергофе униформу. Для мужчин она состоит из шелковых кафтанов соломенного цвета с зеленой подкладкой, обшлагами и камзолом; все расшито серебряным галуном. Дамы одеты в желтые жилеты и зеленые юбки. Из иностранных министров облачился в форменный кафтан один лишь саксонский министр.

Я захотела подняться по лестнице и пройти в галерею. Говорили, там повешено много картин. Кого я там надеюсь встретить, угадайте, пожалуйста! Хотя отчего же он должен здесь быть? Никаких поводов к этому нет. Кажется, здесь ни чего не нужно расписывать или красить, ведь его используют и на малярных работах. А, может быть, он и в Петергофе работает. Поди знай!

Да, я сказала: поди знай! Но то, что произошло, то есть то, что дальше произошло, совершенно удивительно. Поднимаюсь по ступенькам, приподымая платье, иду медленно, чтобы не оступиться. Я не задумалась о своих спутниках, куда они пошли; уверена, мы не потеряем друг друга. Вдруг слышу: за мной шаги. Быстро оглянулась и увидела младшего Миниха. Мне и в голову не пришло заподозрить… То есть, что вы подумали? А я – нет, не подумала ничего подобного. Приостановилась. Он поравнялся со мной. Теперь мы поднимаемся рядом. Я спросила его, где Доротея и Сигезбеки. Граф отвечал, что они отправились смотреть фонтаны. Я сказала, что хочу посмотреть картины в галерее. Он отвечал, поддерживая разговор, что среди этих картин есть несколько безусловно хороших. Лестница довольно высокая. И вот он поднимается на одну ступеньку надо мной. Я делаю шаг в сторону, к стене. И вдруг он мгновенно протягивает руки и хватает меня, крепко обхватывает за пояс. Я потеряла равновесие, и он прижал меня к своему телу. Такого со мной еще не бывало. Мне все в одно мгновение сделалось в нем отвратительно. Жесткие, цепкие руки, пальцы; твердое бугристое туловище под кафтаном. Жесткий взгляд светлых глаз. Чувство ужаса охватило меня. Всем существом моим завладело мучительно и властно единственное желание: спастись! Я пыталась откинуться, ухитрилась схватить его за руки. И закричала в полный голос. Я услышала свой голос как бы со стороны, как он зазвучал совершенно дико, неимоверно громко и безумно. И тотчас шаги загремели и лестница заполнилась, засветилась золотистыми кафтанами набежавших людей. И я была отброшена жесткими руками к стене, а младший Миних, отбросив меня грубо, оттолкнув, исчез мгновенно, скрылся в темноту темной лестницы. Я смолкла, также мгновенно. Меня уже спрашивали наперебой… Ко мне пробились встревоженные доктор и докторша…

– …но ведь это живописец, ты его видела, ты знаешь его! Он испугал тебя?.. – Взволнованно и громко повторял господин Сигезбек. Госпожа Сигезбек обнимала меня за плечи…

Я поняла, что опасность миновала… И лишь тогда почувствовала еще один взгляд, пытливый, тревожный, смущенный… Ко мне словно бы возвратилась возможность видеть. И я увидела очень высокого и худощавого человека в темной одежде… бледное длинное лицо и маленький подбородок выбритый… И, не задумавшись, я произнесла тихо, слабым голосом:

– Простите… я не узнала вас… Простите меня…

Я искренне просила у него прощения. Я уже боялась, что его сочтут виновником моего крика. Андрей тоже не мог опомниться, или мне показалось…

– Что вы здесь делаете? – обратился к нему доктор с интонациями недоверия.

– Простите… – снова проговорила я и сделала несколько шагов к Андрею, стоявшему неподвижно. При этом я неловко вывернулась из рук докторши.

Андрей сухо и растерянно – это производило странное впечатление – объяснил господину Сигезбеку, что находится здесь по приказанию Каравака, поручившего ему осмотреть картины в галерее с целью определения, какие из них нуждаются в реставрации… Я совершенно опомнилась и теперь думала лишь о том, чтобы не навлечь на Андрея нелепое обвинение…

– Простите! – повторила я. – Здесь так темно. Вдруг вижу – высокая фигура… Я не узнала вас…

– Здесь темно, – сказал он, почти повторив мои слова.

И я поняла, не знаю, как, но я поняла, что он все видел. Я мучительно соображала, что же он мог подумать… И самое важное: как мне оправдаться?..

– Это случайность… – начала я.

– Я понимаю, – ответил он. – Такие места, как эта лестница, могут представлять большую опасность. Здесь, в тем ноте, опасность могут представлять даже люди, кажущиеся вполне безопасными на свету…

Он все понял! У меня тотчас сделалась немыслимая легкость на душе, на сердце… Госпожа Сигезбек, желая показать Андрею, что ни в чем дурном не подозревает его, не нашла ничего лучшего, как спросить совершенно невпопад о здоровье его жены и тещи. Так мне было жаль его! Таково хорошо было ему отвечать при мне! Однако он учтиво поблагодарил госпожу Сигезбек и отвечал, что его супруга и теща – обе в добром здравии. Не могу передать это чувство отчаяния, вкупе с отвращением, вкупе с неловкостью… все, что мне пришлось перечувствовать, покамест докторша произносила свой вопрос, и затем Андрей отвечал…

К счастью, платье мое не было приведено в сильный беспорядок, только надорвана оказалась кружевная манжетка на правом рукаве…

Госпожа Сигезбек предложила не медля ехать домой. Более всего на свете мне хотелось остаться в галерее и говорить с Андреем или хотя бы просто видеть его. Но об этом нечего было и думать. И все же меня почти ужаснула мысль о том, чтобы сейчас покинуть Петергоф, этот сад. Пусть я останусь хотя бы поблизости от галереи. Я знала, что Андрей не покажется более. Мне и самой было бы мучительно и неловко видеть его среди многих людей и, возможно, услышать хладнокровные и равнодушные толки о нем.

Под руку с госпожой Сигезбек я покинула роковую лестницу и вышла в сад. Ни Эрнста Миниха, ни Доротеи не было видно. Господин Сигезбек следовал за нами, подобно телохранителю. Я не могла себе представить – опять же! – что обо мне думают сейчас доктор и докторша. Я попросила у госпожи Сигезбек прощения за свой нелепый испуг. После чего мы отправились к известному фонтану, устроенному в виде большого дуба. Фонтан этот поставлен в самой середине сада. Мы двигались неспешно, и в солнечном свете мой страх растаял, как восковая куколка вблизи жаркого огня; я сделалась радостна, потому что видела Андрея. И ведь я предчувствовала, что увижу его! И мое предчувствие сбылось.

Из листвы фонтана, представляющего огромное дубовое дерево, извергалось множество струек воды, прерывисто сверкающей на солнце. Вокруг дерева расположены в живописных позах тритоны, наяды и дельфины. Все фигуры – свинцовые, работы прекрасного скульптора и архитектора, итальянца Растрелли[51], он и лепил и отливал их. Неподалеку расположен бассейн нового, еще большего фонтана. Доктор сказал, что Растрелли уже отлил для этого фонтана скульптуру гигантского Нептуна[52]. В саду и на каскаде еще много фигур, отлитых из свинца и выполненных не так хорошо, как растреллиевские, но покрытых очень обильно позолотой.

Мы отправились в партер и при входе увидели по обеим сторонам колоннаду, в которой поставлены были красивые мраморные изваяния. Среди прекрасных цветников возвышаются три фонтана; два из них еще не украшены фигурами, а третий являет собой изображение Самсона, разрывающего пасть льва. Позолоченная скульптура в блеске струй была прелестна. Я молчала и наслаждалась работой своего воображения: про себя я беседовала с Андреем по-французски, то есть на самом учтивом из всех ведомых мне языков; я обращала его милое внимание на красоты водометов, и вдруг поймала себя на том, что мне хочется слышать его речи, знать его мысли; внезапно это сделалось для меня более занимательным и важным, нежели говорить самой. Но я решительно не хотела воображать, то есть придумывать самой его слова. И, словно бы заменяя его дорогое мне присутствие, вокруг меня сверкали наивной позолотой детски красивые статуи, и в солнце искрились, взлетая, прерывистые струи чистой воды…

Рядом с нами очутились бригадир Швар с женой и двумя дочерьми-подростками. Мы приветствовали друг друга и вместе залюбовались фонтаном. Доктор заметил, что по его сведениям вода в этом фонтане бьет не ниже, чем в Сен-Клу. Бригадир настроен был несколько более практически. Он напомнил, что вода для петергофских затей подводится за восемьдесят верст и берется от дудергофских бумажных и других полезных фабрик. Господин Швар сказал, что это обстоятельство весьма сердит Коммерц-коллегию, однако придворные политики полагают, что удовольствия Ее величества важнее пользы страны. Несмотря на то что бригадир высказывал подобные соображения, понизив сильно голос, мы то и дело оглядывались по сторонам; докторша – серьезно, я – скорее забавляясь. Супруга и дочери Швара отошли поодаль, к двум другим водометам. И тут я вздрогнула, и госпожа Сигезбек, обернувшись в очередной раз, немедленно приметила это и снова взяла меня под руку. Навстречу нам двигались, картинно, как мне показалось, Эрнст Миних и Доротея – под руку. Он улыбался супруге. Я заметила, что у него большие и достаточно крепкие и чистые зубы, которые он выставил напоказ в улыбке деланной.

– А мы потеряли вас! – воскликнула госпожа Сигезбек и, не отпуская моего локтя, отступила на несколько шагов.

– А мы – вас! – любезно откликнулась госпожа Миних.

Госпожа Сигезбек объявила громко, что я устала и потому мы возвращаемся, но…

– …вы можете остаться! Мы не хотим стеснять вас!

– О да, нам лучше остаться, Эрнст! – подхватила Доротея таким преисполненным ненатурального оживления голосом, что возможно было уже явственно расслышать нотки едва ли не отчаянного визга…

О чем они все подумали! То есть о чем подумал каждый из них?..

Чета Минихов прошествовала мимо нас. Я невольно снова вздрогнула и рванулась в сторону. Госпожа Сигезбек сжала мой локоть крепко. Мимо моих глаз неровно проплыло, словно бы опрокидываясь в солнечном воздухе и омрачая его собою, лицо младшего Миниха. И я совершенно ясно расслышала громкий мужской шипящий шепот, обращенный ко мне:

– …Puttana!..[53]

Еще никогда в жизни никто не оскорблял меня. В первое мгновение я просто-напросто растерялась. Отчего он сказал это по-итальянски? И как он мог это сказать мне? За что? За то, что я не поддалась ему? Но тогда я тем более отнюдь не то, чем он полагает меня… Я улыбнулась невольно и потерянно. Минихи отошли на довольное расстояние. И только в эти минуты я поняла, что произошло, как мерзко и подло оскорбили меня! Я была запачкана этим оскорблением, меня словно бы обдали грязью, уличной грязью. Но отчего? Кажется, я понимаю. Он предположил, что я обо всем рассказала тетушке.

* * *

Как описать похоронное настроение, с которым мы воз вращались домой? Я не захотела ужинать и заперлась у себя. Мне пришло на мысль, что ведь и Миних и Андрей женаты. Я разрыдалась. Почему? Потому что ведь это смешно. И потому что я так гадко, хотя и невольно, нечаянно уподобила Андрея человеку столь недостойному…

Госпожа Сигезбек настойчиво стучалась в дверь моей комнаты. Я усилием воли удержала рыдания, отерла глаза плат ком и отворила докторше. Госпожа Сигезбек выглядела расстроенной и озабоченной. Но в то же время она смотрела так участливо, почти жалостливо…

Поместившись подле меня на канапе, госпожа Сигезбек ласково обняла меня и риторически спросила, что же натворил граф. Она видела, как он двинулся следом за мной. Собственно, она уже и догадалась о случившемся. Я немного словно подтвердила ее догадки. Я, в сущности, обмирала от страха: не догадается ли она об Андрее… Она отнюдь не лишена была обычной, свойственной женщинам проницательности и, возможно, и догадалась бы, но ей было не до того. Она слышала, как оскорбил меня младший Миних, и возмутилась, естественно, лишь теперь, задним числом.

– Чего вы опасаетесь? – я пыталась успокоить ее. – Старший граф отнюдь не в милости у Ее величества, да и Бирон не благоволит к нему.

– Это радует, – обронила она. И я подумала, что она не лишена чувства юмора.

– Я так боюсь встретить его во дворце! – призналась я и ожидала уже помощи от моей конфидентки, то есть в некоторой степени конфидентки.

Но она откровенно призналась, что не может успокоить меня.

– Я ничего утешительного не могу сказать тебе, Элена. Будь осмотрительна. Я не полагаю младшего графа столь низменно мстительным. Я даже не полагаю его страстно влюбленным в тебя. Вернее всего, он поддался мгновенному порыву…

– То есть вы полагаете, в меня невозможно влюбиться? – выпалила я не подумав.

– Разумеется, возможно. Но неосмотрительным порывам люди поддаются все же не так часто, а в брак вступают, обдумав предварительно свою дальнейшую жизнь и взвесив так или иначе все грядущие выгоды и возможные несчастья.

– Неужели все осмотрительны до такой степени? – Задавая этот вопрос, я думала о женитьбе Андрея, но мне вовсе не хотелось думать, что он проявил осмотрительность, и еще менее хотелось вообразить его влюбленным в жену…

– Не все, – отвечала докторша. – Но в какой-то степени все.

Но в эту ночь мне так и не удалось уснуть. Из дворца за мной прислали карету. Мне пришлось ехать к принцессе. Сигезбеки и я истолковали сей поздний призыв однозначно: герцогиня Мекленбургская скончалась или близка смерти.

* * *

Меня проводили в покои принцессы. Тетушка сидела перед столиком итальянской работы и раскладывала пасьянс. Ее высочество поместилась на мягком пуфе против своей воспитательницы и совсем по-детски подперла кулачками щеки, упершись локтями в колени. Лицо ее было грустно. Она рассеянно следила, как ложились на столешницу карты французской колоды, но казалось, ее больше занимало причудливое сочетание разложенных карт и видных участков столешницы, на которых возможно было угадать мозаичные изображения пестрых птиц на длинной ветке. Уже в дверях я заметила, что ясные глаза принцессы заплаканы. Горели четыре свечи в серебряных подсвечниках. Тетушка Адеркас что-то тихо приговаривала; должно быть, объясняя принцессе раскладку карт.

Увидев меня, Ее высочество заметно оживилась и поспешно встала. Тетушка подняла голову от карт на мозаичной столешнице. Я приблизилась к принцессе, сделала придворный поклон и смиренно попросила прощения. Принцесса вдруг припала лицом к моей груди. Я решилась обнять ее. Мы про стояли так несколько мгновений. Затем Ее высочество мягко отстранилась и просительно посмотрела на свою воспитательницу. Тетушка кивнула и пошла к двери. Я поняла, что они заранее договорились и тетушка согласилась оставить меня наедине с принцессой на ночь.

Скоро мы очутились перед тем же итальянским столиком и, невольно улыбаясь, смешали карты. Я снова и горячо попросила прощения у Ее высочества за то, что не только не разделяла ее скорби, но даже развлекалась поездкой в Петергоф. Принцесса с милым нетерпением прервала мои покаянные речи.

– Нет, нет, ты вовсе не должна… – заговорила она задушевно.

Я осмелилась перебить Ее высочество новым приступом покаяния. Но заметив, что нетерпение принцессы увеличилось, я замолчала. Она же облегчила свою душу, заговорив о своем дневном посещении герцогини Мекленбургской. Ее пугала увеличивающаяся болезнь матери, но еще более Ее высочество страдала от якобы недостаточной своей любви к матери.

– Прежде… прежде было не так… – Принцесса заплакала, как малый ребенок, прижав ладони к лицу.

Я утешала Ее высочество и заметила осторожно, что ведь это очень нелегко – любить человека, изменившегося так страшно, утратившего разум…

На самом деле разве я знала доподлинно, что герцогиня Мекленбургская утратила разум? Я, конечно же, была неосмотрительна, высказав в качестве данности подобное предположение, но оказалось так, что я лишь облегчила душевные муки принцессы.

– Так страшно! – проговорила она сквозь слезы. – Так страшно!.. Она лежит без языка, она делает под себя. Мне страшно, страшно…

Я как могла утешала Ее высочество. Сейчас две одинокие девушки, ночью, при свете свечей, пламя которых смутно колебалось, мы сделались настолько близки; мы забыли, казалось, о том, что разделяло нас. Я плакала вместе с ней и сбивчиво говорила о своих родителях, ведь я так рано осталась сиротой. Наконец Ее высочество успокоилась.

– Завтра мы не будем учиться, – сказала она. И снова это прозвучало так по-детски.

Она заговорила о том, что императрица желает сменить двух фрейлин из числа тех, что определены к Ее высочеству.

– И кого же назначат ко двору Вашего высочества? – спросила я, радуясь прояснившемуся лицу принцессы.

Она отвечала, что ее заветным желанием было бы приблизить меня еще более и порадовать придворным назначением, но Ее величество нашла мою особу недостаточно знатной для занятия подобной придворной должности. Это было обидно мне, однако же я поспешила заверить Ее высочество, что моя преданность и верность остаются неизменны, а придворная служба никогда не привлекала меня.

– …Единственное мое желание – бескорыстно служить при Вашей особе…

Она обняла меня и поцеловала с нежностью в щеку. Затем сказала, что Ее величество постановила назначить на должности фрейлин принцессы сестер Менгден: Якобину и Юлию. Это назначение никак не могло понравиться мне. Ежедневно видеть младших сестер графини Миних – меня это вовсе не прельщало; у графа будет лишний повод сталкиваться со мной. Я осторожно заметила, что ничего не знаю об указанных девицах, но выбор императрицы, столь заботливой в отношении племянницы, несомненно не может оказаться дурен. Ее высочество легко и чуть разочарованно вздохнула. Я посмотрела ей прямо в глаза, стараясь придать своему взгляду чрезвычайную выразительность, и сказала, что никогда, ни при каких обстоятельствах не покину ее. И все же мне почудилось, будто она по своей ребячливости просто-напросто не поняла, что я не имею ни права, ни возможности выражать неодобрение указам Ее величества.

Спустя два часа нам принесли холодный ужин. Под утро принцесса задремала, у меня уже давно слипались глаза. Я отвела Ее высочество в постель и неумело раздела. Она уснула тотчас. Я, не раздеваясь, прикорнула в ногах постели. Потом тетушка ласково пробудила меня от поверхностного сна и, в свою очередь, увела в свои комнаты, где горничная раздела меня, после чего я уснула уже крепким сном и долго спала, не просыпаясь и без сновидений.

* * *

Карета увезла меня в дом Сигезбеков. Однако ни на следующий день, ни даже спустя неделю я не увиделась с Ее высочеством. Вечером того дня, когда я воротилась после ночи в покоях принцессы, у меня сделался жар, голову разламывало. Господин Сигезбек счел причиной моего недомогания чрезмерную усталость. Госпожа Сигезбек поила меня успокоительным питьем, которое сама готовила, следуя предписаниям мужа. Я провела в постели более десяти дней, причем в первые пять дней меня терзала нервическая горячка, я едва сознавала окружающее. Затем мне полегчало. Когда я, еще слабая, поднялась с постели, оказалось, о моем здоровье тревожились. Присылали узнать обо мне леди Рондо, Швар, Доротея Миних, а также чесальщица пяток Воронихина и ее дочь. Любопытно, что тетушка, перечисляя мне этих печаль ников и печальниц, спокойно и ничего не поясняя, назвала и некую «госпожу Меркурьеву». В первое мгновение я не поняла этой волны, так внезапно накатившей, этого чувства внезапной неприязни. Я не вспомнила, кто же это. Но уже в следующее мгновение сообразила, разумеется. Испугалась ли я? Нет, я не думаю, не верю, чтобы нарумяненная босая жена Андрея догадалась… Должно быть, она просто-напросто щеголяет важным для нее образом возрастной замужней дамы, ей не хочется отставать от матери… Вот уже несколько дней тетушка находилась при мне. Тетушка несколько раз подряд серьезно повторила короткий рассказ о том, как встревожена моей болезнью принцесса. Ее высочество исходатайствовала у императрицы дозволение госпоже Адеркас несколько дней кряду отсутствовать во дворце.

Я приходила в себя после болезни. Из дворца не присылали за мной. Доставлено было краткое письмо, чрезвычайно учтивое французское письмо от Андрея, то есть от «господина Меркурьева»; однако адресовано было письмо не мне, а госпоже Сигезбек; Андрей учтиво просил прощения за испуг, при чиненный мне им нечаянно. Само получение этого скромного краткого учтивого послания поддержало меня удивительно. Я развеселилась. И не сразу приметила, что госпожа Сигезбек почти досадует на мою веселость. Спустя день или два после получения письма господин доктор у себя в кабинете разбирал новоприсланные книги. Иоганн передал мне приглашение в кабинет. Я вязала кружева в гостиной у окна. Было так легко на душе. Господин Сигезбек сказал мне, что очень рад моему выздоровлению и заранее приготовил мне подарок. Я быстро посмотрела на книги, сложенные в беспорядке на столе. Разумеется, внимание мое привлекла толстая «Тайная история любовных приключений Генриха IV». Одно сочинение того же автора, мадемуазель де Ла Форс[54] – «Тайную историю Марии Бургундской», – я уже пролистала в свое время, улучив минуты, когда господин Сигезбек занят был каким-то ботаническим атласом. Но на этот раз он заметил, куда клонится мое внимание, и шутливо погрозил мне пальцем:

– Нет, нет, Ленхен, тетушка и моя милая жена отнюдь не похвалят меня, если я предоставлю сей фолиант в твое распоряжение. Однако я для тебя приготовил другой подарок. Полагаю, именно этой книге, которую я сейчас намереваюсь подарить тебе, суждено пережить века…

И вот я в полном восторге держу обеими руками «Историю Жиля Блаза из Сантильяны»[55]. Я вышла из кабинета с книгой в руках, напевая «Прекрасную Алину»[56]. В гостиной госпожа докторша прибирала оставленное мною кружево.

– Ах, Элена, Элена, – заговорила она с грустью и досадой, – как мало ты думаешь и заботишься о своей жизни!

Я хотела было взять свое вязанье, чувствуя себя несколько виновной, но госпожа докторша отослала меня движением руки и словами:

– Оставь как есть. Ступай, читай свою никчемную книгу, несомненно не предназначенную для девиц. Доктор делает себе забаву из твоего воспитания, а я тебе не мать…

– Простите, – тихо отозвалась я на эту речь. И приостановилась.

– Не знаю, простишь ли ты в будущем всех нас: меня, господина моего супруга и твою взбалмошную тетушку…

Я удивилась подобной оценке тетушки Адеркас – она никогда не казалась мне взбалмошной.

– Что-то произошло? – спросила я. – Что-то дурное?

Моя кротость явно смягчила госпожу Сигезбек.

– Нет, нет, я просто не в духе. Ноет левый висок. Это к дождю. Ступай к себе.

Я покорно удалилась и уселась за книгу в своей комнате. Спустя несколько минут горничная принесла мне мои кружева.

Изящество и остроумие приключений Жиля Блаза восхитили меня. Побольше бы таких книг, и тогда, возможно, большая часть жизненных неудобств казалась бы сущими мелочами… И если бы еще Андрей прочел эту книгу и мы бы могли говорить… И вдруг это и произойдет когда-нибудь…

* * *

Я читаю, гуляю в саду. Здоровье мое крепнет день ото дня. Из дворца не присылают за мной. Порой задумываюсь, что бы это значило? Герцогиня Мекленбургская жива. Тетушка не приезжает. Госпожа Сигезбек выглядит задумчивой.

Однако со вчерашнего дня я больше не думаю ни о дворце, ни о принцессе, ни о тетушке. Надо бы описать чувства, переживаемые мною, но я не могу. Я даже не представляю, как это возможно: в одно и то же время – и переживать чувства, и описывать их… Но вовсе не писать я не могу. Поэтому сама себе прощаю нынешнюю сухость своего письма.

Итак…

Доктор увидел меня в саду и зовет в оранжерею. Вероятно, какое-нибудь занятное растение. Мне хочется увидеть что-нибудь занятное. В оранжерее на скамье вижу Андрея, он зарисовывает какое-то деревце в горшке.

– …Редкость! – произносит господин Сигезбек. – Бурый папоротник. Он еще будет расти и разрастется, когда я велю высадить его в саду.

– И цвести будет? – спросила я и подумала, не слишком ли просты мои платье и прическа. Я не смела прямо смотреть на Андрея, но почувствовала, что и в домашнем платье кажусь ему красивой.

– Бурый папоротник редко цветет. Цветение его очень привлекательно. Суеверы полагают его цветы колдовскими.

Мы не могли говорить свободно при господине докторе. Приветствовали друг друга даже сдержанно. Некоторое время я смотрела, как он рисовал. Мне показалось, рисунок выражает его настроение. Это настроение нежности.

Я ушла в сад. Он должен пойти за мной. Как может быть иначе! И в этом не будет ничего дурного, если он пойдет в сад. Я не ухожу далеко от оранжереи. Подавляю чувство нетерпения. Он выходит ко мне. Мы пошли рядом. Чувства наши друг к другу серьезны и взаимны. Мне хочется спросить, приехал ли он на Аптекарский остров ради возможной встречи со мной. Он угадывает мои мысли.

– Я приехал в надежде увидеть вас, – произносит он по-французски.

Я не в силах говорить.

– Рисование – лишь предлог, – продолжает он. И также замолкает.

Молча мы бродим среди благоухания растений и жужжания весенних насекомых. Господин Сигезбек приближается к нам и начинает давать пояснения о цветах и травах. Мы не успеваем договориться о новой встрече.

* * *

Как я увижу Андрея? Не стану думать. Я знаю, он сам подумает об этом.

Доротея Миних приехала одна. Мы пили кофе в комнате госпожи докторши. Беседа втроем не клеилась. Госпожа Сигезбек расспрашивала о тетушке Адеркас. Доротея отвечала, что видела ее при дворе:

– Впрочем, госпожа Адеркас теперь более компаньонка, нежели воспитательница Ее высочества.

– Отчего? – спросила я осторожно.

– Сколько возможно учиться?!

Мне почудилось, будто эти деланные слова графиня проговорила с некоторым вызовом. Кому этот вызов предназначен? Едва ли госпоже Сигезбек! Эта последняя снова и деликатно переводит разговор на образ жизни Ее высочества. Доротея пересказывает придворные новости. Оказывается, поиск женихов идет полным ходом. Граф Остерман держит сторону прусского принца. Левенвольде стоит за принца Бевернского. Маньян, секретарь французского посольства утверждает, будто венский двор сватает принцессе принца Карла, брата герцога Лотарингского. Из саксонского посольства распространяются толки о принце Бранденбург-Байрейтском. Но покамест никто из этих возможных женихов не прибыл в Россию. Однако образ жизни Ее высочества уже переменился. Ведь принцесса уже не ребенок, а в самом ближайшем будущем – невеста! Единственное, чего мы так и не добились от графини Миних, – подробности этих перемен…

Я видел, что госпожа Сигезбек колеблется, не зная, как поступить: оставить ли меня наедине с графиней или все же избавить меня от этого явно неприятного мне tête-à-tête[57]. Разговор то и дело замирал. Доротея отвечала невпопад. Все попытки докторши оживить беседу ни к чему не приводили. Я давно уже поняла, как нетерпеливо желает графиня остаться наедине со мной. Но зачем? Она ведь не может знать об Андрее! Кажется, госпожа Сигезбек строит свои предположения. Я быстро и как могу выразительно смотрю на нее. Она, оправдавшись немедленной необходимостью сделать некоторые хозяйственные распоряжения, оставляет нас. С первых слов Доротеи я понимаю, что ей и в голову не может прийти мысль… И никто не подумает об Андрее, никто не угадает…

Как жаль, что графиня относится к разряду женщин бестолковых, многословных и нервических. Сколько времени ушло в нашем разговоре на ее язвительные реплики, выпытывания, нелепые признания! Если судить по ее словам, граф без ума от меня. Но прежде чем это обстоятельство признать, она пыталась упрекать меня в обольщении ее супруга. Наконец слезы навернулись на ее глаза. Она призналась мне в любви к своему графу. Все это было мне докучно. Меня тревожила лишь вероятность навязчивости молодого Миниха. Я сказала ей прямо, что мне были бы неприятны, противны его домогательства.

– Я люблю другого человека!

Не знаю, как вырвалось у меня это признание, крайне обрадовавшее Доротею.

– Стало быть, вы не любите Эрнста?

– Разумеется, нет. – Мой тон был непритворным.

Успокоившись, она попыталась вызнать имя и звание любимого мною.

– Никому не следует знать о нем, – уперлась я. – Это любовь без взаимности. Ему неведомы мои чувства и никогда ведомы не будут.

Она осведомилась, занимает ли этот таинственный незнакомец придворную должность.

– Он – знатная персона, – отвечала я уклончиво, стремясь как возможно более запутать мою собеседницу.

Она принялась уверять меня, что в России это не может представлять важного препятствия…

– …сам Великий Петр…

И я в сотый раз принуждена была выслушать историю брака основателя империи с воспитанницей пастора Глюка. Но это был отличный повод мне для выражения притворной обиды:

– Вы полагаете меня не довольно родовитой? Род Мюнхгаузенов давно известен в германских землях.

Она поспешила рассыпаться в извинениях.

– Оставьте! – отвечала я, изображая отчаяние. – Он не может быть мужем мне. Он женат.

Она не нашлась что ответить, и видно было по ее лицу, как она пытается угадать, кто бы это мог быть.

И тут я поступила неосмотрительно, как это часто со мной случается. Ободренная успехом своей многогранной лжи, я сказала лишнее.

– Он – иностранец, – сказала я и тотчас подосадовала на себя. Графиня заметила мою досаду и лихорадочно угадывала, кого же я люблю столь несчастной любовью.

Она успела узнать так много, и видно, ей не терпелось по делиться узнанным. Однако из учтивости она должна была неким образом закруглить разговор.

– Как все это печально, – проговорила она с участием, несомненно притворным. – Но вы так молоды, Элена, ваши чувства переменятся…

Я молчала, чтобы снова не сболтнуть лишнее. Она протянула руку и потрепала меня по щеке – молодая замужняя дама – юную дурочку.

Не помню, как возвратилась госпожа Сигезбек и о чем происходил дальнейший разговор. Однако уже вечером следующего дня приехала тетушка Адеркас, явно встревоженная; я предполагала, что она останется на ночь, но она рассеянно по целовала меня, заметила мой свежий вид; затем, после долгой беседы взаперти в комнатах госпожи Сигезбек, поспешила отбыть во дворец, не испугавшись путешествия, почти ночного. Впрочем, я и не дождалась ее отъезда, ушла к себе и заснула крепко. А наутро госпожа Сигезбек пришла ко мне, когда я была еще в постели, и принялась встревоженно выпытывать, что означают придворные толки о моей неразделенной любви к испанскому посланнику, герцогу де Лириа[58]. Для меня не составило труда понять, кто явился живым источником подобных сплетен. Я, конечно, видала испанского посланника при дворе. Он англичанин, ему почти сорок лет; он действительно красив и все еще строен, но весь вид его выдает изнурение. Ее высочество однажды, когда мы толковали об иноземных послах, отозвалась похвально об уме герцога (со слов императрицы) и сожалела искренне о его болезни. Но теперь я никак не могла вспомнить лицо герцога… Что же я натворила! Теперь этому почтенному, достойному и тяжко больному человеку станут досаждать глупыми сплетнями о моей к нему пристрастности. Между тем у него грудная болезнь – чахотка, а супруга его, я это слышала своими ушами, весьма и весьма почтенная дама… Скверно я поступила…

Госпожа Сигезбек пристально смотрела на меня. Она была обманута явным моим смущением, назвала меня сумасброд кой и вновь и вновь призывала к серьезности. Она поверила всему. Но меня насторожило, когда она обронила уже в двери:

– Могло сделаться и худшее. Я полагала тебя еще более сумасбродной!

