/ / Language: Русский / Genre:sf / Series: Зал славы зарубежной фантастики (Зал славы всемирной фантастики)

Кланы Альфа-Луны

Филип Дик

Philip К.Dick. Clans Of The Alphane Moon 1964 Филип К. Дик «Кланы Альфа-Луны» // Пер. — Ж. Васюренко, сб. «Молот вулкана» Альтерпрес, Киев, 1994 г. Сер.: Зал славы зарубежной фантастики (Зал славы всемирной фантастики) Выпуск № 13; ISBN: 5-7707-3614-3 // OCR spellcheck by asp_id

Филип К. Дик

Кланы Альфа-Луны

Кланы Альфа-Луны

Глава I

Прежде чем войти в помещение, где заседал высший координационный совет, Габриель Бейнс, желая подстраховаться на случай неожиданного нападения, сначала запустил туда своего симулакрума. Порождение творческого гения маниев, симулакрум был похож на хозяина, как две капли воды и умел многое. Бейнс прибегал к его помощи только для того, чтобы обеспечить свою безопасность. Обостренный инстинкт самосохранения был главной движущей силой его жизни, являясь неопровержимым доказательством его принадлежности к клану паранов, основателей поселка Адольфвилль, расположенного в северной части спутника.

Бейнс, разумеется, множество раз бывал за пределами Адольфвилля, но только здесь, за прочными стенами сооруженного паранами города, он чувствовал себя в безопасности, — или скорее, в относительной безопасности, — это лишний раз подтверждало, что его притязания на принадлежность к клану паранов не были простой уловкой, средством проникнуть в самое надежное построенное и укрепленное поселение из всех, что были возведены где-либо. В этом Бейнс был абсолютно искренен — как будто в его отношении вообще могли возникнуть сомнения!

Вот, например, недавно Бейнсу пришлось посетить кошмарные трущобы, в которых влачили жалкое существование гебы. Он искал сбежавших членов рабочей бригады, которые, будучи гебами, по всей вероятности, подались поодиночке к себе домой, в Гандитаун. Главная трудность состояла в том, что все гебы, по крайней мере лично ему казались на одно лицо, — грязные, сутулые создания в замаранных одеждах, которые только постоянно глупо хихикали, и были не в состоянии сосредоточиться на выполнении любой мало-мальски сложной работы. Они годились только для самого простого физического труда, и не более того. Но при постоянной необходимости латать систему обороны Адольфвилля от вероломных посягательств маниев, спрос на физический труд был очень велик. Ведь ни один паран не станет заниматься физическим трудом. Как бы то ни было, но среди обветшавших лачуг гебов он испытывал неподдельный ужас, ощущение почти безграничной незащищенности — это были самые хрупкие строения, когда-либо воздвигнутые человеческими руками, а поселок их в целом представлял обитаемую мусорную свалку с невообразимо беспорядочным нагромождением хижин из картона и проржавевшей жести. Гебов же это, однако, вполне устраивало. Они жили в ладу со своими отбросами.

Вот и сегодня, на проводившейся дважды в год встрече представителей всех кланов, у гебов, конечно же, тоже будет свой делегат. Представляя на этой встрече интересы паранов, Бейнс окажется в одном помещении с одним из этих вонючих, в прямом смысле слова, гебов. И это едва ли делало его миссию почетной. На сей раз, наверное, делегатом гебов опять будет грязная растрепанная толстуха Сара Апостолес, от одного только воспоминания о которой его бросило в дрожь.

Но куда более опасной будет встреча с делегатом маниев. Ибо на Бейнса, как и на любого другого парана, каждый маний наводил подлинный ужас. Его поражала их безрассудная жестокость, настолько бесцельная, что он не мог понять ее причину. Даже их врожденная воинственность не могла служить достаточным объяснением этому. Они просто упивались насилием; их приводила в извращенный восторг возможность крушить все вокруг и стращать до смерти всех, не принадлежащих к их клану, в особенности таких паранов, как он.

Но понимание этого само по себе не очень ему помогало. И поэтому уже сейчас он цепенел от одной только перспективы встречи с Говардом Строу, делегатом маниев.

Хрипя и задыхаясь, как астматик, вернулся симулакрум. На его физиономии, столь похожей на Бейнса, словно приклеенная, застыла улыбка.

— Все в порядке, сэр. В помещении нет ни отравляющих газов, ни опасных для здоровья электрических разрядов, ни яда в графине с водой, ни потайных отверстий в стенах для лазерных ружей, ни тщательно замаскированных адских машин. Смею предложить вам без опасения войти внутрь.

Щелкнув каблуками в последний раз, он замолчал и замер в ожидании.

— К тебе никто не приближался? — осторожно спросил Бейнс.

— Там еще никого нет. Кроме, разумеется, геба, который подметает пол.

Бейнс, следуя приобретенным за годы жизни маленьким хитростям, приоткрыл дверь на малюсенькую щелочку, только для того, чтобы сделать самое важное — взглянуть на геба, оставшись самому незамеченным.

Геб, в данном случае мужчина, подметал пол в характерной для его клана неторопливой, однообразной манере с обычным глупым, таким чисто гебовским выражением лица, как будто работа доставляла ему удовольствие. Он мог продолжать так работать, пожалуй, в течение месяцев, и работа эта так и не наскучила бы ему. Простую работу гебы могли выполнять, нисколько не уставая, ведь они даже не в состоянии были постичь смысл такого понятия, как разнообразие. Разумеется, рассудил Бейнс, в таком простодушии была своя особая прелесть. На него, например, глубокое впечатление производил знаменитый гебовский святой Игнас Ледебер, от которого прямо-таки исходила внутренняя одухотворенность, когда он, странствуя из одного города в другой, повсюду распространял на окружающих умиротворяющее добросердечие своей безобидной гебовской личности. Уж он-то определенно выглядел совершенно не опасным…

Во всяком случае гебы, даже их святые, не пытаются обращать других в свою веру, как это делают мистики-шизы. Все, что гебам требовалось — чтобы их оставили в покое. Они просто не хотели, чтобы жизнь им докучала, и с каждым годом они ее все больше упрощали. Возвращались, отметил про себя Бйнс, к простоте животного существования, которое для гебов являлось идеалом.

Проверив лазерный пистолет, он оказался в порядке, Бейнс решил, что может войти. Шаг за шагом он пересек все помещение совета и присел за столом заседаний, однако почти сразу же сменил место — первое оказалось расположенным слишком близко к окну: он представлял из себя прекрасную мишень для любого, кто мог притаиться снаружи.

Чтобы чем-то себя занять, дожидаясь появления остальных членов совета, он решил слегка поиздеваться над гебом.

— Как тебя зовут? — требовательным тоном спросил он.

— Д-Джекоб Саймион, — ответил геб, не переставая размеренно размахивать метлой с неизменной стандартной улыбкой на лице — гебы никогда не понимали, что над ними подтрунивают. Или, даже если и догадывались, им это было безразлично. Полнейшее безразличие ко всему — характерная для гебов черта.

— Тебе нравится твоя работа, Джекоб? — спросил Бейнс, закуривая сигарету.

— Еще бы, — ответил геб, затем слегка хихикнул.

— Ты все свое время проводишь, подметая полы?

— Чего? — Геб, казалось, не мог понять вопроса.

В этот момент отворилась дверь и появилась делегатка поли — прелестная толстушка Анетта Голдинг, с сумочкой под мышкой. Ее круглое лицо разрумянилось, большие зеленые глаза ярко светились. Она с трудом перевела дух.

— Я думала, что опоздала.

— Нет, — ответил Бейнс, поднимаясь, чтобы галантно предложить ей стул. Одновременно он окинул ее профессиональным взглядом — никаких признаков того, что она пронесла сюда оружие. Правда, она могла иметь при себе смертельно опасные споры в специальных капсулах, спрятанных во рту за щекой. Он и это предусмотрел, когда, усаживаясь, выбрал себе стул в дальнем конце большого стола заседаний. Расстояние… в высшей степени благоприятный фактор.

— Здесь так жарко, — все еще отдуваясь и вытирая с лица пот, сказала Анетта. — Я всю лестницу проскочила бегом. — Она улыбалась Бейнсу той безыскусной простодушной улыбкой, которая была характерна для многих поли. Девушка показалась ему сейчас особенно привлекательной. Вот только бы похудеть ей немножко… Но все же Анетта ему нравилась, и он решил поболтать с ней, првдав беседе несколько эротичный оттенок.

— Анетта, — сказал он, — вы такая милая, с вами всегда так легко и приятно. Стыд да и только, что вы не замужем. Если бы вы пошли за меня…

— Да, Гейб, — перебила его Анетта, улыбаясь, — я была бы под надежной защитой. Лакмусовые бумажки в каждом углу комнаты, непрерывное жужжание анализаторов воздуха, специальные заземлители на случай включения психотропных излучателей…

— Вы все шутите… — несколько недовольным тоном бросил Бейнс. Он задумался над тем, сколько ей лет. Скорее всего, не более двадцати. Как и у всех поли, в ней очень много ребяческого. Поли не взрослеют, они так и остаются неоформившимися. Да и вообще, что такое полиизм как не жалкое существование в состоянии затянувшегося детства? Ведь как-никак, но все родившиеся в каждом из кланов этого спутника дети появлялись на свет как поли, как поли посещали общую центральную школу, а дифференциация начиналась только лет в десять-одиннадцать. Некоторые же, как, например, Анетта, так все еще и не определились…

Открыв сумочку, Анетта достала кулек со сладостями и начала быстро есть.

— Я так нервничаю, — пояснила она. — Поэтому-то и должна что-нибудь съесть. — Она протянула кулек Бейнсу, но тот отказался, — береженого Бог бережет. Бейнсу удалось сохранить жизнь в течение целых тридцати пяти лет, и он вовсе не собирался терять ее из-за столь банального побуждения. Каждый поступок должен быть предварительно обдуманным и тщательно взвешенным, если он намерен прожить еще тридцать пять лет.

— Как мне кажется, клан шизов в этом году снова будет представлять Луис Манфрети. Мне он так нравится; он всегда так интересно рассказывает, особенно о тех видениях, где ему являются первобытные существа. Всякие там звери, населявшие сушу и небо, чудовища, что борются друг с другом, глубоко под землей… — Анетта задумалась, продолжая машинально посасывать леденец. — Как вы полагаете, Гейб, видения, что являются шизам, реальны?

— Нет, — искренне ответил Бейнс.

— Почему же они думают и говорят о них все время? Для них-то они в самом деле реальны!

— Мистицизм, — презрительно изрек Бейнс и неожиданно сморщил нос. Только сейчас он учуял какой-то неестественный, хотя и довольно приятный запах. Однако тут же сообразил, что запах исходит от волос Анетты. А может, это не духи, а что-нибудь другое, — внезапно подумал он и вновь насторожился.

— У вас такие приятные духи, — с деланным безразличием произнес он. — Как они называются?

— «Страстная ночь», — ответила Анетта. — Я приобрела их у уличного торговца с Альфы-П; они обошлись мне в девяносто долларов, но у них в самом деле великолепный запах, разве не так? Весь месячный заработок. — Темные глаза ее снова стали грустными.

— Выходите за меня замуж, — начал было снова Бейнс, но затем осекся.

Появился представитель депров и застыл в дверях. Его изможденное от постоянного страха лицо и остановившиеся глаза, казалось, поразили Бейнса до глубины души. Боже мой, — простонал он, — даже непонятно, то ли жалеть несчастного депра, то ли презирать. Ведь человек этот может встряхнуться, взять себя в руки. Любой из депров может преодолеть свое подавленное состояние, будь у него достаточно смелости. Но как раз смелость, похоже, и не ночевала в расположенном на юге поселке депров. А вот этот депр особенно ощутимо демонстрировал нехватку смелости — он в нерешительности задержался в дверях, не смея войти. Однако он настолько покорился судьбе, что через секунду-другую все равно это сделает, сделает именно то, чего он так опасается… В то время, как оден, оказавшись в такой ситуации, просто тотчас же сосчитает до двадцати, развернется и удерет.

— Пожалуйста, заходите, — как можно приветливее пригласила его Анетта, указывая на стул.

— Что толку в этой говорильне? — произнес депр и медленно вошел, понурившись от охватившего его отчаяния. — Мы просто перегрызем друг другу глотки; не вижу смысла в том, чтобы собираться только для того, чтобы лишний раз поскандалить.

Тем не менее, он с отрешенным видом занял свое место за столом заседаний, и низко склонив голову, сцепил ладони.

— Меня зовут Анетта Голдинг, — представилась девушка. — А это — Габриель Бейнс — паран. Я — поли. А вы депр, верно? Я могу так сказать, судя по тому, как вы уставились на пол. — Она рассмеялась, но с явным сочувствием к несчастному.

Депр ничего не ответил, он даже не назвал своего имени. Для депра, Бейнсу это было хорошо известно, даже говорить стоило немалого труда — для этого нужно было сначала собраться с силами. Этот депр, по всей вероятности, пришел так рано только из опасения опоздать — типичная сверхосторожность. Бейнс недолюбливал депров. От них не было никакой пользы — ни для них самих, ни для других кланов. Почему все они давно потихоньку не вымерли? И, в отличие от гебов, не сумели проявить себя даже в качестве простых рабочих; они просто ложатся на землю и с отсутствующим взглядом смотрят в небо, потеряв всякую надежду.

Наклонившись к Бейнсу, Анетта произнесла тихо:

— Приободрите его как-нибудь.

— Чего это ради? Он сам виноват, что стал таким. Он мог бы измениться, если б захотел. Он мог бы даже убедить себя в том, что все у него хорошо, стоит только попытаться. Ему ничуть не хуже, чем остальным, пожалуй, даже чуть получше — ведь работает-то он, как и все, прямо скажем, спустя рукава… Хотел бы я, чтобы мне сошло с рук подобное безделье.

Через открытую дверь в зал заседаний вошла высокая женщина средних лет в длинном сером пальто. Это была Ингрид Хибблер, представительница оденов. Считая про себя, она обошла несколько раз весь стол, по очереди слегка постукивая по спинке каждого стула. Бейнс и Анетта молча ждали, когда она займет свое место. Геб, подметавший пол, взглянул на нее и хихикнул. Депр не отрывал невидящего взгляда от пола. Наконец мисс Хибблер отыскала стул, понятная только ей одной нумерация которого ее устроила. Она отодвинула его, опустилась на сиденье и застыла в напряженной позе, затем крепко прижала ладони друг к другу и стала быстро-быстро перебирать пальцами, как будто вязала какую-то невидимую защитную оболочку.

— На стоянке я столкнулась со Строу, — вдруг сказала она и снова стала отсчитывать что-то в уме. — Нашим манием. Трудно представить себе более мерзкую личность — он едва не переехал меня своей колымагой. Мне пришлось… — Тут она вдруг замолчала. — Ничего, ничего. Просто очень тяжело избавиться от его ауры, стоит только прикоснуться к ней. — Она задрожала всем телом.

— На этот раз, — сказала Анетта, — если от шизов будет Манфрети, он снова, скорее всего, войдет сюда не в дверь, а через окно. — Она весело рассмеялась. К ней присоединился продолжавший подметать геб. — И, разумеется, мы все еще дожидаемся геба, — заключила Анетта.

— Я — д-д-делегат из Гандитауна, — произнес геб, Джекоб Саймион, продолжая размахивать шваброй. — Я п-просто подумал, что неплохо было бы этим заняться, пока б-буду ж-ждать остальных. — Он одарил присутствовавших в комнате делегатов простодушной улыбкой.

Бейнс тяжело вздохнул. Представитель гебов — простой уборщик. Однако, ведь это само собой разумеется. Все они такие же, если не в действительности, то потенциально. В таком случае недоставало только шиза и мания, Говарда Строу. Он объявится здесь, как только ему надоест ошиваться на стоянке, пугая прибывающих делегатов. Бейнс задумался. Пусть он даже не пытается меня запугивать. Лазерный пистолет на поясе у Бейнса не игрушечный. И еще всегда есть преданный ему сим, который ждет-не-дождется снаружи, только кликни.

— О чем пойдет речь на этой встрече? — спросила мисс Хибблер, и начала, закрыв глаза, быстро отсчитывать, продолжая одновременно перебирать пальцами. — Раз, два. Раз, два.

— Прошел слух, — пояснила Анетта, — о том, что видели неизвестный корабль, не купца с Альфы-II. Мы почти уверены в этом. — Она все еще продолжала поглощать сладости. От внимания Бейнса не ускользнуло, — он ехидно улыбнулся, — что она уже успела расправиться почти со всем кульком. У Анетты, ему было это прекрасно известно, было психическое расстройство, сверхценная идея в области синдрома обжорства. И в тех случаях, когда ее охватывало напряжение или беспокойство, этот синдром резко усиливался.

— Корабль, — вдруг сказал депр, пробудившись к жизни. — Может быть, нас в конце концов вызволят из беды?

— Какой беды? — удивилась мисс Хибблер.

— Сами знаете, — чуть оживившись, произнес депр. Но на большее он уже не был способен и вновь замолчал, погрузившись в коматозное угрюмое состояние. Для депра окружающее всегда казалось полным кошмаром. К тому же все депры, разумеется, еще и боялись каких-бы то ни было перемен. При мысли об этом презрение Бейнса к ним усилилось. Но — корабль! Его презрение быстро сменилось нараставшей тревогой. Неужели это правда?

Строй, маний, уж он-то точно знает, что к чему. В Да Винчи-Хейтс у маниев немало всякой замысловатой аппаратуры для наблюдения за движением транспорта в околоспутниковом пространстве. По всей вероятности, слух пошел из поселка Да Винчи, если только какому-то мистику-шизу не явился корабль в его бредовых видениях.

— Это, скорее всего, какая-то уловка, — громко заявил Бейнс.

Все в комнате, в том числе и сумрачный депр, уставились на него, даже геб на какое-то мгновенье перестал подметать.

— Это мании, — пояснил Бейнс, — они способны на все. Таким образом они хотят получить преимущество перед всеми остальными, отомстить нам.

— А за что собственно? — удивленно спросила мисс Хибблер.

— Вы же знаете, как мании ненавидят всех нас, — сказал Бейнс. — А все потому, что они жестокие варвары, безжалостные хулиганы, немытые штурмовики, которые хватаются за пистолет, едва заслышав слово «культура». Это у них в крови, наследие древних готов. — И все же, в душе он понимал, что суть на самом деле совсем не в этом. Честно говоря, неясно было, почему мании так жаждут навредить каждому ближнему? Оставалось только полагаться на то, что верна его гипотеза, согласно которой они просто получают наслаждение, доставляя боль другим. Нет, тут же поправил он самого себя, это гораздо глубже.

Злоба и зависть — вот истинные причины. Они ненавидят нас за культурное превосходство. Как бы ни отличался своими некоторыми техническими достижениями поселок Да Винчи от всех остальных, все равно не было в нем не то что утонченности, но и элементарного порядка, не было эстетического совершенства. Он так и остался мешаниной незавершенных так называемых «творческих исканий» — проектов, начатых, но не доведенных до конца.

— Строу, — медленно произнесла Анетта, — несколько неотесан, допускаю, что типично для таких неугомонных людей. Но зачем бы он стал сообщать о появлении чужого корабля, если бы они его не видели? Вы не привели никаких убедительных доводов.

— Но я знаю, — упрямо гнул Бейнс, — что мании и Говард Строу, в особенности, против нас: нам нельзя сидеть сложа руки, надо сделать все возможное, чтобы защитить себя от… — он едва не прикусил язык, потому что дверь отворилась и в комнату бесцеремонно ввалился Строу.

Рыжеволосый, огромного роста, мускулистый, он широко улыбался. Появление неизвестного корабля в небе их крохотного спутника ничуть его не беспокоило.

Теперь осталось дождаться только прибытия шиза, который, как обычно, мог опоздать на добрый час. Он частенько бесцельно где-то бродил в состоянии полной прострации, заблудившись среди своих туманных видений, пытаясь проникнуть в изначальную суть действительности, постичь природу космических протосил, составляющих основу вселенной, погружаясь в видение так называемой «Правселенной».

Теперь можно, пожалуй, расположиться поудобнее, решил Бейнс. Насколько это возможно, учитывая присутствие среди нас Говарда Строу. И мисс Хибблер — хотя к ней он был совершенно равнодушен. Честно говоря, и остальные были ему безразличны, за исключением, пожалуй, только Анетты (у нее была уж больно пышная, бросающаяся в глаза, грудь). Но с Анеттой пока что так ничего и не получалось. Как обычно.

Его вины в этом не было. Все поли были такими же — никто никогда не знал, как к ним подступиться. Их поведение было каким-то непредсказуемым, неподвластным логике. Но все же они не были такими эфемерными, не от мира сего созданиями, как шизы, как и не были безмозглыми автоматами, подобно гебам. Жизнь так и бурлила в них. Именно это нравилось ему в Анетте — внутренне присущие ей живость, непосредственность, свежесть чувств.

По сути в ее присутствии он сам себе казался каким-то скованным, заключенным как бы в толстую стальную броню, вроде архаического панциря из эпохи древних, бессмысленных войн. Ей было двадцать лет, ему — тридцать пять, скорее всего, именно этим все и объяснялось. А затем он вдруг подумал, что ей наверняка хочется, чтобы именно такие чувства безраздельно владели им. Она умышленно пытается заставить его чувствовать себя столь неловко.

И тогда, как ответная реакция, им сразу всецело овладела ледяная, тщательно аргументированная, истинно парановская ненависть к ней.

Анетта же, притворяясь рассеянной, как ни в чем ни бывало продолжала расправляться с остатками сладостей в своем кульке.

* * *

Делегат шизов на очередную встречу в Адольфвилле — Омар — взглянул на ландшафт мира и увидел на земле и под ней двух драконов, красного и белого, смерти и жизни; драконов, сцепившихся в яростной схватке, от которой дрожала равнина. И раскололось небо: чахлое солнце несло совсем немного утешения и бодрости планете, которая быстро теряла жалкие остатки своей жизненной энергии.

— Остановитесь, — крикнул Омар, подняв руку и обращаясь к драконам.

Мужчина и женщина с вьющимися волосами, которые шли навстречу ему по тротуару в центральной части Адольфвилля, сразу же остановились.

— Что это с ним? — спросила женщина и в ее голосе послышалось отвращение.

— Да он же шиз, — ответил, улыбнувшись, мужчина. — Погруженный в видения.

— Вечная война, — произнес Омар, — вспыхнула с новой силой. Силы жизни идут на убыль. Неужели не отыщется человек, который бы принял роковое решение, отрекшись от собственной жизни в акте самопожертвования, ради того, чтобы восстановить эти силы?

Мужчина, подмигнув жене, произнес:

— Ты знаешь, иногда этим ребятам можно задать какой-нибудь вопрос и получить весьма интересный ответ. Ну-ка, спроси у него что-нибудь… что-нибудь о высоких материях, например: «В чем смысл существования?». Или вот еще лучше: «Где я потеряла вчера ножницы?» — Мужчина подтолкнул жену поближе к Омару.

Женщина обратилась к шизу с максимальной осторожностью:

— Извините меня, пожалуйста, но мне давно уже хочется узнать: есть ли жизнь после смерти?

— Смерти не существует, — Омар был попросту изумлен вопросом, в основе которого лежало безграничное невежество. — То, что вы подразумеваете под понятием «смерть» есть только очередная стадия развития, в которой новая жизненная форма находится в скрытом состоянии, ожидая зова принять свое следующее воплощение. — Он поднял руки, указывая ими куда-то вдаль. — Видите? Дракона жизни нельзя уничтожить; пусть своей алой кровью он и обагрил луг, но со всех сторон к жизни тянутся его новые воплощения. Семя, брошенное в землю, прорастает снова. — Сказав так, он прошел мимо мужчины и женщины, оставив их у себя за спиной.

Мне нужно пройти к шестиэтажному каменному зданию, сказал себе Омар. Там меня дожидаются члены совета. Варвар Говард Строу. Ворчливая мисс Хибблер, которую волнуют только числа. Анетта Голдинг, воплощение жизни, с головой окунающаяся во все что угодно, дающее ей возможность БЫТЬ. Габриель Бейнс, непрестанно заставляющий себя придумывать все новые и новые методы обороны от нападений несуществующих противников. Простак с метлой, который ближе к Богу, чем кто-либо из нас. Да еще бирюк, который никогда не поднимает глаз, человек, у которого нет даже имени. Как мне к нему обращаться? Пожалуй, Отто. Нет, лучше пусть будет Дино. Дино Уоттерс. Он все время дожидается наступления смерти, не понимая, что живет в ожидании фантома; даже смерть не в состоянии защитить его от самого себя.

Став перед цоколем шестиэтажного здания, самого большого в поселке паранов Адольфвилле, он прибегнул к левитации; поднявшись к нужному этажу, он стал царапать стекло ногтем, пока в конце концов кто-то из находившихся внутри не подошел к окну, чтобы впустить его.

— А мистер Манфрети не прибудет? — спросила Анетта.

— В этом году он вне пределов досягаемости, — пояснил Омар. — Он перешел в другое измерение и теперь просто сидит; кормить его приходится принудительно, через нос.

— М-да, — Анетта вздрогнула. — Кататония.

— Убейте его, — рявкнул Строу, — и делу конец. Эти шизы-кататоники ни на что не годятся. Они высасывают последние жизненные соки из поселка Жанны д’Арк. Неудивительно, что у вас такая нищета.

— Мы бедны материально, — заметил Омар, — но богаты непреходящими ценностями.

Он решил держаться как можно дальше от Строу. Как человек он был ему абсолютно безразличен. Строу, несмотря на свое имя[1], был уничтожителем. Ему доставляло удовольствие крушить и измельчать в пыль все и вся. Он был жесток из любви к жестокости, а не по необходимости. Зло, которое чинил другим Строу, было совершенно беспочвенным.

С другой стороны, здесь же заседал и Гейб Бейнс. Бейнс, как и любой другой паран, тоже мог быть жесток, но это была вынужденная жестокость, обусловленная необходимостью собственной безопасности; он настолько был преисполнен желания оберегать себя от любого вреда, что, естественно, сам причинял вред и себе, и другим. Но, в отличие от Строу, нет смысла слишком осуждать его поведение.

Расположившись за столом, Омар произнес:

— Да благословит Господь эту нашу встречу. И давайте лучше послушаем добрые вести о жизнетворных событиях, чем о кознях драконов зла. — Он повернулся к Строу. — Что произошло, Говард?

— Военный корабль, — произнес Строу, плотоядно осклабившись и упиваясь их общим беспокойством. — Не торгаш с Альфы-II, а звездолет из совсем иной планетной системы; нам удалось уловить мысли на его борту с помощью телепатии. Он сюда направляется не с какой-либо торговой миссией, а для того, чтобы… — он умышленно осекся на полуслове, не закончив предложения. Ему явно хотелось полюбоваться тем, как они будут корчиться от беспокойства.

— Нам необходимо защитить себя, — решительно высказался Бейнс. Мисс Хибблер кивнула в знак согласия, к ней присоединилась, хотя и не столь охотно, Анетта. Даже геб перестал глупо хихикать и теперь казался встревоженным. — Мы здесь у себя в Адольфвилле, конечно же, организуем оборону. А от ваших людей, Строу, мы ждем технологической помощи; мы очень рассчитываем на те устройства, которые вы сможете нам предоставить. Это как раз тот единственный случай, когда мы вправе надеяться, что вы тоже внесете своей существенный вклад во имя общего блага.

— «Общего блага», — язвительно передразнил его Строу. — Вы, очевидно, подразумеваете под этим «наше» благо.

— Боже мой, — возмутилась Анетта. — Как вы можете быть всегда таким безответственным, Строу? Неужели вы не в состоянии хоть раз задуматься о последствиях? Подумайте о наших детях. Мы просто обязаны защитить, если не себя, то хотя бы их!

Омар Даймонд стал молча молиться.

«Пусть воспрянут силы жизни и торжествуют победу на поле битвы. Пусть белый дракон избежит кровавого позора мнимой гибели. Да опустится защитный покров на эту крошечную землю и охранит ее от тех, кто находится в лагере нечестивцев».

И тут ему вдруг припомнилось то видение, что явилось ему, когда он пешком брел сюда, — предвестник скорого пришествия врагов. Вода в ручье, когда он переступал через него, вдруг превратилась в кровь. Теперь он понял, что означало это знамение. Войну и смерть, возможно, даже полное уничтожение всех Семи Кланов и их семи городов — шести, если не считать мусорную свалку, в которой жили гебы.

Дино Уоттерс, депр, вдруг хрипло пробормотал:

— Мы обречены.

Все возмущенно посмотрели на него, даже геб Джекоб Саймион. Как это похоже на депров!

— Простим его, — прошептал Омар. И где-то в эмпиреях услышал его дух жизни, откликнулся и пропустил полуживое существо, которым был Дино Уоттерс из поселка депров, Усадьбы Смирительной Рубашки.

Глава II

Глянув рассеянно на обшарпанную квартиру со стенами, отделанными потрескавшимися панелями из листового мрамора, и смонтированными в специальных нишах невидимыми светильниками, которые, по всей вероятности, уже не работали; на архаичное окно-витраж и на старые кафельные полы, сохранившиеся каким-то чудом со времен, предшествовавших корейской войне, Чак Риттерсдорф произнес:

— Подходит.

После чего извлек чековую книжку, поморщившись при виде литой чугунной батареи центрального отопления. Таких батарей он не видел с семидесятых годов, золотой поры своего детства.

Хозяйка этого обветшавшего здания, тем не менее, подозрительно нахмурилась, рассматривая документы Чака.

— Согласно этим бумагам, вы женаты, мистер Риттерсдорф, и у вас есть дети. В ваши намерения ведь не входит привести в эту квартиру жену и детей, верно? Потому, что она обозначена в гомеобюллетене, как квартира «для имеющего работу непьющего холостяка», и…

— В том-то и дело, — устало произнес Чак. Тучная хозяйка средних лет в платье из кожи венерианских сверчков-свистунов и домашних туфлях, подбитых мехом вуба, произвела на него отталкивающее впечатление. Вся эта затея стала для него невыносимо тягостной. — Я разошелся с женой. Дети остались с нею. Вот почему мне понадобилась эта квартира.

— Но они станут вас навещать. — Подведенные пурпурной тушью брови хозяйки неодобрительно поднялись.

— Вы плохо знаете мою жену, — попробовал было возразить ей Чак.

— Станут, станут. Знаю я эти новые федеральные законы в отношении разводов. Не то, что различные для каждого штата законы по части разводов былых лет. Вы уже побывали в суде? Получили документы?

— Нет, — признался Чак. Это только начало. Вчера поздно вечером он ушел ночевать в гостиницу, а позапрошлая ночь была заполнена отчаянной борьбой за достижение невозможного — продолжение их совместной жизни с Мэри.

Он протянул хозяйке чек, взамен получил удостоверение личности, после чего хозяйка удалилась. Он тотчас же закрыл за ней дверь, подошел к окну и посмотрел вниз на улицу, «запруженную автомобилями, ракетными «блохами», потоками и ручейками пешеходов. Скоро ему придется позвонить своему адвокату, Нату Уайдлеру. Очень скоро.

Злая ирония была в прекращении их брака. Ибо профессией его жены — специалист самого высокого класса — как раз и было улаживание различных семейных неурядиц. По сути она считалась лучшим консультантом в Приморском округе Калифорнии, где и была ее контора. Одному только Богу известно, сколько она спасла семейных очагов, готовых разбиться вдребезги. И тем не менее, благодаря поистине мастерскому удару несправедливости, весь ее талант и искусство только и способствовали тому, чтобы загнать его в эту мерзкую квартиру. Потому что, будучи столь удачливой в своей собственной профессиональной карьере, Мэри так и не удалось превозмочь в себе чувство презрения к своему мужу, которое с каждым годом нарастало в ней.

Все дело в том — и он должен был смириться с этим, — что в своей служебной карьере он был далеко не столь удачлив, как Мэри.

Его работа, доставлявшая ему большое удовлетворение, заключалась в программировании симулакрумов, изготовлявшихся в Шайенне по заказу правительственной разведывательной службы для проведения бесконечной агитационной работы пропагандистских кампаний против окружавших США коммунистических государств. Лично он был глубоко убежден в правомерности и необходимости выполняемой им работы, но никакими рациональными доводами нельзя было хоть кого-нибудь убедить в том, что это высокооплачиваемое или благородное занятие. Составляемые им программы — стряпня — наиболее мягкое из всех подходящих для этого выражений — были инфантильными, насквозь фальшивыми и тенденциозными. Они, главным образом, были рассчитаны и на школьников как в самих США, так и в сопредельных коммунистических государствах, и на широкие массы людей с низким образовательным уровнем. Он, по сути, был халтурщиком. И Мэри подчеркивала это много-много раз.

Однако, халтура это или нет, он продолжал именно эту работу, хотя и было немало иных предложений за все шесть лет, что он состоял в браке. Скорее всего, это можно было объяснить только тем, что ему просто доставляло удовольствие слушать собственные слова из уст человекоподобных симулакрумов. А возможно, еще и потому, что он испытывал внутреннюю потребность заниматься столь жизненно необходимым для его страны делом — ведь США приходилось занимать круговую оборону, политическую и экономическую. А для этого нужны были такие люди, которые согласны были работать на правительство, прекрасно сознавая, сколь мизерна получаемая ими зарплата, и стоически делать работу, лишенную каких-либо героических или привлекательных сторон. Кто-то ведь должен был программировать симулакрумов-пропагандистов, которых засылали в самые дальние уголки планеты работать как полномочных представителей ЦРУ и агитировать, убеждать, сеять сомнения. Но…

Кризис разразился три года тому назад. Один из клиентов Мэри — у которого были невероятно запутанные семейные отношения, и три любовницы одновременно, — оказался телевизионным продюсером. Джеральд Фелд был главным режиссером и владельцем знаменитого, в своем роде единственного и неповторимого телевизионного эстрадного шоу с участием Банни Хентмана. Мэри как бы невзначай подсунула Фелду несколько рукописей программ, созданных Чаком для местного филиала ЦРУ в Сан-Франциско. Фелд прочел их с интересом, потому что в них была — а именно это и обусловило выбор Мэри — немалая доля юмора. Это было особым талантом Чака — он создавал программы, весьма существенно отличавшиеся от обычной напыщенно-торжественной бредятины… Говорили, что они были наполнены остроумием, оно так и сверкало в каждой строчке. И Фелд согласился. Он попросил Мэри организовать встречу с Чаком.

Теперь, стоя у окна старой, захудалой комнатенки, куда он еще не успел внести ни одной своей веши, глядя на улицу, Чак вспоминал тогдашний разговор с Мэри, который неожиданно перешел в открытую ссору. Это был особо злой разговор, почти классический. Именно тогда и обозначилась во всей полноте размолвка между ними.

Для Мэри предмет спора был абсолютно ясен: вот прекрасная возможность проявить себя, показать, чего ты стоишь, как профессионал. Остается только тщательно проработать все детали новой работы. Фелд платит хорошо, сама работа в высшей степени престижна. Каждую неделю, по окончании показа телешоу Банни Хентмана, имя Чака, как одного из авторов сценария, будет появляться на экране перед глазами всех телезрителей некоммунистического мира. Мэри — в этом-то и заключалось самое главное — будет испытывать чувство гордости за его работу, которая станет наконец-то творческой. А для Мэри творчество было тем сезамом, что отворял двери, за которыми находился смысл жизни. Работа же в ЦРУ, составление программ для симулакрумов-пропагандистов, невнятными голосами плетущих всякую чушь миллионам неграмотных африканцев, азиатов и латиноамериканцев, никак не была творческим актом. Содержание пропаганды имело тенденцию сводиться всегда к одному и тому же, и вдобавок у ЦРУ была весьма сомнительная репутация в тех либеральных, высокооплачиваемых, утонченных кругах, в которых вращалась Мэри.

— Ты похож на уборщика в парке на искусственном спутнике, довольного тем, что он — государственный служащий, — сказала разъяренная Мэри. — Это дешевая безопасность, просто способ избежать необходимости бороться. Тебе всего тридцать три года, а ты давно оставил любые попытки чего-то достичь в жизни. Выбросил из головы даже желание сделать из себя что-нибудь стоящее.

— Послушай, — тщетно взывал он. — Ты что, мать мне, или всего лишь жена? Я хочу сказать — это что, твоя работа — непрестанно меня подгонять, будто я вьючное животное? Почему мне так необходимо все время куда-то подниматься и подниматься? Ты, наверное, не успокоишься даже тоща, когда я стану президентом ТЕРПЛАНа. — Кроме престижности и денег, как показалось Чаку, здесь было явно замешано что-то еще. Очевидно, Мэри хотела, чтобы он стал совсем другим. Она, которая знала его лучше, чем кто-либо иной на всем белом свете, определенно стыдилась его. Если он возьмется за то, чтобы писать для Банни Хентмана, то станет совсем другим человеком. Таким был, во всяком случае, ход ее умозаключений.

Он не мог упрекнуть свою жену в отсутствии логики. Но, тем не менее упорствовал, не бросал своей работы, ничуть не менялся. Он был слишком инертным. К добру или к худу. Внутренняя сущность человека — штука стабильная и изменить ее нелегко.

На улице, резко опустился на бордюр и припарковался белый «Шевроле-люкс», роскошная последняя шестидверная модель. Он праздно наблюдал и вдруг до него дошло, что это его собственная бывшая машина. Значит Мэри уже отыскала его.

Его жена, доктор Мэри Риттерсдорф, вознамерилась нанести ему визит.

* * *

Чак ощутил испуг и растущую горечь очередной неудачи. Он оказался не в состоянии подыскать такую квартиру, в которой Мэри не нашла бы его. Еще несколько дней, и Нат Уайльдер поставит его под официальную охрану закона, но пока в данный момент, он был абсолютно беспомощен и вынужден принять ее.

Несложно догадаться, каким образом Мэри его выследила. Современные обнаруживающие устройства общедоступны и недороги. Мэри, скорее всего, обратилась в одно из расплодившихся повсюду сыскных агентств, обслуживаемых роботами, получила в свое распоряжение так называемую «ищейку», запрограммировала в нее спектр электрических импульсов его мозга, после чего выпустила ее на все четыре стороны «Ищейка» проследовала за ним всюду, где он бывал после того, как оставил Мэри, В наши дни обнаружение кого-нибудь стало точной наукой.

Так что, если женщина решила тебя отыскать, отметил он про себя, она всегда своего добьется. Наверное, есть и закон, который регулирует этот процесс. Он, пожалуй, мог бы назвать его законом Риттерсдорфа. Пропорционально чьему-либо желанию убежать, спрятаться, сыскное устройство…

В пустотелую дверь квартиры легонько постучали.

Пока он неохотно, на негнущихся ногах шел к двери, такая мысль пришла в голову: сейчас она произнесет речь, в которую постарается вложить любые известные ей разумные доводы. Я же, конечно, ничего не смогу ей возразить, опираясь только на свое интуитивное ощущение, что мы просто не можем жить так дальше, ее презрительное отношение ко мне указывает на разделяющую нас пропасть, столь глубокую, что исключает любую близость между нами в будущем.

Он открыл дверь. Да, действительно, это она, темноволосая, с осиной талией, в своем лучшем пальто из натуральной шерсти; спокойная и уверенная в себе, высокообразованная женщина, на голову превосходящая его во всех отношениях.

— Послушай, Чак, — произнесла она, — я договорилась с транспортным агентством, чтобы все твои вещи были собраны и отправлены на хранение. Я же приехала сюда за чеком — я хочу взять у тебя всю имеющуюся наличность. Мне нужны деньги для уплаты по счетам.

Значит он ошибся, и никаких медоточивых урезонивающих речей не последует. Совсем наоборот — жена хочет произвести с ним окончательный расчет. Он был совершенно ошарашен этим, так и остался стоять перед нею, глупо разинув рот.

— И еще я переговорила с Бобом Элфсоном, моим адвокатом, — сказала Мэри. — Я велела ему подготовить акт об отказе от прав на владение домом.

— Что? — встрепенулся Чак. — Почему?

— Чтобы ты смог переписать свою долю стоимости дома не мое имя.

— ПОЧЕМУ?

— Чтобы я могла выставить его для продажи. Я решила, что мне не нужен такой большой дом, а деньги пригодятся. Я пристраиваю Дебби в тот самый интернат на Восточном Побережье, о котором мы с тобой говорили. — Дебора была старшей, но ей было всего только шесть лет, она была еще слишком мала, чтобы ее вырывать из домашней обстановки. Только этого еще недоставало.

— Позволь мне поговорить сначала с Натом Уайльдером, — упавшим голосом вымолвил он.

— Я хочу чек немедленно. — Мэри даже не пошевельнулась, чтобы зайти в квартиру, и стояла в дверях. Он же вдруг ощутил ужасный приступ отчаянной паники, обусловленной полнейшей безнадежностью положения и страданиями, начал сознавать свое поражение. Для него теперь все уже безвозвратно потеряно, она может заставить его сделать что угодно.

Пока он шел за чековой книжкой, Мэри сделала несколько шагов в квартиру. Отвращение, которое она при этом испытывала, нельзя описать никакими словами. Она молчала. И от этого он еще сильнее съежился, не в силах перенести унижение. Чтобы хоть как-то отвлечься, он принялся трясущимися пальцами черкать необходимые подписи в чековой книжке.

— Между прочим, — спокойно произнесла Мэри, как будто это был самый заурядный разговор, — теперь, когда мы расстались с тобой по-хорошему, я вольна принять то самое правительственное предложение.

— Какое это правительственное предложение?

— Требуются психологи-консультанты для одного из межпланетных проектов. Я тебе уже рассказывала об этом. — Она даже не собиралась обременять себя, посвящая его в подробности.

— Да, да. — Он что-то смутно припомнил. — Работа, производимая в порядке благотворительности. Что-то связанное с одним из побочных результатов конфликта между Землей и Альфой, происшедшего лет десять тому назад. Изолированный спутник одной из планет системы Альфы, заселенный землянами, целых два поколения которых оказались из-за войны отрезанными от метрополии. Какая-то скандальная история с жалкими клавами, существовавшими в системе Альфы, в которую входило несколько десятков планетарных спутников, не говоря уже о двадцати двух планетах.

Мэри взяла чек, аккуратно сложила его и спрятала в карман пальто.

— Тебе будут за это платить? — поинтересовался Чак.

— Нет, — как-то отрешенно ответила Мэри.

Значит, жить она будет — и при этом еще поддерживать детей — на одну его зарплату. Только теперь до него наконец дошло: она ожидает решения суда, которое как раз и принудит его заняться тем, отказ от чего привел к разрыву их длившегося шесть лет брака. Она, благодаря своему огромному влиянию в судебных сферах Приморского Округа, добьется такого решения, которое заставит его бросить работу в санфранцисском филиале ЦРУ и искать совершенно иную работу.

— Сколько… сколько времени тебя здесь не будет? — спросил он. Было совершенно очевидно, что она намерена с немалой для себя пользой провести время, на протяжении которого столь круто меняется их жизненный уклад. Она теперь сможет себе позволить все то, в чем раньше ей было отказано, якобы отказано, из-за брака с ним.

— Около шести месяцев. Все зависит от обстоятельств. Не жди больше встреч со мной. В суде мои интересы будет представлять Эдфсон. Я там даже не покажусь. — Сделав паузу, она добавила. — Я возбудила иск о раздельном ведении хозяйства. Так что тебе не придется утруждать себя.

Инициатива, даже в этом вопросе, ушла из его рук. Он оказался, как всегда, слишком медлительным.

— Можешь забрать все, — неожиданно выпалил он.

Взгляд ее, однако, красноречиво говорил о том, что всего того, что он сможет ей дать, будет далеко недостаточно. Ведь это так легко оброненное им «все» по сути означало ничего, если речь идет о том, чего он достиг в жизни.

— Я не могу тебе дать того, чего у меня нет, — тихо прошептал он.

— Еще как можешь, — даже не улыбнувшись, сказала Мэри. — Потому что судье будет известно абсолютно все, что успела узнать о тебе я за годы нашей совместной жизни. Если тебя хорошенько прижать, ты вполне можешь соответствовать общепринятым стандартам, касающихся взрослых мужчин, осознающих свою ответственность за благополучие супруги и детей.

— Но… — проблеял он. — Я имею право вести свою собственную жизнь.

— Главное — это твои обязанности по отношению к жене и ребенку, — неумолимо произнесла Мэри.

На это у него не оказалось никакого ответа; он смог только кивнуть.

* * *

Позже, после того, как Мэри ушла, забрав с собой чек, он бегло осмотрел квартиру и обнаружил целую стопку старых гомеобюллетеней в стенном шкафу.

Примостившись в гостиной на допотопной софе с круглыми валиками по бокам, он стал выискивать в них статьи о межпланетном проекте, в котором Мэри собралась принять участие. Тем самым начав для себя новую жизнь, отметил он про себя, чтобы заменить ей неудавшееся замужество.

В одном из бюллетеней недельной давности он нашел статью с более или менее полным описанием проекта. Закурив, он стал внимательно читать.

Психологи требовались, как о том сообщала Служба Межпланетного Здравоохранения и Благосостояния, вследствие того, что один из планетарных спутников в системе Альфы был первоначально выбран в качестве подходящего места для организации госпиталя. Он представлял собой центр психиатрической реабилитации тех оказавшихся в системе Альфы иммигрантов-землян, душевно сломившихся, не выдержав неестественного, чрезмерного напряжения физических и душевных сил, с которым была сопряжена колонизация далеких планет или их спутников. Занимавшие в этой планетной системе господствующее положение альфиане оставили этот спутник в покое, и лишь время от времени туда наведывались их торговые корабли.

То, что было известно о нынешнем положении на этом спутнике, исходило как раз от альфийских коммерсантов. В соответствии с их рассказами, за те несколько десятилетий, в течение которых реабилитационный центр был отрезан от земных властей, на этом спутнике возникло некое подобие цивилизации. Однако, альфианам так и не удалось разобраться, что это за цивилизация, так как у них не было знакомства с земными обычаями и порядками. В любом случае, там существовала промышленность, было налажено производство местных товаров и торговля ими. Чак даже удивился, почему это земное правительство вдруг стало испытывать необходимость во вмешательстве. Он очень ясно себе представлял, как себя там поведет Мэри: она была из тех людей, которые в наибольшей степени устраивали ТЕРПЛАН, международное агентство по осуществлению различных межпланетных проектов. Люди такого рода, как Мэри, всегда и во всем добиваются успеха.

Подойдя к архаичному окну, он постоял возле него некоторое время, глядя вниз. А затем почувствовал, как в нем, поначалу совсем незаметно, как бы украдкой, но затем все сильнее и сильнее стало нарастать давно уже ставшее для него привычным чувство абсолютной бессмысленности дальнейшего существования. Самоубийство, как бы его не расценивали и что бы о нем не говорили закон и церковь, в такие мгновения было для него единственным подходящим решением.

Найдя в квартире окно поменьше, которое можно было открыть, он приподнял раму и какое-то время прислушивался к рокоту двигателей «блохи», опускавшейся на крышу дома на противоположной стороне улицы, пока он не замер. Еще подождал несколько секунд, а затем одним махом взобрался на подоконник и встал у самого края,» в нерешительности глядя на интенсивное уличное движение далеко внизу…

И тут ему послышался какой-то голос, не его собственный, а чей-то чужой, исходивший откуда-то изнутри, проникающий непосредственно в сознание.

«Пожалуйста, скажите мне, как вас зовут. Независимо от того, какое решение вы примете: прыгать или не прыгать».

Обернувшись, Чак увидел желтого слизистого плесневого грибка с Ганимеда, который беззвучно влился в квартиру в щелку между полом и дверью. Теперь же он снова принимал обычный свой вид — груды небольших шариков.

— «Я снимаю квартиру по коридору напротив», — мысленно сообщил грибок.

— Среди землян практикуется обычай предварительно стучаться в дверь, — сказал Чак.

«Мне просто нечем постучаться в дверь. В любом случае, мне захотелось войти сюда до того, как вы… удалитесь».

— Это мое личное дело, прыгать или не прыгать.

«Никто из землян не является отдельным островом», —

плесневой грибок более или менее верно воспроизвел широко известное изречение, — «Добро пожаловать в здание, которое мы, снимающие в нем квартиры, иронически называем «Меблированные комнаты для списанного вооружения». Здесь живет немало других, с кем вам не мешало бы познакомиться. Несколько землян — вроде вас — плюс какое-то количество инопланетян самой разнообразной внешности. Некоторые из них произведут на вас отталкивающее впечатление, другие же, без сомнения, покажутся даже привлекательными. Я собрался позаимствовать у вас чашечку с культурой йогурта, но ввиду вашей крайней озабоченности такая просьба в данный момент может показаться оскорбительной».

— Я ничего еще не привез. Пока что. — Чак перебросил ногу назад через подоконник и, спрыгнув на пол, отошел от окна подальше. Он совсем не удивился, увидев слизистого плесневого грибка и Ганимеда. Большинство землян считало инопланетян существами низшего сорта. Какими бы они ни были влиятельными или высокопоставленными в своем родном обществе, на Земле они вынуждены были селиться в таких второсортных жилищах вроде этого.

«Имей я возможность носить при себе визитную карточку», продолжал мысленную трансляцию грибок, ия бы тотчас вручил ее. Я оптовый импортер неотшлифованных драгоценных камней, дилер по перепродаже золотого лома и, когда благоприятствуют обстоятельства, ревностным скупщиком коллекций почтовых марок. Кстати, сейчас у меня в квартире отборная коллекция ранних Штатов, особый блеск которой придают неразрезанные блоки, по четыре экземпляра в каждом, знаменитой серии, посвященной четырехсотлетию открытия Америки Колумбом. Не угодно ли…» Тут он осекся, «Вижу, вижу, что нет. Однако, так или иначе, но желание се<бя погубить, по крайней мере временно, значительно ослабло в вашем сознании. И это очень неплохо. Вдобавок к моей официальной коммерческой деятельности…»

— Разве закон не требует, чтобы вы ограничивали свои телепатические способности, пока находитесь на Земле? — спросил Чак.

«Это так, но ситуация показалась мне исключительной. Мистер Риттерсдорф, лично я не могу предложить Вам какую-нибудь высокооплачиваемую работу, поскольку мне не требуются пропагандистские услуги, но у меня немало весьма влиятельных лиц в высших сферах девяти спутников; дайте мне только время и я…»

— Благодарю вас, не надо, — грубо перебил его Чак. — Я желаю только одного — чтобы меня оставили в покое. — Уже полученных предложений помочь в поисках работы ему с лихвой хватило бы до конца жизни.

«Но, что касается меня, то, в полную противоположность вашей супруге, у меня нет каких-либо тайных побуждений». Слизистый грибок перелился поближе. «Как и у большинства землян мужского пола, чувство самоуважения у вас самым тесным образом связывается со способностями зарабатывать деньги, то есть с той сферой, в отношении которой у вас как весьма небезосновательные сомнения, так и обостренное ощущение собственной вины. Я могу кое-что для вас сделать… но на это потребуется время. Вскорости я покину Землю и отправлюсь к себе домой, на родную планету. Предположим, я уплачу вам пятьсот долларов — США, разумеется, — за то, что вы полетите вместе со мною. Рассматривайте это, если хотите, как ссуду.

— Что я забыл на Ганимеде? — раздраженно спросил Чак. — Поймите же меня, наконец. У меня есть работа. Притом такая, которая меня вполне устраивает — я не намерен ее бросать.

«Подсознательно…»

— Не копайтесь в моем подсознании. Лучше-ка убирайтесь отсюда и оставьте меня в покое. — Он повернулся спиной к слизистому грибку.

«Я очень опасаюсь, что у вас снова возникнет желание совершить самоубийство — возможно, даже до наступления вечера».

— Ну и пусть.

«Только одно может вам помочь, а мое жалкое предложение работы к этому не имеет ни малейшего отношения».

— Что же это, по вашему?

«Женщина, которая заменит вам жену».

