/ Language: Русский / Genre:sf,

Нарушенное Время Марса

Филип Дик


sf Филип Кайндред Дик Нарушенное время Марса ru en Basfet atv_home@tut.by FB Tools 16.12.2004 447DE4C2-CE4A-4A34-ACC2-EB736BBD9B71 1.0

Филип ДИК

Нарушенное время Марса

Посвящается Марку и Дожди

Глава 1

Сквозь глубокий, фенобарбиталовый сон Сильвия Болен услышала какой-то звук. Он пронзил ее мозг, разрушая блаженное состояние забытья, в котором она пребывала.

– Мама! – звал со двора сын.

Приподнявшись, Сильвия глотнула воды из стакана, стоявшего тут же возле кровати на столике, затем опустила босые ноги на пол и с трудом поднялась. Часы показывали девять тридцать. Отыскав халат, она, пошатываясь, побрела к окну.

«До чего же мне надоело принимать таблетки, – подумала Сильвия. Лучше поддаться шизофрении и стать такой же сумасшедшей, как и остальные на этой планете». Она подняла штору и запыленный, красноватый луч солнца ослепил ее. Заслонившись рукой, Сильвия спросила:

– Что случилось, Дэвид?

– Мама, инспектор каналов здесь!

Вероятно, была среда. Она кивнула сыну в ответ и, качаясь, поплелась в кухню, где нетвердой рукой поставила на огонь прочный мельхиоровый кофейник, привезенный с Земли.

«Ну что им нужно от меня? – спрашивала она себя. – Для инспектора все приготовлено… Дэвид и сам сообразит». Она включила воду и ополоснула над раковиной лицо. Мутная, затхлая струя из крана вызвала кашель. "Наверное, бак почти пустой, – подумала Сильвия. – Почистить бы его, отрегулировать подачу хлора и посмотреть, сколько фильтров забилось. Похоже, что все.

Может, инспектора попросить? Нет, это не входит в его обязанности".

– Я тебе нужна? – крикнула Сильвия, приоткрывая заднюю дверь дома.

Холодный, с тонким песком воздух налетел вихрем и ей пришлось отвернуться в ожидании ответа. Дэвида приучили к самостоятельности.

– Обойдусь, – буркнул мальчик.

Через некоторое время, все еще не одевшись, в халате, она сидела за кухонным столом, пила кофе с тостом и яблочным повидлом, лениво наблюдая за маленькой плоскодонкой инспектора, неторопливо, даже можно сказать торжественно продвигавшейся вверх по каналу, никогда не спешившей и, тем не менее, всегда прибывавшей вовремя. Была вторая половина августа 1994 года. После одиннадцатилетнего ожидания они наконец получат воду из Большого марсианского канала, пролегающего севернее их домов на расстоянии одной мили.

Инспектор каналов причалил возле щитового затвора и выпрыгнул на сушу, захватив инструменты для подъема щитов и свернутую трубочкой папку с записями. Его униформу забрызгала грязь, а высокие ботинки облепил коричневый высохший ил. Немец? Нет, не похоже… Мужчина повернул голову, и она увидела плоское славянское лицо, а в центре фуражки над козырьком красную звездочку. Значит, очередь русских… Сильвия совершенно запуталась в постоянных перестановках инспекторов.

Так как власти ООН беспрерывно меняли очередность представителей инспекции, то запуталась не только она. Сильвия увидела семью из соседнего дома – Стинеров – всех вместе, вшестером сгрудившихся на крыльце в ожидании инспектора – отец, полная мамаша и четверо пухлых белокурых девочек.

Именно в этот момент инспектор закончил наливать воду.

– Bitter, mein Herr, – начал было Норберт Стинер, принявший его за немца, но тоже заметил красную звездочку и замолчал.

Сильвия усмехнулась: «Плохи ваши дела».

Хлопнув задней дверью, влетел Дэвид.

– Мама, знаешь что? Вчера ночью бак Стинеров протек и почти половина воды вылилась! Им теперь не хватит ее для полива, сад погибнет, так сказала миссис Стинер.

Сильвия равнодушно кивнула мальчику, заканчивая завтракать. Закурила сигарету.

– Это ведь ужасно, мама? – возбужденно продолжал мальчик.

– А Стинеры, конечно, хотели воды побольше, чем положено, – съязвила она.

– Мама, давай поможем их саду. Помнишь, как погибала наша свекла?

Тогда миссис Стинер дала нам замечательный порошок, привезенный с Земли, мы потом собирались угостить соседей свеклой, но забыли.

Чистая правда. Она со стыдом вспомнила: да, обещали им… и они никогда не напомнили, хотя наверняка не забыли. Да и Дэвид постоянно играет у них с девочками.

– Пожалуйста, выйди и поговори с инспектором, – упрашивал сын.

– Я думаю, мы сможем дать им воду позже, в середине месяца, ответила мать. – Протянем шланг в их сад. Но я не верю разговорам о протечке, просто они всегда хотят получить больше других.

– Я знаю, – мальчик понурил голову.

– Они не заслуживают иметь больше других, Дэвид. Никто не заслуживает.

– Соседи, конечно, не умеют содержать хозяйство в порядке, – сказал сын. – Мистер Стинер ничего не понимает в технике.

– Они обязаны содержать дом в порядке.

Сильвия почувствовала раздражение, может быть еще и потому, что она не совсем проснулась, и ей надо бы принять дексамин, иначе глаза будут слипаться до самого вечера, пока снова не придет время очередной дозы фенобарбитала. Она поплелась в ванную, достала из аптечки бутылочку с маленькими, зелеными пилюлями в виде сердечек, открыла ее и пересчитала содержимое – оставалось только двадцать три штуки, и скоро ей опять придется трястись в большом автобусе-вездеходе через пустыню в город, чтобы зайти в аптеку и пополнить запасы.

Над головой раздалось гулкое, шумное бульканье. Огромный жестяной бак для воды на крыше начал наполняться. Инспектор включил щитовой затвор Боленов, а просьба соседей оказалась напрасной.

Чувствуя усиливающееся тоскливое раздражение, Сильвия наполнила стакан водой и запила утреннюю пилюлю. «Если бы Джек бывал дома почаще, подумала женщина, – без него так пусто… глупая мелочная жизнь, губящая нас… Ради чего эти дрязги, неимоверные усилия, для чего такая ужасная экономия каждой капли воды, которая властвует над нашими жизнями? Должно же быть что-то еще, кроме постоянной борьбы за выживание? Нам так много обещали в начале».

Громко и неожиданно из соседнего дома раздались звуки радио: танцевальная музыка, а затем диктор, рекламирующий сельскохозяйственную технику.

– …глубина и угол вспашки, – объявлял голос в холодном воздухе солнечного утра, – заранее установленные, автоматически уточняются так, что даже самый неопытный владелец может почти с первого раза…

Соседи снова переключили на станцию с бодрой танцевальной музыкой.

Откуда– то с улицы донеслась перебранка детей. "Неужели опять целый день будет так? -мысленно спросила себя Сильвия, заранее тяготясь привычной скукой предстоящего дня.

А тут еще Джек пропадает на работе и не появляется дома, и она ощущает себя незамужней, одинокой и всеми покинутой. «Неужели я оставила Землю ради этой унылой и никчемной жизни? – Сильвия заткнула уши, не желая слышать ни ссор детей, ни орущее радио. – Лечь бы в постель и никогда не просыпаться», – пронеслось в мыслях. Тем не менее надо привести себя в порядок и постараться выдержать предстоящий день.

Из офиса работодателя в деловой части Банчвуд-Парка Джек Болен разговаривал по радиотелефону с отцом в Нью-Йорке через систему спутниковой связи. Сквозь миллионы миль пространства слышимость, как всегда, плохая, но, несмотря на это, Лео Болен заказал разговор.

– Я не могу понять, что ты говоришь о горах Рузвельта? – кричал в трубку Джек. – Ты, вероятно, ошибаешься, папа, там ничего нет – обычная пустыня. Любой, кто занимается недвижимостью на Марсе, может тебе это подтвердить.

– Нет, Джек, у меня надежные сведения, – возразил далекий голос отца.

– Я хочу приехать, посмотреть собственными глазами и все с тобой обсудить на месте… А как здоровье Сильвии и мальчика?

– Прекрасно, – ответил Джек. – Но послушай, папа, только не связывай себя никакими обязательствами. Ведь абсолютно всем известно, что любая недвижимость на Марсе, удаленная от действующей сети каналов, из которых работает десятая часть, сразу же становится объектом пристального внимания самых отъявленных мошенников.

Он не понимал, как отец, имевший большой опыт работы с недвижимостью, особенно с перспективными, неосвоенными землями, мог так ошибаться. Джек даже испугался. По-видимому, папа очень постарел за последние годы, прошедшие с момента последней встречи. Письма отец обычно диктовал одной из стенографисток своей компании. Их сухой, официальный тон мало что говорил о его здоровье.

А может быть, действительно, время на Земле течет по-иному, чем на Марсе – Джек как-то прочел статью в журнале по психологии, утверждавшую нечто подобное. Не превратился ли отец в белоголового маразматика? Есть какая-нибудь возможность помешать этому визиту? Конечно, Дэвид обрадовался бы дедушке, да и Сильвия его любит. Далекий голос отца сообщал новости из Нью-Йорка. Ни одна из них не представляла для Джека ни малейшего интерес.

Они были для него абсолютно безразличны. Десять лет тому назад он решительно порвал с Землей и ни о чем, что там творится теперь, и слышать не хотел.

К отцу у него осталась привязанность, и предстоящее путешествие того с Земли на Марс укрепило бы их отношения. Стремление отца побывать на другой планете – замечательно, однако сейчас, мягко говоря, на пороге смерти… Не поздновато ли? Судя по разговору, Лео твердо настроился приехать. Несмотря на усовершенствование больших межпланетных кораблей, путешествие оставалось опасным. Лео не беспокоился на этот счет. Ничто не могло удержать старика. Джек понимал, что билет предусмотрительно заказан заранее, и отменить путешествие невозможно.

– Господи, – сказал Джек, – я рад, что ты в силах преодолеть межпланетное пространство. Надеюсь, все будет хорошо. – Он понял, что отца не отговорить и смирился.

По другую сторону стола работодатель мистер И строго смотрел на Джека, показывая желтую карточку с вызовом по техобслуживанию. Худой, долговязый, он всегда был одет в однобортный костюм с галстуком-бабочкой.

Китайский стиль одежды так прочно вошел в плоть и кровь мистера И, что даже здесь, на чужой планете, он выглядел точно так же, как если бы занимался бизнесом где-нибудь в деловой части Кантона. Китаец показал на карточку, потом многозначительно изобразил ее суть: он задолжал, сделал вид, что переливает что-то из левой руки в правую, вытер пот и оттянул воротничок. Наконец посмотрел на часы. Холодильное оборудование какой-то молочной фермы вышло из строя – понял Джек, срочный вызов, молоко может испортиться с наступлением дневной жары.

– О'кей, папа, – закруглился Джек, – мы будем ждать от тебя телеграмму. – Он попрощался и повесил трубку.

– Сожалею, что так долго пришлось занимать телефон, – сказал он мистеру И и взял из его рук заявку.

– Почтенному человеку не следовало бы решаться на столь трудное путешествие, – отчеканил мистер И спокойным, бесстрастным голосом.

– Он хочет увидеть, как мы живем, – ответил Джек.

– Если окажется, что ты не столь преуспел, как ему бы хотелось, он сможет тебе помочь? – китаец пренебрежительно усмехнулся. – Не собираетесь ли вы найти клад? Скажи ему, что на Марсе не осталось никаких алмазов, ООН все откопала. Перейдем к делу. Заявка, которую я тебе дал, касается холодильного оборудования. Согласно картотеке, два месяца назад мы его уже ремонтировали по той же самой причине. Неисправность кроется либо в источнике энергии, либо в трубопроводе. Время от времени совершенно неожиданно мотор снижает обороты и защитное устройство его отключает, предохраняя от сгорания.

– Я посмотрю, куда еще подается энергия генератора, – сказал Джек.

«Ну и зануда же мистер И», – думал Болен, поднимаясь по лестнице на крышу к вертолетной площадке. Рациональность и основательность присутствовала во всем устройстве компании. Мистер И, всегда подтянутый и аккуратный, обладал прекрасными организаторскими способностями и экономическими знаниями. Шесть лет тому назад двадцатидвухлетний китаец пришел к выводу, что заниматься бизнесом на Марсе значительно прибыльнее, чем на Земле. На другой планете пользовались огромным спросом все виды технического обслуживания различных механизмов, всего того, что вертелось и крутилось, поскольку перевозки нового оборудования с Земли стоили дороже и дороже. Старый тостер, бездумно выброшенный на Земле, после некоторой починки еще долго прослужил бы на Марсе. Мистера И притягивала идея ремонта и техобслуживания. Воспитанный в бережливой пуританской атмосфере Китайской Народной Республики, он не одобрял необдуманной траты денег.

Инженер– электрик родом из провинции Хонан, китаец настойчиво учился, приближаясь к своей цели. Не торопясь, очень последовательно, он пришел к решению, которое у большинства людей вызвало бы сильнейшее эмоциональное потрясение. Китаец же подготовился к эмиграции с Земли с легкостью, словно речь шла о визите к дантисту за набором зубов из нержавеющей стали. Он рассчитал все до последнего доллара, насколько можно было снизить накладные расходы, и вот в один прекрасный день открыл свою контору на Марсе. Предприятие не принесло сразу большого барыша, но дело было поставлено очень профессионально. Шесть лет тому назад, в 1988 году, И расширил бизнес, и с тех пор его ремонтники стали незаменимы в экстренных случаях. А что, спрашивается, в колониях, постоянно сталкивающихся с затруднениями при выращивании редиски или охлаждении скудных количеств выдоенного молока не являлось таким случаем?

Захлопнув дверь вертолета, Джек Болен запустил двигатель и поднялся над зданиями Банчвуд-Парка в тусклое, запыленное небо навстречу первому заданию своего рабочего дня.

Вдалеке справа огромный пассажирский космический корабль, завершая полет между Землей и Марсом, садился на базальтовый круг посадочной площадки. Грузовые корабли принимались в ста милях к востоку.

Первоклассный корабль вскоре наполнился дистанционно управляемыми роботами, которые очистят пассажиров от всевозможных вирусов, бактерий и семян различных растений, всегда имеющихся на одежде людей. Голых, словно новорожденных, их искупают в дезинфицирующих ваннах, возмущенных и отплевывающихся их к тому же подвергнут восьмичасовым медицинским анализам, а потом некоторое время будут держать в неизвестности, пока не решится вопрос о дальнейшей судьбе каждого прибывшего – здоровье земных поселенцев тщательно оберегалось. Тех, у кого в результате трудного путешествия выявились генетические дефекты, могли сразу отправить на Землю. Джек представил себе отца, терпеливо переносящего иммиграционные процедуры. Без этого нельзя, мой мальчик, сказал бы он. Необходимость.

Старик, курящий сигары, медитирующий… философ, чье общее образование состояло всего из семи классов государственной бесплатной школы в Нью-Йорке, в наиболее отсталый период. «Удивительное явление человеческий характер, – размышлял Джек. – Старик словно бы соприкасался с иным, особым уровнем знаний, что само собой подразумевало иной стиль поведения – более тонкого, точнее сказать, основанного на безошибочной интуиции, а не только на здравом смысле. Отец приспособится к здешним условиям, – решил Джек. – В течение короткого периода он разберется во всем лучше, чем я либо Сильвия. Да и Дэвид так считает».

Дед с внуком должны прекрасно поладить. Оба – проницательные и практичные, вместе с тем способные на неожиданные поступки, вроде последнего – покупки отцом земли где-то в горах Рузвельта. Постоянно жившая в нем надежда разбогатеть сейчас, когда он состарился, здесь, на Марсе, стала некоей реальностью: огромная территория без четкой границы, продающаяся за бесценок, абсолютно никому не нужная…

Внизу Джек заметил канал Сенатора Тафта, который вел к молочной ферме Мак-Олиффа, владевшего тысячами акров пожухлой травы и некогда первоклассным стадом коров молочной, джейсерской породы, неблагоприятными условиями содержания превращенных в худых и голодных, весьма отдаленно напоминающих своих предков. Обитаемая часть Марса с редкой паутиной каналов едва соответствовала элементарным условиям поддержания жизни.

Прямо под вертолетом канал Сенатора Тафта выглядел застойным и ядовито-зеленым болотом, тем не менее, воду из него отводили шлюзами, предварительно фильтруя перед употреблением, что вовсе не означало ее химической и бактериологической чистоты. Вода с накопленной временем всевозможной грязью казалась пригодной для чего угодно, только не для питья. Бог знает, какая дрянь попадала в организмы поселенцев и проникала в состав их плоти и крови. Удивительно, но люди оставались живы.

Желто– коричневая вода не убивала их. В то же время на западе, возможно, существовали колоссальные запасы подземной воды, которые пока никто не использовал.

Археологические экспедиции, высадившиеся на Марсе в 70-х годах, хорошо изучили стадии упадка марсианской культуры, частично восстанавливаемой теперь человечеством. Пустыня всегда малопригодна для жизни. Здесь, как и во времена древней цивилизации в долинах рек Тигра и Евфрата на Земле, тоже осваивали пустыню с помощью ирригации. Как обнаружили археологи, в эпоху расцвета марсианская культура охватывала пятую часть поверхности планеты.

Дом Джека Болена находился вблизи от слияния каналов Итса и Геродота, почти на краю исполинской системы каналов, в течение пяти тысяч лет поддерживающей плодородие. В семье Боленов одиннадцать лет назад никто не подозревал, что их судьба так круто изменится, и они окажутся на Марсе, на чужой планете, почти на самом краю обитаемой зоны.

Сквозь постоянный шум радиопередатчика вдруг раздался металлический голос мистера И:

– Джек, у меня для тебя есть задание. Власти ООН сообщили, что в Общественной школе необходим какой-то ремонт, а их механик не может справиться.

Джек взял микрофон и ответил:

– Простите, мистер И, – помнится, я говорил вам, что не разбираюсь в школьном оборудовании. Поручите работу Бобу или Титу. «Совершенно точно помню, что говорил ему», – добавил про себя Джек.

– Задание очень важное, мы не имеем права не принять заявку, Джек, возразил мистер И в своей логической манере. – Наше правило – никогда не отказываться ни от какого ремонта. Мне не нравится твое отношение к делу, я настаиваю, чтобы ты взялся за эту работу. При малейшей возможности я пришлю помощь. Все, Джек, – и мистер И отключился.

«Ну, удружил, зануда», – язвительно произнес Джек. Внизу показались окрестности Левистоуна, штаб-квартиры Союза Гидротехников, одной из первых колоний на планете. Они имели собственную ремонтную службу, которая составляла конкуренцию мистеру И. Если бы работать с ним стало совершенно невозможно, то Джек Болен всегда мог бы собрать свои пожитки и перебраться в Левистоун, вступить в Союз и продолжать работу даже на более выгодных условиях, чем теперь. Он бы и поступил так, но ему не нравились последние политические события в Союзе Гидротехников. Их президент, Арни Котт, занял свой пост после целого ряда трескучих пропагандистских кампаний и многочисленных нарушений при процедуре голосования. Джека, привыкшего подчиняться власти, не очень волновали явления подобного рода, но все-таки в правлении Котта он заметил некоторые элементы тирании эпохи Раннего Возрождения с присущей тем временам семейственностью. Казалось, колония процветала. Имелась широкая программа решения денежных накоплений. Колония эффективно развивалась и могла обеспечить всех своих обитателей приличной работой. За исключением израильского поселения на севере, колония Союза была наиболее высокоразвитой на планете. Израильтяне имели то преимущество, что в преобразовательных проектах – от выращивания апельсинов до очистки химических удобрений – использовали военизированные части, расположенные лагерем в пустыне. Нью-Израиль освоил треть ныне используемых земель. Фактически то была единственная колония, способная экспортировать свою продукцию на Землю.

Вскоре столица Союза Гидротехников Левистоун осталась позади, появился монумент Ольгера Хисса, первого мученика ООН, а далее последовала открытая пустыня. Можно было слегка расслабиться, и Джек откинулся на спинку кресла, закурив сигарету. Под колючим взором мистера И он забыл термос с кофе и очень жалел об этом.

Хотелось спать. «Нельзя заставить меня работать в общественной школе, – думал скорее даже со злостью, чем с недовольством Джек. – Если так дело пойдет и дальше, то я вообще уволюсь».

Болен знал, что никогда не переменит работу. Он отправится в школу, провозится около часа, делая вид понимающего в ремонте специалиста, потом появится Боб или Тит и выполнит необходимое. Высокая репутация фирмы будет сохранена, а они смогут спокойно вернуться в офис. Все, включая мистера И, останутся довольны.

Несколько раз Джек Болен бывал в общественной школе вместе с сыном.

Прежние посещения отличались от предстоящего. В группе учеников, которая занималась у самых современных обучающих машин, Дэвид слыл лучшим. Он допоздна задерживался в школе, чтобы максимально использовать систему индивидуального обучения, которой гордилась ООН. Часы показывали десять.

Джек из рассказов сына знал, что в этот самый момент Дэвид занимается с «Аристотелем», изучая основы философии, логики, грамматики, поэзии и элементарной физики. «Аристотель» – любимая обучающая машина мальчика, потому что она сконструирована как добрый наставник. Другие дети предпочитали более строгих «учителей», таких, как «сэр Френсис Дрейк»

(английская история и основы мужской учтивости), «Авраам Линкольн»

(история Соединенных Штатов, основы современных методов ведения войны и международное положение) или вовсе «суровых личностей», подобно «Юлию Цезарю» и «Уинстону Черчиллю».

Сам Джек родился слишком давно, чтобы оценить преимущество системы индивидуального школьного обучения. В начальной школе его класс состоял как правило из шестидесяти человек, а в средней школе тысяча слушателей внимала преподавателю через расставленные по периметру аудитории телевизоры. Если бы Джеку довелось учиться в современной школе, то его любимцем стал бы обучающий робот «Томас Эдисон», к которому он буквально прилип в первый же родительский день. Сыну почти целый час пришлось оттаскивать от него отца.

Внизу пустыня сменилась прерией с редкими кустиками степных трав.

Начиналось ранчо Мак Олиффа, огороженное колючей проволокой – территория, непосредственно подчиненная правительству Техаса. Дело в том, что отец хозяина ранчо, техасский нефтяной магнат, имел собственные космические корабли для связи с Марсом и поэтому не зависел от Союза Гидротехников.

Погасив сигарету, Джек начал заходить на посадку против солнца, отыскивая здание ранчо.

Внизу, испугавшись шума вертолета, маленькое стадо коров шарахнулось в сторону. Видя, как оно в панике разбегалось, Болен понадеялся, что Мак Олифф, невысокий ирландец с сумрачным лицом и тяжелым характером, ничего не заметит.

Джек включил передатчик и сказал в микрофон:

– Ранчо Мак Олиффа, говорит техпомощь И-компании. Джек Болен просит разрешения на посадку.

Через несколько мгновений пришел ответ с гигантского ранчо:

– О'кей, Болен, все ясно. Конечно, бесполезно спрашивать, где ты до сих пор болтался. – Мак Олифф говорил скучным, ворчливым голосом.

– Буду у вас сию минуту, – осклабился Джек. Наконец он различил на фоне песка белое здание.

– У нас пятнадцать тысяч галлонов молока, – снова из динамика раздался противный голос, – оно испортится, если ты сейчас же не заставишь работать этот чертов холодильник.

– Постараюсь изо всех сил, спешу, спешу, – воскликнул Джек. Он изобразил руками уши и скорчил рожу в сторону динамика.

Глава 2

Бывший водопроводчик, могущественный хозяин Союза Гидротехников четвертой планеты Арни Котт проснулся как обычно в десять утра и направился прямо в душевую.

– Привет, Гас!

– Здравствуй, Арни.

Несмотря на высокое положение, обращение к нему запросто по имени льстило его самолюбию. Арни кивнул Биллу, Тому, поздоровался с остальными, в ответ услышав дружное приветствие. По марсианским стандартам вода в душевой расходовалась крайне расточительно – прямо через кафельные решетки выливалась в горячий песок, где мгновенно впитывалась. Каждый раз, входя в душ, Арни вспоминал об этом и испытывал смешенное чувство радости и гордости. Кто мог еще позволить себе подобное? Интересно, была ли у богатых евреев из Нью-Израиля хотя бы одна душевая сходной конструкции?

Встав под душ, Арни обратился к парням:

– До меня дошли кое-какие слухи, их необходимо проверить. Помните комбинат из Калифорнии, португальцев, первыми получивших право на разработку в горах Рузвельта? Они пытались там добывать железную руду, которая на поверку оказалась низкого качества, да и затраты на добычу были непомерны. Я слышал, что они продали свое предприятие.

– Да, мы тоже слышали.

– Видимо, они понесли большие убытки.

– Интересно, сколько португальцы потеряли на продаже, – раздались голоса со всех сторон.

– Нет, – возразил Арни, – я слышал, что нашелся покупатель, предложивший сумму, значительно большую первоначальной цены. Надо же, извлекли выгоду после стольких лет неудач. Я хочу знать, кто эти умники, нисколько не сомневающиеся в ценности купленной земли. Как вам известно, у меня есть определенные права на разработку полезных ископаемых в том районе. Разнюхайте, кто купил землю и что там затевается. Нужно выяснить все подробности.

– Да, нужно выяснить.

– Неплохо бы знать подробности.

– Интересно, кто такой умный, – опережая друг друга, заговорили парни, а один из них, – сквозь клубы пара было плохо видно, похоже, Фред, – подошел к своей одежде и стал одеваться.

– Я разберусь, – обернувшись, сказал он, – тотчас примусь выяснять.

Намыливая руки, тело, Арни не переставал разговаривать с парнями.

– Я, конечно, буду защищать свои права. Я не желаю, чтобы какой-нибудь пройдоха с Земли сунул нос туда, куда ему совать нос не положено, а тем более сооружать там нечто вроде национального парка для отдыхающих. Знаете, что я услышал? На прошлой неделе важные «шишки» из коммунистов России и Венгрии шныряли здесь, на Марсе, вне всякого сомнения что-то затевая. Вы думаете, что потерпев неудачу в прошлом году, они легко откажутся от своих затей? Нет, говорю вам, у них мозги клопов и, как клопы, они всегда возвращаются. «Красные» размечтались создать на Марсе «Счастливое общество», которое они безуспешно столько лет строили у себя дома. Вдруг окажется, что говнюки-португальцы продали земли коммунякам? А те на наших глазах изменят название гор Рузвельта, которое вполне всех устраивает, на что-нибудь вроде имени своего великого Сталин.

Все вокруг рассмеялись.

– На сегодня у меня запланировано множество дел, – сказал Арни, смывая мыльную пену сильными струями воды. – А так как я не могу один заниматься всеми делами одновременно, то доверяю вам разобраться, кто и что там купил. Сегодня мне необходимо слетать на восток, где мы пытаемся и, похоже, успешно выращивать новоанглийские сорта дыни в здешних условиях. Вас, конечно, тоже интересует хороший кусок канталупы на завтрак.

– Безусловно.

– Ну кто же откажется от сочного куска канталупы к завтраку, согласились парни.

– Но, – прервал Арни, – если бы только дыни. На днях к нам пожалуют парни из ООН, которые протестуют против наших правил, касающихся черномазых. Назову их так, как призывает называть ООН – «местная популяция аборигенов», а попросту – бликманы. Парни из ООН приезжают разобраться с нашим решением использовать бликманов в шахтах и платить им по самым низким расценкам. А я считаю, что они и этой зарплаты не заслуживают. Даже «добрые феи» из ООН, всегда готовые транжирить чужие денежки, не могут всерьез настаивать, чтобы мы платили черномазым бликманам полную тарифную ставку, как и людям. Беда в том, что даже самая маленькая зарплата черномазым будет слишком жирной – они же еле шевелятся, вместо того, чтобы вкалывать как следует. Они нас разорят. К сожалению, мы вынуждены использовать бликманов на подземных работах, поскольку они единственные, кто может на такой глубине обходиться без кислородных аппаратов. У нас их не хватает, да и стоят они сумасшедшие деньги. Кое-кто на Земле неплохо греет руки на всех этих баллонах и компрессорах. Так что вокруг бликманов – пустая шумиха: мы не собираемся разоряться из-за каких-то там черномазых. Вот что я вам скажу.

Все согласно закивали головами.

– Мы никак не можем позволить бюрократам из ООН диктовать нам, как лучше управиться в своем хозяйстве, – продолжал Арни. – Мы уже вовсю орудовали здесь, когда ООН только воткнула в песок свой флаг. У нас повсюду, даже в спорной между США и Францией зоне, стояли дома, когда эти чинуши только свой первый писсуар закладывали.

– Верно, Арни.

– Они не имеют права нам указывать, – весело подхватили парни.

– К сожалению, субъекты из ООН, – разглагольствовал Арни, – не только контролируют воду, которая нам нужна для питья и мытья, но также дают нам электроэнергию и контролируют все перевозки. Эти засранцы в любой момент перекроют воду и возьмут нас голыми руками.

Он домылся, выключил душ, мягко ступая, подошел по теплому мокрому кафелю к служителю за полотенцем. Рассуждения о делах вызвали у Арни желудочные колики и боль давнишней язвы двенадцатиперстной кишки. Острое жжение распространилось до самого паха. Необходимо было срочно что-нибудь съесть.

После того, как служитель облачил его в серые фланелевые брюки, в рубашку с короткими рукавами, в мягкие кожаные ботинки и морскую кепку, он вышел из душевой и направился по коридору через Юнион-Холл прямиком в столовую, где повар бликман Гелио приготовил завтрак. Через некоторое время Арни устроился за столом перед горкой горячих пирожков с беконом, кофе и стаканом апельсинового сока с воскресным выпуском «Нью-Йорк Таймс» за прошлую неделю в руках.

– Доброе утро, мистер Котт, – сказала новая секретарша, которую он никогда прежде не видел, появившаяся в дверях на его звонок. Мельком бросив на нее взгляд, Арни решил: девушка не настолько хороша собой, чтобы тратить на нее внимание, и углубился в чтение газеты. Кроме того, ему не понравилось официальное обращение – мистер Котт. Потягивая апельсиновый сок, Арни читал статью о гибели космического корабля с тремястами пассажирами на борту. Подумать только – «купец», груженый велосипедами. Он рассмеялся. Велосипеды – в космическом пространстве! И вот все до единого погибли – какая жалость. Ведь на Марсе, как на планете с маленькой гравитацией, где не было никаких источников энергии, кроме каналов с едва заметным течением, а керосин стоил целое состояние, они имели бы огромное экономическое значение. Знай крути сейчас педали независимо ни от цен, ни от маршрутов общественного транспорта. Единственными, кто мог позволить себе иметь собственные механические транспортные средства, были служащие систем жизнеобеспечения – ремонтники, эксплуатационники и важные официальные лица, вроде него самого. Остальным приходилось пользоваться общественным транспортом, ходившим крайне нерегулярно и постоянно зависящим от поставок топлива с Земли. Лично он, Арни, испытывал приступы клаустрофобии в медлительных, неуклюжих трактор-автобусах.

Читая «Нью-Йорк Таймс», Арни Котт неожиданно вспомнил детство, Землю, Южную Пассадину – его семья выписывала «Таймс» западного побережья, и он представлял себе, как ее вынимали из почтового ящика на маленькой, пропахшей выхлопными газами улочке, обсаженной абрикосовыми деревьями. Там были чистенькие одноэтажные домики с припаркованными автомобилями и очаровательные, ухоженные лужайки. Ему вдруг остро вспомнился любимый лужок детства со всем садовым оборудованием: тачкой с удобрениями, семенами трав, садовыми ножницами, проволочной сеткой для домашней птицы.

Как счастлив он бывал ранней весной!… А опрыскиватели – все долгое лето, пока разрешалось по закону, они постоянно работали. Тогда тоже не хватало воды. Однажды дядю Поля даже арестовали за мытье машины во время ограниченного пользования водой.

Читая дальше газету, Арни натолкнулся на статью о приеме Белом Доме госпожи Лизнер, представителя Агентства по контролю за рождаемостью, которая своими руками произвела восемь тысяч абортов и делилась с женской общественностью Америки богатым опытом из своей медицинской практики.

«Видимо, она работает кем-то вроде медсестры, – догадался Арни Котт. Благородное занятие для женщины, нечего сказать». Он перевернул страницу.

На другой стороне находилось напечатанное большими буквами и занимавшее четверть страницы объявление, к которому он сам приложил руку броский рекламный призыв к эмиграции с Земли на Марс. Внимательно прочитав текст, Арни с гордостью откинулся на спинку стула и сложил газету.

«Потрясающе выглядит, – решил он. – Объявление несомненно привлекательно для тех, в ком есть хоть капля мужества и искренняя жажда приключений».

Далее следовал длинный список, перечисляющий всевозможные профессии, требуемые на Марсе, за исключением разве что проктолога и ловца канареек.

Реклама живописала, как трудно найти хоть какую-то работу на Земле даже для магистра и как много высокооплачиваемой работы на Марсе и для бакалавра.

«Определенно заинтересует многих», – решил Арни. Он помнил, как прибыл на Марс, имея только степень бакалавра. Ни на одно предприятие Земли его не приняли, сюда он прибыл всего-то простым водопроводчиком. И вот прошло только несколько лет, и посмотрите, кем стал Арни Котт. На Земле водопроводчик со степенью бакалавра всю жизнь бы сгребал мертвую саранчу где-нибудь в Африке в составе бригады американской гуманитарной помощи. Именно этим занимался его брат Фил, окончивший Калифорнийский университет по специальности молочная промышленность и не имевший ни малейшего шанса применить свои знания. Вместе с ним получила специальность еще сотня молодых людей, а для чего, спрашивается? На Земле для них не было вакансий. «Вам следовало бы приехать к нам, ребятки, – мысленно проговорил Арни. – Мы бы нашли для вас работенку. Только взгляните на этих убогих коров в окрестных фермах. Им давно пора оказаться в руках профессионалов».

Рекламное объявление на самом деле представляло собой ловушку: приехать-то эмигрант приезжал, а вернуться обратно, если его дела пойдут плохо, практически не мог, поскольку стоимость обратного путешествия из-за более сложных стартовых площадок не по карману разорившемуся переселенцу.

Более того, объявление не гарантировало занятости. Арни считал, что вина за это лежала на крупных земных державах – Китае, Соединенных Штатах, России и Западной Германии. Вместо того, чтобы должным образом поддерживать развитие планет, создавать на них достаточное количество рабочих мест, они направили все усилия на дальнейшие космические исследования. Лучшие умы, баснословные деньги направлялись исключительно на звездные проекты, такие, как леденящий душу полет к Альфе Центавра, поглотивший миллиарды долларов и человекочасов. Лично он, Арни Котт, не видел в такого рода проектах никакого смысла. Ну кто, если он не сумасшедший, мог потратить четыре года на путешествие к другой солнечной системе, возможно, и не существующей?

Одновременно Арни тревожился по поводу возможных изменений отношений между великими державами. Земные политики могут проснуться в одно прекрасное утро и по-новому взглянуть на колонизацию Марса и Венеры. Вдруг они поймут, что заселение других планет идет из рук вон плохо и решат круто изменить нынешнее положение? Иными словами, что станется с Арни Коттом, если великие державы перестанут тратить деньги на безумные затеи и будут мыслить здраво? Над этим следовало бы крепко подумать.

Но отношения между странами по-прежнему строились на иррациональной основе. К счастью для Арни, в отношениях ведущих держав в очередной раз наступил момент, когда они два хороших года сталкивались в навязчивом соперничестве.

Просматривая далее газету, он обнаружил короткую статейку, опять выражавшую беспокойство по поводу колонизации Марса, подписанную швейцарской женской организацией из Берна.

КОМИТЕТ БЕЗОПАСНОСТИ КОЛОНИИ ВСТРЕВОЖЕН НЕУДОБСТВОМ ПОСАДОЧНЫХ ПЛОЩАДОК НА МАРСЕ

Женщины представили в Департамент ООН по делам колоний петицию, констатирующую слишком большую удаленность посадочных площадок на Марсе от поселений и водных путей. Пассажирам, включая женщин, стариков и детей, иногда приходилось пересекать сотни миль безводной пустыни под палящим солнцем, прежде чем они добирались до ближайшего населенного пункта.

Комитет призывал ООН принять закон, обязывающий все космические корабли, прибывающие на Марс, производить посадку не далее, чем в двадцати пяти милях от главного канала.

«Доброхоты», – прочитав статью, подумал Арни. Скорее всего, никто из женщин, подписавших петицию, никогда не покидал Землю, просто чья-то тетя-пенсионерка прислала письмо, в котором жаловалась на трудности путешествия. Правда, они получали информацию от своего марсианского корреспондента, Анны Эстергази, рассылавшей свой информационный листок другим одержимым общественной деятельностью дамочкам. Арни нередко получал подобные послания, один заголовок которых – «Ревизор снова сообщает» совершенно лишал его дара речи. А чего стоили «воззвания», помещенные между статьями!

«Молитесь за достойную очистку! Мы гордимся своими обращениями и призываем членов Совета Колоний наладить очистку воды!»

Некоторые статьи в «Ревизоре» писались на таком тарабарском жаргоне, что понять их смысл не было никакой возможности. Ясно одно информационный листок предназначался для нервных, озабоченных дамочек, ворчливо принимавших близко к сердцу любую сплетню и воображавших, что приносят большую пользу, болтая о ней. На сей раз они совместно с земным Комитетом по безопасности в колониях жаловались на «чрезвычайно длинные расстояния», отделяющие большинство Марсианских посадочных площадок от поселений и источников воды. Многочисленные женские комитеты разжигали ажиотаж вокруг различных трудностей и Арни решил усилить контроль за их деятельностью.

Из двадцати посадочных площадок на Марсе только космодром имени Сэмюэля Гомперса, обслуживавший Левистоун, лежал в пределах двадцати пяти миль от главного канала. Это означало следующее: если требования женщин будут удовлетворены, то все прибывающие на Марс космические корабли будут садиться на посадочной площадке Арни Котта, что приведет к дополнительным субсидиям в его поселение.

Анна Эстергази, ее информационный листок и Комитет безопасности на Земле не случайно защищали дело, имевшее экономическое значение для Арни.

Его и его бывшую жену, Анну Эстергази, по-прежнему связывала дружба, и они продолжали совместно владеть многочисленными предприятиями, которые основали или купили во времена их совместной жизни. Они до сих пор сотрудничали и, несмотря на критическое отношение друг к другу, никогда не спорили по экономическим вопросам. Арни находил, что Анна – агрессивна, властна, мужиковата. Высокая, костлявая женщина с размашистыми большими шагами, в непременных туфлях на низком каблуке, в твидовом пальто, в темных очках, с огромной кожаной сумкой через плечо, но одновременно умная, проницательная, ответственная. Пока он воспринимал ее в качестве делового партнера, они успешно ладили друг с другом.

Они скрывали тот факт, что Анна Эстергази когда-то была его женой и что они поддерживали финансовые отношения. Когда Арни хотел связаться с Анной, он не прибегал к услугам стенографистки, а наговаривал письмо на портативный кодирующий диктофон, всегда имевшийся под рукой, и посылал Эстергази с нарочным катушку с зашифрованным сообщением. Курьер отвозил послание в ее магазин предметов искусства в Нью-Израиле и немедленно возвращался с ответом, если только какая-нибудь неожиданность, вроде земных работ на канале Бернарда Баруха, принадлежавшим Эду Рокингэму, шурину Арни, не задерживала его в пути.

Год назад Эд построил дом для себя, Патриции, троих детей и приобрел совершенно невозможное: собственный канал. Открыто нарушив закон, он вырыл ров для личного пользования и отвел часть воды из большой общественной сети. Даже Арни был возмущен. Однако власти не возбудили судебного преследования, и на сегодняшний день канал, скромно названный именем старшего ребенка, подводил воду на восемьдесят миль в пустыню, где Пан Рокингэм имела прекрасный дом, луг, плавательный бассейн и роскошный сад с цветами. Она выращивала кусты камелии – единственные декоративные растения, прижившиеся на Марсе. Целый день опрыскиватели разбрызгивали воду, предохраняя их от излишней сухости воздуха.

Даже арни считал двенадцать огромных кустов камелии излишеством. У него были натянутые отношения с сестрой и ее мужем. «Для чего они эмигрировали? – нередко задавал себе вопрос Арни. – Чтобы не обращая внимания на невероятные расходы и титанические усилия жить почти так же, как на Земле?» Ему их жизнь казалась полной бессмыслицей. Почему тогда не остаться на Земле? Для Арни Марс был новым местом, означавшим новую жизнь и новый стиль поведения. Все переселенцы, как Большие, так и маленькие, за долгие годы жизни на Марсе значительно эволюционировали и в настоящий момент фактически являлись совершенно новыми созданиями. И хотя дети, рожденные на Марсе, внешне походили на родителей, в некоторых отношениях они были совершенно новыми, даже загадочными созданиями.

Его собственные дети жили в лагере на окраине Левистоуна. Когда Арни посещал их, то совершенно не мог с ними общаться – они смотрели на него широко открытыми глазами, как будто спрашивая: когда же он наконец уйдет.

Насколько он понимал, у мальчиков отсутствовало чувство юмора. Кроме того, они любили природу и без конца могли говорить о животных, растениях и окружающем ландшафте. Оба мальчика имели любимых животных. По мнению Арни, это были отвратительные твари, напоминающие богомолов, размером с ослов.

Проклятые создания назывались «боксерами», так как часто их видели взъерошенных, поднявшихся на задние лапы, остервенело дравшихся друг с другом. В результате подобных ритуальных баталий побежденный съедался победителем. Берт и Нэд пытались научить их выполнять простейшую работу и не есть друг друга. Вот эти-то твари и были любимыми товарищами детей.

Марсианские дети вообще одиноки, то ли потому что их еще слишком мало, то ли… Словом, Арни толком не знал. Дети разглядывали мир цепким, охотничьим взглядом, как будто заглядывали за его пределы. При малейшей возможности они удирали в пустыню. Они приносили оттуда совершенно бесполезные находки: несколько костей, какие-нибудь остатки старой цивилизации черномазых. Летая над пустыней, Арни постоянно видел детей, одиноко бредущих по песку или карабкающихся по камням, то ползущих вверх, то скатывающихся вниз…

Не глядя, Арни вытащил из стола портативный кодирующий диктофон на батарейках и включил его. «Анна, – начал диктовать Арни, – мне нужно встретиться с тобой. В вашем комитета полно баб, постоянно совершающих глупости. Меня беспокоит последнее заявление в „Таймс“.» Тут от прервался, потому что шифровальная машинка заскрежетала и остановилась. Наклонившись, Арни постучал по ней, но катушки провернулись несколько раз и все.

«А мне казалось, что она вечная», – сердито подумал Арни. К сожалению, постукиваниями ничего не исправишь. Видимо, ему придется за огромные деньги доставать на черном рынке другую. Он поморщился от этой мысли.

Арни молча кивнул невзрачной секретарше, тихо сидевшей в углу. Она приготовила блокнот и карандаш, и начала писать под его диктовку.

– Я, конечно, понимаю, – диктовал Арни, – как тяжело сохранить работоспособность вещей в таких климатических условиях и что с ними нужно обращаться бережно. Я сыт по горло вашими отговорками по поводу трудностей с ремонтом диктофона. Единственное мое требование – бесперебойная работа аппарата. Если твои парни не способны справиться, то я разгоню вашу шайку бездельников и приглашу техников со стороны, – Арни кивнул в знак окончания диктовки.

– Позвольте мне отправить диктофон в ремонтный отдел, мистер Котт? предложила девушка. – Мне будет очень приятно сделать это для вас, сэр.

– Дуй, – проворчал Арни. – Только одна нога – здесь, другая – там.

Как только она ушла, Арни снова принялся за «Нью-Йорк Таймс». На Земле можно купить новый кодировщик за бесценок… Проклятье! Только взгляните на барахло, которое рекламируют… – тут и старинные римские монеты, и меховые шубки, и туристическое снаряжение, и бриллианты, и космические корабли, даже – яд из африканского проса, Господи!

Однако ближайшая задача состояла в том, чтобы связаться с бывшей женой. «Может, мне стоит лично повидаться с ней, – подумал Арни. – Хороший повод улизнуть из конторы».

Он снял телефонную трубку и распорядился, чтобы приготовили вертолет на крыше Юнион-Холл, а затем, быстро покончив с остатками завтрака, вытер рот и направился к подъемнику.

– Привет, Арни, – поздоровался молодой пилот приятной наружности.

– Привет, мой мальчик, – ответил Арни, и пилот помог ему разместиться в кожаном кресле местного производства, специально приобретенном в мебельном магазине для этой цели. Когда пилот сел на место впереди, Арни удобно откинулся на спинку, вытянув ноги сказал:

– Пока только поднимайся, а потом я скажу тебе, куда лететь. И полегче, я никуда не спешу. Похоже, сегодня – прекрасный денек.

– Действительно, отличный день, – ответил пилот, когда завращались лопасти. – Только вон легкая дымка над горами Рузвельта.

Они медленно летели, когда неожиданно раздалось в громкоговорителе:

– Тревожное предупреждение! Небольшая группа бликманов – в открытой пустыне в направлении по гирокомпасу 4.65003 умирает от жары и жажды.

Вертолетам к северу от Левистоуна предписывается лететь в указанном направлении для оказания помощи. Согласно закону, все коммерческие или частные вертолеты обязаны подчиниться.

Объявление, произносимое молодым голосом федерального диктора, передавалось со спутника, откуда-то сверху засекшего терпящих бедствие бликманов.

Чувствуя изменение курса, Арни сказал:

– Ну их! Давай прямо, мой мальчик.

– Я должен подчиниться, сэр, – возразил пилот. – Это – закон.

«Христосики», – подумал Арни с отвращением. И отметил про себя, что следует уволить пилота, или, по крайней мере, отстранить от полетов, как только они вернутся из поездки.

Они на большой скорости полетели к точке, указанной диктором.

«Черномазые бликманы, – думал Арни. – Нужно будет сделать все возможное, чтобы вышвырнуть их отсюда. Проклятые дураки не могут нормально ходить по своей собственной пустыне. Как они тут обходились без нашей помощи в течение пяти тысяч лет?»

Когда Джек Болен сажал вертолет И-компании на ферму Мак-Олиффа, он неожиданно услышал сообщение о происшествии. Он не раз слышал нечто подобное и поэтому не особенно удивился.

«…группа в открытой пустыне, – сообщал бесстрастный голос,…умирающие от жары и жажды… Вертолеты к северу от Левистоуна…»

«Я отправляюсь туда», – решил Джек. Он включил микрофон и сказал:

– Техпомощь И-компании берет курс 4.65003, согласно вашему распоряжению. Буду над ними через две-три минуты. – Джек развернул вертолет к югу, чувствуя удовольствие от мысли о том, как рассердился Мак-Олифф, видя удаляющуюся машину и гадая о причине такого поворота событий.