Нет, нет, она не могла иметь в виду Андрея.

* * *

Вчера дочитала историю Жиля Блаза. Уже третье мое длинное письмо Карлхену заполнено описанием содержания прелестной книги и моих от нее впечатлений. Завтра буду писать следующее письмо.

* * *

Письмо Карлу отложено. За мной прислали из дворца. Мне чудится, будто я уже давно не видела Андрея, хотя прошло не так много времени после нашей встречи в саду.

В покоях Ее высочества застала я веселое общество, состоявшее из сестер Менгден и Натальи и Прасковьи Ягужинских[59]. Шла веселая игра в фанты. Принцесса показалась мне непривычно оживленною. Мгновенно сделалось жаль прежнюю кроткую и пугливую девочку, ведь я уже успела даже полюбить ее. Но Ее высочество живо обернулась ко мне, побежала резво к двери и кинулась мне на шею, приговаривая взволнованно по-немецки, до чего же она рада моему выздоровлению. Я решилась поцеловать Ее высочество в плечо. Меня приветствовали во все голоса и немедленно усадили и вовлекли в игру, сопровождаемую пением, взрывами смеха и даже танцами посреди комнаты. Тетушка Адеркас поместилась скромно в уголку на кресле и с вязаньем кружева в руках. На столе стояла бутылка сладкого вина, стаканы и блюда разнообразных печений. Я приблизилась к тетушке, наклонилась и обняла ее. Затем уселась на стул, откинувшись на спинку. Принцесса сказала громко, со свойственной ей открытостью, что справлялась о моем здоровье много раз и еще на днях Доротея уверяла, будто я все еще больна, а вчера Доротея сказала, что я совсем поправилась от болезни. Доротея сделала вид, будто не слышит речей Ее высочества, и о чем-то смеялась с сестрой Юлией. Для меня же все мгновенно прояснилось. Доротея не желала моего присутствия в покоях принцессы, опасаясь, как бы я не обольстила окончательно ее Эрнста. Однако оказалось невозможным слишком долго обманывать Ее высочество. Меня трогает эта привязанность принцессы к моей скромной особе. Доротея, однако же, весела. Из общей беседы, то и дело прерывавшейся беззаботным смехом, я узнала, что господин Миних-младший послан на маневры Конногвардейского полка, созданного в правление нынешней императрицы. Доротею поддразнивали отсутствием супруга.

Внезапно из-за дверей раздались громкие звуки скрипок. Принцесса подбежала к Юлии Менгден и, живо обняв ее, что-то зашептала ей на ухо с улыбкой шаловливой. Аурора поспешила отворить двери. Музыку составляли несколько искусных скрипачей, приведенных сюда венским посланником, итальянцем, маркизом Ботта д'Адорно[60]. Его имя Антонио, он человек живого и веселого нрава, и хотя он уже не так молод (ему пошел четвертый десяток), однако девицы и даже Ее высочество, обычно столь сдержанная в выражении чувств, встретили его радостными возгласами. Стало быть, за время моего отсутствия составился некий интимный кружок при особе Ее высочества. И, разумеется, душою этого кружка явились сестры Менгден. Вместе с маркизом и музыкантами явился граф Линар[61], саксонский посланник, недавно прибывший. Он хорош собой, выглядит моложе своих лет (ему чуть более тридцати); черты его лица красивы и выражают ум, но на мой взгляд, совершенно лишены своеобразия и – как бы это сказать более точно? – остроты. Одет он щегольски, и парик его вычесан великолепно. Ее высочество наивно поглядывает то на него, то на Юлию, шаловливо улыбаясь при этом. Впрочем, они и сами обмениваются взглядами без стеснения. С приходом мужчин и музыкантов девичье собрание очень оживилось. Маркиз предложил начать танцы. Но кавалеров было куда меньше, чем дам, то есть всего лишь двое.

Ее высочество вспомнила, что живописные работы в большом зале еще не завершены, и предложила вызвать для танцев русского помощника Каравака. Я едва удержалась от возгласа радости. Но красавица Бина (Якобина, младшая из сестер Менгден) сказала с презрением и гримасою лица, что это ведь все равно что с лакеем или другим служителем танцевать. Но милая принцесса горячо вступилась за русского живописца:

– Я видала его и говорила с ним. Он учтив и умен. Не так ли, дорогая Элена? – обратилась она ко мне.

– Пожалуй, – согласилась я со всей возможною сдержанностью.

– Элена благоразумна, но кое-что мне известно и о ней! – Ее высочество рассмеялась и приказала послать за живописцем.

Я догадываюсь, что принцесса не преминет остаться со мною с глазу на глаз и, разумеется, будет спрашивать меня о герцоге де Лириа, то есть о моей к нему неразделенной любви.

Андрей скоро явился, очень веселый и обрадованный, и начались танцы. Оказалось, он до них охотник. Все вышли в залу в покоях Ее высочества и часа два кряду протанцевали под звуки скрипок менуэты и англезы. Андрей танцевал со всеми девицами и дамами, кроме Бины. Граф Линар танцевал преимущественно с Юлией. Я протанцевала два менуэта с маркизом, а с Андреем – немыслимое число англезов и один польский. Тетушка Адеркас не выходила в залу. Наконец веселье завершилось и Ее высочество мило поблагодарила Андрея. Когда мужчины и музыканты удалились, принцесса весело объявила, что давно не беседовала со мной и успела по мне стосковаться. Это означало, что остальные дамы и девицы должны оставить нас, что они и поспешили исполнить.

Как прежде бывало, я обедала с Ее высочеством, затем принцесса решительно отослала тетушку Адеркас и слуг, и мы остались наедине.

Ее высочество сказала мне, смеясь, что теперь в ее покоях едва ли не каждый день девичник (devischnik), так называется веселое собрание русских девушек.

– Все оттого, что я уже невеста. Об этом не объявлено, но при дворе знают, мой жених едет в Россию! Отгадай, кто это? Принц Брауншвейг-Вольфенбюттельский!

– Неужели тот самый, чьи книги вы изволили читывать с таким удовольствием? Но ведь его давно уже нет в живых. – Кажется, я пошутила неудачно, но Ее высочество рассмеялась.

– Это его внук!

Принцесса мало что знала о своем будущем женихе. Говорили, что он совсем еще молод, восемнадцати лет, ровесник нам; хорошо воспитан, храбр…

Ее высочество говорила быстро, переходя с предмета на предмет. Она рассказала, что с позволения Ее величества более не учится. Я принялась рассказывать принцессе приключения Жиля Блаза. Ее высочество смолкла и долго слушала молча, затем похвалила меня за интересный рассказ. Любовные истории испанского дворянина напомнили принцессе о ее придворном кружке, не так давно сложившемся благодаря сестрам Менгден. Принцесса очень хвалила их, особенно Юлию, потому что «с ней всегда весело!». Ее высочество рас сказала мне в подробностях о любви Юлии и саксонского посланника.

– …Он холост и мог бы жениться на ней…

Дошла очередь, разумеется, и до сплетен обо мне графини Миних.

– Что за глупости болтает о тебе Доротея? Может ли такое быть, чтобы ты влюбилась в несчастного герцога де Лириа; и Доротея утверждает, будто бы ты влюблена до беспамятства!

– Я более не влюблена, – отвечала я сдержанно. – Во всяком случае, не влюблена настолько, чтобы Доротея Миних трубила о моей неразделенной любви по всем дворцовым покоям!

Ее высочество посмотрела на меня ясным, все еще детским взглядом.

– Мои чувства переменятся, – сказала я.

Принцесса кивнула рассеянно.

* * *

Отослано письмо Карлу. Решилась написать письмо Анд рею, подробно изложила историю с кознями Доротеи и моей измышленной любовью к несчастному герцогу. Сплетни могли бы дойти и до ушей обожаемого мною человека. И что бы он подумал обо мне? Но он любит меня и потому не может верить сплетням, тем более таким глупым. Я разорвала письмо.

В большом зале все еще работают Каравак и его помощник. Ее высочество, Юлия Менгден, тетушка Адеркас и ваша покорная служанка снова побывали по желанию Ее высочества в большом зале. Принцесса подарила Караваку золотые часы в форме цветка тюльпана и милостиво говорила с Андреем. Он снова рассказывал о живописи, очень увлекательно. На какое-то мгновение мы очутились наедине лицом к лицу, и он успел назначить мне свидание завтра вечером в оранжерее Аптекарского сада.

На следующий день Их высочества принцессы Анна и Ели завета посетили свадьбу знатного саксонца Кайзерлинга[62] и одной из фрейлин Ее величества. Они решили публично венчаться в немецкой церкви Святого Петра. Обе принцессы – Анна и Елизавета – вели невесту. Обряд бракосочетания совершал старый пастор. Во время его благословения молодых принцесса Анна была очень тиха, набожна и благоговейна. Принцесса же Елизавета была весела, переменчива и во время венчания более применяла свои глаза, нежели уши. Она, казалось, смеялась над голосом пастора, о котором его прихожане говорили, что он в юности сорвал голос.

Великолепие всей свиты и чрезвычайно длинная вереница карет производили значительное впечатление.

Я обратила внимание на хирурга Лестока, врача принцессы Елизаветы. Толкуют о необыкновенном влиянии его на принцессу. Не думаю, что он сам знает наверняка, француз он или англичанин. Ему немногим более сорока лет, он много путешествовал и приобрел основательный опыт. Он говорит почти на всех европейских языках, обладает многими дарованиями и глубоким умом и ведет умеренный образ жизни. Он среднего роста, довольно полон, румян и выглядит здоровым, он любезен, хотя и несколько важен в обращении. Ныне он тайный советник и барон.

* * *

Венчание, которое я начала описывать вчера, заверши лось одним любопытным случаем. На выходе из церкви принцесса Анна споткнулась, потеряла равновесие и едва не упала. Принцесса Елизавета с легким смешком подхватила ее под руку. Я бы и не запомнила это мельчайшее происшествие, если бы не госпожа Сигезбек, не бывшая при этом знаменательном венчании. Она спросила меня, правда ли, что принцесса Анна в церкви упала, споткнувшись, прямо к ногам принцессы Елизаветы. Я отвечала, что никакого падения не произошло. Госпожа Сигезбек задумчиво посмотрела на меня. Я поняла, что ей известно еще кое-что любопытное, но мне она не скажет, не полагая меня достойной слишком большого доверия. Ее высочество принцесса Анна, беседуя с младшими сестрами Менгден, Юлией и Биной, а также с вашей покорной служанкой, вдруг спросила с этой милой непосредственностью, так ей свойственной, правда ли, что ходят толки, будто она во время пресловутого венчания упала, поскользнувшись, под ноги Елизавете и после якобы сказала, что ей еще придется кланяться Елизавете в ноги.

– Правда ли? – повторила Ее высочество голосом детским и нервическим.

Сестры Менгден наперебой заверяли, что ничего подобно го не слышали. Я также могла с чистой совестью дать принцессе отрицательный ответ. Юлия спросила, в свою очередь, кто же рассказал Ее высочеству подобную нелепость. Принцесса оглядела нас беглым взглядом, в котором читалась некоторая обида.

– Вы все в своем заискивании передо мною полагаете меня совсем глупой! Эти слухи исходят из окружения принцессы Елизаветы. Но что возможно сделать? Я не уверена, что обер-камергер будет держать мою сторону, ежели дела мои примут недобрый оборот…

Всевозможным слухам и сплетням следовало бы уделить особое внимание… Я думаю, кому попадут в руки мои записки, кто прочтет их? Для чего я пишу? Или же для кого? Для того, чтобы излить душу? Или все же для неких неведомых мне читателей? Странное чувство почти ужаса охватывает мое сердце, когда я вдруг сознаю, что ведь, по сути, я предназначаю мои писания для тех, которые будут читать все это после моей смерти…

Однако не стану сосредоточиваться на всех этих мучительных и странных моих мыслях и чувствах. Возвращусь к сплетням и слухам. Их естественные источники – резиденция принцессы Елизаветы и комнаты Бирона, обер-камергера. О принцессе Елизавете говорят совершенно противоречивое. Одни полагают ее превосходно одаренной, рассудительной и решительной особой. Для других она – существо, едва ли не полностью в своих действиях руководимое тем же Лестоком. Впрочем, о ее решительности и даже смелости толкуют с некоторой опаской. Как будто всем говорящим ясно, что эти качества могут в некоем итоге предоставить ей императорскую корону! Принцесса Елизавета производит впечатление энергической особы, она среднего роста, с черными как смоль волосами, румяна и полна. Все сходятся на том, что она чрезмерно щедра в подарках; некоторые считают подобную щедрость противоречащей разумным правилам экономии. Все эти мелкие дворянчики, гвардейцы безусловно преданы ей. Она часто выступает крестной матерью их младенцев, и в ее именины в приемной комнате толпятся мундироносцы с подношениями в виде всевозможных печений – пирогов, как заведено в такие дни у русских. Все об этом говорят как о чем-то важном и даже и весьма важном.

Другой источник слухов – беседы во время приемов у обер-камергера. По средам и пятницам в его комнатах собирается немало субъектов, и даже и значительных особ, ищущих дружбы и протекции обер-камергера и его супруги и почитающих за особую милость, если обер-камергер, его супруга и их старший сын заговорят с кем-либо из искателей. По понедельникам, вторникам, четвергам и субботам обер-камергер дает аудиенции в своем манеже перед дворцом, и тогда наибольшее расположение снискивает тот, кто лучше всех разбирается в лошадях. Впрочем, лошадьми обер-камергера вполне возможно восхищаться. Я видела их, они отборнейшие, многие привезены даже из мест весьма далеких, из Персии, к примеру.

Во время подобных приемов толкуют много, хотя и вполголоса и даже и полушепотом, относительно обеих принцесс. Причем Ее высочество принцесса Анна несомненно в этих толках проигрывает. Ее находят более хрупкой и более бледной (дородность и яркий румянец – традиционные достоинства русских красавиц). Хвалят ее спокойный нрав, благочестие и кротость, но как бы мимоходом отмечают некоторую чрезмерность опять же сих похвальных свойств. Говорят также, что если свободная и открытая веселость принцессы Ели заветы вселяет в народ доверие, то спокойный нрав и слишком большая склонность к европейским обычаям принцессы Анны могут отвратить от нее множество ее русских подданных. Все, однако же, замечают, что принцесса Анна образована лучше Елизаветы и обладает более острым умом. Но принцесса Елизавета – женщина, а принцесса Анна – все еще полуребенок. Сплетники видят даже мельчайшие по дробности дворцовой жизни. К примеру, толкуют о многих дюжинах перчаток из дубленой датской кожи, изношенных обеими принцессами в продолжение года.

* * *

Наконец-то! Ее величество открыто объявила о своем недовольстве толками, касающимися обеих принцесс. Императрица поступила совершенно героически и здравомысленно. Впрочем, я не думаю, чтобы сплетники унялись, они просто сделались более осмотрительны.

* * *

Несколько свиданий с Андреем в оранжерее Аптекарско го сада внесли в мою жизнь разнообразие и сделали меня радостной. Я совершенно не думаю о будущем и предпочитаю наслаждаться настоящим. Это лучше, нежели строить планы и прожекты, которые, возможно, никогда не исполнятся. Многие удивятся, узнав о том, что мы ничего не рассказываем друг другу о себе, то есть о годах детства и юности. Мы большею частью молчим, никогда не сплетничаем, не говорим о людях, окружающих нас. Но если завязывается беседа, то это беседа о живописи или о книгах. Он никогда не рассказывает мне о своей жизни в Голландии, но много говорит о голландском живописце Рембрандте, он боготворит этого художника, полагая его непревзойденным мастером изображения в красках на холсте множественных и сложных человеческих чувств. Мне бы хотелось, чтобы мой возлюбленный нарисовал меня, но я молчу о своем желании, потому что это невозможно: рисунок всегда может попасться на глаза кому угодно! Мы оба понимаем, что даже самая невинная зарисовка уличила бы нас… Он целует мои руки, я опасаюсь и желаю большего… При дворе, и в особенности у обер-камергера, толкуют исподтишка о распущенности старшей принцессы, то есть принцессы Елизаветы, о ее многочисленных любовных связях. Ей приписывают даже незаконнорожденных детей!.. Отчего я теперь написала об этих толках? Я вижу чрезвычайную элементарность моей логики, она такова: если высокая особа может позволить себе, то отчего же я не могу… Принцесса Анна еще несколько раз устраивала танцы в зале своих покоев, музыкантов приводил Линар, но Андрей более не принимал участия в этих увеселениях, ему поручено руководство малярными работами во дворце, предназначенном, как все толкуют, для будущего жительства принца Брауншвейгского, однако я не слыхала, чтобы о приезде принца было объявлено открыто и официально. Дворец находится на набережной Невы, неподалеку от императорского дворца, и принадлежит некоему Чернышеву, посланному за границу послом, в Англию, кажется. Андрей недоволен и поделился своим недовольством со мною. Его часто употребляют для работ, совершенно не подобающих живописцу; в частности, для малярных, для окраски скульптур и для реставрации картин… А все же нет худа без добра! Теперь он часто ночует во дворце, и я вижу, что ему это приятно; он рад возможности не являться к жене и теще. А также и возможности видаться со мной. Я ничего не знаю о его родных; он сирота, как и я; происхождение его самое простое; однажды он обмолвился о своем деде, проживавшем в местности под на званием Верховое Заволжье; это был крестьянин, из числа принадлежащих казне, то есть, вероятно, непосредственно правителю империи. Я не расспрашиваю Андрея о прошлой жизни, равно как и о нынешней. Повторяю, это может и должно показаться странным, но мы наслаждаемся беседами о книгах и картинах и даже не представляем себе разговоры промежду нас о низменных материях жизни. Я знаю, он не допустит навязчивости в отношении меня, но он уже дал мне возможность понять его желания. Мы говорили о преимуществах французского стихосложения над немецким. Андрей поднес мне свое стихотворение, красиво переписанное на листе, украшенном также изящными виньетками. Стихотворение кажется мне прелестным. Ронсар не написал бы лучше на своем родном языке. Нет лучшего языка для стихов, нежели французский…

Елена, я олень лесов Луары.
Опять за мной охотится маркиз,
И лошади мой топчут парадиз,
И рыщут псы, но я уйду от кары.

Звезды вечерней сладостные чары
Владеют мной, когда, не глядя вниз,
И сучьями не раня кожи риз,
Я уношусь бесшумно в замок старый.

Зачем мне сила чар, коль Вы опять
Не выйдете на брег Луары чистой
И хлеб из рук не захотите дать,
Увив рога гирляндою душистой.
Сквозь слезы зрю, – у Ваших ног возлег,
Все озарив вокруг, Единорог.[63]

Единорог, всем известно, символизирует девственность, то есть изображение девушки и единорога рядом с ней означает строго хранимую девственность. Я понимаю желания моего любимого, но мне страшно идти им навстречу. Он ни разу не заговорил о графе Эрнсте, но мне все еще стыдно, как будто недостойное вожделение графа загрязнило и меня, запятнало мою честь. Между тем Андрей не считает господина Миниха-младшего даже достойным презрения; я это знаю. Андрей переправляется на остров в лодке, поэтому я стала звать его моим Леандром. – Но ты не можешь утонуть! – сказала я. И он снова поцеловал обе моих руки – левую, близкую сердцу, а затем и труженицу-правую.

* * *

Брауншвейгский принц, внук писателя занимательных романов, доподлинно едет в Россию; во всяком случае, этот отъезд состоится очень скоро. Два письма Карла принесли мне интересное известие. В первом Карл уведомляет нас, меня и тетушку, об увенчавшихся успехом хлопотах господина фон Витте. Карл прозрачно намекал на свое возможное назначение в пажи к некоему герцогу В., который намеревается по делам отбыть в Россию. Разумеется, таинственный «В.» – нетрудно догадаться – принц Брауншвейгский, герцог Вольфенбюттельский… Но следующее письмо уже не было таким радостным. Карла обошел некий фон Бок, именно он сделался пажом отъезжающего принца.

Я, как могла, утешала брата в ответном письме. Я намеревалась было намекнуть ему прозрачно на одно важное обстоятельство, а именно, на то, что жизнь в России, возможно, и не так уж привлекательна. Но я отказалась от своего намерения, потому что вспомнила о более чем вероятной перлюстрации писем, ведь господин Сигезбек давно уже предупредил меня…

Но как же я способна говорить о дурной жизни в России? Отчего бы и нет! Я ведь знаю, что жизнь моя погублена; я и не думала забывать об этой истине. Но моя жизнь погибнет совсем не так, как жизнь красавицы Геро, возлюбленной Леандра, потому что погибнет моя жизнь, а не его, не Андрея… Хотя едва ли он так легко перенесет мою гибель… Но это не будет смерть, я знаю; то есть моя гибель не будет смерть. А что же? Покамест не могу представить себе! Я приобрету заслуженно репутацию развратницы? Нет. Отчего я говорю «нет»? Конечно же, я не хочу подобной репутации. Ни за что не хочу! Но я говорю «нет» вовсе не потому что не хочу и не могу поверить. Я говорю «нет», потому что я знаю: этого не будет. А что же будет?

Маневры завершились, и граф Миних-младший возвратился. Он не обращает на меня ни малейшего внимания. Ни тени домогательств; я бы вздохнула свободно, если бы не это чувство презрения ко мне; я так ясно читаю это чувство в его глазах, когда нам случается очутиться во дворце в одной комнате. К сожалению, нет возможности для меня избежать этих нечаянных встреч. Теперь я тщательно слежу за тем, чтобы не оставаться, никогда не оставаться даже на самое малое время в одиночестве в галерее или в комнатах Ее высочества. Доротея Миних ласкова со мной. Герцог де Лириа серьезно болен и скоро покинет Петербург для того, чтобы вернуться в теплый климат Испанского королевства. Принцесса приметила, как я бывала сконфужена при упоминании его в моем присутствии, и запретила решительно подобные упоминания. Признаюсь, не ожидала от принцессы, обычно кроткой и застенчивой, твердости подобной. А сконфузилась я от стыда за свою ребяческую выдумку. Однажды, в одно из наших свиданий, Андрей сказал мне, что понимает причины моих выдумок. Он не стал вдаваться в подробности. Чрезвычайное наслаждение доставляет мне эта возможность говорить с ним о многом кратко, не вдаваясь в излишние подробности, не увязая в них.

Но я все же не могу понять ненависти графа ко мне. Вероятно, придется, не размышляя много, примириться с тем, что мужчина может ненавидеть девушку за то, что она не поддалась его домогательствам. И можно ли считать его совершенно не правым? Его ненависть ко мне, разумеется, нелепа и даже отвратительна, но, возможно, он чувствует, что я предпочла ему другого человека… Разумеется, графу неприятно чувствовать свое унижение. Пусть только его чувства не изостряются до такой степени, чтобы он догадался о моей тайне. Да он не может догадаться, это ясно. И все же, он, мужчина, способен полагать себя униженным, а я? Какое он имеет право требовать непременного моего согласия удовлетворить его по хоть? Какое он имеет право презирать меня за мой отказ ему? Никто не имеет права посягать на мою свободу!

Я рассказывала Андрею мою хитрость: опасаясь, как бы его прелестный сонет не попался на глаза госпоже Сигезбек, я сама показала ей красивый лист. Ведь я живу в чужом доме, в чужой семье, у меня нет собственной мебели. Конечно, госпожа Сигезбек обращается со мной, как могла бы обращаться с дочерью, будь у нее родная дочь. Но именно поэтому она и может позволить себе войти, к примеру, в занимаемую мною комнату в мое отсутствие, хотя бы затем, чтобы самолично проследить, насколько тщательно прибирает горничная. И вот я показала госпоже Сигезбек прекрасный подарок Андрея и спросила, нравится ли ей, как я переписала сонет любимого моего Ронсара[64], один из сонетов, посвященных им неприступной очаровательнице Елене де Сюржер, фрейлине Екатерины Медичи… Она похвалила меня с достаточным равнодушием, любовной поэзии она не любит и даже не сколько раз сожалела о том, что не имеет права запретить и мне читать подобные стихи. А я действительно люблю эти сонеты Ронсара, посвященные прекрасной Елене де Сюржер, так и оставшейся в девицах до самой смерти…

Когда ты станешь прясть у камелька,
Лицо – увядшей виноградинки подобье;
Голубка дряхлая, припомнишь ли надгробье мое,
Моя любовь, моя тоска…

Но не следует думать, будто я говорила с Андреем так многословно. Нет, я обошлась двумя-тремя фразами и одним четверостишием. Но я все не могла, не в силах была позабыть, как унизил, оскорбил меня граф. И вдруг, не договорив строку Ронсара, я поняла, как думает, угадывает обо мне Андрей, какие его мысли. Он, пожалуй, человек смирный, а не буйный. Он не дворянин и не имеет потому шпаги. Стало быть, это не мог бы выйти поединок, а только драка. Но он не хотел драки, я это поняла; он хотел лишь оскорбить младшего Миниха и тем самым отомстить за меня, за то, что оскорблена была я. Я все угадывала без слов.

– Нет, – сказала я, – если ты дашь ему пощечину, тебя накажут батогами, а то и хуже – вырвут ноздри или сошлют в Сибирь. И ты знаешь сам: таким действием в отношении младшего Миниха ты раскроешь нашу тайну.

– Когда-нибудь я отомщу ему, хоть ты и не веришь в это.

– Я верю в твою храбрость, но я не верю в судьбу.

– Объяснись.

– Судьба все изменит, все расставит по своим местам, как хорошая, но жестокая хозяйка, и деяниями своими устранит саму необходимость мести.

– Но эта твоя речь может означать, напротив, лишь одно: ты доверяешься судьбе.

Я засмеялась и мы впервые обнялись, я припала головой к его груди.

* * *

Открыто и официально объявлено о приезде принца Брауншвейгского. Однако ничего не говорится о нем как о женихе принцессы Анны. Более того, Ее величество запретила распространять слухи и толковать о вероятном замужестве принцессы. Во время одного утреннего приема императрица сказала громко, что принцесса Анна еще слишком молода для вступления в брак.

Сама принцесса кажется мне взволнованной и встревоженной. Искренняя по натуре, она не знает, кому верить: августейшей своей тетке или придворным слухам и толкам. Ее высочество предпочитает теперь проводить время с Юлией Менгден. Эта особа представляется мне пустой и легкомысленной. Поверьте, я огорчена не тем, что теряю расположение именно принцессы! Будь на ее месте ровня мне, оставившая меня ради другой подруги, мне сделалось бы, пожалуй, еще грустнее; то, что я сейчас пишу, может показаться самонадеянностью и хвастовством, но ведь это правда: Ее высочество была моей первой и единственной подругой! И лгут уверяющие горячо, будто любовью к мужчине возможно заменить дружбу между женщинами и будто влюбленной девушке не нужны подруги. Все ложь! В сердце довольно чувств и для любви и для дружбы.

* * *

Я была так несправедлива к принцессе! Вчерашним днем она призвала меня в спальню и беседовала со мной милостиво и доверительно. Ее высочество открыла мне свою растерянность и растрогала меня милым объяснением своего расположения нынешнего к Юлии Менгден:

– Сейчас мне хочется забыться, вытеснить из души все тревоги. С Юлией это так легко! И ведь она нуждается в помощи, а я могу помочь ей…

Я уже знаю, о какой помощи идет речь. Юлия безоглядно влюблена в саксонца Линара, но ее родители отчего-то не одобряют сие нежное чувство. Вернее всего, они не верят в порядочность Линара, в его желание завершить близкое знакомство с девушкой законным браком. Не могу сказать, чтобы они были не правы. Но хуже всего, что я не решаюсь даже намекнуть принцессе на эту крайнюю неосмотрительность ее действий. Со свойственной ей добротой Ее высочество взялась покровительствовать влюбленным. Почти ежедневно она принимает в своих покоях Линара в присутствии Юлии, они сопровождают принцессу в ее прогулках в дворцовом саду. Тетушка Адеркас также стремится не отлучаться из покоев своей воспитанницы и сопровождает милую троицу повсюду, то есть опять же в саду. По-прежнему в зале покоев принцессы устраиваются танцы. Место Андрея в числе кавалеров занимает некто Брылкин, камер-юнкер Ее величества, пригожий молодец. Я решительно отказываюсь танцевать, но это находят вполне естественным: герцог де Лириа не так давно отбыл из Петербурга в далекую Испанию.

Ее высочество, а также влюбленная пара, в сопровождении госпожи Адеркас и Брылкина, ездили в Петергоф. Я прямо спросила тетушку, что она обо всем этом думает. Я совершенно согласна с ней (или возможно сказать, что это, напротив, она согласна со мной). Обе мы трепещем в ожидании появления гнусных сплетен о принцессе. Нас обеих, меня и тетушку, могут полагать соучастницами дурных дел. Разумеется, при нас говорить ничего не станут и волна зловещих сплетен просто-напросто поднимется внезапно для нас и… может погубить нас. Мы не имеем возможности отговорить Ее высочество от покровительства сомнительной паре – ведь это невозможно: открыть принцессе, что ее могут заподозрить в непозволительной связи с Линаром! Принцесса будет несомненно оскорблена, разгневается, мы будем отлучены от Ее высочества… Но быть может, с приездом принца Брауншвейгского Ее высочество отвлечется на собственные жизненные обстоятельства…

Андрей обо всем осведомлен от меня.

– Если бы возможно было нам бежать! – вырвалось у него. – Бежать в чужие земли, в Голландию… – Голос его сделался мечтателен.

Увы! мир далеко не так широк, как того желалось бы нам. Где бы мы скрылись? Императрица могла бы потребовать выдачи Андрея как российского подданного, и голландские власти не замедлили бы исполнить ее просьбу. У нас нет денег, мы не можем покупать себе паспорта и подорожные, останавливаться в хороших гостиницах… Но я знаю, отчего Андрей, начав говорить, не довершает фразу, прерывает свое говорение. Без сомнения, он любит меня, но он и не испытывает ненависти к своей жене. Он не может ненавидеть ее. Странно, но ведь и я прониклась глубоким осознанием безысходности того, что с нами произошло. Она не виновата, она явилась в его жизни прежде меня. Но и он не виновен в своем чувстве ко мне. Я уже не думаю о ней с иронией. Я помню ее босые ноги, у нее маленькие ступни, как мои, а лицо ее под слоем румян выражало простую доброту…

Он обнял меня, а я – его. Мы сидели обнявшись на скамье в оранжерее Аптекарского сада, в окружении дыхания множества растений. Он сказал, что готов ждать бесконечно. Я отвечала, что желаю нашей близости, но мне страшно.

