/ Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Дочери Альбиона

Чудо В Аббатстве

Филиппа Карр

Уникальная серия романов «Дочери Альбиона», описывающая историю знатной английской семьи со времен короля Генриха VIII (середина XVI века) до 1980 года (XX век, приход к власти Маргарет , Тетчер), сразу стала международным бестселлером. На английском троне Генрих VIII (1520 — 1550 гг.), сластолюбивый король-деспот, казнивший одну за другой своих жен и преследующий католиков в Англии. В рождественскую ночь в аббатстве Святого Бруно монахи находят младенца и объявляют это чудом. Они дают младенцу имя Бруно и воспитывают его в монастыре. Прошло 20 лет… Юноша одержимо хочет узнать тайну своего рождения, приходит первая любовь. Две красавицы-сестры борются за право обладать его сердцем, но он предпочитает старшую — главную героиню романа Дамаск Фарланд. Сыграна свадьба, и у них рождается дочь Кэтрин. У младшей сестры появляется таинственный поклонник, от которого у нее рождается сын Кэри вне брака. Кэтрин и Кэри, растущие вместе, полюбили друг друга. Но счастью влюбленных не суждено сбыться, так как выясняется, что они родные брат и сестра…

ru en Е. Черная Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2006-02-16 87486070-5D7D-48EB-B10C-4DE30904E1AA 1.0 Чудо в аббатстве Терра-книжный клуб Москва 1999 5-300-02405-8

Филиппа Карр

Чудо в аббатстве

ПРОЛОГ

Ранним рождественским утром 1522 года настоятель аббатства Святого Бруно отодвинул занавес, отделявший часовню Богородицы от остальной части церкви, и увидел в рождественских яслях, которые брат Томас так искусно вырезал, не деревянную фигуру Христа, которую положили туда накануне, а живого ребенка.

Настоятель, старый уже человек, сразу же подумал, что свечи, мерцающие на алтаре, сыграли какую-то штуку с его слабеющим зрением. Он перевел взгляд с яслей на неподвижные фигуры Иосифа, Марии и волхвов, от них — на статую Богородицы высоко над алтарем, затем снова на ребенка, надеясь увидеть в яслях деревянную фигуру. Но там все еще был ребенок.

Монах торопливо вышел из часовни. Срочно нужны свидетели. В крытой аркаде он столкнулся с братом Валерианом.

— Сын мой, — сказал аббат дрожащим от волнения голосом, — мне было видение.

Он повел брата Валериана в часовню, и они вместе с удивлением смотрели на ребенка в яслях.

— Это чудо! — сказал брат Валериан.

Вокруг яслей стояли облаченные в черное фигуры — брат Фома — лесничий, брат Клемент из пекарни, братья Арнольд и Юджин из пивоварни, брат Валериан, проводивший все время в скриптории, где он работал над своими рукописями, и брат Амброуз, чьей обязанностью было возделывать землю.

Аббат обвел всех взглядом. Все молчали в благоговейном страхе и удивлении, кроме брата Амброуза, который воскликнул напряженным от волнения голосом:

— Дитя нам ниспослано свыше. — Глаза его светились от волнения, которое он не мог подавить. Это был молодой монах — ему было двадцать два года, и из всех Амброуз больше всех беспокоил аббата.

Часто он размышлял, должен ли Амброуз оставаться в общине, а порой ему казалось, что этот монах воспринимал монашество более ревностно, чем остальные братья. Недавно аббат пришел к выводу, что брат Амброуз станет или святым, или грешником, и будет самым преданным учеником, независимо от того, кто призовет его — Бог или дьявол.

— Мы должны заботиться об этом ребенке, — горячо сказал брат Амброуз.

— Значит, он послан нам, чтобы остаться здесь? — спросил брат Клемент, мягкий, простой по натуре.

— Как он здесь оказался? — спросил довольно практичный брат Юджин.

— Это чудо, — резко ответил Амброуз. — Разве чудо подвергают сомнению?

Таким образом свершилось чудо в аббатстве Святого Бруно. Вскоре новость разлетелась по округе, и люди приезжали издалека, чтобы посетить благословенное место. Они привозили дары для младенца, как когда-то волхвы; проходило время, и богатые люди упоминали аббатство Святого Бруно в своих завещаниях. Так что с годами монастырь, бывший в крайнем упадке — что весьма тревожило аббата, — стал одним из самых процветающих на юге Англии.

МАДОННА, УКРАШЕННАЯ ДРАГОЦЕННОСТЯМИ

Родилась я в сентябре 1523 года, через девять месяцев после того, как в рождественское утро монахи обнаружили в яслях дитя. Мое рождение, как говорил мне отец, тоже было чудом. В то время он был уже немолодым человеком, ему было уже около сорока лет. Он недавно женился на моей матери, которая была моложе его на двадцать лет. Его первая жена умерла после нескольких безуспешных попыток доносить плод положенный срок, родив мертвого ребенка. Вот поэтому мой отец появление ребенка в семье и назвал чудом.

Нетрудно вообразить радость всех домочадцев. Кезая, которая в те дни была моей няней и воспитательницей, постоянно говорила мне об этом.

— Милосердный Боже! — рассказывала она. — Был устроен целый пир. Это было, как свадьба. Весь дом пропитался ароматом оленины и молочных поросят. Были пироги с пижмой и шафраном, их запивали медом. Со всей округи приходили нищие. Сколько их было! В Аббатстве они ночевали, получали кусок хлеба и благословение, а затем отправлялись в Большой дом на угощение. И все это из-за тебя.

— И младенца, — напоминала я ей, ибо очень скоро узнала о чуде в аббатстве Святого Бруно.

— И младенца, — соглашалась она, и всякий раз, когда она говорила о нем, улыбка освещала ее лицо и оно делалось красивым.

Моя мать, для которой основным развлечением был ее сад, назвала меня Дамаск, в честь розы, которую доктор Линакр, королевский врач, в том году завез в Англию. Я росла с чувством собственной значимости, потому что все попытки матушки родить еще раз не увенчались успехом. За пять последующих лет у нее были три выкидыша. Меня баловали, не сводили с меня глаз, во мне не чаяли души.

Отец был очень хорошим, мягким человеком; работал он в Сити. Каждый день от нашего причала одна из лодок, которой правил слуга в синей ливрее, отвозила его вниз по реке. Иногда матушка носила меня к причалу, чтобы проводить его. Она просила меня махать рукой, чтобы отец с любовью мог смотреть на меня, пока лодка не унесет его слишком далеко.

Большой, просторный, с большим залом, многочисленными спальнями и комнатами для гостей, зимней гостиной и тремя лестницами бревенчатый дом с фронтоном был построен моим дедом. В восточном крыле каменная винтовая лестница вела в спальни, расположенные в мансарде, где жили наши слуги. Были еще маслобойня, коптильня, прачечная, пекарня и конюшни. У отца было много акров земли, которую обрабатывали люди, живущие в его имении; была также скотина — лошади, коровы и свиньи.

Наши земли граничили с землями аббатства Святого Бруно, и отец дружил с несколькими мирскими братьями, поскольку было время, когда он чуть не стал монахом.

Между домом и рекой раскинулся сад, которому матушка придавала очень большое значение. Там она почти круглый год выращивала цветы — ирисы, тигровые лилии, лаванду, розмарин, левкои и, конечно, розы. Однако дамасская роза была ее любимицей.

Матушкины лужайки были гладкими и красивыми, благодаря близости реки они всегда зеленели; и она, и отец любили животных. У нас были собаки и павлины; как часто мы смеялись, глядя на этих птиц, важно вышагивающих, расправив свои красивые хвосты, самки с простым оперением следовали за своими самовлюбленными повелителями. Одно из моих первых воспоминаний — я кормлю их горохом, который они очень любят.

Мне всегда доставляло удовольствие сидеть на каменной стене и смотреть на реку. И сейчас, когда я гляжу на нее, она, как ничто другое, дает спокойствие и умиротворение. А в те дни в моем счастливом доме я чувствовала себя в полной безопасности, которую я в то время не ценила. Я не была достаточно умна, чтобы понимать это, и принимала все как само собой разумеющееся. Но меня быстро лишили моей самодовольной молодости.

Я помню день, когда мне исполнилось четыре года Я любила наблюдать за идущими по реке судами, и, так как мои родители не могли отказать себе в удовольствии потакать мне, мой отец часто брал меня на берег — мне запрещалось ходить туда одной, потому что их приводила в ужас одна мысль о том, что с их единственным любимым ребенком может случиться какое-нибудь несчастье. Там отец сидел на низкой каменной стене, а я стояла на ней. Он крепко обнимал меня рукой, показывая мне проплывающие мимо лодки, иногда он говорил:

— Это милорд Норфолк, — или:

— Это барка герцога Суффолка.

Он немного знал этих людей, потому что иногда, по роду своей службы встречался с ним.

В этот летний день мы услышали музыку, доносившуюся с большой барки, идущей вверх по реке. Рука отца крепко обняла меня. Кто-то играл на лютне, кто-то пел.

— Дамаск, — тихо сказал он, будто боясь, что его подслушают, — это королевская барка.

Она была красивая — самая большая из всех, которые я видела. Ее украшали шелковые разноцветные флаги, я видела на барке людей, солнце играло на драгоценностях, сверкающих на их камзолах.

Мне показалось, что отец хочет забрать меня и пойти домой.

— О нет, — запротестовала я.

Казалось, он не слышал меня, но я чувствовала его нерешительность, он вдруг изменился, выглядел не таким сильным и умным, как всегда. Хотя я и была маленькой, мне стало страшно.

Он поднялся, и крепко обнял меня. Теперь барка подошла совсем близко, громко звучала музыка. Я услышала смех, а потом вдруг увидела великана — человека с золотисто-рыжей бородой и казавшимся огромным лицом, его голову покрывала усыпанная драгоценностями шапочка, на его камзоле тоже сияли самоцветы. Возле него находился мужчина в алых одеждах, и великан, и мужчина в красном стояли очень близко.

Отец снял шляпу и стоял с непокрытой головой. Он шепнул мне:

— Сделай реверанс, Дамаск.

Мне не нужно было этого говорить. Я знала, что находилась в присутствии богоподобного создания.

Видимо, мой реверанс оказался удачным, ибо великан засмеялся и помахал рукой, унизанной кольцами. Барка проплыла мимо; отец вздохнул свободно, но все еще продолжал крепко держать меня и смотреть вслед барке.

— Отец, — воскликнула я, — кто это? Он ответил:

— Дитя мое, на тебя обратили внимание король и кардинал.

Я заметила его волнение, и мне захотелось больше узнать об этом большом человеке. Значит, это был король. Я слышала о короле. Люди говорили о нем приглушенными голосами. Они почитали его, они преклонялись перед ним так, как должны преклоняться только перед Богом. И больше всего на свете они боялись его.

Я уже заметила, что мои родители были осторожны, когда говорили о нем: встреча с королем застала их врасплох. Я быстро это сообразила.

— Куда они едут? — хотела я знать.

— Они направляются в Хэмптон-корт. Ты видела Хэмптон-корт, любовь моя.

Великолепный Хэмптон! Да, я видела это. Это было величественное, внушительное здание, значительно большее, чем дом моего отца.

— Чей он, отец? — спросила я.

— Он принадлежит королю.

— Но его дом в Гринвиче. Ты показывал.

— У короля много домов, а теперь у него есть еще и Хэмптон-корт. Кардинал отдал его королю.

— Почему, отец? Почему он отдал королю Хэмптон-корт?

— Потому что он был вынужден.

— Король… украл его?

— Тихо, тихо, дитя мое. Не говори так, это измена. Интересно, что это такое — измена? Я запомнила слово, но я тогда не спросила об этом, потому что больше меня интересовало, почему король отнял этот красивый дом у кардинала. Но отец больше ничего не сказал.

— Кардинал не хотел его отдавать, — сказала я.

— У тебя на плечах слишком взрослая голова, — с любовью произнес отец.

Он очень гордился мной. Он хотел видеть меня умной. Вот почему даже в таком возрасте у меня уже был домашний учитель, я знала буквы и могла читать простые слова. У меня уже появилось жгучее желание узнавать — и это приветствовал мой отец, он поощрял меня, так что, думаю, я была не по годам развитым ребенком.

— Кардинал опечалился, когда потерял его, — настаивала я. — Ты тоже печален. Тебе не нравится, что кардинал потерял свой дом.

— Ты не должна говорить так, родная моя, — сказал отец. — Чем счастливее наш король, тем счастливее я, как и должен быть истинный подданный, и ты тоже…

— И кардинал должен? — спросила я. — Ведь он тоже подданный короля.

— Ты умная девочка, — нежно произнес он.

— Почему ты не смеешься, отец? — сказала я. — Правда, смейся, почему ты вдруг погрустнел? Это ведь только кардинал потерял свой дом… Это не мы.

Отец вдруг посмотрел на меня, будто я сказала что-то очень странное, и потом заговорил со мной, словно я была взрослой и умной, как брат Джон, который иногда приходил навестить его из аббатства Святого Бруно.

— Любовь моя, — сказал он, — никто не стоит в стороне. Трагедия одного может стать трагедией для всех нас.

Я не поняла этих слов. Я не знала, о какой трагедии идет речь, и молча ломала себе голову над тем, что он сказал. Но я вспомнила об этом позднее и подумала, какими пророческими были слова отца в тот день у реки.

Он отвлек мое внимание:

— Посмотри, какой красивый вербейник! Давай соберем его для мамы?

— Да! — воскликнула я. Я любила собирать цветы, и матушка всегда была довольна тем, что я для нее выбирала, поэтому, собирая букетик из пурпурного вербейника и цветов, которые мы называли крем с яблоками, я забыла о той печали, которую вызвал в моем отце вид короля и кардинала на королевском барке.

Когда мне исполнилось пять лет, у нас поселились Кейт и Руперт. Это было ужасное лето. К нам пришло известие, что в Европе разразилась чума и уже тысячи людей умерли во Франции и Германии.

Жара стояла ужасная, и запах цветов в саду перебивался вонью с реки.

От Кезаи я узнала, что случилось. Я поняла, что могу узнать от нее много больше, чем от своих родителей, которые всегда осторожничали в моем присутствии и чего-то боялись, но и были неимоверно горды тем, что я была развита не по годам Она ходила в торговые ряды и видела несколько лавок, забитых досками, потому что их владельцы умерли от этой ужасной хвори.

— Просто в дрожь бросает, — говорила она об этой болезни, закатывая глаза, — она уносила тысячи жизней.

Кезая отправилась в лес повидать матушку Солтер, которую все боялись; но в то же время говорили, что у нее есть лекарства от любой болезни. Кезая была с нею в очень хороших отношениях. Когда она говорила о матушке Солтер, то гордо встряхивала своими густыми светлыми вьющимися волосами, глаза были в веселых морщинках, а на губах многозначительная улыбка.

— Она моя бабушка, — однажды призналась мне Кезая.

— Значит, ты тоже ведьма, Кезая? — спросила я.

— Есть люди, которые меня так называют, малышка. — Она скрючила пальцы и сделала страшное лицо. — Так что лучше хорошо себя веди, иначе я…

Я визжала от восторга и притворялась испуганной. Со своим смехом, иногда лукавым, иногда теплым и любящим, Кезая была для меня самым интересным человеком среди домочадцев. Это она первая рассказала мне о чуде, и однажды, когда мы гуляли, она сказала, что если я буду хорошей девочкой, она сможет, наверное, показать мне Дитя.

Мы подошли к той стене, где наши земли граничили с землями Аббатства. Кезая подняла меня.

— Сиди тихо, — приказала она. — Не шевелись. Потом она тоже взобралась на стену и устроилась рядом со мной.

— Это его любимое место, — сказала она. — Ты можешь его сегодня увидеть.

Она была права. Я увидела. Он шел по траве и смотрел прямо на нас, сидящих на стене.

Я поразилась его красотой, хотя и не понимала этого тогда. Все, что я знала, — это то, что я хотела все время смотреть на него. Его бледное лицо с потрясающими синими глазами — я никогда не видела таких — обрамляли светлые вьющиеся волосы. Он был выше меня ростом, и даже в таком возрасте в нем чувствовалось какое-то превосходство, что внушало мне благоговейный страх.

— Он не выглядит святым, — прошептала Кезая, — но он еще слишком мал, чтобы это было видно.

— Кто ты? — спросил он, холодно глядя на меня.

— Дамаск Фарланд, — ответила я. — Я живу в Большом доме.

— Тебе не следует быть здесь, — сказало Дитя.

— Ну, ну, дорогой, мы имеем право быть здесь, — заметила Кезая.

— Это земля Аббатства, — резко ответил мальчик. Кезая хихикнула.

— Но не там, где мы сидим. Мы на стене. Мальчик поднял камень и оглянулся кругом, будто хотел убедиться, что никто не увидит, как он кинет его в нас.

— Это нехорошо, — воскликнула Кезая. — Никогда не подумаешь, что он святой, правда? Хотя он и есть святой. Только святость в нем пока не видна, ему нужно повзрослеть. Некоторые святые были очень непослушными мальчиками. Ты знаешь об этом, Дам-ми. Это есть в некоторых рассказах. Но позднее у них появляется нимб над головой.

— Но этот родился святым, Кезая, — прошептала я.

— Ты злая, — крикнул мальчик, и в этот момент появился монах, он направлялся к нам по траве.

— Бруно! — позвал монах и вдруг увидел на стене нас. — «Кезая как-то странно улыбнулась ему», — подумала я, но, в конце концов, он был монахом. По его одежде я догадалась, что он не был одним из мирских братьев, которым можно было покидать стены Аббатства и общаться с мирянами.

— Что ты здесь делаешь? — закричал он, и я подумала, что Кезая спрыгнет на землю, схватит меня и убежит, ведь он явно рассердился, увидев нас.

— Я смотрю на Дитя, — сказала Кезая. — Оно красивое.

Монах, казалось, был удручен нашим дурным поступком.

— Это только я и моя малышка, — сказала Кезая тем успокаивающим тоном, который делал менее серьезным все, чему другие люди придавали так много значения. — Он собирался бросить в нас камень.

— Это нехорошо, Бруно, — сказал монах. Мальчик вскинул голову и сказал:

— Они не должны здесь находиться, брат Амброуз.

— Но нельзя бросаться камнями. Ты знаешь, что брат Валериан учит тебя любить всех.

— Только не грешников, — сказало Дитя. Я почувствовала себя ужасно плохой. Я была грешницей. Так сказал он, а он был Святым Младенцем.

Я подумала об Иисусе, который лежал в яслях в рождественский день, и как Он должен отличаться от этого Дитя. В нем присутствует кротость, говорила мне моя матушка, и он пытался помогать грешникам. Я не могла поверить, что Иисус когда-нибудь захотел бы бросить в них камень.

— Ты очень хорошо выглядишь, брат Амброуз, — сказала Кезая так, как если бы разговаривала с Томом Скилленом, одним из наших садовников. С ним она частенько болтала. Конец ее фразы звучал насмешливо, поскольку свидетельствовал об ее отказе признавать что-либо серьезное в любой ситуации.

Дитя внимательно смотрело на нас, но, как ни странно, мое внимание было сосредоточено на Кезае и монахе. Дитя могло стать пророком, я слышала, но сейчас оно было простым ребенком, хотя и необычным, я верила в то, что его нашли в рождественских яслях, как верила в существование ведьм, о которых мне рассказывала Кезая. Однако взрослые люди вызывали у меня больший интерес, потому что мне казалось, что они что-то скрывают от меня.

Иногда на дорогах мы видели мирских братьев, монахи же вели замкнутый образ жизни; я слышала, что в последние годы, когда распространилась слава об аббатстве Святого Бруно, число мирских братьев возросло. Иногда они ходили в город, чтобы сбыть товар, сделанный в Аббатстве, обсудить свои дела, но из его стен всегда выходили по двое. Зажиточные родители посылали своих сыновей в Аббатство на учебу; ищущие работу нередко находили ее здесь, на ферме, на мельнице, в пекарне и пивоварне. Жизнь била ключом, ибо помимо монашеской общины там жили нищие и бедные путники, так как в Аббатстве было принято не отказывать никому, кто нуждался в пище и ночлеге.

Хотя я и видела братьев, идущих парами по дорогам, обычно молчаливых, отводящих глаза от мирских зрелищ, я никогда прежде не видела монаха и женщину вместе; тогда я еще не знала, что за женщина была Кезая, но, несмотря на мою молодость, была весьма любопытна на этот счет и удивлена вызывающей и шутливой непочтительностью, с которой Кезая относилась к брату Амброузу. Я не могла понять, почему он не выбранил ее.

Он только сказал:

— Ты не должна смотреть на то, что тебе не полагается видеть.

Потом он решительно взял Дитя за руку и увел его. Я надеялась, что мальчик оглянется, но он не оглянулся.

Когда они ушли, Кезая спрыгнула со стены и сняла меня. Я без умолку тараторила о нашем приключении.

— Его зовут Бруно.

— Да, по имени святого покровителя Аббатства.

— А как они узнали, что его надо назвать именно так?

— Они дали ему это имя и правильно сделали.

— Он станет Святым Бруно?

— Наверное.

— Не думаю, что мы понравились ему. Кезая не ответила. Казалось, она думала о чем-то другом.

Когда мы собирались уже войти в дом, она сказала:

— Это было наше приключение, правда? Наш секрет, Дамми. Мы никому об этом не скажем, да?

— А почему?

— Ну, лучше не говорить. Обещай. Я обещала.

Иногда Иоан и Яков, мирские братья, приходили повидаться с моим отцом, который рассказал мне, что когда-то давно он жил в аббатстве Святого Бруно.

— Я собирался стать монахом и провел там два года. Потом я ушел в мир.

— Из тебя получился бы лучший монах, чем братья Иоан и Яков.

— Ты не должна так говорить, любовь моя.

— Но ты говорил, что я должна говорить только правду. Отец, Иоан стар, он тяжело дышит, а Кезая говорит, что это значит, что у него плохая грудь. Ему нужно пить какие-то травы от матушки Солтер. А брат Яков всегда чем-то недоволен. Почему ты не стал монахом?

— Потому что мир позвал меня. Я хотел иметь дом, жену и маленькую дочку.

— Похожую на меня! — ликующе воскликнула я. Это казалось достаточно веской причиной, чтобы оставить Аббатство. — Монахи не могут иметь маленьких детей, — продолжила я. — Но у них есть Дитя.

— Ах, но его появление было чудом. Позднее я поняла, как грустно было моему отцу. Я пришла к выводу, что он страстно желал вести монастырскую жизнь уединения, учебы и размышлений. Но он хотел иметь большую семью — здоровых сыновей, красивых дочерей. И все годы он страстно желал иметь ребенка, но в его желании ему было отказано — пока на свет не появилась я.

Я всегда любила быть поблизости, когда братья Иоан и Яков приходили в наш дом. В своих старых одеждах они и отталкивали, и приводили меня в восхищение. Иногда при виде печального лица Якова и бледного лица Иоана у меня ком вставал в горле, меня трогало, когда я слышала, как они называли моего отца братом.

Однажды я играла с собаками в саду, устала, забралась к отцу на колени и, как все дети, быстро уснула.

Когда я проснулась, в саду, на скамье возле отца сидели братья Иоан и Яков и говорили с ним. Я старалась не шевелиться, лежала с закрытыми глазами и слушала. Они говорили об Аббатстве.

— Иногда я удивляюсь, — сказал брат Иоан отцу, — как изменилось Аббатство со времени чуда. Радостно говорить об этом, как ни с кем за пределами Аббатства, именно с тобой, Уильям, не так ли, Яков?

— Правда твоя, — согласился Яков.

— Печален был день, Уильям, — продолжал брат Иоан, — когда ты решил уйти от нас. Но, может быть, ты поступил мудро. Сейчас твоя жизнь… Принесла ли она тебе покой, как ты желал? Ведь у тебя хорошая жена. У тебя есть ребенок.

— Я доволен, если все останется так, как сейчас.

— Ничто не стоит на месте, Уильям.

— Да, времена меняются, — печально сказал отец. — И мне не нравится то, как они меняются.

— Король жесток в своих желаниях. Любой ценой он добивается того, чего хочет. И королева должна страдать из-за той, которая теперь делит ложе с нашим монархом, чтобы нарушить наш покой.

— А новая возлюбленная короля? Что будет с ней, Иоан? Сколько она сможет владеть его сердцем и чувствами?

Они помолчали.

Потом брат Иоан сказал:

— Можно подумать, что с приходом Дитя мы все должны стать возвышенными духовно. Это совсем не так. Я помню день… июньский день, месяцев за шесть до его появления. Жара была ужасная, я вышел в сад, надеясь на прохладный ветерок с реки. Мне было тревожно, Уильям. Мы были очень бедны. За год до этого наш урожай полностью погиб. Мы были вынуждены покупать зерно. Среди нас были больные, мы не могли содержать себя. Казалось, Аббатстве впервые за двести лет пришло в упадок и мы будем голодать. И в тот день в саду я сказал себе: «Только чудо спасет нас». Я не уверен, молился ли я о чуде. Думаю, я хотел, чтобы чудо случилось. Я не просил смиренно, как просят в молитве. Я не говорил: «Святая Матерь Божья, да будет воля твоя, чтобы аббатство Святого Бруно не погибло! Спаси нас!»Я был сердит, настроение было не для молитвы. Теперь мне кажется, что дух мой был дерзок и заносчив. Я требовал чуда. И потом, когда чудо случилось, я вспомнил тот день.

— Но что бы это ни было, твои слова были услышаны. Через несколько лет Аббатство стало богатым. Теперь вы не боитесь, что оно придет в упадок. Никогда за всю свою историю Аббатство не процветало так.

— Это правда, и все же удивительно. Мы изменились, Уильям. Мы стали суетны, правда, брат Яков? Яков кивнул.

— Вы делаете много добра в общине, — напомнил им отец. — Вы ведете праведную жизнь. Может быть, более похвально помогать собратьям, чем мыкаться в размышлении и молитве.

— Я тоже так думал, но перемены-то уж очень заметны. Дитя завладело всеми.

— Я могу это понять, — сказал отец, дотрагиваясь губами до моих волос. Я желала устроиться поудобнее, но не хотела, чтобы они знали, что я слушаю. Многое в их беседе было мне непонятно, но мне нравилось слушать, как звучат их голоса, то громче, то тише, а временами я, прищурившись, смотрела на них.

— Они соперничают друг с другом, кто лучше угодит мальчику. Брат Арнольд ревнует брата Клемента, потому что мальчик чаще находится в пекарне, чем в пивоварне, и обвиняет его в том, что тот задабривает ребенка пирожными. Обет молчания почти не соблюдается. Я слышу, как они шепчутся между собой, и уверен, что о мальчике. Они играют с ним. Такое поведение кажется странным для мужчин, посвятивших себя монашеству.

— Это необычно — монахи, воспитывающие ребенка!

— Может быть, нам поселить его у какой-нибудь женщины, чтобы она ухаживала за ним? Может быть, твоя добрая жена могла бы взять его и воспитывать здесь?

Я хотела запротестовать, но вовремя остановилась. Я не хотела, чтобы мальчик был здесь. Это был мой дом — здесь властвовала я! Если придет он, люди будут замечать больше его, а не меня.

— Но, без сомнения, он предназначен оставаться в Аббатстве, — сказал отец. — Он был послан именно туда.

— Ты говоришь правду. Но мы рассказывали тебе о наших опасениях. В Аббатстве чувствуется какое-то беспокойство, которого не было раньше. Мы приобрели мирские блага, но потеряли покой. Клемент и Арнольд, как я уже говорил, соперничают. Брата Амброуза мучают соблазны. Он сказал Якову, что не может противостоять этому. Он говорит, что дьявол постоянно рядом, что плоть держит верх над его духом… Он умерщвляет плоть, но все напрасно. Он постоянно нарушает обет молчания. Иногда я думаю, он должен уйти в мир. Он находит утешение в мальчике, который любит брата Амброуза, как никого другого.

— Он дарован вам как благословение Божие. Поймите это. Аббатство было основано триста лет тому назад человеком по имени Бруно. Он стал святым; теперь в Аббатстве есть другой Бруно, и оно опять процветает, как и в начале. Этот маленький Бруно избавил вас от тревог, и ты говоришь, что он — утешение для брата Амброуза.

— Но все же он еще очень мал и ведет себя как ребенок. Вчера брат Валериан нашел его уплетающим горячие пирожки, которые он украл с кухни. Брат Валериан был разгневан. Святое Дитя — и ворует! Потом Клемент сказал, что это он дал ребенку пирожки, и Валериан заметил, как тот заговорщически подмигнул мальчику. Ты видишь…

— Невинная шалость, — сказал отец.

— Невинная… украсть… солгать?

— Но ведь эта ложь свидетельствует о доброте Клемента.

— Раньше он ни за что бы не солгал. Он толстеет. Он слишком много ест. Я думаю, он и мальчик едят вместе в пекарне. А в погребах Арнольд и Юджин постоянно пробуют свое пиво. Я видел, как они выходили оттуда раскрасневшиеся и веселые. Они даже хлопали друг друга по спине, забывая об одном из наших правил, — никогда не прикасаться к другому человеку. Мы меняемся, меняемся, Уильям. Мы стали богатыми, стали потакать своим желаниям. Мы же не для этого ушли от мира.

— Сейчас хорошо быть богатым. Но правда, у нескольких монастырей забрали их сокровища, чтобы построить королевские колледжи в Итоне и Кембридже.

— Да. Это истина и то, что говорят о слиянии мелких монастырей с более крупными, — ответил брат Яков.

— Тогда для вас хорошо, что аббатство Святого Бруно стало одним из самых больших — Наверное, так. Но мы живем в неспокойное время, и короля окружают беспринципные министры.

— Тише, — сказал отец. — Думай, прежде чем говорить так.

— Сразу видно, юрист, — ответил брат Иоан. — Но мне тревожно — даже больше, чем в тот день, когда я просил чуда. Короля замучила вдруг появившаяся совесть — он законно хочет избавиться от стареющей жены и взять ту, которую называют ведьмой и сиреной.

— Ему не дадут развода, — произнес отец. — Королева по-прежнему будет его супругой, а та женщина останется, как и сейчас, — наложницей.

— Да будет так, — сказал брат Яков.

— А ты слышал, — продолжал отец, — говорят, что сейчас та женщина больна и ее жизнь в опасности, а король близок к помешательству из-за боязни потерять ее?

— Ее смерть избавила бы многих людей от больших неприятностей.

— Разве вы не молитесь об этом чуде, братья?

— Я больше никогда не буду просить чудес, — сказал брат Иоан.

Они продолжали говорить о делах, мне абсолютно непонятных, и я задремала. На этот раз меня разбудил голос матушки. Она пришла в сад в большом возбуждении.

— Дурные новости, Уильям, — сказала она. — Кузина Мэри и ее муж умерли от чумы. О, дорогой, это трагедия.

— Далей, дорогая, это действительно ужасные новости. Когда это случилось? — спросил отец.

— Недели три тому назад. Кузина умерла первой, через несколько дней — ее муж.

— А дети?

— К счастью, сестра отослала их к старой служанке, которая вышла замуж и жила в нескольких милях от них. Эта служанка и прислала гонца с известием. Она хочет знать, что будет с маленькими Рупертом и Кэтрин.

— Боже мой, конечно, они должны поселиться у нас, — сказал отец.

Так Кейт и Руперт появились в нашем доме.

Все изменилось. В доме стало много детей. Я была самой младшей, Кейт была на два года старше меня, Руперт — на два года старше ее. Сначала я возмущалась, потом начала понимать, что с приездом моих кузины и кузена жизнь стала интереснее, хотя и не такой спокойной.

Кейт была красивой даже тогда, хотя и слишком пухленькой. У нее были рыжеватые волосы, зеленые глаза, бархатистая кожа с брызгами веснушек на переносице. Она была очень тщеславна, даже в семь лет знала, что хороша, и очень беспокоилась по поводу веснушек. Ее мать пользовалась лосьоном от веснушек, потому что у нее была такая же светлая кожа, и Кейт тайком брала его. А теперь она не могла этого сделать. Она знала больше меня, была резкой и практичной, но, несмотря на разницу в два года, я опережала ее по греческому, латыни и английскому, которые изучала с трех лет, что, я знала, доставляло большое удовлетворение моему отцу.

Руперт был спокойнее Кейт; можно было подумать, что она старшая, но он был намного выше и стройнее, тот же цвет волос, только глаза почти бесцветные — иногда серые, иногда светло-голубые. Я их называла водянистыми, потому что они отражали цвет воды. Он очень хотел угодить моим родителям, старался держаться в тени и вообще относился к тем людям, которых не замечали. Отец предполагал дать ему образование юриста, тогда после окончания Оксфорда тот смог бы работать в одной из «Судебных корпораций» Англии, как это сделал отец, но Руперт увлекался землей, любил сенокос и в это время становился таким оживленным, каким мы никогда его не видели.

Родители мои были очень добры к ним. Они догадывались, что должны чувствовать дети, потеряв отца и мать, и постоянно давали понять, что в нашем доме им были очень рады. Мне по секрету сказали, что я должна относиться к ним как к брату и сестре и всегда помнить, что я счастливее их, потому что у меня есть любящие родители, а они своих потеряли.

Естественно, Кейт общалась со мной чаще, чем Руперт. Когда заканчивались наши уроки, он любил уходить в поля и разговаривал там с пастухами или с теми, кто работал на земле, а Кент все внимание сосредоточивала на мне; и ей всегда удавалось верховодить, как только мы покидали класс, уравновешивая мои успехи там.

Кейт сказала мне, что мы — не очень светские люди. Ее родители были другими. Она говорила, что ее отца принимали при дворе. Она говорила мне, как потом оказалось, не правду. Она сказала, что у Руперта будет очень хорошее имение и что мой отец будет управлять им, пока Руперт не повзрослеет, потому что он юрист и знает, как это делать. «Вот видишь, мы оказываем ему одолжение, позволяя вести наши дела». Это было характерно для Кейт. Принимая услугу, она как бы делала одолжение всем.

— Тогда Руперт сможет выращивать свое зерно, — ответила я.

Что касается ее, сказала мне Кейт, она выйдет замуж. Она согласна на герцога — не меньше. У нее будет особняк в Лондоне, имение за городом, но в основном она будет жить в столице и посещать двор.

В Лондоне очень весело. Почему мы не ездим туда чаще? Мы же очень близко живем. Это как раз вниз по реке. Надо только сесть в лодку и поплыть. Почему мы бывали там так редко? Там можно увидеть удивительные вещи. Она сама видела, как великий кардинал шествовал в Вестминстере во главе большой процессии.

Что это было за зрелище! Кейт могла это изобразить: она взяла мой красный плащ, завернулась в него, схватила апельсин и, держа его под носом, прошествовала передо мной.

— «Я — великий кардинал, друг короля!», — воскликнула она. — Вот как он шел, Дамаск. Ты бы его видела! Его окружали слуги. Говорят, у него придворных больше, чем у короля. Были крестоносцы и церемониймейстеры, а сам кардинал в темно-красном… ярче, чем твой плащ. Его капюшон был из соболя, а апельсин охранял его от людских запахов. Но ты не понимаешь. Ты никогда ничего не видела… ты слишком маленькая.

Может, она и видела кардинала с апельсином, парировала я, зато я видела его с королем.

Ее зеленые глаза засияли при упоминании о короле, и после этого она стала относиться ко мне с чуть большим уважением. Но мы с самого начала были соперницами. Она всегда пыталась доказать мне не то, что у нее больше знаний, — Кейт ни в грош не ставила ученость, как говорил наш воспитатель, — но то, насколько она умнее и практичнее.

Кезая с самого начала восхищалась ею.

— Боже мой! — восклицала она. — Мужчины будут виться вокруг нее, как пчелы вокруг жимолости. — Об этом, по мнению Кезаи, мечтала любая женщина.

Кейт было почти восемь лет, когда она приехала к нам, но на вид ей можно было дать лет одиннадцать — так сказала Кезая, а в одиннадцать лет некоторые уже знали кое о чем — сама Кезая, например. Я немного ревниво относилась к тому впечатлению, которое она произвела на Кезаю, хотя всегда оставалась ее Малышкой, ее деткой, она всегда защищала меня, когда было необходимо, от ослепительной Кейт.

После приезда Кейт все маленькие удовольствия оказались не такими интересными, как раньше. Возня с собаками, кормление павлинов, собирание полевых цветов для матушки — все это было ребячеством, как и многое другое, что я могла бы перечислить. Кейт любила наряжаться, изображая из себя кого-нибудь, забираться на деревья в орешнике и, спрятавшись там, бросать орехи в проходящих мимо. Ей нравилось заворачиваться в простыню и пугать служанок. Однажды в погребе она так напугала одну из них, что бедная девушка упала с лестницы и растянула на ноге связки. Кейт заставила меня поклясться, что я никому не скажу, что это она изображала привидение, и с тех пор слуги были убеждены, что в погребе обитают призраки.

Кейт всегда была в курсе всех происшествий, она подслушивала у замочных скважин чужие разговоры, а потом пересказывала свою, слегка приукрашенную, версию; она дразнила нашего воспитателя и высовывала язык за его спиной.

— Ты такая же нехорошая, как и я, Дамаск, — говорила она мне, — потому что ты смеялась. Если я пойду в ад, ты тоже попадешь туда.

Эта мысль ужасала меня. Но мой отец учил меня рассуждать логично, и я настаивала на том, что лучше уж смеяться над плохим, чем плохо делать. Но Кейт уверяла меня, что это одно и то же. Я сказала, что спрошу у отца, на что она ответила мне, что если я сделаю это, то она выдумает такое и поклянется, что я в этом виновата, что отец выгонит меня из дома.

— Он никогда не сделает этого, — сказала я. — Он отказался быть монахом, чтобы у него была я. Она презрительно улыбнулась.

— Подожди, пусть только он услышит.

— Но я ничего не сделала, — со слезами протестовала я.

— Я скажу так, что он поверит.

— Ты пойдешь в ад за это.

— Я все равно попаду туда, — сказала она, — так что одним дурным поступком больше — какое это имеет значение?

Обычно она настаивала на том, чтобы я подчинялась ей. Самое худшее наказание, которому она могла меня подвергнуть, — это лишить меня своего присутствия, и она быстро это поняла. Ее приводила в восторг мысль о том, что она была так важна для меня.

— Конечно, — любила говорить она, — ты ведь только ребенок.

Я хотела, чтобы Руперт общался с нами почаще, но мы казались ему еще такими маленькими. Со мной он всегда был очень добр и вежлив, но, конечно, не хотел играть со мной. Мое наиболее яркое воспоминание о нем — это случай зимой, во время окота, когда Руперт выбежал в метель из дома, чтобы принести в дом ягненка, с которым нянчился весь вечер с огромной нежностью, и я подумала, какой же он добрый и как я могла бы любить его, если бы он только позволил мне.

Однажды отец взял меня на берег реки, как делал это прежде, до приезда сестры и брата; он сидел на стене, а я стояла на ней, он придерживал меня рукой, и мы смотрели на проплывающие мимо барки.

— Дом теперь совсем другой, а, Дамаск? — спросил он.

Я знала, о чем он думал, и кивнула.

— А ты так же счастлива, как раньше?

Я не была уверена, и он слегка прижал меня к себе.

— Для тебя это лучше, — сказал он. — Дети не должны воспитываться одни.

Я напомнила ему то время, когда мы увидели короля и кардинала, плывущих на королевской барке.

— С тех пор мы не видели кардинала, — сказала я.

— И больше никогда не увидим, — ответил отец.

— Кейт видела его в алых одеждах, меховом капюшоне, с апельсином в руке.

— Бедняга. Почести и слава проходят, — спокойно промолвил отец.

— А что это такое? — спросила я. И отец ответил:

— То, что у кардинала было в избытке и чего он больше не имеет. Несчастный, падение его неизбежно.

Я не могла поверить, что могущественный кардинал мог стать беднягой. Я хотела было попросить объяснений, но передумала. Лучше я спрошу Кейт. Вот в этом и заключалась перемена в нашем доме. Кейт стала моим наставником, я больше не спрашивала своего отца о том, чего не знала.

Дети жили с нами уже два года, когда умер кардинал. К тому времени мне казалось, что они всегда жили у нас. Мне было уже семь лет, и двухлетнее наставничество Кейт основательно расширило мой кругозор. В девять лет Кейт — еще более пухлая — казалась, по крайней мере, на три года старше, а в двенадцать лет девочек уже считали невестами.

Я очень много занималась. Мой воспитатель сказал отцу, что через несколько лет я стану настоящей ученой; он сравнивал меня с дочерьми друга моего отца, сэра Томаса Мора, а их ученость была общеизвестной. Мне необходима была уверенность, что в каких-то отношениях я способна подняться над тиранией Кейт, которая с пренебрежением относилась к латыни и греческому.

— Разве знание языков сделает меня герцогиней? Все твои мудрые изречения и затертые цитаты! К чему они? Это только повторение того, что кто-то сказал раньше!

Она была великолепна в седле: при виде ее в зеленой амазонке, в шляпе с зеленым пером поднималось настроение, как если бы вы вдруг увидели цветущие колокольчики, неясно мерцающие под деревьями, или услышали первый крик кукушки. Думаю, другие чувствовали то же самое. Люди всегда оборачивались, чтобы посмотреть на нее, но Кейт делала вид, что не замечает эти взгляды, хотя по тому, как она держит голову и тайно улыбается, я знала, что Кейт знает о произведенном впечатлении и радуется этому.

Она любила танцевать, делала это с природной грацией, которая приводила в восторг нашего учителя танцев; она самостоятельно выучилась играть на лютне, и ее игра более впечатляла, чем мои пьесы в нужном тоне и ритме. Кейт выделялась во всем, будь это в Рождество, когда мы собирали остролист и плющ и украшали большой зал, или в Майский день, когда мы смотрели танцы сельских жителей вокруг украшенного дерева. Когда устраивался бал, она танцевала до упаду, и мои родители, думаю, не прочь были бы побранить ее, но она так очаровывала их, как и всех других, что вскоре они аплодировали ей вместе с остальными. Она любила наряжаться, как Робин Гуд, а я становилась девицей Марион Я всегда должна была играть вторые роли Слуги смеялись и качали головами, а Кезая говорила, хрипло хихикая:

— Подождите… только подождите, когда госпожа Кейт подрастет…

Я теперь имела больше свободы, чем до ее приезда. Родители мои, кажется, поняли, что они не могут баловать меня вечно, но иногда, когда Кейт была рядом, я ловила на себе взгляд отца, он улыбался, и эта улыбка говорила мне, что я всегда буду его любимицей, и никто, каким бы красивым и завлекательным он ни казался, не может изгнать меня из его сердца.

Кейт узнала о смерти кардинала и выдала мне свою версию происшедшего.

— Это все из-за страсти короля к Анне Болейн. Он хочет обладать ею, но она говорит: «Нет, вашей любовницей я не буду, а вашей женой я не могу быть». А это показывает, какая она умная.

Кейт вскинула руки, как бы ограждая себя от настойчивого возлюбленного. Она была Анной Болейн. В этот момент я видела, что она размышляла, достаточно ли хорош герцог в качестве будущего мужа. Почему бы ей не выйти замуж за короля?

— А что же королева? — спросила я. Кейт скривила губы:

— Она старая и уже некрасивая. И она не может родить королю сына.

— А почему?

— Что почему, идиотка? Почему она некрасива? Потому что она старая, а это ужасно — быть старой. Почему она не может дать ему сына? Я не могу тебе этого объяснить. Ты еще слишком мала, чтобы понять.

Когда Кейт чего-нибудь не знала сама, ее любимым объяснением была ссылка на то, что я слишком мала. Я сказала ей об этом, но в результате она стала делать это еще чаще.

Она продолжала:

— Кардинал пытался остановить короля. Глупый! Поэтому… он умер.

— Король убил его?

— В некотором роде. Старый брат Иоан говорил твоему отцу, что кардинал умер от разрыва сердца.

— Как ужасно!

Я подумала о том дне, когда я видела их на барке рядом, смеющимися.

— Он не должен был надоедать королю. Кардинал был глуп, поэтому его сердце разорвалось. Король собирается развестись с королевой, тогда он сможет жениться на Анне Болейн и у них будет сын, который в свое время станет королем. Все очень просто.

Я сказала, что мне это не кажется таким простым.

— Потому, что ты слишком мала, чтобы понять. Но что я поняла и чего не понимала она — это перемены, происшедшие в нашем доме с тех пор, как умер кардинал. Уныние нависло над ним. Отец часто бывал печальным и, когда я говорила с ним, улыбался, прижимал меня к груди, как в старые дни, но я чувствовала, что веселость его была искусственной. Он казался сверхосторожным, а когда мы обедали, я чувствовала, что он прислушивался, будто ожидал какого-нибудь гонца с недоброй вестью.

К нам часто приезжали друзья и присоединялась к нам за столом. У отца было много знакомых и среди судейских, и при дворе. Во время их визитов разговор за столом становился оживленным, а когда гости выпивали достаточно вина, которым угощал их отец, они часто говорили о делах государства, чаще всего о «тайном деле короля». Я заметила, как блестели глаза Кейт, когда заговаривали об этом; один раз отец сказал:

— Помните, друзья, тайна короля принадлежит ему, и поэтому мы не должны ее обсуждать, тем более судить о ней.

Слова отца отрезвили всех, и я заметила, как они украдкой оглядывались и соглашались, что действительно это тайна короля и его подданные не должны подвергать сомнению королевские решения.

Да, все было непросто.

Но брат Иоан и брат Яков беспокоились больше всех. Они часто приходили посидеть с отцом, поговорить с ним. Я была уже слишком большой, чтобы свернуться у него на коленях и слушать. Кейт они не интересовали. Она с отвращением морщила свой носик и говорила:

— Монахи. Глупые старики, которые живут в монастырях, часами стоят на коленях и молятся. У них, наверное, очень болят колени. У меня в церкви болят колени. Они живут на хлебе и воде и всегда говорят Богу, какие они грешники, как будто Он сам не знает! Они носят волосяные рубашки. Фу! Я люблю шелк, атлас, золотые ткани. Когда я вырасту, я всегда буду носить шитые золотом одежды, а может, как ты думаешь, серебряная ткань подойдет мне больше?

Я не знала, о чем брат Иоан и брат Яков говорили с моим отцом, но я была уверена, что их беседа была полна дурных предчувствий, в ней не было непринужденности.

Вскоре Кейт развеяла мои страхи. Жизнь для нее была игрой. И должна стать таковой для меня, так считала она, Кейт. Она многое разузнала. Она сказала мне, что Джим, главный конюший, у которого были жена и шестеро детей — они жили в небольшом домике на наших землях, — тайком уходил в лес, чтобы встретиться с Бесс, одной из горничных, и она видела, как они лежали в папоротнике.

— Ну и что она собирается делать? — спросила я. Скажет ли моему отцу или жене Джима? Кейт прищурилась:

— Я никому не скажу, только тебе… а ты не в счет. Я просто запомню. Это будет полезно, когда я захочу воспользоваться этим. — Потом она рассмеялась.

Она любила власть. Она хотела управлять нами, как кукольник своими куклами, которые он показывал нам в Рождество, когда приходил с актерами.

А потом она заинтересовалась мальчиком. Однажды, когда я сидела под деревом в вишневом саду и учила латынь, она пришла ко мне. День был замечательный, и я решила, что лучше заниматься на воздухе.

— Отложи эту глупую старую книгу, — приказала Кейт.

— Она совсем не глупая, Кейт. Ее очень трудно читать, это правда. Я должна сосредоточиться.

— Ерунда! — воскликнула Кейт. — Я хочу что-то показать тебе.

— Что?

— Сначала ты поклянись, что никому не скажешь. Клянись.

— Клянусь.

— Подними руку кверху и клянись всеми святыми и Пресвятой Божьей Матерью.

— О, Кейт, это звучит кощунственно.

— Клянись, или я ничего тебе не скажу. И я поклялась.

— Теперь пойдем, — сказала она.

Мы вышли из сада и через лужайку направились к той каменной стене, обвитой густыми зарослями плюща, которая отделяла нас от Аббатства. В одном месте Кейт отодвинула плющ в сторону, и, к моему удивлению, показались очертания двери.

— Я заметила, что плющ выглядел так, будто его уже потревожили, — смеясь, сказала она. — Обследовав стену, я нашла дверь. Ее трудно открыть. Надо толкать. Давай, помоги мне.