Никто не заботился о бликманах меньше, чем крупные фермеры. Бедняки, кочевники-аборигены, заходили на ранчо то за едой, то за водой, то за медицинской помощью, а иногда и просто за милостыней. И, казалось, ничто не могло взбесить процветающих производителей молока больше, чем предложение помочь созданиям, чью землю они занимали.

По радио раздался ответ из другого вертолета. Пилот сообщал:

– Только что вылетел из Левистоуна в направлении 4.78995. Свяжусь с вами, как только прибуду на место. Имею на борту пятьдесят галлонов воды.

– Он сообщил позывные и дал отбой.

Молочная ферма вместе с ее коровами осталась на севере, а Джек Болен снова напряженно вглядывался в пустыню, пытаясь разглядеть группу бликманов. Наконец обнаружил. Пятеро – в тени маленького каменистого холмика. Они не шевелились. Возможно, уже умерли. Спутник-то их обнаружил, но, к сожалению, ничем не мог помочь. Операторы-наблюдатели были бессильны. «Нам нужно помочь им, но как это сделать?» – размышлял Джек.

Так или иначе, бликманы вымирали, их жалкие остатки с каждым годом выглядели все более несчастными и оборванными. Они находились под опекой ООН. «Хоть какая-то защита», – подумал Джек.

Что можно сделать для исчезающей расы? Время аборигенов Марса закончилось еще до того, как в шестидесятых годах первый советский корабль появился в небе, тщательно исследуя поверхность телекамерами. Никто не собирался их истреблять – в этом просто не было смысла. Они и так сразу стали большой редкостью. Исследование Марса стоило миллиардных затрат.

Здесь реализовалась мечта человечества – внеземная раса.

Джек посадил вертолет на песок рядом с бликманами, дождался, пока остановятся лопасти, и выпрыгнул наружу.

Горячее утреннее солнце обжигало его по пути к неподвижно лежащим бликманам. Искра жизни теплилась в них и широко раскрытые глаза устремились на него.

– Дожди изольются от меня на ваши драгоценные головы, – приветствовал Джек бликманов в свойственной тем манере.

С близкого расстояния он увидел, что группа состояла из сморщенных старика и старухи, молодого парня и женщины, без сомнения, мужа и жены, и ребенка. Семья, отправившаяся пешком через пустыню в поисках воды и пищи.

Видимо, оазис, в котором они жили, высох. Обычное для бликманов явление закономерный итог их путешествия. Они лежали не в состоянии двигаться дальше, как кучка увядших овощей, и, конечно, так бы и умерли, если бы спутник их не заметил.

Едва передвигая ногами, молодой бликман привстал на четвереньки и сказал слабым, дрожащим голосом:

– Дожди, изливающиеся от вашего восхитительного присутствия, придают энергию и восстанавливают наши силы, Господин.

Джек бросил ему свою фляжку с водой, тот рухнул обратно и протянул ее, отвинтив пробку, старухе. Та вцепилась в нее и стала пить.

Изменение в ее состоянии наступило немедленно. Казалось, сама жизнь вливалась в нее – из глаз стал исчезать грязно-серый цвет смерти.

– Можно, мы наполнил наши скорлупки? – спросил Джека молодой бликман.

Прямо на песке лежало несколько бледных яиц, как заметил Джек, действительно совершенно пустых. Бликманы держали в них воду – их техническое развитие было таким низким, что они не знали даже глиняной посуды. И, тем не менее, их предки построили огромную систему каналов.

– Конечно, – ответил Джек. – Сейчас прибудет другой вертолет с большим запасом воды. – Он сходил к вертолету за банкой с ленчем и подал бликману.

– Еда, – объяснил Джек, как будто они сами не понимали. Старики были уже на ногах и протягивали дрожащие руки.

Позади Джека послышался усиливающийся шум второго вертолета. Большая двухместная машина приземлилась рядом, ее лопасти медленно вращались.

– Вам нужно помощь? – крикнул пилот. – А то я полечу дальше!

– У меня мало воды для них! – откликнулся Джек.

– О'кей! – крикнул пилот и выключил двигатель. Захватив пятигаллоновую канистру, он выпрыгнул наружу. – Они могут забрать всю воду. Джек и молодой пилот молча стояли и смотрели, как бликманы наполняли свои скорлупы. Все их имущество выглядело довольно жалко: колчан отравленных стрел, звериные шкуры для каждого члена семьи и пара пестов единственное ценное имущество женщин, с помощью которых они растирали мясо, зерно и другую попадавшуюся пищу. Помимо всего прочего, они имели несколько сигарет.

– Моему пассажиру, – тихо сказал молодой пилот Джеку, – не нравится, что ООН заставляет нас помогать бликманам. Он не понимает, что спутник следит за всеми передвижениями на планете, и они могут заметить, если не подчиниться их требованию изменить курс. А невыполнение, черт возьми, стоит большого штрафа.

Джек обернулся и посмотрел на стоящий вертолет. Крупный лысый мужчина, откормленный, с самодовольной физиономией, раздраженно смотрел на них, не обращая никакого внимания на бликманов.

– Нужно было подчиниться распоряжению ООН, – оправдывался пилот. Если бы они заметили, что мы продолжаем двигаться прежним курсом, то именно меня, как пилота, оштрафовали бы, а не его.

Обойдя чужой вертолет, Джек обратился к сидящему внутри толстяку:

– Неужели вы не чувствуете удовлетворения от того, что спасли жизнь пятерым людям?

Лысый мужчина посмотрел на него сверху вниз и ответил:

– Пятерым черномазым, ты хотел сказать? Я не считаю их за людей! Ясно тебе?

– Ясно! – ответил Джек. – А я всегда собираюсь так поступать.

– Валяй, делай, как хочешь, – сказал лысый толстяк. Покраснев от негодования, он взглянул на вертолет Джека и прочитал, что там написано. Только смотри, как бы тебе не аукнулась твоя доброта.

Подойдя сзади к Джеку, молодой пилот торопливо пробормотал:

– Ты же разговариваешь с Арни! Арни Коттом! – Затем задрал голову и сказал:

– Можно лететь, Арни.

Пилот исчез внутри, и лопасти начали вращаться.

Вертолет поднялся в воздух, и Джек остался один с пятью бликманами.

Они напились воды и ели ленч из банки, которую дал им Болен. Пустая канистра валялась рядом. Яйца паки были наполнены и заткнуты. Бликманы даже не взглянули на удалявшийся вертолет. На Джека они тоже не обращали никакого внимания и о чем-то лопотали на своем языке.

– Куда вы идете? – спросил Джек.

Молодой бликман назвал отдаленный южный оазис.

– Вы думаете, что в состоянии дойти? – удивился Джек и указал на пожилую пару:

– Они смогут?

– Да, Господин, – ответил молодой бликман. – С едой и водой, которую дали нам вы и тот, другой Господин, мы сможем дойти.

"Очень удивлюсь, если они дойдут, – сказал себе Джек. – Конечно, они так и должны были ответить, несмотря на малый шанс дойти до оазиса.

Расовая гордость не позволяет ответить по-другому".

– Господин, – позвал молодой бликман. – Мы хотим вручить вам подарок в благодарность за то, что вы для нас сделали.

Он что– то протягивал. Их пожитки были столь скудны, что Джек не мог взять в толк, без чего они могли обойтись. Тем не менее, он протянул руку и бликман вложил в нее какой-то маленький, холодный, сморщенный предмет, показавшийся ему корешком какого-то дерева.

– Это водяная колдунья, – сказал бликман. Господин, она доставит вам воду, источник жизни, в любое время, как только вы будете нуждаться.

– А что же она вам не помогла? – усомнился Джек.

С лукавой улыбкой молодой бликман ответил:

– Она помогла, Господин. Колдунья привела вас.

– Как же вы сами обойдетесь без нее? – спросил Джек.

– У нас есть другая, Господин, мы сами делаем водяных колдуний, молодой бликман указал на пожилую пару. – Они умеют.

Более внимательно осмотрев водяную колдунью, Джек увидел лицо и смутно угадывавшиеся конечности. Какое-то мумифицированное живое существо, можно было различить скрюченные ноги, уши… Поразительно! Лицо человеческое, искаженное, словно в предсмертном крике.

– Как она колдует? – спросил Джек.

– Если тебе будет нужна вода, то ты помочись на водяную колдунью и она оживет. Правда, теперь мы так не делаем, от вас, Господ, мы знаем, что это нехорошо. Мы вместо этого плюем, и она слышит почти так же хорошо.

Водяная колдунья открывает глаза, смотрит вокруг, а потом разевает рот и зовет к себе воду. Так она поступила с вами, Господин, и с тем большим Господином, который сидел и не вышел, у которого не было волос на голове.

– Тот господин – всесильный господин, – сказал Джек. – Монарх Союза Гидротехников, владеет всем в Левистоуне.

– Понятно, – ответил бликман. – Если так, то мы не будем останавливаться в Левистоуне. Мы видели, что Господин без волос не любит нас. Мы не стали дарить ему водяную колдунью за его воду, потому что он не хотел нам ее давать – вода пришла из его рук, но не из его сердца.

Джек попрощался с бликманами и вернулся в вертолет. Немного погодя он поднялся в небо, наблюдая, как бликманы махали ему на прощанье.

«Отдам водяную колдунью Дэвиду, – решил Джек, – когда вернусь домой в конце недели. А уж он может или мочиться на нее или плевать, как его душе будет угодно».

Глава 3

Норберт Стинер самостоятельно вел свое дело, поэтому мог приходить на работу и уходить когда вздумается. В небольшом железном ангаре за пределами Банчвуд-Парка он производил экологически чистую пищу исключительно из местного сырья без всяких там консервантов и новомодных химических добавок. Одна из фирм Банчвуд-Парка расфасовывала продукцию в заводского типа коробки, банки, обертки и затем сам Стинер развозил их непосредственно потребителям.

Доход был приличный, поскольку кроме него на Марсе никто не интересовался выпуском чистой пищи. Помимо того имелся дополнительный приработок. Стинер импортировал с Земли трюфели, паштеты из гусиной Печенки, икру, супы из хвостов кенгуру, датские голубые сыры, копченых устриц, перепелиные яйца, ром-бабы – все это запрещалось вводить на Марс по причине того, что ООН хотела вынудить колонии расширять производство собственной продукции. Эксперты по продовольствию утверждали, что ввозимые продукты портятся при транспортировке из-за всепроникающей вредоносной космической радиации. Но он-то, Стинер, отлично знал – истинной основой запрета был страх: случись на Земле третья мировая война – что тогда произойдет в колониях? Корабли с продовольствием перестали бы прибывать, и колонии, не обеспечивающие себя собственной продукцией, за короткое время вымерли бы от голода.

Стинера восхищала предусмотрительность властей, но он не желал молчаливо с ними соглашаться. По его мнению, несколько банок французских консервированных трюфелей, привезенных тайком, не могли заставить фермеров прекратить производство молока, а свиноводов и овцеводов – мяса и шерсти.

Даже если вдруг в разных поселениях появятся стеклянные баночки с черной и красной икрой по двадцать долларов за штуку, то и тогда будут по-прежнему сажать сливовые и абрикосовые деревья, будут их опрыскивать и поливать.

В настоящее время Стинер проверял груз консервированной халвы «турецкого паштета», прибывшего прошлой ночью с автоматическим грузовым кораблем из Манилы на крошечную тайную посадочную площадку, построенную при помощи бликманов. Халва хорошо раскупалась, особенно в Нью-Израиле.

Проверяя целостность банок, он прикидывал, что может продать привезенное не менее, чем по пяти долларов за штуку. Много товаров покупал старина Арни Котт, забиравший почти все сладости плюс сыры и всевозможную консервированную рыбу, а также канадский копченый бекон и голландскую ветчину, поставлявшиеся в одинаковых пятифунтовых банках. Тактически он лучший клиент Стинера.

Из окна склада Норберт Стинер видел свою маленькую посадочную площадку. Возле вертикально стоящей ракеты копошился механик, готовивший ее в обратный полет – сам Стинер абсолютно не разбирался в технике.

Ракета, построенная в Швейцарии, была небольшая, двадцать футов длины, но вполне надежная. Несмотря на яркое солнце, в складе было холодно из-за длинных, падающих с окрестных гор теней, и Стинер включил керосиновый нагреватель, чтобы согреться. Техник, заметивший его в окне, кивнул в знак того, что ракета готова в обратный путь, и Норберт временно оставил свои банки. С помощью ручной тележки он начал вывозить со склада картонные коробки и сваливать их на каменистую землю рядом с ракетой.

– Похоже, вес больше сотни фунтов, – сказал техник с сомнением в голосе, когда Стинер в очередной раз появился с тачкой.

– Пустяки, очень легонькие коробочки, – бодро ответил Норберт. В коробках была сухая трава, из которой на Филиппинах производили нечто напоминающее гашиш. «Травку» смешивали с вирджинским табаком и продавали в Соединенных Штатах за огромные деньги. Стинер никогда не пробовал достать зелье для себя – для него физическое и душевное здоровье было главным. Он верил в здоровую пищу и здоровый образ жизни – не пил, не курил.

Вдвоем они загрузили ракету, загерметизировали ее, и Отто включил автономную систему управления. Через несколько дней в Маниле на Земле Жозе Песквито, разбирая груз, найдет подробный список того, что необходимо будет прислать в очередной раз.

– Ты возьмешь меня с собой? – спросил Отто.

– Ну, сначала… мне нужно в Нью-Израиль, – протянул Стинер.

– Прекрасно. У меня останется много времени.

Когда– то Отто Зитт пытался самостоятельно освоить черный рынок по маленьким и хрупким радиодеталям, которые тайком провозили на обычных кораблях, курсирующих между Землей и Марсом. Еще раньше он пробовал импортировать такие дорогостоящие на рынке товары, как пишущие машинки, фотоаппараты, магнитофоны, меха, спиртные напитки, но из-за большой конкуренции потерпел фиаско. Торговля необходимыми в жизни вещами повсюду в колониях сосредоточилась в руках крупных воротил подпольного бизнеса, обладавших огромными капиталами и собственными автономными каналами доставки товаров.

Сердце Отто не лежало к такому бизнесу. Он хотел заниматься ремонтом, именно поэтому и прибыл на Марс, ничего не зная о том, что две или три фирмы, к примеру И-компания, в которой работал сосед Стинера Джек Болен, действуя замкнутыми средневековыми цеховыми гильдиями, монополизировали все ремонтное дело на планете. Отто попытался пройти отборочные тесты в одну из фирм, но оказался недостаточно квалифицированным. Он перебивался около года случайными заработками, а потом начал работать на Стинера, проворачивая небольшие операции с импортом радиодеталей. Отто не нравилась работа, но зато он не проливал пот под палящим солнцем в одной из бригад, проводивших мелиорацию в пустыне.

Когда они вернулись на склад, Стинер обрушился на евреев.

– Лично я терпеть не могу израильтян, несмотря на то, что постоянно должен иметь с ними дело. Мне не нравится, как они живут в своих бараках.

И такие хитрые – все время пытаются развести фруктовые сады, всякие там апельсины, лимоны. Правда, у них есть определенное преимущество перед остальными: у себя дома на Земле они жили точно в таких же условиях – в пустыне, при недостатке всевозможных ресурсов.

– Конечно, они имеют свои недостатки, – ответил Отто. – Но все-таки необходимо отдать им должное: израильтяне действуют энергично и очень трудолюбивы.

– Они мне не нравятся не только из-за их хитрости, – сказал Стинер, израильтяне страшные лицемеры. Только посмотри, сколько они покупают у меня банок некошерного мяса. Никто из них не придерживается законов своей религии относительно еды.

– Ну, если тебе не нравится то, что они покупают копченых устриц, так не продавай им, – ответил Отто.

– В конце концов, меня не касается, что они едят, – сказал Стинер.

Стинер посещал Нью-Израиль не только с коммерческой целью.

Существовала и другая, неизвестная Отто причина. Там жил сын Стинера в специальном лагере для так называемых «аномальных детей». Термин относился к тем детям, которые отличались от нормальных физически или умственно до такой степени, что не могли обучаться в общественной школе. Сын Стинера болел аутизмом «аутизм – состояние психики, характеризующееся преобладанием замкнутой внутренней жизни и активным отстранением от внешнего мира» и вот уже в течение трех лет воспитатели и врачи лагеря пытались наладить контакт между ним и человеческой культурой.

Иметь психически больного ребенка было очень неприятно, ведь психологи полагали, что болезнь передавалась детям по наследству от родителей шизоидного типа. Манфреду было уже десять лет, но он еще не выговорил ни единого слова. Он беспрерывно бегал на цыпочках, избегая окружающих, словно то были острые и опасные предметы, хотя внешне он выглядел крупным здоровым белокурым ребенком, так что в первый год после его рождения Стинеры не могли нарадоваться, глядя на мальчика. Но теперь даже у воспитательницы спецлагеря имени Бен-Гуриона почти не осталось надежд на то, что Манфреда можно вылечить. А воспитательница всегда была оптимисткой – такова ее работа.

– Возможно, я проторчу в Нью-Израиле целый день, – сказал Стинер после того, как они погрузили халву в вертолет. – Мне нужно побывать в каждом чертовом кибуце, а это займет уйму времени.

– Почему ты не хочешь взять меня с собой? – кипя от злости, чуть не закричал Отто.

Стинер замедлил шаг, опустил голову и виновато ответил:

– Как же ты не понимаешь? Мне нравится твоя компания, но…

Он раздумывал, не сказать ли Отто правду.

– Я подброшу тебя до автостанции, хорошо?

Стинер почувствовал упадок сил. Он приедет в спецлагерь и найдет Манфреда все в том же состоянии: он избегает чужих взглядов, беспрерывно бегает кругами, больше похож на упругого и осторожного зверька, чем на ребенка. Как ни тяжело собираться, но нужно ехать.

В глубине души Стинер во всем обвинял жену: когда Манфред был младенцем, она никогда не разговаривала с ним, не проявляла никаких признаков материнской любви. Химик по профессии, она имела аналитический, холодный, лишенный всякой фантазии ум, совершенно не подходящий для матери. Жена купала и кормила ребенка, как будто он был не ее сыном, а каким-то подопытным животным, вроде белой крысы. Ребенок был здоров и содержался в чистоте, но она никогда не пела ему, не смеялась и не разговаривала с ним. Вот Манфред постепенно и заболел аутизмом, что ему оставалось? Размышляя о своей жене, Стинер почувствовал злобу. Как много баб задурило себе голову учеными степенями! Норберт вспомнил соседского мальчика – бойкого, активного, всегда на виду у Сильвии, истинной женщины и матери – жизнерадостной, физически привлекательной, живой… Решительная и самостоятельная, она имела поразительное чувство собственного достоинства. Норберт восхищался соседкой. Без всяких женских сантиментов, сильная… Как она быстро разобралась по поводу воды! Какое самообладание!

Ничем нельзя ее пронять – ни утверждением, что водяной бак протек, ни тем, что они лишились двухнедельного запаса воды. Размышляя о своих ухищрениях, Стинер горестно улыбнулся. Сильвия Болен не обманулась ни на мгновение.

– Ну ладно! Высади меня на автостанции, – прервал его размышления Отто.

– Конечно, конечно! – с облегчением подхватил Норберт, – и тебе не придется глазеть на этих евреев.

Пристально посмотрев на него, Отто раздельно проговорил:

– Я же тебе ясно сказал, Норберт! Я даже не думаю о них.

Они забрались в вертолет, Стинер разместился на месте пилота и включил двигатель. Оставшееся время они молчали.

Посадив вертолет на посадочную площадку в северной части Нью-Израиля, Стинер ощутил, как краска заливает его лицо из-за того, что плохо отзывался о евреях. Все, что он наговорил, служило только жалкой попыткой предотвратить совместную поездку. На самом деле Норберт Стинер восхищался израильтянами. Он говорил так только потому, что стыдился признаться: да, у него дефективный сын, который содержится в спецлагере имени Бен-Гуриона… Как скверно все получилось… Они чуть не поссорились!

На самом деле никто, кроме израильтян, не заботился о его сыне. Их лагерь для аномальных детей – единственный на Марсе, хотя на Земле существовало множество подобных учреждений, не говоря уже о других возможностях позаботиться о ребенке. Кроме того, стоимость содержания Манфреда лагере была чисто символической.

Запарковав вертолет и выйдя наружу, Норберт расчувствовался до такой степени, что не мог спокойно смотреть в глаза израильтянам. Ему казалось, что они могли как-нибудь прочитать его мысли, догадаться о том, что он только что говорил о них.

Однако обслуживающий персонал вертолетной стоянки встретил его вежливо. Чувство вины у Стинера начало постепенно проходить и в конце концов совершенно исчезло. Подхватив тяжелый чемодан, он отправился прямо через летное поле к ожидавшему пассажиров автобусу-вездеходу.

Удобно устроившись на своем месте, Стинер вспомнил, что забыл купить подарок для сына. Воспитательница мисс Милч сказала ему, чтобы он при посещении сына приносил какой-нибудь подарок, который напоминал бы Манфреду об отце в его отсутствие. «Нужно выскочить возле какого-нибудь магазина, – сказал самому себе Стинер. – Куплю ему какую-нибудь симпатичную игрушку».

Он вспомнил, что одна из родительниц, тоже навещавшая своего ребенка в лагере, содержит магазин в Нью-Израиле. Звали ее миссис Эстергази.

Норберт мог бы зайти к ней: она видела Манфреда и наверняка понимает, что может интересовать аномальных детей. Миссис Эстергази сообразит, что ему предложить и не станет задавать дурацких вопросов, вроде того, сколько лет вашему мальчику.

Норберт вышел из автобуса на ближайшей от магазина остановке и пошел прямо по тротуару, с удовольствием рассматривая маленькие магазинчики и конторы. Нью-Израиль многим напоминал ему Землю – настоящий город, не то что поселки, вроде Банчвуд-Парка или Левистоуна. Повсюду множество людей торопилось по делам, и он просто наслаждался атмосферой коммерции и деловой активности.

Стинер подошел к магазину с современной вывеской и наклонными витринами. Если бы не марсианские кусты, торчавшие из ящиков на окнах, можно было подумать, что находишься в деловой части Берлина. Войдя в магазин, он сразу увидел миссис Эстергази, стоявшую за прилавком. Она улыбнулась ему. Выглядела она современной, хорошо ухоженной женщиной чуть за сорок, всегда модно и дорого одетой, с темными волосами и умной улыбкой. Все в округе знали, что миссис Эстергази чрезвычайно увлекалась политикой и общественной деятельностью – выпускала информационный бюллетень и без разбора вступала в один комитет за другим.

То, что ее больной ребенок находился в спецлагере, знали только несколько родителей и обслуживающий персонал. Совсем маленький мальчик трех лет отроду страдал ужасным недугом, вызванным воздействием гамма-лучей на внутриутробное развитие. Стинер его видел только один единственный раз. В спецлагере имени Бен-Гуриона множество детей страдало различными серьезными заболеваниями. При посещении все они казались ему на одно лицо. Но ребенок Эстергази поразил его – крошечный, сморщенный, с огромными, как у лемура, глазами. Как существо из подводного мира, он имел особые перепонки между пальцами на руках. Казалось, его взгляд пронизывал насквозь, достигая самых сокровенных уголков сознания. Как будто невидимые щупальца проникали в мозг и, подцепив что-то сокровенное, тут же отдергивались обратно. Ребенок был настоящим марсианином, то есть рожденным на Марсе, а не привезенным родителями с Земли. Эстергази родила его уже после развода. Стинер случайно выудил этот факт из беседы с ней, причем сообщила она об этом спокойно, без малейшего смущения. Они развелись с мужем после долгой совместной жизни. Отправив ребенка в спецлагерь, подобно большинству современных женщин, она не считала это для себя большим позором. Стинер тоже разделял ее мнение.

– Что за очаровательный магазинчик у вас, миссис Эстергази, – сказал Норберт и поставил чемодан на пол.

– Спасибо, – ответила она, прохаживаясь за прилавком. – Чем могу служить, мистер Стинер? Вы хотите мне продать йогурт или пшеничные проростки? – Ее темные глаза весело блеснули.

– Мне нужен подарок для Манфреда, – ответил Стинер.

Мягкое сочувствующее выражение появилось на ее лице.

– Я понимаю. Ну… – она подошла к одному из стеллажей. – На днях я видела вашего сына, когда посещала лагерь. Не проявляет ли он интереса к музыке? Часто дети-аутисты получают удовольствие от музыки.

– Он любит рисовать. Все время рисует.

Она взяла маленький деревянный инструмент вроде флейты.

– Местное производство. К тому же очень хорошо сделано, – она протянула инструмент.

– Хорошо, – согласился он, – я возьму.

– Мисс Милч пользуется музыкой для контакта с детьми-аутистами, сказала миссис Эстергази, упаковывая флейту, – так что я думаю, она подойдет, особенно для танцев.

Покончив с делом, она оживилась:

– Мистер Стинер, как вам известно, я имею постоянный контакт с политическими кругами на Земле. Я… В общем, имеются слухи, что ООН рассматривает… – при этих словах она таинственно понизила голос и ее лицо побледнело. – Мне так неприятно причинять вам страдания, мистер Стинер, но если в этом есть хоть доля правды… Кажется, они определенно собираются… Надо действовать!

Теперь он пожалел, что вошел в магазин. Конечно, миссис Эстергази знала обо всех важнейших политических событиях. Он почувствовал беспокойство: как было бы хорошо выяснить, что она имела в виду, не слыша всей этой белиберды.

Тем временем миссис Эстергази продолжала:

– Предполагают, что ООН собирается провести слушания по поводу аномальных детей, – ее голос дрогнул. – Хотят потребовать закрытия лагеря.

Пораженный Стинер едва сумел выдавить:

– Нн-но… почему?!

Не мигая, он уставился на нее.

– Они боятся… Ну, они просто не хотят видеть того, что называют «дефективный выброс, появившийся на колонизируемых планетах». Хотят сохранить расу чистой! Понимаете, что они затевают? Вероятно, потому, что мой собственный ребенок… Нет! Я решительно не согласна!… На Земле их не беспокоит факт существования аномальных детей. Видите ли, это не имеет там такого значения, как здесь, у нас! Вы понимаете, какие доброхоты?… Они Проявляют о нас поразительное беспокойство! Помните, как вы себя чувствовали до того, как приехали на Марс? Там, на Земле, они считают существование аномальных детей здесь, на Марсе, грозным призраком одной из проблем, которая появится у них в будущем… Ведь мы – их будущее…

Стинер перебил ее:

– А вы уверены… по поводу этого закона?

– Абсолютно, – она твердо смотрела ему в лицо, ее подбородок был храбро выставлен вперед, умные глаза – совершенно спокойны.

– Нам нельзя медлить! Будет ужасно, если они закроют лагерь и… она не закончила. В ее глазах читалось нечто невысказанное…

Их аномальных, но все-таки горячо любимых детей – его мальчика и ее малыша – убьют каким-нибудь научным безболезненным мгновенным способом!

Неужели она думала об этом?!

– Скажите… – произнес он.

Как бы угадав его вопрос, миссис Эстергази ответила:

– Детей усыпят…

Отвернувшись, чтобы скрыть свое лицо, он глухо сказал:

– Вы имеете в виду… убьют?…

– О, какой ужас! – закричала она. – Как у вас язык поворачивается говорить так!… Неужели вас это совсем не волнует?

Она посмотрела на него с ужасом.

– Боже… – прошептал он в отчаянии. – Неужели это правда?

Стинер не верил ей. Просто потому, что не хотел? Или потому, что это было уж слишком чудовищно? «Нет, – думал он, – этого просто не может быть». Норберт не доверял ей, ни ее инстинктам, ни ее чувству реальности.

Видимо, она подцепила какие-то слухи, искаженные истеричками до бессмыслицы. Вероятно, просто появился закон, косвенным образом задевающий какие-то аспекты содержания аномальных детей. Они – родители аномальных детей – всегда жили с камнем в душе. С каким ужасом читали они приказ об обязательной стерилизации обоих родителей и всего потомства в случаях, когда доказано «нарушение репродуктивной функции вследствие облучения гамма-радиацией в больших дозах».

– Кто автор закона? – спросил Стинер.

– Предполагают – шестеро членов Комитета по внутрипланетарному здоровью и благосостоянию, – она по бумажке прочитала фамилии. – Вот их имена… Мистер Стинер, мне бы хотелось, чтобы вы написали этим господам… а также всем, кого вы знаете…

Норберт уже едва слушал. Он торопливо расплатился, поблагодарил ее, схватил сверток и выскочил из магазина.

Черт возьми! Как он жалел, что вошел туда! Что, она получает удовольствие, рассказывая такие страсти? Неужели в мире и без того недостаточно проблем, чтобы обойтись без бабских сплетен, распространяемых дамочками не первой молодости, которые от нечего делать ставят общественные дела на первое место…

Но тихий внутренний голос говорил ему: «Она, вероятно, знает, что говорит. Ты должен твердо взглянуть правде в глаза». Вцепившись в тяжелый чемодан, он шел, расстроенный и испуганный, с трудом узнавая маленькие новые магазинчики, мимо которых проходил, торопясь в лагерь на свидание с сыном.

Когда Стинер наконец вошел в большой, со стеклянным куполом, солярий лагеря, он сразу заметил мисс Милч, молодую, рыжеволосую, в рабочем халате и сандалиях, перепачканную глиной и краской, сердито хмурящую брови. Она вскинула голову и, отбросив на спину спадавшие на лицо взъерошенные волосы, пошла ему навстречу.

– Здравствуйте, мистер Стинер. Ну и денек сегодня! Двое новеньких, а один из них – сущее наказание!

– Мисс Милч, – сказал он, – я только что разговаривал с миссис Эстергази в ее магазине…

– Она рассказала вам о предполагаемом законе? – Мисс Милч выглядела утомленной. – Да, есть такой закон. Анна добывает всевозможные секретные сведения, хотя как это у нее получается, я не понимаю… Попытайтесь быть спокойным с Манфредом – если, конечно, сможете – он сегодня выведен из равновесия вновь прибывшими.

Она собиралась отвести мистера Стинера по коридору в игровую комнату к сыну, но тот торопливо остановил ее.

– Как можно помешать выполнению этого закона? – задыхаясь от волнения, спросил Норберт. Он поставил чемодан и держал только бумажный пакет, в который миссис Эстергази положила деревянную флейту.

– Я не знаю, можно ли что-нибудь предпринять, – сказала мисс Милч.

Она медленно подошла к двери и открыла ее. Детские голоса, пронзительные и резкие, обрушились на них. -…Естественно, наши власти и правительство Израиля, как и некоторые другие страны, выступили с гневным протестом.

Вокруг закона столько секретов – все собираются произвести в полнейшей тайне, чтобы не вызвать паники… Такой деликатный вопрос… Никто даже не понимает, что существует общественное мнение по данному делу и не считает необходимым к нему прислушаться…

Ее голос, усталый и ломкий, все время прерывался, как будто она только что гналась за кем-то и теперь ей не хватало дыхания. Но затем она справилась с волнением и ободряюще похлопала его по плечу.

– Наверное, самое худшее, что может произойти – они закроют лагерь и отправят детей на Землю. Не думаю, что когда-нибудь они зайдут далеко и убьют их.

Стинер быстро проговорил:

– Они это сделают… в лагерях… там… на Земле…

– Ну, а теперь идите и пообщайтесь с Манфредом, – сказала мисс Милч, – ладно? Думаю, он знает, что сегодня день вашего прихода – ребенок все время стоял возле окна. Хотя, конечно, он часто это делает просто так.

Внезапно, к своему удивлению, Норберт выпалил сдавленным голосом:

– Вероятно, они правы… Какая польза от ребенка, который не может ни говорить, ни жить среди людей?

Мисс Милч внимательно посмотрела на него, но ничего не ответила.

– Он никогда не сможет выполнять хоть какую-то работу, – продолжал Стинер. – Он, как и теперь, всегда будет обузой для общества. Нужен ли такой ребенок?

– Больные аутизмом дети, конечно, еще продолжают ставить нас в тупик, – сказала Мисс Милч. – Но при всем том, что мы знаем о них, – об их способе жизни, тенденции мысленно эволюционировать… И вообще нет никаких видимых причин все бросить даже после стольких лет неудачных попыток.

– Думаю, я не смогу с чистой совестью бороться против этого закона, сказал Стинер. – Сначала я не подумал как следует над этим. Теперь первый шок прошел. Закон – действительно справедлив. Я чувствую: это правильное решение, – его голос неожиданно прервался.

– Да-а, – протянула мисс Милч, – хорошо, что вы не сказали этого Анне Эстергази, – она бы вас не отпустила просто так. Анна бы мучила вас своими речами до тех пор, пока бы вы не перешли на ее сторону, – она все еще держала открытой дверь в большую игровую комнату. – Манфред вон там, у углу.

Глядя на сына, Стинер подумал: "Никогда не знаешь, как относиться к нему. Большая, породистая голова, вьющиеся волосы, привлекательные черты лица… Мальчик согнулся, полностью поглощенный каким-то предметом в своей руке. По-настоящему хорошенький мальчик, с глазами иногда весело сияющими, иногда просто веселыми и возбужденными… и такая ужасная координация движений. А эта чудовищная манера непрерывно топтаться на цыпочках? Как будто он танцует под какую-то неслышную музыку, какую-то мелодию, звучащую в голове, под ритмы, которые его захватили…

"Какие мы тяжелые по сравнению с ним! – думал Стинер. – Свинцовые! Мы ползаем по земле, как улитки, в то время как он танцует и подпрыгивает, едва касаясь ее ногами. Наверно, гравитация на него совсем не действует.

Может быть, он состоит из какого-нибудь нового сорта атомов?"

– Привет, Манни, – обратился мистер Стинер к сыну.

Мальчик даже не поднял головы и вообще никак не прореагировал на появление отца, оставаясь полностью поглощенным своим объектом.

«Я напишу авторам закона, – продолжал свои мысли Стинер, – и скажу им, что у меня есть ребенок в лагере, но я согласен с вами».

Собственные мысли привели его в ужас.

"Стало быть, я признаю убийство Манфреда… Моя ненависть к нему под влиянием этой новости вырвалась наружу. О! Я понимаю, почему они готовят закон в секрете. Держу пари, что множество людей питают такую же неприязнь к своим детям, не признаваясь себе в этом.

– Ты не хочешь флейту, Манни? – сказал Стинер. – Зачем же я ее тогда принес, хотелось бы знать?… Ты не доволен подарком? Нет?

Мальчик ни разу не взглянул на отца и никак не показал, что вообще кого-нибудь слышит.

– Ничего… – произнес вслух Стинер. – Пустота…

Он вздрогнул от неожиданности, когда высокий стройный доктор Глоб в белом халате с папкой в руках подошел к нему.

– В Швейцарии, – начал доктор Глоб, – появилась новая теория, раскрывающая природу аутизма. Хочется обсудить ее с вами. Пожалуй, стоит попытаться применить другой метод лечения вашего сына…

– Сомневаюсь в этом, – перебил Стинер.

Казалось, доктор не расслышал его и продолжал:

– Как предполагают, из-за нарушения чувства времени окружающий мир в восприятии больных аутизмом значительно ускоряется, и они не могут его нормально воспринимать. Мы с вами имели бы очень похожие ощущения при просмотре телевизионной передачи, ускоренной до такой степени, что предметы стали бы невидимыми, а звуковое сопровождение превратилось бы в бессмысленное, нечленораздельное бормотанье. Вы понимаете, о чем я говорю?

Больной постоянно слышит некую какофонию звуков. На основании новых идей мы хотим создать комнату, в которой для ребенка, больного аутизмом, будет показываться фильм с очень замедленным изображением. Понимаете?

Изображение и звук будут замедлены до такой степени, что ни вы, ни я не сможем воспринимать их как движение или человеческую речь.

– Восхитительная наука – психиатрия, – утомленно произнес Стинер. – В ней всегда что-нибудь новенькое. Не так ли, доктор?

– Да, – кивнул Глоб. – Швейцарцы разработали новые подходы в лечении больных с нарушением психики – замкнутых индивидуалистов, лишенных обычных способов коммуникации. Улавливаете мою мысль?

– Да, я понимаю, – ответил Стинер.

Доктор Глоб поклонился и отошел к другой родительнице, сидевшей с маленькой девочкой и рассматривающей вместе с ней толстую книжку с картинками.

Огорошенный градом слов, Стинер подумал: "Интересно, а знает ли доктор, что власти в любой момент могут закрыть лагерь Бен-Гуриона?

Хороший врач, он по простоте душевной не ведает о грозящей беде…

Работает себе, счастливый, погруженный в свои научные планы…"

Подойдя к доктору Глобу, беседовавшему с матерью маленькой девочки, Стинер дождался паузы в их разговоре и сказал:

– Доктор, мне бы хотелось несколько побольше узнать о новой теории.

– Да, да, конечно, – сказал Глоб и, извинившись перед женщиной, отвел его в сторону, где они могли спокойно поговорить. – Идея временнЫх соотношений может открыть широкий путь к умам, утомленным непосильной задачей коммуникаций с миром…

Стинер неожиданно перебил его:

– Хорошо, доктор. Предположим, ваша теория работает. Но как вы можете помочь конкретному ребенку? Не хотите же вы оставить его в закрытой комнате с замедленным изображением до конца его дней? Мне кажется, доктор, что вы здесь играете в игрушки. Вы не видите реальности. В вашем лагере собрались такие умники! Такие идеалисты! Но во внешнем мире все обстоит совсем не так. У вас тут этакое благородное, святое место – но вы обманываете себя. По моему мнению, вы дурачите больных. Извините, что приходится говорить вам такие резкости. Подумать только – закрытая комната с замедленными картинкам – это безумие какое-то!

Доктор Глоб сосредоточенно слушал, кивая головой с внимательным выражением на лице.

– Нам уже прислали необходимое оборудование от Вестингауза с Земли, сказал он, когда Стинер закончил свой монолог. – Так как связь между людьми поддерживается главным образом при помощи речи, то Вестингауз сконструировал для нас в первую очередь звукозаписывающий прибор, который примет сообщение для больного, такого, как ваш Манфред. Запишем его на магнитную ленту и почти сразу воспроизведем с замедленной скоростью, затем все сотрем и цикл повторится. В результате аутист сможет поддерживать постоянный контакт с внешним миром на своей собственной скорости восприятия. Позже мы надеемся получить видеомагнитофон, выдающий замедленные порции зрительной информации, синхронизированные со звуком. По общему убеждению, после тренировки на этом оборудовании больному остается только один шаг до контакта с окружающими, хотя и будут иметь место определенные трудности. Нет, я решительно не согласен с вами, когда вы говорите, что теория слишком далека от практического применения. Вспомните хотя бы химиотерапию, которую испытали не так давно. Стимуляторы ускоряли внутреннее чувство времени у больного до такой степени, что он мог воспринимать импульсы от внешнего мира. Но как только действие лекарств прекращалось, способность воспринимать окружающее опять притуплялась и восстанавливался патологический метаболизм. Понимаете мою мысль? Главное как мы поняли из опытов, то, что психоз имеет связь с обменом веществ, а не с душевными расстройствами. Шестьдесят лет ошибочных представлений перевернул единственный эксперимент с применением аминала.

– Мечты и пустая болтовня, – резко перебил Стинер. – Вы никогда не наладите контакт с моим бедным мальчиком. – Круто развернувшись, он пошел прочь от доктора Глоба.

Выйдя из лагеря, Норберт Стинер отправился на автобусе в изящный ресторанчик «Красная лиса». Здесь он обычно продавал большие партии товаров. Уладив дела с владельцем ресторана, он некоторое время сидел в баре, потягивая пиво.

Способ, предложенный доктором Глобом, казался ему глупой выдумкой.

Такой же глупой выдумкой, как и та, что привела их всех на Марс. Подумать только, на этой планете стакан пива стоил вдвое дороже, чем глоток виски, так как в нем намного больше воды!

Владелец «Красной лисы», невысокий лысый толстенький человечек, протиравший стаканы, подошел к Стинеру и спросил:

– Почему ты такой угрюмый, Норб?

– Они собираются закрыть спецлагерь Бен-Гуриона, – ответил Стинер.

– И правильно сделают, – сказал владелец «Красной лисы». – Нам не нужны уроды на Марсе, они – плохая реклама для нас.

– До некоторой степени я с тобой согласен, – ответил Норберт Стинер.

– Помнишь, в шестидесятые годы у тех, кто принимал разрекламированное немецкое лекарство, родились уроды с ластами, как у тюленей. Тогда следовало их всех уничтожить. Ведь рождается достаточно нормальных, здоровых детей, так, зачем жалеть каких-то недочеловеков? Если у вас родится дефективный ребенок с какими-нибудь особыми щупальцами или вовсе без рук – вряд ли вам захочется сохранить ему жизнь, не так ли?

– Конечно, – согласился Стинер. Он не признался, что его шурин, живший на Земле, родился фокомелусом, то есть без рук, и пользовался прекрасными протезами, разработанными для него канадской фирмой, специализировавшейся на оборудовании такого типа.

Он ничего не сказал маленькому толстяку, продолжая пить пиво и разглядывать бутылки на витрине за стойкой бара. Хозяин ресторана совершенно ему не нравился, и он никогда не рассказывал толстяку о Манфреде. Стинер знал о его твердой предубежденности в отношении психически больных. Обычное, широко распространенное мнение. Норберт даже не почувствовал раздражения к нему. Он просто устал и не желал обсуждать свои проблемы.

– Уродов, рожденных в шестидесятых, поместили в спецлагерь Бен-Гуриона, – продолжал владелец ресторана. – Ноги моей не бывало и никогда не будет в этом зверинце.

– Как же ни могли оказаться в лагере? – спросил Стинер. – Спецлагерь Бен-Гуриона предназначался для аномальных детей, а под аномальностью подразумевалось нечто другое, а вовсе не физическое уродство.

– Да, – сказал мужчина. – Я понимаю, что ты имел в виду. Если бы уродов сразу уничтожали тогда, много лет назад, то не прошлось бы создавать такое ужасное место, как спецлагерь Бен-Гуриона. Имеется прямая связь между монстрами, рожденными в шестидесятых в этими ублюдками, появившимися на свет, как полагают, в результате радиации. Думаю, уроды рождаются вследствие генетических нарушений в организме. Согласен со мной?

Так вот, нацисты были совершенно правы. Нужно было уничтожить генетически неполноценные расы еще в 1930-ом. Они считали…

– Мой сын… – начал было Стинер и замолчал. До него вдруг дошло то, что он произнес. Толстяк с удивлением уставился на него.

– Мой сын… там… – наконец выдавил Стинер. – Он значит для меня так же много, как и ваши для вас. И я уверен, в один прекрасный день мой мальчик снова вернется в мир.

– Позвольте мне угостить тебя выпивкой, Норберт, – сказал толстяк. Видишь ли… мне очень жаль… Я имею в виду все то, о чем я тут говорил…

– Если они закроют лагерь – это будет слишком большим бедствием для нас – тех, у кого там дети… Лично я не переживу этого…

– Да-а… Я понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал хозяин «Красной лисы». – Я понимаю твои чувства.

– Тогда ты умнее меня, если можешь понять мои чувства, – с горечью сказал Стинер, – потому что даже я не могу в них разобраться. – Он поставил пустой стакан и слез с табуретки. – Не хочу больше пить, – сказал он. – Извини меня, мне нужно идти. Он поднял свой тяжелый чемодан.

– Ты часто заходил сюда, – с упреком сказал владелец ресторана, – мы много говорили о лагере, но ты никогда не говорил, что твой сын там. Зря!

– он выглядел раздраженным.

– Почему же зря?

– Черт возьми! Да просто если бы я знал о твоем сыне, то не стал бы тебе говорить того, что сказал. Ты – хитрый, Норберт, мог ведь сказать, но нарочно промолчал. Мне не нравится твоя неискренность. – Лицо толстяка покраснело от возмущения.

Подхватив чемодан, Стинер покинул бар.

– Какой неудачный день, – произнес он вслух. – Поругался со всеми, придется в следующий раз извиняться… Если я вообще вернусь… Но я должен вернуться, весь мой бизнес основан на взаимоотношениях… И я обязан приезжать в лагерь, у меня нет другого выхода.

Внезапно ему пришло в голову, что он может убить себя. Эта идея так просто появилась в его совершенно истощенном мозгу, как будто она всегда была в нем. Как все просто. Стоит только разбить вертолет.

"Черт возьми! – думал он. – Надоело быть Норбертом Стинером… Я не просился быть Норбертом Стинером, продавать чертову жратву на черном рынке или еще что-нибудь… Я – всего лишь жалкий торгаш! Мне надоело холодное презрение жены за то, что я не могу содержать нашу сантехнику в порядке. Я устал от своего помощника, которого вынужден терпеть, потому что не могу справиться самостоятельно даже с собственным бизнесом… – Внезапно у него возникла новая мысль:

– Зачем ждать, пока я вернусь к вертолету?…"

Вдоль по улице приближался огромный, громыхающий, запыленный со всех сторон автобус-вездеход, только что пересекший пустыню и прибывший в Нью-Израиль. Стинер неожиданно поставил чемодан и выбежал на середину улицы – прямо на проезжую часть. Тяжелая машина отчаянно засигналила, завизжали воздушные тормоза. Стинер выбежал вперед, опустив голову и зажмурив глаза. Только в последний момент, когда от звука автомобильного рожка заломило в ушах, он не выдержал и широко раскрыл глаза. Последнее, что он увидел, – перекошенное лицо водителя, с ужасом глядящего на самоубийцу, рулевое колесо, номер на фуражке… А затем все погасло.

В солярии спецлагеря Бен-Гуриона воспитательница мисс Милч играла на фортепиано «Танец феи Драже» из сюиты П.И.Чайковского «Щелкунчик», а дети под него танцевали. Заслышав звуки сирен, она перестала играть.

– Пожар! – сказал один из малышей, отправляясь к окну. Другие дети последовали его примеру.

– Нет, мисс Милч, – сказал другой мальчик возле окна, – это «скорая помощь» мчится в деловую часть города.

Мисс Милч продолжила игру, и дети, под влиянием звуков и ритма музыки, потянулись к своим местам. Они изображали медведей в зоопарке, бросающихся за лакомствами, – именно эти образы внушила им музыка, и воспитательница предложила показать, как звери собирают разбросанные по полу конфеты.

В стороне, не слушая музыку, опустив голову, с задумчивым выражением лица стоял Манфред. Когда завыла сирена, он в то же самое мгновение поднял голову. Заметив его движение, мисс Милч раскрыла рот от удивления и зашептала молитву. Мальчик слышал! Она с энтузиазмом забарабанила дальше по клавишам музыку Чайковского, чувствуя подъем от того, что они с доктором оказались правы и при помощи звука можно выйти на контакт с малышом.

Манфред медленно подошел к окну и стал смотреть на дома, улицу, разыскивая источник звука, привлекший его внимание.

«Дела теперь обстоят вовсе не так безнадежно, как раньше, после всего того, что случилось, – говорила себе мисс Милч. – Дождемся, пока о случившемся узнает его отец. Происшествие с Манфредом еще раз доказывает, что никогда нельзя отчаиваться и бросать попытки».