— Вы сейчас ведете себя, как…

«Отнюдь нет. Побуждения, которыми я сейчас руководствуюсь, чисто практического свойства, мною не двигают ни материальные, ни какие-либо возвышенные соображения. Вы должны найти женщину, которая будет воспринимать и любить вас таким, какой вы есть. В противном случае вы погибнете. Позвольте мне поразмыслить над этим. А вы тем временем постарайтесь взять себя в руки. Дайте мне пять часов. Сами же оставайтесь здесь и никуда не уходите». Перед дверью плесневой грибок снова расплылся в аморфный пласт протоплазмы, втиснулся в щель под дверью и исчез в коридоре. Мысли его теперь воспринимались уже не столь четко, как раньше. «Как у импортера, перекупщика и посредника, у меня обширные связи в самых различных кругах землян…»

После этого сознание Чака перестало воспринимать даже обрывки мыслей грибка.

Все еще трясущимися от волнения руками, он закурил сигарету. И отошел — отошел как можно дальше — от окна, сел на архаичную софу. И стал ждать.

Было очень трудно разобраться, как следует отнестись к благотворительному предложению слизистого грибка. Чак был озадачен. Неужели этот слизистый грибок в самом деле в состоянии ему помочь? Это казалось невозможным.

Ждать пришлось ровно час.

В дверь квартиры постучали. Это не мог быть возвратившийся грибок с Ганимеда, ибо у него не было ни малейшей физической возможности постучаться. Чак поднялся, прошел к двери и отворил ее.

На пороге стояла вполне земная девушка.

Глава III

Хотя у нее была тысяча всяких других дел, требующих самого пристального внимания, и все они так или иначе были связаны с новой неоплачиваемой работой в Службе Межпланетного Здравоохранения и Социального обеспечения, доктор Мэри Риттерсдорф выкроила время для решения одного чисто личного вопроса. Наняв ракетное такси она еще раз слетала в Нью-Йорк, в располагавшуюся на Пятой Авеню контору Джерри Фелда, продюсера телешоу Банни Хентмана. Неделю тому назад она передала ему целую кипу самых свежих — и наилучших — сценариев Чака, написанных по заказу ЦРУ. Теперь настало время выяснить, имеет ли ее муж, или вернее, бывший ее муж, шансы на получение работы у Хентмана.

Если Чак не подыщет лучшей работы по собственной инициативе, то за него это сделает она сама. Это ее прямая обязанность, ибо в течение по меньшей мере года, она и ее дети будут полностью зависеть от заработка Чака.

Отпустив такси на крыше, Мэри по входной аппарели спустилась на девяностый этаж, подошла к стеклянной двери, остановилась в нерешительности. Затем она позволила двери пропустить ее внутрь и вошла в приемную кабинета мистера Фелда, где восседала его секретарша — очень хорошенькая, хотя и страшно намазанная, в кофточке из шелка-паутинки в обтяжку. При виде девушки Мэри была явно раздосадована: неужели только из-за того, что бюстгальтеры вышли из употребления, девушка с такой откровенно вызывающей грудью должна угождать нынешней моде? В данном случае необходимость в бюстгальтере диктовалась чисто практическими соображениями, и Мэри, стоя перед письменным столом девушки, остро почувствовала, как щеки ее раскраснелись от неодобрения. И еще искусственное увеличение размеров сосков — это уж слишком!

— Слушаю, — произнесла секретарша, глядя на Мэри сквозь богато украшенный шикарный монокль. При виде холодной сдержанности Мэри, соски на груди у секретарши несколько поникли, как будто такой ледяной прием спугнул их и принудил к смирению.

— Мне хотелось бы встретиться с мистером Фелдом. Я — доктор Мэри Риттерсдорф, у меня очень мало времени. В три часа дня по нью-йоркскому времени я покидаю Землю, отправляясь на лунную базу ТЕРПЛАНа, — она придала тону своего голоса требуемую непререкаемость и убедительность — что-что, но это у нее всегда неплохо получалось.

После довольно продолжительной бюрократической процедуры, выполненной секретаршей, Мэри пропустили.

За имитированным под дуб письменным столом — настоящий дуб перестал существовать лет десять назад — восседал Джерри Фелд перед экраном видеопроектора, с головой погрузившись в работу.

— Одну минутку, доктор Риттерсдорф.

Мэри поудобнее устроилась в кресле, закинула ногу на ногу и закурила.

На миниатюрном телеэкране Банни Хентман разыгрывал эпизод, где он изображал немецкого промышленника, в традиционном двубортном синем костюме, который объяснял своему совету директоров, как можно использовать в военных целях новые автономные плуги, выпускаемые их картелем. Четыре самоходных плуга по сигналу тревоги соединяются в единый агрегат, который уже больше не просто гигантский плуг, а становятся пусковой ракетной установкой. С сильным немецким акцентом, Банни рассказывал про это величайшее техническое достижение. Глядя на экран Фелд негромко хихикал.

— У меня совсем немного времени, — твердым тоном заявила Мэри.

Фелд неохотно остановил видеокассету и повернулся к ней.

— Я показал Банни сценарии. Они его заинтересовали. Юмор у вашего мужа весьма сдержанный и довольно-таки устарелый, но тем не менее аутентичный. Он то, что когда-то было…

— Я все это знаю, — перебила его Мэри. — Я выслушивала его сценарии в течение многих лет; он всегда старался проверить их прежде всего на мне. — Она часто затягивалась, чувствуя себя в кабинете Фелда напряженно. — Значит, вы полагаете, что Банни мог бы использовать их?

— Мы не сдвинемся с мертвой точки, — сказал Фелд, — пока ваш муж сам не встретится с Банни; бесполезны все попытки вашего…

Дверь кабинета отворилась и вошел Банни Хентман.

Впервые Мэри видела знаменитого телевизионного комика собственной персоной. Ее интересовало, насколько он отличается в реальной жизни от того имиджа, который он создал для публики. В жизни он был, решила Мэри, чуть пониже ростом и куда старше, чем на телеэкране. Значительная часть головы уже облысела… Фактически у Банни был вид крайне озабоченного мелкого деляги по перепродаже всякого хлама из какой-нибудь центрально-европейской страны. Он был не очень чисто выбрит, в помятом костюме, с растрепанными редеющими волосами и — для полноты картины — докуривал огрызок сигары. Но вот глаза его — они были настороженными и в то же время добрыми. Мэри поднялась и стоя глядела на него. Телекамеры не в состоянии были передать силу его взгляда, в котором был не только острый ум, в нем было нечто большее — понимание, а чего именно, она и сама не знала. И было в нем еще…

Банни окружала некая аура, на нем лежала печать страдания. Лицо, тело, жесты — все, казалось, было пронизано этим страданием. Да, отметила она про себя, вот что можно прочесть в его глазах. Воспоминание о нескончаемой боли. О тех мучениях, что он испытал очень давно, но о которых до сих пор не забыл, — и не забудет до конца дней своих. Как будто его специально заставили страдать, бросив на произвол судьбы, на совершенно чужой для него планете. Неудивительно, что он такой выдающийся комик. Для Банни разыгрывать из себя шута — единственный способ борьбы, способ самоутверждения, в этом проявлялось его сопротивление буквально физической боли. Это была ответная реакция поистине космического масштаба, и притом весьма действенная.

— Бан, — сказал Джерри Фелд, — это доктор Мэри Риттерсдорф; это ее супруг написал программы для роботов, используемых ЦРУ, которые я показывал тебе в четверг на прошлой неделе.

Комик протянул руку, Мэри пожала ее и произнесла:

— Мистер Хентман…

— Пожалуйста, — сделав кислую гримасу, перебил ее комик. — Это мой профессиональный псевдоним. Мое настоящее имя, которое мне дали при рождении, — Лайонсблад Регал. Естественно, мне пришлось его сменить. Ну кто же решится ступить на стезю эстрадного бизнеса, если всякий раз придется его называть «Царственной Львиной Кровью»? Называйте меня Лайонсбладом. Еще лучше — зовите просто Блад. Джер, например, зовет меня Ли-Рог — это знак особой близости. — Все еще продолжая удерживать руку Мэри в своей ладони, он добавил: — И, если есть хоть что-нибудь, что мне нравится в женщине, то это близость.

— Ли-Рог, — сказал Фелд, — это твой театральный код. Ты снова все перепутал.

— Действительно. — Хентман освободил руку Мэри. — Ну, фрау доктор Раттенфенгер…

— Риттерсдорф, — поправила его Мэри.

— Роттенфенгер, — пояснил Фелд, — по-немецки означает крысолов. Послушай, Бан, больше не делай подобной ошибки.

— Извините, — как ни в чем ни бывало произнес комик. — Так вот, фрау доктор Риттельсдоф, придумайте мне какое-нибудь благозвучное имя. Может быть, я им еще воспользуюсь. Страсть как мне нравится обожание красивых женщин; это все еще маленький мальчик во мне. — Он улыбнулся, но тем не менее, лицо его — и в особенности, глаза — все еще продолжали таить в себе страдание уставшего от жизни человека, тягость древнего бремени. Я возьму в штат вашего мужа, если получу возможность время от времени встречаться с вами. Если к тому же он поймет истинную причину заключения контракта, то, что дипломаты называют «секретным протоколом». — Повернувшись к Джерри Фелду, он добавил: — Кому-кому, а тебе хорошо известно, какие неприятности в последнее время доставляют мне мои протоколы.

— Чак находится в убогой комнатенке на Западном Побережье, — сказала Мэри, — Я запишу его адрес. — Она быстро взяла бумагу и ручку и черкнула несколько слов. — Скажите ему, что он вам нужен. Скажите ему…

— Но он мне совершенно не нужен, — спокойно возразил Банни Хентман.

— А вы не смогли бы повидаться с ним лично, мистер Хентман? — осторожно молвила Мэри. — Чак обладает поистине уникальным талантом. Я очень опасаюсь, что, если никто не подтолкнет его…

— Вы опасаетесь, что ваш муж так и не извлечет из своего таланта никакой пользы, верно? Что он закопает его в землю?

— Да, — кивнула Мэри.

— Но ведь это его талант. Ему и решать, что с ним делать.

— Мой муж, — произнесла Мэри, — очень нуждается в помощи. — И кому знать об этом как не мне, — отметила она про себя. Умение понять человека как раз и является сутью моей собственной работы. Чак относится к зависимому инфантильному типу, его все время нужно подталкивать и вести за руку, иначе он вообще не тронется с места. В противном случае он так и сгинет в этой ужасной конуре, в которую он забился. Или выбросится из окна. Это, решила она, единственное, что спасет его, не позволит опуститься на самое дно жизни. Хотя он будет последним, кто признает это.

Пристально глядя на нее, Хентман спросил:

— Так я могу надеяться на заключение с вами так сказать «побочного соглашения»?

— К-какого п-побочного соглашения? — Мэри в недоумении посмотрела в сторону Фелда, но лицо продюсера оставалось бесстрастным, как будто он, подобно черепахе, втянувшей голову в панцирь, напрочь отрешился от ситуации.

— Только о том, чтобы встречаться с вами время от времени, — сказал Хентман. — Не по служебным вопросам.

— Меня здесь не будет. Я собираюсь в ближайшие же дни приступить к работе для ТЕРПЛАНа. Несколько месяцев, если не лет, я проведу в системе Альфы.

— В таком случае плакала работа для вашего мужа.

— Когда вы вылетаете, доктор Риттерсдорф? — спросил Фелд.

— Скоро, — ответила Мэри. — Через четыре дня. Мне еще нужно упаковаться, пристроить детей в…

— Четыре дня, — задумчиво произнес Хентман. Он все еще продолжал оценивающе разглядывать ее с головы до ног. — Вы в разводе со своим мужем? Джерри сказал…

— Да, — сказала Мэри. — Чак уже съехал.

— Поужинайте со мной сегодня вечером, — сказал Хентман. — А я тем временем или загляну на квартиру к вашему мужу, или пошлю к нему кого-нибудь из своего персонала. Мы дадим ему шестинедельный испытательный срок… Привлечем его к составлению сценариев. По рукам?

— Я… не против того, чтобы поужинать с вами, — сказала Мэри, — Вот только…

— Это все, — сказал Хентман. — Только ужин. В любом ресторане по вашему усмотрению на территории Соединенных Штатов. А там уж — как получится… — Он улыбнулся.

* * *

Переправившись в ракетном такси снова на Западное Побережье, в центральную часть Сан-Франциско Мэри проследовала в вагоне городского монорельса. Именно здесь, в самом центре города, размещалось региональное отделение ТЕРПЛАНа, агентства, с которым она вела переговоры в отношении столь желанной для нее новой работы.

Когда она опускалась в кабине лифта, рядом с нею оказался хорошо одетый, аккуратно подстриженный молодой человек, служащий отдела по связям с общественностью ТЕРПЛАНа, чье имя, как она узнала, было Лоуренс Макри.

— Там ждет целая банда репортеров гомеопрессы, — сказал Макри, — а интересует их вот что. Они постараются получить у вас подтверждение, что этот терапевтический проект является прикрытием для присвоения Землей спутника Альфа-III-М2. Что фактически мы туда направляемся для того, чтобы восстановить колонию, утвердить свои права на нее, расширить ее территорию, а затем отправить туда новых поселенцев.

— Но ведь этот спутник нам принадлежал еще до войны, — удивилась Мэри. — В противном случае, как можно было его использовать для устройства психиатрической лечебницы?

— Верно, — согласился Макри. Они вышли из кабины лифта в коридор. — Однако ни один земной корабль не наведывался туда в течение двадцати пяти лет, и если уж следовать букве закона, то одно это аннулировало наши права на его территорию. Пять лет тому назад спутник получил статус политической и юридической автономии. Тем не менее, если мы там высадимся и восстановим лазарет с техниками, врачами, санитарами, всем остальным, что для этого нужно, мы снова сможем заявить о своих правах на него — если этого не сделали уже альфиане, а они, по всей вероятности, этого не сделали. Они все еще никак не могут оправиться после войны, скорей всего, причина именно в этом. Или они, возможно, произвели обследование спутника и пришли к заключению, что это совсем не то, что им нужно, что экология его слишком чужда для их биологии. Пожалуйста, сюда. — Он открыл перед Мэри дверь, и она, пройдя в нее, обнаружила, что оказалась лицом к лицу с заполнившими комнату репортерами гомеосети. Их было пятнадцать или шестнадцать, некоторые из них были с видеокамерами.

Набрав в легкие побольше воздуху, она прошла к невысокой кафедре, на которую ей показал Макри. Кафедра была оборудована микрофоном.

Макри произнес в микрофон.

— Дамы и господа, перед вами доктор Мэри Риттерсдорф, известный специалист в области психологии супружеских взаимоотношений из Приморского Округа, штат Калифорния, которая, как вам уже известно, добровольно согласилась участвовать в осуществлении данного проекта.

Тотчас же один из репортеров ленивым голосом спросил:

— Доктор Риттерсдорф, как называется этот проект? Проект «Лунатик», так что ли?

Остальные репортеры дружно рассмеялись.

Ответить на этот вопрос взялся Макри.

— «Операция пятьдесят минут» — вот рабочее название, которое мы ему присвоили.

— Что вы собираетесь делать с отловленными придурками, — спросил другой репортер. — Вы, что, просто засунете их под замок, что ли?

На этот раз к микрофону подошла Мэри.

— Сначала мы займемся исследованиями с целью уяснения ситуации. Нам уже известно, что те, кто первоначально были пациентами этого госпиталя, по крайней мере, некоторые из них, а также их потомство — живы. Мы претендуем на то, что знаем, насколько жизнеспособно общество, образованное ими. Я бы предположила, что оно вообще нежизнеспособно, не считая, конечно, минимума, необходимого для простого выживания. Мы попытаемся провести коррегирующую терапию в отношении тех, кому это поможет. Это прежде всего, разумеется, дети. Именно в их судьбе мы заинтересованы в наибольшей степени.

— Когда вы рассчитываете прибыть на Альфу-III-М2, доктор? — спросил кто-то из репортеров. Объективы видеокамер повернулись в сторону Мэри, сервоприводы зашелестели, как крылья далеких птиц.

— Как я полагаю, недели через две, — ответила Мэри.

— Вам за эту работу ничего не платят, доктор, это верно? — не унимался репортер.

— Не платят.

— Вы, значит, не сомневаетесь в том, что проект создан для общественного блага? Это в самом деле очень нужное дело?

— Видите ли, — нерешительно начала Мэри, — проект этот…

— Земля, значит, извлечет пользу из вмешательства в судьбу бывших пациентов госпиталя для душевнобольных? — елейным голосом спросил репортер.

Повернувшись к Макри, Мэри тихим голосом спросила:

— Что им сказать на это?

К микрофону подошел Макри.

— Этот вопрос не входит в сферу компетенции доктора Риттерсдорф. — Она квалифицированный психолог, а не политик и отказывается отвечать на этот вопрос.

Поднялся еще один высокий худой репортер и произнес, явно рисуясь перед остальными:

— А не приходило ли в голову руководству ТЕРПЛАНа просто оставить этот спутник в покое? Отнестись к возникшей на нем культуре точно также, как и следовало бы относиться к любой другой культуре, уважая ее ценности и обычаи?

— Мы, пока что, еще не располагаем достаточно полной информацией — несколько запинаясь, произнесла Мэри. — Возможно, когда мы разузнаем больше… — Здесь она осеклась, явно пребывая в нерешительности. — Но ведь это никакая не субкультура, — выпалила вдруг она, как будто ее прорвало. — У нее нет традиции. Это просто сообщество душевнобольных людей и их потомков, остававшееся в изоляции на протяжении двадцати пяти лет… Слишком большая честь для них называться культурой, сравнивая ее, например, с культурой аборигенов Ганимеда или ИО. Какие ценности могут появиться у случайно образовавшегося сообщества людей, страдающих разнообразными умственными расстройствами? И притом за такой короткий промежуток времени?

— Но вы же сами сказали, — промурлыкал репортер, — что вам пока ничего о них неизвестно. Известно лишь…

К микрофону снова подошел Макри и грубо перебил репортера.

— Если у них в самом деле возникла хоть какая-то стабильная, жизнеспособная культура, мы, конечно, оставим их в покое. Но решающий голос все равно остается за экспертами. Такими, как например, доктор Риттерсдорф, а не за вами, или мной, или американской общественностью. Если уж говорить начистоту, то мы чувствуем, что нет ничего более потенциально взрывоопасного, чем общество, где доминируют психопаты, где параноики устанавливают ценности, а маниаки контролируют средства информации. Из этого может получиться такое, что никогда не взбредет в голову ни одному нормальному человеку — например, новый фанатичный религиозный культ или параноидальная разрушительность маниакального свойства. Одни эти, пусть хоть и потенциальные возможности, оправдывают наши исследования на Альфе-III-М2. Данный проект своей основной целью считает защиту наших собственных жизней, духовных и нравственных ценностей.

Репортеры гомеоагентств попритихли, до их сознания, очевидно, все-nаки дошел смысл сказанного Макри. Под каждым его словом с готовностью подписалась бы и сама Мэри.

Позже, когда она и Макри вышли из зала для представителей прессы, Мэри произнесла:

— Именно это и является подлинной причиной возникновения данного проекта?

— Вы имеете в виду, — сердито сверкнув глазами в ее сторону, сказал Макри, — что мы отправляемся на Альфу-III-М2 только из-за того, что опасаемся последствий социального развития анклава, населенного умственно больными людьми, потому что ненормальное общество, как таковое, вызывает у нас особую тревогу? Как я полагаю, вполне достаточно любой из этих причин, и особенно для вас.

— Значит, мне не положено даже спрашивать о подобных вещах? — Она с нескрываемым удивлением посмотрела на этого молодого, прилизанного чиновника из ТЕРПЛАНа. — От меня требуется только…

— От вас требуется проявить профессиональные способности в терапевтических целях, и не более того. Я ведь не указываю вам, как надо лечить больных. Почему же вы должны говорить мне, как справляться с политической ситуацией? — Он окинул ее холодным взглядом. — Тем не менее, я раскрою вам еще одну цель проекта «Операция пятьдесят минут», о которой вы, возможно, даже и не догадываетесь. Весьма возможно, что за двадцать пять лет общество, состоящее из душевнобольных, могло породить такие технологические идеи, которыми не грех воспользоваться и нам самим. В особенности, такое можно ожидать от страдающих маниакальными психозами, наиболее активной категории лиц с умственными расстройствами. — Он нажал на кнопку вызова лифта. — Я имею в виду их изобретательность. Что, кстати, весьма характерно и для параноиков.

— Не это ли является той причиной, — тут же язвительно заметила Мэри, — по которой Земля никого не посылала туда раньше? Вы хотели проверить, какие идеи могут у них появиться?

Макри на это ничего не ответил и продолжал, улыбаясь, дожидаться лифта. От внимания Мэри не ускользнуло, что вид у него был очень самоуверенный. А это, когда приходится иметь дело с психопатами, существенная ошибка. Возможно, даже роковая.

Прошло не меньше часа, прежде чем Мэри, возвращаясь к себе домой, в Приморский Округ, поняла основное противоречие в позиции правительства. Во-первых, оно решило прозондировать возникшую на Альфе-III-М2 культуру из опасения, что она может оказаться смертельно опасной для Земли, а во-вторых, такое зондирование может оказаться весьма полезным, ибо позволит установить, не породила ли эта культура нечто такое, чем можно воспользоваться. Однако еще почти столетие тому назад Фрейд установил, насколько фальшивой является двойная логика: в действительности каждая из этих посылок полностью опровергает другую. Правительство просто не смогло бы таким образом убить сразу двух зайцев.

Психоанализ показывает, что в общем случае, когда приводятся две взаимоотрицающие причины какого-либо действия, подлинным, глубинным мотивом совершения этого действия не является ни одна из них, а есть еще некий третий мотив, который, в данном случае, целый правительственный орган, — даже не осознает, готовясь совершить это действие.

И она серьезно задумалась над тем, что же является тем реальным мотивом, который побуждает ТЕРПЛАН организовать экспедицию на Альфу-III-М2.

В любом случае проект, для осуществления которого она добровольно предложила свои услуги, больше уже не казался ей сугубо альтруистическим, свободным от скрытых корыстных целей.

Что бы ни было подлинным мотивом, обусловливающим именно такое поведение правительства, интуитивно Мэри чувствовала, что предпринимаемые им действия были целесообразными, вызванными суровой необходимостью и преследовали чисто прагматические цели.

И в довершение ко всему этому, интуиция подсказывала Мэри, что, по всей вероятности, она так никогда и не узнает, что это за мотив.

* * *

Мэри была всецело поглощена упаковкой целой кипы свитеров, когда неожиданно поняла, что она не одна в комнате. В дверях стояли двое мужчин. Она быстро обернулась, выпрямилась во весь рост.

— Где мистер Риттерсдорф? — спросил посетитель постарше. С этими словами он быстро провел перед ее глазами черной книжечкой служебного удостоверения. Эти двое, сообразила она, были из учреждения, на которое работал ее муж, из сан-францисского филиала ЦРУ.

— Он съехал отсюда, — сказала она. — Я дам вам его адрес.

— К нам поступила информация, — сказал тот, что был постарше, — от неопознанного осведомителя о том, что ваш муж, возможно, замышляет совершить самоубийство.

— Ничего странного, он думает об этом постоянно, — спокойно заметила Мэри, записывая адрес трущобы, в которой угораздило поселиться Чака. — Я бы не очень-то за него тревожилась — он вечно болен, но все никак не загнется.

Агент постарше бросил в ее сторону откровенно враждебный взгляд.

— Насколько я знаю, вы разводитесь с мистером Риттерсдорфом?

— Да, это так, хотя вас это нисколько не касается. — Она одарила его наигранной, профессиональной улыбкой. — Я могу теперь продолжать собирать свои вещи?

— Наша организация, — сказал агент ЦРУ, — старается следить за безопасностью своих сотрудников. Если ваш муж все-таки совершит самоубийство, будет назначено расследование с целью выяснения вашей причастности к этому. И с учетом вашего статуса в качестве советника по вопросам брачных взаимоотношений, результаты расследования могут оказаться для вас в определенной степени компрометирующими. Вы со мной согласны?

Мэри ответила не сразу.

— Да, я полагаю, что это так.

Теперь заговорил агент помоложе, подстриженный ежиком.

— Считайте это всего лишь неофициальным предостережением. Будьте благоразумны, миссис Риттерсдорф; не слишком налегайте на своего мужа. Вы поняли, что я имею в виду? — глаза его были безжизненными, безразличными.

Мэри кивнула. И вздрогнула.

— А тем временем, — сказал агент постарше, — если он здесь объявится, передайте ему, чтобы он позвонил нам. Он взял отпуск на три дня, но нам хотелось бы переговорить с ним.

После этого оба агента вышли из комнаты и направились к входной двери дома.

Облегченно вздохнув после их ухода, Мэри снова принялась за упаковку.

Не ЦРУ советовать, как мне поступать, твердо решила она. Я скажу мужу все, что сочту нужным, и буду поступать так, как сама того пожелаю. А они не смогут защитить тебя, Чак, сказала она самой себе, вынимая из шкафа один свитер за другим, и яростно запихивая их в чемодан. На самом деле, отметила она про себя, из-за того, что ты вовлек в наши дела посторонних, тебе будет только хуже, так что берегись!

Смех да и только, ну какой же ты незадачливый все же плутишка! Будучи трусом, каких мало, ты еще вздумал припугнуть меня, подослав своих сослуживцев. Ты-то сам, может быть, их и побаиваешься, но вот я — ну нисколечко. Они всего-навсего тупые фараоны с заплывшими жиром мозгами.

Все еще продолжая собираться, она мысленно проиграла вариант со звонком своему адвокату. Может быть, сообщить ему о том, что ЦРУ прибегло к тактике давления. Нет, решила Мэри, лучше оставить это на потом. Надо подождать того дня, когда все необходимые для развода документы будут переданы судье Эриззолара. Вот тогда-то я и выложу это в качестве решающего довода, который раскроет глаза, что за жизнь у меня была с таким мужем.

Постоянные угрозы полиции. А когда я решила найти для него приличную работу, вдобавок ко всему, ко мне начали приставать с неприличными предложениями.

Ликуя в душе, она запихнула в чемодан последний свитер, опустила крышку и быстрым, ловким движением пальцев защелкнула замок.

Бедняга Чак, сказала она себе, у тебя не будет никаких шансов, когда я приволоку тебя в суд. Ты даже слова не успеешь сказать, а расплачиваться тебе придется всю оставшуюся жизнь. Сколько бы ты еще не прожил, дорогой, ты никогда по-настоящему от меня не освободишься; я всегда буду тебе чего-нибудь стоить.

Она начала осторожно складывать свои многочисленные платья, упаковывая их в огромный саквояж со специальными ручками.

Это будет тебе стоить больше, чем ты сможешь заплатить, окончательно решила она.

Глава IV

— Меня зовут Джоан Триест, — тихим, нерешительным голосом представилась стоявшая в дверях девушка. — Лорд Бегущий Моллюск сообщил мне, что вы только-только въехали сюда. — Взгляд устремленных мимо Чака глаз блуждал по квартире. — Вы еще не успели даже завезти сюда свои вещи, не так ли? Может быть, вы нуждаетесь в помощи? Я могла бы повесить занавески и вымыть полки на кухне, если вы не возражаете.

— Спасибо, — сказал Чак, — но у меня все в порядке. — Его до глубины души тронул поступок слизистого грибка, приславшего сюда эту девушку.

Ей не было, как показалось Чаку, даже двадцати лет. Волосы у нее были туго заплетены в толстую косу, причем самого заурядного коричневого цвета, без какого-либо оттенка. У девушки была очень белая кожа и довольно бледное лицо. И, как показалось Чаку, шея чуточку длинновата. Фигуры же, стоящей упоминания, у нее не было вообще, хотя девушка, по крайней мере, была стройкой. На Джоан Триест были темные, туго облегающие ноги, лосины и простая ситцевая рубашка мужского покроя, на ногах — тапочки; насколько он мог судить, на ней, как и диктовала мода, не было бюстгальтера, но соски ее просматривались под белым ситцем рубашки всего лишь непримечательными плоскими кружками; то ли недостаток средств не позволял подвергнуть их популярной ныне операции расширения, то ли она просто не удосуживалась это сделать. И тогда ему пришло в голову, что она довольно бедна. Возможно, студентка.

— Лорд Бегущий Моллюск, — пояснила девушка, — родом из Ганимеда. Он живет по коридору напротив. — Она слегка улыбнулась. Чак увидел, что у нее очень красивые, ровные белоснежные зубы, все как на подбор правильной формы и хорошо ухоженные. Они были фактически идеальными.

— Да, — сказал Чак. — Он перетек сюда через щель под дверью примерно час тому назад. Он обещал прислать кого-нибудь. По-видимому, он посчитал…

— Вы действительно пытались покончить с собой?

После некоторой паузы он только пожал плечами.

— Слизистый грибок подумал, что да.

— Значит, так оно и было на самом деле. Я даже сейчас могу подтвердить это. Я вижу, что это так. — Она прошла мимо Чака в квартиру. — Я… сами понимаете. Пси.

— Какого рода пси? — Он оставил дверь в коридор открытой и пошел за пачкой «Пэлл-Мелл», чтобы закурить. — Пси разные бывают. От тех, что в состоянии двигать горами, до тех, что умеют только…

— У меня, — не дала договорить ему Джоан, — способности самые никудышные. — Повернувшись к Чаку, она отвернула угол воротника рубашки. — Видите мой значок Действительного члена корпорации экстрасенсов Америки? А могу я вот что — я способна заставить время повернуть вспять. На очень ограниченной площади, ну, скажем, метра три на четыре, как, примерно, размеры вашей гостиной. А по длительности — до пяти минут. — Она улыбнулась, и он снова изумился ее зубам; они полностью преобразовывали ее лицо, делали его красивым. Пока она улыбалась, ею можно было прямо-таки любоваться. Как показалось Чаку, о ней говорило нечто существенное, заключавшееся в том, что красота ее исходила изнутри, свидетельствуя о красоте души. Внутренне она была просто прекрасна, и Чак понял, с годами, по мере ее созревания как женщины, эта красота будет постепенно больше проявляться внешне. К тому времени, когда ей будет лет тридцать — тридцать пять, она станет ослепительно прекрасной. А сейчас она все еще ребенок.

— Это полезный талант? — поинтересовался Чак.

— Использование его очень ограничено. — Примостившись на валике архаичной софы, она заложила пальцы за края карманов, туго облегавших ее бедра лосин, и пояснила: — Я работаю при департаменте полиции округа Росс; меня направляют в места наиболее тяжелых уличных происшествий и — вы будете смеяться, но это помогает — г я поворачиваю время вспять к моменту, предшествовавшему несчастью, или, если я опоздала, если прошло более пяти минут с момента происшествия до моего появления, то иногда мне все-таки удается вернуть к жизни человека, который скончался не сразу, а умер как раз перед моим появлением. Понятно?

— Понятно, — сказал Чак.

— Платят за это неважнецки. И что еще хуже, мне постоянно приходится быть начеку, ожидая вызова, все двадцать четыре часа в сутки. В мою квартиру передается уведомление, и я устремляюсь на скоростной ракетной «блохе» к месту происшествия. — Она повернула голову и показала на правое ухо. Чак увидел небольшой цилиндрик, вставленный в мочку уха, и понял, что это приемник полицейской информационной сети. — Я всегда нахожусь в эфире и не имею права находиться более, чем в нескольких секундах бега от транспортного средства. Мне не возбраняется посещать рестораны, театры, ходить в гости, но…

— Что же, — сказал Чак, — может быть, когда-нибудь вам и удастся спасти мне жизнь. — Если бы я выпрыгнул из окна, подумалось ему, вы могли бы силком вернуть меня к жизни. Вот уже великое одолжение…

— Я спасла много жизней. — Джоан протянула руку. — Можно мне сигарету?

Он протянул ей сигарету, дал прикурить, испытывая, как обычно, чувство вины за свою промашку.

— А в чем состоит ваша работа? — спросила Джоан.

Весьма неохотно, но не потому, что это составляло какую-то тайну, только из-за того, что работа его имела ничтожно низкий статус в глазах общества, Чак описал свою деятельность в ЦРУ. Джоан Триест внимательно его слушала, ни разу не перебив.

— Значит, вы помогаете нашему правительству — восхищенно улыбаясь, сказала девушка. — Как это замечательно!

Польщенный такой оценкой, Чак произнес, скромно опустив глаза:

— Спасибо.

— Но ведь это именно так! Подумать только — даже в это самое мгновение сотни симулакрумов по всему коммунистическому миру останавливают прохожих на улицах или в джунглях и повторяют ваши слова… — Глаза девушки сияли. — А все, что я делаю, это помогаю департаменту полиции округа Росс.

— Существует закон, — сказал Чак, — который я называю Третьим Законом Риттерсдорфа или законом ослабляющихся ответных реакций, который гласит, что чем дольше занимаешься какой-либо работой, тем менее и менее важной она кажется. — Он улыбнулся девушке. Было так легко улыбаться при виде таких лучистых глаз, таких сверкающих белизной зубов. Мало-помалу забывались еще совсем недавно казавшиеся невыносимыми тяготы, проходило то настроение полнейшей безысходности, что владело им всего лишь полчаса — час тому назад.

Джоан покинула столь полюбившийся ей валик и стала бродить по квартире.

— Вы собираетесь привезти сюда все свои личные вещи? Или вы намерены жить, ничего не мецяя? Я помогу вам навести кое-какой порядок, и Лорд Бегущий Моллюск тоже, по мере своих возможностей. А чуть дальше по коридору живет представитель жидкой металлической жизни с Юпитера по имени Эдгар; последнее время он находится в спячке, но когда пробудится, то тоже захочет помочь. В квартире слева от вас живет птицемаг с Марса. Знаете, с такой цветастой шевелюрой… у него нет рук, но он может перемещать предметы с помощью психокинеза. Он тоже захочет помочь, правда, пока что он высиживает яйцо.

— Боже, — взмолился Чак. — Что за полигенетический дом! Он был немало ошарашен услышанным.

— А этажом ниже, — продолжала девушка, — живет ленивец с Каллисто; он обвился вокруг трехрожкового торшера — стандартной принадлежности всех здешних квартир… образца 1960 года. Он проснется, когда сядет солнце; только тогда она выходит и отправляется покупать пищу. А со слизистым плесневым грибком вы уже познакомились. — Она энергично, но не очень умело, затянулась сигаретой. — Мне нравится это место — каких только форм жизни здесь не встретишь. До вас в этой квартире жил венерианский лишайник. Как-то я даже спасла ему жизнь. Он весь высох… Ему приходится все время заботиться о сохранении влаги на поверхности тела. А оказалось, что здешний климат, в Приморском округе, слишком сухой для него — и в итоге он переселился в Орегон, где постоянно идут дожди. — Она замолчала и внимательно посмотрела на Чака. — У вас такой вид, будто вас что-то очень тяготит.

— Ничего особенного. Все мои неприятности скорее воображаемые. Это пройдет. — Он задумался. Дело в том, что, если бы я хоть немножко подумал, то никогда бы не связался со своей теперешней женой.

— Как зовут вашу жену?

— Мэри, — удивленно ответил Чак.

— Не убивайтесь из-за того, что оставили ее, — сказала Джоан. — Через несколько месяцев или даже недель вы снова станете ощущать себя единым целым. А сейчас у вас такое ощущение, будто вы — всего лишь половинка организма, который неожиданно распался надвое. Расщепление всегда доставляет немалые муки. Я это знаю по опыту протоплазмы, которая проживала здесь… она так страдала всякий раз, когда расщеплялась, но ей вынужденно приходилось расщепляться, ибо без этого нельзя было расти.

— Насколько я понимаю, всякое развитие сопряжено со страданием. — Подойдя к окну, он еще раз глянул вниз на потоки пешеходов, автомобилей и ракетных «блох». Он был так близок к тому…

— Здесь очень неплохо жить, — сказала Джоан. — Уж кто-кто, а я в этом разбираюсь. Мне приходилось жить во многих местах. Разумеется, в департаменте полиции округа Росс прекрасно осведомлены о том, что представляет из. себя это здание, — честно призналась девушка. — Оно доставляет немало хлопот. Мелкие кражи, стычки, один раз здесь произошло даже убийство. Здесь не очень чисто… Да вы и сами это видите.

— И все же…

— И все же я убеждена в том, что вам следует остаться. Вы здесь не будете одиноки. Особенно по ночам, когда резко повышается активность инопланетян, в чем вы вскоре удостоверитесь. И вам очень повезло в том, что подружились с Лордом Бегущим Моллюском — он помог очень многим. Уроженцы Ганимеда обладают тем даром, который Святой Павел назвал «каритас»… И не забывайте, Святой Павел сказал, что «каритас» является величайшей из добродетелей. — Она задумалась на мгновенье. — Современный эквивалент этого слова будет, как мне кажется, «сопереживание».

Дверь квартиры открылась. Чак мгновенно повернулся лицом к двери. И увидел двоих мужчин, с которыми был очень хорошо знаком. Своего босса, Джека Элвуда, и коллегу по составлению сценариев Пита Петри. При виде Чака оба они, судя по всему, испытали явное облегчение.

— Черт побери, — воскликнул Элвуд, — мы уже думали, что опоздали. Мы остановились у вашего дома, решив, что вы можете быть там.

Обращаясь к Джеку Элвуду, Джоан Триест холодно произнесла:

— Я из департамента полиции округа Росс. Разрешите взглянуть на ваши документы?

Элвуд и Петри предъявили свои удостоверения, затем подошли к Чаку.

— Что здесь делает местная полиция? — спросил Элвуд.

— Приятельница, — ответил Чак.

Элвуд только пожал плечами. По-видимому, он не собирался требовать более подробных объяснений.

— А вы не могли подыскать себе квартиру получше? — Он обвел взглядом комнату. — Здесь буквально воняет!

— Это только временно, — сказал Чак, чувствуя себя очень неуютно.

— Не опускайтесь, — предупредил его Пит Петри. — Теперь, что касается вашего отпуска. Руководство сочло необходимым отозвать вас. Оно считает, что вам следует быть на работе. Ради вашего же собственного блага. Вам нельзя оставаться одному, предаваясь всяким ненужным мыслям. — Он искоса поглядел на Джоан Триест, явно пытаясь выяснить, насколько ее появление здесь связано с попыткой самоубийства. Никто, однако, не просветил его. — Итак, вы возвращаетесь в контору вместе с нами? Работы невпроворот. Возможно, вам придется пробыть там всю ночь.

— Спасибо, — сказал Чак. — Но мне еще нужно перевезти сюда свои вещи. Нужно привести квартиру в порядок, создать наиболее пристойные условия для жизни в ней. — Он хотел, чтобы его оставили в покое, как бы ни ценил он искренность намерений своих коллег. Чисто инстинктивным было желание уползти подальше, забиться куда-то, спрятаться. К этому взывало все его естество.

— Я могу остаться здесь на какое-то время, — сказала Джоан Триест, обращаясь к паре из ЦРУ. — Пока не получу экстренный вызов. Обычно такое происходит в пять часов, когда уличное движение особенно интенсивно. Разъезд по домам после работы. А до тех пор…

— Послушайте, — бесцеремонно перебил ее Чак.

Все трое повернулись в его сторону, вопросительно глядя на него.

— Если кто-то в самом деле желает совершить самоубийство, — сказал Чак, — вам его никак не остановить. Вы можете, пожалуй, только несколько отсрочить это. Не исключено, что пси, вроде находящейся здесь Джоан, может ему воспрепятствовать, вернув к жизни. Но даже если он и отложит осуществление этого на какое-то время, даже если его и насильно возвратят ко времени, предшествующему попытке самоубийства, он все равно придумает какой-нибудь способ, как совершить это еще раз. Так что оставьте меня в покое. — У него был очень усталый вид. — На четыре часа у меня назначена встреча с адвокатом. Мне еще многое нужно сделать. Мне совсем не с руки праздно стоять и болтать.

Глянув на часы, Элвуд предложил:

— Я отвезу вас к адвокату. Мне это ничего не стоит. — Он сделал отрывистый жест в сторону Петри.

— Возможно, я еще встречусь с вами, — сказал Чак, обращаясь к Джоан. Он чувствовал себя совершенно разбитым, и ему все уже было безразлично. — Спасибо за все, — произнес он нерешительно, не понимая, за что, собственно, он должен ее благодарить.

Умышленно делая ударение на каждом слове, Джоан Триест произнесла:

— Лорд Бегущий Моллюск находится в своей квартире и может улавливать ваши мысли; если вы снова попытаетесь совершить самоубийство, он почувствует это и воспрепятствует. Так что, если вы все-таки не оставили своих намерений поступить именно так…

— Ладно, — ответил Чак. — Я не стану делать этого здесь. — Он прошел к двери вместе с Элвудом и Петри. Джоан последовала за ними.

При выходе в коридор он обратил внимание на то, что дверь в квартиру слизистого грибка была открыта; по поверхности огромной бесформенной массы пробежала легкая волнистая рябь в знак приветствия.

— Вам тоже спасибо, — сказал Чак тоном, в котором не составляло особого труда уловить иронию, а затем последовал дальше по коридору вместе с двумя коллегами из ЦРУ.

* * *

Когда они летели в гиролете в контору Ната Уайльдера в Сан-Франциско, Джек Элвуд сказал:

— Это «Операция пятьдесят минут» — мы официально попросили разрешения включить нашего сотрудника в состав экспедиции. Наш запрос, естественно, был удовлетворен. — Он задумчиво поглядел на Чака. — Мы полагаем, что можем использовать в данном случае симулакрума.

Чак Риттерсдорф рассеянно кивнул. Использование симулакрумов в проектах, таящих в себе потенциальную угрозу со стороны враждебно настроенных элементов, было широко распространенным приемом. На операции, проводимые ЦРУ, выделялись весьма скудные средства, и руководству совсем не улыбалось терять своих людей.

— Фактически, — сказал Элвуд, — симулакрума уже изготовил для нас завод фирмы «Дженерал Дайнемикс» в Пало-Альто — он готов и находится у нас в конторе. Не хочешь ли на него взглянуть? — Он краем глаза заглянул в маленький блокнотик, который извлек из внутреннего кармана пальто. — Зовут его Дэниел Мэйджбум. Двадцать шесть лет. Англосакс. Окончил Стэнфорд, имеет степень магистра науковедения. Преподавал год в университете в Сан-Хосе, затем поступил на работу в ЦРУ. Это то, что мы скажем другим участникам проекта; только мы одни будем знать, что это симулакрум, собирающий информацию для нас. И все же мы пока не решили, кого поставить в качестве оператора. Джонстона, что ли?

—. Этого кретина? — удивился Чак. До определенной степени симулакрум мог действовать вполне самостоятельно, но участвуя в таком нетрадиционном проекте, он должен принимать слишком много решений. Оставленный без попечения Дэн Мэйджбум быстро разоблачит себя. Он будет нормально ходить и говорить избитые фразы по всем правилам грамматики, но когда настанет время принимать ответственные решения, — вот тогда хороший оператор, сидя в полной безопасности в подвале здания сан-францисского филиала ЦРУ, возьмет управление им на себя.

Когда они припарковались на верхней площадке здания, в котором находилась контора Ната Уайльдера, Элвуд задумчиво произнес:

— Я вот о чем подумал, Чак. А ты сам не хотел бы поработать с Дэнни? Джонстон, и в этом ты совершенно прав, не самый лучший оператор.

Чак, застигнутый врасплох, удивленно поднял глаза на Элвуда.

— С чего это? Это совсем не моя сфера. — В ЦРУ имеется особый контингент операторов, специально обученных для работы с симулакрумами.

— Это — наш подарок тебе, — медленно отчеканил Элвуд, глядя на воздушное движение, окутавшее небо над городом подобно густому слою смога. — Таким образом ты мог бы оказаться, так сказать, бок о бок со своей супругой.

— Меня такая перспектива совершенно не вдохновляет, — поразмыслив немного, произнес Чак.

— Тогда хотя бы для того, чтобы следить за ее поведением.

— Чего это ради? — Он ощутил внезапный гнев.

— Давайте будет реалистами, — сказал Элвуд. — Для экстрасенсов из ЦРУ не составило особого труда определить, что ты до сих пор ее любишь. А нам нужен оператор, который мог бы поддерживать непрерывный контакт с Дэном Мэйджбумом. В течение нескольких недель писать вместо тебя сценарии сможет Петри. Попробуй, возьми посмотри, нравится ли тебе такая работа, а затем, если она тебе окажется не по нраву, ты всегда сможешь бросить ее и вернуться к милым сердцу сценариям. Боже, ты ведь программируешь симулакрумов вот уже столько лет; готов поспорить, что сможешь управляться с ними как бог. И ты отправишься на том же корабле, что и Мэри, вместе с ней высадишься на Альфе-III-М2…

— Нет, — повторил Чак, после чего открыл дверцу кабины и вышел на бетон площадки. — Я загляну к вам позже, спасибо, что меня подбросили.

— Ты отдаешь себе отчет в том, — сказал Элвуд, — что я мог бы просто приказать тебе принять на себя дистанционное управление симулакрумами. Я бы так и поступил, если бы счел, что это жизненно необходимо для твоего же собственного блага. Так, скорее всего, и есть на самом деле. Вот что, я сделаю так — затребую у ФБР досье на твою жену и внимательно с ним ознакомлюсь. В зависимости от того, что она из себя представляет… — он сделал неопределенный жест рукой. — На основании этого я и приму окончательное решение.

— А каким же человеком должна она быть, — возмутился Чак, — чтобы я присматривал за ней глазами симулакрума ЦРУ?

— Женщиной, стоящей того, чтобы ты к ней вернулся, — ответил Элвуд и захлопнул дверцу кабины. Петри включил двигатель и гиролет взмыл в предвечернее калифорнийское небо. Задержавшись на какое-то время на крыше, Чак проводил его взглядом.

Мышление в стиле ЦРУ, язвительно заметил он про себя. Что же, придется теперь привыкать и к этому.

Но в одном Элвуд все-таки был прав. Он действительно запрограммировал очень многих симулакрумов, умышленно делая из них краснобаев, способных убеждать чем угодно. Если он возьмет на себя дистанционное управление, он сможет не только успешно справиться с Дэном Мэйджбумом или как еще там его называют; он сможет — и эта мысль заставила его задержаться на крыше, — он сможет превратить симулакрума в тончайший инструмент — автомат, который мог бы управлять, подчинять своей воле и даже, да-да, даже морально развращать всех, находящихся радом с ним. Сам он, Чак Риттерсдорф, не мог бы быть таким изощренным; только в своем искусстве он был подлинным мастером.

Дэн Мэйджбум, в руках Чака, мог бы достичь очень многого во взаимоотношениях с Мэри Риттерсдорф. И никто об этом не знал лучше, чем его босс, Джек Элвуд. Неудивительно, что именно Элвуд и предложил это.

Но в этом было и нечто потенциально недоброе, даже зловещее, что отталкивало Чака. Он съежился при мысли об этом, интуитивно ощущая непорядочность такого подхода.

И все же, он не мог так просто, походя, отвергнуть столь заманчивое предложение; все вокруг — сама жизнь, существование на Земле — было далеко не таким уж безупречно честным и искренним.

Решение, скорее всего, состояло в том, чтобы дистанционный контроль над симулакрумом взял на себя кто-нибудь, на кого он мог положиться. Петри, например. Кто-нибудь, кто смог бы действовать при этом в его интересах.

И тогда в голову пришла мысль — а в чем же собственно состоят мои интересы?

Погруженный в раздумья, он машинально, ничего не замечая вокруг, начал спускаться по входной рампе. Потому, что еще одна мысль как-то совершенно незаметно проникла в его сознание, нечто, самым коренным образом отличающееся от всего того, что предлагал его босс Джек Элвуд.

Вот о чем он задумался: есть только одно, чего можно достичь в сложившихся обстоятельствах. Симулакрум ЦРУ, находящийся практически все время рядом с Мэри на далеком спутнике планеты, вращающейся вокруг совсем иной звезды… Среди страдающих всевозможными психозами членов столь же свихнувшегося общества. При таких исключительных обстоятельствах может произойти нечто совсем уж неожиданное.

Подобную мысль он еще не мог обсудить с кем бы то ни было; по сути, он понял, что ему трудно четко сформулировать ее даже самому себе. Тем не менее, здесь были свои совершенно очевидные преимущества перед самоубийством, а он почти что преуспел в этом.

При таких обстоятельствах я вполне мог бы убить ее, сказал он себе. С помощью творения ЦРУ, вернее «Дженерал Дайнэмикс». Юридически у меня были бы весьма неплохие шансы на то, чтобы отвести всякие обвинения, поскольку симулакрум, управляемый на таком расстоянии, вынужден многое предпринимать по своей инициативе; его автономные цепи часто вырабатывают решения, приоритет которых в результате оказывается выше приоритета инструкций. В суде я всегда смогу оправдаться, сославшись на то, что симулакрум вышел из повиновения и действовал по собственной воле; и я могу подобрать бесчисленное количество различных актов, протоколов и других чисто технических документов, неопровержимо доказывающих, что симулакрумы частенько такое откалывают… Вся история деятельности ЦРУ полным-полна таких недоразумений и провалов в критических ситуациях.

К тому же все бремя доказательств того, что это именно я давал соответствующие инструкции симулакруму, ляжет на сторону обвинения.

Он подошел к двери в контору Ната Уайльдера; она отворилась и он вошел, все еще погруженный в раздумья.

Пришедшая так неожиданно в голову идея в равной степени могла оказаться как очень неплохой, так и никуда не годной. Достоинства ее можно было оспорить — хотя бы с точки зрения нравственных норм, не говоря уже о чисто практических моментах. Но, в любом случае, это была такого рода мысль, которая единожды зародившись, уже не забывается, как «идея-фикс» так глубоко укореняется в сознании, что ее уже не в силах отогнать.

Подобное убийство, разумеется, никоим образом, даже теоретически, не могло бы стать «идеальным преступлением». На него тотчас же падет подозрение; окружной или федеральный следователь — кто бы ни проводил расследование по делам, подобным этому — догадается и притом очень быстро, что произошло на самом деле. Как и репортеры гомеоагентств, среди которых немало обладающих самыми проницательными умами во всех Соединенных Штатах. Не подозревать что-либо и доказать это — вещи абсолютно разные.

И еще до известной степени он мог бы прикрываться плотной завесой сверхсекретности, которой постоянно окутана деятельность ЦРУ.

Между Землей и системой Альфы, больше трех световых лет. Расстояние поистине невообразимое, слишком большое, при обычных обстоятельствах, чтобы совершить столь тяжкое преступление. Многочисленные искажения электромагнитных сигналов, возникающих при их прохождении через гиперпространство, могут вполне обоснованно учитываться как постоянно действующие факторы. Мало-мальски толковый адвокат может только из этого извлечь совершенно неопровержимые доводы в пользу своего подзащитного.

А Нат Уайльдер как раз и был таким адвокатом.

Глава V

Тем вечером, после того, как Чак пообедал в ресторане «Голубой Лис», он позвонил домой своему боссу Джеку Элвуду.

— Мне хочется взглянуть на создание, которое вы называете Дэном Мэйджбумом, — осторожно сказал он.

На небольшом экранчике видеофона лицо босса расплылось в улыбке.

— Вот и прекрасно. Нет проблем — возвращайся в захудалую конуру, где ты поселился, а я доставлю туда Дэна в «блохе». Он здесь, у меня дома. Моет посуду на кухне. Что заставило тебя принять решение?

— Да, в общем-то, ничего определенного, — сказал Чак и дал отбой.

Вечером, когда включилось дряхлое, скрытое освещение, квартира, в которую он вернулся после разговора с Элвудом, произвела на него еще более удручающее впечатление. Тяжко вздохнув, он присел и стал дожидаться Дэна.

И почти сразу же услышал голос в коридоре, голос мужчины, справлявшегося о нем. А затем в его сознании сформировались мысли слизистого грибка с Ганимеда.

«Мистер Риттерсдорф, в коридоре какой-то джентльмен разыскивает вас. Пожалуйста, откройте дверь и пригласите его».