Я подчинилась. Дверь протестующе заскрипела и открылась. Кейт ступила на землю Аббатства.

Я стояла по другую сторону двери.

— Нам нельзя этого делать. Это чужое владение. Она засмеялась:

— Конечно, я знала, что ты трусиха. Вообще не знаю, почему я вожусь с тобой, Дамаск Фарланд. Но я уже входила в дверь, а когда прошла, плющ вернулся на прежнее место и закрыл ее. Я огляделась, думая, что в Аббатстве все совсем по-другому. Но трава была такая же сочно-зеленая, на деревьях вот-вот распустятся листья. Никто не догадывается, что мы стоим на земле, которая всегда казалась священной.

— Идем, — сказала Кейт, схватив меня за руку, и смело пошла по траве. Я нехотя следовала за ней. Мы шли между деревьями. Внезапно она остановилась, потому что перед нами предстали серые стены Аббатства.

— Дальше лучше не ходить. Они могут увидеть нас и догадаться, как мы вошли. Они могут заколотить дверь. А это не годится, потому что я намерена приходить сюда, когда захочу.

Мы вернулись под укрытие кустарника и сели на траву. Кейт внимательно следила за мной, точно зная мое состояние и желание вернуться, потому что мне не хотелось быть там, где находиться не полагалось.

— Интересно, что бы сказали эти заплесневелые старики Иоан и Яков, если бы нашли нас здесь? — спросила Кейт.

Раздавшийся сзади голос напугал нас до смерти:

— Они посадили бы вас в подземную тюрьму, подвесили бы за руки и оставили бы так до тех пор, пока ваши руки не оторвались и вы бы не упали на землю… мертвые.

Мы обернулись — позади нас стоял мальчик.

— Что ты здесь делаешь? — строго спросила Кейт. Она не вскочила на ноги, как я. Она просто сидела, спокойно глядя на него.

— Ты спрашиваешь об этом меня? — надменно спросил мальчик. — Это забавно.

— Ты не должен подкрадываться к людям, — сказала Кейт. — Это может напугать их.

— Особенно, если они находятся там, где не должны быть.

— Кто сказал, что не должны? Двери Аббатства всегда открыты!

— Для тех, кто живет в бедности, — ответил мальчик. — А, чего не хватает вам?

— А мне всегда не хватает… чего-нибудь особенного… чего-нибудь интересного. Жизнь такая скучная.

Меня бросило в жар от возмущения, рассердили ее слова о жизни в нашем доме и ее неблагодарность.

— Мои родители очень хорошо к тебе относятся, — сказала я. — Если бы они не взяли тебя к нам… Кейт деланно рассмеялась:

— Мой брат и я не нищие. Твоему отцу хорошо платят за то, что он управляет нашим имением. К тому же он все-таки родственник.

Мальчик перевел взгляд с Кейт на меня, я почувствовала, как мной овладевает странное чувство экзальтации. Я вообразила, как ангелы положили его в рождественские ясли и какое великое предназначение ожидает его. Как ни мала я была, но поняла, что это просто мальчик. Он держался отчужденно, возвышенно-высокомерно, казалось, сознавал разницу между собой и обычными смертными. Кейт вела себя так же, но то было следствием ее красоты и энергии. Хотя меня мучили предчувствия, я обрадовалась, что Кейт нашла дверь в стене и таким образом дала мне шанс увидеть мальчика так близко. Он казался намного старше меня, хотя между нами было меньше года разницы. Он был выше Кейт и мог подчинить даже ее.

Кейт так и сыпала вопросами. Она хотела знать, каково быть Святым Младенцем. Помнит ли он что-нибудь о небесах, потому что он же наверняка пришел оттуда, не так ли? На кого похож Бог? А ангелы? Они действительно такие хорошие, как о них говорят люди? Ведь тогда общаться с ними должно быть очень скучно.

Он рассматривал ее, как бы забавляясь и терпя ее присутствие.

— Я не могу говорить с тобой о таких вещах, — холодно сказал он.

— А почему? Святые люди должны мочь все. Потому они и святые.

Он произвел на нее глубокое впечатление, как она ни старалась сделать вид, что ей все равно. Кейт, конечно, поняла, что не сможет дразнить или мучить его, как это делала со мной. Он был слишком серьезен, и все же я не могла понять странный блеск его глаз. Я вспомнила разговор о том, как он украл из кухни пирожки.

— Ты ходишь на занятия, как другие? — спросила я.

Он ответил, что изучает латынь и греческий. Я с радостью стала рассказывать ему, что занималась с мистером Брайтоном и каких успехов я достигла.

— Мы не для того прошли через дверь в стене, чтобы говорить об уроках, — пожаловалась Кейт.

Она поднялась с травы и сделала сальто на лужайке, она это умела и часто практиковалась. Кезая называла ее проказницей. И сейчас у нее была одна цель — переключить внимание с меня на себя.

Мы оба смотрели, как Кейт вертит сальто, внезапно она остановилась и предложила мальчику присоединиться к ней.

— Это неприлично, — сказал он.

— Ax! — торжествующее засмеялась Кейт. — Значит, ты не можешь так сделать?

— Я могу. Я все могу.

— Докажи это.

На мгновение он растерялся, потом, как это ни странно, я увидела, как своенравная Кейт и Святое Дитя вертели сальто на траве Аббатства.

— Давай, Дамаск, — скомандовала она. Я присоединилась к ним.

Это был памятный день. Когда Кейт доказала, что она делает сальто быстрее, чем мы, она решила, что на сегодня хватит, и мы опять сели на траву и стали разговаривать. Мы немного узнали о мальчике, которого назвали Бруно по имени святого, основавшего Аббатство. Он никогда не разговаривал с детьми. Ему давал уроки брат Валериан, а о растениях и травах он узнавал от брата Амброуза. Часто он оставался у аббата, который жил в собственном доме с глухонемым слугой гигантского роста.

— В Аббатстве, должно быть, очень одиноко, — сказала я.

— Я общаюсь с монахами. Они как братья. Не всегда одиноко.

— Послушай, — повелительным тоном сказала Кейт, — мы придем снова. Никому не говори о двери под плющом. Мы опять здесь встретимся втроем. Это будет наш секрет.

Так мы и сделали. Всегда, когда нам удавалось уйти, мы пробирались через дверь. Очень часто к нас присоединялся Бруно. Странно все это было, потому что временами мы забывали, что он появился в рождественских яслях. Он казался обыкновенным мальчиком. Иногда мы вместе играли в шумные игры, в которых верховодила Кейт, но ему нравились и игры в загадки, и тут я могла показать свою смекалку. Здесь мы с ним соперничали, как он соперничал с Кейт в играх, требующих ловкости. Но Бруно намеревался побить нас обеих, мозг его был острее, чем мой, а физическая сила, конечно же, превосходила силу Кейт. Разумеется, так я думала, этого следовало ожидать от Святого Дитя.

Руперт, которому еще не было пятнадцати лет, все больше и больше работал в поле. Он со знанием дела мог говорить с моим отцом о злаках и животных. Новорожденные существа доставляли ему огромную радость, которой он с удовольствием делился с другими, особенно со мной. Я помню, как Руперт привел меня посмотреть на недавно родившегося жеребенка и обратил мое внимание на его грациозность. Животные чувствовали доброту Руперта и становились его друзьями, стоило им только раз увидеть его; он обладал этим особым даром. Руперт лучше стригалей мог остричь овцу, всегда знал точное время начала уборки зерновых, мог предсказать погоду и за день почуять дождь. Отец говорил, что он был истинным человеком от земли.

Счастливое время — сенокос! Мы все шли в поле, даже Кейт, хотя сначала и неохотно, но потом и она радовалась, когда приносили эль домашнего приготовления и когда нас катали на телеге с сеном. Но лучше всего была пора сбора урожая. Когда все снопы были перевязаны и составлены, а бедняки тщательно подобрали все колосья, наступал час веселого ужина, посвященного уборке урожая. Весь день с кухни доносился запах жареного гуся и пирогов. Матушка украшала весь дом цветами, и все были очень веселы. Кейт и я подвешивали миниатюрные снопики, которые будут висеть до будущей осени, чтобы урожай был хорошим. Потом мы танцевали, и тут Кейт была в своей стихии; но отцу всегда нравилось, когда Руперт выводил меня на круг и мы с ним открывали бал в честь урожая.

В то время все разговоры сводились к свадьбе короля и Анны Болейн. Он избавился от королевы Екатерины, которая уехала в Эмптхилл. Бруно рассказывал нам много больше того, что мы могли узнать в другом месте, потому что монахи, приезжающие в Аббатство, привозили новости.

Однажды, когда мы сидели на траве под укрытием кустов, чтобы нас не заметили, и говорили о бедной печальной королеве, Бруно и Кейт опять поссорились.

— Королева Екатерина — святая, — сказал Бруно, продолжая описывать ее страдания.

Я любила смотреть на него, когда он говорил. Лицо его казалось таким красивым, профиль был четко очерчен, гордый, но еще невинный, а то, как у него вились волосы надо лбом, напоминало мне изображения греческих героев. Он был высок и строен, и я думаю теперь, что самым привлекательным в нем была смесь святости и язычества, как он превращался из мальчика, который мог ошибаться и задираться, в некое исключительное существо, которое смотрело на нас с недосягаемых высот. Думаю, что Кейт чувствовала то же самое, хотя никогда и не призналась бы в этом. Находиться рядом с Бруно было совсем не то, что быть с Рупертом. Мой кузен был таким мягким и заботливым, что мне иногда казалось, что он относится ко мне, как к одному из своих новорожденных жеребят или ягнят. Мне нравилось, когда обо мне заботились; мне всегда это нравилось, но в присутствии Бруно мной овладевал восторг, я была так взволнована, как ни при ком другом. Я знала, что Кейт разделяла это чувство со мной, потому что она никогда не упускала возможности попытаться одержать над ним верх, будто она должна была убедить себя, как и нас, в своем превосходстве.

Теперь же, так как Бруно говорил с такой симпатией о королеве Екатерине, она резко заметила, что королева старая и некрасивая. Говорили, что она не имела права быть королевой и что Анна Болейн с ее красивыми одеждами, следовавшая французской моде, была восхитительна, как сирена.

— Она — сирена, которая своим пением соблазнила короля на бесчестие, — сказал Бруно.

Кейт не понимала метафор, ей было скучно от старых легенд. Когда она говорила об Анне Болейн, глаза ее сверкали, и я знала, что она воображала себя на ее месте. Как бы она была рада этому! Все смотрят на нее, и Кейт наслаждается всеобщим восхищением и завистью. Драгоценности и лесть доставляют ей удовольствие и плевала она на всех, кто ее ненавидит.

— А истинная королева, — настаивал Бруно, — ругает своих фрейлин, когда они проклинают Анну Болейн. «Молитесь на нее, — говорит она. — Оплакивайте ее, ибо придет время, когда ей будут нужны ваши молитвы».

— Ей не будут нужны их молитвы, — воскликнула Кейт. — Она — истинная королева, хотя многие и говорят обратное.

— Как она может быть королевой, если у нас уже есть королева?

— То, что говоришь ты, похоже на измену, Святое Дитя, — насмешливо сказала Кейт. — Осторожнее, а то я донесу на тебя.

— Неужели ты сделаешь это? — спросил Бруно, пристально глядя на Кейт. Она хитро улыбнулась ему:

— Ты не веришь, что я могу сделать это? Ничего я тебе не скажу. Догадайся сам.

— Ну, поскольку мы не уверены, мы не будем говорить с тобой о таких вещах, — отважилась сказать я.

— Попридержи язык, глупое дитя, — так Кейт называла меня, когда сердилась в противоположность Бруно, который был Святое Дитя. Этими словами она выражала свое раздражение или желание поиздеваться. — Ты ничего от меня не скроешь.

— Мы не хотим, чтобы на нас донесли, — сказала я.

— Он-то в безопасности, — указала она пальцем на Бруно. — Если кто-нибудь попытается причинить ему вред, вся округа вооружится. Кроме того, ему достаточно сделать чудо.

— Невинные младенцы были убиты, — возразила я.

— Это детский разговор, — с важным видом произнес Бруно. — Если Кейт хочет донести, пусть доносит. Ее не выпустят на свободу, потому что она тоже говорила с нами, к тому же осведомителей редко выпускают на свободу.

Кейт молчала, а он продолжал:

— Королева проводит свои дни в молитвах и вышивании. Она делает великолепное покрывало на алтарь во славу Господа.

— Вам могут нравиться святые, а мне они не нравятся, — сказала Кейт. — Они все старые и некрасивые, поэтому они и святые. , — Это не правда, — ответила я.

— Не пытайся быть умной, глупое дитя. — Но она была задета, поэтому сказала, что мы должны возвратиться домой, а то нас хватятся и будут искать. И что будет, если нас найдут? Тогда они обнаружат дверь, и это перестанет быть тайной, а наши встречи прекратятся.

Эта мысль привела всех нас в ужас.

Наступил май, были разосланы официальные объявления о предстоящей коронации. Королева Анна Болейн из Гринвича отправится в Тауэр, затем после кратковременного пребывания там поедет в Вестминстерское аббатство. Это будет зрелище, которое редко кто видел раньше.

Кейт теряла терпение от нашего, как она выражалась, несветского образа жизни. «Предстоит коронация — это же важнее, чем свадьба», — говорила она. Множество народу соберется на улицах и на берегу реки, чтобы посмотреть на новую королеву, проплывающую мимо. А согласно мнению некоторых, это могли быть похороны!

Я сказала, что из-за этой коронации уже было несколько похорон.

— Теперь это не имеет значения. Я собираюсь увидеть коронацию.

— Отец не захочет, — сказала я. Она прищурила глаза:

— Это предательство не идти на коронацию женщины, которую избрал король.

Предательство! Это слово все чаще приводило народ в трепет.

В тот чудесный майский день, когда начинались торжества по поводу коронации Анны Болейн, Кейт пришла в орешник, где сидела я на своем любимом месте под деревом и читала. Глаза ее сияли от возбуждения.

— Вставай, пойдем со мной, — сказала она.

— Зачем? — недоуменно спросила я.

— Не задавай вопросов. Пойдем.

Я, как всегда, последовала за ней; окольным путем, через вишневый сад, она вывела меня к нашей пристани, где стояла барка, а в ней сидел сконфуженный Том Скиллен.

— Том повезет нас к Гринвичу, — сказала Кейт.

— А мой отец дал разрешение?

Том хотел что-то сказать, но Кейт остановила его:

— Нечего беспокоиться. Все в порядке. Никто не умеет лучше управлять лодкой, чем Том.

Она пихнула меня в лодку, Том улыбнулся мне, все еще сконфуженно. Я подумала, что действительно все было в порядке, потому что Том Не стал бы никуда везти нас без разрешения отца.

Он стал энергично грести, и мы поплыли вниз по реке; очень скоро я узнала причину возбужденного состояния Кейт. Мы направлялись к Гринвичу, и река все больше заполнялась судами. Я тоже пришла в волнение, увидев все это. Там была большая барка, в которой сидел лорд-мэр в малиновом, массивная золотая цепь украшала грудь; у всех приглашенных и представителей гильдий были свои лодки. Над рекой гремела музыка, с небольших лодок доносились разговоры и смех. Вдалеке слышны были выстрелы салюта.

— Скоро мы увидим королеву, — прошептала Кейт. — Это начало коронационных торжеств.

— Мы на самом деле увидим ее?

— Поэтому мы и здесь, — ответила Кейт с преувеличенным терпением.

И мы ее увидели. Благодаря искусной гребле Тома мы подплыли так близко к дворцу, что могли видеть, как новая королева в сопровождении красивых девушек садилась в свою барку. Она была одета в золотые одежды и выглядела необычайно привлекательной… не красивой, может быть, но более элегантной, чем все, кого я видела до сих пор; ее огромные темные глаза сияли, как драгоценности, украшающие ее.

Кейт не могла отвести от нее глаз.

— Говорят, она ведьма, — прошептала она.

— Может быть, — ответила я.

— Она — самая обворожительная женщина из всех, кого я видела! Если бы я была на ее месте…

Кейт вскинула голову; я знала, что она воображала себя сидящей в той барке, направляющейся в Тауэр, где ее ожидает король.

Барка королевы проплыла мимо; идущая рядом лодка неожиданно налетела на нас, и поднявшаяся волна окатила меня с головы до ног. Кейт расхохоталась.

— Нам лучше вернуться, — нервно сказал Том.

— Ну уж нет! — воскликнула Кейт.

— Барка королевы уплыла.

— Я скажу, когда нам возвращаться, — резко заметила Кейт.

Я была удивлена, что Том ведет себя так смирно. Раньше я этого за ним не замечала.

Но до Кейт, кажется, вдруг дошло, что без королевы все будет скучным, и она снизошла:

— Ну, хорошо, теперь мы возвращаемся. Я дрожала, несмотря на теплую погоду.

— Мы могли увидеть ее и с нашей пристани.

— Мы не смогли бы увидеть королеву так близко, — ответила Кейт, — а я хотела увидеть ее вблизи.

— Удивительно, как нам разрешили поехать, — заметила я.

— Я разрешила, — резко ответила Кейт.

— Ты хочешь сказать, что мои родители не знают, что мы на реке?

Тому было не по себе.

— Кто сказал, что Тому можно везти нас на лодке в такой день?

— Я сказала. — Говоря это, Кейт смотрела на Тома. Меня удивило, что она имела такую власть над ним.

Когда мы вышли из лодки, матушка поспешила из дома; увидев мое промокшее платье, она подняла большой шум. Я дрожала! Где я была? На реке! В такой день! О чем думал Том? Том чесал затылок:

— Видите ли, госпожа, — сказал он, — я думал, что ничего страшного…

Матушка ничего не сказала, но меня быстренько увели в спальню, чтобы снять мокрую одежду и дать выпить поссета .

Кейт пришла ко мне рассказать, что Тома допрашивали, но он только сказал, что молодые барышни хотели поехать и он подумал, что ничего плохого не случится, если он их покатает.

— Разве ты не сказала им, что сама заставила Тома сделать это?

— Значит, ты знаешь, что я заставила его?

— Я не могла понять, почему он нас повез. Он же на самом деле не хотел.

— Ты права, Дамаск. Он не хотел. Но он не посмел сделать иначе, когда я приказала.

— Ты говоришь так, будто он — твоя собственность.

— Вот чего я пожелала бы… владеть людьми. Я хотела бы быть королем или королевой, чтобы все боялись ослушаться меня.

— Это говорит о дурном характере.

— А кому нужны добренькие? Они что, командуют людьми? Заставляют ли они бояться себя?

— Почему ты хочешь, чтобы тебя боялись?

— Тогда они будут делать то, что я хочу.

— Как бедный Том.

— Как Том, — сказала Кейт. Она помолчала в нерешительности, но ей так не терпелось показать мне свой ум, что она выпалила:

— Я слышала, как однажды утром он выходил из спальни Кезаи. Он не хотел бы, чтобы кто-нибудь узнал об этом, правда? И Кезая тоже. Так что, если они не хотят, чтобы я сказала кому-нибудь, пусть делают то, что говорю я.

Я уставилась на нее в недоумении.

— Я не верю, — сказала я.

— Что они спят вместе или что я их раскрыла?

— Ни тому, ни другому.

— Ну и продолжай учить свою латынь и греческий Это все, что ты умеешь делать. Ничего ты не знаешь., вообще ничего. Я тебе вот еще что скажу Мы увидим коронацию. У нас будет окно на службе у твоего отца.

— Отец не захочет, чтобы мы видели это.

— О да, но он сделает. И я скажу тебе, почему Это я заставила его.

— Не хочешь ли ты сказать мне, что и мой отец не смеет перечить тебе?

— В этом не смеет. Видишь ли, я сказала: «Дядя, почему ты не хочешь, чтобы мы увидели коронацию? Потому что ты не веришь, что эта королева истинная»?»Вид у меня был абсолютно невинный., никто не мог бы лучше притворяться. Он побледнел, потому что вокруг были слуги. Понимаешь, я знала, что теперь он не посмеет не пустить нас, потому что если бы стало известно, что он не позволяет своей семье увидеть коронацию, люди решили бы, что он изменник и — Ты злая, Кейт.

— Чтобы получить то, что хочешь, — ответила Кейт, — надо заставить, чтобы люди боялись не дать тебе этого.

Она была права. Мы видели, как процессия проходила по городу Отец и матушка взяли нас с собой, мы сидели у верхнего окна на его службе, выходящего на улицу, посыпанную гравием, как все улицы, идущие от Тауэра до Лондонских ворот перед зданием Темпла. Вдоль улицы шли ограды, чтобы лошади не причинили вреда людям, отец работал на Грейсчеч-стрит, и из окна было хорошо видно праздничное убранство домов из темно-красной ткани, бархата и золотой парчи.

Что это было за зрелище! Собралась вся знать. Присутствовал французский посол в сопровождении слуг, одетых в голубой бархат, прибыли архиепископы, тогда впервые я увидела Кранмера, архиепископа Кентерберийского, у него был очень угрюмый вид. Были герцоги и графы, самые знатные люди государства и церкви. И, наконец, я увидела ту, на ком было сосредоточено внимание всех, — новую королеву. Она возлежала на паланкине, задрапированном золотой тканью, тисненной серебром; паланкин поддерживали две верховые лошади, которых вели ее лакеи. Королева была великолепна: черные длинные волосы ниспадали из-под украшенной рубинами шапочки и рассыпались по плечам, как шелковый капюшон. Ее платье и верхняя одежда были из серебряной ткани, отороченной горностаем. Она выглядела истинной владычицей, лежа в паланкине, четверо красивых мужчин держали над ней золотой балдахин.

Я не могла забыть ее; думаю, и Кейт тоже. Она смотрела на королеву, будто в оцепенении, и я была уверена, что в мыслях своих она была той молодой женщиной в паланкине, направляющейся в Аббатство для коронации, это она была той женщиной, которой король пожелал оказать честь, и, чтобы добиться этого, многих людей отправили на плаху. На улице у фонтана, из которого вместо обычной воды било вино, показывали великолепные мистерии, но я знала: после того, как прошел королевский кортеж, Кейт уже ничего больше не интересовало.

Служащие моего отца присоединились к нам, чтобы подкрепиться, и там я впервые увидела Саймона Кейсмана — ему тогда было двадцать с небольшим.

Отец представил:

— Дамаск, это Саймон Кейсман, он скоро будет жить у нас. Он учится на юриста и немного поживет с нами.

Раньше у нас уже жил молодой человек, но он не произвел на меня никакого впечатления, и я почти не замечала его. Он, кажется, жил у нас года три. Я была еще очень маленькой. Это было в порядке вещей: люди, занимающие такое положение, как мой отец, обычно брали к себе в семью тех, чьими наставниками они были.

Саймон Кейсман поклонился. Потом Кейт вышла вперед. Кейт всегда стремилась произвести впечатление, и я увидела, что ей это удается. Я не могла определить, какое впечатление на меня произвел Саймон Кейсман. В одном я была уверена — он отличался от того молодого человека, чьего имени я даже не помнила.

Саймон Кейсман спросил Кейт, каково ее впечатление от процессии, и она выразила свой восторг по этому поводу. Я заметила, что отец был каким-то грустным, поэтому сама я не стала очень уж восхищаться, хотя так же, как и Кейт, была в восторге от сверкающего зрелища.

Надо было подождать, пока толпы схлынут и мы сможем дойти до нашей барки. Отец по-прежнему был печален и молчалив.

Когда мы пришли домой, я сказала Кейт:

— Интересно, о чем думала королева лежа там, в паланкине?

— О чем она могла думать, кроме своей короны и власти, которую она принесет ей?

В сентябре того же года везде царило большое оживление, так как новая королева должна была разрешиться от бремени. Все ждали мальчика. Король пытался заставить народ поверить в то, что это и есть единственная причина, заставившая его взять другую жену. В конце концов, королева Екатерина уже родила ему дочь, леди Марию.

— Будет большая радость, — сказал мне отец во время одной из наших прогулок к берегу реки, — но если королеве не удастся…

— Отец, она родит сына. И тогда мы все будем танцевать в большом зале. Придут актеры, будут звонить колокола, будет салют.

— Дорогое мое дитя, — сказал он, — будем молиться, чтобы так оно и вышло.

Я была тронута тем, что он, чьи симпатии были на стороне бедной королевы Екатерины, мог теперь жалеть королеву Анну Болейн.

— Бедняжка, — сказал он.

— Многие пострадали из-за нее, отец, — ответила я.

— Да, конечно, — грустно заметил он. — Многие потеряли головы из-за нее. Кто знает, может быть, она очутится в подобном положении?

— Но она же возлюбленная короля.

— Другие тоже были, дитя мое, и что сталось с ними, когда король перестал любить их? Многие уже покоятся в своих могилах. Когда придет мое время, я бы хотел лежать на кладбище Аббатства. Я говорил об этом с братом Иоаном. Он считает, что это можно устроить.

— Отец, я запрещаю тебе говорить о смерти! И все это началось с разговора о рождении! Он печально улыбнулся:

— Есть связь, дорогое дитя. Все мы родились, и все должны умереть.

Через несколько дней после нашего разговора у королевы родился ребенок. Мы слышали, что король был горько разочарован, ибо ребенок, хотя и здоровый, был девочкой.

По поводу ее крестин был устроен праздник, и девочку назвали Елизаветой.

— Следующим должен быть мальчик, — говорили все.

Пришло Рождество со своим весельем: актеры, рождественские гимны, пиры, украшения из остролиста и плюща. Мы стали взрослее, а весной я услышала имя Элизабет Бартон, потому что все говорили о ней. Ее знали как Святую деву из Кента, она предсказывала, что, если король откажется от королевы Екатерины и возьмет королевой Анну Болейн, он вскоре умрет; и теперь, когда он все-таки поступил по-своему, многие были уверены, что жить ему осталось недолго.

Брат Иоан и брат Яков пришли повидать отца, и все трое пошли в сад и там о чем-то серьезно говорили. Им казалось, что Святая дева из Кента сможет заставить короля осознать свою ошибку. Брат Иоан сказал, что это, возможно, небесное знамение. Я не знаю, что думал по этому поводу отец, потому что он никогда не говорил со мной о таких вещах. Теперь я понимаю: он боялся, что я, по своей наивности, могу сказать что-нибудь, из-за чего осудят не только его, но и меня, ведь малолетних тоже считали преступниками. Я понимала, что король был охвачен желанием получить женщину, которая обворожила его, и что ему надоела королева, которая перестала приводить его в восхищение. Он жил чувствами, но очень боялся Божьего гнева по отношению к грешникам. Поэтому он должен был убедить себя, что он прав. Он хотел верить — о чем он говорил постоянно, — что его действиями руководили не чувства, а совесть. Он настаивал на том, что, поскольку королева Екатерина раньше состояла в браке с его братом Артуром, она не считается законной женой, хотя их венчали. Причина, почему его брак не был увенчан детьми — кроме одной девочки, леди Марии, — заключалась в том, что Бог не благославил этот брак, говорил король. Он заставил требовать развода с Екатериной не из-за желания получить Анну Болейн. Его долг дать Англии наследника. Новая королева родила дочь и доказала, что она может иметь детей; надеялись, что следующий ребенок будет сыном.

Так рассуждал король, и никакая логика не могла потревожить его совесть. Это я узнала позже, но в то время я постоянно забывала о витающем в воздухе ощущении опасности.

Матушка тоже забывала об этом. Она была мягкой, сговорчивой женщиной. Вероятно, потому, что была намного моложе отца, она во всем полагалась на него и почти не имела своего мнения, однако наш дом матушка держала в порядке, слуги были ей преданы; более того, она стала известна как одна из лучших садовниц на юге Англии. Она всегда приходила в волнение, когда в Англию ввозили новые виды растений. Теперь привезли мускусную розу, и она выращивала ее рядышком с дамасской розой. Коринфский виноград привезли с острова в Средиземном море, и она разбила виноградник, который доставлял ей большое удовольствие.

Постепенно я поняла, что матушка принадлежала к тем женщинам, которые верят, что если закрыть глаза на неприятности, то их не будет. Я была в восторге от нее, а она не могла наглядеться на меня. Но с ней я не была так близка, как с отцом. Мое самое большое удовольствие было находиться рядом с ним, бродить с ним у реки или по саду. По мере того как я становилась взрослее, он мог говорить со мной на серьезные темы, что, я думаю, доставляло ему большое удовольствие.

Я помню, что именно в то время, когда прогремело имя Элизабет Бартон, отец имел со мной беседу.

В тот день, когда ее казнили, он обнял меня, и мы пошли к реке. Там на открытой лужайке мы могли разговаривать, не боясь, что нас подслушают. В вишневом саду или орешнике это вполне могло случиться.

Он рассказал мне, что Святая дева из Кента была служанкой одного из членов военного эскорта архиепископа, о том, что она заболела и у нее начались припадки, которые переходили в транс. И она объявила, что в это время общается со Святым Духом.

— Очень может быть, что ее, бедняжку, использовали, — сказал отец. — Может быть, она частично и говорила правду, но, как тебе известно, Дамаск, она говорила против короля. Она предсказала его смерть, если он отошлет от себя королеву Екатерину.

— Что он и сделал, отец.

— И взял себе Анну Болейн.

— Почему мы не можем об этом забыть! — воскликнула я. — Если король согрешил, то он и будет призван к ответу.

Отец улыбнулся:

— Ты помнишь, дитя мое, как когда-то однажды мы с тобой видели плывших на барке по реке великого кардинала рядом с королем?

— Я никогда не забуду этого. Думаю, с того времени я впервые стала замечать кое-что в жизни.

— И я сказал тебе… что я сказал тебе? Ты помнишь?

— Ты сказал:» Мы не одни в этом мире. Несчастье одного — это несчастье всех нас «.

— Какой же ты умный ребенок! О, Дамаск, я буду рад увидеть, как ты станешь женщиной… если я доживу до этого.

— Пожалуйста, не говори так. Конечно, ты будешь жить долго и увидишь, как я превращусь в женщину. Ведь я уже почти достигла этого возраста, и мы всегда будем вместе.

— И однажды ты выйдешь замуж.

— И ты думаешь, что это разлучит меня с отцом? Любой мужчина, который пожелает разлучить нас, не заслужит моего расположения.

Он засмеялся:

— Этот дом и все, чем я владею, останется тебе и твоим детям.

— Но он будет твоим много, много лет, — настаивала я.

— Дамаск, имей в виду: мы живем в тревожное время. Король устал от одной жены, захотел другую. Это может коснуться и нас, Дамаск. Я хочу, чтобы ты была готова. — Он сжал мою руку. — Ты такой маленький мудрец, что я забываю, что ты еще ребенок. Я говорю с тобой, будто передо мной брат Иоан или брат Яков. А ведь ты совсем еще дитя.

— Кейт постоянно напоминает мне об этом.

— Ах, Кейт. У нее нет твоего здравого смысла. Но нельзя же ожидать, чтобы в одной семье было два таким умных человека.

— Ты пристрастный родитель, — сказала я.

— Признаюсь, — ответил он. И продолжил:

— Сегодня Святую деву из Кента отвезут в Тай-бери. Там ее казнят.

— Только за пророчество?

— За предсказание того, чего король не хочет, чтобы ему предвещали. — Он вздрогнул и продолжил:

— Хватит говорить о смерти. Пойдем, посмотрим, как поживают мускусные розы твоей матери.

Дева из Кента была мертва. На эшафоте она признала свою вину.

— Я бедная необразованная деревенская девушка, — сказала она. — Меня незаслуженно расхвалили ученые люди. Они заставили меня притворяться, будто меня посещали откровения, которые толковали в свою пользу.

Среди ученых людей, которые поддерживали ее, были сэр Томас Мор и епископ Фишер.

Поскольку я была еще слишком мала, я плохо и только временами сознавала ту напряженную обстановку, которая окружала меня. В то время я не могла даже допустить, что мир вне нашего дома мог иметь для нас большое значение. Со времени коронации новой королевы прошло всего несколько месяцев, но отец мой очень постарел за это время. Раньше он часто ездил вверх по реке, чтобы посетить сэра Томаса Мора, очень известного джентльмена. До своей отставки он был лордом-канцлером, заняв место великого кардинала. У отца было много общего с сэром Томасом, жизни их были схожи: оба были юристами, оба хотели стать монахами, а вместо этого выбрали семейную жизнь. Дом сэра Томаса не отличался от нашего, но его дети были уже взрослыми и хозяйство у них было большое, потому что его потомство имело уже свои семьи, которые составляли часть общей семьи. Раньше это была веселое семейство; сэр Томас, несмотря на ученость, любил шутку, но теперь все изменилось. Казалось, все они ждут чего-то ужасного. Нехорошее предчувствие вкралось и в наш дом.

Я старалась избавиться от мрачных мыслей, но сомневаюсь, сознавала ли Кейт надвигающуюся беду. Она могла поднять целую бурю перед Кезаей по поводу того, как выстирано платье, куда подевалась любимая лента, и это, казалось, значило для нее больше, чем любое другое. Она отличалась настойчивостью, а я так привыкла следовать за ней, что начала уже чувствовать, как она. Я вдруг обнаружила в себе способность игнорировать то, что было неприятно мне (несомненно, я унаследовала это от матушки), так что я пыталась не замечать растущее напряжение и уверить себя, что все в порядке.

Саймон Кейсман теперь жил у нас. Отец говорил, что он чрезвычайно умный молодой человек и добьется успеха. Он проявил себя в деле моего отца и, казалось, старался втереться в нашу семью. Он был очень почтителен к отцу и за обедом обычно смиренно произносил:» Как вы думаете, сэр?..», — а потом продолжал обсуждать какой-нибудь пункт закона, совершенно непонятный всем остальным. Саймон высказывал свою точку зрения и, если отец не соглашался, немедленно извинялся, что вообще-то он ведь только ученик. Отец немного журил его и говорил, что если он не согласен, это еще не значит, что Саймон не прав. Каждый человек должен иметь свое мнение, и так далее и тому подобное; я видела, что Саймон очень нравится отцу.» Он самый умный из тех молодых людей, которые проходили у меня практику «, — обычно говорил он.

Потом Саймон постарался стать полезным матушке.

Он очень быстро узнал названия цветов и как лучше за ними ухаживать. Матушка была в восторге от него, и часто я видела, как он несет ей корзину, а она ходит по саду, срезая цветы.

Часто я ловила на себе его задумчивый взгляд, и он даже пытался выяснить, что любила я, пытаясь обсуждать со мной греческих философов, так как у меня была репутация довольно образованного человека, в основном потому, что на занятиях я была намного способнее Кейт или Руперта, что совсем не значило, что я действительно достигла очень большой степени учености; еще он говорил со мной о лошадях, потому что я любила ездить верхом.

С Рупертом он мог свободно и со знанием дела говорить о фермерстве и животноводстве; к Кейт он всегда относился со смесью почтения и дерзости, которую она провоцировала и ожидала от большинства мужчин.

Фактически он затрачивал массу усилий, чтобы не вызвать неудовольствия и ужиться со всеми. В тот год длинные летние вечера проходили приятно. Мы собирали цветы, ездили верхом, и на Иванов день мы встали рано, чтобы увидеть восход солнца; мы устраивали пикники, косили сено, всегда делая из этого своего рода ритуал, собирали урожай, а когда урожай был собран, повесили снопы на стены кухни, чтобы они висели там до следующего года. Потом мы собирали фрукты, орехи и складывали их. Уже поздно вечером мы играли в игры у камина. Искали спрятанные сокровища вокруг дома, играли в шарады, в которых обычно выигрывала я, к большой досаде Кейт.

В то лето я увидела Мадонну, украшенную драгоценностями. Мы не имели права видеть ее, и я уверена, Бруно никогда не взял бы нас в часовню, если бы Кейт не сыграла в этом роль искусительницы.

Мы прошли через потайную дверь, Бруно уже поджидал нас. Я думаю, что он ждал этих встреч, как и мы. Наверное, поднялся бы ужасный шум, если бы стало известно, что мы ступаем на землю Аббатства, и там встречаемся с Бруно. И это делало наши встречи такими волнующими. Бруно очаровал нас обеих: мы не могли забыть таинственности его рождения. По этой причине он внушал мне благоговение, и Кейт тоже. Я знала, что она ни за что в этом не признается и, чтобы обмануть в этом себя, постоянно пытается впутать его во что-нибудь нехорошее. Однажды она сказала мне, что хорошо понимает, что чувствовал дьявол, когда пытался заставить Христа кинуться со скалы, чтобы доказать свою святость, потому что ей всегда хотелось заставить Бруно сделать что-нибудь подобное.» Во мне, наверное, сидит частица дьявола «, — сказала она; и я уверяла ее, что в этом она совершенно права.

Мы лежали на траве, и Кейт, как она часто это делала, говорила о коронации королевы, о самой королеве, возлежащей в паланкине в золотых одеждах.

— На ней сверкали драгоценности, которых ты никогда не видел, — сказала она Бруно.

— Я видел, — ответил он. — Я видел драгоценности лучше, чем у нее.

— Лучших нет. Это были королевские драгоценности.

— А я видел святые драгоценности.

— Святые драгоценности! Таких нет. Драгоценности — это символ земного богатства. Как же они могут быть святыми?

— Если это драгоценности Мадонны, они святые, — сказал Бруно.

— У Мадонны нет драгоценностей.

— Есть. У нашей Мадонны есть. У нее драгоценности красивее, чем у короля.

— Я не верю тебе.

Бруно вырвал травинку и стал жевать ее, не заботясь о своей святости. Он молчал. А такое молчание приводило Кейт в ярость.

— Ну? — требовательно спросила она. — Ты ведь врешь, правда? Ты выдумываешь истории про твою глупую старую Мадонну.

Говоря это, Кейт посмотрела через плечо, так как была очень суеверна и думала, не зашла ли она слишком далеко, называя Мадонну старой и глупой.

Бруно ответил:

— Я не выдумываю. Я бы хотел бы показать ее вам. Ты ведь ничему не веришь, пока не увидишь.

— Тогда покажи нам! — воскликнула Кейт.

— Как я покажу? Это священная часовня.

— Все возможно, — насмешливо сказала Кейт.

— Мадонна в драгоценностях находится в священной часовне, и только монахи, отрекающиеся от мирской жизни, могут входить в нее.

— Тогда как же ты видел ее?

— Меня водили туда. Я благословил ее, и она благословила меня.

— О, — сказала Кейт, — конечно, ты ведь Святое Дитя.

— У брата Валериана есть ключ, он висит у него на цепи, которой он подпоясывается.

— Ты можешь украсть его, когда тот спит. Он часто спит, когда ты делаешь уроки. Ты говорил нам.

— Я не могу сделать этого.

— Ты хочешь сказать, что не смеешь. Ты называешь себя Святое Дитя, а боишься старого монаха! Где все твои чудеса? Если ты действительно Святое Дитя, ты сможешь достать… ключ… вот и все.

— Я никогда не говорил, что постоянно могу делать чудеса.

— Но именно этого мы и ждем от тебя. Какое право ты имел появиться в рождественских яслях, если ты не Святое Дитя? Это святотатство. Тебя должны были выгнать из Аббатства. Ты не Святое Дитя, ты мошенник.

Я обнаружила, что Бруно не мог выносить, когда подвергали сомнению его святость. Я начала понимать, как важно для него не смешиваться с другими. Лицо его залилось краской гнева. Я никогда раньше не видела его таким растерянным.

— Я Святое Дитя! — крикнул он. — И не смей говорить иначе!

Кейт, которая не могла запомнить несколько строк стихотворения, которая с трудом складывала несколько цифр и плохо запоминала латинские глаголы, очень хорошо разбиралась в людях. Она сразу понимала их слабости и знала, как их использовать. Она поставила цель увидеть Мадонну в драгоценностях и решила, что для этого хороши все средства.

Ей понадобилось несколько дней, но в эти дни она так играла на чувстве страха Бруно, что в конце концов, поскольку он мало отличался от других мальчиков, настояла, чтобы Бруно украл ключи с пояса брата Валериана.

Я невольно была замешана в этом приключении, и мне так же, как и Кейт, не терпелось увидеть Мадонну. Я никогда не забуду момента, когда мы вошли в холодное серое здание. Я ждала, что в любой момент нас поразит смерть за то, что мы посмели ступить на священную землю, но вперед меня тянуло не желание увидеть Мадонну, а разделить триумф с друзьями — Кейт получила то, что хотела, а Бруно доказал, что может совершать поступки, недоступные простым смертным. Ибо кто, как не он, посмел привести посторонних в святая святых Аббатства?

Он шел впереди нас и, когда уверился, что путь свободен, знаком приказал следовать за ним. Мы, крадучись, проследовали влажными серыми галереями, узкими, покрытыми каменными плитами коридорами вверх по винтовой лестнице. Было жутко и так тихо, будто, как сказала потом Кейт, в Аббатстве был покойник.

Бруно был очень бледен, его губы плотно сжаты, и я знала, что ничто его уже не остановит. Кейт, молчаливую, с расширенными глазами, кажется, впервые в жизни охватил благоговейный страх. Перед тем как войти в Аббатство, я представила, как нас обнаружат, какую боль и удивление это вызовет у моего отца, но сейчас я забыла об этом. Меня охватило нетерпение, как и Кейт, и я также думала о предстоящем наказании. Конечно, я знала, что делаю что-то очень нехорошее, но не могла противостоять желанию сделать это.

Кажется, прошло много времени, прежде чем мы подошли к часовне и Бруно вставил в замок украденный ключ. Дверь так громко заскрипела, отворяясь, что я подумала, монахи в своих кельях услышат.

И вот мы оказались в часовне.

Мы осторожно ступали по каменным плитам мимо скамеек, у каждой из которых стоял свой каменный ангел-хранитель, держащий в руке, как я и предполагала, пылающий меч. В помещении царила тишина. Витражные стекла на окнах пропускали голубоватый свет. Большие каменные опоры были очень холодными.

Мы на цыпочках прошли за Бруно в алтарь, покрытый великолепным покрывалом, расшитым золотом и серебром. Орнаменты на нем были инкрустированы драгоценностями. В удивлении мы уставились на них.

Бруно отодвинул в сторону тяжелый занавес, украшенный золотой вышивкой, и мы очутились в святая святых. На нас смотрела Мадонна.

Кейт в восхищении затаила дыхание — Мадонна была прекрасна. Статуя из мрамора, в накидке из настоящего кружева, в длинном платье из какого-то толстого вышитого материала. И это одеяние было охвачено огнем от сверкающих невообразимым блеском драгоценных камней. Ошеломляющее зрелище! Рубины, изумруды, бриллианты, жемчуг украшали платье.» Какое же оно тяжелое «, — подумала я. Прекрасные руки Мадонны украшали браслеты с бриллиантами, сапфирами и жемчугами, на пальцах сверкали кольца. Но самой ослепительной была корона, в центре которой сверкал громадный бриллиант, а вокруг него — множество драгоценных камней всех цветов.

Я подумала:» Кейт теперь придется признать, что Мадонна одета богаче и более ослепительно, чем новая королева на пути к коронации «.

Кейт в экстазе стиснула руки. Она никогда не видела таких драгоценностей. Она хотела потрогать это великолепное платье, но Бруно остановил ее.

— Ты не смеешь. Ты сразу умрешь, — сказал он. И Кейт даже отпрянула.

Доказав то, что он хотел доказать, Бруно стремился теперь как можно быстрее уйти из часовни. Думаю, что и нам не терпелось уйти, хотя и трудно было оторвать взгляд от этого сверкающего изваяния.

Осторожно, на цыпочках, мы вышли. Какое это было облегчение для Бруно, когда он повернул ключ в замке! Путешествие по каменным коридорам после пребывания в священной часовне принесло нам облегчение. Если нас поймают, то сделают выговор, но Бруно не скажет, что мы видели Мадонну. Мы чувствовали, что, взглянув на нее, мы совершили больший грех, чем просто войдя в Аббатство.

Мы вышли на воздух и поторопились к месту наших тайных встреч. Бруно бросился на землю и спрятал лицо, потрясенный тем, что сделал. Кейт молчала. Я догадывалась, что она представляла себя в той короне. Но даже она была подавлена, когда мы возвращались домой.

УБИЙСТВО В АББАТСТВЕ

Cобытия в стране обрушились на нас, ворвались в дом, разрушили покой. Даже матушка не могла закрыть глаза на это. Отец сказал, что поколеблены сами основы церкви. Брат Иоан и брат Яков сидели с ним в саду; они говорили шепотом, голоса их были печальными. Отец, как всегда, часто беседовал со мной. Он хотел, чтобы я знала, что происходит, и часто повторял:

— Ты не легкомысленная девочка, Дамаск. Ты не похожа на Кейт, которая интересуется только лентами и украшениями. Мы живем в опасные времена.

Я знала о трагедии наших соседей Моров. Сэр Томас ясно дал понять, что не признает главенство короля над церковью и недействительность брака с Екатериной Арагонской, а следовательно, и того, что законными наследниками короля должны стать дети королевы Анны Болейн.

— Я боюсь за сэра Томаса, Дамаск, — сказал отец. — Он смелый человек и будет отстаивать свои принципы до конца. Ты знаешь, что его ввели в Тауэр через Ворота изменников, и я очень боюсь, что мы больше не увидим его.

Лицо отца выражало бесконечную печаль и страх.

— В его доме сейчас так тревожно, Дамаск, — продолжал он, — а ты ведь хорошо помнишь, как было весело в нем когда-то. Бедная госпожа Элис, она сбита с толку и сердится. Она не понимает.» Почему он такой упрямый? — повторяет она все время. — Я ему говорю: господин Мор, вы дурак «. Бедная Элис, она никогда не понимала своего мужа, этого замечательного, святого человека. И еще Мег… о, Дамаск, когда я вижу бедняжку, у меня разрывается сердце. Она — любимая дочь сэра Томаса, и никого нет ближе для него. Мег как несчастная потерянная душа, и я благодарю Бога, что у нее хороший муж, Уилл Роупер, в котором она может найти утешение.

— Отец, если бы он принес присягу, ничего бы не случилось.

— Но тогда бы он предал Бога. Он предан королю, но он сказал мне:» Уильям, я — слуга короля, но прежде всего — Бога «.

— Но из-за этого они такие несчастные.

— Ты поймешь, когда станешь старше, Дамаск. Как я хочу, чтобы ты стала немного постарше. Хотел бы я, чтобы ты была в возрасте Мег.

Я удивлялась такому желанию отца и только позднее поняла его.

Я помню день казни епископа Фишера. Потом с большой жестокостью были убиты монахи из Чартер-хауса . Их проволокли к месту казни, повесили, а потом, еще живых, сбросили на землю и оставили мучиться в ужасной агонии. В тот день брат Иоан и брат Яков пришли к отцу. Я слышала, как брат Иоан сказал:

— Что с нами будет, Уильям? Что с нами со всеми будет?

Бруно рассказал нам, что в Аббатстве постоянно молятся за епископа Фишера, за монахов из Чартер-хауса и за сэра Томаса Мора; что брат Валериан сказал: то, что случилось с теми монахами, могло случиться с другими и многое зависит от судьбы сэра Томаса Мора. Он пользовался всеобщей любовью. Если король осудит его на смерть, народ разгневается. Некоторые считали, что король не посмеет, но король смел все. Он объявил, что не потерпит вмешательства и что всякий, кто будет отрицать его главенство над церковью, — изменник, будь то бывшие канцлеры или друзья короля. Кто перечит ему, тот не может быть его другом. А кто выступил против, не избежит его гнева.

И вот наступил ужасный день. Из суда вывели под стражей сэра Томаса. Нам рассказали очевидцы, как бедная Мег подбежала к отцу, обхватила его шею руками и потеряла сознание.

— Они не сделают этого, — сказал отец. — Король не может убить человека, которого раньше любил, он не осмелится казнить святого.

Но король никому не позволял открыто не повиноваться ему. Я часто вспоминала, как видела его на барке смеющимся с кардиналом… еще одним, кто умер, говорят, из-за него. Никто не мог позволить себе вызвать неудовольствие короля.

А потом звонили колокола по сэру Томасу. Ему отрубили голову и посадили ее на шест на Лондонском мосту, откуда Мег потом сняла ее.

Отец закрылся в своей комнате. Я знала, что в тот день он часами стоял на коленях и молился, думаю, не за себя.

Он опять говорил со мной, когда мы гуляли в высокой траве, росшей по берегу реки, не боясь, что наш разговор подслушают.