Счастливая, она с удвоенной энергией ударяла по клавишами.

Глава 4

Строивший дамбу из мокрой земли на краю семейного огорода под жарким, ослепительным послеполуденным марсианским солнцем, Дэвид Болен увидел полицейский вертолет ООН, приземлившийся рядом с домом Стинеров, и сразу догадался: случилось какое-то несчастье.

Полицейский в голубой форме и блестящей каске выпрыгнул из вертолета, прошел по дорожке к крыльцу Стинеров и поздоровался с двумя маленькими девочками, вышедшими ему навстречу. Он спросил миссис Стинер, затем вошел в дом, и дверь за ним захлопнулась.

Дэвид вскочил на ноги и побежал по песку к канаве, перескочил ее, миновал клумбу с жирной землей, где соседка безуспешно пыталась выращивать анютины глазки. Возле дома он внезапно наткнулся на одну из девочек. С бледным лицом она неподвижно стояла, машинально теребя травинку. Казалось, она вот-вот упадет.

– Эй, что случилось? – окликнул ее мальчик. – Почему полицейский разговаривает с твоей мамой?

Девочка затравленно посмотрела на него и убежала прочь.

"Спорим, я знаю, что все это значит, – подумал Дэвид. – Мистера Стинера арестовали за то, что он совершил что-нибудь незаконное. – Мальчик прямо запрыгал от возбуждения:

– Хотелось бы узнать, что он натворил".

Развернувшись, он побежал обратно тем же путем, снова перепрыгнул канаву с водой и наконец вбежал в дом.

– Мама! – кричал он, бегая из комнаты в комнату. – Эй! Знаешь, вы с папой всегда говорили, что мистер Стинер нарушает закон, я имею в виду, на своей работе. Ну, слышишь?

Матери нигде не было, и мальчик решил, что она, как обычно, в гостях.

Вероятно, мама была у миссис Хенесси, жившей неподалеку, к северу. Сильвия часто проводила большую часть дня, посещая других дам, распивая с ними кофе и обмениваясь сплетнями.

«Да! Они проворонят такое событие», – возбужденно думал Дэвид.

Мальчик подбежал к окну и выглянул наружу – уж он-то, несомненно, ничего не пропустит.

В этот момент полицейский и миссис Стинер вышли на улицу и медленно направились к вертолету. Женщина уткнулась лицом в большой платок, а мужчина по-братски поддерживал ее за плечи. Дэвид зачарованно смотрел, как они садились в вертолет. Девочки с испуганными лицами стояли рядом, сбившись в кучу. Полицейский опять вылез из вертолета, что-то сказал им, влез обратно и тут заметил Дэвида. Мужчина поманил мальчика пальцем. Он, чувствуя нарастающий страх, вышел из дома и, щурясь от солнечного света, предстал перед полисменом в блестящем шлеме и крагах, с револьвером на поясе.

– Как тебя зовут, сынок? – с акцентом спросил полицейский.

– Дэвид Болен.

Колени мальчика предательски дрожали.

– Мама или папа дома, Дэвид?

– Нет, – ответил он, – только я.

– Когда вернутся родители, передай им, чтобы они присмотрели за девочками, пока не вернется миссис Стинер. – Полицейский включил мотор и лопасти начали медленно вращаться. – Передашь родителям, Дэвид? Ты понял?

– Да, сэр, – ответил мальчик, заметив голубую нашивку у полицейского, означавшую, что тот – швед. Ребенок знал все национальные знаки различия частей ООН. Дэвид уже не боялся полицейского и хотел подольше поговорить с ним. Ему не терпелось узнать максимальную скорость вертолета, хотелось бы прокатиться в нем.

Но полицейский скрылся в кабине, вертолет оторвался от земли, поднимая вихри песка вокруг Дэвида, заставляя того отвернуться и закрыть лицо руками. Четверо соседских девочек молча стояли на том же самом месте.

Старшая беззвучно плакала, слезы текли по ее щекам. Самая младшая – ей было только три года – застенчиво улыбалась Дэвиду.

– Не поможете мне достроить дамбу? – обратился к ним мальчик. Пойдемте, полицейский сказал, что все будет в порядке.

Младшая девочка подошла к нему, затем и остальные последовали ее примеру.

– Что сделал ваш папа? – спросил Дэвид старшую двенадцатилетнюю девочку. – Полицейский сказал, вы можете все мне рассказать, – добавил он.

В ответ девочки молча уставились на него.

– Если вы скажете мне, – продолжал мальчик, – то я никому не проболтаюсь. Обещаю сохранить все в тайне.

Принимая солнечную ванну на огороженном, вызывающем зависть внутреннем дворике Джун Хенесси, прихлебывая чай и лениво болтая, Сильвия Болен вдруг услышала, как по радио, доносившемуся из дома, стали передавать последние известия.

Расположившаяся рядом хозяйка приподнялась и спросила:

– Скажи-ка, не о вашем ли соседе идет речь?

– С-сс, – прошептала Сильвия, внимательно прислушиваясь к голосу диктора. Но никаких подробностей больше не передали, только краткое сообщение: «Норберт Стинер, торговец экологически чистой пищей, покончил жизнь самоубийством, бросившись под автобус в деловой части Нью-Израиля».

Точно – их сосед, она сразу поняла.

– Как ужасно, – произнесла Джун, садясь и завязывая тесемки хлопчатобумажного в горошек сарафана. – Я видела его только пару раз, но…

– Уродливый маленький человечек, – перебила Сильвия. – Не удивляюсь, что он так поступил. – Но все-таки она испытывала шоковое состояние. Хотя просто не верится. – Продолжая говорить, Сильвия поднялась:

– Подумать только – четверо детей. Он оставил ее с четырьмя маленькими детьми на руках! Что с ними будет? Они такие беспомощные.

– Кажется, он делец черного рынка, – сказала Джун. – Ты слышала что-нибудь? Может, за ним охотились?

– Пойду-ка я домой, – сказала Сильвия, – и посмотрю: не могу ли я помочь чем-нибудь миссис Стинер. Возможно, надо взять детей на время.

«Может быть, это моя вина? – мысленно добавила она. – Может быть, он поступил так из-за того, что я отказала им с этой дурацкой водой сегодня утром? Вполне вероятно, ведь он не ушел на работу, когда я разговаривала с ними. Да, наверное, есть тут и наша вина, – размышляла женщина. – Как бесцеремонно мы обошлись с ними… А кто из нас по-настоящему хорошо относился к ним или вообще хоть как-то признавал их? Но они ужасные нытики, всегда взывали о помощи, неряхи и попрошайки… Кто же после этого мог уважать их?»

Собираясь уходить, Сильвия вошла в дом приятельницы и натянула футболку и слаксы. Джун всюду следовала за ней.

– Да, – говорила женщина, – ты совершенно права, нужно всем взяться и помочь Стинерам чем только возможно. Хотелось бы знать, останется она здесь после всего, что случилось, или вернется на Землю? Я бы предпочла уехать, – мне и так хотелось бы это сделать – здесь такая скука.

Захватив сумочку и сигареты, Сильвия попрощалась с Джун и торопливо пошла по тропинке вдоль канавы к своему дому. Запыхавшись, она поспела как раз к тому моменту, когда полицейский вертолет растаял в небе. Они прилетали сообщить ей – поняла она. На заднем дворе Сильвия нашла Дэвида и четырех девочек, сосредоточенно возившихся в песке.

– Они забрали миссис Стинер с собой? – обратилась она к сыну.

Заслышав голос матери, мальчик сразу вскочил и, возбужденный, подбежал к ней.

– Мама, она поехала с ним. А я забочусь о девочках.

«То, чего я боялась больше всего», – подумала Сильвия.

Четверо девочек все еще сидели возле дамбы, машинально ковыряясь в грязи и воде. Ни одна не взглянула на нее и не поздоровалась. Они, казалось, находились в шоке от известия о смерти отца. Только самая младшая не подавала никаких признаков беспокойства, очевидно, толком не понимая того, что случилось.

«Холод от смерти маленького человека уже распространяется на других», – сказала себе Сильвия. Она почувствовала, как сжалось ее собственное сердце. «Даже несмотря на то, что я не любила его», – думала она. Вид девочек бросил ее в дрожь.

"Я должна возиться с этими глупыми, толстыми, скучными детьми? мысленно вопрошала Сильвия. Ответная мысль, отвергая все другие соображения в сторону, пришла ей на ум:

– Я не хочу!"

Ее охватила паника. Вдруг стало ясно, что у нее не осталось выбора.

Дети играли на ее земле, в ее саду, они уже висели на ней.

С надеждой в голосе самая младшая попросила:

– Миссис Болен, можно нам взять побольше воды для нашей дамбы?

«Вода! Вечное желание воды, – думала Сильвия. – Они, как пиявки, присасываются к нам, будто рождены для этого».

Она не ответила ребенку, а обратилась к сыну:

– Пойдем в дом, я хочу поговорить с тобой. – Вдвоем они прошли в дом, откуда девочки не могли ничего слышать. – Дэвид, – сказала Сильвия, – по радио объявили, что погиб их папа. Поэтому приезжала полиция и забрала миссис Стинер с собой. Некоторое время необходимо помочь им. – Она силилась улыбнуться, но не смогла. – Как бы мы ни презирали соседей…

Дэвид вспыхнул в ответ:

– Я не презирал их, мама. Как он умер? У него случился сердечный приступ? Или на него напали дикие бликманы?

– Не имеет значения, каким образом ему пришлось умереть, а вот нам следует подумать, что можно сделать для девочек. – Голова отказывалась работать, и женщина ничего не могла придумать. Единственное, что она чувствовала, – полное нежелание видеть девочек рядом. – Что же нам делать, сынок? – спросила она.

– Думаю, стоит покормить их. Девочки сказали мне, что они ничего не ели с утра, только собирались завтракать, когда прилетела полиция.

Сильвия вышла из дома и по тропинке подошла к детям.

– Все, кто хочет есть, пойдемте со мной. Девочки, я собираюсь приготовить завтрак в вашем доме. – Она выждала мгновение и направилась к дому Стинера. Оглянувшись, женщина увидела, что только самая младшая тронулась за ней, остальные даже не шелохнулись.

Старшая девочка, едва сдерживая слезы, проговорила:

– Спасибо, мы не хотим.

– Вам все же лучше поесть, – сказала Сильвия, но в душе почувствовала облегчение. – Пойдем со мной, – сказала она маленькой девочке. – Как тебя зовут?

– Бетти, – застенчиво ответила малышка. – Можно мне бутерброд с яйцом? И какао!

– Посмотрим, что там можно приготовить, – ответила Сильвия.

Немного погодя, пока ребенок ел бутерброд с яйцом и пил какао, она воспользовалась случаем осмотреть дом Стинеров.

В спальне она нашла фотографию маленького мальчика с темными, огромными, блестящими глазами и вьющимися волосами. «Он выглядит, подумала Сильвия, – как скорбное существо из потустороннего мира, еще более ужасного, чем наш».

Захватив фотографию, она вернулась в кухню и спросила маленькую Бетти, кто этот мальчик.

– Это мой брат, Манфред, – с полным ртом, набитым яйцом и хлебом, ответила Бетти. Потом вдруг стала хихикать. Сквозь детский смех Сильвия разобрала несколько сбивчивых слов о том, что девочкам строго-настрого не велели никому говорить о брате.

– Почему он не живет с вами? – совершенно заинтригованная, спросила женщина.

– Он – в лагере, – ответила малышка, – потому что не может говорить.

– Какой ужас! – сказала Сильвия и подумала:

«Без всякого сомнения – в том самом лагере в Нью-Израиле. Не удивительно, что девочкам не разрешают упоминать о нем. Он один из тех аномальных детей, о которых постоянно слышно, но никто их не видит». Эта мысль навеяла на нее грусть. Нешуточная трагедия в доме Стинеров, а она даже не предполагала о ней. – «Как раз в Нью-Израиле Стинер расстался с жизнью. Несомненно, он там навещал сына. Тогда это не имеет к нам никакого отношения, – сказала себе она, возвращая фотографию на место в спальню. Решение Стинера основано на личных мотивах. – От этих мыслей она почувствовала облегчение. – Странно, – думала она, – как быстро появляется чувство вины и ответственности, когда слышишь о самоубийстве: если бы я только не сделал это, или если бы наоборот сделал то… можно было бы предотвратить… я в замешательстве… Но в данной ситуации все происходило совершенно иначе».

Сильвия была посторонним человеком для Стинеров, практически не знавшим их действительной жизни, а только воображавшим ее в припадке нервного стыда.

– Ты когда-нибудь видела брата? – спросила женщина у Бетти.

– Кажется, я видела его один раз, – нерешительно ответила Бетти. – Он играл в салки, там еще было много других мальчиков больше меня.

Одна за другой в кухню неслышно вошли трое старших сестер и молча встали возле стола. Наконец старшая выговорила:

– Мы передумали и хотели бы перекусить.

– Хорошо, – сказала Сильвия, – тогда помогите мне облупить яйца. А почему бы вам не пригласить Дэвида, чтобы он тоже поел? Разве не лучше поесть всем вместе?

В ответ дети только молча кивнули.

Проходя главной улицей Нью-Израиля, Арни Котт увидел впереди толпу зевак, несколько сгрудившихся машин у обочины дороги и, задержавшись на мгновение на перекрестке, свернул к магазину современных народных промыслов, принадлежащему Анне Эстергази.

«Что– то случилось, -размышлял он. – Кража? Уличное происшествие?» У него не было времени разбираться. Арни продолжил путь и вскоре подошел к небольшому современному магазинчику, который содержала его бывшая жена.

Сунув руки в карманы и придав себе независимый вид, он вошел внутрь.

– Есть кто в доме? – весело позвал мужчина. – Никого. – Должно быть, побежала поглазеть на происшествие. Какая безответственность, даже магазин не закрыла.

Через несколько секунд Анна, задыхаясь, вбежала в магазин.

– Арни! – сказала она удивленно, неожиданно видя его. – Господи Боже мой! Знаешь ли ты, что случилось? Я совсем недавно говорила с ним, только что, не более часа назад… А теперь он мертв… – Ее глаза наполнились слезами. Она упала на стул, нащупала бумажную салфетку и, всхлипывая, уткнулась в нее. – Как ужасно! – повторяла она сдавленным голосом. – Это не было несчастным случаем, он бросился под колеса нарочно.

– Ах вот что случилось! – сказал Арни, жалея, что сам не подошел посмотреть. – Кого ты имеешь в виду?

– Ты, вероятно, не знаешь его. У него тоже ребенок в лагере, там я с ним и познакомилась. – Она вытирала глаза, продолжая сидеть, пока Арни бродил по магазину. – Ну? – спросила она, наконец успокоившись. – Чем могу быть тебе полезна? Как приятно снова тебя увидеть!

– Мой чертов кодировщик сломался, – сказал Арни. – Ты же знаешь, как тяжело найти приличных ремонтников. Мне ничего больше не оставалось, как приехать к тебе. Что скажешь насчет того, чтобы перекусить со мной? Закрой ненадолго магазин.

– Конечно, я так рада! – смущенно ответила она. – Только позволь мне привести себя в порядок. Я себя чувствую, как будто все произошло со мной, а не с ним. Я видела его, Арни! Автобус наехал прямо на него, они такие тяжелые, что не могут резко остановиться. Мне хочется перекусить. Нужно проветриться. – Она поспешила в ванную и закрыла за собой дверь.

Вскоре они шли рядом по тротуару.

– Зачем люди лишают себя жизни? – спросила Анна. – Мне все кажется, что я могла бы предотвратить это самоубийство. Я продала ему флейту для его мальчика. Она все еще была с ним, я видела ее вместе с чемоданом на обочине. Он уже никогда не отдаст игрушку сыну. Была ли причина самоубийства как-нибудь связана с флейтой? У меня были сомнения, дать ему флейту или…

– Брось, – ответил Арни. – Это – не твоя вина. Послушай, если мужчина собрался лишить себя жизни, то никто и ничто не сможет его остановить. Ты также никак не можешь вызвать у него тягу к самоубийству, потому что оно уже у него в крови. Это – его судьба. Самоубийцы заранее в течение долгих лет готовятся лишить себя жизни. А потом все происходит неожиданно, как своего рода озарение. Бац! И они лишают себя жизни. Понимаешь? – он обнял ее и дружески похлопал по плечу.

Она согласно кивнула в ответ.

– Возьмем хотя бы нас с тобой, – продолжал Арни. – Наш ребенок в лагере Бен-Гуриона, но ведь он не мешает нам существовать. Это – не конец света, правда? Мы спокойно продолжаем жить… Где бы ты хотела перекусить?

Как тебе нравится замечательное местечко через дорогу, ресторан «Красная лиса»? По-моему, лучше и не найдешь. Мне бы очень хотелось сейчас жареных креветок, но черт подери! я почти год их не видел. Нужно разрешить все транспортные проблемы, иначе сюда никто не поедет.

– Только не ресторан «Красная лиса»! – сказала Анна. – Ненавижу мужлана, который его содержит. Давай испытаем вон тот ресторанчик, на углу, он новый, я никогда раньше там не бывала. Говорят, неплохое местечко.

Пока они сидели за столиком в ожидании заказа, Арни продолжал развивать свою точку зрения.

– В каждом случае самоубийства – можешь быть уверена – парень твердо знает, что он бесполезный член общества. Именно уверенность в том, что он никому не нужен, вынуждает его так поступить. Может быть, есть и другие причины самоубийств, но я уверен, это – главная. Поэтому я не теряю сон, когда слышу об очередном случае самоубийства. Ты представить себе не можешь, какое множество так называемых естественных смертей здесь, на Марсе, являются ничем иным, как скрытыми самоубийствами. Такова суровая действительность. Планета сама определяет, кто достоин жить, а кто – нет.

Хотя Анна время от времени согласно кивала головой, речи бывшего мужа, казалось, мало ее утешили.

– Таким образом, этот парень… – продолжал Арни.

– Его фамилия – Стинер, – подсказала Анна.

– Стинер?! – он оторопело уставился на нее. – Норберт Стинер – делец черного рынка?! – Последние слова Арни чуть не прокричал.

– Он продавал экологически чистую еду.

– Так вот кто этот самоубийца!… – Арни был крайне изумлен. Нет! Не может быть! Только не Стинер! Какая серьезная утрата! Арни получал все деликатесы от Стинера и почти полностью зависел от этого человека.

Официант принес заказ.

– Какой ужас! – сказал Арни. – Просто чудовищно! Что же делать? – он лихорадочно соображал: на всех приемах… Каждый раз, когда он накрывал интимный ужин для двоих – для себя и какой-нибудь Марты или последней Дорин… Черт возьми! Слишком много для одного дня! Самоубийство Стинера… кодировщик… все одно к одному…

– Как ты думаешь, – спросила Анна, – нельзя ли что-нибудь сделать для его семьи, несмотря на то, что он немец? Немцы так пострадали в шестидесятых, когда из-за того лекарства родились дети-уроды с ластами. Я открыто так заявляю всем тем, кто утверждает, что германский народ постигла Божья кара за злодеяния, творимые ими в период нацизма. И это заявляют не какие-нибудь религиозные фанатики, а просвещенные люди бизнесмены и на Марсе и на Земле.

– Проклятый дурак Стинер! – злился Арни. – У него не голова, а кочан капусты.

– Ешь, Арни, – Анна развернула салфетку. – По-моему, суп выглядит очень аппетитно.

– Я не могу есть, – ответил Арни. – Я просто не желаю есть помои, он отставил тарелку с супом.

– Ты так и остался большим капризным ребенком, – сказала Анна. – Все те же неожиданные вспышки. – Ее голов звучал мягко и сострадательно.

– Черт тебя возьми! – зарычал Арни. – Иногда мне кажется, будто я размером в целую планету, а ты зовешь меня ребенком! – он смотрел на нее в крайнем раздражении.

– Я… А я и не знала, что Норберт Стинер был вовлечен в черный рынок, – слегка растерявшись от неожиданной вспышки гнева у бывшего мужа, произнесла Анна.

– Ну, конечно, ты не могла знать, ни ты, ни твои дамочки из комитета.

Что ты вообще знаешь о мире вокруг тебя?… А теперь перейдем к делу. Зачем я приехал? Я читал твое последнее заявление в «Таймс». Оно, мягко говоря, попахивало. Тебе следует прекратить поднимать панику. Твои статейки производят впечатление на таких же сумасбродов, как и ты сама, но, кроме того, они отпугивают умных людей.

– Пожалуйста, – уговаривала Анна, – ешь! Успокойся.

– Я собираюсь выделить человека из своего аппарата – просматривать все твои материалы, прежде чем ты будешь их распространять. Эх ты!

Горе– политик.

– Ты? – коротко удивилась она.

– У нас существует действительно серьезная проблема. Мы больше не можем привлечь на Марс искусных работников с Земли. Всем известно – мы загниваем. Наши колонии никому не нужны, никто не будет вкладывать средства в них.

Улыбнувшись, как ей показалось, от того, что она догадалась о причине гневной вспышки Арни, Анна сказала:

– Кто-нибудь займет место Стинера в твоей жизни, должны же быть и другие торговцы на черном рынке.

– Ты совершенно не понимаешь меня, – ответил Арни. – Ты воображаешь меня жадным и маленьким, в то время, как на самом деле я являюсь одним из самых влиятельным людей целой системы марсианских колоний. По правде сказать, мы расстались из-за твоего унижающего отношения ко мне, постоянной ревности и соперничества. Я жалею, что приехал сюда. Ты же не можешь разговаривать спокойно – тебе обязательно нужно перейти на личности.

– Известно ли тебе, что на рассмотрение ООН представлен закон о закрытии спецлагеря Бен-Гуриона? – спокойно спросила Анна.

– Нет! – отрезал Арни.

– А тебе не причиняет страдания мысль о том, что лагерь будет закрыт?

– Ну и черт с ним! Наймем для Сэма частную сиделку!

– А что будет с остальными детьми?

– Пусть родители сами о них позаботятся, – ответил Арни. – Послушай, Анна, тебе следует подчиниться тому, что зовется мужской доминантой и позволить моим людям редактировать твою писанину. Боже правый, эта галиматья приносит гораздо больше вреда, чем пользы. Я вынужден сказать тебе это прямо. Как ты сама говоришь, в моем лице тебе лучше иметь плохого друга, чем хорошего врага. Ты – всего лишь любитель! Как, впрочем, и большинство женщин. Ты – безответственна, не понимаешь всех последствий своих поступков.

Он хрипел от ярости, а на ее лице не появилось никакой реакции. Все, что сказал бывший муж, не произвело на нее ни малейшего впечатления.

– Можешь ты оказать нам содействие, чтобы сохранить лагерь открытым?

– спросила Анна. – Мы будем добиваться положительного решения вопроса. Я хочу, чтобы лагерь продолжал работать.

– Из-за остальных детей? – свирепо прорычал Арни.

– Да.

– Ты хочешь получить прямой ответ?

Она холодно кивнула.

– Я всегда жалел, что эти евреи открыли лагерь!

– Слава тебе, прямодушнейший, честнейший и благороднейший Арни Котт друг человечества! – насмешливо произнесла Анна.

– Целый мир только и твердит о том, что на Марсе живут мутанты, что, отправившись сюда, путешественники рискуют подвергнуться губительной радиации во время перелета и, нарушив таким образом свою половую функцию, родить монстров, вроде тех, которые рождались у немцев, с ластами, вроде твоего соседа.

– Так говорят только ты и мужлан, содержащий «Красную лису».

– Я только реалист до мозга костей. В борьбе за нашу жизнь необходимо сохранить приток эмигрантов. Ведь здесь никто не хочет рожать, все спиваются, Анна. Ты отлично знаешь об этом. А если бы у нас не существовало лагеря, то мы бы объявили, что вдали от ядерных испытаний, загрязненной Земной атмосферы все дети рождаются здоровыми. Я бы очень обрадовался, чтобы было так, но лагерь мешает.

– При чем тут лагерь? Рождения сами по себе, а он к ним не имеет абсолютно никакого отношения.

– Если бы не лагерь, – сказал Арни, – то никто не мог бы выявить случаи уродств среди нас.

– И ты мог бы спокойно дурить землян, рассказывая небылицы, будто бы на Марсе более благоприятные экологические условия, чем на Земле?

– Конечно, – кивнул он в ответ.

– Но ведь это аморально!

– Нет! Послушай, как раз наоборот. Аморальны ты и твои дамочки из комитета. Сохранением лагерем Бен-Гуриона вы…

– Не сердись, мы никогда не согласимся между собой. Давай ешь и можешь возвращаться в Левистоун… Я больше не выдержу…

Остаток обеда они провели в тишине.

Член совета психиатров спецлагеря имени Бен-Гуриона доктор Милтон Глоб сидел наконец один в психиатрическом кабинете поселка Союза Космолетчиков, куда он только что вернулся из поездки в Нью-Израиль. В руке он держал счет, пришедший от компании по ремонту крыш еще месяц назад и до сих пор неоплаченный. Из-за постоянных песчаных бурь дом доктора был завален песком до такой степени, что поселковый пожарный инспектор послал предписание – в тридцатидневный срок расчистить территорию. Бедняга доктор был вынужден обратиться в компанию «Ремонт крыш», хотя отлично знал, что не сумеет расплатиться. Теперь, разглядывая счет, он был совершенно раздавлен. Ему требовалось не меньше месяца ишачить, чтобы заработать такую сумму. Ах! Если бы Джин, его жена, хоть чуточку поэкономнее вела хозяйство! Но даже это не решит проблему. Необходимо заполучить побольше пациентов. Союз Космолетчиков платил ему ежемесячное жалованье плюс пятьдесят процентов за каждого пациента, так называемых премиальных. Если бы не прогрессивка, то доктор вообще не смог бы свести концы с концами.

Зарплата психиатра составляла лишь мизерную величину, чтобы, имея жену и детей, можно было сносно существовать на такое жалованье. Кроме того, всем известно, как неохотно тратило деньги на зарплату руководство Союза Космолетчиков.

Жизнь в поселке, где проживал Глоб, протекала размеренно, во многом похоже на земную. Обстановка же в Нью-Израиле, как и в других национальных поселках, носила более напряженный, взрывчатый характер.

Однажды доктор жил в такой национальной колонии, принадлежащей Объединенной Арабской республике, в одном из особенно процветавших исследовательских центров, куда постоянно доставлялось множество растений с Земли и проводились непрерывные опыты по акклиматизации их на Марсе.

Постоянная враждебность к нему и другим сотрудникам сначала просто раздражала, а потом начала серьезно настораживать. Люди, до сих пор спокойно выполнявшие обычные повседневные работы, стали очень обидчивы.

Они буквально взрывались при затрагивании определенных тем. А однажды ночью враждебность приняла открытую форму. Под покровом темноты толпа разгромила сложнейшие механизмы, исследовательские лаборатории, в которых ежедневно производились тончайшие эксперименты. Естественно, разгром производился с огромным воодушевлением, радостью и национальной гордостью.

«Черт с ними! – решил доктор Глоб. – Их жизнь пуста, они просто перенесли сюда застарелые национальные обиды, а про главную цель колонизации совершенно забыли». В сегодняшней утренней газете он прочитал о скандале, случившемся в поселке электриков. В сообщении намекалось на ответственность жителей ближайшего итальянского поселка лишь на том основании, что несколько нападавших имело длинные нафабренные усы, популярные в итальянской колонии.

Стук в дверь кабинета прервал его размышления.

– Да, – произнес доктор, пряча счет в ящик письменного стола.

– Ты готов принять старину Пурди? – спросила его жена, решительно входя в дверь.

– Давай сюда старину Пурди, – ответил Глоб. – Но задержи его хотя бы на пять минут, чтобы я успел просмотреть его историю болезни.

– Ты будешь обедать? – поинтересовалась Джин.

– Конечно. Все на свете обедают.

– Ты выглядишь бледным, – сказала жена.

«Плохо», – решил доктор. Он вышел из кабинета в ванную и тщательно натер лицо коричневой пудрой по последней моде. Это улучшило его внешний вид, но не настроение.

Привычка пользоваться пудрой возникла по причине того, что руководство Союза Космолетчиков, в основном испанцы и пуэрториканцы, с недоверием относилось к работникам со светлой кожей. Конечно, явно об этом никогда не говорилось, но в объявлениях о найме на работу сообщалось, что марсианские климатические условия вызывают у светлокожих изменение тона от естественного до мертвенно бледного.

Как следует припудрившись, доктор Глоб подготовился к встрече с пациентом.

– Здравствуйте, старина Пудри.

– Здравствуйте, док.

– Как я понял из вашего личного дела, вы – булочник.

– Точно так, док.

Немного помолчав, доктор спросил:

– Итак, что вас беспокоит?

Уставившись в пол и смущенно теребя кепку, старина Пудри наконец выдавил из себя:

– Я раньше никогда не обращался… к психиатру.

– Да, действительно, в вашем деле нет жалоб на психическое здоровье.

– Прием… ну… который давал мой зять… Вообще-то я не любитель приемов…

– И что же необычного случилось на приеме? – доктор Глоб тихонько поставил на стол часы, начавшие отсчитывать полчаса, положенные на пациента.

– Они прямо навалились на меня. Хотели, чтобы я взял в подмастерья племянника, и он, таким образом, стал бы членом Союза, – затараторил Пудри, – с тех пор я ночами не сплю, пытаюсь найти выход из положения…

Мои отношения с родственниками… Я не могу настоять на своем и твердо сказать им «нет». Я не могу разъехаться с ними, так как недостаточно хорошо себя чувствую… Вот почему я здесь, док!

– Понимаю, понимаю, – сказал доктор Глоб. – А теперь расскажите-ка мне подробности приема: когда и где он произошел? Имена действующих лиц, чтобы я мог как следует во всем разобраться.

Пурди порылся в карманах пальто и с облегчением вытащил аккуратно отпечатанный документ.

– Я ценю, что вы так глубоко входите в мое положение, док. Вы, психиатры, в самом деле снимаете тяжесть с человеческой души. Я ведь действительно потерял сон из-за родственников. – Он с благоговейным страхом смотрел на доктора, искушенного в человеческих взаимоотношениях, способного разобраться в многочисленных межличностных конфликтах, поразивших жителей поселка за последние годы.

– Не беспокойтесь больше об этом, – бодро сказал доктор. «Типичный случай вялотекущей шизофрении, – подумал он. – В любом случае моя задача облегчить его страдания». – Я займусь вашими отношениями с родственниками, и, по крайней мере, в течение нескольких месяцев можете не волноваться.

Конечно, если какое-нибудь новое нервное потрясение опять не выбьет вашу слабую психику из равновесия…

Когда старина Пудри наконец ушел, доктор Глоб с удовольствием подумал, что ему опять удалось применить безлекарственную психотерапию, частенько практикуемую им на Марсе. Вместо назначения лекарств, он встанет на место больного в качестве судьи, разбирая конфликт с родственниками, приведший к болезни.

Неожиданно из внутреннего селектора раздался голос Джин:

– Милт. Тебя вызывают из Нью-Израиля. Босли Тувим.

«О, Господи! – подумал Глоб. – Сам президент Нью-Израиля! Что-то случилось!» Он торопливо снял телефонную трубку:

– Доктор Глоб слушает.

– Доктор, – зазвучал глубокий властный голос. – Это это Тувим. У нас здесь несчастный случай со смертельным исходом. Ваш пациент – насколько я понимаю. Не будете ли вы так любезны прилететь к нам? Позвольте мне предварительно сказать несколько слов о потерпевшем. Норберт Стинер, эмигрировал из Западной Германии…

– Он не мой пациент, сэр, – перебил Глоб. – Но его сын страдает аутизмом и находится в спецлагере Бен-Гуриона. Вы хотите сказать, что Стинер мертв? Ради всего святого! Я только сегодня утром говорил с ним. Вы действительно уверены, что речь идет о нем, а не о его однофамильце? У меня действительно имеется личное дело всей семьи Стинеров ввиду заболевания их мальчика. В случае детского аутизма мы считаем, что прежде чем начинать лечение, необходимо разобраться в семейной обстановке пациента. Да… теперь понятно…

– Вероятно, это самоубийство, – сказал Тувим.

– Просто не верится, – ответил доктор.

– Я только что беседовал с обслуживающим персоналом лагеря Бен-Гуриона. Мне сказали, что вы долго говорили со Стинером, как раз перед уходом того из лагеря. Полицию интересует, не проявлял ли Стинер во время беседы с вами признаков подавленного или болезненно замкнутого состояния?

Не говорил ли он нечто такое, что заставило бы вас отговаривать его от своего намерения и подвергнут несчастного лекарственной терапии? Я имею в виду, не проговорился ли этот человек о чем-то таком, что насторожило бы вас?

– Абсолютно ничего, – сказал Глоб.

– Тогда вам нечего беспокоиться, – проговорил Тувим. – Просто будьте готовы дать характеристику психического состояния Стинера: обозначить возможные мотивы, приведшие того к самоубийству. Вы понимаете?

– Спасибо, мистер Тувим, – вяло поблагодарил доктор Глоб. – Думаю, он был удручен состоянием сына. Я в общих чертах описал ему новый метод, который может, как мы надеемся, излечить его ребенка. Стинер действительно показался мне замкнутым, озлобленным, даже циничным, он отреагировал на мой рассказ совсем не так, как я ожидал. Но самоубийство!…

«Что, если я потеряю место в лагере?» – подумал Глоб. Как раз сейчас это было бы ощутимым ударом по его кошельку. Работа там раз в неделю давала значительную прибавку к доходу, достаточную, чтобы он мог ощущать хотя бы относительную финансовую стабильность. Чек от «Бен-Гуриона» вселял уверенность в доктора.

"А не подумал ли идиот Стинер, что его смерть может повредить другим?

Наверное, он так и решил и нарочно расстался с жизнью, чтобы отомстить нам. Отплатить – но за что? За попытку исцелить его ребенка? Все очень серьезно, – продолжал размышлять доктор. – Самоубийство сразу же после беседы между врачом и пациентом… Слава Богу, что мистер Тувим предупредил меня! Газеты поднимут шум вокруг самоубийства, и все, кто хотел бы видеть лагерь ликвидированным, получат лишний довод в пользу закрытия".

Закончив ремонт холодильника на молочной ферме Мак-Олиффа, Джек Болен вернулся в вертолет, положил ящик с инструментами позади сидения и перед тем, как взлететь, еще раз связался с мистером И.

– В школу, – кратко подтвердил мистер И. – Ты должен немедленно отправиться туда. Джек, мне некого послать, кроме тебя.

– О'кей, мистер И, – он включил двигатель вертолета, удрученный невозможностью отказаться от работы.

– Есть еще сообщение от твоей жены, Джек.

– Да? – Болен был удивлен, его работодатель не любил, когда звонили жены рабочих, и Сильвия отлично знала об этом. Может быть, что-нибудь с Дэвидом?

– Вы можете пересказать мне, о чем она говорила? – попросил Джек.

– Миссис Болен попросила диспетчера проинформировать тебя, – начал китаец в своей обычной манере, – что ваш сосед Стинер покончил жизнь самоубийством. Миссис Болен взяла на себя заботу о детях и сообщает тебе об этом. Она также просила, если только возможно, прибыть тебе вечером домой. Но я ей ответил, что хотя мы очень сожалеем о случившемся, но обойтись без тебя не можем. Ты должен продолжать работать до конца недели, Джек!

«Стинер умер, – подумал Болен. – Бедный маленький неудачник. Ну, что ж, возможно, так даже лучше для него».

– Спасибо, мистер И, – сказал на прощание в микрофон Джек.

«Этот случай глубоко затронет всех нас, – размышлял Болен, пока вертолет поднимался над пастбищем с увядшей редкой травой. У него было сильное и острое предчувствие беды. – Не могу поверить. За все время я не перекинулся с ним и дюжиной слов, но чувствую, что его смерть будет иметь для нас роковые последствия. Она и сама по себе имеет огромную власть над человеком. Мысль о ней вызывает такой же благоговейный трепет, как и раздумья о самой жизни, но насколько сложнее смерть для человеческого понимания…»

Джек развернул вертолет по направлению штаб-квартиры ООН, за которым находился огромный самоуправляющийся кладезь человеческой мудрости, уникальнейший искусственный организм – Общественная школа. Этого места он почему-то панически боялся больше всего на свете с тех пор, как прибыл на Марс.

Глава 5

Почему же Общественная школа беспокоила Джека? Глядя на нее сверху, он видел белое, в форме утиного яйца, здание на фоне темной, пятнистой поверхности планеты. Очевидно, построенное в спешке, по его мнению, оно совершенно не вписывалось в окружающий пейзаж.

Приземлившись на бетонированную посадочную площадку перед входом, Джек сразу же почувствовал, как напряглись и онемели кончики пальцев явный признак нервного напряжения. Странно, но его сын Дэвид, которого три раза в неделю привозили в школу, чувствовал себя в ней совершенно спокойно и уверенно. Причина беспокойства находилась в самой натуре Джека.

Возможно, из-за того, что сам он был великолепным механиком, он не мог поддаться иллюзиям школы и включиться в ее игру. Джек не мог, подобно детям, считать «учителей» школы живыми. Он понимал, что имеет дело всего лишь с обучающими машинами, но иногда поддавался обману, и они казались ему живыми и мертвыми одновременно.

Вскоре после приземления Джек сидел в вестибюле школы, поставив рядом ящик с инструментами. В ожидании кого-нибудь из администрации, Джек взял со стеллажа с журналами экземпляр «Мира моторов», и его тренированный слух уловил едва слышимый щелчок реле. Школа отметила его присутствие. Она фиксировала, какой журнал он выбрал. Сколько времени будет читать. Что возьмет следующим. Школа «измеряла» его.

Дверь открылась, и вошла женщина средних лет в твидовом костюме.

Улыбаясь, она произнесла:

– Ага! Вы, должно быть, механик от мистера И.

– Совершенно верно, – вставая, ответил Джек.

– Как хорошо, что вы прилетели, – сказала женщина, приглашая жестом следовать за собой. – У нас было столько хлопот с одним из «учителей», но теперь его удалось отключить.

Быстрыми шагами она пошла по коридору, приоткрыла дверь и подождала Джека.

– Вон он – «Сердитый сторож», – показала она на робота.

Джек сразу же узнал его по описанию сына.

– Он сломался неожиданно, – тихо сказала женщина. – Понимаете? Он шел по улице и кричал на учеников, а потом должен был погрозить кулаком…

– А где же дежурный механик?

– А я и есть дежурный механик, – лукаво улыбнулась женщина, и блеск очков в стальной оправе слился с сиянием ее глаз.

– Вы?… Ну, да, конечно, – с сомнением протянул Джек.

– Вас это смущает? – протягивая ему сложенную бумагу, спросила женщина, которая, по его мнению, скорее была эдаким прогуливающимся бесполезным приложением к школе.

Развернув бумагу, он увидел принципиальные схемы самонастраивающихся электронных узлов с обратными связями.

– Это фигура представителя власти, не так ли? – спросил Джек, чтобы поддержать разговор. – Приучает ребенка беречь имущество. Строгий и справедливый индивидуум, надзирающий за детьми после ухода «учителей».

– Да, – ответила женщина.

Переведя «Сердитого сторожа» в ручной режим, Джек задал программу и включил «исполнение». После нескольких щелчков «лицо» робота засветилось красным, руки поднялись и он закричал:

– Эй, вы, мальчишки! А ну-ка, уходите отсюда! Кому говорю!

Наблюдая, как его щеки с бакенбардами тряслись от негодования, а рот то открывался, то закрывался, Джек представил, какой огромный «воспитательный» эффект производит это чудище на ребенка. Даже его собственные ощущения были не из приятных. Тем не менее такая конструкция олицетворяла собой сущность удачной обучающей машины – она хорошо справлялась со своей работой вместе с двумя дюжинами других конструкций, размещенных подобно аттракционам в парке развлечений – в коридорах, во всех направлениях пересекавших школу. Неподалеку в углу Джек заметил еще одну обучающую машину, возле которой стояло несколько детей, они почтительно слушали ее речь.

– …а потом я подумал, – робот говорил приятным оживленным голосом, – невероятно много можно извлечь из этого урока, друзья мои! Кто-нибудь из вас знает?… Давай, Салли.

Тонкий детский голосок ответил:

– М-м-м… ну, возможно, мы можем извлечь из этого урока, что в любом остается что-нибудь хорошее, как бы дурно он не поступал.

– А что ты скажешь, Виктор? – обучающая машина неуклюже повернулась в сторону мальчика. – Давайте послушаем, что скажет Виктор Планк.

Заикаясь, мальчик начал:

– Я хотел бы сказать… то же самое, что и Салли… Большинство людей действительно хорошие внутри… если только взять на себя труд и как следует разобраться в них… Ведь правда, мистер Витлок?

Таким образом, Джек познакомился с обучающей машиной типа «Витлок».

Сын много раз рассказывал о ней и очень ее любил. Доставая инструменты, Джек прислушивался к речи робота. «Витлок» выглядел как пожилой, убеленный сединой джентльмен, говоривший с канзасским акцентом. Это был «добрый» робот, позволявший детям самовыражаться, разновидность обучающей машины без резких и властных манер «Сердитого сторожа». Насколько мог разобраться Джек, она представляла собой комбинацию Сократа и Дуайта Д.Эйзенхауэра.

– Овцы – забавны, – продолжал «Витлок». – Теперь посмотрите, как они поведут себя, если перебросить им за загородку немного еды, например, кукурузных стеблей. Почему они предпочитают этот корм множеству других? «Витлок» многозначительно усмехнулся. – Потому что они умные, когда дело касается пищи. А может быть, пример с овцами поможет нам понять, в чем состоит истинная находчивость? Она не подразумевает чтение множества толстых книг или запоминание длинных слов… Находчивостью называется умение выделить то, что может послужить нашей пользе. Очень полезно обладать истинной находчивостью.

Стоя на коленях, Джек начал отвинчивать крышку на спине «Сердитого сторожа». Дежурный механик школы стояла рядом, наблюдая за его работой.

Джек знал, что машина выполняла свои «песни и танцы» по командам, записанным на катушку с лентой, но их реализация всякий раз модифицировалась в зависимости от поведения аудитории. Открытая управляющая система сравнивала ответы детей с эталонными, записанными на ленте, затем находила соответствующий и, согласно произведенной классификации, реагировала. Обучающая машина не могла воспринимать уникальные ответы, не предусмотренные программой. И все-таки робот давал убедительную иллюзию живого существа, он представлял собой триумф инженерного искусства.

Его преимущество перед человеком-учителем – состояло в способности уделять внимание каждому ребенку индивидуально. Робот скорее представлял собой наставника, а не учителя в обычном понимании. Благодаря электронной памяти, обучающая машина, имея дело с множеством учеников, ни разу не спутала бы их друг с другом. Обращение с каждым ребенком отличалось такой индивидуальностью, что машина казалась тонко чувствующим существом.

Механическим? Да! Но бесконечно сложным! На примере обучающих машин Джек отчетливо осознал удивительные возможности так называемого «искусственного разума».

И все– таки он чувствовал глубокое отвращение к обучающим машинам.

Преподавание в Общественной школе совершенно не соответствовало взглядам Джека на общее образование. Здесь не давали полной информации или глубоких знаний, а только отдельные шаблоны для решения строго определенного круга задач. Хотя широко рекламировалось, что «школа является светочем унаследованной культуры и во всей полноте передает ее юношеству».

Увековечивание достигнутого человечеством уровня являлось главной целью и любые детские причуды, уводившие их любознательность в других направлениях, мгновенно сглаживались.

Как считал Джек, здесь шла неравная борьба между косной механической душой школы и индивидуальной живой душой ребенка, в которой у малыша не оставалось никаких шансов на победу, а преподаватель обладал решающим преимуществом. Ребенок, не дававший стандартных правильных ответов, причислялся к аутистам, то есть психически больным, у которых внутренний субъективный фактор доминирует над чувством реальности. Такой ребенок исключался из школы и отправлялся в специальное заведение для реабилитации: в спецлагерь имени Бен-Гуриона. Там его не учили, а в основном лечили.

Джек, отвинчивая крышку «Сердитого сторожа», размышлял о том, что аутизм – стал удобным термином для властей Марса. Он заменил собой старое название – «психопатия», которое, в свою очередь, ввели вместо «моральной неустойчивости», еще ранее пришедшей на смену «преступным наклонностям».

Зато в лагере Бен-Гуриона детей учил, а точнее лечил, не бездушный робот, а живой человек.

С тех пор, как Дэвид начал посещать общественную школу, Джек постоянно боялся услышать, что его мальчик не может быть аттестован по шкале оценок, согласно которой обучающие машины оценивали своих учеников.

Но ребенок охотно учился и его успехи оценивались очень высоко. Дэвиду нравилось большинство «учителей» и, приходя домой, он буквально бредил ими. Мальчик получал «отлично» даже у самых строгих и постепенно отцу становилось совершенно ясно, что у ребенка не возникает проблем с учебой, сын – не аутист, а нормальный, здоровый парень, он никогда не переступит порога спецлагеря.

И все– таки Джека одолевали сомнения. Никакие успехи сына, которые радовали Сильвию, не могли избавить его от беспокойства. В конце концов, только два пути существовали для ребенка на Марсе -или Общественная школа, или лагерь Бен-Гуриона. Джек боялся и того и другого. Почему? Он и сам толком не знал.

Иногда ему казалось, что страх за Дэвида вызывался тем, что однажды, в самом начале обучения, ребенок впал в состояние, сходное с аутизмом. У мальчика проявилась детская форма шизофрении, которой переболело множество людей. Шизофрения вообще становилась главной болезнью человечества, рано или поздно поражавшей почти каждую семью. Шизофреник не мог адекватно воспринимать существующие в обществе нормы. Он жил искаженной реальностью собственной внутренней жизни, со свойственной только ей особой логикой и ценностями, хотя и не существующей на самом деле, но воспринимаемой им с абсолютной достоверностью. При облегченном ходе заболевания шизофреник в конце концов вырывался из своей второй реальности или, по крайней мере, приучался не ставить ее на передний план. Главная задача, которую решали взрослые, находящиеся рядом с больным ребенком, – учителя, родители, врачи, состояла в том, чтобы медленно, шаг за шагом вывести его из болезненного состояния.

В подобных случаях Общественная школа обычно исключала ребенка, который не мог учиться. Дело было даже не в затратах на обучение или в способности в дальнейшем возместить средства, затраченные на обучение. Все обстояло гораздо глубже. С ранних лет ребенку внушали, что определенные культурные ценности необходимо защищать, не считаясь со средствами.

Собственная ценность человеческой личности как бы принижалась по сравнению с общепризнанными достижениями общества. В его сознании закреплялись некие традиции, согласно которым он не только сохранял полученное культурное наследие, но даже преумножал его. Как считал Джек, истинный аутизм заключался в апатии к общественным стремлениям, как будто человеческая личность не являлась порождением унаследованных общественных ценностей. Он не мог согласиться с тем, что общественная школа со всеми ее обучающими машинами, как единственный судья, решало, что имело, а что не имело общественной значимости. По его мнению общечеловеческие ценности находились в постоянном преобразовании, а существующая система образования пыталась законсервировать их, заморозить, мумифицировать.