Чак подошел к двери и отворил ее. В коридоре стоял мужчина средних лет, невысокий, с выпирающим под пиджаком старомодного костюма брюшком.

— Это вы Риттерсдорф? — сердито спросил мужчина. — Тьфу, ну и развалина! Полным-полно всяких кошмарных инопланетян — как же могло случиться, что сюда забрался жить землянин? — Он вытер носовым платком раскрасневшееся, лоснящееся от пота лицо. — Я — Банни Хентман. Вы ведь сценарист, верно? Или я все перепутал?

— Я — составитель программ для симулакрумов, — сказал Чак. Это, разумеется, затея Мэри; она хочет быть уверенной в том, что у него будет высокий доход, достаточный для ее содержания.

— Как это вы не узнали меня? — ворчливым тоном произнес Хентман. — Разве я не знаменит? Или, может быть, вы не включаете телевизор? — Даже не пытаясь скрыть свое раздражение, он с яростью выпускал все новые и новые клубы сигарного дыма. — Итак, я здесь. Я здесь. Хотите работать для меня или нет? Послушайте-ка, Риттерсдорф, — я не привык долго упрашивать. Но ваша стряпня совсем недурна. Должен это признать. А где же ваша гостиная? Или мы так и будем стоять в коридоре? — Он увидел через полуоткрытую дверь квартиру Чака и сразу же сделал шаг вперед, прошел мимо Чака и исчез из вида.

Быстро соображая на ходу, Чак поспешил вслед за ним. Очевидно, от Хентмана будет нелегко избавиться. Но, по сути дела, он ничего не терял от его присутствия. Это даже станет прекрасной проверкой, насколько хорошо сработан симулакрум Дэн Мэйджбум.

— Вы понимаете, — сказал он Хентману, затворив за собой входную дверь, — я не так уж активно домогаюсь этой работы.

— Верно, верно, — закивал Хентман. — Я знаю. Вы — патриот, вам нравится работа по снаряжению комплектов «Я — шпион». Послушайте-ка, — он указал пальцем в сторону Чака, — я в состоянии платить вам втрое больше, чем они. И у вас будет куда большая свобода выбора тем. Хотя, естественно, за мной последнее слово, какими материалами пользоваться и как наиболее точно выразить ту или иную идею. — Он с ужасом глядел на обстановку квартиры Чака. — Вот это да! Напоминает мое детство в Бронксе. Вот что я хочу сказать — это и есть настоящая бедность. Что же это с вами стряслось, неужто жена обчистила вас до нитки в уплату за согласие на развод? — Глаза его, такие умные и полные сострадания, вспыхнули на мгновенье. — М-да, в самом деле вы дошли до ручки. Я знаю это по себе. Три раза разводился, и всякий раз это обходилось чертовски недешево. Закон всегда на стороне женщины. Вот ваша супруга — она весьма привлекательная женщина, но… — Он сделал неопределенный жест рукой. — Сам не пойму. Какая-то она холодная. Вы понимаете, что я имею в виду? Слишком рассудительная. Не завидую вам. Когда имеешь дело с такой женщиной, то хочется быть уверенным, что не последует никаких юридических подвохов с ее стороны. Вы понимаете, что я имею в виду — хочется ограничиться обычной любовной связью без официальных документов. — Он изучающе посмотрел на Чака. — Но вы относитесь к тому типу мужчин, которые женятся. Я в состоянии это понять. Вы стараетесь вести честную игру. Женщина же, такая, как она, способна топтать вас обеими ногами. И делать вас более плоским, чем задница червя.

Раздался стук в дверь. И в то же мгновенье в сознании Чака снова сформировались мысли слизистого плесневого грибка с Ганимеда, Лорда Бегущего Моллюска.

«Второй посетитель, мистер Риттерсдорф. На этот раз гораздо моложе».

— Прошу прощения, — сказал Чак Банни Хентману, прошел к двери и отворил ее.

— Кто это здесь занимается телепатией? — пробурчал сердито Хентман у него за спиной.

При виде Чака молодой человек с энергичным лицом, очень приятной наружности и безукоризненно одетый по самой последней моде от «Братьев Хардинг», произнес:

— Мистер Риттерсдорф? Меня зову Дэниел Мэйджбум. Мистер Элвуд просил меня зайти к вам.

Это была в самом деле хорошая работа — он ни за что не догадался бы, не знай об этом заранее, что перед ним стоит симулакрум. Поняв это, Чак пришел в неописуемый восторг.

— Пожалуйста, — сказал он, — проходите. — И пропустил симулакрума в свою убогую квартиру. — Мистер Мэйджбум, это знаменитый телевизионный комик Банни Хентман. Узнали? Ох-ха-ха, бум-бум-тарабумбум, тот самый Хентман, который выбегает на сцену, вырядившись огромным кроликом с глазами, глядящими в разные стороны, и хлопающими ушами.

— Весьма польщен, — произнес Мэйджбум, протягивая руку. Гости Чака обменялись рукопожатиями, одновременно оценивающе приглядываясь друг к другу. — Я много раз смотрел ваше шоу. Настоящее пиршество для гурманов, наполненное весельем и смехом.

— Да, да, — только и пробормотал Банни Хентман, сердито глядя на Чака.

— Дэн, — пояснил он, — наш новый сотрудник. Я впервые с ним встречаюсь. — Затем добавил. — Теперь я буду работать вместе с ним.

— Н-н-не, — энергично запротестовал Хентман. — Работать вы будете только на меня — до вас это еще не дошло, что ли? У меня с собой контракт. Я велел своим юристам подготовить его. — Все еще продолжая хмуриться, он стал шарить в кармане пальто.

— Я вам помешал? — спросил Мэйджбум, осторожно отступая на шаг-другой. — Я могу заглянуть к вам попозже, мистер Риттерсдорф. Чак, если вы не против, чтобы я вас так называл.

Хентман пристально на него посмотрел. Затем, пожав плечами, начал разворачивать контракт.

— Вот. Глядите, сколько вам будут платить. — Он ткнул в бумаги огрызком сигары. — Может ли та компания, больная шпиономанией, платить вам что-нибудь подобное? Вот что я имею в виду: что может быть патриотичнее, чем заставлять всю Америку умирать от хохота в такое непростое для нее время? Это поднимает моральный дух народа и тем самым способствует победе над «комми». По сути, это куда патриотичнее, чем то, чем вы занимаетесь; эти ваши симулакрумы — все они такие трусливые дуболомы. Брр, мороз по коже проходит от омерзения, которое они у меня вызывают.

— Полностью с вами согласен, — сказал Дэн Мэйджбум. — Однако, мистер Хентман, имеется и другая сторона медали. Вы не станете возражать, если я отберу у вас несколько секунд драгоценного времени, чтобы разъяснить иную точку зрения. Мистер Риттерсдорф, Чак выполняет работу, которую не в состоянии делать никто другой. Программирование симулакрумов — особое искусство. Без умелого программирования, они ничего из себя не представляют, чурбаны стоеросовые, да и только, и кто угодно, даже ребенок, в состоянии отличить их от живых людей. Но, соответствующим образом запрограммированные… — здесь он улыбнулся. — Вам, наверное, никогда не доводилось видеть кого-либо из симулакрумов Чака в деле. Это трудно себе представить. — Он задумался на мгновенье, затем добавил. — Мистер Петри тоже неплохо знает свое дело. По сути, в некоторых отношениях, даже лучше.

Теперь стало совершенно ясно, что именно Петри запрограммировал этого симулакрума. Он не удержался от того, чтобы прорекламировать свое искусство. Чаку не удалось сдержать улыбку.

— Может быть, мне следовало бы нанять этого самого Петри, — угрюмо произнес Банни Хентман, — если он настолько хорош.

— Для ваших целей, — сказал Мэйджбум, — Петри был бы, пожалуй, получше. Мне известно то в сценариях Чака, что вам так нравится, но загвоздка вот в чем — у него нет должной стабильности в работе. Сомневаюсь, в состоянии ли он постоянно поддерживать высокое качество выпускаемой продукции, как это ему придется делать, удовлетворяя ваши запросы. Тем не менее, в качестве одного ингредиента среди многих…

— Да заткнитесь же, — раздраженно бросил Хентман Мэйджбуму, затем повернулся к Чаку. — Мне не очень-то нравятся эти трехсторонние переговоры. Не могли бы мы перейти куда-нибудь в другое место?

Дэн Мэйджбум явно раздражал Хентмана. Похоже было, он учуял что-то неладное.

В сознании Чака снова появились мысли слизистого грибка.

«Сейчас в здание входит та прелестная девушка, которая, как вы справедливо заметили, даже не удосужилась провести операцию по искусственному увеличению сосков. Мистер Риттерсдорф, это она вас разыскивает; я сообщил ей, чтобы она поднималась».

Банни Хентман, очевидно, тоже принял мысленное уведомление слизистого грибка и громко простонал в отчаянии:

— Неужели нет никакой возможности переговорить с глазу на глаз? Кой черт теперь сюда суется? — Он повернулся лицом к двери, вперил в нее свирепый взгляд.

— Мисс Триест не будет вмешиваться в ваши переговоры, мистер Хентман, — заметил Дэн Мэйджбум, а Чак тут же на него уставился, удивившись, что у того уже сформировалось определенное мнение в отношении Джоан. Но ведь он управлялся дистанционно — Чак сразу же об этом догадался. Очевидно, дело было не в предварительном программировании. Петри руководил симулакрумом из здания ЦРУ в Сан-Франциско.

Дверь отворилась, и в квартиру нерешительно вошла Джоан Триест. Теперь на ней был серый свитер поверх платья с узким лифом и широкой юбкой в оборках, она была в туфлях на высоких каблуках на босую ногу.

— Я побеспокоила вас, Чак? — спросила она. — Мистер Хентман, — восторженно произнесла она и густо зарделась. — Я смотрела вас сотни раз и считаю вас величайшим из всех ныне здравствующих комедийных артистов. Вы такой же великий комик, как Сид Сезар и другие эстрадные актеры прошлых лет. — Глаза ее блестели, она подошла к Банни Хентману, встала совсем близко к нему, но тщательно следя за тем, чтобы, не приведи господи, ненароком не притронуться к нему. — Вы — друг Банни Хентмана? — спросила она у Чака, делая ударение на слове «вы». — Жаль, что вы не сказали мне об этом.

— Мы пытаемся, — простонал Хентман, — заключить деловое соглашение о сотрудничестве. Итак, как же все-таки мы поступим? — Обильно потея, он начал мерять шагами крохотную гостиную. — Я сдаюсь, — объявил он. — Я не могу подписать контракт с вами — об этом не может быть и речи. У вас слишком много знакомых, они не дадут вам возможности плодотворно работать. Писателям полагается быть отшельниками, в одиночестве стучащими по клавишам машинки.

Джоан Триест не затворила за собой дверь в квартиру, и теперь через порог свободно и неторопливо перекатывался волнами слизистый грибок.

«Мистер Риттерсдорф», мысленно обратился он к Чаку, «у меня к вам срочное дело, которое нужно обсудить наедине. Не могли бы вы пересечь коридор и зайти на минутку в мою квартиру? Пожалуйста».

Хентман повернулся ко всем спиной, взвизгнул от негодования, затем прошел к окну и стал глядеть вниз.

Ничего не понимающий Чак последовал за слизистым грибком в квартиру, располагавшуюся напротив.

«Закройте дверь и придвиньтесь ко мне поближе. Я не хочу, чтобы другие улавливали мои мысли».

Чак молча повиновался.

«Этот ваш гость, мистер Дэн Мэйджбум», мысли грибка теперь еле-еле прослушивались, «никакой не человек. Он — искусственное создание. Он не обладает личностью — им дистанционно управляет другой человек. Я счел необходимым предупредить вас об этом, ведь вы, как-никак, мой сосед».

— Спасибо, — произнес Чак, — но мне уже это известно. — Однако, теперь ему было не по себе. Да и не удивительно, если вспомнить, какие мысли появлялись в последнее время. — Послушайте-ка, — начал было он, но слизистый грибок перебил его.

«Я уже просмотрел ваше сознание», не замедлил уведомить он Чака. «Агрессивность по отношению к супруге, а также стремление ее умертвить. У каждого разумного существа рано или поздно могут возникать подобные побуждения, и в любом случае, было бы просто неприлично с моей стороны обсуждать их с кем-либо посторонним. Подобно священнику или врачу, телепат обязан…»

— Давайте не будем развивать эту тему, — сказал Чак. Осведомленность слизистого грибка в его намерениях выставляла их в совершенно новом свете; пожалуй, было бы весьма неблагоразумно продолжать об этом думать. Если следователь вызовет Лорда Бегущего Моллюска в суд…

«На Ганимеде», торжественно провозгласил слизистый грибок, «возмездие освящено законом. Если вы мне не верите, скажите своему адвокату, мистеру Нату Уайльдеру, чтобы он проверил это. Я никоим образом не порицаю ваши намерения; подобные побуждения неизмеримо предпочтительнее прежнего влечения к самоубийству, что абсолютно противоестественно».

Чак собрался было покинуть квартиру грибка, но тот остановил его очередным пакетом мыслей.

«Подождите. Еще одно. В обмен на мое молчание… всего лишь любезность с вашей стороны».

Значит, все не так просто. И не удивительно, ведь Лорд Безумный Моллюск настоящий бизнесмен.

«Я настаиваю, мистер Риттерсдорф, — продолжал грибок, — чтобы вы согласились на работу, предложенную вам мистером Хентманом».

— А как же моя работа в ЦРУ? — спросил Чак.

«Ее придется оставить. Вам удастся сохранить обе работы». Мысли грибка были уверенны и недвусмысленны. «Сидя…, э…, сразу на двух стульях».

— На двух стульях? — Он явно имел в виду совместительство. — Откуда вы позаимствовали это выражение?

«Я знаток земного общества, — уведомил его слизистый грибок. — Насколько я себе представляю, на ЦРУ вы сможете работать, ну, скажем, днем, а на Банни Хентмана — ночью. Чтобы поддерживать такой напряженный ритм жизни вам понадобятся особые медицинские препараты, стимулирующие деятельность высшей нервной системы, из группы гексаамфетаминов, запрещенные на Земле. Тем не менее, я их вам предоставлю. Имея большие связи за пределами этой планеты, мне не составит особого труда раздобыть их. У вас вообще отпадет потребность во сне, как только метаболизм мозга начнет стимулироваться…»

— Шестнадцатичасовой рабочий день! Да идите Вы лучше в полицию со своим доносом.

«Подумайте немного, — возразил слизистый грибок. — Ведь результатом станет то, что вы воздержитесь от убийства, зная, что ваши намерения заранее известны властям. Поэтому и не станете уничтожать эту порочную женщину; вы откажетесь от первоначального замысла и сохраните ей жизнь».

— А откуда вам известно, что Мэри — «порочная» женщина? — спросил Чак, подумав еще при этом, что вообще понимает в земных женщинах этот слизняк с Ганимеда.

«Из ваших мыслей я узнал о великом множестве мелких садистских ухищрений, с помощью которых миссис Риттерсдорф портила вам жизнь все эти годы; это поистине дьявольская манера обращения. Из-за этого вы стали тяжело больным человеком и не в состоянии правильно воспринимать реальность. За примерами не надо далеко ходить. Проанализируйте, как вы упорно отказываетесь от весьма выгодной работы, которую предлагает мистер Хентман».

В дверь квартиры слизистого грибка кто-то постучался, затем она отворилась. Заглянул рассерженный Банни Хентман.

— Мне пора уходить. Так каков ваш ответ, Риттерсдорф? Да или нет? И если вы согласитесь у меня работать, то не вздумайте прихватить с собою никого из этих студенистых внеземных. Приходите один.

«Мистер Риттерсдорф, — мысленно успокоил его слизистый грибок, — согласен принять ваше любезное предложение, мистер Хентман».

— А вы-то кто? — возмущенно спросил Хентман. — Его поверенный, что ли?

«Я — коллега мистера Риттерсдорфа», — напыщенно провозгласил грибок.

— Ладно, — сказал Хентман, вручая контракт Чаку. — Согласно этому контракту в течение ближайших восьми недель вы еженедельно составляете один сценарий продолжающегося час эстрадного представления, плюс раз в неделю участвуете в совещании с другими сценаристами. Жалованье ваше составляет две тысячи долларов ТЕРПЛАНа в неделю. Идет?

Это было более, чем шикарное жалованье, вдвое больше, чем он ожидал. Взяв из рук Хентмана контракт, он подписался, находясь все это время под неусыпным взором слизистого грибка.

— Я заверю вашу подпись, — сказала Джоан Триест. Она тоже вошла в квартиру слизистого грибка и теперь стояла рядом. После того, как она поставила свою подпись во всех трех экземплярах, их вернули Хентману; тот сунул их небрежно в карман пальто, затем вспомнил, что один нужно оставить у Чака. Пришлось снова вытаскивать бумаги из кармана и отделять один экземпляр контракта для Чака.

«Гип-гип-ура!» возликовал грибок. «Совсем неплохо было бы это отпраздновать».

— Только без меня, — сказал Банни Хентман. — Мне нужно уходить. До скорого, Риттерсдорф. Я сам свяжусь с вами; велите установить видеофон в этой мерзкой, никчемной берлоге, в которой вы окопались. Или поскорее съезжайте ь квартиру получше. — Дверь в квартиру Лорда Бегущего Моллюска захлопнулась за неугомонным комиком.

«А мы втроем, — предложил грибок, — можем отпраздновать это. Я знаю один бар, где обслуживают инопланетян. Угощение дармовое. То есть, я имею в виду, за мой счет».

— Прекрасно, — сказал Чак. Все равно ему больше не хотелось оставаться одному, а если он и останется в своей квартире, то просто предоставит Мэри еще одну возможность отыскать его.

Когда они открыли дверь в коридор, то обнаружили, к всеобщему изумлению, хорошо им знакомого круглолицего молодого человека. Это был Дэн Мэйджбум.

— Простите меня, — извинился Чак. — Я совсем забыл про вас.

«Мы отправляемся хорошенько гульнуть, — мысленно пояснил Мэйджбуму слизистый грибок, вытекая из своей квартиры. — И приглашаем присоединиться к нам, несмотря на то, что у вас нет разума и вы представляете из себя всего лишь пустую оболочку».

Джоан Триест с любопытством поглядела сначала на Мэйджбума, затем на Чака.

— Мэйджбум, — пояснил ей Чак, — это робот ЦРУ, которым управляют из нашей конторы в Сан-Франциско. — Затем он повернулся к Мэйджбуму. — А кто именно? Петри?

Мэйджбум улыбнулся.

— Сейчас я, мистер Риттерсдорф, функционирую в автономном режиме. Мистер Петри отключил связь, когда вы вышли из квартиры. Ведь вы согласитесь, что я довольно прилично функционирую? Подумать только, вы считаете, что управление мною дистанционное — ан нет! — Симулакрум, казалось, был очень доволен собой. — По сути, — продолжал он, — я в состоянии вытянуть весь этот вечер на автопилоте! Я могу пойти вместе с вами в бар, пить и веселиться напропалую, развлекаться ничуть не хуже любого несимулакрума. В некоторых отношениях, пожалуй, даже лучше.

И это вот, — отметил Чак про себя, когда они шли к рампе, — и есть то орудие, с помощью которого я отомщу своей жене.

Уловив его мысли, плесневой грибок предостерег:

«Не забывайте, мистер Риттерсдорф, о том, что мисс Триест является сотрудником департамента полиции округа Росс».

— А я и не отрицаю, — сказала Джоан Триест. Мысли грибка, в отличие от мыслей Чака, она уловила. — Почему это вы решили лишний раз напомнить об этом мистеру Риттерсдорфу? — спросила она у грибка.

«Я почувствовал, что именно из-за этого вы не станете поощрять сексуальные поползновения с его стороны».

Объяснение, казалось, удовлетворило девушку.

— Я считаю, — сказала она грибку, — что вам лучше бы не вмешиваться в чужие дела. Обладание телепатическими способностями сделало вас, уроженцев Ганимеда, ужасно назойливыми. — Голос ее звучал сердито.

«Извините меня, если я неверно истолковал ваши желания, мисс Триест; в самом деле, простите меня». И обращаясь к Чаку, спроецировал такую мысль. «По-видимому, мисс Триест станет поощрять сексуальные поползновения с вашей стороны».

— О господи! — взмолилась Джоан Триест. — Да занимайтесь своим собственным делом, пожалуйста! Оставьте в покое эту тему, о’кей? — Она побледнела.

«Очень трудно, — как бы про себя, не обращаясь ни к кому в особенности, — угодить земным девушкам», — заявил грибок.

Всю остальную часть пути к бару он тщательно контролировал себя, стараясь вообще ни о чем не думать.

Позже, когда они уже расположились в отдельной кабинке, слизистый грибок в виде огромной бесформенной груды желтоватой плоти на сиденье из искусственной кожи, Джоан Триест сказала:

— Как мне кажется, это просто замечательно, Чак, что вы все-таки решились работать с Банни Хентманом. Это должно быть захватывающее занятие.

«Мистер Риттерсдорф, — подумал грибок, — мне пришло на ум, что вам следовало бы, по мере возможности, постараться, чтобы вашей жене не стало известно о ваших теперешних двух работах. Если она об этом узнает, то затребует гораздо большую сумму отступного и более высокие алименты».

— Верно, — согласился Чак. Весьма полезный и своевременный совет.

«Поскольку она все равно узнает о том, что вы работаете на мистера Хентмана, — продолжал грибок, — вам лучше этого и не скрывать, оставив в тайне то, что вы сохранили свою работу в ЦРУ. Попросите своих коллег, в особенности своего непосредственного начальника, мистера Элвуда, не выдавать вас.

Чак кивнул.

«Результатом этой, — подчеркнул плесневой грибок, — своеобразной, и по-своему даже уникальной ситуации, будет то, что, несмотря на довольно крупное единовременное пособие и алименты, получаемого вами вознаграждения будет вполне достаточно для обеспечения безбедной жизни со всеми удобствами. Вам это приходило в голову?»

Если честно, то он как-то не заглядывал столь далеко вперед. Слизистый грибок оказался куда более предусмотрительным и расчетливым, и это заставило Чака почувствовать свою неполноценность.

«Теперь вы понимаете, насколько искренне я забочусь о ваших интересах. Мое настойчивое требование, чтобы вы приняли предложение мистера Хентмана…»

Джоан Триест, не выдержав, перебила его.

— Мне кажется, просто-таки ужасно то, что вы уроженцы Ганимеда, позволяете себе выступать в роли господа бога.

«Но не сбрасывайте со счетов, — все в той же учтивой манере возразил грибок, — что именно я свел вас вместе с мистером Риттерсдорфом. И я предвижу — хотя и должен признаться, что никакой я не пророк — интенсивное и успешное взаимодействие в сексуальной сфере».

— Заткнитесь! — разъяренно воскликнула Джоан.

* * *

По завершении празднования, которое они устроили в баре в честь подписания контракта с Банни Хентманом, Чак оставил там слизистого грибка, избавился от Дэна Мэйджбума, остановил аэротакси и отвез в нем Джоан Триест в ее квартиру.

Они еще были на заднем сиденье такси, когда Джоан сказала:

— Я так рада, что нам удалось избавиться от присутствия Лорда Бегущего Моллюска. Страшно действует на нервы, когда он непрерывно копается в твоих мыслях. Но нельзя не согласиться с тем, что это он свел нас… — Она осеклась на полуслове, наклонила голову набок, внимательно прислушиваясь. — Несчастный случай. — Она сразу же дала адрес. — Меня требуют. Погиб человек.

Когда они прибыли на место происшествия, обнаружили перевернутую «блоху»; во время приземления почему-то отказал несущий винт, а сам коптер разбился о стену здания, вытряхнув из кабины пассажиров. На спешно расстеленном импровизированном одеяле, составленном из пальто и свитеров, неподвижно лежал пожилой мужчина с побелевшим лицом; дежурные полицейские энергично отгоняли прохожих, и Чак понял, что это и есть погибший.

Джоан поспешила к потерпевшему. Чак последовал за ней и обнаружил, что полиция его пропустила. Скорая помощь уже прибыла к месту аварии; винты ее нетерпеливо жужжали, готовые переправить потерпевшего в больницу округа Росс.

Низко наклонившись, Джоан стала изучающе разглядывать мертвеца.

— Три минуты тому назад, — сказала она. — Хорошо, только подождите минутку. Я вытяну его назад, за пять минут до настоящего момента. — Она заглянула в бумажник погибшего, который один из полицейских заботливо передал ей. — Мистер Эрл Эккере, — прошептала она, а затем закрыла глаза. — Этому подвергнется только мистер Эккере, — сказала она Чаку. — По крайней мере, так считается. Но полной уверенности нет… — Она плотно сжала зубы. Лицо ее, по мере того, как она сосредоточивалась, начало багроветь. — Лучше отодвиньтесь, — сказала она Чаку. — Чтобы не зацепило.

Чак отошел в сторону, закурил сигарету и стал прислушиваться к шуму раций полицейских машин. Вокруг быстро собралась немалая толпа зевак, поток машин полз, как улитка, повинуясь жестам регулировщиков.

С какой странной девушкой, подумалось Чаку, свела его судьба. Сотрудник полиции и одновременно экстрасенс… Интересно, как бы она поступила, узнай, что у меня на уме в отношении симулакрума, Дэна Мэйджбума. Вероятно, Лорд Бегущий Моллюск все-таки прав; последствия будут катастрофическими, если позволить ей узнать об этом.

Джоан махнула ему рукой.

— Подойдите сюда.

Чак поспешил к девушке.

Пожилой мужчина на импровизированном одеяле уже дышал; грудь его едва заметно поднималась и опускалась, на губах образовались крошечные пузырьки слюны.

— Он возвращен в прошлое на четыре минуты, — сказала Джоан. — Он снова жив, но после несчастного случая. Это самое большее, на что я способна. — Она кивнула симулакрумам-хирургам. Те тотчас же бросились к потерпевшему, склонились над теперь уже, — или, вернее, еще — живым, только тяжело раненым в результате аварии. С помощью портативной рентгеновской сканирующей установки старший симулакрум обследовал внутренности потерпевшего, пытаясь выяснить, какие органы подверглись наиболее тяжелым повреждениям. Затем повернулся к своему напарнику; симулакрумы обменялись мнениями и сразу же после этого младший член бригады открыл полость в своем металлическом боку и извлек оттуда картонную коробку, которую быстро вскрыл.

В коробке помещалась искусственная селезенка. При свете фар полицейских машин Чак увидел отпечатанную надпись на использованной картонной коробке. Симулакрумы же прямо на месте происшествия приступили к операции; один из них сделал обезболивающий укол, другой, пользуясь особой хирургической рукой-манипулятором, начал разрезать кожный покров брюшной полости потерпевшего.

— Мы можем уйти, — сказала Чаку Джоан, оторвав его от наблюдения за симулакрумами. — Я свое дело сделала. — Засунув руки в карманы пальто, она подошла к аэротакси, и, устроившись поудобнее в кабине, стала дожидаться Чака. Вид у нее был усталый.

— Первый раз наблюдал симулакрумов-хирургов за работой, — сказал он, когда они уже отъехали от места происшествия. Их деятельность произвела на него глубокое впечатление и помогла еще сильнее осознать огромные возможности, заложенные в искусственных псевдолюдях, разработанных и изготовляемых фирмой «Дженерал Дайнэмикс». Разумеется, он множество раз видел симулакрумов, применявшихся ЦРУ, но они не шли ни в какое сравнение с этими. Здесь их противником была не просто другая группа человеческих существ с отличающимися политическими убеждениями. Противником их была сама смерть.

А вот с этим симулакрумом Дэниелом Мэйджбумом все будет диаметрально противоположным; вместо того, чтобы быть повергнута, смерть будет поощрена.

Очевидно, после всего того, чему он стал свидетелем, ему никак нельзя делиться с Джоан Триест своими замыслами. И в таком случае разве здравый смысл не подсказывает ему, чтобы он больше никогда с ней не встречался? Было бы абсурдно готовить преднамеренное убийство, продолжая одновременно встречаться с сотрудницей полиции — он что, хочет, чтобы его поймали? Было ли это все тем же, только видоизмененным, подсознательным влечением, так или иначе, но лишить себя жизни?

— Полдоллара за ваши мысли, — вдруг сказала Джоан.

— Пардон? — вздрогнув от неожиданности, произнес Чак.

— Я совсем не Лорд Бегущий Моллюск. Я не умею читать мысли. Вы кажетесь таким озабоченным, таким встревоженным. Наверное, тому виной неприятности, сопряженные с вашим неудачным браком. Мне очень хочется сделать что-нибудь такое, что бы приободрило вас. — Она задумалась. — Когда мы доберемся до моего дома, загляните ко мне… — Она при этом вся как-то зарделась, очевидно вспомнив, о чем предупреждал ее плесневой грибок. — Только чуть промочить горло, — твердо заявила она.

— Я не против, — сказал Чак, припоминая, что предсказывал Лорд Бегущий Моллюск.

— Послушайте, — сказала Джоан, — только из-за того, что этот нахалюга с Ганимеда лезет своими псевдоподиями или чем-то там другим, что у него есть, в наши жизни, вовсе не следует, — она вдруг замолчала, чувствуя, что ей просто не хватает слов, чтобы выразить охватившую ее ярость. Глаза ее пылали. — Черт с ним. Видите ли, потенциально он очень опасен. Обитатели Ганимеда такие честолюбивые… Помните на каких условиях они вступили в войну между Землей и Альфой? И все они точно такие же, как и он — у каждого из них ну прямо миллион всяких дел и забот, каждый только тем и занят, что вынюхивает, куда бы еще влезть. — Она наморщила лоб. — Вам, пожалуй, лучше бы съехать из того дома. Подальше от греха.

Уже поздно, вдруг осознал не без горечи Чак.

Дом, в котором жила Джоан, оказался современным привлекательным строением, без малейших архитектурных излишеств и, подобно всем другим новым зданиям, в основном был подземным. Вместо того, чтобы вздыматься к небу, здание погружалось глубоко вниз.

— Шестнадцатый этаж, — сказала девушка, когда она начали опускаться. — Чуть-чуть напоминает жизнь в шахте… очень плохо для тех, кто страдает клаустрофобией. — Мгновеньем позже, уже у двери в свою квартиру, когда онак достала ключ и вставила в замок, Джоан добавила глубокомысленно. — Тем не менее, в высшей степени благоразумно на тот случай, если Альфа снова вздумает на нас напасть; от взрыва водородной бомбы нас отделяет пятнадцать этажей. — Она отворила дверь. Включилось освещение квартиры, мягкое, рассеянное.

На какое-то мгновение вспыхнул очень яркий свет и тут же погас. Чак, ослепленный вспышкой, инстинктивно зажмурился, а затем, открыв глаза, увидел стоявшего в самом центре комнаты мужчину с камерой в руках, которого сразу же узнал. Узнал и разозлился.

— Привет, Чак, — бросил небрежно Боб Элфсон.

— Кто это? — спросила резко Джоан. — И для чего он нас снимает?

— Не волнуйтесь, мисс Триест, — сказал Элфсон. — Я — адвокат жены вашего любовника; нам нужны неоспоримые свидетельства для судебного разбирательства, которое, между прочим… — тут он бросил взгляд в сторону Чака, — назначено в соответствии с графиком заседаний суда на следующий понедельник, десять часов утра, в кабинете судьи Эриззолара. — Он улыбнулся. — Теперь мы сдвинули дело с мертвой точки. Ваша жена хочет, чтобы оно было завершено как можно быстрее.

— Убирайтесь тотчас же из этой квартиры, — сказал Чак.

— С превеликим удовольствием, — ответил ему Элфсон, направляясь к двери. — Эта пленка, которую я заснял, очень пригодится — я уверен в том, что подобные съемки вам уже попадались в архивах ЦРУ. Используемая при этом пленка дорогая, но польза от подобных съемок с лихвой возмещает расходы. Я только что, — объяснил он как Чаку, так и Джоан, — произвел хроносъемку. Что, задело за живое? Сейчас у меня в этой камере запечатлено не только то, что вы делали, но то, что здесь произойдет в течение ближайших тридцати минут. Как я полагаю, судью Эриззолара куда больше заинтересует именно это.

— Здесь ничего не будет происходить в течение следующих тридцати минут, — сказал Чак, — потому что я немедленно уйду отсюда. — Он протиснулся мимо адвоката и выскочил в коридор. Нужно как можно быстрее покинуть это место.

— Как я полагаю, вы заблуждаетесь, — сказал Элфсон. — Я не сомневаюсь, что на этой пленке будет кое-что, имевшее определенную ценность. В любом случае, вам ведь все равно, верно? Это всего лишь технический прием, с помощью которого Мэри удастся получить постановление о разводе. Для этого нужно представить на рассмотрение суда формальные свидетельства. И я не понимаю, каким образом вам может быть причинен вред.

Сбитый с толку этим заявлением, Чак обернулся.

— Это посягательство на тайну личной жизни.

— Но вы ведь прекрасно понимаете, что неприкосновенность личной жизни не существует вот уже более пятидесяти лет, — возразил ему Элфсон. — Вы сами работаете в сыскном агентстве. Не вздумайте дурить меня, Риттерсдорф. — Он вышел в коридор, спокойно прошел мимо Чака и неторопливо направился к лифту. — Если вы пожелаете получить копию пленки…

— Нет, — сказал Чак и остался в коридоре, дожидаясь, пока адвокат не скроется из виду.

— С таким же успехом вы могли бы и войти. Все равно он уже запечатлел все на пленку. — Джоан отворила перед ним дверь в квартиру, и он, колеблясь, вернулся. — То, что он сделал, разумеется, противозаконно, но, насколько мне известно, такие материалы, как правило, принимаются к рассмотрению в ходе судебного разбирательства. — Пройдя на кухню, она принялась готовить напитки; он услышал звон бокалов. — Как вы относитесь к «Меркурианскому Болотному»? У меня есть полная бутылка…

— Мне все равно, — небрежно бросил Чак.

Джоан протянула ему бокал, он машинально взял его.

«Я еще отплачу ей за это», твердо решил он. «Я сражаюсь за свою жизнь».

— У вас такой сумрачный вид, — сказала Джоан. — На самом деле Вы сильно расстроены, не так ли? Этот человек, который дожидался нас с хронокамерой. Кто угодно смеет совать нос в нашу личную жизнь! Сначала Лорд Бегущий Моллюск, а теперь, стоило…

— Все еще остается возможность, — сказал Чак, — оставить это в тайне. Чтобы никто так ничего и не узнал.

— О чем именно?

Чак ничего не ответил. Только приложился губами к бокалу.

Глава VI

С находившихся на уровне головы полок вниз спрыгнули, один за другим сначала три старых рыжих кота и пятнистая бесхвостая кошка, затем несколько сиамских котят-полукровок с пушистыми усатыми мордочками, затем хитрый черный молодой котяра и, наконец, с огромным трудом, беременная трехцветная кошка. Все они, плюс еще и собачонка, сбились вокруг ног Игнаса Ледебера, затруднив его продвижение, когда он попытался выйти из хижины.

Впереди валялась разорванная на куски крыса; собака, терьер-крысолов, изловила ее, а кошки сожрали лакомые части, Игнас слышал, какой концерт закатили они на заре. Ему было очень жаль крысу, которая, по всей вероятности, забралась сюда, привлеченная мусором, скопившимся с обеих сторон единственной двери в хижину. Ведь, в конце концов, крыса имеет такое же право на жизнь, как и любой человек. Но, разумеется, собака этого не понимала; убивать было инстинктом, изначально пропитавшим слабую собачью плоть. Так что с этической стороны нельзя было ее порицать, да и крыс, так или иначе, он сам боялся. В отличие от их двойников на Земле у здешних крыс были проворные руки, способные изготовлять грубое оружие. Они были очень умны.

Впереди Игнаса виднелся ржавый остов автономного трактора, давно уже не эксплуатировавшегося. Его приволокли сюда несколько лет тому назад, питая смутные надежды на то, что удастся каким-то образом отремонтировать. А пока что на нем играли пятнадцать (или, может быть, даже шестнадцать) детей Игнаса, стараясь заставить то, что осталось от его речевых блоков, поговорить с ними.

На глаза ему никак не попадалось то, что он искал — пустой пластиковый пакет из-под молока — для того, чтобы развести огонь. Придется выломать доску. Он начал перебирать различные предметы, валявшиеся в огромной куче всякого выброшенного хлама, выискивая доску, достаточно хрупкую, чтобы он мог ее сломать, попрыгав пару раз на ней, оперев о крыльцо хижины.

Утренний воздух был освежающим. Он задрожал и пожалел, что потерял шерстяную куртку. Во время одной из своих продолжительных прогулок он улегся, чтобы отдохнуть, а куртку подложил себе под голову вместо подушки… А когда проснулся, то позабыл о ней, да там ее и оставил. Но хватит плакаться по куртке. Он не мог, разумеется, вспомнить, где ему взбрело в голову отдыхать; только весьма смутно сознавал, что случилось это где-то по дороге в Адольфвилль, возможно, в десяти днях ходьбы пешком.

Из соседней хижины вышла женщина — его бывшая сожительница, но он от нее устал после того, как обзавелся парой детишек. Она неистово завопила на крупного белого козла, который забрался в огород. Козел же как ни в чем ни бывало продолжал объедать овощи, пока женщина не схватила ею. Тогда он стал на дыбы, начал лягаться задними ногами, после чего отпрыгнул в сторону, оказавшись вне досягаемости женщины. Из пасти его все еще свешивались свекольные листья. Стая уток, вспугнутая шумом, рассыпалась в разные стороны, и каждая из них стала истошно крякать. Игнас рассмеялся — утки уж очень серьезно ко всему относились.

Сломав доску, он вернулся в хижину и захлопнул дверь прямо перед носом кошек, хотя один котенок все-таки умудрился протиснуться внутрь. Присев на корточки перед найденным на свалке литым чугунным мусоросжигателем, Игнас начал разводить огонь.

На кухонном столе под грудой одеял спала его теперешняя жена Элси. Она не поднимется, пока он не разожжет огонь и приготовит кофе. Он не упрекал ее. Кому охота подниматься рано в такое холодное утро. Только где-то к полудню расшевелится Гандитаун, за исключением, разумеется, тех гебов, что скитаются всю ночь, как неприкаянные.

Из единственной в хижине спальни вылез заспанный ребенок, совсем голый, да так и застыл, засунув большой палец в рот и молча глядя, как Игнас разжигает огонь.

За спиной у ребенка грохотал телевизор; звук у него был, но картинка пропала. Дети не могли его смотреть, только слушали. Не мешало бы починить его, отметил про себя Игнас, но настоятельной необходимости в этом он не ощущал. До того, как был введен в эксплуатацию единственный на спутнике телепередатчик в Да-Винчи, жизнь была куда проще.

Игнас принялся за приготовление кофе, но обнаружил, что кофейник треснул. Поэтому, чтобы не тратить время на поиски целого, он решил приготовить кипяченый кофе, для чего нагрел банку с водой на газовом таганке, затем, когда вода закипела, бросил в нее взятую на глазок довольно крупную пригоршню кофейных зерен. Хижину тотчас же наполнил теплый, приятный запах; он с благоговением вдыхал его.

Вот так он и стоял у самого очага одному только богу известно сколько времени. Наслаждаясь запахом кофе, прислушиваясь к потрескиванию щепок, ощущая, как хижина наполняется теплом, он постепенно обнаружил, что ему явилось видение.

Он так и остался там, где стоял, как вкопанный. Тем временем котенок, которому удалось проскользнуть в хижину, забрался в раковину, где нашел уйму оставшихся со вчерашнего вечера объедков. Он с жадностью стал поглощать остатки пищи, и звуки, которые он при этом издавал, и сам вид его смешались с другими звуковыми и зрительными ощущениями. От этого видение стало еще явственнее.

— Хочу на завтрак кукурузную кашу, — провозгласил ребенок, стоявший в дверях спальни.

Игнас Ледебер ничего ему не ответил — видение теперь полностью удерживало его в ином мире. Или, скорее, мире настолько реальном, что к нему уже были неприложимы привычные категории, характеризующие мир как таковой. В нем не то, чтобы исчезло пространственное притяжение, его просто там никогда не существовало. А что касается хода времени…

Впечатление было такое, будто время там все-таки существовало, однако в отношении аспекта того места, где он теперь находился, полной уверенности у него не было. Возможно, то, что ему явилось, вообще не существовало во времени, не имело начала, и, что бы он ни делал, никогда не будет иметь конца, ибо было слишком огромно. Оно, возможно, вообще потеряло какую-либо связь со временем, отсоединилось от него.

— Эй, — сонно пробормотала Элси, — где мой кофе?

— Обожди, — сказал Игнас.

— Ждать? Я еще в состоянии, черт побери, чуять запах. Где кофе? — Она не без труда приподнялась, отбросив в сторону одеяла, совершенно голая, со свисающими грудями. — Ужасно скверно себя чувствую. Тошнит так, что вырвать хочется. Туалет, наверно, заняли твои байстрючки. — Она нетвердой походкой вышла из комнаты. — Чего это ты как столб здесь стоишь? — подозрительно спросила она, приостановившись у входа в ванную.

— Оставь меня в покое, — сказал Игнас.

— «Оставь меня в покое», — ну и жопа же ты, — это, кстати, была твоя идея, чтобы я перебралась сюда. Я никогда не хотела бросать Френка. — Войдя в туалет, она с силой захлопнула дверь; та снова открылась, и она, оттолкнув ее, плотно прикрыла, прижав ногой.

Видение к этому времени уже кончилось. Разочарованный Игнас прошел с кастрюлькой кофе в руках к столу, смахнул одеяла на пол, выставил две кружки — оставшиеся немытыми со вчерашнего ужина — и наполнил их горячим кофе: набухшие зерна всплыли на поверхность.

Из туалета раздался голос Элси:

— Что это там у тебя только что было, еще один из твоих, так называемых «трансов»? Ты что-то видел? Может быть, даже Бога? — Отвращение ее было чудовищным. — Мало того, что мне приходится жить с гебом — так его еще и посещают видения, будто он шиз. Так кто же ты — геб или шиз? Воняет от тебя, как от геба Так разберись наконец, кто ты. — Она слила воду и вышла из туалета. — И ты такой же раздражительный, как маний. Больше всего я в тебе ненавижу постоянную раздражительность. — Она взяла кружку с кофе, отпила немного. — Тьфу, да здесь зерна! — В бешенстве завопила она на Игнаса. — Ты опять потерял кофейник!

Теперь, когда видение покинуло ею, казалось трудно припомнить, в чем же оно заключалось. В этом состояла одна из загадок, каждый раз встававших перед ним при явлении видений. КАК ОНИ СООТНОСЯТСЯ С ОБЫДЕННОСТЬЮ? Этот вопрос не покидал его.

— Мне привиделось чудовище, — сказал он. — Оно наступило на Тандитаун и раздавило его. Гандитаун исчез, осталась только яма. — Ему стало грустно. Гандитаун нравился ему намного больше, чем любое другое место на этом спутнике. А затем он ощутил страх, такого сильного страха ему еще ни разу не доводилось испытывать за всю свою жизнь. И все же он ничего не мог с этим поделать. Чудовище никак нельзя было остановить. Оно придет и уничтожит их всех, даже могущественных маниев со всеми их умными идеями и непрекращающейся активностью. Даже паранов, которые делают все возможное и невозможное, чтобы защититься от любых угроз, реальных и воображаемых.

Но не только это явилось ему в видении.

Позади чудовища таилась злобная, смертельно опасная душа.

От его взора не ускользнуло, как выползла она тайком на свет божий, неподобие лоснящегося студня, чья плоть состояла из одной гнили. Она губила все, к чему только ни прикасалась, даже голую почву, чахлые растения и деревья. Чаша с таким студнем могла бы отравить всю вселенную. Сам студень источал создание, действие, СУЩЕСТВО, которое ЖАЖДАЛО.

Значит, грядут два равных зла: чудовище, что раздавило Гандитаун, и некая злобная душа. Они не были каким-либо образом связаны между собой, каждое шло к своей конечной цели своим собственным путем. Чудовище было женского пола, злобная душа — мужского. И — он даже закрыл глаза. Припомнилась та часть видения, что вызвала особый ужас. Эти две силы вступят в смертельную схватку. И будет это не битвой между добром и злом, это будет в своей слепой ярости бессмысленной борьбой между двумя абсолютно погрязшими в трясине скверны существами, каждое из которых столь же порочно, как и его противник.

Битва, в которой одно из существ будет полностью уничтожено, состоится именно на этой планете. Они сейчас спешили сюда, чтобы использовать спутник в качестве пристанища для завершения своей извечной борьбы.

— Приготовь на завтрак яйца, — сказала Элси.

Игнас без особой охоты заглянул в контейнер для мусора под раковиной, где вполне могла оказаться коробка с яйцами.

— Тебе придется вымыть сковородку после вчерашнего ужина, — сказала Элси. — Я оставила ее в раковине.

— Ладно. — Он открыл кран холодной воды и комком газет соскреб кору пригоревшего жира с поверхности сковородки.

Хотелось бы мне знать, подумал он, в состоянии ли я повлиять на исход этой борьбы? Возымеет ли хоть какое-нибудь воздействие появление добра среди борющихся сторон?

Он мог бы призвать на помощь все свои душевные способности, всю силу духа, и попытаться. Не только ради родного спутника, ради блага живущих на нем кланов, но и ради этих отвратительных существ. Возможно, для того, чтобы облегчить то бремя, которое взвалила на них судьба.

Это была будоражащая воображение мысль, и отмывая сковородку, он продолжал обыгрывать ее про себя, не произнося при этом ни слова. Бесполезно говорить об этом Элси — она просто пошлет его к чертовой матери. Ей не ведомы его способности, так как он никогда не рассказывал о них. Находясь в соответствующем настроении, он способен был проходить сквозь стены, читать мысли других людей, воздействовать на погоду, совершить что угодно, лишь бы было надлежащее расположение духа. И исходило это от его святости.

Даже подозрительные параны признавали в нем святого. Никто не подвергал это и малейшему сомнению — даже неугомонные, готовые оскорбить по любому поводу и без такового, мании, — когда они делали передышку в своей деятельности и разгибали спину, получив возможность заметить его.

Если кто-то и может уберечь планету от двух приближающихся к ней смертельно опасных организм0в, понял вдруг Игнас, так это я. Это моя судьба.

— Никакая это не планета, всего лишь спутник, — сказала Элси, откровенно не скрывая своего презрения. Она стояла перед мусоросжигателем в той же одежде, чт0 и вчерашним вечером. Она носила ее уже добрую неделю и Игнас заметил, не без некоторого облегчения на душе, что она зашла довольно далеко на своем пути к тому, что-бы стать гебом. Осталось совсем немного.

А ведь очень неплохо быть гебом. Ибо только гебу дано отыскать Чистый Путь, освободиться от всеег0 лишнего.

Открыв дверь лачуги, он снова вышел на утререний холод.

— Куда это ты? — пронзительно крикнула Элси вслед.

— Пообщаться, — ответил Игнас и закрыл дверь. Сопровождаемый кошками, он отправился на поиски своего коллеги и единомышленника среди шизов — Омара Дай— монда.

* * *

Призвав на помощь псионические, сверхъестественные способности, Игнас Ледебер многократно телепортировал себя в самые различные места спутника, пока, наконец, не оказался в Адольфвилле в совете представителей и перед ним предстал Омар Даймонд собственной персоной, Игнас левитировался на шестой этаж огромного каменного здания, стал стучать и царапаться в окно, пока кто-то заметил его и подошел к окну.

— Бог ты мой, Ледебер, — воскликнул, открыв окно, делегат маниев, Говард Строу. — От вас смердит, как от козла. Два геба в одном помещении одновременно — это же совершенно невыносимо. — Он повернулся спиной к членам совета, отошел подальше от стола заседаний и уставился куда-то в пространство, едва сдерживая гнев, столь характерный для маниев.

— Какова цель вашего вторжения? — спросил у Игнаса делегат паранов Габриель Бейнс. — Мы тут совещаемся.

Игнас Ледебер мысленно связался с Омаром Даймондом, не произнося ни слова, сообщил ему о неотложности действий, которые необходимо предпринять. Даймонд выслушал его, во всем согласился и, не теряя времени, объединив способности, они оставили палату заседаний. Через несколько мгновений они уже пересекали травянистое поле, на котором здесь и там росли грибы. Никто из них так и не проронил ни слова. Ради забавы они стали сбивать грибы ногами.

Первым молчание нарушил Омар Даймонд.

— Это вторжение мы как раз и обсуждали на заседании совета.

— Высадка намечается в Гандитауне, — сказал Игнас. — У меня было видение. Пришельцы намерены…

— Да, да, — раздраженно перебил его Даймонд, — нам известны их хтонические силы. Я познакомил делегатов с этим фактом. Нечего ждать добра от хтонических сил, потому что они тяжеловесны. Подобно всем материальным началам, каковыми они есть, они погрузятся глубоко в землю, их, как в трясину, засосет в массу планеты.

— Спутника, — поправил его Игнас и хихикнул.

— Ну, спутника. — Даймонд закрыл глаза, но продолжал идти не оступаясь и не сбиваясь с шага, хотя больше уже не мог видеть, куда несут его ноги; у него наступило, сообразил Игнас, самопроизвольное состояние кататонии. Это было склонностью всех шизов, поэтому Игнас, ничего не сказав, стал просто ждать. Остановившись, Омар Даймонд что-то бормотал вполголоса, но что именно он хотел сказать, Игнас не разобрал. Он только тяжело вздохнул и уселся на землю. А Омар Даймонд так и продолжал стоять рядом с ним, погрузившись в состояние глубокого транса. Тишину нарушал едва слышимый шелест в кронах далеких деревьев, росших на другом краю луга.

Вдруг Даймонд встрепенулся.

— Давай объединим способности. Тогда нам удастся представить себе вторжение столь отчетливо, что… — снова слова его превратились в бессвязный лепет. Игнас — даже святой может быть раздосадован — снова тяжело вздохнул.

— Привлеки Сару Апостолис, — сказал Даймонд. — Втроем мы вызовем образ вашего врага абсолютно реальный, во всех подробностях. Тем самым мы возьмем под контроль и его самого, и процесс его прибытия.

Игнас мысленно связался с Сарой Апостолис, которая в данный момент еще спала в лачуге в Гандитауне. Он ощутил, как она проснулась, пошевелилась в постели, что-то пробормотала, со стоном поднялась с койки, и шатаясь из стороны в сторону, встала на ноги.

Ждать ему и Омару Даймонду пришлось совсем недолго. На телепортировавшейся к ним Саре Апостолис было мужское пальто и мужские брюки, а на ногах — теннисные туфли.

— Прошлой ночью, — сказала она, — мне приснилось, что совсем неподалеку ошиваются какие-то создания, готовые вот-вот явиться к нам. — Ее круглое лицо исказилось тревогой и безотчетным, разъедающим4 душу страхом. От этого лицо ее стало совсем хмурым и некрасивым. Игнасу стало ее жаль. Сара никогда не была способна во время стресса избавляться от пагубных для ее переживаний. Слишком крепко она была привязана к своей телесной сущности и всем присущим ей слабостям.

— Присаживайтесь, — вежливым тоном, но настоятельно предложил Игнас.

— Мы заставим их появиться СЕЙЧАС, — сказал Даймонд. — И прямо здесь. — Он быстро наклонил голову. Двое гебов последовали его примеру, и теперь все трое в полную силу задействовали многократно усиленную взаимным согласием способность воссоздавать во плоти то, что так сильно будоражило их воображение. Взаимодействуя, они упорно боролись, но прошло немало времени — никто из них не представлял сколько — пока то, чего они столь ревностно дожидались, не распустилось в непосредственной от них близости подобно зловещему бутону.

— Вот оно, — воскликнул Игнас и открыл глаза. Вслед за ним то же самое сделали Сара и Даймонд. Теперь все они устремили свои взоры к небу — и увидели спускающийся вниз чужой космический корабль. Их начинание увенчалось полным успехом.