— Тебе уже почти двенадцать лет, Дамаск, — сказал он и повторил, — если бы ты была старше.

— Почему, отец? — спросила я. — Потому что ты хочешь, чтобы я была более понятлива?

— Ты и так умна не по годам, дитя мое. Если бы тебе было пятнадцать или шестнадцать лет, ты могла бы выйти замуж, и тогда я знал бы, что кто-то сможет позаботиться о тебе.

— Почему я должна хотеть мужа, когда у меня есть лучший из отцов? И матушка у меня есть.

— И мы будем заботиться о тебе, пока живы, — с жаром сказал он. — Просто я думаю, что если по несчастной случайности…

— Отец!

Он продолжал:

— Если нас здесь не будет… если меня здесь не будет…

— Но ты же не уезжаешь.

— В такие времена, Дамаск, мы не можем знать, когда придет наш день. Кто бы мог поверить несколько лет тому назад, что сэра Томаса не будет с нами?

— Отец, тебя не попросят дать присягу?

— Кто это может сказать?

Я вдруг прижалась к его руке. Он сказал ласково:

— Времена опасные. Может быть, нас призовут сделать то, чего не позволит нам сделать наша совесть. И тогда…

— Но это же жестоко.

— Мы живем в жестокое время, дитя.

— Отец, — прошептала я, — ты веришь, что новая королева — истинная королева?

— Лучше не произносить таких слов.

— Тогда не отвечай на вопрос. Когда я думаю о ней… лежащей в паланкине, улыбающейся, такой гордой, такой радостной, что все эти торжественные церемонии были устроены в ее честь… О, отец, ты думаешь, она хоть на мгновение подумала о всей крови, которая будет пролита из-за нее?.. Такие люди, как сэр Томас, монахи…

— Тихо, дитя. Сэр Томас сказал, что ему жаль новую королеву. Головы летели из-за нее. Кто может сказать, как долго продержится ее собственная голова?

— Кейт слышала, как говорили, что королю она уже начала надоедать, она не родила ему сына, только принцессу Елизавету… и что он уже посматривает на других.

— Скажи, Кейт, чтобы она попридержала язык, Дамаск. Она беспечная девочка. Я боюсь за Кейт, но, тем не менее, думаю, у нее талант самосохранения. Я больше боюсь за тебя, моя любимая дочь. Я бы хотел видеть тебя взрослой и замужем. Что ты думаешь о Руперте?

— Руперт? Ты имеешь в виду, хотела бы я выйти за него замуж? Я не думала об этом.

— Да, дитя мое, он хороший мальчик. Кроткого нрава, добродушный, работящий, правда, у него почти ничего нет, но ведь он наша плоть и кровь, и я хотел бы, чтобы он и в будущем продолжал присматривать за хозяйством. Но больше всего мне хотелось бы знать, что я отдал тебя в надежные руки.

— О, отец, я не думала… о браке.

— В двенадцать лет пора уже немного подумывать о таком важном деле. Пройдет четыре года… Четыре года! Это долго.

— Ты говоришь так, будто я — ярмо, которое ты был бы рад скинуть.

— Дорогое мое дитя, ты же знаешь, что в тебе вся моя жизнь.

— Я знаю, я сказала это, не подумав. Отец, ты так боишься за меня, что хочешь, чтобы у меня был еще защитник?

Он немного помолчал, посмотрел на реку; я знала, он думает о том опустевшем доме в Чел си.

И впервые в жизни я осознала, как ненадежна наша жизнь.

То лето тянулось долго, казалось, все дни были наполнены солнцем. Когда бы ни приезжали к нам гости — что было довольно часто, ибо ни одному путнику не отказывалось в приюте, бедному ли, богатому ли, — за столом всегда находилось для них место. Если они приезжали из дворца, Кейт всегда подстерегала их и пыталась заманить подальше от ушей моего отца, в сад посмотреть павлинов или собак и поговорить о королевском дворе.

Таким образом мы узнали, что король действительно устал от королевы, они поссорились и что королева была так беспечна, что не оказала должного почтения Его Величеству; мы услышали, как король обратил внимание на хитрую и не очень красивую молодую женщину, одну из фрейлин королевы. Джейн Сеймур была тиха и сговорчива, но происходила из очень честолюбивой семьи, которая считала, раз король отрекся от Екатерины Арагонской, испанской принцессы и тетки великого императора Карла, почему бы ему не поступить также с дочерью робкого Томаса Болейна.

Мы слышали, что если бы родился сын, все было бы по-другому. Но у Анны шансов родить сына было не больше, чем у Екатерины, а уже ходили слухи, что Джейн носит под сердцем ребенка короля.

Кейт любила вытянуться на траве и без умолку болтать о придворных делах. Она уже перестала воображать себя королевой Анной. Теперь она была Джейн Сеймур, но роль смиренной Джейн, подчиняющейся честолюбивым братьям, менее подходила ей, чем роль гордой Анны Болейн. Ей, скорее, нравилось презирать Джейн.

— Как ты думаешь, насколько ее хватит? — почти сердито спросила она.

Иногда мы через потайную дверь пробирались на земли Аббатства, и там она все говорила о Мадонне в драгоценностях. Мысль о всех этих драгоценностях, на которые могли смотреть только монахи, сводила ее с ума, говорила она. Как бы ей хотелось надеть их!

Ее отношение к Бруно менялось так же, как и мое. Я с нетерпением ждала наших тайных встреч. Мне нравилось смотреть на его лицо, а когда он говорил, я всегда пыталась перевести разговор на вещи, о которых я знала больше, чем Кейт. Это делало меня ближе к нему. Ему нравилось разговаривать со мной, но смотреть он любил на Кейт; фактически он редко глядел на меня, когда она была с нами. Она задирала его, помыкала им, что выводило его из себя, но в то же время повышало интерес к ней. Пару раз она грозилась рассказать всем, что он водил нас в Аббатство и показал Мадонну.

— Но ведь это ты хотела туда пойти, — сказала я, так как всегда старалась быть на стороне Бруно против нее.

— Ах, — ответила она, — но ведь он же взял нас туда. — Она с ликующим видом показала на него пальцем. — Его грех больше.

Потом она стала дразнить его, что он Святое Дитя, причем так невыносимо, что он побежал за ней, а она, смеясь, убегала. Когда он поймал ее и они покатились по траве, Бруно притворился, будто хочет сделать ей больно. Кейт поддразнивала его, словно хотела, чтобы он на самом деле причинил ей боль, тогда у нее был бы еще один повод дразнить его. Я всегда старалась держаться подальше от этих проказ. Я могла только смотреть на них, но всегда чувствовала, как их обоих охватывало волнение, когда они играли в такие грубые игры.

В то лето я быстро взрослела, вышла из детского возраста. Я знала, что Кейт имела особые привилегии у Кезаи, потому что Кезая по ночам впускала Томаса Скиллена к себе в комнату, и не только его. Кезая и Кейт были похожи в одном — их очень интересовали мужчины. В их присутствии Кезая менялась почти так же, как Кейт; но в то время как Кезая была мягка и податлива, Кейт была заносчива и требовательна Но я заметила, что на них обеих мужчины сразу же обращали внимание.

Кейт немного пооткровенничала со мной:

— Пора тебе взрослеть, маленькая Дамаск. Однажды поздно вечером она пришла ко мне в комнату и сказала:

— Вставай. Я что-то хочу показать тебе. Она заставила меня пойти за ней по винтовой лестнице к комнатам слуг. Прислушавшись у двери Кезаи, я услышала голоса. Кейт посмотрела в замочную скважину и заставила меня сделать то же самое. Я увидела Кезаю в постели с одним из конюхов. Кейт вынула ключ и заперла дверь, потом на цыпочках мы спустились вниз и по нашей лестнице поднялись в ее комнату. Кейт едва сдерживала смех.

— Подожди, когда он захочет выйти и обнаружит, что дверь заперта! — воскликнула она.

Я сказала:

— Лучше открыть дверь.

— Зачем? — резко спросила она. — Тогда они не будут знать, что я их видела.

Она считала это очень удачной шуткой, но я беспокоилась о Кезае, потому что любила ее и чувствовала, что эти приключения с мужчинами были необходимы ей, без них Кезая не была бы Кезаей.

В ту ночь ее приятелем оказался Уолт Фриман; он сломал ногу, когда выбирался через окно на рассвете. Что до Кезаи, она не могла выбраться через окно, а как же ей было выйти, если дверь была заперта?

Уолт рассказал историю о том, будто он слышал голоса грабителей и, выйдя в темноте на улицу, споткнулся о корень. Кейт взяла меня с собой, когда пошла отпирать дверь смущенной Кезаи.

— Так значит, это была ты, озорница! — воскликнула Кезая.

— Мы подкрались и видели тебя и Уолта в постели, — сообщила ей Кейт.

Кезая посмотрела на меня, и краска медленно залила ее лицо. Мне было жаль Кезаю, потому что Кейт разоблачила ее передо мной.

— Ты действительно распутница, Кезая, — сказала Кейт, содрогаясь от смеха.

— Есть много способов быть таковой, — произнесла Кезая многозначительно, что заставило Кейт смеяться еще больше.

Когда мы остались одни, Кезая попыталась объяснить:

— Понимаешь, Дамми, во мне есть какой-то избыток любви, который я должна отдать, — сказала она мне. — Все было бы по-другому, если бы у меня был муж. Вот чего бы я хотела иметь, так это мужа и много малышек, вроде тебя. Но не таких, как госпожа Кейт.

— Ты любишь многих мужчин? — спросила я ее.

— Видишь ли, моя прелесть, вся неприятность в том, что я люблю их всех и не принадлежу к тем, кому нравится говорить» нет «… в этом все дело. Пусть что будет нашей маленькой тайной, а? И ты никому не скажешь?

— Кези, — сказала я, — я думаю, все уже знают об этом.

Было чудесное майское утро, когда мы услышали об аресте королевы. Мы были потрясены, хотя и ожидали, что нечто подобное должно случиться. Ходило так много слухов о разочаровании короля в королеве, делались намеки, будто она ведьма и заманила его под венец. Он устал от ее колдовства и хочет иметь хорошую спокойную жену, которая подарит ему сыновей. И король уже приглядел себе Джейн Сеймур, которую стали подготавливать к роли королевы. Эти и много других слухов доходило до нас, и только в мае мы узнали, что они правдивы.

Король и королева вместе поехали на рыцарский турнир; потом внезапно он уехал, а королеву арестовали и отправили в Тауэр; были арестованы и те, кого считали ее возлюбленными, причем в их число был включен и ее музыкант, бедный мальчик по имени Марк Смитон. Невозможно было поверить, чтобы надменная королева одарила его своим вниманием, но самым скандальным было обвинение, что ее брат является ее любовником.

Мой отец никогда не верил, что Анна Болейн была законной королевой, но теперь он жалел ее, и я думаю, многие ей сочувствовали.

Кейт до такой степени отождествляла себя с ослепительной королевой, что все происходящее казалось ей почти личной трагедией. Всего три года тому назад королева с таким триумфом проехала по городу, а сейчас находилась в зловещей подземной тюрьме Тауэра. Это подействовало на всех нас отрезвляюще.

Что до Кезаи, то она была полна сочувствия.

— Господи, помилуй! — скорбела она. — Бедняжка! Что с ней будет? Эта гордая голова, по всей вероятности, скатится с плеч, и все это потому, что она увлеклась мужчиной!

— Значит, ты веришь, что она виновна, Кезая? — спросила я.

— Виновна?! — воскликнула Кезая, глаза ее сверкали. — Разве это вина — принести немного утешения тем, кто в нем нуждается?

Она была откровенна со мной с той ночи, когда Кейт заперла ее в спальне с любовником. Я уже не была ребенком. Я должна была узнать жизнь, говорила она, и чем скорее, тем лучше. Жизнь для Кезаи заключалась во взаимоотношениях между женщинами и мужчинами.

« Мужчины!»— ее глаза гневно сверкали, и это был тот редкий случай, когда она сердилась на мужчин. Она обожала их, удовлетворяла их желания; были они грубыми или нежными, умоляющими или настойчивыми, она любила их всех, но при этом не могла смириться с тем, что то, что сами они проделывали безнаказанно, считалось преступлением для женщины. Они могли поступать, как хотят, и удовлетворять свои желания, считала она, пока женщин, уступающих им, не винят за это. Но когда женщину стыдят за то, что она принимает участие в том, что для мужчины считается нормальным, она приходила в ярость.

— Король, — сказала она, — сам не прочь позабавиться. И если королева, бедняжка, хочет того же… почему бы нет?

— Но она же будет носить в себе монарха, а будущий король должен быть сыном царствующего.

— Бог мой! Мы поумнели! Мы становимся взрослыми! Я рада. Теперь мы можем говорить с вами кое о чем, госпожа Дамаск. Но не думай больше плохо о королеве.

— Какое имеет значение, как я о ней думаю? Решает то, что думает о ней король, а он думает дурно, потому что его теперь интересует госпожа Сеймур.

Кезая приложила палец к губам.

— Вот в этом-то все и дело. Эта бледная красавица влюбила его в себя, и он захотел поменять жен. Мужчины любят разнообразие, хотя встречаются и верные. Я вот что скажу вам, немного есть того, что я не знаю про мужчин. Я узнала мужчину, когда была еще моложе тебя. Тогда у меня был мой первый… Симпатичный господин выехал из леса. Я была с бабушкой. Он сказал мне:» Жди меня в лесу около избушки «. Это была избушка моей бабушки.» У меня есть гостинец для тебя «. И я встретила его, и постелью нам был папоротник, который, когда все сказано и сделано, может быть так же хорош, как ложе девственницы из пуха и перьев. Я помню, были сумерки, в воздухе пахло весной, а когда я вернулась, бабушка сидела у огня, который она все время поддерживала, в горшке, как всегда, что-то кипело, у ее ног сидела черная кошка. Бабушка говорила, что в хвосте у этой кошки больше ума, чем у многих людей в голове. Кошка мяукала и терлась у ее ног, когда я вошла. Бабушка спросила:» Ну, и что ты получила, Кезая?»—» Гостинец «, — ответила я и показала марципан, перевязанный голубой лентой. —» О, — сказала она, — ты получила гостинец и потеряла невинность «. Я испугалась, ведь мне было меньше, чем тебе сейчас. Но бабушка сказала:» Никогда не рано учиться жизни, а ты никогда не сможешь сказать мужчинам «нет», да и они тебе. Так что сейчас будет у тебя первый или через два года — не имеет значения «.

— Он вернулся… этот красивый господин… и мы опять были с ним под плетнем, и даже на хорошей постели, и с каждым разом было все лучше и лучше… А потом он исчез, я тосковала, но приехал другой… и так с тех пор и пошло.

Я сказала:

— Кезая, таких женщин, как ты, называют распутницами?

— Ты знаешь, любовь моя, я всегда старалась, чтобы это не бросалось в глаза. Я не вела себя развязно. Я всегда пыталась относиться к этому как к делу, касающемуся только двоих. Честное слово, я сейчас разболталась, и все из-за короля и его королевы.

Я очень много думала о королеве, брошенной в мрачное подземелье. Я вздрагивала каждый раз, когда барка проносила нас вверх по реке мимо зловещей серой крепости. Я отводила глаза, когда мы проезжали мимо дома Моров. Сейчас он был всеми покинут, а я помнила, каким он был раньше, когда павлины важно вышагивали по лужайкам и можно было видеть обитателей, занятых серьезным разговором или смеющихся за какой-нибудь игрой.

Потом пришел день, когда королеву вывели из Тауэра на Тауэрский холм и отрубили ей голову мечом, который специально для этого привезли из Франции. Потом был салют и король отбыл в Вулф-холл, чтобы жениться на Джейн Сеймур.

Я все думала об Анне Болейн, гордо возлежащей в паланкине, и об ее ужасном конце. Я вспомнила слова отца, что горе одного может стать трагедией для нас всех.

За столом мы теперь больше молчали, и гости, делившие с нами трапезу, уже не говорили так свободно, как раньше.

Мы узнали, что новая королева ожидает ребенка; и вот однажды прогремели пушки: Джейн Сеймур дала королю то, чего он желал больше всего на свете, — сына. Но, принеся королю счастливый дар, она рассталась с жизнью. Однако для короля самым важным было то, что у него теперь есть наследник. Нам всем приказали пить за нового принца, и мы преданно выполнили приказ.

Бедный сирота Эдуард, наследник короля! Конечно, его отправят в детскую к сестрам — Марии, дочери королевы Екатерины, которой был двадцать один год, и Елизавете, дочери Анны Болейн, которой было всего четыре года.

Мы все понимали, что пройдет немного времени и король будет искать новую жену. Бедные королевы — Екатерина, Анна и Джейн! Кто будет следующей?

Но известия пришли не о следующей королеве, а совсем о другом. Кезая и Том Скиллен смеялись по этому поводу:

— Помилуй, Господи! Оказывается, монахи и монашки — обыкновенные люди.

— Вот уж этого никак нельзя было от них ожидать, — говорил Том, и они опять хихикали.

Другие отнеслись к новости серьезнее. Отец стал очень мрачен. Появилось несколько жалоб по поводу поведения монашек и монахов в различных женских и мужских монастырях по всей стране, что вызвало большие скандалы.

О них мне сообщила Кейт.

— Монаха нашли в постели с женщиной, — рассказывала она. — Его шантажировали, и он был вынужден платить несколько месяцев. У одного настоятеля есть два сына, и он старался найти им хорошие должности в церкви.

— Но ведь монахи не ходят в мир. Как же они могут все это делать? Кейт засмеялась.

— О, рассказывают целые истории. Говорят, что существует туннель, соединяющий женский монастырь с мужским, и что монашки и монахи встречаются и устраивают оргии. Говорят, будто есть кладбище, где они хоронят детей, которых рожают монахини, а иногда они тайком уносят их.

— Все это ерунда, — сказала я.

— В этом может быть доля правды, — настаивала Кейт.

— Но почему вдруг монахи и монахини стали порочными?

— Они уже давно такие, но обнаружилось это недавно.

Она не могла дождаться, когда увидит Бруно. Она хотела поддразнить его тем, что узнала.

— Оказывается, вы не такие уж и святые в ваших монастырях, — сказала она, лежа на траве и дрыгая ногами в воздухе.

Бруно смотрел на нее со странным выражением в глазах, которое я и раньше видела, но никак не могла понять.

— Это заговор, — горячо запротестовал он. — Это заговор, чтобы опорочить веру.

— Но вера не должна быть такой, чтобы ее можно было опорочить.

— Можно всякое придумать.

— И все это ложь? Как же это можно?

— Может быть, есть отдельные проступки.

— Значит, ты допускаешь это) — Я допускаю, что, может быть, несколько из этих историй и правда, но почему из-за одного-двух порочных монастырей надо опозорить все?

— Люди, которые претендуют на святость, редко такими бывают., Они все совершают безнравственные поступки. Посмотри на себя, Святое Дитя. Кто показал нам Мадонну?

— Это несправедливо, Кейт, — сказала я.

— Маленькие дети должны говорить только тогда, когда к ним обращаются.

— Я не маленькая! — с жаром воскликнула я.

— Ты ничего не знаешь, так что молчи. Я понимала, что Бруно чувствовал себя неловко, и догадывалась, что причиной тому было напряженная атмосфера в монастыре. Об этом рассказывал мне отец, вид у него был несчастный.

— Жизнь полна испытаний, — печально произнес он. — Никогда не знаешь, откуда и когда ждать следующего удара молнии.

— Кажется, все изменилось с тех пор, когда король стал менять жен, — сказала я. — До этого все жили спокойно.

— Может, и так, — согласился отец, — а может, потому, что тогда ты была слишком мала, чтобы сознавать неприятности. Некоторые люди никогда этого не чувствуют. Я совершенно уверен, что твоя мать понятия не имеет об этих грозовых тучах.

— Она слишком поглощена тем, есть ли какая-нибудь тля на ее розах.

— Согласен, — сказал отец, мягко улыбаясь. И я подумала, какой он хороший человек и как бы он был доволен, если бы мог счастливо жить со своей семьей, подниматься вверх по реке на службу, где разбирал судебные дела, а потом возвращаться домой, чтобы послушать о наших домашних делах.

Мы могли бы вести спокойную, безмятежную жизнь. Но я все время пререкалась с Кейт, очень мало видела Руперта, а Саймон Кейсман, хоть и делал все от него зависящее, чтобы всем угодить, мне не нравился; матушка иногда раздражала меня тем, что была поглощена только своим садом, будто вне его ничто не имело значения; отец являлся центром моего мира, его настроение я всегда понимала, и, когда он тревожился о чем-нибудь, это беспокоило и меня. Поэтому и сейчас я была сильно обеспокоена. Мне очень нравились наши слуги, некоторые наши соседи. Матушка была щедрой женщиной: она следила, чтобы у ее нуждающихся соседей всегда были хлеб и мясо. Ни один нищий не ушел из нашего дома с пустыми руками. Нас считали свободными от предрассудков. Мы могли бы быть счастливы, если бы не слухи и тот факт, что сэру Томасу Мору отрубили голову, а его поместье конфисковали. Это были факты, которые даже моя матушка не могла игнорировать. Однажды она заметила, что сэр Томас должен был подумать о своей семье, а не о принципах. Тогда он принес бы присягу, и все было бы хорошо.

И вдруг несчастье нависло над аббатством Святого Бруно. Отец сообщил мне об этом. Я быстро становилась его поверенной в этих делах. Иногда он говорил с Рупертом и Саймоном, они обсуждали дела, но я думаю, что мне он охотнее поверял свои самые сокровенные мысли.

Направляясь к реке, мы, как всегда, разговаривали, и отец сказал мне:

— Я боюсь за Аббатство. Со времени чуда оно стало богатым. Думаю, оно в числе тех, на которые именем короля нацелился алчный Томас Кромвель.

— И что тогда с ним будет?

— Что случилось с другими. Ты же знаешь, что несколько более мелких аббатств были захвачены.

— Говорят, что — монахи в них были повинны в немонашеском поведении.

— Говорят… говорят… — Отец устало провел рукой по глазам. — Как легко что-то сказать, Дамаск. Как просто найти тех, кто будет свидетельствовать против других, особенно когда это им выгодно.

— Саймон Кейсман говорил, что закрыты были только те монастыри, которые были виноваты в этой мерзости.

— О, Дамаск, времена нынче печальные. Подумать только о всех тех годах, когда монастыри процветали. Они сделали так много добра для страны. Они олицетворяли собой сдерживающее начало. Лечили больных. Нанимали на работу людей, воспитывали их в любви к Богу. Но теперь, когда король стал главой церкви, а человек может лишиться головы, если будет это отрицать, Кромвель всюду рыщет, чтобы пополнить его казну. Он закрывает монастыри и отдает богатства церкви государству. А со времени чуда аббатство Святого Бруно стало одним из самых богатых. Брат Иоан говорит, что аббат не переживет потерю Аббатства, и я верю этому.

— О, отец, будем надеяться, что люди короля не придут в наше Аббатство.

— Мы будем надеяться, но это будет чудо, если они не придут.

— Но раньше случилось же чудо, — сказала я. Я попыталась успокоить его, и, думаю, это мне, немного удалось. Но какие это были неспокойные дни!

Мать послала меня снести корзину с рыбой и хлебом старой Гарнет, прикованной к постели. Она жила в крошечном домике, где была только одна комната, и существовала только благодаря нашей помощи. Она потеряла мужа и шестерых детей во время эпидемии чумы, но старая Гарнет, казалось, не подвластна ничему. Все уже давно забыли, сколько ей лет, да и сама она не помнила. Время от времени матушка посылала одну из служанок отнести ей свежие тростниковые дорожки на пол, а также травы и мази. Моей обязанностью было следить, чтобы в кладовой Гарнет всегда что-нибудь было, вот почему Кезая отправилась со мной, помогая нести корзину.

Кезая слышала массу рассказов о том, что делалось среди монахов и монахинь. Фактически об этом говорили все. И каждый день сообщали что-то новое и еще более ужасающее.

Мы уже побывали у старой Гарнет, выслушали в очередной раз историю о том, как она схоронила всех своих детей, и возвращались домой, когда услышали приближающийся топот копыт, а затем увидели группу из четырех всадников, во главе которой на большой черной лошади скакал довольно неприятный человек.

Он остановил нас.

— Эй, — крикнул он, — покажите нам дорогу в аббатство Святого Бруно.

Держался он высокомерно, почти нагло, но Кезая, казалось, этого не замечала.

— Ах, господин, — воскликнула она, присев в реверансе, — Аббатство совсем рядом.

Я заметила, как он посмотрел на Кезаю: его узкий рот слегка приоткрылся, а маленькие черные глазки, казалось, исчезли, когда на них опустились веки.

Он пустил лошадь вперед. Едва удостоив меня взглядом, снова посмотрел на Кезаю.

— Кто ты? — спросил он.

— Я из большого дома, а это моя маленькая госпожа.

Человек кивнул. Он наклонился в седле и, взяв Кезаю за ухо, потянул к себе. Она вскрикнула от боли, а мужчины засмеялись.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Меня Кезая, сэр, а маленькую госпожу…

— Держу пари, ты хорошая девушка, Кезая, — сказал он. — Мы это проверим. — Потом он отпустил ее и продолжал:

— Так говоришь, совсем близко? По этой дороге? Когда они отъехали, я посмотрела на Кезаю, на ее багровое ухо.

— Вот это мужчина, правда, госпожа? — спросила Кезая, хихикая.

— Скорее животное, — ответила я презрительно. Я вся дрожала после этой встречи, ибо в том человеке действительно было что-то скотское, что привело меня в ужас. Но на Кезаю он, кажется, произвел противоположное впечатление. Он взволновал ее; мне уже слышалось знакомое дрожание в ее голосе.

— Он же сделал тебе больно! — воскликнула я возмущенно.

— О, это было сделано по-дружески, — со счастливым видом сказала Кезая.

Позднее я узнала, что этого человека звали Ролф Уивер. Он предводительствовал отрядом, посланным оценить богатства Аббатства.

Отец глубоко опечалился.

— Посланники Кромвеля в Аббатстве, — произнес он. — Это убьет настоятеля.

Приезд этих людей стал началом конца аббатства Святого Бруно, каким мы его знали. Солдаты Уивера буянили в его галереях, прошли по всем подвалам, часто напивались, затаскивали к себе девушек и заставляли их заниматься любовью на монашеских соломенных тюфяках, испытывая нечестивое удовольствие в осквернении келий. Девушки потом говорили, что боялись перечить людям Кромвеля, и я знала, пройдет немного времени и Кезая будет там, и, когда я представляла ее с Ролфом Уивером, мне становилось дурно.

Брат Иоан пришел к отцу и рассказал, что аббата так потрясли эти события, что у него случился удар, и теперь он не встает с постели.

— Боюсь, его конец близок, — ответил отец. — Осквернение святыни убьет его.

Когда на следующий день не пришли ни брат Иоан, ни брат Яков, отец отправился в Аббатство повидать их. Ему преградили дорогу, и один из людей Ролфа Уивера спросил его о цели прихода. Отец объяснил, что пришел навестить двух мирских братьев. На это ему ответили, что приказано никого не впускать и не выпускать из Аббатства.

— Как здоровье аббата? — спросил отец. — Я слышал, он нездоров.

— Болен от страха, — был ответ. — Он испугался, что добрались и до него. Вот в чем дело. Страх.

— Аббат вел святой образ жизни, — с возмущением возразил отец.

— Это вы так думаете. Подождите, когда мы расскажем вам все, что мы узнали.

— Я знаю, что любое обвинение против него будет ложным.

— Тогда советую вам быть поосторожнее. Люди короля не любят тех, кто слишком дружелюбно относится к монахам.

Моему отцу оставалось только уйти. Я не видела его таким удрученным с тех пор, как был казнен Томас Мор.

Поздним вечером Кейт и я видели Кезаю. Слегка спотыкаясь, она шла к дому. Я догадалась, что она была в Аббатстве.

Кейт принюхалась к ней.

— Ты пила, Кезая, — разоблачила ее Кейт.

— О, Кези, — с укором сказала я. — Ты была с тем человеком.

Кезая все продолжала кивать головой. Я никогда не видела ее пьяной, хотя она и любила эль и часто пила его. Она должна была выпить что-то более крепкое, чтобы дойти до такого состояния.

Глаза Кейт загорелись. Она тряхнула Кезаю и сказала:

— Расскажи нам, что произошло. Опять ты со своими штучками!

Кезая захихикала.

— Что за мужчина! — бормотала она. — Что за мужчина! В жизни никогда такого еще не…

— Это был Ролф Уивер, да? Кезая все кивала.

— Он послал за мной. Он сказал: приведите Кезаю. Я должна была пойти.

— И ты довольно охотно пошла, — сказала Кейт. — Продолжай.

— Он был там и… — она опять начала хихикать.

— Это тебе не в новинку, — сказала Кейт, — но почему ты в таком состоянии?

Но, по всей видимости, это оказалось Кезае в новинку. Она только кивала головой и хихикала. Кейт и я уложили ее в постель. Мы заметили, что ее большое, мягкое, белое тело было в синяках. Я содрогнулась, а Кейт была очень возбуждена.

За воротами Аббатства соорудили виселицу. На ней раскачивалось тело монаха. В рясе, развевающейся на ветру, он выглядел нелепо, как большая черная ворона. Его преступление заключалось в том, что он пытался часть сокровищ Аббатства снести к золотых дел мастеру в Лондон. Несомненно, он хотел убежать с полученными деньгами, но люди Уивера поймали его. Это стало уроком всякому, кто будет с пренебрежением относиться к властям и попытается утаить богатства Аббатства от короля, объявившего их своей собственностью.

Нам было жутко. Никто не мог пройти мимо ворот Аббатства. Мы оставались дома, боясь выйти на улицу. Из всего того, что случилось, это было самым ужасным. Казалось, весь мир рушится вокруг нас. Раньше что бы ни произошло, Аббатство стояло, могучее и прочное, теперь же оно было потрясено до основания.

Я часто думала о Бруно. Мне хотелось знать, что случилось с ним. Ведь он видит этих грубых людей, расположившихся, развалясь, за столом в трапезной, где раньше сидели монахи, соблюдающие обет молчания. Он смотрит, как они врываются в кельи, тащат туда кричащих девушек, получают удовольствие от осквернения святых мест. Я вспомнила тот день, когда по настоянию Кейт он привел нас в священную часовню и показал Мадонну в драгоценностях. У меня перехватило дыхание. Эти люди найдут ее, они сорвут с нее сверкающие камни. И безмолвная часовня будет осквернена. Я молилась за Бруно, а отец молился, чтобы ничего не произошло с аббатом, чтобы Аббатство было спасено, хотя надежда была очень слабой, потому что люди Кромвеля уже хозяйничали там и составляли опись богатств. Бруно не выходил у меня из головы. Возможно, он постоянно присутствовал в моих мыслях с того самого дня, когда мы впервые увидели его, проникнув на земли Аббатства через потайную дверь. Он был гордый — не такой, как все мы. Святое Дитя! Иногда мне приходила в голову мысль — а какой бы стала я, если бы родилась не обычным образом, а была найдена в яслях в святом месте.

Кейт и я говорили о Бруно, в то время как другие говорили об Аббатстве.

— Мы должны попытаться увидеть его, — сказала она. — Можно пройти через дверь.

Я представила всех этих грубых людей, слоняющихся по Аббатству.

— Теперь этого делать нельзя, — сказала я. Кейт сразу поняла меня. Может быть, она живо вообразила, как ее хватают и силой тащат в одну из келий, ибо многие девушки рассказывали об этом. Подобные действия оскорбляли утонченную натуру Кейт. Кейт, скорее, хотела наслаждаться всеобщим восхищением, чем давать физическое удовлетворение. Как я убедилась позднее, она принадлежала к тем женщинам, которые хотят, чтобы их постоянно добивались, но редко завоевывали.

Теперь она уже не настаивала на том, что нам следует пойти через потайную дверь, но все время говорила о Бруно, и что-то в ее манере слова о нем наполняло меня уверенностью, что для нее он так же важен, как и для меня.

— Случится чудо, — сказала она мне, — вот увидишь. Все происходит ради этого. Вот почему он был послан. Его положили в ясли, чтобы сейчас он находился здесь. Вот увидишь.

Она выразила словами то, что у всех нас было на уме. Мы все ждали чуда. Чуда от Святого Дитя.

Тучи сгущались. И, наконец, наступила развязка. Но это было не то чудо, которого мы ждали.

Уже за полночь Кейт пришла ко мне в комнату. Она была очень красива в голубой ночной рубашке, с длинными рыжеватыми волосами, распущенными по плечам.

— Проснись, — сказала она.

Но я не спала. Я не знаю, очевидно, какое-то предчувствие удерживало меня ото сна в ту ночь. Мне казалось, что эта ночь должна стать концом целой эры.

Она сказала:

— Кезаи нет в ее комнате.

Я села на постели.

— Она опять с одним из тех мужчин.

— Да, она с мужчиной. Она в Аббатстве, я готова поклясться.

— Этот человек. Он опять послал за ней!

— Она довольно охотно пошла. Это… ужасно!

— Кезая всегда была такой.

— Да, я знаю. Мужчине стоит поманить ее пальцем — и она уже бежит за ним. Удивляюсь, как твой отец держит ее в доме.

— Я не думаю, что он знает.

— Он витает в облаках и может потерять голову, если не будет осторожен.

— Кейт, не смей так говорить!

— Я должна сказать то, что чувствую. Все так переменилось. Помнишь нашу поездку на коронацию Анны Болейн? Ведь все было по-другому! Теперь все изменилось.

— Нет, уже тогда были перемены. Перемены были всегда, но теперь, кажется, приближается трагедия… все ближе к нам.

Кейт сидела на краю моей кровати, сжав руки, задумавшись. Она не хотела волнений. Ей хотелось балов, веселья, удовольствия от дорогих нарядов, драгоценностей; чтобы мужчины мечтали о ней.

— Пора бы уже твоему отцу подумать о женихе для меня, — сказала она. — А он думает только о том, что происходит в Аббатстве.

— Мы все думаем об этом.

— Мы так давно не видели Бруно, — сказала Кейт. — Интересно…

Я никогда не видела раньше, чтобы она о ком-нибудь так беспокоилась. Она предложила:

— Давай поговорим о приятных вещах. Забудем Уивера, его людей, Аббатство.

— Надолго ли мы сможем забыть, — возразила я, — ведь это часть нашей жизни, и то, что случилось там, касается нас.

Но Кейт хотела говорить о приятных вещах. Например, о ее замужестве. О герцоге или графе, который представит ее ко двору. Он будет богатым и заботливым; но все это занимало только часть ее сердца. Я знала, что пока она говорила о будущем великолепии, ее мысли занимал Бруно. Было ли это предчувствие?

Кезая появилась в пять часов утра. Кейт увидела, как она, шатаясь, идет по двору и привела ее в мою комнату. Кезая была без туфель и чулок, ее ноги кровоточили; платье было разорвано, на плече я увидела большой синяк. Она казалась пьяной, но от нее не пахло спиртным.

— Что случилось? — воскликнула я.

— Она, кажется, помешалась, — сказала Кейт. — Что-то определенно случилось с ней.

Кезая посмотрела на меня и протянула руку. Я взяла ее. Рука дрожала.

Я спросила:

— Кезая, в чем дело? Что случилось? Тебя били. Она промолвила:

— Госпожа Дамаск. Я грешница. Ворота ада раскрыты для меня.

— Очнись, Кезая. Что случилось? Почему ты в таком состоянии?

— Она пришла из Аббатства, — сказала Кейт. — Ты пришла из Аббатства, Кезая. Не пытайся отрицать этого.

Кезая затрясла головой.

— Нет. Не из Аббатства, — произнесла она. — Я согрешила… я сотворила что-то ужасное. Я покаялась в том, что должно быть заперто здесь, — она била себя в грудь с таким неистовством, что я подумала: Кезая может сломать себе что-нибудь.

Я спросила:

— Ради Бога, Кезая, что ты сделала?

— Я рассказала им. Я поведала ему, а теперь весь мир будет знать… мою святую тайну. Что они теперь сделают, госпожа Дамаск? Что они сделают теперь, когда они знают?

— Тебе лучше рассказать нам, что знают они, — приказала Кейт. — И чем скорее, тем лучше.

Кезая закатила глаза к потолку и разразилась рыданиями.

Мне казалось, что я попала в какой-то кошмар. Я знала, случилось что-то зловещее. Никогда до этого я не видела беззаботную, чувственную Кезаю в таком состоянии. Если бы она была молодой невинной девушкой, я бы подумала, что ее изнасиловали эти чудовища, нагрянувшие в Аббатство. Но Кезая не невинная девица. Для нее изнасилование — это, скорее, радостное событие.

Но здесь чувствовалось искреннее безудержное горе. Кезая страдала.

Стараясь успокоить ее, я попросила:

— Расскажи нам, Кези. Это поможет. Начни с самого начала и расскажи нам все.

Она повернулась ко мне, и я обняла ее. Лицо Кезаи исказила гримаса боли, ее большое, слегка располневшее тело дрожало.

— Я рассказала, — лепетала она, — я рассказала то, о чем никогда нельзя было говорить. Я сделала что-то ужасное. Удивляюсь, почему сам сатана не пришел еще, чтобы забрать меня.

— Начни с начала, — скомандовала Кейт. — Расскажи нам все. Ты несешь какую-то ерунду.

— Да, это поможет тебе, Кези, — убеждала я. — Наверно, не так все плохо, как ты думаешь.

— Это ужасно, госпожа Дамаск, я обречена. Ворота ада распахнулись…

— Не начинай опять, — нетерпеливо перебила Кейт. — Итак, что случилось? Этот человек послал за тобой, и ты охотно пошла. Ведь мы знаем — ты еле дождалась этого.

— О, это было еще раньше, госпожа Кейт. Задолго до этой ночи. Это было тогда, когда я нашла дверь в стене. Вот когда это началось.

Дверь в стене! Мы с Кейт переглянулись.

— Она была покрыта плющами, и никто не догадывался о ее существовании, но я нашла ее… и я прошла через нее. Я ступила на святую землю. Я должна была знать, что с тех пор я проклята…

— Не говори ерунды, — резко оборвала ее Кейт. — Если бы там не было двери, ты бы ее не нашла. Тебя нельзя винить за то, что ты открыла ее и вошла. Это так естественно.

— Но это не все, госпожа. Там я увидела его… он снял свою рясу и ничем не отличался от обычных людей — это был мужчина, и ничего больше. Он возился с растениями, сажал их, он был очень красив, это было сразу видно. Я наблюдала за ним, потом позвала, и, когда он увидел меня, он испугался. Он попросил меня побыстрее уйти. Потом он говорил, что подумал, будто дьявол послал меня для его искушения. Так оно и было. Дьявол искушал нас обоих.

— Продолжай, — возбужденно воскликнула Кейт, и вдруг я поняла, чем окончится рассказ Кезаи. Я ясно представила себе это. Брат Амброуз и искушающая его, чувственная Кезая.

— Я смотрела, как он работает, и сказала, что жаль, что такой красивый мужчина пропадает зря, а он только промолвил:» Изыди, сатана «. Но я хитрая, я знала, что надо только подождать. Я ушла, но потом вернулась и увидела, что он ждет меня, а я уже ни о ком, кроме него, не могла думать и знала, что он тоже думает обо мне. Мы легли в высокую траву и делали то, что естественно для большинства мужчин и женщин, но меня очень сильно возбуждало то, что он монах. Думаю, и его тоже. Потом я пришла еще раз, но он не появился, потому что в келье, одетый во власяницу, на коленях молился перед крестом, прося об очищении. Так он говорил мне, но я не слушала. Я была уверена, что он придет и что он хочет этого, как и я. Так оно и продолжалось. Потом я почувствовала, что беременна. Я знаю, это случалось с другими и до меня. Но здесь произошло совсем другое. Ребенок был от монаха.

— Готова поклясться, что это случилось с тобой не впервые, — сказала Кейт с блестящими от возбуждения глазами.

— Это было в первый раз. Раньше, хотя я и беременела, но избавлялась от ребенка с помощью моей старой бабушки. Если бы это совершилось впервые, может быть, я действовала бы по-другому. Но это был ребенок… от монаха. Я испугалась. Поэтому я ничего не сказала… ни ему, ни кому другому, а через шесть месяцев, когда это уже стало заметно, я пошла к моей старой бабушке, в лес. Она умная женщина. Она знала, что делать.» Уже поздно, Кези, — сказала она. — Приди ты три месяца назад, я бы Помогла тебе. А теперь это опасно. Ты должна рожать «. Я рассказала ей, что это монашеское семя, и она засмеялась, она смеялась так долго и так громко, что я почувствовала себя спокойнее.» Иди обратно в дом, — сказала она, — носи самые широкие нижние юбки. Потом им скажи, что твоя тетушка из Блэк Хита заболела и зовет тебя Ты поедешь к ней на некоторое время «. Я сделала так, как она велела, собрала немного вещей в дорожный мешок и отправилась в путь с человеком, якобы посланным моей теткой. Но я спряталась у бабушки и жила в ее домике; никто не знал об этом; она придумала, что сделать, когда родится ребенок. Бабка послала за Амброузом, и он пришел к ней в дом, хотя жил в затворничестве и это было нарушением его обета. Ребенок должен был родиться примерно в Рождество. Амброуз не хотел этого делать, но моя бабушка сумела убедить его. Он считал ее дьяволом в юбке, ибо верил, что продал свою душу сатане. Она искушала его.» Это твое собственное дитя, — говорила она. — Плоть от плоти твоей. Тебе захочется иногда видеть его, наблюдать за ним «. Она сидела у огня, покачиваясь, и гладила кошку. Когда мальчик родился, наступило Рождество. Ребенка надо было положить в ясли, чтобы все подумали, что это Святое Дитя. Бабушка сказала, что монахи воспитают его в Аббатстве и, может быть, когда-нибудь он станет аббатом. Они сделают из него образованного человека, и он будет совсем не похож на незаконнорожденного сына служанки. Таковы были наши планы, и в канун Рождества я пронесла моего мальчика через потайную дверь, Амброуз взял его и положил в ясли…

Мы с Кейт молчали, пораженные. Мы не могли поверить. Бруно — Святое Дитя, чье появление стало чудом, которое превратило аббатство Святого Бруно из прилагающего все усилия, чтобы выжить, в преуспевающе, — сын монаха и служанки! Все же, хотя мы открыто возражали против этой фантастической истории, мы знали, что это правда…

— Ты — порочное существо! — закричала Кейт. — Все это время ты обманывала нас… и весь мир.

Я думала, она ударит Кезаю. Она рассердилась; я знала, что ей невыносима даже мысль о том, что Бруно обыкновенный мальчик. Она глумилась над Святым Дитя, но все-таки хотела, чтобы он занимал особое положение, не смешиваясь с нами.

Кезая разрыдалась.

— Но сейчас я говорю правду, — сказала она. — И это самое порочное, что может быть. И теперь об этом знает весь мир.

— Кезая, — воскликнула я, — ты рассказала это… тому мужчине'.

Она раскачивалась взад-вперед, охваченная отчаянием.

— Госпожа, я не могла не рассказать. Он послал за мной, чтобы я пришла в тот дом, где в Аббатстве принимают странников. Меня провели в комнату, и он приказал мне раздеться и лечь на кровать. Я так и сделала, я ждала его, потому что думала, что…

— Мы знаем, что ты думала, ты, шлюха! — крикнула Кейт.

— Но это было не то, — продолжала Кезая. — Он подошел, наклонился надо мной, стал грубо ласкать меня и сказал:» Ты больше уже не маленькая потаскушка, Кезая, но в тебе очень много осталось от шлюхи, а?»Я засмеялась, я думала, что это любовная игра, но он взял веревку и привязал меня за лодыжки к кроватным стойкам. Я сопротивлялась не слишком сильно.

— Ты думала, что это будет что-то новое в… любовной игре, как ты называешь это? — спросила Кейт.

— Я так и подумала, госпожа… пока не увидела кнут. Тогда я закричала, а он ударил меня по лицу и сказал:» Не шуми, сука «. Я спросила его, что он еще хочет от меня; кроме того, что он уже имел, я больше ничего не могу ему дать.» О, у тебя еще есть кое-что, — сказал он. — У тебя есть кое-что, что я хочу, и ты мне дашь это, даже если для этого мне нужно будет тебя убить «. Я очень испугалась, госпожа, даже кричать не могла, а он смотрел на меня, как дьявол, наклонясь надо мной, смотрел с вожделением, как мужчина смотрит на голую женщину, но такого вожделения я никогда раньше не видела. Потом он сказал:

« Ты имеешь какое-то отношение к монахам. Ты же не будешь отрицать, что такая женщина, как ты, не прочь немного пошалить за серыми стенами. У тебя уже достаточно было слуг, конюхов, садовников и всех путников, которые проходили мимо. И ты захотела немножко разнообразия, ведь так?»Тогда под тяжестью моего греха я начала дрожать, а он увидел это и засмеялся еще больше:» Ты мне скажешь, Кезая? — спросил он. — Ты мне скажешь все о вашем кувырканий на алтаре и в святых часовнях «. Я закричала:

« Это было не там. Это было не там. Мы не были такими грешниками „. И он сказал:“ Где же вы тогда согрешили, Кезая?»Я крепко закрыла рот, я не могла говорить. Он ударил меня кнутом, госпожа. Я вскрикнула, и он рассмеялся:» Кричи, сколько хочешь, Кезая. Здесь привыкли к крикам и не посмеют пожаловаться «. Это была только проба, начало. Я почувствовала кровь на бедрах. Он наклонился надо мной и стал ласкать меня, как обычно, грубо. Он укусил меня за ухо. При этом он произнес:» Кезая, если ты не расскажешь мне все, я сделаю с твоим телом то, что навсегда отвернет от тебя всех мужчин, ни один не захочет лечь с тобой. Я изуродую твое лицо такими шрамами, что мужчины будут содрогаться при виде тебя. Ты будешь желать их, но они не захотят тебя. И тебе не легко будет завлечь взглядом мужчину, как ты сделала это со мной, когда мы встретились на дороге «. Я дрожала и твердила себе: я не должна говорить, не должна говорить. Я ничего не сказала, тогда он наклонился надо мной и сказал:» Еще разок, чтобы напомнить тебе, как ты любишь это «. И он придавил меня своим телом с такой яростью, что это доставляло скорее боль, чем удовольствие. О, госпожа, что я сделала!

— Ты ведь не рассказала свою тайну этому зверю? — воскликнула Кейт. Кезая покачала головой.

— У него был кнут. И он все время повторял, что он со мной сделает, и я закричала:» Я расскажу… я скажу все…»И я рассказала ему об Амброузе, как я искушала его и как моя бабушка убедила его положить ребенка в ясли и объявить святым… А он уставился на меня — я никогда не видела, чтобы мужчина мог так вдруг измениться. Он так хохотал, — я подумала, что он сошел с ума. Потом он развязал веревки и сказал:» Ты скоро поправишься, Кезая. Ты будешь еще лучше. Ты хорошая девушка, сегодня мы с тобой хорошо поработали «. Я оделась, но не могла найти башмаков… Спотыкаясь, я вышла из дома для странников и пошла домой, и теперь все знают. Тайна раскрыта.

Она была права.

Тайна уже не была тайной.

Так я внезапно узнала о яростных страстях человеческих. Те несколько дней всегда будут возникать в моей памяти как самые ужасные. Конечно, с тех пор я познала больший ужас, большие страдания, но в те дни я была так потрясена, что детство мое разом кончилось. Мне казалось, что с того дня, как мы с отцом стояли на берегу реки и видели короля рядом с кардиналом, я медленно, но верно приближалась к этому моменту. Вокруг меня нагромождались смерть и разрушение, как сорная трава в заброшенном саду; тогда же я увидела убийство человека, и это впечатление осталось на всю жизнь. Я слышала, как звонили колокола по королеве Анне и сэру Томасу Мору, воспоминания об этом навевали грустные мысли, но это было совсем другое.

Все следующее утро мы ждали, что все будут говорить о тайне Кезаи. Мы знали, что скоро об этом узнают все. Мы с Кейт были так потрясены рассказом Кезаи, что ни с кем не могли говорить об этом. Мы и между собой-то если и говорили, то шепотом.

Интересно, знал ли Бруно? Мысль о том, что он мог знать, была невыносима. Я ощущала, что для него много значит то, что он — Святое Дитя.