Джек давно решил, что Общественная школа сама больна. Она создавала мир, в котором не случалось ничего нового, не было никаких сюрпризов.

Совершенно больное общество страдающих маниакально депрессивным психозом.

Пару лет назад Джек попытался изложить свою теорию жене. Сильвия внимательно его выслушала и сказала:

– Ты просто не понимаешь задач, стоящих перед общим образованием.

Попытайся понять. Есть куда более серьезные вещи, чем невроз у ребенка. Ее голос звучал негромко, но достаточно твердо. – Мы только начинаем выявлять безнадежных неврастеников. Ты ведь согласен, что они существуют.

Ты и сам один из них.

Он согласно кивнул, хотя и не понял того, что сказала Сильвия.

Когда Джеку исполнилось двенадцать лет, у него однажды произошел нервный срыв. Это случилось неожиданно и резко. Окружающий мир вдруг потерял свои привычные очертания и оказался странным, враждебным. Тогда ему пришлось в одиночку разбираться в своих ощущениях, к слову сказать, просто ужасных,втовремякакжесткая,косная, принудительно-невротическая Общественная школа позволяла практически любому ребенку легко и безболезненно находиться в мире привычных ощущений.

Давнишний случай заставил Джека понять, что страх перед переменами умышленно закладывался в систему образования больным обществом в состоянии кризиса. Так поступать заставлял инстинкт самосохранения.

«Не придирайся к неврозу», – сказала Сильвия, и он, наконец, понял, что она имела в виду. Невроз – страх перемен – являлся умышленным стопором, отрезвителем, стоящим на тропе жизни больного шизофреника. Вне ее находилась бездна. Любой шизофреник знал о ней. И каждый, подобно Джеку, помнил свой случай панического страха.

Двое мужчин у противоположной стены комнаты как-то странно его разглядывали. А что такого особенного он сказал? «Герберт Гувер лучше руководил ФБР, чем Каррингтон, как бы последний не пыжился… Совершенно точно… держу пари…» – Казалось, мозг заволакивало и, чтобы взбодриться, Джек отхлебнул пива. Все вокруг стало тяжелым: рука, да и сам стакан. Было легче смотреть вниз, чем вверх… Он принялся изучать программку скачек, лежащую на кофейном столике.

– Ты же не имеешь в виду Герберта Гувера, – сказал Лоу Ноттинг, – а хочешь сказать Ю.Эдгара.

«Господи! – с тревогой подумал Джек. Да, он действительно произнес имя Герберта Гувера и пока ему не указали на ошибку, все казалось в порядке. – Что случилось со мной? – удивился Джек. – Я чувствую себя как в полусне». И это после того, как он уснул накануне в десять вечера и проспал почти двенадцать часов.

– Простите… – неуверенно произнес Джек, – конечно же, я имел в виду…

Язык заплетался. Джек медленно произнес:

– …Ю.Эдгара Гувера…

Но его голос звучал неразборчиво и приглушенно, подобно звуку юлы, теряющей скорость. Сидя в гостиной Ноттинга, он провалился в сон, хотя его глаза оставались открытыми. Его внимание приковала программка скачек.

Брошюрка закрыта, но, кажется, до начала приступа он читал ее. «Можете ли вы самостоятельно выбрать лошадь?… Первый урок совершенно бесплатно – вы не принимаете на себя никаких обязательств… Пролистайте брошюру до свободного бланка для выяснения участников заезда…»

Джек тупо уставился перед собой, пока Лоу Ноттинг и Фред Кларк разглагольствовали об ограничении свобод, демократическом процессе и прочих высоких материях. Хотя Джек слышал все слова разговора совершенно отчетливо, он не вникал в их смысл. Он не желал ничего обсуждать, но был уверен, что оба собеседника заблуждаются. Лучше ему не вмешиваться в спор… С ним опять случился припадок. Бедняга ничем не смог помешать приступу шизофрении.

– Джек видимо сможет пойти с нами сегодня вечером, – сказал Кларк.

Джек сразу почувствовал, когда заговорили о его персоне и решил поддержать беседу.

– Конечно, – сказал он, хотя фраза стоила ему страшных усилий, как будто он всплывал со дна океана, – продолжайте, я слушаю…

– Господи! Какой у тебя вид дурацкий, – сказал Ноттинг. – Иди домой и проспись, ради Христа.

В гостиную вошла Филлис, жена Лоу, она посмотрела на Джека и сказала:

– В таком состоянии, как сейчас, тебя никогда не допустят на Марс, Джек.

Она включила проигрыватель, из которого полилась современная джазовая музыка, хотя, возможно, звучали электроинструменты. Нахальная блондинка Филлис уселась рядом с Джеком и принялась к нему приставать с расспросами:

– Джек, мы случайно не обидели тебя? Ты ведь у нас такой чувствительный.

– Пустяки, Филлис. Одна из обычных его причуд, – сказал Ноттинг. Когда мы находились на дежурстве, он частенько доставал всех таким образом, особенно в субботнюю ночь. Мрачный, неразговорчивый… размышляющий! О чем ты теперь думаешь, Джек?

Вопрос показался ему бессмысленным: как раз сейчас он ни о чем не думал, его мозг был пуст. Программка скачек все еще владела его вниманием.

Неужели так необходимо отчитываться, о чем он думает? Но все с нетерпением ждали ответа, и Джек покорно поддержал тему.

– Воздух, – сказал он. – Сколько мне потребуется, чтобы приспособиться дышать в марсианской атмосфере? Разным людям требуется различное время.

Подавленный зевок застрял в груди Джека. Рот оказался полуоткрытым, и он с трудом сомкнул челюсти.

– Пожалуй, мне лучше уйти, – сказал Джек. – Пойду одену пальто.

Он изо всех сил пытался справиться со своими ногами.

– Не забудь, в девять! – крикнул на прощание Фред Кларк.

Спустя некоторое время он шел домой по прохладным темным улицам Окленда и чувствовал себя великолепно. Что же в квартире Ноттингенов так повлияло на него? Может быть, спертый воздух или плохая вентиляция? Вроде ничего особенного он не припоминал.

Марс!… Он уволился с работы, продал свой «плимут» и предупредил управляющего домом, что отказывается от квартиры. Джек почти год потратил на то, чтобы найти ее. Самоокупающееся кооперативное общество Западного побережья владело жилым массивом, частично подземным, с тысячами секций, с универмагом, прачечными, детским садом, подземными магазинами и клиникой, где даже принимал психиатр. Кроме того, в жилой комплекс входила УКВ радиостанция, транслирующая классическую музыку, заказываемую обитателями огромного дома, внутри которого помещались даже кинотеатр и конференц-зал.

Прекраснейший, современнейший кооперативный комплекс, который Джек так неожиданно бросил. Идея все оставить взбрела ему в голову однажды, когда он стоял в очереди в книжном магазине.

Предупредив управляющего домом о своем желании съехать с квартиры, Джек бродил по бесконечным коридорам кооперативного массива. У доски с объявлениями он остановился и стал машинально их просматривать. За спиной проносились дети, бежавшие на игровую площадку возле дома. Одно из объявлений, напечатанное большими буквами, привлекло его внимание:

Кооперативное движение разворачивает набор желающих во вновь колонизируемые области Марса.

Регистрация эмигрантов производится правлением в Сакраменто для работы на крупных марсианских компаниях по добыче полезных ископаемых в соответствии с правилами, разработанными профсоюзами рабочих горнорудной промышленности.

Стремитесь не упустить ваш шанс!

Предложение эмигрировать на Марс выглядело очень заманчиво.

А почему бы, собственно говоря, и не последовать призыву? Наверняка соберется много молодежи… И что ценного оставлял Джек на Земле? Хотя он и потеряет квартиру, но все еще останется пайщиком кооператива, за ним сохранится его вклад и номер счета в банке.

Позже, когда он уже подписался на эмиграцию и находился как бы между небом и землей, причина и следствие перепутались в голове и ему казалось, что сначала он пришел к решению улететь на Марс и лишь потом потерял квартиру и работу. Такая версия казалась более логичной и в этом виде он преподнес всю историю друзьям. Джек просто наврал.

Что же на самом деле ждало его впереди? В течение почти двухмесячного ожидания все, что он узнавал о другой планете, носило противоречивый и обрывочный характер. Случайные сведения приводили его в отчаянье.

Совершенно точно Джек знал только то, что 14 ноября их группа в составе двухсот человек членов кооператива отправится на Марс и тогда наконец все встанет на свои места, сомнения рассеются, и он опять будет ясно понимать ход событий.

Он помнил ощущение внезапного озарения, случившегося с ним однажды в прошлом, когда он мог ясно увидеть ход событий, но теперь, по причинам ему совершенно не понятным пространство и время закрылись для него и смешанное чувство потерянности и неприкаянности не покидало его. Жизнь не имела для него смысла. Четырнадцать месяцев он жил большой мечтой: приобрести квартиру в огромном новом кооперативном доме. А потом, когда цель оказалась достигнутой, жить стало нечем. Будущее перестало существовать.

Он слушал сюиты Баха, покупал пищу в супермаркете, беспорядочно приобретал книги… «Но что дальше? – спрашивал он себя. – Кто я?» Постепенно стали пропадать его технические способности. Этот зловещий первый признак надвигающейся беды больше всего напугал Джека.

Все началось с рокового происшествия, которое он до сих пор не мог полностью осознать. Очевидно, доля случившегося представляла собой чистую галлюцинацию. Но что являлось реальностью, а что наваждением? События разворачивались как во сне – всепоглощающая паника, желание убежать, выбраться любой ценой.

В то время он работал контролером качества в фирме по производству электронного оборудования, находившейся в Редвуд-Сити к югу от Сан-Франциско. В его обязанности входило наблюдение за контрольным стендом, испытывавшим соответствие заданным параметрам крохотных, не более спичечной головки, батареек на жидком гелии. Однажды во время работы его неожиданно вызвал управляющий по кадрам, и, когда он поднимался на лифте в административный корпус, гадая о причине, то достаточно разнервничался.

Позже он вспомнил, что чувствовал необычное возбуждение.

– Входите, мистер Болен, – пригласил его в кабинет управляющий по кадрам – представительный мужчина с вьющимися седыми волосами – возможно, в модном тогда парике. – Я не задержу вас долго. – Он резко взглянул на Джека. – Мистер Болен, почему вы не получаете свою зарплату?

Наступила полная тишина.

– Я? – сказал Джек. Его сердце громко бухало в груди, сотрясая все тело. Он почувствовал неуверенность и усталость. «Я думал, что получал», произнес про себя Джек.

– Вам следовало бы купить себе новый костюм, – неожиданно сказал управляющий по кадрам, – и, конечно, постричься. Правда, конечно же, как вам будет угодно.

Проведя рукой по своей шевелюре, Джек ломал себе голову: неужели ему нужно постричься? Он же побывал в парикмахерской только на прошлой неделе… Или раньше?… Он утвердительно кивнул и произнес:

– Спасибо! О'кей, я сделаю то, что вы хотите.

А затем – галлюцинация, если только можно так назвать то, что случилось дальше. Он вдруг увидел управляющего по кадрам в новом свете.

Мужчина был мертв.

Джек ясно видел скелет под кожей. Кости соединялись между собой с помощью прекрасной медной проволоки. Обычные человеческие внутренние органы: почки, сердце, легкие – отсутствовали, а вместо них имелись искусственные, из нержавеющей стали и пластика. Голос мужчины воспроизводился с магнитофонной ленты при помощи усилителя и динамика.

Возможно, когда-то в прошлом управляющий по кадрам существовал как реальный, живой организм, но постепенно, дюйм за дюймом, его внутренности заменялись искусственными и теперь он представлял собой механическую структуру, своим человекоподобным видом вводившую в заблуждение окружающих. Фактически, она хотела обмануть его – Джека Болена. Не человек обращался к нему и слушал его ответы. Джек находился совершенно один в бездушной, механической комнате.

Чувствуя все возраставшую неуверенность, он пытался не слишком пристально глазеть на человекоподобную структуру рядом. Джек пытался говорить спокойно, естественным тоном о работе и даже о личных проблемах.

Чудовищная структура исследовала его, как будто старалась чему-нибудь научиться у него. Джек старался говорить как можно меньше. Он смотрел на ковер, видел радиолампы и трубки, связывающие человекоподобную структуру с механизированной комнатой, и не мог оторвать взгляда от слаженной работы всех частей.

Все, чего ему хотелось – поскорее убраться прочь. Он вспотел от страха, а сердце бухало все громче и громче.

– Болен, вы больны? – спросило механическое чудовище.

– Да, – ответил тот, – позвольте мне вернуться на рабочее место. После чего он отправился к двери.

– Одну минуту, – сказало чудовище ему в спину.

В этот самый момент панический ужас охватил Джека, он бегом бросился к двери и выскочил из кабинета…

Спустя около часа он очнулся на незнакомой улице в Берлингейме. Джек не помнил, что произошло, и не понимал, как он очутился здесь. Болели ноги. По-видимому, он отмахал несколько миль.

Голова стала проясняться.

«Я – шизофреник, – сказал себе Джек. – Точно. Все знают симптомы болезни, даже школьники – кататоническое возбуждение с параноидной окраской. Вот что выяснил управляющий по кадрам… Мне нужна медицинская помощь…»

Наблюдая, как быстро Джек отключил питание «Сердитого сторожа» и положил его на пол, дежурный механик школы сказала:

– Ловко же у вас получается.

Он мельком окинул взглядом женскую фигуру и подумал: «Я догадался, почему школа так нервирует меня. То, что сейчас происходит со мной, очень напоминает давнишние переживания. Неужели я тогда заглянул в будущее?»

В те времена еще не существовало механизированных школ. По крайней мере, он никогда не слышал о них.

– Спасибо, вы очень любезны, – с некоторым запозданием ответил Джек на восхищенное замечание женщины.

Тогда получалось, что случай с управляющим по кадрам «Корона корпорейшн» не являлся галлюцинацией? То, что он увидел в кабинете начальника, действительно представляло собой искусственную конструкцию, вроде обучающих машин? Значит, он – психически здоров!

Вместо душевного припадка ему приоткрылась завеса, скрывавшая его будущее. Это была неожиданная идея, так сильно отличающаяся от его обычных взглядов. Его душевное беспокойство проходило от предчувствия будущего.

Ковыряясь в раскрытых внутренностях «Сердитого сторожа», тщательно ощупывая чуткими длинными пальцами детали, Джек коснулся оборванного провода, явившегося причиной неисправности.

– Думаю, мне удалось найти причину неполадок, – обратился он к стоявшей рядом женщине. «Слава Богу, что произошел всего лишь обрыв, а не вышла из строя какая-нибудь печатная плата, тогда пришлось бы заменять элементы, – подумал Джек. – Ремонт стал бы затруднительным».

– На мой взгляд, – ответила женщина, – при конструировании учителей потратили достаточно усилий, чтобы максимально облегчить их ремонт. На наше счастье до сих пор не случалось серьезных неполадок, приводивших какое-нибудь школьное оборудование надолго в нерабочее состояние. Я твердо убеждена: основой успешной долговременной эксплуатации является своевременная техническая профилактика. Поэтому мне бы хотелось, чтобы вы посмотрели дополнительно еще одного «учителя», который не подавал пока признаков явных неполадок. Он играет важную роль в общем учебном процессе.

– Она предупредительно подождала, пока Джек пытался просунуть жало паяльного пистолета сквозь толстые жгуты проводов и добавила:

– Я хочу, чтобы вы проверили «Доброго папу».

– «Доброго папу»? – повторил Джек и саркастически подумал: «Не удивлюсь, если здесь найдется какая-нибудь „Ласковая мама“. Какие-нибудь прелестные, невероятные доморощенные россказни „Ласковой мамы“ для усваивания малышами». Его просто тошнило от всей этой школьной галиматьи.

– Вы знакомы с этим «учителем»?

К слову сказать, как раз нет. Дэвид ни разу не упоминал о нем.

Из дальнего конца коридора все еще доносились голоса детей, обсуждавших жизнь с «Витлоком», пока Джек, лежа на спине, подняв паяльный пистолет над головой, ковырялся в рабочих органах «Сердитого сторожа», пытаясь добраться до места пайки.

– Да, – разглагольствовал «Витлок» абсолютно спокойным, безмятежным голосом. – Енот – удивительное создание, прямо как Джимми Ракун. Я часто наблюдал за мальчиком. Он вполне взрослый парень, кстати сказать, с сильными длинными руками, которые к тому же очень проворные, как у зверька.

– Я видел енота однажды, вовсе мы не похожи, – обиделся ребенок. – Я видел его близко, мистер Витлок.

«Ты видел енота на Марсе?» – насмешливо подумал Джек.

Внутри обучающей машины что-то щелкнуло и он сказал:

– Нет, Дан. Ты не видел. Здесь нет енотов. Чтобы посмотреть на одного из этих замечательных зверьков, тебе необходимо отправиться на старую Мать-Землю. Но тот, о ком я хочу сказать, находится здесь, девочки и мальчики. Вы знаете, что наш Джимми Ракун любую еду украдкой моет в воде.

Как мы смеялись над ним, когда он пытался помыть кусок сахара, и тот полностью растворился! А знаете ли вы, девочки и мальчики, что среди нас еще много таких джимми ракунов…

– Я закончил, – сказал Джек, убирая паяльник. – Не поможете ли мне поставить крышку обратно, чтобы поскорее разделаться с ним?

– Вы куда-нибудь торопитесь? – спросила женщина.

– Нет. Просто мне не нравится болтовня соседнего робота, – сказал Джек. Он почувствовал такое сильное головокружение, что едва ли мог уверенно продолжать работу.

Дверь в коридор закрылась и голос «Витлока» затих.

– Так лучше? – спросила женщина.

– Спасибо, – поблагодарил Джек. Но руки у него продолжали трястись.

По ее внимательному взгляду он понял, что дежурный механик заметила его состояние. И ему хотелось бы знать, о чем она при этом подумала.

Помещение, где на легком стуле с развернутой газетой на коленях сидел «Добрый папа», имитировало собой часть гостиной с камином, кушеткой, кофейным столиком и нарисованным занавешенным окном. Несколько детей сидели на кушетке и так внимательно слушали увещевания обучающей машины, что даже не заметили, как вошли Джек Болен и дежурный механик школы.

Женщина отпустила детей и затем собралась тоже покинуть комнату.

– Я не знаю толком, что от меня нужно, – задержал ее Джек.

– Прогоните его через всю программу. Мне кажется, он где-то заедает или зацикливается, в любом случае на урок тратится слишком много времени.

Программа выполняется приблизительно за три часа.

Закончив объяснения, женщина вышла, закрыв за собой дверь, и Джек, к своему разочарованию, остался один на один с обучающим роботом.

– Привет, «Добрый папа», – сказал Джек без всякого энтузиазма.

Поставив свой чемодан с инструментами рядом, он принялся отвинчивать заднюю крышку «учителя».

– Как тебя зовут, паренек? – спросил «Добрый папа» сердечным приятным голосом.

– Мое имя, – сказал механик, снимая крышку и откладывая ее в сторону, – Джек Болен, и я тоже добрый папа, как и ты. Моему мальчику уже исполнилось десять лет. Так что не называй меня «паренек», хорошо?

Ему опять стало дурно и он вспотел.

– О! – произнес «Добрый папа». – Я понимаю.

– Что ты понимаешь? – почти прокричал Джек. – Давай, действуй по своей чертовой программе! Понятно? Вперед! И, если тебе от этого легче, считай меня маленьким мальчиком.

«Только бы убраться отсюда поскорее», – добавил он про себя. Джек ощущал нарастание противоречивых чувств. «Подумать только! Три часа!» мрачно размышлял он.

– Маленький Джекки, мне кажется, на твоих плечах сегодня тяжелый груз. Я угадал?

– Сегодня и всегда, – Джек щелкнул карманным фонариком и осветил внутренности «учителя». Механизм, казалось, работал нормально.

– Может быть, я могу помочь тебе? – спросил «Добрый папа». – Часто помогает, если рассказать о своих проблемах более старшему и опытному, который может разобраться в них и сделать их легче.

– О'кей, – садясь на пол согласился Джек. – Я поиграю с тобой.

Как– никак, я застрял здесь на три часа. Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе все с самого начала? С того самого эпизода, случившегося на Земле, когда я работал в «Корона корпорейшн»?

– Начни с того момента, с которого тебе легче, – сказал робот.

– Ты знаешь, что такое шизофрения, «Добрый папа»?

– Думаю, что у меня есть неплохая идея на этот счет, – сказал обучающий механизм.

– Ладно. Это самая загадочная болезнь за всю историю медицины. Каждый шестой – болен ею. Очень большой процент для человечества.

– Да, это действительно так, – подтвердил «Добрый папа».

– Однажды, – начал Джек, продолжая наблюдать за работой механизма, со мной произошло то, что они назвали «ситуационный полиморфный шизофренический симплекс». Все случилось очень неожиданно.

– Еще бы, – подтвердил автомат.

– Кажется, я знаю, для чего тебя здесь поставили, – сказал Джек. – Я понимаю твое предназначение, «Добрый папа». Миллионы миль отделяют нас от Земли. Наша связь с земной цивилизацией очень слабая. И множество людей обеспокоены тем, что она становится все меньше. Общественную школу основали, как центр, в котором дети, рожденные на Марсе, могли бы познакомиться с земной обстановкой. Например, с камином. На Марсе их не существует, для обогрева жилья служат маленькие автоматические печки. А это нарисованное окно с прозрачным стеклом? Да ближайшая песчаная буря сделала бы его матовым. Фактически, на этой планете нет ничего, что соответствовало бы земным условиям. Ты знаешь, кто такие бликманы, «Добрый папа»?

– Не могу ответить утвердительно, малыш Джекки. Кто такие бликманы?

– Это местная марсианская раса. А сам-то ты знаешь, что находишься на Марсе, а?

«Добрый папа» кивнул.

– Шизофрения, – сказал Джек, – одна из наиболее серьезных проблем, когда-либо встававших перед человечеством. Откровенно говоря, я эмигрировал на Марс из-за припадка, случившегося со мной в двадцатидвухлетнем возрасте, когда работал в «Корона корпорейшн». Я все бросил. Мне нужно было вырваться из сложной урбанистической обстановки в более простую, природную. Давление города оказалось так велико, что у меня не оставалось выбора: эмигрировать или отправляться в сумасшедший дом.

Можешь себе представить огромное кооперативное здание, возносящееся на много этажей вверх и простирающееся на несколько уровней под землей, с массой живущих там людей, для удобства которых имеется свой супермаркет? Я сошел с ума, стоя в очереди в книжном магазине. Все люди вокруг – и в книжном магазине, и в супермаркете – все жили рядом со мной в одном доме.

Целый город размещался в единственном здании. А сегодня его уже считают маленьким по сравнению с теми, которые вновь построены. Что ты на это скажешь, а?

– Ну и ну! – покачал головой «Добрый папа».

– А теперь я тебе прямо скажу, – произнес Джек. – Вы, обучающие машины, воспитываете новое поколение шизофреников, подобных мне. Вы раскалываете души детей, обучая принимать во внимание обстановку, не существующую для них. Она уже и на Земле не существует. Спросите «учителя Витлока»: будет ли ум истинным, если не будет практическим? Я сам слышал, как он говорил, что «мозг – орган адаптации». Верно, «Добрый папа»?

– Да, малыш Джекки, это так.

– То, чему следовало бы учить детей… – продолжал Джек.

– Да, малыш Джекки, это так, – перебил «Добрый папа». В свете ручного фонаря Джек увидел, как проскальзывала считывающая игла, когда робот произносил фразу.

– Ты застрял, – сказал Джек. – «Добрый папа», у тебя износилась считывающая игла.

– Да, малыш Джекки, это так, – согласился робот.

– Ты прав, – сказал механик, – это так. Все в конце концов изнашивается, вечного ничего нет. Изменение – одно из главных составляющих жизни. Верно, «Добрый папа»?

– Да, малыш Джекки, это так, – в очередной раз подтвердил автомат.

Отключив источник питания, Джек принялся за разборку ведущего привода, чтобы заменить изношенную деталь.

– Вы нашли неисправность? – спросила дежурный механик, когда спустя полчаса он вышел из комнаты, утирая рукавом лоб.

– Да. – Джек был совершенно измучен. Хотя часы показывали только четыре и до конца рабочего дня оставался целый час.

Женщина провожала его на стоянку.

– Я очень довольна той быстротой, с которой вы откликнулись на наши нужды, – говорила она. – Я позвоню мистеру И и поблагодарю его.

Он кивнул и, совершенно измученный, даже не попрощавшись, влез в вертолет. Вскоре винтокрылая машина поднималась в воздух, а Общественная школа в форме утиного яйца осталась далеко внизу. Она больше не давила на Джека, и он наконец вздохнул свободно.

Щелкнув передатчиком, Болен сказал в микрофон:

– Мистер И, говорит Джек, я все отремонтировал в школе. Что следующее?

После некоторой паузы голос мистера И ответил:

– Джек, звонил из Левистоуна Арни Котт. Он просил, чтобы мы отремонтировали кодирующий диктофон, который ему очень нужен. А так как все остальные из нашей команды заняты, то я решил послать тебя.

Глава 6

Арни Котт владел единственными на Марсе клавикордами. Правда, они были совершенно расстроены и все никак не удавалось найти кого-нибудь, кто бы мог их настроить. Так или иначе, на Марсе не было ни единого настройщика клавикордов.

Месяц тому назад он предложил бликману, служившему в его доме, взяться за освоение инструмента. Аборигены Марса имели прекрасный музыкальный слух, и Гелиогабал, казалось, понял, чего от него хотят. Его снабдили переведенными на блики-диалект учебниками игры на клавикордах, и Арни постоянно ожидал результатов. Но до сих пор клавикорды фактически не издавали ни единого звука.

Арни вернулся домой в Левистоун после визита к Анне Эстергази в мрачном настроении. Смерть Норберта Стинера, торговца на черном рынке, явилась для него тяжелым ударом ниже пояса. Теперь придется предпринять самые решительные действия, чтобы компенсировать потерю. Было три часа пополудни. Что же он вынес из поездки в Нью-Израиль? Только кучу плохих новостей? С Анной, как всегда, ни о чем невозможно разговаривать. Она собирается продолжать свои дилетантские мероприятия и, даже, если над ней станет смеяться весь Марс, это не будет иметь для нее никакого значения.

– Черт тебя подери, – Гелиогабал, – яростно рычал Арни, – или ты заиграешь на этом проклятом инструменте, или я вышвырну тебя из Левистоуна. Можешь убираться жрать жуков и корни в пустыню с остальными тебе подобными.

Сидевший на полу возле клавикордов бликман вздрогнул, быстро взглянул на Арни, а затем снова опустил глаза в учебник.

– Все здесь временное, – ворчал бывший водопроводчик.

Марс похож на Шалтай-Болтая. Вначале все шло прекрасно, а затем – все вдруг стало разваливаться. Арни чувствовал себя председателем огромной свалки.

А затем он снова думал о ремонтном вертолете И-компании, который встретил в пустыне, и о пилотировавшем его говнюке. «У-у, независимые ублюдки! – злился Арни. – Следует задать им хорошенько. Ишь! Знают себе цену! „Жизненно важные для экономики планеты“ – написано на их рожах. „Мы никому не кланяемся“ – и так далее». – Нахмурясь и засунув руки в карманы, Арни расхаживал по большому парадному залу Левистон-хауз, принадлежавшего ему вдобавок к апартаментам в Юнион-Холле.

"Подумать только! Как он посмел мне сказать такое! – размышлял Арни.

– Он, должно быть, дьявольски хороший механик, если такой самоуверенный. Я проучу его, если в последний момент не передумаю. Я никому не позволю хамить мне и оставаться безнаказанным!"

Но из двух мыслей о наглом механике из И-компании предыдущая постепенно начала доминировать в мозгу. Как человек практичный, он знал, что вещи должны работать. А на законы поведения внимание следует обращать во вторую очередь. «У нас не благородное рыцарское общество, – сказал себе Арни. – И, если парень действительно хороший механик, он может болтать все, что захочет. Меня интересует только результат его деятельности».

С этой мыслью в голове он позвонил в Банчвуд-Парк и вскоре разговаривал с мистером И.

– Послушай, – сказал Арни, – у меня сломался кодировщик, и если твои парни в состоянии его починить, то может быть, заключим контракт? Ты следишь за моей мыслью?

Вне всякого сомнения мистер И сразу понял его, все в порядке. Он сразу сообразил, что имеется прекрасная возможность заключить выгодную сделку.

– Наш лучший механик, сэр! Немедленно! Всегда к вашим услугам в любое время дня и ночи.

– Мне нужен конкретный механик, – сказал Арни и описал внешность ремонтника, встреченного в пустыне.

– Молодой… темноволосый… стройный… – повторил мистер И…очки… с нервными манерами… это Джек Болен. Наш лучший механик.

– Послушай, – сказал Арни, – этот парень, Болен, сказал мне такое, чего обычно я никому не позволяю говорить себе, но позже, обдумав его слова, я решил, что он совершенно прав, и собираюсь при встрече так и сказать ему. Похоже, у Болена неплохая голова на плечах. Может он прибыть ко мне сегодня?

Без малейших колебаний китаец пообещал, что механик прибудет к пяти часам.

– Ценю твою любезность, – сказал Арни. – Разумеется, передай ему, что я не держу на него зла. Конечно, он меня захватил врасплох, но теперь с этим покончено раз и навсегда. Скажи ему… – Арни подумал. – Скажи Болену, что ему нечего беспокоиться относительно меня.

Он повесил трубку и сел с чувством злорадного удовлетворения.

Все– таки день проведен не без пользы. К тому же он получил интересную информацию от Анны во время поездки в Нью-Израиль. Он заговорил о подозрительной возне вокруг гор Рузвельта, и как всегда Анна знала пару сплетен, по секрету переданных с Земли, безусловно искаженных при передаче из уст в уста, но несомненно содержащих зерно истины. Организация Объединенных Наций на Земле претерпевала одну из своих очередных реорганизаций. Через несколько недель ООН собиралась прибрать к рукам горы Рузвельта, которые до сих пор никому не принадлежали. Но для чего им нужны эти бесполезные холмы? Россказни Анны ставили его в тупик. Один из слухов, циркулировавших в Женеве, говорил о намерении властей ООН создать в горах Рузвельта огромный межнациональный парк, вроде райского сада, для завлечения эмигрантов с Земли. Другой сообщал, что разрабатывались проекты постройки в том районе огромной атомной электростанции на водородном топливе, которая решит проблему энергетического обеспечения Марса.

Наконец, возможно, оживят водную систему. Это позволило бы развивать на Марсе тяжелую индустрию, используя все преимущества планеты: обилие свободных земель, слабую гравитацию, низкое налогообложение.

Имелся еще слух, что ООН собиралась строить в горах Рузвельта военную базу, надолго обеспечившую бы заказами заводы оборонной промышленности США и России.

Ясно было одно: некоторые участки земли в том районе скоро здорово поднимутся в цене. А в настоящий момент целая горная область продавалась кусками размером от половины акра до сотен тысяч акров по ошеломляюще низкой цене. Какие-нибудь спекулянты уже наверняка разнюхали планы ООН и, без сомнения, начали действовать. По существующему законодательству для приобретения земли на Марсе необходимо личное присутствие покупателя. Так что, если слухи, сообщенные Анной, верны, следует ожидать прибытия спекулянтов в самое ближайшее время. Торговцы землей проявят такую же деловую активность, как в первый год колонизации.

Раскрыв сборник сонат Скарлатти, Арни Котт сел за расстроенные клавикорды и принялся барабанить свою любимую, которую уже несколько месяцев пытался выучить. Игнорируя расстроенность инструмента, он колотил по клавишам, наслаждаясь громкими, энергичными и ритмичными звуками.

Гелиогабал, изучавший учебник, отодвинулся подальше. Такая музыка терзала его уши.

– У меня есть долго играющая запись этой сонаты, – сказал Арни бликману, не переставая играть. – Такая, черт возьми, старая и дорогая, что мне даже жаль ее ставить.

– Что такое долгоиграющая запись? – спросил тот.

– Как ты не понимаешь? Игра Глена Гульда. Пластинке сорок лет, она раньше принадлежала моей матери. Тот парень действительно лихо молотил сонаты Скарлатти. – Собственное исполнение расхолаживало, и Арни прекратил игру. – Мне все равно никогда в жизни не заиграть так хорошо, как он, даже, если бы инструмент не пострадал от перевозки на Марс.

Бывший водопроводчик продолжал сидеть на скамье за клавикордами и думал о золотых возможностях, заключенных в горах Рузвельта. «Я мог бы купить их в любой момент, – думал он, – при помощи Союзных фондов. Но что именно? Огромный район. – Я не могу скупить все подряд. Кто же знает этот район? – спрашивал себя Арни. – Вероятно, Стинер хорошо представлял горы Рузвельта, потому что его подпольная база находится – или скорее находилась – где-то там… Еще старатели время от времени появляются в горах… Бликманы там живут…»

– Гелио, – позвал он, – ты знаешь горы Рузвельта?

– Конечно, я их знаю, Господин. Я избегаю их. Они холодные, пустые и не имеют жизни.

– А верно то, – спросил Арни, – что бликманы имеют пророческую скалу, и вы ходите туда, когда хотите знать будущее?

– Да, Господин… Нецивилизованные бликманы так поступают. Но это бесполезное суеверие. Скалу называют «Грязная Головка».

– Ты сам никогда не консультировался с ней?

– Нет, Господин.

– Сможешь ты найти эту гору, если потребуется?

– Да, Господин.

– Я дам тебе доллар, – сказал Арни, – если ты задашь вопрос от меня своей чертовой «Грязной Головке».

– Спасибо, Господин, но я не могу так сделать.

– Почему, Гелио?

– Если я пойду туда, то покажу себя невежественным и суеверным.

– Господи! – возмущенно воскликнул Арни. – Но ведь это всего лишь игра. Не мог бы ты выполнить мою просьбу? Так, ради шутки?

Бликман промолчал в ответ, и его темное лицо приняло замкнутое, обиженное выражение. Он вознамерился продолжить чтение учебникам.

– Вы, парни, – дураки, что отказались от родной религии, – сказал Арни. – Ты демонстрируешь свою слабость. Ладно, не буду настаивать. Скажи мне, как найти «Грязную Головку», я сам спрошу у нее то, что мне нужно.

Черт возьми! Я прекрасно знаю – ваша религия учит предсказывать будущее.

Что здесь особенного? У нас на Земле есть экстрасенсы, некоторые из них имеют дар пророчества и могут читать будущее. Конечно, приходится изолировать их вместе с другими сумасшедшими, потому что у них есть симптомы шизофрении. А ты, случайно, не знаешь, что это такое?

– Да, Господин, – сказал Гелиогабал. – Я знаю: шизофрения – дикарь внутри человека.

– Действительно, возвращение к примитивному мышлению… Ну, так что, можно читать будущее? В лагерях для душевнобольных на Земле, вероятно, сотни таких предсказателей.

Затем неожиданная мысль пришла в голову Арни. А может быть и на Марсе, в лагере Бен-Гуриона, тоже парочка-другая найдется?

– Черт с ней, с «Грязной Головкой», – подумал он. – Я звякну в лагерь за день до его закрытия, вызову сумасшедшего предсказателя в Левистоун и поставлю его на довольствие.

Арни подошел к телефону и позвонил управляющему делами Союза Эдварду Л.Хоггинсу.

– Эдди, – сказал он, – отправляйся-ка в нашу психиатрическую клинику, встряхни-ка докторов и раздобудь историю кого-нибудь из сумасшедших предсказателей, я имею в виду – с такого рода симптомами, и, если в лагере Бен-Гуриона имеется такой, неплохо было бы его заполучить.

– О'кей, Арни. Будет сделано.

– А кто лучший психиатр на Марсе, Эдди?

– Господи, Арни! Я не могу так сразу ответить. В Союзе космолетчиков есть хороший врач, Милтон Глоб. Я знаю точно, так как брат моей жены, пилот космического грузовика, в прошлом году получил результаты анализов и хороший отзыв о состоянии психики от доктора Глоба.

– Я думаю, он хорошо знает лагерь?

– Да, Арни! Доктор бывает там раз в неделю, врачи все подрабатывают.

Евреи платят прекрасно, у них много «бабок» тратится на социальные нужды.

Как тебе известно, вдобавок они получают финансовую помощь из Израиля на Земле.

– Ладно! Излови этого Глоба и скажи ему, чтобы он как можно быстрее подкинул мне шизофреника-предсказателя. Предложи ему определенную ежемесячную сумму, но только в крайнем случае. Большинство из этих психиатров прямо заболевают от регулярных денег, они видят их так редко.

Все понял, Эдди?

– Да, Арни.

Управляющий повесил трубку.

– Тебя когда-нибудь подвергали психоанализу, Гелио? – шутливо спросил Арни, чувствуя теперь бодрость.

– Нет, Господин. Психоанализ – это глупость.

– Как?… что это ты ляпнул, Гелио?

– Психоаналитики не могут понять душу больного. В психоанализе ничего нет.

– Я не улавливаю ход твоей мысли.

– Цель жизни никому не известна, значит, чтобы существовать – надо прятаться от глаз живых существ. Кто доказал, что шизофреники смотрят на мир не правильно? Господин, они отправляются в превосходное путешествие.

Они отворачиваются от простых предметов, которые есть в обычной жизни, они обращаются к внутренней сущности вещей. Там – черная ночь, бездна, преисподняя. Кто может ответить на вопрос, вернутся ли они? А если вернутся, то какими они станут, если сумели увидеть скрытый смысл предметов? Я восхищаюсь ими.

– Умник, – сказал Арни с насмешкой, – самообразованный урод, – держу пари, если человеческая цивилизация вдруг исчезнет с Марса, ты в десять секунд окажешься в пустыне среди других дикарей и будешь поклоняться идолам и всему остальному. Чего ты решил, что хочешь быть похожим на нас?

Потому что читаешь учебник?

– Люди не будут вечно жить на Марсе – вот почему я изучаю эту книжечку, Господин, – ответил Гелиогабал.

– Оторвись от учебника, – сказал Арни, – и давай настраивай чертовы клавикорды или отправишься обратно в пустыню, независимо от того, останется ли человеческая цивилизация на Марсе или нет.

– Да, сэр, – ответил бликман-слуга.

С тех пор, как Отто Зитт лишился лицензии и не мог легально работать, его жизнь превратилась в беспрерывную путаницу. Если бы у него не отобрали право на производство ремонта, он бы считался первоклассным специалистом.

От всех, даже от своего работодателя Норба Стинера, Отто скрывал, что однажды он уже имел лицензию и ухитрился потерять ее. По причинам, самому до конца не понятным, Отто предпочитал держать всех в уверенности, что он просто провалил квалификационные тесты. Устроиться на работу ремонтником было практически невозможно и легче думать, что он не сдал экзамены, чем то, что его выгнали…

Выгнали по его собственной ошибке. Три года назад он состоял полноправным членом Союза Ремонтников. Перед ним открывались прекрасные перспективы: он был молод, имел подружку и вертолет, правда, не новый хотя вначале Отто не подозревал об этом – но что могло удержать его юношеский задор? Ничего – кроме собственной глупости.

Он нарушил главное союзное постановление. По его мнению, совершенно дурацкий закон, но… в марсианском отделении Межпланетного Союза Ремонтников решили его наказать. Как он ненавидел этих ублюдков! Ненависть заполнила всю его жизнь. Он желал только одного – отомстить огромной монолитной структуре, которая его отвергла.

Они прихватили его на бесплатном ремонте.

По правде сказать, он совершенно не работал бесплатно и собирался получить приличную выгоду. Он только изобрел новый способ оплаты записывание в кредит. Фактически, старый, как мир, способ – меновая система. Но таким образом от Союза скрывался годовой доход. Свои дела Отто вел с домохозяйками, живущими в дальних домах – очень одинокими женщинами, чьи мужья всю неделю работали в городе, приезжая домой лишь на уик-энд.

Стройный, с длинными, зачесанными назад черными волосами, Отто, казавшийся самому себе писаным красавцем, проводил время с одной женщиной за другой, пока один из оскорбленных мужей, заставший его на месте преступления, вместо того, чтобы застрелить, подал в правление Союза официальную жалобу на неверное взимание оплаты за ремонт.

Конечно, оплата не соответствовала стоимости проделанной работы, Отто и сам это сознавал.

Таким вот образом он и оказался неделями изолированный от людского общества в пустыне возле гор Рузвельта, вынужденный работать на Норба Стинера, чувствуя все большее одиночество и озлобленность. Он нуждался в человеческом интимном контакте, который становился для него проблемой номер один. Сидя в одиночестве на складе, ожидая прибытия очередной ракеты и раздумывая о прошедшей жизни, Отто полагал, что даже бликманы не имели такой жестокой участи, как он. Ах! Если бы его собственные операции на черном рынке имели успех! Подобно Стинеру, он мог бы мотаться по планете, посещая клиентов. Чем он виноват, что дефициты, которые Отто собрался продавать, заинтересовали крупных воротил? Его выбор оказался слишком удачным, предложенный ассортимент продавался слишком хорошо.

Отто ненавидел крупных махинаторов так же яростно, как и большие союзы. Он ненавидел «серовато-синих» – рабочих больших корпораций. Крупные компании разрушили американскую систему свободного предпринимательства, уничтожили малый бизнес. Фактически, Отто оставался последним мелким торговцем во всей солнечной системе. Его истинным преступлением являлось то, что он по-настоящему пытался жить американским образом жизни, вместо того, чтобы только болтать о нем.

Он сидел на упаковочной клети, окруженный коробками, картонками, пакетами и деталями разобранных ракет, которые чинил и ругался про себя.

За окном сарая, на сколько хватало глаз, простирались безмолвные каменистые холмы, покрытые редкими, высыхающими и погибающими кустами.

Интересно, где сейчас Норб Стинер? Без сомнения, уютно устроился в каком-нибудь баре, ресторане или в какой-нибудь веселенькой дамской гостиной, перечисляет свой ассортимент, доставая банки копченого лосося.

– Чтоб вам всем… – пробормотал Отто, поднимаясь на ноги, чтобы размяться. – Если это все, что их интересует, – пусть обожрутся. Стадо зверей.

Эх! Еврейские девушки… Вот где Стинер, в кибуце, полном горячих, темноглазых, толстогубых, большегрудых, сексапильных девушек, которые загорели, работая на полях, одетые только в шорты и хлопчатобумажные блузки… Никаких бюстгальтеров, только большие, тяжелые груди, влажный прилипающий материал обтягивал их, и можно было под ним разглядеть выступающие соски.

«Вот почему Норб не хотел брать меня с собой», – решил Отто.

Здесь, в горах Рузвельта, он видел только черных, изможденных женщин бликманов, которые даже не люди и совершенно не годились для него. Его не могли обмануть некоторые антропологи, утверждавшие, что бликманы представляют собой разновидность гомо сапиенс и что, вероятно, одна и та же внеземная раса миллион лет тому назад колонизировала обе планеты.

Неужели этих гадин можно считать за людей? Спать с одной из них? Господи, да лучше сразу отрубить себе…

К слову сказать, группа бликманов, осторожно ступая босыми ногами по неровной каменистой поверхности, спускалась с северных холмов. «Они движутся сюда, – наблюдая за ними, решил Отто. – Ну, что ж… Как обычно…»

Он открыл дверь сарая в ожидании подхода аборигенов. Четверо мужиков, двое из них – старики, одна старуха, несколько тощих детей и несколько молодых баб. Бликманы несли луки, песты, яйца паки.

Остановившись неподалеку, они некоторое время молча смотрели на него, а затем один из мужиков сказал:

– Дожди падут от меня на вашу драгоценную персону.

– И на вас также, – ответил Отто, прислоняясь к стенке сарая, чувствуя тупость, тяжесть и безнадежность. – Что вам нужно?

Бликман протянул клочок бумажки. Когда Отто взял его, то увидел, что это наклейка от банки с черепаховым супом. Бликманы съели суп и, не зная, как назывался понравившийся им продукт, сохранили от него этикетку.

– О'кей, – сказал он. – Сколько? И стал по очереди показывать количество на пальцах. На пятом они закивали. Так, пять банок. – Что дадите? – спросил Отто, не двинувшись с места.

Одна из молодых аборигенок вышла вперед и указала на ту часть своего тела, которая последнее время неотрывно присутствовала в мыслях Отто.

– О, Господи! – простонал он. – Нет, идите дальше… Бросьте свои штучки… Нет… Не хочу…

Повернувшись к ним спиной, он вошел в склад, захлопнув за собой дверь с такой силой, что задрожали стены, и упал на упаковочную клеть, обхватив голову руками.

– Я схожу с ума, – произнес он вслух, чувствуя, как окостенела челюсть и распухший язык с трудом повинуется ему. Грудь болела. А потом, к своему глубокому изумлению, он зарыдал. «Господи! – в страхе думал он, – я действительно схожу с ума… я сломался… Но почему?» Слезы катились по щекам. Уже несколько лет, как он не плакал. Что же с ним случилось? Он не мог объяснить происходящее: помимо его воли тело кричало, и он ничего не мог с ним поделать.

Однако прорвавшийся поток слез принес облегчение. Носовым платком Отто вытер лицо и с омерзением заметил, что его руки стали похожи на когти хищной птицы.

Он не знал, заметили ли бликманы, стоявшие возле сарая, его состояние. Хотя их лица ничего не выражали, Отто считал, что они наверняка видели его через окно и тоже недоумевали о причине истерики. «Просто какая-то мистика, – подумал он. – Я такой же дикарь, как и они».

Бликманы сбились в кучу, о чем-то совещаясь, а затем один из них отделился от группы и подошел к сараю. Отто услышал, как тот постучал в дверь. Подойдя к двери, Отто открыл ее и увидел молодого бликмана, протягивающего какой-то предмет.

– Тогда это, – произнес дикарь.

Отто взял в руки странный предмет, о назначении которого мог бы гадать всю оставшуюся жизнь. Какие-то стекла в металлической оправе… калибровки… А затем он неожиданно догадался, что перед ним – инструмент, используемый при землемерной съемке. На одной из сторон прибора стоял штамп: «Собственность ООН».

– Он мне не нужен, – раздраженно сказал Отто, вертя предмет и так и эдак.

«Бликманы, должно быть, стащили его где-нибудь», – решил он. Молодой бликман невозмутимо взял прибор обратно и вернулся к своей группе. Отто с шумом захлопнул за ним дверь.

Выглянув в окно, он увидел, как, растянувшись длинной цепочкой в сторону холмов, уходили бликманы. «Воруете? Бедные, несчастные! – сказал он про себя. – Однако что делала компания землемеров из ООН здесь, в горах Рузвельта?»

Чтобы хоть как то утешить себя, Отто нашел банку копченых лягушачьих лапок и методично, хотя и не получая при этом никакого удовольствия, прикончил банку.

Джек Болен сказал в микрофон:

– Пожалуйста, не посылайте меня, мистер И. Я сегодня столкнулся с Коттом и оскорбил его. – Джеком овладела апатия. «Я встретился с Коттом в первый раз в жизни и, конечно же, сразу обидел его, – подумал он. – И, как нарочно, в тот же день Арни Котт звонит в И-компанию и просит прислать ремонтника. Типичный случай моей маленькой игры с могучими силами судьбы.»