Изрыгая клубы дыма из кормовых двигателей, корабль совершил посадку всего в сотне метров справа от них. Это был очень большой корабль, интуитивно почувствовал Игнас. Самый большой из всех, что он когда-либо видел. Кроме того, он ощутил страх, но как всегда, ему удалось преодолеть его. Много лет прошло с тех пор, когда фобия, невроз страха, перестал для него быть фактором, с которым не под силу справиться. Сара же, казалось, была явно поражена ужасом при виде того, как корабль, вздрогнув всем корпусом, застыл в неподвижности, как открылась массивная дверь входного шлюза, готовая выпустить наружу обитателей этого огромного, трубообразного, металлического организма.

— Велите им приблизиться к нам, — сказал Омар Даймонд, плотно сомкнув веки. — Пусть они признают наше существование. Мы заставим их обратить на нас внимание и отнестись к нам с должным почтением. — Игнас мгновенно присоединился к нему, а после некоторой паузы то же самое сделала и перепуганная Сара Апостолис, сделала в той мере, насколько это было для нее возможно.

Из открытого шлюза вниз спустился трап. На нем появились две фигуры, которые стали спускаться, ступенька за ступенькой, на землю.

— Ну что, сотворим чудо? — с надеждой в голосе обратился Игнас к Даймонду.

— Какое именно? — с немалым сомнением ответил Даймонд, пристально глядя на него. — Я… обычно не прибегаю к волшебству.

В разговор вступила Сара.

— Вместе, Игнас и я, способны на такое. — Затем она произнесла, обращаясь к Игнасу. — А почему бы нам не поразить их воображение, представив наш спутник в виде паука, который прядет паутину предопределенности всей их дальнейшей жизни?

— Согласен, — сказал Игнас и сосредоточил свое внимание на тяжком труде вызова планеты-паука… или, как поправила бы его Элси, спутника-паука.

Перед двумя пришельцами, вышедшими из корабля, преградив им путь, возникла, искрящаяся многоцветьем расходящихся от центра нитей, точная копия гигантской паутины — плод никогда не прекращающихся усилий гигантской восьминогой твари. Фигуры пришельцев застыли.

Один из них произнес нечто нечленораздельное.

Сара, не выдержав, рассмеялась.

— Если мы позволим им забавлять нас, — строго заметил Даймонд, — мы лишимся той силы, с помощью которой мы сдерживаем активность пришельцев.

— Прошу прощения, — сказала Сара, все еще глупо хихикая, но было уже поздно. Нагромождение переливающихся в лучах солнца фрагментов паутины растворилось и исчезло. И к своему огромному неудовольствию обнаружил Игнас, то же самое произошло с Омаром Даймондом и Сарой. Оказалось, что он сидит совершенно один. Из-за одного мгновения слабости был полностью уничтожен с таким трудом созданный триумвират. Да и не на заросшем травой поле продолжал он сидеть. Вместо этого восседал он теперь на груде мусора в своем собственном дворе, перед лачугой в центре Гандитауна.

Вторгшиеся макроорганизмы снова обрели контроль над своими действиями. Им удалось вернуться к осуществлению собственных намерений.

Поднявшись на ноги, Игнас пошел навстречу двум фигурам пришельцев, которые остановились, нерешительно озираясь по сторонам. Под ногами Игнаса кошки, изогнув спины, приняли угрожающие позы и метнулись вперед. Игнас споткнулся о них и едва не растянулся во весь рост. Ругаясь про себя, он растолкал кошек ногами, пытаясь сохранить равновесие, а вместе с ним и собственное достоинство в глазах непрошенных гостей. Тем не менее, это оказалось невыполнимой задачей. Потому что у него за спиной отворилась дверь лачуги, и оттуда вышла Элси. Она испортила даже эту отчаянную попытку спасти ситуацию.

— А это еще кто? — завопила она.

— Не знаю, — раздраженно ответил Игнас. — Это-то я и намереваюсь выяснить.

— Скажи им, чтобы убирались отсюда ко всем чертям, — крикнула Элси, уперев руки в бока. В течение нескольких лет она прожила среди маниев, и в ней до сих пор еще сохранилась высокомерная враждебность, которую она усвоила на высотах Да-Винчи. Даже не зная с кем, она все равно готова была сражаться… возможно, отметил он про себя, всего лишь с открывалкой для консервов или сковородкой в руках. Эта мысль настолько развеселила его, что он против своей воли начал смеяться, а единожды начав, он уже не в состоянии был остановиться. И вот в таком-то состоянии он и встретился лицом к лицу с двумя пришельцами.

— Что здесь смешного? — спросил один из пришельцев, женского пола.

Игнас, утирая глаза от слез, ответил:

— Вы помните, что сопровождало вашу поездку? Вам запомнились опутавшие своей паутиной планету пауки? Похоже, вы ничего об этом не помните?

Это в самом деле было очень смешно. Пришельцы даже не заметили нечеловеческих усилий целого триумвирата святых, наделенных сверхъестественными способностями. Для них ничего особенного не произошло, не было даже галлюцинаций, и в то же время иллюзорными оказались все попытки, предпринимаемые Ледебером, Сарой Апостолис и шизом Омаром Даймондом. Он все смеялся и смеялся, а тем временем к первым двум пришельцам присоединился третий, а затем и четвертый.

Один из них, мужского пола, осмотревшись по сторонам, только тяжело вздохнул.

— Боже, в какую жалкую свалку превратилось это место! Вы полагаете, что аналогичная картина здесь повсюду?

— Но ведь вы можете помочь нам, — сказал Игнас. Ему удалось овладеть собой. Указав на ржавеющий остов самоуправляемого трактора, который со всех сторон облепили дети, он произнес: — Вы не могли бы настолько войти в наше положение, чтобы подсобить в ремонте моего сельскохозяйственного инвентаря? Если б мне хоть чуть-чуть кто-нибудь помог…

— Конечно, конечно, — сказал один из мужчин. — Мы поможем расчистить это место, привести его в порядок. — Он сморщил нос, очевидно, учуяв или увидев нечто такое, что вызвало в нем отвращение.

— Проходите, — сказал Игнас. — Я хочу угостить вас кофе. — Он побрел ко входу в свою лачугу. Чуть погодя, вслед за ним двинулись трое мужчин и женщина. — Я должен извиниться за то, что у меня так тесно, да и удобства не то, чтобы… — Он широко распахнул дверь и на этот раз большей части кошек наконец-то удалось прорваться в лачугу. Наклонившись, он стал одну за другой подхватывать и вышвыривать во двор. Четверо пришельцев нерешительно вошли и стали с откровенно несчастным видом осматривать хижину.

— Присаживайтесь, — сказала Элси, придав некоторую любезность своему голосу. Она поставила на очаг металлический котелок для чая, зажгла горелку. — Только уберите ненужное вон с той скамейки, — распорядилась она. — Посбрасывайте куда угодно, если хотите, хоть на пол.

Четверо пришельцев неохотно, с ощутимой брезгливостью, смахнули на пол уйму различной грязной детской одежды, после чего расположились на скамейке. Выражение лиц у них было какое-то отсутствующее, ошеломленное, и Игнасу очень захотелось узнать причину.

— Неужели вы не в состоянии содержать в чистоте свое собственное жилище? — запинаясь произнесла женщина. — Я хочу сказать, как это вы живете в такой… — она махнула рукой, не в силах продолжать дальше.

Игнас вдруг ощутил необходимость извиниться. Только ведь… так много на свете куда более важных дел и так ничтожно мало времени. Ни он, ни Элси, казалось, не усматривали никакой возможности исправить положение; было, конечно, не очень хорошо до такой степени запустить хозяйство, довести все до такого плачевного состояния, но… он пожал плечами. Когда-нибудь потом, пожалуй. Да и в этом пришельцы могли бы оказать помощь; например, велеть симулакруму-рабочему навести порядок. Вот у маниев такие симулакрумы были, но они слишком много за них заламывали. Может быть пришельцы предоставят ему такого работягу-сима БЕСПЛАТНО.

Из дыры позади ледника вылезла крыса и быстро пересекла комнату. Женщина, увидев грубое маленькое оружие, которое несла крыса, закрыла глаза и громко застонала.

Игнас, который в это время готовил кофе, хихикнул. Что ж, никто их сюда не приглашал. Если им так не нравится Гандитаун, никто их здесь не станет задерживать.

Из спальни появилось несколько ребятишек. Увидев гостей, они в изумлении раскрыли рты. Пришельцы сидели напряженно, не меняя поз и ничего не говоря, они мучительно дожидались обещанного кофе, не обращая ни малейшего внимания на пожиравшую их глазами детвору.

* * *

Во вместительном зале заседаний в Адольфвилле вдруг неожиданно для всех заговорил представитель общины гебов Джекоб Саймион.

— Они приземлились в Гандитауне. С ними сейчас Игнас Ледебер.

Сообщение это привело в ярость Говарда Строу.

— И это пока мы здесь сидим и чешем языками! Хватит тратить время на пустопорожнюю болтовню. Давайте уничтожим их — и точка! Что им здесь делать, на нашем спутнике? Разве вы со мной не согласны? — Он ткнул пальцем в Габриеля Бейнса.

— Согласен, — ответил Бейнс, он чуть-чуть отодвинулся от делегата маниев. — Откуда вам это стало известно? — спросил он у Джекоба Саймиона.

Геб издал сдавленный смешок.

— А вы, что, не видите их здесь, в этом помещении? Астральные дела? Вы даже не помните, как сюда пришел Игнас. Пришел и забрал с собой Омара Даймонда. Но вы об этом позабыли, так как этому не суждено было случиться. Пришельцы сделали это неосуществившимся, разделив троих на одного и двух.

Не отрывая от пола безнадежного взгляда, депр печально произнес:

— Значит, уже слишком поздно. Они высадились.

Говард Строу в ответ рассмеялся, отрывисто, равнодушно.

— Но только в Гандитауне. Кого это волнует? По нему уже давно плачет хорошая швабра. Лично я был бы только рад, если бы его уничтожили целиком и полностью — ведь это настоящая выгребная яма, и от всякого, кто в ней живет, невыносимо смердит.

Втянув голову в плечи, как будто его ударили, Джекоб Саймион пробормотал:

— По крайней мере, нам гебам, не свойственна жестокость. — Он прикрыл глаза, тщетно пытаясь сдержать слезы. При виде этого Говард Строу облегченно ухмыльнулся и слегка подтолкнул Бейнса.

— У вас в Да-Винчи имеется достаточно эффективное оружие? — спросил у него Бейнс. Интуиция подсказывала ему, что готовность маниев сбросить со счетов Гандитаун имеет вполне определенную подоплеку; мании, возможно, замышляли ни за кого не заступаться, пока не возникнет непосредственная угроза их собственному поселению. Они категорически не желают предоставлять для общего блага изобретательность своих гиперативных умов.

Давнишние подозрения Габриеля Бейнса в отношении Строу теперь получили весьма серьезные подтверждения.

Тревожно нахмурившись, Анетта Голдинг произнесла:

— Мы не можем допустить, чтобы Гандитаун вылетел в трубу.

— «Вылетел в трубу»? — передразнил ее Строу. — А неплохо бы! Почему бы не посодействовать этому? Послушайте: у нас есть сверхоружие. Мы к нему еще ни разу не прибегали; с его помощью можно уничтожить любую вторгшуюся армаду. Мы выпроводим пришельцев — но сделаем это, когда сами сочтем нужным. — Он обвел взглядом остальных делегатов, явно наслаждаясь могуществом своего положения, господством над ними. Они все теперь всецело зависели только от него.

— Я знал, что вы поведете себя именно так, как только наступит кризис, — с горечью вымолвил Габриель Бейнс. Боже, как он ненавидел маниев. Ненадежные в нравственном отношении, эгоистичные и самонадеянные, они попросту не в состоянии были хоть что-нибудь сделать для общего блага. Размышляя над этим, он дал себе зарок — если когда-нибудь подвернется удобный случай отыграться на Строу, то он уж его не упустит. Фактически, понял он, если представится благоприятная возможность отплатить всей этой компании, всему клану маниев — ради такой цели стоит жить. Пока что преимущество на стороне маниев, но ведь так не будет продолжаться вечно.

По сути, Габриель Бейнс отметил про себя, стоило бы даже отправиться к пришельцам и заключить с ними договор от имени всего Адольфвилля: пришельцы и мы против высот Да-Винчи.

И чем больше он об этом думал, тем больше по душе была ему такая идея.

— У вас есть что-нибудь, что вы могли бы предложить нам, Гейб? — пристально глядя на него, спросила Анетта Голдинг. — У вас такой вид, будто вы придумали что-то стоящее. — Как и у всех поли, у нее было обостренное восприятие. Она верно истолковала перемены в выражении его лица.

Гейб предпочел солгать. Нельзя было иначе.

— Как я полагаю, мы можем пожертвовать Гандитауном. Мы не станем им мешать, пусть они обосновываются в той местности, организуют базу, в общем, поступают так, как им заблагорассудится. Нам это может не нравиться, но… — Он пожал плечами. Что еще они в состоянии сделать?

— Л-люди, в-вы, — заикаясь, жалобно произнес Джекоб Саймион, — б-безразличны к нашей с-судьбе только из-за того, что мы — не столь чистоплотны, как все вы. Я намерен вернуться в Гандитаун к своему клану. Если им суждено погибнуть, то я погибну вместе с ними. — Он встал, с грохотом оттолкнув свой стул. — Предатели, — добавил он, и шаркающей гебовской походкой направился к выходу. Остальные делегаты молча наблюдали за его уходом, выражая, каждый по-своему, равнодушие. Даже Анетта Голдинг, которой всегда до всех и всего было дело, казалась не особенно обеспокоенной.

И все же — пусть всего лишь на какое-то мимолетное мгновенье — Габриелю Бейнсу стало грустно. Ибо каждого из них, и даже всех их в целом, когда-нибудь может постигнуть точно такая же участь, поскольку частенько случалось, что паран, поли, шиз и даже маний мало-помалу соскальзывали, как бы уносимые непреодолимым течением, незаметно, внешне неразличимо, но в конечном итоге безвозвратно к тому, чтобы превратиться в геба. Такая судьба может постигнуть их всех. В любое время.

А теперь, понял Бейнс, если это случится с любым из нас, нам некуда будет податься. Что станет с любым гебом без Гандитауна? Хорошенький вопрос. Ему стало не по себе при мысли об этом. Его обуял страх.

— Подождите, — громко крикнул он вслед удаляющемуся гебу.

У самой двери неуклюжая, небритая, неряшливая фигура Джекоба Саймиона в нерешительности приостановилась; в понуром взгляде геба мелькнул проблеск надежды.

— Вернитесь, — сказал Габриель Бейнс, затем обратился к остальным делегатам, в особенности к высокомерному Говарду Строу. — Нам необходимо действовать согласованно и дружно. Сегодня это — Гандитаун, завтра это будет поселок поли Гамлет или мы сами, или шизы — пришельцы переловят нас одних за другими поодиночке, пока высоты Да-Винчи не останутся в гордом одиночестве. — Его антагонизм по отношению к Строу придал голосу оттенок ядовитой суровости; он едва сам узнавал его. — Я официально голосую за то, чтобы мы употребили все наши ресурсы и отвоевали Гандитаун. Нам следует немедленно занять оборону и стоять до конца. — Прямо посреди куч мусора, навоза и ржавеющего оборудования, добавил он про себя, и поморщился.

Через некоторое время его поддержала Анетта.

— Я… тоже за это предложение.

Все остальные, один за другим, проголосовали «за». Голос «против» подал только Говард Строу. Таким образом, предложение Бейнса прошло.

— Строу, — резким тоном произнесла Анетта, — вам поручается предъявить то чудесное оружие, которым вы хвастались. Поскольку вы народ воинственный, вам мы и доверяем провести атаку с целью возвращения Гандитауна. — Затем она повернулась к Габриелю Бейнсу. — А вы, параны, способны тщательно ее подготовить. — Теперь, когда все было решено, она казалась совершенно спокойной.

— Вы хотя бы представляете себе, что такое сражаться в Гандитауне? — недовольно пробурчал Строу. — Путь себе придется прокладывать в доходящих до пояса… — Он осекся, затем обратился к Джекобу Саймиону и Омару Даймонду. — Нам понадобятся все имеющиеся среди шизов и гебов святые, провидцы, чудотворцы и просто рядовые экстрасенсы, каких только сможем откопать. Ваши поселки согласны мобилизовать их и предоставить в наше распоряжение?

— Не возражаю, — сказал Даймонд. Саймион утвердительно кивнул.

— А кроме чудо-оружия из Да-Винчи и особых способностей святых из кланов гебов и шизов, — сказала Анетта, — нам, представителям остальных кланов, тоже не мешало бы предложить нечто более существенное, чем простую видимость сопротивления.

— Если бы заполучить, — подала голос мисс Хибблер, — полные имена пришельцев, мы могли бы составить нумерологические диаграммы и выявить их слабые места. Или, будь в нашем распоряжении точные даты рождения каждого из них…

— Как я полагаю, — перебила ее Анетта, — оружие маниев, поддержанное организаторским талантом паранов, в сочетании с экстрасенсорными способностями гебов и шизов, будет куда более действенным.

— Спасибо, — сказал Джекоб Саймион, — за то, что не пожертвовали Гандитауном. — Взгляд его говорил красноречивее всяких слов о том, насколько он признателен Габриелю Бейнсу.

Впервые за многие месяцы, а может быть и годы, Бейнс почувствовал, как размягчился тот защитный покров, которым он себя окружал; он наслаждался — пусть всего несколько мгновений — ощущением полного расслабления, близким к эйфории. Кто-то его любит. Пусть даже геб, все равно это очень много для него значило.

Это напоминало ему детство. Время, которое предшествовало его окончательному решению стать параном.

Глава VII

Проходя по грязной, заваленной кучами мусора центральной улице Гандитауна, доктор Мэри Риттерсдорф не преминула заметить:

— За всю свою жизнь не видела ничего подобного. Клинически — это стопроцентное безумие. Эти люди, должно быть, все без исключения гебефреники.[2]Притом ужасно, ужасно опустившиеся. — Что-то внутри нее непрестанно призывало поскорее бежать отсюда, оставить это место и больше никогда не возвращаться. Вернуться на Землю, к своей профессии консультанта по укреплению семейных отношений и позабыть навсегда все, что ей довелось здесь повидать.

А как же тогда быть с идеей попытаться применить к этим людям последние достижения современной психотерапии…

Она вздрогнула. Даже от лекарственной терапии и электрошока проку здесь, по всей вероятности, не будет никакого. То, что предстало ее взору специалиста, было завершающей стадией распада личности, отсюда возврата уже нет.

— Итак, ваш диагноз — гебефрения? — спросил сопровождавший ее молодой агент ЦРУ Дэн Мэйджбум. — Я могу официально сообщить это своему руководству? — Взяв ее за руку, он помог ей переступить через обглоданные останки какого-то крупного животного; под лучами полуденного солнца ребра его торчали как зубья огромных изогнутых вил.

— Да, в этом нет ни малейшего сомнения, — сказала Мэри. — Вы заметили куски мертвой крысы, валявшиеся рядом с дверью лачуги? Меня едва не вырвало при виде этого. До сих пор выворачивает желудок. Никто уже не живет так. Даже в Индии или Китае. Как будто время повернулось вспять на четыре тысячи лет, так, скорее всего, жили синантропы и неандертальцы. Только рядом с их пещерами не было ржавеющего машинного оборудования.

— Когда вернемся на корабль, — предложил Мэйджбум, — неплохо бы выпить.

— Никакое спиртное мне не поможет, — сказала Мэри. — Вы знаете, что напомнило мне это ужасное место? Мерзкую старую квартиру, куда перебрался мой муж после того, как мы разошлись.

Мэйджбум остановился, в недоумении вытаращив на нее глаза.

— Вы же знаете, что я была замужем, — сказала Мэри. — Я говорила вам об этом. — Ее немало заинтересовало, почему это замечание так удивило ее спутника; по дороге сюда она свободно обсуждала с ним те проблемы, которыми сопровождалось замужество, и нашла в нем благодарного слушателя.

— Я не могу поверить, что ваше сравнение верно, — ответил Мэйджбум. — Здешнее состояние является симптомом группового умственного расстройства. Ваш муж никогда так не жил — он не страдал душевными болезнями. — Мэйджбум при этом весьма хмуро поглядел на Мэри.

Она остановилась.

— Откуда вам это известно? Вы ведь никогда ни с кем не встречались. А Чак был — да и сейчас — серьезно болен. В этом я нисколько не сомневаюсь. Ему присущи многие характерные для гебефреников черты… Он всегда уклонялся от социосексуальной ответственности. Я вам рассказывала о своих многочисленных попытках заставить его искать такую работу, которая гарантировала бы ему приемлемый доход. — Но, разумеется, Мэйджбум сам был сотрудником ЦРУ; вряд ли она могла ожидать проявлений сочувствия с его стороны в данном вопросе. Лучше, пожалуй, больше не касаться этой темы. Положение дел было настолько удручающим, что совсем необязательно было пересказывать историю ее взаимоотношений с Чаком.

Стоявшие по обе стороны от нее гебы — именно так они себя называли, исказив термин, обозначавший первоначально точный диагноз их душевной болезни, взирали на нее ничего не выражавшими глазами, глупо ухмылялись, ничего не понимая и не проявляя даже любопытства. Впереди нее медленно брел белый козел; Мэри и Мэйджбум остановились в нерешительности, ни он, ни она понятия не имели о козлах. Козел же, как ни в чем ни бывало, побрел дальше.

По крайней мере, отметила про себя, эти люди безвредны. Все они — гебефреники на всех возможных стадиях умственного расстройства, неспособные к агрессивным действиям. Однако на этом спутнике было немало иных душевнобольных, характеризующихся куда более зловещими сочетаниями признаков психических расстройств. Вот их-то и следовало более всего остерегаться. Она думала, в частности, о страдающих маниакально-депрессивными психозами[3], которые в своей маниакальной фазе могли быть в высшей степени опасными.

В маниакальном состоянии больные подвижны, неуживчивы, суетливы; мимика оживлена, речь ускорена, тембр голоса не соразмеряется с требованиями обстановки. Больные повышенно активны, мало спят, но при этом не испытывают усталости, жаждут деятельности, строят бесчисленные планы, которые тут же пытаются привести в исполнение, ничего не доводят до конца, отвлекаются. Реальных трудностей недооценивают. При выраженных маниакальных состояниях наступает расторможенность влечений, проявляющаяся в сексуальном возбуждении, говорливости и т. п. Вследствие крайней отвлекаемости внимания и суетливости мышление утрачивает целенаправленность, и суждения становятся поверхностными, хотя больные и могут проявлять тонкую наблюдательность. В большей мере страдает критика по отношению к собственным способностям и успехам не только в профессиональной области, но и в случайных сферах деятельности.

Для депрессивной фазы характерна немотивированная тоскливость, которая сочетается с двигательной заторможенностью и замедленностью мышления. Малая подвижность иногда переходит в депрессивный ступор. У депрессивных больных часто встречается неверие в собственные силы, идеи самообвинения; больные считают себя никчемными людьми, способными приносить своим близким лишь несчастья. С возникновением подобных идей связана опасность попыток к самоубийству. При глубокой депрессии больные с большой задержкой отвечают даже на самые элементарные вопросы. Сон нарушен, аппетит снижен.

Но существовала еще одна, более злокачественная категория больных, о которой было страшно даже вспомнить. Опасные действия маниаков обычно бывают импульсивными; в самом худшем случае они проявляются в виде вспышек ничем не сдерживаемого гнева, кратковременного буйства. Больной крушит все и вся вокруг себя, набрасывается на всех без разбору. Но такие приступы быстро проходят. Совсем иначе ведут себя параноики[4] От сообразительного и проницательного параноика можно ожидать приведенной в определенную систему постоянной враждебности; она не ослабевает со временем, наоборот, становится все более изощренной и преднамеренной. Параноику свойственна холодная расчетливость и углубленный анализ. У него есть весомые причины для своих поступков, а каждый его шаг лишь часть осуществления общего замысла. Его враждебность может быть не столь яростной, чтобы бросаться в глаза. Она проявляется незаметно, исподволь, но в конце концов ее стойкость и долговечность раскрываются в глубоком контексте в течение курса лечения. Потому что для таких людей, прогрессирующих параноиков, излечение, или даже временная рассудительность, фактически невозможны. Подобно гебефреникам, параноик находит возможность стабильной и постоянной, но абсолютно неверной адаптации к окружению.

И, в отличие от страдающих маниакально-депрессивными психозами, гебефренией или простой кататонической шизофренией, действия параноика могут показаться целесообразными. Чисто внешне, рисунок логической аргументации кажется цельным, непротиворечивым. Однако, за этим фасадом, параноики страдают самым сильным из умственных расстройств, отмеченных у людей. Они не способны к сопереживанию, к состраданию. Из чего следует, что для них другие люди на самом деле как бы и не существуют — это просто способные к перемещению в пространстве объекты, которые так или иначе задевают или не задевают их благополучие. В течение многих десятков лет модно было утверждать, что параноики не способны любить. Но оказалось, что это не так. Параноик может испытывать любовь в полной мере — как нечто даваемое ему другими, так и чувство со своей стороны. Но в этом-то и заключается небольшой подвох.

Параноик испытывает чувство любви как разновидность ненависти.

— В соответствии с моей гипотезой, — сказала Мэри Мэйджбуму, — несколько подвидов психических расстройств на этом спутнике служат аналогами классов или, скорее, каст древней Индии. Обитатели этого поселка, гебефрении, в этом случае будут эквивалентом неприкасаемых. Страдающие маниакальным психозом — каста воинов, не ведающих страха. Одна из наивысших каст.

— Или самураи, — сказал Мэйджбум. — Как в Японии.

— Верно, — сказала Мэри. — Параноиков правильнее классифицировать как больных параноидальной шизофренией. Они будут выполнять функции касты брахманов — жрецов и государственных деятелей. В их ведении находится разработка политической идеологии и социальных программ — им свойственен широкий кругозор, охватывающий всю планету. Простые шизофреники[5]… — Мэри задумалась, — … они соответствуют касте поэтов, хотя для некоторых из них характерны религиозные прозрения — как и для гебов. Среди гебов, однако наблюдается тенденция к появлению святых отшельников, в то время как из рядов шизофреников рекрутируются догматики. Те из них, у кого простая шизофрения проявляется в вяло текущей, так называемой полиморфной форме[6], будут созидательными членами общества, выдвигающими новые идеи. — Она задумалась, пытаясь вспомнить, какие еще другие категории душевнобольных могут существовать. — Здесь должны быть и такие больные, чьи психические расстройства являются развитыми формами более умеренных, чем перечисленные мною раньше, неврозов. Больные, для которых характерны навязчивые состояния принудительного характера, так называемые обсессии[7], вызванные расстройством функционирования промежуточного мозга. Такие люди будут клерками, мелкими канцелярскими служащими, священнослужителями самых низших рангов. Таким больным отказано в оригинальности мышления, однако их консерватизм будет уравновешивать радикализм полиморфных шизофреников и придавать обществу устойчивость.

Для простой формы шизофрении характерны появление замкнутости, необщительности, молчаливости. Больные теряют интерес к своей работе, к жизни и делам своих близких, друзей, нередко поражают окружающих тем, что ими овладевает интерес к областям знаний, к которым ранее они не проявляли никакого влечения. Они становятся равнодушными ко многому из того, что раньше естественным образом их волновало, и, наоборот, повышенно чувствительны к пустякам. Одни больные при этом перестают уделять обычное внимание своему туалету, опрятности, опускаются, становятся вялыми; другие — несколько напряженными, суетливыми, куда-то все уходят, что-то делают, о чем-то напряженно думают, не делясь с близкими всем тем, что их в это время занимает. Нередко вместо простых ответов на задаваемые вопросы отвечают длинными путаными рассуждениями, бесплодным мудрствованием, лишенным конкретности.

— Из сказанного вами следует, — заметил Мэйджбум, — что из этого может что-то и получиться. А как такое общественное устройство отличается от того, что сложилось у нас на Земле?

На какое-то время Мэри задумалась над этим вопросом. Вопрос был неплох.

— Что, нелегко ответить на этот вопрос? — спросил Мэйджбум.

— Да нет, ответ у меня есть. Руководящую роль в здешнем обществе выполняют параноики, которые превосходят других с точки зрения инициативности, понятливости и очевидной врожденной одаренности. Разумеется, они должны испытывать немалые затруднения в попытках пресечь поползновения со стороны маниаков… Между этими двумя кастами непременно должна существовать наряженность. Однако, сами понимаете, если мировоззрение общества определяется параноиками, то господствующим эмоциональным фоном будет ненависть. В действительности ненависть распространяется в двух направлениях: руководство ненавидит всех за пределами своего анклава и считает само собой разумеющимся, что все остальные питают к нему точно такую же ненависть. Отсюда неизбежно следует, что так называемая внешняя политика должна заключаться в выработке механизмов, с помощью которых эту предполагаемую ненависть, направленную на состоящее из параноиков руководство, можно перебороть. И это вовлекает все общество в иллюзорную борьбу, никогда не прекращающуюся битву с врагами, которых не существует, с целью достижения победы над призраком.

— Почему же это так плохо?

— Потому что, независимо от того, чем такая борьба закончится, результат всегда будет одним и тем же. Полнейшая изоляция этих людей. Это становится конечной целью их групповой деятельности — все в большей и большей степени отгораживаться от других живых существ.

— Неужели же это настолько плохо? Стать независимым в экономическом и во многих других отношениях?

— Нет, — ответила Мэри. — Такое общество не в состоянии стать обществом, способным полностью себя обеспечить всем необходимым; это будет совершенно иное общество, нечто такое, чего ни вы, ни я даже по-настоящему не в состоянии себе представить. Помните старые эксперименты, которые проводились над людьми, находящимися в условиях абсолютной изоляции? В середине двадцатого столетия, когда ожидалось наступление эпохи космических путешествий, под сомнение была поставлена способность человека выдержать полнейшую изоляцию. Сначала в течение нескольких дней, затем недель, причем количество и интенсивность внешних раздражителей непрерывно понижались. Помните, какие результаты были получены, когда человека поместили в камеру, куда вообще не проникали никакие внешние раздражители?

— Разумеется, — ответил Мэйджбум. — Это то, что теперь называют «чертиками». Результатом отсутствия внешних раздражителей являются особо яркие галлюцинации.

— Звуковые, визуальные, осязательные и обонятельные галлюцинации, заменившие недостающие раздражители. И по своей интенсивности такие галлюцинации могли превосходить воздействие реальных ощущений. По своей яркости, степени воздействия они зачастую приводили в состояние неописуемого ужаса. Стимулированные наркотическими препаратами галлюцинации могут вызвать такое состояние ужаса, какого не достичь никакими переживаниями, вызванными событиями в реальном мире.

— Почему?

— Потому что изначально галлюцинации были абсолютного, самодостаточного свойства. Они образуются внутри системы, состоящей из рецепторов органов чувств, и представляют собой обратную связь, исходящую не из какой-нибудь удаленной точки, и изнутри собственной нервной системы лица, участвовавшего в подобном эксперименте. Такой человек никак не может избавиться от них и понимает, что избежать их невозможно.

— И как же подобное может проявиться здесь? Вряд ли вы в состоянии сказать что-либо определенное.

— Я в состоянии высказать кое-какие суждения, но затрудняюсь. Во-первых, я пока что еще не знаю, насколько далеко зашло сложившееся здесь сообщество по пути изоляции как самого себя, так и индивидуумов, которые его составляют. Мы скоро об этом узнаем по их отношению к нам. Что касается гебов, которых мы здесь наблюдаем, — она показала на лачуги, выстроившиеся по обе стороны от утопавшей в непролазной грязи дороги, — то их отношение не показательно. А вот когда мы столкнемся с первыми же параноиками или маниаками… Позвольте заметить вот что: несомненно, какая-то мера бредовых галлюцинаций собственных психических проекций присутствует в качестве компонента их видения мира. Другими словами, нам придется допустить, что они частично уже галлюцинируют. Но у них все еще остается и некоторое ощущение объективной реальности. Наше присутствие здесь усилит тенденцию к галлюцинациям. Нам никуда от этого не деться, и восприятия нас как элементов страшной опасности. Мы, наш корабль, будем в буквальном смысле восприняты как смертельная угроза их нынешнему существованию. Они несомненно увидят в нас передовой отряд готовящегося широкомасштабного вторжения, имеющего целью ниспровержение сложившегося у них общества, превращение его в еще одну составную часть нашего собственного общества.

— Но это же правда. Ведь мы намерены отобрать у них руководство и вернуть их туда, где они находились двадцать пять лет тому назад. Подвергнуть их принудительной госпитализации, а если же говорить об этом другими словами — поставить их в условия, эквивалентные тюремному заключению.

Это было меткое замечание, но не совсем точное. Поэтому Мэри возразила.

— Имеется одно существенное различие, которого вы не улавливаете. Внешне оно очень незначительное, но, повторяю, весьма существенное. Мы намерены предпринять попытку вылечить этих людей, попробовав по-настоящему, на уровне современной психиатрии создать для них такие условия жизни, в которых они очутились по воле случая и приспособились далеко не самым лучшим образом. Если наша программа увенчается успехом, то со временем им будет предоставлено самоуправление как законным поселенцам на территории этого спутника. Сначала лишь немногим, затем все большему количеству. Это вовсе не заточение — даже если это будет им так представляться. Как только кто-либо из проживающих на спутнике освободится от своих психозов и станет свободно воспринимать действительность без искажений, или не проецируя на нее…

— Вы полагаете, что удастся убедить этих людей добровольно согласиться с госпитализацией?

— Нет, — ответила Мэри. — Нам придется применить силу; мы собираемся получить постановление о принудительном лечении населения всей этой планеты. — Простите, спутника.

— Подумать только, — сказал Мэйджбум, — если б вы своевременно не исправились, ограничившись населением спутника, у меня появились бы достаточные основания для того, чтобы поместить вас саму под опеку.

Ошарашенная услышанным, Мэри поглядела на Мэйджбума. Он, похоже, вовсе не шутил. Его моложавое лицо оставалось суровым.

— Я всего лишь обмолвилась.

— Обмолвка, — согласился он, — но весьма показательная. Даже, можно сказать, симптоматичная. — Он улыбнулся, но невеселой улыбкой. Она заставила ее съежиться от смущения и неловкости. Что Мэйджбум имеет против нее? Или ее саму чуть-чуть затронула паранойя? Не исключено, что это именно так… И все же она в самом деле ощуoала безграничную враждебность этого человека, а ведь она едва была с ним знакома.

И эту враждебность она ощущала на протяжении всего путешествия в систему Альфы. И, что странно, с самого начала. Она стала проявляться с первого же мгновения, как только они встретились.

* * *

Выключив на пульте дистанционное управление Дэниелом Мэйджбумом и переводя симулакрума в состояние гомеостазиса[8], Чак Риттерсдорф поднялся со стоявшего перед пультом кресла. Почти не ощущая одеревеневших от долгого сидения ног, он закурил сигарету. Было уже девять часов вечера по местному времени.

На Альфе-III-М2 сим будет продолжать функционировать сам по себе в зависимости от обстоятельств. В случае крайней необходимости управление им возьмет на себя Петри. А тем временем сам он займется другими неотложными делами. Подходил срок сдачи первого сценария для телевизионного комика Банни Хентмана, его второго работодателя.

Он теперь имел в своем распоряжении немалый запас стимуляторов; ему их презентовал слизистый плесневой грибок с Ганимеда, когда утром он собирался покинуть квартиру, отправляясь на работу в сан-францисский филиал ЦРУ. Так что, по всей вероятности, он вполне может рассчитывать на то, что удастся поработать всю ночь.

Но сначала нужно было выкроить время для одного небольшого пустяка — ужина.

Чтобы не попасть впросак, он остановился у кабинки общественного видеофона в вестибюле здания ЦРУ и вызвал квартиру Джоан Триест.

— Привет, — сказала она, увидев, кто ее вызывает. — Послушай, сюда звонил мистер Хентман, в надежде застать тебя. Поэтому лучше сразу же связаться с ним. Он сказал, что пробовал позвонить тебе в филиал ЦРУ в Сан-Франциско, но ему ответили, что никогда о тебе не слышали.

— Игра в тайны, — сказал Чак. — Ладно. Я сам ему позвоню. — Затем он спросил об ужине.

— Я уверена, ты полностью потеряешь охоту ужинать, со мной или без меня, судя по тому, о чем мне рассказал мистер Хентман. Ему пришло в голову кое-что такое, о чем тебе захочется незамедлительно услышать. Он сказал, что когда тебе об этом сообщит, ты упадешь в обморок.

— Теперь, значит, это уже не станет сюрпризом для меня. — Он почувствовал некоторое облегчение. Очевидно, именно так будут и дальше складываться его взаимоотношения с Хентманом.

На время выкинув из головы все остальное, что теперь связывало его с Джоан, он позвонил по номеру, который ему любезно сообщили в штаб-квартире синдиката Хентмана.

— Риттерсдорф! — воскликнул Хентман, как только установился надежный видео- и аудиоконтакт. — Где это вы? Дуйте прямо сюда. Я в своей флоридской квартире — возьмите ракетный экспресс. Я оплачу проезд. Послушайте, Риттерсдорф, сейчас как раз показывают вашу пробную работу — вот она-то и выявит, хороший вы специалист или никудышный.

Чак резко ощутил пропасть, разделявшую похожий на мусорную свалку поселок гебов на Альфе-III-М2, с его атмосферой праздности и лени, и энергичные начинания Банни Хентмана. Переход обещал быть не из легких. Полностью адаптироваться к новой обстановке удастся, пожалуй, только во время перелета обратно на Восток. А перекусить можно и на борту экспресс-ракеты, но это означает дать отставку Джоан Триест. С самого начала его новая работа подрывала устои личной жизни.

— Расскажите мне об этой своей новой замечательной идее прямо сейчас. Чтобы я мог поразмыслить над нею во время полета.

В глазах Хентмана сверкнули хитрые искорки.

— Шутить изволите? А если кто-то нас подслушивает? Вот что, Риттерсдорф, я только сделаю намек. Подспудная такая мыслишка была у меня еще тогда, когда я только собирался вас нанять, но… — Теперь он уже откровенно ухмылялся, — мне не хотелось спугнуть вас. Вы понимаете, что я имею в виду? Вот теперь вы уже у меня на крючке. — Он громко рассмеялся. — Так что теперь — раз и на свет божий! Вот здорово! Все сходится, верно?

— Скажите мне только идею, — продолжал настаивать на своем Чак.

Понизив голос до шепота, Хентман придвинулся как можно ближе к объективу видеокамеры. Нос его, чрезмерно увеличенный, заполнил весь экран, нос и один прищуренный, наполненный самодовольным восторгом, глаз.

— Речь идет об одном новом персонаже, которым я хочу пополнить свой репертуар. Джордж Флайб, так его зовут, Как только я расскажу, что он из себя представляет, вы, тотчас же поймете, почему я именно вас нанял. Так вот, слушайте: Флайб — агент ЦРУ. И он выдает себя за женoину-психолога, консультанта по семейным отношениям. Делает это он для того, чтобы получить информацию о находящихся под подозрением лицах. — Хентман замолчал, с интересом ожидая, какую реакцию это вызовет у Чака. — Ну как? Что вы на это скажете?

Чак ответил далеко не сразу.

— Хуже этого я ничего не слышал за последние двадцать лет.

— Вы не в своем уме. Я разбираюсь в этом деле, а вы — нет. Такой персонаж может стать самым популярным на телеэстраде после «Вольного Грузчика Фредди», созданного незабвенным Редом Скелтсоном. А вы самый подходящий для этого сценарист, поскольку у вас есть соответствующий опыт. Так что, дуйте, как можно быстрее, ко мне на квартиру, и мы начнем отрабатывать первый эпизод с участием Джорджа Флайба. Вот и прекрасно. Ну что, какую еще более свежую идею можно выдвинуть?

— А как вы отнесетесь к специалистке по семейным отношениям, выдающей себя за агента ЦРУ с целью сбора информации, которая могла бы способствовать излечению ее клиентов?

— Вы что, разыгрываете меня?

— Это серьезно. И еще — симулакрум ЦРУ, который…

— Вы просто морочите мне голову. — Лицо Хентмана побагровело. Во всяком случае, на телеэкране оно заметно потемнело.

— Никогда в жизни не был более серьезным.

— Ладно. А для чего вам понадобился симулакрум?

— Этот симулакрум ЦРУ, видите ли, как раз и выдает себя за женщину-специалиста в вопросах семьи и брака, но то и дело у симулакрума наблюдаются сбои.

— Применяемые ЦРУ симы на самом деле такие? Часто ломаются?

— Все время.

— Продолжайте, — Хентман все еще продолжал хмуриться.

— Видите ли, соль в том, что симулакрум ни черта не смыслит в проблемах супружеских взаимоотношений, возникающих среди людей. И, понимаете, относится к тем, кто страшно любит давать советы. Вот он и дает всем советы по любым вопросам; как начнет трепаться, его уже не остановить. Он даже дает совет, как решить возникающие в его семье затруднения своему ремонтнику из «Дженерал Дайнэмикс», который регулярно производит его наладку. Понимаете?

Потирая подбородок, Хентман только кивнул и хмыкнул.

— Должна существовать особая причина такою поведения симулакрума. Поэтому мы попробуем проследить его происхождение. Эпизод, понимаете, начнется с разговора инженеров «Дженерал Дайнэмикс», которые…

— Усек! — перебил его Хентман. — Один из них, назовем его Френк Фапп, столкнулся с семейными проблемами и встречается с консультантом по брачным отношениям, которым в данном случае оказывается женщина. Она ему — документ, подробный анализ его проблем, а он забирает его с собой на работу в лабораторию «ДД». А там в это время находится новенький, только с конвейера, сим, ожидая, когда его начнут программировать.

— Правильно! — воскликнул Чак.

— И… и Фапп читает документ вслух другому инженеру. Назовем его Фил Грук. Симулакрум оказывается при этом случайно запрограммированным. Он воображает, что является брачным консультантом. Фактически же он изготовлен по заказу ЦРУ. Фирма отгружает его заказчику, то есть ЦРУ, и он объявляется… Хентман сделал паузу, задумавшись. — Где бы ему объявиться, Риттерсдорф?

— По ту сторону Железного Занавеса. Скажем, в Красной Канаде.

— Верно! В Красной Канаде, в Онтарио. Задумано так, что он станет выдавать себя… за продавца синтетических накидок «шимми». Подходит? Разве не этим они обычно занимаются?

— Более или менее.

— Но вместо этого, — возбужденно продолжал Хентман, — он обосновывается в небольшом офисе под вывеской: «Джордж Флайб, психолог, доктор наук. Консультант по проблемам супружеских взаимоотношений». И к нему валом валят высокопоставленные функционеры-комми, у которых проблемы с женатыми… — Хентман от волнения даже тяжело дышал. — Риттерсдорф, проработку деталей вы в состоянии выполнить лучше, чем кто-либо иной. Разумеется, не забудьте о тех двух инженерах из «Дженерал Дайнэмикс». Они должны постоянно появляться, пытаясь на скорую руку откорректировать программирование симулакрума и заставить его работать как следует. Послушайте. Садитесь-ка на экспресс-ракету во Флориду прямо сейчас, и сделайте первые наброски по пути сюда. Когда вы сюда доберетесь, у вас уже могут быть кое-какие диалоги и репризы. Я не сомневаюсь в том, что мы на самом деле вместе способны на многое. Видите ли, ваш и мой мозг в самом деле мыслят в одном и том же направлении. Верно?

— Похоже на то. Сейчас же трогаюсь в путь. — Он взял у Хентмана адрес и повесил трубку. Устало вышел из кабинки. Чувствовал он себя, как выжатый лимон. И хоть убей, но никак не мог понять, хороша или нет эта спонтанно возникшая идея. В любом случае Хентману она пришлась весьма по душе, а с этим нельзя было не считаться.

В космопорт Сан-Франциско он добрался в аэротакси. Здесь он сел на экспресс-ракету, следующую во Флориду.

Многоквартирный дом, в котором обитал Банни Хентман, являлся олицетворением роскоши. Все этажи располагались под землей, собственная охрана в мундирах патрулировала у всех выходов и вестибюлях здания. Чак назвал свое имя первому же фараону, который подошел к нему, и мгновеньем позже уже опускался в кабине скоростного лифта на этаж, где жил Банни.

Банни Хентман занимал огромную по любым меркам квартиру. Сейчас он сидел, небрежно развалясь, в шелковом халате «паутинка» ручной отделки и курил большую зеленую флоридскую сигару. Завидев Чака, он поздоровался с ним нетерпеливым кивком головы, а затем указал кончиком сигары на других находившихся в гостиной.

— Риттерсдорф, эти двое — ваши коллеги, работающие на меня писатели. Высокий — Калв Дарк. — Дарк не спеша подошел к Чаку, и они пожали друг другу руки. — А вот толстяк-коротышка, у которого на голове почти не осталось волос, — это мой старший сценарист Четверг Джонс. — Также сделав несколько шагов вперед, Джонс, подвижный негр с резкими чертами лица, пожал руку Чаку. Оба писателя, казалось, были благожелательно к нему настроены. Чак не обнаружил признаков какой-либо враждебности или даже настороженности с их стороны. По-видимому, они не были в обиде на него.

— Присаживайтесь, Риттерсдорф, — предложил Дарк. — Вам пришлось проделать далекое путешествие. Выпьете что-нибудь?

— Нет, — ответил Чак. Он хотел, чтобы голова его оставалась ясной в течение предстоящей сессии.

— Вы поужинали на борту ракеты? — поинтересовался Хентман.

— Да.

— Я рассказал своим ребятам о вашей задумке. Она понравилась обоим.

— Прекрасно.

— Тем не менее, — продолжал Хентман, — после длительного обсуждения они предложили собственное развитие… вы понимаете, что я имею в виду?

— Мне будет очень приятно услышать их идею, основанную на моей.

Четверг Джонс прочистил горло.

— Мистер Риттерсдорф, способен ли симулакрум совершить убийство?

Какое-то время Чак удивленно рассматривал Джонса, затем ответил:

— Не знаю. — Ему стало не по себе. — Вы имеете в виду — по собственной инициативе, когда функционирует автономно?

— Я имею в виду вот что: может бы лицо, осуществляющее дистанционный контроль над ним, воспользоваться им в качестве орудия убийства?

Чак недоуменно поглядел на Банни Хентмана.

— Я не усматриваю ничего смешного в такой идее. А вы еще говорили, что у меня черный юмор.

— Погодите с обобщениями, — предостерег его Банни. — Вы забыли знаменитые старые триллеры, где ужас и юмор были великолепно уравновешены. Или взять хотя бы классические английские комедии, в которых всегда кого-то убивали:.. Таких примеров можно насчитать десятки.

— Понимаю, — сказал Чак и больше уже ничего не говорил. Он решил хранить молчание, хотя все в нем бурлило от негодования и разочарования, настолько он был потрясен услышанным. Неужели это всего лишь случайное совпадение? Эта идея тождественна тому, что происходило в его собственной жизни? Или — и это казалось более правдоподобным — слизистый грибок сообщил что-то Банни. Но если это так, то почему синдикат Хентмана так поступает? Какой интерес для него представляет жизнь и смерть Мэри Риттерсдорф?

— Как мне кажется, — сказал Хентман, — только что ребята выдвинули неплохое предложение. Страхи, вызываемые… Видите ли, Чак, вы работаете на ЦРУ, поэтому вам это непонятно, а вот рядовой обыватель смерть как боится всего, что малейшим образом связано с ЦРУ. Усекли? Он считает ЦРУ тайной межпланетной полицией и супершпионской организацией, которая…

— Ясно, — сказал Чак.

— Ну, негоже вам дерзко перебивать меня на полуслове, — произнес Банни Хентман и поглядел в сторону Дарка и Джонса, как бы ожидая от них поддержки.

— Чак, — словно бы откликнулся на немой призыв босса Дарк, — если вы разрешите мне так вас называть, так вот, Чак, мы свое дело знаем. Когда усредненный Джо думает о цээрушном симулакруме, он готов наложить в штаны от страха. Когда вы подавали Банни так неожиданно пришедшую вам в голову идею, вы не задумывались над этим. Теперь здесь этот оператор из ЦРУ. Давайте назовем его… — он повернулся к Джонсу. — Каково наше рабочее имя?

— Зигфрид Тротс.

— Вот Зигги Тротс, тайный агент… Шинель из меха кротосверчка с Урана, низко надвинутая на лоб шапка из пуха венерианского вуба. Мокнет под дождем на каком-то паршивом спутнике, например, Юпитера. Знакомое зрелище.

— А вот тогда, Чак, когда в сознании зрителя уже сформирован определенный образ, понимаете, стереотип… — перенял эстафету у Дарка Джонс, — вот тогда-то зритель и обнаруживает в отношении Зигги Тротса нечто такое, чего нет в зловещем стереотипе обычного агента ЦРУ.

— Зигги Тротс, понимаете, форменный идиот, — снова включился Дарк. — Растяпа, который проваливает любое дело, за какое только берется. Здесь как раз нечто такое, что он должен обтяпать так, чтоб комар носа не подточил. — Он сделал несколько шагов по комнате и сел на диван рядом с Чаком. — Он намеревается совершить убийство. Уразумели?

— Да, — едва вымолвил Чак, стараясь говорить как можно меньше, превратившись в одно из тех трех символизируемых ЦРУ существ, которое только слушает, прикрыв рот на всякий случай рукою. Он внутренне сжался, его ставило в тупик и вызывало самые мрачные предчувствия все, что происходило вокруг него.

— Теперь, — продолжал Дарк, — давайте определимся в следующем вопросе: кого он вознамерен убить? — Тут он посмотрел сначала на Джонса, затем на Банни Хентмана. — Вот здесь у нас появились некоторые разногласия.

В разговор снова вступил Хентман.

— Шантажиста. Международного алмазного магната, штаб-квартира которого расположена на другой планете. Да и сам он возможно, инопланетянин.

Закрыв глаза, Чак начал раскачиваться из стороны в сторону.

— Что-то не так? — спросил у него Дарк.

— Он думает, — сказал Банни. — Примеряется к новой идее. Верно, Чак?

— Может быть, — выдавил из себя Чак. Он уже совершенно не сомневался в том, что у Хентмана побывал Лорд Бегущий Моллюск. А теперь его захлестывает нечто огромное, гнетущее, оно уже подхватило его, а сам он, как мошка, в центре водоворота событий, куда он попал помимо собственной воли. И не было никакой возможности высвободиться отсюда.

— Я с этим не согласен, — сказал Дарк. — Международный алмазный магнат, возможно, марсианин или венерианец — само по себе не так уж плохо, вот только… — Он сделал решительный жест рукой. — Это уже явный перебор. Мы начали с определенным стереотипом — так давайте не будем на ходу менять его другим. Я считаю, что в его намерения должно входить убийство, ну скажем, собственной жены. — Дарк обвел всех взглядом. — Скажите честно, чем может не устроить такой вариант? У него придирчивая, сварлива жена — ухватили имидж? А он — этакий жестокий, матерый агент ЦРУ, типичный шпион, кого среднестатистический обыватель боится до смерти… Мы видим, какой это закоренелый циник, людей он ни во что не ставит, швыряется ими… И вот приходит домой и оказывается, что теперь ни во что не ставит ЕГО САМОГО собственная жена! — Он рассмеялся.

— Не так уж плохо, — признался Банни. — Но этого недостаточно. И хотелось бы мне знать, сколько раз мне придется создавать каждый образ заново, начиная буквально с ноля. Меня бы больше устроило что-нибудь такое, что бы я мог постоянно добавлять к шоу, постепенно, не производя коренной ломки. А не то, что подходит в качестве одноразовой шутки, которая через неделю забудется.