– Тогда пусть это никогда не произойдет, мои чувства к тебе не переменятся…

Боже мой, что мне делать?

* * *

Принц замешкался. Вероятно, что-то препятствует его скорейшему приезду. Между тем в жизни принцессы произошло печальнейшее событие. Скончалась герцогиня Мекленбургская. Принцесса никогда не забывала мать, посещала ее и глубоко огорчалась ее болезнью. На самом деле ни придворная жизнь, ни танцы, ни веселая болтовня с Юлией, ни задушевные беседы со мной не отвлекали Ее высочество от горестных мыслей о матери.

Похороны были весьма пышными. Около шести тысяч человек окружили монастырь Святого Александра. Тело везли под балдахином. Впереди шли гренадеры пехотной гвардии, кадеты, купечество всех наций и дворянство, затем хор певчих (на все голоса, русская церковь никогда не использует никаких музыкальных инструментов). Августейшее семейство представляли Ее величество и принцесса Елизавета, которую вели под руки маршал Миних и канцлер Головкин. Она казалась огорченною. Все дамы двора следовали в процессии под вуалями. Архиепископ Казанский, Илларион, произнес проповедь. На протяжении шести недель совершались молебны. Катафалк влекли шесть лошадей, убранных соответственно горестному событию. Гроб накрыт был черным бархатным покрывалом с большим белым атласным крестом, нашитым в центре, а в углу нашиты были герб и вензель покойной герцогини. Она была облачена в роскошнейшее парадное одеяние. Над гробом натянут был черный полог, украшенный серебряным галуном и вышитым герцогским гербом. Слуги несли факелы. Все участники похоронной торжественной процессии имели на руках белые перчатки. Принцесса Анна ехала в траурном экипаже, также запряженном шестеркой лошадей. По желанию Ее высочества я сопровождала ее, одетая в черное. Ее высочество была в глубоком трауре и временами, казалось, впадала в беспамятство. Я держала наготове серебряный флакон с нюхательной солью для предотвращения тяжелого обморока.

Процессия шествовала не менее трех часов. То и дело производились пушечные залпы половинными зарядами, а при погребении полки дали тройной залп. Должны были палить с крепости, но поскольку раздельные выстрелы звучат слишком мрачно, а высокие персоны редко желают видеть или слышать что-либо напоминающее о смерти, то Ее величество приказала установить орудия снаружи у монастыря.

Тело было погребено по прочтении соответственных молитв и после того, как в руку покойной вложили нечто вроде паспорта к архангелу Гавриилу, своего рода свидетельство о христианской кончине и о причащении святых таин. У присутствующих вплоть до последнего солдата на шляпах был флер.

Прощаясь с умершей, принцесса Елизавета поцеловала ее руку. Госпожа Адеркас и я подвели принцессу Анну под руки к открытому гробу. Принцесса наклонилась, горестно рыдая; тонкое креповое покрывало было мокро от слез. Внезапно принцесса откинула дрожащей рукой мокрое покрывало и, вскинув руки кверху, закричала по-русски, тонко и прерывисто:

– Мамынька! Виновата я! Родная! Распорите вы грудь мою, раскройте сердце! Кру-у-чина ты моя! Родимая!..

Принцесса упала на грудь матери. Мне бросилось в глаза растерянное лицо госпожи Адеркас. Не помня себя, я резко схватила принцессу за плечи, оторвала от гроба, крепко обняла и целовала мокрые щеки, на губах моих задрожал соленый слезный вкус. Принцесса также обнимала меня, цепляясь судорожно тонкими пальчиками за мою одежду…

* * *

Принцессу привезли с похорон полубесчувственной. Вот уже третий день я нахожусь при ней в ее спальне. В ушах моих все еще звучит ее погребальный русский крик. Этот крик поразил меня и, кажется, сказал мне о России более, нежели все, что я до сих пор видела и слышала в этой стране. Я пытаюсь успокоить принцессу, убеждаю ее, что она ни в чем не провинилась перед матерью. Ведь она даже была у ее постели при кончине ее. Сейчас принцесса сидит на кресле в ночной белой шелковой сорочке, отделанной кружевом; красивые волнистые черные волосы не убраны и падают длинными прядями на плечи, за спину и на грудь. Она видится мне совершенным ребенком, маленькой девочкой. Лицо ее красно и опухло от слез, глаза воспалены. Она то и дело закрывает лицо ладонями и, согнувшись резко, содрогается в приступах горького плача. Тогда я встаю со стула, на котором помещаюсь против принцессы, наклоняюсь над ней, глажу по голове. Она открывает лицо, руки в белых широких рукавах падают бессильно на колени. Хриплым детским голосом она принимается говорить о своей покойной матери. Снова плачет горько. Снова говорит. И снова плачет…

Я не видала Андрея четыре дня, но мне чудится, будто я не видалась с ним уже давно и будто я никогда больше не увижу его. Я знаю, мы повидаемся, он найдет возможность увидеться со мной. Я хочу видеть его, и мне бесконечно жаль Анну. Слезы навертываются на глаза. Я все понимаю. Да, герцогиня давно была больна, лежала без ума, без языка, но все же она была жива, она существовала. И вот ее нет, принцесса лишилась матери, бездна разверзлась. Да, отец ее жив, но она не помнит его; она, в сущности, не знает его. И отец – это не мать. Он живет на чужбине, или вернее, на родине своей дочери, в том краю, где она увидела свет.

Прерывистый монолог принцессы раскрыл передо мной ее жизнь. И теперь я полагаю своим долгом записать услышанное.

* * *

Принцесса имеет миниатюрные портреты своих родителей, которые показала мне. Впрочем, едва ли возможно по этим изображениям судить о характерах герцога и герцоги ни. Пожалуй, крупный нос Карла Леопольда, герцога Мекленбург-Шверинского, изобличает нрав, наклонный к буйству, большие карие глаза смотрят ясно и недобро. Щеки отнюдь не впалые, но лицо представляется несколько вытянутым в обрамлении длинного и густо-кудрявого парика серо-белых волос. Голубая орденская лента и застегнутый у шеи красный плащ, подбитый горностаем. На герцогине Катерине Ивановне щегольское платье левантинского атласа, открытые грудь и шея необыкновенно белы. Локоны черного парика перевиты нитками жемчуга. Темные глаза имеют выражение пристальное и отчасти бессмысленное, несколько сощурены.

Брачный союз герцога и племянницы Великого Петра заключен был по обоюдному желанию, то есть по обоюдному желанию русского государя и герцога. Царь, лишь слегка действовавший в это время против Швеции, решился отправиться в Германию с целью ознакомиться ближе с планами и намерениями как союзных держав, так и Герца. Давно предположенный брак его племянницы с герцогом Карлом Леопольдом был в его присутствии отпразднован в Данциге 16 апреля 1716 года. Говорили, что царь вошел с этим новым союзником в соглашение насчет обмена княжеств Шверинского и Гюстровского на что-нибудь равноценное из земель, завоеванных русскими. Но кто только знал Карла Леопольда, тот не мог поверить этому. Дворянство и городские власти главных городов в его владениях сопротивлялись его насилиям и отстаивали свои привилегии, рискуя имуществом и жизнью, почему он даже и за корону никому на свете не уступил бы надежды подчинить их своему игу. Брак этот, впрочем, и без всякой мены был желателен для обеих сторон. Мнение о варварстве русских было до сих пор причиною, что за царских принцесс не сватались. Теперь же царевна Екатерина соединялась браком с германским владетельным князем, достаточно значительным, земли которого по своему географическому положению могли вдобавок с выгодою служить для пользы России, а для герцога царская дочь, приносившая в приданое Висмар, было все, что он только мог желать. Очень красивый собою, умный, храбрый, он мог бы составить счастие супруги, которая была того достойна. Но вышло совершенно наоборот. В продолжение нескольких лет вынесши все, что может вывести из терпения всякую простую мещанку, она вынуждена была наконец удалиться с принцессою, своею дочерью, в Петербург, где и умерла вдали от мужа.

В сбивчивом (вследствие горестного состояния) рассказе своем принцесса всячески пыталась сказать доброе о герцоге, хотя и признавала дурные его свойства.

Несчастная Катерина Ивановна явилась третьей супругой герцога, причем он развелся с двумя первыми женами, одна из которых была прекрасная принцесса Нассауская. Известно, что герцог поджег город Грабов, резиденцию своего младшего брата, поссорившись с ним. А во время свадебного пира герцог едва не подрался с Великим Петром: они до хрипоты спорили, следует ли в бою рубить противника или же колоть… Позднее Юлия Менгден передала мне в одной беседе еще более любопытные сплетни об отце Ее высочества. Ходи ли слухи, будто он всегда предпочитал своим женам своего обер-гофмаршала Эйхгольца и в первую же брачную ночь с принцессой Катериной пришел, будучи совершенно пьяным, в комнату Эйхгольца и завалился к нему на постель.

После заключения этого злосчастного брака, то есть имеется в виду брак герцога с Катериной Ивановной, а вовсе не его, возможно, и брачные, отношения с Эйхгольцем, в герцогстве расположились десять полков русского экспедиционного корпуса. Мекленбургское дворянство, принужденное содержать буйных русских солдат, возненавидело герцога совершенно. Сделалась настоящая война. Герцог бежал и принялся собирать войска. Император Карл VI принял сторону мекленбургских дворян и отправил против армии герцога ганноверско-брауншвейгский карательный корпус. Армия герцога была разбита. Теперь герцогством правила особая комиссия, состоявшая преимущественно из дворян, бывших подданных герцога. Ему оставлены были только город Шверин и крепость Демитц. Супруга герцога напрасно умоляла своего дядюшку, Великого Петра, о помощи. В это тяжелое время для герцогской четы, спустя два года после заключения брака родилась их единственная дочь. Она появилась на свет в начале зимы в городе Ростоке. При крещении по лютеранскому обряду девочка получила следующие имена: Елизавета Екатерина Христина. Раннее свое детство, до четырех-пяти лет, принцесса помнила крайне смутно. Когда она напрягала память, ей представлялись бесконечные разъезды по дурным дорогам, отчего-то всегда в дождь и стужу. Когда принцессе минуло четыре года, ее мать возвратилась в Россию с маленькой дочерью. Вероятно, этот длинный путь в отечество своей матери и запомнился принцессе. Сама она горячо уверяла меня, что ее мать вовсе не желала расставаться со своим супругом навсегда; напротив, по мнению дочери, Катерина Ивановна отправилась на родину с целью ходатайства перед Великим Петром о содействии в примирении герцога Карла Леопольда с императором Карлом VI. Как бы то ни было, герцогиня поселилась в подмосковном имении своей матери, называемом Измайлово, и более к супругу не возвращалась. В ту пору Анна Ивановна, сестра Катерины, еще и не полагала, что когда-нибудь сделается русской императрицей. Она вдовела в Курляндии, то и дело наезжая в Россию. Маленькую принцессу, единственную свою племянницу, она сердечно полюбила и в письмах к сестре неизменно приписывала: «Дорогая моя племянница, пиши, мой свет, ко мне, чего сердечно желаю, тетка Ваша Анна». И восьмилетняя девочка старательно выводила под диктовку матери почтительные слова.

Великий Петр недурно относился к вдове своего брата Ивана, царице Прасковии[65], и ее дочерям, но не прочь был и от того, чтобы указать им их низшее – в сравнении с его супругой и детьми – место. Так, по случаю свадьбы Анны Ивановны с герцогом курляндским государь устроил весьма оригинальное увеселение: приказал собрать из всех домов знати в Москве и Петербурге карликов и карлиц и торжественно отпраздновал в доме князя Меншикова бракосочетание своего придворного карлы Якима с карлицей Прасковии, вдовствующей царицы. Таким образом отпразднованы были две свадьбы, в сущности: герцога курляндского с Анной и карлика Якима с карлицей. Пожалуй, намек был весьма прозрачен. Известно, что государь Петр, охочий до естественных наук, велел сделать постель новобрачных карликов в своей спальне и – трудно в это поверить, но говорят! – наблюдал за их совокуплением. Брачные отношения его племянниц с герцогами Курляндским и Мекленбургским интересовали его, кажется, куда менее. Надо сказать, что карлики и карлицы представляют для русской знати своего рода idée fixe[66]; богатые дамы перекупают их друг у дружки и даже крадут. Некая мадам Плодомасова едва не избила в кровь мадам Лескову, обвиняя ее в краже карлицы чрезвычайно малого роста и потому очень ценной. Знатные господа в своих домах постоянно окружены всевозможными карликами и прочими уродливыми калеками, очень ценятся также и калмыки, поскольку их плоские лица кажутся очень некрасивыми. Держат также и шутов, многие из которых попросту сумасшедшие, страдающие безумием или же слабоумием. Подобное зрелище в богатых домах должно действовать удручающе на просвещенного человека. К великому сожалению, Ее величество не отстает в подобных развлечениях от своих подданных. Однако императрица предпочитает все же не калек и не сумасшедших, но шутов действительно остроумных. Удивительно, что принцесса, выросшая среди подобных увеселений, неоднократно говорила мне, как неприятно ей видеть всех этих карликов, калек и безумцев. В ее окружении их нет. Однажды у нее вырвалось:

– Поверь, Элена, если когда-нибудь мне доведется править империей, первое, что я сделаю, – распущу весь этот штат придворных безумцев и калек! И пусть это мое действие послужит примером для моих знатных и богатых подданных…

Я подумала тогда, что едва ли богатые и знатные подданные будут довольны, если им предложат отказаться от их варварских, но приятных им навыков. Пожалуй, они еще могут возненавидеть свою гуманную правительницу! Что говорить об армии калек, безумцев и карликов, кормящихся с барских столов! Они привыкли вести жизнь, хотя и полную диких унижений, но все же сытую и праздную. И это варварское бытие, конечно же, более для них привлекательно, нежели скромное существование в особых приютах, предполагаемое будущей императрицей… Но я решила проявить благоразумие и промолчать…

Однако вернусь к детству Ее высочества. Память ее сохранила отрывочные, хотя и яркие картины. Попытаюсь воспроизвести их в том порядке, в каком излагала Ее высочество…

* * *

Раннее утро. В имении Измайлово. Вдовствующая царица Прасковия еще в постели. Герцогиня Катерина Ивановна полуодета, а ее сестра, названная Прасковией, как и мать, едва проснулась. Пятилетняя принцесса, которую все родные зовут Аннушкой, просыпается в своей деревянной кроватке от шума, смеха и громких голосов, говорящих по-немецки. Немецкую речь она слышит вокруг себя чаще, нежели русскую. Вот и сейчас девочка открывает глаза, приподнимается и тотчас улыбается любезному веселому гостю. Это Фридрих Вильгельм Берхгольц, камер-юнкер голштинского герцога Карла-Фридриха, жениха цесаревны Анны Петровны, старшей дочери Великого Петра. В ту пору герцог Карл-Фридрих еще метался в разъездах между Москвой и Петербургом, следуя за государем и не зная, будет ли принято окончательное решение о бракосочетании. Уже после смерти императора он сделался мужем цесаревны и увез ее в свои владения… Фридрих Вильгельм Берхгольц[67], его приближенный, хорош собою, умен и остроумен в беседах. Рассказывая мне о нем, принцесса призналась о близких отношениях Берхгольца и ее матери. Ее высочество оправдывала герцогиню:

– Матушка была так одинока, замужество принесло ей столько печали. Я никогда не буду способна осудить ее. А ее избранник был так добр ко мне. И… мне стыдно признаться, но я столько раз мечтала видеть его своим законным отцом! Но брачный союз меж ним и матушкой не мог совершиться. Мой отец жив и сейчас, я никогда не желала его смерти, я часто думаю о нем, однако я совсем не помню его…

Меня снова и снова поражает удивительная чистота помыслов и чувств, свойственная Ее высочеству; она так спокойно и просто может говорить о дурном, о страшном, о двусмысленном. Кажется, никакая грязь никогда не замарает ее душевной чистоты. Она часто берет на себя смелость задумываться о материях весьма серьезных. Вспоминая о Берхгольце, принцесса кстати заговорила о немецком языке:

– В сущности, это мой родной язык, язык моего детства, моей первой родины. Равно как и французский, он гибок и прекрасно приспособлен к выражению самых сложных чувств и мыслей. Не подумай, Ленхен, будто я не люблю Россию, но ведь говорить на русском языке совершенно невозможно! По-русски возможно лишь причитать или браниться, все прочее выходит неуклюже, тяжеловесно…

– В тесной близости с европейскими языками и русский когда-нибудь разовьется, приобретет стройность, гибкость и богатство, – осторожно заметила я.

– На это уйдет не менее ста лет! Я не доживу… – Принцесса рассмеялась. Но это «не доживу» она произнесла таким голосом, невольно жалобным, так чуть растягивая звучание, что мне сделалось грустно, хотя я и улыбнулась ей…

Однако я очень отвлеклась от рассказа принцессы о ее детских годах. Итак, пора возвращаться к ее непосредственному, искреннему и сбивчивому повествованию. Вот она, пятилетняя, разбужена шумом голосов и протягивает из кроватки руки навстречу улыбке Берхгольца. Герцогиня, весело смеясь, подносит милому гостю стакан венгерского. Прасковия, молодая тетка маленькой принцессы, младшая сестра герцогини, вбегает в комнату в одной рубашке, с распущенными по плечам волосами и гребнем в руке. Взвизгнув, она хватает брошенную на стуле мантилью, прикрывается и затем протягивает любезному Берхгольцу руку для обычного целования.

Берхгольц часто наезжает в Измайлово. Маленькая принцесса видит его из окошка, прекрасного красавца, верхом на красивой серой лошади, и хлопает в ладошки и громко зовет его сверху. Герцогиня больна, однако у ее постели собралось шумное общество. Василий Петрович, денщик и фаворит императора, препирается шутя с братом царицы Прасковии, Салтыковым[68]; оба только что отобедали в покоях царицы и совершенно пьяны. Пьянство продолжается и у постели больной. Дамы также сильно пьют, как это в обычае у русских. Герцогиня лежит в постели; она так охрипла, что едва может говорить, однако же она делает над собою усилия и более двух часов разговаривает с Берхгольцем, стоящим у ее посте ли. В числе дам и старая княгиня Ромодановская[69], против воли, по настоянию Василия Петровича выпившая лишнее. Больная подтрунивает над ней и дразнит ее графом Бонде. Разговор идет о предстоящем вскоре отъезде двора в Петербург. Герцогиня хриплым от болезни голосом в шутку говорит Берхгольцу, будто слышала, что Его высочество не хочет туда ехать, а думает остаться в Москве.

И снова герцогиня весело беседует с Берхгольцем. Маленькая принцесса настораживается, поскольку речь идет о ее отце. Катерина Ивановна говорит, что ее супруг не решается приехать в Россию, и переводит свои слова царице Прасковии, вошедшей в комнату. Царица в ответ произносит целую тираду, которую герцогиня, в свою очередь, переводит Берхгольцу. Вдовствующая царица сожалеет о нежелании герцога, своего зятя, приехать в Россию, где с ним несомненно обращались бы отлично.

И снова герцогиня весело беседует с Берхгольцем. Она рассказывает ему, что император решился послать генерала Бонна в Данциг к ее супругу, которого тот должен убедить приехать в Ригу, потому что хорошо ему знаком и прежде был очень любим им. Герцогиня мало знакома с этим генералом и расспрашивает Берхгольца, что за человек генерал Бонн. Она снова и снова сетует на то, что супруг ее в большой беде и положение его весьма и весьма затруднительно. Затем герцогиня внезапно звонко хохочет и уверяет гостя, будто император посоветовал ей во избежание слишком большой полноты меньше спать и меньше есть…

– Со вчерашнего дня я не смыкала глаз и ничего не ела! – И с этими словами она приказывает подавать постные кушанья, ест сама и угощает Берхгольца.

Гость шутит, что герцогиня скоро оставит пост и бдение, поскольку не имеет охоты ни к тому, ни к другому…

У Прасковии Ивановны, младшей сестры герцогини, опухли пальцы на обеих руках, и она не в состоянии выйти к гостю. Герцогиня и Берхгольц ходят по комнатам, задерживаясь у больной Прасковии. Герцогиня покончила со всеми своими жалобами и сделалась необыкновенно весела. Маленькая дочь ходит следом за ней, ухватившись крепко за юбку атласного пышного платья. Герцогиня смеется и треплет дочь по щеке. Она никогда не наказывает маленькую принцессу и старается как можно реже разлучаться с ней. Катерина Ивановна и Прасковия развертывают перед гостем новые носовые платки из китайского шелка. Прасковия имеет два таких платка, но они еще не подрублены. Герцогиня отдает гостю свой платок, уже подрубленный, с приказанием, чтоб на другой день, когда она вынет простой платок, Берхгольц не медля вынул бы дареный шелковый с целью доказательства, что имеет его всегда при себе…

Герцогиня лежит с опухшей ногой. Берхгольц пользуется каждым удобным случаем, чтобы оказаться при ней. Она находится в большом страхе, что император скоро примется за ее больную ногу. Она говорит своему другу, не чинясь, что Великий Петр полагает себя не только великим государем, но и великим хирургом и охотно сам берется за всякого рода операции над больными. Вспоминают оба о купце Тамсене, которому император собственноручно и вполне удачно сделал большую операцию в паху, причем пациент трепетал в смертельном страхе, потому что операцию эту представляли ему весьма опасною…

Затем принцесса помнит себя в Петербурге, в саду. Гремит пушечный выстрел, и это означает, что государь проснулся после непродолжительного дневного сна. Маленькая принцесса не хочет отойти от одного из фонтанов, потому что в бассейне лежит живой тюлень. Появляются обе императорские принцессы, Анна и Елизавета, они ведут за руки свою младшую сестру Наталию[70], ровесницу маленькой принцессы, приходящуюся ей двоюродной теткой. Эта бойкая, хотя и болезненная девочка скончалась от оспы спустя несколько дней после смерти своего отца. При встречах девочки играют вместе, но маленькая Аннушка все же дичится Наталии. Девочек сажают в небольшую тележку и долго катают по саду. Взрослые пьют. Затем герцогиня уезжает с дочерью. Маленькая принцесса немного завидует императорской принцессе Наталии, которая остается и будет вечером танцевать вместе со своими старшими сестрами…

Аннушка ест такую же пищу, как и большие, взрослые. В Измайлове принято питаться по-старорусски, а это означает кушать крайне много, принимая пищу тяжелую и нездоровую. Маленькая девочка часто хворает от подобного питания: ее тошнит, пучит животик, на щеках высыпают прыщи…

Блаженное Измайлово – обитель развращенности всех видов – от московского блядства (bladstvo) до изящной европейской immoralite[71]. Нижние этажи помещений измайловского дворца, принадлежавшего вдовствующей царице Прасковии, так называемые подклети, переполнены калеками, уродами, безумцами, неизменными карликами и карлицами. Эти последние, а также шуты и шутихи щеголяют в пестрой одежде, в красных и желтых сапогах. Всевозможные богомолки ходят в темных платьях. Тесные комнаты дворца звенят криками птиц, содержащихся в клетках. Помимо соловьев, канареек и перепелок здесь можно увидеть (и услышать) и попугаев. Шуты и безумцы громко выкрикивают непристойности, кувыркаясь и катаясь по полу. Простонародные музыканты дудят в дудки. Толстая бабушка Прасковия таскает служанок-девок за косы и бьет по щекам. В сенях по приказу вдовы-царицы устраивается качель с ватным сиденьем, обтянутым бархатом. Девки качают Аннушку, но раскачивать качель высоко бабка запрещает. Не дозволяет она и кататься на Масленице с горок скатных, боится, как бы внучку единственную не повредили.

В Измайлове ведется большое хозяйство, давно, еще в царствование Алексея Михайловича, отца Петра и Ивана, разведены обширные сады. Дворцовые хоромы – деревянные; каменные – только церкви Святого Иосифа и Покрова Пресвятой Богородицы. В измайловском хозяйстве много крестьян в крепи. Однако тяжелые работы, строгие взыскания и всякого рода притеснения, обычные в России во все времена по отношению к простонародью, заставляют измайловских крестьян искать спасения в бегстве. После смерти царя Алексея Михайловича из шестисот шестидесяти четырех крестьянских семейств, поселенных в Измайлове, четыреста восемьдесят один двор в бегах; остальные крестьянские семьи числились готовыми к бегству, «наготове бежать».

При царице Прасковии Измайловом заправлял некто Василий Алексеевич Юшков, имевший старинный московский чин стольника. Ни для кого не была тайной короткая и чрезвычайная близость этого человека с царицей. Она была очень к нему привязана, и об этом все знали, но, разумеется, не говорили открыто.

Летом приятно было прогуливаться в дворцовом саду. Все, включая царицыного любимца Юшкова, крали самым бессовестным образом. Кушанья подавались дурно приготовленные, заправленные маслом из грецких орехов или льняного семени. Великий Петр отзывался о дворе своей невестки весьма нелицеприятно: «Двор моей невестки – госпиталь уродов, ханжей и пустосвятов». Однако царица стремилась угождать «братцу», великому государю, и всячески заискивала перед ним и унижалась, поскольку подобные заискивания и унижения – в обычае у русских; они полагают естественным подобные унижения перед высшими. Поэтому царица являлась на свадьбах немецких купцов, покровительствуемых государем, и вслед за ним езжала в Петербург скверными ухабистыми дорогами.

Катерина Ивановна всегда оставалась любимицей своей матери. Позднее Ее высочество показала мне письма царицы Прасковии, писанные к герцогине Мекленбургской. Впрочем, Прасковия не умела ни читать, ни писать, и потому даже самые интимные письма к дочерям диктовала все тому же Юшкову, которому доверяла чрезвычайно. Он же читал своей покровительнице ответы дочерей, Анны и Катерины. Письма царицы написаны по-русски, то есть неуклюже и тяжеловесно… С позволения Ее высочества я буду приводить отрывки из этих писем…

«Катюшка свет мои здравствуи прибуди на табою миласть Божия и Пресветые Богородицы милосердие А большая мне печаль а тебе письмы твои Катюшка чту и всегда плачу на их смотря При сем буть натобою мае и отцово благословение Писавый мать ваша царица Прасковья».

Меня удивило это письмо, поскольку из его содержания явствовало, что царица писала самолично. Однако принцесса объяснила мне, что просто-напросто не в обычае указывать на писание с голоса…

– Один лишь великий император Петр Алексеевич писал письма самолично…

Однако царица Прасковия не просто готова была всячески унижаться перед государем. Она искренне преклонялась перед ним и готова была верить его мнениям и суждениям безоговорочно. Если государь нечто изволил высказать или при казать, стало быть, оно верно. О таком отношении царицы к Великому Петру можно полагать, к примеру, по одному из ее писем к дочери Катерине:

«О болезни твоей что ты ко мне писала я удивляюсь тому что какое твое брюхо Надобно гораздо пользоваться и зело сокрушаюсь Ежели были вместе могли б всякую пользу сделать По письму Вашему всеконечно будут Вам воды действовать в Вашей болезни также и дядюшка изволил рассуждать про болезнь твою как чел письмо то которое ко мне пишешь чтоб конечно Вам ехать к водам как в Риге будете для того что от Риги не далеко Сестра моя княгиня Настасья больше пятнадцати лет все чаяла брюхата и великую скорбь имела пожелтела и распухла и в болезни ее и докторы все отказали И ее государь изволил послать к водам пока от тех вод выздоровела как не бывало болезни и все стало быть временно».

То есть ежели Великий Петр посылает пить Олонецкие лечебные воды, следует ехать не медля и не рассуждая.

Царица посылала дочери подарки: дорогие меха, горностаев и соболей, а единственной внучке, «крошечке-малюточке», «внученьке Аннушке» – игрушки деревянные, катальные бочечки. Но герцогиню более радовали деньги, золото, посылаемое государем.

Следуя новым веяниям, царица намеревалась учить внучку русской грамоте, для чего предназначена была особая крепостная девушка, умевшая читать и писать. Эта девица, по имени Арина Шостаковская[72], и сделалась первой наставницей принцессы в учении русском по приезде герцогини с маленькой дочерью в Россию. Русское учение, начатое Ариной Шостаковской, продолжил архиепископ Феофан Прокопович. Я спросила, что же стало в дальнейшем с этой грамотной девицей. Арина Шостаковская просилась замуж за одного из доверенных царицы, некоего Данилу Давыдова, который был отнюдь не прочь от женитьбы на ней. Однако царица не дала согласия на брак, а затем о браке уже и не могло быть речи, потому что Давыдова сослали по указу государя, о чем еще будет у меня возможность рассказать. Арина же не так давно скончалась от каменной болезни. Принцесса и посейчас хранит добрую память о своей русской наставнице. Ее высочество уговорила герцогиню, когда та еще не была вконец одолена болезнью, отпустить на волю с вознаграждением двух сестер Арины, что и было исполнено.

Теперь же я хочу привести два письма царицы Прасковии, писанные к маленькой внучке. Содержание этих писем, или, как говорят по-русски, – грамот (gramota), любопытно сопоставить с некоторыми поступками и действиями царицы-вдовы, которые я надеюсь описать в дальнейшем.

Итак, письмо первое: «Друг мои сердечныи внучка здравствуи с батюшкои и с матушкои Пиши же ко мне свое здоровие и про батюшкино матушкино своею ручкою Да поцалуи за меня батюшку и матушку Батюшку в правои глазок и матушку в левои».

Другое письмо: «Внучка свет мои желаю я тебе друг мои сердечнои всякого блага от всега моега сердца Да хочетца хочетца хочетца тебя друг мои внучка тебя мне бабушки старои видеть и подружица Старая с малои очен дружно живут А мне с тобои о некаких нуждах самых тайных подумать и переговорить».

Эти письма показались мне трогательными, о чем я и сказала тотчас принцессе. Та отвечала, что бабушка всегда оставалась нежна с ней и особенно заботилась о том, чтобы маленькую внучку посытнее кормили и потеплее одевали, кутали.

– Никаких тайн она мне не открыла. Возможно, намеревалась, но не решалась, видя мое малолетство. Я могу лишь предполагать, каковы были эти тайны. Я знаю слухи о том, что моя мать и тетки не являлись кровными детьми своего отца, царя Ивана Алексеевича. Намеревалась ли бабушка открыть мне имя своего возлюбленного? Не знаю. Как не знаю, стоит ли мне верить слухам. В любом случае это не мог быть Юшков, появившийся в Измайлове много позднее. Юшков был моложе бабушки пятнадцатью годами. Арина Шостаковская рассказала мне о его коротких отношениях к бабушке. Толковали, будто они сблизились до такой короткости, что бабушка сделалась от него беременной и имела безвременные тайные роды, но ребенок тотчас скончался. Бабушка часто ласкала меня, приговаривая нежные слова по-русски. Также она приказала Арине рассказывать мне длинные русские сказки о прекрасной волшебнице Василисе и злой колдунье Бабе-Яге. Я желала бы любить бабушку всем сердцем и чтить память о ней, но одно мучительное воспоминание терзает мою душу и страшные картины встают перед моими глазами…

Принцесса в своих воспоминаниях дошла и до этих страшных картин, а следовательно, и я дойду в своих записках до описания страшного зрелища. Но покамест буду идти за рас сказом принцессы.