– Мистер Котт упоминал о встрече с тобой в пустыне, – сказал китаец.

– Фактически, его решение позвонить нам основывалось на вашем свидании.

– То, что вы говорите, означает для меня ужасную катастрофу.

Джек был совершенно ошеломлен услышанным.

– Я не знаю, что между вами произошло, Джек, но никакого вреда тебе от этого не будет. Направляйся в Левистоун. И, если ты опоздаешь и не прибудешь к пяти часам, то я тебе заплачу не за полный рабочий день, а только за половину. Мистер Котт, известный своей щедростью, очень надеется, что его кодировщик вскоре снова заработает и обещает проследить, чтобы ты получил хорошее вознаграждение.

– Ладно, – ответил Джек. Всего услышанного с лихвой хватило, чтобы его совершенно запутать. В конце концов, неизвестно, что там на самом деле в голове у Арни Котта.

Вскоре Джек сажал вертолет на крышу Юнион Холла Союза Гидротехников в Левистоуне.

Появившаяся служащая с подозрением на него посмотрела.

– Мастер-ремонтник из «И-компании». Прибыл по вызову Арни Котта.

– О'кей, дружок, – игриво сказала служанка и повела его к лифту.

Джек нашел Арни Котта в большой, хорошо обставленной, совсем как на Земле, гостиной. Крупный лысый мужчина кивком головы приветствовал вошедшего, не прерывая телефонного разговора. Толстяк указал на письменный стол, где стоял портативный кодирующий диктофон. Джек подошел к аппарату, открыл крышку и включил его. Тем временем Арни Котт продолжал разговаривать по телефону.

– Конечно, я знаю, что потребуется особенный талант. Я понимаю, до сих пор никто всерьез не занимался пророчеством. Но ведь не прикажете мне считать, что такого дара вообще не существует – только потому, что люди настолько глупы и не удосужились за пятьдесят тысяч лет как следует разобраться с ним. Я все-таки хочу попробовать. – Длинная пауза. – Ладно, доктор. Спасибо. – Арни повесил трубку. Обратившись к Джеку, он сказал:

– Ты когда-нибудь был в лагере Бен-Гуриона?

– Нет, – машинально ответил Джек, полностью поглощенный разборкой кодировщика.

Арни подошел сзади и стал молча наблюдать за работой. Джек чувствовал на себе сосредоточенный взгляд, который нервировал его, но ничего не мог поделать, надо было попытаться не обращать внимания и продолжать работать.

«Точь– в-точь, как та дамочка -дежурный механик Общественной школы», – с раздражением подумал он. Ему хотелось знать, не сбывается ли другое из его давнишних наваждений. Чувства, которые возникали в нем рядом с могущественной фигурой, стоявшей за ним, очень походили на состояние, испытанное им на Земле, в кабинете управляющего по кадрам «Корона корпорейшн».

– Я говорил по телефону с Глобом, – сказал Арни. – С психиатром. Ты когда-нибудь слышал о нем?

– Нет, – машинально ответил Джек.

– Чем, интересно, ты здесь занимаешься? Живешь своими мыслями, тупо уставившись в заднюю часть машины?

Джек вздрогнул, оторвался от дела и посмотрел на мужчину.

– У меня жена и сын. Вот мои мысли. А то, чем я занимаюсь сейчас, так это зарабатываю средства на содержание семьи.

Он говорил спокойно. Арни, казалось, не заметил грубости и улыбался.

– Что-нибудь выпьешь? – спросил он.

– Кофе, если можно.

– У меня есть натуральный кофе с Земли, – сказал Арни. – Черный?

– Черный.

– Да, ты, похоже, любитель черного кофе. Как ты думаешь, сможешь починить эту машину прямо сейчас или возьмешь ее с собой?

– Я починю ее прямо здесь.

– Отлично! – просиял Арни от радости. – Я действительно очень завишу от этой машинки.

– А где же обещанный кофе?

Круто развернувшись, Арни с готовностью вышел в другую комнату, моментально позаботился на счет кофе и через мгновение вернулся с керамической кружкой, которую поставил на письменный стол.

– Послушай, Болен, ко мне сейчас придет один человек… девушка. Это ведь не помешает твоей работе?

Полагая, что над ним смеются, Джек резко глянул вверх. Очевидно, нет:

Арни смотрел на него спокойно, а затем перевел взгляд на частично разобранный диктофон, интересуясь продолжением ремонта.

"Он определенно зависит от своей игрушки, – решил Джек. Удивительно: люди зависят от вещей, словно они – продолжение их тел, прямо какая-то машинная ипохондрия. Подумать только, такой богатый человек, как Арни Котт, не мог выбросить сломанный кодировщик и раскошелиться на новый.

Послышался стук в дверь, и Арни поторопился открыть ее.

– О! Привет! – донесся его голос до Джека. – Давай! Входи!

Представляешь, мою безделушку сегодня отремонтируют!

– Брось, Арни! – с насмешкой ответил девичий голос. – Твои «специалисты» никогда в жизни не отремонтируют твою безделушку.

Арни нервно захохотал.

– Эй! Познакомься с моим новым мастером, Джеком Боленом. Болен! Это Дорин Андертон – наше союзное сокровище!

– Привет, – ответил Джек. Не прекращая работы, он окинул ее краем глаза и заметил, что у нее прекрасные рыжие волосы, потрясающе белая кожа и огромные удивительные глаза. «Все оплачивается, – подумал он резко. Что за огромное хозяйство? Какую гигантскую империю ты устроил здесь для себя, Арни!»

– Как он поглощен работой! Правда? – сказала девушка.

– О, да! – согласился Арни. – Эти ребята – ремонтники со стороны как жуки роются в механизмах, стараясь наилучшим образом справиться с работой. Они не чета нашим – шайке слюнтяев, которые вот-вот дождутся, что их выгонят в три шеи с работы. Мое терпение скоро лопнет. По сравнению с ними этот парень просто гений: он отремонтирует кодировщик с минуты на минуту! Не так ли, Джек?

– Да, – ответил тот.

– Ты не поздоровался, Джек! – поддела девушка молодого человека.

Он оставил свою работу и перевел свое внимание на нее: смотреть на Дорин было одно удовольствие. Ее спокойное и умное лицо выражало какую-то особенную, многообещающую и вызывающую улыбку.

– Здравствуйте, – произнес Джек.

– Я видела ваш вертолет на крыше, – сказала девушка.

– Не отвлекай его, дай ему спокойно поработать! – раздраженно прервал ее Арни. – Ну, давай сюда пальто.

Он помог ей раздеться. Под пальто оказался темный шерстяной костюм, явно импортированный с Земли и поэтому в высшей степени дорогой. «Держу пари, что стоимость костюмчика равняется союзному пенсионному фонду», решил Джек.

Во все глаза рассматривая девушку, он увидел в ее облике подтверждение старинной мудрости: «Красивые волосы и кожа создают хорошенькую женщину, но истинно превосходный нос создает прекрасную».

Девушка имела именно такой нос: выразительный, прямой, доминирующий над остальными чертами лица, создающий для них основу. «Средиземноморские женщины достигали уровня прекрасного намного легче, чем, скажем, ирландки или англичанки, – размышлял Джек, – потому что, выражаясь языком генетики, средиземноморский нос, будь то испанский или иудейский, турецкий или итальянский, естественно играл бОльшую роль в физиономической организации, чем аналогичный орган северянок.» Его жена, Сильвия, имела веселый, вздернутый ирландский носик; по любым меркам она была достаточно хороша собой. Но Дорин представляла собой совершенно иной тип красоты.

Внимательно оглядев ее, Джек решил, что ей чуть больше тридцати. От нее веяло какой-то свежестью. Такую чистоту он встречал в ученицах средней школы, достигших брачного возраста, а иногда, правда значительно реже, в пятидесятилетних женщинах с прекрасными седыми волосами и ясными глазами.

Через двадцать лет эта девушка будет так же прекрасна и, вероятно, всегда останется такой, по крайней мере, Джек не представлял ее постаревшей.

Похоже, Арни неплохо распорядился доверенными ему союзными фондами, расходуя их на такую красоту: рядом с ней он не состарится. Несмотря на молодость, в ее лице ощущалась зрелость, что среди современных женщин встречается крайне редко.

– Мы собираемся что-нибудь выпить, – обратился Арни к Джеку.

– И, если ты отремонтируешь машинку вовремя…

– Она уже работает.

Джек нашел сломавшуюся деталь и заменил ее запасной из своего набора.

– Прекрасно, – сказал Арни, как счастливый ребенок улыбаясь во весь рот. – Тогда пошли с нами. – Обращаясь к девушке, он пояснил:

– Сегодня мы встречаемся с Милтоном Глобом, известным психиатром. Ты, вероятно, о нем слышала. Он обещал выпить со мной. Я только что говорил с ним по телефону.

Он, по всему видать, головастый парень. – Арни крепко похлопал Джека по плечу и добавил:

– Держу пари – сажая вертолет на крышу Юнион Холла, ты даже не подозревал, что будешь пить с одним из наиболее известных психиатров солнечной системы, не так ли? «Удивлен ли я такой высокой чести? – подумал Джек. – А почему, собственно говоря, и нет?» Вслух он произнес:

– Конечно, Арни.

– Доктор Глоб собирается найти для меня какого-нибудь шизофреника, сказал Котт, – я нуждаюсь в его профессиональных услугах. – Он громко, почти до слез, расхохотался, находя собственную шутку крайне остроумной.

– Да? – удивился Джек. – Я – шизофреник.

Арни прекратил смеяться.

– Ты не врешь? Никогда бы не подумал… Я имею в виду, что ты выглядишь вполне здоровым.

Закончив ремонт и закрывая кодировщик, Джек сказал:

– Со мной все в порядке. Меня вылечили.

– Никогда еще в целом свете не излечивали от шизофрении, – заметила Дорин. Бесстрастным тоном она просто констатировала факт.

– Меня смогли, – ответил Джек. – Они называли это ситуационной шизофренией.

Арни взглянул на него с большим интересом, даже с подозрением.

– Ты нарочно все выдумываешь. Пытаешься заинтриговать меня.

Покраснев, Джек молча пожал плечами. Его внимание полностью сосредоточилось на сборке аппарата.

– Не обижайся, – миролюбиво заметил Арни. – Ты действительно не обманываешь? Послушай, Джек, позволь мне спросить тебя: не обладаешь ли ты какой-нибудь возможностью или силой читать будущее?

После длинной паузы Джек наконец кратко ответил:

– Нет!

– Ты уверен? – с подозрением в голосе переспросил Арни.

– Совершенно.

Теперь Джек желал категорически отказаться от приглашения выпить с ними. Назойливый допрос вызвал чувство беспомощности выставленного на показ голого человека. Арни нахально, почти вплотную подошел к нему и возбужденно толкнул его локтем. Близость тучного человека затрудняла дыхание, и бедный Джек осторожно передвинулся к дальнему краю письменного стола, подальше от рьяного водопроводчика.

– В чем дело? – резко спросил Арни.

– Ни в чем.

Джек продолжал работать, не глядя ни на Арни, ни на девушку. Оттого, что оба пристально смотрели на него, его руки дрожали.

Наконец Арни произнес:

– Джек! Я скажу тебе, как я стал таким, какой есть. Один талант привел меня на верх социальной лестницы. Я умел судить о сущности людей, мог понимать, что они в действительности собой представляют, а не только то, что они делают и говорят. Я не верю тебе! Бьюсь об заклад, что врешь мне на счет своих способностей предвидеть будущее. Это – правда! Можешь даже не отвечать!

Повернувшись к девушке, Арни сказал:

– Пошли, я хочу выпить за это. – Он махнул Джеку следовать за ним.

Сложив инструмент, Джек неохотно поплелся вслед.

Глава 7

В течение всего полета в Левистоун, направляясь на встречу с Арни Коттом, доктор Глоб все время спрашивал себя:

«Неужели удача действительно наконец улыбнулась мне? Я просто не могу поверить в такой счастливый поворот судьбы».

Он не совсем понял, чего хотел от него Арни. Звонок явился полной неожиданностью, и его собеседник говорил очень быстро. Как удалось понять из сумбурной речи, его интересовали некоторые парапсихологические аспекты душевных болезней. Доктор Глоб мог рассказать Арни практически все известное по данному вопросу. Но он чувствовал, что существовала более глубокая причина интереса к психиатрии, чем простое любопытство.

Обычно интерес к шизофрении является симптомом собственной внутренней борьбы человека в данной области. Часто первым признаком коварного развития шизофренического процесса в человеке бывает страх есть публично.

Арни громко болтал о своем желании встретиться с Глобом, но не в своем собственном доме или в докторском кабинете, а в хорошо известном на весь Левистоун баре-ресторане «Ивы». Может быть, эта встреча представляла собой реакцию на начинающийся болезненный процесс? Пытаясь бороться со своим страхом, Арни Котт интуитивно стремится преодолеть ситуацию, вызывающую запутывание пищевой функции, стараясь вернуть себя в нормальное состояние?

Глоб думал о предстоящей встрече, о вызвавших ее причинах. Постепенно, медленными и непостижимыми путями его мысли вернулись к собственным проблемам.

Влиятельный человек в колониальном мире, хотя и совершенно неизвестный на Земле, Арни Котт контролировал многомиллионный союзный фонд. Настоящий феодальный барон. «Если бы Котт взял меня в штат, – мечтал Глоб, – я мог бы заплатить все обременительные долги. Эти отвратительные налоговые законы! Подоходный налог возрос до двадцати процентов. Проклятые поборы всегда только растут. Наконец мы могли бы начать новую обеспеченную жизнь, не влезая постоянно при этом в долги».

К тому же старина Арни, кажется, швед или датчанин, со светлой кожей, и для Глоба не будет необходимости подкрашиваться перед каждым приемом. И, наконец, президент водопроводчиков никогда не имел репутации формалиста.

«Милтон Глоб – личный психиатр Арни Котта – звучит здорово», – доктор улыбался своим мыслям.

Его главная задача при первой встрече состояла в том, чтобы поддержать взгляды будущего пациента, подыграть ему, не вылить случайно на старину Арни ушат холодной воды, даже если, скажем, его идеи не лезут ни в какие ворота. Чертовски сложно переубедить этого человека. Да и просто недипломатично. «Я соглашусь с твоей точкой зрения, Арни, – думал доктор Глоб, готовый изменить своим профессиональным взглядам по мере приближения к Левистоуну. – Да! Со всех точек зрения, это будет прекрасная сделка».

За долгую врачебную практику он имел дело с таким множеством внутриобщественных ситуаций у своих пациентов – робких, замкнутых шизоидных личностей, что для него справиться с любым человеческим конфликтом было делом несложным.

Если шизофренический процесс у Арни зашел так далеко, что потребуется привести в действие тяжелую артиллерию врачебного искусства, то он смело может опереться на него, доктора Глоба.

«Да, пахнет жареным», – подумал размечтавшийся психиатр и увеличил скорость вертолета до максимума.

Шикарный ресторан «Ивы» был окружен рвом с холодной голубой водой.

Били фонтаны, увлажняя воздух, а вокруг стеклянного одноэтажного здания большими купами росли кусты бугенвилии с цветами всевозможных оттенков: от пурпурных до янтарных и ржаво-красных. Спустившись к ресторану с вертолетной площадки по черной из сварного железа лестнице, Милтон Глоб сразу заметил всю ожидавшую его компанию. Арни Котт сидел с потрясающей рыжей неподдающейся описанию бабой и каким-то парнем, одетым в комбинезон ремонтника и парусиновую куртку.

«Да здесь у вас настоящее бесклассовое общество», – философически заметил Глоб.

Горбатый мостик помог ему перебраться через ров. Двери широко распахнулись, и он вошел в зал, миновав стойку бара, поморщившись, на мгновение задержался возле отрешенно импровизировавшего джаз-комбо и затем окликнул компанию:

– Привет, Арни!

– Привет, Док, – президент водопроводчиков поднялся навстречу и представил присутствующих друг другу. – Дор, это Доктор Глоб. Дорин Андертон. А это мой механик – Джек Болен – настоящий кудесник. Джек, это крупнейший из живущих психиатров – Мил Глоб.

Все дружно закивали друг другу и обменялись рукопожатиями.

– Так уж и крупнейший, – садясь к столу, пробормотал Глоб. – Вот швейцарцы действительно доминируют в нашей сфере…

Но в глубине души он был польщен ложью, допущенной Арни при его представлении. Его лицо прямо просияло от удовольствия.

– Извините, что заставил вас так долго ждать. Я вынужден был слетать в Нью-Израиль. Бо…босли Тувим нуждался в моей консультации по медицинскому вопросу, который, как он считал, требовал немедленного решения.

– Ловкий парень этот Бос, – заметил Арни. Он с удовольствием раскурил прекрасную сигару хорошо известной на Земле марки «Оптимо-Адмирал». По-настоящему удачливый делец. Но давайте перейдем к делу. Подождите, я закажу вам выпить. – Подозвав рукой официантку, он вопросительно посмотрел на Глоба.

– Скотч, если есть, – сказал он.

– «Катти Сарк», сэр, – ответила официантка.

– О, прекрасно! Без льда, пожалуйста.

– Ну, ладно, – сказал нетерпеливо Арни. – Теперь послушайте, Док. Вы нашли для меня какого-нибудь выдающегося шизофреника или нет? – он вопросительно смотрел на Глоба.

– Угу, – ответил тот, вспомнив свой совсем недавний визит в Нью-Израиль. – Манфред Стинер.

– Он имеет какое-нибудь отношение к Норберту Стинеру?

– Самое непосредственное – это его сын. Думаю, я не нарушу никакой врачебной тайны, если скажу вам, что ребенок находится в лагере Бен-Гуриона. В общем, обычный случай аутизма с самого рождения. Мать ребенка – холодная, интеллектуальная, шизоидная личность, действующая по инструкции. Отец…

– Отец – мертв, – коротко перебил Арни.

– Да. Очень прискорбно. Славный малый, но депрессивный. Как вам известно, это было самоубийство. Типичный импульс во время подавленного состояния. Удивительно, что он раньше этого не сделал.

– По телефону вы рассказывали мне о теории темпоральных фазовых сдвигов у некоторых шизофреников, – сказал Арни.

– Да, у них нарушается внутреннее чувство времени. – Все трое внимательно слушали доктора, и тот оседлал своего любимого конька. Конечно, необходимо произвести детальную проверку теоретических построений, но это – дело ближайшего будущего. – А затем без малейших колебаний или стыда изложил теорию швейцарцев как свою собственную.

– Очень интересно, – заметил Арни, сильно пораженный услышанным и, повернувшись к Болену, спросил:

– Как ты считаешь, можно построить такую комнату с замедленными картинами?

– Без сомнения, – вяло пробормотал Джек.

– А также создать специальные сенсоры, – продолжал доктор, – вывести с их помощью органы чувств пациента из комнаты во внешний мир. Зрение, слух…

– И это возможно сделать, – поддержал Болен.

– А как насчет… – нетерпеливо и очень заинтересованно начал Арни. Может ли шизофреник убежать так далеко во времени, что действительно окажется в будущем по отношению к нам?

В знак согласия Глоб только пожал плечами.

В совершенном возбуждении Арни повернулся к Джеку и даже начал заикаться от волнения:

– Эй! Джек! Вот это да! Черт возьми! Мне нужно было стать психиатром.

Хочешь – замедляешь его, дьявола. Хочешь – ускоряешь. Ты только послушай!

Пожалуйста, пусть перемещается в другую временную фазу. Но пусть и поделится с нами своими ощущениями в ней. Верно, Болен?

– В этом-то и вся загвоздка, – заметил Глоб. – В случаях аутизма особенно ослаблена способность к межличностным контактам.

– Я понимаю, – сказал Арни, но возражения Глоба ничуть не охладили его пыл. – Черт возьми! Я достаточно знаю по этому вопросу, чтобы видеть выход. Не расшифровал ли много лет тому назад язык шизофреников Карл Янг?

– Да, – подтвердил доктор. – Несколько десятилетий тому назад Янгу действительно удалось расшифровать особый язык шизофреников. Но в случае детского аутизма, как у Манфреда, совсем нет никакого языка, по крайней мере, при помощи которого можно общаться. Возможно, в голове ребенка-аутиста присутствуют отдельные общечеловеческие чувства, желания, образы… но никаких связанных с ними слов.

– Вот, говно! – сказал Арни.

Девушка осуждающе на него глянула.

– Это серьезное препятствие! – пояснил он ей свою вспышку. – Но мы заставим этих неудачников, несчастных детей-аутистов разговаривать с нами и рассказать нам, что они узнали о будущем. Не так ли, док?

– Да, – согласился Глоб.

– Этот ребенок, Манфред, теперь сирота, – произнес Арни.

– Но у него еще осталась мать, – возразил доктор.

В ответ Арни возбужденно замахал руками.

– Они не стали держать его дома и заботиться о нем как следует, а поскорее сбыли с рук в лагерь для психов. Клянусь дьяволом, я заберу его оттуда и позабочусь о нем! Джек! Ты займешься созданием оборудования для осуществления контакта с ребенком! Чувствуешь, какая для тебя открывается перспектива?

После некоторого колебания Болен произнес:

– Я даже не знаю, что сказать…

Он нервно хохотнул.

– Уверен! Знаешь! Дьявол! Тебе легче разобраться в проблеме, ты сам шизофреник, как ты только что заявил.

Заинтересованный Глоб переспросил Болена:

– Это действительно так? – профессиональным взглядом он тут же окинул напряженную фигуру механика, мелкими глотками отпивавшего из стакана, обратил внимание на зажатую мускулатуру и вялое телосложение. – Но вы, кажется, сделали гигантские шаги к выздоровлению.

Оторвавшись от своего стакана, Джек поднял голову и встретил взгляд доктора:

– Я, в общем, выздоровел. С тех пор прошло много лет. – Лицо Болена выглядело подавленным, его задело профессиональное любопытство врача.

«Никто до конца не выздоравливает от шизофрении», – подумал Глоб. А вслух произнес:

– Возможно, Арни и прав. Вы могли бы разобраться в чувствах ребенка-аутиста, поскольку в этом и заключается основная проблема контакта с ним. К сожалению, аутист не может видеть мир таким, как мы его себе представляем и наоборот. Нас разделяет пропасть.

– А мост через эту пропасть – Джек! – вскричал Арни. Он хлопнул Болена по спине. – Это твоя задача, я возьму тебя в штат.

Черная зависть овладела доктором. Он молча уставился в свой стакан, стараясь скрыть реакцию. Однако девушка заметила его состояние и ободряюще улыбнулась ему. Но он никак не среагировал на ее попытку дружеской поддержки.

Глядя на размышляющего напротив доктора Глоба, Джек почувствовал постепенное изменение сознания, однажды уже произошедшее у него много лет тому назад в кабинете управляющего по кадрам «Корона корпорейшн» и толкнувшее его сюда, на другую планету. Ощущение, которого он боялся больше всего на свете, возвращалось к нему. Оказалось, болезнь не ушла, а только затаилась в глубинах подсознания.

Он видел психиатра в свете новой реальности: перед ним находился объект, составленный из холодных проволок и переключателей, а вовсе не живой человек из плоти и крови. Телесная оболочка как бы растворилась, стала прозрачной, и Джек отчетливо увидел механическую начинку внутри того, что раньше было доктором. Однако Болен никак не проявил свое ужасное состояние, продолжал мусолить свой стакан, слушал беседу и согласно кивал.

Ни Глоб, ни Арни ничего не заметили.

Но заметила девушка. Она наклонилась к нему и мягко спросила на ухо:

– Вы хорошо себя чувствуете?

Он молча тряхнул головой. Нет, нет как бы говорил его жест, я не чувствую себя хорошо.

– Давайте уйдем от них, – прошептала девушка. – Я тоже устала от их болтовни. – Громко же она обратилась к Арни:

– Мы с Джеком собираемся оставить вас одних. Давай, Джек! – Она взяла его за руку и поднялась со своего места. Почувствовав ее сильные пальцы в своей ладони, он тоже встал.

– Только не исчезайте надолго, – сказал Арни и продолжил свою важную беседу с доктором Глобом.

– Спасибо, – поблагодарил девушку Джек, когда они пробирались между столиками.

– Видели, как вам завидовал доктор, когда Арни объявил, что берет вас в штат? – спросила Дорин.

– Нет. Кто? Глоб? – Казалось, его ничего не интересовало. – Мне нужно выйти, – пробормотал Джек, извиняясь. – Что-то творится с моими глазами, наверное, астигматизм. Точно давит.

– Хотите посидеть в баре? – спросила девушка. – Или пойдем на улицу?

– На улицу, – почти простонал Джек.

Вскоре они стояли на горбатом мостике, изящно изогнутом надо рвом, окружающим ресторан. В голубой воде сонно скользили рыбы, блестящие, отливающие тусклым серебром, полуреальные существа, крайне редкие на засушливом Марсе, как, впрочем, и любая другая форма водной жизни. Девушка и Джек молча глядели вниз, сознавая, что созерцают настоящее чудо в этом суровом мире. Они оба понимали, что чувствуют одинаково, хотя никто из них не сказал об этом вслух.

– Как здесь прекрасно! – в конце концов произнесла девушка.

– Да, – ответил Джек, которому совершенно не хотелось разговаривать.

– Любой, – сказала Дорин, – рано или поздно распознает шизофреника, если… если он только сам не один из них. Шизофреником был мой брат на Земле… Мой младший брат…

– Мне стало легче, – сказал Джек. – Теперь я чувствую себя нормально.

– По-моему, не совсем еще, – возразила Дорин.

– Да, – уступил мужчина. – Но, черт возьми, что же мне делать? Вы сами сказали: шизофреник – всегда шизофреник…

Он замолк на полуслове и стал следить за светлой рыбой, скользящей в глубине.

– Арни высоко ценит тебя, – мягко сказала девушка. – Утверждая, что его талант состоит в способности оценивать истинную значимость людей, он говорит правду. Он сразу понял, что этот Глоб полон страстного желания продать себя и попасть в штат его сотрудников в Левистоуне. Психиатрия сейчас не приносит больших доходов: слишком многие стали заниматься этим бизнесом. Только в одном Левистоуне двадцать психиатров, и ни один из них не добился настоящего материального благополучия. Не было ли у вас трудностей в связи со здоровьем, когда вы обратились за разрешением на эмиграцию?

– Я не хочу вспоминать об этом. Прошу вас! – взмолился Джек.

– Давайте немного пройдемся, – предложила она.

Они медленно пошли вдоль по улице мимо магазинов, большинство из которых днем закрывалось.

– Что вы увидели, – неожиданно спросила девушка, – когда посмотрели на доктора Глоба за столом, в ресторане?

– Ничего, – поспешно ответил Джек.

– Вы просто не хотите говорить мне.

– Да, это так.

– Думаете, что если вы мне скажете, то окружающим станет хуже.

– Дело не в окружающих, а во мне.

– Может быть, все-таки в окружающих, – сказала Дорин. – Возможно, что-то связанное с твоим зрением: изумленное, искаженное, оно как-то влияет на восприятие действительности. Я, бывало, мучительно старалась догадаться, что мой брат Клэй мог видеть или слышать. Сам он не мог объяснить. Мне известно только то, что его мир совершенно отличался от мира остальных членов нашей семьи. В конце концов он убил себя. – Она задержалась у газетного киоска, в витрине которого были выставлены газеты с сообщением о Норберте Стинере на первой полосе. – Современные психиатры часто говорят: позвольте им дойти до конца и свести счеты с жизнью, это единственный выход для некоторых из них… Их вИдение мира становится слишком страшным, чтобы человек мог вынести его.

Джек в ответ не проронил ни слова.

– Это действительно так страшно? – спросила Дорин.

– Нет. Только приводит в замешательство, – попытался он объяснить. Это совершенно не похоже на то, что вы до сих пор видели или знали, и не позволяет вам действовать привычным образом.

– Не пытаетесь ли вы чаще всего в таких случаях как-то обмануть ситуацию, как-то сжиться с ней посредством игры? Как актер? – Когда он не ответил на ее вопрос, она продолжала:

– Именно это вы и пытались только что проделать там, в ресторане.

– О! Я понимаю несчастных сумасшедших, – продолжал Джек. – Я все бы отдал, если бы смог сжиться с этим, как бы разыгрывая какую-то роль. Но это ведет к настоящему раздвоению личности, а до сих пор я ни чем подобным не страдал. Не правы те, кто считает, что все дело в провалах памяти.

Чтобы сохранить целостность восприятия, мне следовало наклониться к доктору и сказать…

Он резко замолчал.

– Не бойся, скажи мне, – мягко попросила девушка.

– Ну… – собираясь с духом, Джек сделал глубокий вдох. – Я бы сказал: Док, я смотрю на вас глазами вечности. Вы умерли. В этом состоит сущность моей болезни – патологическое видение. Я не выдержу больше, я просто не заслуживаю такой участи.

Девушка вложила ладонь в его руку.

– Я ни с кем раньше не мог говорить о своей болезни, – продолжал Джек, – ни с Сильвией, моей женой, ни с сыном Дэвидом. Знаете, я постоянно наблюдаю за ним, смотрю на него каждый день, боясь заметить, что он тоже нездоров. Этим бездушным чиновникам так легко вынести свой приговор, как в случае со Стинером. Я даже не знал, что их ребенок находится в лагере, пока об этом не сказал Глоб. А ведь мы уже долгие годы живем по соседству.

За все это время Стинер ни разу не обмолвился о сыне.

– Мы собирались вернуться в «Ивы» пообедать. Пойдемте? Мне кажется, вам нужно как следует подкрепиться. Знаете, вам совершенно не обязательно поступать на работу к Арни, вы вполне можете оставаться с мистером И. У вас такой прекрасный вертолет. Не нужно все бросать только потому, что Арни решил вас использовать. Возможно, он вам не принесет пользы.

Неопределенно пожав плечами, Джек ответил:

– Предложение построить оборудование для связи между ребенком-аутистом и внешним миром выглядит очень заманчиво. Думаю, Арни в значительной степени прав. Я играл бы роль посредника… мог бы здорово пригодиться.

"Какое мне дело до того, зачем Арни понадобился малыш Стинер, – решил он. – Вероятно, у него есть на это веские основания, он собирается извлечь из парня доход в холодной твердой валюте. Меня это совершенно не касается.

Так или иначе, мне стоит принять участие в проекте. Мистер И откомандирует меня в Союз гидротехников, мне будет платить мистер И, а ему – Арни. Все будут довольны, а почему бы и нет? Возня с нарушенным, плохо соображающим мозгом ребенка определенно принесет больше пользы, чем ковыряние в сломанных рефрижераторах и кодировщиках. К тому же, если малыш страдает от таких же кошмаров, то я, наверное, лучше всех бы его понял."

Джек слышал о теории времени, которой доктор Глоб щегольнул, как своей собственной. Болен читал о ней в «Сайнтифик Америкэн», но совершенно не подозревал, что ее можно связать с шизофренией. Он знал, что ее изобрели швейцарцы, а вовсе не доктор Глоб.

«Что за странная теория? – думал Джек. – К тому же звучит убедительно.»

– Давайте вернемся в «Ивы», – наконец согласился он. Его охватило острое чувство голода, а в ресторане безусловно прекрасно кормят.

– Вы смелый человек, Джек Болен!

– Почему? – удивился тот.

– Вы собираетесь вернуться в ужасное место, к людям, вызвавшим у вас «взгляд вечности». Я бы на вашем месте просто бежала оттуда без оглядки.

– В результате кошмарных видений, – ответил Джек, – как раз и возникает страстное желание бегства, непреодолимая жажда порвать всякие отношения с другими людьми. Если вы поддадитесь своим эмоциям, то считайте, что ваша жизнь в человеческом обществе закончилась. Когда говорят: шизофрения – прогноз, а не диагноз, то имеют в виду не ваше внутреннее состояние, а тот способ, которым вы свихнетесь.

«Я не собираюсь сходить с ума таким образом, – мысленно добавил он. Как Манфред Стинер, онемев, находиться в клинике для душевнобольных. Я собираюсь сохранить свою работу, жену, сына, свои привязанности, – он взглянул на девушку, державшую его за руку. – Да, и даже любовные дела, если таковые случатся. Я не собираюсь сдаваться».

Они возвращались в ресторан, когда, сунув руки в карманы, он коснулся чего-то маленького, твердого, холодного. Вытащив это наружу, он с удивлением воззрился на маленький сморщенный, похожий на корешок предмет.

– Что это? – спросила Дорин.

Это была водяная колдунья, подаренная ему бликманами, он совершенно забыл про нее.

– Амулет, приносящий удачу, – ответил Джек девушке.

– Какая гадость! – вздрагивая от омерзения, сказала она.

– Да, – согласился тот, – зато от чистого сердца. У нас, у шизофреников, есть такое свойство: мы ощущаем бессознательную враждебность других людей.

– Я знаю. Телепатия. Клэй тоже ощущал враждебность окружающих все сильнее и сильнее, пока… – она взглянула на него, -…параноидальный исход.

– Самое худшее в нашем состоянии – это постоянное ощущение скрытого, подавляемого садизма и агрессии в отношении нас, даже от случайных прохожих на улице. Дьявольски неприятно, но ненависть обрушивается на нас повсюду: в ресторанах… – он подумал о Глобе. – В автобусах, в театрах…

Везде, где бы мы ни появлялись.

– Как вы думаете, что хочет узнать Арни от малыша Стинера? переменила девушка тему разговора.

– Ну, это теория о предсказании.

– Но что именно хочет знать Арни о будущем? Вы действительно не понимаете? И даже не пробуете догадаться?

– Действительно. Мне это совершенно безразлично.

– Вы собираетесь удовлетвориться… – медленно говорила она, пристально его разглядывая, -…просто решением механической задачи создания необходимого оборудования? Все это имеет очень плохие признаки, Джек Болен!

– О… – протянул мужчина. Затем утвердительно кивнул:

– Хотя я поступаю, как шизофреник, но думаю… Мне действительно стоит удовлетвориться просто технической реализацией.

– Вы спросите Арни, зачем ему нужно знать будущее?

Он почувствовал себя неуютно.

– Это его дело, а не мое. Арни дает мне интересную работу, и я предпочитаю его мистеру И. Мне только не следует проявлять излишнее любопытство. Вот что я собираюсь сделать.

– А я думаю: вы просто боитесь. Хотя с виду вы такой храбрый, в глубине души вы очень, очень напуганы.

– Что ж, возможно, вы и правы, – уныло согласился Джек.

Рука об руку они направились к ресторану «Ивы».

Наконец после длинного утомительного дня наступила долгожданная ночь.

Отпустив Дорин Андертон, Арни Котт сидел один в гостиной и мысленно радовался прошедшему дню: «Что за удивительный день сегодня!»

Он заполучил прекрасного механика, сумевшего мгновенно отремонтировать бесценный кодировщик и попытается создать электронный приборчик, который обуздает дар пророчества мальчишки-аутиста.

Кроме того, Арни удалось совершенно задаром выудить всю необходимую информацию от психиатра, а затем благополучно от него избавиться!

Итак, судя по всему, сегодня был исключительно удачный день!

Оставались только две нерешенные проблемы: его клавикорды все еще расстроены и… что же, черт подери, еще? Что-то ускользнуло от его внимания. Он размышлял об этом, сидя у телевизора, по которому транслировали соревнования по борьбе из Прекрасной Америки, колонии США на Марсе.

А затем он наконец вспомнил. Смерть Норберта Стинера. Источник деликатесов больше не существовал.

– Нужно решить проблему раз и навсегда, – вслух произнес Арни. Он выключил телевизор, достал кодировщик, взял микрофон и начал наговаривать сообщение. Оно предназначалось его партнеру по бесчисленным рискованным махинациям, Скотту Тимплу, кузену Эда Рокингэма. Ловкий мужик этот Тимпл.

Он ухитрился с помощью чартерного соглашения с ООН прибрать к рукам большинство медицинских поставок на Марс и стать почти монополистом в этой области.

На сей раз катушки кодировщика вращались исправно.

"Скотт! – диктовал Арни. – Как поживаешь? Ты слышал об этом бедняге Норбе Стинере? Очень жаль – я имею в виду его смерть и все такое. Конечно, ясно, что он был душевно сам знаешь какой. Как и все мы… – Арни долго и громко посмеялся над своей остротой. – Так или иначе, в связи с его смертью у нас возникла небольшая проблема в области поставок. Понимаешь?

Ну, так послушай, старина Скотт! Мне бы хотелось обсудить с тобой появившиеся сложности. Конфиденциально! Не мог бы ты приехать ко мне?

Остановишься здесь на пару деньков, чтобы мы могли выработать конкретные мероприятия. Думаю, нам следует забыть о каналах Стинера и начать все заново: построить собственную небольшую базу в удаленном месте и использовать собственные грузовые ракеты. Не дадим иссякнуть потоку копченых устриц! – Арни выключил аппарат и задумался. Не забыл ли он что-нибудь? Нет, сказанного достаточно. Его послания к Скотту Тимплу всегда отличались краткостью. Все предельно ясно: там-то и тогда-то. О'кей, Скотт, друг мой, – закончил Арни. – Рассчитываю на скорую встречу".

Затем он перемотал катушку и ему пришло в голову, что необходимо проверить, произошла ли шифровка. Не дай Бог, если о содержании записи кто-нибудь узнает! К его радости все оказалось в порядке: машинка превратила все семантические единицы в похожую на кошачьи концерты современную электронную музыку. Услышав свисты, рычания, гудки, уханье и жужжанье, Арни начал безудержно смеяться, пока слезы не потекли по щекам так, что ему пришлось сходить в ванную и ополоснуть лицо.

Вернувшись в комнату, он заботливо надписал коробку с вложенной катушкой:

Карл Вильям Дитершанд

Кантата «Песня духа ветра»

Композитор Карл Вильям Дитершанд был очередным любимцем интеллектуалов Земли. Сам Арни, будучи пуристом, ненавидел так называемую электронную музыку, его вкусы прочно задержались на Брамсе. Обозначая свое кодированное послание Скотту как произведение новомодного музыканта, Арни в глубине души хорошо посмеялся своей шутке. Затем он вызвал надежного парня из числа сотрудников своего аппарата и отправил его с катушкой в Ново-Британику, колонию Великобритании.

Таким образом, покончив с делами к восьми тридцати вечера, Арни вернулся к телевизору: посмотреть окончание соревнований. Он закурил очередную мягчайшую сигару марки «Оптимо Адмирал», откинулся на спинку кресла, задержал дыхание, расслабился.

«Хорошо бы, чтобы все дни походили на сегодняшний, – думал Арни. – Я бы имел вечную жизнь, если бы так случилось.»

Подобные дни возвращали молодость. Он опять чувствовал себя сорокалетним.

«Подумать только, я собираюсь заняться операциями на черном рынке, мысленно произнес он. – И ради чего, ради крохотных безделиц, маленьких баночек с желе из дикой ежевики, с кусочками маринованного угря и прочими вкусностями. – Деликатесы вообще пользовались повышенным спросом у жителей Марса, что касается Арни, то он их просто обожал. – Никто не должен лишать меня моих маленьких радостей, – думал он мрачно. – Своим самоубийством Стинер поразил меня в самое уязвимое место».

«Давай! Давай! – подбадривал Арни цветного парня, одерживавшего победу на экране. – Выпусти кишки этому говнюку! Дай ему как следует!» Как будто услышав его, негритянский борец захватил спину противника и Арни прищелкнул языком от удовольствия.

В маленьком гостиничном номере, в котором он обычно останавливался во время дежурства в Банчвуд-Парке, Джек Болен сидел возле окна, покуривая сигарету и размышлял.

Итак, болезнь к нему вернулась. Произошло то, чего он опасался все эти долгие годы, и нужно мужественно принять случившееся. Мучительное ожидание недуга закончилось, он стал реальностью.

«Господи! – отчаянно думал Джек. – Они оказались правы, говоря, что если это однажды случилось с вами, то оно остается на всю жизнь». Визит в Общественную школу спровоцировал приступ, а в «Ивах» видение опять поразило Джека, такое же отчетливое и захватывающее, как в первый раз, когда двадцатилетним он работал в «Корона Корпорейшн» в Редвуд-Сити.

«Я уверен, что гибель Норберта Стинера тоже способствовала припадку», – думал Джек. Известие о смерти каждого опрокидывает, заставляет совершать необычные действия. Подобно радиальному процессу она стремиться как можно больше людей и событий захватить в зону своего влияния.

«Нужно позвонить Сильвии, – подумал Джек, – узнать, как она справляется с фрау Стинер и детьми». – Но он не стал этого делать. – Все равно я не смогу ей ничем помочь, – решил он. – Мое место здесь, в городе.

Я – на работе, и диспетчерская мистера И в любой момент может со мной связаться. Кроме того, меня может вызвать Арни Котт в Левистоун".

Однако за все свои неудобства и страдания Джек Болен все-таки получил некоторое возмещение. Прекрасную, изысканную, утонченную, очень хорошую компенсацию. В его бумажнике лежали адрес и телефон Дорин Андертон.

Следует ли ему позвонить ей уже сегодня вечером? «Вообразить только, – думал Джек, – найти кого-то, к тому же женщину, с которой я могу говорить свободно. Она действительно понимает мое положение и не боится при этом».

Эта мысль здорово облегчила его состояние.

К сожалению, со своей женой Джек совершенно не мог обсудить болезнь.

Несколько раз он пытался, но она просто замыкалась в страхе. Подобно остальным, Сильвию ужасала мысль о том, что это проникнет в ее жизнь. Сама она спасалась волшебными чарами лекарств, таких, как фенобарбитал, который мог остановить большинство из всеохватывающих психических расстройств, известных человеку. Бог знает, сколько пилюль и ему пришлось проглотить за последние десять лет. Этого количества, кажется, хватило бы, чтобы замостить ими дорогу от дома до гостиницы, а возможно и обратно.

После некоторого раздумья Джек решил пока не звонить Дорин. Лучше оставить это на крайний случай, когда его состояние станет особенно непереносимым. Сейчас он чувствовал себя относительно спокойно. Возможно, в будущем ему не раз придется прибегать к помощи Дорин Андертон.

Конечно, придется проявлять крайнюю осторожность, так как совершенно ясно, что Дорин – возлюбленная Арни Котта. Но, кажется, она, зная Арни и принимая его в расчет, понимала, что делала, когда на прощанье перед уходом из ресторана дала Джеку свой адрес и телефон.

«Следует довериться ей», – заметил про себя Джек. Для любого шизофреника поддержка кое-что значила.

Размышляя таким образом, Джек отложил сигарету, взял пижаму и стал готовиться ко сну. Он только что забрался под одеяло, когда неожиданно раздался телефонный звонок. «Служебный вызов», – отметил про себя Джек, машинально сняв трубку. Но он ошибся. В ухе раздался мягкий женский голос.

– Джек?

– Да, – ответил он.

– Это Дорин. Я только хотела узнать, все ли у тебя в порядке.

– У меня все отлично, – ответил он, садясь на край кровати.

– Как вы думаете: не лучше ли вам провести ночь в другом месте? У меня, например?

– М-м-м, – неопределенно промычал Джек. Он колебался.

– Мы могли бы послушать музыку и поговорить. Арни дал мне из своей коллекции несколько редких старых долгоиграющих стереофонических записей.

Некоторые из них очень исцарапаны, но все еще что-то можно услышать, а некоторые в таком ужасном состоянии, что уже совершенно не пригодны к использованию. Вы, наверно, знаете, что он завзятый коллекционер – у него величайшая коллекция Баха на Марсе. Кроме того, вы же видели его клавикорды.

Так вот что за инструмент находился в гостиной Арни.

– А это безопасно? – спросил Джек.

– Да. Не беспокойтесь по поводу Арни: он не собственник. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду.

– О'кей! Я приеду, – сказал Джек. А затем подумал, что не сможет приехать, так как ожидает служебных звонков из диспетчерской мистера И.

Если только сообщить им телефон девушки…

– Нет проблем, – сказала Дорин, когда он объяснил ей, в чем дело. – Я позвоню Арни и скажу ему.

– Но… – ошеломленно попытался возразить Джек.

– Выкинь из головы, Джек, если ты воображаешь, что это можно сделать другим способом… – Арни знает все, что творится в его поселении.

Предоставь это мне, дорогой. Я сейчас позвоню и все устрою. А ты отправляйся прямо ко мне. Если будут какие-нибудь звонки, пока ты находишься в пути, то я запишу. Но думаю, не стоит ждать звонков, так как Арни не позволит отвлекать тебя на ремонт каких-то тостеров, если хочет, чтобы ты создал аппарат для общения с малышом Стинером.

– О'кей, – согласился Джек. – Я приеду. До скорой встречи. – Он повесил трубку.

Через десять минут он уже летел в ярко раскрашенном, блестящем ремонтном вертолете И-компании в ночном небе Марса по направлению к своей судьбе в Левистоун, к возлюбленной могущественного Арни Котта.

Глава 8

Дэвид Болен знал, что дедушка Лео очень богат и не задумывается, когда собирается потратить деньги. Например, прежде, чем они покинули здание космопорта, старик, в неизменной тройке с золотыми запонками, именно его костюм в первую очередь приметил мальчик, разглядывая прибывающих пассажиров – остановился возле цветочного прилавка и купил его маме ветку больших голубых земных цветов. Он хотел купить что-нибудь и для Дэвида, но у них не было игрушек, только конфеты, которых дедушка Лео купил целую двухфунтовую коробку.

Подмышкой старик держал белую картонную коробку, перевязанную ленточкой, он не расставался с ней ни на минуту и даже обслуживающему персоналу космического корабля не позволил ее взять и положить в багаж.

Позже, когда они наконец покинули здание космопорта и находились в папином вертолете, дедушка Лео вскрыл коробку. Она была полна еврейской кошерной еды – тремя фунтами тонко нарезанного соленого мяса в защитной пластиковой упаковке.

– Боже мой! – восхищенно воскликнул Джек. – Все это из Нью-Йорка! Ты мог бы купить все здесь, в колониях, папа!

– Я знаю, – сказал дедушка Лео. – Один еврей подсказал, где можно достать настоящее кошерное мясо. Оно мне так нравится. Я знаю, что и тебе оно очень нравится, у нас с тобой одинаковые вкусы. – Он удовлетворенно прищелкнул языком, видя, какое удовольствие им доставил. – Я собираюсь приготовить вам сэндвичи, как только мы приедем домой. Это – первое, что мы там сделаем.

Вертолет плавно поднялся над космопортом и направился в темную пустыню.

– Как ты находишь здешний климат? – спросил дедушка Лео.

– Множество песчаных бурь, – ответил Джек. – Последняя практически похоронила нас под слоем песка около недели назад. Пришлось даже нанимать технику, чтобы откопать наш дом.

– Плохо, – заметил старик. – Тебе давно уже следовало сделать цементную заградительную стену, о которой ты писал в своих письмах.

– Строительные работы здесь стоят целое состояние – не то, что на Земле.