— Как по мне, так этот малый из ЦРУ, который находится под башмаком у жены, мог бы оставаться в структуре представления до бесконечности, — сказал Дарк. — В любом случае… — Он снова повернулся к Чаку. — Вот этого Зигги Тротса зритель видит и на работе, и в штаб-квартире ЦРУ… и на фоне всех используемых полицией электронных штучек-дрючек и всякой прочей машинерии. — Дарк рывком вскочил на ноги и стал энергично мерить комнату большими шагами. — И вдруг ему приходит в голову, что он может все это использовать против своей жены! А затем, в довершение ко всему, — ему на глаза попадается свеженький, только с заводского конвейера сим. — Голос Дарка принял металлический оттенок и стал трудноразборчивым, когда он принялся изображать, как говорит симулакрум. — Да, хозяин, что еще я могу для вас сделать? Я жду ваших указаний.

Банни улыбнулся.

— Что вы на это скажете, Чак?

— Значит, — с трудом промолвил Чак, — единственным его мотивом для убийства жены является только то, что она не в меру сварливая? Что она, совсем его застращала?

— Нет! — вскрикнул, подпрыгнув, Джонс. — Вы абсолютно правы. Нам нужна мотивация посильнее, и, как мне кажется, я придумал, что нужно для этого сделать. Все дело в девушке. Зигги завел себе любовницу на стороне. Межпланетную шпионку, красивую и чувственную, в общем, настоящую секс-бомбу — представляете? А жена не дает ему развод.

— Или, — сказал Дарк, — жена, может быть, обнаружила, что у него завелась подруга и…

— Погодите, — перебил его Банни, — что мы хотим получить — психологическую драму или смешную пародию? Не слишком ли большое нагромождение?

— Верно, — кивнув, согласился с ним Джонс. — В таком случае продолжаем придерживаться первоначальной версии — показываем, какое чудовище его жена. В любом случае Зигги встречается с симулакрумом… — Он неожиданно замолчал. Потому что в комнату кто-то вошел.

Это был альфианин. Представитель расы хитиновых существ, которого взяли в плен несколько лет тому назад, во время сражения с землянами. Его многосуставчатые конечности громко щелкали при каждом шаге, пока он торопливой походкой направлялся к Банни, прощупывая окружающее пространство своими антеннами — альфиане были слепыми, — а затем, прикоснувшись к Банни и нежно пощекотав его лицо, альфианин повернулся и отошел, удовлетворенный, по-видимому, тем, что все было там, где ему и положено быть… Безглазая его голова повернулась, как на шарнире, и теперь он стал принюхиваться, пока не уловил присутствия других людей в комнате.

— Я вам не помешал? — спросил он звонким голосом, похожим на звучание струн альфы, этаким характерным альфианским распевом. — Я слышал вашу дискуссию, и она немало меня заинтересовала.

— Риттерсдорф, — сказал Банни, обращаясь к Чаку, — это один из моих старейших и ближайших друзей. Никому другому никогда не доверял так, как доверяю своему приятелю, РБХ-303. — Тут он счел необходимым пояснить. — Может быть, вам это неизвестно, но у альфов вместо личных имен приняты номерные знаки, что-то вроде машинного кода. В этих буквах и цифрах, в этом коротком сочетании РБХ-303 заключены все сведения, которые нужно знать о данном альфианине. Несмотря на кажущуюся безликость, на самом деле, альфиане — существа очень добрые и участливые. — Тут он издал сдавленный смешок. — У нашего РБХ-303 благородное, ну прямо-таки золотое сердце. Фактически два золотых сердца — по одному с каждой стороны.

— Рад встретиться с вами, — рассеянно произнес Чак.

Альфианин приблизился к нему, пощекотав его лицо парой антенн. Ощущение было такое, отметил про себя Чак, как будто по всему лицу пробежала пара самых обыкновенных комнатных мух — ощущение явно не из приятных.

— Мистер Риттерсдорф, — пробренчал альфианин. — Счастлив познакомиться. — Только после этого он наконец отодвинулся от Чака. — А кто еще здесь находится, Банни? Я ощущаю запахи других людей.

— Только Дарк и Джонс, — пояснил Банни. — Мои писатели. — Он снова повернулся к Чаку. — РБХ-303 — крупный коммерсант, владелец множества межпланетных торговых предприятий любого профиля, в общем — весьма крупный воротила. Видите ли, Чак, так уж случилось, но именно РБХ-303 принадлежит контрольный пакет акций «Пубтранс Инкорпорэйтед». Вам это о чем-нибудь говорит?

Какое-то мгновенье это ни о чем не говорило Чаку, но затем до него дошло: «Пубтранс Инкорпорэйтед» была главным спонсором устраиваемых Хентманом телевизионных шоу.

— Вы хотите сказать, — предположил Чак, — что эта компания принадлежит… — тут он прикусил язык, чуть было не сказав: «… принадлежит одному из наших бывших противников?» Тем не менее, он не сказал этого, ибо, с одной стороны, теперь это было для него очевидным фактом, а с другой — они все-таки были бывшими, а не нынешними противниками. Между Землей и Альфой установился мир, а былая враждебность, как считалось, была преодолена.

— Вы раньше никогда не встречались лицом к лицу ни с кем из альфиан? — сообразил вдруг Банни. — Можете только пожалеть об этом — такой замечательный народ! Такой впечатлительный, чуткий, с потрясающим чувством юмора… «Пубтранс» субсидирует меня как раз вследствие того, что РБХ-303, осчастлививший нас своим присутствием, лично верит в меня и мой талант. Он сделал многое для того, чтобы вытащить меня из безвестности, чтобы превратить из клоуна, кривлявшегося во второразрядных ночных клубах и лишь случайного гостя телепредставлений, в продюсера своего собственного шоу — шоу, которое и существует в какой-то мере только из-за того, что «Пубтранс» чертовски здорово его рекламирует.

— Ясно, — сказал Чак. Ему стало вдруг мерзко и тошно. И совершенно непонятно почему. Может быть, причиной тому была вся ситуация в целом — он никак не мог понять ее. — Альфиане располагают телепатическими способностями? — спросил он, заранее зная, что это не так. И все же, казалось, этому альфианину свойственно какое-то сверхъестественное всеведение. Чак интуитивно ощущал, что для него не существует чего-либо неизвестного, что нет таких тайн, которых бы не разнюхал этот альфианин.

— Они — не телепаты, — сказал Банни, — но у них очень сильно развит слух. Этим они отличаются от нас, поскольку у нас есть глаза. А с чего это у вас вдруг возник вопрос, касающийся телепатии? — спросил он у Чака. — Я хочу сказать, что вы должны были знать об этом. Во время войны нас по горло напичкали информацией о наших противниках. А вы не настолько молоды, чтобы не помнить этого. Вы росли под аккомпанемент такой пропаганды.

Вдруг заговорил Дарк:

— Я скажу вам, что беспокоит Риттерсдорфа. Я сам частенько испытывал точно такие же чувства. Риттерсдорфа вы, Банни, наняли из-за идей, которые он в состоянии выдвигать. А он — и это совершенно естественно — не хочет спокойно взирать на то, как вычищаются его мозги. Он совершенно справедливо полагает, что его идеи принадлежат только ему и являются его интеллектуальной собственностью до тех пор, пока он сам не сочтет, что настал подходящий момент обнародовать их. Если привести сюда, скажем, слизистого, черт бы его взял, плесневого грибка с Ганимеда, то это самое нечестное, какое только можно вообразить, вторжение в нашу личную жизнь; это превращает нас в машины, которые автоматически выплескивают идеи. Не беспокойтесь в отношении РБХ-303, — сказал он, обращаясь к Чаку. — Он не обладает способностью читать ваши мысли; все, что он может — это очень внимательно прислушиваться к тончайшим, едва уловимым нюансам всего того, что вы высказываете вслух… Однако, не может не удивлять, сколько полезного он может открыть для себя именно таким образом. Из альфиан получаются очень хорошее психологи.

— Сидя в соседней комнате, — сказал альфианин, — и прослушивая журнал «Лаф», я слышал весь ваш разговор об этом новом комическом персонаже Зигфриде Тротсе. Заинтересовавшись, я решил пройти к вам. Я отложил экземпляр аудиожурнала и поднялся. Вас удовлетворяет такое объяснение?

— Никто не возражает против вашего присутствия, — заверил альфианина Банни.

— Ничто, — сказал альфианин, — не забавляет, развлекает и восхищает меня столь же сильно, как творческая дискуссия таких одаренных авторов, как вы. Мистер Риттерсдорф, мне никогда не доводилось видеть, простите, слушать вас в деле, но я уже могу сказать вам, что у вас найдется много такого, что вы могли бы добавить к сказанному вашими коллегами. Тем не менее, я улавливаю вашу нерасположенность — очень глубоко укоренившееся нежелание — поддержать то направление, которое приняла развернувшаяся здесь дискуссия. Можно спросить, что же именно оказалось для вас совершенно неприемлемым в Зигфриде Тротсе и его желании разделаться с опостылевшей ему женой? Сами вы женаты, мистер Риттерсдорф?

— Да, — ответил Чак.

— Возможно, такой поворот сюжета возбуждает у вас ощущение виновности, — задумчиво произнес альфианин. — По-видимому, у вас самого имеются неосознаваемые вами враждебные побуждения к своей жене.

— РБХ, вы забрели не в свой огород. Чак вконец рассорился с женой — она уже обратилась в суд с иском о разводе. В любом случае, личная жизнь Чака — его собственное дело. Мы здесь не для того, чтобы копаться в его делах. Вернемся лучше к нашим баранам.

— Я, тем не менее, все равно говорю, — не унимался альфианин, — что кроется что-то очень необычное и нетипичное в реакции мистера Риттерсдорфа. Мне бы очень хотелось докопаться до причины. — Он повернул слепую, похожую на кочан капусты, голову в сторону Чака. — Возможно, если вы и я будем лучше знать друг друга, мне удастся выяснить, почему это так. И у меня еще такое ощущение, что это пойдет на пользу вам самому.

Банни Хентман задумчиво почесал нос.

— Может быть, он знает, в чем тут дело, но просто не хочет говорить и обсуждать этот вопрос с нами. — Затем, глянув на Чака, Хентман добавил. — Тем не менее, я все равно продолжаю утверждать, что это, в любом случае, его личное дело.

— Я просто не нахожу ничего комичного в таком повороте сюжета, — сказал Чак. — Вот истинная причина мо… — он едва не сказал «моего отвращения»… — …моих сомнений.

— Что же, а у меня нет никаких сомнений, — решительно произнес Банни. — Я велю нашему отделу реквизита подготовить макет полого симулакрума, внутрь которого можно будет кого-нибудь поместить; это гораздо дешевле и куда более надежно, чем приобретение настоящего. И нам понадобится какая-нибудь девушка на роль жены Зигги. МОЕЙ жены, поскольку я буду играть роль Зигги.

— А как насчет подружки Зигги? — поинтересовался Джонс. — Вводить ее или нет?

— В этом случае появится одно немаловажное преимущество. Мы сможет пригласить девицу погрудастее, этакую, сами понимаете, секс-бомбу. Это доставит удовольствие многим нашим зрителям. В противном случае мы останемся всего лишь с одной женщиной, капризной и сварливой, которая определенно не будет грудастой. Такие женщины никогда не соглашаются на проведение соответствующей операции.

— У вас есть кто-то конкретно на эту роль? — спросил у Дарка Банни, приготовив ручку и блокнот.

— Есть тут одна новенькая, с которой ведет переговоры один из ваших агентов. Вы с нею знакомы, — сказал Дарк, — этакая свеженькая малютка… Патти как-то там. О, вспомнил. Пышка Уивер. У нее в самом деле ВОТ ТАКАЯ грудь. Врачам, наверное, пришлось подсадить ей не меньше кило двадцать тканей, если раньше у нее ничего за пазухой не было.

— Я подпишу контракт с Пышкой сегодня же вечером, — удовлетворенно кивнув, сказал Банни Хентман. — Я ее действительно знаю. Девка хороша. Она будто создана для этой роли. И еще нам понадобится какая-нибудь воинственная старая карга на роль сварливой жены. Может быть, стоит Чаку самому произвести предварительный просмотр претенденток на эту роль. — Он отрывисто засмеялся.

Глава VIII

Когда этим же вечером, но гораздо позже, Чак Риттерсдорф вернулся усталый в свою убогую квартиру в Приморском Округе, штат Калифорния, в коридоре его остановил желтый слизистый грибок с Ганимеда. В три часа ночи это было уж слишком.

«В вашей квартире два гостя», проинформировал его Лорд Бегущий Моллюск. «Мне показалось, что не мешало бы предупредить вас».

— Спасибо, — сказал Чак. Интересно, с кем это теперь придется иметь дело.

«Один из них — ваш начальник из ЦРУ», уточнил слизистый грибок. «Джек Элвуд. Другой — начальник мистера Элвуда, некий мистер Роджер Лондон. Здесь они с целью допросить вас в отношении второй вашей работы».

— Я никогда не скрывал этого от них, — сказал Чак. — В сущности, Мэйджбум, управляемый Питом Петри, был здесь собственной персоной, когда Хентман меня нанимал. — С тревогой он задумался о том, почему они сочли своим делом его работу у Хентмана.

«Правильно», подтвердил его опасения слизистый грибок. «Но видите ли, они перехватили ваши вчерашние разговоры по видеофону — сначала с Джоан Триест, затем с мистером Хентманом, которого вы разыскали во Флориде. Так что они знают не только о том, что вы работаете на мистера Хентмана, но и имеют представление в общих чертах о том сценарии, который…

Вот оно в чем дело! Он прошел мимо грибка к двери в свою квартиру. Она была незаперта. Открыв ее, его взору предстали двое коллег по ЦРУ.

— Так поздно ночью? — удивленно спросил он. — Неужели это так важно? — Пройдя к встроенному в стену шкафу — это был буквально первобытный шкаф с ручным управлением — он повесил пальто. В квартире было тепло. Коллеги по ЦРУ включили на полную мощность теплоизлучатель, не оборудованный системой терморегулирования.

— Это он? — спросил Лондон, высокий сутулый седеющий мужчина лет 56-58. Чак сталкивался с ним несколько раз и пришел к выводу, что он требователен и капризен. — Это мистер Риттерсдорф?

— Да, — ответил Элвуд. — Чак, слушайте меня внимательно. Существуют определенные факты в отношении Банни Хентмана, которые вам неизвестны. Факты, относящиеся к сфере деятельности службы безопасности. Теперь мы наконец поняли причину, по которой вы согласились выполнять эту работу. Мы теперь знаем, что вы не хотели этого, но уступили грубому принуждению.

— Что? — осторожно спросил. Они вряд ли догадывались, какую тревогу посеял в нем находившийся по коридору напротив слизистый грибок.

— Мы прекрасно понимаем, — сказал Элвуд, — в сколь трудном положении вы оказались, принимая во внимание позицию вашей бывшей жены Мэри, ту огромную сумму окончательного расчета с нею и выплат по алиментам, которые она оказалась способна с вас взыскать; мы знаем, что вам нужны деньги для погашения этой задолженности. Тем не менее, — тут он посмотрел на Лондона, тот кивнул, и Элвуд нагнулся и открыл портфель. — Здесь у меня досье на Хентмана. Его настоящее имя — Сэм Литтл. Во время войны он был осужден по обвинению в нарушении коммерческого законодательства, регулировавшего торговлю с нейтральными странами; другими словами, Хентман поставлял через посредников дефицитные материалы противнику. В тюрьме он провел, тем не менее, всего лишь год. У него был очень хороший ансамбль адвокатов. Вы желаете послушать еще?

— Да, сказал Чак. — Потому что я едва ли смогу бросить свою работу только на том основании, что пятнадцать лет тому назад…

— Ладно, — сказал Элвуд после того, как еще раз обменялся взглядом со своим начальником, Лондоном. — После войны Сэм Литтл, — или, если хотите, Банни Хентман, как теперь он себя называет, — жил в системе Альфы. Что он там делал, одному Богу известно; наши средства сбора информации неэффективны на занимаемой альфианами территории. Так или иначе, но примерно шесть лет тому назад он вернулся на Землю, притом с большим количеством межпланетной валюты. Сначала он подвизался в качестве клоуна во второразрядных ночных клубах, но затем ему оказала покровительство «Пубтранс Инкорпорэйтед» и…

— Мне известно, — перебил его Чак, — что «Пубтранс» принадлежит одному альфианину. По имени РБХ-303. Я встречался с ним.

— Вы с ним ВСТРЕЧАЛИСЬ? — И Элвуд и Лондон выкатили на него глаза. — Вам что-нибудь еще известно об этом РБХ-303? — требовательным тоном спросил Элвуд. — Его семья во время войны контролировала крупнейший концерн в системе Альфы по производству военного снаряжения. Его брат и сейчас занимает ответственный пост в правительстве Альфы, подчиняясь только самому Верховному Дожу Альфы. Другими словами, когда имеешь дело с РБХ-303, имеешь дело с правительством Альфы. — Он протянул досье Чаку. — Прочтите остальное.

Чак быстро пробежал взглядом по страницам с убористым машинописным текстом. Оказалось совсем нетрудно сделать вывод о том, что агенты ЦРУ, которые составляли это досье, были убеждены в том, что РБХ-303 выступал в качестве неофициального представителя иностранной державы, и Хентману было об этом известно. Поэтому-то деятельность их обоих и была взята под наблюдение ЦРУ.

— Причина, по которой он предоставил вам работу, — сказал Элвуд, — вовсе не такая, как вы думаете. Хентману совершенно не нужен еще один сценарист — их у него и без вас уже пятеро. Я высказываю вам наше мнение. Мы считаем, что это каким-то образом связано с вашей женой.

Чак ничего не сказал; он продолжал отсутствующим взглядом пробегать по листам досье.

— Альфиане, — сказал Элвуд, — не прочь бы вернуть себе Альфу-III-М2. И единственный способ, с помощью которого они могут сделать это законно, состоит в том, чтобы принудить землян, ныне там обитающих, покинуть спутник. В любом ином случае вступает в силу межпланетный закон (дополнительное соглашение от 2040 года), в соответствии с которым спутник становится собственностью поселенцев, а поскольку поселенцы все родом с Земли, то косвенным образом оказывается и собственностью Земли. Альфиане не в состоянии заставить поселенцев покинуть спутник, но внимательно наблюдают за ними. Они прекрасно понимают, что возникшее там общество — это общество, образованное душевнобольными, бывшими пациентами нейропсихиатрического госпиталя Гарри Стэка Салливена, который мы учредили там еще до войны. Единственной организацией, которая в состоянии забрать этих поселенцев с Альфы-III-М2, может быть только земная организация, будь то ТЕРПЛАН, или Служба Межпланетного Здравоохранения и социального обеспечения США. Стоит нам только эвакуировать население спутника, как он автоматически достанется хапугам с планет по соседству.

— Но ведь никто, — возразил Чак, — пока не собирается давать рекомендации эвакуировать поселенцев. — Насколько ему было известно, об этом не могло быть и речи. Случиться могло только одно из двух: либо Земля оставит поселенцев в покое, либо будет организован новый госпиталь, а поселенцев принудят в него вернуться.

— Возможно, вы правы, — сказал Элвуд. — Но вот известно ли об этом альфианам?

— И не забывайте, — хриплым голосом произнес Лондон, — что альфиане — великие игроки; вся война для них была одной грандиозной ставкой, и они проиграли. Они просто не понимают, как можно действовать иначе.

Это было правдой. Чак понимающе кивнул. И все же в том, что касалось его лично, он не видел смысла. Какое влияние может он оказать на принимаемые Мэри решения? Хентман знал, что он и Мэри находятся в законном разводе. Мэри теперь на Альфе-III-М2, он остался на Земле. И даже в том случае, если бы они оба были на спутнике Альфы, Мэри ни за что не стала бы его слушать, Ее решения всегда были только ее собственными решениями.

И все же, если альфианам было известно о том, что он осуществляет дистанционный контроль над симулакрумом Дэном Мэйджбумом…

Нет, он просто не мог поверить в то, что они в состоянии располагать подобными сведениями. Это невозможно.

— Есть тут у нас одна гипотеза, — сказал Элвуд, принимая из рук Чака досье на Хентмана и пряча его в портфель. — Мы убеждены в том, что альфианам известно…

— Только не говорите мне, — сказал Чак, — что им стало известно о том, кто на самом деле Мэйджбум; это означало бы, что они проникли далеко вглубь ЦРУ.

— Я… я совсем не об этом собирался рассказать, — как-то неловко, как бы оправдываясь, произнес Элвуд. — Я намеревался сказать, что они знают, как знаем и мы, что ваш развод с Мэри чисто юридический, чисто формальный, что вы все еще так же эмоционально с нею связаны, как и прежде. В соответствии с проведенным нами моделированием ситуации их точка зрения такова: контакт между вами и Мэри в самом скором времени возобновится. Независимо от того, предчувствуете вы это или нет.

— И какая будет им от этого польза? — спросил Чак.

— У альфиан сложилось представление о ситуации, которое побуждает их к совершению решительных, я бы даже сказал, преступных действий, — сказал Элвуд. — Мы по крупицам воссоздали суть их намерений, основываясь на самых различных, полученных косвенным путем фактах, исходя из здесь и там подобранных обрывков. Не исключено, что мы ошибаемся, но похоже на то, что альфиане намерены склонить вас к тому, чтобы вы предприняли попытку убить свою жену.

Чак промолчал; лицо его оставалось совершенно невозмутимым. Шло время. Никто не решался нарушить молчание первым. Элвуд и Роджер Лондон с любопытством рассматривали Чака, все больше и больше беспокоясь, почему он не отвечает.

— Будем с вами честны, — в конце концов проворчал Лондон. — У нас имеется информатор в ближайшем окружении Хентмана. Кто именно — вас это не касается. Оy сообщил нам, что идея сценария, которую Хентман и его писаки представили вам на обсуждение по вашему прибытии во Флориду состоит в том, что симулакрум ЦРУ убивает женщину. Жену некоего мужчины. Мужчины, который является сотрудником ЦРУ. Все верно?

Чак неохотно кивнул, не сводя глаз с точки на стене справа от Элвуда и Лондона.

— Такой сюжетный поворот, — продолжал Лондон, — задуман для того, чтобы заронить у вас мысль о попытке убить миссис Риттерсдорф, использовав для этого сима ЦРУ. Что Хентману и его альфианским дружкам, разумеется, неведомо то, что сим, принадлежащий ЦРУ, в самом деле уже прибыл на Альфу-III-М2 и что именно вы им управляете. Если бы они об этом знали, они бы… — Он неожиданно замолчал, затем произнес медленно, как бы разговаривая с самим собой, — они тогда сообразили бы, что нет никакой необходимости создавать такой тщательно проработанный сценарий, чтобы заронить подобную мысль в ваше сознание. — Он изучающе поглядел на Чака. — Поскольку, весьма возможно, вы уже сами до этого додумались.

После некоторой паузы Элвуд признался:

— Это весьма интересное предложение. Сам я как-то не догадался его сделать, хотя, со временем, может быть, пришел к точно такому же заключению. — Он повернулся к Чаку. — Вы согласны отказаться от дальнейшего управления симулакрумом Мэйджбумом? Чтобы не оставалось ни малейших сомнений в том, что у вас не было таких намерений?

Тщательно подбирая слова, Чак сказал:

— Разумеется, я не стану отказываться от этого. — Было совершенно очевидно, что если бы он внял рекомендации Элвуда, это было бы равносильно признанию в том, что его начальники правы, как в отношении его самого, так и его намерений. И вдобавок ему была далеко небезразлична та задача, осуществление которой он связывал с Мэйджбумом — и для этого у него была весьма серьезная причина. Он хотел довести до логического конца свой замысел убить Мэри.

— Если что-нибудь случится с миссис Риттерсдорф, — заметил Лондон, — то принимая во внимание высказанные Элвудом соображения, именно на вас падет тягчайшее подозрение.

— Я это понимаю, — процедил сквозь зубы Чак.

— Так что, пока этим симом Мэйджбумом управляете вы, — сказал Лондон, — то уж хорошенько позаботьтесь о том, чтоб он как можно лучше оберегал миссис Риттерсдорф.

— Вы хотите услышать, что я об этом думаю? Если уж быть до конца откровенным?

— Естественно, сказал Лондон. Элвуд поддержал его кивком голjвы.

— Вся эта затея — сущая нелепица, абсурд, а ваши домыслы основаны на вырванных из контекста обрывках фраз, подслушанных агентом с чрезмерно развитым воображением, да к тому же насмотревшимся телевизионных боевиков. Каким образом осуществление мною замысла убить Мэри способно изменить ее решение в отношении судьбы Альфы-III-М2 с ее душевнобольными поселенцами? Если Мэри и будет убита, то ее просто заменят другим специалистом-психологом, и уже кто-то другой будет решать судьбу обитателей спутника.

— Мне кажется, — произнес Элвуд, обращаясь к своему начальнику, — что мы здесь имеем дело не с убийством, а только с угрозой убийства. Перед нами не убийство, как средство избавиться от миссис Риттерсдорф, а убийство как угроза, нависшая у нее над головой, с целью заставить ее уступить. — Затем, повернувшись к Чаку, он добавил. — Все это имеет смысл, разумеется, при условии, что даст плоды затеянная Хентманом кампания, и что на вас должным образом подействует заложенная в телесценарии логика.

— Но вы, похоже, считаете, что подействует, — сказал Чак.

— Я считаю, — сказал Элвуд, — весьма интересным совпадением то, что вы управляете симулакрумом ЦРУ, который повсюду сопровождает вашу супругу и постоянно находится в непосредственной близости к ней, так, как это предполагается сценарием Хентмана. Какова вероятность…

— Более правдоподобным объяснением действий Хентмана, — сказал Чак, — является то, что Хентману каким-то образом удалось обнаружить, что именно я управляю симулакрумом Мэйджбумом, и свою якобы неожиданно возникшую у него идею он почерпнул из сложившейся ситуации. И вы прекрасно понимаете, что это должно означать. — Намек Чака был более, чем прозрачным. Из этого вытекало, что, несмотря на все категорические опровержения, в ЦРУ в самом деле проникли вражеские агенты. Или…

Существовала еще одна версия. Лорд Бегущий Моллюск извлек определенные факты из сознания Чака и поделился ими с Банни Хентманом. Сначала слизистый грибок шантажировал его и убедил принять предложение Хентмана, а теперь все они, действуя сообща, решили с помощью шантажа привлечь его к осуществлению своих грязных замыслов в отношении Альфы-III-М2. Телевизионный сценарий был задуман вовсе не для того, чтобы заронить у него в уме мысль об убийстве Мэри; с помощью слизистого грибка синдикат Хентмана знал, что такая мысль возникла у Чака без какого-либо дополнительного давления.

Телевизионный же сценарий предназначен для того, чтобы дать ему знать, пусть косвенным образом, но достаточно недвусмысленно, о том, что им об этом известно. И если только он не поступит так, как ему подсказывают, то будет телепередача, в этом не приходится сомневаться, на всю солнечную систему. О его намерениях убить свою жену узнают семь миллиардов обитателей Солнечной системы.

Это было, и он вынужден это признать, неотразимым по своей убедительности аргументом, который заставлял его быть преданным синдикату Хентмана, делать то, что пожелает Банни. Гляди, чего они уже достигли: они заставили руководителей филиала ЦРУ на тихоокеанском побережье подозревать его, Чака Риттерсдорфа, в сговоре с потенциальным противником. И, как о том только что упомянул Лондон, если что-нибудь случится с Мэри…

И все же он самым решительным образом был настроен не сворачивать с ранее выбранного пути. Или, вернее, попытаться пройти по нему до конца. И не просто в качестве потенциальной угрозы, как того хотел от него синдикат Хентмана, посредством которой можно было бы принудить Мэри осуществлять в выгодном для него направлении политику в отношении душевнобольных поселенцев. В намерения Чака входило довести дело до конца, как он это и планировал. Почему — этого он сам не понимал; ведь ему не нужно было больше видеть ее, жить вместе с ней… Почему ее смерть казалась для него столь жизненно необходимой?

Странно, но ведь именно Мэри вполне могла быть тем единственным человеком, который мог бы исследовать его разум, если бы ей представилась такая возможность, и обнаружить подлинные мотивы, которыми он руководствовался и которых сам до конца не осознавал. Такая была у нее работа…

Ирония ситуации его позабавила. И, несмотря на непосредственное соседство двух весьма проницательных чиновников ЦРУ — не говоря уже о вездесущем желтом слизистом грибке с Ганимеда, подслушивавшем его мысли по другую сторону коридора — чувствовал он себя совсем неплохо. Он вступил, в здравом уме и трезвой памяти, в конфликт с двумя опытными в таких делах противоборствующими группировками; и ЦРУ, и синдикат Хентмана состояли из маститых профессионалов, и тем не менее он интуитивно чувствовал, что в конечном счете он добьется своего, сделает то, чего сам пожелает, а не того, чего желают они.

Слизистый грибок, разумеется, уловит эти его мысли; Чак даже надеялся на то, что он сообщит о них Хентману — он очень хотел, чтобы Хентману стало известно о них.

* * *

Как только оба цээрушника ушли, слизистый грибок протиснулся под закрытой дверью в его квартиру и материализовался в самом центре старомодного ковра, покрывавшего весь пол гостиной. Мысли его звучали обвиняюще, в них звенело негодование.

«Мистер Риттерсдорф, заверяю вас: я и не думал установить контакт с мистером Хентманом. Я никогда не встречался с ним раньше, а впервые увидел совсем недавно, в тот вечер, когда он появился здесь, чтобы заполучить вашу подпись под контрактом».

— Все вы мошенники, — сказал Чак, готовя себе кофе на кухне. Было более четырех часов ночи, но благодаря противозаконным стимуляторам, которыми снабдил его Лорд Бегущий Моллюск, он не ощущал усталости. — Все-то вы подслушиваете — неужели у вас нет личной жизни?

«В одном я полностью с вами согласен. Мистер Хентман, готовя этот сценарий, определенно знал о ваших намерениях в отношении супруги — в противном случае слишком уж маловероятно совпадение, чтобы можно было принять это на веру. По-видимому, кто-то еще, кроме меня, телепат, мистер Риттерсдорф».

Чак вопросительно посмотрел на грибка.

«Может быть, кто-либо из ваших коллег по ЦРУ. Это могло также произойти, когда ваше сознание было перенесено в мозг симулакрума Мэйджбума, находившегося на Альфе-III-М2. Не исключено, что чувствительным телепатом мог оказаться кто-то из обитающих там душевнобольных. Отныне я чувствую, что моей первейшей обязанностью должно быть содействие в том, чтобы со всей очевидностью продемонстрировать свое непредвзятое отношение к вам; я не пожалею сил в страстном желании сохранить незапятнанным в ваших глазах мое доброе имя. Я сделаю все, что только смогу, чтобы отыскать телепата, который вышел на Хентмана и таким образом…»

— Это могла быть Джоан Триест? — вдруг перебил его Чак.

«Нет. Я хорошо знаком с ее мозгом. Она не обладает такими способностями. Она — «пси», как вам известно, и ее экстрасенсорные возможности ограничены манипуляциями со временем». Здесь грибок на какое-то время задумался. «Если только не… Видите ли, мистер Риттерсдорф, существует еще один способ, с помощью которого можно выявить ваши намерения. Это может быть экстрасенсорная способность предвидения… При условии, что когда-нибудь со временем ваш замысел осуществится, и этот факт станет общеизвестным. Человек, обладающий даром предвидения, то есть провидец, заглянув в будущее, может увидеть это и, таким образом, станет обладателем необходимых знаний в настоящее время. Вот та возможность, которую мы не должны оставлять без внимания. По меньшей мере, это доказывает, что телепатический фактор не единственное объяснение осведомленности Хентмана в отношении того, что вы намерены предпринять, оставшись со своей женой с глазу на глаз, без лишних свидетелей».

Чак вынужден был признать, что ход рассуждений слизистого грибка был логически безупречен.

«Фактически», продолжал слизистый грибок, заметно пульсируя от охватившего его возбуждения, «это могло быть даже непроизвольное проявление способности предвидеть — со стороны кого-нибудь, кто близок к вам и даже не осознает, что обладает такой способностью. Например, кто-нибудь из ближайшего окружения Хентмана. Не исключено, что даже сам Хентман».

— Гм, — рассеянно произнес Чак, наполняя чашку горячим кофе.

«Вся ваша жизнь в будущем, по-видимому, омрачена впечатляющим своей жестокостью убийством женщины, которую вы боитесь и ненавидите. Это зрелище своей чудовищностью, возможно, активировало у мистера Хентмана присущую ему латентную способность предвидеть, и на него, совершенно бессознательно, как бы снизошло «озарение» создать этот специфический сценарий. Экстрасенсорные способности сплошь и радом проявляются подобным образом. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что именно так все и произошло. Из этого следует — гипотеза, выдвинутая вашими коллегами из ЦРУ, — неверная. Хентман и его сообщники-альфиане в самом деле делают то, о чем говорят — пытаются состряпать более или менее сносный сценарий телевизионного шоу».

— А что в таком случае можно сказать об утверждениях ЦРУ о том, что альфиане якобы заинтересованы в овладении Альфой-III-М2? — спросил Чак.

«Возможно, что так оно и есть на самом деле», вынужден был признать слизистый грибок. «Для альфиан очень характерно, я бы даже сказал, типично, не сдаваться ни при каких обстоятельствах, продолжать надеяться на благоприятный исход борьбы… В конце концов, этот спутник находится в их звездной системе. Но если уж говорить откровенно — можно мне так выразиться? — гипотеза ваших коллег из ЦРУ просто поразила меня совершенно жалким набором случайных подозрений, теми несколькими разрозненными фактами, искусственно связанными друг с другом с помощью замысловатых логических построений, притянутых за уши только для данной конкретной цели. Причем в этих умозрительных рассуждениях всем без исключения — вам, Хентману, альфианам — бездоказательно приписываются чудовищные способности вести изощренные интриги. Куда более простое понимание происходящего может быть достигнуто при помощи здравого смысла, и вы как сотрудник ЦРУ должны прекрасно понимать, что как и любым другим разведывательным службам, вашему учреждению недостает. именно способности проявлять здравый смысл».

Чак пожал плечами.

«Фактически я бы сказал — если можно мне так выразиться», продолжал слизистый грибок, «что ваше неуемное желание отомстить жене во многом как раз и обусловлено тем, что вы слишком долго околачивались в среде персонала аппарата разведки».

— Но вы все-таки должны согласиться вот с чем, — сказал Чак. — Для меня стало огромным несчастьем, что Хентман и его писаки наткнулись именно на эту идею своего сценария.

«Несчастье несчастьем, но весьма забавно в сложившейся ситуации то, что пройдет совсем немного времени, и вы сами засядете за составление диалогов для этого сценария». Слизистый грибок при этом мысленно засмеялся. «Вероятно, вам удастся придать им должную достоверность и убедительность. Хентман будет в восторге от вашей способности проникнуть в самую суть побуждений Зигги Тротса».

— Откуда это вам известно, что этому персонажу будет присвоено имя Зигги Тротс? — Его снова вдруг охватили подозрения.

«Это у вас в уме».

— Тогда в уме у меня должно быть и то, что мне страсть как хочется, чтобы вы оставили меня в покое, что я желаю остаться один. — Тем не менее он не ощущал потребности во сне. Он чувствовал, что больше всего ему хочется как можно быстрее засесть за этот телевизионный сценарий.

«Да ради Бога». Слизистый грибок распластался, и вскоре Чак уже был совершенно один в квартире. Покой ее теперь нарушал только приглушенный шум уличного движения далеко внизу. Он какое-то время еще постоял у окна с чашкой кофе, а затем сел за пишущую машинку и нажал клавишу, которая установила чистый лист бумаги в исходное положение.

Зигги Тротc, с отвращением подумал он. Господи Боже, что за имя! Какая личность может за ним скрываться? Совсем идиот? Некто настолько скудоумный, язвительно отметил он про себя, чтобы убийство собственной жены составляло весь смысл его существования…

В его богатом воображении опытного сценариста-профессионала, начала вырисовываться начальная сцена. В ней Зигги Тротc, разумеется, у себя дома, за каким-нибудь вполне безобидным занятием. Например, читает вечерний гомеобюллетень. И словно гарпия, на него набрасывается жена, заставляя его заняться чем-то для него крайне неприятным. Да, отметил он про себя, я в состоянии добавить множество штрихов, подчеркивающих правдоподобие сцены, опираясь при этом на свой собственный многолетний опыт. Ощущая прилив вдохновения, Чак начал печатать текст первого эпизода.

Так он писал в течение нескольких часов, то и дело изумляясь эффективности нелегальных стимуляторов на основе гексаамфетаминов. Он не испытывал ни малейшей усталости — по сути, он работал куда быстрее, чем обычно. В пол-восьмого, когда улицу уже озарили золотые лучи утреннего солнца, он наконец поднялся и на негнущихся ногах направился в кухню, чтобы приготовить завтрак. Самое время браться за другую работу, напомнил он себе, начинавшуюся в восемь тридцать в здании филиала ЦРУ в Сан-Франциско. В качестве оператора Дэниела Мэйджбумf.

Держа в руке тост, он подошел к машинке и стал просматривать отпечатанные за ночь страницы. Они выглядели неплохо — ведь именно диалоги составляли суть его ремесла на протяжении многих лет. Теперь нужно отправить их пневмопочтой к Хентману в Нью-Йорк. Страницы окажутся в руках комика не позже, чем через час.

В двадцать минут девятого, бреясь в ванной, он услышал звонок видеофона. Первый вызов после установки аппарата.

— Алло, — произнес он в микрофон.

На крохотном экране появилось лицо девушки, поражающее красотой правильных ирландских черт. Он моргнул.

— Мистер Риттерсдорф? Звонит Патриция Уивер. Только что я узнала, что Банни Хентман хочет, чтобы я участвовала в сценарии, который вы составляете. Я хотела бы знать, могу ли я рассчитывать на экземплярчик, чтобы поглядеть, что от меня требуется. Мне смерть как не терпится. Я столько лет молилась, чтобы мне выпала возможность попасть в программу Банни. Я просто без ума от него.

У него, разумеется, есть копировальный аппарат. С его помощью можно сделать любое количество копий сценария.

— Я пошлю вам только то, чем располагаю в данный момент. Но работа не завершена. Банни еще не просматривал мои наброски и не дал «добро»; я не знаю, какой материал ему захочется сохранить. Может быть, и ничего.

— Судя по тому, как Банни о вас отзывается, — сказала Патриция Уивер, — я не сомневаюсь в том, что он пустит в дело все, написанное вами. Так что, я надеюсь, вы не откажете мне в просьбе. Фактически я не так уж далеко от вас. Вы сейчас в Северной Калифорнии, а я в пригороде Лос-Анджелеса, в Санта-Монике. Мы вполне могли бы встретиться; Как вы относитесь к такому предложению? И вы сможете послушать, как я читаю свою роль в вашем сценарии.

Ее роль! Черт побери! Только теперь до него дошло, что он еще не накропал ни одной строчки диалогов, в которых бы она участвовала, пышногрудая разведчица из ЦРУ с искусственно увеличенными сосками — он написал только те сцены, в которых ссорились между собой Зигги Тротс и его мегера жена.

Решение могло быть только одно. Взять пол-отгула в ЦРУ, забаррикадироваться в квартире и дописать диалоги.

— Вот что я вам скажу, — сказал Чак. — Я привезу один экземпляр сценария к вам домой. Потерпите до вечера. — Он отыскал ручку и бумагу. — Записываю ваш адрес. — Черт с ним, с этим симулакрумом Мэйджбумом, обстоятельства изменились. В жизни никогда не видел более привлекательной девушки. Все остальное как-то сразу потускнело перед столь захватывающей перспективой.

Он записывал адрес девушки. Когда он отключил видеофон, руки его тряслись. Не теряя больше ни секунды, он упаковал написанную часть сценария и по пути в сан-францисский филиал ЦРУ бросил бандероль для Банни в почтовый ящик экспресс-почты, испытывая немалое облегчение от того, что хотя бы с этим он уже разделался. Пока он будет работать в конторе ЦРУ, ему, может быть, удастся выкроить время и придумать диалоги с участием мисс Уивер; к обеду он сможет перенести их на бумагу, а к восьми часам у него уже будут готовы страницы, которые можно будет ей показать. Все складывается, решил он, в общем-то не так уж плохо. Безусловно такая жизнь гораздо лучше, чем тот кошмар, в который превратила его жизнь Мэри.

Уже у самой, ставшей для него такой привычной, просторной проходной в резиденцию ЦРУ в Сан-Франциско с ним встретился лицом к лицу сам Роджер Лондон.

— Риттерсдорф, пройдите, пожалуйста, вслед за мной ко мне в кабинет.

Глава сан-францисского филиала был ужасно мрачен и глядел на него явно недоброжелательно.

О чем это еще можно говорить, задумался Чак, следуя за Лондоном в его кабинет.

— Мистер Риттерсдорф, — сказал Лондон, как только дверь за ними закрылась, — вчера вечером мы установили в вашей квартире подслушивающую аппаратуру. Нам известно все, чем вы занимались после нашего ухода.

— Чем же особым я занимался? — Хоть убей, он никак не мог вспомнить, что же он такое сделал, что могло бы вызвать подозрения у руководства ЦРУ… Если только он не выболтал что-нибудь лишнее во время разговора со слизистым грибком. Записывающая аппаратура, разумеется, была невосприимчива к мыслям слизняка с Ганимеда. Все, что ему удалось вспомнить, свелось к мимолетному его замечанию в отношении того, насколько ему не повезло в том, что идея сценария, заказанного Хентманом, заключалась в том, что муж убивает жену, используя в качестве орудия убийства симулакрума. И, безусловно, в этом не было…

— Вы бодрствовали всю ночь напролет, — сказал Лондон. — Заработались. Такое возможно только в том случае, если у вас есть доступ к препаратам, в настоящее время запрещенным на территории Земли. Следовательно, вы обзавелись связями среди инопланетян, которые и снабжают вас ими… — Он изучающе поглядел на Чака. — Так вот, вы временно отстранены от работы. Как неблагонадежный.

Чак был совершенно ошарашен этим заявлением Лондона.

— Но для того, чтобы сохранить обе свои работы…

— Любой служащий ЦРУ, настолько безрассудный, чтобы прибегать к использованию незаконных стимулирующих препаратов внеземного происхождения, по всей вероятности, не в состоянии должным образом выполнять возлагаемые на него обязанности, — сказал Лондон. — Сегодня симулакрумом Мэйджбумом будет управлять бригада операторов, в состав которой входят Пит Петри и незнакомый вам специалист, Том Шнайдер. — Грубые черты лица Лондона исказились в насмешливой улыбке. — За вами все еще сохраняется ваша вторая работа, верно? Или это не так?

— Что вы хотите этим сказать? — удивился Чак. Разумеется, он все еще продолжает работать на Хентмана. Контракт подписан чин чинарем.

— Если верны догадки аналитиков ЦРУ, — сказал Лондон, — то вы станете ненужным Хентману, как только он узнает, что вам отказано в доступе к симулакруму Мэйджбуму. Так что я, скорее всего, не ошибусь, если скажу, что примерно через двенадцать часов… — Лондон глянул на часы, — ну, скажем, часам к девяти вечера вы обнаружите весьма неприятный для вас факт, что остаетесь вообще без работы. И тогда, как мне кажется, вы станете более уступчивым во взаимоотношениях с нами; с радостью ухватитесь за возможность обрести прежний статус, состоя только на одной работе — здесь. Вот и все. — Лондон открыл дверь кабинета, выпроваживая Чака. — Между прочим, не угодно ли вам назвать источник, поставляющий вам запрещенные препараты?

— Я категорически отрицаю употребление каких-либо запрещенных препаратов, — сказал Чак, но даже для него самого эти слова звучали неубедительно. Лондон начисто переиграл его, и они оба это понимали.

— Почему бы не сотрудничать лишь с нами? — спросил Лондон. — Бросьте свою работу у Хентмана, назовите поставщика — и вы сможете получить доступ к дистанционному управлению симулакрумом Мэйджбумом хоть через пятнадцать минут. Я лично отдам соответствующее распоряжение. Какие у вас есть причины для того, чтобы…

— Деньги, — честно признался Чак. — Мне позарез нужны деньги, которые зарабатываю на обеих работах. — И еще меня шантажируют, отметил он про себя. Лорд Бегущий Моллюск. Но он не мог сказать об этом, особенно Лондону.

— Ладно, — сказал. — Можете идти. Свяжитесь с нами как только для вас станет ясно, что вы развязались с Хентманом. Возможно, мы поладим, но при выполнении только одного этого условия. — Он распахнул дверь их кабинета перед Чаком.

Так полностью и не оправившись от потрясения, он обнаружил вдруг, что стоит на ступеньках широкой лестницы перед входом в здание ЦРУ. Это казалось ему невероятным. Но тем не менее это произошло — он потерял работу, составлявшую смысл его существования в течение многих лет, а причина, по которой его так бесцеремонно вытолкали за дверь, ему казалась лишь отговоркой. Теперь у него не было никакой возможности добраться до Мэри. Черт с этим жалким жалованьем. Его потерю вполне компенсирует доход, на который он вправе рассчитывать, работая в синдикате Хентмана. А вот не располагая доступом к управлению симулакрумом Мэйджбумом, он никак уже не может рассчитывать на осуществление своего замысла — с которым он явно слишком уж долго тянул. В вакууме, оставшемся после исчезновения предвкушения столь сладостного для него мгновения возмездия, он еще более отчетливо ощутил, с какой силой смыкается вокруг него пустота. Всецело и сразу он ощутил бессмыслие дальнейшего существования.

Он еще раз в каком-то оцепенении попытался было подняться по ступенькам, ведущим к главному входу в здание ЦРУ. Вдруг как будто из ниоткуда перед ним очутился охранник в форме и перегородил ему путь.

— Прошу прощения, мистер Риттерсдорф. К моему глубокому сожалению, но мне отдано распоряжение не пускать вас.

— Мне нужно еще раз встретиться с мистером Лондоном, — сказал Чак. — Всего на минуту.

Воспользовавшись портативным переговорным устройством, охранник связался непосредственно с Лондоном.

— Хорошо, мистер Риттерсдорф. Можете пройти в кабинет мистера Лондона. — С этими словами он отступил в сторону, и створки турникета автоматически открылись перед Чаком.

Мгновеньем позже он снова стоял перед Лондоном в его просторном кабинете, стены которого были отделаны деревянными панелями.

— Вы приняли решение? — осведомился Лондон.

— Мне нужно вот на чем заострить ваше внимание. Если Хентман меня не уволит, не будет ли это фактически доказывать неправомерность ваших подозрений по отношению к нему? — Он ждал, а Лондон в это время сидел насупившись…, но не отвечал. — Если Хентман все-таки не уволит меня, — продолжал Чак, — я намерен опротестовать ваше решение об отстранении меня от работы. Я обращусь в комиссию по охране прав государственных служащих и докажу…

— Вы отстранены от вашей работы, — вкрадчиво пояснил Лондон, — вследствие злоупотребления незаконными препаратами. Не стану скрывать, мы уже произвели обыск в вашей квартире и нашли их. Это ГБ-40, вот что вы принимали, верно? Вы в состоянии поддерживать работоспособность в течение 24 часов, принимая ГБ-40. Примите мои поздравления. Тем не менее, когда вы уже не находитесь в наших рядах, способность работать круглые сутки напролет вряд ли окажется великим благом. Желаю всяческих успехов. — Он отошел от Чака, присел за письменный стол и взял какой-то документ. Всем своим видом он показывал, что разговор окончен.

— Но вы поймете, что были неправы, — сказал Чак, — когда Хентман не уволит меня. Все, о чем я прошу, сводится к тому, чтобы вы еще раз тщательно взвесили, к чему вы придете, если все произойдет так, как я говорю. Прощайте. — Он вышел из кабинета, хлопнув дверью. Прощайте, одному Богу известно на какое время, сказал он про себя.

Оказавшись снова на тротуаре, залитом утренним солнцем, он остановился в нерешительности, не обращая никакого внимания на толпы прохожих, которые натыкались на него, отталкивали, шумно выражали свое негодование его рассеянностью. Что же теперь? Его жизнь, вот уже второй раз за этот месяц круто менялась. Сначала потрясение, вызванное уходом от Мэри, теперь это.

Слишком много для одного человека, отметил он. Интересно, что же у него теперь осталось?

Осталась еще работа у Хентмана. Только работа у Хентмана, и больше ничего.

Взяв роботакси он вернулся в свою квартиру и сразу же — махнув на все рукой — уселся за пишущую машинку. Теперь, сказал он самому себе, самый раз составить диалоги для мисс Уивер; он начисто выбросил из головы все остальное, сосредоточив внимание на машинке с листом писчей бумаги. Я напишу для тебя чертовски приличную роль, рассуждал он. И, может быть, получу что-нибудь взамен.

Он приступил к работе. И к трем часам дня завершил ее. Встал, потянулся, услышал, как скрипят суставы, и ощутил смертельную усталость. Но ум его оставался ясным. Значит, моя квартира прослушивается, отметил он про себя. А также и просматривается. Вслух, чтоб это было тут же зафиксировано на пленке, он произнес:

— Эти ублюдки из гадючника — они шпионят за мной. Просто патология. Честно говоря, какое это облегчение — высвободиться из атмосферы всеобщей подозрительности и… — он осекся. Какой во всем этом смысл? Он пошел в кухню, чтобы перекусить.

В четыре, одетый в лучший костюм, черный в полоску, из пряжи, выращиваемого на Титане роузла, напудренный, чисто выбритый и надушенный лучшим мужским одеколоном, какой только можно изготовить в самой современной химической лаборатории, он вышел на улицу в поисках аэротакси, со сценарием под мышкой. Он направлялся в Санта-Монику, в квартиру Пышки Уивер, где его ждало — одному Богу было известно, что его ждало. Он был преисполнен самых радужных надежд.

Но если и здесь он потерпит неудачу, что тоща?

Веселенький вопрос. Вопрос такой, что оставалось только надеяться на то, что не придется на него отвечать. Он уже и без того потерял очень много. Его мир резко изменился, он лишился жены и привычной работы, причем за такое короткое время, что даже не верилось. Он чувствовал, как все смешалось, перепуталось в системе восприятия. Он был настроен на Мэри ночью и на контору ЦРУ в Сан-Франциско — днем. Теперь его нервной системе не нужно было реагировать ни на то, ни на другое. Но ведь что-то же должно заполнить образовавшийся вакуум! Все его органы чувств страстно жаждали этого.

Взмахом руки он остановил аэротакси и сообщил адрес Пышки Уивер в Санта-Монике; затем, откинувшись на спинку сиденья, он достал страницы с сочиненными днем диалогами и стал перечитывать их, то и дело внося кое-какие мелкие исправления.

Через час с небольшим такси начало опускаться на посадочную площадку изумительно красивого, фешенебельного, огромного новенького здания, в котором располагалась квартира Пышки Уивер. Час испытания пробил, отметил Чак. Такой упоительный час. Близости с пышногрудой восходящей телевизионной звездой… Чего еще можно желать?

Такси приземлилось. Слегка трясущимися руками Чак извлек из кармана бумажник, расплатился и вышел.

Глава IX

Патриция Уивер оказалась дома — и это было как бы добрым, предзнаменованием. Отворив дверь, она произнесла:

— Вот те на — значит это вы мой сценарист. Как рано вы приехали. Вы сказали по видеофону…

— А закончил раньше, чем предполагал. — Чак прошел в ее квартиру, быстрым взглядом обвел модерновое ее убранство, выполненное в неодоколумбовском стиле, основанном на недавних археологических находках культуры инков Южной Америки. Все предметы обстановки, разумеется, были ручной работы. А на стенах висели живые картины. Изображение на них постоянно двигалось, что достигалось работой особых механизмов, тихо шуршащих за плоскостями картин, подобно плеску далекого океана, и создававших двумерное изображение. Или, отметил сю про себя со свойственным ему практицизмом, скорее, как гул подземного автоматизированного предприятия. Он был не уверен в том, что картины ему нравятся.