Я должна была увидеть Бруно. Я была поражена силой моих чувств. Я не думала о том, что это опасно для меня. Я хотела сказать ему, что для меня не имеет значения, что он сын Кезаи и монаха. Фактически я ощущала некое облегчение, хотя и понимала, какое несчастье это принесет Аббатству. Но я должна его увидеть. Я вышла одна и побежала к потайной двери, отодвинула плющ и шагнула на землю Аббатства. Сердце мое так билось, что казалось, что я задохнусь. Я не смела остановиться, чтобы подумать, что же будет со мной, если меня поймают. Я пошла к тому месту, где мы раньше встречались с Бруно, и спряталась в кустах, где мы прятались с Кейт, нелепо надеясь, что он придет. Вот поэтому я и стала свидетельницей ужасной сцены.

Должно быть, я пробыла там с полчаса. Бруно пришел, но не один. С ним был монах Амброуз.

Я вспомнила, как, посадив меня на стену, Кезая подтрунивала над монахом.

При взгляде на Бруно я сразу поняла, что он знает все. Он смотрел как-то потерянно. Амброуз о чем-то говорил с ним. Должно быть, они пришли сюда, потому что это место было уединенным — из Аббатства редко кто заходил сюда.

— Как ты не можешь понять, — говорил Амброуз. Его хорошо было слышно. — Я хотел присматривать за тобой. Хотел принимать участие в твоем воспитании. Это греховно. Это порочно. Это богохульно… но я сделал это, потому что не мог разлучиться с тобой. — В его голосе звучала такая боль, что она ранила мое сердце. Мне были понятны его ужасные угрызения совести и страдания. Я представляла, как он терзается в тиши своей кельи. Грешник, закрывший себе путь в рай. Так же, должно быть, чувствовал себя Адам, когда съел запретный плод.

Меня глубоко тронул брат Амброуз. Может быть потому, что я помнила, что мой отец тоже хотел иметь семью. И из-за этого ушел из Аббатства. Амброуз тоже должен был так поступить. А вместо этого он попытался получить лучшее, что было в обоих мирах, — келью монаха и сына. Я очень хорошо понимала все и хотела, чтобы и Бруно тоже понял.

Но Бруно молчал.

— Я за свой грех уже отстрадал, — продолжал брат Амброуз. — Но я с большой радостью наблюдал за тобой. Разве ты не чувствовал, что я о тебе забочусь больше, чем другие? Неужели ты не чувствовал, что ты мой ребенок? Я ревновал тебя к Клементу за то, что ты любил его, Валериана за те часы, которые ты проводил с ним. Я хотел учить тебя греческому и латыни, хотел печь для тебя вкусные пироги в моей печи. Но я мог только учить тебя травам да их целебным и плохим свойствам. Мне жалко того времени, которое они проводили с тобой. Они по-своему любили тебя… но я был твоим отцом. Я бы хотел, чтобы ты хоть раз назвал меня так…

Но Бруно молчал.

Я представляла все это так ясно: беспокоящийся отец, его любовь к ребенку, его радость, которую он находил в сыне, несмотря на угрызения совести. Мне понятны были его восхищение и страдание, и я хотела крикнуть:» Бруно, поговори с ним ласково. Пусть он узнает, что ты рад назвать его отцом «.

Но Бруно молчал как завороженный.

И вдруг все изменилось. Я услышала громкий голос:

— Так вот вы где. Отец и сын, а? — И, к моему ужасу, появился Ролф Уивер.

Я отпрянула в кусты. Я подумала о Кезаи, лежащей на кровати голой, привязанной веревками за лодыжки, и молилась, чтобы ветви спрятали меня. Я даже вообразить не могла, что будет со мной, если меня обнаружат. Этот человек, жестокое животное, способное совершать поступки, которых я даже не понимала, являл собой ужасное зрелище. Камзол расстегнут почти до пояса, так что видны черная волосатая грудь, красное лицо, темные волосы, низкий лоб. Настоящий зверь. Он был способен на любую жестокость. Я удивлялась, как могла Кезая, найти его привлекательным даже еще до того, как он так подло поступил с ней. Но Кейт говорила, что такие женщины, как Кезая, даже находят удовольствие в жестокости. Я вспомнила, что она говорила о его грубых любовных играх. Я видела, как брезгливо скривились губы у Кейт, когда Кезая рассказывала об этом. Кейт знала так много из того, чего не знала я. Я хотела, чтобы сейчас она находилась со мной. С ней мне было бы спокойнее. Я удивлялась собственной смелости — прийти сюда в одиночку. Но сейчас им было не до меня. У Ролфа Уивера появилась возможность помучить сразу двоих, и сейчас он был поглощен только ими.

— Ну, — крикнул он, — каково знать, что ты — сын этого блудливого монаха и деревенской шлюхи?

Я смотрела на лицо Бруно, белое, как мраморное лицо Мадонны, украшенной драгоценностями.

Он ничего не ответил. Амброуз шагнул к Ролфу Уиверу.

— Осторожнее, монах! — воскликнул Уивер. — Клянусь Богом, я велю содрать с тебя кожу, если ты подымешь на меня руку. Разве недостаточно, что ты лгал своему аббату, что ты осквернил его Аббатство, что ты совершил смертельный грех, а теперь ты еще угрожаешь человеку короля? — Уивер засмеялся. — Она смачная девица, можешь мне поверить. Быстро загорается и ни в чем не отказывает. Клянусь Богом, стоит на нее только взглянуть — и она уже готова тут же, не сходя с места, оказать все услуги. Это твоя мать, мой мальчик. Хотел бы я посмотреть, как они кувыркаются в траве! Вот так ты и был сделан. Не сомневаюсь, это было потрясением для святого монаха и его маленькой шлюшки, когда они обнаружили, что ты уже на пути в этот мир.

И он выдал тираду, которую я не поняла. Мне хотелось только одного: заткнуть уши и убежать. Но я боялась даже пошевелиться, иначе она обнаружат меня, а я, как ни странно, больше страшилась, что Бруно узнает, что я стала свидетельницей его позора, чем того, что Ролф Уивер может сделать со мной.

И вдруг случилось ужасное. Брат Амброуз, подскочив к Ролфу Уиверу, схватил его за горло. Они упали и покатились по траве. Бруно стоял, не шевелясь, только смотрел на них. Я увидела, что брат Амброуз подмял под себя Ролфа Уивера и, держа его за шею, несколько раз ударил его головой о землю.

Меня охватил ужас. Я видела побагровевшее лицо Ролфа Уивера, я слышала, как он ловит воздух, — и вдруг все стихло.

Брат Амброуз поднялся, взял Бруно за руку, и они медленно направились в сторону Аббатства.

Я сидела в кустах, сжавшись в комочек, потом побежала, стараясь держаться подальше от человека, неподвижно лежащего на траве.

На закате следующего дня тело Амброуза покачивалось на виселице у ворот Аббатства. Отец запретил матушке, мне и Кейт подходить к ней.

На него глубоко подействовало происшедшее, ибо в дополнение к этой ужасной трагедии умер аббат.

Отец сказал мне:

— Мы живем в ужасное время, дитя мое.

В доме царила тишина, если надо было что-то сказать, говорили шепотом. Казалось, мы ждали, какие еще напасти обрушатся на нас. Отец сказал, что его радует только одно: его друг сэр Томас Мор, по крайней мере, избавлен от всех этих ужасов, к которым привело желание короля получить свое любой ценой. Я была рада, что этим он поделился только со мной, и содрогнулась от мысли, что он может повторить это кому-нибудь еще. Но он успокоил меня и обещал, что будет осторожен, настолько осторожен, насколько это возможно в этом опасном мире.

Люди короля разогнали монахов. Аббатство теперь принадлежало королю. Было объявлено, что из-за мерзостей, творимых в его святых стенах, монахи лишаются пенсий. Аббат, которого ожидало епископство, если бы не этот скандал, к счастью для него, умер, пока люди короля находились в Аббатстве. Говорили, что он умер от разрыва сердца. Я могла поверить этому и догадывалась, что самым жестоким ударом для аббата было узнать, что один из его монахов обманул его и посмел осквернить святые ясли своим незаконнорожденным ребенком, а также потеря Аббатства.

В течение всех тех несчастных дней из Аббатства доносились голоса людей, грузивших на вьючных животных сокровища, которые пополнили королевскую казну. Часть сокровищ украли. Воры приходили по ночам и срывали роскошные покровы из-за золотых и серебряных нитей, вплетенных в них. Если грабителей ловили, то их сразу вешали, но соблазн был велик, дело стоило того, чтобы рисковать.

Множество манускриптов — работы брата Валериана — были сложены перед Аббатством и сожжены. Свинец на крыше представлял большую ценность, и человек, который заменил Ролфа Уивера, дал распоряжение снять его.

Монахов оставили на произвол судьбы: они должны были искать средства к существованию в мире, к которому не были приспособлены. Брат Иоан и брат Яков пришли к отцу; им немедленно предложили кров, но они отклонили предложение.

— Если мы примем его, — объяснили они, — то подвергнем тебя опасности, а как мирские братья мы не так уж не приспособлены. Мы выходили в мир, выполняя всякие поручения Аббатства; в Лондоне у нас есть знакомый купец, продающий шерсть, он мог бы дать нам работу.

Видя, что они непреклонны, отец настоял, чтобы с собой в дорогу они взяли по тугому кошельку.

В тот же день позднее в кабинете отца, когда мы разговаривали об ужасном несчастье, обрушившемся на аббатство Святого Бруно, к нам присоединился Саймон Кейсман. Отец как раз говорил, что очень хотел бы, чтобы святые братья остались у нас, когда мы увидели двух монахов, пересекающих лужайку. Отец поспешил им навстречу, за ним быстро вышли Саймон Кейсман и я.

Монахи сказали, что их зовут брат Клемент и брат Юджин, что один из них работал в пекарне, другой — в пивоварне. Теперь они были в растерянности и не знали, куда идти. Чувствовалось, что они не от мира сего, и это меня взволновало: выбросить их в мир — все равно, что оставить двух ягнят в стае волков.

Отец сразу же предложил им работу на нашей кухне и в пивоварне. Он сказал, что если они наденут камзолы и короткие штаны, то ничем не будут отличаться от слуг, и будет разумно, если все будут помалкивать, откуда они пришли.

Саймон Кейсман встревожился. Он стал уверять отца, что принятие изгнанных монахов может быть расценено как акт измены королю. Отец знал это, но не мог же он отослать их прочь. Я уверена, что он взял бы к себе всех монахов, как пытался взять к себе Иоана и Якова, если бы они уже не разбрелись кто куда.

А уже к вечеру появился Бруно. Я гуляла с отцом в саду, мы разговаривали о страшных событиях последних дней, о том, что значит для людей, проведших столько времени в тиши Аббатства, внезапно столкнуться с реальной жизнью.

— Может быть, еще несколько из них присоединятся к Клементу и Юджину, — произнес отец и тут увидел Бруно.

— Бруно! — воскликнула я. — О, как я рада тебя видеть! Я все время думала о тебе.

Потрясенный отец удивленно посмотрел на мальчика, и я поняла, что он не знает Бруно. Я сказала:

— Отец, это тот, кто был найден в рождественских яслях.

— Бедный мой мальчик! — воскликнул отец. — Куда же ты теперь пойдешь? Бруно ответил:

— Я должен найти кров и находиться под ним до тех пор, пока он мне будет нужен.

Я подумала, какой странный ответ, но ведь все, что Бруно делал, было необычным.

Отец сказал:

— У тебя есть крыша над головой. Ты останешься здесь.

— Благодарю вас, — ответил Бруно. — Вот увидите, вы не пожалеете об этом дне.

Я давно так не была счастлива, как теперь, когда мы взяли Бруно в наш дом и отвели ему комнату. Я сказала отцу, что нельзя, чтобы он спал со слугами. Когда мы остались одни, я объяснила ему, как познакомилась с Бруно, и рассказала о потайной двери.

— Ты поступила нехорошо, — сказал отец, — но, может быть, в этом был свой резон. Дамаск, этот мальчик все еще верит в свою святость.

Он был прав. Никто не мог относиться к Бруно, как к слуге. Отец сказал всем домашним, что мальчик пришел к нам от его друзей. Он будет учиться вместе с другими детьми.

Бруно принял такое объяснение. Он не потерял самоуверенности, которая внушала благоговейный страх мне и так пугала и раздражала Кейт.

Он настаивал на том, что Кезая солгала под пыткой и Амброуз тоже. Он предвидел все, что случилось. Это было частью божественного плана, и мы увидим, как со временем весь план осуществится; и хотя, оставаясь одна, я понимала, что он рассуждал так, потому что не может иначе, но, находясь рядом с ним, я уже не была так уверена в этом.

Люди короля уехали. Так как с крыши Аббатства содрали свинец, там стали гнездиться совы и летучие мыши. Разлагающийся труп сняли с виселицы по приказу моего отца и надлежащим образом похоронили.

После этого в течение нескольких недель мы дрожали от страха, что это будет истолковано как измена. Мы ждали, что кто-нибудь появится и предъявит права на Аббатство и его земли. Но никто не пришел.

Аббатство стояло, как скелет какого-то большого чудовища, как воспоминание о жизни, которая уже прошла и никогда не вернется.

ЛОРД РЕМУС

Перемены были везде. Было небезопасно выходить на улицу с наступлением темноты, потому что дороги и леса изобиловали грабителями, которые не останавливались даже перед убийством, чтобы добыть хоть немного денег. Еще недавно нищие и бродяги были уверены, что в стенах Аббатства они всегда найдут еду и кров, теперь они были лишены этого. К нищим прибавились монахи, выбитые из привычной жизненной колеи. Им оставалось или просить милостыню, или умирать с голоду. Правда, некоторые могли работать, но желающих взять монахов в свое хозяйство, как это сделал мой отец, было мало, ибо Саймон Кейсман был прав, сказав, что это может быть истолковано как измена.

Брат Клемент легко приспособился к жизни в усадьбе, и никто не догадался бы, что большую часть своей жизни он провел в монастыре. Иногда во время работы он начинал петь своим прекрасным баритоном. Никогда раньше мы не ели таких вкусных булочек с орехами и белых хлебцев. Брат Юджин также был доволен работой в пивоварне; он варил сливовый джин и вино из одуванчиков и бузины. Он постоянно возился с ягодами, чтобы улучшить свои напитки. Когда они узнали, что в доме живет Бруно, радости их не было предела. И я поняла, что нам не удастся сохранить в секрете, кто он такой.

Когда Клемент и Юджин были вместе, они шептались о былых днях и каждый раз при упоминании Амброуза торопливо крестились. Я не знаю, что пугало их больше, — знание о его грехе, который заключался в том, что он зачал сына, а потом положил его в ясли, чтобы объявить о чуде, или его насильственная смерть.

Что касается обитателей дома, то все, казалось, съежились под ударом, который так внезапно обрушился на нас. Отец стал каким-то покорным, словно чего-то ждал. Я знала, долгие часы он проводит на коленях в молитве. Он уходил в нашу маленькую часовню в западном крыле дома и оставался там часами. Можно было подумать, что он готовит себя для какого-то тяжелого испытания. Матушка лихорадочно работала в саду, и на ее обычно спокойном лице нередко появлялось изумленное выражение. Казалось, она все больше и больше полагалась на Саймона, который всякий раз, когда у него было свободное время, носил за ней корзину и помогал высаживать рассаду. Даже Кейт была подавлена. Ее натура нуждалась в переживаниях, но не таких, какие выпали на нашу долю. Казалось, меньше всего это повлияло на Руперта. Спокойно и тихо продолжал он обрабатывать землю, как будто ничего не случилось.

Больше всего меня беспокоил Бруно. Глаза его гневно сверкали, если Кейт или я говорили, что в ясли его положил брат Амброуз. Он отвечал нам, что это клевета, и когда-нибудь он докажет это.

Кейт быстрее, чем я, оправилась от ужаса последних событий, а с тех пор, как Бруно появился в нашем доме, она старалась постоянно держать его в поле зрения. Иногда мы собирались втроем, как делали это в былые дни на земле Аббатства, и все казалось по-старому, когда еще было Аббатство и мы тайком бегали туда.

Кейт дразнила Бруно. Если он святой, то почему, хотела она знать, не призвал кару с небес на людей Кромвеля?

Глаза Бруно гневно сверкали, но только Кейт могла вызвать в нем чувства, которые, я уверена, он ни к кому больше не испытывал.

Он настаивал, что служанка и монах лгали. И, как я уже говорила, в его присутствии я верила ему.

Руперту было уже двадцать лет. Ему следовало бы работать на собственной земле, но оказалось, что у них ничего нет. После смерти его родителей их владения были проданы за долги, и осталось совсем немного.

Это немногое мой отец отложил для Руперта, когда он достигнет совершеннолетия, но он так и не сказал ни Кейт, ни Руперту об истинном положении дел, так как не хотел, чтобы они думали, что живут из милости.

Руперт сказал это сам, встретив меня однажды в орешнике. Я сидела с книгой на своем любимом месте под деревом, когда он подошел и растянулся рядом со мной на траве. Он поднял орех и ленивым движением отбросил его; потом заговорил со мной, и я поняла, что это было предложение руки и сердца.

— Мой дядя — самый замечательный человек, — начал Руперт. И, конечно, он выбрал хорошее начало, чтобы польстить мне. Я горячо с ним согласилась.

— Иногда я боюсь, что он слишком хорош, — сказала я.

Разве можно быть слишком хорошим? Руперт был удивлен. И я ответила, да, потому, что такие люди подвергают себя опасности ради других. Мой отец принял монахов, а это может быть расценено как не очень разумный поступок. Был еще сэр Томас. Разве он забыл его? Это был слишком хороший человек — и что случилось с ним? Он лишился головы, тогда его счастливая семья стала несчастной.

— Жизнь иногда жестока, Дамаск, — произнес Руперт. — И всегда хорошо иметь кого-то рядом. Я согласилась.

— Я думал, — продолжал он, — что наступит день, когда мне придется уехать отсюда и заняться собственным имением, но узнал, что имения у меня нет. Твой отец не хотел говорить нам, что мы бедны, и сделал так, чтобы мы думали, что наши земли не ушли к кредиторам после смерти родителей. Но я знаю, Дамаск, у меня ничего нет.

— Но у тебя есть мы. Это твой дом.

— Я надеюсь, так будет всегда.

— Мой отец говорит, что земля наша никогда раньше не была так ухожена. Люди работают на тебя как ни на кого другого.

— Я люблю заниматься землей, Дамаск, этой землей. Я знаю, твой отец надеется, что я останусь здесь навсегда.

— И ты останешься?

— Это зависит…

— От чего? — спросила я.

— Может быть, от тебя. Однажды все это станет твоим… и твоего мужа. Когда этот день придет, ты не захочешь, чтобы я был здесь.

— Ерунда, Руперт. Я всегда буду рада видеть тебя здесь… тебя и Кейт. Вы мне как брат и сестра.

— Кейт выйдет замуж, нет сомнения.

— Ты тоже женишься, Руперт. И ты приведешь свою жену сюда. А что, дом достаточно большой, и его можно сделать еще больше. У нас так много земли. Ты выглядишь печальным.

— Теперь мой дом здесь, — проговорил он. — Я люблю землю. Люблю животных. Твой отец заменил мне отца.

— А я тебе такая же сестра, как Кейт. Я не вынесла бы, если бы это все исчезло… как исчезло Аббатство. Он поднял еще орех и отбросил его.

— Думаю, твой отец надеется, что мы поженимся, — сказал он. Я резко ответила:

— Это не то, что следует сделать только потому, что это будет удобно для всех.

— О нет, нет, — быстро возразил Руперт.

Мне было немного неловко. Ведь это было своего рода предложение. Первое в моей жизни, и этот брак позволял разумно решить вопрос в отношении земель отца.

Я пробормотала, что мне еще надо закончить упражнение по латыни, и Руперт, слегка покраснев, поднялся и ушел.

Я думала о браке с Рупертом, о детях, растущих в этом доме. Я хотела бы иметь большую семью; я покраснела, потому что отцом своих детей я представляла не Руперта.

Я пошла в свою комнату, села на подоконник и долго смотрела в зарешеченное окно. Я видела Кейт и Бруно, идущих рядом. Они серьезно о чем-то говорили. Мне сделалось грустно, потому что со мной так серьезно Бруно никогда не разговаривал. Фактически он ни с кем так не говорил — только с Кейт.

Когда Кезая услышала, что Амброуза повесили у ворот Аббатства, она пошла к виселице и стояла там, глядя на него. Невозможно было увести ее оттуда. Один из слуг привел ее домой, но она вновь ушла и всю первую ночь, что он висел там, провела возле него.

На второй день Дженнет, одна из наших служанок, привела ее и сказала мне, что Кезая показалась ей одержимой, а поступки ее необъяснимы. Я отправилась к Кезае и нашла ее в странном состоянии. Я уложила Кезаю в постель. Так она пролежала целую неделю. Рубцы на ее бедрах воспалились. Я не знала, как их лечить, и пошла к матушке Солтер в лес попросить совета. Матушка Солтер была довольна, что я ухаживаю за Кезаей, и дала мне несколько составов для примочек на больные места и настой из трав, который Кезае надо было пить.

Я сама ухаживала за Кезаей. Это было хоть каким-то занятием для меня в эти страшные дни. Думаю, отчасти ее горе усугубилось тем, что она боялась встречаться с людьми. Амброуз был мертв, она осталась одна и, чувствуя себя виновной в этом злом обмане, боялась смотреть людям в глаза.

Когда я сидела у постели, она начала что-то бессвязно бормотать. Она очень много говорила об Амброузе и о том, как она его соблазнила, во всем винила себя, повторяя, что это она была порочной.

— О, Дамаск, — шептала она, — не думай обо мне слишком плохо. Для меня это было так же естественно, как дышать, и нельзя было удержаться. С нами это так происходит… хотя, может быть, с вами так не будет… и с госпожой Кейт. Мужчины должны остерегаться госпожу Кейт… это сверху огонь, а под ним лед… а это опасно. А ты, госпожа Дамаск, будешь хорошей и преданной женой, попомни мое слово, и это самое лучшее.

Потом она говорила о мальчике.

— Он не смотрит на меня, Дамаск… а когда смотрит, то с презрением. Он никогда не простит меня за то, что я его мать. Он весь в мечтах, этот мальчик. Он поверил, что послан небесами. Он думал, что он святой, и вдруг узнает, что он плод греха распутной служанки и монаха, нарушившего обет.

Я просила ее успокоиться. Что было, то было. Жизнь нужно начать сначала.

— Боже милосердный, — сказала она, улыбнувшись, как в былые времена. — Ты говоришь, как твой отец, госпожа Дамаск.

— Это единственный человек, на кого я хотела бы походить, — уверила я ее.

Как ни странно, но я была для нее утешением. Я перевязывала ее раны, прикладывала мази, которые мне дала ее бабушка. Обязанности Кезаи я поручила другой служанке, чтобы она в уединении могла отдохнуть и набраться сил для встречи с людьми.

Она садилась у окна в надежде увидеть Бруно. Думаю, он знал, что она сторожит его, но никогда не поднимал глаз на ее окно.

Однажды я сказала ему:

— Кезая смотрит, как ты проходишь мимо. Если бы ты посмотрел на ее окно и улыбнулся, это ее подбодрило бы.

Он холодно посмотрел на меня:

— Она порочная женщина.

— Она твоя мать, — напомнила я ему.

— Я не верю.

Губы его плотно сжались, в глазах был лед. И я поняла, что он заставлял себя не верить. Он не смел верить этому. Он так долго жил с мыслью о том, что он был не такой, как все, что не мог допустить, чтобы стало иначе.

Я попыталась как можно мягче внушить ему:

— Надо смотреть правде в глаза, Бруно.

— Правде! Так ты называешь слова, произнесенные порочным монахом и распутной служанкой?

Я не стала говорить ему, что слышала их беседу с Амброузом за несколько минут до того, как убили Ролфа Уивера.

— Это ложь! — истерично закричал Бруно. — Ложь, ложь, все ложь!

Я подумала, что он в чем-то похож на Кезаю. Она боялась встретиться с людьми, а он не мог мужественно принять правду.

Как быстро человек привыкает к переменам! Прошел только месяц с того дня, как последняя вьючная лошадь с сокровищами покинула Аббатство, а мы уже приспособились к нашему новому образу жизни.

Листья на деревьях совсем распустились, обильно рос папоротник, кусты зазеленели, розы в том году цвели как никогда, и матушка весь день проводила в саду. Бруно помог ей сделать теплицу для выращивания лекарственных трав, потому что Амброуз передал ему свои знания в этой области. Матушка воодушевилась такой перспективой, и Бруно работал с ней в молчании, которого она, кажется, и не замечала.

В саду Аббатства уже появились сорняки, но никто не ступал на земли монастыря, так как не знал, как будет расценен такой поступок. Каждый день мы ждали каких-нибудь событий, но, казалось, об аббатстве Святого Бруно все забыли. В конце каждого дня у наших ворот появлялось несколько нищих, по распоряжению отца в саду поставили длинную скамью, и каждый бедняк получал кварту пива и неограниченное количество фруктовых лепешек.

Однажды я сидела в розарии матушки — замечательное место, окруженное стеной, куда можно было попасть через железную калитку — и думала:» Так не может дальше продолжаться. Это временное затишье.

Скоро что-нибудь произойдет «. Кезая больше не могла оставаться в своей комнате, она должна была двигаться, чем-то заниматься. Отец мой вернулся к своему обычному распорядку дня и уже не проводил так много времени в уединении и молитве. Кто-то должен был получить Аббатство. Я слышала, что король дарил монастырские земли своим фаворитам. И в Аббатстве произойдут перемены.

Размышляя об этом, я вдруг услышала, как щелкнул замок в калитке и в сад вошли Бруно и Кейт. Я заметила, что они держались за руки и говорили о чем-то серьезном. Потом они увидели меня.

— Здесь Дамаск, — излишне торопливо сказала Кейт. Я заметила, что глаза ее блестели, а выражение лица удивительно мягкое. И мне стало грустно, потому что с Кейт Бруно был совсем другим. Я почувствовала себя отторгнутой из того магического круга, куда так хотела попасть.

— В этом году розы замечательные, — сказала я. Я понимала, что они хотят побыть наедине, но я осталась на месте.

— Идите, садитесь, — предложила я. — Здесь очень хорошо.

К моему удивлению, они подчинились, и Бруно сел между нами.

Я заметила:

— Совсем как в старые времена в Аббатстве.

— И совсем не так, — резко ответила Кейт. — Это розовый сад моей тети, а не аббатская земля.

— Я имела в виду нас троих.

— Те дни давно прошли, — сказал Бруно. Я хотела вернуть те часы, когда нас было трое и я была частью этого трио. Я продолжала:

— Я никогда не забуду того дня, когда мы были в Аббатстве… все трое, и ты показал нам Мадонну в драгоценностях.

Щеки Бруно слегка порозовели. Кейт была необычно молчалива. Я догадалась, что они, как и я, думали о том моменте, когда открывалась большая железная дверь, ее скрип был такой громкий, что мог разбудить мертвого. Я вспомнила запах сырости, исходящий, казалось, от больших каменных плит, покрывающих пол, почувствовала тишину. Я сказала:

— Я часто думала, что случилось с Мадонной. Эти люди, наверно, забрали ее и все драгоценности отдали королю.

— Они не взяли ее, — ответил Бруно. — Произошло чудо.

Мы обе повернулись к нему, я поняла, что он впервые говорит о Мадонне, даже с Кейт.

— Что произошло? — спросила Кейт.

— Когда они вошли в священную часовню, Мадонны там не было.

— Где же она была? — настаивала Кейт.

— Никто не знал. Она исчезла. Было сказано, что она вернулась на небеса, чтобы не достаться грабителям.

— Я не верю этому, — сказала Кейт. — Кто-то спрятал ее заранее.

— Случилось чудо, — ответил Бруно.

— Чудеса! — воскликнула Кейт. — Я не верю в чудеса.

Бруно встал, лицо его покраснело, стало сердитым. Кейт поймала его руку, но он вырвался и побежал из сада. Кейт бросилась за ним.

— Бруно! — повелительно позвала она. — Вернись! А я осталась сидеть, понимая, что никогда не буду так близка ему, как Кейт, и почувствовала себя одинокой из-за этого.

И тут в сад пришел Саймон Кейсман. Я подумала, что он ищет матушку, и сказала ему, что она, наверно, в теплице с травами.

— Но я пришел к тебе, госпожа Дамаск, — ответил он и сел рядом. Он так пристально смотрел на меня, что я смутилась под этим взглядом, особенно после встречи с Бруно и Кейт, которая расстроила меня. Он продолжал:

— А ты становишься красавицей.

— Я не верю этому.

— И скромной к тому же.

— Нет, не скромной, — возразила я. — Если бы я думала, что я красавица, то, не колеблясь, признала бы это, ибо красота — не та вещь, которую можно ставить себе в заслугу, она от Бога.

— И умная, — добавил он. — Признаюсь, что немного теряюсь в твоем присутствии. Твой отец постоянно говорит о твоей эрудиции.

— Ты должен относиться к этому как к проявлению родительской гордости. Для отца его гуси — лебеди.

— В этом случае я полностью согласен с твоим отцом.

— Тогда я только могу сказать, что ты потерял свою способность здраво мыслить. Я боюсь за твои обязанности в суде.

— Что за радость говорить с тобой, госпожа Дамаск!

— Ты легко соглашаешься, господин Кейсман.

— С твоего разрешения я хотел бы задать один вопрос.

— Разрешаю.

— Ты уже не ребенок. Приходила ли тебе в голову мысль, что когда-нибудь ты выйдешь замуж?

— Я думаю, вполне естественно для молодых женщин думать о браке.

— Тот, кому ты отдашь свою руку, будет вдвойне вознагражден. Красивая и умная жена. Чего еще может желать мужчина? Он будет самым удачливым из всех людей.

— Я не сомневаюсь, что любой, кто попросит моей руки, подумает и о моем наследстве.

— Моя дорогая госпожа Дамаск, он будет слишком ослеплен твоими прелестями, чтобы думать о таких вещах.

— Или так ослеплен моим наследством, что может заблуждаться по поводу моей красоты и знаний, не правда ли?

— Это будет зависеть от мужчины. Если это так, то он заслуживает быть…

— Ну? Повешенным, утопленным, четвертованным?

— Хуже. Отвергнутым.

— Я и не подозревала, что у тебя такой талант к изысканным речам.

— Если и так, то ты являешься вдохновительницей.

— Интересно, почему?

— Ты не знаешь? Такая умная, могла бы догадаться о моих намерениях.

— В отношении меня?

— И больше никого.

— Господин Кейсман, так значит, это предложение?

— Да. Я был бы счастливейшим из мужчин, если бы мог пойти к твоему отцу и сказать ему, что ты согласна стать моей женой.

— Боюсь, я не могу доставить тебе такого удовольствия.

Я поднялась. Сердце мое отчаянно билось, потому что я испугалась. Я не знала, почему у меня вдруг возникло желание, убежать. Я была здесь, в мирном розарии моей матушки с человеком, который был членом нашей семьи, другом моего отца. Отец был о нем высокого мнения, и все же я внезапно ощутила отвращение.

Саймон Кейсман тоже поднялся и встал возле меня. Он не был высокого роста, дюйма на два повыше меня, его лицо было наравне с моим. Взгляд его золотисто-карих глаз был теплым, но настороженным. Волосы рыжеватые. Линии его рта, расположенного так близко передо мной, показались мне маской лисы. В тот же момент я поняла, что я боюсь его.

Я повернулась, чтобы уйти, но он поймал меня за руку и крепко сжал ее, спрашивая:

— О чем ты подумала, госпожа Дамаск? Выйти замуж за кого-то другого?

Против моей воли краска бросилась мне в лицо. Я ответила ему:

— Я вообще еще не думала о браке.

— Может быть, ты думаешь поступить в монастырь? — Губы его слегка скривились. — Это было бы неумно… в это время, когда многие женские монастыри постигла участь мужских.

Я выдернула руку и холодно возразила:

— Я еще не достигла того возраста, когда думают о браке.

Он слегка провел рукой по моему платью.

— О, госпожа Дамаск, ты уже стала женщиной. И ты не должна надолго откладывать наслаждение женской зрелостью, уверяю тебя. Умоляю, не отвергай меня сразу. Поистине, я верю, что твой отец не будет возражать против нашего союза. Я знаю, что он хочет видеть тебя под защитой того, кому доверяет. Мы живем в тревожное время.

— Я сама сделаю выбор, — сказала я и вышла из сада.

Я была потрясена. Мне еще не было семнадцати, а я уже получила два предложения, в то время как красавица Кейт, бывшая на два года старше меня, еще ни одного. А может, ей уже сделали предложение? Но кто?

Странно было, что у меня появились подобные мысли о Кейт, потому что спустя неделю или около того после сцены в розовом саду в нашем доме появился лорд Ремус.

Мы знали, что он собирается к нам, поскольку отец удачно решил какое-то дело для него. Он был очень богатым, могущественным и знатным, и матушка решила устроить целый праздник в его честь.

Весь тот день Клемент работал в пекарне: он напек пирогов с фигурными корочками, а один даже был сделан в форме герба Ремусов. Клемент был в восторге: в аббатской кухне он не мог позволить себе такие вольности. Матушка была в своей стихии, ибо, если и было что-то, что она любила больше, чем работу в саду, — это принимать гостей в доме. Было ясно, что она желала, чтобы мы больше развлекались.

Кейт и я из окна комнаты Кейт наблюдали за приездом гостей. Мы разочаровались в лорде Ремусе, жирном, опирающемся на палку; он тяжело дышал, поднимаясь по склону от пристани. Однако одет он был очень богато и, несомненно, являлся очень важным человеком.

Отец провел его в зал, где мы все собирались приветствовать гостей. Сначала отец представил матушку — с ней лорд Ремус был очень галантен, потом меня как дочь хозяина дома, затем других — Руперта, Кейт, Саймона и Бруно (я радовалась, что Бруно тоже присутствовал ).

— Моя семья, — представил нас отец.

Кейт склонилась в великолепном реверансе, который она тренировала целый день. Кейт с длинными волосами, уложенными в золотую сетку, была неотразима.

То, что лорд Ремус такого же мнения, было очевидно, ибо взгляд его задержался на ней, — факт, не ускользнувший от Кейт.

В честь знатного гостя сначала подали рыбу — плотву, усача, голавля, запеченую в травах, выращенных в саду. Лорд Ремус поздравил ее с хорошим поваром, и она была счастлива. Потом принесли молочного поросенка, говядину, баранину; блюда запивали молочным пуншем — матушкино изобретение. Выпили много эля, вина. Глаза матушки сияли от удовлетворения, и я подумала, как же мало ей надо, чтобы стать счастливой, и как странно, что совсем недавно мы жили в страхе, не зная, что произойдет в следующую минуту. У меня из головы не выходил брат Амброуз на виселице у ворот Аббатства.

Кейт задала вопрос лорду Рему су, когда он в последний раз был при дворе. Лорд Ремус ответил, что был там неделю назад. Он рассказал о дворе короля и о недовольстве монарха своим окружением, что нрав у короля крутой: стоит кому-нибудь сказать против, и он тут же выходит из себя.

— Ручаюсь, что вы, милорд, сама тактичность, — произнесла Кейт.

— Дорогая моя барышня, у меня есть желание сохранить свою голову на плечах, ибо я считаю, что ее место там.

Кейт рассмеялась. И я заметила, как матушка посмотрела на нее, и подумала, что потом она сделает ей выговор за развязность; но лорд Ремус, казалось, ничего не имел против.

Лорд Ремус выпил довольно много настойки бузины, которая, как заметила матушка, особенно удалась в этом году, и был не прочь поговорить.

— Королю нужна жена, — сказал он. — Он не может быть счастливым без супруги, даже когда ищет себе новую.

Кейт много смеялась, остальные только улыбались; я чувствовала, что моих родителей беспокоило присутствие слуг при таких разговорах.

— На этот раз, — произнес лорд Ремус, — он ищет принцессу на континенте, но не все горят желанием. Он взглянул на Кейт:

— Как и я, барышня, они хотят сохранить свои головы, помня о том, что произошло с несчастной Анной Болейн и даже с королевой Екатериной, и это можно понять.

— Это как сказки Шехерезады, — сказала Кейт. — Может быть, удастся найти королеву, которая смогла бы развлечь короля и тем самым сохранить себе жизнь.

— Именно к этому и должна стремиться новая принцесса, — сказал лорд Ремус. — Я слышал, что сестра герцога Киевского привлекла внимание короля. Художник Гольбейн сделал с нее красивый портрет, и король уже объявил, что он влюблен в нее.

— Значит, новая королева выбрана.

— Так говорят при дворе. Господин Кромвель очень заинтересован в этом браке. Я никогда не любил этого человека — низкого человека, но король считает его умным. Говорят, этот брак будет хорош с политической точки зрения. Готов поклясться, что скоро вы увидите еще одну коронацию.

— Это будет четвертая жена короля, — сказала Кейт. — Хотелось бы мне посмотреть на нее. Наверно, она очень привлекательна.

— Принцессы редко бывают так красивы, как о них говорят, — сказал лорд Ремус. — Ручаюсь, те, у кого нет королевской власти, всегда могут возместить ее властью красоты. — Он улыбнулся Кейт и посмотрел на нее немного затуманенным взором. В тот год наша настойка из бузины была довольно крепкая. В противном случае он не говорил бы так свободно.

Я думаю, отец облегченно вздохнул, когда обед закончился; матушка пригласила лорда Ремуса в музыкальный салон и исполнила ему прелестную песенку. Лорд Ремус с удовольствием ей аплодировал. Потом Кейт взяла лютню и тоже спела.

Она пела про любовь, временами бросая взгляд на лорда Ремуса и улыбаясь ему. Ее длинные волосы выбились из золотой сетки и рассыпались по плечам. Она, якобы раздраженно, откинула их назад, но я-то знала, что это был способ привлечь к ним внимание.

Когда лорд Ремус собрался уезжать, мы пошли проводить его до пристани и долго смотрели, как его барка плывет вверх по реке.

Я заметила, что Кейт чему-то загадочно улыбалась.

В тот вечер она появилась в моей комнате. Когда ей нужно было выговориться, она всегда приходила ко мне.

Она, как обычно, вытянулась на моей постели. Мое же место было на диване у окна.

— Ну, — начала она, — что ты думаешь о милорде?

— Что он очень много ест, очень много пьет и слишком много смеется над своими шутками и слишком мало — над шутками других.

— Я знаю очень многих, к кому можно отнести эти слова.

— Что свидетельствует о том, что милорд ничем не отличается от других и о нем ничего оригинального сказать нельзя.

— Можно сказать, что он богат, что у него большое имение за городом и должность при дворе.

— И все это может сделать его желанным в глазах расчетливых молодых девиц.

— Сейчас ты рассуждаешь здраво, дитя мое.

— Умоляю, не называй меня так. Мне уже сделали предложение, в отличие от тебя. Она прищурилась.

— Господин Кейсман? Я кивнула.

— Он хочет жениться не на тебе, Дамаск… а на всем этом — твоих землях, твоем доме, на всем, что ты унаследуешь от отца.

— Именно это я и подумала.

— А ты не такая уж глупая.

— И больше не ребенок, поскольку уже считаюсь потенциальной невестой, особенно если к этому добавить мое наследство.

— Счастливая Дамаск! А что есть у меня? Кроме красоты и обаяния?

— Которые, кажется, уже дают результаты. Они даже действуют на людей, у которых есть должность при дворе и имение за городом.

— Значит, ты думаешь, что я произвела на него впечатление?

— Без сомнения. Но, может быть, ты зря тратила на него свои таланты?

— Вот уж нет. Он мог бы завтра же сделать меня своей женой — он хотел этого. У него было две жены, и он сохранил обет.

— Клянусь честью, — сказала я, — он почти столько же раз был женат, сколько и король. Но, Кейт, он же старый.

— А я молодая женщина без наследства, в противоположность тебе. Твой отец даст мне приданое, я не сомневаюсь, но это не пойдет ни в какое сравнение с тем, что принесет своему мужу его любимая доченька Дамаск.

— Давай не будем говорить о свадьбах. Мне это кажется грустной темой.

— Почему?

Я не ответила. Я подумала о лисьей маске, которую вдруг увидела на лице Саймона Кейсмана, и о плане Кейт заставить лорда Ремуса жениться на ней, потому что у него был звучный титул, имение за городом и должность при дворе.

— Узы брака должны соединять молодых, тех, кто любит друг друга, а не мирские блага и титулы, — сказала я.

— И это говорит моя романтичная кузина, — насмешливо произнесла Кейт. — Кто сказал, что ты повзрослела? Ты еще ребенок. Ты мечтательница. Часто случается так, что за тех, кого мы любим, мы не можем выйти замуж. Так что будем веселиться. Будем радоваться, пока можем.

Она уже не шутила. В ее глазах было задумчивое выражение, которое я поняла много позже.

Перемена произошла и в Кезае. Она вышла из состояния транса и взяла на себя свои старые обязанности. Раз или два я слышала, как она напевала про себя. Она похудела, и я часто замечала, как она смотрит на Бруно с выражением глубокой тоски. Но Бруно, даже если и обращал на это внимание, делал вид, что не замечает ее. Я пыталась поговорить с ним, так как считала такое поведение жестоким. Но как только я начинала говорить на эту тему, его взгляд становился таким сердитым, а я чувствовала себя такой несчастной, когда он был холоден со мной, что стала избегать этой темы.

Бруно тоже чуть изменился с того дня, как рассказал нам о Мадонне. Одна из служанок говорила мне, что просила его возложить на нее руки и он сделал это, в результате тяжелейший ревматизм ног, которым она страдала, исчез. Простые люди знали, кем он был на самом деле, но легенда о том, что он святой, Продолжала жить. Я решила, наверное, Клемент слишком много говорит в пекарне. Я удивлялась, что он раньше соблюдал обет молчания. Среди домочадцев распространилось убеждение, что Кезая и монах оклеветали себя под пыткой, и это было то, чего желал Бруно.

Отец сказал мне, что дал Бруно немного времени привыкнуть к большой перемене в своей жизни, прежде чем обсуждать с ним вопрос о его возможной карьере. Бруно получил хорошее образование и действительно был похож на ученого. Может быть, он захочет принять сан или стать юристом. Я знала, что отец очень хотел, чтобы Бруно поступил в один из университетов. До сих пор Бруно ни с кем не обсуждал свое будущее. Казалось, что ему нужны были только Кейт и я.

Но я не могла забыть его отношение к Кезае.

— Ты мог бы быть помягче к ней. Говорить с ней дружелюбно, — увещевала я его.

— Почему я должен это делать? — спрашивал он.

— Потому что она твоя мать и очень хочет, чтобы ты ей улыбнулся.

— Она мне отвратительна, она не моя мать.

— Ты к ней жесток, Бруно.

— Может быть, — ответил он. — Я отказываюсь верить, что она родила меня.

Бедный Бруно. Ему было тяжело вынести это. Жить с верой, что он не такой, как все, что он чудо, и вдруг обнаружить, что он сын простой служанки. И все-таки он был жесток. Теперь я видела это так же ясно, как и лисью маску на лице Саймона Кейсмана.

Я не раз заговаривала с Бруно о его будущем, но со мной он не хотел обсуждать эту тему. Интересно, обсуждал ли он это с Кейт, ведь они так много времени проводили вместе.

Когда лорд Ремус нанес нам второй визит, Кейт совсем не удивилась. Она сказала, что ожидала этого. Он пообедал с нами и сообщил новости о дворе. Теперь уже можно было определенно сказать, что свадьба с сестрой герцога Клевского состоится. У короля было отличное настроение. Он ходил по детской с юным принцем Эдуардом на руках и казался очень довольным. Няня принца, госпожа Пенн, охраняла младенца, как дракон, и не, позволяла даже малейшему ветерку дунуть на принца. Впервые со дня женитьбы на Анне Болейн король был в хорошем настроении.

Но лорда Ремуса интересовали не король и не двор. Его интересовала Кейт. Когда он уехал, она пришла в мою спальню. Растянувшись на моей постели, она, хихикая, сказала:

— Думаю, его светлость попался на крючок, скоро он его проглотит.

Она была права. Через неделю лорд Ремус приехал к моему отцу с официальным предложением госпоже Кейт.

Отец, рассказала Кейт мне, послал за ней и сказал, что лорд Ремус сделал ей предложение. Отец не верил, что Кейт будет даже помышлять об этом замужестве. Она не должна думать, объяснил ей отец, что он насильно заставит ее выйти за лорда Ремуса замуж.

— Заставить меня! Можно подумать, — воскликнула она, — что не я сама загнала лорда Ремуса в угол! Представь, Дамаск, должность при дворе. Я буду там, прямо в центре событий. Я буду танцевать в Хэмптоне и Гринвиче. Я буду кататься верхом в Виндзоре. Кто знает, может быть, сам король бросит взгляд в мою сторону. У меня будет много драгоценностей, красивые платья и свои собственные слуги.

— А от тебя только и требуется — взять лорда Ремуса в мужья.

— Я могу это сделать, Дамаск.

— Ты же не любишь его, Кейт.

— Я люблю то, что он может мне предложить.

— Ты расчетливая.

— Расчетливая — значит мудрая, потому я и расчетливая.

— Значит, ты действительно выйдешь замуж за этого старика?

— Ты будешь на моей свадьбе, Дамаск.

Кейт была помолвлена. Она носила один большой изумруд на пальце, другой на шее. Ее настроения поражали всех. То она была лихорадочно весела, то вдруг ею овладевала меланхолия. Иногда она намекала, что не хочет выходить замуж, потом начинала презрительно высмеивать саму идею отказа.

Однажды я вошла к ней в комнату и застала ее лежащей на кровати лицом вниз и пристально смотрящей перед собой.

— Кейт, — сказала я, — ты несчастна.

Она рассматривала кольцо с огромным изумрудом.

— Посмотри, как он сверкает, Дамаск. И это только начало.

— Но счастье не в блеске камня, Кейт.

— Нет? А где тогда, скажи мне?

— В глазах того, кого ты любишь и кто любит тебя. Она откинула назад голову и рассмеялась. Но я видела, что она вот-вот заплачет.

Я рассердилась на нее. Почему она должна это делать? Я ненавидела саму мысль о том, что она уйдет к этому старику, а с тех пор как я узнала о похождениях Кезаи, в голову лезли всякие мысли.

— Возможно, — сердито заметила я, — это и не имеет значения, потому что ты не способна любить.

— Как ты смеешь говорить это!

— Я смею, — ответила я, — потому что ты готова продать себя за изумруды. Она опять рассмеялась:

— И рубины, и сапфиры, и бриллианты, и должность при дворе.

— Это омерзительно.

— Добродетельная Дамаск, которой не надо продавать себя, ее наследство выберет для нее мужа.

Но улыбка ее была натянутой, а смех на грани слез. Я знала, что она не так счастлива, как хотела бы показать мне.

Два месяца спустя лорд Ремус и Кейт поженились. В нашем доме готовилось большое торжество по этому поводу, и Клемент и его поварята работали целыми днями на кухне.

Вечером перед свадьбой произошло неприятное событие. Я отправилась в комнату Кейт, потому что очень хотела поговорить с ней. Но Кейт там не было.

Так как в доме уже все уснули, я села и стала ждать ее, но она не появлялась. Я испугалась, что она убежала, и уже подумывала, чтобы поднять домашних, но что-то внутри удерживало меня. Она пришла в четыре часа утра, волосы ее были распущены.

— Дамаск! — удивилась она. — Что ты здесь делаешь?

— Я пришла в полночь, когда все уснули, чтобы поговорить с тобой. Я беспокоилась о тебе. Я уже хотела поднимать домашних.

— Надеюсь, ты никому не сказала, что меня не было в спальне?

Я покачала головой.

— Нет. Я решила, что ты убежала накануне своей свадьбы со знатным лордом. Но если убежала, подумала я, то эта новость может подождать до утра. Кейт, где ты была?

— Ты задаешь слишком много вопросов.

— Кейт, ты была с любовником.

— Ну, госпожа Добродетель, что ты скажешь на это?

— Завтра же твоя свадьба.

— А сегодня я свободна. Шпионь сколько хочешь сегодня, кузина, ибо сегодня твой последний шанс.