В Измайлове герцогиня занимала несколько просторных флигелей. Вместе с ней прибыла и ее свита, возглавлявшаяся мекленбургским уроженцем, капитаном Бергером.

Почти ежедневно гостили в Измайлове известный Берхгольц и другой голштинец, граф Геннинг Фридрих Бассевиц[73]. Комнаты меблированы дурно. Лучше всего – спальня герцогини, обитая красным сукном. Маленькая принцесса спит в алькове, рядом с постелью своей матери. Утрами девочка почасту выбирается из алькова и влезает на материно ложе. Полнотелая мать пахнет сдобным запахом здоровой женской плоти. Маленькая принцесса, детски забавляясь, выпрастывает большие круглые груди матери из открытой сорочки и двигает их, шлепает по ним ладошками, как по крутому тесту. Герцогиня смеется и щекочет маленькую дочь, которая заливается ответно детским смехом. Герцогиня, кажется, не вполне доверяет нянькам, приставленным к маленькой принцессе заботливой бабушкой, равно как и Арине Шостаковской. Катерина Ивановна предпочитает, чтобы дочь проводила более времени со своими мекленбургскими gouvernantes[74], Марией Эленой и красавицей Ханной Ш., незаконнорожденной дочерью отца капитана Бергера. Именно благодаря их воспитанию принцесса говорит и читает на немецком, английском и итальянском языках. Когда в свое время болезнь герцогини приняла опасный оборот, императрица распорядилась отослать мекленбургских подданных герцогини назад в их отечество. Юная принцесса горько плакала, прощаясь со своими воспитательницами…

Все же герцогиня Катерина Ивановна не пренебрегает и отечественными развлечениями; при ней, в ее покоях, толкутся слепые гудошники и притворно безумные шутихи, из которых одна особенно пугает принцессу. Безобразная в своем грязном рубище, старуха запросто разгуливает в покоях герцогини и, подчиняясь приказу последней, пускается в пляс, высоко поднимая спереди и сзади лохмотья одежды. Бассевиц и Берхгольц, впрочем, не выказывают одобрения подобным забавам Катерины Ивановны…

Толстая царица Прасковия, сама именовавшая себя «старухой» и «бабушкой», на деле была чуть старше сорока лет. Помимо прочих служителей император определил к ней в Измайлово некоего Василия Деревнина. Это был грамотный человек, подьячий, то есть служащий дворцовой канцелярии, подчиненный письмоводителю, дьяку. Эти дьяки и подьячие еще в начале самостоятельного правления государя Петра и при его отце и деде и их предшественниках, да, в сущности, и теперь, являлись и являются единственными в России людьми, умеющими читать и писать по-русски. А надо сказать, что известный Юшков, гордый связью и доверием к нему царицы Прасковии, отличался своеволием, заносчивостью, всячески третировал подчиненных ему служителей, вел себя с ними крайне дерзко и распоряжался ими по своему произволу. Он, придравшись к какому-то малозначительному непорядку или недостатку, жестоко наказал и унизил Деревни на. А вскоре в тайной канцелярии государя оказалось анонимное письмо – донос, в котором содержались сведения о близких отношениях царицы с Юшковым, о безвременных родах царицы мертвым ребенком и еще Бог весть о чем! Об этом письме ходили слухи довольно широко. Позднее я сказала об этом роковом письме Андрею, однако же он, не наклонный критиковать способы правления государством и обсуждать поведение высочайших особ, высказал мне безапелляционное свое мнение, сразу перейдя на русский язык, то есть неуклюже и тяжеловесно: «Злым, отчаянным, воровским вымыслом на честь Ея величества Параскевии Феодоровны и к поношению ея имени предано было то письмо приказной публике!» И тотчас же он заговорил, уже на немецком языке, о каких-то растениях, высаженных в оранжерее по указанию господина Сигезбека…

Но я возвращаюсь к Деревнину. Из слов Ее высочества я так и не уяснила себе, то ли он написал доносное письмо, то ли случайно попало в его руки письмо царицы к Юшкову, на писанное тайными шифровальными значками, то ли цифрами, то ли некими иероглифами, что, впрочем, весьма сомнительно, поскольку царица не знала даже и простой русской грамоты. Короче, Деревнин бежал. Принялись искать его и по ходу дела арестовывали и допрашивали с пристрастием, то есть с побоями, множество разного народа. В конце концов беднягу схватили и передали в ведение той самой государственной канцелярии, называемой Тайной. Деревнина после допросов посадили в тюремный подвал. Происходило это в Москве, и царица, сведав о задержании Деревнина, тотчас двинулась туда в окружении своих наиболее приближенных служителей, в числе коих находился и Юшков, и возлюбленный Арины Шостаковской Данила Давыдов. Служители царицы ворвались в темные арестантские помещения, освещая их зажженными свечами, и после короткой драки с часовыми, отворили помещение, где содержался Деревнин. Тогда, предугадывая, что сейчас произойдет нечто ужасающее, двое из слуг царицы, Данила Давыдов и Дмитрий Кузьмин, тишком выбрались наружу и, поспешно оседлав лошадей, помчались к Ивану Ивановичу Бутурлину[75], зная, что у него в гостях герцогиня Мекленбургская с маленькой дочерью. Им, разумеется, хорошо была известна любовь царицы Прасковии к дочери «Катюшке», и потому они надеялись, что герцогиня, прибыв, остановит возможные жестокие действия царицы…

Царица же немедля принялась жестоко избивать беднягу Деревнина…

Выслушав тревожный рассказ служителей своей матери, герцогиня собралась ехать. Принцесса говорила мне, что, как это обычно бывало, попросилась ехать с герцогиней. Меня, конечно, удивило, отчего герцогиня не отказала маленькой дочери и взяла ее с собой. Едва ли Катерине Ивановне не могло быть известно, какое зрелище представится их глазам в тюрьме…

Крепко уцепившись за материну руку, принцесса, путаясь в складчатом подоле платьица, бежала следом за матерью по темному коридору подвала. Их окружали караульные, вконец растерянные. Едва вступили быстрыми шагами в тюремное помещение Деревнина, как представилась им картина, воистину могшая истерзать глаза и уши. На полу бился в конвульсиях несчастный Деревнин, голова его пылала, подожженная по приказанию царицы. Герцогиня махнула рукой, и кто-то из караульных затушил пылавшую голову полой кафтана. В мрачном похоронном свете нескольких свечей тяжело пахло жженым человеческим мясом и паленым волосом. Волосы на голове Деревнина сгорели совершенно, лицо вздулось, посинело и почернело, глаза заплыли опухолью; сквозь раздутые черные губы едва звучали мучительные стоны. Царица, размахивая тростью, била лежащего по его ужасно обожженному лицу…

Герцогиня подошла к царице и что-то зашептала ей на ухо. Девочка не могла отвести глаз, широко раскрытых, от бабушкиного страшного лица, искаженного злобой. Царица кричала и непристойно бранила Деревнина. Она не заметила внучки, но все же вняла просьбе дочери и отбросила в сторону трость… Мария Элена, сопровождавшая герцогиню, подхватила на руки полубесчувственную девочку и вынесла наружу…

В тот же день царица с дочерью и внучкой вернулись в Измайлово. После того принцесса уже не могла одолеть чувства ужаса, охватывавшего все ее детское существо всякий раз (а это, разумеется, происходило частенько), как ласковая бабушка нежно обнимала внучку, приговаривая обычные русские простонародные словечки ласки… Ее высочество боялась раздумывать много о виденном ужасе и, естественно, запретила себе осуждать царицу, но чувства ужаса, черного и мрачного, преодолеть не могла. Случалось, царица Прасковия примечала скованность и пугливость внучки и тогда ласково же звала ее «букой» (buka)…

Царица тщетно добивалась выдачи Деревнина ей. Государь не позволил ей самой чинить суд и расправу. Более того, все ее служители, участвовавшие в мучительстве Деревнина ею, были избиты батогами, то есть палками, и сосланы далеко на север обширной Российской империи. В их числе пострадали и неповинные Дмитрий Кузьмин и Данила Давыдов. К великому своему горю царица потеряла также и Юшкова, сослан был и он. Судьба несчастного Деревнина осталась неизвестна принцессе: то ли он умер в заточении после побоев, столь жестоких, то ли был также сослан, а, возможно, что даже и освобожден… Лишившись возлюбленного фаворита, царица Прасковия чрезвычайно горевала, но, конечно же, не посмела высказать государю свои печали и недовольство и продолжала всячески льстить Его величеству и всеми возможными способами угождать ему. Государь также не высказывал ни малейшего осуждения ее проступков. Царица по-прежнему пользовалась его милостями и была непременной участницей пиров, свадеб, маскарадов и торжеств по случаю спуска на воду новопостроенных кораблей…

Вспоминая свое детство, принцесса то и дело повторяла, что герцогиня не любила надолго разлучаться с ней. Поэтому Ее высочество запомнила себя подле матери в тряской коляске, то и дело увязающей в непролазной грязи, среди коей плавали вкривь и вкось балки дурно устроенной московской мостовой. Перед глазами маленькой принцессы кружились в танцах всевозможные Ромодановские, Головкины, Татищевы, Матвеевы, Салтыковы… Во всех домах производились танцы и в измайловских комнатах продолжились. Герцогиня горячо оправдывала супруга, которого Бассевиц обвинял в сумасбродстве… Танцевали все…

Запомнился принцессе и ее четвертый день рождения. Танцевали так много, что в измайловских комнатах сделалось парно и жарко. Маленькая принцесса танцевала с большим Берхгольцем, радостно и возбужденно прыгала, схватившись за обе его теплые руки своими тонкими ручками. Когда танцы все же завершились, принцесса не хотела отпускать своего партнера и упрашивала его приехать и на другой день. Ей было обещано. И вправду на следующий день, рано поутру, герцогиня послала за Берхгольцем, который не за медлил приехать и снова танцевал с принцессой…

Во время своего житья в Германии герцогиня Катерина Ивановна пленилась виденными ею театральными представлениями и пыталась и в Измайлове устроить нечто вроде театра. Актеры были крепостные дворовые измайловского деревянного дворца, в Измайлове же были изготовлены домашними средствами костюмы для спектаклей. Фарсовые пьески сочинены были самой герцогиней по-русски. Маленькой принцессе не довелось, впрочем, побывать в этом домашнем театре, и она даже знала, отчего мать не допускала ее на представления: принцесса слышала, как та же Арина Шостаковская говорила своей товарке, комнатной девушке царицы Прасковии, что пьесы были смешны, но малопристойны. Берхгольц и Бассевиц, конечно же, не так хорошо понимали русский язык драматических сочинений герцогини…

Беседы Арины с ее товарками, которые велись беззастенчиво в присутствии маленькой девочки, давали принцессе много любопытных сведений. Так она узнала подробности зверского обращения Салтыкова, брата царицы Прасковии, с его женой. Другой раз принцесса нечаянно услышала, как Берхгольц поделился с капитаном Бергером: «Вообще, все это ночное посещение не сделало на меня выгодного впечатления, хоть мне и пришлось видеть много голых шей и грудей». Из последующего разговора все той же Арины с ее ближайшей товаркой выяснилось, что герцогиня водила Берхгольца ночью в помещение, где спали ее русские фрейлины. В тот раз Берхгольц прибыл в Измайлово как вестник скорейшего прибытия в Москву из Санкт-Петербурга императора, Великого Петра…

Смутно помнила себя принцесса на палубе корабля, на барке подле бабушки…

Долгие беседы со мной несколько успокоили Ее высочество. Наконец-то я могу ехать домой, то есть в дом Сигезбеков. Я утомлена до чрезвычайности. Одно мелкое, но неприятное происшествие усугубило мое дурное настроение. Вблизи покоев императрицы, на лестнице, мне встретилась известная Авдотья Воронихина, чесальщица пяток. Она первая мне поклонилась, как и должно быть. Я в ответ поздоровалась, произнеся приветствие на русском языке. Она не посмела говорить со мной и смотрела с подобострастием, поскольку полагает мое положение при дворе выше своего, фактически я подруга принцессы; да, это так. В те короткие минуты, покамест мы стояли друг против друга, я мучилась противным чувством гадливости. Ведь это была мать жены Андрея, и при мысли о его положенной короткости с женой дурные чувства отвращения и гадливости охватывали мою душу все более и более, вызывая едва ли не черноту перед глазами. Или это всего лишь следствие усталости…

* * *

Во дворец меня не призывают. Я отдохнула, пришла в себя. Я ценю деликатность Ее высочества, но в то же время с некоторым беспокойством думаю о сестрах Менгден, в особенности о Юлии, которая особенно близка с принцессой…

Я вернулась домой рано утром, а ночью побежала в оранжерею. Две ночи я ждала напрасно. Лишь на третью Андрей пришел. И тотчас, так мило оправдываясь, сказал мне, что прежде приходил две ночи подряд, ожидая моего возможного прихода, а две последующие ночи пропустил не по своей воле. Я просила его не оправдываться и была необычайно рада видеть его.

* * *

Ожидают прибытия принца. Императрица желает всячески развлекать принцессу. Ее высочество грустна. Юлия Менгден и ваша покорная служанка – неизменные ее спутницы. Мы ездили в Кронштадт вместе с императрицей, заботливо сопроводившей племянницу. Кронштадт построен среди моря на болоте и топи. У входа в гавань установлены несколько сот пушек. Есть хорошо выложенные камнем большие каналы для проводки кораблей и крупных судов в город. Мы осмотрели чрезвычайно большую и красивую ветряную мельницу; ее силой и механизмом несколько установленных машин вычерпывают из каналов воду, которая по дренажным канавам от водится в море. Мельница пилит сразу по несколько досок – это изобретение было сделано и осуществлено одним голландцем. Со стороны гавани на острове возведены большие кирпичные дома и очень большое четырехугольное здание с арка ми; все они без должного ремонта и от сурового холода уже весьма обветшали. Тетушку заинтересовало строение с арками. Забегая вперед, скажу, что некоторые сведения об этом интересном строении нам предоставила леди Рондо в очередной наш визит к ней. Это строение, ныне обветшалое, представляет собой дворец князя Меншикова, любимца Великого Петра. Сам князь называл этот дворец Итальянским, потому что строился дворец итальянскими мастерами. Говорят, что эта любопытная постройка обветшала вследствие опалы, постигшей Меншикова. Одни называли его сыном дворцового конюха, другие – сыном базарного торговца. Великий государь любил окружать себя людьми незнатного происхождения, которые могли бы быть обязаны ему своим достатком, а также орденскими лентами, жалованными поместьями и прочими благами. Всю свою жизнь государь опасался потерять престол; впрочем, того же самого опасались его отец, дед, их предшественники, а также и преемники Великого Петра. Разумеется, и нынешняя императрица имеет основания опасаться того же самого; может ли она спать спокойно, зная, что жив и здравствует ее двоюродный племянник, внук Великого Петра, сын принцессы Анны Петровны… О принцессе Елизавете Петровне можно не упоминать; она всегда перед глазами Ее величества, как живая угроза… Причина всех этих бед, прошедших, настоящих и, по всей вероятности, и будущих, заключается в неупорядоченности российского престолонаследия. Попытавшись упорядочить его хотя бы в малой степени, великий государь лишь усугубил неясность положения. Теперь правитель России обязан самолично означить своего преемника, составив соответственное завещание. Итак, вот вам картина! Дед Великого Петра пришел к власти вследствие захвата престола; родичи его устроили посредством подкупов и обещаний (разумеется, ими не исполненных) его избрание дворянами, собранными на совет. Отец великого государя наследовал престол, будучи единственным наследником, представляющим мужскую отрасль; однако же и он опасался возможных действий своих сестер и жениха старшей из них, незаконного сына датского короля. В России не принято салическое право, как во Франции, и потому принцессы могут занимать престол. В России не принято и майоратное право; имения не переходят по наследству старшему в семействе, оттого владения российских дворян дробны и вы не встретите в Рос сии прекрасных старинных замков. Русские дворяне привыкли жить в деревянных, дурно устроенных домах, это я уже знаю. Возможно получить от правителя множество наград: поместья, орденские ленты, чины и титулы, но с такой же легкостью все это может быть отнято. Так случилось, к примеру, с графом Петром Андреевичем Толстым[76]. Ему, бедному дворянину, было пожаловано графское достоинство и все прочее; в награду за его усердие в исполнении поручения государя; Толстой ухитрился возвратить в Россию Алексея, бежавшего сына Великого Петра, желавшего, по слухам, захватить престол. Однако радовался Толстой своему счастью недолго; в скором времени все было отнято, конфисковано, а сам он вместе с сыном заточен был в тюрьму далекого северного монастыря, где и скончался. Причина подобной опалы? Но ведь легко догадаться! Великий государь умер, и многие его любимцы должны были уступить место фаворитам новых правителей: вдовы великого императора, а затем его внука, сына опального Алексея, юного Петра Алексеевича, скоро умершего от оспы. Не стоит и вспоминать о том, что и указанная дама и мальчик-подросток вступили на престол посредством государственных переворотов, устроенных энергичными фаворитами; в частности, тем же Меншиковым для Екатерины, вдовы Великого Петра; и семейством Долгоруковых – для внука великого государя. А каким образом оказалась на престоле нынешняя императрица? Кто не знает? И я давно знаю! И вы догадались, не так ли? Посредством все того же государственного переворота…

Остается молить Бога, чтобы Ее высочество принцесса Анна, племянница императрицы, благополучно наследовала трон. Допустим, возможно не опасаться голштинского внука Великого государя, мальчика, но принцесса Елизавета… Удивляюсь, отчего Ее величество не способствует браку этой особы с каким-нибудь иностранным принцем с целью удаления Елизаветы из России… Самое разумное, что возможно совершить, – это бежать, бежать и бежать из России! В любом другом месте земного шара окажешься в меньшей опасности…

Забыла записать: на возвратном пути, когда корабль причалил к пристани, Ее высочество взяла меня под руку, и мы направились к фалрепу[77]; я первой ступила на лестницу, и тут нога моя соскользнула; я испугалась, что упаду, и неволь но вскрикнула. К моему счастью, принцесса, крепко ухватив меня за локоть, сумела удержать меня. Она крепко держала меня под руку. И улучив минуту, прошептала мне на ухо:

– Что с тобой, Элена? Что встревожило тебя?..

Я успела шепнуть в ответ, что всего лишь устала… Позднее, в беседе с глазу на глаз, принцесса призналась, что обветшалый итальянский дворец произвел на нее печальное впечатление…

– Отчего я не могу быть такой, как Елизавета? Но как ей не быть бойкой, ведь ее матушка прошла путь от безродной девушки до императрицы! Нет, я решительно не могу сделаться такой, как она. Что о ней говорят! Этого не повторить…

* * *

Скончался духовник калмыцкого хана, находящегося в Петербурге с большим посольством. К сожалению, я слегла в жестокой простуде и потому не видела занимательного зрелища калмыцких похорон[78]. Юлия Менгден привезла мне любезное письмецо от принцессы, в котором Ее высочество высказала искреннее беспокойство о моем здоровье. Справлялись обо мне и желали мне скорее поправиться: леди Рондо, бригадирша Швар, Доротея Миних, а также и чесальщица пяток, госпожа Воронихина и ее дочь, госпожа Меркурьева. Маркиз Ботта д'Адорно и посланник Линар прислали мне любезно фрукты… Радость, страх и тревога охватили душу, когда тетушка передала мне, достаточно равнодушно, что о моем здоровье справлялся русский живописец… Она так и назвала его: «русский живописец», она не запомнила его имя. Я растерялась и, пытаясь скрыть растерянность, спросила:

– Кто это?

– Да это помощник француза Каравака, любезный молодой человек…

– Да, я вспомнила… Как же его имя? – Мне казалось, что я говорю как в лихорадке.

– Вот и я позабыла, – отвечала тетушка Адеркас.

И тотчас я спросила о фруктах, присланных саксонцем…

Несомненно, Андрей поступает разумно, когда не чинясь справляется о моем здоровье на правах доброго знакомого. Напротив, излишняя отчужденность легче всего может вы звать подозрения…

* * *

Я снова бываю во дворце. Принцесса ласкова и задумчива. Юлия весела. Ее высочество по-прежнему покровительствует любви Юлии и саксонца Линара. В салоне леди Рондо уже вовсю сплетничают об увлечении принцессы пригожим посланником. Ее высочество, разумеется, ничего не знает об этих сплетнях. А я по-прежнему не знаю, как открыть ей… Тетушка Адеркас утратила совершенно влияние на Ее высочество; сестры же Менгден, напротив, приобрели подобное влияние, пожалуй, в степени чрезмерной. Работы в доме, назначенном для принца, идут полным ходом. Поэтому для Андрея возможно являться к супруге и теще не так часто. Мы видаемся почти каждую ночь…

Прибытие принца ожидается в самом скором времени. Императрица распорядилась о развлечениях племянницы. Вчера Ее высочество посетила Академию, основанную Великим Петром. Принцессу сопровождали госпожа Адеркас, Юлия и Бина Менгден и, разумеется, ваша покорная служанка. От господина Сигезбека я знаю о положении в Академии. Великий Петр очень старался поощрять ученых всех стран к приезду туда. Поэтому Академия имеет достаточно профессоров всех искусств и наук. В большинстве своем это немцы. Однако в последнее время некоторые русские подданные императрицы пытаются убедить Ее величество в том, что сами достойны профессорствовать, и все это несмотря на крайнее их невежество.

Академия занимает превосходный большой двухэтажный дом. В галереях содержатся всякого рода естественные и искусственные редкости, есть также хорошая библиотека книг на нескольких европейских языках.

В одной из галерей в застекленном шкафу хранится кожа некоего француза – выдубленная и набитая. Говорят, это был один из самых высоких людей на свете. В другом шкафу был его скелет и штаны, изготовленные из кожи его жены, тоже выделанной; кожа выглядела естественно. Этого великана звали Николя Буржуа, государь увидел его во время своего пребывания во Франции, нанял в услужение и привез в Россию, где подыскал ему жену, родом из Лифляндии и ростом даже выше француза; эта чета, впрочем, не имела потомства.

Мы видели также чучело гнедой английской лошади под седлом и взнузданное, а рядом ее скелет. На этой лошади обычно ездил Великий Петр.

Среди редкостей много человеческих зародышей и самых разных уродов, сохраняющихся в спирту. Нам показали голову несчастной Гамильтон, которая была фрейлиной Екатерины, супруги государя. Красавица была казнена за убийство своего внебрачного ребенка. Император приказал обезглавить ее, а голову заспиртовать. Лоб почти цел; лицо – самое прекрасное, какое когда-либо созерцали мои глаза; твердая мозговая оболочка и мозг целиком сохраняются в своем естественном положении. Голова хранится в большом хрустальном сосуде со спиртом.

Мы осмотрели три большие кабинета. В одном из них были всевозможные виды грунта, окаменелости, камни, руды и самородки, а также минералы. Во втором – всякого рода раковины, мхи, кораллы и т. д., а в третьем сидела в кресле с подлокотниками восковая фигура Великого Петра в натуральную величину, одетая в голубой кафтан и камзол, а также в штаны и белые чулки; ноги поставлены крест-накрест. Он с непокрытой головой, на которой черные короткие волосы, на боку кортик. Вокруг статуи в комнате были все превосходные механические и математические инструменты, в работе с которыми император находил удовольствие, и много изделий, выполненных им собственноручно, без посторонней помощи.

В другой части дома нам показали очень большой глобус, называемый Готторпским глобусом. Принцесса уже видала его прежде, будучи совсем ребенком, и потому знала, как воз можно им развлекаться. Оказалось, глобус открывается с одной стороны; внутри поставлены стол и скамья. Смеясь, мы вступили во внутренность глобуса и сели у стола. Госпожа Адеркас пошутила относительно того, как облегчилась бы жизнь, если бы все тайны мироздания открывались так же легко. За всем тем я сейчас не могу вспомнить, какой же это был глобус, небесный или земной…

* * *

(Утрачена часть листов. – Примечание переводчика. – Ф.Г.)

* * *

Неделя перед Великим постом называется Масленицей, когда мясо, правда, запрещено, но разрешены рыбные блюда с маслом и молоком. Масленицу следует рассматривать как карнавал, особенно последние ее дни, когда почти не увидишь мужчины или женщины из простонародья, которые не были бы пьяны. Если страждущий не достаточно напился дома, он добавляет на так называемых прощальных визитах, какие наносят друг другу. Вероятно, церковь при этом стремилась к тому, чтобы люди дружелюбно навещали своих друзей и как достойные причастники мирились с теми, с кем в ссоре. Но похвальный этот обычай выродился давным-давно в пустые приветствия и в повод для пьянства.

Тот, кто не имеет желания напиваться – или по крайней мере для разнообразия, – находит удовольствие в катании на санках.

Строят высокий помост, с него идет широкий скат, покрытый снегом, выровненный и облитый водой. Все это крепко замерзает. С таких помостов съезжают на маленьких санках, которые на крутом склоне так разгоняются, что прокатываются после по льду двести-триста шагов. Дорожка, как и скат, выровнена и по обеим сторонам украшена елями. Все жены мещан, солдат и крестьян, а также служанки одеты в свои лучшие наряды. На санки садится ражий парень, а к нему на колени – женщина или девица.

За пределами Петербурга находится деревня Охта, населенная, как и все окрестности города, финнами. На Масленицу вся деревня объединяется для построения катальных гор. За каждый спуск платится копейка. Многие знатные персоны приезжают из города полюбоваться пестрым зрелищем.

На дворе обер-камергера возведена гора, с которой при дворные скатываются на чудных санях, сделанных в виде сирен, львов, медведей и проч. Ее высочество, леди Рондо, сестры Менгден, Юлия и Бина, составили вместе со мной, естественно, живописную группу в шубках и капорах. Императрица милостиво и шутливо беседовала с обер-камергером Бироном и, оборотившись к нам, понуждала нас принять участие в забаве, то есть скатиться с горы, достаточно высокой. Мы даже струхнули несколько, вовсе не желая расшибиться. Однако принцесса решительно и бесстрашно объявила венценосной тетке, что кататься не будет и поддерживает нас в нашем нежелании принять участие в опасном развлечении. Произнося эти слова, принцесса улыбалась. Императрица снисходительно назвала нас всех трусливыми и вдруг вспомнила, с какою беспрекословностью исполнялись приказания Великого Петра, когда он повелевал всем придворным танцевать, или пить вино, или взойти на палубу новопостроенного корабля… Императрица также добавила, что при отце и деде великого государя, то есть при ее деде и прадеде, также все обязаны были беспрекословно, по приказанию царя, пировать, напиваться до бесчувствия, ехать на царскую охоту или в Измайловский летний дворец… Обычно Ее величество не так часто вспоминает своего великого дядюшку… Еще несколько лет назад Ее величество и сама каталась бесстрашно на санках с крутой горы; причем сама правила санками… А хороша она была бы на коленях у обер-камергера!..

* * *

Главные источники сплетен о привязанности принцессы к Линару – салоны леди Рондо и Доротеи Миних. К несчастью, в самое последнее время объектом нелепых сплетен сделалась и тетушка Адеркас. Из слов Андрея мне сделалось понятно, что сплетни эти распространяются. Так, он передал, что некоторые гостьи госпожи Воронихиной (такого же поля ягоды, как и она сама) толковали меж собой о госпоже Адеркас и называли ее «вдовой французского генерала». Отчего именно такая выдумка взбрела в их умные головы, я не знаю. Ничего более Андрей не сказал. Расспрашивать его не имеет смысла; сам он не любит сплетен и не любит говорить дурно о ком бы то ни было. Не сомневаюсь, что у чесальщицы пяток говорились о тетушке куда более неприятные речи, но он не передаст, я знаю. И вернее всего, он удалился, едва услышал самое начало беседы, предвещавшее разгул клеветы и лжи…

Зато госпожа Сигезбек передала мне, что говорится о те тушке в салоне леди Рондо. В частности, сама жена английского посла объявила во всеуслышание, что госпожа Адеркас «очень хороша собой, хотя и не молода». Меня, признаться, удивило подобное мнение; тетушка никогда не казалась мне красивой. Но госпожа докторша полагает это мнение совершенно правильным; любопытно только, в каком отношении правильным, то есть с чем именно следует согласиться: с тем, что тетушка «не молода» или же с тем, что «очень хороша со бой»?. Глупая шутка! Вместо того чтобы столь неуместно шутить в уме, я бы должна была тревожиться о судьбе тетушки, да и о своей собственной… Запишу покамест другие интересные мнения о госпоже Адеркас. Доротея Миних говорила, что тетушка «обогатила свой природный ум чтением». Это верно, хотя сама графиня и далека от попыток подобного обогащения своего ума. Далее – привожу со слов госпожи Сигезбек – в салоне леди Рондо уверяют, будто моя тетушка «долго жила при разных дворах». Разве что в молодости, и это никак не назовешь «долго»! Также говорится, будто «знакомства ее искали лица всевозможных званий, что и развило в ней умственные способности и суждения». Я бы не назвала ее «умственные способности и суждения» неразвитыми; что же до прочего, то оставляю это на совести леди Рондо и ее кружка. Кстати, мнение, будто «разговор ее может нравиться и принцессе, и жене торговца, и каждая из них будет удовлетворена ее беседою», может относиться скорее к самой леди Рондо, нежели к моей тетке. Многое, однако, в разговорах о госпоже Адеркас можно почесть лестным и верным. К примеру то, что «в частном разговоре она никогда не забывает придворной вежливости, а при дворе – свободы частного разговора», или то, что «в беседе она, как кажется, всегда ищет случая научиться чему-нибудь от тех, с кем разговаривает», или же, что «найдется очень мало лиц, которые сами не научились бы от нее чему-либо»…

И наконец грянула грозою ужасная клевета, которой мы все обязаны отнюдь не дамской болтовне, но обвинению, вы двинутому против тетушки младшим Минихом. Он попросил, чтобы императрица приняла его, и во время аудиенции прямо заявил, будто госпожа Адеркас вместо того чтобы дать хорошее воспитание принцессе и блюсти ее поведение, вздумала потворствовать сношениям между принцессою и, как он выразился далее, «одним иностранным посланником». Покривлявшись несколько, изобразив себя человеком, презирающим сплетни, он, разумеется, назвал саксонца Линара…

Надобно все же отдать должное решительности Ее величества. Она не стала производить расследование для того, чтобы выяснить, верны ли сплетни, доносы и толки. Вокруг всем было все известно. В полном неведении оставались лишь Ее высочество, саксонец и Юлия.

Первое действие императрицы не вызвало у нас подозрения. Камер-юнкер Брылкин был удален от двора и записан капитаном в казанский гарнизон. Как это водится при русском дворе, он исчез мгновенно, никому ничего не успев сказать. Принцесса пожалела о нем, но не стала обращаться к императрице с просьбой о его возвращении, поскольку не знала причин его удаления и полагала, что оно могло быть справедливым. Одна ко следующее решительное действие Ее величества вызвало уже смятение в дружеском кружке принцессы. Линар получил распоряжение-поручение возвратиться в Саксонию; в сущности, ни для кого не явилось тайной, что это всего лишь разновидность почетной опять же высылки; саксонскому посланнику поручено было отвезти к его двору письма императрицы. Для него даже не было тайной, что в одном из писем содержится просьба не посылать его более в Россию. Линар был в огорчении, Юлия – в отчаянии. Пригожий саксонец одержал над нею блестящую победу. Более того, я думаю, его намерения были честными; проще говоря, он намеревался жениться на красивой и живой девушке. Ему предписано было выехать в течение двух суток. Он не мог не исполнить приказания. Тучи сгущались. Госпожа Сигезбек узнала о клевете младшего Миниха. Мы с тетушкой были испуганы, встревожены. Принцесса попыталась заговорить с Ее величеством о Линаре и Юлии, но императрица резко прервала речь племянницы и почти грубо запретила ей упоминать вышеназванных лиц и просить за них. Ее высочество приуныла, сделалась молчалива.