— О, вы привезли их с собой! — восторженно произнесла мисс Уивер. На ней было — и это казалось весьма странным для столь раннего времени — шитой по самой последней парижской моде вечернее платье, какие ему доводилось видеть только в журналах, но никогда прежде — в реальной жизни. Это было еще одним подтверждением того, какая пропасть отделяет его от письменного стола в ЦРУ. Платье мисс Уивер было роскошным и изощренным, напоминало лепестки внеземного цветка. Стоило оно наверняка не меньше тысячи долларов, решил Чак. Это был наряд, в котором заполучают самую хорошую и высокооплачиваемую работу и без того очень красивые женщины. Ее правая грудь, крепкая и вздымающаяся высоко вверх, была обнажена полностью. Это был в самом деле в высшей степени изысканный наряд. Она дожидалась кого-то еще? Например, Банни Хентмана?

— Я собиралась было уходить, — пояснила Пышка. — На коктейль. Теперь я позвоню и отменю его. — Она прошла к видеофону, громко стуча высокими тонкими шпильками по синтетическому, в стиле инков, земляному полу.

— Надеюсь, сценарий вам понравится, — подобострастно произнес Чак, бесцельно переступая с ноги на ногу и чувствуя, насколько он кажется второсортным в такой обстановке. Было от чего закружиться его голове — от такого дорогого изысканного, утонченного наряда, от предметов обстановки… Сейчас он стоял перед одной из живых картин, с интересом наблюдая за тем, как абстрактное изображение на ее поверхности совершенно незаметно для глаза все время видоизменяется, образуя всякий раз совершенно новую — никогда не повторяющуюся — комбинацию штрихов и оттенков.

Пышка отошла от видеофона.

— Мне удалось перехватить его до того, как он покинул студию. — Она не уточнила, кого именно она только что перехватила, и Чак решил не спрашивать об этом; это, по всей вероятности, еще сильнее заставило бы его почувствовать свою ничтожность. — Что-нибудь выпьете? — Она прошла к буфету, открыла деревянный бар, украшенный золотым орнаментом в доколумбовском стиле, явив взору Чака многочисленные ряды бутылок. — Как насчет «Огненного Шара» с Ио? Это последний «писк». Вы просто обязаны его попробовать. Бьюсь об заклад, этот коктейль еще не добрался до Северной Калифорнии… Вы что-то такой… — она сделала весьма выразительный жест, — … такой обалделый. — Она принялась готовить коктейль.

— Позвольте помочь вам? — Он стал рядом с ней с таким серьезным видом, будто брал ее под свое покровительство… или, по крайней мере, ему хотелось, произвести такое впечатление.

— Спасибо, не надо. — Пышка протянула ему бокал. — Позвольте мне спросить у вас кое о чем до того, как я гляну на сценарий. У меня достаточно большая роль?

— Гм… — неуверенно произнес он. Он старался сделать ее как можно более значительной, но фактически она так и осталась второстепенной, эпизодической. Похоже было, что ей подбрасывалась только голова рыбы, в то время как всю филейную часть — и с этим ничего нельзя было поделать — приходилось оставлять.

— Вы хотите сказать, что она не очень-то велика, — сказала Пышка, усаживаясь на вытянутой, как скамейка, кушетке. Лепестки, составляющие ее платье, развернулись в обе стороны от ее стройной фигуры. — Дайте мне, пожалуйста, взглянуть на нее. — В глазах ее мелькнула хитринка, но во всем остальном отношение ее оставалось чисто профессиональным. И была она абсолютно спокойна.

Сев напротив, Чак протянул ей страницы сценария. Среди них были те, что он уже переслал Банни, и те, что были написаны совсем недавно, в частности, ее роль, которую Банни еще не видел. Наверное, это было не совсем правильно — показывать Пышке роль до того, как ее просмотрит Банни…, но он решил поступить именно так, независимо от того, ошибочно или нет подобное решение.

— У этой другой женщины, — вскоре подала голос Пышка, — ей понадобилось совсем немного времени для того, чтобы перелистать одну за другой все страницы сценария, — жены Зигги, мегеры, которую он решил убить, роль куда более значительная. Она появляется практически во всех эпизодах, я же, по сути, только в одной сценке. В его кабинете, когда она туда приходит… В штаб-квартире ЦРУ. — Она протянула Чаку соответствующую страницу.

То, о чем говорила Пышка, в самом деле было правдой. Он старался как мог, но напрасно. Против факта не попрешь, а Пышка была слишком проницательным профессионалом, чтобы ее можно было обвести вокруг пальца.

— Мне хотелось сделать роль как можно значительнее, — искренне признался Чак.

— Вот и получается, что это как раз одна из тех ужасных ролей, где девушку выпускают на сцену только для того, чтобы она стояла, выглядела как можно сексуальнее, абсолютно ничего не делая. Меня совершенно не устраивает появляться в облегающем платье, выставляя напоказ обнаженную грудь, представляя из себя всего лишь еще одну, пусть и красивую декорацию. Я — актриса. Мне нужен текст. — Она вернула Чаку сценарий. — Мистер Риттерсдорф, ради Бога, постарайтесь расширить мою роль. Банни еще не видел этого, верно? Это все пока что остается только между вами и мною? Так, может быть, нам вместе удастся что-нибудь придумать? Как вы отнесетесь к сцене в ресторане? Зигги встречается с девушкой — Шарон — в каком-нибудь шикарном загородном заведении, а тут вдруг появляется его жена… Зигги договаривается с ней прямо там, а не в квартире. Тогда Шарон, роль которой играю я, может быть, тоже задействована в этой сцене.

— Гм, — только и произнес Чак, продолжая неторопливо потягивать коктейль. У него был необычный, сладковатый привкус, напоминавший мед. Ему пришло в голову поинтересоваться, из каких ингредиентов составлен коктейль. Сидевшая напротив него Пышка со своим уже разделалась и теперь вернулась к буфету, чтобы приготовить еще один.

Чак тоже поднялся и подошел к буфетной стойке, расположившись как можно ближе к девушке. Ее плечико касалось его плеча, и ему удалось уловить какой-то особенный, странный запах напитка, который она готовила. Один из ингредиентов, судя по бутылке, был явно внеземного происхождения. Надпись на этикетке была выполнена, похоже, альфианским шрифтом.

— Эта бутылка с Альфы-1, — сказала Пышка. — Мне дал ее Банни. Он раздобыл ее у какого-то знакомого альфианина, Банни способен поладить с любым из существ, населяющих обитаемую часть вселенной. Вы знаете, что он пару лет жил на Альфе? — Она подняла бокал, повернулась лицом к Чаку и пригубила напиток. Выражение лица ее стало задумчивым, — Очень бы хотела побывать в какой-нибудь другой звездной системе. Это может заставить ощущать себя почти… сверхчеловеком.

Отставив свой бокал в сторону, Чак положил ладони на с виду такие хрупкие, но весьма плотные плечи Пышки. По ее платью пошли волны.

— Я могу попытаться увеличить вашу роль, — сказал он.

— Вот и ладушки, — сказала Пышка, прильнула к нему всем телом и, вздохнув, склонила голову ему на плечо. — Для меня это так много значит. — Волосы ее, длинные, золотисто: каштановые, касались его лица и нежно щекотали. Взяв у нее бокал и чуть отпив, он поставил его на буфет рядом со своим.

Дальнейшее воспринималось им очень смутно. Единственное, что дошло до его сознания — это то, что они в спальне.

Все дело в коктейле, смешавшимся с незаконным стимулятором ГБ-40, который Лорд, черт его знает, как тампон себя называет дальше, подсунул мне. В спальне было довольно темно, но кое-что все-таки было видно, очертания женской фигуры рядом с ним. Пышка Уивер сидела на краешке кровати, расстегивая многочисленные застежки своего замысловатого наряда. Наконец, платье с нее соскользнуло и, осторожно взяв его, Пышка поднялась и направилась к шкафу. Когда она возвращалась к кровати, производила какие-то странные манипуляции со своей грудью. Чак присмотрелся повнимательнее и сразу же сообразил, что это она массирует грудную клетку; грудь ее была туго перетянута в этом модном платье, стесняя ее движения, и теперь ей просто необходимо было передохнуть, какое-то время размяться. Обе ее груди, увидел Чак, идеальных пропорций, хотя и в большей части искусственные. Когда она шла, они ничуть не колыхались. Как левая, так и ранее обнаженная правая, грудь была твердой и упругой.

Как только Пышка, будто мастерски изваянная мраморная статуя, повалилась на постель рядом с ним, раздался звонок видеофона.

— выругалась Пышка, ошарашив Чака. Соскользнув с кровати, она поднялась во весь рост и стала на ощупь искать халат. Найдя его, она босиком выскочила из спальни, на ходу затягивая поясок. — Я совсем ненадолго, дорогой, — совсем прозаично сказала она. — А ты пока оставайся здесь.

Он лежал, глядя в потолок и нежась в ее мягкой благоухающей постели. Прошло, как ему показалось, довольно много времени. Но он ощущал верх блаженства. Безмятежное ожидание само по себе приносило ни с чем не сравнимое наслаждение.

А затем, вдруг, он увидел стоящую в дверях спальни Пышку Уивер в кое-как запахнутом халате, небрежно перебросившую через плечо свободно свисающие пышные волосы. Он ждал, но она не сделала ни шага в направлении кровати. Далеко не сразу он сообразил, что она уже больше не собирается ложиться в постель, продолжения не будет, и что ему нечего от нее ожидать. Он тотчас же приподнялся на локтях, настроение томной расслабленности, предвкушения безмятежных утех пропало, словно выветрилось.

— Кто это? — спросил он.

— Банни.

— Ну и что?

— Нету делов. — Она наконец-то прошла в спальню, но сразу же направилась к шкафу. Достала простую юбку и кофту. Подобрав еще нижнее белье, она покинула спальню, намереваясь, очевидно, одеваться где-то в другом месте.

— Почему это нету? — Выпрыгнув из постели, он начал лихорадочно одеваться. Пышка запропастилась неизвестно где. Хлопнула дверь. Девушка не отвечала, — очевидно, она не слышала его вопроса.

Когда он снова, уже полностью одетый, присел на кровать, чтобы завязать шнурки, Пышка наконец-то появилась в спальне. Она была тоже одета и теперь стояла с ничего не выражающим лицом, расчесывая волосы. Глядя на то, как он неуклюже возится с шнурками, ежа воздерживалась от комментариев. Как будто, отметил он про себя, она находилась на удалении в нескольких световых лет от него. В спальне воцарилась атмосфера безучастной отчужденности.

— Скажите мне, — повторил он, — почему это вдруг «нету делов». Передайте мне слово в слово, что сказал Банни Хентман.

— О, он сказал, что больше не намерен пользоваться вашими сценариями, и если я звонила вам или вы звонили мне… — Теперь, в первый раз после этого злополучного видеовызова, взгляд ее оказался сосредоточен на Чаке, как будто она наконец его увидела. — Я не сказала, что вы были у меня. Но он сказал, что, если мне доведется говорить с вами, то я должна вам сказать, что он, после размышления над вашей идеей, отверг ее как совершенно для него непригодную.

— Моей идеей?

— Сценарием в целом. Он получил страницы, которые вы переправили ему экспресс-почтой, и пришел к выводу, что они просто ужасны.

Чак почувствовал, как его уши зарделись. Волна мучительной боли прокатилась по всему лицу, подобно изморози, нос и губы онемели.

— Теперь, — продолжала Пышка, — он велит Дарку и Джонсу, своим постоянным авторам, состряпать нечто совершенно другое.

Чак не мог вымолвить ни слова.

— Мне, наверное, следовало бы связаться с ним? — наконец выдавил он из себя осипшим голосом.

— Он ничего не сказал об этом. — Пышка перестала расчесывать волосы и вышла из спальни, снова исчезнув из виду. Поднявшись, Чак последовал за ней в гостиную. Она стояла у видеофона, набирая номер.

— Кому это вы звоните? — требовательно спросил он.

— Одному своему знакомому, — рассеянно ответила Пышка. — Чтобы он забрал меня ужинать.

Надтреснутым от досады голосом, Чак произнес:

— Позвольте мне пригласить вас отужинать со мной. Мне бы это доставило немалое удовольствие.

Девушка даже не удосужилась ответить. Она продолжала набирать номер.

Пройдя к диванчику в виде доколумбовской скамьи, он собрал страницы своего сценария и уложил их в папку. Тем временем Пышка наконец-то дозвонилась к своему дружку. Он услышал, где-то на заднем плане, ее низкий, приглушенный голос.

— До скорого, — бросил на прощанье Чак, надел пальто и быстро направился к выходу.

Пышка даже не повернула головы, всецело увлеченная разговором.

Испытывая глубокое разочарование, он яростно захлопнул за собой дверь и поспешил по устланному ковровой дорожкой коридору к лифту. Дважды он спотыкался и подумал: «Боже, до сих пор еще не прошло воздействие коктейля. Может быть, все случившееся было не более, чем галлюцинацией, вызванной смешением ГБ-40 и чем-то там еще, хоть убей, не помню, как она назвала эту пакость». Мозг его совсем перестал работать, в нем не осталось ни одной живой клетки, ни одной связной мысли. К тому же он совершенно пал духом, и единственное, о чем он еще в состоянии был думать, так это о том, как бы побыстрее выбраться из здания, покинуть Санта-Монику и вернуться в родную Северную Калифорнию, в свою собственную берлогу.

Неужели Лондон оказался прав? Трудно сказать. Пожалуй, дело обстоит именно так, как рассказала девушка. Страницы, которые он отослал Банни, совершенно того не устроили и не о чем больше говорить. Но с другой стороны…

Нужно обязательно связаться с Банни, решил он. Прямо сейчас. По сути, мне следовало позвонить ему еще из квартиры Пышки.

На самом верхнем этаже многоквартирного жилого дома он нашел платную видеофонную кабину. Пройдя в нее, он начал набирать номер штаб-квартиры Хентмана. А затем, вдруг, повесил трубку на рычаг. «Неужели мне так хочется все выяснить?» — спросил он себя, «И хватит ли у меня сил перенести то, что я услышу?»

Покинув видеофонную кабину, на мгновенье задержавшись в вестибюле, он вышел через главный вход здания на улицу, где начинало вечереть. По крайней мере, какое-то время мне следует обождать, пока не прояснится мой рассудок, отметил он про себя. Пока полностью не выветрится та внеземная пакость, которой она меня потчевала.

Засунув руки в карманы, он бесцельно побрел вниз по тротуару, с каждой минутой испытывая все больший страх и отчаяние. Он чувствовал себя совершенно беспомощным, не в силах противостоять полнейшему краху. Он мог только оставаться безучастным свидетелем этого неожиданного коллапса вселенной, бессильный что-либо предпринять, сорванный с насиженного места и подхваченный потоком событий, слишком могущественным, чтобы можно было его осмыслить.

* * *

В его ушах звенел женский голос, беспрерывно повторяющий, словно записанный на пленку:

— Это стоит четверть доллара, сэр. Пожалуйста, кладите монеты, а не купюры.

Ничего не понимая, он осмотрелся и обнаружил, что снова находится в видеофонной кабине. Но кому он звонит? Банни Хентману? Обшарив карманы, он нашел монету в двадцать пять центов, опустил ее в щель монетоприемника платного видеофона. На экране тотчас же появилось изображение.

Нет, не Банни Хентману он звонил. С экрана на него глядело миниатюрное изображение лица Джоан Триест.

— В чем дело? — участливо спросила Джоан. — У тебя просто ужасный вид, Чак. Ты заболел? Откуда ты мне звонишь?

— Я в Санта-Монике, — сказал он. Во всяком случае, он допустил, что это именно так. У него не было никаких воспоминаний об обратном перелете в Район Залива. Да и судя по всему, время еще было не очень позднее. Так ли? Он глянул на часы. Прошло два часа, и теперь было чуть больше восьми. — До сих пор не в состоянии в это поверить, — сказал он, — но сегодня утром меня выставили из ЦРУ как неблагонадежного, а вот теперь…

— Вот те на! — произнесла Джоан, продолжая внимательно слушать.

— По всей вероятности, — проскрежетал он, — меня еще уволил и Банни Хентман, но в этом у меня еще нет стопроцентной уверенности. Потому что, по правде говоря, я очень боюсь разговора с ним.

Наступило молчание. Затем раздался спокойный голос Джоан.

— Ты должен позвонить ему, Чак. Или, может быть, лучше я за тебя это сделаю. Скажу ему, что я твоя секретарша или что-нибудь другое в этом духе — мне это не составит труда, не беспокойся. Назови мне номер видеофона, с которого ты говоришь. И не поддавайся отчаянью, ни в коем случае не падай духом. Я уже достаточно хорошо тебя знаю, поэтому не открою особой тайны, если скажу, что ты вот-вот снова начнешь подумывать о самоубийстве, а если ты попытаешься совершить его в Санта-Монике, я ничем не смогу помочь. Я просто не смогу своевременно добраться туда.

— Спасибо, — сказал Чак. — Так приятно слышать, что есть на свете хоть кто-то, кто неравнодушен к твоей судьбе.

— В твоей жизни за последнее время слишком уж многое рухнуло, — произнесла Джоан с присущей ей проницательностью и здравым смыслом. — Разрыв с женой, теперь вот…

— Позвони ему, — не дал договорить ей Чак. — Вот номер. — Он поднес листок бумаги к видеоэкрану и Джоан переписала номер.

После того, как он дал отбой, он так и остался в кабинке, закурил и погрузился в раздумье. Рассудок его мало-помалу начал проясняться, и теперь его волновало, что же он делал в течение целых двух часов, с шести до восьми. Ноги у него замлели, давала себя знать усталость — по всей вероятности, все это время он провел на ногах. Бесцельно бродил куда глаза глядят по улицам Санта-Моники.

Запустив руку в карман пальто, он извлек металлическую коробочку с капсулами ГБ-40, которую он прихватил с собой, уходя из дому. С немалым трудом он проглотил одну капсулу, не запивая водой. Это должно было — как он полагал — снять усталость. Но ничто, кроме фронтальной лоботомии, не могло устранить понимание катастрофичности положения, в котором он оказался.

Слизистый грибок, подумал он. Может быть, он поможет мне.

Позвонив в справочное бюро Приморского Округа, он раздобыл видеофонный номер Лорда Бегущего Моллюска и тут же набрал его, бросил в щель монету и стал ждать.

Через какое-то время раздался звонок, означавший, что контакт установлен, но картинка на экране так и не появилась.

«Алло», приветствовали его, появившись на экране, слова, не произнесенные вслух, а воспроизведенные визуально. Слизистый грибок, будучи не в состоянии говорить, не мог прибегнуть к помощи звукового тракта.

— Это Чак Риттерсдорф, — произнес он в микрофон.

На экране появились новые слова.

«У вас неприятности. Я, разумеется, не в состоянии читать ваши мысли на таком расстоянии, но улавливаю тончайшие оттенки интонации».

— Вы имеете какое-то влияние на Хентмана? — спросил Чак.

«Как я уже сообщал вам ранее…» слова, воспроизведенные с помощью видеосканнера, узкой ленточкой одно за другим проходили по экрану. «… я даже не знаком с этим индивидуумом».

— По всей вероятности, он меня уволил. Мне хотелось бы, чтобы вы попытались уговорить его взять меня обратно. — О, Господи, подумалось Чаку, мне обязательно нужно иметь работу. Любую, какую угодно работу. — Ведь это вы, — продолжал он, — склонили меня к тому, чтобы подписать предложенный им контракт. На вас можно возложить некоторую долю ответственности за то, что со мною случилось впоследствии.

«А ваша работа в ЦРУ…»

— Приостановлена. Из-за моей близости к Хентману. — Лицо Чака исказилось. — Хентман, видите ли, водится со слишком многими инопланетянами.

«Понятно. Эта ваша служба безопасности в высшей степени поражена всевозможными неврозами. Мне следовало учесть это, но я не учел. А вот вам обязательно нужно было учитывать, поскольку вы уже в течение нескольких лет ее сотрудник».

— Послушайте, я позвонил вам вовсе не для того, чтобы затевать беспредметный разговор о том, кого в большей степени следует за это порицать. Я просто хочу получить работу, любую работу. Мне без нее никак нельзя. — И нужно, отметил он про себя, решить этот вопрос сегодня же вечером. Я не могу ждать.

«Мне нужно поразмыслить над этим», сообщил ему слизистый грибок очередной движущейся полоской слов. «Дайте мне…»

Чак в бешенстве повесил трубку.

Вот так он все время и стоял в замкнутом пространстве кабинки, курил и ждал, строя предположения в отношении того, что скажет ему Джоан, когда позвонит снова. Может случиться, вдруг пришло ему в голову, что она так и не позвонит. Особенно, если вести будут плохими. Ну и каша заварилась! До чего же я докатился…

Раздался звонок.

— Джоан?

Чак облегченно вздохнул, увидев на экране лицо девушки.

— Я позвонила по номеру, что ты мне дал. Вышла на кого-то из его подручных, некоего мистера Фелда. Он был страшно возбужден, и все, что он соизволил сообщить, сводится к тому, чтобы я заглянула в вечерний выпуск гомеобюллетеня.

— О’кей, — сказал Чак и почувствовал, что цепенеет. — Спасибо. Я приобрету лос-анджелесский бюллетень прямо здесь, а с тобой, может быть, встречусь чуть позже. — Он прервал связь, поспешно покинул кабинку видеофона и, выйдя на тротуар, стал искать взглядом бродячий автомат по продаже гомеобюллетеней.

Не прошло и нескольких минут, как у него в руках уже был нужный вечерний выпуск. Он начал его читать здесь же на улице, при свете витрины магазина. То, что он искал, оказалось не первой же полосе. Да иначе и быть не могло. Хентман был самым знаменитым телешутом.

БАННИ ХЕНТМАН, АРЕСТОВАННЫЙ ЦРУ КАК АГЕНТ ВНЕЗЕМНОЙ ДЕРЖАВЫ, БЕЖИТ ИЗ-ПОД СТРАЖИ

ПОСЛЕ ЯРОСТНОЙ СТЫЧКИ С ПРИМЕНЕНИЕМ ЛАЗЕРОВ.

Он дважды перечитал статью, прежде, чем смог поверить прочитанному. А произошло вот что: ЦРУ, на основании данных, полученных с помощью обширной сети автоматически действующих устройств по сбору информации, узнало в конце сегодняшнего дня о том, что синдикат Хентмана отказался от услуг Чака Риттерсдорфа. Для аналитиков из ЦРУ это стало решающим доводом в пользу выдвинутой ими гипотезы, в соответствии с которой Чак Риттерсдорф интересовал Хентмана только в связи с его участием в проекте «Операция Пятьдесят Минут» на спутнике Альфа-III-М2. Следовательно, так они аргументировали свою точку зрения, Хентман был, как они давно уже подозревали, агентом альфиан. Исходя из этой посылки, ЦРУ стало действовать без промедления — потому что собственный информатор Хентмана в ЦРУ, если бы они стали мешкать, успел бы предостеречь его, тем самым дав возможность своевременно сбежать. Все это было так просто и одновременно страшно. У Чака тряслись руки, пока он держал бюллетень как можно ближе к свету.

Но Хентману все-таки удалось скрыться, несмотря на все неотложные меры, предпринятые оперативным персоналом ЦРУ. Возможно, собственная машинерия Хентмана оказалась достаточно эффективной, чтоб загодя предупредить его; для него не стал неожиданным прилет целого взвода быстрого реагирования ЦРУ, который предпринял попытку «накрыть» его, как об этом говорилось в статье, прямо в помещении нью-йоркского телецентра.

Так где же теперь Банни Хентман? По всей вероятности, на пути в систему Альфы. А ГДЕ ЧАК РИТТЕРСДОРФ? На пути в никуда; впереди маячила только напоминающая трясину пустота, где не было ни живых душ, ни каких-либо проблем, ни вообще причин для дальнейшего существования на этом белом свете. Хентман соизволил позвонить Пышке Уивер, восходящей телезвездочке, и сказать ей, что он отвергает сценарий, и он даже не удосужился…

Видеофонный звонок был произведен Хентманом уже вечером, после неудавшейся попытки его арестовать. Следовательно, Пышка знала, где находится Хентман. Или, по меньшей мере, имела возможность узнать. Но это само по себе уже могло стать отправным пунктом.

Взяв такси, он быстро добрался до роскошного многоквартирного дома, в котором жила Пышка Уивер. Расплатившись, он поспешил ко входу и нажал на кнопку вызова ее квартиры.

— Кто там? — Голос ее был все таким же невозмутимым и бесстрастным, даже, пожалуй, более, чем бесстрастным.

— Это Риттерсдорф. Я оставил в вашей квартире часть своего сценария.

— Я что-то не вижу здесь никаких ваших записей, — слова ее, правда, звучали не очень уверенно.

— Если вы меня пустите, мне кажется, я сразу же отыщу их. На все уйдет не более двух-трех минут.

— Ладно. — Внутри высокой металлической двери раздался щелчок, и она отворилась — это Пышка включила электромагнит замка.

Чак сразу же бросился к лифту, ведущему вниз. Дверь в квартиру Пышки была открыта, и он прошмыгнул внутрь. Пышка встретила его в гостиной ледяным равнодушием, стоя со скрещенными на груди руками и безучастно разглядывая ночной пейзаж Лос-Анджелеса на огромном телеэкране в форме окна.

— Здесь нет ни одной страницы вашего чертова сценария, — холодно сообщила она Чаку. — Я даже не знаю, что…

— Меня интересует звонок Банни, — сказал Чак. — Откуда он звонил.

Она посмотрела на него, чуть приподняв одну бровь.

— Не помню.

— Вы хотя бы заглядывали в сегодняшний вечерний гомеобюллетень?

Она ответила не сразу.

— Может быть.

— Банни звонил вам уже после того, как ЦРУ предприняло попытку арестовать его. Вы знаете об этом, и я знаю.

— Ну и что? — Теперь она даже не соизволила взглянуть на него. Никто еще в жизни не относился к Чаку со столь ледяным пренебрежением. И все же, ему почему-то показалось, что, несмотря на всю внешнюю твердость поведения, она была изрядно напугана. Ведь она была еще совсем молоденькой, ей, скорее всего, не было даже двадцати лет. Он решил воспользоваться именно этим обстоятельством и попытать счастья.

— Мисс Уивер, я являюсь агентом ЦРУ. — У него все еще оставалось служебное удостоверение. Теперь он извлек его из внутреннего кармана пальто и протянул девушке. — Вы арестованы.

Она широко раскрыла глаза в изумлении, затем отвернулась, задыхаясь, не в силах даже вскрикнуть от ужаса. И теперь он ясно увидел, как радикально изменился характер ее дыхания. Грудь под плотным красным вязаным свитером учащенно поднималась.

— Вы в самом деле агент ЦРУ? — спросила она сдавленным шепотом. — А я-то поверила, что вы телесценарист. Именно так представил мне вас Банни.

— Мы проникли в синдикат Хентмана. Я выдавал себя за телесценариста. Пройдемте со мною. — Он взял Патрицию Уивер за руку.

— Куда это мы пройдемся? — Она с ужасом вырвалась.

— В лос-анджелесский филиал ЦРУ. Где вас допросят.

— За ЧТО?

— Вам известно, где находится сейчас Банни Хентман, — сказал Чак.

Наступило молчание.

— Откуда мне знать об этом? — сказала девушка и сразу же обмякла. — В самом деле, не знаю. Когда он позвонил, я не знала, что его арестовали и обо всем остальном, что произошло — он мне ничего не сказал об этом. И только тогда, когда я отправилась ужинать, после того, как вы ушли, только тогда я обратила внимание на заголовки бюллетеней. — Девушка, понурив голову, двинулась в сторону спальни. — Мне нужно взять пальто и сумку. И еще не мешало бы чуть подвести губы, а помада в спальне. Но я сказала вам всю правду. Честное слово.

Чак последовал за ней. В спальне Пышка сняла пальто с вешалки в шкафу, затем выдвинула один из ящиков, чтобы взять сумочку.

— Сколько же времени, как вы считаете, меня там продержат? — просила она, запуская руку в сумочку.

— Ну, — ответил он, — не больше, чем… — Он внезапно замолчал. Потому что Пышка держала в руке лазерный пистолет, дуло которого было направлено прямо на него. Его-то она и искала в сумочке.

— Не верю, что вы — агент ЦРУ, — сказала она.

— Но это именно так, — сказал Чак.

— Убирайтесь отсюда. Не понимаю, чего вы пытаетесь достичь, но Банни дал мне эту штуковину и велел пустить ее в ход в случае необходимости. — Рука ее дрожала, но дуло пистолета оставалось направленным на Чака. — Пожалуйста, уходите. Оставьте в покое мою квартиру — если вы этого сейчас же не сделаете, я убью вас. Честное слово, убью. Я говорю это совершенно серьезно. — Вид у девушки был смертельно перепуганный.

Повернувшись, Чак вышел из квартиры, понуро побрел по коридору к лифту. Кабина все еще оставалась на этаже, и он вошел в нее.

Через несколько мгновений он уже был на плохо освещенном тротуаре. Что же, ничего не поделаешь. У него всегда так — предполагаешь одно, получается совсем другое, вернее, просто ничего не получается. С другой стороны, стоически рассуждал он, он ничего не потерял… кроме, пожалуй, чувства собственного достоинства. Да и оно, дайте только срок, еще вернется к нему.

Теперь здесь больше уже нечего делать. Оставалось одно — вернуться в Северную Калифорнию.

Пятнадцати минутами позже он был в воздухе, направляясь домой, в убогую квартиру в Приморском Округе. Времяпрепровождение в Лос-Анджелесе оказалось далеко не из самых приятных.

* * *

Когда он прибыл домой, то обнаружил, что в квартире включен и свет, и электронагреватель; слушая по ГКВ одну из ранних симфоний Гайдна, в кресле удобно расположилась Джоан Триест. Завидев Чака, она тотчас же вскочила на ноги.

— Слава тебе, Господи. Я так за тебя беспокоилась. — Наклонившись, она подняла с ковра сан-францисскую «Кроникл». — Ты, наверное, уже видел сегодняшние вечерние газеты. Каким образом все это соотносится с тобой? Это означает, что теперь ЦРУ охотится и за тобой? Как за одним из служащих Хентмана?

— Их сам черт не разберет, — ответил он, прикрывая за собой входную дверь. Насколько ему удалось разобраться в сложившейся ситуации, он вряд ли теперь представлял какой-либо интерес для ЦРУ, но над этим еще следовало серьезно поразмыслить — в этом Джоан была несомненно права. Пройдя в кухню, он поставил на огонь чайник, чтобы вскипятить воду для кофе, остро ощущая, как ему недостает, особенно в такие минуты автоматической кофеварки, которую он купил для Мэри — купил, а теперь оставил ей, вместе со всем остальным.

В дверях кухни появилась Джоан.

— Чак, мне кажется, что тебе следовало бы позвонить в ЦРУ. Переговорить с кем-нибудь, кого ты там хорошо знаешь. С бывшим босом, например. О’кей?

— Ты такая законопослушная, — с горечью произнес Чак. — Всегда заодно с властями — верно? — Он не рассказал ей, что в самый критический момент, когда все вокруг него рушилось и прямо на глазах шло прахом, первым ЕГО побуждением было отыскать Банни Хентмана, а не обращаться за помощью в ЦРУ.

— Пожалуйста, — не унималась Джоан. — Я ведь советовалась с Лордом Бегущим Моллюском, он думает точно также. Я слушала по радио последние известия. В них говорилось что-то об арестах других работников аппарата Хентмана.

— Оставь меня, пожалуйста, в покое — ни о чем больше я не прошу. — Он выставил банку с растворимым кофе. Руки его тряслись, когда он насыпал в чашку полную десертную ложку.

— Если ты не свяжешься с ними, — решительно заявила Джоан, — тогда я ничего не смогу для тебя сделать. Так что мне, пожалуй, лучше уйти.

— А что вообще ты могла бы для меня сделать? — спросил Чак. — Что ты особого сделала для меня в прошлом? Бьюсь об заклад, что я первый из тех, с кем ты когда-либо встречалась, который потерял две работы в один день.

— Тогда что же ты собираешься делать теперь?

— Я подумаю. Может быть, эмигрирую на Альфу. — А если уж быть точным, подумал он, на Альфу-III-М2. Удастся ли мне отыскать Хентмана?

— Значит, ЦРУ рассудило совершенно правильно, — сказала Джоан, в глазах ее вспыхнула затаенная ненависть. — Синдикат Хентмана был на содержании у иностранной державы.

— О Боже! — воскликнул Чак с отвращением. — Война ведь закончилась много лет тому назад! Мне тошно от этого вздора. Всюду только и мерещатся персонажи кукольной комедии «плаща и кинжала». Я сыт этим по горло до конца своих дней. Если я уж вознамерюсь эмигрировать, то позвольте мне это сделать без каких-либо помех.

— Что мне следовало бы сделать, — сказала Джоан без особого энтузиазма, — так это арестовать тебя. Я вооружена. — Она тут же продемонстрировала миниатюрное, но, вне всякого сомнения, достаточно эффективное личное оружие. — Но я просто не могу заставить себя это сделать. Я очень тебе сочувствую. Как это ты умудрился превратить свою жизнь в сплошной кошмар? Даже несмотря на все настойчивые попытки Лорда Бегущего Моллюска.

— Как раз он-то и виноват в этом больше всего, — сказал Чак.

— Он только хотел помочь. Он же не рассчитывал на такую вопиющую безответственность. — Глаза ее пылали гневом. — Неудивительно, что Мэри развелась с тобой.

Чак громко застонал в изнеможении.

— Ты даже не предпринял малейших попыток повлиять на ход событий, — продолжала Джоан. — Ты сразу же сдался. Опустил руки. Ты… — Она вдруг замолчала и пристально посмотрела на чака. Он тоже услышал ЭТО. Мысли слизистого грибка с Ганимеда из квартиры на противоположной стороне коридора.

«Мистер Риттерсдорф, по коридору к вашей квартире направляется какой-то господин. Он вооружен и намерен принудить вас уйти вместе с ним. Я не в состоянии определить, кто он или что еще он от вас хочет, потому что его черепная коробка покрыта неким подобием заземленной сетки, служащей защитным экраном от телепатов. Из чего следует, что это либо военный, либо сотрудник службы безопасности или полиции, или, наконец, член преступной или антиправительственной организации. В любом случае, вам необходимо быть начеку».

— Отдайте мне этот миниатюрный лазерный пистолет.

— Нет. — Джоан вынула его из кобуры и направила в сторону двери. Лицо ее при этом оставалось безмятежно спокойным. Очевидно, она прекрасно владела собой.

— Боже мой, — взмолился Чак, — неужели ты не боишься, что тебя могут убить? — Он знал, что сейчас произойдет нечто ужасное, знал настолько определенно, словно обладал способностью предвидеть, доступной разве что только провидцу. Рука его взметнулась со скоростью кончика хлыста, он вцепился в дуло пистолета и выдернул его из руки девушки. Пистолет, однако, выпал; они оба одновременно рванулись, чтобы схватить его — и столкнулись, в результате чего Джоан отлетела к стенке. Цепкие пальцы Чака нашарили на полу лазерную трубку. Он выпрямился, держа ее в руке…

Что-то ударило его по руке, и он ощутил жар. Трубка выпала, громко стукнувшись о пол, и укатилась куда-то. В то же мгновение в ушах зазвенел громкий мужской голос, голос, абсолютно ему незнакомый.

— Риттерсдорф, я убью девчонку, если вы попытаетесь снова поднять эту трубку.

Мужчина, который уже был в гостиной, прикрыл за собой дверь и сделал несколько шагов в сторону кухни, направив на Джоан дуло своего собственного лазера. Он был средних лет, в дешевом сером пальто из отечественной ткани и странного вида допотопных сапогах; у Чака тут же сложилось впечатление, что человек этот родом из абсолютно чуждого окружения, возможно, даже с другой планеты.

— Я думаю, он от Хентмана, — сказала Джоан, медленно выпрямляясь во весь рост. — Так что, скорее всего, слова у него не станут расходиться с делом. Но если вы считаете, что сумеете овладеть трубкой прежде, чем…

— Нет, — тут же ответил девушке Чак. — Мы оба погибнем. — Он затем повернулся к незнакомцу. — Я пытался связаться с Хентманом раньше.

— Хорошо, — сказал мужчина и сделал жест рукой в сторону двери. — Леди может остаться. Мне нужны только вы, мистер Риттерсдорф. Идемте со мной и давайте больше не будем припираться. Нам предстоит неблизкий путь.

— Вы можете проверить, спросив у Пышки Уивер, — сказал Чак, выходя в коридор впереди мужчины.

За спиной у него незнакомец проворчал.

— Хватит болтать, мистер Риттерсдорф. Сегодня уже и без того предостаточно всяких разговоров.

— Каких же именно? — Чак приостановился, ощущая, как быстро нарастает в нем животный страх.

— Таких, как о вашем проникновении в синдикат в качестве соглядатая ЦРУ. Мы теперь понимаем, почему вы хотели заполучить работу телесценариста — она была вам необходима для сбора улик против Банни. Так какие же улики вы в результате заполучили? Увидели у него в гостях альфианина. Но разве это преступление?

— Нет, — согласился Чак.

— Они намерены забодать его до смерти за это, — сказал незнакомец с пистолетом. — Черт возьми, да ведь им же прекрасно известно, уже много лет, что Бан жил в системе Альфы. Война давно закончилась. Никто не спорит, что в коммерческом плане он очень тесно связан с Альфой. А кто из бизнесменов не связан? Но он крупная фигура в масштабах всей страны. Он хорошо известен в самых различных сферах общества. Я сейчас скажу вам, почему ЦРУ настолько взъерепенилось, что решило обрушить на него весь свой гнев. Все дело в идее Бана воспользоваться сценарием, в котором сим кого-то убивает. ЦРУ посчитало, что он начинает использовать свое телешоу для…

Впереди по коридору, приняв вид огромной груды желтоватой протоплазмы, их взорам явился слизистый грибок с Ганимеда, преградив им дорогу. Он только-только выплыл из своей квартиры.

— Пропустите нас, — потребовал вооруженный незнакомец.

«Прошу прощения», принял Чак мысли Лорда Бегущего Моллюска, «но я — коллега мистера Риттерсдорфа и было бы весьма непрактичным с моей стороны допустить, чтобы его увели отсюда в качестве пленника».

Раздался треск лазерного луча, вспоровшего воздух. Узкий красный сноп энергии пронесся мимо Чака и исчез в бесформенной груде протоплазмы. Раздался громкий хруст, как будто порвалась какая-то плотная ткань, после чего слизистый грибок весь сморщился и почти мгновенно превратился, потеряв всю заполнявшую его тело жидкость, в черную, покрытую запекшейся коркой каплевидную массу, которая тут же стала дымиться и выбрасывать из себя горячие брызги, мгновенно обугливавшие деревянный пол коридора, куда они попадали.

— Ступайте, — велел Чаку вооруженный незнакомец.

— Он мертв, — сказал Чак, не в силах уразуметь произошедшее.

— Их еще немало осталось, — произнес вооруженный незнакомец. — На Ганимеде. — Его мясистое лицо ничего не выражало, и оставалось угрюмо настороженным. — Когда мы войдем в кабину лифта, извольте нажать самую верхнюю кнопку. Мой корабль припаркован на крыше. Ну и паршивое же место — неужели так трудно было устроить посадочную площадку хоть чуть-чуть больших размеров.

Совершенно ошеломленный, Чак вошел в лифт. Вооруженный лазером незнакомец последовал за ним и через несколько секунд они уже достигли крыши. Погода была промозглой, туманной. Чак обратился к незнакомцу.

— Назовите хотя бы свое имя. Только имя и ничего больше.

— Для чего?

— Чтобы я мог когда-нибудь отыскать вас. И рассчитаться за гибель Лорда Бегущего Моллюска. — Когда-нибудь, рано или поздно, пути его и этого типа все равно пересекутся.

— С преогромным удовольствием сообщаю вам свое имя, — сказал незнакомец, заталкивая Чака в припаркованную на крыше «блоху». Ее посадочные огни мигали в ночном тумане, а турбины чуть слышно жужжали. — Альф Чериган, — произнес он, усаживаясь на сиденье водителя.

Чак кивнул в знак благодарности.

— Вам понравилось мое имя? Оно оказалось приятным для вашего слуха?

Ничего не говоря, Чак уставился вперед.

— Вы что-то примолкли, — заметил Чериган. — В этом нет ничего хорошего, ибо вам и мне предстоит сидеть в этом тесном курятнике, пока не доберемся до расположенного на Луне Браге-Сити. — Он протянул руку и включил автопилот.

«Блоха» под ним взбрыкнулась и подпрыгнула, но не поднялась в небо.

— Ждите здесь, — сказал Чериган, красноречиво помахав дулом лазерного пистолета под самым носом Чака. — И не смейте притрагиваться к рычагам управления. — Открыв дверь, он стал раздраженно вглядываться в темноту люка, пытаясь выяснить, по какой причине аппарат застрял на крыше. — Вот дьявол! Вся внешняя проводка к задним соплам… — речь его оборвалась. Дернувшись всем телом, он высунул голову из люка, а затем, уже снова сидя и кабине, в ответ выстрелил из лазера.

Откуда-то из укрытия на крыше мглу ночи прорезал ответный луч, параллельный выпущенному Чериганом, и точно поразил цель. Чериган выронил оружие и забился в предсмертных судорогах, ударяясь о стенки кабины, затем согнулся вдвое и повалился на сиденье как забитое животное. Нижняя челюсть его отвисла, глаза закатились и потускнели.

Наклонившись, Чак подобрал валявшийся на полу кабины лучемет, затем осторожно выглянул наружу. Интересно, кто же это, там, в ночной мгле? Оказалось, что это Джоан. Она, не теряя времени, последовала за ними в коридор и, воспользовавшись аварийным лифтом, успела подняться на крышу вслед за ними. Нетвердо держась на ногах, Чак выбрался из кабины «блохи» и окликнул девушку. Чериган совершил всего лишь одну, но роковую ошибку. Его не предупредили, что Джоан работала в полиции, была вооружена и привыкла к непредвиденным опасностям. Даже Чаку было трудно до конца осознать, насколько быстро она все это проделала — первым выстрелом повредила систему управления «блохой», а вторым — сразила Альфа Черигана.

— Тебе случайно не досталось? — спросила Джоан. — Я тебя как будто не задела, верно?

— Лазерный луч прошел мимо меня, — успокоил ее Чак.

— Послушай, — она подошла и заглянула в верхний люк. То, что минуту назад было Альфом Чериганом, теперь было скрюченным трупом, валявшимся на полу кабины. — А ведь я могу еще воскресить его. Не забыл? Хочешь, чтобы я это сделала, Чак?

Он на мгновение задумался. Вспомнил о судьбе Лорда Бегущего Моллюска. И только поэтому отрицательно покачал головой.

— Дело твое, — сказала Джоан. — Ну и пусть остается мертвым. Мне это не очень-то по душе, но я понимаю, что нельзя иначе.

— А как насчет Лорда…

— Чак, ему я уже ничем не могу помочь. Слишком поздно. Прошло больше пяти минут. Я стояла перед выбором: или остаться там с ним, или последовать за вами и попытаться помочь тебе.

— Мне кажется, было бы куда лучше, если бы ты…

— Нет, — твердо сказала Джоан. — Я правильно поступила. Ты сейчас поймешь почему. У тебя есть увеличительное стекло?

— Нет, разумеется, — совершенно сбитый с толку, ответил Чак.

— Загляни в ремонтный отсек «блохи». Он расположен под приборной панелью. Там должны быть специальные микроинструменты для ремонта миниатюризированных модулей схемы управления… Среди них ты обязательно найдешь лупу.

Открыв ремонтный отсек, Чак стал рассеянно в нем шарить. И действительно, через секунду-другую его пальцы нащупали ювелирную лупу. Он вышел из кабины, держа ее в руках.

— Теперь вернемся вниз, — сказала Джоан. — Туда, где он остался.

Через минуту-другую они оба склонились над горсткой золы, которая еще совсем недавно была их соседом, слизистым грибком с Ганимеда.

— Вставь лупу себе в глаз, — проинструктировала его Джоан, — и обыщи все вокруг. В непосредственной близости и, в особенности, среди золы.

— И что же искать?

— Его споры, — ответила Джоан.

Застигнутый врасплох, Чак только произнес нерешительно:

— Неужели у него еще была возможность…

— Спорообразование у них рефлекторное, оно начинается, когда грибок подвергается нападению. И происходит, как я полагаю, мгновенно. Споры микроскопические, круглые, бурого цвета. С помощью лупы их совсем нетрудно отыскать. Пока ты будешь их разыскивать, я займусь приготовлением питательной среды для их выращивания.

Она скрылась из виду в квартире Чака; сам он еще какое-то время постоял, не зная, что делать, а затем опустился на четвереньки и стал искать на ковровой дорожке коридора споры, оставленные Лордом Бегущим Моллюском.

Когда Джоан вернулась, у него в ладони были семь крошечных шариков. Под лупой они выглядели гладкими и блестящими. Коричневый цвет их говорил о том, что это именно те споры, которые он искал. Да и нашел он их рядом с тем местом, где лежали останки слизистого грибка.

— Им нужна почва, — сказала Джоан, наблюдая за тем, как он осторожно укладывает споры в мерную кружку, найденную в кухне. — И влага. И время. Отыщи их хотя бы десятка два, потому что, разумеется, не все из них выживут.

В конце концов ему удалось собрать на грязном истрепанном ковре двадцать пять спор. Все они были уложены в кружку, а затем он и Джоан спустились на самый нижний этаж здания и вышли на задний двор. В непроглядной ночной темноте они голыми руками подбирали с поверхности земли комья почвы, крошили их пальцами и просеянный чернозем высыпали в мерную кружку. Джоан отыскала шланг для полива, обрызгала мелкими водяными каплями почву, после чего плотно прикрыла кружку полиэтиленовой пленкой, чтобы в нее не проникал воздух.

— На Ганимеде, — пояснила она, — атмосфера теплая и влажная. Это лучшее, что я в состоянии сделать для того, чтобы воспроизвести наиболее благоприятные условия для развития спор. Как мне кажется, этого вполне достаточно. Лорд Б.М. рассказал мне как-то, что в случаях крайней необходимости грибкам с Ганимеда удается добиться успешного созревания спор даже на открытом воздухе. Так что — будем надеяться… — Вместе с Чаком она вернулась в здание, осторожно неся перед собой кружку.

— И сколько времени придется ждать? — спросил Чак.

— Когда нам станет известен результат?

— Точно не знаю. Дня два или — а бывало и такое — даже два месяца, все зависит от того, в какой фазе находится Луна. Это может показаться суеверным, но именно Луна оказывает решающее влияние на оживление спор. И с этим фактом приходится мириться. Чем Луна полнее, тем лучше. В какой фазе она сейчас, можно узнать из вечерне го гомеобюллетеня. — Они поднялись на этаж, где располагалась квартира Чака.

— Какая часть памяти будет передана… — он запнулся в нерешительности, — … следующему поколению слизистых грибков? Будут ли они помнить о том, что здесь произошло?

— Это зависит всецело от того, насколько быстро ему удалось произвести спорообразование, — произнесла Джоан, просматривавшая в это время гомеобюллетень. — Если ему удалось выбросить все споры… — Она отложила в сторону бюллетень. — Споры проклюнутся буквально через несколько дней.

— Что случится, — спросил Чак, — если я заберу их с собой, если надумаю покинуть Землю? Уберу их из-под благотворного воздействия Луны?

— Они все равно будут продолжать развиваться. Но тогда для прорастания может потребоваться гораздо больше времени. Что это у вас на уме?

— Если синдикат Хентмана высылает кого-то, поручив ему охыскать меня, — сказал Чак, — и с ним что-нибудь случается…

— О да, разумеется, — согласилась Джоан. — Они пошлют еще одного. По всей вероятности, не позже, чем через несколько часов, как только поймут, что миссия первого оказалась неудачной. А при нем еще, возможно, была специальная рация, которая включается, как только перестает биться сердце. В самом деле, ты абсолютно прав. Тебе следует покинуть Землю, и сделать это как можно быстрее. Но каким образом, Чак? Для того, чтобы по-настоящему исчезнуть, не оставив ни малейших следов, нужно проявить немалую находчивость и изобретательность. К тому же для этого нужны большие деньги и широкая поддержка, чем ты не располагаешь. У тебя сейчас нет никаких источников дохода. И вообще есть ли какие-нибудь сбережения?

— Все, что было на нашем общем счету, досталось Мэри, — сказал Чак, после чего сел и закурил. Он явно над чем-то задумался. — У меня есть одна идея, — сказал он в конце концов, — относительно того, что стоило бы попытаться сделать. Я предпочел бы, чтобы ты не слышала о ней. Ты меня понимаешь? Или я произвожу впечатление всего лишь обуянного страхом неврастеника?

— Ты производишь впечатление просто несколько встревоженного человека. А иначе и быть не может в том положении, в котором ты оказался. — Джоан встала. — Я выйду в коридор. Я понимаю, что ты хочешь позвонить по видеофону. Пока ты будешь говорить, я свяжусь с департаментом полиции Округа Росс и попрошу, чтобы сюда прислали наряд забрать труп незнакомца, оставшийся в кабине «блохи» у нас на крыше. — Однако у самой двери она замешкалась. — Чак, я очень рада, что мне удалось помешать им забрать тебя. Я еле успела. Куда направлялась эта «блоха»?

— Мне не хочется говорить это. Ради твоего же собственного благополучия.

Девушка понимающе кивнула, после чего прикрыла за собой дверь. Теперь он остался совершенно один в квартире.

Чак не медля позвонил в сан-францисский филиал ЦРУ. Хотя на это и потребовалось некоторое время, ему в конце концов удалось найти своего бывшего босса, Джека Элвуда. Находившийся дома, в кругу семьи, Элвуд был очень недоволен, когда его позвали к видеофону. Недовольство еще больше возросло, когда он увидел, кому он обязан этим вызовом.

— Я хочу заключить с вами сделку, — сказал Чак.

— Какую еще там сделку! Мы нисколько не сомневаемся в том, что это именно вы, непосредственно или косвенно, но предупредили Хентмана, предоставив ему возможность бежать. Разве не так все было на самом деле? Мы даже знаем, с чьей помощью вы это сделали — с помощью очередной любовницы Хентмана, начинающей актрисы из Санта-Моники. — Элвуд нахмурился.

Это оказалось новостью для Чака. Он даже не подозревал, какую роль во всем это сыграла Пышка Уивер. Тем не менее, теперь это вряд ли имело значение.

— Я вот о чем хочу с вами договориться, — сказал Чак. — А если уж официально, то договориться с ЦРУ. Я знаю, где находится Хентман.

— Это меня нисколько не удивляет. Что в самом деле удивляет, так это ваша готовность рассказать об этом. Чем это вызвано, Чак? Размолвкой в хентмановской счастливой семейке, в результате которой вас вышвырнули на помойку?

— Синдикат Хентмана уже подослал ко мне одного благодетеля, — сказал Чак. — Нам удалось отделаться от него, но за первым последует еще один, а за ним и третий, пока в конце концов Хентман не доконает меня. — Он не удосужился даже попытаться объяснить Элвуду в насколько затруднительном положении он оказался; его бывший босс все равно не поверит, и в любом случае стоящие перед ним проблемы так и останутся столь же трудноразрешимыми. — Я открою вам, где окопался Хентман, в обмен на сверхсветовой корабль ЦРУ. Межзвездный корабль, один из тех небольших сверхсветовых звездолетов, которые военные используют для разведки или для преследования спасающегося бегством противника. Я знаю, что вы получили несколько таких кораблей. Вам не так уж обременительно поступиться одним из них, но взамен вы получаете нечто такое, что поистине составляет для вас огромную ценность. К тому же я верну вам этот корабль — со временем. Мне бы только попользоваться им в течение довольно короткого срока.

— У меня в самом деле создается впечатление, что вы весьма серьезно настроены выйти из игры, — язвительно заметил Элвуд.

— Можете не сомневаться.

— Ладно. — Элвуд равнодушно пожал плечами. — Поверю вам. А почему бы и нет? Я ровным счетом ничего не теряю. Говорите, где находится Хентман. Корабль для вас будет готов через пять часов.