— Ты нарушила брачный обет.

Кейт смеялась так, что я подумала, у нее истерика.

— Господи, какая же ты умница! Тебе сделали предложение Руперт и Саймон. И это делает тебя такой всезнайкой. Но есть один, о котором ты не говоришь. Бруно. А как Бруно?

— Что… как Бруно? — медленно переспросила я.

— Ты не знакома с Бруно? — насмешливо спросила она. — Неужели? Подумай о нем. Святое Дитя — и вдруг узнает, что он — плод греховного союза блудливого монаха и служанки, не отличающейся добродетелью. Зачат на монастырской траве… под забором. О, да, конечно, они были достаточно скромны, чтобы спрятаться от людских глаз.

— Кейт, что с тобой? — поразилась я.

— А ты не знаешь, Дамаск? — сказала она. — В конце концов, ты так мало знаешь.

— Я знаю, что ты не любишь человека, за которого выходишь замуж. Ты продала себя за изумруды и за место при дворе.

— Ты все драматизируешь. Тебе легко! О да, действительно просто сказать» все ради любви «, когда при этом ничего не теряешь.

— Где ты была сегодня? Ты поступаешь нечестно с лордом Ремусом.

— Я не собираюсь удовлетворять твое любопытство. Я думаю, ты меня ревнуешь, Дамаск. Я сделала свой выбор. И думаю, правильный. Завтра я буду принадлежать лорду Ремусу и буду делать все, что он пожелает.

Я вернулась к себе, но не могла уснуть и все думала, как понять слова Кейт. Но кто может понять другого человека?

На следующий день состоялось бракосочетание в нашей домашней часовне. Лорд Ремус шествовал в сопровождении двух молодых холостяков, которых привез в своей свите. Кейт была великолепна. Швеи работали несколько недель над ее платьем из парчи из шитой серебряными нитями материи. Волосы невесты струились по плечам. Когда процессия проследовала в часовню, Руперт нес перед Кейт серебряную чашу, а я шла за ней как ее подружка, за нами следовали члены нашего семейства, потом музыканты, несколько девушек несли большой свадебный пирог.

В конце церемонии, когда всех обносили серебряной чашей, Саймон Кейсман, стоящий позади меня, шепнул:

— Следующая очередь твоя.

Бруно тоже был среди гостей. Он держался в стороне с надменным видом. А на следующий день после свадьбы Кейт исчез так же таинственно, как и появился в рождественских яслях.

— Я всегда знал, — сказал Клемент, — что он необычное существо.

РОЖДЕНИЕ РЕБЕНКА

О Бруно не было никаких известий. Теперь уже все говорили, что он действительно был Святое Дитя, что Амброуз солгал под пыткой и за богохульство был убит. У Кезаи тоже были свидетельства того, что она подвергалась пыткам. Раны на ее бедрах не заживали, и она немного тронулась головой после своего» признания «.

Люди всегда охотно верили всяким фантазиям. Клемент постоянно говорил о чуде, о том, как изменился монастырь, что Дитя имело дар лечить больных.

Даже отец верил этим слухам.

— Но если это так, — сказала я, — почему Бруно не смог спасти Аббатство?

— Единственным объяснением может быть только то, что он предназначен для чего-то большего, — ответил отец.

Мне тоже хотелось так думать, но больше всего я желала, чтобы он вернулся. Я не могла понять своего чувства к нему и постоянно думала о Бруно. Вспоминала, как мы беседовали с ним в те дни, когда Аббатство еще процветало, в какой восторг я приходила, когда удавалось хотя бы ненадолго привлечь его внимание. Я была одержима им. Вспоминала, какие намеки делала Кейт. Однажды она сказала, что для нас обеих Бруно важнее всех на свете, и не ошиблась хотя бы в отношении меня, а для нее, я уверена, все-таки главным было мирское величие.

Как ни странно, после исчезновения Бруно Кезае стало лучше. Она опять легко чувствовала себя среди других слуг, а так как те боялись говорить обо всех этих странностях с ребенком в яслях, о Бруно никогда не вспоминали.

Я узнала еще одну причину происшедшей в Кезае перемены.

Ее послали взбивать масло на маслобойне, а она пришла ко мне. Я удивилась, увидев ее в такой ранний час. Кезая объяснила:

— Я вдруг подумала, госпожа, что должна с тобой поговорить.

— О чем? — спросила я.

Она улыбнулась и тихо сказала:

— У меня будет ребенок, госпожа.

— Нет, Кезая!

— Это так, госпожа. Я знаю об этом уже почти месяц, и у меня сейчас такое ощущение счастья, какое приходит только с таким событием. О, я каждый раз так себя чувствую.

— Это не правильно. Ты не должна ощущать себя счастливой. У тебя нет мужа. Какое ты имеешь право родить ребенка?

— Право, которое дается каждой женщине госпожа. Я не могу дождаться, когда буду держать на руках мое дитя. Я всегда хотела иметь ребенка. Но внутри меня какой-то голос всегда говорил:» Нет, ты не можешь родить незаконнорожденного, Кезая. Ты должна идти к бабушке «.

— Ты должна думать об этом, прежде чем…

— Наступит день, и ты поймешь. Об этом не думают заранее. Думают потом. Три раза я ходила в лес к бабушке. И дважды она делала то, что просили, но чего не хотела я. Но в самый первый раз… — Лицо Кезаи сморщилось. Она пыталась убедить себя, что у нее и Амброуза никогда не было ребенка. — На этот раз, — быстро заговорила она, — я не пойду к ней. Я хочу это дитя. Наверное, это мой последний шанс иметь ребенка. Ведь я уже немолодая. А малышка даст мне то, чего я никогда не имела раньше.

— Кто отец этого ребенка?

— О, я в этом не сомневаюсь, госпожа. Это был он. Так должно было быть. Даже тени сомнения нет. Эта малышка принадлежит Ролфу Уиверу.

— Кезая! Этот человек! Этот… преступник!

— Нет, госпожа, это монах был убийцей. Мой Ролф… он был жертвой.

Я пришла в ужас. Я смотрела на увеличившийся живот Кезаи. Семя этого человека! Это было ужасно.

Я сказала:

— Нет, Кезая. В этом случае у тебя есть оправдание. Ты должна пойти к бабушке. Кезая возразила:

— Успокойтесь, госпожа. Неужели ты убила бы мое дитя? Я хочу этого ребенка так, как никогда не хотела раньше… я горевала по всем им. Когда я увидела того мальчика, мое сердце потянулось к нему, но он с презрением отверг меня. Но когда я узнала, что во мне есть семя, я успокоилась. У меня будет ребенок.

Кезая была в какой-то странной экзальтации и ничего не хотела слушать.

Я не могла забыть того человека, с его низким лбом, я не могла выбросить из памяти то, что он сделал с Кезаей и с нашими жизнями.

Я думала, что с ним покончено навсегда, когда он, безжизненный, лежал на траве. И для меня было потрясением узнать, что он продолжает жить в теле Кезаи.

Мне очень недоставало Кейт. Жизнь стала скучной как никогда. Я все время чувствовала на себе внимательный взгляд Саймона. Я знала, он поставил целью заставить изменить меня свое решение.

Однажды матушка сказала мне:

— Ты становишься взрослой, Дамаск. Пришло время выходить замуж. Твоему отцу и мне будет приятно увидеть внуков. Теперь, когда Кейт устроена, настал твой черед.

Отец слишком хорошо меня знал, чтобы вновь говорить о браке, но хотел, чтобы у меня был защитник. Передо мной стоял выбор — Руперт или Саймон. Я знала, что ни против кого возражений не будет, хотя, конечно, родители предпочитали Руперта, который был нашим родственником. Никто их них не мог предложить мне больших богатств. Руперт умел обращаться с землей; у Саймона появилась репутация преуспевающего юриста. И оба они выгадали бы от моего приданого. Может, поэтому я и колебалась. Я хотела, чтобы меня выбрали ради меня самой, как выбрали Кейт.

— Не такая уж я взрослая, — заметила я матушке.

— Я встретила твоего отца, когда мне было шестнадцать лет, — возразила она. — Я тогда еще занималась с учителями. Но я никогда не пожалела о том, что мы сыграли свадьбу.

— Но ты же вышла замуж за отца.

— Ты боготворишь его, — произнесла она, срезая розу. О чем бы матушка ни говорила, я всегда чувствовала, что более половины своего внимания она уделяла цветам, за которыми ухаживала.

Кейт приехала навестить нас. Как всегда, шумная и веселая. Замужняя жизнь устраивала ее. Обожающий ее Ремус не мог на нее насмотреться. Я заметила, что супружество сделало Кейт еще более привлекательной. Во-первых, она была роскошно одета: платье из дамасской ткани, верхняя юбка из бархата, на ногах бархатные туфли с гранатовыми пряжками, на шее сверкали новые драгоценности.

Кейт приняли при дворе. Она видела короля. Монарх был великолепен — огромный, царственный, внушающий ужас. Он изъявлял свои желания, и все мгновенно повиновались ему. Он славился невыносимым характером и вспышками гнева, особенно когда болела нога. Его одежда была усыпана драгоценностями. Каждый квадратный дюйм его тела был царственно великолепен. Король улыбнулся Кейт и похлопал ее по руке. Фактически, если бы он не был совершенно опьянен этой молодой и легкомысленной племянницей лорда Норфолка, кто знает, что могло бы случиться? Кейт немного жалела об упущенных ею возможностях. Но каждый понимал, насколько рискованно привлечь пристальное внимание короля. Поэтому лучше всего и значительно спокойнее, если тебе просто улыбнутся и потреплют по руке.

Ее распирала радость от того, что она принесла удивительные новости.

Королю ужасно не понравилась Анна Клевская. И поговаривали, что Кромвель может лишиться головы за организацию этого брака. Шептались, что герцогиня тоже не в восторге от короля и что в брачную ночь так ничего и не было.

Монарх был в ярости от того, что Ганс Гольбейн написал красивый портрет некрасивой женщины, которая не пришлась ему по душе. При дворе появилась некая Кэтрин Говард, смотревшая на короля глазами, полными благоговения:» О, Ваше Величество, неужели вы действительно посмотрели в мою сторону?»— и обещания всевозможных любовных утех. У нее был застенчивый взгляд, чего нельзя было сказать о ее манерах. Сплетничали, что герцог Норфолк доволен, несмотря на то, что одна из его племянниц, Анна Болейн, попала в беду вскоре после того, как была коронована.

Король стал старше, его постоянно мучили боли в ноге, и так как Кэтрин была молода и уступчива, то казалось возможным, что ей удастся удержать внимание короля. А если, кто знает, она еще принесет ему сына, то монарх будет просто счастлив. Хотя это не имело такого важного значения, поскольку в королевской детской уже жил принц Эдуард.

Так Кейт болтала о райской жизни в Виндзоре, об охоте в Грейт-парке, о бале в Гринвиче и банкете в Хэмптоне.

— Помнишь, как мы плыли мимо Хэмптона, Дамаск, и говорили о большом дворце?

— Я хорошо это помню, — ответила я. Мне никогда не забыть кардинала, стоявшего рядом с королем на проплывающей мимо нашей пристани барке.

У Кейт была еще одна новость для нас. Она скоро родит ребенка. Лорд Ремус был в восторге. Он уже не верил в такую возможность; но его красивая, умная Кейт способна на все. Он не может наглядеться на нее, восхищаясь ее грацией и красотой. Кейт упивалась этим. Она смеялась и весело флиртовала со своим мужем. И только со мной она могла говорить свободно.

Кейт сказала, что ей хочется побывать в своей старой комнате, и я пошла с ней. Когда мы пришли и она закрыла дверь, ее первый вопрос был:

— Дамаск, ты видела его? Он приходил хоть раз? Мне не надо было спрашивать, кого она имеет в виду. Я сказала:

— Конечно, нет, он не вернулся.

— Он ушел, потому что я вышла замуж. Он сказал мне, что сразу уйдет и не вернется, пока не будет готов к этому. Что он хотел этим сказать, Дамаск?

— Ты его знала лучше меня.

— Да. Я думаю, что по-своему он любил меня. — Кейт взглянула на меня. — Ты ревнуешь, Дамаск. Ты всегда хотела его, да? Не отрицай. Я понимаю. Он был не такой, как все, — отличался от других. Никогда нельзя было понять, святой он или дьявол.

— Я никогда не думала об этом.

— Нет, ты всегда считала его святым, да? Ты слишком открыто его обожала. Ты в нем не сомневалась, как я. Он должен был убеждать меня. Тебя он уже завоевал. Поэтому он любил меня, но мне это не подходило.

— Ты хотела богатства. Я это хорошо знаю.

— Смотри, каким счастливым я сделала мужа. Ребенок. Он никогда не думал, что сможет… в таком возрасте. Он так горд. Господи, как он вышагиваем! Что касается меня — я — чудо; я такое же чудо для Ремуса, как Бруно для монахов Аббатства. Мне нравится быть чудом. Поэтому я очень хорошо понимаю Бруно. Я чувствую так же, как он. И я понимаю его горькое разочарование.

— Но ты недостаточно его любила, чтобы выйти за него замуж.

Она печально улыбнулась:

— Вообрази меня женой бедняка… если сможешь. Я согласилась, что не могу.

— Ты не можешь быть счастливой, — сказала я.

— Я всегда чувствую себя счастливой, когда получаю то, чего хочу, — резко ответила она.

Кезая становилась все более и более странной. Я поговорила о ней с отцом.

— Бедная женщина, — сказал он, — она платит за свои грехи.

Меня всегда трогало отношение отца к людям, ибо я не встречала никого, кто был таким добрым и так жалел грешников.

Однажды одна из служанок пришла ко мне и сообщила, что Кезая исчезла. В эту ночь она не ночевала у себя. И сначала я подумала, что, она нашла себе любовника, но потом засомневалась, так как до родов осталось всего около месяца. Я встревожилась, и какое-то внутреннее чутье подсказало мне пойти в лачугу ведьмы в лесу.

Кезая была там.

Матушка Солтер пригласила меня войти. Я почувствовала странную дрожь, как всегда, когда попадала в ее дом. Он был невелик — одна комната внизу, из которой наверх вела маленькая винтовая лестница. Здесь не было свободного места: кабалистические знаки на стенах и на бутылках, в которых старуха держала свои настойки. На полках стояли горшки с мазями, с балок свисали пучки целебных трав и каких-то незнакомых мне растений. Всегда горел огонь, а над ним на цепи висел весь в саже котел. По обе стороны очага стояли два табурета, и, когда бы я ни пришла, матушка Солтер всегда сидела на одном из них.

Требовалось большое мужество прийти сюда; больные приходили, чтобы излечиться, а влюбленные — за любовным напитком; я набралась смелости, потому что очень волновалась за Кезаю.

Матушка Солтер указала на свободное сиденье возле огня и улыбнулась мне. Она была очень старой, но глаза ее были живые и молодые. Маленькие и темные, они напоминали глаза обезьяны, окруженные морщинками, лукавые и знающие.

Я сказала:

— Я беспокоюсь за Кезаю.

Она ткнула пальцем в потолок. Я вздохнула с облегчением.

— Значит, Кезая здесь.

Матушка Солтер улыбнулась мне и кивнула.

— Ее время уже близко, — сказала она.

— Так скоро?

— Ребенок просится в мир. Она придет раньше времени.

— Это будет девочка?

Матушка Солтер не ответила. Она была вещунья и часто правильно предсказывала пол ребенка.

— А Кезая?

Матушка Солтер покачала головой:

— Ее время на исходе.

— Вы можете спасти ее.

— Нет, ведь пришло ее время.

— Этого не может быть! — воскликнула я. — Вы можете что-нибудь сделать.

Она усмехнулась, и мне стало не по себе. В усмешке, приоткрывшей почерневшие зубы, было что-то недоброе. Потом старуха встала и знаком позвала меня. Она стала подниматься по винтовой лестнице, и я последовала за ней.

Я вошла в комнату с маленьким зарешеченным окном. Хотя было темно, я узнала фигуру, лежащую на соломенном тюфяке.

— Кезая, — позвала я и опустилась на колени рядом с постелью.

— Ты пришла, малышка Дамми, — прошептала Кезая.

— Да, я здесь, Кезая. Я испугалась за тебя. Я не знала, что с тобой случилось.

— Ничего уже не случится со мной на этой земле, малышка.

— Что за глупые слова, — сказала я резко. — С тобой все будет хорошо… и как только ты родишь малыша…

— Ролф Уивер собирался убить меня, — промолвила Кезая. — А теперь меня убьет его ребенок. Но что это был за мужчина! И такой человек пошел на корм червям, куда и я скоро отправлюсь.

— Что за разговоры! — воскликнула я возмущенно. Матушка Солтер фыркнула. Она стояла рядом и взирала на нас, как ястреб.

— Кезая, — позвала я. — Не уходи. Я буду ухаживать за тобой. Буду ухаживать за ребенком…

Кезая схватила меня за руку. Ее рука была горячей.

— Ты присмотришь за ребенком, Дамми? Ты присмотришь за моей малышкой? Ты обещаешь мне?

— Я обещаю тебе, Кезая, мы присмотрим за ребенком.

— И ее будут воспитывать как маленькую леди. Она будет сидеть за столом, где сидели вы с госпожой Кейт и мистером Рупертом. Как бы я хотела это увидеть. И было бы хорошо, если бы она училась по книгам, как мой мальчик. Но он так и не посмотрел на меня. Он не захотел признать меня своей матерью. Он не верит этому. Я хочу, чтобы она была леди. Я буду звать ее моя маленькая Хани. Я хорошо это помню… Ролф был рядом, и никогда мне не было так хорошо, а в окно доносился запах жимолости… в этот день и был зачат мой ребенок. Жимолость, сладкая и липучая. Я назову ее Хани-медовая.

И тут я поняла, что Кезая часть моей жизни, и, если ее не станет, я потеряю эту часть. В детстве после отца я любила Кезаю, и даже матушка никогда не была мне так близка.

А теперь Кезая лежала с каплями пота, сверкающими на ее верхней губе, и вместо румянца на щеках была сеточка тонких красных линий. В ней уже не было прежней веселости, жизнерадостности. Она уже не была влюблена в жизнь, а это могло означать только одно — она готовилась покинуть ее.

Я старалась убедить ее:

— Кезая, у тебя все будет хорошо. Так должно быть. Что я буду без тебя делать? Она сказала:

— Вы справитесь. Вы уже давно не нуждаетесь во мне.

Я возразила:

— Ты будешь нужна ребенку. Твоей Хани. Она крепко сжала мою руку.

— Госпожа Дамаск, вы возьмете ее. Вы будете ухаживать за ней так, как будто она ваша младшая сестра. Обещайте мне, Дамаск.

Я сказала:

— Обещаю.

Подошел кот по кличке Рекин и стал тереться о мою ногу и мурлыкать. Матушка Солтер кивнула:

— Клянись, — сказала она. — Клянись, девочка. Я и Рекин будем свидетелями.

Я молчала, переводя взгляд со зловещего лица той, которую мы называли ведьмой, на странно изменившееся лицо Кезаи. Я понимала важность момента. Я должна была поклясться в том, что буду заботиться о малыше, ребенке служанки и человека, чьей смерти стала свидетельницей и которого считала животным. Даже хуже, потому что зверь убивает от страха или из чувства голода. А Ролф Уивер находил радость в том, что пытал других. Когда я думала о непонятной тяге Кезаи к этому нечеловеку, меня охватывало глубокое омерзение. И я должна была поклясться заботиться об их ребенке! Но сухая рука Кезаи сжимала мою. И в ее глазах я увидела страдание.

Я наклонилась и поцеловала Кезаю. Я сделала это не из страха перед матушкой Солтер, а из любви и жалости к Кезае, которые заставили меня произнести:

— Клянусь.

Странная это была картина. Кезая умирала, а старуха стояла рядом и не испытывала горя.

— Ты пришла сюда и будешь благословлять эту ночь, — сказала она, — если сдержишь свое слово. Если нет — ты проклянешь эту ночь.

Кезая зашевелилась на постели. Она застонала. Матушка Солтер сказала мне:

— Теперь уходи. Когда время придет, ты узнаешь. Я вышла из хижины и что было сил побежала домой.

Я знала, что должна рассказать отцу о своем обещании. Если я расскажу матушке, она скажет:

— Да, девочку можно принести к нам, она будет воспитываться со слугами.

Потом она забудет об этом, и ребенок станет частью домашней прислуги. В помещении для слуг теперь жили и дети. Двое служанок родили, и отец не мог выставить на улицу покинутую мать.

Но это было совсем другое. Я поклялась, что ребенок Кезаи будет воспитываться в доме, ему дадут образование. Я знала, что должна сдержать обещание.

Я рассказала отцу о случившемся и добавила:

— Кезая была мне как мать.

Отец нежно сжал мою руку. Он сознавал, что моя мать, примерным образом следящая за моими физическими потребностями, иногда была немного рассеянна, будучи полностью поглощена своим садом.

— И это ведь ребенок Кезаи, — продолжала я. — Я знаю, она служанка, но ребенок, который родится, будет братом или сестрой Бруно… если правда то, что он ее сын.

Отец молчал. Выражение муки появилось на его лице. Мы редко упоминали в разговоре о несчастье с Аббатством. Исчезновение Бруно глубоко ранило нас. Отец был склонен верить, что Кезая и Амброуз солгали под пыткой, будто Бруно это Мессия или, по меньшей мере, пророк. Я быстро продолжила:

— Я дала слово, отец. Я должна его сдержать.

— Ты права, — сказал он. — Ты должна сдержать свое обещание. Но пусть Кезая принесет ребенка сюда и заботится о нем. Почему бы ей этого не сделать?

— Она не вернется сюда. Поэтому они и заставили меня поклясться. Кезая… и матушка Солтер… считают, что Кезая умрет.

— Если это случится, — промолвил отец, — принеси ребенка сама.

— И ее можно воспитать как члена нашей семьи?

— Ты поклялась и должна сдержать слово.

— О, отец, ты такой замечательный.

— Не думай обо мне слишком хорошо, Дамаск.

— Но я так думаю и всегда буду так думать. Потому что я знаю, какой ты хороший, — намного лучше тех, кого считают святыми.

— Нет, нет, ты не должна так говорить. Ты не можешь заглянуть в сердца людей, Дамаск, и ты не должна судить их слишком строго. Пойдем к реке, там мы можем спокойно поговорить. Ты не скучаешь по Кейт?

— Скучаю, отец, и по Кезае тоже. Все изменения произошли к лучшему. Все успокоилось.

— Разве ты не замечала, что иногда затишье бывает перед бурей? Мы всегда должны быть готовы к переменам. Кто бы поверил несколько лет тому назад, что там, где стояло процветающее Аббатство, окажутся руины. И все же что-то ведь предвещало эти события, а мы не замечали.

— Но теперь нет Аббатства, у короля новая жена, и Кейт сказала, что теперь он обратил внимание на некую девицу по имени Кэтрин Говард.

— Будем молиться, Дамаск, чтобы этот брак был удачным, потому что ты сама видела, какие несчастья могут принести народу браки монарха.

— Разрыв с папой римским. Без сомнения, это самое важное событие из всех, что случилось в этой стране.

— Я тоже так думаю, дитя мое. И это имеет далеко идущие последствия и в будущем, без сомнения, принесет много бед. Но когда ты говоришь мне о воспитании ребенка Кезаи в нашей семье, мне интересно знать, когда ты заведешь своих собственных.

— Отец, ты так сильно хочешь, чтобы я вышла замуж?

— Мне доставит большую радость, Дамаск, прежде чем я умру, увидеть тебя рядом с хорошим мужем, которому я могу доверять, который станет заботиться о тебе и которому ты подаришь детей. Мне хотелось иметь много детей, но у меня только одна дочь. Ты для меня драгоценнее всего мира. Ты знаешь это. Но почему бы мне не увидеть мой дом, полный внуков, которых ты принесешь мне и которые станут отрадой моей старости, Дамаск?

— Я чувствую, что без промедления должна выйти замуж, чтобы доставить тебе удовольствие.

— Поскольку мое желание увидеть тебя счастливой превосходит желание иметь внуков, вопрос так не стоит. Я очень хочу видеть тебя замужем, но, чтобы я был удовлетворен, ты должна быть счастливой женой и матерью.

Я ласково сжала его руку. Я уверена, что если бы в этот момент Руперт попросил меня выйти за него замуж, я бы согласилась, потому что больше всего на свете хотела доставить удовольствие моему дорогому доброму отцу.

Служанка принесла мне записку, в которой матушка Солтер просила к ней прийти.

Когда я появилась, старуха, как обычно, сидела на своем месте у очага, Рекин лежал у ее ног, покрытый сажей котел кипел над огнем.

Матушка Солтер поднялась и направилась к винтовой лестнице. Я пошла за ней. На кровати под простыней лежало тело. На простыне ветка розмарина. Я ахнула, старуха кивнула в ответ.

— Все было так, как я и предсказывала, — тихо сказала она.

— О, бедная моя Кезая! — Голос мой дрожал, старуха положила руку мне на плечо. Пальцы ее были костлявые, ногти, как когти.

Я спросила:

— А ребенок?

Она стала спускаться вниз. В углу комнаты стояла кроватка, которую я не заметила, когда вошла. В ней лежал ребенок. Я удивленно уставилась на малыша. Матушка Солтер тихонько подтолкнула меня к кроватке.

— Возьми ее на руки, — сказала она. — Она твоя.

— Девочка, — прошептала я.

— А разве я не говорила?

Я взяла ребенка на руки. Она была незапеленатая, только завернутая в шаль. Личико было розовое, сморщенное; ее беспомощность наполнила меня жалостью и любовью.

Старуха забрала от меня девочку.

— Не сейчас, — сказала она. — Не сейчас. Я буду воспитывать ее. Когда придет время, она будет твоя. — Она положила ребенка в кроватку и повернулась ко мне. Ее ногти впились в мою руку:

— Не забудь о своем обещании.

Я покачала головой. Потом вдруг почувствовала, что плачу. Я не знала, о ком я плачу, — то ли о Кезае, чья жизнь закончилась, то ли о ребенке, чья жизнь только начиналась.

— Она ведь была еще молодой, — сказала я.

— Ее время пришло.

— Но так быстро.

— Она прожила хорошую жизнь. Но любила шалости. Она не могла отказать мужчине. Так и должно было случиться. Мужчины являлись для нее смыслом существования. В ее судьбе записано, что они принесут ей смерть.

— Этот человек… отец ее ребенка… я ненавидела его.

— Да, добрая моя госпожа, — сказала старуха, — но как мы можем знать, кто наши отцы?

— Я знаю, кто мой отец! — ответила я.

— Ах, да, ты, а кто еще? Кезая и не ведала, кто ее отец и ее мать тоже. Моя дочка была такая же, как Кезая. Видишь ли, они обе не могли отказать мужчинам, обе умерли при родах. Ты добрая госпожа и такой же воспитаешь Хани. — Старуха Солтер стиснула мою руку. — Ты должна, правда? Ты не посмеешь сделать иначе? Помни, ты дала слово. И если ты не сдержишь его, моя маленькая славная госпожа, тебя будет преследовать всю жизнь проклятие Кезаи и, что еще хуже, матушки Солтер.

— У меня и в мыслях нет не сдержать обещания. Я исполню его. Я хочу, чтобы ребенок был со мной. Отец сказал, что я могу ее воспитывать как своего ребенка.

— И ты должна захотеть. Но не сейчас… Она еще маленькая и останется со мной, но придет время и я отдам ее тебе.

Старуха принесла ветку розмарина, которую сунула мне в руку.

— Помни, — сказала она.

Я покинула лачугу ведьмы, горюя о Кезае, вспоминая многочисленные происшествия моего детства, и в то же время думая о малышке, как буду счастлива, когда у меня будет ребенок, о котором буду заботиться. Я очень хотела иметь собственных детей. Я подумала, может быть, отец прав, говоря, что я должна выйти замуж.

ТЕНЬ ТОПОРА

Слуга Ремуса принес письмо от Кейт. В нем содержалась ее просьба, и скорее приказ.

Мы ужинали в большом зале за длинным столом, за которым всегда находилось место для путников. Каждый день появлялся кто-нибудь со стертыми ногами, утомленный или голодный. О доброте адвоката Фарланда, который никому никогда не отказывал в приюте, знали все. Беседы за столом обычно были интересными, потому что, как говорил отец, за разговором услышишь новые вести. В кухне всегда висела солонина, у Клемента постоянно был запас пирогов. После своего сада матушка больше всего любила кладовую и кухню. Фактически одно помогало другому. Она сушила травы, смешивала их, экспериментировала с ними и радовалась результатам так же, как радовалась, вырастив новый сорт роз.

Было шесть часов, мы ужинали при широко открытых дверях, на дворе стояло раннее лето. Мы сидели за столом, когда вошел слуга и доложил, что человек у ворот хочет видеть отца.

Отец сразу поднялся и вышел. Он вернулся с мужчиной, который, судя по одежде, был священником. Отец выглядел довольным: он всегда радовался возможности проявить гостеприимство…

Гостя звали Эймос Кармен. Оказалось, что они когда-то знали друг друга, и возобновленное знакомство обоим доставило удовольствие. Эймоса Кармена не посадили за стол там, где обычно сидели посетители, ему поставили прибор рядом с отцом, чтобы они могли поговорить. Оба в одно и то же время жили в аббатстве Святого Бруно и хотели стать монахами. Эймос стал священником, а отец обрел семью.

Когда Эймос стал говорить об изменениях, происходящих в церкви, я увидела, что отец забеспокоился. И хотя он доверял всем сидящим за столом, были еще слуги, а в те дни так легко было выдать себя. Вызвать подозрение словом или делом в том, что ты не считаешь короля главой церкви, означало верную смерть. Отец поменял тему разговора, и я думаю, что гость понял, почему, ибо немедленно поддержал ее, и мы стали обсуждать применение трав, по поводу которых Эймос Кармен сделал матушке комплимент: ему понравилось, как использовались травы в пирогах, которые нам подавали.

Было необычно видеть матушку оживленной. Обычно она сияла, когда за нашим столом сидел ученый-садовод.

— Удивительно, — говорила она, — как мало используют цветы и травы, которые растут на лугах и в садах. Ведь они цветут, чтобы их собирали, они могут придать особый вкус блюдам. Примула и ноготки — замечательная приправа к пирогам и пирожным.

— Я вижу, — ответил с улыбкой Эймос, — что вам нет равных в искусстве кулинарии.

Матушка улыбнулась, и у нее появились ямочки на щеках. Ей приятнее были комплименты ее саду и хозяйству, чем ее внешности, хотя она до сих пор еще прекрасно выглядела.

Отец сказал:

— Она лучшая домохозяйка в Англии. Я брошу вызов любому, кто будет отрицать это. Ведь когда у Дамаск насморк и, кажется, ничто уже не помогает, ее мать дает ей сок лютика, выпив который, она начинает так чихать, что голова сразу прочищается. А я помню, когда у меня были волдыри на ногах, она вылечила их… это тоже был лютик, да?

— Да! — ответила матушка, — Действительно, травы, корни и цветы могут многому научить.

Так мы беседовали о травах, облегчающих боль и употребляемых в пищу. Во время этого разговора принесли письмо от Кейт.

Ее слуги в ярких ливреях были великолепны! По сравнению с ними наши выглядели незаметными. Одно послание было адресовано матушке и отцу, другое — мне.

У нас считалось невежливым читать письма за столом. И для меня это было пыткой, ибо я сгорала от желания узнать новости от Кейт. Посланца повели на кухню, чтобы он подкрепился, хотя, как шутливо заметил отец, столь пышно разодетого человека следовало посадить во главе стола.

Разговор продолжался о цветах и овощах, которые, как считала матушка, скоро будут завезены в нашу страну. Матушка заметила, что ей, как и королеве Екатерине, очень нравятся салаты, но в отличии от королевы она не может послать во Фландрию или Голландию за необходимыми растениями.

— Говорят, собираются привезти фламандский хмель и развести его здесь, — сказал Эймос Кармен.

— Да, да! — воскликнула матушка. — Я так хочу, чтобы как можно больше новых растений ввозили в нашу страну. Есть так много съедобных корней, например, морковь, турнепс. Это смешно, что мы не можем выращивать их здесь. Но мы будем. Ты помнишь, как к нам приезжал гость из Фландрии? — обратилась она к мужу.

Конечно, отец не забыл об этом.

— Ты, наверное, тоже помнишь, — продолжала моя мать, — что он хотел привезти эти съедобные корни нам. Они здесь очень хорошо приживутся. Почему мы должны быть обделены ими?! Как бы я хотела приготовить» из всего этого салат и преподнести его королеве…

Она вдруг замолчала, вспомнив, что королева Екатерина, которая посылала в Голландию за овощами для своих салатов, уже мертва. Мы все умолкли. Я вспомнила, как король и Анна Болейн, одетые в желтое в знак траура, танцевали в день смерти королевы Екатерины. А теперь и сама Анна мертва, и Джейн Сеймур и ходят слухи, что король чрезвычайно разочарован новой супругой.

Казалось, невозможно говорить о чем-либо еще, чтобы не вернуться к событиям, о которых думали все.

Но мне больше всего хотелось уйти из-за стола, чтобы прочитать письмо Кейт.

«Я написала твоим родителям, чтобы они не препятствовали твоему приезду ко мне. Мне необходимо твое общество. Нет состояния более неудобного, унизительного и скучного, если оно не оживляется приступом физической боли, чем беременность. Клянусь, больше этого не случится. Я хочу, чтобы ты приехала и пожила у меня. Ремус согласен. Фактически он даже хочет этого. Он так радуется мысли о ребенке и так гордится собой (в его-то возрасте! ), что терпеливо сносит все вспышки моего раздражения. Я не знала, что мне делать, чтобы рассеять эту скуку и облегчить мучения, и вдруг подумала — Дамаск! Ты должна немедленно приехать и остаться до рождения ребенка. Это несколько недель. Не приму никаких отговорок. Если ты, не приедешь, я никогда тебе этого не прощу!

Вошел отец. В руке он держал письмо от Кейт.

— Ручаюсь, — сказал он, — ты знаешь уже суть дела.

— Бедная Кейт, — ответила я. — Думаю, она не предназначена рожать детей.

— Дорогая моя, но это удел каждой женщины.

— Каждой женщины, кроме Кейт, — возразила я. — Ну, так ехать мне?

— Тебе решать.

— Значит, ты разрешаешь?

Он кивнул, смотря на меня насмешливо и нежно. Впоследствии мне хотелось знать, предчувствовал ли он что-то.

— Я не хочу оставлять тебя, — сказала я ему.

— В положенный срок птицы покидают гнезда.

— Это будет ненадолго, — уверила я его. На следующий день Эймос Кармен уехал, а я занялась приготовлениями к отъезду. Я впервые покидала наш дом. С отвращением я смотрела на свою одежду. Я понимала, что мои платья будут выглядеть очень скромными в великолепном особняке Кейт.

Мне нужно было проплыть на барке вверх по реке около десяти миль, там меня встретят слуги Ремуса. Я возьму с собой двух служанок. Том Скиллен будет править баркой. Потом мой багаж погрузят на вьючных мулов и лошадей, которые доставят меня в замок Ремуса.

Я очень волновалась, хотела поскорее увидеть Кейт. Без нее и Кезаи, какой она была в былые дни, жизнь шла однообразна и скучно. Тогда был еще и Бруно. О нем я тосковала больше всего и часто спрашивала себя, почему. Он казался таким далеким, и у меня возникала мысль, помнит ли он вообще о моем существовании. Но я не менее, чем Кейт, чувствовала огромное влечение к нему — у Кейт это выливалось во властное желание иметь его около себя, а у меня — во что-то вроде благоговейного уважения. Кейт требовала внимания, а я была рада хотя бы видеть его. Я довольствовалась крошками, падающими со стола богача, а Кейт сидела за ним, наслаждаясь трапезой.

Накануне моего отъезда опять появился Эймос Кармен. Я случайно наткнулась на них с отцом. Они стояли у каменного парапета у реки и о чем-то горячо спорили.

— А, вот и Дамаск. Подойди, дочка, — позвал отец. Я взглянула на них и сразу поняла, что они чем-то озабочены.

— Что случилось? — вырвалось у меня.

— Этой девочке ты можешь доверить свою жизнь, — сказал отец.

— Батюшка! — воскликнула я. — К чему эти слова?

— Дитя мое, — ответил он, — мы живем в опасное время. Наш гость уедет уже сегодня. Но я советую тебе даже не упоминать о том, что он приезжал к нам.

— Хорошо, отец, — пообещала я.

Они спокойно улыбались, а я была так взволнована предстоящей поездкой к Кейт, что почти сразу забыла об их словах.

Я уезжала на следующий день. Отец, матушка, Руперт и Саймон Кейсман пришли на пристань проводить меня. Матушка просила меня запомнить, как садовники Ремуса борются с тлей и какие травы выращивают, а также узнать, есть ли у них растения, ей неизвестные. Отец прижал меня к груди и попросил поскорее вернуться и помнить, что дом Кейт — это не наш дом, поэтому нужно следить за тем, что говоришь. Руперт тоже попросил меня вернуться побыстрее, а Саймон Кейсман посмотрел на меня со странным блеском в глазах, будто и злился, и смеялся надо мной, давая понять, что его самым большим желанием было заполучить меня в жены.

Я помахала им с барки и молча помолилась, чтобы все было хорошо до моего возвращения.

Том Скиллен ловко вел барку вверх по реке. Мимо нас проплывали другие барки и лодки. Чтобы как-то скоротать время, я спрашивала Тома, который очень изменился после смерти Кезаи, так и не придя в себя, знает ли он, чьи это суда. Когда мы проплывали мимо Хэмптона, огромного дворца, становившегося все грандиознее с каждой неделей, я, как всегда, вспомнила о короле и кардинале, стоявших рядом на плывущей по реке барке.

Потом я подумала, как приятно, наверное, плыть всей семьей на барке, далеко-далеко в страну, где, я верила, людям не угрожают опасности, окружающие нас. Я представила мирный дом, такой, как наш, но за тридевять земель, там, где его не могли коснуться несчастья.

Далеко? Но где человек может находиться в безопасности? Я думала о жителях Линкольншира и Йоркшира, восставших против реформы церкви, которую проводили король и Томас Кромвель. Что стало с ними? Дрожь пробежала по спине. Я вспомнила монаха и брата Амброуза, висящих на виселице возле Аббатства. Нигде не было спокойствия. Можно только молиться, чтобы тебя миновала опасность. Знали ли те люди из Йоркшира и Линкольншира, отправляясь в паломничество за милосердием, что многие из них кончат на виселице?

Смерть. Разрушение. Убийства. И так повсюду.

Я горячо молилась, чтобы несчастье никогда не пришло в дом у реки, мой дом. Но, как часто говорил отец, мы живем в жестокое время, и несчастье, поразившее одного, касается каждого. Люди связаны незримыми узами. Смерть может указать перстом на любого из нас.

Было ли так во время предыдущего царствования? Генрих VII Тюдор был мрачным скрягой. Народ никогда не любил его, в нем не было кипения страстей. Будучи внуком Оуэна Тюдора и королевы Екатерины, вдовы Генриха V, он обладал сомнительными правами на престол. Поговаривали, что королева и Тюдор никогда не состояли в браке. Но чтобы обосновать свое право, король Генрих VII Тюдор женился на Елизавете, старшей дочери Эдуарда IV, — и таким образом одним ударом укрепил свое генеалогическое дерево и объединил дома Йорков и Ланкастеров. Умный король, хитрый и нелюбимый, но сделавший Англию богатой. Конечно, и тогда жизнь была полна тревог, но никогда их не было так много, как сейчас. Никогда трон не занимал такой деспотичный монарх, стремившийся одновременно удовлетворить свои страсти и успокоить совесть.

Но хватит о страшном. Я стала думать о Кейт, ее браке и моем замужестве, которое, я думаю, нельзя долго откладывать.

Передо мной стоял выбор — Руперт или Саймон. Я знала, что никогда не изберу последнего. Хотя, как сказал отец, Саймон прекрасный юрист — ценное качество как для работы, так и для дома — он вызывал во мне отвращение. Это должен быть Руперт, честный и добрый Руперт, который мне очень нравился, но его мягкость делала меня равнодушной к нему. Думаю, что, как все девушки, я мечтала о сильном мужчине.

Потом я подумала о Бруно. Как мало мы знали Бруно. Он никогда не подпускал к себе. Но с тех пор, как я услышала историю о ребенке, найденном в рождественских яслях, он стал для меня идеалом. Я уверена, сама его странность притягивала меня, как и Кейт. Мы тогда верили, что он не такой, как все, и каждая по-своему любила его.

Вот почему я не могла с воодушевлением думать о браке с Рупертом. Где-то глубоко во мне жило странное, восторженное чувство к Бруно.

Обе служанки, Элис и Дженнет, хихикали о чем-то. С тех пор как они узнали, что должны сопровождать меня в поездке, они были очень возбуждены. Они не без оснований считали, что жизнь в доме Кейт намного интересней, чем в нашем.

Погода во время нашего плавания стояла чудесная. И вот мы причалили к берегу, где нас ждали слуги Ремуса с вьючными мулами для перевозки нашего багажа, которых мы узнали по ливреям. Здесь мы простились с Томом Скилленом, и наш небольшой отряд отправился верхом в замок Ремуса, куда мы прибыли через два часа.

Замок Ремуса с крепкими стенами из серого гранита, возведенными двести лет, был гораздо старше нашего дома, построенного моим дедушкой. Под лучами солнца камни, из которых были сложены стены, сверкали, как розовые бриллианты. Меня поразили навесные бойницы башни, которые я увидела, когда мы ехали по подъемному мосту надо рвом. Потом через ворота с опускной решеткой мы въехали во двор с фонтаном, и я услышала голос Кейт.

— Дамаск! — Я посмотрела наверх и увидела ее в окне. — Наконец-то ты здесь! — кричала она. — Иди прямо ко мне. Приведите немедленно госпожу Фар-ланд! — приказала она.

Грум взял мою лошадь, а вышедший мне навстречу слуга повел меня в замок. Я сказала, что сначала хочу пройти в свою комнату, чтобы смыть дорожную грязь. Через большой зал по каменной лестнице меня провели в покои с окном во двор. Я попросила принести мне воды, и девушка убежала исполнять мою просьбу.

Скоро мне предстояло узнать, какой властной хозяйкой была Кейт.

Она пришла ко мне в комнату.

— Я велела слугам немедленно привести тебя ко мне, — возбужденно проговорила она. — А они ослушались, что же, придется их наказать.

— Это был мой приказ, я хотела смыть дорожную грязь.

— О, Дамаск, ты нисколько не изменилась. Как хорошо, что ты здесь! Как тебе понравился замок Ремуса?

— Он великолепен, — ответила я. Она состроила гримаску.

— Но, Кейт, ведь это то, чего ты всегда хотела! Жить в замке, быть принятой при дворе и порхать от одного к другому.

— И много я порхаю? Как ты думаешь? Посмотри на меня!

Я взглянула на нее и рассмеялась. Элегантная Кейт! Ее тело стало бесформенным, рот кривила усмешка, и даже атласное платье, отделанное горностаем, не могло скрыть изменений.

— Ты скоро будешь матерью! — воскликнула я.

— Не так скоро, как хотелось бы, — проворчала Кейт. — Ты не представляешь, что это за мука. Я жду — не дождусь, пока она закончится. Но ты здесь, и это уже хорошо. Вот твоя вода, смывай же скорее грязь. А это что, твое дорожное платье? Моя бедная Дамаск, мы должны что-то придумать.

— А ты, Кент, клянусь, выглядишь великолепно в роли хозяйки замка.

— Нет нужды в клятвах, — ответила она. — Я прекрасно знаю, как выгляжу. Я была так больна, Дамаск, меня так тошнило, что я скорее выпрыгну из окна, чем снова пройду через все это. А самое худшее еще впереди.

— Женщины рожают каждый день, Кейт.

— Но не я. Хватит с меня и одного раза.

— А как поживает милорд?

— Сейчас он при дворе. И это делает мое положение еще более невыносимым. Говорят, король в таком плохом настроении, что достаточно пустяка, чтобы вызвать его неудовольствие. В эти дни головы плохо держатся на плечах!

— Тогда надо радоваться, ведь ты еще не потеряла свою!

— Ты все прежняя, Дамаск. За все благодаришь судьбу. Как хорошо, что ты рядом.

Кейт тоже осталась прежней. Она расспрашивала о доме, а когда мы заговорили о Кезае, немного взгрустнула.

— И это дитя от того человека, — сказала она. — Интересно, какой она вырастет. Зачата в грехе… и от таких родителей. — Кейт положила руку на живот и улыбнулась.

Она не хотела расставаться со мной, сказав, что нам нужно многое обсудить, ведь если бы я отказалась приехать, она навсегда перестала бы со мной разговаривать. Когда я ответила, что сначала распакую багаж, Кейт возразила, что в этом нет нужны: есть служанки. Но мне хотелось сделать все самой, поэтому я разобрала вещи и показала маленькое шелковое платьице для ее ребенка. Оно было сделано из шелка, изготовленного в нашем доме (матушка разводила и шелковичных червей). Кейт осталась к нему безразлична, ей больше понравился прелестный миниатюрный браслет, который я захватила с собой. Мои родители надели его мне на руку, когда я родилась.

— Когда твой ребенок больше не сможет носить браслет, ты вернешь его мне, — сказала я Кейт.

— Чтобы ты могла надеть его на ручку собственного младенца? Договорились, Дамаск, а когда твоя свадьба?

Я покраснела, хотя и не хотела выдавать своих чувств.

— Не имею понятия, — резко ответила я.

— Лучше выходи замуж за Руперта, Дамаск. Из него получится хороший, добрый муж — как раз мужчина для тебя. Он будет заботиться о тебе и никогда не посмотрит на другую женщину. Он молод — не то что мой Ремус. И хотя у него нет состояния, твоего хватит на вас обоих.

— Спасибо, что ты так просто устроила мое будущее.

— Бедняжка Дамаск! Давай будем искренними друг с другом. Ты хотела бы выйти замуж за Бруно. Но ведь это безумие, Дамаск? Он совершенно не создан для тебя.

— Как оказалось, и для тебя тоже.

— Иногда мне кажется, уж лучше бы я ушла с ним.

— Ушла? — резко переспросила я. — Куда ушла?

— А, пустые фантазии, — ответила Кейт. Потом крепко обняла меня и сказала:

— С твоим приездом я опять ожила. Это место душит меня. Когда я при дворе, все по-другому. Там все приводит меня в восторг, Дамаск, но тебе это не понять.

— Я знаю, в твоих глазах я необразованная сельская девочка. Однако, обрати внимание, мой дом расположен ближе к Лондону, чем твой. Хотя воображаю, как это увлекательно проводить время при дворе, занимаясь сплетнями и интригами, дрожа каждую минуту, что за это тебя могут отправить в Тауэр.

Очень увлекательно жить в ожидании, то ли ты отправишься домой, то ли тебе отрубят голову. Кейт громко рассмеялась.

— Хорошо, что ты здесь. Благослови тебя Господь, Дамаск, за то, что ты уже в замке.

— Спасибо. Думаю, все же лучше слышать твои благословения, чем проклятия, если бы я не согласилась приехать.

Настроение мое улучшилось. Я думаю, мы составляли странную пару. Я не одобряла почти всего, что делала Кейт, она вела себя высокомерно по отношению ко мне, и, — хотя мы все время спорили, мне было хорошо рядом с ней. Наверное, потому, что мы выросли вместе, она была как бы частью меня.

В тот вечер мы поужинали вдвоем в ее комнате, в которой стоял маленький столик, за которым она часто обедала.

— Готова поклясться, что ты со своим мужем и обедаешь, и ужинаешь здесь, когда он бывает дома, — сказала я.

Кейт опять засмеялась, глаза ее презрительно сверкнули.

— Ты же знаешь, что Ремус становится глуховатым, о чем бы мы стали говорить с ним наедине, как ты думаешь? Поэтому мы к обеду всегда приглашаем гостей. Когда к нам приезжают люди, которых принимают при дворе короля, то бывает особенно весело. Но чаще наши гости — это сквайры. Они ведут бесконечные разговоры о пахоте, засолке свинины. И тогда мне хочется закричать от тоски.

— Я уверена, лорд Ремус считает тебя очень уживчивой супругой.

— Ну, по крайней мере, я рожу ему ребенка.