Я была дома, когда из дворца пришло с курьером предписание мне покинуть Петербург и выехать из России в течение суток. Растерянная госпожа Сигезбек робко пыталась узнать причину столь поспешной высылки…

– Необходимо собраться, нанять дорожную карету… – бормотала она.

Однако же курьер возразил, что наутро (а прибыл он к нам в полдень) меня посадят на корабль, отплывающий в Данциг. Я спросила, касается ли данное распоряжение меня одной, или же высылают и госпожу Адеркас. Курьер сурово отвечал, что ему не известны никакие подробности, кроме тех, которые он уже сообщил.

Растерявшись вконец, госпожа Сигезбек приказала горничной укладывать мои платья. Я обмерла, подобно жене Лота, обратившейся в соляной столп. Я подумала о разлуке с Андреем. Нет, прежде я не понимала, насколько важно для меня видеть этого человека, быть вблизи от него, хотя бы в одном городе… Я прижала ладони к груди, чувствуя болезненный комок в горле… Госпожа Сигезбек что-то говорила, но я не слушала ее. Я не могла уйти в свою комнату (в самом ближайшем будущем – уже не мою!), там послушная горничная укладывала в дорожный сундук мои платья. Я побежала в оранжерею, где, к счастью моему, никого не оказалось. Я села на скамью, на которой столько раз сиживала рядом с Андреем; я закрыла лицо ладонями и заплакала.

Естественно, я не запомнила, сколько просидела в слезах и одиночестве. Я отняла ладони от лица, смиренно положила руки на колени, уже не плакала, разглядывала зеленые растения… Переливы и оттенки зеленого цвета заняли меня. Я смотрела прямо перед собой и пыталась не думать о случившемся. Внезапные быстрые мужские шаги заставили меня вздрогнуть. Неужели это Андрей? Это не мог быть он! Я встала навстречу приближавшимся шагам. Скоро я увидела господина Сигезбека, явно взволнованного. Он запыхался и махал мне рукой. Я побежала к нему, недоумевая, но уже не тревожась. Мне казалось, что самое худшее уже произошло.

Господин Сигезбек велел мне идти в дом. Я посмотрела на его лицо и ни о чем не стала спрашивать. Госпожа Сигезбек выглядела еще более взволнованной, нежели ее муж.

– Иди, иди скорее к себе, Элена! – Она едва не подталкивала меня в сторону моей комнаты. И снова я не спросила ни о чем.

В комнате мне прежде всего бросился в глаза сундук с поднятой крышкой и мои платья, брошенные на постель. И лишь затем я увидела принцессу, присевшую на стул у окна. Она увиделась мне задумчивой, грустной более обычного, но не встревоженной. Ее высочество сказала, что я должна ехать с ней сейчас же в Екатерингоф.

– Утром госпожа Адеркас должна будет отплыть на немецком торговом судне в Данциг, ее высылают из России…

– Меня также, – сказала я коротко и остановившись у двери, которую прикрыла за собой.

Принцесса глядела на меня детски растерянно, сжав губы так по-детски.

– Ты хочешь уехать? – спросила она, и в голосе прозвучали явственно удивление и обида.

– Нет, – отвечала я с чистой совестью, потому что я говорила правду, – я не хочу уезжать.

Она слабо вздохнула с облегчением.

– Тебя ни в чем не винят, – заговорила Ее высочество быстро, – я уже все знаю, но тебя ни в чем не винят. Императрица просто полагает, что ты как племянница госпожи Адеркас не можешь не последовать за своей тетушкой. Но ведь ты можешь! Ты можешь попросить у Ее величества позволения остаться. Мне было бы тяжело, грустно без тебя. Я обещаю: тебе не будет плохо в России, тебя никогда никто не обидит!..

Она смотрела испытующе. Я кивнула.

– Императрица уехала в Екатерингоф, чтобы избежать выслушивания заступничеств за госпожу Адеркас, которые легко могли бы тронуть сердце Ее величества. Но я хочу просить за тебя…

В карете принцессы мы подъехали к Екатерингофу, находящемуся в нескольких верстах от Петербурга и выстроенному в два этажа из дерева на каменном фундаменте. От моря прорыт канал, а на расположенном против дворца лесистом острове прорублена просека. Императрица намеревается создать здесь охотничий парк. Дворец построен итальянцем Трезини[79]. Посреди его проходит ветряной механизм, приводимый в действие установленным на крыше флюгером. Камер-юнкер проводил нас в нижнюю залу (в первом этаже), где перпендикулярный циркуль показывает малейшую перемену ветра. Нам пришлось долго ждать. Невольно мы взялись за руки и сидели на канапе, не разнимая рук. Я хочу быть откровенной. Мне было стыдно, потому что принцесса не могла знать, не могла догадаться, отчего я не хочу уезжать. Ее высочество, верно, полагает, будто мне просто хочется оставаться с ней и причина подобного желания – мои дружеские к ней чувства. Но у меня ведь нет права говорить об Андрее кому бы то ни было. Я имею право открывать свои тайны, однако наши встречи, беседы, поцелуи и объятия – это ведь и его тайна, и возможно, это его тайна в большей степени, нежели моя…

Все тот же камер-юнкер, войдя, объявил, что императрица примет Ее высочество в гостиной наверху. Обо мне он ничего не сказал, но принцесса пошла к лестнице, держа меня по-прежнему за руку. Он не препятствовал. В гостиной, скудно меблированной несколькими голландскими картинами и зеркалами, Ее величество ожидала нас, поместившись на простом стуле. Мы не сразу приметили обер-камергера, стоявшего у стены. Он заложил руки за спину и словно бы увлечен был рассматриванием картины, изображавшей парусное судно в открытом море. Занавеси на окне были отдернуты, и виден был остров, прорубленная в лесу просека и фарватер. В лесу много берез, покрытых снегом. Я вспомнила слова Эрнста Миниха, сказанные господину Сигезбеку. Граф говорил о Ее величестве и Бироне, что нигде в свете не бывало дружественнейшей четы, приемлющей взаимно в увеселении ли, в скорби ли совершенное участие…

Внезапно принцесса отпустила мою руку и порывисто бросилась к ногам императрицы. В первые мгновения я растерялась, затем также опустилась на колени… Принцесса громким голосом, показавшимся мне певучим, упрашивала Ее величество не отсылать меня. Императрица молчала. Обер-камергер повернулся от картины и смотрел на нас. Наконец, когда Ее высочество смолкла, он сказал просто, указав на меня большой рукой в коричневом с белой манжетой рукаве кафтана:

– Здесь, должно быть, любовная интрижка с каким-ни будь аптекарским помощником. После она пожалеет о собственной глупости.

Меня поразило, как грубо и просто высказал он, в сущности, некую истину. Разве нельзя было назвать «глупостью» мое чувство к Андрею, равно как и мое желание оставаться в России! Но эта истина оказывалась все же в своей грубости, в своей простоте, чрезвычайной ложью… Отчего происходило подобное раздвоение? Пожалуй, не могу объяснить. Я, конечно же, была глупа в своих поступках, но в своем чувстве я не была глупа. Мое чувство было истинным, правдивым, и потому грубая истина обер-камергера оказывалась по сути ложью…

– Нет, нет! – Принцесса поднялась с колен даже величественно. – Вы не смеете оскорблять ее! – Она повернулась к Бирону. – Мне будет грустно и тоскливо без нее. Вы хотите лишить меня близкой подруги вследствие чьей-то наглой клеветы. И я знаю, чьей! Я даже знаю, что гнусная эта клеве та касается меня!..

– Замолчи! – сумрачно произнесла императрица. Черты ее смугловатого лица казались тяжеловесными, даже несколько мужеподобными. – Я верю тебе, – продолжила она, глядя в упор на племянницу. – Но нельзя, чтобы все оставалось как было…

– Вы своими действиями разбили сердца влюбленных! – смело прервала речь Ее величества принцесса.

– Ваше высочество, – почтительно обратился к принцессе Бирон, – вы слишком хорошо думаете о людях. Мелочный разврат представляется вашим глазам чистой любовью, авантюристы-ласкатели видятся вам самыми искренними ваши ми друзьями…

– Вы не смеете так говорить, – холодно бросила принцесса.

– Я позволяю ей остаться при тебе. – Императрица говорила с принцессой и, не глядя на меня, махнула в мою сторону рукой…

Я поднялась с колен…

Ее высочество проводила меня в дом Сигезбеков. В карете мы держались за руки. Я чувствовала ее своей единственной подругой, истинно дорогой моему сердцу…

Тетушка Адеркас уже приехала к Сигезбекам и вместе с горничной укладывала свои платья. Принцесса объявила ей решение императрицы относительно меня. Тетушка с достоинством и неподдельной грустью просила Ее высочество не оставлять меня.

– Я никогда не оставлю мою милую Элену! – воскликнула принцесса. – Мы всегда будем вместе. А если она кого-ни будь полюбит, я устрою ее счастье. Вы не должны тревожиться о ней…

Госпожа Адеркас поникла головой.

После отъезда принцессы мы сели ужинать, но едва при касались к еде. Все было уложено. Тетушка и чета Сигезбек проговорили почти до рассвета. Я молчала. Тетушка умоляла Сигезбеков также не оставлять меня, заботиться обо мне и наставлять. Напоследок она неуверенно спросила, не решусь ли я все же уехать с ней. Я не имела ни сил, ни желания говорить. Я лишь покачала головой, скорее печально, нежели решительно.

Наутро мы отправились в порт. Я хотела проводить тетушку, проститься с ней. Я передала ей письмо для Карлхена. Оказалось, корабль отплывает не в Данциг, но в Любек. Однако ведь это уже не имело никакого значения. Мы простились, обливаясь слезами. Я обнимала тетушку. Госпожа Сигезбек наконец просто-напросто оторвала меня от госпожи Адеркас. Я не хотела видеть отплытие корабля. Я спрятала лицо на груди госпожи Сигезбек…

Дома господин Сигезбек пытался отвлечь меня от моей тоски, что-то говорил о растениях, о новых книгах, которые должны были ему прислать. Я долго не могла успокоиться.

* * *

Принцесса ласкает и балует меня. Во дворце мне отведено помещение, которое прежде занимала тетушка. Ее высочество приказала обставить это помещение новой мебелью, обить стены шелковыми обоями. В дом Сигезбеков также привезли новую мебель для моей комнаты, особенно мне нравится большое зеркало в позолоченной раме, круглое. Теперь я больше времени провожу во дворце, реже видаюсь с Андреем. Вчера была меж нами размолвка. Он пенял мне за то, что я не отвечаю на его любовь ко мне и он даже не может теперь часто видеться со мной. Нервы мои были напряжены после отъезда тетушки; я резко заметила ему, что у него нет прав на недовольство мною; разве мало ему того, что я решилась расстаться с близкой родственницей, заменявшей мне мать… После этого я не видела Андрея пять дней. Но ему это не было безразлично. Он следил за моими передвижениями из дворца в дом Сигезбеков и снова во дворец. На шестой день нашей разлуки он просто-напросто явился с визитом к господину доктору. Они дружески болтали. Андрей уговаривался с ним о посещении сада для рисования. Я давно уже убедилась, что если человек захочет куда бы то ни было проникнуть тайно, он непременно это сделает! Он смотрел на меня с такой милой смешливой улыбкой. Мы примирились. В ту же ночь мы снова встретились в нашей неизменной оранжерее. Его тревожило окончание работ в доме, предназначенном для принца. Андрей не знал, что ему теперь прикажут делать. Покамест он будет снова помогать Караваку… Что будет со мной?..

* * *

После многих отсрочек и проволочек прибыл наконец-то принц Вольфенбюттельский.

Однако он явился в Россию вовсе не в качестве официального жениха принцессы. Нет, ему всего лишь предложили вступить в русскую военную службу. Принцу обещано командование полком. Отдохнув в отведенном ему дворце несколько часов, гость поспешил в прекрасный Зимний дворец для встречи с императрицей. Его светлость обратился к Ее величеству с не столь длинным, но зато весьма изысканным приветствием и поцеловал ей руку и край платья. Я уже видела принца. Он производит впечатление человека молодого и здорового. Кажется, у него спокойный характер, но он впечатлителен. Принцесса еще не видела своего возможного жениха. Мы, Юлия Менгден и я, тайком смотрели на Его светлость. Принцесса волнуется, но пытается выглядеть сдержанной.

Вечером императрица праздновала свои именины. Накануне я присутствовала при одевании принцессы. Я не могла, то есть не должна была быть на торжественном обеде, но должна была быть на балу. Принцесса, как это у нее велось всегда, не захотела слушаться куафера-француза, желавшего убрать ей волосы по моде; она предпочитала убирать волосы по собственному изобретению. Многие считали, что она боль шею частью убирается не к лицу, но мне так не кажется; принцесса очень обаятельна в своих необычных прическах. В те дни она читала пьесы англичанина Шекспира в переводе на немецкий. И вот, глядя в зеркало, она сказала мне полушутливо:

– О, я несчастнейшая из принцесс! Я – Офелия…

– Офелия – не принцесса, – заметила я, улыбаясь.

– Отчего же? – Ее величество живо обернулась от зеркала. – Вспомни, датчане требовали возвести на престол Лаэрта. Мать принца Гамлета желала видеть ее своей невесткой. Я думаю, Офелия – польская принцесса.

– Польская? – Я искренне удивилась.

– Да, да. Ведь ее отец – Полониус, то есть поляк.

Я с удовольствием согласилась с ходом рассуждений Ее высочества.

Во время торжественного обеда принц сидел за столом рядом с императрицей. Чуть поодаль поместилась принцесса Елизавета. Принцесса Анна сидела напротив Его светлости и могла бы хорошо рассмотреть его, но, как она призналась мне на следующий день, ей было неловко. Природная застенчивость не позволила ей рассматривать возможного жениха в упор.

К балу принцесса была одета великолепно и с хорошим вкусом. Мне прислано было платье из гардероба Ее высочества, красное, атласное, отделанное алансонским кружевом. Куафер убрал мне голову.

В бальной зале обе принцессы и Ее величество показались мне похожими необычайно. Это была явственная родственная схожесть черт. Все трое были черноволосы, с большими черными глазами, несколько навыкате, в лицах видна некоторая смугловатость. Впрочем, императрица и принцесса Елизавета белятся. Говорят, что эта смугловатая кожа, пышные темные волосы, большие черные глаза являются фамильными чертами династии Романовых, к которой принадлежат Ее величество и обе принцессы.

Большая зала дворца была украшена померанцевыми и миртовыми деревьями в полном цвету. Деревья, расставленные шпалерами, образовали с каждой стороны аллею, оставляя довольно пространства для танцев. Эти боковые аллеи, в которых были расставлены скамейки, давали возможность танцующим отдыхать на свободе. Красота, благоухание и тепло в этой своего рода роще – тогда как из окон были вид ны только лед и снег – казались чем-то волшебным и наполняли душу приятными мечтами. В смежных комнатах пода вали гостям чай, кофе и разные прохладительные напитки; в зале гремела музыка и происходили танцы. Аллеи были наполнены изящными кавалерами и очаровательными дамами в роскошных платьях. Ко мне приблизилась нарядная леди Рондо и сказала мечтательным голосом:

– Все это заставляет меня думать, будто я нахожусь среди фей, в моих мыслях восстают картины из «Сна в летнюю ночь» Шекспира…

Затем она любезно спросила меня о тетушке Адеркас, получила ли я письмо от тетушки. Спрошено было с такою легкостью, как будто госпожа Рондо ни о чем не знала, не подозревала, а спрашивала меня попросту, проявляя дружественную любезность. Я улыбнулась в ответ, но не знаю, какой вышла моя улыбка. Я отвечала, что еще не получила письма. Зачем она спрашивала? Возможно, действительно без всякой задней мысли, из простой любезности, возможно, почти машинальной.

Ее величество предложила принцу Вольфенбюттельскому открыть бал в паре с принцессой Анной. Обер-гофмаршал подал руку принцессе Елизавете. Видно, что императрица любит наблюдать за весельем своих подданных, но говорят, сама она танцует редко. Я протанцевала два контраданса с маркизом Ботта д'Адорно. Это особые контрадансы, изобретенные в Петербурге, потому они зовутся русскими контрадансами. Маркиз сказал мне несколько учтивых фраз, я была ответно учтива. Несчастное мое пристрастие к Андрею… Лишь он один существует для моего чувства…

Мне понравился так называемый крестьянский танец, простой, но красивый; его танцевали обе принцессы вместе с еще несколькими дамами, показывая тем самым, что ценят не одно только иностранное. Польские танцы в Петербурге танцуют чаще и изящнее, чем в Германии. В восемь часов Ее величество поднялась со своих кресел, чтобы идти к ужину. Таким образом бал завершился.

* * *

Чета Сигезбеков трогательно опекает меня. Получены два долгожданных письма – от тетушки Адеркас и от Карла. Карл по-прежнему не имеет службы и надеется на господина фон Витте. Но мы еще так молоды – он и я! Тетушка пишет так, будто ничего не произошло, будто она уехала по своей во ле. Она дает мне тысячу добрых, но мелочных советов, как беречь здоровье в холодном климате России, и умоляет меня быть благоразумной… Моя несчастная любовь… Какая мне польза от того, что я благоразумно избегаю последней степе ни короткости с моим любимым!.. Неблагоразумное мое чувство, не избыть мне его… В завершение своего письма тетушка написала несколько простых строк, полных искренней тревоги обо мне. Я чуть не плакала. Она, заменившая мне мать, любит меня чрезвычайно и очень тоскует обо мне…

* * *

Андрей назначен «малером», то есть рисовальщиком, а не маляром, при известной Кунсткамере в Академии. В его обязанности будет входить зарисовывание всевозможных редкостей, вновь поступающих, и отчасти подновление старых экспонатов. Это доставит ему постоянный заработок. Я было порадовалась за него, но тотчас увидела, как сам он расстроен и даже раздражен. Сменила и я радостный тон на утешительный. Я могу понять моего возлюбленного. Конечно, он желал бы сделаться вольным живописцем, писать портреты, натюрморты и пейзажи, подобно голландским художникам, и жить, как они, продажей своих картин. Но в России подобный образ жизни невозможен даже для такого маститого художника и славного мастера, каковым является Каравак.

В помещениях этой самой Кунсткамеры я была, сопровождая принцессу.

* * *

Принц делает визиты. В первую очередь, разумеется, к наиболее влиятельным при дворе особам – вице-канцлеру графу Остерману, канцлеру князю Черкасскому; что же до обер-камергера Бирона, то все были удивлены, когда Бирон сам нанес принцу визит и пробыл у Его высочества около часа. И это обер-камергер, известная горделивость которого явственно переходит в спесивость!

Кништедт, брауншвейг-вольфенбюттельский посланник в России, сделался в последние дни весьма важной особой. Юлия передала принцессе мнение посланника о Ее высочестве; при дворе уже знают его слова о красивом лице, хороших манерах и благовоспитанности принцессы. А когда Юлия сказала о высказанной посланником надежде на то, что между принцем и принцессой возникнут добрые отношения, Ее высочество, не совладав с волнением, приложила к лицу ладони. Ей уже довелось беседовать с принцем. Она знает и понимает, что должна полюбить его, и это при ее скромности и застенчивости затрудняет их знакомство, или, как это говорится по-русски, «свыкивание» (svicivanje).

* * *

Мне приказано явиться к Ее величеству. Завтра. Ее высочество ободрила меня и сказала, что императрица узнала о моих записках и желает говорить со мной. Бесполезно было предполагать, кто именно осведомил императрицу. Это мог быть кто угодно! Вернее всего, первоисточником явилась Доротея Миних, которой госпожа Сигезбек похвасталась, желая искренне выставить меня замечательной умницей. Ее высочество ободряла меня и между прочими своими словами заметила, что полагает совершенно естественным писание записок, предназначенных лишь для того, кто их и пишет.

– Я уже говорила с тетушкой, – сказала принцесса, имея в виду, разумеется, Ее величество. – Будь покойна, тетушка не сделает тебе ничего дурного…

Уверенность принцессы вовсе не успокаивает меня. Одна ко я замечаю некоторые перемены в характере принцессы, она стала более уверенной в себе. Это нельзя не связывать с «главным делом», как называют возможный брак. Не является ли эта новая уверенность в себе проявлением возникшей любви к принцу? Что до моих записок, то я знаю, как мне поступить. Но как деликатна принцесса! Ей совершенно не свойственно грубое любопытство. Она не желает унижения подчиненных ей людей и подданных. Ее правление должно стать благом для этой страны…

Я сказала и Андрею, что мне приказано явиться к Ее величеству. Но я совершенно не ожидала увидеть на его лице выражение мрачного отчаяния.

– Что делать?! Что делать?! – повторил он несколько раз.

Я пыталась успокоить его. Он говорил, что ему страшно было бы потерять меня. Я поцеловала его в губы.

– Отчего же потерять? Со мной ничего не случится. Я под покровительством и защитой Ее высочества.

– Мне страшно, потому что я не могу помочь тебе. Я умру, если потеряю тебя, – признался он.

Мы снова целовали друг друга в губы. Он совершенно уверен в том, что в России все, имеющие власть, хотя бы самую малую, то есть от императрицы до последнего караульного солдата, всегда готовы по собственному произволу нападать, душить, вся чески уничтожать и унижать подчиненных и подданных.

* * *

Я не открыла Андрею свой замысел, и думаю, в этом я права. Незачем излишне удручать его и заставлять тревожиться обо мне еще сильнее, нежели он уже встревожен. Возможно, приятнее было бы иметь возможность поделиться и посоветоваться с близкой подругой или возлюбленным; я живо представляю себе, как это могло бы происходить. Но так ли это хорошо: мучить своими тревогами близких? Ведь и Андрей не делится со мной подробностями своей домашней жизни. Я чувствую себя отчасти одинокой, но и сильной. Госпоже Сигезбек я ничего не сказала. Все равно ведь она узнает о моем визите в покои императрицы. Тогда я ей что-нибудь скажу. А что же? Это будет зависеть от дальнейшего хода событий. Сейчас ночь, я сижу за столом в своей комнате. Свечи ярко горят. Что же я делаю? Угадайте, возможные мои будущие читатели! Я пишу. Я пишу мои записки, совершенно новый вариант, совершенно безобидный – о погоде, о фейерверках, о танцах, и очень много – о платьях и прочих нарядах. Пусть императрица подумает, что мои записки – всего лишь тонкая тетрадка, заполненная описанием предметов, совершенно пустяковых. Заканчиваю писать и ложусь. Надо поспать, чтобы завтра быть спокойной и здоровой.

* * *

Вот вам описание аудиенции. Императрица явно желала мне показать, что не принимает всерьез ни меня, ни все, что со мною связано. Ее величество приняла меня в спальне. Она сидела за пяльцами, одетая в капот из турецкой материи зеленого цвета и повязав голову красным платком. Ее величество кивнула мне с видом вполне дружелюбным. Рядом с нею на низкой скамейке расположилась моя давняя знакомка, Авдотья Воронихина, чесальщица пяток и рассказчица сказок. Императрица указала мне рукою на кресло у двери, изволила дружелюбно поздороваться со мною и велела мне сесть. Сначала я присела в придворном поклоне, затем уселась на кресло, держа на коленях ковровый мешочек с тетрадкой.

Теперь мне хочется в подробностях описать разговор, происходивший между императрицей и ее приближенной[80]. Они говорили по-русски, то есть грубовато и неуклюже. Состояние русского языка таково, что он еще мало пригоден для выражения тонких и сложных чувств. Воронихина перечисляла имена и прозвища комнатных женщин императрицы, назначенных для развлечения Ее величества. Вероятно, это перечисление делалось, чтобы одарить их какими-ни будь подарками или приказать сшить для них новую одежду. Прозвища их чисто русские и звучат занятно. Перечислю и я те, которые мне запомнились: Мать Безножка, Дарья Долгая, Акулина Лобанова, Девушка Дворянка, Баба Материна, Катерина Кокша… Кстати, госпожа Воронихина не нашла нужным приветствовать меня. Я не стану говорить Андрею о ее присутствии в покоях императрицы. Для чего мне говорить ему неприятное и вызывать в нем чувство неловкости! Я вовсе не хочу мучить его…

Я сидела у двери достаточно долго, но не без пользы для себя. Досуг императрицы было весьма любопытно наблюдать. Когда Воронихина покончила с перечислением, Ее величество обратилась к своей довереннице с коротким монологом следующего содержания:

– У вдовы Загряжской, Авдотьи Ивановны, живет одна княжна Вяземская, девка, и ты, Филатовна, ее сыщи да накажи отправить сюда, только, чтобы она не испужалась, да объяви ей, что я беру ее из милости, а вели ее в дороге беречь, а я ее беру для своей забавы, как сказывают, что она много говорит. Да в Переславле поищи из бедных дворянских девок или из посадских, которая бы похожа была на Татьяну Новокщенову, а она, как мы чаем, что уже скоро умрет, то чтобы годны были ей на перемену; ты, Филатовна, знаешь наш нрав, что мы таких жалуем, которые бы были лет по сорока и так же б говорливы, как та, Новокщенова, или как были княжны Настасья и Анисья Мещерские… (Этот монолог, равно как и последующий диалог, записан в рукописи по-русски, но латиницей. (Прим. пер.))

Сначала я не понимала, что такое это обращение – «Филатовна». И я не помню, писала ли я об этом, но в России принято обращаться порою, называя человека по имени отца, это называется «отчеством». Итак, имя отца госпожи Воронихиной – Филат, и потому она – Филатовна…

Обращение по имени отца показывает дружелюбное отношение. Императрица явно расположена к Авдотье Воронихиной. Впрочем, я понимаю, что так же императрица может быть расположена к любой свой служанке или шутихе. Ответом на краткий монолог Ее величества были частые кивки головы верной прислужницы, в эту нашу встречу голова ее была украшена темноцветным чепцом. Императрица замолчала. Я невольно подалась вперед. Возможно, это мое невольное движение не укрылось от глаз Ее величества, в определенной степени зорких. Однако императрица не спешила побеседовать со мной. Она вздохнула, поправила платок и снова обратилась к Воронихиной:

– Ночуешь-то у меня, Филатовна?

Воронихина вытянула шею и проговорила скороговоркой:

– Воля Вашего императорского величества!

Тут императрица немного наклонилась вперед, взяла госпожу Воронихину за подбородок и повернула ее лицо к себе:

– Стара очень никак стала Филатовна – только пожелтела.

– Ужо, матушка, запустила себя: прежде пачкавалась белилами, брови марала, румянилась, – поспешила с ответом Авдотья.

– Румяниться не надобно, а брови марай, – изволила повелеть Ее величество. Затем отпустила подбородок чесальщицы пяток и спросила задумчиво: – Стара я стала, Филатовна?

На что и получила незамедлительный и совершенно страстно искренний ответ:

– Никак, матушка, ни маленькой старинки в Вашем величестве!

Императрица продолжала задавать вопросы и посмеивалась быстрым ответам.

– Какова же я толщиною – с тебя станется?

– Нельзя, матушка, сменить Ваше величество со мною, я вдвое толще.

– А вчерася-то ночью тебе не мягко спать было?

– Мягко, мягко, матушка, Ваше величество.

– А скажи-ка, стреляют ли дамы в Москве?

– Сказывают, государыня, князь Алексей Михайлович Черкасский учит княжну стрелять из окна, а поставлена мишень на заборе.

– Попадает ли она?

– Иное, матушка, попадает, а иное кривенько.

– А птиц стреляет ли?

– Сказывают, государыня, посадили голубя близко к мишени и застрелила в крыло, и голубь ходил на кривобок, а другой раз уже пристрелила.

– А другие дамы стреляют ли?

– Не могу, матушка, донесть, не видывала.

– Ну, ступай. Анна Федоровна тебе сто рублев выдаст.

Воронихина бухнулась к ногам императрицы и прижимала к губам полу ее зеленого капота. Императрица нетерпеливо замахала руками:

– Ступай, ступай, да вели мне послать Василия Кирилловича!

Воронихина побежала прочь. Императрица поманила меня пальцем, вытянув далеко руку. Я поднялась с кресла и поспешила подойти, думая, что принимаю унижение, ничем в этом не отличаясь от верной чесальщицы августейших пяток. Императрица перешла на немецкий язык, выражение ее лица тотчас переменилось и сделалось осмысленным, совершенно исчезла странная глуповатость, только что искажавшая ее черты. Ее величество спросила меня, действительно ли я веду записки. Я отвечала утвердительно. Она спросила, о чем я пишу и кто читает мои писания. Я совсем успокоилась и ответила, что пишу для своей памяти, чтобы по возвращении в свое отечество пересказать брату виденное мною в России, а читала мои записки госпожа Сигезбек и не нашла в них ничего предосудительного и хвалилась моим умом, о коем я сама отнюдь не самого высокого мнения. Ее величество молча слушала. Я сказала, что захватила свои писания с собой, и тотчас раскрыла ковровый мешочек и вынула тетрадку. Императрица взяла поданную ей тетрадку благосклонно и раскрыла, склонив голову в красном платке. Я не подозревала, что Ее величество настолько хорошо читает писанное по-немецки. Видно было по ее лицу, что сначала она читала внимательно, а после только пробегала по листам глазами. Вошла фрейлина и доложила о приходе неизвестного мне Василия Кирилловича[81]. Ее величество отдала мне тетрадку и велела снова вернуться на прежнее место у двери.

Вошел неряшливо одетый господин в трепаном парике. Императрица велела ему читать на память. Он стал на колени у камина и принялся декламировать русские стихи, по звучанию и ритму отдаленно напомнившие мне Гомера, которого читал и переводил Карлхен, покамест изучал греческий. Я впервые слышала русские стихи, но язык их был так странен, что я не могла понять ни слова, хотя понимала, что это действительно стихи на русском языке. Покамест этот язык не очень пригоден и для стихов…

Ее величество приказала поэту удалиться, что он и исполнил с улыбкой. Но перед этим… О, перед этим она изволила отвесить ему полновесную оплеуху!..

– Можешь описать мою домашнюю жизнь, – обратилась ко мне императрица.

– Как прикажет Ваше величество, – отвечала я дипломатично, то есть не более дипломатично, нежели Авдотья Воронихина. Себе-то я не стану лгать, я просто-напросто унижалась и раболепствовала.

Давешняя фрейлина вновь явилась. Ее величество спросила о каких-то «девках Салтыковых», почему они сегодня не пели. Фрейлина ответила, что они вконец охрипли. Императрица встала со своего кресла, топнула ногой, обутой в персидскую туфлю, громко крикнула, что прибьет указанных девок своею рукой, и приказала сослать их на неделю стирать белье на прачечном дворе. Затем снова обернулась ко мне и велела следовать за ней. Я засеменила, уставившись в ее широкую спину в зеленой турецкой материи.