– Я помню об этом, – сказал дедушка, – но все-таки тебе следовало бы получше заботиться о своем имуществе. И дом, и земля стоят очень дорого, да и вода у тебя поблизости – не забывай это!

– Как мы можем позабыть об этом! – вмешалась Сильвия. – Дорогой свекор, без канавы мы бы просто погибли.

– Канал не расширили в этом году? – поинтересовался дедушка Лео.

– Все такой же, – ответил Джек.

На этот раз в разговор вступил Дэвид:

– Они углубили его, дедушка Лео. Я видел, как люди из ООН использовали большую машину, которая сосала песок со дна, после этого вода стала намного чище. Настолько, что папа отключил систему фильтров и теперь, когда приезжает инспектор и открывает наш шлюзовой затвор, мы можем накачать воду очень быстро. Папа разрешил завести несколько новых грядок и поливать их сколько угодно. У меня есть кукуруза, кабачок, пара морковок. Но всю свеклу сожрали какие-то твари. Мы прошлой ночью спасали от них кукурузу. Мы установили изгородь, чтобы предохранить наши посадки от проникновения этих маленьких животных. Как они называются, папа?

– Он имеет в виду песчаных крыс, Лео, – пояснил Джек. – Как только на огородике Дэвида появились всходы, их сразу же атаковали песчаные крысы.

Такие здоровенные зверюги. – Он показал руками их размер. – В общем-то безвредные, но за десять минут они съедают корм, равный их собственному весу. Старожилы предупреждали нас, что здесь крайне трудно что-либо вырастить, но нам хотелось самим в этом убедиться.

– Конечно же хорошо выращивать собственную продукцию, – поддержал дедушка Лео. – Я помню, ты писал о своем огороде, Дэвид. Мне бы очень хотелось его завтра посмотреть. Сегодня же вечером хотелось бы отдохнуть от утомительного путешествия, которое несмотря на новые космические корабли, все еще очень тяжелое. Хотя они и считаются «быстрыми, как свет», но это все еще далеко не так. Много времени отнимают взлет и посадка, да и трясутся они здорово. В них так жарко даже при включенных кондиционерах, что моя португальская соседка перепугалась и думала, что мы сгорим заживо.

Я не понимаю, почему допускается такой сильный нагрев в салоне, ведь за перелет берется достаточно высокая плата, чтобы за эти деньги обеспечить пассажирам сносные условия. Но все равно, с тех пор, как ты улетел на Марс, корабли стали значительно быстроходнее. Помнишь, сколько времени ты потратил на перелет? Два месяца!

– Лео, я надеюсь, ты захватил с собой кислородную маску. Наши слишком старые и не работают.

– Конечно, я положил ее в коричневый чемодан. Не беспокойся обо мне.

Я могу свободно дышать в этой атмосфере, так как использую новые, действительно улучшенные пилюли для сердечной стимуляции. На Земле все совершенствуется. Конечно, она страдает от перенаселения. Поэтому все больше и больше людей будет переселяться на Марс. Попомни мое слово.

Атмосфера на Земле так загрязнена, что почти убивает.

Опять в разговор взрослых вмешался Дэвид.

– Дедушка Лео, наш сосед, мистер Стинер, покончил жизнь самоубийством. Теперь его сына Манфреда забрали из лагеря для аномальных детей, и папа строит прибор, чтобы он смог с нами разговаривать.

– Да, – добродушно сказал дедушка Лео. Он с удовольствием смотрел на внука, – это очень интересно, Дэвид. Сколько лет этому мальчику?

– Десять, – ответил Дэвид. – Но он все еще не может говорить как остальные дети. Папа собирается исправить это с помощью прибора. Ты знаешь, на кого он работает? На мистера Котта, который заправляет Союзом Гидротехников и всем поселком. Он очень важный человек.

– Конечно, я слышал о нем, – сказал дедушка Лео и шутливо подмигнул Джеку. Но мальчик заметил его отношение и слегка насупился.

– Папа, ты все еще собираешься покупать землю в горах Рузвельта?

– О, несомненно, – ответил Лео. – Конечно, Джек. Хотя я совершил путешествие, чтобы повидать вас, но я не стал бы тратить на него столько времени, если бы не деловые обстоятельства.

– Я надеялся, что ты откажешься от своей безумной затеи, – сказал Джек.

– Знаешь, Джек, – ответил Лео, – позволь мне самому побеспокоиться о своих делах. Я ведь много лет занимался земельными вкладами. Послушай, ты сможешь меня отвезти в этот горный район, чтобы я как следует осмотрелся?

Хотя у меня есть много карт этого района, но мне хочется собственными глазами взглянуть на него.

– Вы будете крайне разочарованы, когда увидите его, – вступила в беседу Сильвия. – Там очень пустынно, нет воды и едва ли есть какая-нибудь живность.

– Не будем сейчас говорить о делах, – сказал дедушка Лео, добродушно улыбаясь Дэвиду. Он ткнул под ребра продолжавшего дуться на него мальчика и весело произнес:

– Приятно видеть такого здорового и сильного молодого человека, выросшего вдали от загрязненного земного воздуха.

– Ну, Марс имеет свои отрицательные стороны, – заметила Сильвия. Попытайтесь-ка пожить с плохой водой или даже некоторое время и вовсе без нее – и увидите.

– Знаю, – спокойно ответил Лео. – Конечно, необходимо отдать должное вашему мужеству – непросто выживать в здешних условиях. Но не забывайте, что при этом вы ведете здоровый образ жизни!

Под ними блеснули огни Банчвуд-Парка, и Джек развернул вертолет к северу, в направлении их дома.

Пилотируя вертолет И-компании, Джек смотрел на отца и не переставал изумляться, как мало постарел отец за прошедшие годы, как энергично и ладно тот выглядел для мужчины, которому под восемьдесят. Несмотря на возраст, он продолжал работать полный рабочий день, получая максимальное удовольствие от удачных земельных спекуляций.

Но все– таки, хотя внешне это никак не проявлялось, Джек был уверен, что длительная поездка утомила Лео гораздо больше, чем тот хотел показать.

После того как вертолет сел на плоскую крышу дома и все спустились по лестнице, Лео первым делом принялся выполнять свое обещание: сидя на кухне, он с огромным удовольствием сделал каждому по толстому сэндвичу из кошерного мяса и еврейской халы. Вскоре все сидели в гостиной и ели, спокойные и расслабленные.

– Вы не представляете, как мы соскучились по пище такого рода, наконец произнесла Сильвия. – Даже на черном рынке… – не договорив, она глянула на Джека.

– Иногда можно прихватить деликатесную еду на черном рынке, подтвердил Джек, – хотя в последнее время это стало труднее. Но лично мы не пользуемся услугами нелегальных торговцев. Не по моральным соображениям – для нас это слишком дорого.

Отдыхая после утомительного путешествия, они разговаривали, обсуждая перипетии поездки Лео и условия жизни на Земле. Дэвида отправили спать в десять тридцать, а в одиннадцать Сильвия извинилась и тоже ушла в спальню.

Лео и Джек продолжали вдвоем сидеть в гостиной.

– Может быть, выйдем и взглянем на огород мальчика? – предложил Лео.

– У тебя есть электрический фонарик?

Найдя свой рабочий фонарик, Джек вывел отца из дома. Их охватил холодный ночной воздух.

Они стояли на краю кукурузной грядки, когда Лео неожиданно спросил сына тихим голосом:

– Какие у вас отношения с Сильвией в последние дни?

– Прекрасные, – ответил Джек, слегка ошарашенный вопросом.

– Мне кажется, между вами пробежал холодок, – тихо сказал Лео. Будет ужасно, если вы вдруг разойдетесь. Тебе в жены досталась прекраснейшая женщина – единственная из миллиона.

– Я понимаю это, – смущенно ответил Джек.

– На Земле, – сказал Лео, – молодым парнем, ты всегда любил «пошалить» на стороне. Но я надеюсь, что теперь ты остепенился?

– Разумеется, – подтвердил Джек. – Я думаю, у тебя разыгралось воображение.

– Кажется, ты действительно бросил старое, Джек, – проговорил отец. Я надеюсь, твои давнишние проблемы больше не беспокоят тебя? Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Я знаю, о чем ты хочешь сказать.

Лео безжалостно продолжал:

– Когда я был ребенком, не было таких душевных заболеваний, как теперь. Это знамение времени – слишком много людей. Земля очень перенаселена. Я помню, как много лет тому назад ты заболел в первый раз.

Это выражалось в том, что ты тогда, в семнадцатилетнем возрасте, был холоден к другим, не проявлял никакого участия к ним. Ты был такой же унылый. Мне кажется, сейчас с тобой творится нечто подобное.

Джек пристально посмотрел на отца. Тот вспомнил холодность, которую он проявил во время визита каких-то родственников; они не смогли удержаться от искушения поиграть свои старые роли широко образованных и всезнающих людей. В глазах Лео Джек оставался просто сыном, а не солидным отцом семейства, имеющим жену и сына.

– Взгляни-ка, Лео, – сказал Джек. – Перед тобой очень малонаселенная планета. Естественно, что люди, живущие здесь, менее общительны и более замкнуты, чем оставшиеся на Земле, у которых, как ты сам заметил, очень развито стадное чувство.

Лео согласно кивнул, а потом заметил:

– Гм! Но это, наоборот, должно было бы сделать тебя более приветливым к ближним.

– Если ты имеешь в виду себя, то я очень рад тебя видеть.

– Конечно же, Джек, – сказал Лео, – я не сомневаюсь в этом. Возможно, я просто устал. Но ты кажешься мне таким неразговорчивым, рассеянным.

– Во всем виновата моя работа, – пояснил Джек. – Этот Манфред, ребенок-аутист – я постоянно о нем думаю.

Да, кака и в прежние времена, отец легко понимал с истинно родительским инстинктом – сквозь все недомолвки – внутреннее состояние сына.

– Давай, выкладывай, мой мальчик, – мягко предложил Лео. – У тебя многое скопилось на душе. Уж я-то знаю, как ты работаешь. Трудятся твои руки, а я имею в виду твой разум – он обращен внутрь. Может быть, тебе стоит обратиться к местным психиатрам? Только не возражай мне – я знаю лучше.

– А я и не буду, – вдруг взорвался Джек. – Но я скажу тебе, что это не под силу твоей чертовой медицине.

Почти невидимый в темноте отец, казалось, весь сжался и как-то осунулся, огорошенный неожиданной грубостью сына.

– Хорошо, мой мальчик, – пробормотал он. – Извини за то, что я вмешался не в свое дело.

Они смущенно замолчали.

– Черт возьми! – сказал Джек. – Давай не будем ссориться, папа.

Пойдем в дом, что-нибудь выпьем и отправимся спать. Сильвия приготовила хорошую мягкую постель в твоей спальне, я уверен, ты хорошо отдохнешь.

– Сильвия очень внимательна, – сказал Лео со слабой ноткой осуждения в голосе. Затем его голос смягчился и он добавил:

– Джек, я всегда беспокоюсь о тебе. Возможно, я старомодный чудак и ничего не понимаю в душевных болезнях. Как бывало грипп и полиомиелит, психические заболевания получили всеобщее распространение. Когда мы были детьми, то почти все переболели корью. Теперь у вас страдает психика. У каждого третьего – я слышал однажды по телевизору. Шизики – повсюду. Я хочу сказать, что существует много радостей, ради которых стоит жить. Почему все отворачиваются от жизни как сумасшедшие? Это – абсурд! У вас здесь целая планета для освоения! К примеру, завтра мы с тобой отправимся в горы Рузвельта, ты мне покажешь район, и я выполню все формальности для законной покупки земли. Послушай! Купи тоже участок. Слышишь меня? Я одолжу тебе денег. – Он ободряюще улыбнулся Джеку, обнажая зубы из нержавеющей стали.

– Это не моя область, – отказался сын. – Но все равно – спасибо.

– Я сам выберу тебе участок, – предложил Лео.

– Нет! Это мне совершенно не интересно.

– Ты доволен теперешней работой, Джек? Создание такой сложной машины для общения с маленьким мальчиком, который не может говорить – это достойное дело, я горд слышать об этом. Дэвид отличный сын, и прекрасно, что он гордится своим папой.

– Да, я знаю, – согласился Джек.

– Дэвид не проявляет никаких признаков психического заболевания, не так ли?

– Нет, – буркнул Джек.

– Я просто не понимаю, в кого ты такой уродился, но определенно не в меня, – сказал Лео.

– Я тоже так думаю, – согласился Джек. Он хотел бы знать: как повел бы себя отец, если бы узнал о Дорин. Вероятно, для Лео это открытие явилось бы сильным огорчением: рожденный в 1924 году, он происходил из пуританского поколения. Тогда было совершенно другое время. Изумительно, как отец приспособился к современному миру – просто чудо – Лео, рожденный в период экономического подъема, последовавшего за первой мировой войной, стоял теперь здесь, на краю марсианской пустыни… Но все-таки, при всей широте взглядов отца, он не мог бы понять Джека и Дорин, понять, как важно было для него сохранить интимный контакт с такой удивительной женщиной, любой ценой удержать ее рядом.

– Как ее зовут? – неожиданно спросил Лео.

– Ч-ч-что? – совершенно обескураженный вопросом, стал заикаться Джек.

– Я слегка владею телепатией, – сказал Лео бесстрастным голосом. – Не так ли?

После некоторой паузы, понадобившейся ему, чтобы прийти в себя, Джек только и смог ответить:

– Очевидно.

– Сильвия знает?

– Нет.

– Я догадался, так как ты не смотрел ей в глаза.

– Один-ноль – в твою пользу, – свирепо сказал Джек.

– Она тоже замужем? У нее тоже дети – у этой женщины, с которой ты путаешься?

Джек ответил самым спокойным тоном, каким только смог.

– Почему ты не призовешь на помощь свою телепатию, а выспрашиваешь?

– Я просто не хочу видеть Сильвию обиженной, – сказал Лео.

– Она не будет обиженной, – возразил Джек.

– Очень жаль, – произнес Лео. – Проделать весь путь, чтобы узнать нечто подобное. Ну… – вздохнул он. – Все-таки, у меня дела. Завтра утром мы должны встать бодрыми и начать.

– Не будь слишком строгим судьей, папа, – взмолился Джек.

– Хорошо, – согласился Лео. – Я понимаю: новые времена. Ты думаешь, погуливая на стороне, ты сохранишь свое нормальное психическое состояние правильно? Может быть, и так. Возможно, это твой путь к душевному здоровью. Я, конечно, не хотел сказать, что ты не в своем уме…

– А только испорченный, – подсказал Джек огорченным тоном.

«Господи! Мой собственный отец! – думал он. – Что за тяжкое испытание! Что за трагедия!»

– Я уверен, что ты прекрасно справишься со своим недугом, – сказал Лео. Я теперь понимаю, что ты борешься с болезнью, а не легкомысленно бегаешь на сторону. Я могу сказать твоим голосом – у тебя проблемы. Те же проблемы, которые всегда у тебя были, только когда ты стал старше, ты поизносился, и они стали сильнее давить на тебя – так? Да я сам вижу. Эта планета – ужасно скучная. Просто удивительно, как вы, эмигранты, сразу же не сходите с ума. Я понимаю, почему ты такое большое значение придаешь любви и ищешь ее где только можно. Ты нуждаешься в том, что я получаю от работы с земельными участками, – в удовлетворении. Может быть, ты его найдешь в создании машины для бедного немого малыша. Мне бы хотелось взглянуть на него.

– Ты посмотришь, – сказал Джек. – Возможно, завтра.

Они постояли еще немного на дворе, а потом пошли обратно в дом.

– Сильвия все еще употребляет наркотик?

– Наркотик! – засмеялся Джек. – Фенобарбитал. Да, принимает.

– Такая хорошая, молодая женщина, – сказал Лео. – Очень плохо, что она нервна и слишком обеспокоена. К тому же помогает несчастной вдове по соседству, как ты говорил мне.

В гостиной Лео уселся на легкий стул Джека, скрестил ноги и откинулся назад, вздыхая, устраиваясь поудобней, чтобы продолжать разговор. Ему определенно еще хотелось высказаться по различным предметам, и он намеревался сделать это.

Почти проваливаясь в сон, Сильвия лежала на кровати. Как обычно, она приняла стомиллиграммовую таблетку фенобарбитала, чтобы отключиться.

Смутно, сквозь дрему, она слышала неясное бормотание голосов мужа и свекра со двора, но вдруг их тон резанул ее слух и она встревоженно села на постели.

«Они собираются драться? Господи, я надеюсь – нет, в честь пребывания Лео они не станут крушить вещи». Однако их голоса затихли, и она сразу успокоилась.

«Он определенно замечательный старик, – думала женщина, – очень похож на Джека, только более последовательный в своих действиях».

Последнее время, с тех пор, как ее муж начал трудиться на Арни Котта, он здорово изменился. Без сомнения, работа была жуткой. Немой аутичный ребенок Стинеров ошеломил Сильвию, и она чувствовала себя виноватой с тех пор, как он появился в их доме. Жизнь и без того предоставляла достаточные трудности. Мальчик порхал на цыпочках из дома в дом, его глаза всегда метались по сторонам, как будто он видел объекты, не существующие в природе, слышал звуки из потустороннего мира. Ах, если бы время как-нибудь повернулось вспять и воскрес бы Норберт Стинер! Если бы только…

В ее наркотизированном уме, как вспышка, возникла картина: Маленький неудачник вылетал со своим чемоданом, полным товаров, и вот торговец отправился на круги своя…

Может, он все еще где-нибудь тут? Возможно, Манфред видел его, такого же потерянного, как и сам мальчик – как говорит Джек – в искаженном времени. Что за сюрприз ожидает их, когда установят контакт с малышом и обнаружат, что воспламенили этого унылого маленького призрака… Но более вероятно, что их теория верна и это – будущее, он видит будущее. Они получат то, чего хотят. Но почему Джек? Для чего тебе это нужно, Джек?

Близость между тобой и этим больным ребенком… Это? О… Ее мысли вели в темноту. Что же потом? Будешь ли ты снова обо мне заботиться? Какая связь между тобой и больным ребенком? Ты стал другим, это давит меня. Лео знает об этом так же, как и я. Ну, как? Тебя хоть что-нибудь интересует?…

Она спала.

Высоко в небе кружили хищные птицы. На фундаменте глядящего пустыми глазницами окон здания лежали их экскременты. Он подобрал несколько кусков какого-то похожего на вату вещества. Они пульсировали в его руках и распухали подобно тесту. Он почувствовал, что внутри находились живые существа, и заботливо понес находку по пустому коридору здания. Один из пушистых спутанных комков ваты раскрылся и нечто слишком большое для того, чтобы удержать его в руках, выскочило из него и воткнулось в стену. В том месте оказалось широкое отверстие, сквозь которое виднелось непонятное создание, лежавшее на боку.

Разрушитель! Отвратительный червяк, свернувшийся кольцами, с мокрыми костяного цвета складками, мерзкий глист, вылезший из человеческого тела!

Если бы только высоко парящие птицы заметили эту гадость и сожрали бы ее… Он бросился бежать по ступенькам лестницы, неожиданно оказавшейся под ногами. Он несся по ней, пропуская доски. Он смотрел вниз, на почву, сквозь деревянный хаос и видел провал, темный и холодный, полный мягкой, влажной древесной трухи, разъеденной страшной всеразрушающей гнилью.

Руки взметнулись, устремив его на встречу медленно кружащим птицам, он как бы всплывал, в то же время одновременно падая. И они – съели его голову. А затем он уже стоял на мосту через море. Из воды показались острые, режущие плавники акул. Одна из них скользила, разевая пасть, чтобы проглотить его. В ужасе он отступил назад, но мост вдруг прогнулся и осел под его тяжестью так, что вода покрыла его до половины. Теперь сверху сыпался ужасный Габбит-Разрушитель, уже все покрылось им, куда бы он ни смотрел. Группа совершенно непонятных существ появилась в конце моста, протягивая ему навстречу корону из острых акульих зубов. Он – император!

Его короновали и он попытался поблагодарить их. Но они продвинули кольцо из зубов дальше, на шею, и начали душить его. Они затянули петлю и острые акульи зубы отрезали ему голову. А потом он снова сидел в темном влажном подвале, окруженный сгнившей трухой, слушая журчание воды, плещущейся где-то там, в мире, где правит Габбит-Разрушитель. Он ничего не мог сказать, у него не было головы: акульи зубы отрезали его голос.

– Я – Манфред, – произнес он.

– А я тебе говорю, – Арни Котт обращался к девушке, лежащей рядом с ним на широкой кровати, – ты придешь в полный восторг, когда мы установим контакт с ним. Это значит, что, заглянув в будущее, мы узнаем внутреннее значение событий. Где же еще, по-твоему, проявляется истинный смысл явлений, как не в будущем?

Чуть пошевелившись, Дорин Андертон что-то невнятно пробормотала.

– Эй, не спи, – сказал Арни, наклоняясь прикурить другую сигарету. Послушай, предположим следующее: сегодня с Земли прибывает крупный спекулянт недвижимостью. Мы отправляем на космодром своего человека, который выслеживает его, хотя тот и зарегистрировался под вымышленным именем. Мы выясняем, что он является бациллоносителем опасного заболевания и сразу отправляем его обратно на Землю, а мой парень наблюдает за всем происходящим. Предположим, я предсказываю, что вскоре на Марс прибудут крупные земельные спекулянты. Ну послушай. Когда мы узнаем об этом от маленького Стинера, событие станет совершенно достоверным. – Арни потряс спящую девушку. – Если ты сейчас же не проснешься, – пригрозил он, – я сброшу тебя с кровати, и вообще, можешь топать в свою квартиру.

Дорин застонала, повернулась к нему лицом и села в кровати.

Бледно– прозрачная в тусклом свете ночника, она, позевывая, убирала волосы с глаз. Одна бретелька ночной рубашки соскользнула с плеча и Арни с восторгом воззрился на высокую стоящую грудь с жемчужиной соска в центре.

«Боже, я действительно владею чудом, – восхищенно подумал он. – Дорин воистину выдающаяся красавица. И ей приходится выполнять ужасную работу: отвлекать этого Болена от всей шелухи и блужданий, какие обычно случаются у тупиц-шизофреников. Почти невозможно заставить их вкалывать как следует: они такие непостоянные и безответственные. Этот парень, Болен, он ученый идиот, кретин, который умеет ремонтировать вещи, а мы вынуждены потакать его дурости, мы должны уступить. Нельзя принуждать такого парня, как этот, его не заставишь…» Арни взял за край одеяло и откинул его в сторону, глядя с улыбкой на ее голые ноги, спущенную на колени ночную рубашку.

– Как ты можешь уставать? – игриво спросил он. – Ты ведь ничего не делаешь, только лежишь, не так ли? Неужели просто лежать так тяжело?

Девушка пристально на него глянула.

– Больше не хочу, – сказала она.

– Что? – запротестовал мужчина. – Ты смеешься надо мной? Мы же только начали. Сними ночную рубашку. Схватив край ночной рубашки, он потянул ткань на себя, затем подсунул руки под девушку, приподнял ее и одним махом сдернул с нее через голову ночную рубашку. Он бросил ее на стул возле кровати.

– Я хочу спать, – сказала Дорин, закрывая глаза. – Неужели ты не можешь это понять?

– Почему я должен что-то понимать? – злился Арни. – Ты же еще здесь?

Сонная или бодрствующая, ты здесь, во плоти, да еще в какой!

– Ох! – запротестовала она.

– Извини. – Он поцеловал ее в губы. – Не думал тебя обидеть.

Ее голова запрокинулась, похоже, она действительно собиралась заснуть. Арни чувствовал нарастающее раздражение. Что за черт! Так или иначе, она никогда не перетруждалась.

– Надень на меня ночную рубашку, – пробормотала Дорин, – когда кончишь.

– Да. Но я не собираюсь скоро кончать, – сказал Арни и про себя добавил: "Я чувствую в себе силы заниматься этим больше часа. Может быть даже – два часа. В конце концов, мне даже больше нравится такой способ.

Спящая женщина помалкивает. Что за выгода, когда она начинает болтать. Или стонет". Он терпеть не мог стонов.

«Я сдохну, но вытряхну результаты из Болена, – думал он. – Я не могу ждать. Уверен, что мы услышим нечто совершенно поразительное, когда проникнем в закрытую душу ребенка. Думаю, она содержит удивительные сокровища. Наверное, как в сказочной, волшебной стране: все прекрасно, чисто и действительно невинно».

Дорин постанывала сквозь сон.

Глава 9

Джек Болен положил на руку отца большое зеленое семечко. Лео осмотрел его и протянул обратно.

– Что ты видел? – спросил Джек.

– Семечко.

– Пока ты держал его в руке, с ним что-нибудь произошло?

Лео подумал некоторое время, но так как он не заметил ничего особенного, то наконец ответил:

– Нет.

Усевшись рядом с кинопроектором, Джек сказал:

– А теперь смотри.

Он погасил свет, а затем застрекотал проектор и на экране появилось изображение. Семечко, воткнутое в землю. Пока Лео смотрел, семечко на экране слегка раскрылось. Из него появились два качающихся усика, один начал движение кверху, другой – разделился на тонкие волоски и пополз вниз. Одновременно семечко поворачивалось в почве. У движущегося вверх усика развернулись обширные ответвления. Лео рот раскрыл от удивления.

– Скажи-ка, Джек, – произнес он, – это одно из новых семян, которые ты достал на Марсе? Взгляни только, как оно растет! Господи Боже мой! Оно ведет себя как сумасшедшее!

– Это обычная лимская фасоль, – ответил Джек. – Точно такая же, как та, которую я только что тебе давал. Перед тобой ускоренная съемка, пять дней сжаты в несколько секунд. С помощью фильма можно наблюдать все движения, производимые прорастающим зернышком. В действительности же процесс происходит слишком медленно, чтобы мы могли заметить какое-нибудь движение.

– Послушай, Джек, это действительно нечто интересное! Скорость времени внутри больного ребенка – как у этого семечка. Теперь я понимаю.

Предметы, которые движутся, для него просвистывают так быстро, что он их не видит. Держу пари, что он видит медленные процессы, вроде прорастания этого семечка и может, сидя во дворе, наблюдать рост растений – пять дней для него все равно, что для нас пять минут.

– Так или иначе, пока это всего лишь теория, – сказал Джек. Затем он стал рассказывать Лео, как работала комната с замедленным изображением.

Объяснение изобиловало техническими терминами, не понимая которых, Лео чувствовал небольшое раздражение на сына, пока тот бубнил. Было уже одиннадцать часов утра, а Джек не показывал никаких признаков, что собирается отправиться с ним в полет над горами Рузвельта. Казалось, он полностью поглощен рассказом.

– Очень интересно, – машинально бормотал Лео.

– Мы берем запись, сделанную со скоростью пятнадцать дюймов в секунду, и проиграем ее Манфреду со скоростью только три и три четверти дюйма в секунду. Единственно слово: «дерево». Одновременно со звуком мы показываем изображение дерева и слово, его обозначающее, под ним. Затем последует тишина в течение пятнадцати-двадцати минут, во время которой изображение будет сохраняться. То, что скажет Манфред, записывается со скоростью три и три четверти дюйма в секунду и воспроизводится со скоростью пятнадцать дюймов в секунду.

– Послушай, Джек, – перебил Лео, – но мы ведь собирались с тобой в путешествие.

– Господи, – ответил тот, – но это же моя работа. – Он сделал сердитый жест. – Я думал, ты хочешь познакомиться с мальчиком. Он будет здесь с минуты на минуту. Соседка присылает его…

Перебив его, Лео сказал:

– Послушай, сынок, я проделал миллионы миль, чтобы взглянуть на эту землю. Собираемся мы наконец лететь туда или нет?

– Мы дождемся мальчика и захватим его с собой.

– Хорошо, – согласился Лео. Он хотел избежать пререканий, так как всегда стремился к компромиссу, на сколько это представлялось возможным.

– Боже мой! Ты же на поверхности другой планеты! Я думал, ты захочешь побродить по округе, взглянуть на канал, на ров. – Джек показал рукой направо. – А ты даже не взглянул на них. Люди так мечтали увидеть марсианские каналы, они спорили об их существовании в течение столетий!

Чувствуя досаду, Лео принужденно кивнул:

– Тогда покажи их мне. – Он последовал за Джеком из мастерской наружу в тусклый, красноватый солнечный свет. – Холодно, – заметил Лео, втягивая ноздрями воздух. – Послушай, а здесь действительно легче ходить, я обратил на это внимание еще вчера вечером. У меня такое чувство, будто мой вес всего пятьдесят или шестьдесят фунтов. Наверное потому, что Марс такой маленький. Верно? Очень полезно для людей с сердечными заболеваниями, если бы не такой разреженный воздух. А я прошлой ночью думал, что это соленое мясо сделало меня…

– Лео, – перебил сын, – помолчи и взгляни вокруг. Видишь, какая красота?

Лео посмотрел вокруг. Он увидел плоскую пустыню с едва заметными горами на горизонте. Он так же увидел глубокую канаву с медленно текущей коричневой водой, а за канавой – зеленую, похожую на мох, растительность.

Он увидел и город, который не разглядел прошлой ночью.

– Ну как? – спросил Джек.

– Очень выразительно, Джек, – любезно ответил Лео. – У тебя здесь прекрасное место: небольшой современный дом. Немного бы добавить растительности, благоустроить, и я бы сказал, что оно – само совершенство.

Криво ухмыльнувшись, Джек воскликнул:

– Да это же мечта человечества в течение миллионов лет – стоять здесь и видеть пейзаж красной планеты!

– Знаю, сынок, я исключительно горд тем, чего вы достигли – ты и твоя прекрасная жена. – Лео важно кивал. – Ну а теперь мы можем наконец отправиться? Может быть, тебе сходить в соседний дом и привести мальчика?

Или Дэвид его приведет. Я что-то не видел его сегодня с утра.

– Дэвид – в школе. Он встал, когда ты еще спал.

– Я и не думал брать его с собой, этого Манфреда или как его там, если это не нужно тебе.

– Вперед, – сказал Джек. – Мы вместе сходим за ним.

Они прошли мимо маленькой канавы с водой, пересекли песчаную равнину с редкими, похожими на терновник растениями, и подошли к соседнему дому.

Внутри слышались голоса маленьких девочек. Без малейших колебаний Лео поднялся на крыльцо и позвонил.

Дверь открыла крупная блондинка с усталыми измученными глазами.

– Доброе утро, – сказал Лео, – я – отец Джека Болена. Полагаю, что вы хозяйка этого дома. Послушайте, мы возьмем мальчика с собой в поездку и вернем его целым и невредимым.

Крупная блондинка посмотрела мимо него на Джека, который тоже поднялся на крыльцо, ничего не ответила, повернулась и ушла в дом. Когда она вернулась, рядом с ней был малыш. «Так это и есть маленький сумасшедший? – подумал Лео. – Красивый, никогда бы не догадался».

– Мы собираемся на прогулку, молодой человек, – обратился Лео к ребенку. – Не хотите ли присоединиться? – Затем, вспомнив то, что говорил ему Джек о чувстве времени у этого мальчика, все повторил очень медленно, растягивая каждое слово.

Мальчик кинулся мимо него, пронесся по ступенькам и бросился к каналу. Он двигался с умопомрачительной скоростью и в мгновение ока скрылся за домом Боленов.

– Миссис Стинер, – сказал Джек, – позвольте вам представить моего отца.

Крупная блондинка неопределенно повела головой. Пожалуй, она была не в себе, заметил Лео. Тем не менее они пожали друг другу руки.

– Рад познакомиться, – вежливо сказал Лео. – С прискорбием услышал о вашей утрате. Как ужасно, такой неожиданный удар… Один мой хороший знакомый в Детройте однажды в выходные дни сделал то же самое попрощался, вышел из магазина и с тех пор его никто не видел.

– Здравствуйте, мистер Болен, – сказала миссис Стинер.

– Мы возьмем с собой Манфреда, – сказал ей Джек. – Вернемся домой во второй половине дня.

Когда Лео и его сын возвращались обратно, она все еще стояла на крыльце, глядя им вслед.

– А она не дурна собой, – пробормотал Лео. Джек ничего не ответил.

Обнаружив мальчика в перенасыщенном растениями огородике Дэвида, они сели в вертолет и теперь все трое летели на север в направлении гор. Лео развернул огромную карту, которую захватил с собой, и начал делать на ней пометки.

– Полагаю, мы можем свободно говорить, – сказал он Джеку, кивая головой в сторону мальчика. – Он не может… – Лео колебался. – Ты ведь понимаешь…

– Даже если он что-нибудь и поймет, – сухо сказал Джек, – это будет все равно что…

– Хорошо, хорошо, – поспешно согласился Лео, – я только хотел удостовериться. – Осторожничая, он не отметил на карте место, которое, как он знал, интересовало ООН. Зато он аккуратно отметил курс по показаниям бортового гироскопа, расположенного на приборной доске. – Не доходили ли до тебя какие-нибудь слухи, сынок? – спросил Лео. – О том, что ООН интересуется горами Рузвельта?

– Я слышал что-то о парке или электростанции, – ответил Джек.

– Хочешь точно знать, что там будет?

– Ну конечно.

Лео порылся во внутреннем кармане пальто и вытащил конверт. Достал из него фотографию и протянул Джеку.

– Она тебе ничего не напоминает?

На фотографии Джек увидел длинное, изящное здание. Он долго в него вглядывался.

– ООН собирается строить здесь такие здания. Многоквартирные дома.

Целые серии жилых массивов, которые раскинутся на многие мили вокруг, с торговыми центрами, универмагами, магазинами металлоизделий, прачечными, мороженицами. Все сооружения планируют построить при помощи программируемых строительных автоматов.

После длительного молчания Джек произнес:

– Как похоже на кооперативный дом, в котором я жил много лет назад, пока не заболел.

– Точно. ООН собирается развернуть здесь кооперативное движение. Как известно, горы Рузвельта богаты полезными ископаемыми, а также здесь имеются огромные запасы подземных вод. В гидрологической службе ООН считают, что существует возможность вывести на поверхность эти ресурсы скрытой марсианской влаги. Водный горизонт в горах Рузвельта ближе к поверхности планеты, чем где-либо, и инженеры ООН полагают, что он является замечательным источником для сети каналов.

– Кооператив… – произнес Джек изменившимся голосом, – здесь, на Марсе…

– Прекрасные современные постройки! – воодушевленно говорил Лео. Многообещающий проект! ООН сможет свободно привозить людей прямо в новые дома. Стоимость каждой квартиры будет небольшой. Как ты понимаешь, для осуществления проекта, который они собираются завершить за десять-пятнадцать лет, потребуется изрядный участок в этих горах.

Джек промолчал.

– Проект вызовет массовую эмиграцию, – добавил Лео.

– Думаю, что так, – согласился Джек.

– Ассигнования для этой цели предполагаются просто фантастические, сказал Лео. – Только на один кооператив потребуется почти триллион долларов. Потребуются огромные финансовые резервы, сам понимаешь. Это будет одна из самых дорогостоящих компаний на Земле, ее активы будут больше, чем у любой страховой корпорации или крупной банковской системы.

Во всем мире ни у кого нет ни малейшего сомнения, что предприятие оправдает свои надежды. – Помолчав немного, Лео добавил:

– Уже шесть лет в ООН обсуждается этот вопрос.

– Какие изменения в ближайшем будущем ожидают Марс! – задумчиво сказал Джек. – Только одни запасы полезных ископаемых в горах Рузвельта чего стоят!

– К тому же, район будет плотно заселен, – напомнил Лео.

– Просто невероятно! – удивился Джек.

– Да, я понимаю, мой мальчик, но можешь не сомневаться, через несколько недель это станет общеизвестным. Я узнал о грядущих переменах месяц тому назад. Нашел инвесторов, готовых рискнуть капиталом. Я представляю их интересы, Джек. Единственный! Но у меня недостаточно своих денег.

– Ты хочешь сказать, что твоя идея состоит в том, чтобы все приобрести до того, как ООН предъявит права на землю? Ты собираешься скупить землю очень дешево, а потом продать ее ООН на много дороже?

– Мы собираемся купить землю большими частями, – пояснил Лео, – а затем, снова разделить. Раздробить ее на множество участков, скажем, по сто на восемьдесят футов. Право на землю будет в руках огромного числа индивидуальных владельцев: жен, кузенов, служащих, друзей – одновременно пайщиков моей компании.

– Точнее, твоего синдиката, – поправил Джек.

– Ну что ж, так оно и есть, – довольно согласился Лео. – Из синдиката.

После некоторого молчания Джек сказал хриплым голосом:

– И ты не чувствуешь, что совершаешь ошибку, поступая таким образом?

– Чувство вины? Я не понимаю, Джек.

– Господи! – взмолился Джек. – Но это же так очевидно.

– Но только не для меня. Объясни.

– Ты же надуваешь все население Земли. Они должны будут выложить все свои деньги! Вы, непомерно раздувая стоимость проекта, совершаете прямое убийство!

– Но, Джек! Это ведь обычная земельная спекуляция. – Лео пребывал в полном недоумении по поводу претензий сына. – Как по-твоему, что такое земельный бизнес? В течение столетий люди занимаются им. Ты покупаешь дешево землю, когда никто ей не интересуется, потому что веришь – по той или иной причине в один прекрасный день она будет стоить много дороже.

Осуществляются таким образом внутренние прогнозы. Впрочем, стоит ли мне продолжать, если ты так к этому относишься. По всему миру дельцы земельного бизнеса попытаются скупить горы Рузвельта, когда ООН во всеуслышание объявят о своих планах. Фактически, они уже начали делать это. Я только опережаю их на несколько дней. Их подвело правило, согласно которому для приобретения участка покупатель обязан лично прибыть на Марс.

Они не были готовы сломя голову нестись сюда. И они промахнулись. Я полагаю, что уже сегодня вечером необходимо вложить наши деньги в эту землю. – Он показал рукой в пространство, лежащее впереди. – Где-то там. У меня несколько карт, по которым мы легко определим интересующие нас места.

Некоторые из участков находятся в сухом каньоне имени Генри Волласа. В соответствии с законом, я должен побывать на участке, который собираюсь купить, и установить полностью идентифицируемый маркер в определенном месте, подтверждающий мое право. У меня есть такой предусмотренный правилами указательный колышек, на котором выбито мое имя. Мы приземлимся в каньоне, и ты поможешь мне управиться с колышком. Необходимая формальность – она отнимет у нас только несколько минут.

Взглянув на отца, Джек подумал: «Он – сумасшедший». Лео спокойно улыбался, да и Джек знал, что отец не сошел с ума, все обстояло именно так, как тот говорил: земельные спекулянты во всем мире на его месте поступили бы точно так же, такова была суть их бизнеса. ООН действительно разворачивала на Марсе кооперативное движение. Такой проницательный и опытный бизнесмен, как его отец, не мог ошибиться. Лео Болен и его люди не действовали на основе слухов. Они имели обширные связи в верхах. Случилась какая-то утечка информации, либо в кооперативе, либо в самой ООН, либо в обоих местах сразу, и Лео приложил все усилия, чтобы извлечь из добытой информации выгоду.

– На сегодняшний день – это величайшее событие, относящееся к развитию Марса, – сказал Джек. Он все еще не мог окончательно поверить в это.

– Очень запоздалое, – заметил Лео, – которое должно было бы иметь место в самом начале освоения Марса. Хитрецы из ООН выжидали, пока частный капитал вложит свои денежки в освоение другой планеты.

– Это кардинальным образом изменит жизнь всех живущих на Марсе, сказал Джек. Грядущие события нарушат сложившийся баланс в политической жизни Марса, появится совершенно новая политическая сила. Арни Котт, Босли Тувим, как союзные, так и национальные поселения в один прекрасны день будут неприятно поражены, когда среди их теплой компании окажется мощный транснациональный кооператив под покровительством ООН.

«Бедный Арни! – подумал Джек. – Он не переживет, когда узнает. Время, прогресс, цивилизация – все пойдет своим путем, без Арни с его душевыми, безрассудно транжирящими воду – его маленькими символами величия».

– Ну, теперь слушай внимательно, Джек, – сказал отец. – Только, смотри, не распространяйся о том, что я тебе скажу, это сугубо конфиденциальная информация. Наш полет проводится в интересах некоторой юридической компании, а вот – документы, удостоверяющие права на это. Я хочу сказать, что, вкладывая кроме нашего капитала еще и средства местных дельцов, мы, таким образом, застраховываемся от возможных конкурентов, прикрываясь этой компанией, когда сделка выйдет наружу.

– Я понимаю, – сказал Джек. Абстрактная компания могла бы представлять местного дельца, имеющего по закону приоритет в покупке земли перед Лео. «Да, множество хитростей нужно предусмотреть в игре такого рода, – сказал себе Джек, – не удивительно, что Лео так осторожен».

– Мы действительно основали на Марсе некоторую формальную компанию, так что, с юридической точки зрения, все законно. Но никогда нет уверенности до конца, когда на карту поставлено так много.

Неожиданно Манфред Стинер издал хриплый, хрюкающий звук.

Оба мужчины испуганно на него взглянули. Они совершенно о нем забыли.

Находившийся в задней части машины мальчик, прижавшись лицом к стеклу, смотрел вниз. Он возбужденно показал на что-то пальцем.

Далеко внизу Джек увидел группу бликманов, осторожно пробиравшихся по горной тропе.

– Молодец, – сказал Джек мальчику. – Люди внизу, вероятно, охотятся.

– Он подумал, что скорее всего Манфред раньше не видел бликманов.

"Хотелось бы знать, какая у него была бы реакция, если бы он неожиданно столкнулся с ними лицом к лицу? – размышлял Джек. – Почему до сих пор никто не догадался проверить это? Все нужно делать самому. И Джек стал снижать вертолет.

– Кто это? – спросил Лео, глядя вниз. – Марсиане?

– Они самые, – сказал Джек.

– Черт меня дери! – засмеялся Лео. – Так это и есть марсиане… они скорее похожи на негров, бушменов из Африки.

– Они их близкие родственники, – сказал Джек.

Манфред очень возбудился: его глаза сияли, он бегал взад-вперед – от окна к окну, глядя вниз и что-то бормоча.

«А что случилось бы, если бы Манфред некоторое время пожил среди бликманов? – гадал Джек. – Они движутся медленнее нас, их жизнь менее эмоционально насыщена. Возможно, их чувство времени ближе ему… По сравнению с бликманами мы, земляне, – ярко выраженные гипоманиакальные типы: носимся туда-сюда с огромной скоростью, тратя гигантские количества энергии совершенно попусту. Но, если оставить Манфреда с бликманами, это помешает вернуть его в современное человеческое общество. Фактически это может настолько оторвать Манфреда от нас, что не останется больше никаких шансов вступить с ним в контакт».

Размышляя таким образом, он решил не приземляться.

– Способны ли эти друзья выполнять какую-либо работу? поинтересовался Лео.

– Как говорят, некоторые научились, – ответил Джек. – Но большинство из них продолжает жить обычной жизнью охотников и собирателей. До сельского хозяйства они еще не доросли.

Достигнув каньона Генри Волласа, Джек посадил вертолет и все трое ступили на иссушенную каменистую почву. Манфреду дали бумагу и цветные карандаши, а мужчины отправились на поиски удобного места для столбика.

Найдя подходящее низкое плато, Джек вбил столб, пока отец ходил вокруг, рассматривая каменные образования, растения, явно раздраженный и нетерпеливо хмурящийся. Казалось, не получая никакого удовольствия от созерцания необитаемого района, он аккуратно сделал надпись на столбе, согласно правилам. Затем они сделали несколько фотографий столбика с окружающей обстановкой и после того как закончили работу, вернулись к вертолету.

Рядом на земле сидел Манфред, увлеченно рисуя цветными карандашами.

Необитаемая область, казалось, не тревожила его. Погруженный в свой собственный мир, мальчик рисовал, совершенно не обращая на них никакого внимания. Иногда он смотрел по сторонам, но только не на двух мужчин рядом с ним. Детские глаза его были незамутнены.

«Что он рисует?» – заинтересовался Джек и подошел к мальчику.

Не замечая окружающего пейзажа, тот рисовал огромные многоквартирные дома.

– Взгляни-ка сюда, папа, – позвал Джек, стараясь сохранять голос ровным и спокойным.

Они стояли вместе за спиной мальчика, наблюдая, как он рисует, и ясно различая здания, которых становилось на бумаге все больше и больше.

«Да, никакой ошибки здесь нет, – подумал Джек. – Мальчик рисует здания, которые здесь построят. Он рисует ландшафт будущего, а не тот, который мы видим».

– Как будто он видел фото, которое я тебе показывал, – тихо сказал Лео. – Это одна из моделей.

– Возможно, что и так, – ответил Джек. Увиденное требовало объяснения. Возможно, мальчик понял их беседу и рисовал, вдохновленный услышанным. Но на фото изображались здания, снятые с более высокой точки и в другой перспективе. Мальчик набрасывал здания так, как они выглядели для наблюдателя, сидящего на земле. «Как они могли бы выглядеть, – уточнил Джек, – кому-нибудь, находящемуся на нашем месте».

– Не удивлюсь, если у вас что-нибудь получится с этой теорией времени, – сказал Лео. Он глянул на наручные часы. – Ну, а теперь, говоря о времени, я бы сказал…

– Да, – задумчиво произнес Джек, – мы отправляемся обратно.

В рисунке мальчика он заметил нечто большее. Интересно, заметил ли отец? Огромные кооперативные дома, набрасываемые мальчиком, зловеще эволюционировали у них на глазах. Некоторые детали вызвали пристальное внимание Лео, он запыхтел и посмотрел на сына.

Здания выглядели старыми, разрушающимися от времени. Огромные зияющие трещины покрывали их до самого верха. Окна были разбиты. И что-то похожее на жесткие высокие травы росло вокруг. Он рисовал картину разрушения и тяжелого, вечного, мертвого уныния.

– Джек, он рисует трущобы! – воскликнул Лео. Да, он действительно рисовал гниющие развалины. Здания, простоявшие годы, возможно, десятилетия, они давно миновали эпоху расцвета и клонились к закату своего существования, к дряхлости и полной запущенности.

Показывая пальцем на зияющую трещину, которую он только что пририсовал, Манфред неожиданно сказал:

– Баб… биш…

Его рука стремительно чертила сорные травы и зияющие провалы разбитых окон. Он снова произнес:

– Габ… биш…

И смотрел на изображенное, испуганно улыбаясь.

– Что это значит, Манфред? – спросил Джек.

Ответа не последовало. Мальчик продолжал стремительно рисовать. Под его рукой с каждым новым штрихом прямо на глазах здания становились все старше и старше.

– Пошли, – хрипло сказал Лео.

Джек забрал у мальчика бумагу, карандаши и поставил его на ноги. Все трое забрались в вертолет.

– Посмотри, Джек, – сказал Лео. Он внимательно разглядывал рисунок ребенка. – Он что-то написал над входом в здание.

Кривыми, неровными буквами Манфред написал: «AM-WEB».

– Название дома, наверное, – предположил Лео.

Сразу узнав аббревиатуру, которая означала сокращенный девиз их кооператива «Alle menschen werden bruder», Джек сказал сдавленным голосом:

– Это «Все люди станут, как братья» – написано на вывеске кооператива. – Он хорошо помнил эту фразу.