— А он полагает, это стоит той цены, которую он платит. На тебя, — я бросила на нее внимательный взгляд, — очень приятно поглядеть даже в твоем теперешнем состоянии. И ты, несомненно, вернула ему юность, доказав, что он еще не очень стар и может зачать дитя.

— Я сказала, что подарю ему ребенка. Я не сказала, что он отец, — выпалила Кейт.

— О, Кейт! — воскликнула я. — Что ты имеешь в виду?

— Хватит! Я слишком много болтаю. Но ты не в счет. Мне просто хочется сказать тебе правду, Дамаск.

— Значит… ты обманула Ремуса. Это не его ребенок. Как же ты можешь притворяться, что отец он?

— Ты еще не знаешь мужчин, Дамаск. Их легко убедить в том, что они в действительности не могут сделать. Ремус очень горд, что скоро станет отцом, и поэтому готов забыть о рогах, которые я ему наставила.

— Кейт, ты бесстыдна, как всегда.

— И делаюсь все более бесстыдной, — насмешливо продолжила она. — Ты, конечно, не ожидаешь, что по мере накопления опыта я сделаюсь лучше.

— Я не верю тебе.

— Я рада этому, — улыбнулась Кейт. — Мое неблагоразумие прощено.

— Скоро ты подаришь миру новую жизнь, это величайшее испытание для любой женщины, а ты, не думая об этом, разыгрываешь меня.

— Я жила в уединении целых два месяца — гости не в счет. Я вынужденно терпела Ремуса. Я вела себя как женщина, жаждущая ребенка.

— В глубине сердца ты ведь хочешь его?

— Я не рождена быть матерью, Дамаск. Я хочу танцевать при дворе, принимать участие в королевской охоте, почаще бывать в королевских замках и дворцах. Недавно в Виндзоре мы танцевали, сплетничали, смотрели пантомиму или пьесу, а потом был бал. Это настоящая жизнь. Я тогда забываю…

— Что ты хочешь забыть, Кейт?

— О, опять я говорю много лишнего! — воскликнула она.

У Ремуса был очень красивый сад. Он наверняка привел бы в восторг мою матушку. Я пыталась запомнить о нем как можно больше, чтобы рассказать ей, когда вернусь домой. У меня появилось любимое место в саду — пруд, окруженный тенистой аллеей. Стояло лето, и деревья были покрыты густой листвой. Кейт и я любили посидеть у пруда и поболтать.

Меня радовала перемена, происшедшая с Кейт со времени моего приезда. Гримаса недовольства исчезла, она часто смеялась, правда, в основном надо мной, но с терпимостью и нежностью, так знакомыми мне.

Там, у пруда, она заговорила со мной о Бруно.

— Интересно, куда он ушел? — сказала она. — Ты веришь, что он поднялся на облаке в рай? Или, может быть, он уехал в Лондон искать счастья?

— Он исчез, — задумчиво ответила я. — Его нашли в яслях в то рождественское утро. А признание Кезаи могло быть наговором, она, казалось, сошла с ума, встретив Ролфа Уивера.

— Но почему же он появился в Аббатстве?

— Аббатство Святого Бруно разбогатело после его появления, и только благодаря ему.

— Но что случилось, когда пришли люди Кромвеля? Почему он не сотворил чуда?

— Может быть, так было решено свыше.

— Тогда какой смысл посылать Святое Дитя только для того, чтобы Аббатство несколько лет процветало, а потом все богатства перекочевали в сундуки короля? А признания Кезаи и монаха? Кезая никогда не смогла бы выдумать эту историю. Зачем это ей?

— Может быть, это было дьявольским наущением.

— Ты ходила к ведьме в лес.

— Я сделала это из-за Хани.

— Ты дурочка, Дамаск. Ты говоришь, что поклялась взять младенца. И твой отец согласен. Вы двое странные люди, не от мира сего. Ребенок этого зверя и гулящей служанки. И эта девочка станет тебе почти сестрой? Как ты думаешь, что же будет дальше?

— Я любила Кезаю, — ответила я. — Она была мне как мать. А ребенок ведь может быть сестрой Бруно. Ты думала об этом?

— Если Кезая говорила правду, они будут сводные брат и сестра!

— Верно.

— Как это похоже на тебя, Дамаск! Ты считаешь правдой то, что тебе нравится. То ты хочешь, чтобы Бруно был святым, взлетевшим на облаке на небеса, то ты ищешь причину, оправдывающую твое желание взять ребенка, — и вот малышка становится сводной сестрой Бруно. Видишь ли, в твоих рассуждениях нет логики. В голове у тебя неразбериха. Насколько было бы легче, если бы ты руководствовалась теми же простыми мотивами, что и я.

— Взять от жизни все, что хочешь, и заставить других платить за это?

— Совсем неплохо с точки зрения берущего.

— Это никогда не принесет добра, даже если у тебя что-то и получится.

— Не беспокойся, у меня все будет в порядке, — успокаивающе сказала мне Кейт.

С чего бы не начиналась беседа, в ней обязательно находилось место для Бруно. Говоря о нем, Кейт становилась мягче. Она часто вспоминала, как мы прокрадывались через скрытую плющом дверь, а он уже ждал нас. Я была уверена, что временами и она верила в то, что Бруно намного больше, чем простое человеческое существо.

— Как ты думаешь, Кейт, мы когда-нибудь узнаем правду о Бруно? — спросила я.

— Кто знает всю правду о ком-нибудь? — произнесла она в ответ.

Я послала гонца к отцу с известием о моем благополучном прибытии. Сообщила, что приеду, как только у Кейт родится ребенок. Однако я догадывалась, что Кейт не захочет отпускать меня. Она, наверное, уже вообразила меня в роли ее наперсницы. Она сказала мне, что я нужна ей.

— Поскольку ты не увлечена Рупертом, я могла бы найти для тебя великолепную партию, — пообещала она мне.

— Батюшка ожидает меня дома.

— Я уверена, он мечтает увидеть тебя замужем.

Так как дитя могло появиться на свет в любой момент и мы ожидали этого, наш разговор часто сводился к предстоящим родам. Я просмотрела приданое, приготовленное для ребенка, и мы с Кейт обсуждали имена, чтобы выбрать подходящее для ребенка.

Кейт любила посплетничать о королевском дворе, о монархе; ее недавние похождения в Виндзоре делали ее уверенной в том, что она весьма осведомлена обо всем — особенно в сравнении с кузиной-домоседкой.

Самой важной темой была женитьба короля, так как все мы знали, что он весьма разочарован в новобрачной.

— Это его самый неудачный роман, — сказала Кейт со счастливым видом, когда мы сидели у пруда. Я шила маленькое платьице для малышки. Кейт сидела без дела, сложив руки на коленях и наблюдая за мной.

— Конечно, бедная Анна Клевская — самая неподходящая жена. Король никогда и не подумал бы жениться на ней, если бы не состояние дел на континенте.

Я попросила ее рассказать подробнее. Я уже кое-что слышала об этом, но мне нравилось, когда Кейт излагала пикантные подробности тех событий, о которых за нашим столом в замке говорили лишь намеками.

— Король ненавидит императора Карла и короля Франции, — объясняла Кейт, — и его всегда тревожила мысль об их возможном союзе. Говорят, он верил, что они сговариваются против него, поэтому он хотел иметь союзников на континенте. Кромвель считал, что таким союзником мог быть герцог Клевский, так почему бы не укрепить этот союз, женившись на его сестре?

— А хотела она этого? — спросила я. — Слышала ли она о том, что произошло с королевой Екатериной и королевой Анной?

— Конечно, об этом знает весь мир! Об этом вся Европа говорила столько, как ни о какой другой любовной истории.» Секретное дело» короля, несомненно, являлось самым известным в мире скандалом. Дамы не очень-то горели желанием. Была некая Мария из Гизов — вдова.

Кто ее знает, говорят, что она очень миловидна. Королю Мария понравилась, но она отказала ему ради короля Шотландии. И наш король вряд ли легко простит это шотландцам. А теперь он сердит на господина Кромвеля, потому что леди Клевская обманула его ожидания. Ремус читал описание этой женщины, присланное Кромвелю его человеком. В нем сказано, что красота Анны Клевской превосходит красоту других женщин, как золотое солнце серебряную луну, что она краше всех. Художник Гольбейн написал ее портрет, но забыл изобразить оспины. Ее лицо все в оспинах. Говорят, что, когда король увидел ее, он пришел в ужас и, естественно, разозлился на тех, кто привез ее к нему.

— Бедная женщина!

— Она ни слова не знала по-английски и поэтому не понимала, что про нее говорили.

— Но она должна была почувствовать холодный прием.

— А мне жаль короля. Сравнивал ли он ее с той, другой Анной? Ты помнишь ее, Дамаск? Как восхитительна она была в паланкине! Видела ли ты когда-нибудь похожую на нее? Такая элегантная… такая привлекательная… она была настоящей королевой. Я никогда не забуду ее.

— И день, когда ты шантажом заставила бедного Тома Скиллена свезти нас по реке, чтобы увидеть, как она будет проплывать мимо.

— Ты должна быть мне очень благодарна. Если бы не моя хитрость, ты никогда бы не увидела королеву Анну Болейн. Нет, я никогда не забуду ее. Она незабываема. Как мог король отказаться от нее ради Джейн Сеймур?! Я этого никогда не могла понять. Джейн была такая простушка, такая скучная… По сравнению со всем тем блеском…

— Может быть, мужчины иногда устают от блеска и хотят немного покоя?

Мои слова вызвали смех у Кейт:

— Его Величество король? Никогда! Вообще-то, если бы она не умерла, он быстро устал бы и от нее, так что, быть может, это и хорошо, что она отдала Богу душу, бедняжка. Когда я увидела новую королеву в Шутерсхилле, — мы выезжали в свите короля, чтобы приветствовать ее, — я поразилась. Я убедила Ремуса взять меня с собой, хотя он боялся, что поездка верхом с таким сроком мне повредит. Но я настояла и поехала. И я увидела ее, Дамаск! Как мне жалко ее, она так некрасива. Эта ужасная кожа, а ее наряд! Если они хотели, чтобы она выглядела безобразно, то им это удалось. Ее сопровождало около двенадцати дам, все такие же безобразные, как и она. Они жирные, эти фламандки, и немодные. Француженки совсем другие. Анна Болейн приобрела в свое время французский шик, ведь правда? Ты помнишь, как она держала голову? А король… Он был великолепен… хотя по секрету скажу тебе, что у него уже не такой счастливый вид, как когда-то. Лицо у него красное, появился лишний жир, глазки стали маленькими, губы плотно сжаты… когда он хмурится, вселяет ужас. Но в тот день на плечах у него был камзол из пурпурного бархата, вышитого золотой нитью и отороченного золотым кружевом. Рукава подбиты золотой тканью, в пуговицах блистают бриллианты, рубины и жемчуг, его головной убор был очень пышным. А его новая королева! Платье из тисненого золота, на голове — сетка, а поверх сетки маленькая шапочка. Какая ужасная мода в Дании! Стоило посмотреть на их встречу. Народ рукоплескал, а король не мог дать выход своим истинным чувствам, но те, кто был близко, поняли, что приближается гроза, а виновные в том, что Анна Клевская приехала в Англию, дрожали тогда и дрожат до сих пор.

— Конечно, в этом виноват Кромвель.

— Да, Кромвель. Его ненавидят и, несомненно, с удовольствием убедились бы в том, что его постигнет участь многих.

— Он слишком могущественный человек, чтобы пострадать только из-за того, что королю не нравится внешний вид женщины.

Могущественных людей низвергали и раньше. Говорят, что король никогда не любил Кромвеля. Даже не уважал его. С кардиналом все было по-другому — и посмотри, что стало с ним.

— Опасно служить у подножья трона.

— Ты не первая говоришь об этом, — сказала Кейт, криво улыбаясь. — Ты знаешь, после того, как король в первый раз ее увидел, он пришел в такую ярость, что закричал: «Кому можно доверять? Я ручаюсь, что ничего в ней не вижу такого, о чем говорят ее портреты и описания. Я не люблю ее».

— Мог ли он ожидать, что полюбит ее при первой встрече?

— Он имел в виду, что не желает ее. А поскольку он так долго был без жены, для него это ужасно. Сказать правду, я думаю, он уже обратил пристальное внимание на Кэтрин Говард, и если это так, то наверняка Анна Клевская покажется ему еще более отталкивающей. Ремус сказал, что король вызвал Кромвеля, и потребовал совета, как можно отделаться от этой «большой Датской Кобылы». Бедный Кромвель, он не знает, что делать. Но надо ли его называть бедный Кромвель? Честно говоря, думаю, что нет. Мы даже немного рады тому, что он подвергается опасности, теперь пришел его черед. Когда ты думаешь о тех днях, когда его люди нагрянули в наше Аббатство…

— Но ведь Кромвель выполнял приказ короля.

— Он перестарался. Он был врагом монарха. Если бы не этот человек, может быть, сейчас Бруно жил бы в Аббатстве, а ты и я тайно пробирались бы через калитку в стене, чтобы поговорить с ним. Но все это ушло. Как будто ничего не было. И теперь очередь Кромвеля столкнуться с гневом своего соверена.

— Мне жаль всякого, на кого падет гнев короля.

— Ты забыла? Ты помнишь повешенного монаха? При взгляде на него меня бросало в дрожь. А брат Амброуз…

— Пожалуйста, не говори об этом, Кейт. Я бы хотела забыть.

— Что же, вот в чем разница между нами. А я бы хотела помнить, чтобы сказать: «Кромвель, теперь твоя очередь».

— Разве дело дошло до этого? У него же высокий титул, разве не так?

— О да, милорд Эссекс, лорд-канцлер Англии. Ремус говорит, что король подарил ему тридцать поместий. Думаю, кое-что Кромвелю перепало от конфискованного в пользу короля. Но это было в апреле. А теперь июнь. Тучи сгущаются над господином Кромвелем, и все из-за этой женитьбы.

— Как много ты знаешь!

— Об этом сплетничают в королевском дворце и иногда здесь, когда приезжают гости.

— И ты по-прежнему утверждаешь, что тебе скучно?

— Только не от таких разговоров. Меня раздражают сельские сквайры. Более того, я бы хотела быть при дворе, а не просто слушать о том, что там происходит, когда удача посылает нам гостя.

— А что Кромвель, Кейт? Что тебе рассказывали об этом человеке?

— Что брак с Анной Клевской по его совету был ошибкой от начала и до конца. Королю нравятся только хорошенькие женщины, а он ему подсунул «Датскую Кобылу». Свадьба была необходима, утверждал господин Кромвель, и король женился на Анне Клевской против своего желания, но объявил, что не разделит с ней супружеского ложа, он просто не может себя заставить. — Кейт залилась смехом. — Вообрази! Король вступил в спальню, но дальше этого не пошел!

— Мне жаль его, — сказала я.

— Говорят, новая королева пришла в ужас. Она боялась, что, желая отделаться от нее, он выдумает какое-нибудь обвинение. А теперь к тому же император Карл и король Франции поссорились, казалось бы, надо радоваться, но наш король, узнав об этом, пришел в ярость: оказалось, что зря женился. Теперь ему все равно, поддерживают его германские государства или нет, так как два его главных врага враждуют друг с другом, и пока это продолжается, Англии нечего бояться. Он потребовал, чтобы Кромвель вызволил его из этого положения. Но тот не знает, что делать. «Охотник попался в собственный капкан».

— Удивительно, почему все стремятся получить место при дворе? Посмотри на покой этого сада! Насколько приятнее любоваться лилиями в пруду и пчелой на цветке, чем заботиться о делах короля.

— Слишком велика награда, — промолвила Кейт.

— И чтобы получить ее, надо рисковать головой?

— Дамаск, у тебя ни на грош честолюбия. Ты не знаешь, как надо жить.

— Но именно этого я и хочу. Хочу жить. Это ты думаешь, что в игре со смертью есть какая-то доблесть.

— По мне так лучше в полную силу прожить неделю, чем скучать двадцать лет. Я уверена, мой образ жизни предпочтительнее твоего.

— Когда мы состаримся, мы вспомним этот день и, может быть, тогда поймем, кто был прав.

Мы помолчали. Потом Кейт сказала, что, кажется, ее время пришло раньше, чем она думала.

— Надо послать за твоим мужем, — посоветовала я. Но она покачала головой:

— Ничего подобного мы делать не будем. Я не хочу, чтобы он появлялся здесь и вмешивался.

Кейт была непреклонна. Меня охватило беспокойство. Она была возбуждена. Я все думала о теле Кезаи, лежащем в домике матушки Солтер с веткой розмарина на простыне.

Лорд Ремус прибыл в замок. Кейт была раздосадована его скорым возвращением, но он убедил меня, что обязательно должен присутствовать при рождении ребенка. Несомненно, лорд Ремус обожал Кейт. Это удивляло меня, ведь она не всегда была любезна с ним. Лорд Ремус не обращал внимания на вспышки ее раздражения, она была любимым дитя, все, что она делала, считалось обворожительным.

К счастью, его рассказы забавляли Кейт. Она убедила Ремуса, что у нее нет настроения принимать гостей, и мы, как и прежде, обедали в ее комнате. Но теперь нередко лорд Ремус присоединялся к нам. Кейт, конечно, предпочитала, чтобы его не было, но он рассказывал о дворцовых интригах, она оживлялась и казалась заинтересованной.

Благодаря своей должности лорд Ремус мог со знанием дела говорить о жизни при дворе. Я чувствовала, что он осторожничает, но Кейт могла выудить из него все. Она хотела знать правду о Кромвеле и получила ее.

— Он в отчаянии, — рассказывал лорд Ремус. — Его схватили в Вестминстере. Я слышал от лорда Саутгемптона, присутствовавшего при аресте, что Кромвеля застали врасплох. Он явился в Совет, но капитан охраны вышел ему навстречу со словами: «Томас Кромвель, граф Эссекс я арестовываю вас именем короля по обвинению в измене». Саутгемптон говорит, что он никогда не видел, чтобы человек так удивился, а потом испугался.

— Сколько раз, — воскликнула Кейт, — господин Кромвель арестовывал людей более невинных, чем он!

— Будь осторожна, Кейт.

— Какая чепуха! — резко ответила она. — Ты хочешь сказать, что Дамаск донесет на меня? И какие же будут обвинения?

— Тебе следует попридержать язык, моя дорогая. Кто знает, кто может услышать твои слова и как они будут истолкованы. Нельзя доверять даже собственным слугам.

— Расскажи нам еще что-нибудь, — приказала Кейт.

— Кромвель был почти в истерике. Бросил на пол шляпу, призвал членов Совета поддержать его. Они же знают, что он не предатель, сказал он. Но все до единого объединились против него. Его всегда ненавидели. Кромвеля отвели в Тауэр, и не успел день подойти к концу, как люди короля уже обыскивали его дома. Я слышал, что Кромвель накопил огромное богатство, когда был в силе, и что сундуки короля значительно пополнятся.

— Что же, пусть господин Кромвель испытает на своей шкуре то, что он с наслаждением делал с другими. Я вспоминаю пребывание его людей в Аббатстве. Этих груженных награбленными богатствами и сокровищами аббатства Святого Бруно лошадей!

Лорд Ремус снова попросил жену успокоиться, и на этот раз она смолчала. Я знала, что она думала о Бруно и страдала.

Я сказала лорду Ремусу:

— Как мог этот человек, так преданный королю, внезапно стать изменником? Ведь все его сокровища получены от короля? Может быть, его обвинили в предательстве, потому что два европейских государя поссорились и стали вдруг врагами?

Лорд Ремус ласково посмотрел на меня. Он был очень добр, и мы стали хорошими друзьями. Я думаю, ему нравилась почтительность, с которой я относилась к нему из-за его возраста и положения, во всяком случае, я жалела его, глядя, как Кент обращается с ним.

— Видишь ли, Дамаск, — ответил лорд Ремус, — попасть в фавориты к королю можно только по счастливой случайности, но может ли человек ожидать, что всю жизнь ему будет везти? Многие до сих пор считали, что Томасу Кромвелю помогает нечистая сила. «Из грязи в князи». Этим он очень напоминал своего прежнего господина кардинала Уолси. Говорят, отец Кромвеля был кузнецом, валяльщиком сукна и стригалем, но я слышал, что у него уже были небольшие средства и он имел постоялый двор и пивоварню. Кромвель очень умен. Расчетливый и коварный, с небольшим запасом тех привлекательных качеств, которые могли бы помочь ему добиться успеха при дворе. Он очень подходил для того дела, которое король поручил ему. Но его никто не любил. Король никогда не был с ним так ласков, как в свое время с кардиналом. Используя Кромвеля, он презирал его. У этого человека теперь мало шансов остаться в живых.

— Удивляюсь, как еще люди хотят служить королю.

Глаза лорда Ремуса полезли на лоб от страха.

— Мы все считаем нашим долгом и удовольствием служить Его Величеству, — громко сказал он. — Не подабает жалеть тех, кто… предан королю. Я спросила, в чем обвиняют Кромвеля. В том, что он привез жену, которую король нашел отвратительной? А если бы он привез красавицу, он продолжал бы мирно жить в одном из своих многочисленных особняков?

— Он обвиняется в тайном сговоре с германцами. Он потерпел неудачу во внешней политике, потому что союз, который он заключил с герцогом Клевским, оказался досадной помехой для короля, который хочет теперь заключить договор с императором Карлом. Политика Кромвеля не принесла стране ничего хорошего, к тому же она подарила королю жену, от которой он хочет отделаться.

— Но ведь все могло бы быть по-другому. Лорд Ремус наклонился ко мне и сказал:

— Этому человеку никто не симпатизирует. Поступки Кромвеля не завоевали любви к нему. Многие не прольют и слезинки, когда скатится его голова, а ее, конечно, отрубят.

И я вспомнила, как отец говорил, что трагедия одного может стать трагедией для нас всех, и мне стало не по себе.

Мы все почувствовали облегчение, когда у Кейт начались схватки. Роды были недолгими. Кейт повезло.

Ремус и я сидели перед дверью ее спальни. Он очень волновался, и я пыталась успокоить его. Он рассказывал, что значит для него Кейт, как изменилась его жизнь со времени их свадьбы, какая она чудесная и какой ужас он испытал, представляя Кейт ко двору. Он боялся, как бы король не стал слишком часто смотреть в ее сторону, и испытывал благодарность к племяннице герцога Норфолка, Кэтрин Говард. Она хоть и не была столь красивой, как Кейт (кто может сравниться с его женой?), но бросала якобы случайные призывные взгляды королю. Монарх вряд ли замечал кого-нибудь еще, кроме нее. Лорд Ремус был уверен, что, как только король освободится от своего тошнотворного брака, его пятой женой станет Кэтрин Говард.

Я вздрогнула, когда он спокойно продолжил:

— Можно только пожалеть бедняжку. Она так молода, и еще ни о чем не подозревает. Надеюсь, что если когда-нибудь дело дойдет до ее коронации, судьба не будет к ней так жестока, как к ее предшественницам. Говоря о судьбе, он, конечно, подразумевал короля. Я попыталась заставить его рассказать больше о новом увлечении короля, чтобы отвлечь мысли от Кейт, но и в этот момент он сознавал, что опасно говорить слишком много.

Мы были еще полны ожиданием, когда вдруг послышался детский плач. Вбежав в комнату, мы увидели ребенка в руках повивальной бабки.

Кейт лежала на кровати, обессиленная, бледная, как-то по-новому красивая, бесплотная, ликующая.

Повивальная бабка посмеивалась:

— Чудесный малыш, милорд. А какие легкие! Я увидела, как лорда Ремуса залило краской. Вряд ли в его жизни был еще момент, которым он мог так гордиться.

— Как чувствует себя Ее светлость? — спросил он.

— В моей практике редко случаются такие легкие роды, милорд.

Ремус подошел к кровати и остановился, глядя на Кейт с обожанием.

Кейт слишком обессилела для разговоров, но, увидев меня, прошептала мое имя.

— Поздравляю, Кейт, — сказала я. — У тебя чудесный мальчик.

Я увидела, как улыбка коснулась ее губ. Это была улыбка триумфа.

Ребенка назвали Кэри. Это было фамильное имя Рему сов. Кейт оставалась равнодушна к мальчику, но я не верила, что это действительно так. Она отказалась его кормить, поэтому нашли кормилицу — пухлую розовощекую девицу, у которой молока хватало не только на Кэри, но и на своего ребенка. Ее звали Бетси. Я упрекнула Кейт, сказав, что нехорошо, стыдно, когда крестьянка-кормилица дает ребенку больше тепла, чем его собственная мать.

— Он еще мал для меня, — нашла себе извинение Кейт. — Когда он подрастет, мне будет интереснее с ним.

— И это называется материнская любовь! — насмешливо сказала я.

— Материнское влечение для таких, как ты, — резко ответила Кейт, — они обожают кормить детей и возиться с пеленками.

Мне нравился малыш. Я любила нянчить его, и, хотя он был еще совсем крошка, я уверена, он узнавал меня. Когда он плакал, я качала его в колыбели и всегда успокаивала. Лорд Ремус улыбался, глядя на меня.

— Из тебя получится хорошая мать, Дамаск, — сказал он.

Я знала, что он прав. Маленький Кэри пробудил во мне желание иметь свое дитя, и я даже подумала, не взять ли мне мальчика с собой домой. Я сказала Кейт, что мне пора возвращаться.

Поднялась буря протеста. Почему я постоянно говорю об отъезде? Разве мне не нравится быть с ней? Ведь стоит мне только попросить — и она удовлетворит любое мое желание.

Я сказала, что хочу к отцу. Он скучает без меня. Кейт должна помнить, что я приехала побыть с ней до рождения ребенка.

— Малышу будет тоскливо без тебя, — слукавила Кейт. — Как мы будем его успокаивать, если тебя не будет рядом, чтобы покачать колыбель?

— У него есть мать.

— Ребенок не слушается меня. Он привязан к тебе, что говорит о его уме. Ты принесешь ему больше пользы, чем я.

— Ты странная мать, Кейт, — сказала я.

— А ты хотела бы, чтобы я была обыкновенной?

— Нет. Но я хотела бы, чтобы ты больше любила ребенка.

— О нем хорошо заботятся.

— Ему нужна ласка, уверенность, что его любят.

— Мальчик наследует все эти земли. Он счастливчик. Когда он увидит это громадное имение, он поймет, что ему не нужны ласки и сюсюканье.

— Тогда он будет похож на свою мать.

— Что совсем не так уж плохо. Так мы подтрунивали друг над другом и радовались, что мы вместе. Мне нравилось, что она ищет любой предлог, чтобы удержать меня. Я часто думала об отце. Если бы не он, я бы согласилась остаться. Я догадывалась, что ему недостает меня, и теперь, когда Кейт родила, он будет настаивать, чтобы я вернулась домой. Однако в письмах не было настойчивой просьбы вернуться.

Конечно, это глупо, но меня немного задевало это. Я должна была понимать, что всему есть причина.

Маленькому Кэри исполнился уже месяц. Матушка писала, что слышала о каком-то фрукте, который называется вишня, ее завезли в Англию и выращивали в Кенте. Не могла бы я узнать, так ли это? И еще она слышала, что королевский садовник посадил в своем саду абрикосы и они очень хорошо прижились. Может быть, кто-нибудь, кто посещает лорда Ремуса и часто бывает при дворе, сможет рассказать об этих интересных опытах?

Но придворные, приезжавшие в замок, не говорили об абрикосах. Они вели себя как-то странно. Разговаривая, они понижали голос, но все же не могли отказать себе в удовольствии посудачить о сердечных делах короля.

Король твердо решил отделаться от Анны Клевской. Кромвель, который организовал этот брак, должен расторгнуть его.

Я часто представляла Кромвеля в заточении в Тауэре — судьба его была схожа с судьбой кардинала, только в ней не было величия. Кардинал пользовался расположением короля и избежал бесчестия Тауэра, смерть избавила его от этого. Мне было жаль обоих, даже Кромвеля, и, несмотря на то, что я хорошо помнила то ужасное время, когда Аббатство было осквернено и там царили насилие и страдания, все же я испытывала жалость к человеку, вознесшемуся так высоко только для того, чтобы потом испытать горечь падения.

Я узнала, что Кромвеля заставили рассказать о беседе с королем наутро после брачной ночи, в которой государь ясно дал понять, что он не разделил ложе с королевой.

— Как признался Кромвель, — рассказывал один из гостей, — король сказал ему, что эта женщина настолько не соответствовала его вкусу, что ничто не могло заставить его приблизиться к ней. Кромвель уверял нас, что король сказал ему, если она девицей приехала в Англию, то Его Величество оставил ее в таком же качестве. Хотя, что касается ее девственности, государь склонен сомневаться, что она обладала таким достоинством при приезде. Теперь парламент примет закон, в котором объявит брак несостоявшимся и не имеющим законной силы, ведь, если брачные отношения не были осуществлены, это является основанием для развода.

— Как же не везет королевским женам! — робко вставила я.

— Не думаю, что леди, которая скоро станет его пятой супругой, согласится с этим.

— Бедняжка! Я слышала, она так молода.

— Да, поэтому король и стремится заполучить ее.

— Может быть, когда он женится на ней, он смягчится и простит Кромвеля.

— У этого человека слишком много врагов. Судьба Кромвеля определена. Король никогда не любил его.

Я никогда не забуду тот июль. Аромат роз наполнял сад. Сочная зелень листвы почти не пропускала солнца, поэтому в тенистой аллее было прохладно, и приносила ребенка в сад, клала его в ивовую корзину и ставила ее у ног, а сама шила что-нибудь для него. Кейт присоединялась ко мне, и мы обсуждали ее следующий визит ко двору.

— Говорят, Кэтрин Говард уже жена короля. Интересно, сколь долгим будет их брак?

— Бедняжка, — прошептала я.

— По крайней мере, она стала королевой, хотя бы на короткое время. Я слышала, в семье герцогини Норфолк она слыла очень веселой девицей.

— Вряд ли королю нужна угрюмая жена.

— Она свободно раздавала улыбки и другие милости.

— Ты должна помнить, всегда лучше улыбаться, чем хмуриться.

Кейт рассмеялась.

— Ах ты моя наставница! — ворчливо сказала она. — Ты, кажется, всегда знаешь, что для меня всего лучше. Почему ты думаешь, что намного умнее меня?

— Потому, что я оказалась бы в затруднительном положении, если бы была глупее тебя?

— О, значит, мы теперь умные! Продолжай, мудрая Дамаск. Вот я сижу, сложив руки на коленях, и слушаю твою проповедь.

Мы немного помолчали. В саду было тихо, только пчелы жужжали в лаванде.

Потом Кейт сказала:

— Интересно, что чувствуют, когда умирают? — Я в изумлении посмотрела на нее, а она продолжала:

— Что чувствовала королева Анна, находясь в Тауэре, зная, что конец ее близок? Прошло уже четыре года, как она отдала Богу душу, Дамаск. Это было в мае, самом прекрасном месяце, когда природа оживает… а она умерла. А теперь этого человека, который не входил в число ее друзей, тоже казнят. Можно позавидовать ее смерти. Говорят, она спокойно шла на смерть, с пренебрежением относившись к своей судьбе. Я бы тоже так вела себя. А король, Дамаск! Мне говорили, что, когда пушки с Тауэра возвестили о ее смерти, он произнес: «Дело сделано! Отвяжите собак, и в путь». И отправился в Вулф-холл, где его ждала Джейн Сеймур. Но и она недолго радовалась короне.

— Бедная душа! — сказала я.

— Все же Джейн умерла в постели, а не сложила голову на плахе.

— Что же, может, на самом деле лучше умереть так, чем ожидая ужасной смерти.

— Смерть есть смерть, — сказала Кейт, — где бы ее не встретили. Но не все умирают, как Анна Болейн, с высоко поднятой головой. Она спокойно положила голову на плаху, ожидая удара палача. А Кромвель совсем другой. Говорят, он вымаливает прощение и просит об этом всех святых. Государь доверился ему после брачной ночи по собственному желанию… и теперь Кромвель молит о пощаде.

— И его помилуют?

— Щадил ли кого-нибудь король?

— Не знаю, — сказала я.

Наш разговор прервал прибывший гость. Это был один из придворных короля, и Кейт пошла встретить его. В тот день мы обедали в большом зале, Кейт была оживлена, и я подумала, что рождение ребенка никоим образом не нанесло вреда ее красоте. Лорд Ремус не мог оторвать от нее взгляда, а я поражалась способности Кейт завоевывать преданность без малейших усилий с ее стороны.

Как и хотела Кейт, разговаривали о последних событиях при дворе. Обсуждали падение Кромвеля и страстное увлечение короля Кэтрин Говард.

— Миледи Клевская проводит время теперь большей частью во дворце в Ричмонде, — рассказывал нам гость. — Кто ее видел, говорит, что на нее снизошло спокойствие. У нее очень много нарядов, и все по самой последней моде. Гуляя в саду, она очень любезна со всеми, кто подходит к ней. Пройдя через трудное испытание, она испугалась, когда король отвернулся от нее, и боялась, что ее голова так же скатится с плахи, как и голова Анны Болейн.

— Надеюсь, ее минует эта участь.

— Не всегда благоразумно отрубать голову тем, у кого есть влиятельные друзья в Европе. Томас Болейн простой англичанин, а не могущественный монарх. Поэтому его дочь и лишилась головы.

— Тогда неудивительно, что Анна Клевская наслаждается свободой, — сказала я, — Мне понятны ее чувства. Свободна… и никаких тревог! Она свободна наслаждаться королевской милостью.

— Король был милосерден и к Кромвелю, — услышала я в ответ. — Топор вместо виселицы. Человека низкого происхождения всегда отправляют на виселицу, но король был так тронут мольбой Кромвеля о пощаде, что послал его на плаху.

— И теперь его больше нет с нами.

В тот вечер, когда в зал пришли актеры для увеселения гостей, я не смогла разделить всеобщие смех и веселье. Я все думала о неудержимой радости Анны Клевской, о милости, оказанной Томасу Кромвелю — топор вместо веревки, — и о молодой девушке, пятой супруге государя, в блаженном неведении шедшей навстречу опасности.

В ту ночь Кейт пришла в мою комнату.

— Ты слишком много размышляешь, Дамаск, — сказала она мне. Кейт понимала, о чем я думаю, хотя я и не произнесла ни слова. — Тебе не кажется, что, живя в мире, где к любому неожиданно может прийти смерть, мы должны наслаждаться каждым мгновением жизни?

«Может быть, она и права», — подумала я. А через несколько дней в замок Ремуса приехал Руперт.

Наш гость — придворный — уехал, и жизнь вновь вошла в свое спокойное русло. В один из дней я пошла в детскую за маленьким Кэри, чтобы взять его с собой в розовый сад, где любила сидеть, наслаждаясь покоем этого места и занимаясь шитьем. В детской я нашла спящего Кари и плачущую Бетси. Когда я спросила ее, что случилось, она ответила, что доброго хозяина ее сестры вчера на повозке смертников увезли в Смитфилд. Там его повесят, а потом четвертуют. Этот варварский обычай вешать человека, потом, пока он еще жив, срезать веревку и четвертовать был так ужасен, что мне стало дурно. Я попыталась успокоить Бетси и спросила, в чем обвинили хозяина ее сестры.

— Он не был тверд в вере, — сказала она мне, — но, наверное, он просто сказал, что ему не нравится новый королевский закон.

Обвинение «не был тверд в вере» означало, что суда не было. Что случилось с нашей страной с тех пор, как король порвал с Римской церковью? Простые богобоязненные люди боятся теперь даже рот раскрыть.

К сожалению, я не смогла успокоить Бетси. Я взяла ребенка и пошла в сад. Кейт тоже пришла туда и села возле меня. Я, как всегда, занималась шитьем. Кейт, уже знавшая о трагедии, была грустна.

— Его казнили вместе с тремя вероотступниками, — рассказала она, — еще трое были сожжены как еретики. Странные дела творятся в этой стране. Повешенные и четвертованные были предателями, потому что поддерживали папу римского, те, которых сожгли как еретиков, выступали против католиков. Итак, те, кто за Рим, и те, кто против Рима, умирают вместе, в один час, рядом.

— Это просто объяснить, — возразила я. — Король дал понять, что произошла лишь одна перемена. Вера осталась прежней — католической, но вместо папы главой церкви будет англичанин, король. Признание папы главой церкви делает человека предателем, а если он следует учению Мартина Лютера, — еретиком. Предателей низкого происхождения вешают и четвертуют, еретиков сжигают. Так обстоят дела в нашей стране сегодня.

— Сейчас опасно говорить о религии.

— Отец цитировал мне Лютера, сказавшего: «Желание короля для англичанина должно быть догматом веры — неповиновение означает смерть».

— А как узнать, — мрачно произнесла Кент, — не ведем ли мы сейчас разговор изменников?

— Просто нужно быть очень осторожным, чтобы собеседник не мог истолковать твои слова как предательство. Я готова поклясться, что хозяин сестры Бетси не желал зла королю. Может быть, наш разговор об этом человеке могут счесть изменой и Бетси, проливающая слезы о нем, тоже предательница. И это страшно.

— Давай поговорим о другом. Я покажу тебе браслет с сапфиром, который Ремус подарил мне. Он так горд, что у него сын! Он говорит, что опасается говорить об этом кому-либо, потому что король может позавидовать тому, у кого родятся здоровые сыновья.

— Значит, иметь сына — тоже предательство! Ведь поговаривают, что маленький принц Эдуард слаб здоровьем.

— Как странно, что маленький Кэри такой крепкий, а Эдуард при всей опеке и суете вокруг него так тщедушен.

— А это измена — обсуждать здоровье наследника трона?

— Измена таится за углом, всегда готовая подкрасться. Даже если мы обсуждаем ленты — это измена! Может, мои ленты более приятного цвета, чем ленты королевы Кэтрин Говард. А я, утверждая это, становлюсь предательницей! Думается мне, Дамаск, что мы должны следить за собой и вообще не говорить ничего, кроме «солнце светит» или «дождь пошел», или, как твоя матушка, обсуждать преимущество одной розы перед другой. Это безопасно. Но, несмотря на все, по мне лучше быть при дворе, рискуя умереть, чем погибнуть от скуки здесь.

Но мысль о предательстве отрезвляюще подействовала на нас обеих, и мы уже не хотели поддразнивать друг друга.

На следующее утро приехал Руперт, Как только он въехал во двор в сопровождении слуги, я уже знала, что он привез плохие вести. Я выбежала навстречу и обняла его. Он промолвил:

— Дамаск, о, моя дорогая Дамаск…

— Отец? — спросила я. — Это отец?

Он кивнул, пытаясь скрыть свои чувства.

— Скорее, — воскликнула я, — скорее скажи мне, в чем дело!

— Вчера твоего отца увезли в Тауэр. Я в ужасе взглянула на Руперта. Я не могла поверить.

— Это не правда! — закричала я. — Это не может быть правдой! Почему? Что он сделал?

Произнося эти слова, я вспомнила наши разговоры последних дней. Как легко можно обвинить человека в измене! Что отец мог сделать такого, за что его увезли в Тауэр, его, который никогда в своей жизни ни причинил никому вреда?

— Я должен поговорить с тобой, — сказал Руперт. — Где Кейт? Где лорд Ремус?

Лорд Ремус был на охоте. Кейт, услышав, что кто-то приехал, присоединилась к нам во дворе.

— Руперт! — воскликнула она. — Добро пожаловать, братец! — Тут она увидела его лицо. — Плохие новости? — в растерянности спросила она, переводя взгляд с него на меня.

— Отца увезли в Тауэр, — ответила я. Кейт побледнела. Ее большие глаза будто остекленели. Я редко видела, чтобы Кейт была так расстроена. Она повернулась ко мне, губы ее дрожали. Крепко обняв меня, Кейт дала понять, что понимает мое страдание.

— Давайте войдем в дом, — сказала Кейт. — Не будем стоять здесь, у всех на виду.

Она взяла меня под руку, и мы прошли в большой зал.

— Мы не можем говорить здесь, — сказала Кейт. И провела нас в приемную. Там она пригласила Руперта и меня сесть. Потом села сама. — Теперь, Руперт, расскажи нам все.

— Это было вчера. Мы обедали, когда пришли люди короля и его именем арестовали дядю.

— В чем его обвинили? — спросила я.

— В измене, — ответил Руперт.

— Это не правда.

Руперт печально посмотрел на меня.

— Они схватили и Эймоса Кармена. Они знали, где он прятался, и пошли прямо туда, как будто кто-то выдал его.

— Доносчик в нашем доме? — спросила я. Руперт кивнул.

— После твоего отъезда Эймос вернулся. Его разыскивали. Он утверждал, что папа римский — истинный глава церкви. Эймос Кармен отказался подписать акт о том, что главой церкви является английский король, он был обязан подписаться как священник. Эймос собирался бежать в Испанию, потому что, пока жив король, ему не на что надеяться в этой стране, а твой отец помогал ему.

Я закрыла лицо руками. Как отец мог совершить такую глупость? Он шагнул прямо в ловушку. Я всегда боялась этого. То, чего мы так страшились, наконец пришло в наш дом.

— Что мы можем сделать, чтобы спасти его? Руперт покачал головой.

— Но, может быть, мы сможем помочь ему! — воскликнула я. — Что они сделают с ним? То… что сделали с другими?

— Его удостоят топора, — ответил Руперт, будто хотел успокоить меня. — Он благородного происхождения.

Топор! Его гордую голову отрубит палач. С праведной жизнью покончат одним ударом! Как можно допустить это? Разве эти люди никогда не любили своих отцов?

Кейт тихо сказала:

— Это ужасный удар для Дамаск! Мы должны о ней позаботиться, Руперт.

— Я для этого сюда и приехал, — промолвил Руперт.

— Я должна поехать к отцу, — сказала я.

— Тебе не позволят увидеть его, — сказал Руперт — Кроме того, он хочет, чтобы ты оставалась с Кейт — Оставалась здесь… когда он там! Никогда! Я сейчас же возвращаюсь домой. Я найду способ увидеть его. Я сделаю что-нибудь. Я не буду сидеть, сложа руки, позволяя убить его.

— Дамаск… для тебя это ужасный удар. Ведь я сообщил тебе эту весть так поспешно и так грубо. Но здесь ты в безопасности. Ты вдали от дома. Твой отец не хотел, чтобы ты приезжала домой, пока Эймос был там. Он никогда бы не позволил, чтобы кто-нибудь из нас был вовлечен в это. Он не уставал повторять, что он и только он будет отвечать за содеянное. Он прятал Эймоса не в доме. Ты, конечно, помнишь маленький сарай в орешнике. Дядя укрыл Эймоса Кармена там и сам носил ему еду. Ты помнишь, там внизу хранили только садовый инвентарь, и никто не лазил на чердак. Казалось, там Эймос в безопасности. Пойми, было бы глупостью возвращаться сейчас. Мы не знаем, что еще может случиться.

— Значит, они пришли, когда вы обедали? Руперт кивнул.

— А отец… как он вел себя?

— Спокойно, как и следовало ожидать. Он сказал:

«Никого не нужно винить в этом, только меня». А потом люди короля схватили Эймоса и увезли их обоих в Тауэр.

— Что же нам делать, Руперт?

Руперт бессильно склонил голову. У него не было ответа. Все знали, воля короля — догмат веры. Эймос преступил закон, а мой отец помог ему в этом.

Кейт необычным для нее мягким голосом сказала:

— Пойдем в твою комнату, Дамаск. Тебе нужно прилечь. Я принесу тебе успокаивающий настой. Ты отдохнешь, и тебе станет легче.

— Ты думаешь, я могу спать, пока отец в Тауэре? Ты думаешь, мне нужны настои? Я возвращаюсь домой. Я узнаю, что можно сделать…

— Бесполезно, Дамаск, — возразил Руперт.

— Ты можешь остаться здесь, если боишься, — сказала я, что было, конечно, несправедливо и жестоко. — Но я не буду прятаться за спину лорда Ремуса. Я еду домой. Я разузнаю, что можно сделать.

— Ничего нельзя сделать, Дамаск.

— Ничего? Откуда ты знаешь? Ты пытался что-нибудь сделать? Я сейчас же еду домой — Если едешь ты, то я еду с тобой, — сказал Руперт.

— Ты должен остаться здесь, Руперт.

— Я хочу быть там, где ты, — ответил он.

— Я не хочу, чтобы ты рисковал из-за меня. Но здесь я не останусь. Я возвращаюсь. Может быть, есть что-нибудь, чем я смогу помочь.

Руперт покачал головой, но Кейт, к моему удивлению, вступилась за меня.

— Если она хочет, она должна ехать, — сказала Кейт.

— Но это опасно, — запротестовал Руперт. — Кто знает, что будет теперь?

— А что с матушкой? — спросила я. Ее горе невозможно описать.

Я вообразила ее, вырванную из замкнутого мира, где она жила, где тля на розах была величайшей трагедией, которую она могла себе представить.

— Ты уже предпринял что-нибудь? — спросила я.

— А что можно было предпринять? — вопросом ответил Руперт. — Твоего отца схватили только вчера. Он в Тауэре. Ему разрешили взять с собой слугу. Вызвался Том Скиллен. Потом Том вернулся за одеялом и взял кое-какую еду. Ему разрешили взять все это для отца. Так что с ним обращаются не так плохо, как с другими.

Я решительно спросила:

— Когда же мы отправляемся?

— Утром, сейчас уже поздно, — ответил Руперт. Кейт согласилась:

— Это разумно. Вы поедете завтра. Руперт должен отдохнуть. Он проделал большой путь.

Глядя перед собой, я молчала, представляя все происшедшее. Спокойствие отца, когда люди короля пришли за ним. Барку, проплывающую через Ворота изменников. Отца, который благодарил Бога, что Дамаск не было дома, что ее вообще не было рядом, когда он спрятал Эймоса. Отец повторяет: «Дамаск в безопасности». Как будто мне нужна безопасность, когда он в опасности. «Почему я уехала? Почему меня не было там? Я бы что-нибудь сделала, — говорила я себе. — Я бы ни за что не дала им увезти его». Я представляла отца в зловещей камере Тауэра. Столько людей уже поменяли свои удобные постели на подстилки на холодном каменном полу в ожидании смерти.

— Неужели отца тоже казнят? Я не допущу этого. Я найду выход.

Кейт отвела меня в комнату.

Время перед отъездом тянулось очень долго. Мне не терпелось отправиться домой. Ремус вернулся с охоты, сияющий и воодушевленный. Перемена, происшедшая в нем, когда он услышал новость, была поразительной: он мертвенно побледнел и не мог произнести ни звука. Это был воплощенный страх. В эти дни никто не хотел быть как-то связанным с изменником.

Ремус быстро пришел в себя. Он не был близким родственником отца. Все, что он сделал, это женился на племяннице жены арестованного. Ведь не может же это быть поводом к обвинению в измене? В конце концов, во время его женитьбы никто не обвинял в измене адвоката Фарланда, богатого, всеми уважаемого правоведа, давшего немало хороших советов многим близким друзьям короля. Ремус решил, что ему ничего не грозит, страх исчез. Но я видела, что он рад моему решению покинуть его дом.

На рассвете я встала, готовая в путь. Меня тронула забота Кейт. Раньше она никогда так явно не выказывала любовь ко мне, а сейчас была глубоко тронута моим горем.

— Руперт позаботится о тебе. Поступай так, как он скажет, — прошептала она, потом обняла меня и прижала к себе.

Кейт стояла у ворот, глядя нам вслед. Пока мы поднимались по реке, стало светлее, но на берегу еще ничего нельзя было различить. Я думала об отце. В моей голове проносились картины минувшего. Я вспомнила, как он стоял у стены, крепко обняв меня, глядя на барки, проплывающие мимо. Я слышала его голос:

«Трагедия кардинала — трагедия для всех нас». Какими пророческими были его слова. Кардинал пал, когда король порвал с Римом, а последствия этого эхом отозвались по всей Англии, и по этой же причине сейчас мой отец находился в сырой и мрачной тюрьме, ожидая смерти.

Я не могла перенести этого. Я была в таком отчаянии, что только гнев мог вывести меня из этого состояния. Мне хотелось самой пойти к королю и сказать ему, как жестоко и безнравственно причинять зло человеку, который не сделал ничего, кроме того, что считал правильным.