Мы пришли в комнаты госпожи Бенигны, супруги обер-камергера. Я снова присела в придворном поклоне. Обер-камергерша, спесивая не менее своего супруга, даже не кивнула в мою сторону. Она очень дурна собой, и горб не придает ей очарования. Императрица стала говорить, что ее замучили сплетники всех мастей, и писание пустяков пытаются ей выдать за опасное для императорской власти деяние. Госпожа Бенигна, в свою очередь, потребовала злосчастную тетрадь и также рассмотрела писанное мной. После чего прогнусавила равнодушно:

– Какие пустяки.

Разумеется, все вокруг напоминало театр марионеток. Но эта мысль – о том, что люди – марионетки в непонятном театре, – эту мысль уже и нельзя назвать оригинальной.

Разговор Ее величества и супруги обер-камергера велся, конечно, по-немецки. Госпожа Бирон сказала, что глупость молодой Доротеи Миних довольно-таки удивительна…

– Подумайте только, девчонка не отвечает взаимностью на его нелепые приставания, и он настраивает против нее жену! И та принимается преследовать бедную девочку и будто и не понимает, в чем тут дело!

– Любовь способна к разнообразным глупостям, – отвечала императрица с важностью.

– Кто из них глупее? – продолжила обер-камергерша.

– Эта бедняжка, кто же еще! – Ее величество чуть при подняла руку, показывая на меня.

Я снова подивилась умению некоторых людей так попросту говорить, судить о путаном, стыдном, гадком. Затем мне пришло на ум, что если молодой Миних, Доротея и я словно бы составили некий треугольник, то обер-камергер, госпожа Бенигна и Ее величество составляют треугольник значительно более интересный и, судя по всему, прочный. Во всяком случае, все знают, что дружеские чувства императрицы к жене обер-камергера чрезвычайны!

Меня отпустили, и фрейлина проводила меня к пожилой даме, той самой Анне Федоровне, которая и выдала мне сто рублей, совершенно уравняв меня тем самым с великолепной чесальщицей пяток.

Я настоятельно просила госпожу Сигезбек никому более не говорить о моих записках. Я рассказала ей о сплетнях и кознях Доротеи и Эрнста. Мой рассказ об аудиенции в покоях императрицы она слушала внимательнейшим образом. Об этих поддельных моих записках она ничего не знает. Отныне и настоящие записки и поддельные будут сохраняться в особом сундучке, вместе с украшениями, доставшимися мне в наследство от матери. Ключ всегда со мною. (Эти «поддельные записки» не сохранились. (Прим. пер.))

Я накупила подарков. Госпоже Сигезбек – прекрасную камчатную скатерть, беленую голландским способом. Я объехала много лавок в Гостином дворе на Васильевском острове, отыскивая что-нибудь интересное для господина Сигезбека и для Андрея. Наконец я приобрела в подарок доктору прекрасный шелк, позумент и красивые пуговицы из слоновой кости – для нового камзола. Андрею купила я шелковый платок для cravate[82]. И наконец себе – золотистый газ на новое платье. Милая чета Сигезбек осыпала меня благодарностями, и это было мне очень приятно. Андрей принял мой подарок с улыбкой детского восхищения и тотчас повязал платок на шею, как это следует. Однако тут же лицо его омрачилось и он заговорил о том, что непременно сделает мне очень дорогой подарок. Я хотела было сказать, что люблю его бескорыстно, но вовремя поняла, что его обидит мой отказ от его возможных подарков, и промолчала. Быть может, мне и не следовало делать ему подарок; этот шелковый платок, быть может, напомнил ему лишний раз о его бедности. Ведь он обязан содержать свою жену, а на те немногие деньги, которые ухитряется он сохранить, покупает он краски и кисти для своей вольной живописи. Впрочем, рисовать и писать по своему желанию он может лишь урывками, в свободное от обязательной работы время.

Я рассказала ему о беседе моей с императрицей, умолчав, конечно, о поддельных записках. Андрей был совершенно до волен подобным исходом дела. Я рассказала ему и о поэте, награжденном от высочайшей (учитывая и высокий рост Ее величества!) руки оплеухой. Андрей не наклонен смеяться над ним. Имя поэта – Василий Кириллович Тредиаковский. Андрей решительно держится того мнения, что этот человек, одетый столь неряшливо, столь презренный в глазах правительницы, совершает чрезвычайно много для того, чтобы русский язык мог развиться когда-нибудь до степени развития европейских главных языков: немецкого и французского. Сам Андрей предпочитает писать стихи по-французски, но я никогда не осмелилась бы язвить по этому поводу. Несомненно, в России нужно иметь большое мужество и терпение для писания стихов на русском языке. Андрей прочел мне на память фрагмент из поэмы Тредиаковского о странствиях Те лемаха, сына Одиссея. Он декламировал выразительно, и я даже стала привыкать к этому звучанию русских стихов, напоминающему поступь неловкого гиганта. Одна строка особенно осталась в моей памяти, я все твержу ее невольно:

Чудовище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй…

* * *

Несколько дней я безотлучно оставалась во дворце. От принцессы передана принцу бархатная шапка с собольей опушкой. В сущности, это совершенно официальный дар, но все понимают, что для этих двоих, столь медленно близящихся друг к другу, важен каждый шаг. Свой подарок принцесса сопроводила письмом, в котором напоминает принцу о необходимости беречься, поскольку «стужа в здешних краях весьма сильна».

Видела Его светлость в коротком парике. У принца открытый, большой и несколько покатый лоб, глаза большие также и детски-наивно внимательные. Странным образом сочетаются в его внешности величественное и детски-наивное. Принц окружен всеобщим вниманием, застрельщица коего – сама императрица. Она не упускает случая милостиво похлопать Его светлость по плечу, бросить несколько любезных слов. Обер-камергер изволит провожать принца до дверей из покоев императрицы, далее эстафету принимает вице-канцлер Остерман и, в свою очередь, провожает Его светлость до кареты.

Свой день принц начинает с упражнений в манеже. Здесь обычно присутствует и обер-камергер, страстный любитель лошадей. Императорские конюшни отлично устроены. Предмет гордости составляют неаполитанские каретные кони, впрягаемые в парадную карету Ее величества при смотрах гвардии; ими покрыли всех кобыл лейб-гвардии (прошу прощения за этот рискованный словесный оборот. Знали бы мои близкие, как я шучу порою в уме, сама для себя). Из экипажей выделяются: одна очень большая карета, вся покрытая хорошо позолоченной резьбой и обитая изнутри вышитым зеленым бархатом; далее: такая же большая карета, хорошо расписанная и позолоченная, обитая красным бархатом с золотым шитьем; а также сани, сделанные в старом русском или казанском стиле, обильно позолоченные и искусно расписанные, обитые также красным бархатом и золотым шитьем. Но императрица предпочитает зимой ездить исключительно в обычных русских санях, лишенных всякой росписи и украшений. Надзор над императорскими конными заводами осуществляет обер-егермейстер Волынский[83], а обер-шталмейстер Куракин не занят почти ничем иным, кроме штата петербургских конюшен и его управления. В личные конюшни обер-камергера присланы в подарок из Брауншвейга прекрасные лошади. Принц ездит верхом великолепно. Я заметила, как Ее высочество любовалась им.

Все толкуют о так называемом «главном деле», то есть о предстоящем браке принца и принцессы. Принц начал обучение русскому языку и уже пишет и читает немного. Мы втроем, Юлия, Бина и я, сопровождаем принца и принцессу во время прогулок по дорожкам сада, нарочно расчищенным от снега. Прогулки нарочно позволены Ее величеством для того, чтобы принц и принцесса беседовали по-русски, но это, разумеется, исполняется не так строго, и высокие особы то и дело переходят на немецкий и французский языки. Вечерами принц и принцесса принимают участие в карточной игре в покоях императрицы. Оба предпочитают берлан. К сожалению, меня не приглашают принимать участие в этих вечерних досугах; сестер Менгден, впрочем, тоже. Принцесса, конечно, с охотой пригласила бы всех нас, но она подчинена Ее величеству.

После утренних упражнений в манеже принц, с восьми до десяти утра, занимается русским языком. И с кем же? Представьте себе, с господином Тредиаковским! В сущности, принц и принцесса могут видеться лишь на прогулке и вечером в покоях императрицы. Ведь день принц по своей воле проводит в постоянных занятиях. Он продолжает свое образование, усердно изучая как сами по себе нужные науки, то есть историю разных государств, право естественное и гражданское, военное искусство, так и науки вспомогательные и развлекательные: арифметику, геометрию и космографию, то есть описание строения мироздания, естествознание, гражданское зодчество, геральдику, генеалогию и нумизматику. Я слышала, как на прогулке принц говорил Ее высочеству о фортификации. Принцесса слушала столь внимательно и серьезно, как будто он объяснялся в любви. Принц показал нам свою библиотеку, в которой уже более пятисот книг. Здесь и словари, и сочинения богословские, политические и исторические, а также географические атласы, книги по военному искусству и описания путешествий. Принцесса подметила «Робинзона Крузо» – английский роман, переведенный на немецкий язык, и два романа деда принца.

– Вот моя любимая «Октавия»! – произнесла Ее высочество, мило покраснев и снимая с полки толстый том.

Принц и она заговорили оживленно о сочинениях его деда, известных нам занимательных романах «Октавия» и «Арамена».

* * *

Трудно передать словами, в какое отчаяние повергла меня новость, переданная мне госпожой Сигезбек. Она начала с того, как она сожалеет, что я, при моем интересе к местным обычаям, пропустила занимательное зрелище.

– Какое же?

– О, крестины…

Я также пожалела, но высказала надежду, что она подробно перескажет мне, как проходили обряд и празднование. Она поспешила начать и говорила довольно долго, но я не помню ни единого слова. Я сама не понимаю, как нашлись у меня силы выслушать ее и не разрыдаться, не упасть без чувств, не закричать от отчаяния… Она побывала почетной гостьей на крестинах сына Андрея, происходивших в день Святого Филиппа (по русскому счету); мальчик получил имя по этому святому, очень почитаемому русскими, которого и он будет чтить как своего небесного покровителя…

Как я унижена и несчастна! Я поступала дурно. Лучше всего было бы мне уехать вместе с тетушкой. Но если я попрошу принцессу, разве она откажет мне, разве не поспособствует моему отъезду? Но нет, я не могу покинуть Ее высочество, не могу… Или же я всего лишь обманываю самое себя и не желаю расставаться со своей недостойной любовью!.. Нет, отныне я не стану видеться с Андреем, а затем я найду в своей душе силы, необходимые для отъезда. Но более ни слова с ним, ни взгляда. Нет, он невиновен; мужчины ведь так легко совершают недостойные поступки, ежели мы, женщины и девицы, позволяем им; описаниями подобных положений человеческой жизни наполнены все романы. Я решительно не стану ни говорить, ни встречаться с ним. Какое счастье, что я не уступила его страсти и дело не дошло до последней короткости отношений! Нет, пусть он остается верным супругом и добродетельным отцом. Я не хочу, чтобы его жена и сын страдали по моей вине. И… зачем лгать? Я более не желаю быть униженной. Я не желаю делить его с дочерью чесальщицы императорских пяток! Я хочу, чтобы его не было, не было, не было в моей жизни… Как счастлива принцесса, она скоро сделается законной супругой равно го ей по рождению. Даже печальная Юлия продолжает питать надежду, ведь саксонец не женат и обещался ей хранить верность. И лишь я… Отчего тетушка была настолько мягка и потворствовала моим капризам, отчего не отдала меня молодому Гоккелю, пусть и вопреки моему желанию, вернее, моему нежеланию… Как я могла пасть до того низко! Я – едва ли не любовница маляра, сына диких крестьян; я – соперница неграмотной Арины, делю с ней ее законного супруга!.. Никогда! Никогда более! Ни слова, ни взгляда в его сторону. И найти силы, и покинуть, покинуть, покинуть эту страну…

* * *

Я держу свое слово. Он осмелился явиться в дом Сигезбеков с визитом, якобы для благодарности госпоже Сигезбек за то, что она почтила своим присутствием праздник по случаю крестин его первородного сына. В гостиной я сказала ему несколько любезных обычных слов. Он, конечно же, хотел, как это водилось у нас с ним прежде, уговориться о свидании. Я села за пяльцы у окна, а едва он сделал несколько нерешительных шагов ко мне, я поднялась и отошла к доктору. Я видела растерянность Андрея, не мог же он преследовать меня, расхаживая по гостиной госпожи Сигезбек! Я знала, что спасаю его от дурных поступков, и потому не испытывала к нему враждебных чувств. Он ушел, но только я заметила, как он сконфужен и опечален.

* * *

Императрица приказала выдать принцу на расходы на первое время две тысячи рублей. Размер его годового денежного содержания еще не определен окончательно, и это крайне беспокоит Кништедта. При дворе уже говорят о стычке принца с Кништедтом. Этот последний во время карточной игры в покоях Ее величества имел дерзость обратиться к Ее величеству с просьбой об определении ею пресловутого денежного содержания, поскольку, как он говорил: «…необыкновенная роскошь русского двора требует таких больших расходов, что скоро все средства принца будут истрачены». Императрица посмеялась и обещала все уладить в самом скором времени. Принц с досадой пенял Кништедту за этот разговор и сам говорил о своем нетерпении вступить в должность командира полка. Он полагает именно это своим главным делом, каковое и желает тщательно исполнять.

* * *

Ужасающее происшествие, в котором виновна несомненно я. В России существует обряд крещения воды. Я желала его наблюдать, и мы отправились с госпожой Сигезбек. Сначала зрелище было даже занимательным. Во льду была заранее проделана квадратная прорубь, каждая сторона которой длиной примерно шесть русских футов; около нее постлано много ковров наподобие пола, огороженных вокруг кольями, чтобы не подпускать толпу. Сверху устроен был полог. По окончании службы духовенство вышло из главной церкви и образовало процессию, следуя друг за другом соответственно сану; священники двигались по четыре или пять в ряд, всего числом в несколько сот человек. Они несли большую хоругвь, большой фонарь и большое изображение Спасителя. В таком порядке шествие двигалось, сопровождаемое знатными и простыми людьми. Весь путь до реки пелись молитвы. Затем священники вступили за ограду со всего несколькими знатными людьми и там совершали другие части церемонии. Наконец нашли, что вода достаточно освящена. Был подан сигнал тысяче гвардейцев, которые окружали все это тремя рядами, и тут же раздались частые залпы из ружей, повторяемые трижды; затем вступили большие пушки с крепости и троекратно салютовали около трехсот орудий. Но далее началось ужасное. Множество больных фанатиков, отталкивая друг друга, стремились окунуться в освященную воду, полагая, что это избавит их от недугов. И надо сказать, многие из них достигают желаемого, но не так, как хотели, то есть их убивает сильный холод. Но еще ужаснее было зрелище невежественных глупцов, которые несли своих детей, в том числе и совсем маленьких, чтобы их окунуть. Детей передавали священникам, которые трижды погружали их в воду с голо вой. Многие из священников были пьяны, и мы увидели, вскрикнув невольно от ужаса, как двое детей захлебнулись. Трое или четверо на наших глазах выскользнули из рук пьяных священников и течением их затянуло под лед. А сколько еще детей потом умирает от холода!..

Мы возвратились огорченные до крайности. Я не могла есть, вспоминая страшное зрелище. На другой день я должна была ехать во дворец, где по приезде застала Ее высочество в беседе с живописцем Караваком. Сердце мое едва не разорвалось, когда я услышала его непринужденный рассказ. Он говорил о своем русском помощнике, который до такой степени напился пьян, что не помня себя пожелал окончить жизнь самоубийством и бросился с моста в большую прорубь, где прежде была освящена вода. Вероятно, он желал погибнуть в освященной воде для того, чтобы его самоубийство считалось менее греховным. Однако, будучи мертвецки пьяным, он не рассчитал свой прыжок, упал на лед и проломил череп… Каково мне было услышать это! Силы оставили меня, я потеряла сознание. Очнувшись, я поняла, что полулежу на канапе, голова моя в сбившейся прическе – на коленях принцессы, склонившейся ко мне встревоженным лицом и подносящей к моему носу флакон с нюхательными солями. Окончательно придя в себя, я попросила прощения за свой обморок и сумбурно вспомнила о вчерашней гибели детей. Возможно, не следовало вспоминать об этом; выходило, будто я осуждаю обычаи русской религии; но в тот момент я думала лишь о том, чтобы не выдать свое пристрастие к Андрею. Впрочем, никто не занимался моими словами. Принцесса озабоченно спросила Каравака, оказана ли пострадавшему необходимая помощь. Живописец отвечал, что его прежний помощник доставлен в большой императорский госпиталь, основанный еще Великим Петром; перед этим несчастному приложили пластырь. Я чувствовала себя совершенно разбитой. Ее высочество сказала, что следует навестить раненого и что она помнит его как милого и любезного человека и не верит в серьезность его намерения покончить с собой, что в России почитается особенно тяжким грехом.

Сестры Менгден отвели меня под руки в мое дворцовое помещение, где велели служанке раздеть и уложить меня в постель. Я тотчас уснула целительным сном, не в силах думать о происшедшем.

Вечером Ее высочество, вместо того чтобы находиться в покоях императрицы и беседовать за карточной игрой с принцем, навестила меня и долго оставалась со мной, сидя у изголовья моей постели. Как мне хотелось поделиться с принцессой, моей единственной подругой, моими горестями! Но я не могла выдать Андрея. Ее высочество говорила о необходимости постепенного искоренения некоторых пагубных российских обычаев и, в частности, пьянства. Она также сказала, что невозможно запретить решительно простонародью окунаться в освященную зимнюю воду и окунать своих детей…

– Просвещение требует постепенности, – сказала принцесса.

Она будет прекрасно править этой страной. Единственные недостатки этой будущей императрицы – мягкость и прекраснодушие, несколько чрезмерные, но это обычные свойства молодости. Мы решили навестить раненого. Однако принцесса все же попыталась отговорить меня, опасаясь проявлений моей чувствительности. Но я заверила ее, что буду мужественна.

– Мое желание – повсюду следовать за вами, – сказала я. И ведь это правда, как правда и то, что я хочу видеть Андрея.

* * *

Госпиталь представляет собой обширное здание, два крыла которого соединены красивой церковью со стороны, выходящей на Неву. Мы прошли через одно из караульных помещений и далее шли в крытой галерее. Двери в операционную были раскрыты, она оказалась пуста, то есть в ней не было ни больных, ни врачей, но видно было ее хорошее устройство. Госпиталь укомплектован несколькими врачами, главным хирургом и пятью ординарными хирургами; при каждом хирурге состоят фельдшера и студенты – по двадцать человек, которых хирург обязан обучать. Врачи и хирурги, а также и фельдшера – немцы и англичане, но среди студентов, назначенных к ним в обучение, уже есть и природные русские.

Каждое утро в шесть часов звонок оповещает хирургов, что они должны быть готовы; звонок в семь означает, что им надлежит незамедлительно прийти в палату, где содержатся раненые, больные с язвами, с переломами или вывихами, либо же вызывать больных из других палат. Тут же все принимаются за дело и трудятся до тех пор, покамест не перевязаны все легкие пациенты.

Андрей лежал в палате один. При нем находился фельдшер и один из студентов. Вокруг постели стояли кругом хирурги, происходила консультация. Все присутствующие поклонились нам и в особенности, разумеется, Ее высочеству. Доктор Маунси[84], англичанин, то есть шотландец, излагал свое мнение о больном, указывая рукой. Главный хирург, профессор Христиан Эйнброт[85], показался нам надменным и важным субъектом. Наиболее знающим показался нам профессор анатомии Ханхарт[86]; он, кажется, лучше всех понимал состояние больного. Я знала профессора Ханхарта, он бывал иногда у Сигизбеков. И сейчас он узнал меня и кивнул мне дружески. Разговор между медиками велся по-латыни. Опасались наличия помимо большой раны также и трещины на черепе. Профессор Ханхарт настаивал на необходимости немедленной трепанации. Я бросила взгляд на больного. Он увиделся мною находящимся словно бы в дурмане, глаза его были воспалены, очень воспалены и не видели, изо рта сочилась слюна; он казался совершенно нечувствительным к боли… Профессор Эйнброт не поддерживал мнения профессора Ханхарта. Несчастье, как известно, может обострить память; я вспомнила, как Ханхарт жаловался господину Сигезбеку на то, что главный хирург – человек невеликих познаний, но имеет могущественных друзей при дворе. Я не сомневалась в том, что мнение Ханхарта верно и он может спасти жизнь Андрею. Теперь некогда было раздумывать; я бросилась к ногам Ее высочества и умоляла принцессу поддержать профессора Ханхарта… К счастью, принцесса вняла моей отчаянной просьбе, вернее мольбе. Она выступила вперед и, сохраняя полное самообладание, велела профессору Эйнброту предоставить Ханхарту полную свободу действий. Главному хирургу ничего не оставалось, как поклониться почтительно.

Я верю теперь: Андрей будет спасен! Я хотела бы остаться при нем, ухаживать за ним, я не побоялась бы черной работы, но это не позволено. Однако принцессу уведомят об исходе операции, и через несколько дней мы снова навестим пациента.

Я осталась во дворце, потому что не имею сил говорить с госпожой Сигезбек, отвечать на ее вопросы. Она умна и внимательна по-женски, и я боюсь выдать себя. Говорят, что несмотря на относительную малость познаний главного хирурга, в госпитале проведено много превосходных операций и многих людей замечательно вылечили. Во время ежедневного обхода палат помощники хирургов заносят в дневник все, что врачи предписывают каждому человеку; в начале дневника проставлены имена больных и названия болезней. По завершении обхода всех пациентов помощники хирургов идут со своими студентами к аптекарю, где находятся, покамест не будут приготовлены лекарства, несут их в соответствующие палаты и дают согласно распоряжениям. Ординарные хирурги каждый день по очереди остаются в госпитале (это называется dejour). Тем, которые остаются в госпитале, нельзя выходить, не подменив себя другим хирургом, причем оба они должны пойти к главному хирургу и известить его о своей договоренности. Остальные хирурги могут идти к своим частным пациентам, но обязаны вернуться к семи часам вечера. Помощникам, если они не допущены к практике, а также студентам нельзя никуда уходить из госпиталя без дозволения главного хирурга.

Госпиталь назначен преимущественно для солдат и матросов. Доклады о числе поступивших, вылеченных, умерших и остающихся больных еженедельно регулярно посылаются в канцелярию с названиями болезней. Во всякого рода служителях недостатка нет. По приказам врачей больные получают в изобилии лучшую еду, а также всевозможные напитки и лечебные отвары. При необходимости не жалеют и самых дорогих вин. Если на врачей, хирургов или на их помощников поступает жалоба за непоявление в один день, их лишают месячного жалованья, а те, кто не облечен никаким званием, подвергаются телесному наказанию.

При госпитале есть назначенный к нему офицер, обязанностью которого является обеспечивать госпиталь всевозможной провизией и вести ее точный учет. Помогать ему назначено несколько писцов. Он командует также охраняющими госпиталь солдатами, но без дозволения главного хирурга не имеет права кого-либо наказывать.

Президенты Адмиралтейства и Военного ведомства приезжают сами или присылают своих заместителей посмотреть, все ли здесь в добром порядке, и главные командиры меньших госпиталей, расположенных дальше от двора и посещаемых особым чиновником, еженедельно проверяют, получают ли больные добрую и полезную провизию и хорошо ли их перевязывают в соответствии с приказами врачей. В случае какой-либо жалобы от больного проводится строгое расследование. Но если жалоба окажется необоснованной, пациента, от которого она исходит, заботливо вылечат, а когда он выпишется, его сурово высекут перед всем строем.

Если недоволен человек, потерявший рассудок, его жалобы не принимают во внимание…

Я тщательно записала все это, сам процесс писания успокаивает меня. Молю Бога о благополучном исходе операции…

* * *

Слава Господу, операция миновала благополучно! В это наше посещение мы застали у постели больного его жену. Я заметила о себе, что мне совершенно не мучительно, не тягостно было ее присутствие. Меня занимало лишь состояние здоровья Андрея. Арина была в немецком платье с повязан ной на груди крест-накрест батистовой косынкой, как одеваются небогатые горожанки в больших городах Германии. Однако голову она повязала по-русски шерстяным красным платком. Лицо ее выражает искреннюю тревогу, не набелено и не нарумянено; глаза покраснели от слез. Черты ее лица показались мне на этот раз грубоватыми, но привлекательными. Меня тронула ее искренняя скорбь. Больному было значительно лучше. Лицо его очень похудело и потемнело, на подбородке и на щеках – волоски темной щетины, губы запеклись. Я почувствовала, как и мои глаза наполняются слезами. Арина, едва увидев входящую принцессу, вскочила и упала ничком на пол, обнимая ноги принцессы и что-то причитая по-русски воющим голосом. Ее высочество ласково, но повелительно приказывала ей подняться, однако растерянная женщина подчинилась не тотчас. Я меж тем приблизилась, подошла, ступая медленно, к лежащему. Словно бы почувствовав мой приход, он открыл глаза. Меня поразил взгляд этих глаз, выразивший мгновенно страдание и огромную, ребячески открытую радость. Не думая, я склонилась к нему, совсем близко к его лицу, и прошептала по-немецки:

– Я люблю тебя… я буду любить…

Больной застонал и проговорил, слабо поведя исхудалой рукой:

– …любить… во-оды…

Жена его чутко расслышала произнесенные им слова и вдруг подбежала ко мне и теперь бросилась к моим ногам, повторяя бессвязно, что наконец-то больной заговорил и, стало быть, непременно выздоровеет…

Я приехала к Сигезбекам и спокойно выдержала расспросы госпожи докторши. Она высказала об Андрее и его жене много сожалительных слов и очень сожалела об ужасном русском обычае беспробудного пьянства, погубляющем даже и достойных людей. А меня пожалеть некому. Конечно же, я виновна в несчастии Андрея, но и он виновен в моем несчастии…

* * *

Андрей наконец-то поправился от своей болезни. Я навестила его еще один раз вместе с Ее высочеством и два раза – с госпожой Сигезбек. Он не мог скрыть своей радости. Его жену я более при нем не видела, потому что родственникам и друзьям пациентов не дозволяется находиться с ними безотлучно. Скоро он будет способен к работе. По ходатайству Ее высочества ему приказано подновить небольшой красивый дом в Петергофе, называемый Монбижон или еще – Марли. Когда двор прибудет в Петергоф, здесь расположится принц Вольфенбюттельский. Комнаты хорошо обставлены и украшены превосходной живописью, не требующей особенной реставрации. Работы таким образом предстоит не так много. Андрей будет иметь возможность гулять в саду и дышать свежим воздухом, а также и пить парное молоко; поблизости от большого дворца расположены финские мызы, где производятся превосходные сливки, масло и творог…

Вынуждена признать, что изменила своему слову и виделась с Андреем до его отъезда в Петергоф. Я сказала твердо, что никогда не сделаюсь его любовницей и никогда не позволю ему прикоснуться ко мне. Он отвечал, что с него довольно видеть меня и слышать мой голос. Я возразила искренне и честно, что наши свидания отнюдь не помогут нам обоим сохранить чистоту…

– И твоя жена. Почему она должна страдать?

Он в ответ стал говорить мне, что его женитьба была случайностью, что, едва приехав в Петербург, он, по приглашению дальней своей родственницы, очутился на свадьбе ее сына, где во время какой-то пьяной пляски сам плясал в кругу девушек и столкнулся с Ариной, показавшейся ему красивой. Проспавшись, он, впрочем, уже не помнил о ней. Однако вскоре она стала попадаться ему на глаза на всевозможных домашних собраниях в доме его родственницы, где он тогда и жил. Порою он разговаривал с ней и даже и танцевал. Она виделась ему привлекательной и милой девушкой. В конце концов молодая жена сына его родственницы сказала Андрею, что Арина влюблена без памяти. Он согласился на свидание с девушкой… И… «тут я ее облапил…» Короче, спустя недолгое время он уже сделался женихом. Дальние его родственники горячо одобряли этот брак, поскольку мать невесты пользовалась милостями императрицы. Самому Андрею невеста нравилась, хотя «…я не был влюблен…».

– Тем более ты обязан подумать о ней, о матери твоего сына…

– Что же, теперь вся моя дальнейшая жизнь погублена?

– Я люблю тебя, я искренна с тобой. Нам следует не видеться более.

– Но что дурного в том, что мы говорим друг с другом, смотрим друг на друга?

– И чем более мы говорим, чем более мы смотрим… Ты знаешь. Я не хочу более видеть тебя. Я не хочу, чтобы страдала твоя жена. Я не могу говорить с тобой, не могу смотреть на тебя, зная, что после ты вернешься в свой дом и заключишь свою законную супругу в свои объятия. Расстанемся!

Он помолчал некоторое время. Затем сказал не вполне решительно:

– А ежели я никогда более не допущу короткости с же ной?

– Отчего же она должна страдать? – повторила я свой вопрос.

– Но я не могу иметь с нею короткости, не могу. И не стану.

– Но и мы с тобой не коснемся друг друга.

– Согласен. Ты все говоришь о ее страданиях, а твои страдания? А разве я не страдаю? Я не могу жить, не видя тебя.

Я подумала, что он прав.

– Разве я намереваюсь не заботиться более о своем сыне, которого люблю, о своей жене? Я не оставляю их. Но короткости у меня более с женой не случится. Позволь мне видеться с тобой.

– Я не могу отказать тебе, – отвечала я и отвернула в сторону лицо.

На том мы согласились. Более я не видела его и думаю, не увижу до самой Пасхи. Но одно порадовало меня. Госпожа Сигезбек поделилась со мной любопытной новостью, сообщенной ей госпожой Воронихиной. Оказалось, ранение и болезнь сказались на муже Арины до такой степени, что он не исполняет более своих супружеских обязанностей. Я порадовалась тому, что Андрей сказал мне правду. Сердце забилось. Но в то же самое время я огорчилась поведению его жены и в особенности его тещи. Как можно подобные тайности супружеской жизни высказывать совершенно чужим людям!

* * *

Пасха – один из самых больших праздников у русских. В первый час первого утра Пасхи во всех церквах происходит богослужение. Ее величество, принцессы и придворные присутствуют на богослужении в дворцовой церкви. Затем присутствующие приносят свои поздравления. С восходом солнца производят тридцать пушечных выстрелов с крепости и столько же из маленьких полевых орудий, установленных при дворе. В десять часов утра – снова богослужение, по завершении которого принимаются поздравления от иностранных министров и от своих подданных, которых не было при дворе утром. Гвардейские полки и крепостные пушки производят залпы согласно принятому праздничному обычаю. После обеда при дворе нет приема – прием и бал состоятся на следующий день.