Другими словами, сразу же сообразил Чак, они задержат корабль ровно на то время, которое им понадобится для проверки истинности сообщенной мной информации. Если Хентмана не найдут, то не будет и корабля. Но ведь совершенно бесполезно ожидать от профи из ЦРУ, что они станут поступать иначе — такое у них ремесло, а жизнь их — бесконечная карточная игра.

— Хентман на Луне, в Браге-Сити, — упавшим голосом произнес Чак.

— Ждите в своей квартире, — мгновенно ответил Элвуд. — Корабль будет там к двум часам после полуночи. ЕСЛИ… — он многозначительно посмотрел на Чака.

Прервав разговор, Чак поспешил к сервировочному столику в гостиной, чтобы поднять с него догоревший почти что уже до самого конца сигаретный окурок. Что ж, если корабль не появится к условленному сроку, это будет означать полнейшее крушение всяких надежд; у него не было больше никаких планов, никаких запасных вариантов. Может быть, Джоан Триест спасет его снова, может быть, даже воскресит его после того, как в действительности его убьет подосланный Хентманом громила… Но если он и дальше будет оставаться на Земле, рано или поздно его найдут и безжалостно уничтожат или, в лучшем случае, поймают и лишат свободы. В наши дни устройства обнаружения просто слишком хороши, чтобы можно было питать надежды на то, что удастся ускользнуть от них на сколько-нибудь значительное время. Они все равно выявят разыскиваемое лицо где угодно на Земле. На Луне же, где в отличие от Земли, имеются обширные неразведанные пространства, такое обнаружение наталкивается на целый ряд трудноразрешимых технических проблем. К тому же еще существуют удаленные планеты и их спутники, где розыск, как бы изощренно он ни проводился, практически неосуществим.

Одним из таких мест была и система Альфы. Например, у Альфы-III имеется несколько спутников, в том числе и злополучный М2. Особенно М2. На борту сверхсветового корабля ЦРУ туда можно добраться всего лишь за несколько дней. Как это проделала Мэри и вся ее шайка.

Открыв дверь в коридор, он окликнул Джоан.

— Все в порядке, я завершил свой разговор. Вот так-то.

— Так значит, ты в самом деле покидаешь Землю? — Глаза Джоан округлились и одновременно потускнели.

— Еще ничего толком неизвестно… — Он сел и приготовился к мучительному ожиданию.

Джоан очень осторожно поставила мерную кружку со спорами Лорда Бегущего Моллюска на ручку кресла, в котором сидел Чак.

— Я отдаю это тебе. Ты хочешь, чтобы они остались у тебя, я знаю, — ведь это за тебя он отдал свою жизнь, и ты чувствуешь себя в ответе за это. Давай-ка я лучше расскажу, что делать, как только споры начнут проявлять активность.

Он взял ручку и бумагу, чтобы записать ее наставления.

Прошло на самом деле несколько часов, пока он — а тем временем прибыл наряд из департамента полиции Округа Росс, забрал с собой находившийся на крыше труп, и Джоан Триест ушла вместе с полицейскими — до конца не осознал, что же он наделал. Значит, Банни Хентман оказался прав. Он выдал Хентмана ЦРУ. Но ведь поступил он так только ради спасения своей жизни. Это, однако, врял ли оправдало бы его в глазах Хентмана. Тот тоже пытался спасти СВОЮ жизнь.

В любом случае сделанного не вернешь. Сидя один в пустой квартире, он продолжал ждать прибытия принадлежащего ЦРУ межзвездного корабля. Корабля, который, по всей вероятности, так никогда и не прибудет. И что тогда? Тогда, твердо решил он, я так и буду сидеть здесь и ждать кого-нибудь еще, хотя бы следующего громилу из окружения Хентмана. И жизнь мою можно будет отмерять тогда чайными ложками.

А ждать еще нужно было чертовски долго!

Глава X

Слегка поклонившись, Габриель Бейнс произнес:

— Мы — единственно законный орган, обладающий всей полнотой власти на данной территории, и наивысшая инстанция, решения которой не подлежат отмене или пересмотру. — Он, с откровенно вызывающей учтивостью, предложил стул психологу с Земли, доктору Мэри Риттерсдорф. Она ответила сдержанной улыбкой. Ему показалось, что у нее усталый вид. Улыбка ее в самом деле выражала чистосердечную благодарность.

Члены совета представились доктору Риттерсдорфу каждый по-своему, в соответствии с собственными характерными особенностями.

— Говард Строу. Маний.

— Д-Джекоб Саймион. — Саймиону не удалось сдержать идиотской ухмылки. — Из поселка гебов, где сел ваш корабль.

— Анетта Голдинг. Поли. — Взгляд ее оставался настороженным, она выпрямилась, не поднимаясь со стула, и теперь пристально наблюдала за женщиной-психологом, которая самым бесцеремонным образом вторглась в их жизнь.

— Ингрид Хибблер. Один, два, три. Оден.

— Это должно быть… — доктор Риттерсдорф на мгновенье задумалась. — О да, разумеется. Одержимые навязчивое идеей.

— Омар Даймонд. Разрешаю вам самим догадаться, какой из кланов я представляю. — Даймонд рассеянным взглядом обвел помещение, где заседал совет, затем, казалось, весь ушел в себя, к немалой досаде Габриеля Бейнса. Сейчас вряд ли было подходящее время для проявления индивидуальной активности, пусть даже и мистического характера. Пришла пора, когда все они должны функционировать как единое целое или вообще ничего не делать.

— Дино Уоттерс, — невыразительно, с безысходностью в голосе произнес депр. Он попытался было сказать еще что-то, затем осекся; бремя пессимизма, полнейшей безнадежности оказалось слишком для него велико. Он снова опустил голову, вперил отсутствующий взгляд в пол и стал тереть пальцами лоб, чтобы хоть как-то унять нервный тик.

— А кто я, доктор Риттерсдорф, вы уже знаете, — сказал Бейнс и стал шелестеть лежавшими перед ним бумагами. В них зафиксирован плод объединенных усилий всех членов совета, это своего рода их совместный манифест. — Выражаем искреннюю благодарность за то, что вы сюда прибыли, — начал он, но затем стал прочищать горло, так как голос его стал хриплым от напряжения.

— Спасибо вам за то, что вы позволили мне присутствовать здесь, — произнесла доктор Риттерсдорф официальным тоном, однако, как ему показалось, одновременно и несколько угрожающим. Взгляд ее оставался суровым.

— Вы просите разрешения на посещение и других поселков, кроме Гандитауна. В особенности же вы настаиваете на том, чтобы вам разрешили произвести обследование поселка Высоты Да-Винчи. Мы обсудили вашу просьбу. И приняли решение отклонить ее.

— Понимаю, — кивнув, сказала доктор Риттерсдорф.

— Скажите ей почему, — громко произнес Говард Строу. Лицо его исказилось, он ни на мгновенье не отрывал глаз от дамы-психолога с Земли. Его ненависть к ней наполнила все помещение и до предела накалила атмосферу. У Габриеля Бейнса было такое ощущение, что он вот-вот задохнется.

Подняв руку, доктор Риттерсдорф предложила:

— Подождите. Сначала зачитайте мне свое совместное заявление. — Она обвела всех по очереди членов совета неторопливым, твердым и абсолютно профессиональным испытующим взглядом. Ответный взгляд Говарда Строу был исполнен нескрываемой злобы. Джекоб Саймион быстро наклонил голову и только глуповато улыбнулся, чтобы не привлекать к себе внимания психолога. Анетта Голдинг побледнела и стала нервно царапать свой большой палец. Депр даже не заметил, что какое-то время находился под пристальным наблюдением, он так ни разу и не поднял головы. Ответный взгляд шиза, Омара Даймонда, был слащаво покровительственным, однако, как показалось Бейнсу, за этим скрывалась тревога. У Даймонда был такой вид, что Бейнс даже стал опасаться, как бы тот в любое мгновенье не закусил удила.

Что же касается себя самого, то он нашел доктора Риттерсдорф весьма привлекательной особой. И ему стало интересно — что все-таки означает ее прибытие сюда одной, без мужа. К тому же наряд доктор Риттерсдорф совершенно необъяснимо не соответствовал деловому характеру ее встречи с представителями всех населявших спутник кланов, ибо был подчеркнуто женственным: черный свитер и юбка, золоченые босоножки с загнутыми самым озорным образом вверх носками. Плюс ко всему — стройные ноги без чулок. Свитер, как заметил Бейнс, облегал ее фигуру чуть плотнее, чем следует. Было ли все это сознательным со стороны миссис Риттерсдорф? Этого он сказать не мог, однако в любом случае, он вдруг обнаружил, что все его внимание приковано не к тому, о чем она говорила, а к ее четко вырисовывающейся под свитером груди. Она была не такой уж большой, но выпуклой и сЬвершенно не отвислой. Ему очень понравилась ее грудь.

Интересно, подумал он, не ищет ли эта женщина — а было ей, судя по всему, лет тридцать — тридцать пять, что предполагало, что как женщина она безусловно вступила в пору самого расцвета, — так вот, не ищет ли она чего-либо большего, чем просто успеха на профессиональном поприще. У него было, хотя и интуитивное, но очень сильное предчувствие, что доктора Риттерсдорф преследует не только желание получше справиться со стоящими перед ней как специалистом задачами, но и чисто личные побуждения. Она сама вряд ли осознавала это. Женское тело, отметил он про себя, само выбирает пути самовыражения, которые зачастую вступают в противоречие с теми целями, которые ставит сознание. Сегодняшним утром, поднявшись с постели, доктор Риттерсдорф, возможно, просто решила, что неплохо бы одеть именно этот черный свитер, после чего больше об этом не думала. Но тело, повинуясь гормонам, выделяемым прекрасно функционирующими железами внутренней секреции, куда лучше, чем мозг, понимает что к чему.

И это вызвало соответствующий отклик в аналогичной части его организма. Однако, в его случае такая реакция была еще и сознательной. И, отметил он про себя, это можно будет обернуть на пользу всей нашей колонии. Эта личная ее заинтересованность, в какой-то мере даже сопричастность, может стать серьезной помехой для наших противников, а нам сослужить немалую пользу. Размышляя над этим, он почувствовал, как все больше соскальзывает к состоянию изощренной защиты.

Ум его был полон самых различных замыслов, непроизвольных и тщательно проработанных, направленных на то, чтобы обезопасить не только себя, но и своих коллег.

— Доктор Риттерсдорф, — вкрадчиво произнес он, — прежде, чем мы сможем разрешить вам посетить несколько наших поселков, делегация, составленная из представителей всех наших кланов, должна обязательно произвести инспекцию вашего корабля, чтобы выяснить, имеется ли вообше какое-либо вооружение на борту вашего корабля, а если имеется — то каковы его возможности и технические характеристики. В случае отказа переговоры теряют смысл.

— Мы невооружены, — ответила доктор Риттерсдорф.

— Тем не менее, — продолжал Габриель Бейнс, — я предлагаю вам, чтобы вы разрешили мне и, может быть, еще одному из членов нашего совета, сопровождать вас до самой вашей базы. У меня есть воззвание… — он зашуршал манифестом, — в котором вашему кораблю предлагается покинуть Гандитаун в ближайшие сорок восемь земных часов. Если вы на это не согласитесь… — тут он посмотрел на Строу, который удовлетворенно кивнул, — … мы начнем боевые операции против вас на том основании, что для нас вы непрошенные враждебно настроенные по отношению к нам пришельцы.

— Мне вполне понятно ваше мировосприятие, — тихим, хорошо поставленным голосом произнесла доктор Риттерсдорф. — Вы очень долго живете здесь в состоянии полной изоляции. Но… — она теперь обращалась непосредственно к нему; ее красивые, умные глаза многозначительно встретились с его глазами, — я опасаюсь того, что мне придется заострить ваше внимание на некотором факте, который все вы, возможно, найдете крайне для себя неприятным. Вы, каждый в отдельности и все вместе, безусловно являетесь душевнобольными.

Наступила долгая, гнетущая тишина.

— Черт возьми, — выругался Строу, не имея в виду кого-либо в особенности. — Мы, что зря разнесли вдребезги это гнусное место много лет тому назад? Эту так называемую «лечебницу», которая на самом деле была концентрационным лагерем. — Губы его искривились в язвительной усмешке. — В целях эксплуатации рабского труда.

— Должна, к сожалению, констатировать, — спокойно отпарировала доктор Риттерсдорф, — что вы ошибаетесь. Это был самый настоящий госпиталь, и вы просто обязаны принять это во внимание в качестве немаловажного фактора при рассмотрении любых своих планов, касающихся нас. Я не лгу вам. Я говорю вам голую, ничем не приукрашенную правду.

— Квид эст веритас? — пробормотал знаменитое древнеримское изречение Бейнс.

— Простите?

— «Что есть истина?» — повторил уже по-английски Бейнс. — Вам не приходило в голову, доктор, что за последнее десятилетие мы здесь смогли сами справиться с теми серьезными проблемами, с которыми сталкивались поначалу, в процессе групповой адаптации, и… — он сделал жест рукой, — … притереться друг к другу? Вы, как профессионал, можете дать этому более научный термин… В любом случае мы способны наладить адекватные межличностные взаимоотношения, такие, например, как вы в состоянии засвидетельствовать, установились хотя бы в этом зале заседаний. Если мы способны работать вместе, то мы, безусловно, уже не больны. Нет никакого иного метода, к которому вы могли бы прибегнуть, для выяснения того, больны мы или нет, кроме этой способности к групповому и межгрупповому сотрудничеству. — Он откинулся на спинку стула, явно довольный собой.

— Вы, — тщательно подбирая слова, заметила доктор Риттерсдорф, — насколько я поняла, объединились против общего врага… в данном случае, против нас. Но я готова биться об заклад, что до того, как мы сюда прибыли, и после того, как мы покинем этот спутник, все вы снова расколетесь на изолированных индивидуумов, подозревающих и боящихся друг друга, неспособных ни к какому сотрудничеству. — Она обезоруживающе улыбнулась, но улыбка эта была слишком покровительственной, чтобы он мог принять ее. Слишком уж подчеркивала эта улыбка, насколько ловко сделала она это умное заявление.

Она, конечно, была права. В данном случае попала в самую точку. Они не взаимодействовали между собой постоянно. Но — кое в чем и она глубоко заблуждалась.

Ошибка ее заключалась в следующем. Она предположила, по всей вероятности, в порядке естественного защитного самооправдания, что источником страха и враждебности к пришельцам является совет как таковой. Но ведь на самом деле к тактике угроз первой прибегла сама Земля. Даже сам по себе факт посадки земного корабля на территории спутника был явно враждебным актом по отношению к его населению. Если бы было иначе, то была бы предпринята попытка спросить разрешения на прибытие. Эти земляне с самого начала проявляли подозрительность; они, и только они, ответственны за нынешнее состояние взаимной подозрительности. Если бы они хотели, то вполне могли избежать этого.

— Доктор Риттерсдорф, — заявил он без обиняков, — альфианские торговцы всегда выходят на связь с нами, когда хотят получить разрешение на посадку. Мы заметили, что вы этого не удосужились сделать. И у нас нет проблем в наших взаимоотношениях с альфианами. Мы торгуем с ними на постоянной, обоюдовыгодной основе.

Очевидно, брошенная им перчатка пресекла словесную дуэль, направила разговор в благоприятную для кланов сторону. Женщина заколебалась, не зная, что ему ответить. Пока она размышляла над этим, все находившиеся в комнате удовлетворенно заерзали на своих местах, испытывая презрение, а в случае Говарда Строу, и безжалостную злобу.

— Мы полагаем, — сказала наконец доктор Риттерсдорф, — что, если бы мы произвели официальный запрос о разрешении на посадку, то вы отказали бы нам.

Чувствуя теперь себя в еще большей степени уверенным, Бейнс позволил себе улыбнуться.

— Но вы даже не попытались этого сделать. Вы только «полагали». А теперь, разумеется, вы так никогда и не узнаете со всей определенностью, каким был бы наш ответ, поскольку…

— Так вы бы дали нам такое разрешение? — ее голос, твердый и авторитетный, резко прервал плавное течение его речи; Бейнс заморгал и непроизвольно сделал паузу. — Нет, мы такого разрешения не получили бы, — продолжала она. — И все вы прекрасно это понимаете. Попытайтесь, пожалуйста, быть реалистами.

— Только попробуйте сунуться на Высоты Да-Винчи, — раздраженно бросил Говард Строу, — мы убьем вас. И вообще, если вы не покинете наш спутник, мы вас убьем. А следующий корабль, который попытается совершить посадку, никогда не коснется земли. Это наш мир, и мы намерены любой ценой сохранять его, пока будем живы. Мистер Бейнс может изложить подробности нашего первоначального заточения на этом спутнике. Они все перечислены в манифесте, который он и я — с помощью всех остальных, находящихся в этой комнате, — подготовили. Зачитайте, пожалуйста, манифест, мистер Бейнс.

— Двадцать пять лет тому назад, — начала Габриель Бейнс, — на этой планете было организовано поселение…

Доктор Риттерсфорд тяжело вздохнула.

— Наше понимание разной природы ваших душевных заболеваний…

— «Грязной?» — взорвался Говард Строу. — Вы сказали «грязной»? — Лицо его пылало яростью, он привстал со своего стула.

— Я сказала «разной», — терпеливо пояснила доктор Риттерсдорф. — Наше знание характера ваших психических отклонений подсказало нам, что очаг вашей военной деятельности следует искать в поселке маниев — другими словами, там, где обосновались больные, страдающие маниакальным психозом. Через четыре часа мы покинем поселок гебефреников и совершим посадку в Да-Винчи, и если вы откроете против нас враждебные действия, мы вызовем регулярные вооруженные силы Земли, Одно из подразделений которых находится всего лишь в получасе полета отсюда.

В комнате снова надолго воцарилась гнетущая тишина.

— Все равно зачитайте наш манифест, Габриель, — в конце концов едва слышно произнесла Анетта Голдинг.

Кивнув в ответ, Бейнс возобновил чтение. Однако голос его на сей раз заметно дрожал.

Анетта Голдинг начала плакать, ее горькие всхлипывания перебивали его.

— Вы теперь видите, что нас всех ждет. Они намерены превратить нас снова в пациентов госпиталя* Это конец.

Чувствуя себя очень неловко, доктор Риттерсдорф решила несколько разрядить атмосферу.

— Мы только намерены предоставить вам возможность вылечиться. В результате курсов лечения у вас возникает чувство большей… скажем, терпимости друг к другу. Жизнь ваша станет более приятной и естественной, она наполнится определенным смыслом. Пока же все вы крайне угнетены, вас одолевают многочисленные страхи, вы все находитесь в состоянии напряжения, ожидания чего-то…

— Да, — пробормотал Джекоб Саймион, — ожидания, что сюда бесцеремонно вломится Земля и снова загонит нас за изгородь, будто стадо животных.

Через четыре часа, отметил про себя Габриель Бейнс. Совсем небольшой промежуток времени. Дрожащим голосом он возобновил чтение их совместного манифеста.

Теперь ему это казалось совершенно бессмысленным жестом. Потому что нет абсолютно ничего, со всей определенностью понял он, что могло бы спасти нас.

* * *

После того, как официальная часть встречи завершилась — и доктор Риттерсдорф отбыла, — Габриель Бейнс счел необходимым поделиться своими планами с коллегами.

— Вы что? — возмутился, едва сдерживая презрительный смех, Говард Строу. Лицо его превратилось в пародию на себя — настолько его исказила глумливая гримаса. — Вы говорите, что собираетесь соблазнить ее? Боже праведный, да ведь она, скорее всего права. Нас всех в самом деле не мешало бы засадить в нейропсихиатрическую больницу! — Он откинулся к спинке стула, тяжело, с натугой дыша. Слишком велико было испытываемое им отвращение. Он даже решил прекратить всякую дальнейшую ругань — пусть этим теперь занимаются другие.

— Вы, должно быть, слишком высокого о себе мнения, — сказала Анетта Голдинг.

— Мне нужен, — сказал Габриель, — кто-нибудь с достаточно развитыми телепатическими способностями, чтобы точно сказать мне, прав я или нет. — Он повернулся к Джекобу Саймиону. — Вот у этого вашего гебовского святого, этого Игнаса Ледебера, есть ли хоть самая малая толика телепатических способностей? Он принадлежит к числу тех, о которых только и говорят, что они во все горазд. В смысле пси-способностей.

— Мне об этом ничего неизвестно, — сказал Саймион, — но вы можете попытать удачи у Сары Апостолис. — Он подмигнул при этом Габриелю, весело тряся головой.

— Я позвоню в Гандитаун, — решительно произнес Габриель Бейнс, поднимая телефонную трубку.

— Телефонная сеть в Гандитауне снова не работает, — предупредил его Саймион. — Вот уже шесть дней. Вам придется самому туда отправиться.

— Все равно вам туда нужно ехать, — сказал Дино Уоттерс, наконец очнувшись после бесконечной депрессии. Его одного, казалось, воодушевили намерения Бейнса. — Ведь корабль приземлился в Гандитауне, где все дозволено, — они там все время меняют партнеров и заводят детей от кого угодно. Может быть, теперь и она прониклась духом этого поселка.

Одобрительно хмыкнув, депра поддержал Говард Строу.

— Тебе, Гейб, повезло, что она находится среди гебов. Поэтому она, вероятно, станет более восприимчивой к твоим домогательствам.

— Если только так и не иначе мы в состоянии вести себя, — едва слышно произнесла мисс Хибблер, — то, как мне кажется, мы в самом деле заслуживаем гибели. Я говорю совершенно искренне.

— Вселенная, — вдруг решил обратить внимание присутствующих Омар Даймонд, — располагает бесконечным множеством способов выражения. Даже этого, нельзя так, походя, отвергать. — Он многозначительно покачал головой.

Не проронив больше ни слова, не попрощавшись даже с Анеттой, Габриель Бейнс быстрым шагом покинул зал заседаний, спустился по широкой каменной лестнице и вышел на стоянку, где забрался в кабину своего турбомобиля. Вскоре он уже следовал в Гандитаун со скоростью в жалкие сто двадцать километров в час. Он прибудет туда раньше того четырехчасового крайнего срока, о котором упомянула доктор Риттерсдорф, прикинул он в уме, при условии, что ничего вдруг не упадет на дорогу, перегородив ее. Доктор Риттерсдорф возвращалась в Гандитаун в ракетном катере, так что она уже там. Он проклинал этот устарелый способ передвижения, на который он вынужден полагаться, но с этим ничего нельзя было поделать; таков был мир, в котором они жили, и такова реальность, за которую им приходится бороться. Как у спутника земной культуры, у них со временем снова появятся современные транспортные средства…

Но это никоим образом не было тем, ради чего стоило поступаться своей независимостью. Уж лучше ездить со скоростью 120 километров в час, но оставаться свободным. Вот так, вдруг дошло до него. Еще один лозунг.

И все же такая черепашья скорость вызывала досаду, что усугублялось жизненной важностью предпринятой им миссии, независимо от того, санкционирована она советом или нет.

Четырьмя часами и двадцатью минутами позже, усталый физически после столь длительного путешествия, но бодрый духом, даже исполненный решимости, он в конце концов добрался до загроможденных мусором окраин Гандитауна. Отчетливо ощущался специфический запах поселка, приторно-сладковатый запах гниющих отбросов, смешанный с едким зловонием от бесчисленного количества небольших костров.

Во время поездки в уме у него мало-помалу сложилась новая версия. Поэтому в самый последний момент он повернул не к лачуге Сары Апостолис, а к жалкой хибаре гебовского святого Игнаса Ледебера.

Ледебера он застал во дворе за ремонтом проржавевшего генератора с бензиновым движком в окружении своих многочисленных детей и кошек.

— Мне понравился ваш план, — сказал Ледебер, взмахом руки помешав Габриелю пуститься в объяснения. — Он обозначился кровью на горизонте несколько минут тому назад.

— Значит, вам понятно, что именно мне от вас нужно.

— Да, — кивнул в ответ Ледебер. — В прошлом этот фокус приносил мне немало пользы, когда я проделывал его с женщинами. Очень много раз мне удавалось такое. — Он отложил в сторону молоток, который все еще продолжал держать в руке, и зашагал к лачуге. За ним последовали только кошки. Дети остались во дворе. Бейнс решил не отставать от кошек. — Хотя ваша идея совершенно ничтожна, — укоризненно сказал Ледебер и отрывисто рассмеялся.

— Вы можете читать будущее? Можете ли сказать, удастся ли мне добиться успеха?

— Я не провидец. Другие в состоянии предсказывать будущее, я же предпочитаю помалкивать. Подождите минутку. — В единственной общей комнате лачуги он задержался, а коты в это время кружились у его ног, терлись о брюки, прыгали, громко мяукали. Ледебер запустил руку под раковину и извлек оттуда трехлитровый бутыль с какой-то темной жидкостью. Отвинтив крышку бутыля, он принюхался, покачал головой, снова закрыл бутыль и водворил его на прежнее место. — Не то. — Он стал бродить по лачуге, пока не открыл в конце концов ледник и стал в нем рыться. В руках у него появилась пластмассовая коробка, которую он, недоверчиво хмурясь, подверг тщательному обследованию.

Нынешняя его жена, с которой он состоял в нигде не зарегистрированном браке — имени ее Габриель Бейнс не знал — появилась на пороге спальни, тупо поглядела на них обоих, затем двинулась дальше. На ней было висевшее мешком платье, теннисные туфли на босу ногу, растрепанные волосы закрывали верхнюю часть головы и затылок бесформенной массой нечесанных грязных прядей. При виде ее Габриель Бейнс брезгливо поморщился и отвернулся, не в силах скрывать отвращение.

— Послушай, — обратился к своей сожительнице Ледебер, — где тот кувшин, ну, сама понимаешь с чем? С той смесью, которой мы пользовались перед тем, как… — он сделал определенный жест рукой.

— В ванной, где же еще. — Женщина прошлепала мимо них к выходу.

Ледебер исчез в ванной. И тут же послышался грохот передвигаемых им предметов, звон стаканов и бутылок. Наконец он вышел, неся в руках высокий стакан, наполненный какой-то жидкостью, выплескивавшейся через край с каждым шагом Ледебера.

— Вот, — сказал Ледебер, улыбаясь и демонстрируя отсутствие двух передних зубов. — Но вам еще нужно убедить ее выпить. Каким образом вы собираетесь это проделать?

Ответа у Габриеля Бейнса пока еще не было.

— Посмотрим, — сказал он и протянул руку к стакану с возбуждающим снадобьем.

* * *

Покинув Ледебера, Бейнс завернул в единственную торговую точку Гандитауна. Он припарковался у деревянного строения в форме купола, краска с которого давным-давно облупилась, а вход и стоянку для транспорта захламили кучи выброшенных за ненадобностью картонных коробок. Все прилавки были сплошь загромождены выщербленными или помятыми консервными банками. Именно здесь альфианские торгаши избавлялись от огромного количества залежалых товаров.

Он приобрел бутылку альфианского бренди, а затем, расположившись в кабине своего турбомобиля, откупорил ее, отлил часть содержимого, а взамен добавил темной жидкости с большим осадком — того самого возбуждающего снадобья, которым его снабдил гебовский святой. Обе жидкости более или менее смешались. Удовлетворенный проделанным, он плотно закупорил бутылку, завел двигатель и поехал дальше.

Сейчас, размышлял он по дороге, не очень подходящее время, чтобы полагаться только на свои врожденные способности. Как подчеркнули некоторые члены совета, он не слишком выделялся в этом отношении. А выдающееся мастерство было необходимо для выживания.

Ему без труда удалось обнаружить корабль, прибывший с Земли; он возвышался сверкающей безукоризненной чистотой и полировкой корпуса металлической башни над мусорными кучами Гандитауна. Увидев его, он тотчас же направил туда свой турбомобиль.

В нескольких сотнях метров от корабля его остановил вооруженный часовой-землянин в серо-зеленой военной ближайшей калитки, как увидел Бейнс, высунулось направленное на него дуло крупнокалиберного пулемета.

— Ваши документы, пожалуйста, — сказал часовой, с опаской разглядывая его.

— Доложите доктору Риттерсдорф, — сказал Бейнс, — что прибыл полномочный представитель руководящего совета, чтобы сделать окончательное предложение с целью предотвращения кровопролития с обеих сторон. — Он сидел, напряженно выпрямившись, за баранкой своего турбомобиля, глядя прямо перед собой.

После переговоров по интеркому часовой повернулся к Бейнсу.

— Можете пройти, сэр.

Еще один землянин, также в форме, с пистолетом у пояса, орденами и медалями на груди, провел его к рампе, которая полого поднималась к открытому входу в корабль. Через полминуты он с мрачным видом, громко стуча каблуками по металлическому полу коридора, разыскивал каюту 32-Н. Он очень неуютно чувствовал себя, зажатый между двумя близко расположенными стенами и невысоким потолком. Ни о чем он так страстно не мечтал теперь, как о том, чтобы снова оказаться в незамкнутом пространстве, где можно было дышать свободно. Но — теперь уже слишком поздно. Он нашел нужную дверь, остановился перед ней в нерешительности, затем постучался. Содержимое бутылки в пакете под мышкой слегка булькнуло.

Дверь отворилась. Перед ним стояла доктор Риттерсдорф все в том же чуть-чуть тесноватом свитере, черной юбке и таких волшебных босоножках. Она изумленно оглядела гостя.

— Простите, сейчас припомню… — Вы — мистер…

— Бейнс.

— Да-да, верно. Паран. — И обращаясь скорее к себе, добавила. — Параноидальная шизофрения. О, прошу прощения, — она покраснела. — Я совсем не хотела вас обидеть.

— Я прибыл сюда, мадам, — сказал Габриель Бейнс, — для того, чтобы провозгласить тост. Вы не хотите присоединиться ко мне? — он прошел мимо нее в крохотную каюту.

— Тост за что?

Бейнс недоуменно пожал плечами.

— А разве не ясно за что? — Он позволил лишь самому ничтожному оттенку раздражения проявиться в своем голосе.

— Значит, вы не станете оказывать сопротивление? — Проникновенно, ровным тоном сказала Мэри. Закрыв дверь, она сделала шаг навстречу Бейнсу.

— Два стакана, — сказал он умышленно смиренным, приглушенным голосом. — О’кей, доктор? — Он извлек из бумажного пакета бутылку с разбавленным с альфианским бренди и стал отвинчивать колпачок.

— Я считаю, что вы поступили очень мудро, — сказала доктор Риттерсдорф. Она теперь казалась еще более прелестной, когда торопливо искала стаканы. Глаза ее возбужденно блестели. — Это очень хороший знак, мистер Бейнс. В самом деле.

Торжественно, все еще изображая из себя пораженного, Габриель Бейнс стал разливать бренди из бутылки, пока оба стакана не наполнились до краев.

— Значит, мы можем, не опасаясь нападения, совершить посадку на Высотах Да-Винчи — спросила доктор Риттерсдорф, подняв стакан и чуть пригубив из него.

— Да, да, разумеется, — согласился он безразличным тоном, и тоже отхлебнул из стакана. Вкус был омерзительный.

— Я уведомлю об этом ответственного за безопасность нашей миссии, — сказала она. — Мистера Мэйджбума. Чтобы никакая случайность… — она вдруг примолкла.

— Что-то не так?

— Со мной происходит что-то совершенно необычное… — доктор Риттерсдорф нахмурилась. — Что-то встрепенулось во мне. Глубоко внутри. Если бы я со всей определенностью не знала… — Вид у нее стал очень смущенный. — Ничего страшного. Не беспокойтесь, мистер… Бейнс, верно? — Она быстро осушила стакан до дна. — Я ощутила такое неожиданное для меня самой возбуждение. Как мне кажется, это все связано с теми тревогами, что я испытывала. Мы так не хотели увидеть здесь… — Речь ее стала заплетаться. Пройдя в угол каюты, она уселась в кресло. — Вы подбавили что-то в этот напиток. — Поднявшись, она выронила из рук стакан. Затем как можно быстрее метнулась к красной кнопке на противоположной стене каюты.

Когда она оказалась с ним рядом, он обхватил ее за талию. Полномочный представитель межкланового совета Альфы-III-М2 сделал решающий ход. На радость или горе, но замысел его был уже приведен в действие как часть их обшей борьбы за право на существование.

Доктор Риттерсдорф укусила его за ухо, едва не отхватив мочку.

— Эй, — слабо запротестовал он.

Затем удивился:

— Что вы делаете?

После чего сказал:

— Варево Ледебера в самом деле сработало.

И добавил:

— Но, как мне кажется, есть предел всему.

Прошло какое-то время, и он произнес, задыхаясь:

— По крайней мере, должен быть.

Раздался стук в дверь.

Чуть-чуть приподнявшись, доктор Риттерсдорф крикнула:

— Убирайтесь!

— Это Мэйджбум, — послышался приглушенный голос из коридора.

Резво вскочив на ноги, при этом высвободившись из объятий, доктор Риттерсдорф подбежала к двери, заперла ее на защелку, после чего резко развернулась и, с искаженным страстью лицом, бросилась — так, во всяком случае, ему показалось — на него. Он зажмурил глаза и приготовился к удару ее тела.

Приведет ли все это, однако, к тому, что они добьются, чего хотели? В политическом отношении…

Навалившись на нее всем своим телом, буквально пригвоздив ее к полу, чуть правее груды одежды, которую она поспешно с себя сбросила, Бейнс прохрипел:

— Послушайте, доктор Риттерсдорф…

— Мэри. — На этот раз она укусила его за губу. Зубы ее клацнули с поразительной силой, он сморщился от боли и непроизвольно зажмурил глаза. И это оказалось роковой ошибкой. Ибо в то же мгновенье он был перевернут на спину. Затем он почувствовал, что лежит совершенно распластанный, будто пригвожденный к полу — ее острые коленки глубоко вонзились в нижнюю часть его живота. Руками она обхватила его голову чуть повыше ушей и, намотав его волосы на пальцы, что было силы тянула их вверх, как будто в ее намерения входило оторвать его голову. И в то же самое время…

Ему удалось очень слабым голосом крикнуть:

— Помогите!

Тот, кто был по ту сторону двери, однако, по всей вероятности, уже ушел. Ответа не последовало.

Бейнс представил себе красную кнопку на стене, которую Мэри Риттерсдорф едва не нажала — собиралась нажать, но теперь, в этом уже не было ни малейшего сомнения, ни при каких обстоятельствах не нажмет в ближайший миллион лет. — Он начал дюйм за дюймом продвигаться в направлении кнопки.

Ему так и не удалось до нее дотянуться.

И что совсем меня убивает, подумал он в отчаянии, это то, что вдобавок ко всему, все происходящее сейчас на полу каюты 32-Н не приведет ни к каким существенным политическим последствиям.

— Доктор Риттерсдорф, — проскрежетал он, хватая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба, — будьте же благоразумны. Ради Бога, давайте поговорим, ладно? Пожалуйста.

На этот раз она укусила его за самый кончик носа. Он почувствовал, как сомкнулись ее острые зубы. Она только громко рассмеялась. От этого долгого, раскатистого смеха у него мороз пошел по коже.

Похоже, от этого-то я и погибну, решил он в конце концов. Прошло, как ему показалось, бесконечно долгое время, в течение которого никому из них не удалось вымолвить ни слова. От этих ее укусов. Она закусает меня до смерти, и я ничего не смогу поделать. У него возникло такое ощущение, что ему удалось расшевелить глубоко скрытое сексуальное буйство самой вселенной, которое теперь обрушилось на него своей непреодолимой мощью. Это была стихийная, изначальная, но огромная сила. Это она пригвоздила его к ковру здесь, на полу каюты, лишив его возможности спастись. Если бы только кто-нибудь вломился сюда, кто-нибудь из вооруженных часовых, например…

— Ты знаешь, — прошептала Мэри Риттерсдорф, увлажняя слюной его щеку, — что ты самый красивый мужик из всех, что когда-либо жили? — При этом она чуть отстранилась от него, устраиваясь на его туловище поудобнее, все еще продолжая сидеть на корточках. И тут он своей возможности уже не упустил — откатился в сторону, затем, прямо, как был, на четвереньках метнулся к заветной кнопке и стал вслепую поспешно шарить рукой по стене, пытаясь нажать ее, вызвать кого угодно — будь то землянин или сам дьявол.

Тяжело и часто дыша, Мэри ухватила его за лодыжку, подтянула к себе, вновь распластав его на полу. Неловко дернувшись, он ударился о ребро какого-то металлического ящика и громко застонал. Он почувствовал тьму поражения, звенящую пустоту полнейшего уничтожения первооснов его личности — ни о чем подобном он даже не подозревал за всю свою жизнь — и поэтому оказался совершенно не готов достойно встретить такого рода опасность.

Издав торжествующий смех, Мэри Риттерсдорф перевернула его на спину и с новой силой набросилась на него; ее голые колени снова глубоко погрузились в его плоть, грудь соблазнительно раскачивалась прямо над его лицом, она же с непонятно откуда берущейся у нее силой сомкнула пальцы вокруг его запястий и буквально распяла на полу своей каюты. Ей, по всей вероятности, было абсолютно все равно, находится ли он еще в сознании. Это он понял прежде, чем тьма, в которую он все больше погружался, стала совершенно непроницаемой. Последняя мысль промелькнула в его мозгу, — окончательное и бесповоротное решение. Когда-нибудь, каким-угодно образом он еще рассчитается с этим святым гебом Игнасом Ледебером, за все, что с ним произошло. Пусть даже это будет самым последним, данным ему в этой жизни.

— О, какая же ты все-таки прелесть, — звенел, оглушая его, ликующий голос Мэри Риттерсдорф всего лишь в сантиметре от его левого уха. — Я могла бы съесть тебя с потрохами. — Она задрожала с головы до ног, по всему ее телу прошла экстатическая волна пароксизма, напоминающая землетрясение.

У него возникло ужасное предчувствие, что доктор Риттерсдорф еще только начала. А варево Ледебера здесь совершенно ни при чем, так как на него оно никак не повлияло. Габриель Бейнс плюс варево гебовского святого, в совокупности, просто предоставили возможность вырваться на свободу тому, что еще до того было в душе доктора Риттерсдорф. И ему очень повезет, если так называемый «любовный напиток» не обернется самым настоящим смертоносным зельем.

И все-таки по-настоящему сознания он не терял ни на одно мгновенье. Поэтому до него стало доходить, правда, чуть позже, что ураган страсти, в самом эпицентре которого он все это время находился, начал мало-помалу затихать. Искусственно вызванный смерч все больше и больше терял свою силу, а затем наконец, после нескольких последних судорожных вспышек, утихомирился полностью. После чего — посредством сил, природа которых для него так и осталась неясной — он оказался перенесен с пола каюты доктора Риттерсдорф в какое-то совершенно иное место.

Лучше бы я умер, сказал он себе. Очевидно, как песок сквозь пальцы, пробежал и последний срок, милостиво предоставленный землянами, а ему так и не удалось их остановить. И где же теперь он сам? Бейнс осторожно приоткрыл глаза.

Было темно. Он лежал под открытым небом, вверху тускло мерцали звезды, а вокруг повсюду возвышались горы мусора, которые составляли поселок гебов Гандитаун. Он неистово вглядывался в темноту, но нигде контуров корабля землян различить не мог. Значит, по всей вероятности, он улетел, чтобы совершить посадку в Да-Винчи.

Дрожа от холода, он с трудом сел. Куда это, во имя всего, что было святым для всех представителей рода человеческого, могла подеваться его одежда? Неужели она даже не удосужилась вернуть ее? Это казалось ничем неоправданной концовкой. Он снова откинулся на спину, закрыл глаза и стал проклинать все и вся… в том числе и себя, полномочного представителя паранов в руководящем совете. Это чересчур, с горечью подумал он.

Его внимание привлек какой-то звук справа. Он снова открыл глаза, на этот раз уже совершенно осмысленно всматриваясь в темноту. Через несколько секунд ему стаю ясно, что к нему приближается, то и дело подпрыгивая на кочках, какой-то экипаж допотопной, безнадежно устаревшей конструкции. Теперь он уже различал и кусты, Мэри Риттерсдорф низвела его до уровня незадачливого персонажа древних народных сказаний. Он возненавидел ее — но все еще оставшийся в нем страх перед ее беспощадными зубами, куда более сильный, чем ненависть, не сдвинул его даже с места. А то, что к нему приближалось, — всего лишь типичный гебовский автомобиль с двигателем внутреннего сгорания. Он уже отчетливо различал его желтые фары.

Поднявшись на ноги, он стал махать руками, чтобы автомобиль остановился, сам встав точно по центру едва просматривавшейся тропинки, протоптанной гебами для выгона скота здесь, на самой окраине Гандитауна.

— В чем дело? — спросил водитель-геб с типичной для своего клана подчеркнутой медлительностью; вырождение затронуло его в такой степени, что он уже пренебрегал какой бы то ни было осторожностью.

Бейнс подошел к дверце машины и сказал:

— На меня напали.

— О? Очень плохо. И отняли у вас одежду? Садитесь. — Геб с силой стал стучать кулаком по дверце позади себя, пока она со скрежетом не открылась. — Я отвезу вас к себе и подберу вам какую-нибудь одежду.

— Я бы предпочел, чтобы вы отвезли меня к жилищу Игнаса Ледебера, — мрачно заметил Бейнс. — Мне нужно поговорить с ним. — Но, если все это там уже было, погребенное в подсознании этой женщины, тогда в чем же он сможет упрекнуть гебовского святого? Никто не сумел бы предугадать этого. И если бы снадобье обычно подобным образом воздействовало на женщин, то Ледебер, безусловно, прекратил бы употреблять его.

— Кто это? — спросил геб, трогаясь с места.

Такой вопрос красноречиво свидетельствовал почти о полном отсутствии общения между отдельными членами общины, что было весьма тревожным симптомом. Бейнс понял что это лишний раз подтверждает правильность поставленного Мэри Риттерсдорф диагноза. Тем не менее, он взял себя в руки и описал как можно подробнее местонахождение лачуги гебовского святого.

— А, понял, — сказал водитель, — это тот малый, кому принадлежат все кошки. Только вчера переехал одну из них. — Он сдавленно хихикнул. Бейнс закрыл глаза и застонал.

Вскоре они остановились у тускло освещенной лачуги гебовского святого. Водитель снова после нескольких крепких ударов кулаком открыл дверцу. Бейнс неуклюже выбрался из кабины. Каждый сустав его мучительно ныл, а страдания от миллиона укусов, которыми в необузданной своей страсти наградила его Мэри Риттерсдорф, все еще были невыносимыми. Превозмогая боль, он шаг за шагом пересек захламленный двор и в мерцающем желтом свете автомобильных фар нашел дверь лачуги, разогнал скопище кошек с дороги и тихонько постучался в дверь.

Увидев Бейнса, Игнас Ледебер затрясся от хохота.

— Ну и досталось же вам — вы истекаете кровью! Я сейчас достану вам кое-какую одежду, а Элси, может быть, подыщет что-нибудь, чем смазать укусы или, черт его знает, что это еще… Похоже на то, будто она обработала всего вас маникюрными ножницами. — Все еще продолжая хихикать, он шаркающей походкой направился куда-то в заднюю часть лачуги. Целая орда чумазых детишек бесцеремонно разглядывала Бейнса, пока он стоял у масляного радиатора, пытаясь согреться. На детей он не обращал никакого внимания.

Позже, когда сожительница Ледебера натерла мазью многочисленные следы от укусов — сгруппировавшиеся в целые созвездия вокруг носа, рта и ушей, — а Ледебер выложил в качестве одежды хоть и рванье, но относительно чистое, Габриель Бейнс произнес:

— Я разгадал, что она из себя представляет. Она, очевидно, относится к орально-садистскому типу женщин. Вот почему все вышло не так, как я предполагал, — Мэри Риттерсдорф, рассудил он, была в той же мере, если не больше больна, как и любой поселенец на Альфе-III-М2. Только ее душевное заболевание до сих пор было в скрытом состоянии.

— Земной корабль улетел, — заметил Ледебер.

— Я знаю. — Бейнс начал одеваться.

— Было видение, — сказал Ледебер. — где-то час тому назад. Прибывает еще один корабль с Земли.

— Военный? — предположил Бейнс. — Чтобы уничтожить Высоты Да-Винчи? — Его очень волновало, пойдут ли земляне на то, чтобы сбросить водородную бомбу на поселок маниев, — во имя психотерапии.

— Это крохотный разведчик, — успокоил ею Ледебер. — В соответствии с моими представлениями, соотнесенными с изначальными силами. Как пчелка. Он совершил стремительную посадку вблизи поселка поли Гамлета.

Бейнс сразу же подумал об Анетте Голдинг. Он мог только надеяться и молиться, чтобы с ней ничего не случилось.

— У вас есть хоть что-нибудь, на чем я мог бы добраться до Адольфвилля?

Тут от вспомнил о своем собственном турбомобиле, оставленном неподалеку от места приземления корабля. Да ведь он мог бы дойти туда пешком, черт возьми. И не стоит ему ехать, решил он, в свой родной поселок. Не лучше ли отправиться в Гамлет и удостовериться в том, что Анетту не изнасиловали, не избили или не убили. Если ей нанесено хоть какое-нибудь зло, то…

— Я подвел всех, — сказал он Ледеберу. — Я заявил в совете о своем плане, и они, естественно, положились на меня, потому что я — паран. — Он еще не собирался сдаваться. Его острый ум парана снова был полон самых различных замыслов, как всегда замечательных и эффективных. Он и в могилу сойдет точно так же, строя планы борьбы с противником.

— Вам не помешало бы хоть немного перекусить, — предложила сожительница Ледебера, — прежде, чем вы куда-нибудь тронетесь. Здесь у нас остались тушеные почки. Я уже собралась было скормить их кошкам, вот, пожалуйста, угощайтесь.

— Спасибо, — с трудом сдержавшись, чтобы не поперхнуться, ответил ей Бейнс. Кулинарное искусство гебов явно оставляло желать лучшего. Но женщина была права. Ему обязательно нужно подзарядиться энергией, иначе через несколько минут он упадет замертво. Поразительно, что он до сих пор еще не свалился с ног, если учесть, что выпа ло на его долю.

Немного перекусив, он одолжил карманный фонарик у Ледебера, поблагодарил его за одежду, мазь и еду, а затем побрил пешком по узким извилистым, забитым всяческим мусором улицам Гандитауна. К счастью, его тачка оказалась на том же месте, где он ее оставил. Ни гебы, ни земляне не сочли его турбомобиль достойным тою, чтобы угнать его, разобрать на запчасти или просто уничтожить лучом лазера.

Забравшись в кабину, он выехал из Гандитауна по дороге, ведущей на восток, в сторону Гамлета. Теперь Бейнс снова пересекал совершенно открытое, хорошо простреливаемое со всех сторон пространство, отделявшее один поселок от другого, все с той же жалкой скоростью в сто двадцать километров в час.

Пока он так ехал, его не покидало щемящее ощущение крайней срочности этой поездки, подобного которому он еше никогда ни испытывал раньше. Высоты Да-Винчи, по всей вероятности, подверглись нападению со стороны землян. Вполне возможно, что они уже захвачены. А что будет с остальными? Удастся ли им выжить без фантастической энергии клана маниев? Может окажется, что этот единственный крошечный корабль с Земли означает… новую надежду? Появление его, во всяком случае, было полнейшей неожиданностью… А ведь в рамках ожидаемого у них нет практически никаких шансов, они — обречены.

Он — ни шиз и ни геб. И все же у него свое собственное, пусть даже и очень смутное, видение. Это видение некоторого, правда весьма ничтожного шанса, всего лишь одной, выдернутой из целого пакета, возможности. Первоначальному его плану не дано было осуществиться, но ведь оставался еще этот, другой. Он верил в его осуществимость. И даже не понимал почему.

Глава XI

Мысль о возможности самоубийства впервые пришла в голову Анетте, когда она возвращалась домой с заседания совета в Адольфвилле, — заседания, во время которого истек срок объявленного Землей ультиматума, и противник развернул карательную акцию против Да-Винчи. То, что произошло со всеми ими, не пощадив даже маниев, просто подавляло своей неотвратимостью. Разве можно опровергнуть аргументы, предъявленные планетой, недавно победившей целую Альфийскую Империю.

Борьба с ней была абсолютно безнадежным делом. На чисто биологическом уровне, девушка понимала это… и была готова подчиниться обстоятельствам. Я такая же, как и Дино Уоттерс, убеждала она себя, вглядываясь в смутные очертания дороги впереди, высвечиваемые фарами ее машины, дороги, которая пластиковой лентой соединяла Адольфвилль с Гамлетом. Стоит только наступить критическому, ответственному моменту, как я тотчас отказываюсь от борьбы. Предпочитаю уступить. И никто не заставляет меня поступать именно так. Я просто сама этого хочу.

Слезы наполнили ее глаза, когда она до конца осознала это. Как мне кажется, по складу души я должна была бы восхищаться маниями, решила Анетта. Я благоговею перед тем, чем не являюсь сама. Я такая мягкотелая, впечатлительная, уступчивая, во мне нет должной твердости, решимости. Но теоретически, будучи поли, я вполне могла бы стать совершенно иной — целеустремленной, жестокой, решительной, какой угодно. Но вместо этого…

И вот тут-то она увидела справа от себя полосу выхлопных газов тормозных ракет в ночном небе. Совершал посадку какой-то космический корабль, и в непосредственном близости к Гамлету. Фактически, если она и дальше будет придерживаться этой же дороги, то обязательно натолкнется на него. При этом она испытывала одновременно — что типично для поли — равные по степени воздействия, но противоположные по характеру чувства. Страх заставил всю ее съежиться, но любопытство и нетерпение, предвкушение чего-то очень важного и острая взволнованность заставили ее прибавить скорость.

Тем не менее, прежде, чем она успела достичь корабля, испытываемый ею страх все-таки одержал верх; она притормозила, съехала на мягкий грунт обочины и выключила зажигание. Машина прокатилась еще несколько метров по инерции и замерла, она же осталась в кабине, не включая передних фар, и стала прислушиваться к ночным звукам, раздумывая, что же все-таки предпринять.

Оттуда, где она затаилась, корабль просматривался очень плохо. Время от времени поблизости от него то тут, то там вспыхивал фонарик — кто-то что-то делал. Солдаты с Земли, наверное, готовились к тому, чтобы окружить Гамлет. И все же — голосов она не слышала. Да и сам корабль показался ей не очень-то крупным.

Они, разумеется, вооружены. Каждый представитель в совете обязан был быть при оружии. Хотя делегат гебов традиционно забывал об этом. Открыв ящик для перчаток, она выудила оттуда старомодный пистолет, стреляющий свинцовыми пулями; она никогда раньше не пользовалась им, и ей казалось совершенно невероятным, что вскоре, возможно, ей придется прибегнуть к нему. Но, с другой стороны, она сознавала, что выбора не было.

Тихо ступая, она прокралась вдоль кустов, пока неожиданно для себя самой не оказалась перед кораблем. Ошеломленная, она отступила на несколько шагов назад и увидела свет карманного фонарика. Это свидетельствовало о том, что у хвостовой части корабля продолжается какая-то деятельность.

Один человек, всецело поглощенный занятием, копал лопатой яму; он тяжело дышал, покрытое потом лицо сморщилось от напряжения. Неожиданно он поспешил назад, в корабль.

Когда он появился снова, в руках у него была коробка, которую он поставил рядом с ямой. Свет фонарика упал на внутреннюю часть коробки, и Анетта Голдинг увидела пять шаров, похожих на грейпфруты, слегка влажных и отчетливо пульсирующих. Они несомненно были живыми, и Анетта сразу же поняла, что это такое. Недавно появившиеся на свет зародыши слизистых плесневых грибков с Ганимеда — она видела их изображение при просмотре образовательных видеолент. Человек, разумеется, закапывал их; в почве они станут развиваться гораздо быстрее. Эта стадия их жизненного цикла протекала с огромной скоростью, и поэтому человек торопился. Эти сферы могли погибнуть в любую минуту.

К немалому собственному удивлению она вдруг сказала:

— Вам не удастся своевременно выложить их в почву.