Снова взяв цветные карандаши, Манфред продолжил работу. Он начал что-то дорисовывать в верхней части рисунка. Джек узнал темных птиц.

Огромных, черных, похожих на стервятников птиц.

В одном из разобранных окон Манфред нарисовал круглое лицо с глазами, с носом и со скорбно опущенными уголками рта, сведенного в немом отчаянии.

Кто– то в здании, глядящий тихо и безнадежно, словно попал в капкан.

– Да, – сказал Лео, – интересно. – Его лицо приняло крайне сердитое выражение. – Почему ему захотелось нарисовать такое запустение? Мне кажется, ему не нравятся эти дома. А иначе почему он не нарисовал их новыми, чистыми, с играющими перед ними детьми, с домашними животными, довольными людьми?

– Вероятно он рисует то, что видит.

– Ну, если мальчик так видит, то он действительно больной, возмущенно сказал Лео. – Столько ярких, удивительных вещей он мог бы нарисовать вместо этого. Почему он не хочет их замечать?

– Возможно, у него нет выбора, – сказал Джек. «Габбиш», – мысленно повторил он. Хотелось бы знать, могло ли это слово означать время? Силу, которую хотел изобразить мальчик, означавшую разложение, ухудшение, разрушение и наконец саму смерть? Сила, проявляющаяся везде, во всем, во вселенной. И все это он видит?

«Если так, – думал Джек, – неудивительно, что ребенок страдает аутизмом и не может общаться с нами.» Вид распадающегося космоса не является полным отражением сущности времени. Потому что время является еще элементом созидания, процессом созревания и роста. И, очевидно, Манфред не ощущает времени в таком аспекте.

Неужели он болен оттого, что видит распад вещей? Или, наоборот, он видит его из-за своей болезни? Бессмысленный вопрос – один из тех, на которые не существует ответа. Так или иначе, взгляд Манфреда на реальность, когда он видит только разрушительную силу времени и не замечает созидающей, является патологическим, и с нашей точки зрения он безнадежно больной человек. Ребенок воспринимает жизнь только в наиболее отталкивающем ракурсе.

«И люди говорят о душевной болезни, как о бегстве от сложностей реальной действительности», – подумал Джек. Его лихорадило от собственных мыслей. Недуг представлял собой чудовищное сжатие и сужение многообразной жизни в единственную нить, приводящую в конце концов в сырую, разлагающуюся могилу, место, где ничего не происходит.

«Бедный, проклятый Богом ребенок, – с жалостью думал Джек. – Как он живет день за днем, глядя на мир такими глазами?»

В мрачном настроении он сосредоточился на управлении вертолетом. Лео, созерцая пустыню, выглядывал в окно. А Манфред со скорбным, испуганным выражением на лице продолжал стремительно водить карандашом по бумаге.

…Они габлдали и габлдали. Он закрыл руками глаза, но продукты распада стали проникать через нос… А затем он увидел место. То, где он состарился. Они бросили его там и габбиш кучами лежал на нем и наполнял собой воздух.

– Как тебя зовут?

– Стинер, Манфред.

– Возраст.

– Восемьдесят три.

– Привит против оспы?

– Да.

– Какие-нибудь венерические заболевания?

– Ну, немного триппер и все.

– Этого мужчину в венерическое отделение.

– Сэр, мои зубы. Они – в сумке, вместе с глазами.

– Ваши глаза… ах, да. Дайте мужчине его зубы и глаза, прежде чем отправите в венерическое отделение. А как ваши уши, Стинер?

– Я нацепил их, сэр. Спасибо, сэр.

Они привязали его руки к кровати, так как он пытался оттолкнуть катетер. Повернувшись лицом к окну, он лежал, глядя через запыленное треснувшее стекло окна.

За окном непонятное насекомое на длинных ногах пробиралось по каким-то кучам. Оно ело, когда нечто раздавило его и двинулось дальше, а насекомое так и осталось, расплющенное, с мертвыми челюстями, вонзенными в то, чем оно питалось до того. А потом и зубы вылезли изо рта по обе стороны.

Он пролежал там сто двадцать три года, а когда вышла из строя искусственная печень, то ослабел и умер. Они отняли ему руки и ноги от туловища, так как те сгнили.

Он больше не мог пользоваться конечностями. Без помощи рук ему не оттолкнуть было катетер, что им очень не нравилось.

"Я долгое время провел в AM-WEB, – сказал он. – Нельзя ли раздобыть транзитный приемник? Мне очень нравится передача «Утренний клуб друзей Фреда», там звучит много популярных мелодий старых времен. Что-то за окном вызывает у меня сенную лихорадку. Должно быть, желтые цветущие травы.

Зачем им позволяют так сильно вырастать?"

Два дня он пролежал на полу в большой грязной луже, а потом его нашла хозяйка квартиры и вызвала карету скорой помощи, которая доставила его сюда. Он все время храпел, а теперь от этого проснулся. Когда ему подали грейпфрутовый сок, мог пошевелить только одной рукой, другая навсегда отнялась. А ему так хотелось продолжать изготовлять кожаные ремешки, они были такие очаровательные и на них приходилось тратить уйму времени.

Иногда он продавал их людям, которые появлялись в выходные.

– Ты знаешь, кто я, Манфред?

– Нет.

– Я – Арни Котт. Почему ты не смеешься или иногда хотя бы не улыбаешься, Манфред? Ты не любишь бегать и играть?

Габбиш посыпался из обеих глаз мистера Котта.

– Обычно он не слышит, Арни. Во всяком случае, нас интересует совсем другое.

– Что ты видишь, Манфред? Скажи нам, что ты видишь. Все эти люди, они собираются жить там? Это правда, Манфред? Ты видишь много людей, живущих там?

Он закрыл лицо руками и беспрерывный габл прекратился.

– Я не понимаю, почему этот ребенок никогда не смеется.

– Габл, габл…

Глава 10

Кожа мистера Котта скрывала мертвые кости, блестящие и влажные. Целый мешок костей, отливающих влажным блеском. Прозрачный череп глотал зелень, которая мгновенно распадалась.

Он видел кишащую габбишем жизнь, бурно протекающую под внешним покровом мистера Котта. А тем временем поверхностная человекоподобная оболочка произнесла:

– Я люблю Моцарта. Давайте послушаем эту запись. – На этикетке коробки было написано: «Симфония № 40 I.К.550». Мистер Котт стал вертеть ручки усилителя. – Дирижирует Бруно Вальтер, – объявил он гостям. Огромная редкость времен золотого века грамзаписи.

Отвратительные вопли и визги, похожие на предсмертные вскрики, раздались из громкоговорителей. Мистер Котт выключил магнитофон.

– Извините, – пробормотал он. Котт узнал звуки старого кодированного письма или от Рокингэма, или от Тимпла, или от Анны, от кого-нибудь из них. Одним словом, он понял, что запись случайно оказалась в его музыкальной библиотеке.

Потягивая содержимое своего стакана, Дорин Андертон возмущенно сказала:

– Какой отвратительный вой! Мог бы и пожалеть нас, Арни. Твое чувство юмора…

– Случайность, – серьезно перебил хозяин. Он разыскивал нужную ленту.

«Ладно, дьявол с ней», – раздраженно подумал Арни, и, обернувшись, произнес:

– Послушай, Джек! Конечно, извини за то, что я вызвал тебя, несмотря на приезд твоего отца, но мне очень хочется посмотреть на твои успехи с мальчуганом Стинера. Т-ты п-покажешь мне, о'кей? – От предвкушения интересного зрелища Арни стал заикаться. В ожидании ответа он пристально посмотрел на Джека.

Но тот даже не услышал его, так как, сидя на кушетке рядом с Дорин, оживленно о чем-то с ней беседовал.

– У нас не осталось водки! – громко произнес Джек, стукнув пустым стаканом по столу.

– Ради Бога, Джек, – взмолился Арни, – я хочу услышать, как идут дела. Можешь ты сообщить что-нибудь по этому поводу? Или вы двое собираетесь все время сидеть там, на кушетке, и только обниматься и шептаться?… Что-то я плохо себя чувствую…

Шатаясь, он прошел в кухню, где Гелиогабал, с тупым видом уставившись в журнал, сидел на высоком табурете.

– Приготовь-ка мне стакан теплой воды с питьевой содой, да поживее, приказал Арни.

– Да, да, Господин, – Гелиогабал захлопнул журнал и соскочил с табуретки, – я мигом. Почему вы их не пошлете подальше, Господин? Они совсем, совсем нехорошие, Господин. – Бликман вынул из аптечки над раковиной пакетик бикарбоната натрия и зачерпнул полную чайную ложку.

– А о ком же, по-твоему, мне следует заботиться? – спросил Арни.

С измученным усталым выражением лица в кухню вошла Дорин.

– Арни, думаю, мне пора домой. Я не могу долго выносить общество Манфреда, он непрерывно мельтешит перед глазами, бегает вокруг и не сидит на месте. Я совсем расклеилась. – Подойдя к Арни, она поцеловала его в ухо. – Спокойной ночи, дорогой.

– Как-то я читал о ребенке, воображавшем себя машиной, – сказал Арни.

– Он считал себя постоянно включенным. Я хочу сказать, что тебе следует остаться с этими «фруктами». Не уходи. Потерпи ради меня. Сам не понимаю, почему, но Манфред гораздо более спокоен, когда женщина рядом. Я чувствую, что Болен ничего не сделал, и хочу прямо сказать ему, что он – бездельник и дармоед.

Слуга бликман вложил ему в правую руку стакан теплой воды с питьевой содой.

– Спасибо. – Арни с облегчением стал пить.

– Джек Болен, – вызывающе заявила Дорин, – проделал прекрасную работу в сложнейших условиях. Я слышать не желаю про него ничего плохого. Слегка покачнувшись, она смущенно улыбнулась:

– Кажется, я немного пьяна.

– А кто из нас трезвый? – весело спросил Арни. Он обнял ее за талию свободной рукой. – Я тоже заболел от выпивки. Честно говоря, ребенок меня тоже достал. Я даже специально включил старую кодированную запись, и получил большое удовольствие, глядя на ваши обалдевшие рожи. – Поставив стакан, Арни расстегну верхние пуговицы ее блузки. – А ну, отвернись, Гелио! Давай, читай свою дурацкую книжку! – Бликман молча отвернулся.

Удерживая Дорин одной рукой, Арни другой расстегнул остальные пуговицы блузки и принялся за юбку. – Они опередили меня. Эти говнюки с Земли рыскают повсюду, куда только ни кинь взгляд. Мой человек в космопорту сбился со счета, а они все продолжают прибывать. Ну, ладно, пойдем-ка лучше в постельку. – Он стал целовать ей ключицу, постепенно сползая губами все ниже и ниже. Ее голова запрокинулась.

Оставшийся в гостиной с Манфредом Джек Болен стал возиться с магнитофоном, неуклюже пытаясь заправить новую ленту. Целиком сосредоточенный на своем занятии, он опрокинул свой пустой стакан.

«Что же произойдет, если они все-таки захватят землю раньше меня? думал Арни, приближаясь к Дорин и медленно кружась с ней по кухне. – Вдруг я не смогу ее перекупить? Тогда лучше сразу умереть! – Он заваливал девушку на спину, не переставая размышлять над мучившим его вопросом. Должно же там найтись место и для меня! Я слишком люблю красную планету, чтобы так просто отдать ее первому встречному».

Из гостиной приглушенно донеслась музыка – Джеку Болену наконец удалось попасть в нужную кнопку.

Дорин больно ущипнула Арни, после чего, оставив девушку приводить себя в порядок, он вернулся в гостиную, уменьшил громкость звучания музыки и твердо сказал:

– Итак, Джек, давай вернемся к делу.

– Хорошо, – покорно согласился тот.

Выйдя из кухни вслед за Арни, застегивая на ходу блузку, Дорин сделала широкий круг, стараясь как можно дальше обойти Манфреда, который, стоя на четвереньках, наклеивал вырезки из журналов на большой разложенный на полу кусок оберточной бумаги. На ковре вокруг мальчика повсюду виднелись белые пятна от канцелярского клея.

Подойдя к ребенку, Арни Котт низко нагнулся над ним и спросил:

– Ты знаешь, кто я, Манфред?

Мальчик не ответил и ничем не показал, что хотя бы услышал его.

– Я – Арни Котт, – продолжал тот. – Почему ты не смеешься или иногда хотя бы не улыбаешься, Манфред? Ты не любишь бегать и играть? – Он ощутил глубокую жалость к мальчику.

Запинаясь, Джек Болен сказал хриплым, дрожащим голосом:

– Обычно он не слышит, Арни. Во всяком случае, нас интересует совсем другое. – Его взгляд был пьян, рука со стаканом тряслась. Но Арни не обратил внимания на реплику и продолжал допрос:

– Что ты видишь, Манфред? Скажи нам, что ты видишь. – Он подождал, но в ответ была только гнетущая тишина. Не издавая ни звука, мальчик сосредоточенно клеил. Он создал какой-то странный коллаж на бумаге: зубчатая полоска зеленого и серого, плотный, угрожающий перпендикуляр.

– Что это значит? – спросил Арни.

– Одно место, – сказал Джек. – Здание! Я принес его с собой. – Он ненадолго вышел и вернулся с толстым конвертом, из которого достал большой, сложенный в несколько раз детский рисунок цветными карандашами и дал его Арни. – Это находится здесь. Ты хотел, чтобы я установил связь с ним… ну… я… это сделал. – У него случилось некоторое затруднение с произношением последних слов, казалось, язык застревал во рту.

Однако Арни не обратил внимания на то, что механик был в стельку пьян. Арни привык: его гости обычно здорово накачивались спиртным. Крепкие напитки были достаточной редкостью на Марсе и когда люди наконец добирались до них, как это случалось в квартире Арни, они обычно поступали так же, как Джек Болен. То, что действительно имело значение, так это задача, поставленная перед ним. Арни взял рисунок и принялся рассматривать.

– Это? – неуверенно спросил он. – А что еще?

– Больше ничего.

– А как обстоят дела с показывающей медленные картины комнатой?

– Никак, – ответил Джек.

– Может ли мальчик читать будущее?

– Абсолютно, – подтвердил он. – В этом нет никакого сомнения. Рисунок – доказательство, если, конечно, он не слышал нашу беседу. – Повернувшись к Дорин, Джек медленно выговорил хриплым голосом:

– Как ты думаешь… он слышал… нас? Н-нет… ты не была с нами. Это был мой… папа. Я не думаю, что он слышал. Послушай, Арни. Ты не предполагал увидеть такое.

Думаю, что рисунок не имеет для тебя никакого значения. Это случится не скоро. Рисунок никто не предполагал увидеть. На нем изображено то, что произойдет через столетие, когда все разрушится.

– Что, черт возьми, все это значит? – чуть не крикнул Арни. – Я не могу ничего разобрать на рисунке рехнувшегося ребенка, объясни мне!

– AM-WEB, – произнес Джек заплетающимся языком. Огромный-преогромный жилой массив… Тысячи людей живут там… Величайший на Марсе… Только, согласно рисунку, разваливается на куски.

Наступила тишина. Арни стоял, ошарашенный тем, что он услышал.

– Тебе, наверное, не интересно? – спросил Джек.

– Совершенно, – сердито проворчал Арни. Он обратился к Дорин, задумчиво стоящей в стороне:

– Ну, а ты понимаешь хоть что-нибудь?

– Нет, дорогой, – ответила девушка.

– Джек, – злился Арни, – я вызвал тебя сюда, чтобы получить ответ о проделанной работе. И все, что я получаю, – невразумительный рисунок. Где же этот большой массив?

– В горах Рузвельта, сказал Джек.

Арни почувствовал, как у него почти остановилось сердце и лишь потом с перебоями продолжало работу.

– О, да, я вижу, – упавшим голосом почти прошептал он. – Я понимаю.

Видя его реакцию, Джек, ухмыляясь, сказал:

– А-а! Я понял, что тебе нужно. Именно это тебя и интересовало!

Знаешь, Арни, ты думаешь, что я – безразличный ко всему шизофреник. И Дорин так думает, и мой отец… Но в действительности меня очень заботит то, что вызывает и ваш интерес. Я могу выдать тебе много информации о планах ООН в горах Рузвельта. Что еще ты хочешь знать о них? Там будут не электростанция и не парк. Это связано с развертыванием кооперативного движения. Многокомпонентное, бесконечно большое строение, с супермаркетами и пекарнями, центр его – в каньоне Волласа.

– И ты все узнал от ребенка?

– Нет, – ответил Джек, – от отца.

Они долго и молча смотрели друг на друга.

– Твой отец – земельный спекулянт? – наконец спросил Арни.

– Да, – ответил Джек.

– И он на днях прибыл с Земли?

– Да, – подтвердил он.

– Господи! – простонал Арни, обращаясь к Дорин. – Господи! Отец этого парня! И он уже купил всю землю!

– Да, – коротко подтвердил Джек.

– Хоть что-нибудь осталось? – спросил Арни.

Джек отрицательно покачал головой.

– О, Господи! – причитал Арни. – И он еще у меня в штате! Со мной еще никогда не случалось такого несчастья!

– Я до самого последнего момента не знал, что именно это ты хотел выяснить, Арни, – оправдывался Джек.

– Да, это правда, – грустно согласился тот. И, обращаясь к Дорин, подтвердил:

– Я действительно никогда не говорил ему, зачем мне нужно знать будущее, так что это не его вина. – Арни поднял уже бесполезный рисунок мальчика. – Так вот как все будет выглядеть.

– Возможно, – ответил Джек. – Только в самом конце.

Обратившись к Манфреду, Арни грустно заметил:

– Ты, оказывается, действительно обладаешь информацией. Но мы, к сожалению, слишком поздно ее получили.

– Слишком поздно, – как эхо повторил Джек. Он, казалось, все понял и выглядел удрученным. – Извини, Арни. Мне действительно очень даль. Тебе следовало сказать мне…

– Я не виню тебя, – сказал Арни. – Мы все еще друзья, Болен. Это только досадная неудача. Ты совершенно искренен со мной, я это вижу. Он уже оформил сделку, твой папа? Как это обычно делается?

– Он представляет группу инвесторов, – хрипло сказал Джек.

– Естественно, – ответил Арни. – С неограниченным капиталом. Так или иначе, что делать! Я не могу с ним конкурировать. Я только один. – Он обратился к Манфреду:

– Все эти люди… – Он указал на рисунок, – они собираются жить там? Это правда, Манфред? Ты видишь много людей, живущих там? – Его голос срывался на крик.

– Пожалуйста, Арни, – сказала Дорин. – Успокойся, я не могу спокойно смотреть, как ты выходишь из себя, тебе нельзя так волноваться.

Повернув к ней голову, Арни сказал глухим голосом:

– Я не понимаю, почему этот ребенок никогда не смеется.

Внезапно мальчик произнес:

– Габл, габл.

– Да, – сказал Арни с огорчением. – Правда. Это лучший способ связи с тобой. – Габл, габл. – Затем он повернулся к Джеку. – Ты установил прекрасный контакт с ним, как я понимаю.

Джек ничего не ответил. Он выглядел хмурым и обеспокоенным.

– Я вижу, что потребуется немного больше времени, – сказал Арни, чтобы установить речевое общение с ним. Верно? Очень жаль, но мы не будем продолжать. Я не собираюсь больше возиться с ребенком.

– Я тоже не вижу причин, зачем это нужно, – подавленно сказал Джек.

– Да, – решил Арни. – Значит, так. Это конец твоей работы.

– Но Джека еще можно использовать для… – вмешалась Дорин.

– Ах да, конечно, – спохватился Арни. – Так или иначе, мне нужен искусный механик. У нас тысяча единиц различного оборудования, которое ломается каждый божий день. Хочу сказать, что теперь ты будешь заниматься ремонтом всей этой техники здесь. Ребенка отошли обратно в лагерь. AM-WEB.

Да, кооперативным домам всегда давали странные названия, вроде этого.

Кооперативное движение вторгнется на Марс! Огромное хозяйство. Дорого же они заплатят за землю этим грабителям. Передай от меня своему отцу, что он очень ловкий мошенник.

– Мы можем пожать друг другу руки в честь нашего дальнейшего сотрудничества, Арни? – спросил механик.

– Конечно, Джек! – Арни протянул ему руку, и они, пристально глядя в глаза друг другу, обменялись долгим и крепким рукопожатием.

– Я рассчитываю еще не раз воспользоваться твоим мастерством, Джек.

Между нами – не конец, а только начало. – Выпустив руку Болена из своей, он ушел в кухню, чтобы в одиночестве обдумать события.

Через некоторое время в кухню вошла Дорин.

– Ужасные новости для тебя, правда? – сказала она, обвивая его руками.

– Очень плохие, – сказал Арни. – Худшие из всех, которые мне довелось услышать в последнее время. Но я справлюсь. Я не боюсь кооперативов.

Левистоун. Гидротехники появились здесь первыми и не собираются никому уступать. Если бы я догадался начать проект с мальчуганом Стинера раньше, то стал бы действовать по-другому. Уверен, что Джек здесь ни при чем. – Но в глубине души он все же говорил себе: «Ты работал против меня, Джек. Все время. Ты работал на своего отца. С самого начала. С того самого дня, как я вызвал тебя в первый раз».

Арни вернулся в гостиную. Мрачный Джек молча крутил ручки магнитофона.

– Не расстраивайся так сильно, – сказал ему Арни.

– Спасибо, – ответил Джек. Его глаза были пусты. – Я чувствую, что здорово подвел тебя.

– Да нет же, – уверял Арни. – Ты не подвел меня, Джек. Никто не виноват в том, что случилось.

Игнорируя взрослых, Манфред Стинер продолжал усердно клеить.

Во время полета к дому из горного района, где они побывали с отцом, Джек мысленно задавал себе вопросы: «Нужно ли показать рисунок мальчика Арни? Должен ли я захватить его с собой в Левистоун? Но этого так мало… и к тому же совершенно не похоже на то, что от меня ожидают».

В глубине души он понимал, что в любом случае уже ночью рисунок следует показать Арни.

– Очень мрачное место, – сказал отец, кивая на пустыню, медленно проплывавшую внизу. – Люди так нуждаются в ремонтниках – тебе следует гордиться своей профессией. – В действительности его внимание полностью захватили карты. Он говорил машинально, чтобы просто поддержать беседу.

Щелкнув выключателем радиопередатчика, Джек начал вызывать Левистоун.

– Извини, папа, мне нужно срочно переговорить со своим боссом.

Шумы радио привлекли внимание Манфреда. Прервав свое рисование, он поднял голову.

– Я возьму тебя с собой, – сказал ему Джек.

Наконец связь установилась.

– Привет, Джек, – раздался громкий голос Арни. – Я как раз пытаюсь с тобой связаться. Можешь ты…

– Мне необходимо увидеться с тобой сегодня вечером, – перебил Джек.

– А не раньше? Как насчет того, чтобы встретиться сразу после полудня?

– Боюсь, раньше позднего вечера я не смогу, – сказал Джек. – Пока…

– он слегка замялся, – мне нечего сказать тебе раньше вечера.

«Когда я окажусь рядом с Арни, – подумал Джек, – он вытянет из меня всю информацию о кооперативном проекте ООН. Я лучше дождусь, пока папа зарегистрирует свою заявку, и после уже не будет иметь никакого значения, если Арни узнает об этом».

– Хорошо, встретимся вечером, – согласился Арни. – Буду с нетерпением ждать, Джек. Уверен, что ты принесешь мне важные новости.

Джек поблагодарил, попрощался и выключил передатчик.

– Твой босс говорит как джентльмен, – сказал отец, когда связь закончилась. – Он определенно уважает тебя. Полагаю, что ты со своими способностями имеешь большое значение для его организации.

Джек молчал. Он чувствовал себя виноватым.

– Нарисуй картинку, – попросил он. – Что произойдет сегодня вечером между мной и мистером Коттом? – Джек взял у мальчика лист, на котором тот рисовал, и дал чистый. – Ну, Манфред? Ты можешь заглянуть в сегодняшнюю ночь? Ты, я, мистер Котт в его квартире.

Мальчик схватил голубой карандаш и начал рисовать. Джек управлял вертолетом и одновременно следил за рукой ребенка.

Манфред рисовал с большим старанием. Сначала Джек ничего не мог разобрать. А затем понял, что мальчик рисовал сцену. Двое мужчин. Один ударил другого в глаз.

Внезапно Манфред закатился долгим истерическим смехом и крепко сжал рисунок.

Похолодев внутри, Джек перенес свое внимание на приборы. Он почувствовал знакомую испарину – проклятый пот беспокойства. Так вот как это произойдет! – подумал он. – Драка между мной и Арни! А ты, возможно, будешь ее свидетелем… Или, по крайней мере, узнаешь о ней однажды.

– Джек, – сказал Лео, – не отвезешь ли ты меня в юридическую компанию? Хочу зарегистрировать свои бумаги. Отправимся прямо туда, не заезжая домой. Должен признаться – я беспокоюсь. Чутье подсказывает, что какие-нибудь местные дельцы могут помешать, мне нельзя быть слишком беспечным.

– Я могу повторить только одно: то, чем ты занимаешься, – аморально.

– Позволь мне самому разобраться с нравственным аспектом моей работы, – резко сказал отец. – Это мой бизнес, Джек. Я не собираюсь ничего в нем менять.

– Барышник, – пробурчал Джек.

– Не буду препираться с тобой, – отрезал отец. – Это не твое дело. Но если ты не хочешь мне помочь после того, как я преодолел миллионы миль труднейшего пути, то, думаю, лучше мне для передвижения воспользоваться общественным транспортом. – Его тон оставался ровным, но он покраснел от негодования.

– Я отвезу тебя, – сказал Джек.

– Лучше высади меня, я не хочу подвергаться осуждению, – ответил отец.

Джек промолчал. Он развернул вертолет на юг и полетел в Пакс-Гроув, штаб-квартиру ООН на Марсе.

Тем временем голубым карандашом Манфред дорисовал второго человека, которого ударили в глаз. Как видел Джек, этот мужчина, умирая, лежал на полу. «Это я? – мысленно спрашивал он. – Или Арни?»

Мертвые кости под кожей мистера Котта были блестящими и влажными.

Мешок костей, грязных и одновременно влажно блестевших. Прозрачный череп поглощал зелень, которая внутри него мгновенно превращалась в прах.

Джек Болен тоже представлял собой мешок, наполненный всеразрушающим габбишем. Внешняя оболочка обманчиво хорошо выглядела и приятно пахла. Он видел, как она склонилась над мисс Андертон, желанной, в высшей степени.

Неживая человекоподобная структура изливала свою влажную, липкую похоть на девушку и мертвящие, сумасшедшие слова срывались с губ.

– Я люблю Моцарта, – сказал мистер Котт. – Давайте послушаем эту запись. – Он повертел ручками усилителя. – Дирижирует Бруно Вальтер.

Огромная редкость времен золотого века грамзаписи.

Отвратительные вопли и визги, похожие на предсмертные вскрики, раздались из громкоговорителя. Мистер Котт выключил магнитофон.

– Извините, – пробормотал он.

Очнувшись от резких звуков, Джек Болен вдохнул запах женщины, сидящей рядом с ним, увидел блестящую испарину на ее верхней губе, из-за губной помады похожий на разрез рот. Ему захотелось до крови укусить ее губы.

Появилось мучительное желание схватить девушку за груди, и вдруг он почувствовал, что уже держит их в руках. Он стал ласкать их и ему стало весело.

– Какой отвратительный вой! Мог бы и пожалеть нас, Арни. Твое чувство юмора…

– Случайность, – ответил Арни. Он полез за другой записью.

Протянув руку, Джек Болен коснулся женского лона. Под юбкой не было белья. Он гладил ей бедра, а она, раздвинув ноги, уперлась в него коленями и прогнула спину. «Я не могу ждать, пока мы выберемся отсюда и останемся одни, – подумал Джек. – Господи, как я хочу почувствовать ее тело не через одежду!» Он судорожно схватил руками ее лодыжку и она застонала от боли, вымученно улыбнувшись.

– Послушай, Джек! – сказал Арни, оборачиваясь к ним. – Конечно, извини… – его фраза оборвалась на полуслове. Остального Джек не слышал.

Сидевшая рядом женщина что-то говорила ему. Она торопливо шептала: «Я не могу больше ждать.» Ее дыхание стало свистящим и частым, лицо приблизилось, огромные немигающие глаза как будто сверлили его. Никто из них не замечал Арни. В комнате стояла полная тишина.

Арни сказал что-то важное? Потянувшись, Джек взял стакан, но тот был пуст.

– У нас не осталось водки, – сказал он, стукнув стаканом по кафельному столику.

– Ради Бога, Джек, – сказал Арни, – я хочу услышать, как идут дела.

Можешь мне сообщить что-нибудь по этому поводу?…

Продолжая что-то говорить, он вышел из гостиной в кухню, и его голос стал неразборчивым. Женщина с податливым ртом по-прежнему пристально смотрела на Джека… Кажется, он крепко прижал ее у себе, так, что она едва дышала. "Нужно выбраться отсюда в какое-нибудь другое место, где мы будем одни, – думал Джек. А затем он обнаружил, что они остались одни в комнате. Арни вышел и не мог их увидеть. Арни беседовал в кухне со служителем-бликманом. Итак, они остались совершенно одни.

– Не здесь, – прошептала Дорин. Ее тело трепетало и не сопротивлялось, когда он крепко обнял ее за талию, она хотела того же. Ее охватила страсть. – Да, – прошептала она. – Только поторопись. – Ногти девушки впились в его плечи, вздрагивая и постанывая, она зажмурилась. Моя юбка расстегивается сбоку, – тихо сказала она.

Низко над ней склонившись, он увидел, что ее томная, увядающая красота исчезла. Желтые трещины прорезали ее испорченные зубы, проваливающиеся в десна, которые были зеленые и сухие. Она кашлянула и обдала его лицо большим количеством затхлой пыли. «Габлер-Разрушитель проник в нее», – подумал Джек, прежде чем овладеть ею. Итак, он позволил девушке умереть! Она легла на спину, ее переломанные кости издавали сухие щелкающие звуки.

Ее глаза стали прозрачными и темными, какое-то густо покрытое волосками насекомое, пытаясь выкарабкаться из глазницы, осторожно трогало усиками жесткие, похожие на мех ресницы. Крошечный, размером с булавочную головку глазок то появлялся, то исчезал, насекомое извивалось, глядело сквозь хрусталик мертвого глаза туда-сюда, на него, Джека. Было совершенно невозможно определить, кто оно или что оно, насекомое не могло до конца разрушить оболочку глаза и выбраться наружу.

Как спелые дождевики, ее груди треснули и выпустили целое облако спор, он почувствовал запах плесени возраст Габлера, который давно проник в ее внутренности и теперь пытался выбраться наружу.

Дернулся мертвый рот, а потом со дна глубокой трубки, заменившей горло, послышалось сиплое шипение: «Ты был дос-с-статочно быс-с-стрым», после чего голова отвалилась окончательно, обнажая белый заостренный, похожий на сухую палку конец шейного выступа.

Джек выпустил ее из рук и она совершенно рассыпалась в маленькую, высохшую, почти плоскую кучку прозрачных, невесомых, как змеиная кожа, покровов, которые он отмел от себя рукой. И в то же время, к своему удивлению, он услышал ее голос, доносившийся из кухни.

– Арни, думаю, мне пора домой. Я не могу долго выносить общество Манфреда, он непрерывно мельтешит перед глазами, бегает вокруг и не сидит на месте.

Повернув голову, Джек увидел через дверной проем Дорин и Арни, стоящих очень близко друг к другу. Она целовала его в ухо.

– Спокойной ночи, дорогой.

– Как-то я читал о ребенке, воображавшего себя машиной… – сказал Арни.

Дверь в кухню захлопнулась, и Джек больше не мог видеть их и слышать.

Потирая лоб, он попытался разобраться в своих ощущениях. «Я действительно пьян. Что со мной случилось? Мозги раскалываются…» Он мигал глазами, пробуя собраться с мыслями. Недалеко от кушетки, на ковре, улыбаясь самому себе, Манфред Стинер вырезал картинки из журнала тупыми ножницами. Шелест бумаги отвлекал Джека, не позволяя сфокусировать внимание.

Из– за двери в кухню послышались тяжкие вздохи, а затем вымученные продолжительные стоны. Что они делают? Все трое: она, Арни и служитель-бликман? Вместе… Стоны стали тише и наконец вовсе прекратились. Наступила тишина.

«Как бы я хотел очутиться дома, – сказал себе Джек, совершенно обескураженный происходящим. – Хотелось бы выбраться отсюда, но как?»

Чувствуя ужасные слабость и нездоровье, он сидел на кушетке, не в силах встать, двигаться, думать.

Голос в его мозгу отчетливо произнес: «Габл, габл, габл. Я – габл, габл, габл».

«Стоп!» – приказал ему Джек.

«Габл, габл, габл», – продолжал голос.

Пыль со стен падала на Джека. Комната скрипела от возраста и гниющей вокруг пыли. «Габл, габл, габл, – говорила комната. – Габлер здесь, чтобы сгаблать тебя и превратить в Габбиш».

Встав на ноги, пошатываясь, Джек ухитрился шаг за шагом добраться до магнитофона. Он подобрал коробку, открыл ее, вытащил бобину. После некоторых безуспешных попыток ему удалось насадить ее на ось воспроизводящего устройства.

Дверь в кухню приоткрылась и чей-то глаз воззрился на него.

"Я должен выбраться отсюда, – лихорадочно бормотал про себя Джек. – Я должен поломать, отбросить от себя ЭТО, отразить, или буду уничтожен.

ОНО сожрет меня".

Джек судорожно крутанул ручку громкости, и оглушительная музыка загрохотала и загремела по комнате, наполняя невообразимым шумом стены и обстановку, она вырвалась через приоткрытую дверь в кухню, сметая все и вся на своем пути.

Кухонная дверь с грохотом сорвалась с петель и подглядывавшая за ним тварь торопливо отскочила от нее, подхваченная ревом музыки. Тварь тянулась к магнитофону, пытаясь нащупать ручку уровня громкости.

Неожиданно музыка стихла.

Но ей удалось сделать свое дело. Джеку стало значительно лучше, и он, слава Богу, опять чувствовал себя в здравом уме.

Высадив отца возле офиса юридической фирмы, Джек Болен отправился вместе с Манфредом в Левистоун к Дорин Андертон.

Приоткрыв дверь и увидев их на пороге, Дорин удивленно спросила:

– Что это значит, Джек? – Распахнув дверь, она впустила их в дом.

– Сегодня вечером случиться несчастье, – ответил он.

– Ты уверен? – девушка села напротив. – Тебе следует исчезнуть?

Видимо, да. Но, может быть, ты ошибаешься?

– Манфред сообщил мне об этом. Он уже видел это.

– Не бойся, – мягко сказала Дорин.

– Да, я действительно боюсь, – согласился Джек.

– Почему произойдет несчастье?

– Не знаю. Манфред не сообщил мне.

– О! – Дорин всплеснула руками. – Ты установил контакт с ним!

Удивительно! Как раз то, что нужно Арни.

– Надеюсь, ты пойдешь к нему, – попросил Джек.

– Да. Но вряд ли я могу чем-нибудь помочь. Разве мое мнение чего-нибудь стоит? Я уверена, что Арни будет доволен. Думаю, у тебя нет причин для беспокойства.

– Сегодня наступит развязка, – сказал Джек, – в наших с Арни отношениях. Я знаю точно, но не понимаю, почему. – Он почувствовал в животе острую резь.

– Для меня совершенно очевидно, что Манфред не только знает будущее, но и в некотором смысле контролирует его. Он может сделать так, чтобы события пошли по наихудшему из возможных вариантов, потому что это кажется естественным для него, такой у него способ видения реальности. Это означает, что, находясь с ним рядом, мы становимся частью его реальности.

Она просачивается в нас и замещает наш собственный взгляд на вещи.

Привычные события вовсе не происходят. Я испытываю необычные ощущения.

Раньше у меня никогда не было таких предчувствий.

Джек резко замолчал.

– Ты просто проводишь с Манфредом слишком много времени, – сказала Дорин. – В твоей душе есть определенные тенденции… – она помялась, подыскивая слова, как бы получше выразиться, – нестабильные тенденции, Джек, родственные ему. Тебе полагалось перетащить его в наш мир, в реальность современного общества… А вместо этого… Не втянул ли он тебя в свою собственную реальность? Хотя не думаю, что в вашей теории есть хоть капля смысла, скорее всего, она ошибочна с начала и до самого конца. Будет лучше, если ты прекратишь возню с этим мальчиком… – Она посмотрела на Манфреда, пристально разглядывавшего что-то на улице из окна ее квартиры.

– Неужели тебе нечего делать, как только возиться с ним!

– Слишком поздно что-то менять, – уныло пробормотал Джек.

– Ты не психотерапевт, не доктор, – доказывала девушка. – Одно дело, когда Милтон Глоб изо дня в день контактирует с аутистами и шизофрениками, другое дело – ты! Ты – всего лишь ремонтник, вляпавшийся в историю благодаря тому, что моча в очередной раз ударила в голову Арни. Ты, к несчастью, оказался в одной комнате с ним, ремонтируя кодировщик, и благодаря этому связался с ним. Тебе нельзя быть таким пассивным, Джек! Ты позволяешь своей жизни протекать случайным образом. Неужели ты не понимаешь, что единственная причина твоих бед – твоя пассивность?

После некоторой паузы Джек произнес:

– Думаю, что да.

– Так откажись от работы.

– У шизофреников есть тенденция к пассивности, я знаю.

– Будь решительным, перестань возиться с мальчиком. Позвони Арни и скажи ему, что ты просто не способен справиться с Манфредом. Арни отправит его обратно в лагерь, где им займется Милтон Глоб. Они построят комнату с замедленным изображением, в лагере ведь приступили к работе над ней, не так ли?

– Им никогда не справиться с такой задачей. Глоб говорил о доставке оборудования с Земли, ты же понимаешь, что это значит?

– Ты же никогда не справишься с этой задачей, – сказала Дорин, потому что задолго до окончания работы ты свихнешься. Я тоже могу заглянуть в будущее, и знаешь, что я вижу? У тебя будет немало серьезных душевных срывов, еще чаще, чем раньше. Ты совсем заболеешь, если продолжишь работу. У тебя уже началось обострение шизофрении, паника вернейший признак. Я права?

Он согласно кивнул.

– Я видела ее проявление у брата, – продолжала Дорин. – Если хоть раз увидеть, как шизофреническая паника ломает человека, то никогда уже не забудешь этого. Вокруг них происходит сжатие реальности… Время, пространство, причины, следствия – все сужается в их представлении. Может, и с тобой случилось то же самое? Ты говоришь, что будто бы невозможно избежать роковой встречи с Арни, в тебе чувствуется глубочайшая депрессия от необходимости принять решение. Ты очень изменился, Джек. – От волнения ее грудь вздымалась и опускалась. – Я позвоню Арни и заявлю, что ты выходишь из игры, и ему необходимо подыскать кого-нибудь другого, чтобы закончить работу с Манфредом. И еще я добавлю от себя, что ты не добился никакого прогресса, что вообще как для тебя, как и для него, совершенно бесполезно возиться с этой затеей. У Арни и раньше случались причуды, он носится с ними несколько дней или даже недель, а потом забывает о них.

Думаю, и о предсказании будущего он скоро забудет.

– Об этом он не забудет, – мрачно промолвил Джек.

– Давай попытаемся, – настаивала девушка.

– Нет, – сказал Джек. – Я должен встретиться с Арни сегодня вечером и представить ему доклад о своих успехах. Я обещал, я обязан, я должен так поступить.

– Ты – набитый дурак, – констатировала Дорин.

– Я знаю, – ответил Джек. – Но совсем по другой причине, а не по той, о которой ты думаешь. Да, я – глупец, потому что берусь за работу, не задумываясь о ее последствиях. Я… – он запнулся на полуслове. Возможно, ты это и хотела сказать. Я не способен работать с Манфредом. И хватит об этом.

– Ты стремишься навстречу судьбе. Что ты хочешь показать Арни вечером? Покажи мне сейчас.

Достав плотный конверт, он вытащил из него рисунок Манфреда и протянул ей. Долгое время Дорин молча изучала его, а потом вернула обратно.

– Какой зловещий, патологический рисунок, – произнесла она едва слышно. – Я догадываюсь, что это – загробный мир, не так ли? Так вот что он рисует… Мир после смерти. И под слиянием мальчика ты тоже начинаешь его видеть. Ты хочешь показать Арни рисунок загробного мира? Ты, должно быть, потерял чувство реальности, если воображаешь, что Арни обрадуется при виде этой гадости! Сожги его.

– Да не такой уж и странный этот рисунок, – сказал Джек, глубоко взволнованный ее реакцией.

– Да-а! – протянула Дорин. – Это и есть тот самый ужасный знак, который определил твою дальнейшую судьбу. Ты это хотел сказать в начале нашего разговора?

Он кивнул.

– Тогда я абсолютно права, тебе необходимо немедленно бросить работать с мальчиком.

– Я буду продолжать, – сказал Джек. – Увидимся вечером.

Пройдя к окну, он тронул Манфреда за плечо.

– Пойдем. Мы еще увидим сегодня вечером эту леди у мистера Котта.

– До свидания, Джек, – сказала Дорин, провожая их до двери. Ее большие темные глаза выражали отчаяние. – К сожалению, я ничем не могу удержать тебя. Ты изменился. Только вчера ты еще был жив, а теперь стал умирать… Ты знаешь об этом?

– Нет, – отрезал Джек, – я не думал на эту тему. – Он не удивился, услышав последнее заявление девушки, так как сам чувствовал давящую, сжимающую сердце тяжесть на своих конечностях. Наклонившись, он поцеловал девушку в полные сочные губы. – Надеюсь увидеть тебя вечером.

Она долго стояла в дверях и молча глядела им вслед.

В оставшееся до встречи с Арни Коттом свободное время Джек решил побывать в Общественной школе и встретиться с сыном. Там, в самом ужасном для него месте, он узнает: права ли Дорин, утверждавшая, что его чувство реальности изменилось под воздействием подсознательного влияния Манфреда.

Общественная школа представлялась Джеку критическим местом, которое выявит его истинное состояние. Чем ближе они подлетали к школе, тем отчетливее он ощущал, как в глубине души разверзалась пропасть, в которую ему предстояло, набравшись мужества, заглянуть еще раз. Крайне любопытно было взглянуть на реакцию Манфреда на Общественную школу и их преподобия обучающие машины. Джек имел твердое убеждение, что Манфред, столкнувшись лицом к лицу со «школьными учителями», проявит бурную реакцию, возможно, похожую на его собственную, а возможно – наоборот. Во всяком случае, Джек нисколько не сомневался, что отклик будет.

Затем он тоскливо подумал: «Наверное, уже слишком поздно что-нибудь изменить. Неужели Арни отменит работу только потому, что бесполезно что-либо предпринять? А не был ли я уже в его квартире сегодня? Который час?»

Промелькнула чудовищная мысль: «Я потерял чувство времени».

– Мы направляемся в Общественную школу, – бормотал он Манфреду. Тебе нравится эта идея? Смотри – школа, в которую ходит Дэвид.

Глаза мальчика оживленно сверкнули. Да, казалось, говорил он. Мне нравится. Пошли.

– О'кей, – проговорил Джек, только ценой невероятных усилий ухитряясь действовать рычагами управления. Он чувствовал себя на дне глубокого, вязкого моря, он едва мог дышать и совсем не имел сил двигаться. Что с ним случилось? Он не знал. Он изо всех сил старался удержать вертолет в воздухе.

Глава 11

Мертвые кости под кожей мистера Котта были блестящими и влажными.

Мешок костей, грязных и одновременно влажно блестевших. Прозрачный череп поглощал зелень, которая внутри него мгновенно превращалась в прах. Джек Болен тоже представлял собой мертвый мешок, набитый габбишем. Внешняя оболочка обманчиво хорошо выглядела и приятно пахла, он видел, как она склонилась над мисс Андертон, желанной в высшей степени. Неживая человекоподобная структура разливала влажную, липкую сущность все ближе и ближе к девушке, и мертвые, безумные слова выскакивали изо рта структуры и как горошины падали на мисс Андертон. Мертвые, безумные слова исчезали в складках ее одежды, а некоторые впивались в кожу и проникали в тело.

– Я люблю Моцарта, – сказал мистер Котт. – Давайте послушаем эту запись.

Полная волос, пыли и безумных слов одежда вызывала у нее зуд. Она раздирала одежду в клочья. Впиваясь зубами в куски материала, она срывала их прочь.

Вертя ручки усилителя, мистер Котт сказал:

– Дирижирует Бруно Вальтер. Огромная редкость времен золотого века грамзаписи.

Ужасные крики и визги раздались откуда-то из комнаты, после некоторых раздумий девушка решила, что они раздавались в ней самой: она конвульсировала внутри, все трупные твари в ней тяжелели, пытаясь вырваться в свет комнаты. Господи! Как она могла остановить их! Они выползали из нее и удирали прочь, скатываясь с прядей липкой ткани на пол, исчезая в щелях между досок.

– Извините, – пробормотал Котт.

– Какой отвратительный вой! Мог бы и пожалеть нас, Арни. – Встав с кушетки, она оттолкнула от себя темный дурнопахнущий объект, вцепившийся в нее.

– Твое чувство юмора… – сказала девушка. Котт обернулся и увидел, как она сорвала с себя последние одежды. Он отложил катушку с записью и подошел к ней, протягивая руки.

– Сделай это, – сказала девушка, и они оба оказались на полу, подцепляя пальцами ног ткань, он стал срывать с себя одежду, пока не остался совершенно голым. Их руки переплелись, и они покатились в темноту под печку и легли там, потея и толкаясь, глотая пыль, жар и влажность собственных тел.

– Сделай это сильнее, – сказала девушка, вонзая колени ему в бока и причиняя боль.

– Случайность, – ответил мужчина, наваливаясь на нее и дыша ей в лицо.

Из– за края печки появились глаза, какая-то тварь подглядывала за ними, пока они лежали рядом в темноте. Она отложила свой клей, ножницы и журналы, бросила все, чтобы посмотреть на них, жадно смакуя и пожирая глазами каждый удар, который они совершали.

– Уходи, – простонала девушка. Но тварь осталась на месте. – Еще, опять прошептала девушка, и тварь засмеялась. Она не прекращала смеяться все время, пока девушка и тяжелая туша, прижимавшаяся к ней, продолжали свои движения. Они не могли остановиться.

Габлдай, меня еще, – говорила она, – габлдай меня, вложи свой габбиш в меня, в мой габбиш, о, ты, Габлер! Габлдай, габлдай, мне нравится галбдать. Не останавливайся! Габл, габл, габл, габл, габл…

Сажая вертолет И-компании на посадочную площадку Общественной школы, Джек Болен мельком бросил взгляд на Манфреда, пытаясь угадать о чем тот думал. Погруженный в свои мысли, Манфред Стинер невидящим взглядом смотрел в пространство, лицо его искажалось гримасами, вызывавшими отвращение у Джека и вынуждавшими его как можно реже смотреть в сторону мальчика.