Все знакомые, видящие друг друга на Пасхальной неделе впервые, целуются, но знатные люди и те, кто намерен жить на новый манер, яиц друг другу не дают. Петр Великий никогда не избегал целовать солдат и матросов, встречавшихся ему в эту пору на улице. Принцессы же теперь целуют иностранных министров в щеку, что они вообще-то весь год делают по отношению исключительно к самым знатным русским подданным. Ее высочество поцеловалась со мной. Слуги, дарящие своим хозяевам яйца (иногда вместе с приложенным к ним куском хлеба), рассчитывают главным образом на чаевые. Повстречавшаяся мне на улице пьяная баба вынула яйцо, но мы с госпожой Сигезбек посторонились, за что и были обозваны непотребными словами…

Естественно, я жду Андрея. Повсюду поставлены качели, и простонародье качается за деньги под музыку длинных рожков, звучащих подобно пастушеским, или под звуки инструмента с двумя струнами. При этом не уместившиеся на качелях заводят причудливый танец. У некоторых качелей над каждым сиденьем есть крыша с занавесками сзади и спереди.

Сама Ее величество и принцессы, а также и принц прибыли на большую площадь со всем двором и наблюдали за этим развлечением. Я стояла рядом с Ее высочеством. Андрей появился внезапно. С большой радостью заметила я его свежий и здоровый вид. Он был одет в новый камзол, красиво расшитый шелком. На шее был повязан подаренный мною шелковый платок. Его красивые серые глаза смотрели мягко. Он улыбался, его улыбка увиделась мне чуть растерянной и нежной. Он приблизился к принцессе и поклонился придворным поклоном. Затем одним общим поклоном поклонился мне, Юлии и Бине. Ее высочество поцеловала его по обычаю. Затем он робко подошел ко мне и коснулся моих губ своими нежными губами. Тотчас он отошел от меня, я не успела увидеть, поймать его взгляд. Юлия и Бина с веселым смехом уже успели отбежать в сторону, избегая поцелуев.

Ночью я виделась с ним в оранжерее, мы болтали непринужденно. Я вспоминала наш поцелуй и смеялась. Он рассказывал о картинах, украшающих комнаты в Монбижу. Вдруг я вспомнила употребленное им словечко «облапил», когда он говорил мне о своей женитьбе. Я произнесла в уме это смешное словечко и невольно закатилась смехом. Андрей не стал спрашивать, чему я смеюсь, и, радуясь моему смеху, засмеялся и сам. Я не стала передавать ему то, что говорила о его мужских способностях его теща. Но он уже знал о ее словах и рассказал мне, как выбранил ее.

– Я держу слово! – сказал он мне с гордостью.

– Она рассердилась на твою брань? – спросила я.

– Что мне! Я имел право бранить ее…

И мы вдвоем рассмеялись.

* * *

В конце апреля принцу Антону Ульриху присвоен чин полковника с годовым жалованьем в двенадцать тысяч рублей. Присяга уже учинена в военной коллегии, но полк еще не готов. В честь принца этот полк будет назван Бевернским. Это будет кирасирский полк, но сформирован он будет из бывшего Ярославского драгунского. Сбрую и лошадей, способных нести тяжелых всадников в латах, закупили в Пруссии, однако они покамест еще не привезены в Россию. Штат офицеров также еще не укомплектован. Этим занимается фельдмаршал Миних, то есть Миних-старший. Уже собрано одиннадцать офицеров, немцев по происхождению, и шесте ро природных русских. Ближайшими помощниками фельдмаршала в укомплектовании полка назначены подполковник Еропкин и майоры фон Шпингель и Жеребцов. Принц пребывает в нетерпении, которое и высказывает Ее величеству и принцессе. Последняя грустна. Недавно она решилась высказать мне свое разочарование: разумеется, ей хотелось бы видеть и чувствовать большее внимание принца к ней, нежели к формируемому Бевернскому полку.

– Впрочем, тетушка сказала мне, что истинная любовь развивается после свадьбы…

– Вероятно, она права, – заметила я дипломатично.

Мы принялись перебирать знакомые нам супружеские пары. Я старалась больше говорить о Сигезбеках, чья супружеская жизнь и взаимные чувства могут почитаться образцовы ми. Вдруг я посмотрела на Ее высочество и поняла, что мы подумали одновременно обе об одном и том же: каким образом императрица могла получить понятие о развивающейся супружеской любви, если единственный законный супруг Ее величества, герцог Курляндский, скончался едва ли не тотчас после свадьбы… Мы не намеревались обсуждать этот вопрос вслух, но про себя, в уме, каждая из нас предположила естественным образом, что говоря о развитии супружеской истинной любви, императрица имеет в виду свою короткость с обер-камергером… А если бы мне довелось сделаться правительницей обширного государства, что ж, вероятно, и я бы дружески болтала за пяльцами в своих покоях с женой Андрея, которого непременно сделала бы обер-камергером. Думаю, обязанности обер-камергера при моей особе не помешали бы ему заниматься живописью…

Принцесса приглашена в качестве почетной гостьи на смотр полка, такого же, как будущий Бевернский. Я предполагаю, что смотр этот затеян фельдмаршалом с целью благою успокоения нетерпеливого юноши. На смотре присутствовал и Бирон. Перед каждым маневром командир полка испрашивал согласия у принца. И поразительно было видеть, как сам фельдмаршал участвует в этих маневрах на правах простого офицера. Зрелище вышло весьма красивое. По окончании смотра все офицеры направили своих коней к принцу и, замерев на скаку, благодарили его за оказанную полку высокую честь. В их числе был и фельдмаршал. Растроганный принц обратился к Ее высочеству и сказал с восторгом, что не видел ничего прекраснее этого полка. Затем он обратился к обер-камергеру и спросил, когда же осуществится заветное желание командовать полком, желание, для исполнения коего принц и прибыл из своего отечества. Обер-камергер усмехнулся крупными чертами своего большого лица и заверил принца, что это непременно будет:

– Но не надо торопиться, это дело не самой большой важности…

Итак, человек, наиболее приближенный к Ее величеству, почти открыто и ясно высказался о том, какое дело должно считаться для Его светлости в России первостепенным…

Принц и Ее высочество казались смущенными.

* * *

Ее величество изволила пригласить принца для участия в императорской охоте в особо отведенных угодьях. Принцесса не любит и не понимает охоты, полагая ее в глубине души своей простым убийством животных, беспомощных и беззащитных. Она жалуется мне, что чувствует себя одинокой:

– Так же, как и ты, Ленхен. Я знаю, так же, как и ты…

– Но я не покину вас…

Однако легко понять, что принцессе хотелось бы услышать подобные слова отнюдь не от меня, но от Его светлости…

Вечером, за карточным столом, Ее величество объявила, что дарит принцу два баркаса с матросами…

Во время прогулки в саду принц сказал Ее высочеству, что приготовил подарок и для нее:

– Но это не имеет отношения к морю…

Когда они возвратились во дворец, он поднес принцессе этот подарок. Это оказался сделанный им собственноручно рисунок, изображающий штандарт все еще не укомплектованного Бевернского кирасирского полка: квадратное полотнище, укрепленное на копьевидном древке, украшенное бахромой. На полотнище изображен герб империи Всероссийской… Принцесса была тронута. Надежды ее на нежность оживились. На другой день по возвращении с прогулки она подарила Его светлости кресло с подушкой, вышитой ею так же собственноручно.

* * *

Удивительно, но сегодня произошло крещение Ее высочества в православную веру. Я полагала, что это совершилось давным-давно. Принцесса казалась мне даже очень приверженной к вере своего народа. Но официально это произошло лишь сегодня. Теперь устранено опасное препятствие для престолонаследия. В этой империи не потерпели бы правительницу-лютеранку.

Двор переехал в Петергоф, и я часто вижусь с Андреем.

* * *

Сегодня вице-канцлер Остерман объявил во всеуслышание в покоях Ее величества во время карточной игры, что никто кроме принца Антона Ульриха не будет мужем принцессы Мекленбургской (это все еще является официальным титулом Ее высочества)! Сказано было тоном несколько шутливым. Все поспешили усмехнуться. Но все понимают серьезность и значимость происходящего.

* * *

Вчера я застала Ее высочество в слезах. Отец принцессы, которого она не может помнить, герцог Карл Леопольд, прислал из Шверина протест против ее возможного брака с Антоном Ульрихом. Герцог полагает этот союз оскорбительным для его чести, поскольку Брауншвейгский дом нанес ему значительные убытки. Ее величество изволила посетить покои принцессы, утешала племянницу и говорила, что герцог не может помешать браку, ведь Ее высочество уже перешла официально в православие. Отец принца уже дал свое согласие на этот союз.

Однако же не стоит думать, будто все обстоит до такой степени благополучно. В последнее время я принуждена проводить много времени в обществе сестер Менгден. Юлия сделала попытку сблизиться со мной душевно. В частности, она сказала, что никогда не одобряла поведения своей сестры Доротеи и тем более своего зятя, графа Эрнста. Юлия жаловалась на одиночество и тоску. Она призналась мне, что получает тайно письма от Линара через нового саксонского посла. Мне показалось, то есть я была уверена, что Юлия ждет от меня ответной откровенности. Я, в свою очередь, пожаловалась на одиночество. Она с некоторой робостью упомянула о герцоге де Лириа.

– О, это было такое ребячество, – сказала я грустно. И заговорила о том, как грустно жить, не будучи ни в кого влюбленной. По окончании этого разговора я чувствовала себя лгуньей, да я ею и являлась. Гадко!..

Юлия поведала мне множество сплетен, которые уже ходят волнами о Его светлости. Иные из них показались мне совершенно непристойны. Говорят, в частности, будто принц подвержен эпилептическим припадкам, унаследованным от матери. Еще отвратительнее сплетня о якобы слабых ногах принца и возможной его неспособности к супружеской жизни. В салоне леди Рондо выражают мнение, что природный русский был бы лучшим мужем для принцессы. При дворе толкуют, будто обер-камергер ведет двойную игру, поддерживая намерения британского посланника, лорда Рондо, расстроить возможный брак принцессы с принцем Вольфенбюттельским. Кништедт направо и налево высказывает жалобы на Бирона и Остермана, потому что дело заключения брака никак не подвигается. Кништедт уверяет, что обер-камергер груб с ним…

* * *

Две новости. Отец герцога исполнил просьбу Кништедта, и тот отозван. Вторая новость более неприятна. Принц серьезно болен. Азаретти, итальянец, лейб-медик Ее величества, находится при нем неотлучно. Ее высочество огорчена. Я понимаю, как мучит принцессу сложившаяся неопределенность.

– Милая Ленхен, если бы ты знала, как я глупа! Меня раздражает его болезнь, потому что это всего лишь расстройство желудка, я знаю. До меня доходят сплетни о нем и также раздражают меня. Поверь, я искренне хотела бы полюбить его. Я заставляю себя, насилую. Порою мне казалось, я люблю его, но все так долго тянется! Я напрягаю силы и я теряю силы…

Я понимала, насколько здесь бесполезны словесные утешения, и сидела подле Ее высочества молча, держа ее руку в своей. Кисть ее руки была слабой и вялой…

Но совершенно неожиданно надежды принцессы и ее чувства оживились вновь. Пришло известие о смерти отца Его светлости. Принц искренне горюет, и видно, как ему хочется, чтобы принцесса посочувствовала ему. Он говорил ей, что привык уже к известному Кништедту и покамест не находит общего языка с новым посланником Брауншвейгского двора, советником Иоганном фон Кайзерлингом. Недавно перенесенная болезнь утончила черты лица Его светлости, почти исчезла детская округлость щек.

– Я нахожусь за сотни миль от своих близких, живу среди чужого народа, я не могу не испытывать беспокойства за свое будущее. Я так нуждаюсь в родственной мне душе… – говорил принц. И Ее высочество слушала с большим вниманием. Ей так хочется чувствовать его любовь к ней…

* * *

Я знаю, что Андрей временами подвержен пьянству. И кто бы на его месте не пил! Он художник и в то же время он – нечто наподобие реставратора и простого маляра. Талант его не может развиваться, он принужден тратить слишком много времени на всевозможные работы, не имеющие отношения к живописи. Он женат и в то же время он не может любить свою жену…

Я сказала было, что готова освободить его от данной им клятвы не иметь короткости с женой.

– Тебе это тяжко…

– Ты разлюбила меня? – спросил он с горечью.

– Напротив! Я люблю тебя еще более. Я люблю тебя более моего самолюбия. Я хочу, чтобы тебе не было плохо.

– Я не стану нарушать свою клятву, изменять своему слову, – проговорил он мрачно и словно бы замыкаясь в своих чувствах и мыслях…

* * *

Принц отправился в военный поход. Обещанный ему Бевернский полк так и не сформирован, поэтому Его светлость участвует в походе как волонтер и будет находиться при штабе фельдмаршала Миниха. Какая ирония судьбы! Вместо обещанного полка принц может командовать лишь небольшим отрядом, куда входят лишь его свита и слуги. На содержание этого отряда выдано из казны десять тысяч рублей. Армия отправляется на юг для взятия крепости Очаков. Из герцогства Вольфенбюттельского выступил в помощь армии фельдмаршала Миниха младший брат принца, Людвиг Эрнст, во главе полка «Старый Вольфенбюттель».

Говорят, что Очаков – весьма хорошо укрепленная турецкая крепость. Взять ее будет вовсе не так легко. Уже давно Россия соперничает с империей турок и стремится захватывать ее земли. Поход этот несомненно захватнический…

* * *

Кажется, принц восстановил свою репутацию при русском дворе. Только и разговоров, что о проявленной им храбрости. Когда фельдмаршал, видя гибель русских солдат, схватил, как безумный, знамя и бросился вперед, за ним никто не последовал, кроме отчаянного принца. Не известно, чем бы все это закончилось, но в крепости взорвалось несколько пороховых погребов. Этот взрыв и решил исход дела. Крепость пала. Фельдмаршал уверен, что из принца в итоге выйдет знатный и рассудительный генерал. Императрица в самоличном письме сообщила матери принца, герцогине Антуанетте Амалии, как славно отличился он в кампании.

Слухи множатся. Будто бы фельдмаршал воскликнул: «Все пропало!» И тогда принц ободрил его героическими словами: «Дело еще не потеряно, ваше превосходительство, не теряйте только мужества, не то погибнет сердце всей армии!» И тотчас после взрыва фельдмаршал приказал вновь идти на штурм, при этом принц повел вперед гвардию…

Но трудно вообразить себе радость принцессы, получившей письмо, адресованное принцем Антоном Ульрихом именно ей, в ее собственные руки. Это послание отнюдь не со держит объяснений в любви и описаний чувств, испытываемых Его светлостью к Ее высочеству. Но в том, что пишет принц, чувствуется доверительность. И принцесса оценила это. Она прочитала это письмо несколько раз вслух, чтобы слышали мы, Юлия и я. Мне удалось запомнить написанное Его светлостью, и теперь я переношу письмо принца в свои записки. Вот оно:

«Ваше Высочество!

Спешу сообщить Вам о моем участии в первом моем бою. В день Святых Петра и Павла, то есть 29-го числа прошедшего месяца, мы первый раз увидели противника, с которым казаки сразу вступили в бой.

Противник, впрочем, отступил без потерь, в то время как преследователи понесли значительные потери. Однако на помощь казакам по приказанию фельдмаршала мгновенно пришли гусары Кропа и драгунские полки генерал-квартирмейстера. Враги не захотели вступать с нами в настоящее сражение; несмотря на это, для развития успеха наш командующий построил авангард и третью дивизию, следовавшую за ним, в боевой порядок.

Благодаря этому мы имели счастье оттеснить противника, понесшего большие потери. Вечером того же дня мы подошли к городу. Затем 30-го был созван военный совет; в полдень противник предпринял вылазку и вновь понес потери; потом в ту же ночь мы приказали начать ночные работы, и фельдмаршал сам вернулся лишь в три часа утра, после чего противник 1 июля между четырьмя и пятью часами утра сделал нападение, чтобы помешать нашей работе, которую мы защищали и имели при этом счастье не только ее отстоять, но даже захватили в тот же день посты во вражеской линии обороны. Затем в дело вступила артиллерия, которая произвела такое действие, что весь город в ночь загорелся, после чего фельдмаршал решил сильнее атаковать крепость, что и началось утром в пять часов, и это принудило город к сдаче. И считают, что враг потерял более двадцати тысяч пленными и убитыми. Я, однако, полагаю, что в последний день потери нашего противника составили десять тысяч человек. Это все, что я могу Вам написать; остаюсь искренне преданный Вашему высочеству друг Антон Ульрих».

Можно видеть, что принц весьма скромен и не желает хвастаться собственными подвигами. Я радуюсь тому, что Ее высочество довольна и спокойна.

* * *

Принц возвратился в Петербург. Но теперь это уже не просто юный жених принцессы, а закаленный воин, захватывающий для империи новые земли. Бирон передал Его светлости слова императрицы, что принц может ближе всех прочих при дворе держаться к Ее величеству. При встрече императрица изволила поцеловать принца Антона Ульриха в щеку.

Бирон милостив к принцу. Однако о свадьбе все еще не говорится открыто, ясно и безусловно.

* * *

Несказанная радость! Счастье, которым я могу поделиться и с Андреем и с Ее высочеством, моей единственной подругой. Впрочем, как это обычно и случается в человеческой жизни, своим счастьем я обязана несчастью других людей. Два пажа принца умерли от ран, полученных при штурме Очакова. Одного из них, фон Бока, я знала лучше, он часто сопровождал Его светлость на прогулках с принцессой. Однако ехать в холодную далекую Россию не находилось охотников. И вдруг я получаю очередное письмо от Карлхена. Он пишет с дороги. Он и его друг фон Хоим скоро будут в Петербурге. Наконец-то я увижу брата! Тетушка Адеркас также выражает радость по этому поводу в своем письме ко мне. Андрей и принцесса разделяют мою радость. Как жаль, что Ее высочество ничего не знает о нашей с Андреем дружбе! И я – увы! – никогда не буду иметь возможность рассказать ей…

* * *

Встреча с Карлхеном. В первое мгновение я даже не узнала его. Он так возмужал и выглядит таким рослым и сильным в своей треуголке и в военной форме. Лицо его выразило замешательство, когда он увидел меня. Я поняла, что и он не сразу меня узнал. Мы обнялись и поцеловались. За столом в гости ной госпожи Сигезбек завязался общий разговор. Чета Сигезбек наперебой спрашивала Карла о тетушке Адеркас. Он рассказывал о господине фон Витте, благодаря хлопотам которого и оказался в России. Впрочем, мы все уже знаем, что никто особенно и не рвался в пажи к принцу Вольфенбюттельскому.

Затем мы сидели с Карлом наедине в моей комнате. Вдруг я с ужасом, да, именно с некоторым чувством ужаса, осознала, как мы сделались далеки друг от друга. Мы смотрелись друг в друга, словно в зеркало; все же мы – близнецы и довольно схожи внешностью, то есть в лицах заметно явственное сходство. Мы улыбались друг другу. Внезапно Карл скорчил гримасу, и я не могла не рассмеяться. Он быстро вытянул руки и схватил меня за обе руки. Он встряхнул мои руки и отпустил. И тотчас мы почувствовали себя непринужденно, как в детстве, и принялись болтать взахлеб. Он шутил, смешил меня; говорил смешное о тетушке, о своем приятеле фон Хоиме, о господине фон Витте; перебрал всех наших прежних знакомых; молодой Гоккель уже год как женат на Анне, внучке старого Ламсдорфа, которому счастливое замужество любимой внучки явно прибавило здоровья, старик чувствует себя великолепно. А я рада за всех, кому хорошо, и сожалею всех, кому не повезло… Карл рассказывает с множеством подробностей, как вместе с фон Хоимом удирал – оба верхом – от целой стаи голодных волков совсем вблизи Петербурга. Я, разумеется, не верю, но хохочу во все горло… Мой добрый насмешник и выдумщик, мой славный брат Карлхен!.. Как бы мне хотелось, чтобы и Андрей посмеялся его шуткам и занятным выдумкам. Я представляю себе нас единым дружеским кружком. Но тотчас понимаю, что никогда этого не будет, не случится, не сбудется, потому что Андрей не свободен, Арина, его жена, и его сын – они никуда и никогда не исчезнут; я не желаю, не могу желать им зла… Андрей полагает свой брак случайностью, но это закономерность, я знаю; как закономерно и то, что моя жизнь погублена. Я знаю, знаю все, и хохочу беззаботно над шутками Карлхена. А что прикажете делать?!

* * *

Карл представлен принцессе и имеет в ее кружке огромный успех. Андрей видел его издали и находит похожим на меня:

– За это я уже люблю его, – сказал Андрей. Так мило! И я не удержалась и поцеловала его в щеку, а он меня – в губы – легко. После чего мы смеялись. Потом нам вдруг почудилось, будто в оранжерею идет кто-то из садовников. Ночью? Для чего? Но не раздумывая излишне, мы побежали в сад и долго бродили среди темных деревьев, покамест вконец не озябли и не вернулись назад в оранжерею.

К сожалению, Карл вскоре должен покинуть нас. Принц готовится к новому походу. Разумеется, Карл и фон Хоим поедут с ним. Ее величество пожаловала принцу наивысший орден империи – Святого Андрея Первозванного, также он произведен в премьер-майоры гвардейского Семеновского полка – чин достаточно высокий.

* * *

Мы еще более сблизились с Ее высочеством, поскольку обе ожидаем из военного похода близких нам людей. Армия передвигается в степи, вблизи от рек, называемых Днестр и Билочь, производя нападения на татарскую конницу, которая, в свою очередь, уклоняется от решительных сражений. Фельдмаршал Миних писал Ее величеству о личной храбрости принца, который во главе маленькой группы русских про бился с боем через отряды вражеской кавалерии. Принцесса показала мне новые письма, полученные ею от Его светлости. Он пишет ей как близкому человеку, которому доверяет со всей полнотой возможной доверительности и серьезности. Я полагаю (и Ее высочество согласна со мной), что такие фразы, как: «Дай Бог мне случай отличиться в этой компании», или «Противник нами разбит, но чувствую более досаду и усталость, чем радость, и это было бы мне совсем невыносимо, ежели бы я не думал о том и не утешался тем, что все бури выстоял и выстою ради благосклонности совершенной и добродетельной принцессы» – стоят иных пространных изъявлений страсти бурной и смелой.

* * *

Поведение обер-камергера по меньшей мере странно. Приближенные принца предрекают графу Бирону «ненависть всей русской нации». Толки и слухи о его намерении женить своего старшего сына Петра на Ее высочестве становятся все яснее и слышнее. На бал, данный по случаю завершения похода и возвращения принца, молодой Петр Бирон (разумеется, по настоянию отца!) явился в одежде из той же материи, из которой было сшито и платье принцессы. Чувства недоумения, возмущения, изумления охватили всех присутствующих. Казалось, даже лакеи были совершенно скандализованы. Что еще предстоит нам?

* * *

Нет, я не ошиблась! Ее высочество встретила меня в слезах. Этот наглый юнец Петр осмелился явиться к ней с предложением брака. Ну, каково?!

– Я не сдержалась и просто-напросто выгнала его вон! – плача, говорила мне принцесса.

Но это, как вы легко можете догадаться, вовсе не завершение всей истории. В тот же день по дворцу бурей пронесся слух о том, что Ее высочество ни за что не желает выходить замуж за принца Антона Ульриха, и более, чем принца, ненавидит разве что юного Петра Бирона. Вот так! Но и это еще не конец бурного дня.

Вечером в покоях принцессы мы играли в берлан. «Мы», то есть Ее высочество, Юлия и я. Вдруг, словно внесенный вихрем – даже пламя свечей резко вытянулось и дрогнуло, – входит принц Антон Ульрих с возгласами: «…Счастье!.. Исключительное счастье!..» Мы не знаем, что и подумать. Принцесса распрямляется на кресле и замирает. Его светлость бросается на канапе, едва не взбрыкнув ногами в белых чулках и туфлях с большими серебряными пряжками, затем вскакивает, затем снова садится, затем поспешно подбегает к Ее высочеству и целует подол ее платья; бежит назад, садится на канапе и уже совершенно связно и сияя глазами, объявляет о принятом императрицей решении: свадьба вскоре состоится!

И тут принцесса лишается чувств. Мы хлопочем вокруг нее. Она приходит в себя. Его светлость держит ее запястье и говорит о предстоящем им счастье и о том, что его высший долг – сделать Ее высочество счастливой…

Принцесса изволила говорить со мною до самого утра. Она пребывает в растерянности:

– Я счастлива, я, конечно же, счастлива. Но мне отче го-то неловко и даже страшно. Я люблю его, но мне кажется, существует в этой жизни иная любовь, не ведающая сомнений. А я? Поверь, вдруг мне хочется, чтобы еще продлилось это состояние странной и тягостной неопределенности, чтобы я ждала решения моей судьбы, чтобы он говорил со мной и писал бы мне письма и чтобы все это длилось, длилось, никак и никогда не завершаясь. Не понимаю, что со мной…

Я успокаиваю Ее высочество как могу. Если бы странным каким-то чудом объявлено было бы о моей свадьбе с Андреем, я была бы счастлива безоглядно…

* * *

Герцог Мекленбургский упрямится и не дает согласия на брак дочери с принцем Брауншвейг-Вольфенбюттельским, напоминая императрице то о союзном договоре, подписанном Великим Петром, то о своих претензиях к Брауншвейгскому дому, якобы нанесшему несчетное число обид и оскорблений дому Мекленбургов. В Риге арестован некий де Фаллари; по слухам, отвратительный авантюрист, выступающий на этот раз в качестве представителя герцога Карла Леопольда Мекленбургского, требующего подписания нового союзного договора, без чего он не дает согласия на брак дочери. Императрица не принимает требования и претензии герцога всерьез. Но Ее высочество снова грустна: ей предстоит идти под венец без отцовского благословения и даже и вопреки отцовской воле. Да, она совсем не помнит отца, но предпочла бы все же иметь его согласие на ее бракосочетание.

Из Брауншвейга доставили большую государственную карету, в ней жених поедет в церковь.

Подготовка к свадьбе идет полным ходом. Предполагается, что к маю ничего не будет завершено, и потому свадьба перенесена на лето. Из Вольфенбюттеля присланы свадебные подарки, некоторые драгоценности заказаны в Вене и очень хороши. Кольца, браслеты, табакерки и серьги обошлись по меньшей мере в сто пятьдесят тысяч рейхсталеров. Перед самой помолвкой принц лично поднес Ее высочеству прекрасные серьги с большими бриллиантами, каждая серьга украшена также тремя грушевидными жемчужинами, очень дорогими. Принцесса примерила серьги, вдруг заплакала, улыбнулась сквозь слезы и столь же внезапно припала на мгновение на грудь Его светлости. Я успела уловить на его лице выражение легкого замешательства. Кажется, и он не вполне готов к завершению счастливым браком всех предшествовавших событий и интриг…

Господин Сигезбек и бригадир Швар толкуют о том, что Франция несомненно планирует ослабление эрцгерцогского Австрийского дома, но союз Брауншвейгского герцогства с Россией посредством брака принца и принцессы расстроит несомненно французские козни. И Швеция будет теперь колебаться, прежде чем принять сторону Франции. Кроме того, покамест Россия сохраняет свою мощь и свое значение, ни Швеция, ни Оттоманская Порта не предпримут ничего против интересов Австрийского дома, не приняв прежде во внимание русскую силу. Ею же будут равно сдерживаться и крымские татары… Обо всем этом доктор и бригадир говорят даже с некоторой гордостью за Россию, как будто она является их природным отечеством…

* * *

2 июля. Великий день. Наконец-то церемония помолвки. Все собрались в большом зале Зимнего дворца. Вся знать столицы, придворные, посланники иностранных держав. Я очень боялась, что мы трое, Юлия, Бина и я, не будем допущены сюда. Но милая принцесса заранее позаботилась об этом. Угадай те, какое чувство я испытываю среди разряженной толпы? На мне серьги и браслет – наследство матери, которую я никогда не видела, и потому я почти невольно думаю о матери и о заменившей мне мать тетушке Адеркас. И я много думаю об Андрее, потому что нахожусь в зале, украшенном его трудами…

Ее величество сидит на троне, рядом с нею – по обеим сторонам – на креслах – принцессы Анна и Елизавета. Маркиз Ботта д'Адорно, посланник Священной Римской империи, отдает придворный поклон императрице и принцессам и торжественно просит руки принцессы Анны для принца Антона Ульриха. Ее величество милостиво изъявляет свое согласие. Она выглядит очень величественно. В зал входит принц Антон Ульрих. Он одет в белый атласный костюм, вышитый золотом; голова его не покрыта париком; его собственные, очень длинные белокурые волосы завиты и распущены по плечам. Я чувствую нежный и сильный аромат духов, слегка поворачиваю голову – рядом со мной леди Рондо, она душисто шепчет мне на ухо:

– Принц выглядит, как жертва… Я невольно думаю…

– Прекрасный камзол, какое шитье золотом! – шепчу я в ответ.

Возможно, она хотела бы услышать нечто иное, более пригодное для создания и развития сплетен…

Антон Ульрих обращается с прочувствованной речью к императрице. Он просит руки принцессы и обещает беречь свою супругу «всю свою жизнь с нежнейшей любовью и уважением».

Принцесса поднимается с кресел. Ее величество берет племянницу за руку и громко объявляет свое согласие. Принцесса обнимает свою тетушку за шею и заливается слезами. Лицо Ее величества напряжено; видно, что она крепится, но не выдерживает и плачет сама. Затем, чуть оправившись от волнения, берет кольцо у принцессы и другое – у принца и, обменяв их, отдает ей его кольцо, а ему – ее. Принцесса Елизавета подходит поздравить невесту и обнимает ее, заливаясь слезами не менее, нежели императрица и сама Анна. Ее величество решительно отстраняет Елизавету, и та отступает. Все наперебой устремляются поздравлять Ее высочество и прикладываться к ее руке. Принц поддерживает Ее высочество под руку, она все не перестает плакать, но опирается на его руку, видно, что с полной доверительностью, словно бы осознав, что отныне это самый близкий ей человек.

* * *

На следующий день совершилось в Казанской соборной церкви торжественное бракосочетание. Постараюсь насколько возможно подробно описать это важнейшее событие, поскольку имела счастье присутствовать при всех его фазах.

Вдоль набережной Невы и по проспекту были выстроены гвардейские и армейские полки с ружьями, взятыми «на караул». Жених прибыл в парадной карете брауншвейгских герцогов. Императрица привезла невесту. Храм полон народа, самых знатных людей государства. Епископ Амвросий произносит приветственное слово брачующимся. Он много распространяется о происхождении принцессы, подчеркнув, что род герцогов Мекленбургских основан славянским королем Прибыславом II, последним королем вандалов[87], который первым принял христианскую веру. Затем епископ обращается прямо к невесте:

– Кто же была матерь твоя, о том и говорить не надобно, понеже всем довольно известно есть!

Все принимают эти слова за еще одно восхваление династической линии в семействе Романовых, идущей от царя Ивана, старшего брата Великого Петра. Епископ заключает свое поздравление словами надежды на великую пользу отечеству, которая должна воспоследовать от брака принца и принцессы.

Наконец венчание завершено. Гремит пушечный салют. Войска на улице открывают беглый огонь из ружей.