На берегу виднелись башни Хэмптон-корта. Я содрогнулась при виде их. И совсем не к месту подумала: «Его еще строят». Последний раз, когда вместе с отцом мы проплывали мимо, он рассказывал, что в одном из внутренних дворов сооружают большие астрономические часы и что узор с инициалами короля и Джейн Сеймур, украшавший большой зал, уже устарел, потому что с тех пор появилась новая королева, а сейчас поговаривают о следующей. Башни, которые всегда так нравились мне, теперь казались угрожающими.

Как медленно греб Том, думала я в нетерпении. Но это было не так. Бедный Том, он тоже очень изменился. Где тот беззаботный молодой человек, который по ночам прокрадывался в спальню Кезаи?

Наконец мы прибыли. Барку привязали к пристани, я выскочила и побежала по лужайке к дому, вбежала в зал, где сидела матушка. Я бросилась к ней в объятия, а она все повторяла мое имя. Потом произнесла:

— Ты не должна была приезжать. Отец не хотел этого.

— Но я здесь, мама, — сказала я. — Никто не мог меня остановить.

Появился Саймон Кейсман. Он встал немного в стороне от нас с удрученным выражением лица. Он выглядел сильным, могущественным, и я обратилась к нему:

— Должно же быть что-нибудь, что мы можем сделать.

Он взял мои руки и поцеловал их.

— Будем надеяться, — ответил он.

— Можно ли устроить свидание с ним? — спросила я.

— Я попытаюсь узнать. Может быть, ты сможешь повидать его.

В знак благодарности я тепло пожала его руку.

— Можешь на меня положиться, я приложу все усилия, — уверил меня Саймон.

— О, благодарю тебя. Благодарю.

— Дорогое мое дитя, — со слезами произнесла матушка, — тебя изнурило путешествие. У меня есть настой из трав, он поднимает настроение, когда одолевает меланхолия. Я сейчас напою тебя им.

— О, мама, ничто не развеселит меня, пока я не увижу, как отец войдет в эту комнату счастливым человеком.

Теперь я надеялась на помощь Саймона. Руперт уже сделал свое дело, привезя меня домой, и сейчас только смотрел на меня печальными глазами, говорившими о том, как хорошо он понимает мою боль и что он с радостью взял бы ее на себя. Руперт был хорошим человеком. Он напоминал мне отца.

— Что мы можем сделать? — спросила я Саймона, ибо он казался мне более способным к действию, чем другие.

Саймон ответил:

— Я пойду к одному из тюремщиков. Я хорошо его знаю. Я кое-что сделал для него, и он мне обязан. Весьма возможно, что он пропустит нас, и ты сможешь увидеть отца.

— Неужели это возможно? Саймон сжал мое плечо.

— Можешь быть уверена, если нам это не удастся, то не из-за меня.

— Когда ты устроишь свидание? — спросила я.

— Оставайся здесь с матушкой. Успокой ее. Ходи с ней в сад. Пожалуйста, попытайся вести себя так, будто ничего не случилось. Это самое лучшее. Меня же Том отвезет в одну знакомую таверну, и там я попытаюсь что-нибудь разузнать. Может быть, я найду знакомого стражника и мне удастся убедить его, что он не сделает ничего плохого, если разрешит тебе увидеть отца.

— Благодарю тебя, — пробормотала я.

— Ты знаешь, — спокойно произнес Саймон, — что самое большое удовольствие для меня — угождать тебе.

Я была так благодарна ему, что устыдилась своей неблагосклонности к нему. Я знала, Руперт хороший, добрый, но он покорно принял несчастье. Саймон же готов бороться.

— А теперь, ты выпьешь настой из трав, — приказала матушка.

Саймон поддержал ее:

— Прими его. Он пойдет тебе на пользу, да и матушка отвлечется за его приготовлением. Попытайся немного поспать. Потом Дойди с матушкой в сад, возьми садовую корзинку и нарежь роз. Можешь быть уверена, я скоро вернусь с вестями. А до моего возвращения ты должна отдохнуть.

Я подумала, как он хорошо понимает мое горе, и мое отношение к нему улучшилось. Я позволила матушке увести меня в комнату, куда она принесла мне настой из трав.

Она заставила меня лечь, села возле моей постели и рассказала о том ужасном дне. Они обедали, был подан пирог с бараниной, который так хорошо пек Клемент, когда появились люди короля. Я хорошо представила себе это. Я могла быть там. Я почти ощущала вкус пирога с бараниной, сдобренной травами матушки. Я чувствовала страх, у меня пересохло в горле. Я видела лицо дорогого отца, такое спокойное и покорное. Будто он знал, что произойдет. Он спокойно ушел с людьми короля и сел в барку, которая вошла в Тауэр через Ворота изменников.

Я проспала несколько часов. Наверное, оказала действие настойка из трав, которую дала мне матушка. Возможно, она думала, что единственное средство, с помощью которого я могу забыть на короткое время свое страдание, — это сон.

К моей радости, свидание удалось организовать. Саймон подошел к моей комнате и попросил разрешения войти. Он стоял в дверях, улыбаясь мне. Свинцовые ставни пропускали мало света и отбрасывали тени, я снова увидела на его лице лисью маску, и мне стало стыдно — я помнила о его помощи.

— Завтра мы поедем к твоему отцу, — сказал Саймон. Я почувствовала огромное облегчение и была почти счастлива, несмотря на то, что знала, что в камеру к нему меня пропустят тайком и встреча будет короткой. Но мне казалось, что если я увижу его, то смогу чего-то достичь.

— Как мне благодарить тебя? — радостно воскликнула я.

— Моя награда — сделать все, что в моих силах, чтобы помочь тебе, — ответил Саймон.

— Я благодарна тебе, — сказала я ему.

Она наклонил голову и, взяв мою руку, поднес ее к губам. Затем ушел.

Не помню, как прожила тот день и еще ночь. На следующий день я надела камзол и штаны Руперта. Мои длинные волосы выдавали меня. Без колебаний я отрезала их. Теперь они доходили почти до плеч. Надев шляпу, я стала еще более походить на юношу.

Когда Саймон увидел меня, то пришел в изумление.

— Твои прекрасные волосы! — воскликнул он.

— Они отрастут. Я избавилась от них, чтобы походить на юношу.

Он кивнул, потом добавил:

— Скоро тебе исполнится семнадцать лет, госпожа Дамаск. А сейчас ты выглядишь, как двенадцатилетний мальчик.

— Поскольку ты решил, что я должна надеть камзол и штаны, тем лучше, — ответила я.

— Ты пожертвовала своими длинными волосами за несколько кратких секунд свидания с отцом.

— Я бы пожертвовала жизнью, — промолвила я.

— Я всегда восхищался тобой, и ты знала это, но теперь мое восхищение безгранично.

Мы пошли к реке. Никогда не забуду представшую перед моими глазами мрачную серую крепость. Я представила, сколько людей смотрели на нее, зная, что где-то внутри в жуткой камере томится их любимый. Я много слышала о крепости, о подземельях, из которых невозможно убежать, о страшных камерах пыток. Много раз я видела эту большою крепость, знала имена многих башен — Белая башня, Соляная башня, башня-Лучник, башня-Констебль и Кровавая башня, в которой не так давно были убиты два малолетних сына короля Эдуарда IV. Говорят, что их тела зарыты под тайной лестницей в той же самой крепости. Я узнала церковь Святого Петра, перед которой стояла Зеленая башня, трава у которой четыре года тому назад была обагрена кровью королевы Анны Болейн, ее брата и тех, кого объявили ее любовниками.

А теперь мой собственный отец мог присоединиться к этой когорте мучеников.

Уже стемнело, когда мы поплыли вверх по реке. Саймон сказал, что это время лучшее для поездки. На фонарной башне горели сигнальные огни. Их зажигали с наступлением сумерек на всю ночь. На реке было неуютно. Мы приближались к каменным стенам.

Наконец мы остановились, и Саймон помог мне сойти на берег. Из тени вышел знакомый ему стражник.

— Я подожду здесь, — сказал Саймон.

— Смотри под ноги, мальчик, — сказал стражник. Я не знала, считал ли он меня мальчиком на самом деле или знал, кто я. Сердце мое сильно билось, но не от страха. Я думала только об одном: сейчас я увижу отца.

Стражник сунул мне в руку фонарь.

— Неси его, — сказал он, — и ничего не говори. Камни под ногами были сырыми и скользкими. Я шла осторожно, боясь поскользнуться. Мы шли по узкой галерее, пока не подошли к двери. Стражник достал связку ключей и открыл обитую железом тяжелую скрипучую дверь. Потом тюремщик осторожно запер ее за нами.

— Держись поближе, — приказал он.

Я повиновалась. Мы поднялись по винтовой лестнице и очутились в освещенном фонарями коридоре с каменным полом.

Перед темной дверью стражник остановился, выбрал нужный ключ и открыл дверь. Сначала я ничего не разглядела, потом радостно вскрикнула, увидев отца. Я поставила фонарь на пол и кинулась к нему.

Он сказал:

— Дамаск! О, Боже, я вижу сон!

— Нет, батюшка, неужели ты думал, что я не приду? — Я схватила его руку и горячо поцеловала.

Стражник вышел из камеры и встал за дверью. Мы с отцом остались одни. Прерывающимся голосом он промолвил:

— О, Дамаск, тебе не следовало приходить. Я знала, что его радость огромна, как и моя, но страх за меня был еще больше. Я тронула рукой его щеку:

— Неужели ты думаешь, что я не пришла бы? Я ни перед чем не остановлюсь… ни перед чем…

— Ты всегда была моей любимицей, — прошептал он. — Дай, посмотрю на тебя. — Он взял в руки мое лицо и с удивлением сказал:

— Твои волосы?!

— Я их отрезала. Мне пришлось переодеться юношей.

Он прижал меня к груди:

— Родная моя, надо так много сказать, а времени мало. Все мои мысли о тебе и маме. Ты должна будешь позаботиться о ней.

— Ты вернешься к нам, — с жаром ответила я.

— А если нет…

— Нет, не говори так. Ты вернешься. Я больше ничего не хочу слышать. Мы что-нибудь придумаем… Ну, как ты мог сделать что-то плохое! Ты, добрее которого нет на свете…

— То, что хорошо для одних, плохо для других. В этом все и горе, Дамаск.

— Этот человек… он не имел права приходить к тебе… Он не имел права просить у тебя убежища.

— Он и не просил. Я сам предложил ему это. Ты хочешь, чтобы я отвернулся от друга? Но давай не будем говорить о прошлом. Я думаю о будущем. Я постоянно думаю о тебе, моя дорогая. Это утешает меня. Ты помнишь наши беседы… наши прогулки…

— О, отец, это невыносимо.

— Мы должны вынести все испытания, что пошлет нам Господь.

— Господь! Почему ты говоришь о Боге? Почему он позволяет, чтобы безнравственные убийцы купались в роскоши, а святых приговаривали к смерти? Почему негодяи танцуют в замках… каждый день с новой женой…

— Тихо! Что за речи! Дамаск, умоляю тебя, будь осторожна. Ты хочешь доставить мне удовольствие? Хочешь, чтобы я был счастливым?

— Отец, ты же знаешь…

— Тогда послушай меня. Возвращайся домой. Успокой мать. Приглядывай за ней. Когда придет время, выходи замуж, рожай детей. Это может стать величайшей радостью. Когда у тебя появятся дети, ты перестанешь скорбеть о своем отце. Ты будешь знать, что таково правило жизни, — старики уходят, уступая дорогу молодым.

— Мы спасем тебя, отец. Он погладил меня по голове.

— Мы сделаем это. Ты знаешь, я не могу жить без тебя. Ты всегда был с нами. Всю свою жизнь я гордилась тобой. До сих пор я никогда не думала, что может наступить время, когда тебя… не будет… со мной.

— Любовь моя, ты мучаешь себя… и меня, — сказал отец.

— Поговорим тогда о твоем побеге. Мы попытаемся вызволить тебя отсюда. Почему бы тебе не поменяться со мной одеждой…Ты мог бы уйти, а я остаться здесь.

Он тихо засмеялся:

— Родная моя, ты считаешь, я буду похож на мальчика? А ты на старика? И ты думаешь, что я оставлю здесь ту, которая мне дороже жизни? Это безрассудно, дитя мое. Но то, что ты говоришь, согревает мне сердце… Мы по-настоящему любим друг друга. Вошел стражник:

— Надо уходить. Дольше оставаться опасно.

— Нет! — крикнула я, прильнув к отцу. Отец нежно отстранил меня.

— Иди, Дамаск, — попросил он. — Пока я жив, я буду помнить, что ты пришла ко мне, что ради этих нескольких мгновений ты пожертвовала своими великолепными волосами.

— Что мои волосы по сравнению с моей любовью к тебе?

— Дитя мое, я буду помнить о тебе. — Он крепко обнял меня. — Дамаск, будь осторожней. Не говори лишнего. Ты должна знать, наша семья в опасности. Кто-то предал меня. И этот человек может предать и тебя. Я этого не смогу перенести. Если я буду знать, что тебе и твоей матери ничего не угрожает… я буду спокоен. Будь осторожней, заботься о матери, живи в мире… это самое большое, что ты можешь сделать для меня.

— Идемте, — поторопил стражник. Последние объятия — и я уже опять стояла в сыром коридоре, и нас разделяла тяжелая дверь.

Я не помнила, как дошла до барки. Один раз перед нами пробежала крыса. У пристани ждал Том Скиллен, который помог мне сесть в лодку.

Пока мы плыли по реке, ориентируясь по огням Фонарной башни, я все время думала о том, что сказал мне отец: «Кто-то предал меня».

Больше я не видела отца. Они отвели его на Тауэрский холм и отрубили его благородную голову.

В день, когда это случилось, по совету Саймона Кейсмана и без моего ведома матушка дала мне немного настойки опиумного мака. Я крепко уснула, а когда проснулась, отца у меня уже не было.

Я поднялась с постели, веки были тяжелые, но еще тяжелее было на сердце. Я спустилась вниз и нашла матушку сидящей в своей комнате со сложенными на коленях руками и неподвижно устремленным вперед взором.

Я поняла, что она уже вдова, а я потеряла самого дорогого и самого лучшего в мире отца.

Несколько дней я слонялась по дому, не находя себе места. Люди заговаривали со мной, но я не слышала. Руперт и Саймон Кейсман пытались успокоить меня.

— Я всегда буду заботиться о тебе, — говорил мне Руперт, и только потом я осознала, что он просил меня выйти за него замуж.

Саймон Кейсман действовал более решительно. Я не забыла, что это он организовал мое свидание с отцом. Он также присутствовал при его казни и казни Эймоса Кармена и рассказал нам об этом.

— Ты можешь гордиться отцом, Дамаск, — сказал он. — Он шел навстречу смерти спокойно, без страха. Положил голову на плаху со смирением, восхитившим всех.

Я молчала, горе захлестывало меня. Слез не было. Матушка сказала, что мне лучше поплакать.

Саймон добавил:

— Его последние мысли были о тебе. Я говорил с ним. О тебе была его самая большая забота… о тебе и твоей матушке. Он жаждал увидеть вас под защитой сильного человека. Это было его самое большое желание. Дамаск, я здесь, чтобы заботиться о тебе. Ты нуждаешься в сильной руке, на которую могла бы опереться, и в любви, которую только муж может тебе дать. Давай не будем больше откладывать. Это было бы и его желанием. И помни, мы живем в опасное время. Когда человек обвинен в измене, кто знает, что ожидает его семью? Тебе нужен я, чтобы заботиться о тебе, Дамаск, а ты нужна мне, потому что я люблю тебя.

Я посмотрела на него, и старое отвращение вернулось. Мне вновь почудилась лисья маска на его лице, и я отпрянула от него. Несомненно, выражение лица выдало мои чувства.

— Я не выйду замуж по расчету, Саймон, — сказала я. — Хотя я благодарна тебе за то, что ты сделал для меня в это ужасное время, я не могу выйти за тебя замуж. Я не люблю тебя, а без любви я не представляю супружескую жизнь.

Он повернулся и вышел.

Я забыла о нем. Я думала только о своей потере.

Через два дня после казни отца произошло странное событие. Мне не сказали об этом, потому что не хотели еще больше огорчить меня. Голова отца, надетая на кол, была выставлена на Лондонском мосту. Отца хорошо знали в Сити, и это было своего рода предупреждением всем, кто не желал подчиняться приказам короля. Там были головы и других казненных, но знать, что голова отца среди них, было бы для меня слишком большим испытанием. Я помнила, как пять лет назад наш сосед, сэр Томас Мор, был обезглавлен, и его голова торчала на мосту. Но потом голова исчезла, и пронесся слух, что его дочь Маргарет Роупер ночью пришла на мост и сняла голову отца, чтобы достойным образом похоронить ее.

Если бы я знала, что голова отца выставлена на мосту, я бы поступила так же, как Маргарет. Я бы попросила Саймона Кейсмана помочь мне.

Один из слуг сообщил нам, что головы больше на мосту нет. Она исчезла. Он видел это сам. Лодочник рассказал ему, что все пришли в смятение, когда на рассвете нашли кол без головы казненного.

Все помнили о сэре Томасе Море, ибо его доброта жила в памяти людей, и многие считали его святым. У него была любимая дочь, которая забрала его голову. Я тоже была любимой дочерью.

Как бы я хотела сделать так, как сделала Маргарет. Я хотела бы пробраться ночью тайком на мост и снять голову любимого человека, чтобы похоронить ее по христианскому обряду.

Но голова отца таинственно исчезла.

Один день походил на другой. Я не могла поверить, что прошло лишь четыре дня с той поры, как матушка заставила меня выпить маковый настой, а я спала в те минуты, когда отец шел навстречу смерти.

Я должна была быть рядом с ним. Он одобрил бы поступок матушки, я знала это, потому что не хотел, чтобы в тот страшный час я была с ним. Я все время думала о своей утрате, перебирая в памяти события моей жизни, связанные с отцом. Все в нашем доме напоминало о нем.

И сад был прежним. Я пошла к реке и села на стену. Я следила за лодками и опять, в который раз, вспомнила короля и кардинала.

Я оставалась там, пока не стемнело и за мной не пришла матушка.

— Ты заболеешь, если будешь так себя вести. Я пошла с ней к дому, но не смогла войти внутрь и побрела опять в парк. Я смотрела, как появлялись первые звезды, когда услышала, как кто-то тихо позвал меня. Я обернулась и увидела Руперта.

— Ах, Руперт! — сказала я. — Никто их нас не может опять стать счастливым.

— Ты не можешь вечно испытывать боль, — мягко ответил он. — Она притупится, а потом придет время, когда ты забудешь о ней.

— Никогда! — с жаром возразила я.

— Ты так молода, и отец так много значил для тебя. Но будут и другие люди, которых ты будешь любить так же сильно. Твой муж… твои дети…

Я нетерпеливо покачала головой, а он продолжал:

— Мне надо кое-что сказать тебе.

Я подумала, что он опять будет предлагать руку и сердце, и хотела вернуться в дом, но его слова остановили меня:

— У меня голова твоего отца, Дамаск.

— Что?

— Я знал, что ты не хотела бы, чтобы она оставалась там, на всеобщем обозрении. Мне помог Том Скиллен. Я доверяю ему. Когда стемнело, он ждал в лодке, а я снял кол… я принес его голову… для тебя.

Я повернулась к нему, он обнял меня и прижал к груди.

— О, Руперт, — прошептала я наконец, — если бы тебя поймали…

— Меня не поймали, Дамаск.

— Могли поймать. Ты очень рисковал.

— Дамаск, — сказал он, — я хочу, чтобы ты знала, я готов пожертвовать всем ради тебя. Я помолчала, потом спросила:

— Где она?

— Она спрятана в ларце… Я знаю, ты захочешь похоронить ее. Я кивнула:

— Отец однажды сказал, что хотел бы быть похороненным на кладбище Аббатства.

— Мы похороним его там, Дамаск.

— А сможем?

— Конечно! Только ты и я должны знать об этом. Только ты и я будем скорбеть на его погребении. Мы все сделаем, как скажешь ты.

— Руперт, как хорошо, что его головы больше нет там… где все могли насмехаться над ней…

— Доброту нельзя устыдить, как бы над ней не насмехались.

Я схватила его руку и сжала ее.

— Когда мы ее похороним, Руперт?

— Сегодня же ночью, — сказал он. — Когда все уснут, мы пойдем на кладбище, и он найдет там успокоение.

Мы прошли через скрытую плющом дверь. Было жутко при слабом свете нарождавшейся луны. Руперт принес с собой фонарь и лопату.

— Не бойся, здесь никого нет, — успокаивал он меня.

— Только духи монахов, умерших ужасной смертью, когда у них отнимали сокровища.

— Они не тронут нас.

Мы пришли на кладбище. Я стояла, держа фонарь, пока Руперт копал могилу. Я сама опустила в землю ларец с драгоценными останками. Потом мы вместе помолились и призвали Божье благословение на этого замечательного, доброго человека.

Я никогда не забуду, как слезы брызнули у меня из глаз при звуке падающих на ящик комьев земли.

Думаю, что именно тогда я снова обрела желание жить.

Каждый день я ходила на Аббатское кладбище. Я посадила на могиле розмарин. Я вставала на колени возле могилы и беседовала с отцом, как разговаривала с ним, когда он был с нами. Я просила, чтобы он дал мне силу жить без него.

ОТЧИМ

Спустя неделю после той ночи, когда мы похоронили голову отца, приехала Кейт и объявила о намерении взять меня с собой в замок Ремуса.

Я ответила, что останусь в собственном доме, потому что хотела посещать могилу моего отца.

Но Кейт была неумолима.

— Ты едешь со мной, — объявила она. — Маленький Кэри скучает без тебя. Бетси говорит, что с тех пор, как ты уехала, не было ни одной спокойной ночи.

Наконец я сдалась и переехала к Ремусам. Кейт уверяла, что Кэри радуется моему возвращению. Я возразила, что он еще слишком мал для этого. Но я действительно нашла утешение в ребенке. Кейт очень старалась угодить мне. Она уговаривала меня посмотреть ее новые платья, требовала, чтобы я восхищалась драгоценностями, которые подарил ей Ремус.

Она собиралась часто бывать при дворе, хотя и жаловалась, что там стало скучно.

— Король все еще любит свою новую жену и придумывает всякие отговорки, чтобы побыть с ней наедине. Он не обременяет своим присутствием придворных, но это означает, что стало меньше развлечений. У государя хорошее настроение, за исключением моментов, когда его мучают боли в ноге. Королева знает, как его развеселить. Она молода и очень привлекательна, и я слышала, что опыт утешать она приобрела еще до свадьбы.

Но я терпеть не могла разговоров о государе, потому что ненавидела его и считала убийцей своего отца. Если бы об этом стало известно, меня бросили бы в Тауэр, а потом моя голова украсила бы Лондонский мост.

Много говорили и о новых законах против еретиков. Еретиком считался тот, кто не признавал короля верховным главой церкви, будь он папист или антипапист.

— Это очень простое правило, — сказала Кейт. — Король прав во всем. Все, что он изрек, — истина, а те, кто возражают, — изменники. Это все, что надо запомнить.

Но замок Ремус стоял вдали от всего мира. Я любила ребенка и уже стала верить, что и он питает ко мне особые чувства. Действительно, если малыш начинал кричать, а это случалось довольно часто, и я брала его на руки, он сразу переставал плакать, а на его личике появлялось что-то вроде улыбки. Кейт относилась к мальчику странно. Она оставляла его на попечение нянек, но поскольку им интересовалась я и хотела, чтобы он чаще находился со мной, то и она уделяла ему времени больше, чем если бы я вела себя с ним по-другому.

Крестили малыша в часовне замка. На пышной церемонии присутствовало много знати, и я познакомилась с герцогами и графами, о которых раньше знала только по рассказам Кейт. Их разговоры вертелись в основном вокруг царственных супругов. Удивительно, как люди не могут удержаться от обсуждения опасных тем. Придворные напоминали мне мотыльков, летящих на свет свечи.

Королева обладала очарованием, которое пленило короля. Она не была даже хорошенькой. В ней не было элегантности Анны Болейн. Однако ни одна из прежних жен не вызвала у короля столько восхищения, как Кэтрин Говард, до брака, кроме, может быть, Анны Болейн. Новая королева была добродушна, благожелательна, чувственна — как раз то, что нужно старому человеку, чтобы вновь пережить молодость. Что касается предыдущей королевы, Анны Клевской, она от всей души радовалась жизни во дворце в Ричмонде и с удовольствием называла себя сестрой короля, радуясь удачному окончанию замужества.

Правда, произошли беспорядки в Йоркшире, где народ восстал против нового верховного главы церкви, но мятеж быстро подавили, пролив количество крови, достаточное, чтобы чернь поняла, что будет с теми, кто противоречит королю.

Теперь, когда у короля была жена, во всем ему угождавшая и которой он не искал замены, жизнь, казалось, стала более спокойной.

Прошло шесть недель со дня смерти отца. Однажды лорд Ремус пришел к пруду, где я сидела с малышом, спящим в корзине, и сказал:

— У меня печальные новости для тебя, Дамаск. Мое сердце бешено забилось от страха. Все же я успела удивиться, что может случиться такое, что представляет для меня важность.

Лорд Ремус нахмурился. Казалось, он не знал, с чего начать.

— Дамаск, — отважился, наконец, он, — ты ведь знаешь, что, когда человек объявлен изменником и казнен, его состояние часто конфискуется в пользу короля, который может или взять его себе, или передать кому-нибудь, кто, по его мнению, заслуживает награды.

— Вы хотите сказать, что государь не только лишил отца головы, но и отобрал наши имения?

— Это так, Дамаск.

— Значит… у меня больше нет дома.

— Все не так ужасно. В случае твоего отца король проявил снисходительность. Правда, владения адвоката Фарланда были не так уже велики… по королевским меркам, — добавил Ремус с некоторым цинизмом, которого он, казалось, не осознавал.

— Пожалуйста, расскажите мне, что случилось. Лорд Ремус колебался. Он откашлялся.

— Это деликатное дело, но меня просили сообщить тебе об этом, и я должен это сделать. Ты не должна думать, что дом твоего отца больше не принадлежит вам с матерью. Он всегда будет вашим родным домом. Саймон Кейсман дал это ясно понять.

— Саймон Кейсман! — воскликнула я. — Какое отношение к этому имеет он?

— Королевские чиновники решили пожаловать дом твоего отца ему.

— Но почему?

— Он жил в вашей семье и был правой рукой твоего отца…

— Но… если решено отнять имение отца у тех, кому оно принадлежит… моей матери, мне… почему тогда не передать его Руперту, нашему родственнику?

Лорд Ремус был в затруднении.

— Моя дорогая Дамаск, оставить все родственнику не означало бы конфискацию. Король желал наградить Саймона Кейсмана и нашел для этого подходящий способ.

— А почему король захотел это сделать? Ведь Саймон Кейсман работал с отцом. Скорее, можно подумать, что, живя в нашем доме, он мог оказаться соучастником.

— Было проведено расследование, и Саймон Кейсман сказал, что он готов жениться…

— Нет! — воскликнула я. — Этого не будет! Но лорд Ремус продолжал, будто не слышал моих слов:

— Он готов жениться на вашей матушке, и это решение всех проблем. Ни вы, ни ваша мать не утратили крова, хотя в соответствии с данным ему правом король лишил отца и его наследников имущества.

Я смотрела на лорда Ремуса, ничего не понимая.

— Мама… выйдет замуж за Саймона Кейсмана?

— Не сейчас, конечно… но через некоторое время… Кажется, это приемлемое решение вопроса.

Я не могла поверить этому. Невероятно! Матушке выйти замуж за человека, который совсем недавно умолял ее дочь быть его женой?

Это был кошмарный сон, и вдруг меня осенило. Я увидела перед собой лицо Саймона — лисью маску — и услышала голос отца: «Кто-то в доме предал меня».

Кейт ворвалась в мою комнату:

— Я не знала, где ты. Не понимаю, почему ты не спустилась вниз. В чем дело?

— Я только что услышала, что теперь наш дом принадлежит Саймону Кейсману, — сказала я.

— Ремус рассказал мне об этом, — ответила она.

— О, Кейт, как ты не понимаешь, что это значит! Король захотел наградить Саймона Кейсмана. За что? Может быть, за донос на отца и Эймоса Кармена?

Кейт в недоумении уставилась на меня:

— Не может этого быть.

— Что-то мне говорит, что это так.

— Тогда он — убийца твоего отца.

— Если бы я была уверена в этом, я убила бы его.

— Нет, Дамаск, этого не может быть.

— Все сходится, Кейт. Он просил меня выйти за него замуж. Он несколько раз делал мне предложение. Любит ли он меня? Нет, он хотел получить мое наследство.

— Возможно. Но человека нельзя считать убийцей только за то, что он хочет выгодно жениться.

— Я отказала, и он воспользовался случаем, чтобы предать отца.

— Откуда ты знаешь это?

— Потому что кто-то в нашем доме предал отца, а кто мог сделать это, кроме Саймона Кейсмана?

— Ты делаешь поспешные выводы.

— Ты забываешь, что Саймон теперь хозяин в имении, а это то, чего он всегда добивался. Вот почему он просил моей руки. О, я знала это, я видела на его лице лисью маску.

— Лисья маска! Что за ерунда?

— Я видела ее на лице Саймона, Когда его лицо в тени, кажется, что на нем надета маска. Глаза Кейсмана рыжевато-коричневые, как у лисы. Это хитрая лиса, которая прокралась в курятник, чтобы поживиться.

— Ты не в своем уме, Дамаск! Ты пережила слишком много.

— И поэтому я безумна! А ты знаешь, что моя собственная мать собирается выйти за Саймона Кейсмана замуж? — крикнула я.

— Ремус только что сказал мне и это.

— Я немедленно должна ехать домой, — сказала я.

Когда я подъехала к поместью, оно показалось мне очень тихим. Меня не ждали, поэтому никто не встретил. Дом казался совсем другим. Конечно, он и был другим. Дом в трауре, и теперь у него новый хозяин.

Я поднялась в буфетную и столкнулась с матушкой Когда она увидела меня, то залилась краской так, что стала краснее своих роз. Она поняла, что мне известно о ее решении, мне же было приятно видеть, что ей стыдно.

— Я все знаю, — произнесла я. Матушка кивнула и села на стул, взмахнув перед лицом рукой, как веером. Она побледнела и, казалось, что вот-вот упадет в обморок. Я подумала, как это похоже на нее терять сознание в критический момент. Она проделывала это не раз, чтобы выйти из трудной ситуации. Мне захотелось забыть, что она моя мать. В тот момент я презирала ее, потому что ненавидела Саймона Кейсмана. Теперь, когда я была дома, невосполнимость потери отца вновь потрясла меня.

— Итак, вы сняли траур по вашему казненному мужу, чтобы надеть свадебный наряд, — сказала я.

— Дамаск, попытайся понять.

— Я все понимаю.

Мать беспомощно взмахнула руками.

— Мы оказались бы без крова. Это единственный выход.

— Как вы думаете, почему он выбрал вас в жены?

— Видишь ли, Дамаск, теперь Саймон хозяин имения, он считает, что все должно оставаться по-прежнему, поэтому он и выбрал меня…

— Вы меня не поняли. Я очень хорошо знаю, почему этот человек избрал вас. Я удивляюсь только, как мой благородный отец мог жениться на женщине, которая готова танцевать на своей новой свадьбе с убийцей, когда тело его жертвы еще не остыло.

— Церемония будет скромной, Дамаск. Просто тихая свадьба.

Я презрительно рассмеялась. Она никогда ничего не поймет, потому что знает только свои сад и травы, да еще, как лучше приготовить пироги. Мне вдруг стало жаль ее — бедная, несчастная женщина, не способная принимать решения.

— Саймон Кейсман… И вы сможете выйти за него замуж после того, как…

— Твой отец мертв.

Я отвернулась, чтобы она не видела моего лица.

— О, Дамаск, — продолжала моя мать. — Я знаю, как вы дружили. Он любил тебя больше, чем меня. Он думал только о тебе, Дамаск…

— Он был самым лучшим из всех мужей и отцов, — горячо промолвила я.

— Я знаю, он был хороший человек.

— И вы решили предоставить его место этому авантюристу — Я думаю, ты не понимаешь того, что случилось, Дамаск. Владения твоего отца конфискованы.

— И переданы Саймону Кейсману. Как вы думаете, почему? Почему?

— Потому что он был правой рукой твоего отца. Они работали вместе. Ведь это и его дом, а если он женится на мне, то все будет, как в прежние времена.

— Как в прежние времена? Но ведь мой отец мертв. Видит Бог, как бы я хотела, чтобы это было именно так. Вы думаете, все будет по-старому с новым хозяином?.. Мама… я знаю, дочь не должна говорить так, но я скажу. Вы дура!

— Я думаю, горе слишком расстроило тебя и ты не можешь отвечать за свои слова.

— Мама, Саймон Кейсман вошел в этот дом, поставив себе цель сделать его своим. Вы знали, что он много раз просил меня выйти за него замуж. Он был так предан, так галантен, но лишь потому, что намеревался овладеть всем, получив мою руку. Но ему не удалось обольстить меня. Я сказала: «Нет, я не выйду за вас». И он стал искать другие пути. Кто есть еще? Моя мать! Но она замужем. Что же, отделаемся от мужа и женимся на сговорчивой вдовушке.

— Дамаск! Дамаск, как ты можешь подумать такое?

— Я всего лишь говорю, что очень подозрительно отношусь к человеку, который делает предложение дочери и, получив отказ, тут же решается взять в жены мать, когда оказался в ситуации, дающей ему возможность получить то, чего он домогается.

— Дитя мое, будь осторожна. Не говори так. Ведь это безумие, в это невозможно поверить. Такие слова могут навлечь на тебя беду.

— Конечно, ведь я обвиняю слугу короля!

— Все разумные люди — слуги короля. Ты должна знать это.

— Значит, мой отец был неразумен? Всякий раз, кода я говорила об отце, комок вставал у меня в горле. Матушка воспользовалась моим состоянием, подошла ко мне и положила руку на мое плечо.

— Послушай, Дамаск. Наша семья в беде. Твой отец прятал священника в доме в орешнике. Сделав так, он рисковал своей жизнью, нашим имуществом, нашим будущим. Я знаю, он святой человек, но святые, подвергающие опасности свою жизнь и жизни членов своей семьи, поступают неразумно. Что стало бы с нами, Дамаск, если бы я не согласилась на этот брак? Нас вышвырнули бы из дома на милость наших родственников. Думаю, Ремус помог бы нам. Но если я выйду замуж за Саймона, мы останемся здесь и все будет, как прежде.

— Прошлого не вернуть… Отца больше нет с нами…

— Дитя мое, со временем твое горе утихнет. Иногда происходят ужасные вещи. Кто из нас может знать, что будет с ним завтра? Я думала об имении, обо всем, что здесь есть. Думала о тебе, о крыше над головой… Саймон будет мне хорошим мужем.

— Вы старше его.

— Сейчас это не имеет значения.

Как я могу оставаться здесь и видеть этого человека, занявшего место отца?

— Ты привыкнешь и к этому. Саймон деловой человек. Он преуспевает сейчас и будет преуспевать в дальнейшем. Мы должны были выбрать: остаться здесь и жить в достатке, или уйти в мир без гроша и голодать, или жить на подаяния родственников. Саймон же пришел ко мне с предложением выйти за него, и я согласилась.

— Вы мечтаете об этом браке. Когда вы говорите о нем, ваши глаза блестят от удовольствия.

— Я не из тех женщин, которым нравится быть одним. Саймон обещал заботиться обо мне. Есть женщины, которым необходим муж. Я из их числа. Саймон и я понимаем друг друга. Твой отец и я никогда не были близки. Он всегда или зарывался в книги, или учил тебя. Я никогда не понимала его, когда он цитировал греков… или это была латынь?

— Вы придумываете себе оправдания. Вы хотите этой свадьбы, хотя на десять лет или даже больше моложе его. И он женится на вас ради имения!

— Имение и так принадлежит ему!

— Но он хочет, чтобы все было по-старому, чтобы вы продолжали смотреть за хозяйством. Он против того, чтобы про него говорили, что он выкинул семью просить милостыню на улице. Он хочет получить над нами власть. Неужели вы не видите этого?

— Ты это вообразила, Дамаск.

— А кто донес на отца?

— Есть многие, кто мог бы это сделать.

— Например, слуги, потерявшие хорошего хозяина?

— Есть и другие.

— Или его жена, мечтающая о молодом любовнике в своей постели?

— Дамаск!

Я пожалела о своих словах.

— Мама, я не могу этого вынести. Он ушел навсегда. Я никогда больше не увижу отца, его дорогого лица, не услышу его голоса…

Я закрыла лицо руками, она обняла меня.

— Дитя мое, моя малышка! Я понимаю. Ты расстроена. Ты и он были как одно целое. У тебя никогда не было времени для меня, ведь правда? Я понимаю. Постарайся и ты понять меня, доченька. Постарайся понять, что жизнь продолжается…

Я чувствовала себя опустошенной и измученной своим горем. Я позволила ей увести меня в комнату и уложить в постель. Она принесла мне настой, изготовленный по новому рецепту. В нем очный цвет , чтобы успокоить меня, и тимьян, чтобы навеять приятные сны, а если еще положить ветку ясеня на подушку, она отгонит злых духов, которые внушают мне плохие мысли.

Матушка стала утешать меня, и, измученная переживаниями, я уснула.

Проснувшись, я почувствовала себя лучше. Я подумала о своей матери, беспомощной, как и ее кусты при порывах ветра: обстоятельства, с которыми она не могла справиться, бросали ее из стороны в сторону. Я не могла винить ее, потому что хорошо знала ее характер. Она была прекрасной хозяйкой, хотела спокойной жизни, но у них с отцом было мало общего: ее образование не превышало умения читать и писать, она никогда не могла уловить смысла его рассуждений. Отец же поставил перед собой цель развить мой ум и часто говорил, что это не значит выучить названия фруктов и цветов, которые вырастили другие люди, и повторять их, показывая свою эрудицию. Цель образования — заставить ум работать, чтобы он взрастил собственные цветы и фрукты.

Я не должна винить свою мать. По-своему она права. Теперь мне нужно самой заботиться о себе. Я должна понять, как жить дальше, ибо не могу и представить себе, как буду находиться под одной крышей с этим человеком, видеть его на месте отца. Я сделала плохо, высказав вслух свои подозрения, потому что, должна признаться, это были лишь подозрения. Мог ли он действительно предать отца? Может быть, этот человек просто стервятник.

Я должна быть справедливой. Что сделал Саймон? Он просил меня выйти за него замуж, и я отказала. Теперь отец казнен, и его имущество перешло к Саймону. Почему? Надо рассуждать здраво, логично. Могло ли это случиться потому, что он выдал отца? Я не была уверена в этом, а раз так, то не могла и обвинять его. Мне были нужны доказательства. А пока мне придется жить на его подачки!

Мысль о встрече с Саймоном приводила меня в ужас, но я не могла долго избегать его. Я вышла из своей комнаты и увидела его в зале. Он смотрел, как я спускаюсь по лестнице.

— Добро пожаловать домой, Дамаск. Я сделала вид, что не замечаю его.

— Хорошо, что ты вернулась.

— Я полагаю, что ты ждешь поздравлений с предстоящим браком.

— Нет, я не жду этого. Тебе трудно это принять, я знаю.

— Убитый муж еще не остыл в могиле.

— Моя дорогая Дамаск, ты начиталась греческих трагедий, которые столь высоко ценишь. Впредь попрошу тебя быть осторожной. Я не хочу, чтобы ты впала в немилость. Попридержи язык, умоляю тебя, не то легко попадешь в ужасную переделку. Я намерен теперь присматривать за тобой. Я ведь твой отчим…

Я рассмеялась:

— Это не совсем та роль, которую ты сначала выбрал для себя?!

— Я думаю, ты знаешь мои чувства к тебе.

— Которые столь удобно перенести на мою мать.

— Вряд ли твою мать и меня можно назвать молодыми романтиками.

— Она, кажется, на несколько лет старше тебя.

— Не намного.

— Так удобно! Хотя, будь она и на тридцать лет старше, ты бы не посчитал это препятствием.

— Моя бедная печальная Дамаск!

— Я еще не твоя собственность.

— Я предан тебе и твоей матери. Эти владения были переданы мне. Я не мог лишить вас их. Так что этот брак кажется наилучшим разрешением вопроса.

— Ты всегда можешь их отобрать.

— Но думаю, что это будет позволено. Я делаю то, что, по моему мнению, лучше всего для остальных.

— А если бы я согласилась выйти за тебя замуж? Что тогда?

Я видела, как блеснули его глаза. На какой-то момент опять появилась звериная маска.

— Ты знаешь мои чувства к тебе. — Он шагнул ко мне.

Я отстранила его.

— Не забывай, что ты жених, — резко сказала я и в упор посмотрела на него. — Скажи, кто выдал отца? Он сжал кулаки:

— Хотел бы я это знать.

— Кто-то предал его, и я не допущу, чтобы об этом забыли, и не успокоюсь, пока не узнаю, кто сделал это.

Саймон протянул мне руку. Я посмотрела на нее.

— Я хочу заключить с тобой союз. Мы оба попытаемся узнать, кто лишил этот дом счастья и принес смерть лучшему человеку на земле.

Слезы брызнули из моих глаз. Саймон смотрел на меня с нежностью, и на мгновение я пожалела, что подозревала его.

Я повернулась и убежала обратно в свою комнату. Я не могла спуститься в зал к обеду. Матушка прислала мне куриную ножку и кусок кукурузного хлеба, который я очень любила. Но я не могла есть, а когда, наконец, заснула, — думаю, матушка влила в вино немного своего настоя, — мне приснился Саймон Кейсман. У него была лисья морда, и во сне он показался мне дьяволом.

Меня разрывали сомнения. Матушка и Саймон были добры ко мне. Она поила меня успокаивающими настоями и приказывала готовить мои любимые кушанья. Саймон был терпелив и никогда не навязывал своего общества. Иногда я чувствовала, что он наблюдает за мной, и, когда наши глаза встречались, его взгляд сразу становился нежным, будто теперь он относился ко мне, как к горячо любимой дочери.

Мне казалось, что я этого не вынесу.

Предполагалось, что свадебная церемония будет скромной. Хотя отец умер не так давно, вся прислуга уже поняла, что Саймон Кейсман — хозяин.

Я не могла стряхнуть с себя оцепенение. Все же скоро я должна буду принять решение. Но сейчас я была слишком потрясена, чтобы что-то делать, я могла лишь равнодушно лежать и верить, что с течением времени мое горе притупится и я пойму, как мне устроить свою жизнь.

Временами ко мне приходила мысль уехать к Кейт. Но я не хотела злоупотреблять гостеприимством лорда Ремуса. Я знала, что с момента обвинения отца мое присутствие немного тревожило мужа Кейт.

Но, я знала, Кейт одержала бы верх, если бы я пожелала приехать. Дело было в другом. Каждый вечер с наступлением сумерек через потайную дверь я пробиралась на Аббатское кладбище к могиле отца. Розмарин, посаженный мною, прижился. Я часто думала, что буду бояться, если мне придется в сумерках идти вдоль стен Аббатства, призрачных в вечерних тенях, потом среди могил давно умерших монахов. Но там покоилась дорогая для меня голова, и я не боялась, во мне появилась уверенность, что мертвые защищают тех, кого любили, и я чувствовала, что отец не даст меня в обиду.

Я жила этими посещениями кладбища. По дороге к Аббатству я вспоминала дни, когда мы с Кейт пробирались через потайную дверь, чтобы встретиться с Бруно. Я все время думала о нем и очень хотела снова увидеть его.

Я размышляла о своих чувствах к Бруно. Это как-то отвлекало меня от настоящих переживаний. Я сравнивала чувства, которые он вызывал во мне, с любовью к отцу. Я знала об отце все. Я знала, во что он верит, потому что он открыто говорил мне об этом. Я угадывала его мнение по любому вопросу еще прежде, чем он произносил его вслух. Потеря его была равносильна потере части меня самой. Но Бруно? Что мне было известно о Бруно? Очень мало. Я никогда не понимала его. Казалось, Бруно окружен завесой. Никто не знал, о чем он думает. Возможно, на него сильно повлияло то, что в течение многих лет он считал себя сверхчеловеком, специально посланным в мир, был уверен в своей святости. Потом признание Кезаи и Амброуза, и кровавые события вслед за этим, разорение аббатства Святого Бруно… как все это подействовало на него? Ведь он почти не заметил происшедшего. Только отверг признание тех, кто объявил себя его родителями. Он был замкнут, никогда ни с кем не откровенничал, казалось, он не принадлежит этому миру. Но его надменность, его вспышки гнева были совсем мирские. Я вспомнила брата Иоана, рассказавшего, как Святое Дитя поймали с пирожками, которые тот стащил с кухни и соврал, когда его в этом обвинили.

Я чувствовала себя потерянной и сбитой с толку в те дни. Руперту тоже было не по себе. Он не знал, что ждет его в будущем. Он любил землю. Я помню, как он возвращался с полей радостный, потому что урожай успели собрать до дождя. Работники его любили: он был хорошим хозяином и прекрасно знал то, что просил выполнить их. Вместе с ними он молотил цепом на гумне, я видела его просеивающим зерно в плоской корзине. Но мои самые яркие воспоминания относятся ко времени зимних окотов, когда Руперт, спасая маленьких ягнят, нянчил и кормил их. Сеять и жать, выращивать урожай, продавать излишки — вот занятие для Руперта. Иного он не мог себе и представить.

Однажды, когда я возвращалась с кладбища, меня кто-то позвал. Это был Руперт.

— Дамаск, — окликнул он, догоняя меня, — ты не должна выходить из дома в такой час.

— Я буду выходить, когда захочу, — отрезала я.

— Это небезопасно, Дамаск. Вокруг бродят грабители.

— Я не боюсь их.

— Но это опасно.

Я отвернулась, а он сказал:

— Дамаск, не уходи. Я хочу поговорить с тобой.

— Я слушаю тебя.

— Я часто думаю о будущем. Что будет со всеми нами?

— Поживем — увидим.

— Грядут перемены. У нас новый хозяин в доме.

— До сих пор изменений было мало, но, несомненно, они наступят после свадьбы.

— И что потом, Дамаск? Я много лет работал для твоего отца. Он обещал, что настанет день — и часть земель, которые я обрабатывал, станут моими. Он, конечно, надеялся, что мы поженимся, — проговорил с сожалением Руперт.

Я поспешно ответила:

— Отец понимал, что браки совершаются только между теми, кто любит друг друга. Он первый сказал бы, что каждый должен добровольно вступать в этот союз.

— А ты считаешь, что не могла бы выйти за меня замуж?

— Сейчас я не думаю о браке.

— Дамаск, у лорда Ремуса несколько поместий, и Кейт клянется, что настоит на том, чтобы он подарил одно мне.

— В таком случае, тебе не нужно беспокоиться о своем будущем.

— Если бы ты разделила его со мной, мы могли бы отправиться туда вместе.

Я покачала головой. Он вздохнул и добавил:

— Твой отец хотел этого.

— Он хотел только, чтобы я была счастлива.

— Я сделаю тебя счастливой, насколько это возможно для тебя сейчас, когда ты потеряла его. Я буду жить только для тебя. Я буду заботиться о тебе, лелеять тебя.

— Я знаю это.

— Будь моей женой, Дамаск. Уйдем отсюда. Ты будешь в большей безопасности, чем сейчас, потому что родственники человека, обвиненного в измене, постоянно подвергаются риску. Одно неосторожное слово, даже взгляд могут вменить тебе в вину. Став моей женой, ты изменишь фамилию, никто и не подумает, что твой отец…

Я резко повернулась к нему:

— Ты думаешь, я хочу этого? Я горжусь своим отцом!

Я убежала от него в комнату. Заперла дверь и заплакала. Это были слезы горя и гнева. Неужели я никогда не оправлюсь от своей потери? И как Руперт посмел даже подумать, что я когда-нибудь захочу отказаться от своего отца. Я стала думать о Руперте. Он хороший и добрый. Он не хотел обидеть меня. Я подошла к окну и посмотрела в сторону Аббатства. Я смогла разглядеть серую башню. Я подумала о кладбище — каким призрачным оно выглядит сейчас, при слабом свете луны, падающем на надгробия могил давно умерших монахов.

Внезапно поползли слухи, что в Аббатстве появился призрак. Возвращавшиеся домой в сумерках фермер с женой увидели, как из стены Аббатства появился монах. Казалось, он прошел сквозь камни.