И действительно, один шар уже потемнел и сморщился, усыхая прямо на глазах.

— Послушайте, — обратилась она к человеку, который продолжал копать небольшим совком. — Я увлажню их. У вас есть вода? — Она присела рядом с незнакомцем. — Они на самом деле вот-вот погибнут. — Человек, очевидно, тоже понимал это.

— В корабле, — отрывисто бросил человек. — Возьмите контейнер побольше. Водяной кран вы найдете без труда, он четко обозначен. — Он отделил ссохшийся шар от остальных, осторожно поместил его в яму и начал присыпать частицами почвы, предварительно измельчая ее пальцами.

Анетта вошла в корабль, нашла водяной кран и миску. Наполнив ее водой, она поспешно вышла и быстро окунула в воду погибающие шары, философски размышляя о том, что с грибами всегда так: все жизненные процессы у них скоротечны, — зарождение, рост, даже смерть. Этим, возможно, еще повезло. У них оставался крошечный запас времени.

— Спасибо, — сказал человек, беря из коробки второй шар, и тут же закапывая. — Даже не надеюсь, что всех удастся спасти. Споры проросли во время перелета, мне просто некуда было их поместить. Была лишь совсем небольшая емкость, пригодная для хранения спор микроскопического размера. — Он на мгновенье глянул на девушку, продолжая увеличивать совком ямку. — Мисс Голдинг, — вдруг уверенно произнес он.

— Не может быть, — сказала Анетта, сидя на корточках перед коробкой с шарами, — что вы меня знаете, я никогда не встречалась с вами раньше.

— Это мой второй приезд сюда, — загадочным тоном произнес незнакомец.

Споры, закопанные первыми, начали уже прорастать. При свете карманного фонарика Анетта видела, как заколыхалась и вспучилась земля, отчетливо задрожала — диаметр сфер увеличивался очень быстро. Зрелище было очень странным, даже чем-то забавным, и Анетта рассмеялась.

— Извините меня. Посмотрите-ка, что получается. Вы торопитесь, суетитесь, закладываете в почву и вот, глядите. Еще совсем немного времени, и они будут такими же большими, как и мы. Да еще получат возможность передвигаться. — Слизистые грибки с Ганимеда, насколько ей было известно, были единственными грибами, способными перемещаться. Поэтому она прямо-таки в восторге от них.

— Откуда вы так много о них знаете? — спросил незнакомец.

— Вот уже много лет от нечего делать я занимаюсь самообразованием. Еще до того, как госпиталь разрушили до основания, я взяла видеоленты по биологии и зоологии. Это правда, что спелые слизистые грибки с Ганимеда достаточно разумны, чтобы с ними можно было разговаривать?

— Они гораздо умнее. — Мужчина быстро посадил еще одну сферу В его ладонях она дрожала, мягкая, как кусок студня.

— Как это замечательно — сказала девушка. — Меня это сильно волнует. — Она совсем не жалела о том, что задержалась здесь. Сферы эти стоили того, чтобы так о них позаботиться. Она опустилась на колени рядом с ямой и не отрывая глаз, следила за действиями незнакомца. — Вы любите все это? Все, что нас окружает — ночные запахи, воздух, звуки, издаваемые различными существами, в основном, совсем маленькими, такими, как лягушки или звоночки-сверчки, которые так и снуют в темноте — а еще, что вы даете этим грибкам возможность прорасти, не позволив им засохнуть и погибнуть? У вас очень доброе сердце: Я не сомневаюсь в этом. Назовите мне свое имя.

Он искоса поглядел на девушку.

— Зачем вам мое имя?

— Потому что… Чтобы я смогла запомнить вас.

— Знать имя, чтобы запомнить человека, — задумчиво произнес незнакомец.

Осталось посадить только одну сферу. А первая уже разрослась, показавшись над землей; она представляла из себя, как обнаружила Анетта, множество не<больших сфер, склеившихся в единую массу.

— Меня зовут Чак Риттерсдорф.

— Вы родственник доктора Риттерсдорф, психолога с земного корабля? Да, вы, должно быть, ее муж. — Она была совершенно уверена в этом, для нее это был очевидный факт. Вспомнив о планах Габриеля Бейнса, она тут же прикрыла рот ладонью, едва сдерживая смех. — О, если бы вы только знали… Но мне нельзя рассказывать вам об этом. — Вот имя, подумала она, которое не мешало бы вам запомнить. Габриель Бейнс. Ей вдруг очень захотелось узнать, удалось ли Гейбу осуществить свой замысел перетянуть доктора Риттерсдорф на сторону поселенцев с помощью секса. У нее были такие ощущения, что это закончилось полным провалом. Хотя лично Гейбу это могло доставить, — и, возможно, доставляет даже сейчас — немало приятных минут.

Разумеется, теперь всему конец, так как сюда приехал мистер Риттерсдорф.

— А какое у вас было имя, — спросила она, — когда вы были здесь раньше?

Чак Риттерсдорф бросил несколько подозрительный взгляд в ее сторону.

— Вы полагаете, я сменил имя?

— Вы тогда были кем-то еще. — Это должно быть именно так, иначе она запомнила бы его и узнала.

— Давайте, — ответил ей Риттерсдорф после некоторой паузы, — просто скажем, что я был здесь и встречался с вами, а затем отбыл на Землю. А вот теперь вернулся снова. — Он сверкнул глазами в ее сторону, как будто это была ее вина. Теперь, когда последняя сфера легла в почву, Чак, положив лопатку в пустую коробку, направился к кораблю.

Следуя за ним по пятам, Анетта произнесла:

— Значит, теперь нашим спутником завладеют слизистые грибки. — Ей вдруг пришло в голову, что, возможно, это часть общего плана Земли по завоеванию спутника. Однако мысль эта не стыковалась с тем, что человек всем своим видом показывал, что занимается тайком, в одиночку. И такая мысль больше, пожалуй, подходила бы кому-нибудь из паранов, а не ей.

— Бывают вещи и похуже этого, — лаконично ответил Риттерсдорф и исчез внутри корабля. Постояв какое-то время в нерешительности, Анетта последовала за ним, моргая от яркого света корабельных ламп.

На полке лежал ее собственный пистолет, стреляющий свинцовыми пулями. Она забыла его, когда ее внимание было сосредоточенно на том, чтобы наполнить водой контейнер.

Осторожно подняв пистолет, Риттерсдорф внимательно его осмотрел, затем повернулся в сторону Анетты. На лице у него при этом было какое-то особое выражение, почти ухмылка.

— Ваш?

— Да, — сказала она, испытывая острое чувство стыда.

Она протянула руку в надежде, что он вернет ейоружие. Однако Риттерсдорф этого не сделал. — Пожалуйста. Он — мой, я положила его, потому что старалась помочь вам. Вы ведь это знаете.

Он долго, очень долго изучающе глядел на девушку. А затем отдал ей пистолет.

— Спасибо. — Теперь она испытывала чувство благодарности. — Я этого не забуду.

— И с таким оружием вы намеревались спасти свой спутник? — теперь Риттерсдорф улыбался. А ведь он весьма недурен, отметила она про себя. Вот только портит его лихорадочно возбужденное, изможденное лицо, да и морщин многовато. Но зато глаза у него такие голубые, чистые, добрые. Ему, по всей вероятности, лет тридцать пять, не больше. Совсем еще не старый мужчина, но постарше меня. Улыбка у него тоже какая-то болезненная, не то, чтобы она была неискренняя, наигранная, но… Она задумалась. Как будто он не привык улыбаться, как будто для него трудно быть счастливым, хоть ненадолго. Для него, наверное, как для Дино Уоттерса, подавленное состояние, было привычным. Если это в самом деле было так, то она ощутила острое сострадание. Такого рода душевное расстройство было ужасным. Куда худшим несчастьем, чем многие другие.

— Не думаю, что нам удастся отстоять свой спутник, — сказала она. — Я только бы хотела защитить себя. Вам ведь известно, какое здесь у нас положение, верно? Мы…

Внезапно ей почудился где-то в глубине собственного сознания какой-то голос, еще неокрепший, прерывистый, похожий на брюзжание.

«Мистер Риттерсдорф»…, проскрипел голос, затем затих, затем снова стал едва слышным, как сигнал далекой радиостанции, принимаемый примитивным детекторным приемником. «… очень благоразумно с вашей стороны. Я вижу, что Джоан…» — и снова пропал.

— Что это, ради всего святого? — испуганно спросила Анетта.

— Слизистый грибок. Один из них. Не знаю даже, кто именно. — Чак Риттерсдорф, казалось, замер от облегчения. — Преемственность не прервалась! — вдруг воскликнул он так громко, будто она была за добрую милю от него. — Он снова с нами! Что вы на это скажете, мисс Голдинг? Ну скажите хоть что-нибудь! — Он вдруг сгреб ее в охапку и закружился с нею в неком подобии веселого танца, чисто по-детски празднуя успех. — Ну скажите же хоть что-нибудь, мисс Голдинг!

— Я очень рада, — покорно произнесла Анетта, — глядя на то, что вы счастливы. Вам следовало бы быть таким же веселым как можно чаще. Разумеется, мне не совсем понятно, что произошло. Но в любом случае… — Она высвободила свои пальцы из рук Чака, — … я уверена в том, что вы заслужили это, что бы там ни было.

У нее за спиной что-то зашевелилось. Она обернулась и увидела во входном люке корабля желтый ком, который медленно и неуклюже передвигался вперед. Вот он волнообразными движениями преодолел порог, втиснулся внутрь корабля. Значит, вот как они выглядят, сообразила Анетта. В заключительной стадии претерпеваемых ими метаморфоз. У нее перехватило дух. Она отпрянула, но не в испуге, а в благоговении перед торжеством жизни. Ведь это в самом деле подлинное чудо — насколько быстро развивается слизистый грибок. А вот теперь он останется в таком состоянии на неограниченно долгий срок, пока в конце концов его не доконает либо слишком холодный, либо слишком теплый климат, а возможно — и слишком большая сушь. А в самое последнее мгновенье своего существования он непременно выбросит споры. Цикл повторится.

Как только слизистый грибок прополз в корабль, в проеме входного люка показался еще один грибок, следовавший за первым. А за ним — третий.

Чак Риттерсдорф был совершенно сбит с толку.

— И кто же из вас Лорд Бегущий Моллюск?

Сознание Анетты восприняло целую серию мыслей.

«По традиции личность родителя наследуется первым родившимся. Но особого различия между ним и остальными по сути нет. В определенном смысле каждый их нас является Лордом Бегущим Моллюском. Но, с другой стороны, никто из нас не идентичен с ним. Я — первый — принимаю по наследству имя родителя, остальные сами придумывают себе имена, какие понравятся. Во мне зреет предчувствие, что нам очень неплохо будет на этом спутнике, атмосфера, влажность и сила тяжести здесь кажутся нам оптимальными. Вы помогли расширить ареал нашего обитания, перенеся нас более, чем на — позвольте мне прикинуть — три световых года от нашей родины. Спасибо вам». Поток мыслей на несколько мгновений приостановился, как будто он или, вернее, оно, так как грибок существо бесполое, размышляет, стоит ли делиться с людьми следующими, зародившимися в сознании мыслями. — Ваш корабль, а с ним и вы сами, в самом скором времени подвергнетесь нападению. Вам не помешало бы как можно быстрее покинуть это место. Вот почему поднялись на борт корабля, те из нас, что успели полностью сформироваться.»

— Нападение со стороны кого? — требовательным тоном спросил Чак Риттерсдорф, нажимая кнопку на пульте, запирающую входной люк корабля. Затем, расположившись поудобнее за пультом, он стал готовиться к взлету.

«Как нам удалось установить», мысли сразу трех грибков проникли в сознание Анетты, «к этому причастна группа местных жителей, которые сами, в своем сознании, отождествляют себя с маниями. По всей вероятности, им уже удалось взорвать какой-то другой корабль…»

— Боже ты мой! — проскрежетал Чак Риттерсдорф. — Да ведь там Мэри!

«Да», согласился грибок, «приближающиеся мании, прекрасно понимая, что они сделали, поздравляют друг друга в типичной для них хвастливой манере, не скрывают своего ликования, вызванного тем, что им удалось с такой легкостью одержать верх над доктором Риттерсдорф. Тем не менее, сама она осталась жива, как удалось спастись и всем остальным, находившимся на борту корабля. В настоящее время местонахождение их на территории спутника неизвестно, и мании сейчас охотятся на них».

— А что известно в отношении барражирующих поблизости боевых кораблей Земли? — спросил Риттерсдорф.

— Каких боевых кораблей? Мании установили новую модификацию защитного экрана над своим поселением. Так что пока они находятся в безопасности». Затем слизистый грибок стал развивать ранее высказанные им мысли, строя предположения, основанные на собственном анализе ситуации. «Этому экрану не устоять достаточно долго, и мании это понимают. Но они довольны даже тем, чего уже достигли. Для них это буквально верх блаженства — сбитые с толку земные линейные корабли бесполезно жужжат вокруг.

Бедные мании, подумала Анетта. Они неспособны заглянуть хоть чуть дальше собственного носа, живя только настоящим. Они затевают сражение, как будто у них есть шансы на успех. И все же, разве ее собственное мировоззрение намного лучше? Разве ее готовность смириться с поражением такое уж великое достижение?

Неудивительно, что все кланы спутника так сильно зависят от маниев. Они остались единственным кланом, который не покинула смелость, а следовательно, и жизнестойкость.

Остальные, поняла Анетта, давно уже смирились со своим поражением. Еще до того, как встретились с первым представителем землян, доктором Мэри Риттерсдорф.

* * *

Продвигаясь с черепашьей скоростью в сто двадцать километров в час, Габриель Бене увидел, как в ночное небо взмыл небольшой маневренный корабль, и понял, что он уже опоздал. Понял это, даже не имея четкого представления о том, какая ситуация там сложилась. Анетта, так подсказывала ему его квазителепатическая способность, была на борту этого корабля, либо те, кто прибыл на корабле, уже успели расправиться с ней. В любом случае, ее здесь уже не было, и потому он притормозил машину, охваченный горечью и отчаянием.

Теперь уже он ничего не мог сделать. С таким же успехом он мог повернуть назад, в Адольфвилль, в родной поселок, в своим соплеменникам, чтобы находиться среди них в последние, трагические дни их существования.

Как только он начал разворачивать машину, что-то с невообразимым грохотом и лязгом пронеслось мимо него в направлении поселка Гамлет. Человеку непосвященному оно могло показаться ползущим монстром, и даже супермонстром. Изготовленный из самой высокопрочной стали, технология производства которой была доступна только маниям, он полз вперед под развевающимся по ветру красно-черным флагом — боевым символом маниев, заливая местность впереди себя яркими лучами мощных прожекторов.

Очевидно, он стал свидетелем начального этапа наземной контратаки. Но против кого именно? Эту атаку, безусловно, проводили мании, и, конечно же, не против Гамлета. По всей вероятности, они предприняли попытку настигнуть небольшой, быстрый корабль до того, как он успеет взлететь. Но они, как и он, опоздали.

Бейнс посигналил. В ответ танк развернулся, открылся маний, помахал ему рукой в знак приветствия. Лицо мания пылало энтузиазмом, очевидно, ему страшно нравилось то, в чем ему довелось принять участие, нравилось выполнять свой воинский долг и защищать родной спутник, к чему все они так долго готовились. Ситуация, сколь бы удручающей ни была она для Бейнса, для этого молодого мания была лишь прекрасной возможностью покрасоваться своей внешностью.

— Привет! — расплывшись в улыбке, завопил из танка маний.

Бейнс ответил ему, стараясь, насколько это возможно, воздержаться от какого-либо ехидства или язвительности.

— Я вижу, что корабль успел удрать до прибытия ваших людей.

— Мы все равно накроем его, — маний нисколько не потерял бодрости и воодушевления. Энергично взмахнув рукой в сторону неба, он произнес: — Ну-ка, гляди в оба, приятель. Сейчас мы его ракетой!

Секундой позже над головой у него что-то вспыхнуло. Пролился ливень искрящихся обломков, и Габриель Бейнс понял, что земной корабль подбит. Маний был прав. Как и обычно… Это тоже было одной из характерных черт представителей его клана.

Ужаснувшись увиденному, ибо интуиция подсказывала Бейнсу, что на борту этого корабля находилась Анетта Голдинг, он произнес:

— Вы, мании — варвары, дикари…

Груда обломков рухнула справа от него. Громко хлопнув дверцей кабины, он завел турбины, съехал с дороги и, подпрыгивая на кочках, направился напрямик через целину. В танке маниев тем временем закрылся люк башни, затем он последовал за машиной Бейнса, наполнив ночную тишину ревом двигателя и лязгом гусениц.

Бейнс первым добрался к обломкам корабля. Как оказалось, из его хвостовой части выдвинулось что-то вроде аварийного парашюта — огромный надувной шар, благодаря чему посадка получилась относительно мягкой. Теперь корабль лежал, наполовину зарытый в почву, хвостовой частью вверх, и дымился, как будто — и это привело Бейнса в ужас, — он вот-вот взорвется. В атомном мини реакторе, подумал Бейнс, образовалась околокритическая масса и стоит ей хоть немного увеличиться, как все будет кончено. Выбравшись из машины, он опрометью бросился к входному люку. Как только он оказался рядом, люк распахнулся, из него, нетвердо держась на ногах, вышел землянин, сразу за ним — Анетта Голдинг, а затем, с неописуемым трудом через нижнюю кромку люка перевалилась какая-то однородная желтая студенистая масса и выпала из него, громко шлепнувшись о землю.

— Гейб, — сказала Анетта, — не дай маниям застрелить этого человека. Он очень хороший. Он добр даже по отношению к слизистым грибкам.

Теперь сюда же с грохотом подкатился и танк маниев. Снова с громким лязгом отошла в сторону крышка люка башни и показалась голова мания. На этот раз, однако, в руках у него был лазерный лучемет, дуло которого было направлено на землянина и Анетту. Ухмыльнувшись, маний произнес:

— Вот мы тебя и кокнули, дружок. — Было ясно, что после того, как он вволю насладится своей победой, то с садистским наслаждением уничтожит спасшихся с подбитого корабля. Жестокость маниев была поистине чудовищной.

— Послушайте, — крикнул Бейнс, помахав рукой, чтобы привлечь внимание танкиста, — оставьте лучше этих людей в покое. Эта женщина из Гамлета. Она одна из нас.

— Одна из нас? — эхом повторил маний. — Если она из Гамлета, то она никак не может быть одной из нас!

— О, вот те на! Неужели вы, мании, настолько двинулись мозгами, что не признаете или вовсе не помните общепринятого братства всех кланов во времена кризисов? Ну-ка, опустите сейчас же лазер! — Бейнс, не спеша, вернулся к своей машине, ни на мгновение не спуская глаз с мания. Там, под сиденьем, у него было собственное оружие. Если б ему удалось незаметно достать его, он бы не задумываясь, прибегнул к нему, чтобы спасти жизнь Анетте. — Я доложу о вас Говарду Строу, — сказал он и, открыв дверцу кабины, запустил руку под сиденье. — Я его коллега — в качестве делегата паранов в совете. — Пальцы его сомкнулись вокруг рукоятки пистолета; он поднял его, прицелился и в то же самое мгновение раздался щелчок предохранителя.

Он был хорошо слышен в ночной тишине, и этот звук заставил мания в танке мгновенно повернуться. Теперь лазерный лучемет был направлен на Габриеля Бейнса. Ни Бейнс, ни маний при этом не издали ни звука; они выжидающе глядели друг на друга, не шевелясь и не открывая огонь — было довольно темно, и каждый из них не очень-то хорошо различал противника.

В сознании Габриеля Бейнса сформировалась одному Богу известно откуда взявшаяся, но очень четкая мысль.

«Мистер Риттерсдорф, ваша жена находится в непосредственной близости отсюда. Я уловил ее мозговую активность. Исходя из этого, я рекомендую вам тотчас же броситься на землю».

Землянин, а за ним сразу же и Анетта Голдинг, тотчас же упали на землю лицом вниз; сбитый с толку маний, находившийся в башне танка, отвел дуло своего лучемета от Габриеля Бейнса и стал неуверенно вглядываться в ночную тьму.

Не прошло и нескольких секунд, как точно направленный сноп энергии из лазерного оружия вспыхнул во мраке ночи над лежавшим ничком землянином, коснулся корпуса подбитого корабля и растворился в шипящем пятне расплавленного металла. Маний в танке встрепенулся и прильнул к окуляру прицела, стремясь засечь источник выстрела. В инстинктивном порыве он судорожно сжал в пальцах собственное оружие, но стрелять не решался. Ни он, ни Габриель Бейнс не в состоянии были разобраться, что происходит. Кто же это выстрелил и в кого собственно метил?

— Скорей в машину! — крикнул Габриель Бейнс Анетте и открыл перед ней дверцу. Анетта подняла голову, взглянула на Бейнса, и повернулась к землянину, лежавшему на земле рядом с ней. Они обменялись взглядами, привстали на четвереньки, а затем оба, спотыкаясь и пригибаясь пониже к земле, бросились к машине Бейнса.

Находившийся в танке маний наконец-то открыл огонь, но не по Анетте и землянину; он стрелял в темноту, в том направлении откуда ударил лазерный луч. Затем быстро нырнул в танк, крышка башенного люка захлопнулась и танк, вздрогнув всем своим корпусом, взревев рванулся вперед, в том направлении, куда стрелял маний. Одновременно с этим из пусковой установки в передней части танка вылетела ракета. Она летела по очень низкой траектории, практически параллельно земле, и взорвалась почти сразу же после запуска. Габриель Бейнс, который в это время пытался развернуть на сто восемьдесят градусов машину, после того, как землянин и Анетта успели плюхнуться на переднее сиденье рядом с ним, почувствовал, как вздыбилась прямо у него под колесами земля и обрушилась на него сверху. Он закрыл глаза, но предотвратить то, что происходило с машиной, никак не мог.

Прижатый к спинке сиденья рядом с ним землянин громко выругался, Анетта издала горестный стон.

Вот такие они, мании, с лютой злостью отметил про себя Бейнс, чувствуя, как ударная волна от взрыва ракеты приподняла от земли и подхватила его машину.

— Ну кто же пускает такие ракеты, — едва послышался голос землянина сквозь грохот взрыва, — на столь близкое расстояние!

Ударная волна закрутила подхваченную машину, несколько раз перевернула ее в воздухе и отшвырнула далеко от места взрыва. Габриеля Бейнса с силой бросило на подушки, которыми была оббита в целях безопасности крыша, затем на такие же подушки над приборной панелью. Включились автоматически все средства безопасности, которыми оборудует свою машину каждый благоразумный паран, чтобы не пострадать при нападении, однако этого оказалось недостаточно. Машину продолжало переворачивать, а находившийся внутри нее Габриель Бейнс в приступе лютой ненависти к маниям дал себе зарок больше никогда и ни в какой форме не поддерживать сотрудничество с ними.

Кто-то, кто в очередной раз столкнулся с ним, прошептал:

— О Господи!

Это была Анетта Голдинг. Бейнс обхватил ее руками, прижал к себе. Все стекла машина рассыпались вдребезги. Будто душем, его обдало мелкими осколками триплекса. Он почувствовал едкую вонь, словно что-то горело, возможно даже одежда, но это нисколько не удивило его. Тотчас же из множества форсунок, установленных повсюду вокруг него и активированных резким повышением температуры внутри кабины, хлынула защитная антитермальная пена. Не прошло и нескольких мгновений, как он уже неуклюже барахтался в огромном количестве серой скользкой жидкости, совершенно лишившей его возможности зацепиться пальцами за что-нибудь… Анетту снова вытряхнуло из его рук. Черт бы их всех побрал, выругался он про себя в адрес этих защитных устройств, которые стоили немало долларов и отняли столько времени на их установку. Да ведь от них вреда оказалось куда больше, чем от самого взрыва! И какой же урок из этого? Что за смысл вот так барахтаться в вязкой и скользкой пене? Вся его кабина превратилась в гигантскую чашу с пеной для бритья, приготовленной для какой-то грандиозной оргии участников всегалактического съезда парикмахеров. Он сжался в комок, втянул голову в плечи, яростно отплевывался, чтобы не задохнуться, отчаянно бился, пытаясь высвободиться из образовавшейся вокруг его тела клейкой оболочки.

— Помогите! — крикнул он.

Никто не отозвался.

Я разнесу на мелкие кусочки этот танк, пообещал, захлебываясь в пене, Габриель Бейнс. Клянусь, что это сделаю во что бы то ни стало! Уж я доберусь до них, до наших врагов, этих гнусных, надменных маниев… Я всегда знал, что они против нас.

«Вы ошибаетесь, мистер Бейнс», вдруг возникла у него в голове чья-то чужая мысль, спокойная и рассудительная. «Солдат, который выпустил ракету, вовсе не намеревался причинить вам вред. Прежде, чем осуществить пуск, он все тщательно рассчитал — так во всяком случае, он сам считает, не испытывая ни малейших сомнений в целесообразности своих действий. Вы должны воздержаться от того, чтобы усматривать злой умысел в его несколько неосмотрительном выстреле. Причиненные вам повреждения являются результатом несчастного случая. В данный момент этот храбрый воин пытается добраться к вам и вытащить из объятой пламенем машины. И вас, и тех, кто вместе с вами».

«Если вы в состоянии читать мои мысли», попытался спроецировать свое желание Бейнс, «помогите мне».

«Я ничего не могу сделать. Я всего лишь слизистый грибок и ни при каких обстоятельствах не подступлю к огню, поскольку очень чувствителен к теплу, что со всей ясностью продемонстрировали недавние события. Двое из моих собратьев уже погибли, пытаясь это сделать. К тому же я еще не готов к спорообразованию». Затем вдруг, ни с того, ни с сего, грибок передал ему еще одну мысль. «В любом случае, если я и попытался бы кого-либо спасти, то это мистера Риттерсдорфа. Он вместе с вами в машине… Человек с Земли».

Чья-то рука схватила Габриеля Бейнса за ворот; кто-то поднял его, выволок из машины и отшвырнул подальше от нее, Затем маний, с типичной для его клана сверхъестественной физической силой, — забрался в горящую машину и оттащил в безопасное место Анетту Голдинг.

«Следующий — мистер Риттерсдорф», достигли того места, где лежал на земле Габриель Бейнс, встревоженные мысли слизистого грибка.

Еще раз, оставаясь совершенно равнодушным к собственной безопасности — что было еще одной характерной чертой гиперактивного темперамента, — маний исчез внутри горящей машины. На этот раз он выбрался оттуда, вытаскивая землянина.

«Спасибо», облегченно и с благодарностью подумал слизистый грибок. «В качестве награды за тот благородный поступок, что вы совершили, позвольте передать вам вот какую информацию: ваша ракета не попала в доктора Риттерсдорф и симулакрума ЦРУ мистера Мэйджбума. Сейчас они затаились в темноте где-то поблизости и выискивают возможность нанести еще один лазерный удар. На этот раз мишенью станете вы. Так что вам лучше как можно быстрее укрыться за броней своего танка».

— Почему это я стану мишенью? — разгневанно спросил маний.

«Потому что именно ваш клан уничтожил корабль землян», мысленно ответил слизистый грибок. «Впоследствие той неприкрытой враждебности, что вы питаете к землянам. Поторопитесь!»

Солдат-маний опрометью бросился к танку.

Но ему так и не удалось достичь его. Пробежав всего две трети расстояния, отделявшего его от танка, он рухнул лицом вниз, сраженный рассекшим на какое-то мгновенье ночную тьму лазерным лучом, лишь чуть-чуть задевшим его.

Теперь очередь за нами, понял, совсем упав духом, сидевший на земле Габриель Бейнс. Он все еще продолжал вытирать с себя углекислую пену. Интересно, узнает ли она меня, вспомнит ли о нашей встрече, состоявшейся сегодня чуть ранее… И если так, то, может быть, хотя бы это побудит ее пощадить меня — или убить как можно быстрее?

Находившийся рядом с ним человек с Земли, по странной прихоти судьбы носящий ту же фамилию Риттерсдорф, пытаясь приподняться в сидячее положение, спросил:

— У вас было оружие, что с ним?

— Осталось в машине, как мне кажется.

— Почему она хочет нас убить? — сквозь всхлипывания произнесла Анетта Голдинг.

— Потому что она знает причину, по которой я сейчас здесь, — сказал Риттерсдорф. — Я прибыл на этот спутник, чтобы убить ее. — Он казался очень спокойным. — К исходу ночи одного из нас не будет в живых. Или ее, или меня. — Судя по всему, решимость его нисколько не поколебалась.

Высоко над головой раздался оглушительный рев тормозных ракет. Как понял Габриель Бейнс, это был еще один корабль, на этот раз огромный, и он ощутил, как в нем шевельнулась надежда. Теперь, возможно, у них появится шанс спастись от безжалостных лазерных ударов доктора Риттерсдорф — которая, как он о том уже давно подозревал, определенно была сумасшедшей. Даже если на корабле земляне. Потому, что теперь уже стало совершенно ясно, что поступки доктора Риттерсдорф определялись собственными ее садистскими побуждениями и не были санкционированы властями. По крайней мере, он очень надеялся на это.

Над головой у них вспыхнула осветительная ракета. Сразу же стало светло, как днем, и все, даже небольшие предметы, вплоть до камешков на земле, стали различимы с изумительной ясностью. Подбитый корабль мистера Риттерсдорфа, покинутый манием танк, труп мания, распростертый на земле неподалеку от танка, машина Габриеля Бейнса, до такой степени обгоревшая, что от нее осталась только груда шлака, а чуть поодаль, в метрах ста отсюда, огромная воронка с оплавленными краями, — там, где взорвалась ракета. И — среди деревьев, далеко справа, две человеческие фигуры. Мэри Риттерсдорф и кто-то еще, о ком упомянул слизистый грибок. Теперь он увидел и самого слизистого грибка. Он нашел себе убежище среди обломков подбитого корабля. В ослепительном свете ракеты зрелище было поистине кошмарным; он с трудом подавил в себе страстное желание громко, по-ослиному расхохотаться.

— Военный корабль с Земли? — спросила Анетта Голдинг.

— Нет, — ответил Риттерсдорф. — Видите изображение кролика на корпусе?

— Кролика? — глаза ее широко раскрылись от изумления. — Это корабль с представителями расы разумных кроликов на борту? Неужели возможно и такое?

«Нет», принял мысли слизистого грибка Габриель Бейнс. С видимым сожалением грибок продолжал. «Это Банни Хентман, который разыскивает вас, мистер Риттерсдорф. Оказалось, как вы и предчувствовали это со свойственным вам пессимизмом, относительно несложно было догадаться, что вы прибудете сюда, на Альфу-III-М2. Хентман покинул Браге-Сити вскоре после того, как вы отбыли с Земли». Тут грибок счел необходимым пояснить. Сейчас я как раз принимаю эти мысли непосредственно из его разума; до самого последнего момента я ничего не знал об этом, поскольку находился в стадии споры*1.

Ничего не понимаю, отметил про себя Габриель Бейнс. Кого это, черт бы его побрал, зовут Банни Хентманом? Божество кроликов? И почему это он разыскивает Риттерсдорфа? А ведь ему до сих пор не было ясно, кем же является этот Риттерсдорф. Мужем Мэри? Ее братом? Все перемешалось у него в голове, и хотелось только одного — побыстрее очутиться в Адольфвилле, на заранее подготовленных безопасных позициях, над чем столь изобретательно и усердно трудился его клан в течение многих лет как раз на случай такой мерзости, как эта.

Очевидно, решил он, МЫ В САМОМ ДЕЛЕ ОБРЕЧЕНЫ. Все они — одна шайка, объединившаяся против нас; мании, доктор Риттерсдорф, кто-то в огромном корабле с его тотемом в виде кролика, и, где-то неподалеку, земные военные власти, готовые в любую минуту вмешаться… Какие же у нас есть шансы? В сознании его все больше разрасталась раковая опухоль пораженчества — и он бессилен с ней бороться, с горечью отметил он про себя.

Наклонившись к Анетте Голдинг, которая сидела на земле рядом с ним и как-то довольно вяло стряхивала с рук противопожарную пену, он сказал:

— Прощайте, Анетта.

Она взглянула на него большими от удивления глазами.

— Куда это вы собрались, Гейб?

— А разве не все ли равно? — угрюмо произнес он. Теперь было уже совершенно ясно, что у них нет никаких шансов, ракета высветила их местонахождение и они могут стать легкой добычей лазерного лучемета доктора Риттерсдорф — оружия, из которого уже был с бессмысленной жестокостью убит солдат-маний. Бейнс, пошатываясь, поднялся на ноги и стал смахивать с себя пену, трясясь всем телом, как мокрый пес. — Я ухожу, — сообщил он Анетте, но затем его вдруг охватила страшная печаль — настолько ему стало жалко Анетту; не собственная смерть печалила его теперь, а дальнейшая судьба девушки, вот что вызывало в нем особую скорбь. — Жаль, что я так и не смог ничего для вас сделать, — сказал он, повинуясь какому-то непонятному импульсу. — Но эта женщина совершенно безумна. Я это знаю по собственному горькому опыту.

— О, произнесла Анетта и понимающе улыбнулась. — Значит у вас ничего не получилось с этим планом относительно женщины. — При этом она исподтишка глянула на Риттерсдорфа.

— «Не получилось»? — так вы выразились. — Он рассмеялся. В самом деле, сейчас это ему казалось даже забавным. — Напомните, чтобы я когда-нибудь описал вам это. — Наклонившись, он поцеловал девушку. Лицо Анетты, еще скользкое и влажное от пены, прижалось к его лбу и носу. Затем он выпрямился и зашагал прочь, прекрасно все видя вокруг при свете осветительной ракеты.

И пока он так шел, ожидая, когда смертоносный лазерный луч коснется его. Столь ослепительно ярким было сияние, что он непроизвольно полузажмурил глаза; поглядывая то и дело по сторонам, он брел шаг за шагом вперед, сам не зная куда. Почему она не стреляет? Будет выстрел, будет, он точно знал это; он даже хотел, чтобы она не мешкала больше. Смерть от руки такой женщины — лучшая судьба для парана, ироничная и заслуженная.

Дорогу ему заслонила какая-то тень. Он открыл глаза. Три знакомых силуэта. Его взору предстали Сара Апостолес, Омар Даймонд и Игнас Ледебер, три величайших провидца на этом спутнике, или, если посмотреть на это несколько иначе, подумалось ему, три величайших сумасброда среди всех кланов. Что они здесь делают? Упражняются в левитации или телепортации? Или в чем-то еще? В любом случае, попали они сюда с помощью своей неомагии. Он ощущал только раздражение при виде их. Ситуация и без того была слишком запутанная.

— Зло противостоит злу, — нараспев произнес Игнас Ледебер. — Но вот друзей никогда нельзя бросать в беде. Не теряйте веры в нас, Габриель. Мы позаботимся о том, чтобы как можно быстрее переправить вас в безопасное место. Естественно, посредством силы духа. — Он протянул Бейнсу руку, лицо его преобразилось.

— Не меня спасайте, — сказал Бейнс. — Анетту Голдинг. Помогите ей. — И ему показалось, что вдруг с его плеч свалилось бремя защиты прежде всего себя и только себя от всех и вся. В первый раз за всю свою жизнь он совершил поступок, направленный не на то, чтобы спастись самому, а чтобы спасти кого-то другого.

— Она будет спасена, — успокоила его Сара Апостолис. — При содействии той же силы.

У них над головами продолжали реветь тормозные ракеты огромного космического корабля с изображением кролика на корпусе. Корабль медленно опускался, чтобы совершить посадку на спутнике.

Глава XII

— Вы слышали заявление слизистого грибка, — произнес находившийся рядом с Мэри Дэн Мэйджбум. — Он утверждает, что на борту корабля телекомик Банни Хентман, который занимает первое место в списке разыскиваемых лиц. — Мэйджбум нервно прикасался время от времени пальцами к горлу, очевидно поправляя передатчик переговорного устройства, связывавшего его с мощными радиолинейными станциями ЦРУ на борту крейсировавших поблизости военных кораблей Земли.

— Я слышала и ту часть заявления, — сказала Мэри, — где говорится, что вы не человек, а симулакрум.

— Человек, не человек, — раздраженно произнес Мэйджбум. — Не все ли это равно? — Он, наконец, нащупал капсулу ларингофона своей микрорации и стал, не обращая никакого внимания на Мэри, докладывать своему начальству о появлении Банни Хентмана, основываясь, как отметила про себя Мэри, только на голословном высказывании плесени с Ганимеда. Доверчивость ЦРУ была выше ее понимания. Тем не менее, это, скорее всего, соответствовало истине. Вряд ли можно сомневаться в том, что Хентман на борту этого корабля. Об этом красноречиво свидетельствовал его фирменный знак — изображение кролика, символа, столь знакомого миллионам телезрителей.

Припомнил я тот безобразный эпизод, когда она обратилась в синдикат Хентмана в надежде заполучить для Чака работу в качестве телесценариста. Ей сразу же сделали недвусмысленное предложение, и она о нем не забыла. И никогда не забудет. Это называлось «побочным соглашением» — мягко выражаясь. Похотливые хорьки, подумала она, наблюдая за тем, как совершает посадку космический корабль, похожий на чудовищно перезрелый футбольный мяч.

— Я получил инструкции, — вдруг заговорил Мэйджбум, — отправиться к кораблю Хентмана и попытаться арестовать этого телеклоуна. — Он выкарабкался из-под обломков и встал на ноги; в изумлении Мэри глядела на то, как трусцой он поспешил к приземлившемуся кораблю. «Правильно ли я делаю, что даю ему возможность уйти?» — таким вопросом задалась Мэри. И тут же ответила: «А почему бы и нет?» И опустила лазерный лучемет. Она ничего не имела против Мэйджбума, независимо от того, был ли он человеком или симулакрумом. В любом случае он был таким же бестолковым, как и любой другой представитель персонала ЦРУ, с кем ей доводилось встречаться за годы совместной жизни с Чаком. Чак! Она сразу же сосредоточила на нем свое внимание. Сейчас он прятался среди обломков с Анеттой Голдинг. Какой же долгий путь ты прошел, мой дорогой, отметила она про себя. Только для того, чтобы отплатить мне. Стоило ли это таких усилий? Но, подумала она, ты заодно нашел себе новую женщину. Интересно, сладко ли тебе будет иметь в качестве любовницы полиморфную шизофреничку? Прицелившись, она выстрелила из лазерного лучемета.

Безжалостно слепивший свет от ракеты внезапно погас; вокруг снова воцарилась тьма. Какое-то мгновенье она не могла понять, что же произошло, но затем сообразила, что теперь, когда корабль уже совершил посадку, необходимость в подсветке отпала. Поэтому-то корабль и сбил метким выстрелом ракету, предпочитая темноту свету, как какое-нибудь суетливо удирающее, не переносящее света насекомое.

У нее не было уверенности в том, попала ли она в Чака.

Ну и черт с ним, подумала она разгневанно. А затем вдруг ощутила страх. Теперь именно ей грозила смертельная опасность. Чак, по-видимому, окончательно стал убийцей, именно для этого он сюда прибыл. Подумав трезво и рационально, она была полностью убеждена в этом. Его нынешнее присутствие на спутнике лишний раз свидетельствовало в пользу того, о чем она с присущей ей профессиональной проницательностью давным-давно подозревала. Теперь же ей вдобавок к прежним страхам пришло в голову, что во время перелета сюда и в первые дни пребывания ее на Альфе-III-М2 Чак вполне мог находиться внутри черепной коробки симулакрума Мэйджбума. Почему же он пощадил ее тогда и предпочел выждать какое-то время? В любом случае, теперь это уже не имело никакого значения, поскольку симулакрум, как и раньше, будет дистанционно управляться с Земли, так было издавна заведено в ЦРУ, ей это было хорошо известно, по тем репликам, которые бросал на сей счет в течение всех этих лет Чак.

Нужно побыстрее убираться отсюда, твердо решила Мэри. До того, как он сделает это. Но куда же мне податься? Крупные боевые корабли не могут совершить посадку из-за того, что эти лунатики, возглавляемые маниаками, возвели защитный экран; однако, как мне кажется, корабли еще пытаются прорваться сквозь него. Но главное все же было в том, что она потеряла связь с посланными Землей вооруженными силами. После того, как ее покинул Мэйджбум, она не в состоянии выйти на связь с ними.

Лучше уж было мне оставаться на Земле, уныло подумала Мэри. Весь этот проект обернулся сплошным кошмаром. Это же самое настоящее безумие — Чак и я пытаемся убить друг друга. Как же мы дошли до состояния такого сумасшедствия? Я думала, что нам удалось расстаться и дело с концом… Разве не я этого достигла, затеяв и выиграв бракоразводный процесс?

Мне не следовало, призналась себе Мэри, добиваться от своего адвоката, чтобы он сделал потенциальные хроноснимки Чака с той девчонкой. Ведь это, по всей вероятности и побудило его принять такое решение. Однако теперь уже было поздно сокрушаться; она не только заполучила эти снимки, но еще и воспользовалась ими при судебном разбирательстве. Теперь, приобщенные к протоколам, они стали общедоступными, и всякий, движимый нездоровым любопытством субъект может порыться в судебных протоколах, просмотреть последовательно один за другим эти снимки и вдоволь насладиться зрелищем того, как Чак и эта девка Джоан занимаются любовью. Ин хок сигно винцес[9], мой дорогой. Чак, подумала она, я хотела бы капитулировать. Мне хочется выкарабкаться отсюда, если не ради тебя, то хотя бы ради себя самой. Неужели мы не можем стать… друзьями?

Тщетная надежда.

В это мгновенье на горизонте появилось нечто совершенно необычное. Мэри в изумлении глядела на феномен, пораженная его масштабами. Определенно он был настолько необыкновенным и грандиозным, что не мог быть сотворен человеком. Вся атмосфера теперь была пропитана чем-то для нее совершенно новым, оно абсолютно реальным; звезды потускнели, а это нечто, чем бы оно ни было, начало принимать форму светящегося тела.

Формой же это нечто все больше походило на какого-то огромного ящера, и Мэри сообразила, что предстало ее взору: проекция шизофренического бреда, часть того первобытного мира, в который все больше погружается неизлечимый душевнобольной, существо, которое явно было привычной, неотъемлемой частью бытия на Альфе-III-М2. Единственное, что было совершенно необъяснимым — почему и она видит эту иллюзию?

Способен ли шизофреник — или, возможно, даже несколько их, действующих согласованно, — скоординировать свои видения с телекинетическими способностями? Бредовая идея, занервничав, отметила про себя Мэри, надеясь, что это объяснение не верное. Такое сочетание может стать поистине роковым, если эти люди случайно на него наткнулись за ту четверть века, когда они были представлены самим себе.

Она припомнила гебефреника, с которым повстречалась в Гандитауне… которого, возможно, правильно называли святым, Игнаса Ледебера. Даже тогда она почувствовала, несмотря на грязь и убожество всего, что его окружало, поистине потрясающую силу духа, свидетельствовавшую о сверхъестественных способностях, направленных одному Богу известно на что. В любом случае тогда она была прямо-таки зачарована им.

Ящер — казавшийся вполне реальным существом — напрягся, изогнул шею, а затем челюсти его разомкнулись. Из пасти он вырыгнул нечто, напоминавшее шаровую молнию, которая тут же воспламенила часть неба, и стала медленно дрейфовать вверх как бы под действием восходящих воздушных потоков. Мэри испустила вздох облегчения: по крайней мере это чудовищное порождение воспаленного воображения скорее удалялось, чем опускалось. Честно говоря, все это вызывало у нее самую серьезную тревогу. Зрелище было не из приятных — слишком уж оно напоминало ей целый ряд собственных сновидений. Она уже пережила их, но ни с кем не обсуждала, не хотела даже тайком тщательно проанализировать их, а тем более поделиться с кем-либо еще, каким-либо профессиональным психоаналитиком. Боже упаси.

Огненный шар завис в воздухе и начал рассыпаться испускающими ослепительно яркий свет струями. Последние стали дрейфовать вниз, и Мэри, остолбенев от изумления, увидела, что они мало-помалу преобразуются как бы в чьих-то невидимых руках, в огромной величины буквы.

Буквы эти одна за другой выстроились в слова, образуя целую надпись на небе. В самом буквальном смысле. И надпись эта, скорее даже призыв, в замешательстве, близком к панике, поняла Мэри, была обращена непосредственно к ней. На небе пылало:

ДОКТОР РИТТЕРСДОРФ, ВОЗДЕРЖИТЕСЬ ОТ КРОВОПРОЛИТИЯ!

И МЫ ПОЗВОЛИМ ВАМ БЛАГОПОЛУЧНО ПОКИНУТЬ НАС.

А затем огненными буквами чуть помельче, как будто мысль эта возникла в самый последний момент:

СВЯЩЕННЫЙ ТРИУМВИРАТ.

Они совсем с ума посходили, подумала Мэри Риттерсдорф и почувствовала, как к ее горлу подступила волна истерического смеха. Это не я стремлюсь к кровопролитию. Чак! Почему же, ради всего святого, вы с этим обращаетесь ко мне? Если вы и в самом деле святые, то должны обладать способностью уразуметь столь очевидные вещи. Но, она тут же поняла, что это было не столь уж очевидным. Ведь первая выстрелила в Чака она, а еще раньше убила солдата-мания, когда тот бежал к своему танку. Так что, в конечном счете, ее совесть, как и ее намерения, не такие уж безукоризненно чистые.

В небе образовались еще два слова:

ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬТЕ.

О Господи-Боже, запротестовала она, — Каким образом? — Она вряд ли могла рассчитывать на то, что ее ответ вспыхнет на небе огненными буквами? Кто-то, а она уж никак не могла потягаться с целым приумвиратом святых угодников, страдавших самой тяжелой формой гебефрении. Это просто ужасно, подумала она. Настолько нелепо, что нет никаких сил выдержать. И если я прислушаюсь, поверю им, то приму на себя ответственность за ту убийственную враждебность, что существует между мной и Чаком. А я ее не принимаю!

Неожиданно поблизости от корабля Хентмана сверкнули красные сполохи. Огонь вел, очевидно, симулакрум ЦРУ агент-оперативник Дэн Мэйджбум. Интересно, подумала Мэри, насколько результативны его действия. Вряд ли он мог чем похвастать, насколько ей была известна выучка цээрушников. Тем не менее, она желала ему удачи.

И еще ее занимал вопрос, получает ли он какие-то предписания от имени Святого Триумвирата. Мэйждбуму совсем не помешала бы чья-либо помощь. Пока что он в одиночку бросился в лобовую атаку на корабль Хентмана, проявив при этом, как она только теперь поняла, недоступную человеческому воображению самоотверженность. Пусть он и симулакрум, конечно же, симулакрум, в этом теперь не приходилось сомневаться, но никто не сможет упрекнуть его в трусости. А вот остальных нас, рассудила она, меня, Чака и девчонку с ним, слизистого грибка, даже солдата-мания, который тщетно пытался найти убежище за броней своего танка — каждого из нас буквально пригвоздил к земле страх, источник которого — животный инстинкт спасти свою собственную шкуру. Из всех нас только Дэн Мэйджбум, и симулакрум, занял наступательную позицию. Несмотря даже на то, как ей казалось, нелепая его атака корабля Хентмана была изначально обречена.

На небе возникли новые огромные огненные буквы. И, слава Богу, они были адресованы не только ей одной; на сей раз ее пощадили, не подвергнув унизительному выделению из числа других участников развернувшейся драмы.

ПРЕКРАТИТЕ БОРЬБУ И ВОЗЛЮБИТЕ ДРУГ ДРУГА.

Вот и хорошо, с готовностью подумала Мэри, я откликнусь сейчас же. Я полюблю своего бывшего мужа Чака, который прибыл сюда только для того, чтобы погубить меня. Ну как, такое годится для того, чтобы начать все с самого начала?

Интенсивность красных сполохов лазерных лучей у самого корабля Хентмана и вокруг него значительно возросла; симулакрум не внял словам благостного призыва и продолжал свою тщетную, но в высшей степени доблестную, борьбу.

В первый раз за всю свою жизнь она испытывала столь огромное восхищение кем-то.

С момента появления на сцене корабля Банни Хентмана мысли слизистого грибка наполнились мрачными предчувствиями; теперь же мысли его, достигавшие Чака Риттерсдорфа, были всецело пропитаны острейшей тревогой.

«Я воспринимаю ужасное непонимание последних событий. Хентмана и его окружение, в особенности несколько альфиан, придумали целую схему, согласно которой именно вы, мистер Риттерсдорф, являетесь ключевой фигурой в заговоре, направленном против Хентмана и его окружения». На какое-то время мысли грибка прервались, и затем поток их возобновился снова. «Они высадили десантную штурмовую группу».

— Зачем? — спросил Чак и почувствовал, как учащенно забилось сердце.

«Рекогносцировка, произведенная во время горения осветительной ракеты; выявила ваше присутствие здесь, непосредственно на открытой местности. Сейчас высаживается десант. Вас поймают. Этого не избежать».

С трудом поднявшись на ноги, Чак сказал Анетте Голдинг:

— Я намерен предпринять попытку выбраться отсюда. Вы же пока оставайтесь здесь.

Он побежал, побежал куда глаза глядят, лишь бы куда-нибудь подальше отсюда, сам не представляя куда. Да и не бежал он, а просто быстро ковылял по неровной земле, насколько хватало сил. Тем временем корабль Хентмана приземлился и Чак обнаружил весьма странное явление: красные следы лазерных лучей вспыхивали в виде размытых световых полос поблизости от совершившего посадку корабля. Кто-то вступил в открытый бой с кораблем Хентмана, как только в нем открылся входной люк.

Кто же это? Безусловно, не Мэри. Один из здешних кланов? Может быть, разведдозор маниев… Но ведь у них и без того забот по горло по отражению землян, им мало, что ли, поддержания сомнительного защитного экрана над Да-Винчи? И мании применяли несколько иное, более совершенное оружие, а не старомодные лазерные лучеметы. Похоже на ЦРУ.

Мейджбум, вот кто это, сообразил он. Симулакрум получил предписание вовлечь корабль Хентмана в сражение. И будучи машиной, он соответственно так и поступил.

Мании, подумал он, сражаются с Землей. Мэйджбум, представляя ЦРУ, всецело занят охотой на Хентмана. Моя бывшая жена не прочь разделаться со мною. А Хентман — мой враг. Если рассуждать логически, то что же получается в итоге? Вполне можно составить рациональное уравнение, вытекающее из этого, причудливым образом завязанного узла противоречий и событий. Это уравнение, конечно же, можно будет существенно упростить, приведя к удобному для окончательного решения виду. Если мании борются с Землей, и Хентман тоже, значит мании и Хентман — союзники. Хентман борется со мной, значит я — его противник, и, следовательно, союзник земной администрации. Мэри выступает против меня, а я — против Хентмана, значит Мэри — союзник Хентмана, и, следовательно, действует вразрез с намерениями земной администрации. Однако Мэри возглавляет целую команду высадившихся здесь земных психологов и других специалистов-добровольцев, привлеченных благотворительным характером всего проекта. Она же выступает как представитель земных властей. Значит, если придерживаться подобной логике, то Мэри одновременно и союзник, и противник Земли…

Уравнение просто не может иметь решение… слишком много сторон задействовано в междуусобной борьбе, притом совершающих множество нелогичных поступков, некоторые из которых, как, например, в случае с Мэри, совершены только по собственной инициативе.

Но постойте — усилия Чака составить рационально обоснованное уравнение на базе имеющегося материала в конце концов принесли кое-какие плоды. Пока он быстро шагал в темноте, на него снизошло озарение, пролившее свет на его затруднительное положение. Он боролся за то, чтобы не попасть с лапы Хентману, приспешнику альфман и противнику Земли. Это означало, что следуя неопровержимой, суровой логике, что он был союзником Земли независимо от того, считал ли он сам себя таковым или нет. Если забыть на какое-то время о Мэри — ее действия несомненно не были санкционированы земным правительством— то ситуация мгновенно прояснялась самым радикаль