Вечером, до того, как начался бал, я прогуливаюсь с Кар лом. Дома и дворцы освещаются огнями иллюминации. Неподалеку от резиденции Ботта д'Адорно устроены три фонтана, из которых бьет струею белое и красное вино. Бал великолепен, как и все императорские балы в Санкт-Петербурге. Танцы – преобладающая страсть здешних дам – кажется, никогда еще не были так изящны и пышны. Когда завершились церемониальные танцы, принц повел Ее высочество в польском. Затем он протанцевал с принцессой Елизаветой менуэт. Надо сказать, что польский не дается принцу Антону Ульриху, он не так хорошо танцует этот танец.

Вечер завершился проводами новобрачных в спальню. Я думаю о принцессе, но не могу представить себе дальнейшее. Что она чувствует? Каковы сейчас ее мысли?..

* * *

Следующая неделя за венчанием вся была заполнена празднествами. Банкеты, парадные обеды и ужины, салюты, иллюминации, балы, концерты, маскарады следуют чередой пестрой. Последний вечер этой суматошной недели особенно примечателен. Снова бьют фонтаны с вином. Народ угощается даровым жарким. В полусумраке летней светлой ночи возле императорского дворца на берегу Невы вспыхнули огни фейерверка, совершенно невиданного. Во все небо сияет имя Божие над вензелями новобрачных, которые окружает миртовым венцом фигура ангела; Россия и Германия представлены аллегорическими фигурами, соединенными, в свою очередь, огромной надписью: СОЧЕТАЮ. А под самый конец фейерверка явилась в небе Венера в раковине, влекомой двумя лебедями в окружении нереид и купидонов. Лицом богиня похожа на принцессу Анну. Зрелище это – работа мастера фейерверков, академика Якоба Штелина…

Среди гуляющих я углядела Андрея, он шел об руку с женой, которая была одета в пристойном сатиновом платье, от деланном матовыми кружевами; на голове ее был пристойный чепчик. Они не видели меня. Я потянула Карла за руку; мне вовсе не хотелось обмениваться приветствиями с этой четой. Карлхен подумал, что я чего-то испугалась в толпе, и крепче взял меня за локоть.

* * *

Во все время праздничной суматохи я и двух слов не сказала с Ее высочеством. Принцесса и принц держатся рядом, как настоящая супружеская пара. Она доверчиво опирается на его руку; он имеет вид несколько горделивый и победительный…

Речь, произнесенная епископом при бракосочетании принца и принцессы, переведена на латинский язык известным Тредиаковским, издана и продается в книжной лавке. Там же продается и красиво изданная ода, написанная по-немецки все тем же Штелином. Он воспевает отвагу принца на полях сражений, именует принцессу «прелестнейшим цветком на высочайшей ветви», сравнивает ее прелесть с красотой Венеры и заключает свои славословия пожеланием: «Светлейший дом, дай желанный росток!»

* * *

Мне предстоит новая разлука с Карлом. Он получает чин корнета и переходит из свиты принца в армию. Особому Брауншвейгскому полку, где Карлу назначено служить, определена дислокация в предместье Риги. Жаль! Мы только подружились заново. Он держит себя истинным мужчиной и, прощаясь с господином и госпожой Сигезбек, очень настоятельно просил их не оставлять меня. Как будто они намереваются меня оставить! Они, уже не первый год создающие для меня уют и теплоту родительского дома.

* * *

Новобрачные много времени проводят вместе. Ее высочество постепенно обретает вид уверенной в себе молодой женщины и поглядывает на нас, девиц, с некоторым наивным самодовольством. Теперь она не ведет с нами доверительных бесед…

Андрей счастлив. Наконец-то он получил прекрасный заказ. По настоянию императрицы он должен писать портреты принца и принцессы. Только и речей от моего милого худож ника, что о наложении красок масляных, о подмалевках, о фоне и постановке фигур. И я веселюсь его счастьем. Для писания картин отдан особый покой – комната во дворце. Когда оба портрета были готовы, Андрей показал мне их первой. Попытаюсь описать эту прекрасную его работу. Принц Ан тон Ульрих изображен в парадных доспехах, пересеченных голубой лентой ордена Святого Андрея Первозванного. Горностаевая мантия струится с плеч, левая рука с естественной горделивостью уперта в бок. Справа изображен рыцарский шлем, принц словно бы опирается на него правой рукой. Лицо Его светлости серьезно и бледно. Принцесса замерла изящно на фоне темно-голубого парадного занавеса с кистями. Она в пышном бархатном синем платье, корсаж расшит золотом. Гладко причесанные черные волосы украшены белым пером, прикрепленным серебряной эгреткой, в маленькие уши вдеты серьги, подаренные принцем перед помолвкой. Лицо юной женщины исполнено нежности, глаза глядят с детским спокойным любопытством и не прямо, а чуть словно бы вбок, что придает нежному, пастельных тонов лицу легкую оживленность. Слева на картине – массивная, но изящная серебряная ваза, будто подчеркивает, что изображенная девочка – знатная и владетельная особа и молодая супруга… (Ныне портреты эти – собственность принца Ганноверского и находятся в замке Мариенбург. (Прим. пер.)) Я была совершенно очарована картинами и выражала свой восторг настолько многословно, что Андрей шутя заподозрил меня в неискренности. Однако же видно было, что он доволен. Мы обнялись невольно и тотчас же отпрянули друг от друга. Я понимала и чувствовала, что он хочет сделать мне радость.

– Давай-ка я напишу тебя! – решительно сказал он и поспешно усадил противу мольберта, обхватив за плечи.

Я покорно сидела. Он снял кружевную косынку с моего платья, грудь и плечи открылись. Он положил косынку на колени мне и встал за мольберт. Рукава его были закатаны до локтей, руки перепачканы красками до черноты, он то и дело отирал пальцы грязными ветошками. Он посмотрел на меня остро и пристально, будто бы совсем со стороны, и произнес тепло и быстро-задумчиво:

– Никогда в жизни я не видел таких печальных глаз…

Работая, он забывался и вдруг стучал ногой в пол; вдруг нарочито, почти дурашливо приговаривал по-русски:

– Эх, доля, доля!.. Доля ты, доля!..

Время летело неприметно. Наконец он велел мне подняться и посмотреть картину. И я снова была очарована. Как я оказалась хороша на портрете – красавица в красном платье, открытые плечи, распущенные по плечам темно-русые волосы, темные голубые глаза… Как я была ему благодарна, в каком я была восторге!.. Он все понял.

– Да, – отвечала я, глядя ему в глаза вопрошающе. – Да. Решено. Я согласна, согласна! Сейчас, теперь…

Слова, обещания, клятвы, самолюбие, достоинство, нравственность, верные мысли о счастье и спокойствии других людей, об их правах, – все это сделалось мелочным, ничтожным и ненужным в сравнении с любовью мгновенной, сильной, здесь и сейчас! Все это не казалось препятствием. Никогда прежде я не чувствовала себя настолько живой, настолько живым и телесным существом… Для чего я так долго противилась прежде?..

Было удивительно, необыкновенно. И эта дивная необычайность была моя. Но было и чувство потери, невосполнимой, даже невыносимой потери. Все вокруг словно бы утратило чистоту, поблекло. Прежде все было исполнено чистыми красками, было ярко. А теперь взгляд мой на окружающее сделался как-то тяжел и тускл. Но все равно я счастлива, я радостна. Я женщина, так должно было статься. Он целует мои руки…

* * *

Принцесса несчастна. Кто виновен в этом? Может показаться странным, но виною всему как раз высокое положение принцессы в обществе, ее знатнейшее рождение. Будь она и ее супруг простыми горожанами, они свыкались бы друг с другом неспешно, и таким образом приготовлялась бы почва для будущего долголетнего счастья. Но обоих угораздило родиться знатными владетельными особами. И теперь они даже в супружеской спальне скованы цепями долга перед огромной империей, которой они обязаны подарить как возможно скорее наследника. При дворе толкуют, отчего принцесса все еще не беременна. Стоит принцу задержаться в своем кабине те, тотчас принимаются шептаться о пресловутых «последствиях усталости новобрачного». Недавно обер-камергер говорил, что следовало бы дать принцу «благотворные инструкции к поведению, дабы он мог изрядно исполнять супружеские обязанности без ущерба здоровью». Как далеко зайдут последующие издевательства?!

Ее высочество принуждена была проявить решимость. Наконец-то мы говорили наедине. Она советовалась со мной, что предпринять для успокоения сплетен.

– Я была бы так счастлива с ним, если бы не все это! – признавалась она мне.

Но для остановления сплетен и дурных толков Ее высочество избрала не лучшую тактику. Возможно здесь увидеть и мою вину, однако же я не могла противоречить принцессе в ее решимости. Я знаю, что означает это: быть чьим бы то ни было советником, в особенности же – конфидентом высокородной и высокопоставленной особы. Ежели ты согласишься, похвалят остроту и тонкость твоего ума; ежели ты не согласен, кто же станет слушать твое мнение! Я вспоминаю один эпизод занимательной истории приключений Жиля Блаза. Епископ, у которого он служил, велел Жилю Блазу, как только ему проповеди, составленные его святейшеством, по кажутся слабыми, дурно составленными, немедленно высказать свое мнение, что Жиль Блаз и поспешил исполнить. В итоге, как вы уже, вероятно, догадались, честный Жиль Блаз потерял свою выгодную должность при епископе, упрекнувшем его в несправедливости суждений. Итак, принцесса решилась побеседовать с сыном обер-камергера, юным Петром. Он всегда высказывал к ней расположение. И совсем недавно он попросил у Ее высочества прощения за то, что докучал ей своей любовью. Впрочем, оба они знают, что под словом этим – «любовь» – подразумевается всего лишь естественное желание семейства обер-камергера породниться с правящей династией. Ее высочество долго проговорила с Петром Бироном наедине в своей комнате, затем отправилась с ним кататься на санях. Принцесса возвратилась довольная. Юный Петр пообещал ей уговорить своего отца более не мешаться в интимную жизнь Ее высочества и Его светлости. Послушайте, что произошло далее! Принц, воспользовавшись естественным правом законного супруга повелевать, упрекал Ее высочество сначала едва ли не в неверности, затем, быстро поняв свою ошибку, перешел к упрекам в непредусмотрительности. Он, пожалуй, прав, но принцесса огорчилась до слез, потому что он не оценил ее добрых намерений. Размолвка длилась недолго, но успела сделаться достоянием всего дворца. Кто не сплетничает здесь? Разве что скульптурные фигуры вкупе с изображениями на картинах! А кто здесь сплетничает непрестанно? Разумеется, семейство обер-камергера вкупе с раскаявшимся Петром! Теперь императрица постоянно дуется и раздражена на принца по любому поводу. Он в долгу как в шелку, и недавно у него не было денег для уплаты скорняку за шитье зимней шапки. Посланник Кайзерлинг ссудил его деньгами. Принц мало-помалу начинает доверять ему. Принц имел аудиенцию у Ее величества. Императрица выдвинула ряд обвинений против Его светлости. Она обвиняет его в скрытности и сурово спрашивала, отчего он более откровенен с чужими людьми, нежели с ней, которая любит его, как сына. Под этими самыми «чужими людьми» Ее величество, конечно же, подразумевает Кайзерлинга. Другое обвинение столь же значительно, то есть – на мой взгляд, по крайней мере! – столь же мелочно. На вечерний прием в покоях императрицы Его светлость явился в черной одежде, то есть в черном бархатном кафтане. Императрица гневается: как он мог забыть, что она не переносит черного цвета! Пошли толки, будто Ее величество не хочет допускать молодую чету обедать в ее покоях и скоро прикажет принцу и принцессе обедать в их комнатах. К счастью, покамест это не произошло.

Однако новую тревогу вызвал визит голштинского представителя Бределя. Он расточает комплименты голштинскому принцу Карлу-Петру, сыну Анны Петровны, старшей дочери великого Петра. Кстати припомнили, что нынешняя императрица всегда относилась с большой приязнью к своей двоюродной сестре Анне. До чего же глупы бывают сплетни, до чего же нелепы! Ее величество никогда не передаст престол потомкам Великого Петра, своего дяди, в ущерб династической линии своего отца.

* * *

Мы оба – Андрей и я – счастливы нашей взаимной любовью, беззаконной, ежели следовать общественным установлениям, и самой природной и естественной, ежели подчиниться естественным чувствам, чистым и прекрасным. Да, порою приходится хитрить, но это кажется нам даже и забавным. К примеру, Андрей написал портрет господина Сигезбека, охотно позировавшего русскому живописцу. Теперь можно не прятать мой портрет; ведь я как бы принадлежу к семейству доктора и, значит, написание с меня портрета не может быть подозрительно. Господин Сигезбек любезно предоставил Андрею распоряжаться прекрасным изображением своей особы, удовольствовавшись полученным в подарок эскизом. Дело в том, что императрица не спешит уплатить Андрею положенную сумму, составляющую пятьсот рублей, за исполнение портретов принца и принцессы. К сожалению, и фавор госпожи Воронихиной у императрицы ныне уже не столь значителен; поэтому за ее зятя ходатайствует перед императрицей ближайшая товарка чесальщицы пяток, также одна из комнатных женщин Ее величества, некая Настасья Кошкина. Я предложила Андрею все украшения, доставшиеся мне от матери. Но он отказался, сказав решительно, что никогда не возьмет у меня ничего!

– А если это мой тебе подарок? – не уступала я.

Но он был тверд:

– Ты знаешь, это твои драгоценности, семейное наследство. Ты не можешь дарить это.

Я подумала, что никогда не выйду замуж и потому мне некому будет передать эти украшения. Но я не хотела облекать свои мысли в громкие слова. А брат Карл? А если бы у меня был ребенок от моего возлюбленного!.. Далее я не хотела давать волю неуемным своим мыслям… Андрей смотрел на ме ня испытующе, будто мог ясно прочесть мои мысли…

– Ты прав, – коротко проговорила я.

Вскоре дела Андрея несколько поправились. Голландский посланник посетил его мастерскую, наслышавшись от Каравака похвал русскому художнику, и приобрел в свою собственность оба портрета – господина Сигезбека и мой. Андрей признался, что ему грустно было расставаться с моим изображением, дорогим его сердцу, любящему меня. Грустно было и мне. Но я стремилась утешить моего любимого:

– Быть может, в мирной Голландии твои картины будут в большей сохранности, нежели здесь, в России, словно бы продуваемой насквозь всеми возможными ветрами потерь и тревог… («Портрет доктора Сигезбека» и «Портрет неизвестной в красном» Андрея Меркурьева находятся в знаменитой коллекции Тиссен-Борнемисса. (Прим. пер.))

Андрей сочинил прекрасное французское стихотворение о нашей близости. По сути, это аллегория, и притом весьма откровенная, а также смелая и нежная. Разумеется, я не стану переписывать эти милые моему сердцу слова на отдельный, отделенный от моих записок лист. Я никому не покажу их, они останутся только моими…

Я просыпаюсь с солнечным дождем,
И золотистым шелковым путем
Веду свой караван по тонкой нити,
Ее начало и конец – в зените.
Желаньем переполнена пустыня,
Сквозь платье силы зною отдаю.
И в полдень на язык ложится дыня.
В песок ни капли влаги не пролью.
И не мои сокровища погибнут
Под нежной кожей аравийских дюн,
Пока верблюды Мекки не достигнут,
Я буду остужаться в смене лун.
Когда вдали заблещут минареты,
Я сердце выпущу, как птицу из силка,
И подарю тебе свои секреты —
В песок зарою деньги и шелка.

Нет ничего удивительного в том, что Андрей употребляет в своем стихотворении множество восточных реалий. Целых два года в Санкт-Петербурге находилось посольство персидского шаха. Все эти персы были красиво одеты, хорошо выглядели и повсюду выделялись своей внешностью. Опишу их одежды, соответствовавшие обычаям их страны. Персы носили желтые либо красные туфли без задников или же сапоги; красные, желтые или синие шелковые одеяния, похожие на халаты и перепоясанные ремнями. Бороды и усы персов были чрезвычайно черными; возможно, у них в обычае красить бороды и усы, усиливая естественный цвет. Персидские шапки преимущественно красного цвета и формой своей напоминают польские. Помимо изогнутой сабли персы обычно носят на боку еще и кинжал. Все участники посольства были высоки и представительны. Говори ли, будто пища их состоит преимущественно из молока и рисовой каши. Язык персов – совершенно непонятный и чужой. Правда, некоторые из них умели говорить по-русски. Персидских женщин мне видеть не довелось, хотя по слухам послы имели при себе женщин. Этим посольством была возобновлена дружба между Россией и Персией, был также подтвержден чрезвычайно благоприятный для России антитурецкий альянс.

* * *

Приятная новость: голландский посланник рассказал принцессе о портретах, приобретенных им у Андрея. Ее высочество пожелала увидеть эти картины и была в полном восхищении. Она тотчас заказала Андрею портрет Юлии Менгден, который он и исполняет. (Портрет находится в Русском музее в Санкт-Петербурге. (Прим. пер.)) Он осмелился напомнить Ее высочеству о неуплате денег за портреты Ее высочества и принца Антона Ульриха. Принцесса лично ходатайствовала перед императрицей, и деньги были в самом скором времени выплачены полностью. Мне кажется, это совершенно опровергает слухи о якобы охлаждении Ее величества к молодой чете. Во всяком случае, никак нельзя сказать, будто Ее величество равнодушна к просьбам племянницы.

Я получаю регулярно веселые письма от Карлхена. Он недурно проводит время и вместе с прочими офицерами его полка ездит почасту в Ригу на балы. Он описывает десятки шуток и всевозможных курьезов, а также рассыпается в похвалах рижским девицам. Что бы могло означать подобное расположение к уроженкам Риги? Неужели мой насмешливый братец влюблен?

* * *

Я могла бы быть вне себя от гордости! Принцесса вновь долго беседовала со мною наедине и вдруг сказала:

– Как жаль, что ты не замужем, дорогая Ленхен!

Я позволила своим щекам покраснеть, ведь принцесса никогда не узнает, отчего я покраснела, да и вряд ли ее это может занимать в нынешнем ее положении. Но я невольно забегаю вперед в своих писаниях.

– Покамест я в девицах, большая часть моего времени отдана Вашему высочеству, – отвечала я сдержанно.

Она поцеловала меня в висок.

– Ах нет, – произнесла она с некоторым волнением, – я вовсе не то имею в виду, не то…

– Но что же? Скажите мне…

– Поклянись, что никому не откроешь этой моей тайны!

– Клянусь!

– Я знаю, ты умеешь держать слово…

Я попыталась припомнить, какие тайны она доверяла мне прежде. Впрочем, если я не могу вспомнить, стало быть, я действительно и весьма пригодна для сохранения тайн, то есть именно чужих тайн…

– Видишь ли… – принцесса все не решалась высказать мне эту свою тайну… – Ах, если бы ты была замужем, как это было бы хорошо!.. Тетушка предупреждала меня о некоторых признаках… Но теперь мне стыдно, мне отчего-то стыдно, я не могу открыться ей во всем… – Принцесса покачала головой…

– Вы ждете ребенка? – вырвалось у меня. Я тотчас подумала, что не следует высказываться столь прямо…

Но принцесса испытывала явное облегчение:

– Как просто и легко! Как просто и легко все это сказано тобой. Ты сняла камень с моей души. Ты – истинное золото! Что бы я делала без тебя! Теперь наконец-то все сказано, и мне сделалось так легко!..

– Никто не знает о Вашем положении? – спросила я осторожно.

– Ты – первая!

– Но подобную тайну невозможно сохранять долго, – сказала я с улыбкой.

Она увиделась мне чрезвычайно смущенной; но, разумеется, она смущалась отнюдь не меня, а своего нового положения. Наконец она предложила мне доложить Ее величеству о происшедшей перемене… Я охотно согласилась. Принцесса испросила для меня аудиенцию. Императрица приняла меня, и я сказала обо всем как верная приближенная Ее высочества. Императрица, рослая и полнотелая, вдруг вскочила с кресел, запритоптывала ногами и помахала разведенными в стороны руками – забавное зрелище. Головной платок Ее величества был украшен золотой булавкой с жемчужным окончанием. Она тотчас отколола эту булавку и отдала мне в подарок. Теперь я появляюсь во дворце неизменно с этой булавкой, прикалывая ее к платью, то есть на корсаже на видном месте.

По приказанию императрицы приставлены наблюдать и печься о здоровье принцессы лейб-медик Ее величества Азаретти, доктор Санжи, учившийся акушерству, а также две опытные повивальные бабки, госпожа Ган и госпожа Фришмут. Все они полагают, что принцессе полезно в высшей степени как возможно чаще прогуливаться в саду, однако Ее высочество часто испытывает недомогание и принуждена оставаться в постели. Она часто проводит время, беседуя оживленно с вышепомянутыми повитухами, а вечера, как прежде, – за карточной игрой с нами, то есть с Юлией, Биной и, разумеется, со мной. Мы играем в самую простую и забавную игру, называемую по-русски «гусек» (gusiok). Принцесса пополнела и носит просторные платья и капоты, лицо ее выглядит несколько похудевшим, глаза сделались большими и словно бы внимательно вглядываются непонятным образом вовнутрь ее существа. Порою она глубоко вздыхает, смотрит на нас с некоторым снисхождением и говорит полушутя, что девицам никогда не понять жизни замужней женщины. Затем Ее высочество снова глубоко вздыхает и улыбается нам дружески…

Не могу сказать, что ее новое положение вызывает у меня зависть. Возможно, я не создана для рождения детей; нет, я не представляю себя ожидающей ребенка или молодой матерью. Однажды, всего один раз, мне приснился юноша, высокий и схожий с Андреем; во сне я знала, что это его сын, но у меня совершенно не было уверенности, что это и мой сын. Вас это удивит, быть может, но мне довольно того, что у Андрея уже есть сын, я питаю к этому мальчику самые теплые чувства, и меня совершенно не тревожит то, что мальчик этот – сын другой женщины, ведь он сын моего возлюбленного…

Впрочем, довольно обо мне. Его светлость внимателен к Ее высочеству чрезвычайно, они проводят целые часы, беседуя задушевно. Принц неизменно сопровождает супругу на прогулке, бережно поддерживая ее под руку. Его светлость рассказывает принцессе о своем детстве, и она слушает с интересом большим эти рассказы о детстве отца ее будущего ребенка. Антон Ульрих – второй из тринадцати детей в семье герцога Фердинанда Альбрехта II, Брауншвейг-Люнебург-Вольфенбюттельского и герцогини Антуанетты Амалии. Отец его был известен красивой внешностью, представительностью и храбростью, проявленной им в походах принца Евгения Савойского. Мать Антона Ульриха жива и разумно правит делами семейства; дела правления находятся в ведении принца Карла, старшего брата Антона Ульриха. Детство принцев проходило в малом дворце Вольфенбюттеля, попросту в двухэтажном доме, потому что денежные средства герцогской семьи были невелики. Учитель Вернер обучал Карла и Антона латыни, математике и прочим наукам. Много времени мальчики проводили и в манеже, упражняясь в верховой езде. Оба они мечтали о будущности великих полководцев…

Внимательно слушая принца, Ее высочество задает вопросы о его братьях и сестрах, просит его рассказывать различные случаи из его детства. Беременность супруги сделала Его светлость растроганным и очень нежным к ней.

* * *

Вчера Андрей долго рассказывал мне об Аравии и Персии. Свои знания он почерпнул из бесед с одним из переводчиков, входивших в штат персидского посольства. Этот молодой перс называл себя на русский манер Николаем.

Кроме оранжереи мы порою проводим время в его мастерской, помещение он нанимает на улице, которая называется Моховой (Mohovaja). Я боюсь одна пробираться, Андрей ждет, и я выхожу к нему, когда остаюсь во дворце. Отчего до сих пор не изобличили нас? Вероятно, оттого что люди, в сущности, равнодушны и ненаблюдательны. Помещение мастерской на заднем дворе, пробираемся, будто в пустыне, даже страшно… Он привозил меня в маленьких санках. Санки эти и лошадь принадлежат Григорию Анисимову, с которым Андрей сблизился не так давно. Этот Григорий Анисимов пишет на досках изображения святых, по-русски называемые образами или иконами. Дело прибыльное, потому что комнаты в русских домах уставлены подобными иконами, но к сожалению, все иконописцы (их еще зовут «богомазами») необычайно много пьют. Иногда Андрей подряжается писать изображения на досках, когда Григорий Анисимов получает большой заказ. Работая такую работу, Андрей выпивает пива и водки более, нежели он пьет обыкновенно. Несколько раз он являлся в оранжерею пьяным и засыпал почти тотчас на скамье, положив голову на мои колени. Когда он спит, его удлиненное лицо принимает выражение изнуренности и кротости. Проснувшись, он робок и сожалеет о своем пьянстве, а я умоляю его не являться на свидания ко мне, ежели он пьян, ведь он может упасть на улице, его могут избить или наказать в полиции; наконец, он может утонуть, если перевернется лодка!..

В мастерской ужасно пахнет краской, джутовым холстом и скипидаром. Невыносимый дух ест глаза и горло. Трудно дышать, потолок низкий. Одна масляная голландская лампа – на окне, другая – на столе. Окна большие. Днем, если отдернуть занавеси, мастерская наполняется солнечным светом. У одного из окон – треногий мольберт. Стены обшиты досками, а поверх досок обиты узкими полосами позолоченной кожи – голландскими обоями. Длинный и широкий деревянный сундук застлан войлоком, на войлок положена постель-тюфяк и перина, две подушки в пестрых наволоках набиты гусиным пером. Здесь мы провели сколько ночей, сколько раз умывались, поливали друг на дружку водой из фаянсового кувшина над оловянным тазом…

* * *

Все ожидают разрешения от бремени Ее высочества. Императрица несколько дней была тяжко больна, говорили о кровохарканье, внезапно открывшемся. Ныне Ее величество вновь на ногах. Да и как возможно быть иному, если весна принесла городу и двору новые ужасы.

В апреле месяце, по приказанию двора, арестованы: известный Волынский, президент коммерц-коллегии граф Мусин-Пушкин, тайный советник Хрущов, главноуправляющий над строениями (кажется, Еропкин; да, Еропкин), тайный секретарь Кабинета Эйхлер и еще другой секретарь, по имени Зуда. Волынского обвиняют в разных государственных преступлениях, но величайшее из них было то, что он имел несчастие не понравиться герцогу Курляндскому. Однажды, узнав о ссоре государыни с обер-камергером, Волынский вообразил, будто между императрицей и Бироном наступила холодность, и подал Ее величеству бумагу, в которой возводил разные обвинения на герцога Курляндского (хотя уже само возведение Бирона в герцогское достоинство должно было показать незадачливому доносчику истинное положение этого лица при дворе!). Досталось в бумаге, поданной Волынским, и некоторым другим приближенным к Ее величеству особам. Волынский старался выставить герцога в подозрительном свете и пытался склонить императрицу к удалению Бирона. Ничего глупее нельзя было придумать! Разумеется, Ее величество скоро помирилась с человеком, самым близким ей. Она передала Бирону бумагу Волынского, которая, как говорят, содержала в себе и немало правды. Естественно, Бирон решился окончательно погубить своего противника. Волынский, гордый и надменный по характеру, часто бывал неосторожен в речах и даже в поступках, поэтому вскоре представился случай обвинить и его.

Волынского судили; нашли, что он часто слишком вольно и непочтительно отзывался об императрице и ее любимце, и приговорили к отсечению сперва руки, потом и головы. При говор был исполнен. Я знаю, что незадолго до нашего с тетушкой приезда в Россию произошла в Санкт-Петербурге еще одна жестокая казнь: нескольких человек сожгли живыми, обвинив в какой-то ереси, как некогда жгли в Германии женщин, обвиняемых в колдовстве. Еще в правление Великого Петра сожгли также на костре некоего вольнодумного цирюльника Фому Иванова. Если бы в обеих русских столицах, в старой Москве и новом Петербурге, водилось больше вольнодумцев, то надо думать, их бы и жгли больше! Если бы я жила когда-нибудь давно, меня бы тоже сожгли как ведьму. Я никогда не скажу Андрею, какие меня порою посещают вольнодумные мысли, его это может испугать. Я не скажу и брату. Я никому не скажу, я привыкла быть одинока в своих мыслях…

Но продолжу о Волынском. Итак, его казнили. А тайному советнику Хрущову и Еропкину также отсекли головы за то, что они были его друзья и доверенные лица. Мусину-Пушкину отрезали язык, Эйхлера и Зуду высекли кнутом и сослали в Сибирь. Все имущество этих несчастных конфисковано и роздано другим, у которых оно тоже недолго пробудет, как мне кажется. Таким-то образом в России не только деньги, но даже земли, дома и всякое добро переходят из рук в руки еще быстрее, нежели в какой-либо другой стране в Европе. Мне приходилось слышать о поместьях, которые в продолжении двух лет имели трех владельцев поочередно. Впрочем, я об этом оригинальном явлении уже писала.

Волынский был умен, но и чрезмерно честолюбив; гордый, тщеславный, неосторожный, он был склонен к интриге и слыл за человека неугомонного. Несмотря на эти недостатки, которых он не умел даже скрывать, он достиг высших должностей в государстве. Он начал с военной службы, в которой дослужился до генерал-майора. Отказавшись от военных занятий, он занялся гражданскими делами. Еще при Петре Великом его посылали в Персию в качестве министра. Не так давно, по смерти графа Ягужинского, Волынский получил его должность кабинет-министра. Здесь он успел рассориться с Остерманом, а затем навлек на себя гнев герцога Курляндского и потому не мог завершить свою жизнь иначе, как несчастливо.

Граф Бестужев заменил Волынского в должности кабинет-министра[88]. Бестужев – приятель Бирона, которому непременно нужно было в Кабинете такое лицо, которое будет предано вполне его интересам, оттого он и предпочел Бестужева всем, кто мог бы иметь право на это место.

* * *

Императрица последнее время часто хворает. Лето дождливое. Ее высочество возвратилась из Петергофа. Рождение нового принца или принцессы ожидается в первой половине августа. Я почти все время во дворце. Ее высочество уже не выходит из спальни, у постели поставлен карточный столик, Ее высочество проводит время за игрой, и, беседуя с нами, она постоянно призывает к себе Юлию и меня.

* * *

Андрей сказал, что мы не останемся в мастерской, где особенно душно летом. Он повел меня по той же Моховой улице дворами. Было совсем светло, и я опасалась, что нас увидят. Но кругом пусто. Слышен громкий лай и подвывание собак, но их держат обычно в передних дворах, у ворот, выходящих на улицу. Я спросила Андрея, куда же он ведет меня. Он напустил на себя таинственность и отвечал, что я, мол, скоро это узнаю. Наконец мы очутились, после долгого круженья, у передних ворот, за которыми виднелась треугольная крыша деревянного дома. Нас ожидал статный человек в простом кафтане, без парика, в русской шапке. Он выглядел добродушным, длинноватые темные усы его свисали к подбородку, дурно выбритому. Он поклонился мне. Я растерялась. Андрей показал на него рукой и представил его мне как своего друга. Этого человека зовут Михаилом Федотовым. Он богомаз, иконописец, работает сам по себе, но порою и вместе с Григорием Анисимовым и Андреем. Говорит Михаил только по-русски. Он пригласил нас войти. Во дворе жена его унимала собаку. Покамест мы шли через двор, я тихо спросила Андрея по-немецки, что все это означает, он отвечал мне также тихо:

– Это славные надежные люди, простые и добрые.

Михаил, даже если бы расслышал, не мог бы понять нас.