Почему он не может справиться с мальчишкой, гадал Джек. Дорин совершенно права, Манфред уже в его голове, и неустойчивые, шизофренические аспекты его собственной личности задеты помимо его воли;

Джек не понимал, как ему вырваться из ситуации, кроме того, было уже слишком поздно что-либо предпринимать – время словно перестало существовать, и он навечно прикован к несчастному немому созданию, которое только и занимается тем, что ковыряется в собственной жизни, снова и снова исследует свой патологический личный мир.

Джек поглощался каким-то слоем мироощущения Манфреда, что, очевидно, вызвало постепенное разрушение его собственного восприятия мира.

"Сегодня вечером… – думал Джек. – Так или иначе, нужно дождаться вечера. Я должен потерпеть до встречи с Арни Коттом. А потом я смогу выбросить из головы все это, вернуться в свое собственное пространство, свой мир, мне никогда больше не следует общаться с Манфредом Стинером.

Ради бога, Арни, спаси меня", – думал он.

– Мы – на месте, – сказал он после приземления вертолета. И выключил мотор.

Манфред сразу ринулся к двери, полный страстного желания выбраться наружу.

«Так тебе, оказывается, не терпится увидеть это место, – подумал Джек, – интересно почему?» Он встал и открыл дверь вертолета; Манфред сразу же выскочил на крышу и, как будто сердцем чувствуя дорогу, побежал по наклонному спуску.

Пока Джек выбирался из кабины, мальчик уже исчез из вида. Он и сам спустился по пандусу и вошел в школу.

"Дорин Андертон и Арни Котт, – мысленно произнес Джек. – Два человека, означающие для меня все, друзья, с которыми я общаюсь, моя жизнь – все крайне затрудняется. Мальчик действительно вознамерился просочиться в меня и увести от общения с людьми туда, где эти взаимоотношения крайне затруднены.

Что же мне остается? – спрашивал он себя. – Однажды я уже был отдален от остальных – сына, жены, отца, мистера И – все произошло почти автоматически, без сопротивления.

Можно легко предугадать, что произойдет, если я продолжу шаг за шагом, постепенно сходить с ума рядом с этим совершенно ненормальным мальчиком. Теперь я понимаю, что такое психоз, это – полное отчуждение восприятия от объектов внешнего мира, особенно важных объектов добросердечных людей. И что приходит на смену? Ужасная рассеянность с бесконечными спадами и подъемами. Изменения внутреннего состояния.

Раскалывающее личность противостояние двух миров, внутреннего и внешнего, как будто они совсем не взаимосвязаны. Оба, однако, существуют, но каждый живет по своим собственным законам.

Это – остановка времени. Конец познания, ничего нового. Если однажды человек сошел с ума, то уже ничего более страшного с ним не произойдет.

Я стою на пороге этого. Возможно, я уже сошел с ума, это зрело во мне с самого начала, с самого рождения. Просто мальчик повел меня длинным путем. Или скорее из-за него я пошел длинным путем.

Поглощенная собой личность, безмерная и консервативная, внутренний мир которой поглотил все – мельчайшие изменения этого мира исследовались с величайшим вниманием. Это и есть теперешнее состояние Манфреда, конечная стадия шизофренического процесса".

– Манфред, подожди, – позвал Джек и пошел вслед за мальчиком.

Удобно устроившись в кухне Джун Хенесси, попивая кофе, Сильвия Болен рассказывала ей о своих проблемах последних дней.

– Так ужасно находиться вместе с ними, – говорила она, имея в виду Эрну Стинер и ее детей, – они такие вульгарные. Чтобы убедиться в этом, достаточно хотя бы раз столкнуться с ними поближе. Конечно, не стоит об этом говорить, но я вынуждена видеться с ними так часто, что не могу игнорировать их грубость, с которой сталкиваюсь каждый день.

Джун Хенесси, в белых трусиках и лифчике, ходила босая туда-сюда по дому, поливая из стеклянного кувшина свои многочисленные комнатные растения.

– Действительно, странный мальчик. Он хуже всех, правда?

Содрогаясь от отвращения, Сильвия сказала:

– И он торчит у нас целый день. Как тебе известно, Джек работает с ним, пытаясь приобщить его к человеческой культуре. Сама-то я думаю: следовало бы стереть с лица земли всех уродцев и выродков, похожих на этого. В конце концов, ужасно вредно оставлять им жизнь: это ложное милосердие как по отношению к ним, так и по отношению к нам. О мальчике следовало бы позаботиться ради живущих рядом с ним. Его никогда не следовало бы выпускать из учреждения, в котором он находился.

Вернувшись в кухню с пустым кувшином, Джун сказала:

– Хочу тебе рассказать, что на днях сделал Тонни.

Тонни был ее очередным любовником, ее связь с ним продолжалась уже шесть месяцев, и она среди окрестных дам, особенно у Сильвии, считалась современной женщиной.

– Как-то раз мы обедали в Женеве-2, в одном известном французском ресторане и ели эскарготы – ну, знаешь, такие улиточки. Их подают прямо в раковинках, и во время еды их извлекают при помощи ужасающих вилок с длиной зубов чуть ли не в целый фут. Конечно, все это еда с черного рынка.

Ты знала раньше, что в этом ресторане подают деликатесы исключительно с черного рынка? Я не знала, пока Тонни не привел меня туда. И конечно же, я не могу сказать тебе, где этот ресторан.

– Улитки, – произнесла Сильвия, думая обо всех удивительных блюдах, которые и она могла бы заказывать, если бы имела любовника и тот пригласил бы ее в ресторан.

Как следовало бы вести себя в таком случае? Трудно, вероятно, но стоило того, если бы она могла сохранить свою измену в тайне от мужа.

Проблемой был Дэвид. А теперь еще и Джек, много времени работавший дома, и свекор, гостивший у них. Она никогда не могла бы пригласить своего любовника домой из-за Эрны Стинер, соседки, мешковатой домохозяйки, которая могла бы его увидеть и скорее всего, тотчас же из прусского чувства долга проинформировала бы Джека. Но тогда в этом была бы некоторая доля риска, что добавило бы определенного пикантного аромата приключению.

– А что сказал бы муж, если бы узнал о твоей связи? – спросила она Джун. – Не разорвал бы он тебя в клочки, как это сделал бы Джек?

– С тех пор, как мы женаты, Майк имел несколько собственных любовных интрижек, – ответила Джун. – Он был бы огорчен. Возможно, поставил бы мне синяк под глазом и, конечно же, убрался бы почти на целую неделю к одной из своих подружек, оставив меня одну возиться с детьми. А в общем он бы стерпел. Сильвии тоже стало интересно, имел ли Джек какую-нибудь связь на стороне. Это казалось невероятным. Сильвия гадала, что бы она почувствовала, если бы узнала об этом – означало бы это конец замужеству?

"Да, – подумала она. – Я бы немедленно обратилась к адвокату. Или нет?

Никак не угадать заранее…"

– Какие у тебя отношения со свекром? – спросила Джун.

– О, неплохие. Он, Джек и маленький Стинер пропадают где-то, совершая деловые поездки. Естественно, я не общаюсь помногу с Лео, он приехал главным образом по делам. Джун, сколько связей ты имела?

– Шесть, – ответила та.

– Здорово, – сказала Сильвия. – А я вот ни одной.

– Некоторые женщины не созданы для этого. Последняя фраза прозвучала для Сильвии довольно обидно, если не как пощечина.

– Что ты имеешь в виду?

– Они психически не подготовлены для адюльтера, – бойко пояснила Джун. – Это требует от женщины некоторых способностей создавать и поддерживать день за днем сложный вымысел для мужа. Я прямо наслаждаюсь, когда мне необходимо изворачиваться, чтобы не проболтаться Майку. Ты совсем другая. У тебя простой, прямолинейный склад ума, хитрость – не твоя стихия. К тому же у тебя прекрасный муж. – Подчеркивая важность своего мнения по поводу Джека, она многозначительно подняла брови.

– Раньше Джек целыми неделями отсутствовал дома, – сказала Сильвия. И я не могла спать с ним. А теперь это стало еще труднее. Она страстно желала иметь какое-нибудь творческое, полезное или возбуждающее занятие, которое заполнило бы собой длинные пустые дни. Неужели она родилась для того, чтобы умереть от скуки, просиживая часами в кухнях соседок и распивая кофе? Не удивительно, что так много женщин имело «связи». Выбора не было, или это – или сумасшествие.

– Если ты ограничилась только своим мужем для эмоционального опыта, сказала Джун Хенесси, – у тебя нет никаких оснований для выводов. Ты более или менее смиряешься с тем, что он может предложить, но если ты спала с другими мужчинами, ты можешь лучше судить о недостатках своего мужа, более объективно оценить его. И, если что-нибудь в его поведении тебе не нравится, ты настоишь, чтобы он переменился. А со своей стороны ты узнаешь, где ты сама действуешь неумело, и когда общаешься с другими мужчинами можешь научиться, как выразить себя так, чтобы доставлять мужу наибольшее удовлетворение. Я не могу понять тех, кто лишает себя удовольствия из-за недостаточного сексуального опыта.

Вышесказанное звучало как хорошая здравая мысль: даже муж получит выгоду…

Потягивая кофе и раздумывая над словами Джун, Сильвия увидела через окно, как недалеко от дома садился вертолет.

– Кто это? – спросила она.

– Ради всего святого, откуда я могу знать, – сказала Джун, выглядывая в окно.

Вертолет подкатил к стоянке рядом с домом, двери открылись и темноволосый, симпатичный мужчина, одетый в яркую нейлоновую рубашку с галстуком и брюки – просто модный европейский франт – вышел оттуда. За ним появился бликман с двумя тяжелыми чемоданами.

Глядя на темноволосого мужчину, направлявшегося к дому в сопровождении бликмана с двумя чемоданами. Сильвия почувствовала, как быстро застучало сердце в груди. Таким вот образом, подумала она, появляется Тонни, приятель Джун.

– Господи! – заволновалась Джун. – Да кто же это? Торговец?

Раздался стук в дверь, и она пошла открывать. Сильвия поставила чашку и последовала за ней. Возле Джун остановилась.

– Я же вроде раздета. – Она торопливо дотронулась до трусиков. Поговори с ним, пока я сбегаю в спальню и оденусь. Я не ожидала, что кто-то чужой свалится нам на голову, сама понимаешь, нужно проявить осторожность, ведь мы в доме совершенно одни, наши мужья отсутствуют… С развевающимися волосами она бросилась в спальню.

Сильвия открыла дверь.

– Добрый вечер, – сказал симпатичный мужчина, обнажая в улыбке белые, идеально ровные, средиземноморские зубы. Он говорил с легким акцентом. Вы хозяйка дома?

– Полагаю, что так, – смутившись, ответила Сильвия. Она мысленно окидывала себя взглядом, желая удостовериться, достаточно ли скромно она одета, чтобы вступить в беседу с незнакомым человеком.

– Я хочу предложить вам очень хорошие, экологически чистые продукты, с которыми, возможно, вам уже приходилось иметь дело, – сказал мужчина. Он смотрел на ее лицо, но так как Сильвия произвела на него определенное впечатление, он в то же время ухитрился окинуть ее взглядом с ног до головы. Ее смущение возрастало, но она не чувствовала негодования по этому поводу; мужчина имел очаровательную манеру держаться – застенчивую и в то же время достаточно откровенную.

– Экологически чистая еда, – пробормотала Сильвия. – Ну, я…

Мужчина кивнул головой, бликман, выступив вперед, положил один из чемоданов и открыл его. Корзинки, бутылки, свертки… Она заинтересовалась.

– Нерафинированное арахисовое масло, – объявлял мужчина. – А также диетические сладости без калорий сохранят вашу очаровательную стройность.

Пшеничные проростки. Дрожжи. Витамин Е – стимулятор жизненных сил… но, конечно, же, для такой молодой женщины, как вы, он не требуется. Его голос завлекающе мурлыкал, когда он показывал товары один за другим. Наклонясь над товаром, она очутилась так близко от торговца, что их плечи соприкоснулись.

В двери появилась Джун, одетая в юбку и шерстяной свитер. Она мгновенно оценила обстановку и юркнула обратно, захлопнув дверь. Мужчина даже не заметил ее.

– А также, – продолжал он, – имеется еще много в списке деликатесов, которые, возможно, заинтересуют мисс. Вот, например. Он протянул банку. У Сильвии остановилось дыхание – это была икра.

– Хорошенькое дело, – сказала она, совершенно завороженная. – Где вы все это достаете?

– Сильно сказано, но ведь это стоит того, – темные глаза мужчины прямо впились в ее лицо. – Вы не согласны? Напоминает дни, проведенные на Земле: мягкий свет и оркестр, играющий танцевальную музыку… романтические дни, проведенные в перемене мест, восхищающих глаз и ухо.

Он долго и широко улыбался ей.

«Черный рынок», – решила Сильвия.

Ее сердце подскочило к самому горлу, когда она сказала:

– Послушайте, это не мой дом. Я живу недалеко отсюда, на расстоянии одной мили, вниз по каналу. – Она указала направление. – Я очень, очень заинтересовалась.

Откровенная мужская улыбка обожгла ее.

– Вы никогда не бывали здесь раньше, не так ли? – Она говорила торопливо и заикаясь. – Я никогда не видела вас. Как вас зовут?

– Меня зовут Отто Зитт. – Он протянул ей визитную карточку, на которую женщина едва взглянула, не в силах оторваться от его прекрасного лица.

– Мой бизнес давно налажен, но только недавно, благодаря непредвиденным обстоятельствам, был полностью реорганизован, так что появилась возможность встречаться непосредственно с новыми клиентами.

Таким, как вы, к примеру.

– Вы зайдете ко мне?

– Да, обязательно, немного попозже, скажем – после полудня… И мы обсудим в спокойной обстановке ассортимент потрясающих деликатесов, которых ни у кого, кроме меня нет. До встречи. – С кошачьей грацией он встал.

Снова на пороге появилась Джун Хенесси.

– Здравствуйте, – сказала она мягким, вкрадчивым голосом.

– Вот моя визитная карточка, – Отто Зитт протянул ей тисненый белый прямоугольничек. Обе женщины внимательно разглядывали его визитные карточки.

Многообещающе улыбнувшись, Отто кивнул бликману, и тот открыл другой чемодан.

Сидя в своем кабинете в лагере Бен-Гуриона, доктор Милтон Глоб внезапно услышал хриплый, властный, но, безусловно, все-таки женский голос. Прислушавшись, он узнал напористую речь Анны Эстергази, приехавшей навестить своего сына Сэма.

Открыв карточку на букву "Э", доктор вытащил папку с надписью «Сэмюэль Эстергази» и положил перед собой.

Случай был довольно интересный. Анна Эстергази почти год как развелась с Арни, когда родился ребенок. При определении в лагерь мальчика записали на ее имя. Исходя из данных исследования крови, врачи не сомневались, что отцом ребенка был Арни Котт, поэтому история болезни содержит множество сведений о состоянии его здоровья. Несмотря на давний развод, они встречались, и ребенок явился результатом этих свиданий, прямым доказательством того, что их отношения носили не только деловой характер.

Некоторое время доктор Глоб поразмышлял о том, что кому-то информация, содержащаяся в папке, могла бы, ох, как пригодиться.

Интересно, были ли у Арни враги? Насколько доктор знал – ни одного. Все, кроме Милтона Глоба, любили Арни Котта. Мысль о том, что он, наверное, единственный человек на всем Марсе, пострадавший от рук могущественного водопроводчика, делала доктора совсем несчастным.

«Этот тип обошелся со мной самым бесчеловечным и жестоким образом», в миллионный раз повторял про себя Глоб. Ну чем он мог помочь своему горю?

Он еще посчитается с Арни… или постарается собрать дополнительную информацию, которая, возможно, того заинтересует. Но он понимал, что любые ухищрения ни к чему бы не привели. Снова и снова доктор Глоб просматривал историю болезни. Случай с Сэмюэлем Эстергази был достаточно редким, по крайней мере, он не помнил ни одного, который бы в точности соответствовал этому. Мальчик, казалось, принадлежал какому-то древнему, вымершему роду человекоподобных амфибий. Глоб вспомнил о теории, высказанной некоторыми антропологами, согласно которой человек произошел от какого-то вида обезьян, живших в полосе прибоя и на отмелях.

Доктор обратил внимание и на то, что коэффициент умственного развития ребенка равнялся 73 баллам. Эта цифра означала очень слабые интеллектуальные способности.

При таком коэффициенте, – неожиданно пришло ему на ум, – следовало бы Сэма скорее отнести к умственно отсталым, чем к аномальным детям". Лагерь Бен-Гуриона не предназначался для слабоумных, и его директор Сюзен Хейнс уже отослала обратно несколько псевдоаутичных детей, которые на поверку оказались обычными умственно неполноценными. Конечно, отсев псевдобольных сопровождался известными трудностями. А в случае маленького Эстергази были явные физические отклонения…

Несомненно! – решил доктор Глоб. – У меня есть все основания, чтобы отправить ребенка Эстергази домой. Он без особых трудностей мог бы обучаться в Общественной школе, нужна только корректировка программы по его способностям. Только в области физического развития ребенок мог считаться аномальным, а забота о физически неполноценных детях не входит в наши задачи.

Но что вынуждает меня поступить таким образом? – спрашивал он себя. Вероятно, я хочу отомстить Арни Котту за то, что он обошелся со мной так жестоко.

Нет, – после некоторого раздумья решил он, – это кажется совершенно невероятным. Я не отношусь к психическому типу людей, которые стали бы мстить.

Он привык считать себя человеком, способным к зрелым, взвешенным поступкам. С другой стороны, именно размолвка с Арни Коттом вынудила его так тщательно ковыряться в истории болезни ребенка Эстергази… Таким образом, слабая, не очень четкая связь между желанием выгнать Сэма из лагеря и ссорой с Арни все же была.

Читая папку, доктор снова поражался удивительным взаимоотношениям, о которых она повествовала. Вся жизнь людей, долгие годы продолжающих сексуальные отношения после того, как их брак распался, была зафиксирована здесь. Из-за чего же они развелись? Возможно, между ними существовали серьезные разногласия; Анна Эстергази представляла собой явно выраженный деспотический тип женщины с сильным мужским характером – то, что Юнг называл «доминирующим женским типом». В полном согласии со своим характером она должна играть определенную роль – захватить лидерство и никогда не упускать его. Она должна стать главой семьи, иначе быстро сломается.

Доктор Глоб отложил папку и отправился по коридору в игровую комнату.

Там он обнаружил миссис Эстергази, играющую со своим сыном. Доктор стоял, молча наблюдая за ними, пока она не ощутила его присутствия и не прекратила игру.

– Здравствуйте, доктор Глоб, – бодро сказала она.

– Добрый день, миссис Эстергази. Гм! Могу я попросить вас пожаловать в мой кабинет после того, как вы пообщаетесь с сыном?

Ему было приятно увидеть, как значительное, самодовольное выражение на лице женщины сменилось выражением беспокойства.

– Конечно, доктор Глоб.

Через двадцать минут, сидя за своим столом, он вглядывался в лицо сидевшей напротив женщины.

– Миссис Эстергази, когда ваш мальчик впервые поступил в лагерь Бен-Гуриона, было много сомнений по поводу природы его заболевания.

Некоторое время полагали, что оно лежит в сфере душевных расстройств, возможно, травматический невроз…

Женщина решительно перебила:

– Доктор, вы хотите сказать мне, что с тех пор, ка Сэм поступил к вам, не выявлено никаких психических заболеваний за исключением сниженных умственных способностей и поэтому он не может оставаться здесь, так?

– Еще у него имеются физические недостатки, – сказал доктор Глоб.

– Это вас не касается.

Он изобразил смирение и согласие.

– Когда я должна взять его домой? – Она побледнела и задрожала, ее руки вцепились в сумку да так и оцепенели на ней.

– Ах да, через три-четыре дня. В крайнем случае, через неделю.

Закусив палец, миссис Эстергази невидящим взором уставилась на ковер, устилавший пол кабинета. Прошло некоторое время. Затем она сказала дрожащим голосом:

– Как вам, вероятно, известно, доктор Глоб, до последнего времени я боролась с законом, согласно которому ООН собирается закрыть лагерь Бен-Гуриона. – Ее голос набирал силу. – Если меня вынудят забрать Сэма, то я прекращу свою помощь в борьбе против закрытия лагеря, и будьте уверены, закон примут. Я также проинформирую Сьюзен Хейнс о причине, побудившей меня так поступить.

Медленная холодная волна прокатилась в голове доктора Глоба. Он ничего не мог вымолвить в ответ.

– Вам ясно, доктор? – спросила Эстергази.

Он принужденно кивнул.

Поднимаясь со своего места, миссис Эстергази сказала:

– Доктор, я давно занимаюсь политикой. Хотя Арни Котт и считает меня доброхоткой и любительницей, но это не так. Поверьте мне, в определенных обстоятельствах я вполне проницательна.

– Да, – сказал доктор Глоб, – я сейчас убедился в этом. – Он машинально поднялся и проводил ее до двери кабинета.

– Пожалуйста, никогда больше не поднимайте вопрос по поводу Сэма, сказала женщина, открывая дверь. – Я нахожу эту тему слишком мучительной для себя. Мне намного легче считать сына аномальным. – Она посмотрела доктору прямо в лицо. – Думать о нем как об умственно неполноценном – выше моих сил. – Повернувшись к нему спиной, она стремительно пошла прочь.

«Вот почему нельзя обольщаться, оценивая мою работу, – сказал себе доктор Глоб, трясущимися руками закрывая дверь кабинета. – Эта женщина явная садистка с ярко выраженной манией преследования в сочетании с непомерной агрессивностью».

Усевшись за стол, он закурил и, уныло пыхтя сигаретой, пытался взять себя в руки.

Когда Джек Болен достиг конца наклонного спуска, Манфред уже исчез из вида. Небольшая группка детей пробежала мимо, несомненно, они торопились к «Учителям» на очередные уроки. Он стал бродить вокруг, гадая, куда, убежал мальчик. И почему так быстро? Нехороший признак.

Кучка детей впереди собралась вокруг высокого, беловолосого, с густыми бровями «джентльмена», в котором Джек узнал Марка Твена. Однако Манфред среди них не было.

Когда Джек пытался пройти мимо «Марка Твена», тот прервал свой монолог, обращенный к детям, пыхнул несколько раз сигарой и обратился к Джеку:

– Друг мой, не могу ли я чем-нибудь помочь вам?

Помедлив, Джек ответил:

– Я ищу мальчика, которого привел с собой.

– Мне известны имена всех пареньков, – ответила обучающая машина типа «Марк Твен». – Как его зовут?

– Манфред Стинер. – Он описал внешность мальчика внимательно слушавшей обучающей машине.

– Гм! – произнесла обучающая машина, когда он закончил говорить. Она затянулась и опустила сигару. – Думаю, вы найдете молодого человека беседующим с римским императором Тиберием. По крайней мере, так меня проинформировал представитель властей, чьим заботам вверена данная организация, я имею в виду дежурного механика, сэр.

Тиберий. Джек не представлял себе, что такие низменные и сомнительные исторические персонажи могли быть представлены здесь, в Общественной школе. «Марк Твен» догадался о его, мыслях, очевидно, по выражению лица.

– Здесь, в школе, – сказал он Джеку, – не стремились в качестве поучительных примеров собрать самые отвратительные персонажи, но и не пытались самым тщательным образом оградить детей от дурных сторон жизни.

Странствуя по этим залам, сэр, вы обнаружите множество мошенников, пиратов и негодяев, печальными и унылыми голосами повествующих свои поучительные истории в назидание юношеству. «Марк Твен» снова пыхнул сигарой и подмигнул ему.

Смущенный Джек заторопился прочь.

Возле «Эммануила Канта» он остановился спросить дорогу. Несколько подростков стояло возле обучающей машины.

– Тиберия, – произнес робот с сильным акцентом, – можно найти если пойти по этому пути. – Он указал направление так величественно, что, отбросив все сомнения, Джек заторопился в нужную сторону.

Немного погодя он очутился возле невысокой белоголовой тщедушной фигуры римского императора. Машина, казалось, «размышляла», но, прежде чем Джек сказал хоть слово, она повернула к нему голову.

– Мальчик, которого вы разыскиваете, прошел дальше. Он действительно ваш? Чрезвычайно привлекательный юноша. – Затем она замолчала, ка бы задумавшись. Джек знал, что на самом деле машина связывается с дежурным механиком школы, которая, используя информацию от всех обучающих механизмов, пыталась выяснить место нахождение Манфреда.

– В данный момент он ни с кем не общался, – наконец произнес «Тиберий».

Джек продолжал поиски. Слепая женщина среднего возраста улыбалась неподалеку, Джек не знал, кто это, никаких детей возле нее не было. Но вдруг она произнесла:

– Мальчик, которого вы разыскиваете, находится возле "Филиппа II Испанского. – Она указала рукой прямо по коридору, а затем добавила странным голосом:

– Будьте добры поторопиться. Мы были бы очень признательны, если бы вы забрали его из школы как можно скорее. Большое спасибо".

Ее речь прервалась также внезапно, как и началась. Джек заторопился в указанном направлении.

Как только он повернул в нужный коридор, то сразу очутился перед бородатой аскетической фигурой «Филиппа II». Манфреда уже не было, но, казалось, какой-то неуловимый дух его существа все еще витал здесь.

– Он только что ушел, дорогой сэр, – сказала обучающая машина. В ее голосе прозвучала та же странная назойливость, как и в голосе женщины, встреченной Джеком несколько ранее. – Будьте добры, найдите и удалите его отсюда. Для нас это была бы неоценимая услуга с вашей стороны.

Не теряя ни секунды, Джек бросился по коридору, подгоняемый леденящим страхом.

– …Очень признательны, – сказала сидящая фигура в белом халате, когда он проходил мимо. И седовласый мужчина в сюртуке тоже повторил настойчивую мольбу всей школы, когда Джек проходил мимо:

– …как можно скорее.

Он повернул за угол и нашел Манфреда.

Мальчик сидел в одиночестве, прислонившись к стене с опущенной головой, очевидно, погруженный в глубокие размышления. Наклонившись над ним, Джек спросил:

– Почему ты убежал?

Мальчик не ответил. Джек коснулся его, но тот опять никак не прореагировал.

– С тобой все в порядке? – спросил Джек.

Вдруг мальчик пошевелился, поднялся на ноги и пристально уставился Джеку в лицо.

– Что это еще такое? – потребовал ответа Джек.

Опять никакого ответа. Но лицо мальчика омрачилось смутными, извращенными переживаниями, ненаходившими выхода. Казалось, он не видел Джека. Полностью поглощенный собой, мальчик не интересовался внешним миром.

– Что случилось? – повторил Джек свой вопрос. Он знал, что не дождется ответа: не существовало никакого способа для несчастного создания, находящегося перед ним, как-нибудь выразить себя. Только тишина, полное отсутствие связи между ними, пустота, которая ничем не могла быть заполнена.

Мальчик смотрел в пространство, а потом, опять сгорбившись, сел на пол.

– Подожди меня здесь, – сказал Джек. – Я хочу забрать Дэвида. – Он осторожно отошел от мальчика, но тот даже не шевельнулся. Подойдя к обучающей машине, Джек сказал ей:

– Мне бы хотелось увидеться с Дэвидом Боленом, пожалуйста. Я – отец.

Я заберу его домой.

Обучающая машина типа «Томас Эдисон», изображавшая почтенного пожилого мужчину, взглянула на него, включилась и навострила ухо. Джек повторил все снова.

Кивнув, машина ответила:

– Габл, габл…

Джек изумленно уставился на нее. А затем посмотрел на Манфреда.

Мальчик по-прежнему сидел, сжавшись в комочек и прислонившись к стене.

Обучающая машина «Томас Эдисон» снова открыла рот и произнесла:

– Габл, габл. – И ничего больше, опять наступила тишина.

«Это – я? – мысленно спросил себя Джек. – Полный психический крах для меня? Или…»

Он не мог поверить в существование другой причины, она была просто невероятна.

Неподалеку, в холле, другая обучающая машина обращалась к группе детей. Джек напряженно вслушивался в долетавший оттуда гулкий металлический голос:

– Габл, габл, – говорила она детям.

Джек закрыл глаза. Он понял с совершенной ясностью, что собственная душа, собственные чувства не обманули его – то, что он видел и слышал, случилось на самом деле.

Присутствие Манфреда Стинера нарушило общую структуру Общественной школы, пронизало ее глубочайшую сущность.

Глава 12

Доктор Глоб все еще сидел за столом, грустно размышляя над выходкой Анны Эстергази, когда раздался телефонный звонок. Звонила дежурный механик Общественной школы ООН.

– Доктор, – заявила она решительным голосом, – прошу простить меня за беспокойство, но нам требуется ваша помощь. У нас имеется лицо мужского пола, по нашим предположениям находящееся в явном психическом расстройстве. Мы были бы рады, если бы вы приехали и забрали его от нас.

– Конечно, – пробормотал доктор Глоб. – Я немедленно отправляюсь к вам.

Вскоре он летел над пустыней по направлению к Общественной школе.

Дежурный механик встретила прибывшего доктора и быстрыми шагами прошла с ним через все здание к запертому коридору.

– Мы решили исключить контакт между ним и детьми, – объяснила она, когда раздвижные двери открыли проход.

Там с изумленным выражением лица стоял уже знакомый Глобу мужчина.

Наконец доктор получил удовлетворение за наплевательское к себе отношение со стороны некоторых личностей. Итак, шизофрения вернулась к Джеку Болену.

Его глаза были расфокусированы – он явно находился в состоянии кататонического ступора, вероятно, с перемежающимся возбуждением. Больной выглядел измученным. С ним находилась еще одна знакомая Глобу личность.

Манфред Стинер сидел съежившись на полу, наклонившись вперед, похоже, в состоянии полной прострации. «Ваше знакомство едва ли приведет вас к процветанию», – мысленно прокомментировал случившееся Глоб.

С помощью дежурного механика он поместил Болена и малыша Стинера в свой вертолет и отправился обратно в Нью-Израиль, в лагерь имени Бен-Гуриона.

Сгорбленный, с крепко стиснутыми руками, Болен произнес:

– Позвольте мне объяснить вам, что случилось.

– Пожалуйста, – сказал Глоб, чувствуя наконец, как к нему вернулось самообладание.

Джек Болен стал рассказывать срывающимся голосом:

– Я отправился в школу за сыном. С собой я захватил Манфреда. – Он крутнулся на своем сиденье, чтобы посмотреть на малыша Стинера, который так и не вышел из каталепсии. Как мертвый, как подкошенный лежал на полу вертолета. – Манфред убежал от меня. А потом мое восприятие школы нарушилось. Все, что я могу услышать, было… – он запнулся.

– Folie a deux, – пробормотал Глоб. – Двойное помешательство.

Между тем, Болен продолжал:

– Вместо школы я слышал его. Я услышал его слова, произносимые «учителями». – Он замолчал.

– Манфред – сильная личность, – сказал доктор Глоб. – Это вызывает истощение сил у тех, кто находится рядом с ним слишком долго. Думаю, было бы неплохо для вас, в целях сохранения здоровья, отказаться от этого проекта. Полагаю, вы слишком рискуете.

– Я должен увидеться с Арни сегодня вечером, – сказал Болен резким, прерывающимся шепотом.

– Вы подумали о себе? Что станется с вами?

Болен ничего не ответил.

– Я могу полечить вас, – сказал доктор Глоб. – На этой стадии заболевания. Позже я не буду так уверен в успехе.

– Там, в этой проклятой школе, – сказал Болен, – я полностью запутался, не знал, что делать. Я старался найти кого-нибудь, с кем еще можно было поговорить. Кто не был еще похож на него, – он указал на мальчика.

– Тяжелая задача для шизофреника свыкаться со школой, – сказал Глоб.

– Шизофреники, подобные вам, очень часто общаются с людьми на уровне подсознания. Конечно, обучающие машины не имеют и тени индивидуальности, все, что они собой представляют, заключено во внешности. А так как шизофреник привык постоянно игнорировать внешность и смотреть вглубь, то он различает только пустоту. Он просто не способен понять их.

Болен произнес в ответ:

– Я ничего не понимал из того, что они говорили: повторялось все время одно и то же – бессмыслица, которую произносит Манфред. Какой-то секретный жаргон.

– Вам очень повезло, что вы не сошли с ума от этого, – сказал Глоб.

– Понимаю.

– Так что вы собираетесь делать, Болен? Отдыхать и выздоравливать?

Или продолжать опасные контакты с ребенком, настолько неустойчивым, что…

– У меня нет выбора, – сказал Джек.

– Верно. У вас нет выбора. Вы должны отступить.

– Но я кое-что узнал, – сказал Болен. – Я понял, какие великие пытки уготованы для меня лично во всем этом. Теперь я знаю, что такое быть отрезанным от мира, изолированным, подобно Манфреду. Я все сделаю, чтобы избежать такой участи. Теперь у меня нет никакого желания поддаться болезни. – Трясущимися руками он достал из кармана сигарету и закурил.

– Прогноз состояния вашей психики не сулит ничего хорошего, – сказал доктор Глоб.

Джек согласно кивнул.

– Ослабление приступа болезни несомненно вызвано тем, что вы покинули школу. Хотите начистоту? Нельзя сказать, сколько времени вы сможете функционировать – возможно, еще десять минут, еще час, или, вероятно, до вечера, а потом с вами случится еще худший срыв. Ночные часы особенно тяжелы, вы согласны?

– Да, – ответил Болен.

– Я могу сделать для вас две вещи. Отправить Манфреда обратно в лагерь и представлять ваши интересы у Арни Котта сегодня вечером в качестве вашего личного психиатра. Я занимаюсь таким вещами постоянно, это мой бизнес. Давайте заключим договор, и я доставлю вас домой.

– Возможно, после сегодняшнего вечера, – сказал Джек. – Возможно, вы будете представлять мои интересы в дальнейшем, если болезнь обострится. Но сегодня вечером я возьму с собой Манфреда на встречу с Арни Коттом.

Доктор Глоб молча пожал плечами. «Не поддается внушению, – отметил он. – Признак аутизма». Джека Болена уже нельзя было переубедить, он уже был слишком далек от реальности, чтобы кого-нибудь слышать или воспринимать. Речь превратилась для него в ничего не значащий пустой ритуал.

– Мой мальчик Дэвид, – вдруг сказал Болен. – Я должен вернуться в школу и забрать его оттуда. И вертолет И-компании тоже остался там. Теперь его глаза прояснились, как будто он вышел из своего тяжкого душевного состояния.

– Не возвращайтесь туда, – убеждал его доктор.

– Отвезите меня обратно.

– Тогда не входите в здание школы, оставайтесь на посадочной площадке. Я попрошу их прислать вашего сына, а вы можете подождать, сидя в вертолете. Возможно, это не будет для вас опасно. Я переговорю с дежурным механиком вместо вас. – Доктор Глоб почувствовал внезапный наплыв симпатии к этому мужчине.

– Спасибо, – сказал Болен. – Я буду вам очень признателен.

«Как вам это нравится? – думал Арни. – Как только все устроилось и стало работать, появляется какой-то говнюк и вмешивается. Вначале я даже не хотел ввязываться в дела черного рынка. Почему этот парень не сказал мне, что хочет действовать вместо Стинера? Теперь уже слишком поздно: я вошел в черный рынок, и никто не посмеет выгнать меня оттуда»

Через полчаса возбужденный Скотт появился на пороге. Жуя закуски и раздражаясь крепкой бранью, он расхаживал по гостиной Арни Котта.

– Этот парень – настоящий профессионал, должно быть, когда-то прежде занимался бизнесом на черном рынке. Он уже объездил весь Марс, практически, всех, включая удаленные дома у черта на куличках, посетил даже тех домохозяек, которые покупали не более одной упаковки. Одним словом, развил очень бурную деятельность. Нам не осталось ни одного клиента, а мы только разворачиваем свою деятельность. Хорошо бы взглянуть на парня, который обвел нас вокруг пальца.

– Понимаю, – говорил Арни, потирая лысину.

– Нужно что-то делать, Арни.

– Ты знаешь, где находится его база?

– Нет, но, вероятно, где-то в горах Рузвельта, там, где была посадочная площадка Норба Стинера. Мы поищем там в первую очередь. – Скотт сделал заметку в записной книжке.

– Найдите его посадочную площадку, – сказал Арни, – и дайте мне знать. Я направлю туда полицейский вертолет из Левистоуна.

– Тогда он узнает, кто действует против него.

– Верно. Пусть он знает, что ему придется сражаться с самим Арни Коттом, а не просто с незнакомым конкурентом. Я скажу, чтобы полицейские сбросили на него тактическую атомную бомбу или воспользовались каким-нибудь менее разрушительным оружием и покончили с его посадочной площадкой. Пусть этот говнюк поймет, что мы действительно крепко обиделись на него за его наглость. Так и есть! Он приходит и конкурирует со мной, когда я даже не хотел входить в такой бизнес! Дела идут достаточно скверно и без того, чтобы его вмешательство вызвало новые трудности.

Скотт все занес в записную книжку: «его вмешательство вызвало новые трудности» и т.д.

– Сообщите мне его местоположение, – подытожил Арни, – и я посмотрю, как он о себе позаботился. Я настаиваю, чтобы полиция разделалась с ним, только с его оборудованием – мы не хотим создавать себе трудности с ООН. Я уверен, – необходимо разделаться с этим немедленно. Он только один – как ты думаешь? Не действует ли там, к примеру, большая группа дельцов с Земли?

– Я знаю наверняка, что в этой истории замешан только один человек.

– Прекрасно, – сказал Арни и отпустил Скотта. Дверь за ним захлопнулась, и Арни Котт снова остался один в гостиной, пока вышколенный бликман орудовал на кухне.

– Как обстоят дела с бульоном? – спросил его Арни.

– Прекрасно, Господин, – ответил бликман Гелиогабал. – Могу я узнать, кто же придет к нам сегодня вечером и съест все это? – Он вовсю трудился возле печки, окруженный несколькими сортами рыбы, травами и пряностями.

– Придут Джек Болен, Дорин Андертон и один аутичный ребенок, с которым Джек работает по рекомендации доктора Глоба… сын Норберта Стинера.

– Все трое малообразованные личности, – пробормотал Гелиогабал.

«В общем, то же самое и к тебе относится», – подумал Арни.

– Только хорошенько приготовь еду, – раздраженно сказал он, захлопнув дверь в кухню и вернулся в гостиную.

«Ты, черный ублюдок, это ты втравил меня в эту историю, – думал Арни, – ты и твоя пророчествующий булыжник подкинули мне эту идею. Но лучше разработать ее, так как я получу массу выгод от нее. К тому же…»

Сквозь музыку донесся звук дверного колокольчика.

Открыв входную дверь, Арни увидел Дорин, которая тепло улыбнувшись, прошла в гостиную. Девушка была на высоких каблуках, ее плечи покрывала роскошная меховая накидка.

– Привет. Что это так замечательно пахнет?

– Кое-какое рыбное блюдо. – Арни принял у девушки накидку, покрывавшую гладкие, смуглые, с едва заметными веснушками обнаженные плечи. – Нет, – сразу возразил он, – сегодня не обычный прием гостей, а деловая встреча. Иди и надень подходящую блузку. – Он направил ее в ванную. – В следующий раз блеснешь красотой!

Стоя в дверном проеме ванной и наблюдая, как она переодевается, Арни думал: «Что за потрясающей красоты женщина! Как аккуратно она кладет свое платье, которое я купил ей». Он вспомнил манекенщицу, демонстрировавшую платье в универсальном магазине. Дорин выглядела намного лучше, она была совершенством, ее пламенные рыжие волосы ниспадали на спину подобно огненному дождю.

– Арни, – застегивая блузку, она обернулась к нему, – будь полегче сегодня с Джеком Боленом.

– Что за черт! – возмутился он. – Что ты хочешь этим сказать? Все, что мне нужно от доброго старины Джека, это результаты, я имею ввиду, что он уже достаточно долго возится со своей задачей, в время бежит.

Дорин опять повторила:

– Будь полегче, Арни. Или я никогда не прощу тебе.

Ворча, он подошел к буфету в гостиной, собираясь налить ей спиртного.

– Что будешь пить? У меня есть бутылка десятилетнего ирландского виски, оно превосходно.

– Тогда давай его, – сказал Дорин, выходя из ванной. Закинув ногу за ногу и одернув юбку, она уселась на кушетку.

– Ты прекрасно выглядишь в любой одежде, – сказал Арни.

– Спасибо.

– Послушай, как ты, конечно, понимаешь, то чем вы занимаетесь с Боленом, происходит с моего согласия. Но между вами не происходило ничего серьезного, верно? Глубоко внутри ты бережешь себя для меня.

– Что ты подразумеваешь по «глубоко внутри»? – насмешливо спросила Дорин. – Она испытующе смотрела на него, пока он не рассмеялся. – Посмотри вокруг, – сказала она. Да, конечно, я – твоя, Арни. Все в Левистоуне твое, даже кирпичи, даже солома. Каждый раз, как я выливаю немного воды в раковину на кухне, я вспоминаю тебя.

– Почему меня?

– Потому что ты – идол растраченной воды. – Она улыбнулась ему. – Это всего лишь маленькая шутка, я думала о твоей душевой с ее дренажной системой.

– Да, – сказал Арни. – Помнишь, как в тот раз ты и я отправились туда поздно ночью, я открыл ее своим ключом и мы забрались в нее, как пара испорченных детишек… прокрались, включили горячую воду в душах, пока все помещение не заполнилось паром. Потом, сбросив одежды, – вероятно, действительно очень пьяные, – мы голые бегали в клубах пара, прячась друг от друга, – он весело оскалился. – Я, конечно же, поймал тебя прямо на той самой скамье, на которой массажистка толчет нам задницы. И мы, естественно, позабавились там, на скамье.

– Очень первобытно, – напомнила Дорин.

– Я снова чувствовал себя девятнадцатилетним в ту ночь, – сказал Арни. – Я действительно молод для старика; то есть я получил многое из того, что мне полагалось, если ты понимаешь, о чем идет речь. – Он расхаживал по комнате.

– Господи, когда же придет этот Болен?

Раздался телефонный звонок.

– Господин, – позвал из кухни Гелиогабал. – Я не могу подойти к телефону и вынужден просить вас самого ответить.

Обратившись к Дорин, Арни гневно заявил:

– Если звонит Болен, сообщи ему, что если он не может выполнить… Он грозно, как бы отрезая голову, провел пальцами по шее и снял трубку.

– Арни, – сказал мужской голос. – Извините за беспокойство, это Глоб.

– Привет, док, – с облегчением ответил Арни и, обратившись к Дорин, добавил:

– Это не Болен.

Доктор Глоб сказал в трубку:

– Арни, насколько мне известно, вы сегодня встречаетесь с Джеком Боленом. Он еще не появлялся?

– Нет.

– Арни, мне пришлось провести с Джеком сегодня некоторое время, и хотя…

– В чем дело? У него случился припадок шизофрении?

Арни понял, что так и есть, это и было истинной целью звонка доктора.

– Ясно, сказал Арни, – он под напряжением, под давлением времени, согласен. Но так же как и мы, все остальные. Должен разочаровать вас, если вы хотите, чтобы я извинил его, как некоего ребенка, который очень заболел и не может прийти в школу. Я не могу так сделать. Болен знал, на что он идет. Если он не представит мне сегодня вечером никаких результатов, я так отделаю его, что он до конца своей жизни не сможет отремонтировать ни одного тостера на Марсе.

Доктор Глоб немного помолчал и затем сказал:

– Это люди, подобные вам, с вашими грубыми чрезмерными требованиями, создают шизофреников.

– Ну и что? У меня есть определенные требования, он столкнулся с ними, вот и все. С очень высокими требованиями, я понимаю.

– То, чем он занимался раньше, и так предъявляло ему высокие требования.

– Но не такие высокие, как мои. Ладно, вы не хотите мне еще что-нибудь сказать, док?

– Нет, – ответил Глоб. – За исключением того… – его голос прервался. – Больше ничего. Благодарю вас за внимание.

– Спасибо за звонок, – Арни повесил трубку. – Безвольный проныра, он слишком труслив, чтобы прямо сказать то, что думает. – С гадливым чувством он отошел от телефона. – Побоялся защитить свои убеждения. Я ничего, кроме презрения, не испытываю к нему. Зачем он звонил, если у него совсем нет мужества?

– Я поражена тем, что он позвонил. Да еще так рискуя нарваться на грубость. Что он сказал про Джека? – ее глаза омрачились беспокойством, она встала, подошла к Арни и взяла его за руку. – Скажи мне.

– Ну, он только сказал мне, что временно находился Боленом. Полагаю, что у него случился какой-то приступ известной тебе болезни.

– Он придет?

– Господи! Да я не знаю! Зачем все так усложнять? Доктор звонит, ты хватаешься за меня прямо как гончая… – Негодуя, он брезгливо освободил руку от ее пальцев и оттолкнул девушку в сторону. – Еще этот придурковатый черномазый в кухне. Господи! Что он там делает, как какой-то шаман? Он возится уже несколько часов.

Слабым, но отчетливым голосом Дорин сказала:

– Арни, послушай, если ты оскорбишь меня или обидишь Джека, я больше никогда не лягу с тобой в постель. Обещаю.

– Все защищают его, не удивительно, что он такой больной.

– Он хороший человек.

– Лучше пусть он будет хорошим техником, извлечет на свет содержание головы ребенка, чтобы я смог прочитать это содержимое так же легко, как дорожную карту.

Они пристально посмотрели в лица друг друга.

Качая головой, Дорин взяла свой стакан и повернулась к Арни спиной.

– Ну ладно. Конечно, я не могу приказывать тебе. Ты можешь найти себе дюжину женщин вместо меня. Что я по сравнению с могущественным Арни Коттом? – ее голос прозвучал тихо и подавленно.

Он смущенно подошел к девушке.

– Черт побери! Дор, ты – уникальна, клянусь, бесподобна. У тебя роскошная гладкая спина, что прекрасно подчеркнуло платье, в котором ты явилась. – Она погладил ей шею. – Сногсшибательная даже по земным меркам.

Прозвучал дверной колокольчик.

– Это – он, – сказал Арни и пошел открывать дверь. На пороге с усталым видом стоял Джек Болен. Рядом с ним находился мальчик, непрерывно пританцовывающий на цыпочках то с одной стороны Джека, то с другой. Его блестящие глаза метались во все стороны, не останавливаясь ни на одном предмете. Мальчик немедленно проскользнул мимо Арни в гостиную и исчез из виду.

– Входи, – слегка опешив от поведения мальчика, сказал Арни Джеку.

– Спасибо, Арни, – сказал тот и вошел в прихожую. Арни захлопнул дверь и они оба стали озираться в поисках Манфреда.

– Он в кухне, – сказал Дорин.

И действительно, открыв дверь в кухню, Арни увидел мальчика, восхищенно созерцавшего Гелиогабала.

– Что случилось? – спросил Арни. – Ты никогда прежде не видел бликмана?