Все поверили этому. Ведь только подумать о тех двоих, повешенных у ворот Аббатства, и о монахе, что хотел убежать в Лондон с сокровищами, но пойманном и казненном, и еще о брате Амброузе, убившем Ролфа Уивера. Вспоминали и об аббате, умершем от разрыва сердца. Вполне понятно, что они не могли успокоиться в своих могилах и возвращались туда, где они жили и страдали.

Люди боялись подходить к Аббатству с наступлением темноты. Но даже при дневном свете никто не отваживался ходить туда в одиночку.

Как ни странно, я не чувствовала страха и продолжала навещать могилу отца.

Моя матушка стала женою Саймона Кейсмана, и после свадьбы в дом незаметно прокрались перемены. Сначала их было трудно уловить, но, тем не менее, они были. Слуги почувствовали изменения в управлении домом. Саймон не собирался быть снисходительным господином, каким был мой отец. Он расхаживал по имению с хозяйским видом. При встрече слуги должны были кланяться ему, а служанки делать реверанс. Он тщательно проверял домашние счета, уволил нескольких слуг за ненадобностью. Нищие уже не были уверены в том, что найдут у нас кров и пищу. Саймон распорядился не привечать путников, чтобы они не считали наш дом постоялым двором, и не потому, что их было много, — после смерти отца, зная, что он обвинен и приговорен, они боялись даже близко подходить к нашему дому. Теперь же, когда в имении был новый хозяин, они без боязни могли прийти, но Саймон Кейсман приказал не поощрять их.

Я заметила, что матушка стала нервной. Она старалась угодить Саймону, соглашаясь со всем, что он говорил. Но больше всего вызывало во мне отвращение то, что она его обожала. Я приходила в ярость, вспоминая, как она не ценила моего отца.

Мое горе стало утихать, и я стала обращать больше внимания на окружающих.

Однажды я обнаружила надпись на железных воротах усадьбы. Буквы складывались в «Кейсман-корт» До этого дом не имел названия, он был известен просто как имение адвоката Фарланда. Увидя эти буквы, я почти заплакала.

Саймон Кейсман был хозяином и хотел, чтобы все знали это. Он желал, чтобы все знали, что мы живем от его щедрот. Матушка обязана была представлять ему счета по хозяйству — при отце она никогда не делала этого. Она была отличная и экономная хозяйка, но я заметила, что по пятницам, представляя счета, она заметно нервничала.

Положение Руперта изменилось. Его больше не считали членом семьи. Он был просто работник, хотя и старший, и не имел права сам принимать решения.

Только меня оставили в покое. Меня не заставляли выходить к обеду, если я этого не хотела, не призывали к порядку и не принуждали помогать по дому Я часто ловила на себе странный взгляд Саймона. Я относилась к нему подозрительно, не любила его и постоянно искала лисью маску на его лице. Казалось, она проступила еще отчетливее. Его взгляд стал острее и еще более походил на звериный. Я все время была настороже, я ненавидела его и внесенные им в дом перемены, так как они еще больше напоминали мне о былых днях и о моем дорогом отце.

Меньше чем через два месяца после свадьбы матушка сказала мне, что ждет ребенка. Я пришла в ужас, хотя, конечно, это было вполне естественно. Моей матери исполнилось тридцать шесть лет, и она была еще достаточно молода, чтобы родить ребенка. Но то, что это произойдет так скоро, представлялось мне оскорблением памяти отца и вызывало отвращение. Как она изменилась! Она казалась мне дурочкой. Она вела себя, как молоденькая жена, ожидающая первенца.

Саймон Кейсман был в восторге. Он считал себя победителем. Он знал, что мой отец очень хотел иметь большую семью, но у него родилась лишь одна дочь.

Я поняла, что хочу уехать, и решила написать Кейт письмо с просьбой приютить меня.

Через несколько дней после этого Саймон встретил меня в саду и сказал:

— Дамаск, я так мало вижу тебя. Можно подумать, ты намеренно избегаешь меня.

— Что же, ты прав.

— Я чем-нибудь оскорбил тебя?

— Очень многим.

— Сожалею.

— Не похоже.

— Понимаешь, Дамаск, надо смиряться с обстоятельствами, даже когда они против нас. И ты знаешь, что всегда нравилась мне.

— Знаю, ты предлагал мне стать твоей женой.

— И ты немного обижена тем, что я женился на другой.

— Не за себя — за других.

— Она вполне удовлетворена.

— Ее легко удовлетворить.

— С удовольствием скажу, она никогда не была удовлетворена более, чем сейчас.

— Что же, тогда у тебя не жизнь, а сплошные удовольствия.

— Конечно, например, сейчас я с удовольствием разговариваю с тобой.

— А мне это не доставляет радости, — резко ответила я.

— Мне жаль, что я взял то, что должно было принадлежать тебе.

— Ты лжешь. Ты счастлив, получив то, что всегда хотел.

— Я не получил всего, что хотел.

— Разве? Всего лишь прекрасный дом и хорошие земли. И тебе все еще мало…

— Я слышал, что ты хочешь уехать к кузине.

— Не говори мне, что ты намерен запретить мне это.

— У меня и в мыслях этого нет.

— Я рада, потому что это было бы бесполезно.

— Давай будем друзьями, Дамаск. Я хочу сказать тебе, что, сколько бы ты ни пожелала здесь оставаться, тебе всегда рады.

— Весьма милостивый поступок разрешить мне остаться гостем в собственном доме.

— Ты же знаешь, что дом принадлежит мне.

— Я знаю, что ты отобрал его у нас.

— Он был мне пожалован.

— А ты можешь мне сказать, за какие заслуги? Это вопрос, над которым я уже давно размышляю.

— Ты же можешь догадаться! Я здесь долго жил, и у меня достаточно связей. Я согласился жениться на вдове предыдущего хозяина, что значительно облегчало трудное положение семьи. Вполне приемлемое решение.

— Только для тебя. — Я повернулась и ушла.

Руперт попросил меня встретиться с ним в орешнике. Раньше это было моим любимым местом, но в нем находился домик, в котором отец прятал Эймоса Кармена, и теперь оно слишком болезненно напоминало о случившемся.

Руперт взял меня за руку:

— Дамаск, у меня серьезный разговор к тебе.

— Да, Руперт.

— Я уезжаю. Лорд Ремус, по просьбе Кейт, предложил мне ферму. Я стану управляющим, и скоро она станет моей.

— Ее брак оказался благом не только для нее, но и для тебя.

— Дамаск, ты ожесточилась.

— Обстоятельства меняют нас.

— Вспомни, в жизни есть много хорошего.

— Только не для меня.

— Конечно, сейчас тебе тяжело, но так будет не всегда. Мир, который мы знали, рухнул. Мы должны строить новую жизнь.

— У тебя это отлично получится на твоей новой ферме. Ты уедешь отсюда и забудешь нас.

— Это правда, Дамаск, я встречу новых людей. Я знаю, повседневные дела оттесняют воспоминания о прошлом, но я никогда не смогу забыть тебя.

— Это легко сказать.

— Я любил твоего отца, Дамаск, и люблю тебя.

— Я была его дочерью. Ты думаешь, твою любовь можно сравнить с моей?

— Все равно это была любовь. Я сжала его руку:

— Я никогда не забуду, как ты рисковал, пытаясь выкрасть для меня его голову. — Слезы потекли по моим щекам, Руперт привлек меня к себе и нежно поцеловал.

И вдруг я поняла, что если я не смогу испытать с Рупертом большого чувства, о котором мечтала, то, по крайней мере, смогу найти утешение и поддержку и уеду из этого дома. Для меня много значило то, что я не буду видеть мою мать и Саймона Кейсмана вместе. Покинуть этот дом… я никогда не думала об этом. Я мечтала, что состарюсь в нем, а мои дети будут играть в саду, в котором играла я сама. И мой отец будет радоваться внукам. Эта фантазия никогда не станет реальностью. А Руперт предлагал мне утешение. Он советовал забыть мое горе и начать новую жизнь.

— Ферма недалеко отсюда, — сказал он. — Между этими землями и владением Ремуса, недалеко от Хэмптона. Я буду жить рядом с тобой и Кейт Мы можем часто встречаться… если ты не примешь моего предложения. Но я надеюсь, что ты уедешь со мной, Дамаск, и я смогу заботиться о тебе.

— Руперт, — взволнованно ответила я, — ты прекрасный человек. Как бы я хотела полюбить тебя, как должна любить мужа.

— Это придет, Дамаск. Со временем это придет. Я покачала головой.

— А если нет? Я обману твои чувства, Руперт.

— Ты никогда не можешь никого обмануть.

— Ты не знаешь меня. Иногда мне кажется, что я и сама не знаю себя. Уехать отсюда… О, Руперт, я никогда об этом не думала. Я ведь часто хожу на могилу отца…

— Я знаю, и меня тревожит, что ты бродишь по земле Аббатства одна.

— Ты боишься, что там меня подстерегает беда?

— Я боюсь негодяев, которые могут подстерегать тебя там.

— Монахов, возвращающихся в свой старый дом, или призраков?

— Мне тревожно за тебя, Дамаск, давай похороним останки твоего отца в другом месте. Возьмем их с собой. Мы можем сделать святилище в нашем новом доме, и тогда они постоянно будут с тобой. А потом ты построишь для них гробницу.

— О, Руперт, с тех пор, как умер отец, ты понимаешь меня как никто другой…

— Тогда уезжай со мной, Дамаск. Уходи из этого дома, который стал тебе чужим, от людей, которые противны тебе.

Казалось, я так и должна была поступить, но я колебалась. Неужели жизнь — всегда компромисс? Я подумала о Кейт, вышедшей замуж за лорда Ремуса ради тех благ, которые он ей дал. Лорд Ремус дал Кейт драгоценности, богатство, место при дворе, и я презирала ее за меркантильность. Но если я соглашусь на предложение Руперта, значит, и я поступлю так же.

— Я не уверена, Руперт, я не знаю, как поступить. Дай мне немного подумать.

Он нежно взял меня за руку. Я знала, как он терпелив, и почувствовала его радость.

— Подумай. Ты же знаешь, я не хочу, чтобы ты делала то, что тебе противно. Помни и о том, что это было и желание твоего отца.

Я помнила об этом, и это тяжелым грузом лежало на мне.

В ту ночь в своей комнате я думала о том, что, наверное выйду замуж за Руперта. Мне было стыдно, что когда-то я думала, что он сватается из-за приданого. Я не правильно судила о нем.

Теперь я не была завидной невестой, а он все еще хотел жениться на мне.

Эта мысль заставила почувствовать к нему нежность.

И все же я не могла решиться. Я была в саду, размышляя о будущем, когда появился Саймон Кейсман.

Он сел рядом:

— Клянусь, короткие волосы тебе к лицу. Ты стала даже красивее, чем тогда, когда они были у тебя ниже пояса.

— Я никогда не блистала красотой и не считала свои волосы украшением.

— Твое остроумие всегда забавляло меня.

— Я рада, что тебя можно так легко позабавить. Это благословение в этом печальном мире.

— Ах, перестань, падчерица. Надеюсь, ты не впала в меланхолию?

— Учитывая, сколько выпало на мою долю в этом году, конечно, нет.

— Я бы хотел видеть тебя счастливой.

— Единственное, что может сделать меня счастливой, — это увидеть, как в сад входит отец, живой и невредимый, довольный и недосягаемый для предателей.

— Никто из нас не защищен от предателей, Дамаск.

Мы должны помнить, что живем на жерле вулкана. В любой момент может начаться извержение и разрушить все. Если мы умны, мы берем то, что можем, и делаем все, чтобы радоваться, пока можем.

— Я вижу, ты претворишь в жизнь свои слова. Радуешься тому, что отобрал.

— Я бы с радостью поделился с тобой. — Саймон придвинулся ко мне, я в смятении отодвинулась.

— Глупая Дамаск, ты была бы здесь полновластной хозяйкой.

— Отец хотел, чтобы поместье принадлежало мне.

— Да, он желал видеть тебя хозяйкой. Ты сглупила. Настанет день, и ты поймешь свою ошибку. Я стану очень богатым человеком, Дамаск.

— Ты уже наметил новые земли для покупки? Он сделал вид, что не понял смысл вопроса, и продолжал, словно говоря сам с собой:

— Аббатство разрушается, и на это нельзя равнодушно смотреть. Вообрази, что можно там сделать. Богатые земли. Они не всегда будут пропадать зря. Аббатство будет кому-нибудь пожаловано, и этот человек возделает землю и, наверное, построит красивый дом. Материала достаточно, чтобы построить замок.

— Замок Кейсмана! — насмешливо сказала я. — Это звучит грандиознее, чем двор Кейсмана.

— Хорошая идея, Дамаск. Замок Кейсмана!

— Конечно, ведь ты тщеславен. Тебе мал двор, тебе нужен еще и замок.

— Мои планы обширны, Дамаск.

— Но ты не сможешь осуществить их все. Его глаза загорелись.

— Об этом можно будет судить только в самом конце, — сказал он.

И в этот момент я испугалась и подумала: «Я должна уехать. Здесь небезопасно. Лучше я выйду замуж за Руперта. Это единственное спасение».

Выйти замуж ради безопасности, с надеждой забыть? Я была такая же меркантильная, как Кейт.

— Ты получил этот дом благодаря услуге влиятельному лицу. И, несомненно, ищешь способ оказать новую, наградой за которую могло бы быть Аббатство со всеми прилегающими к нему землями.

Саймон посмотрел на меня и рассмеялся. Но я знала, что облекла в слова то, что он вынашивал в своей душе.

Я поднялась:

— Ты очень честолюбивый человек.

— Честолюбивые люди часто получают то, что хотят.

— Никто не может достигнуть невозможного, — резко бросила я и поспешила прочь.

В тот вечер меня неудержимо потянуло на могилу отца. Я дождалась, когда все уснут, и осторожно вышла из дома. Ярко светила луна, освещая все вокруг таинственным холодным светом.

Я проскользнула через скрытую плющом дверь, поспешила через лужайку и на несколько секунд остановилась взглянуть на серые стены Аббатства. Внезапно раздался крик совы. Я перевела взгляд на наполовину разрушенную крышу и подумала о Саймоне Кейсмане, мечтающем завладеть монастырем.

Я направилась к кладбищу. Пройдя между надгробиями, я преклонила колени перед могилой, где покоилась голова отца. Розмарин пышно разросся. Я отломила маленькую веточку и спрятала в платье.

— Мне не нужен розмарин, чтобы помнить о тебе, дорогой отец, — прошептала я и продолжала:

— Просто дай мне силы жить без тебя. Скажи, что мне делать дальше?

Я огляделась вокруг, словно ожидала увидеть отца, так велика была моя уверенность, что он рядом.

Невыносимо было жить в доме, принадлежащем теперь человеку, которому я не доверяла. Кейт обрадовалась бы моему приезду, но я знала, что она начнет меня сватать, а я этого не хотела. Если бы мне нужен был муж, я бы вышла за Руперта, который мне нравился и на которого я могла положиться. Потом мои мысли, как всегда, обратились к Бруно, и на меня с новой силой нахлынуло желание узнать, было ли признание Кезаи вырвано у нее под пыткой. Я представляла ее привязанной к кровати и этого дьявола, Ролфа Уивера, склонившегося над ней. Она, наверное, просто повторила слова, которые он заставил ее сказать. Монах же подтвердил ее слова тоже под пыткой. Как можно с уверенностью говорить, что их слова правда, если им угрожали невыносимой мукой, пока они не признаются в том, что от них требуют палачи? Скольких же людей в этот момент вздергивают на дыбу в мрачной серой крепости у реки? Скольких пытают тисками для больших пальцев и «Дочерью мусорщика», ужасным приспособлением в форме тела женщины, которое, как я слышала, покрыто изнутри железными шипами? Когда человека заключали в ее объятия, острые зубцы пронзали его тело.

Мы жили в жестокие времена. Саймон Кейсман был прав в одном: мы должны радоваться, чему можем и пока можем.

Я решила, что это дух отца успокоил меня. Я поднялась с колен и пошла к выходу, умиротворенная, не чувствуя никакого страха, что всегда поражало меня.

Я уже дошла до выхода с кладбища и уже было видно Аббатство, когда заметила монаха, как бы скользящего над травой. Может быть, это был дух монаха, который не мог успокоиться и вставал из могилы, чтобы еще раз взглянуть на место трагедии?

Я стояла не шевелясь. Странно, но я почти не испугалась. Много лет тому назад Кейт пугала меня, придумывая страшные истории о мертвецах, которые встают из могил, дабы мучить тех, кто причинил им зло. Тогда я лежала в кровати, дрожа от страха, и умоляла ее не рассказывать эти истории, когда стемнеет. Но именно поэтому она рассказывала их ночью. Сейчас же я удивлялась своему спокойствию. Я была не столько напугана, сколько меня одолевало любопытство.

Фигура направилась к стене Аббатства. Я ожидала, что она исчезнет в ней, но ничего подобного не произошло. Она открыла дверь и вошла внутрь.

Все было тихо. Потом я услышала, как крикнула сова. Что-то заставило меня пересечь лужайку и подойти к двери, через которую вошел монах. Я толкнула дверь, и она легко отворилась. Холодный влажный воздух встретил меня. Я шагнула было внутрь, но по какой-то непонятной причине сердце мое вдруг сжалось от страха.

В тот момент я подумала, что сила, которая охраняла меня на кладбище и которая исходила от духа моего отца, не могла следовать за мной за эти серые стены.

Мне вдруг захотелось убежать. Я бросилась со всех ног к нашей потайной двери в стене.

И тут страх снова покинул меня, и я спокойно пошла домой. Теперь я могла подтвердить слова фермера и его жены, а также других о загадочных обитателях монастыря.

В Аббатстве появилось привидение.

Матушка теперь заметно пополнела и, счастливая, готовилась к рождению ребенка. Она украсила колыбель, которая была моей и без надобности пролежала восемнадцать лет. Она протерла и почистила ее. Я видела, как она качает ее, задумчиво глядя перед собой, будто воображала своего будущего ребенка.

К нам никто не приезжал, поэтому к нам не доходили никакие известия. От Кейт не было известий, потому что она никогда не любила писать письма. Ей приходило в голову взять в руки перо только тогда, когда случалось что-нибудь с ее домочадцами или она чего-нибудь хотела от нас.

Может быть, я написала бы ей, но не хотела писать о Кейсман-корте, тем более, что жизнь текла тихо.

Король, говорили, счастлив в браке, королева всюду его сопровождает. Она весела и добродушна, всегда готова помочь каждому, кто просит ее помощи. Более того, она не забывает старых друзей. У нее было доброе сердце, и она прилагала большие усилия, чтобы примирить короля с маленькой Елизаветой, дочерью Анны Болейн, которая приходилась ей кузиной.

Я не сомневалась, что Кейт знает массу скандальных придворных сплетен, но она была далеко, а поскольку король, наконец-то, счастлив с женой, мы чувствовали себя относительно спокойно.

О прежних ужасных временах нам напомнила казнь графини Солсбери. Без суда ее обвинили в том, что она поддерживает повстанцев на севере, по крайней мере, сказали, что в этом заключалось ее преступление. Но истинной причиной была ее королевская кровь. Графиня Солсбери была внучкой Георга Плантагенета, герцога Кларенского, брата Эдуарда IV, и поэтому имела больше прав на престол, чем Тюдор, чье право всегда подвергалось сомнению. Графиню считали угрозой, так что этот повод отделаться от нее был слишком хорош, чтобы его упустить. Старая женщина — ей было около семидесяти лет — очень страдала от холода в камере. Молодая королева, жалея ее, передала теплую одежду, чтобы хоть как-то ее поддержать. Но ничто не могло спасти графиню. Ее королевская кровь пролилась, чтобы тиран-король чувствовал себя на троне спокойно.

Я хорошо помню день ее казни. Стоял май. Почему так много людей должны покидать эту землю, когда она расцветает? Графиня подошла к плахе, но отказалась положить на нее голову. Она объявила толпе, что не считает себя изменницей, и если палачу нужна голова, то пусть он сам добудет ее.

За волосы палач подтащил графиню к плахе и очень жестоко расправился с ней… сначала отсек топором руки и только потом голову.

Как хорошо, что я этого не видела. Через несколько дней я услышала, что Аббатство кому-то пожаловано.

Матушка узнала эту новость от служанки, которая услышала ее от лодочника, остановившегося у нашей пристани. Служанка в это время кормила павлинов.

Матушка объявила об этом за столом во время обеда, и я никогда не забуду выражения лица Саймона Кейсмана.

— Это ложь! — закричал он, потеряв самообладание.

— Да? — спросила матушка, всегда готовая согласиться — Кто тебе сказал об этом? — требовательно спросил Саймон.

Матушка ответила.

— Этого не может быть, — произнес он, и я поняла, что он уже вообразил себя хозяином этого места.

Но слухи оказались правдивыми. В ту же неделю в Аббатство пришли рабочие. Саймон сходил туда поговорить с ними. Вернулся он бледным от ярости.

Рабочие получили приказ починить крышу и расчистить место.

Они не знали, кому передано Аббатство, просто они получили приказ подготовить его к въезду владельца.

ХОЗЯИН АББАТСТВА

Стояла июньская жара. Я никогда не видела, чтобы над клевером трудилось столько пчел. Кромки полей покраснели от зацветшего орешника — очного цвета. Внизу у реки обильно зацвела крапива. Скоро моя мать начнет собирать ее для своих снадобий. Мне кажется, она была счастлива. Меня удивляло, что она так скоро оправилась после смерти отца. Возможно, причиной было то, что в ней уже теплилась новая жизнь. Но сама я отдалилась от нее в это время, хотя и раньше мы не были близки по-настоящему.

Я думала о том, что скоро начнут косить сено и что Руперт в последний раз будет руководить сенокосом. После уборки урожая он покинет нас, и мне надо будет принять решение, уйти с ним или нет. Работники были обеспокоены. Они доверяли Руперту и полагались на него. Я размышляла о том, что заставляет людей лучше работать, — страх или любовь. Потом стала вспоминать сенокос в добрые старые времена, когда король еще не испортил отношений с Римом. Тогда мы не думали о том, что дела государства могут повлиять на наше благополучие. Обычно на работу в поле созывали всех, потому что ужасно боялись, что погода изменится раньше, чем весь урожай будет убран. Обычно к ним присоединялся отец, и мы с матерью ходили в поле и носили работникам еду, чтобы сберечь их время.

Я уже почти решила уехать с Рупертом, потому что стало ясно, что не смогу оставаться в доме Саймона Кейсмана. Кейт писала мне, убеждая приехать в замок Ремуса, и я думала, что, вероятно, следует съездить к ней, чтобы обсудить, что делать дальше. Она убеждала меня выйти замуж за Руперта. Она думала, что со временем я пойму разумность такого решения. Еще недавно Кейт строила планы, как удачно выдать меня замуж, но теперь это было маловероятным, потому что у меня уже не было приданого. Но мне не было до этого никакого дела.

Стояли сумерки — конец чудесного летнего дня. Приближалась ночь тихая и спокойная, исчез даже легкий дневной ветерок.

Я сидела у окна, когда ко мне подошла служанка. Она посмотрела на меня и сказала:

— У меня к вам поручение, госпожа Дамаск. Один джентльмен хотел бы поговорить с вами.

— Кто он?

— Я не знаю, госпожа. Он велел передать вам, что если вы придете к скрытой плющом двери, то найдете его и узнаете, кто меня послал.

Мне с трудом удалось скрыть волнение. Кто, кроме Бруно, мог передать это послание? Кто еще знал о замаскированной плющом двери?

Как можно спокойнее я ответила:

— Спасибо, Дженнет. — И как только она ушла, побежала в свою комнату, сменила платье и привела в порядок прическу. Я взяла плащ, завернулась в него и поспешила к двери в стене Аббатства.

Бруно ждал меня там. Его глаза светились торжеством, он был рад моему приходу. Он взял мои руки и поцеловал их. Он казался не таким, как обычно.

— Так ты вернулся! — воскликнула я.

— Ты довольна?

— Мне нет нужды говорить то, что ты знаешь и так.

— Ты изменилась. Я знал, что ты будешь рада увидеть меня, Дамаск.

— Да, — ответила я, потому что это было правдой. В этот момент я была счастливее из-за того, что он вернулся. — Что случилось? Где ты был? Почему ты покинул нас так таинственно?

— Это было необходимо, — ответил он.

— Уехал… ничего не объяснив?

— Да, — сказал он. — И пока меня не было, ты потеряла отца.

— Это было ужасно, Бруно.

— Я знаю. Но теперь я вернулся. Я заставлю тебя забыть о горе. Теперь, когда я здесь, ты будешь счастлива.

Он крепко держал мою руку в своей. Другой рукой он открыл дверь, и мы вошли на землю Аббатства.

Я отпрянула назад.

— Это не принадлежит нам, Бруно.

— Я знаю.

— Мы нарушаем границы чужих владений.

— Ты делала это прежде много раз.

— Верно.

— Не бойся. Я рядом с тобой. Монахи всегда верили, что я стану их аббатом.

— Нас постигли ужасные несчастья.

— Может быть, так было угодно судьбе. Для всех нас это было время испытаний!

— Я хочу о многом спросить тебя. Где ты был? Ты вернулся, чтобы остаться? Где ты живешь? У нас теперь все изменилось. Наш дом принадлежит Саймону Кейсману.

Он обернулся ко мне и, нежно улыбаясь, коснулся моего лица:

— Я все это знаю, Дамаск. Я знаю все.

— Ты знаешь, кто владелец Аббатства?

— Да, — ответил он. — Я знаю и это.

— Я уверена, это какой-нибудь знатный богач. Но, может быть, лучше уж так, чем оно и дальше будет разрушаться.

— Лучше уж так, — произнес Бруно.

— Куда ты меня ведешь?

— В Аббатство.

— Говорят, что там живут привидения. Люди видели призрак монаха. Я сама видела его.

— Ты, Дамаск.

— Да. Когда приходила на могилу отца. — Я рассказала ему о том, как Руперт принес мне голову отца и как мы ее похоронили.

— Вы с Рупертом помолвлены? — быстро спросил Бруно.

— Нет, но, возможно, это скоро произойдет.

— Ты не любишь Руперта.

— Нет, я люблю Руперта.

— Как мужа?

— Нет, но я думаю, что мы нужны друг другу.

— Ты не боишься пойти со мной в Аббатство? Я колебалась, а он продолжил:

— Ты помнишь, что вы с Кейт однажды уже входили в него.

— Тогда я очень испугалась.

— Потому что знала, что поступаешь не правильно. Тебе не следовало входить в святую часовню. Тебе не следовало смотреть на Мадонну в драгоценностях. Но статуя исчезла, и святая часовня пуста.

— Мне страшно войти туда и теперь, Бруно. Он сжал мою руку:

— Ты же не думаешь, что с тобой может случиться несчастье, когда я рядом?

Мы приближались к серым стенам Аббатства, и я не ответила.

Он неожиданно обернулся, и в лунном свете я увидела, что лицо его сурово.

— Дамаск, — спросил Бруно, — ты веришь, что я не такой, как другие?

— Но… — в ушах моих вновь зазвучал голос Кезаи:

«Он угрожал мне, и я сказала ему то, чего не следовало говорить никогда… Я ждала ребенка от монаха…»

— Я хочу, чтобы ты знала правду, — продолжал Бруно. — Для меня это важно. Эта женщина, Кезая, сказала не правду. Лгал и монах. Люди лгут под пыткой. Мир полон лжи, но мы не должны винить солгавших, потому что их вынудили сказать не правду. Плоть слаба. Пытка превратила в обманщиков многих великих людей, клявшихся говорить только правду. Я появился на свет не так, как они уверяли тебя. Мне открылась эта истина, Дамаск. А если ты будешь со мною, то тоже должна знать ее. Ты должна верить этому. Ты должна верить в меня.

В лунном свете он выглядел незнакомым и прекрасным, не таким, как люди, которых я когда-либо знала, и я любила его. Поэтому я робко сказала, как, должно быть, сказала бы моя мать Саймону Кейсману:

— Я верю тебе, Бруно.

— Так ты не боишься пойти со мной?

— С тобой не боюсь.

Он толкнул дверь, в которую, я видела, вошел призрак, и мы очутились в безмолвии Аббатства.

После теплого воздуха снаружи меня обдало холодом, и я задрожала. Холод шел от каменных плит, которыми был вымощен двор.

— Не робей, я рядом, — сказал Бруно.

Однако я не могла забыть возвращения Кезаи после той ужасной ночи в трактире с Ролфом Уивером. Я очень хотела поверить в то, в чем желал меня уверить Бруно, но в душе не могла согласиться с тем, что Кезая все выдумала.

Но Бруно был рядом, и впервые после смерти отца я была счастлива. Я чувствовала, что сегодня он просил меня прийти потому, что хотел сказать мне что-то очень важное.

Бруно нашел фонарь, зажег его и сказал мне, что хочет показать, где жил аббат. Это был странный, жуткий путь, мне все время казалось, что мы встретимся с призраком. Бруно показал мне чудесный дом со сводчатым залом и множеством комнат. Было видно, что здесь трудятся рабочие, превращая его в великолепную резиденцию. После жилья аббата Бруно показал мне трапезную — простое каменное строение с мощными котрфорсами, где под крышей с дубовыми стропилами двести лет сиживали монахи.

Я подумала о том, что очень скоро здесь будет жить человек, которому теперь принадлежит Аббатство, и что Бруно решил взглянуть на все это в последний раз, пока есть такая возможность. Он провел меня по монастырю, сводил в погреба, показал пекарню, где некогда сиживал с братом Клементом. Я напомнила Бруно историю, как он стащил горячие пирожки из печи.

— Монахам нравилось рассказывать обо мне подобные сказки, — ответил Бруно.

Этой ночью я увидела то, чего никогда не видела прежде. Я удивлялась, почему он мне все это показывает, и только позже поняла, почему.

— Ты видишь, — говорил Бруно, — это целый мир, но мир, пришедший в упадок. Почему бы не возродить его снова?

— Этим, наверное, займется тот, кому теперь все это принадлежит, — сказала я. — Из дома аббата получится прекрасный жилой дом, у нового хозяина здесь будет много работы.

— Конечно, много, некоторые строения надо привести в порядок. А подо всем этим есть еще лабиринт туннелей и погребов. Но там опасно, и тебе не следует ходить туда.

Потом он повел меня в церковь. Хотя все ценности были украдены, сама церковь пострадала не очень сильно. Я взглянула на высокую сводчатую крышу, поддерживаемую массивными каменными контрфорсами. Витражи на окнах были целы. На них была представлена история распятия Иисуса. Пробивающийся сквозь ярко-синие и красные стекла лунный свет освещал все призрачным светом.

Бруно потянул меня к занавесу, висевшему справа от алтаря, и отдернул его в сторону. Мы очутились в маленькой часовне, и я сразу поняла, что это та самая часовня Богородицы, куда восемнадцать лет назад брат Фома принес сделанные им ясли с деревянной фигуркой Христа и куда на следующее утро, которое было утром Рождества, пришел аббат и нашел в яслях живого ребенка.

Крепко держа мою руку в своей, Бруно ввел меня в часовню.

— Тут они и нашли меня, — сказал он, — и я привел тебя сюда, потому что хочу кое-что сказать тебе именно здесь: я избрал тебя разделить со мной жизнь.

— Бруно, — воскликнула я, — ты просишь меня стать твоей женой?

— Да.

— Значит, ты любишь меня? Ты действительно любишь меня?

— Так же, как ты любишь меня, — отвечал он.

— О, Бруно… я не знаю. Я никогда не думала, что ты любишь меня достаточно сильно для того, чтобы жениться на мне.

— Что, если я предложу тебе жить в нищете?

— Ты думаешь, это испугает меня?

— Но ты выросла в достатке. Верно, теперь ты потеряла наследство, но ты можешь удачно выйти замуж. Руперт сможет быть тебе хорошим мужем.

— Ты думаешь, что я хочу выйти замуж лишь для того, чтобы жить в тепле?

— Тебе следует хорошенько подумать. Сможешь ли ты жить с отшельником в пещере или в хижине? Ведь ты будешь страдать зимой от холода. Захочешь ли ты скитаться вместе с ним, временами не имея другой крыши над головой, кроме неба?

— С тем, кого я люблю, я пойду, куда угодно.

— А ты ведь любишь меня, Дамаск. Ты всегда меня любила.

— Да, — согласилась я, ибо это было правдой. Я действительно всегда любила его. Любила странной, неугасающей любовью, наверное, из-за того, что он всегда казался мне не таким, как другие.

— Значит, ты будешь со мной, несмотря на все трудности, которые тебе придется испытать?

— Да, — ответила я.

Он обнял и страстно поцеловал меня.

— Ты будешь любить меня, слушаться и родишь мне детей?

— С радостью ! — воскликнула я.

— Ведь ты всегда хотела принадлежать только мне.

— Да, но я думала, что безразлична тебе — Ты думала, что меня интересует Кент, — сказал Бруно. — Глупышка Дамаск..

— Да, я считала, что ты увлечен Кейт. Она умная, красивая, а я…

— Ты моя избранница, — ответил он.

— Мне кажется, я вижу сон.

— Ив том сне сбываются твои желания.

— Да, — ответила я. — Мне казалось, что у меня больше никогда не будет таких счастливых снов.

— Тогда поклянемся в верности здесь, в этой часовне, где много лет назад нашли меня. Но прежде подумай, Дамаск. Жизнь полна трудностей. Выдержишь ли ты их ради любви?

— С удовольствием, — искренне ответила я. — И я рада, что тебе нечего мне предложить. Я докажу тебе, как сильна моя любовь.

Он вновь с нежностью коснулся моего лица.

— Спасибо тебе, Дамаск, — сказал он. — Спасибо за эти слова. Здесь, на этом алтаре, мы принесем наши клятвы. Дамаск, поклянись, что ты любишь меня, и я поклянусь нежно любить тебя.

— Клянусь, — произнесла я.

Мы покинули часовню и вышли в теплую летнюю ночь. Мы прошли по заросшей травой поляне, где сидели детьми.

— Это наша брачная ночь, — сказал он.

— Но свадебной церемонии не было.

— Ты поклялась мне в часовне — это и была наша свадьба.

— Бруно, — сказала я, — ты всегда был не таким, как все. Именно поэтому я и любила тебя, но, если мы решили пожениться, я должна сказать матери. Будет свадьба.

— Это будет позже. Ты принадлежишь мне сейчас. Доверяй мне. Так должно быть, или ты не моя суженая, а я не твой. Ты сказала, что достаточно любишь меня для того, чтобы бросить все, бросить жизнь в достатке, хотя ты еще не знаешь, что такое трудности. Ты уверена в этом, Дамаск? Еще не слишком поздно.

— Уверена. Я буду стряпать для тебя, работать для тебя.

— И верить в меня, — добавил он.

— Я буду тем, кем ты пожелаешь, — пообещала я. — С тобой я буду счастливее в хижине, чем без тебя в замке.

— Так и должно быть. Ты должна верить мне, трудиться со мной и для меня.

— Так и будет, я буду это делать от всего сердца.

— Это наша брачная ночь, — произнес он. Я поняла, что он хочет сказать, и отпрянула. Я была девственницей, воспитанной в уверенности, что ее нельзя нарушать до брака. Я не должна ожидать, что жизнь с Бруно будет такой, какой она была бы с другим мужчиной.

— Ты думаешь, я собираюсь соблазнить тебя и бросить? — печально сказал он. — Значит, ты все еще сомневаешься во мне.

— Нет.

— Но ты сомневаешься. Я думал, ты смелая. Я поверил, когда ты говорила, что доверяешь мне Возможно, я ошибался. Думаю, тебе следует вернуться домой.

Тут он поцеловал меня с такой страстью, о которой я и не мечтала. Я спросила:

— Бруно, ты сегодня совсем другой. Что случилось?

— Сегодня я твой возлюбленный, — ответил он.

— Я ничего не знаю о любви… о такого рода любви. Я сделаю все, о чем ты меня попросишь, но..

— У любви много граней. Она похожа на алмаз в венце Мадонны. Ты помнишь его, Дамаск? Он сиял и бледным светом, и ярким, он был красным, синим, желтым, сверкал всеми цветами радуги, но это был все тот же алмаз.

Пока он говорил, его руки ласкали мое тело, и я уже не сознавала, что за странная сила влечет меня к нему. Я чувствовала его власть над собой, но не была уверена в том, что мои чувства к нему похожи на любовь, которую испытывают другие люди. Они совсем не походили на то, что я испытывала к Руперту или к отцу. Его любовь ко мне тоже была не похожа на любовь Руперта. Я чувствовала в Бруно потребность подчинить меня своей воле и сама жаждала подчиниться.

В тот момент я могла поверить в то, что он не такой, как другие. Возможно, все девушки испытывают такие чувства к своим возлюбленным, хотя те обладают всеми возможными совершенствами. В тот момент я чувствовала в нем нечто божественное, и у меня возникло желание подчиниться ему, каковы бы ни были последствия.

Моя воля слабела, я хотела и даже жаждала отбросить все, чему меня учили, забыть о своем уважении к целомудрию, о том, что уступать следовало только мужу. Но Бруно и был моим мужем.

Я убедила себя. Бруно это понял. Я услышала его тихий торжествующий смех.

— О, Дамаск, — проговорил он, — ты предназначена мне, и любишь меня безумно, беззаветно, так что готова все бросить ради меня?

Я услышала свой ответ:

— Да, Бруно. Я оставлю все.

Это была моя брачная ночь. На постели из папоротника мы слились воедино.

Я знала, что ничто больше не будет прежним. Даже в момент страсти я не могла избавиться от мысли, что участвую в церемонии жертвоприношения.

Было раннее утро, когда я, одурманенная и растрепанная, пробралась в дом. До дома мы шли вместе, обнявшись. Бруно махал мне вслед, пока я не исчезла в доме.

После всего пережитого я была удивлена, взволнована и ни о чем другом не могла думать. Жизнь стала увлекательным приключением. Я достигла вершины счастья, и в тот момент у меня не было желания оглядываться в прошлое или заглядывать в будущее. Мне хотелось взлететь выше горных вершин. Я желала насладиться всем, что произошло, вспоминать слова, которые мы шептали друг другу, воскресить моменты единения с ним.

Бруно казался мне подобным Богу. Эта всегда исходившая от него, подчиняющая себе сила была великолепной.

«Во всем свете нет никого, похожего на него, — думала я. — И он любит меня. Я принадлежу ему, а он мне, навсегда».

Я прошла через холл и, когда уже собралась подняться по лестнице, вдруг ощутила какое-то движение и увидела фигуру человека. Это оказался Саймон Кейсман. В сумрачном свете его лицо было белым как мел и похожим на лисью морду. Глаза его сузились.

— Итак, — сказал он тихо, но ядовито, — ты пробираешься домой ночью, как потаскушка. — Его рука метнулась вперед, и я подумала, что он собирается меня ударить, но он только стряхнул лист с моего рукава. — Ты могла выбрать и более удобную постель, — добавил он.

Я попыталась пройти мимо него, но он загородил дорогу.

— Я твой опекун, твой отчим. Я жду объяснений твоего беспутного поведения.

— Что, если я не намерена их давать?

— Думаешь, я это позволю? Думаешь, что можешь меня обмануть? Я знаю, что случилось. Ничто не может быть для меня более очевидным.

— Это мое личное дело.

— И ты думаешь, что я буду кормить и одевать твоих ублюдков, если они появятся?

Неожиданно я так разозлилась, что подняла руку, чтобы ударить его. Он перехватил ее прежде, чем я успела это сделать, и придвинул свое лицо к моему.

— Ты потаскуха! — воскликнул он. — Ты…

— Хочешь разбудить весь дом?

— Было бы неплохо, чтобы и они узнали, какая ты. Шлюха! Девка, готовая отдаться любому!

— Я доказала тебе, что это не так.

— Клянусь Богом, — сказал он, — я тебя проучу. Я увидела в его глазах похоть, и это испугало меня.

— Если ты меня не отпустишь, я разбужу весь дом, — сказала я. — Моей матери будет полезно узнать, что за человек стал ее мужем.

— Человек, который лишь выполняет свой долг опекуна? — спросил он, но я видела, что он заволновался. Он знал мой острый язык и боялся его.

Он отступил на несколько шагов назад.

— Я твой отчим, — произнес он. — Я отвечаю за тебя. Мой долг — заботиться о тебе.

— И заботиться об имуществе моего отца?

— Ты неблагодарная потаскушка! Где бы ты была, если бы я не позволил тебе остаться здесь? У меня вырвалось:

— Возможно, сейчас мой отец был бы свободен.

Он был потрясен, и я подумала: «Это правда. Я уверена, что он предал моего отца».

Меня охватила ненависть. Он собирался заговорить, но передумал. Казалось, он пытается сделать вид, что не понял значения моих слов.

Мы молча смотрели друг на друга. Я знала, что мои подозрения написаны у меня на лице. На его лице ненависть смешивалась с похотью.

Он сказал:

— Я старался быть тебе отцом.

— Когда тебя отвергли в качестве мужа!

— Я любил тебя, Дамаск!

— Ты любил мое наследство, которое теперь принадлежит тебе, а должно было быть моим.

— Оно перешло ко мне, когда твой отец… потерял его. К счастью для тебя, оно перешло ко мне, а не к кому-нибудь чужому. Подумай о том, что случилось бы с тобой и твоей матерью, если бы меня здесь не было, — кто бы о вас позаботился?

— Я думаю о том, что бы случилось, если бы мой отец не взял тебя в свою контору, если бы он не позволил тебе здесь жить.

— Ты бы потеряла дорогого друга.

— Только сам человек может определять ценность своих друзей.

— Ты злая, неблагодарная девчонка. — Он пришел в себя после потрясения, вызванного моим неявным обвинением. — Всемилостивый Боже! — воскликнул он. — У меня к тебе отцовские чувства. Я старался лелеять тебя. Я был о тебе высокого мнения, а теперь узнаю, что ты всего лишь похотливая девка, готовая пожертвовать добродетелью ради удовольствия поваляться в траве, в то время как все порядочные люди спят в своих постелях.

В неожиданной ярости я закатила ему затрещину, и на этот раз он не успел мне помешать. Я ненавидела его не столько из-за жестоких слов и грязных намеков, которые отравляли пережитый мною восторг, сколько потому, что теперь я как никогда была уверена в том, что именно он донес на отца. Если бы я полностью была убеждена в этом, я бы убила его.

От моего удара он качнулся к перилам, упал и скатился на две-три ступеньки. Я поспешила вверх по лестнице в свою комнату.

Сидя в кресле, я наблюдала восход солнца. Я заново пережила эту ночь — соединение с мужчиной, которого любила, и встречу с человеком, которого ненавидела. «Божественное и земное!»— думала я. Но у них есть нечто общее. Жажда власти.

Я задремала, и сны мои были о них обоих. Во сне я лежала с Бруно на траве, он склонился надо мной, и неожиданно его лицо стало лицом Саймона Кейсмана. Любовь и похоть — так близко и так далеко.

Вставало солнце. Все было полно свежести. Я была взволнована, пытаясь угадать, что принесет мне день.

Позже утром ко мне зашла мать.

— Твой отчим ушиб лодыжку, — сказала она. — Минувшей ночью он упал с лестницы.

— Как это он умудрился? — спросила я.

— Он поскользнулся. Сегодня он не выйдет. Фактически я настояла, чтобы он полежал.

Она многозначительно посмотрела на меня. Иногда она бывала настойчива. Но я догадалась, что он предпочел остаться в своей комнате, чтобы не встречаться со мной.

— Я должна проследить, чтобы ему поставили припарки, — сказала она. — Нет ничего лучше для лечения ушибов, чем попеременно прикладывать горячее и холодное. Я благодарю Бога, что готов настой из ромашки. Он снимет боль, и я думаю дать ему немного макового сока. Сон всегда полезен.

Я сказала:

— Человек всего лишь ушиб лодыжку, мама, а ты говоришь так, словно он заболел чумой.

— Не говори так, — побранила меня она, оглядываясь через плечо.

А я удивлялась тому, что этот человек дал ей счастье, которого не смог дать такой святой человек, как отец.

Мне хотелось побыть одной, помечтать о будущем. «Что будет дальше? — спрашивала я себя. — Увижу ли я его сегодня? Пошлет ли он мне весточку?» День казался длинным и скучным. Каждый раз, заслышав шаги на лестнице, я надеялась, что это одна из горничных идет сообщить мне, что Бруно ждет меня.

После полудня ко мне в комнату пришла мать. От разочарования я почувствовала себя больной.

Мать выглядела взволнованной.

— В Аббатстве новые люди. Дорогая, твоему отчиму, наверное, это не понравится. Я очень надеюсь, что они будут хорошими соседями, это было бы так приятно. Как ты думаешь, будет хозяйка дома интересоваться садоводством? Там столько земли. Я уверена, что она преуспеет в этом.

— Возможно, она станет твоей соперницей, — сказала я. — Разве тебе понравится, если она вырастит более красивые розы, чем ты?

— Я всегда готова поучиться. Хотелось бы знать, что эти люди будут здесь делать со всеми этими бесполезными зданиями. Я думаю, они снесут их и построят что-нибудь новое. Именно это планировал сделать твой отчим.

— А теперь ему придется отказаться от своих планов, и он будет лелеять свое горе, как ушибленную лодыжку.

— Ты всегда так неблагодарна по отношению к нему, Дамаск. Я не понимаю, что с тобой произошло.

Она продолжала говорить об Аббатстве и была очень разочарована тем, что я не проявила достаточного интереса.

Я ждала вестей от Бруно. Мне не терпелось задать ему столько вопросов! Мною овладел ужасный страх. Что если я больше никогда его не увижу? У меня было ощущение, что наши клятвы и даже наша брачная ночь были чем-то вроде ритуала. Мне казалось, что все время он пытался доказать мне свою необычность. Даже в его словах о любви было что-то таинственное. Мне пришло в голову, что он хочет уверить самого себя в том, что он не такой, как все. Я знала о его гордыне, и то, что Кезая объявила его своим сыном, унизило его так сильно, что он отказывался этому верить.

Я пыталась объяснить его поступки земными мотивами. Но, кто знает, может быть, он на самом деле сверхчеловек?

Я была огорчена и взволнована. Мне не хотелось выходить из комнаты и я не желала видеть ни Руперта, ни отчима. Что до моей матери, то ее болтовня раздражала меня. Я могла только мечтать о том, что Бруно придет ко мне.

Прошло три дня с той ночи, когда мы с Бруно дали клятву. Саймон Кейсман все еще не выходил из комнаты и нянчился со своей лодыжкой, которая, как я подозревала, была не так плоха, как он утверждал.

Я была у себя, когда пришла горничная и сказала, что в зимней гостиной посетитель. Моя мать тоже там и послала за мной.

Я не была готова к тому, что меня ожидало. Когда я появилась в дверях зимней гостиной, ко мне подошла матушка. На лице ее было написано недоумение.

— Здесь новый владелец Аббатства, — запинаясь, произнесла она.

Я вошла. Бруно встал со стула, чтобы приветствовать меня.

События приняли такой странный оборот, что, казалось, я могу поверить всему, каким бы фантастическим оно не было. Бруно, Дитя Аббатства, обреченный на нищету Бруно, который еще несколько ночей назад просил меня разделить с ним жизнь, полную лишений, был хозяином Аббатства!

Сначала я думала, что это шутка. Как это могло быть? Стоя перед ним в зимней гостиной, я пробормотала нечто вроде этого. Тогда он улыбнулся мне.

— Значит, это правда, что ты усомнилась во мне, Дамаск? — укоризненно спросил он.

И я знала, что он имеет в виду сомнения в его способностях подняться над другими людьми.

К счастью, врожденные учтивость и настойчивость моей матери на соблюдении этикета при приеме гостей выручили нас всех. Она позвонила, чтобы принесли вина из бузины.

И пока мы пили его, Бруно рассказал нам о своей удаче… о том, как он ездил во Францию по поручению короля и как только он выполнил это поручение, получил в свое распоряжение Аббатство.

В устах кого-нибудь другого это звучало бы невероятно, но его присутствие, уверенность, ни на кого не похожая манера держаться убедили нас.

Я видела, что у моей матери вообще нет никаких сомнений.

— И что же ты будешь делать со всей этой землей… всеми этими строениями? — сказала она.